Шесть десятилетий стоит на страже порядка и законности советская милиция. В сборник вошли повести, рассказы и очерки о буднях нашей милиции. Писатели и журналисты в увлекательной форме рассказывают о мужестве и героизме следователей, работников уголовного розыска, рядовых и офицеров Министерства внутренних дел в борьбе со спекуляцией, расхищением социалистической собственности, за строгое соблюдение правопорядка.
Ранним холодным утром февраля 1918 года во дворе Московского Кремля появилась небольшая группа людей. Впереди выступал сухощавый старик с узкой седой бородкой. Дорогая черная ряса и покрытый шелком клобук свидетельствовали о его высоком духовном сане. Это был архимандрит Арсений — хранитель знаменитой патриаршей ризницы.
Шагах в тридцати от колокольни Ивана Великого Арсений остановился.
— Обождем здесь, — сказал он. — Сейчас придет разводящий. За ним уже пошли...
Во время октябрьских боев некоторые кремлевские здания пострадали от обстрела. Поместный собор принял решение произвести ремонт церковных зданий, начав с помещений патриаршей ризницы. Туда-то и направлялась группа мастеров с подрядчиком и хранителем ризницы.
Увидев разводящего, часовой сделал шаг в сторону. Сопровождавший архимандрита келейник почтительно склонился, принимая из рук Арсения связку ключей. Щелкнул замок, со скрипом отворилась массивная дверь. Освещая путь свечами, процессия поднялась на третий этаж колокольни и остановилась у окованной железом двери. Арсений внимательно осмотрел большую сургучную печать, обернулся.
— Открывай, — приказал келейнику.
Когда дверь распахнулась, он первым шагнул за порог, да так и застыл на месте. Поднял свечу над головой и, теряя силы, прислонился к стене. На полу валялись растерзанные ризы, ободранные митры, сплюснутая металлическая чаша. Из соседней комнаты слабо струился дневной свет. Едва передвигая налившиеся свинцовой тяжестью ноги, Арсений направился туда. За ним последовали остальные.
Ризничный стоял с окаменелым лицом, не в силах вымолвить ни слова. Он представил разгневанное лицо патриарха Тихона, укоры членов Поместного собора и содрогнулся. Сквозь выломанную оконную решетку в комнату, кружась, залетали снежинки. Ни у кого не оставалось сомнения: в патриаршей ризнице побывали воры.
...Над городом сгущались ранние зимние сумерки. В нетопленном кабинете комиссара Военно-революционного комитета по гражданским делам Москвы Рогова разговаривали трое. На них лежали обязанность вести борьбу с уголовными элементами и обеспечение в Москве революционного порядка.
Задача была не из легких. Горстке голодных, полураздетых, плохо вооруженных сотрудников милиции, не имевших ни нужных знаний, ни опыта работы, противостояли опасные уголовные преступники, организованные в банды. В марте 1917 года по указанию Керенского, бывшего в то время министром юстиции буржуазного Временного правительства, из тюрем Москвы и Московской губернии было освобождено более трех тысяч уголовников. Они совершали дерзкие вооруженные налеты на банки, учреждения и организации, грабили частных лиц, не останавливаясь перед убийством сотрудников ВЧК и милиции. И вот теперь еще одно дерзкое преступление.
— Это же кощунство! Омерзительнейший акт вандализма! — с неподдельным возмущением говорил, расхаживая по кабинету, начальник уголовно-розыскной милиции Маршалк, еще находившийся под впечатлением осмотра места происшествия в Кремле, откуда он только прибыл.
Маршалк, имевший за плечами годы работы в сыскном отделении, был озадачен. И в то же время где-то в глубине души росло чувство злорадства.
Он, Маршалк, знавший розыскное дело назубок, теперь, при Советах, был вынужден довольствоваться второстепенной ролью. Правда, официально, как и прежде, его именовали начальником. Но какой уж тут начальник, если даже приказы подписывал не он, а комиссар уголовно-розыскной милиции Розенталь! Маршалк был уверен, что находившиеся сейчас перед ним люди, без году неделя возглавившие розыскное дело в таком многонаселенном городе, как Москва, в конце концов будут вынуждены признать свою несостоятельность, прийти к нему с поклоном. Чтобы приблизить этот желанный час, он не будет особенно усердствовать в службе. Пусть товарищи большевики сами убедятся, что раскрывать преступления — это не из винтовок палить. Тут есть свои особенности, постичь которые не так-то просто. И без него, признанного специалиста, им не обойтись ни сегодня, ни завтра, ни в более отдаленном будущем. Если, конечно, оно вообще когда-либо будет у Советов. В этом Маршалк уверен не был.
— Какие же окончательные выводы о путях проникновения преступников или преступника в хранилище? — прервал его размышления Рогов.
— Осмотр места происшествия вынудил нас отказаться от первоначальной версии о том, что в ризницу проник путем подбора ключа кто-либо из лиц, имевших туда доступ, — сказал Маршалк. — Мы полагали, что взлом ставни и решетки — обычная инсценировка, рассчитанная на то, чтобы направить расследование по ложному пути. Теперь же, после тщательного осмотра, есть все основания утверждать, что похитители проникли в хранилище через окно. Об этом свидетельствуют как следы ног на выступах внешней стены, так и то обстоятельство, что распилы на решетке, которые идут сверху вниз, сделаны снаружи.
— Вам удалось установить, когда была совершена кража? — спросил Розенталь.
— Лишь приблизительно. Следы ног на выступах внешней стены занесены снегом. Последний раз снег шел десять дней назад. По всей вероятности, преступники побывали в ризнице в конце января или в начале февраля. Относительная давность значительно затруднит работу. К тому же злоумышленники, видимо, действовали в перчатках. Лишь на сплюснутой металлической чаше обнаружены следы пальцев. Но сверка по картотеке ничего не дала. Видимо, в числе воров был человек, который до этого не попадал в наше поле зрения.
— И тем не менее мы должны найти их, — ударил ладонью по столу Рогов. — Кстати, вы несколько раз говорили о преступниках во множественном числе. Это что, предположение или обоснованный вывод?
— Вещественные доказательства говорят о том, что в ризнице побывало не менее двух человек.
— У вас есть кто-либо на примете? — снова спросил Розенталь.
Маршалк развел руками:
— Определенно — никого. На всякий случай мы арестовали мастеров-реставраторов. Но допрос их не дал пока нужных результатов.
— Арестовали? На всякий случай? Не имея для этого никаких оснований? — нахмурил брови Рогов. — Пора, Карл Петрович, кончать с подобными методами в работе. Арестованных немедленно освободите и извинитесь перед ними. Сделайте это вместе с комиссаром Розенталем. И рекомендую твердо усвоить, что любое допущенное нами беззаконие наносит вред Советской власти.
— Слушаюсь, — не скрывая раздражения, проговорил Маршалк. — Но я полагал, Михаил Иванович, что, поскольку речь идет о краже таких ценностей, нам не следует быть особенно щепетильными.
— Еще раз хочу напомнить, что любому нарушению революционной законности нет и ее может быть никакого оправдания, — жестко сказал Рогов. — Кстати, что говорят специалисты о размере причиненного ущерба?
— По этому поводу в среде духовенства существуют самые различные суждения. Одни называют сумму 30 миллионов рублей, другие, в том числе и архимандрит Арсений, — три миллиона и даже чуть меньше.
— Неслыханная беспечность! — с возмущением воскликнул Розенталь. — Ризница находилась в ведении Поместного собора, руководители которого не только отнеслись к хранению ценнейших творений русского искусства спустя рукава, но даже не удосужились вести учет!
Маршалк пожал плечами и сел в кресло напротив Розенталя. Нет, пожалуй, рано он размечтался о своем триумфе. Не такие уж эти двое простаки в сыскном деле. Рогов — рабочий, давно в партии, в свое время весьма успешно скрывался от охранки. И в кресле гражданского комиссара Москвы чувствует себя весьма уверенно. Взгляд из-под круглых очков в железной оправе цепкий, пронизывающий. Да и этот латыш — комиссар уголовно-розыскной милиции — не производит впечатления неопытного новичка.
— Что предлагает начальник милиции? — взглянул на него Рогов.
— Видите ли, Михаил Иванович, — замялся Маршалк. — Для раскрытия особо опасных преступлений, к числу которых позволю себе отнести и кражу из ризницы, раньше было принято выделять группу наиболее опытных сотрудников уголовного сыска с освобождением их от иных поручений. Но где я возьму таких работников?! В январе вы подписали приказ об увольнении всех лиц, служивших ранее в полиции. Кстати, до сих пор удивляюсь, почему я сам не оказался в их числе. Ведь и я служил при царе, даже возглавлял, как это вам известно, сыскное отделение.
Рогов снял очки, не спеша протер стекла.
— Сожалеть о том, что мы избавились от царских прислужников, не следует, — сказал он спокойно. — До последнего дня они считали себя верноподданными, и рассчитывать на их добросовестное служение Советской власти не приходилось. Вы же лично не раз подчеркивали свое лояльное отношение к нам. К тому же вы обладаете огромным практическим опытом борьбы с уголовщиной, отлично знаете преступный мир. Словом, мы полагаем, что как специалист своего дела вы будете нам полезны.
— Благодарю за откровенность и высокое мнение о моих скромных способностях, — наклонил голову Маршалк. — Значит, вы не отрицаете, что розыск и разоблачение преступника — это своего рода искусство. И, как всякое искусство, требует от своих служителей призвания, если хотите, даже таланта.
— Целиком с этим согласен. И мы видим свою задачу в том, чтобы создать кадры действительно опытных и преданных Советской власти специалистов.
— Ну, знаете ли, пока что это лишь ваши мечты, иллюзии. А с кем прикажете работать сегодня? Да и в дальнейшем. Неужели вы всерьез полагаете, что можете создать кадры специалистов розыскного дела из, гм, извините за откровенность, полуграмотных мастеровых, матросов и красногвардейцев?
— Именно из них, — это Рогов сказал так убежденно, что Маршалк даже вздрогнул. — Из простых рабочих, красногвардейцев, солдат, из всех тех, кто кровно связан со своим народом.
— Хотя дискуссия и полезна, — поднялся Розенталь, — но мне кажется, что мы несколько отвлеклись от основного вопроса. Я думаю, нам следует принять предложение Карла Петровича и выделить группу сотрудников, которой и поручим розыск злоумышленников, совершивших ограбление ризницы.
— Не вижу, кому это можно доверить, — нервно ходя по кабинету, отозвался Маршалк. — Или вы хотите, чтобы этим занялся лично я?
— Зачем же так, Карл Петрович, — мягко ответил Розенталь. — У вас и других забот немало. Людей подберу я, причем сегодня же. В отряде моряков, присланных нам в помощь Центробалтом, есть замечательные ребята, как, впрочем, и среди местных красногвардейцев. Вам останется лишь хорошенько проинструктировать их, ну и, естественно, при необходимости впредь давать нужные советы.
— Да, нелегкое бремя взваливаете вы на мои плечи, — поморщился Маршалк. — В няньку хотите меня превратить, Карл Гертович.
— Думаю, до этого не дойдет. Народ у нас в уголовно-розыскной милиции головастый. Сами по ходу дела поймут, что к чему.
— Районные комиссариаты милиции поставлены в известность о краже и приметах похищенного? — спросил Рогов.
— Да, мы с Карлом Петровичем сделали это сразу же, как только стало известно о происшедшем, — ответил Розенталь. — На поиск воров нацелен весь личный состав.
— Хорошо, — одобрил Рогов. — Да и в другие города разошлите специальный циркуляр.
— И это делается, Михаил Иванович.
— Прекрасно. — Рогов поправил очки и тоже встал. — Хочу еще раз подчеркнуть, — он взглянул на Маршалка, — что дело это имеет большую политическую важность. Наш долг найти и вернуть народу украденные у него сокровища. Я не оговорился: сокровища создал народ, и они по праву принадлежат ему, а не духовенству. В декрете Совета Народных Комиссаров «О свободе совести» четко и ясно сказано, что никакие церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью. Все имущество их объявляется народным достоянием. И еще: не нужно быть оракулом, чтобы предсказать, какой шум поднимут завтра писаки из «Русских ведомостей», «Нового слова», «Раннего утра» и им подобных изданий вокруг этого происшествия. Они-то постараются обвинить в случившемся большевиков.
Рогов взглянул на часы:
— Ну, не буду больше вас задерживать. Всего хорошего. А я сейчас на заседание президиума Моссовета. Вопрос о краже из ризницы включен в повестку дня.
Простившись с гражданским комиссаром, Маршалк и Розенталь вышли на улицу. Уже совсем стемнело.
— Давай, Васильевич, в Знаменский, — садясь с Маршалком в поджидавший у подъезда автомобиль, сказал шоферу Розенталь.
Рогов как в воду глядел, предсказывая реакцию на кражу из ризницы различных буржуазных изданий. Утром следующего дня быстроногие мальчишки, сгибаясь под тяжестью полных сумок, шумели на площадях и главных улицах Москвы громче обычного. Москвичи давно привыкли к сообщениям о вооруженных налетах, грабежах и убийствах, которыми буржуазные газеты изо дня в день пичкали своих читателей, но то, что выкрикивали сегодня разносчики газет, не могло не насторожить даже самых равнодушных.
— Разгром патриаршей ризницы!
— Россия лишилась своих древних сокровищ!
— Советы в смятении!
Да, это была настоящая сенсация. Газеты расхватывались и тут же, на улице, жадно читались. Многие читали вслух. Вокруг таких мгновенно возникали группки слушателей. И конечно, недостатка в комментариях прочитанного не было.
— Одну минуточку, господа, одну минуточку! — восклицал высокий и худой, слегка сгорбленный чиновник в форменной шинели почтового ведомства. — Сейчас, сейчас, ищу самое главное, — с лихорадочной поспешностью проглядывал он «Русские ведомости». — Ах, да, вот оно: «В советских кругах, прикосновенных к Кремлевскому управлению, разгром ризницы вызвал большое смятение». Вы понимаете — большое смятение! — повторил чиновник, подняв для большей убедительности большой палец.
— Может, из них же кто и причастен, прости меня, господи? — перекрестился стоявший рядом монах. — Раз бога не признают, супостаты, значит, и на господнее имущество могли польститься.
— Даже вполне такое может быть, — поддакнул толстяк в суконной поддевке. — Комиссаровым женкам украшения спонадобились. Ну и... — Оглянувшись, он увидел, что шедшие мимо рослый, плечистый матрос с деревянной коробкой маузера на боку и молодой парень, по виду из гимназистов, при его последних словах сбавили шаг.
— ЧК! — шепнул толстяк и поспешил выбраться из толпы.
Заторопились в разные стороны и остальные.
— Ну и сволочи! — в сердцах сплюнул моряк, глядя в быстро удалявшиеся спины.
— Правильно вчера комиссар говорил, — сказал его спутник, — злорадствовать будет обыватель и всякая контра, большевиков во всем обвинят. Жаль, Корней, что ни тебя, ни Ивана на оперативном совещании не было.
— Так мы же с хлопцами банду Кольки Французова брали, — ускоряя шаг, пояснил матрос. — Вот тип, в четырнадцатом году его осудили за 15 убийств и 30 грабежей. Дали двадцать лет каторги. Керенский его пожалел, выпустил из тюрьмы, и он снова за старое взялся. Отстреливался, гад! Милиционера одного ранил. Ну, мы двоих его дружков положили, остальные сдались... А что, на оперативке интересно было?
— Маршалк рассказал о результатах осмотра колокольни, назвал приметы некоторых украденных вещей и велел захаживать в ювелирные магазины и мастерские, на рынках смотреть, расспрашивать швейцаров и другой персонал ресторанов и гостиниц.
— Ишь ты! — сказал матрос. — Все это мы и без него уже знаем. Потом что было?
— Карл Гертович выступил. Огромной, говорит, политической важности задача перед всеми нами стоит. Преступники замахнулись на авторитет молодой Советской власти, в том числе нашей пролетарской милиции, в интересах и на радость внутренней контрреволюции и мировой буржуазии. Хотя и сам факт кражи нам никак нельзя не принимать во внимание, потому что уж очень большую ценность имеют, для народа те сокровища, в которые древние русские умельцы вложили, может, всю душу. Ну и высказал наш комиссар надежду, что преступников мы непременно разыщем.
— Ясен курс.
— Комиссар сказал, что ты — Корней Орлов, Иван Нефедов и я освобождаемся от всяких других дел и перебрасываемся на розыск уворованного из ризницы. Ну и, поскольку ни тебя, ни Нефедова вчера при этом не было, поручил мне ввести вас в полный курс дела.
— Выходит, Александр Петрович Ковалев, вы у нас сегодня за начальство будете, — улыбнулся матрос.
— Выходит, — в тон ему ответил товарищ.
Александр Ковалев, которого за молодость и застенчивую улыбку звали в уголовно-розыскной милиции не иначе как Сашей, с головой окунулся в водоворот бурного семнадцатого года. Коренной москвич, сын кадрового слесаря, он заканчивал гимназию, когда произошла Февральская революция. Вместе с товарищами отца — рабочими депо выбивал на Тверском из здания градоначальника юнкеров, был ранен — пришлось полежать в госпитале. Там он и увидел впервые комиссара Розенталя. Тот пришел навестить раненых, а заодно поискать охотников на службу в милицию. Оправившись от ран, Ковалев разыскал в 3-м Знаменском переулке дом, в котором размещалась уголовно-розыскная милиция, и с того дня накрепко связал с ней свою дальнейшую судьбу.
Здесь он встретил Ивана Нефедова, работавшего до милиции помощником машиниста на Рязано-Уральской железной дороге. Тот был на несколько лет старше Александра. В декабре семнадцатого они сдружились с Корнеем Орловым, прибывшим в Москву из Петрограда, как он любил говорить, по личному указанию Владимира Ильича Ленина. В данном случае Орлов нисколько не преувеличивал. Узнав о разгуле бандитских шаек в Москве, Владимир Ильич попросил Центробалт помочь московской милиции навести в городе порядок. Балтийцы снарядили отряд моряков, который влился в Московский уголовный розыск...
Через несколько минут друзья скрылись за дверью широко известного в то время в Москве здания по 3-му Знаменскому переулку. Иван Нефедов уже был на месте.
— Вот что, друзья, запомните, какие вещи нам искать надо. — Ковалев развернул бумажку и начал читать: — Покров на гробницу царя Михаила Федоровича из красного бархата с восьмиконечным крестом. Кайма из зеленого бархата, расшитая жемчугом. Осыпанная бриллиантами ладаница. Мстиславово евангелие XII века. Евангелие 1648 года в золотом окладе весом более пуда, украшенное бриллиантами. Царский, времен Иоанна Грозного, золотой наперсный крест. Золотые сосуды, чаши, блюда. Изумруды величиной с голубиное яйцо, цейлонские сапфиры, много жемчуга. Еще не все подсчитано. Но уже наверняка можно сказать, что унесено несколько пудов ценностей.
— Как же они сумели все это вынести? — спросил Нефедов. — А что, часовой ничего не слышал?
— Часовой-то стоял у входных дверей. А воры забрались с другой стороны, через окно второго яруса Филаретовой пристройки, которая выходит в закуток между царь-колоколом и столбом Бориса Годунова, — пояснил Ковалев. — Маршалк говорил, что, по всей вероятности, грабители несколько раз в ризницу поднимались, складывали добро в мешки, которые прятали потом в Кремлевской стене... Да, вспомнил еще: в ризнице найден солдатский погон пехотного полка, в котором служили амнистированные Керенским преступники. Так что и этими солдатами придется поинтересоваться.
— Понятно, — сказал Нефедов. — С чего начинать будем?
— Комиссар вчера приказал утром к нему зайти, — ответил Ковалев. — Хочет кое-что посоветовать. Да и в дальнейшем, надо полагать, по этому делу нам придется с ним работать.
Комиссар Розенталь был на месте. Точнее, со вчерашнего вечера он никуда не выходил из своего кабинета. После оперативного совещания, которое они проводили вместе с начальником уголовно-розыскной милиции, Карл Гертович обзвонил все милицейские комиссариаты города, еще раз напомнил о необходимости уделить поискам воров самое серьезное внимание. Если на другом конце провода интересовались стоимостью похищенного, комиссар отвечал:
— Я могу назвать баснословную сумму. Но и она будет ничтожно мала, если учесть, что эти сокровища — сама история русского народа, история его культуры, искусства. Согласитесь, что мы должны придерживаться именно этой, а не какой-либо иной точки зрения.
В дверь постучали. Увидев сотрудников уголовно-розыскной милиции, Розенталь пошел им навстречу:
— Вот теперь все в сборе. Располагайтесь. — Выждав, пока ребята расселись вокруг стола, комиссар сел сам и заговорил: — Зачем я пригласил вас, Ковалев, надеюсь, уже сказал. Посему повторяться не буду. Скажу только, что задача, которую нам предстоит решить, не из легких. Потрудиться придется изрядно. Возможны срывы, неудачи. Короче, запаситесь терпением, если хотите, мужеством, чтобы не растеряться, не спасовать. Поиск воров начат. Но не обольщайтесь этим. Ваша задача — установить их и задержать. Мы уже поручили сотрудникам регистрационного бюро Бояру и Саушкину подумать, как и чем они вам могут помочь. А почему вы скривились, Нефедов?
— Карл Гертович, — встал Иван, — разве вы не знаете, что Бояр и Саушкин служили в бюро и при царе?
— Как я посмотрю, вы готовы всех, кто находился на службе в царское время, незамедлительно зачислить в разряд врагов революции, — улыбнулся Розенталь. — Так нельзя. Если человек приходит к нам с открытой душой, его надо принять, дать ему возможность послужить революции своими знаниями, годами накопленным опытом. Специалисты нам очень нужны. Тем более если они, вроде Бояра и Саушкина, преданы своему делу и честно трудятся. — Комиссар посмотрел на Нефедова, затем на Ковалева. Спросил: — В феврале семнадцатого оба были в Москве?
— В Москве.
— Тогда должны знать, что в то время всех преступников по приказу Керенского выпустили из тюрем.
— Помним.
— Так вот все эти уголовники первым делом бросились к сыскным отделениям, чтобы уничтожить свои фотоснимки и регистрационные карточки. Сыщики и охрана разбежались. А Иван Егорович Бояр и еще несколько сотрудников остались. Бояр рисковал жизнью, но спас архив. Он поступил так потому, что сознавал свой долг перед народом. И мы благодарны ему. С помощью сохранившихся документов наши товарищи уже разыскали и обезвредили много опасных преступников. — Розенталь прошелся но кабинету. Помолчав, как бы собираясь с мыслями, сказал: — Этот человек обладает феноменальной зрительной памятью. Даже через несколько лет он может узнать человека, которого видел в жизни один-единственный раз. И у его коллеги Владимира Матвеевича Саушкина такая же исключительная способность запоминать лица, фамилии и даты. Эти-то люди и помогут вам. Завтра утром вы к ним зайдите. Но искать похищенное надо и в ювелирных магазинах, и в разных, как вы говорите, злачных местах.
— Скопом ходить не к чему, — заметил Нефедов. — Давайте распределимся, кто куда. Я — на Петровку, в магазин «Мюр и Мерилиз». У меня там есть кое-что на примете. Потом загляну в галерею Лемерсье на аукцион художественных вещей.
— А ты, Корней? — спросил Ковалев. — В Верхних торговых рядах бывал?
— Это те, что на Красной площади? Раза два мимо проходил, но туда же заглядывал.
— А не мешало бы, — посоветовал Нефедов. — Только одних магазинов там более тысячи.
— Сразу же иди на второй этаж, — сказал Ковалев. — Там ювелирные магазины Вишнякова, Шера, Глазунова, Самошина и других. А на третьем — больше ювелирные мастерские. Ну а я загляну в гостиницы, рестораны и кафе. В кафе «Бристоль» на Неглинной каких-то подозрительных типов видели — деньгами сорили направо и налево. Да и в «Бон-Вилле» на Тверской побывать надо.
В тот самый момент, когда трое сотрудников уголовно-розыскной милиции разошлись по городу в поисках следов злоумышленников, обворовавших ризницу, мистер Джон Брэдли еще нежился в постели.
Подданный английской короны поселился в России задолго до первой империалистической войны. Его ни на минуту не покидала мечта о возможности разбогатеть, вернуться на родину солидным, состоятельным дельцом. И Джон ухищрялся совмещать свои занятия в конторе английской фирмы с поисками постоянно мерещившихся ему сокровищ.
Молодого англичанина нередко можно было видеть в ювелирных магазинах, а по вечерам — в третьеразрядных кафе и ресторанах. Их владельцы хорошо знали этого иностранца и нередко сбывали ему кое-какие безделушки из благородных металлов. Конечно, Джону не хуже самих продавцов было известно, какими путями приплыли к ним эти вещички. Но он не относился к числу щепетильных людей. Иногда Брэдли сам производил такие покупки у всяких подозрительных субъектов. Это обходилось ему значительно дешевле. Вот почему он старался не упустить случая, чтобы обойтись без посредничества перекупщиков. Со временем Джон мог поздравить себя с тем, что его капитал составил уже довольно-таки кругленькую сумму. Но власть в России захватили Советы, и Джон впервые за последние годы растерялся. Сотрудники милиции не скупились на облавы, а мистер Брэдли был не только предприимчивым, но и весьма осторожным человеком. Попасть в облаву вместе с завсегдатаями какого-нибудь сомнительного заведения и объясняться потом, как и почему он оказался в этом злачном месте, никак не входило в его расчеты. Все чаще и чаще появлялось желание навсегда проститься со страной, погубившей его мечту.
Вчера вечером это желание приняло форму четко выраженного решения. Именно вчера Брэдли стало известно, что большевики обязали всех лиц, имеющих золото в слитках, пластинках, а также в другом виде, сдавать его в Госбанк и оттуда уже брать для переработки в изделия. Разве можно предугадать, что заблагорассудится Советам завтра? Как бы не лишиться всего, что он накопил за годы пребывания в России! Пугало еще и то, что отъезд его соотечественников из Москвы на родину, начавшийся еще в ноябре прошлого года, близился к завершению. Как бы, чего доброго, не остаться одному в этой большевистской России! Решено, он сегодня же начнет оформлять документы на выезд.
Спустив ноги на пол и сунув их в мягкие комнатные туфли, Джон позвонил. Ровно через минуту в дверях вырос половой с бокалом горячей воды на подносе и пачкой свежих газет.
— Доброе утро, сударь, — приветствовал он Брэдли. — Как вам спалось?
— Благодарю, Петр, — ответил англичанин, подходя к туалетному столику. — Насыпав в чашку мыльного порошка и взбивая кисточкой пену, англичанин спросил: — Что сегодня интересного в газетах, Петр?
— Есть новости, сударь, — проговорил половой.
— Надеюсь, Петр, более интересные, чем вчера?
— С вашего позволения, сударь, газеты сообщают о разгроме патриаршей ризницы в Кремле. Воры унесли сокровищ на несколько миллионов рублей.
— Ты, наверное, что-то напутал, Петр, — сказал Джон, чувствуя, как под толстым слоем мыльной пены его лицо бледнеет. — Обыкновенные воры и — на несколько миллионов?
— Да, сударь. Начаты их поиски. Извольте сами взглянуть. — И половой протянул Джону газету. Тот быстро пробежал сообщение и уставился остановившимся взглядом в окно.
О богатствах патриаршей ризницы Джон читал еще на родине, готовясь к поездке в Россию. Слышал он и о безуспешных попытках американцев приобрести некоторые хранившиеся там драгоценности. И вот теперь сокровища находятся у людей, с которыми он, Джон, несомненно найдет общий язык, как не раз находил в прошлом. Надо лишь поскорее разыскать их. И обойтись без посредников. Те, кто завладел богатствами ризницы, конечно же не знают их подлинной цены. К тому же эти люди будут стремиться поскорее избавиться от них, и он сможет приобрести все за бесценок.
Джон вскочил со стула, так и не приступив к бритью, чем немало удивил полового. Через какие-то считанные минуты он уже шел по улице, на ходу застегивая пуговицы пальто.
Мистер Брэдли торопился. Судя по сообщениям газет, сокровища были похищены за несколько дней до того, как это обнаружили. Конечно, какую-то часть воры сумели сбыть, но лишь небольшую. Ведь кражу могли обнаружить и на следующий день. Попробуй-ка сунься к кому-нибудь с предложением большой партии драгоценностей! Джон мог заключить любое пари, что до поры до времени сокровища будут находиться в надежном месте. Если ему удастся узнать, кто сбыл хотя бы что-то из похищенного...
Англичанин надеялся, что ему поможет в этом кто-либо из владельцев ювелирных магазинов, и прежде всего Глазунов. Они были давними знакомыми. Джон не раз приобретал у этого ювелира золотые вещицы отнюдь не с витрины. Конечно, рассчитывать на то, что Глазунов вложит в его руки ключ от сокровищ ризницы, не приходилось. Но Джон найдет его и сам. Пусть только владелец магазина предложит ему что-либо с этой нашумевшей кражи.
Вот и Верхние торговые ряды. Брэдли взбежал на второй этаж. Но почему вдруг на дверях магазина Глазунова замок? Что случилось? Стараясь не выдать своего беспокойства, Джон зашел в соседний магазин и, приподняв соболью шапку, вежливо осведомился у его хозяина, господина Шера, о причинах этого доселе небывалого явления. Прежде чем удовлетворить любопытство гостя, который был и его постоянным покупателем, ювелир покосился на входную дверь и, понизив голос до шепота, проговорил:
— Вы немножечко опоздали, мистер Брэдли. Я вам сочувствую.
— Что же случилось, господин Шер? Где я могу увидеть господина Глазунова?
— Вы спрашиваете меня, что случилось? Я скажу вам, что то же самое могло случиться и со мной. И если вы так хотите видеть господина Глазунова, то вы сможете найти его в Знаменском переулке. Он уже там. Но лично я не пожелал бы иметь дело с уголовной милицией.
— Господин Глазунов арестован?
— Я вам этого не говорил. Просто пришел утром матрос из милиции, увидел в магазине жемчуг и пригласил господина Глазунова составить ему компанию по пути в Знаменский переулок. Вас это устраивает?
— Позвольте, но жемчуг бывал в продаже и раньше! И в вашем, и в других магазинах.
— Не нужно путать меня в эту нехорошую историю, — сказал ювелир. — Я никогда не покупал жемчуг, который мог быть в патриаршей ризнице.
— Значит, господин Глазунов...
— О, бога ради! Я ничего не знаю. Лучше спросите об этом его самого. Но не надо быть пророком, чтобы догадаться: если твоей персоной заинтересовалась уголовная милиция, то...
Джон понял, что никто здесь не поможет ему. Верхние торговые ряды уже находились в поле зрения уголовного розыска. Надо было попытать счастья где-то в ином месте.
Эксперты подтвердили, что обнаруженные в магазине Глазунова 105 золотников жемчуга похищены из патриаршей ризницы. Оставалось установить, каким образом оказался он в Верхних торговых рядах.
По распоряжению Рогова материалы на ювелира Глазунова были переданы в следственную комиссию. Там они попали к следователю Лейсту.
Сын известного в то время московского профессора, Лейст занимался адвокатской практикой еще до революции. Предложение новой власти поступить на службу он принял без энтузиазма. Как и многие представители старой интеллигенции, считал, что дни Советов сочтены. Свое согласие сотрудничать с большевиками оправдывал безвыходностью создавшегося положения: надо было как-то продержаться, выжить.
— К тому же, — доверительно говорил Лейст друзьям, — на этом поприще я имею возможность помогать ближним.
В глубине души Лейст надеялся, что расследование кражи из ризницы не только затянется, но и вообще зайдет в тупик. Это даст определенным органам печати вдоволь пищи для яростных нападок на Советы. В конце концов кампанию в печати можно повести так, что еще больше будут затронуты религиозные чувства верующих. А потом... Конечно, все эти далеко идущие прогнозы Лейст держал при себе.
Ювелира Глазунова Лейст знал давно. Два или три раза тот прибегал к услугам адвоката и благодаря его усердию выигрывал судебные процессы. Допрос Глазунова напоминал беседу двух давно не встречавшихся приятелей, которым было что сообщить друг другу. Лейст записал установочные данные ювелира и его ответ, из которого явствовало, что обнаруженный у него жемчуг приобретен по случаю за 6500 рублей у совершенно незнакомого ему, Глазунову, человека.
Лейст уже собирался дать ювелиру протокол допроса для ознакомления и подписи, как в комнату вошел Розенталь. Чтобы опередить вопросы комиссара и навязать ему свое мнение, следователь взял протокол и безразличным тоном заговорил:
— Обычное дело, Карл Гертович. Владелец магазина купил жемчуг у неизвестного ему лица. Опираясь на свой многолетний опыт работы в юстиции, смею вас заверить, что так поступают все без исключения ювелиры.
Розенталь взял протокол, внимательно прочитал и положил на стол. Затем чиркнул зажигалкой, раскурил трубку, в упор посмотрел на Глазунова.
— Скажите, гражданин Глазунов, как вы расцениваете совершенную в Кремле кражу? — спросил Розенталь.
— Думаю, что кража есть кража, если так вам будет угодно.
— Нет, далеко не так. Краже из патриаршей ризницы мы придаем особое, политическое значение. С этих позиций, — продолжал Розенталь, — мы подходим к каждому, кто не только лично участвовал в преступлении, но и в какой-то мере оказался причастным к нему или пожелал скрыть от следствия известные ему по данному делу факты.
— Клянусь, я не знаю воров! — воскликнул ювелир.
— Охотно вам верю, — спокойно продолжал комиссар. — Я даже допускаю мысль о том, что вы не знали, откуда этот жемчуг.
— Истинный бог, — перекрестился Глазунов, — не знал-с.
— Быть абсолютно в этом уверенным вы могли лишь в том случае, если бы покупали его у хорошо известного вам лица, Ведь это так?
— Да-с, именно так.
— Назовите его.
Глазунов вдруг понял, что проговорился. Он испуганно заморгал глазами, с мольбой взглянул на Лейста. Но тот не мог прийти ему на помощь. Следователь отлично понимал, что они проиграли. Дальнейшим запирательством Глазунов мог лишь усугубить свою вину, да и его подвести под удар.
Как бы прочитав мысли следователя, комиссар сказал:
— Поторопитесь с ответом, гражданин Глазунов. Не вынуждайте нас думать, что вы пытаетесь скрыть человека, замешанного в опасном преступлении.
— Нет, нет! Он не вор. Это вполне порядочный человек. Вы правы — я его очень хорошо знаю. Антиквар Белов. Его торговля на Арбате. Мы часто оказываем друг другу различные услуги. Откуда у него появился этот жемчуг, я не интересовался. Но поймите, не мог же такой человек...
— Хорошо. Занесите эти показания в протокол, — сказал комиссар следователю, выходя из комнаты.
Возвратившись к себе, Розенталь тут же вызвал Александра Ковалева.
— Антикварный магазин Белова знаете? — спросил он.
— Тот, что на Арбате?
— Он самый. Выпиши повестку и отправляйся туда. Нам срочно нужен Белов.
Когда Ковалев вышел, Розенталь сел к столу, задумался. Лейст — опытный юрист. Но почему так формально допросил он Глазунова? Что это, случайность? А может, какая-то заинтересованность в том, чтобы расследование не сдвинулось с места, было признано бесперспективным? Комиссар не принадлежал к числу людей, страдающих излишней подозрительностью, но поведение Лейста его настораживало.
Открылась дверь, в комнату вошел Рогов.
— Ты только полюбуйся, до какой низости способны дойти эти борзописцы! — потрясая зажатыми в руке газетами, с возмущением проговорил он. — Продажные писаки из «Русских ведомостей», «Раннего утра» и иже с ними перепевают на все лады кражу из ризницы, не скупясь при этом на всякого рода грязные измышления. А о том, что Моссовет еще вчера, 13 февраля, то есть немедленно после того, как стало известно о краже, принял специальное решение, — ни единого слова!
— К сожалению, и я не успел с ним ознакомиться, — сказал Розенталь. — Ты был на заседании?
— Был. Постановили принять все необходимые меры к розыску похищенного из патриаршей ризницы, не останавливаясь перед крупными расходами, исчисляемыми в сотни тысяч. Назначить премию за указание местонахождения похищенного и виновников кражи. Наконец, предложить комиссии по расследованию кражи представить доклад о мерах, которые она считает необходимым принять к розыску похищенного, поставив доклад вторым пунктом повестки дня заседания президиума 14 февраля, то есть сегодня.
— Члены комиссии уже знают об этом решении? — спросил Розенталь.
— Знают. Я утром звонил Маршалку и Лейсту. Ну а Малиновский как председатель комиссии по Охране памятников искусства и старины Моссовета присутствовал на заседании президиума и сегодня будет докладывать там свои предложения по этому вопросу.
Постучав, вошел Лейст.
— Вы просили занести протокол допроса Глазунова. — Он протянул Розенталю исписанные листки бумаги.
— Ну и прекрасно, — сказал Розенталь. — Я думаю, Михаил Иванович, — обратился он к Рогову, — Глазунова следует освободить. Каких-либо оснований подозревать в скупке заведомо краденного у нас нет.
— Согласен, — кивнул Рогов и обратился к Лейсту: — Сделайте это немедленно.
— Слушаюсь! — щелкнул тот каблуками.
— И еще, — взглянул на него Розенталь. — Как только доставят Белова, вы сразу же его допросите. И помните, что ссылка на покупку жемчуга у неизвестных лиц — уловка. Белов тоже не из тех, кто скупает ценности у первого встречного.
— Вы, безусловно, правы. Мне можно идти?
— Да, пожалуйста.
Лейст не успел подойти к двери, как та отворилась и на пороге выросла фигура Ивана Нефедова. Увидев в комнате сразу двух комиссаров, он растерялся, переводя взгляд с одного на другого.
— Что у тебя, товарищ Нефедов? — вывел его из затруднения Розенталь.
— В магазине фирмы «Мюр и Мерилиз», что на Петровке, обнаружено около ста золотников жемчуга. — С этими словами Нефедов положил на стол сверток. — Протокол оформили с участием понятых. Коммерсант Мухин находится в коридоре.
— Веди его сюда, — распорядился Розенталь.
Нефедов ввел в комнату средних лет мужчину в подбитой лисьим мехом бекеше. Сняв шапку, тот обвел присутствующих настороженным взглядом слегка прищуренных глаз.
— Здравствуйте. За что меня взяли? — спросил он.
Розенталь молча смотрел на стоявшего перед ним человека в бекеше. Спрашивает, за что взяли. В самом деле не знает или решил прикинуться?
— Садитесь, — сказал он, указывая глазами на стул. — Для начала давайте познакомимся. Розенталь Карл Гертович. Комиссар уголовно-розыскной милиции. Это — мои коллеги. Назовите себя, род занятий, место жительства. — Записав ответы, комиссар продолжал: — А пригласили мы вас к себе, Карп Григорьевич, чтобы вы помогли нам в одном очень серьезном деле. Для этого вы должны быть с нами откровенны.
— Спрашивайте. Ничего не утаю.
То, что сообщил коммерсант, не обнадеживало. По его словам, на прошлой неделе к нему в магазин пришла молодая высокая смуглая женщина. Над верхней губой слева небольшая родинка. Одета в дубленый полушубок. За руку держала мальчугана лет пяти-шести.
Со слезами на глазах рассказала довольно печальную историю. Живет где-то на Урале. Приехала в Москву к тяжело больному мужу. В живых не застала. Без нее похоронили. Денег — ни копейки, а путь предстоит дальний. В больнице ей отдали документы мужа и немного жемчуга. Видно, в подарок хотел домой привезти. Запросила за него сравнительно недорого. Пожалел ее, уплатил за сто золотников пять тысяч рублей. На том и расстались. О краже в Кремле ничего тогда не знал. Так что никакого подозрения насчет жемчуга не возникало.
Создавалось впечатление, что Мухин говорит правду. Иван Нефедов и Корней Орлов, выписав адреса больниц, ринулись по городу в поисках той из них, где выдали неизвестной женщине принадлежавший покойному мужу жемчуг. В Знаменском переулке оба появились лишь к вечеру — усталые, голодные и злые. В какую больницу ни обращались, всюду слышали один ответ: «Нет, у нас такого не было».
— Вот чертова баба! — ругался Корней. — Не иначе, из той шайки, которую мы ищем!
К такому мнению пришли и руководители уголовно-розыскной милиции. Циркуляр с подробным описанием примет женщины, продавшей в Москве жемчуг, был разослан во многие города.
В отличие от Глазунова, пытавшегося поначалу скрыть от следствия источник приобретения жемчуга, антиквар Белов на первом же допросе заявил, что человек, у которого он совершил покупку, хорошо известен не только ему, но и многим владельцам ювелирных магазинов.
— Фамилией не интересовался, а зовут Соломоном Ароновичем, — сказал Белов, — Мелкий коммерсант. Постоянно в кофейной Филиппова околачивается. Там его и найдете.
Антиквар оказался прав. При обыске у Соломона Ароновича нашли три фиктивных паспорта и двадцать золотых монет царской чеканки. Задержанный и не собирался отрицать факта продажи Белову жемчуга, утверждая при этом, что купил его у Петра Александровича в кафе «Централь».
Однако выяснить необходимые данные о личности таинственного Петра Александровича так и не удалось. Расследование зашло в тупик.
Не прекращал розыска и Джон Брэдли. Из Верхних торговых рядов он направился в редакцию газеты «Утро России». Там работал его новый знакомый Семен Пищиков, репортер раздела уголовной и судебной хроники. Его статейки появлялись в газете за подписью Семиона Бравого. Ни одно происшествие в городе не проходило мимо внимания Пищикова. Джон познакомился с ним случайно. В поисках какой-либо вещицы из благородного металла он забрел как-то в трактир Пурышева на углу Ленивки и Лебяжьего переулка. За одним столом с ним оказался бойкий, неопределенного возраста человек в сильно измятом поношенном костюме и в засаленном галстуке. Он поминутно вскакивал, присаживался то к одному, то к другому столику, о чем-то шептался с посетителями и снова возвращался доедать свой обед. Вскоре выяснилось, что у него не хватает какой-то мелочи, чтобы уплатить за обед.
Джон решил тогда, что вовсе не плохо иметь в числе знакомых этого, как он безошибочно определил, разбитного газетчика. Не говоря ни слова, он достал из портмоне недостающую для расчета сумму и протянул незнакомцу.
— О, я весьма благодарен вам! — воскликнул тот. — Представляете, как торопился, что не заглянул в кошелек. Такая неприятность. Я вижу, вы не москвич. Даже иностранец, хотя и в совершенстве владеете русским. Где вы остановились? Я сегодня же, в крайнем случае завтра с благодарностью занесу вам долг. Всегда буду счастлив оказать вам услугу. Вот моя визитная карточка.
Конечно, Джон вовсе не рассчитывал на то, что когда-либо сможет получить долг. Но визитную карточку Семена Яковлевича Пищикова взял.
И вот теперь Брэдли решил, что именно Пищиков сможет помочь ему. Репортер заканчивал очередной репортаж с места происшествия, когда увидел англичанина. Первым желанием Пищикова было немедленно улизнуть. Но незваный гость его заметил и, приветливо улыбаясь, протягивал руку:
— О, господин Пищиков! Как у вас говорят, сколько лет, сколько зим! Я собрался пообедать. Не составите ли компанию? Знаете, хочется посидеть в приятном обществе, поболтать о том о сем.
Убедившись, что его финансовому состоянию опасность не угрожает и даже есть приятная возможность пообедать за счет этого чудака иностранца, Пищиков расцвел улыбкой.
Джон взял извозчика, и вскоре они уже входили в ресторан «Арс». Облюбовав в дальнем углу столик, англичанин заказал обильный обед.
За второй бутылкой беседа стала оживленнее. Затрагивались самые разнообразные темы. Вообще-то, говорил больше Пищиков. Джон лишь изредка вставлял слово-другое, поддакивал, не забывая наполнить стакан быстро хмелевшего репортера.
— Я совершенно сбился с ног, — жаловался Пищиков. — Просто не в силах всюду поспеть. Не буду утруждать вас перечислением преступлений. Хочу лишь спросить: почему мы с вами становимся ежедневно свидетелями этого кошмара? Понимаю: вам, иностранцу, нелегко ответить на мой вопрос. Поэтому я отвечу на него сам. Виноваты в этом Советы. Они разогнали полицейский аппарат, сыскное отделение и оказались на бобах. Да-с, на бобах. Преступников ловить некому. Своих шерлоков холмсов товарищи большевики не имеют. И, попомните мое слово, иметь не будут. А в дела, в которых ничего не смыслят, вмешиваются. Вы, надеюсь, слышали об ограблении патриаршей ризницы?
Джон неопределенно пожал плечами, стараясь скрыть охватившее его волнение. Сейчас он должен услышать то, ради чего повел в ресторан этого отпетого прохвоста.
— Воры украли там огромные ценности, и бывший начальник сыскного отделения господин Маршалк схватил их за руку. Но не тут-то было. Гражданский комиссар Рогов приказал освободить их. Видите ли, в факте ареста мужичков, ремонтировавших собор, он усмотрел нарушение законности! Как вам это нравится? Человек, простите, собаку съел в сыскном деле, умница — и вдруг такая пощечина. И не я буду, если не отыграюсь на его недоброжелателях. Узнаю, из какой деревни реставраторы, и явлюсь к ним. Докопаюсь до самого корня. Вот конфуз-то комиссарам выйдет, когда в газете статью грохну. Мол, кто и почему покрывал грабителей? — И Пищиков пьяно захохотал.
Джон внимательно рассматривал этикетку на винной бутылке. Со стороны могло показаться, что его тяготит болтовня газетчика. На самом же деле он жадно ловил каждое слово собеседника, а в голове зрел план действий. Нет! Он не будет ждать разоблачительной статьи репортера. Он постарается найти реставраторов сам.
Проснувшись утром следующего дня с головной болью, Пищиков долго и мучительно думал над тем, с какой тайной мыслью этот иностранец угощал его дорогим обедом. Но так ничего и не мог понять.
Вечером 14 февраля президиум Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Москвы и Московской губернии вторично обсуждал вопрос о мерах по розыску похищенных сокровищ. Принятое по докладу члена Совета Малиновского постановление было обстоятельнее первого, о котором рассказывал утром гражданский комиссар Рогов. Московский Совет поручил Емельяну Ярославскому составить обращение ко всем гражданам Российской Республики с призывом оказать содействие в розыске и возврате национальных сокровищ. Было обещано вознаграждение до одного миллиона рублей. Решили послать всем Советам и некоторым другим организациям радиотелеграмму с предложением повести активный розыск, а также обратиться через Народного комиссара иностранных дел ко всем странам с сообщением о краже драгоценностей и с просьбой содействовать обнаружению и задержанию преступников в пограничных пунктах.
В постановлении Московского Совета отразилась подлинная забота народной власти о сохранности исторических реликвий. В частности, комиссии по охране памятников искусства и древности поручалось рассмотреть вопрос о наложении временного ареста на имущество антикваров и перекупщиков, если будет признано его художественно-историческое значение, и подготовить проект решения Совета Народных Комиссаров о национализации таких ценностей. Одновременно президиум Моссовета был вынужден записать пункт о привлечении к судебной ответственности лиц, виновных в искажении истины и тенденциозном освещении факта совершения и расследования кражи в Кремле.
Утром следующего дня сотрудники уголовно-розыскной милиции пришли на работу ни свет ни заря. Настроение у всех было неважное. Еще бы! Казалось, накрепко «зацепились» за две партии жемчуга — и на тебе, сорвалось. Хорошо, если отыщется на Урале та неизвестная женщина с родинкой над верхней губой. А может, она вовсе и не с Урала?
Но не только это было причиной плохого настроения. Когда узнали, что в Петрограде задержан человек, продавший ювелиру сапфир в двенадцать каратов, обрадовались: напали-таки на верный след. Уж больно церковная примета была на том камне — внутри обозначался крест. Немедленно связались по телефону с питерцами. Те ответили: случай такой действительно был, но к краже из патриаршей ризницы отношения не имеет. Необычный камень много лет назад привезен в Россию из Индии и стал собственностью великой княгини. Поскольку она была неравнодушна к известному в то время актеру, сапфир оказался у него. Вскоре артист проигрался в карты и, чтобы покрыть долг, продал камень издателю одной петербургской газеты, который завещал его сыну. Тот не стал долго любоваться изумительным произведением природы, а предпочел получить за него сорок тысяч наличными.
При иных обстоятельствах эта любопытная история, быть может, и была бы выслушана с интересом. Сейчас же ее восприняли с раздражением.
— Пожалуй, нам пора, — поднялся Нефедов. — Иван Егорович, наверное, уже у себя.
— Мне звонил Карл Гертович, и я по его просьбе подготовил вам вот этот список, — сказал Бояр. — Здесь всего восемь фамилий. Домашние адреса, связи. Обнаруженные на месте происшествия следы пальцев рук принадлежат доселе не известному нам человеку. Приходится допустить маловероятное — участие в краже какого-то новичка. Но в том, что там был кто-то из указанных в списке лиц, я нисколько не сомневаюсь. Если чем смогу быть полезен — всегда милости прошу.
После встречи с Бояром члены бригады занялись розыском тех, кто значился в списке. Далеко не всех удалось найти по их прежним адресам. Кто и куда выбыл — узнать было не так-то просто. Чаще всего при смене квартиры эти люди старались не распространяться о своем новом месте жительства. Те же, кто знал, не очень спешили поделиться своей осведомленностью с милицией. Приходилось устанавливать не только новые адреса выбывших. Изучали образ жизни каждого, выясняли, где человек был и что делал с конца января и до начала февраля этого года, не продавал ли драгоценностей. Добытые сведения уточнялись и перепроверялись.
Выполняя эту огромную работу, старались все же ежедневно бывать на рынках, в ювелирных магазинах и других местах, где можно было ожидать появления похищенного. Но время шло, а обнадеживающих сведений получить не удавалось.
— Не могли же они испариться, прихватив с собой награбленное! — горячился Ковалев.
— Спокойно, Саша, спокойно, братишка, — урезонивал его Орлов. — Испариться ни воры, ни сокровища не могли. Мы действуем методом исключения, как говорит Бояр. Половина людей из его списка уже отсеялась ввиду доказанности полной непричастности. Осталось всего четверо...
Да, список подозреваемых сокращался. Один выехал из Москвы куда-то в Сибирь еще в ноябре. Второй с середины января больше месяца провалялся в тифу. У третьего и четвертого тоже нашлось неопровержимое алиби.
— А что, если и с остальными получится так же? — не успокаивался Ковалев. — Что тогда?
— Тогда? — переспросил Нефедов. — Еще что-нибудь придумаем. Да и товарищи без дела не сидят. Не мы одни этим занимаемся... А пока что у нас запланирован выход на толкучку за Устьинским мостом.
Через несколько минут все трое уже держали путь туда. Именно здесь чаще всего уголовники сбывали награбленное.
Сюда же спешил и мистер Брэдли. Причиной этого явилась новая встреча с Пищиковым.
Не сумев раздобыть адреса работавших в Кремле мастеров-реставраторов, Джон направился в редакцию газеты «Утро России».
Пищиков был на месте. И хотя они не виделись несколько дней, англичанину сразу же бросились в глаза происшедшие в газетчике перемены. Был он бледным, казался чем-то напуганным, отвечал невпопад. Но предложение Джона пойти вместе позавтракать принял. И на этот раз Брэдли не скупился на угощение.
— Дорогой Джон, только вы можете меня понять, — слезливо тянул выпивший Пищиков. — Я оказался на краю пропасти, и все из-за этой патриаршей ризницы, будь она трижды неладна!
Джон насторожился и поспешил наполнить вином бокал репортера. Тот выпил и уставился на англичанина помутневшими глазами.
— Может, вы думаете, что Семион Бравый пьян и поэтому мелет всякую чепуху? Ошибаетесь! Он трезв как стеклышко. И он знает, что там за ним, может быть, уже пришли из ЧК.
Брэдли стоило немало труда, Чтобы в конце концов узнать причину душевного расстройства Пищикова. Оказалось, что за публикацию ложной информации привлекается к ответственности редактор газеты «Утро России» Гарвей. Естественно, что Семион Бравый как основной поставщик материалов о краже в Кремле ожидал, что такая же участь постигнет и его.
— Я подвергал осмеянию действия Советов по розыску сокровищ, — ныл Пищиков, — я умышленно замалчивал тот факт, что Моссовет назначил награду в миллион рублей тому, кто поможет найти преступников и украденные ценности. Что же со мною теперь будет, что будет?
Успокоив Пищикова, Джон постарался не только поддержать начатый разговор о краже из патриаршей ризницы, но и направить его в нужное русло. Ему не составило особого труда убедить газетчика в том, что обещанная награда — не что иное, как пропагандистский трюк. Пусть, мол, только представят похищенные сокровища — сразу познакомятся с ЧК! А ведь можно получить более чем приличное вознаграждение, причем в твердой иностранной валюте. И он, Брэдли, берется оказать в этом всяческую помощь. Надо только действовать, действовать быстро, но осторожно.
— Мистер Джон, я всегда к вашим услугам! — воскликнул Пищиков. Хмель быстро улетучивался у него из головы. Вскоре репортер был уже в состоянии дать англичанину несколько практических советов. — Уголовно-розыскная милиция не спускает глаз с ювелирных магазинов и мастерских, — говорил он. — Наиболее вероятно, что сбывать драгоценности будут на рынках, особенно на толкучке за Устьинским мостом. При всем своем желании чекисты не смогут уследить там за каждым. Постарайтесь бывать на толкучке ежедневно. Я познакомлю вас с нужными людьми.
В знак благодарности Джон вложил в руку Пищикова несколько ассигнаций. Репортер просиял. И снова заверил англичанина, что найдет людей, которые подскажут, как познакомиться с обладателями сокровищ ризницы.
Англичанин задумался: а как же с прежним утверждением репортера о том, что кражу совершили реставраторы? И Джон как бы между прочим намекнул на это Пищикову.
— Я был убежден в причастности мастеров к краже, — ответил репортер. — Но вчера вечером за ужином в одной компании вынужден был отказаться от этой мысли. Компания состояла из людей, которые в разное время были героями моих репортажей с места происшествия и из тюремных камер. Они считают, что тем двум мастерам такая кража не по зубам. И я с ними полностью согласен.
Джон слушал, вежливо улыбался, а в душе ругал себя за потерянное время. Они расстались довольные друг другом. Джон поспешил на толкучку.
Людское море подхватило англичанина и понесло, как щепку. Со всех сторон на него обрушивались истошные выкрики продавцов, всячески расхваливающих свой товар. Но Джона не интересовал ни сахарин в кристаллах, ни кремни для зажигалок, ни множество других товаров, как правило, весьма сомнительного происхождения. Брэдли жадно всматривался в руки тех, кто предлагал свой товар чуть ли не шепотом, с оглядкой, из-под полы. Ему казалось: именно сегодня должно произойти то важное, что приблизит его к заветной цели.
Предчувствие не обмануло. Он увидел, как молодая женщина, распахнув на груди полушубок, показала пожилой монахине массивный крест и что-то сказала. Та лишь вздохнула и отошла. Видимо, названная сумма была ей не по карману.
Притиснувшись поближе к женщине, Джон заговорил, умышленно искажая слова:
— Мой коммерсант. Я покупайт старинный русский прэдмэт. Я видэл крэст.
— Продаю, — сказала женщина, давая иностранцу возможность взглянуть на украшенный искусной резьбой и драгоценными камнями деревянный черный крест. При этом она настороженно огляделась вокруг. Ничего подозрительного. Старик в покрытых заплатами валенках предлагает купить стеариновые свечи. Совсем рядом азартно торгуются матрос и молодой паренек, с виду гимназист. Матросу приглянулся бумажник, который держит в руках гимназист. Да в цене никак не сойдутся. Спорят, кричат, ударят по рукам и снова торгуются. Обычная для толкучки картина.
— Я собирайт коллекцию прэдмэт русски Крэмля, — сказал иностранец.
— Это тоже из Кремля. Можешь не сомневаться. Плати деньги. Триста, и ни копейки меньше.
— Мнэ нада многа-многа. Я покупайт оптом. — Джон широко развел руки в стороны, чтобы женщина лучше представила себе, сколько ему хотелось бы купить.
Да, ей приходилось слышать, что иностранцы скупают старинные изделия, драгоценности, причем хорошо платят. Как бы намереваясь поправить платок, женщина подняла правую руку. И сразу же рядом появился мужчина в надвинутой до бровей заячьей шапке. Женщина повернулась к нему, тихо сказала:
— Вот, хочет оптом забрать.
— Не подослан? — заколебался мужчина.
— Не похоже. По-нашему едва лопочет.
— Отойдем малость.
Взяв Джона под руку, женщина повела его к домам, где было не так многолюдно. За ней пошел мужчина в заячьей шапке. Матрос и гимназист, так, видно, ни до чего не договорившись, прекратили торг и тоже стали пробираться сквозь толпу.
— Только чтоб без дураков, — предупредил, остановившись, мужчина. — Покупаешь — покупай. А нет, так и голову не морочь.
— Покупайт, покупайт, все покупайт! — радостно улыбаясь, закивал англичанин.
Неподалеку, прислонившись к створке ворот и прикрывшись от ветра отворотом пальто, пытался скрутить козью ножку какой-то человек. Замерзшие пальцы плохо слушались, и он сердился. Не обращая на него внимания, трое продолжали разговаривать вполголоса.
Условились, что иностранец с задатком будет ждать в три часа дня у кинотеатра Ханжонкова на Триумфальной площади. Там к нему подойдут, и все вместе они отправятся посмотреть товар.
Брэдли сразу же заторопился, чтобы успеть к закрытию банка. Следом за ним ушли с толкучки мужчина с женщиной. Если бы они были повнимательнее, то, может быть, и заметили бы идущего следом матроса, который хотел приобрести бумажник. Что же касается владельца последнего, то он беззаботно вышагивал по другой стороне улицы, задерживаясь иногда у витрин магазинов. А еще дальше шел тот самый рабочий, которому так и не удалось скрутить козью ножку.
На 1-й Тверской-Ямской мужчина и женщина вошли во двор дома номер тринадцать. Через несколько секунд там появился и матрос. Убедившись, что двор не имеет второго выхода, он присел на корточки перед лепившей снежную бабу девочкой.
— Это твоя мама прошла? — спросил он.
Та посмотрела на него с нескрываемым превосходством.
— И вовсе не мама, а тетя Феня. Из десятой квартиры.
— Ух ты какая умница! — похвалил матрос и вышел на улицу, где его уже поджидали гимназист и рабочий.
— Это некая Феня из десятой квартиры, — сказал матрос. — Ты вот что, Саша, быстро в Знаменский. За ордером на обыск. Карлу Гертовичу доложи. А мы здесь с Иваном покараулим.
Нефедов и Орлов зашли в дворницкую, из окна которой хорошо просматривался двор. Поинтересовались, кто живет в десятой квартире.
— Непутевая одна, Фенька Морозова, — сказал дворник. — Был муж, да сбег от нее. Шляется по рынкам...
В тепле быстро прошло время. Вот на углу появился Ковалев с милиционерами. От них валил пар.
— Все в порядке. Вот только Розенталя не застал, куда-то выехал.
— Собирайся, Матвеич, — сказал Нефедов. — И жену зови. Понятыми будете. Обыск сейчас проведем у твоей жилички.
Во дворе столкнулись с подъехавшим на санях Розенталем.
— Только что узнал от дежурного, что вы здесь. Еще не начинали? — спросил комиссар и первым направился к десятой квартире.
В небольшой прокуренной комнате сидели за столом двое мужчин. Перед ними стояла початая бутылка водки, на тарелках лежали квашеная капуста, соленые огурцы, нарезанная большими кусками колбаса. Хозяйка была на кухне.
Сотрудников милиции здесь не ждали. При их появлении один из сидевших за столом попытался было сунуть руку в карман, но его остановил окрик Нефедова:
— Руки на стол!
У неизвестных отобрали пистолет и охотничий нож.
— Ну, хозяйка, и воздух у вас здесь, хоть топор вешай, — сказал Розенталь, рассматривая паспорта Морозовой и ее гостей. — А документы-то поддельные...
Обыск продолжался недолго. В прилегающей к кухне кладовке Нефедов обнаружил несколько узлов с расшитыми золотом и серебром ризами. В узлах оказалось также много церковной утвари, драгоценных камней.
— Это все или еще где спрятано? — спросил Розенталь.
— Все, — ответила хозяйка. — Правду говорю.
Ковалева посадили за составление протокола обыска и описи изъятых вещей. Милиционера послали позвонить в отделение, чтобы прислали ро́звальни.
— Передай, на себе не унести. Да и задержанных трое, — напутствовал его Нефедов.
А у кинотеатра Ханжонкова Брэдли всматривался чуть ли не в каждого прохожего, надеясь увидеть того, кто пообещал прийти сюда на свидание с ним.
Прождав более двух часов, Брэдли начал понимать, что не видать ему ни человека в заячьей шапке, ни женщины с черным крестом.
Закончившийся день одарил друзей из уголовного розыска радостью успеха. Но дальнейшие события показали, что они снова напали на ложный след. Представители духовенства, осмотрев предъявленные для опознания вещи, лишь сокрушенно вздохнули:
— Сие есть не из патриаршей ризницы.
Это же подтвердили на допросе и задержанные. Они назвали церковь, которую недавно обокрали. Это соответствовало действительности.
— А вот деревянный крест из малого Николаевского дворца, — показали церковники.
— Значит, вы все-таки были в Кремле? — спросил Розенталь у арестованных.
— Были. Как только юнкеров оттуда вышибли, мы а заглянули. Ну, кой-чем попользовались...
Свою причастность к краже из патриаршей ризницы все трое категорически отрицали.
Снова потекли дни, наполненные кропотливой работой, но успеха они не приносили.
Как-то утром, когда вся бригада была в кабинете Розенталя, туда приехал гражданский комиссар Рогов. Расспрашивая сотрудников уголовного розыска о их житье-бытье, Михаил Иванович справился о здоровье жены и дочери Нефедова.
— Наверное, не каждый день отца видят? — сказал он.
— Не каждый, товарищ комиссар, — ответил Иван. — Да это еще полбеды, если бы дела шли как надо. А тут... — и он безнадежно махнул рукой. — Может, не способные мы, не за свое дело взялись? На фронт бы нам. Больше проку от нас там было бы.
Рогов пристально посмотрел на Нефедова, на остальных.
А Иван продолжал:
— Последняя надежда на список, составленный Бояром, — тоже не оправдалась. Правда, двое остались непроверенными — братья Полежаевы. Да как же их проверишь, если они из Москвы в неизвестном направлении отбыли? Вот и выходит, что бригада завела все дело в тупик.
Когда Нефедов замолчал и посмотрел на комиссара, тот заговорил не сразу. Он прошелся по кабинету и спокойно произнес:
— Это никуда не годится, что у вас такое настроение. Враг только того и ждет, чтобы в наших рядах возникла паника, появилось неверие в свои силы. Но мы обязаны развеять в прах его надежды на хотя бы малейший успех. То же самое должен сказать и о данном случае. Не вам рассказывать, какой вой подняли наши враги по поводу кражи в Кремле. Святые отцы, а вместе с ними и члены, как говорится, почившей в бозе Государственной думы шлют запрос за запросом, выражая свое недовольство действиями по розыску воров. Так что же, и мне прикажете караул кричать, на фронт проситься? А здесь разве не фронт? Знаю, трудно вам. Не хватает знаний, опыта. Но все это со временем придет. Зато есть у вас то, чего нет у многих наших старых специалистов сыска. Вы Лейста знаете? — вдруг спросил он.
— Еще бы! — воскликнул Ковалев. — Он ведет следствие по краже из ризницы.
— Точнее, вел следствие. Не далее как вчера мы были вынуждены арестовать его и двух других юристов — Гугеля и Подгайского. Эта компания пообещала некоей Вере Беридзе освободить ее брата, арестованного за спекуляцию золотом. Конечно, за взятку. 15 тысяч рублей она им вручила через адвоката Грина и столько же должна была принести после выхода брата на свободу.
— Ну и гады! — не сдержался Орлов. — Таких — только к стенке!
— Их будет судить трибунал, — сказал Рогов. — А теперь о ходе розыска. Так вы говорите, что не нашли братьев Полежаевых. А когда они выехали из Москвы?
— Точно установить не удалось, — ответил Орлов. — Где-то в феврале.
— В феврале, — повторил Рогов. — То есть уже после кражи.
— Скорее всего, так.
— Что это, случайное совпадение или бегство с целью отсидеться, переждать? Вот на какой вопрос мы с вами должны дать ответ. Я сейчас распоряжусь, чтобы срочно направили на места циркуляр о розыске этих Полежаевых. Вы же продолжайте поиск в Москве. И чтобы без паники. Понятно?
— Понятно, Михаил Иванович, — заулыбались друзья.
— И еще вот что, — Рогов в упор посмотрел на Нефедова. — Вам надо побывать у своих, деповских, Иван Кондратьевич. Железнодорожники на колесах полжизни проводят, всюду бывают. Глядишь, и заприметят где-нибудь Полежаевых. А?
— Верно, товарищ комиссар, — поднялся Нефедов. — Спасибо за науку.
— Благодарить меня не за что, — улыбнулся Рогов. — Ну, желаю вам успехов. Если что, заходите...
— А знаете что! — предложил вдруг Нефедов. — Давайте зайдем к Ивану Егоровичу. Расскажем ему о наших делах.
Вскоре все трое сидели у Бояра, делясь своими неудачами.
— Так вы говорите, Дмитрия и Константина Полежаевых нет в Москве, — задумался Бояр. — Должен вам сказать, у меня на них больше всего подозрения. Но следы пальцев, следы! Вот в чем загвоздка. Они не принадлежат ни тому ни другому. Сейчас вы в этом убедитесь сами.
Вынув из картотеки две дактокарты, Бояр положил их на стол. Вдруг он вздрогнул, слегка отшатнулся. Затем схватил карты, быстро поднес их к глазам.
— Что за наваждение? — прошептал он. — Я же превосходно помню, что у Константина на двух или трех пальцах завитковые узоры. Причем на одном из них три дельты. А здесь, извольте, дуговые и петлявые. Неужели начинает подводить память?
Что-то бормоча, Бояр быстро направился в соседнюю комнату. Он вышел оттуда, неся в руках уголовное дело. На его лице отражались одновременно и радость, и недоумение.
— Нет, слава богу, память пока не сдает! — волнуясь, проговорил он. — Я же утверждал: у Константина завитковые узоры. Извольте взглянуть на дактилоскопическую карту вот в этом деле. Завитковые. Видите? Их внутренний рисунок имеет вид кругов, овалов, эллипсов, спиралей. А вот и три дельты. Но почему, почему в картотеке его дактокарта с другими узорами? А? Скажите мне на милость!
Бояр схватил фотоснимки следов пальцев, обнаруженных в патриаршей ризнице, положил их рядом с оттисками, взятыми из уголовного дела.
— О боже мой! — прошептал он. — Это же Константин, Константин Полежаев был в ризнице! Но что же произошло с дактокартой?
Ответить на этот вопрос мог лишь один человек — бывший агент уголовно-розыскной милиции Ксенафонтов, который по поручению Маршалка производил сверку пальцев рук по дактилоскопической картотеке.
Сергей Ксенафонтов после Октябрьской революции, взвесив все «за» и «против», заявил, что он давно осуждал в душе царское самодержавие, не во всем был согласен с политикой Временного буржуазного правительства и хочет послужить теперь власти трудового народа. Его оставили в уголовно-розыскной милиции как знающего свое дело специалиста.
Но Серж, как называли его между собой профессионалы-уголовники, продолжал поддерживать связи с главарями преступных шаек, оказывал им различные услуги, и те не скупились на вознаграждение.
Сверяя в картотеке сфотографированные в патриаршей ризнице следы пальцев, Ксенафонтов без труда убедился, что принадлежат они Константину Полежаеву. С месяц назад Серж вовремя предупредил его о готовящейся облаве, и тот сумел избежать ареста. Как память об этом случае у Ксенафонтова появились золотые часы. Он не сомневался, что и теперь будет щедро вознагражден, если сумеет отвести от Полежаева опасность.
Ксенафонтов выглянул в коридор. В это время из дежурной части вышел какой-то пожилой мужчина. Надев шапку, он направился было мимо Ксенафонтова к выходу.
— Одну минуточку, — остановил его тот. — Зайдемте сюда. — И он посторонился, пропуская посетителя в свою комнату. — Вы по какому делу здесь были?
— Да по ошибке, товарищ начальник, как есть по ошибке, — снимая шапку, скороговоркой ответил тот. — Спасибочки, товарищи ваши разобрались и с миром отпустили.
— Значит, отпустили. Это хорошо, — сказал Ксенафонтов. — Но надо будет еще одну формальность соблюсти. Для порядка. Это мы сейчас.
— Только уж явите такую милость, чтобы недолго! — взмолился тот. — Старуха, поди, совсем заждалась на вокзале.
— Нет, нет, это делается быстро. Моментально, — заверил Ксенафонтов, беря у посетителя отпечатки пальцев с обеих рук. — Вот и все.
Ксенафонтов быстро перенес фамилию, имя, отчество и другие данные с лежавшей перед ним дактилоскопической карты вора-рецидивиста на карту с только что взятыми им отпечатками пальцев случайного человека и поставил ее в картотеку. Теперь можно было звонить Маршалку.
— Докладывает Ксенафонтов, — проговорил он в трубку. — Полнейшая неудача, Карл Петрович. В нашей картотеке нет ничего похожего.
— Вот черт! — выругался Маршалк. — Неужели какой-нибудь варяг забрался?
Так он и доложил в тот вечер Рогову и Розенталю, что в дактилоскопической картотеке идентичных оттисков не оказалось.
А в это самое время Ксенафонтов спешил в Марьину рощу. Там у своей любовницы должен был находиться тот, чью дактилоскопическую карту он только-что подменил.
Не доезжая до нужного дома с полквартала, Ксенафонтов отпустил извозчика, а сам отправился пешком. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что за ним никто не наблюдает, он шмыгнул в калитку и постучал в окно.
— Кто там? — послышался женский голос.
— Открывай. Это я, Серж.
Молодая высокая женщина была одна.
— Где Котька? — спросил Ксенафонтов, снимая пальто и присаживаясь к столу, на котором уже поблескивал графинчик, поставленный догадливой хозяйкой.
— А кто ж его знает, — ответила та, наливая в рюмку водку. — Откушайте на здоровье.
Ксенафонтов не заставил просить себя дважды. Опорожнив рюмку и прицеливаясь вилкой в маринованный опенок, он снова спросил:
— Когда будет?
— И этого не сказал. Но ночевать, наверное, придет. Дождетесь его или как?
— Некогда мне здесь рассиживать, — беря наполненную хозяйкой рюмку, — ответил Ксенафонтов. — Передай ему, что был. Велел, мол, рвать когти. На последнем деле наследил. Я кое-что сделал, но пусть лучше уедет от греха подальше.
— Передам, — вздохнула женщина. — Самой небось передачки носить неохота.
— На этот раз не передачками пахнет, — сказал Ксенафонтов. — Сразу в расход пустят.
— О господи! — испугалась женщина. — Да что ж он такое натворил?
— Не все тебе знать, — поднялся Ксенафонтов. — Напомни Котьке, за ним должок будет. Отдаст, когда снова в Москву приедет. Пусть пока не спешит.
Когда подлог обнаружили, Ксенафонтова в Москве уже не было — он скрылся.
В конце января 1918 года в один из ялтинских пансионатов вошел молодой мужчина с небольшим чемоданчиком в руках.
— Коммерсант Попов, Виктор Анатольевич, — представился он хозяину. — Что-то нервы пошаливают. Врачи рекомендовали поездку к морю, уединение. Смогу ли я получить у вас отдельную комнату?
Хозяин окинул клиента оценивающим взглядом. Одет в дорогой костюм. На пальцах — золотое кольцо и перстень...
Через несколько минут гость уже располагался в отдельном номере с видом на море.
Сменив сорочку, коммерсант вышел на набережную. В небольшом ресторанчике, куда он завернул, посетителей было немного. За столиком в углу сидела молодая блондинка и рассеянно помешивала в стакане ложечкой. Попов подсел ж ней, представился. Вскоре они уже пили шампанское и весело болтали.
Новая знакомая Виктора Анатольевича оказалась местной жительницей.
Вечером они гуляли по набережной, а на следующий день Зиночка пригласила Виктора Анатольевича к себе. В небольшом уютном домике Крапивиных Попову понравилось все. Не могла скрыть своей радости и мать Зиночки: новый знакомый дочери — человек самостоятельный, при деньгах. Дай-то бог...
Теперь Попов бывал у Крапивиных ежедневно. И ни разу не пришел с пустыми руками.
До отъезда в Москву оставалось всего пять дней, когда, проснувшись утром, Попов решил проверить свою наличность. Выяснилось, что бумажник основательно отощал и жить на широкую ногу уже не удастся. Поколебавшись какое-то мгновение, Попов взял бритву, надрезал отворот пиджака и достал завернутый в ватку камушек...
В тот же день в местную милицию зашел ювелир Ганс Мюллер. Разыскав нужного ему сотрудника, сказал:
— Это крупный бриллиант. Я уплатил за него немалую сумму. Он того стоит. Но я не забыл о вашей просьбе. Посмотрите на это чудо. Я купил его у московского коммерсанта Попова.
— Большое спасибо, Ганс Августович, — поблагодарил сотрудник милиции, рассматривая бриллиант. — Пошлем этот камушек нарочным в Москву. Что там скажут? Думаю, через недельку получим ответ. Вы сможете подождать?.. Вот и отлично. Пойдемте оформим сохранную расписку.
Ответ из Москвы пришел через восемь дней. Уголовно-розыскная милиция сообщала, что присланный бриллиант похищен из патриаршей ризницы, и просила задержать продавца.
Ни в пансионате, ни у Крапивиных Виктора Анатольевича не оказалось. Перепуганная мать Зиночки могла сказать лишь то, что в последний момент Попов изменил свое намерение и уехал с ее дочерью не в Москву, а куда-то на Кавказ. Московского адреса своего будущего зятя она тоже не знала.
Местом пребывания братьев Полежаевых интересовались не только сотрудники уголовно-розыскной милиции. В подвыпившей компании завсегдатаев трактира Кузнецова, что за Спасской заставой, Семион Бравый услышал разговор двух хорошо знакомых ему сбытчиков краденого.
— Митька мне сказывал, что мелочиться больше не хочет, — говорил своему соседу высокий плешивый старик в кумачовой рубахе и черной жилетке. — Мне бы, мол, такого найти, чтобы сразу все ему...
— Видать, большой куш взял, — высказал предположение его сосед, круглолицый толстяк.
— Я так прикидываю, — наклонился к нему плешивый, — не он ли с Котькой на колокольне побывал?
Уловив слово «колокольня» и предполагая, что речь идет о краже в Кремле, Пищиков придвинулся поближе к говорившим. Подозвал полового, велел принести бутылку водки.
— Хочу выпить со старыми друзьями, — сказал он, обнимая скупщиков за плечи. — Давно не виделись.
Пораженные такой небывалой щедростью репортера, те растерянно смотрели, как он разливал по рюмкам водку.
— Иностранец один деньжат подкинул, — пояснил Пищиков. — Богатейший человек! Ешь, говорит, пей, сколько твоей душе угодно. Найди только человека, который согласился бы продать мне старинные изделия с драгоценными, камнями. Да разве где найдешь теперь такого продавца? — притворно вздохнул репортер и, выждав паузу, в упор посмотрел на собеседников: — Без вашей помощи...
Скупщики переглянулись: подслушал их разговор или, может, и на самом деле такую просьбу от иностранца имеет? Скорее всего последнее: когда это было, чтоб Пищиков деньгами швырялся? Не свои, значит...
А тот, велев принести еще бутылку, продолжал:
— Чудной малый этот иностранец. Ты, говорит, Семен Яковлевич, в обиде не будешь. И те, кто тебе поможет найти нужного человека, большие комиссионные получат.
Скупщики о чем-то пошептались. Принимая из рук газетчика рюмку, старик проговорил:
— Тебя мы, Семен Яковлевич, знаем, и плохого ты нам ничего не сделал. Ну и мы таиться от тебя не будем. Идет такой слух, что братаны Полежаевы к ризнице причастны.
— Повидать бы мне их, — сказал Пищиков.
— Мы бы тоже не отказались бы. Да нету их в Москве, — ответил плешивый.
— Экая досада! — огорчился репортер. — Не придется, значит, гульнуть на комиссионные.
— Насчет комиссионных не спеши, — нагнулся к нему плешивый. — Есть один адресок. Митькин. — И он что-то шепнул Пищикову на ухо. — Только гляди, Семен, чтобы без обману...
Воров-рецидивистов Дмитрия и Константина Полежаевых репортер знал не один год. С ними приходилось встречаться и в тюремной камере, и вот так, запросто, в каком-нибудь питейном заведении, когда те гуляли после очередного «дела». Знал он не только двух братьев, но и всю семью. В дореволюционной Москве пользовалась она довольно шумной известностью. Глава семейства Прокофий Иванович и его супруга Дарья Алексеевна промышляли скупкой и перепродажей краденого. Их не раз арестовывали, а затем выслали из Москвы. Жили они в селе Богородском в собственном доме.
Четыре сына Полежаевых — Алексей, Дмитрий, Константин и Александр — пошли в родителей. Пожалуй, не было в Москве ни одной крупной кражи, в которой они не принимали бы участия. Тюрьма не страшила их. Они не задерживались подолгу за решеткой, всегда находили возможность для побега. Недавно при попытке к бегству был убит Александр. Однако его гибель не отрезвила остальных братьев. С одним из них — Дмитрием — и искал встречи Пищиков.
Дня за три-четыре до того самого вечера, когда репортеру удалось раздобыть нужный адрес, Иван Нефедов собрался навестить своих товарищей по депо. Те встретили его так радушно, что Ивану показалось, будто и не уходил он никуда из этой дружной рабочей семьи. Иван задумался.
— Да ты что, Иван, оглох или тебе в милиции такую должность дали, что с нами и разговаривать не хочешь?
— Паровоз свой вспомнил, — улыбнулся виновато Нефедов. — А должность у меня что ни есть рядовая: бандюг ловлю. Но что еще скажу вам: в милиции на любой должности трудно!
Рассказал Нефедов деповским о том, как по многу суток он и его товарищи не бывают дома, что в милиции людей — горстка, а разного мусора развелось — дальше некуда, что уже немало похоронили они работников уголовного розыска и постовых милиционеров. Не умолчал и о том, что больше месяца, как поручили ему с товарищами найти преступников, обворовавших патриаршую ризницу, а у них ничего не получается. Даже братьев Полежаевых разыскать не могут.
— Полежаевы, говоришь?.. — переспросил седоусый машинист, которого в депо называли уважительно дядей Федей. — Уж не Митькой или Котькой интересуешься?
— Ими, дядя Федя. А ты что, знаешь их?
— Еще бы не знать! В Богородском сколько лет-то живу. А там их каждая собака знает.
— Где же они теперь?
— Вот этого сказать тебе не могу. Только Митьку я с месяц или полтора назад видел. Гляжу, стоит на перроне в Краскове, пассажирского дожидается на Москву. Вот ты и смекай: чего ему зимой в Краскове делать? Сезон-то не дачный. Не иначе как на квартире там...
— Теперь я убежден, что мы на правильном пути, — сказал Розенталь, выслушав рассказ Нефедова о посещении депо. — Утром поступила телеграмма из Саратова. Из текста можно понять, что речь идет о краже в Кремле. — Он посмотрел на часы: — Через час к нам прибудет помощник начальника Саратовской уголовно-розыскной милиции Свитнев. Он везет важные сведения. — И, помолчав, добавил: — Значит, Дмитрий в Краскове. Завтра утром выедем туда всей группой.
Получив циркуляр о происшедшем в Кремле с перечнем похищенных ценностей и приметами неизвестной женщины, продавшей московскому коммерсанту жемчуг, помощник начальника Саратовской уголовно-розыскной милиции Иван Александрович Свитнев побывал во всех ювелирных магазинах города. Предупредил их владельцев о необходимости немедленно информировать его о каждом факте появления продавцов драгоценностей. Установил дежурство своих сотрудников на рынке, в гостиницах, кафе, ресторанах.
Потом пришел из Москвы еще один циркуляр о розыске Константина и Дмитрия Полежаевых. К нему прилагались фотокарточки подозреваемых.
Иван Александрович был одним из тех немногих работников сыска, которые начали свою службу еще до революции, но сразу же после Октября заявили о своем желании трудиться в милиции. Молодой, энергичный, он отдавал все свои силы, опыт и знания народной власти. В его личном деле становилось тесно от различных поощрений за отличную службу. Вот и сейчас он с присущей ему энергией взялся за розыск опасных преступников.
Находясь со специальным заданием в ресторане «Товарищество», один из его сотрудников обратил внимание на мужчину и женщину, предлагавших посетителям золото в слитках. Он позвонил Свитневу. Тот немедленно прибыл с группой работников. Мужчину, назвавшегося Болдыревым, и женщину — Мизинову — задержали. На квартирах у них произвели обыск и нашли еще около двух фунтов золота в слитках.
— Не наше оно. Мы только комиссионеры. Самарин дал, чтоб продали.
— Кто он? Где живет?
— На рынке с ним повстречались, — твердили арестованные. — У нас бывал, скрывать не станем. Но где живет, не сказал. Да мы и не допытывались. А комиссионные платил хорошо...
Немного потребовалось времени, чтобы словоохотливые соседки Мизиновой рассказали работнику милиции, что эта смуглая женщина с небольшой родинкой над верхней губой слева в феврале уезжала на полмесяца в Москву. Вернулась не одна, с каким-то мужчиной.
Значит, Мизинова и есть та самая женщина, которая продала в Москве жемчуг. Не исключено, что мужчина, прибывший с ней в Саратов, может быть Самариным. Узнав об аресте Мизиновой, он конечно же постарается скрыться. Медлить нельзя. Самарин... Самарин... Где же встречалась эта фамилия?
Иван Александрович спустился в архив и принялся листать одно дело за другим. Ага, вот и нужные сведения! Несколько лет назад в Саратов приезжал Константин Полежаев и жил здесь под фамилией Самарин. Не он ли снова пожаловал в город?
К утру следующего дня адрес Самарина был установлен. Жил он но Рождественской улице, в доме номер 6. Туда и направилась группа Свитнева.
— Самарин, — представился хозяин квартиры, подавая паспорт.
— Пусть будет Самарин, — сказал Свитнев. — Начинайте, товарищи.
Искали долго, старательно. И — никаких драгоценностей! Где же они? Запрятаны в надежном месте?
К Свитневу подошел инспектор Борноволоков, тихо сказал:
— Иван Александрович, по-чудному как-то хозяин ремонт сделал: потолок закопчен, краска с полов и окон облезла, а обои на стенах новые.
— Я тоже об этом подумал. Тщательно простучите стены.
В одном месте стена отозвалась гулом. Решили снять обои. Хозяин запротестовал:
— Печка там была ненужная. Вот и решили заклеить. С таким трудом обои добыл, а вы рвать хотите.
— Мы аккуратно все сделаем, — пообещал Свитнев.
Под обоями оказалась заштукатуренная голландская печь.
— Я же вам говорил, печка там, а вы... — упрекнул хозяин.
— Разбирайте, — приказал Свитнев.
Старые обожженные кирпичи, сажа. И ничего больше, И вдруг — свежая кладка. Тайник! Да какой! Вскоре перед изумленными взорами понятых на столе выросла горка жемчуга. Рядом лежали бриллианты, слитки золота, украшенные драгоценными камнями золотые кольца, серьги, нательные кресты, цепи, броши, браслеты.
— Собирайтесь, Самарин. То есть Константин Полежаев, — сказал Свитнев. — Вы арестованы.
На допросе Константин поначалу запирался. Но слишком вески были изобличающие его улики. И он вынужден был дать показания.
В конце прошлого года будто бы случайно Полежаев зашел в Кремлевский двор. Увидел, что какие-то люди входят в колокольню Ивана Великого. Поднялся с ними на третий этаж. Тут-то и увидел золото и другие драгоценности. Сразу прикинул, как сподручнее ограбить ризницу.
Припас веревку, брезент, мешки, кое-какой инструмент. Ночью по водосточной трубе и выступам в стене; добрался до окна, привязался и стал пилить решетку. Однако за ней оказались ставни, обитые железом.
На следующую ночь принес брусья и с их помощью взломал ставни. Потом наиболее ценное складывал в брезент и сбрасывал вниз. Там перекладывал в мешки, которые прятал в Кремлевской стене за памятником Александру II. В последнюю ночь нашел неподалеку лестницу. Поднял мешки на стену, сбросил на набережную. Тут, ломовой извозчик подвернулся...
— Когда вы совершили эту кражу? — спросил Свитнев.
— В конце января.
— Вы сказали, что все время работали в перчатках. Но на сплюснутой вазе, найденной на месте происшествия, оказались следы ваших пальцев. Объясните, как это получилось?
— Ваза не лезла в мешок. Ну я ее и сдавил. А палец прищемил. Думал, до крови. Вот перчатки и снял, чтобы поглядеть. Присмотрелся к вазе, а она не из золота. Я ее в угол и кинул со зла голыми руками. Потом мне передали, что ваш Ксенафонтов постарался мои следы скрыть. Да, видно, плохо старался.
— А кто еще участвовал вместе с вами в краже?
— Я один управился.
— Но у вас обнаружена лишь часть похищенных ценностей. Где остальные?
— Распродал.
— В ризнице нашли солдатский погон. Кому он принадлежит?
— Не знаю. Я поднял его на улице и машинально сунул в карман. А потом оставил в колокольне, чтобы сбить милицию с толку.
— Понятно. И все же, Полежаев, вы не один грабили патриаршую ризницу, — сказал Свитнев. — У нас есть доказательства, подтверждающие это.
— Я все сделал один, — набычившись, упрямо повторил Полежаев. — Больше от меня ничего не добьетесь.
Его увели. А утром следующего дня дежурный надзиратель доложил, что арестованный Полежаев покончил в тюремной камере жизнь самоубийством.
В тот же день Иван Александрович Свитнев выехал в Москву с материалами следствия.
Группа сотрудников Московской уголовно-розыскной милиции прибыла в Красково на рассвете. С ними был и Свитнев. Посовещавшись, разошлись по улицам в разные стороны. Расспрашивали местных жителей: не поселился ли кто здесь в последние месяцы?
Выслушав Орлова, якобы прибывшего из Питера к своему закадычному дружку, одна из женщин сказала:
— Не у Жбанкова ли дом в аренду он взял? В январе туда въехал. Попов его фамилия. А хозяин к дочери перешел. Вон их домик будет с палисадником.
Жбанков оказался дома. Он охотно описал приметы своего квартиранта и был очень доволен, когда Орлов подтвердил, что это и есть его закадычный дружок.
— Только нету твоего приятеля, уехал. Заявится не раньше как дня через два-три.
Вторично Орлов пришел к Жбанкову вместе с остальными сотрудниками розыска.
— Это что же, все моего квартиранта знакомыми будете? — недоверчиво покосился хозяин.
— Все, — ответил Орлов, предъявив удостоверение работника милиции. — Давно желаем встретиться с ним.
Вместе с хозяином и его дочерью направились к дому, который арендовал Попов.
— О том, кто мы и зачем здесь, никто не должен знать, — предупредил Жбанковых Нефедов.
Вскоре уже составляли опись обнаруженных при обыске драгоценностей из патриаршей ризницы. Нашли их в доме, надворных постройках, в куче мусора.
В ожидании минули сутки, вторые. Как раз на исходе их оказался Семен Пищиков в трактире Кузнецова, где и узнал от скупщиков краденого, что Дмитрий Полежаев живет в Краскове. Не чувствуя под собой ног от радости, он помчался к мистеру Брэдли. При появлении возбужденного репортера тот воскликнул:
— Что случилось, господин Пищиков?!
Не отдышавшись от быстрой ходьбы, Пищиков с трудом выдавил:
— Нашел! Я нашел!
Смакуя каждую деталь, репортер принялся во всех подробностях рассказывать о том, как узнал, где искать Дмитрия... В конце концов было решено, что оба будут ходить по улицам Краскова, встречать на платформе прибывающие поезда. Расспрашивать местных жителей сочли нецелесообразным: можно навлечь на себя подозрение и, чего доброго, угодить в ЧК. Да и Дмитрий не такой профан, чтобы жить под своей фамилией.
Брэдли возбужденно заходил по комнате. Уж он-то сумеет договориться с этим Дмитрием. Скорее бы прошла ночь и наступило завтра!
В Красково они уехали утренним поездом. На платформе сразу же отошли в сторонку, чтобы лучше рассмотреть выходящих из вагонов пассажиров.
— Господи, Дмитрий! — воскликнул Пищиков, увидев элегантного человека с чемоданчиком в руке. Рядом с ним, весело болтая, шла высокая блондинка.
Пищиков бросился навстречу этой паре, Джон ринулся за ним. Остался какой-то десяток шагов. Вдруг на пути Дмитрия выросла плечистая фигура рабочего-железнодорожника.
— Здорово, Дмитрий! С приездом тебя!
Полежаев от неожиданности растерялся, подал незнакомцу руку, и сразу почувствовал, что тот сжал ее, как клещами. Силенки Ивану Нефедову было не занимать.
Дмитрий оглянулся. По бокам — еще двое. Третий взял под руку Зиночку. Никто и глазом не успел моргнуть, как приезжие оказались в комнате дежурного по станции.
— ЧК! — прошептал побледневшими губами репортер.
Англичанин и сам догадался, что за люди встретили Дмитрия. Не в силах сдержать начавшейся во всем теле противной дрожи, Брэдли посмотрел отсутствующим взглядом вдаль, на сходящиеся где-то у горизонта стальные рельсы. Они звали его...
Полежаева допрашивали в 3-м Знаменском. Убедившись, что работники милиции знают, кто он такой, Дмитрий ничего не отрицая, подробно рассказал, как вместе с братом Константином забрались в ризницу, как и где делили драгоценности.
— Жалею об одном, — признался грабитель, — что не довелось этим добром попользоваться. Быстро нас повязали...
11 марта 1918 года из Петрограда в Москву переехало Советское правительство во главе с Владимиром Ильичей Лениным. Еще раньше управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич принял самые действенные меры к сохранению ценностей, находящихся в Кремле. Все они были перенесены в Оружейную палату под надежную охрану. А вскоре Бонч-Бруевич сообщил Владимиру Ильичу, что похищенные сокровища патриаршей ризницы разысканы и что в этом деле особенно отличился работник милиции Свитнев. Ленин поручил передать Свитневу благодарность от имени Советского правительства. Благодарность Ильича была внесена в послужной список Ивана Александровича.
В дальнейшем И. А. Свитнев возглавлял Саратовский губернский уголовный розыск, служил в московской милиции.
Гражданский комиссар Москвы М. И. Рогов работал впоследствии в Моссовете, был заместителем Наркома финансов СССР, потом председателем Госплана РСФСР и председателем бюджетной комиссии ВЦИК.
По-разному сложилась судьба остальных участников раскрытия преступления: одни отдали свою жизнь за молодую Советскую республику на фронтах гражданской войны, другие еще не один год трудились на поприще криминалистики.
Что касается К. П. Маршалка, то он в мае 1918 года попросил освободить его от должности начальника уголовно-розыскной милиции, уехал в Петроград, откуда бежал за границу.
...В Кремле, возле Боровицкой башни, возвышается Оружейная палата — хранилище национальных драгоценностей и исторических реликвий. И среди множества сокровищ сверкают бриллианты, изумруды, сапфиры, возвращенные нашему народу его милицией в том далеком и таком близком для всех нас грозном тысяча девятьсот восемнадцатом...
Умирая, человек не исчезает бесследно. Он остается жить в прошедшей вместе с ним эпохе, которая стала страницей истории, в своих детях, внуках, правнуках, в воспоминаниях близких, в тех, кто продолжает его дело.
Бойцы внутреннего фронта, как нас некогда именовали, — мои товарищи по Московской уголовно-розыскной милиции времен гражданской войны. Их имена и фамилии уже не числятся в адресном столе, но зато они получили постоянную прописку в истории становления Советской власти, в истории очищения молодой республики от скверны уголовщины. В конце тысяча девятьсот девятнадцатого погиб в бою с деникинцами балтийский матрос Груздь. Тогда же настигла бандитская пуля начальника особой группы розыска Мартынова. Прошло много лет, как убит слесарь с завода Михельсона Виктор Сухоруков, мой закадычный друг, коновод мальчишек нашего двора, который в октябре семнадцатого сражался на улицах Москвы с юнкерами, а в декабре стал работником советской рабоче-крестьянской милиции, куда рекомендовал и меня. Все они пережили свою смерть. Для меня они по-прежнему живы и молоды, точно так же, как и замурзанный беспризорник с Хитрова рынка Тузик, которому сейчас бы, видимо, было за семьдесят.
Но юный житель «вольного города Хивы» — так обитатели Хитровки называли рынок — состариться не успел...
Мой отец, старый врач, которого жители хорошо знали в Городском районе Москвы, был человеком решительным и увлекающимся. От него можно было ожидать всего. Поэтому, когда он в один прекрасный день привел к нам в дом беспризорника с Хитровки и заявил, что тот теперь будет жить у нас, никто не удивился. Моя сестра Вера, которая тогда вместе с подругой готовилась к выпускным экзаменам на акушерских курсах, молча смерила отца взглядом, отложила в сторону конспекты и, громко стуча каблуками, прошла в столовую.
— Вот этот? — спросила она, брезгливо взглянув на жалкого оборвыша, стоявшего посреди комнаты со сконфуженным и одновременно независимым видом.
— Да-с, этот! — громко ответил отец, у которого всегда появлялся задор, когда он чувствовал себя неуверенно. — Вас не устраивает?
— Нет, ничего, — спокойно сказала Вера, — курносенький.
— Какой есть, других не было! — по-прежнему запальчиво сказал отец, но тут же сник: — Ты, Верочка, не сердись. Я понимаю, экзамены, хлопоты по хозяйству, но...
— Ладно, — прервала его Вера, — чего уж теперь говорить! Что сделано, то сделано. Я так и предполагала, что твое участие в комиссии по оздоровлению Хитрова рынка так просто не кончится. Скажи хоть, как его зовут?
— Тузиком, — потупился отец.
— Тузиком?
— Да, а что?
— Ничего, По крайней мере, не Шарик и не Полкан. Нина! — позвала она подругу. — Тут Семен Иванович сделал нам сюрприз, так не мешало бы его отмыть...
— Кого отмыть?
— Папин сюрприз отмыть. Ты мне поможешь?
«Сюрприз» отмыли, остригли и переодели. Так в нашей квартире появился новый член семьи, беспокойное «дитя улицы», как его называла Вера.
Мальчишка у нас не прижился. Держался он весьма независимо. Отца любил, Веру побаивался, меня не замечал, а нашу прислугу, пухленькую Любашу, почему-то сразу же возненавидел, нередко доводя ее до слез своими далеко не безобидными выходками. Как-то Любаша не выдержала и заявила Вере, что больше оставаться в доме она не может. Или она, или Тузик.
— Позови его сюда, — сказала Вера.
Любаша отправилась на кухню, которая была излюбленным местом юного гражданина «вольного города Хивы», но его там не оказалось. Тузика ждали до вечера — напрасно. Не появился он и на следующий день. Отец было хотел обратиться в полицию. Но Вера строго сказала:
— Хватит, найди себе другое развлечение. Больше мучиться с мальчишкой я не собираюсь.
Вначале о Тузике в нашей семье вспоминали довольно часто, а потом все реже и реже.
Прошел год, до предела заполненный событиями. Умер от разрыва сердца отец. Вера вышла замуж и уехала с мужем в Ростов. Октябрьская революция, провозглашение Советской власти, митинги на Страстной и Скобелевской площадях, отряды вооруженных рабочих и моряков, тревожные сообщения о немецком наступлении, переезд Совнаркома из Петрограда в Москву и белые листки на обшарпанных стенах домов — обращение ВЧК к населению Москвы:
«...Лицам, занимающимся грабежами, убийствами, захватами, налетами и прочими тому подобными совершенно нетерпимыми преступными деяниями, предлагается в 24 часа покинуть город Москву или совершенно отрешиться от своей преступной деятельности, зная впредь, что через 24 часа после опубликования этого заявления все застигнутые на месте преступления немедленно будут расстреливаться».
ВЧК призывала трудящихся Москвы к активному содействию в ликвидации бандитизма.
Вскоре ВЧК, латышскими стрелками кремлевской охраны и сотрудниками милиции была разгромлена анархистская «черная гвардия». Но это было только началом гигантской работы по установлению правопорядка, которую предстояло провести Советской власти. После всеобщей амнистии, объявленной Временным правительством, Москва была наводнена уголовниками. В цветисто написанном указе Керенского сообщалось, что амнистия должна способствовать «напряжению всех творческих сил народа», а амнистированные уголовники призывались к защите Родины и Отечества, для «утверждения законности в новом строе». Только из тюрем Москвы и Московской губернии было выпущено более трех тысяч опасных преступников. Они не имели ни денег, ни одежды, ни еды, их трудоустройством никто не интересовался. И амнистированные вместо «утверждения законности в новом строе» занялись своим привычным ремеслом. За первую половину 1917 года число опасных преступлений в Москве увеличилось в четыре раза, к июню в городе уже действовало более тридцати крупных банд, среди которых выделялись хорошо вооруженные шайки Якова Кошелькова, Собана, Гришки-адвоката, Козули, Водопроводчика, Мартазина и Мишки Рябого. Убийства, грабежи, налеты на государственные и общественные учреждения...
И в один из дней 1918 года я в кабинете Виктора Сухорукова написал старательным почерком несколько строк, которые предопределили всю мою дальнейшую жизнь. Вот они:
«Начальнику уголовно-розыскного подотдела административного отдела Московского Совдепа от гражданина Советской Социалистической Республики Александра Семеновича Белецкого. Прошение. Прошу зачислить меня на одно из вакантных мест при вверенной Вам милиции».
Тут же я заполнил и анкету. Впрочем, слово «анкета» в обиход тогда еще не вошло. При царе существовал «формулярный список», а Временное правительство ввело «опросный лист», которым и пользовались пока во всех учреждениях. Он был составлен по лучшим образцам западной демократии, но с учетом русских особенностей. Поэтому в нем на всякий случай стояли помимо других и такие щекотливые вопросы, как сословие и вероисповедание, но зато в скобках указывалось: «Заполняется но желанию». Опросный лист заканчивался знаменательной фразой:
«Правильность показанных в настоящем опросном листе сведений о моей личности подтверждаю честным словом».
Вот она, новая, демократическая Россия!
Затем мы вместе с Виктором пошли к начальнику отдела личного состава Груздю. Он оказался матросом, одним из тех балтийцев, которых прислал Петроград в Москву в конце октября 1917 года. Круглолицый, плечистый Груздь восседал за громоздким двухтумбовым столом, на котором рядом с письменным прибором из розового мрамора возвышались буханка ржаного хлеба и вместительная жестяная кружка с чаем. На сейфах валялись в художественном беспорядке шинель, бушлат, бомбы, рваная тельняшка и пара сапог. Носок одного из них, словно на страх мировой буржуазии, был грозно разинут, и в его темной пасти поблескивали зубами сказочного дракона гвозди. Увидев Виктора, матрос отложил толстый карандаш, которым, как я успел заметить, рисовал на бумаге, покрывающей стол, чертиков, и грузно встал.
— Здоров! Подымить есть? — спросил он Виктора и брезгливо поморщился, когда тот достал пачку папирос: — Это не пойдет! Мне бы самосаду. Балтика, она махру уважает... Красота? — кивнул Груздь на стену, где из массивной позолоченной рамы кокетливо смотрела жеманная красавица в наглухо закрытом черном платье. — Одежу я сам дорисовал, — похвастался он, — а то она почитай что голая была. — И пояснил: — Буржуазия, она приличиев не соблюдает...
— Это Белецкий, — представил меня Виктор. — Я тебе о нем говорил.
— Где-то, что-то, вроде, — без особого энтузиазма откликнулся матрос. — Из прослойки, значит?
— Как? — не понял я.
— Из интеллигентов, говорю?
— Сын врача.
Водя по строчкам пожелтевшим от махорки пальцем, Груздь долго изучал опросный лист.
— То, что ты интеллигент, это, конечно, арифметический минус, — наконец изрек он. — Но ежели глядеть диалектически, это от тебя не зависит. Верно? Роковая игра судьбы! А вот то, что ты одинок, в смысле холост, это, понятно, арифметический плюс и очень положительный фактор. Ухлопают бандиты — и никто горючих слез лить не будет. А то тут одного вот такого же зелененького на Сухаревке царапнули, так сюда вся его родня сбежалась. То-то крику было!
— Ну-ну, брось запугивать, — усмехнулся Виктор. — Тебя послушать — можно подумать, что у нас каждую неделю по десять сотрудников убивают!
— А почему маленько и не попугать? — На толстых щеках Груздя появились смешливые ямочки. — Не куличи печем — революционный порядок наводим! Пусть знает, на что идет. А то захотит на попятную, ан поздно будет!
На следующий день после этого разговора я уже приступил к «исполнению обязанностей агента третьего разряда» особой группы по борьбе с бандитизмом. Начальником особой группы был пожилой рассудительный Мартынов, служивший до революции вагоновожатым в Уваровском трамвайном парке, а его помощником — «обломок старого режима», по определению Груздя, — Федор Алексеевич Савельев. У Савельева было непримечательное лицо с нездоровой, желтоватой кожей. Вялый, флегматичный, всегда скучный, он явно не соответствовал образу интеллектуального сыщика, который создало мое мальчишеское воображение. Между тем Савельев был далеко не заурядной личностью и задолго до революции считался одним из немногих крупных специалистов сыскного дела в России. Он великолепно знал уголовный мир и обладал феноменальной памятью, о которой рассказывали чудеса. К Савельеву приходили советоваться и агенты, и субинспектора, и инспектора. Он был своего рода справочным бюро.
Вскоре после моего зачисления наша группа была усилена за счет сотрудников бандотдела МЧК и насчитывала теперь около пятидесяти человек.
Это были горячие дни. Вместе с ВЧК мы очистили от уголовников Грачевку, провели крупную операцию в районе Верхней и Нижней Масловки, ликвидировали шайку, занимавшуюся контрабандной торговлей наркотиками, уничтожили бандитские группы Собана и Водопроводчика. Но Мартынов не был удовлетворен результатами. Он хотел большего. Его в первую очередь интересовала Хитровка, которую он вполне обоснованно считал центром бандитизма в Москве.
«Вольный город Хива» издавна был пристанищем всех уголовных элементов города, которые ютились здесь в многочисленных ночлежках. Притоны чуть ли не официально делились на разряды. В высших обитали фальшивомонетчики, налетчики, медвежатники, крупные домушники; в средних находили все, что им требовалось, поездушники, карманники, голубятники, а ночлежки низшего разряда заполнялись преимущественно нищими, портяночниками и мелкой шпаной.
В домах Румянцева, Ярошенко, Кулакова имелись и отдельные комнаты-«нумера», которые предоставлялись почетным гостям. Здесь находили себе приют международные взломщики сейфов, типа Вагновского и Рыдлевского, расстрелянных в 1919 году, известные бандиты, как, например, Павел Морозов, Котов и Мишка Чума, фальшивомонетчики и крупные авантюристы. На Хитровом рынке большими партиями скупали краденое, нюхали кокаин, ночи напролет играли в штосс, железку, ремешок, пили смирновку и ханжу.
За время своей недолгой работы в розыске я уже достаточно наслушался различных историй, связанных с жизнью «вольного города». Слова «Хитров рынок» часто мелькали в приказах, их произносили на совещаниях и заседаниях. То атаман рынка Разумовский убил двух милиционеров, то Мишка Рябой собирался вырезать семью Савельева, то к нам поступали сведения, что после ограбления в Петрограде здания сената все ценности какими-то неведомыми путями переправлены на Хитровку и золотую статую Екатерины II стоимостью 500 тысяч рублей и ларец Петра Великого видели у содержателя чайной Кузнецова...
На Хитровке было проведено несколько операций. Во время одной из них судьба меня вторично свела с Тузиком.
Наши сани остановились недалеко от Орловской больницы, за которой уже начиналась территория «вольного города». Мартынов поднес к губам свисток и два раза негромко свистнул. Ему точно так же ответили, и из-за дома вынырнул невысокий человек в романовском полушубке. Это был Сеня Булаев, откомандированный к нам из бандотдела МЧК, веселый, разбитной парень, с которым я успел подружиться.
— Ну как? — коротко спросил Мартынов.
— Все в порядке, Мефодий Николаевич. Гнездышко со всех сторон оцеплено.
— Ну что ж, хорошо, если, понятно, птички уже не улетели.
— Вы со мной будете или внутрь пойдете? — спросил Булаев.
— С вами в оцеплении. Пошли, Сухоруков.
— А мы с Белецким отправимся пить чай к Аннушке, — сказал Савельев и вытер указательным пальцем слезящиеся на ветру глаза.
В зиму восемнадцатого года пострадали многие дома. Не хватало дров, поэтому жильцы ломали деревянные балкончики, отдирали плинтусы, рубили ставни. Но особенно досталось Хитровке. После Октябрьской революции большинство нанимателей квартир отсюда сбежало, и хитрованцы, предоставленные самим себе, растащили все, что можно. Обитатели ночлежек ломали нары, выворачивали доски пола, ворошили деревянные крыши. А большой навес посредине площади исчез еще в декабре прошлого года. Рынок выглядел так, словно здесь только вчера прошли орды Чингисхана. Относительно сохранились только Утюг и Сухой овраг, расположенные между площадью и Свиньинским переулком.
У входа в трехэтажный каменный дом стояли два бойца из боевой дружины розыска, вдоль стены маячили в сумерках еще несколько фигур с винтовками. Савельев взял меня за локоть, и мы вошли в подъезд. Сразу же потянуло спертым, вонючим воздухом. Лестница не была освещена, я то и дело спотыкался на стертых ступеньках. На площадке между первым и вторым этажами наткнулись на спящего оборванца, который даже не шевельнулся.
Мы вошли в громадную квадратную комнату. Большинство ночлежников спали. С трехъярусных нар свешивались ноги в сапогах, лаптях и опорках. Посреди ночлежки, под висячей керосиновой лампой, прямо на грязном полу, играли в карты. Слышались азартные выкрики игроков:
— Семитко око!
— Имею пятак.
— Угол от пятака...
Где-то в углу хриплый женский голос выводил:
Савельев поманил пальцем рыжего парня в суконной чуйке и опойковых сапогах с высокими кожаными калошами, который, видимо, следил здесь за порядком:
— Эй ты, Семен, кажется?..
— Так точно, Федор Алексеевич! — с готовностью откликнулся тот и по-солдатски щелкнул каблуками. — Что прикажете?
— Севостьянова у себя?
— Так точно.
— Проводи нас.
Парень засуетился:
— Уж и рада вам будет Анна Кузьминична. Вчерась как раз меня спрашивали: «Чего, дескать, Федор Алексеевич про нас забыли? Уж не обидела ли я их ненароком...»
— Ладно языком молоть, — оборвал его Савельев. — Или, может, время выгадываешь?
— А чего мне выгадывать? — честно выкатил глаза парень. — Сами сегодня убедитесь, что зазря столько солдат к дому пригнали. Нам скрывать нечего, а вам завсегда очень даже рады!
В сопровождении парня мы прошли в дальний угол ночлежки, занавешенный ситцем, и рыжий условным стуком постучал в дверь.
Загремел запор, и меня ослепил яркий свет.
— Ого! Электричество провела! — сказал Савельев.
— А как же, нешто мы хуже других! — откликнулся мелодичный женский голос. — Заходите, заходите!
О Севостьяновой мне рассказывал Виктор. Она снимала несколько ночлежек и «нумеров» в Сухом овраге. Пожалуй, во всей России не было ни одного крупного преступника, который бы хоть раз не. побывал в этих «нумерах», где можно было получить все — начиная от шампанского «Клико» и кончая полным набором новейших заграничных инструментов для взлома сейфов. Поговаривали, что Севостьянова не только скупает краденое и укрывает преступников, но и участвует в разработке планов ограбления.
Между тем в облике сравнительно молодой женщины, стоящей перед нами, не было ничего настораживающего — обыкновенная мещаночка из Замоскворечья. Миловидное простое лицо, в мочках ушей дешевые серьги, на плечах оренбургский платок. Держалась она просто и свободно; как старая хорошая знакомая, расспрашивала Савельева про семью, ужасалась дороговизной.
— Если так дальше продолжаться будет, Федор Алексеевич, — говорила она, — то хоть ложись да помирай. Никаких возможностей больше нет. Мои-то захребетники вовсе платить перестали. Свобода, говорят, долой эксплуататоров. Ежели б не мои молодцы, то не знаю, как бы с ними и справилась...
Савельев молча ее слушал и посмеивался. Потом Севостьянова вышла в другую комнату и вернулась с подносом, на котором стояли графинчик с узким горлышком и две коньячные рюмки.
— Не побрезгуйте, Федор Алексеевич, откушайте! Меня Севостьянова просто не замечала.
— Коньячок не ко времени, — отрицательно мотнул подбородком Савельев, — а самоварчик поставь.
Чай пил он вкусно, истово, время от времени вытирая большим платком лоснящееся лицо.
— Хорошо! Недаром покойный отец, царство ему небесное, говаривал, что настоящий чай должен быть как поцелуй красавицы — крепким, горячим и сладким.
Постороннему могло показаться, что происходит все это не на Хитровке, в доме Румянцева, а где-то на окраине Москвы, в обывательской квартирке. Пришел к молодой хозяйке пожилой человек, друг семьи, а может быть, крестный. Скучновато ей со словоохотливым стариком, но виду не покажешь: обидится. Вот и старается показать, что ей интересно. Старичок бывает редко, можно и потерпеть.
Эта иллюзия была нарушена только один раз, когда Савельев внезапно спросил:
— Сколько ты опиума, Аннушка, купила?
В углах рта Севостьяновой легли резкие складки, отчего лицо сразу же стало злым.
— Бог с вами, Федор Алексеевич? Какой опиум?
— А тот самый, что Горбов и Григорьев на складе «Кавказа и Меркурия» «реквизировали».
— Ах, э-этот! — протянула Севостьянова. — Самую малость, фунтиков десять. Налить еще чашку?
— Налей, голубушка, налей, — охотно согласился Савельев. — А свою покупочку завтра с утра к нам завези.
— Чего там везти, Федор Алексеевич? Курам на смех.
— Вот пусть куры и посмеются. А заодно прихватишь золотишко, которое тебе Косой вчера приволок. Договорились?
Когда в комнату ввели первую партию задержанных, Савельев неохотно отодвинулся от столика.
— Так и не дали чаю попить! — сказал он Виктору Сухорукову и протяжно зевнул, похлопывая согнутой ладошкой по рту. — Ну-с, кто здесь из старых знакомых?
— Кажись, я, Федор Алексеевич, — подобострастно скосоротился оборванец с глубоко запавшими глазами.
— Хиромант? Володя?
— Он самый, Федор Алексеевич, — с видимым удовольствием подтвердил оборванец. — Только прибыл в «Хиву», даже приодеться не успел — пожалуйте бриться.
— Ай-яй-яй! — ужаснулся Савельев. — Откуда же ты, милый?
— Из Сольвычегодска я прихрял, Федор Алексеевич. Как стеклышко чист. Истинный бог, не вру! Век свободы не видать!
— Ну-ну. Не пойман — не вор. Отпустят. А вот тебя, голубчик, придется взять! — Обернулся он к чисто одетому подростку. — Шутка ли, двенадцать краж! Сидоров с ног сбился, тебя разыскивая.
— Бог вам судья, Федор Алексеевич, но только на сухую берете!
— Это ты будешь своей бабушке рассказывать! — обиделся Савельев. — Твою манеру резать карманы я знаю.
Так за три часа облавы перед столом Савельева прошло свыше ста человек, большинство из которых тут же было отпущено. И Савельев, и начальник особой группы были разочарованы. Имелись сведения, что Севостьянова поддерживает тесную связь с бандой Якова Кошелькова, которая на прошлой неделе совершила налет на правление Виндаво-Рыбинский железной дороги и убила двух самокатчиков ВЧК. Но никого из участников этой многочисленной банды в «нумерах» Севостьяновой обнаружить не удалось.
— Из-за такой мелкоты не стоило и ездить! — скучно сказал Савельев Мартынову.
Тот только пожал плечами.
Всего было отобрано восемь человек: пять карманников, два домушника и некий мрачный верзила, подозревавшийся в ограблении на Большой Дмитровке.
Когда бойцы из дружины увели задержанных, мне показалось, что из-за двери, ведущей в соседнюю комнату, донесся какой-то странный звук.
— Кто у вас там?
— Пацан один.
— Какой пацан?
— Приблудыш, сирота, — неохотно ответила Севостьянова. — Хворает... Бабье сердце что воск, пригрела...
Савельев хмыкнул.
— За что я к тебе благоволю, Аннушка, так это за доброту. Всегда любил праведниц!
Когда Савельев и Мартынов вышли, я заглянул в соседнюю комнату, обставленную намного беднее, чем та, в которой мы сидели, и никого не увидел.
— Где же он?
— Да вон, в углу! — нетерпеливо сказала Севостьянова и отдернула ситцевый полог.
На маленьком диванчике под лоскутным одеялом кто-то лежал. Я приподнял край одеяла и увидел пышущее жаром лицо мальчика. Глаза его были полузакрыты. Дышал он прерывисто, хрипло.
Тузик!
Да, ошибки быть не могло, он!
В комнату зашел Виктор Сухоруков.
— Кто там?
— Тузик.
Сухоруков не понял, недоуменно посмотрел на меня. — Ну помнишь, я тебе рассказывал... Тузик, беспризорник. Отец его с Хитровки тогда привел.
— А-а... Житель «вольного города»? — Виктор наклонился над диванчиком: — Испанка. Надо бы в больницу... Давно его прихватило? — спросил он у Севостьяновой.
— Да дней пять будет. Ничего, отлежится.
— Какое там отлежится! На ладан дышит.
— А помрет, — значит, суждено так. Богу виднее.
— Ну, до свиданьица, голубушка! — сказал Савельев, молча наблюдавший всю эту сцену. — Хороший у тебя чаек! — И спросил у нас: — Поехали?
— Да нет, хотим мальца в больницу сдать.
— Доброе дело. Тогда счастливо.
Виктор попросил у Севостьяновой второе одеяло и тщательно закутал Тузика.
— И охота вам только возиться! — вздохнула Севостьянова.
— Охота, — отрезал Виктор.
Тузика в Орловской больнице не приняли. Старый фельдшер с прокуренными седыми усами только разводил руками:
— Можете расстреливать, товарищи, а мест нету. Куда я его положу? В морг, что ли?
Фельдшер не врал. Больница была переполнена. Люди лежали не только в палатах и коридорах, но и на полу приемного покоя, в кабинете главного врача, вестибюле. Больные бредили, стонали, рвали ногтями грудь, всхлипывали, ругались.
— Тогда хоть посмотрите его, — сказал Виктор, — лекарство какое дайте или что...
— Вот это можно! — обрадовался фельдшер. — Это с превеликим удовольствием.
Он пощупал у мальчика пульс, поставил градусник и положил на столик пакетик с порошками. Потом на минуту задумался и достал из шкафчика бутылку с микстурой.
— Так что у него?
— Может, испанка, а может, иная какая напасть. Разве угадаешь?
— Как же вы лекарство даете, не зная от чего? — вспыхнул Виктор.
Фельдшер удивленно посмотрел на него.
— То есть?
— «То есть»! — передразнил Виктор. — А ежели его эти порошки в могилу сведут? Фельдшер обиделся.
— Вы меня, молодой человек, не учите-с, не доросли! Да-с! — брызгая слюной и топорща усы, говорил он. — Вы еще, извините за выражение, пеленки у своей матушки мочили, когда я людские страдания облегчал-с. Одному богу известно, кто чем болен, а лекарства между тем всегда выписывали. Такой порядок. Да-с. И если я эти лекарства даю, значит, знаю, что они безопасны и никому никогда вреда не приносили...
— А пользу?
Фельдшер, видимо потеряв от возмущения дар речи, свирепо засопел и повернулся к нам спиной.
— Оставь его, — сказал я Виктору, понимая, что дальнейшая перепалка ни к чему хорошему не приведет.
Извозчика мы, разумеется, не нашли. Тузика пришлось нести на руках. Виктор его держал за плечи, я — за ноги. У Покровских ворот нас остановил патруль. Ругаясь сквозь зубы, Виктор передал мне Тузика и достал документы.
— Служба, — смущенно сказал пожилой солдат, возвращая мандат. — Что о мальчонкой? Сыпняк?
— Будто испанка.
— Подсобить?
Только тут я почувствовал, как устал за эту ночь. Руки у меня онемели, колени дрожали, спина стала совсем мокрой от пота.
— Пожалуйста, папаша, — поспешно сказал я, опасаясь, что Виктор откажется. — Здесь уже рядом. Парнишка не тяжелый, только мы его закутали, чтоб не простыл...
— Да оно и так видно, что тяжесть невелика... — Патрульный передал винтовку своему напарнику, в последний раз жадно затянулся цигаркой, выплюнул ее и растер каблуком сапога. — Давайте! Один управлюсь. — У подъезда моего дома он остановился, прислушался. — Стреляют где-то, что ли? Али показалось? Кажись, показалось... Шалят по ночам. Всякая вошь из щели вылазит, чтоб свою долю кровушки получить. То там, то тут: «Караул, грабят!» Не знаешь, в какую сторону и кидаться. Намедни барышню раздели. Что гады сделали! Сережки у ей в ушах были, так вместе с мясом вырвали. Сидит голая, озябшая, закоченелая да скулит, как кутенок, а кровь так и хлещет...
В Москве проходило уплотнение, и ко мне вселили семью доктора Тушнова. Опасаясь воров, доктор врезал в дверь несколько новых замков, которые можно было открыть — и то не всегда успешно — только изнутри, зная секрет сложной механики.
Я позвонил — молчание. Еще раз.
— Так мы до утра под дверью простоим! — раздраженно сказал Виктор. — Ты не миндальничай, стучи кулаком! Разоспались!
Я последовал его совету, но к двери по-прежнему никто не подходил.
— Сильны спать! — почти с восхищением сказал второй патрульный, который молчал всю дорогу.
— Да не спят они, какой там сон! — возразил другой. — Боятся, вот и затаились. Дай-кась я!
Он положил Тузика на лестничную площадку и грохнул в дверь прикладом.
— Эй,отворяйте!
— У меня оружие, я буду отстреливаться, — послышался из-за двери дрожащий голос доктора.
— Я тебе стрельну! — рявкнул солдат.
— Я брал призы за меткость, — промямлил доктор.
С перепугу он действительно мог выстрелить.
— Борис Николаевич, — вмешался я, стараясь говорить как можно спокойнее и убедительнее, — пожалуйста, не волнуйтесь. Никто на вас не собирается нападать. Это же я и Сухоруков, тот самый Сухоруков, который в нашем дворе живет. Мы пришли ночевать. Вы узнаете мой голос, правда?
— Голос можно изменить.
— Но кому это нужно?
— Грабителям, — последовал обоснованный ответ.
Дипломатические переговоры через дверь продолжались минут десять. Наконец доктор, не снимая цепочки, приоткрыл дверь и только тогда, убедившись, что мы именно те, за кого себя выдаем, впустил нас в прихожую.
В моей комнате, загроможденной мебелью, было холодно и сыро: дома я бывал редко и топил свою «пчелку» от случая к случаю.
Мы уложили Тузика на большую двуспальную кровать, разжав плотно стиснутые зубы, влили в рот немного микстуры. Тузик дернулся, перевернулся на бок, что-то забормотал.
Виктору я постелил на диване, себе — на кушетке. Вместе растопили печурку. Я смертельно устал, голова была тяжелой. Казалось, лягу и тотчас усну. Но сон не приходил.
— Не спишь? — спросил Виктор.
— Не спится.
— Мне тоже. Вот о нем думаю, о Тузике твоем...
— Завтра я Тушнова попрошу, чтобы посмотрел его.
— Жаль пацана.
— Чего говорить. Ведь для них, вот таких пацанов, мы и революцию делали. Им-то при коммунизме жить.
Виктор встал с дивана, уселся у печки, закурил. Огонек его папиросы то вспыхивал яркой звездочкой, то почти затухал. Мы молчали, потом Виктор неожиданно спросил:
— Ты как себе коммунизм представляешь?
В теории я чувствовал себя достаточно подкованным! ведь как-никак читал в гимназии Маркса, Энгельса, Каутского, Струве. Я начал говорить об отмирании государства, о ликвидации частной собственности.
— Не то, — прервал он меня. — Ты говоришь, не будет эксплуатации, не будет частной собственности, не будет армии. Сплошное «не». А вот что вместо этих «не» будет?
— Ну, сейчас трудно об этом говорить...
— А что тут говорить? Об этом не говорить, мечтать, что ли, надо. — Виктор улыбнулся: — Ко мне недавно Груздь приходил, просил кальку достать. «На кой черт тебе калька?» — спрашиваю. Мнется. То да се. Наконец признался. Оказывается, он с одним архитектором на квартире живет. Глун... Глан... Не помню фамилии. Молодой парень вроде тебя. Так он, этот архитектор, над городами будущего работает. Города из голубого камня. Дома голубые, дороги голубые, улицы голубые... Как небо.
— Ерунда, фантазия...
— Фантазия — это не ерунда. Без мечты жить нельзя. Вот и Груздь... Калька-то, оказалось, для того архитектора нужна. «Боится, — говорит, — что запоздает, в срок свою работу не кончит. А без кальки и керосина много не начертишь: он по ночам работает. Мы, — говорит Груздь, — с ним по этому вопросу в Совнарком неделю назад заявление отправили: так, дескать, и так, учитывая, что на носу мировая революция и посему остро необходимо создать всемирный стиль архитектуры эпохи коммунизма, просим содействия в снабжении товарища Глана, который разрабатывает таковой, керосином и калькой. Что касается оплаты, то товарищ Глан, учитывая остроту международного момента, от нее отказывается и передает все свои чертежи республике безвозмездно...» Очень Груздь этим делом заинтересован. «Архиположительный фактор, — говорит, — и арифметический плюс...»
Виктор засмеялся, щелчком пальцев подбросил папиросу. Взлетев, она описала крутую дугу и упала где-то посреди комнаты. Огонек рассыпался по полу огненными брызгами. И мне на мгновение показалось, что это из тьмы ночи засверкали освещенные электричеством окна городов будущего. Кто его знает, может, они действительно будут голубыми? И еще я подумал, что сейчас где-то на другом конце Москвы склонилась над ватманом голова безвестного архитектора, который убежден, что ему очень нужно торопиться...
Тузик забормотал что-то несвязное, сбросил с себя одеяло. Я укрыл его. Лицо мальчика дышало жаром. А за окном тревожным, беспокойным сном спала Москва — холодная, голодная, разрушенная. Вдоль пустынных улиц гулял ветер, метались в бреду сыпнотифозные, спозаранку выстраивались угрюмые, молчаливые очереди за хлебом, а в гулких комнатах роскошных особняков бывшие аристократы и бывшие либералы раскладывали пасьянсы, пытаясь угадать точную дату падения Советской власти...
В стране война, голод, разруха, неустроенность, бандитизм. А жизнь продолжалась. Люди рождались и умирали, женились и расходились. И Сеня Булаев не только ловил бандитов, рассказывал смешные истории и показывал фокусы, но и ухаживал за машинисткой из нашей канцелярии (их тогда именовали пишбарышнями) Нюсей, с которой ходил в синематограф Ханжонкова на «жемчужину сезона» — боевик «Сказка любви дорогой. Молчи, грусть, молчи!», а то и посещал школу танцев с красивым и непонятным названием «Гартунг». И ухаживал он за ней так, как ухаживали за девушками, до него и после него. Правда, иногда он вместо цветов вручал ей кусок сала или воблу. И Нюся не делала различий между цветами и воблой, потому что она все-таки была девушкой 1918 года — голодного года.
Подшучивая над Сеней, мы в глубине души все-таки ему завидовали. Я даже предлагал Виктору сходить как-нибудь для смеха в «Гартунг». Он, кажется, не возражал, но мы туда так и не выбрались, хотя бывали во многих местах, посещение которых не входило в наши прямые обязанности, в том числе и в кафе поэтов — «Стойле пегаса».
Видимо, тогда, как и теперь, в сутках было ровно двадцать четыре часа. Но мы за эти двадцать четыре часа успевали все: допросить бандита и побеседовать с пострадавшими от налета, заштопать продранный китель и задержать валютчика, разобрать на оперативном совещании последнюю операцию и принять самое активное участие в общественном суде над Евгением Онегиным. Кстати, общественные литературные суды стали к тому времени повальным увлечением. На молодежных сборищах особенно доставалось Печорину, о котором Груздь говорил, что именно для таких типов революционный пролетариат отливает свинцовые пули на заводах. Мне, честно говоря, Печорин нравился, но я не рисковал, даже будучи официальным защитником, его оправдывать, а только робко просил суд учесть смягчающие его тяжелую вину обстоятельства. И только Нюся, устремив мечтательно глаза куда-то поверх наших голов, упрямо говорила: «А все-таки он был хороший».
По мнению Нюси, Тузик тоже был хорошим, хотя беспризорник, оправившийся, несмотря на мрачные прогнозы доктора Тушнова, уже через несколько дней, относился к ней более чем сдержанно. Нюся водила его в синематограф, в «Стойло пегаса», где порой вместо морковного чая подавали настоящий, но завоевать его любовь так и не смогла: кажется, Тузик был прирожденным женоненавистником. Зато с Груздем он сошелся быстро. Они познакомились у меня, когда Тузик только стал вставать с постели.
— Здорово, шкет! — сказал Груздь, входя в комнату и с любопытством разглядывая маленькую фигурку с прозрачным лицом и всклокоченными волосами.
— Здорово, матрос! — в тон ему ответил беспризорник.
— Шустрый! — поразился Груздь. — Ты откуда такой?
— С Хитровки.
— Житель «вольного города Хивы»? Ясно. А кличут как?
— Тузиком.
— Гм, какая-то кличка собачья. У нас на корабле кобель Тузик был. Выдумает же буржуазия такое: Тузиком человека прозвать. Ты же крещеный?
— Все может быть, — согласился Тузик.
— Ну, родители-то как нарекли?
— Тимофеем.
— Тимоша, значит? Вот это другой коленкор. Ой, Тимоша-Тимофей, хочешь — жни, а хочешь — сей! Ну, Тимофей Иванович, на голове стоять умеешь?
Груздь снял пояс с двумя маузерами и, покряхтывая, стал на голову.
— Силен! — с уважением сказал Тузик. — А на одной руке стоять можешь?
— Запросто.
Груздь сделал стойку на одной руке.
— А колесом перекувырнуться сможешь?
Груздь сделал колесо.
— Силен! — снова сказал Тузик и с этого момента проникся к Груздю уважением, которое уже ничто не могло поколебать.
Когда Груздь доставал кисет, Тузик тотчас же чиркал зажигалкой. Когда Груздю что-нибудь было нужно, Тузик сломя голову кидался выполнять его поручение.
Оказалось, что у этого смешливого, независимого беспризорника душа романтика, жадная до всего необычного и красивого. Тузик мог часами слушать рассказы Груздя про далекие тропические страны, где курчавые черные люди ходят почти совсем голыми по раскаленному золотому песку и грузят на большие пароходы ящики с кофе и бананами, про раскидистые пальмы, колючие кактусы и экзотические деревья со звучным названием баобаб.
На вопросы Тузик был неистощим.
— А там революция тоже будет? — спрашивал он.
— Сам посуди, — обстоятельно объяснял Груздь, — пролетариат там есть? Есть. Мировая буржуазия есть? Есть. Эксплуатация есть? Есть. Материализм есть? Есть. Тогда об чем речь? А революция в России для них арифметический плюс, потому что вроде примера. Увидят, как мы распрекрасно живем без буржуев, и сами так же распрекрасно жить захотят...
— Ну уж распрекрасно! — говорил Тузик, — Жрать-то нечего.
— Тебе бы все жрать... А ты рассуждай диалектически: почему нечего жрать? Потому что разруха. Вот покончим с буржуазией и с ее прихвостнями — всякими спекулянтами и бандитами — и возьмемся за ликвидацию разрухи. Уяснил?
Авторитет учителя был непререкаем. Только раз в душу Тузика закралось сомнение, когда Груздь заявил, что после мировой революции ни одного сыпнотифозного не останется: ни в Англии, ни в Бразилии, ни в России.
— В Англии может, а в России навряд.
— Это почему?
— А потому что сыпняк от вшей, — со знанием дела объяснил Тузик.
— Вот их и не будет.
Тузик подмигнул мне и неудержимо расхохотался:
— Загибай! — А когда Груздь разгорячился, примиряюще сказал: — Я же не говорю, что их миллионы будут, но тыща, чай, останется...
Зато насчет ликвидации преступных элементов у Тузика никаких сомнений не было.
— Вот это точно, — говорил он, — Мартынов и Савельев все могут! Их у нас во как боятся!
Тузик впитывал в себя все, как губка. Он охотно слушал рассуждения Груздя про гегемона революции и про жизнь на флоте, мнение Груздя о бесклассовом обществе и о роли интеллигенции в революции.
— У шкета классовое самосознание на самом что ни на есть недосягаемом уровне! — восхищался Груздь. — Его бы грамоте научить — всех за пояс заткнет.
И Груздь раздобыл у гримера и костюмера уголовного розыска Леонида Исааковича (имелась у нас в те годы такая должность) букварь. Под руководством Нюси и Леонида Исааковича, худого старика с большими темными глазами, Тузик довольно скоро научился читать.
Жить у меня Тузик наотрез отказался, но заходил часто. Иногда забегал на несколько минут, а порой оставался на два-три дня.
Соседи относились к нему настороженно. Жена доктора, толстая неряшливая женщина с выпученными глазами, демонстративно закрывала на висячий замок свой шкафчик на кухне и просила мужа:
— Бобочка, ты посиди здесь на всякий случай, пока этот босяк не уйдет...
Меня это раздражало, но сам «босяк» не обращал на эти меры предосторожности никакого внимания и, хитро мне подмигивая, спрашивал: «Опять эта корова всю ночь серебряные ложки пересчитывала?»
— Мировецкое сало! — сказал как-то Тузик, покончив за несколько минут с моими недельными продовольственными запасами. — Буржуйская шамовка. Здорово живешь!
— Вот и переходил бы ко мне. Чего на Хитровке болтаться?
— Не, нельзя.
— Почему?
— Пришьют...
В его голосе была такая убежденность, что я вздрогнул. Что я, в конце концов, знал о жизни этого пацана? Только то, что он сирота, живет на Хитровке у Севостьяновой, которая приютила его то ли из жалости, то ли из каких-то своих соображений, что... Нет, пожалуй, я больше ничего не знал. А знать нужно было, хотя бы для того, чтобы помочь ему выбраться с Хитровки, расстаться с уголовным миром.
«Надо будет с Груздем и Виктором посоветоваться», — подумал я и спросил: — Кто же тебя убьет?
— Паханы убьют.
— Какие паханы?
— Всякие, — неопределенно ответил Тузик. — Анна Кузьминична и так говорит, что я продался.
— Чудак, ты же с нами все время будешь. Они и подойти к тебе побоятся!
Тузик упрямо мотнул головой. Я так и не смог больше ничего от него добиться. А через несколько дней после этого разговора произошло событие, которое сразу же отодвинуло на десятый план и литературные суды, и взаимоотношения Сени Булаева с Нюсей, и нашу озабоченность судьбой Тузика...
В уголовном розыске по ночам всегда дежурила специальная группа — ответственный дежурный, инспектор, субинспектор, два агента и несколько красноармейцев из боевой дружины. Ответственным дежурным был в тот вечер Мартынов, но он не спал уже две ночи и поэтому, устроившись в прилегающей к дежурке комнате, наказал будить себя только в случае чрезвычайного происшествия. Заменял его Сухоруков, который числился инспектором. Помимо него дежурили я и Сеня Булаев.
На днях наш новый завхоз раздобыл грузовик великолепных сухих дров, и стоящая посредине комнаты «буржуйка» румянилась своими чугунными боками. Было не только тепло, но даже непривычно жарко. Сеня снял валенки и забрался на диван с ногами, а Виктор отстегнул ремни и стащил с себя френч.
— Вот так бы всю ночь, без происшествий! — мечтательно сказал Сеня. И не успел он договорить последних слов, как зазвонил телефон.
Виктор снял трубку:
— Ответственный дежурный по уголовному розыску инспектор Сухоруков. Что?.. — Голос его дрогнул. — Что?.. Говорите громче!.. Да, да!.. Не может быть!
Я видел, как обращенная ко мне щека Виктора побелела, и понял, что произошло что-то страшное. Виктор повесил трубку на рычаг и дал отбой.
— Час назад банда Якова Кошелькова напала на машину Ленина. Будите Мартынова. Сейчас подъедут автомобили из МЧК. — Он вытер тыльной стороной ладони мокрый лоб.
— Жив? — вскинулся Булаев. — Владимир Ильич жив?
— Не знаю. Об этом ничего не было сказано.
— Так почему же не спросил?
— Побоялся... — совсем по-детски признался Виктор, — Страшно было спрашивать...
Булаев выругался, подскочил к телефону, яростно начал крутить ручку.
— Барышня! — закричал он. — Соедините меня с дежурным по МЧК! Быстро, быстро!.. Паснов? У аппарата Булаев. Что с Владимиром Ильичей? Я не о том, это я уже знаю. Ранен? Нет?.. Вот это я и хотел знать. Сейчас выходим... Жив! — крикнул Сеня, оборачиваясь к нам. — Ни одной царапины!
Когда мы вышли на крыльцо, во двор уголовного розыска уже въезжали два лимузина. В один из них с трудом втиснулись Мартынов, я и три красноармейца.
— Четыре месяца за Кошельковым охотимся, — сказал Мартынов. — И вот... Доигрались!
Да, страшно было подумать, что жизнь Ленина висела на волоске.
Ленин... Впервые я его увидел на первомайской демонстрации в 1918 году. Мы были втроем: Виктор, Груздь и я. Холодное пасмурное утро. Стройные ряды латышских стрелков, отряд из бывших военнопленных. Обнажив головы, проходят красноармейцы мимо могил павших за революцию к Спасским воротам. Над Красной площадью — одинокий аэроплан, белыми птицами кружат сбрасываемые с него листовки. Рядом с трибуной — автомобиль иностранного посланника; посланник не потрудился даже выйти из машины. К чему?
Но вот на площадь широким потоком хлынули люди. Знамена, транспаранты, лозунги: «Даешь мировую!», «Мир хижинам — война дворцам!». Суровые, истощенные лица улыбаются. Отцы и матери высоко поднимают ни руках детей.
— Ле-нин! Ле-нин! — гремит над площадью.
И кажется, что этот крик многотысячной толпы пугает посланника, он быстро, по-птичьи, начинает вертеть шеей. И вот уже его глаза обращены туда же, куда устремлены тысячи глаз демонстрантов. Он смотрит, не отрываясь, на Ленина...
— Да здравствует всемирная Советская республика! Смерть капиталистам!
Молодой звонкий голос уверенно запевает:
Песню подхватывают. И грозно несется, вздымаясь к небу, знакомая мелодия.
— А я думал, что Ильич ростом повыше, — говорит Виктор.
— Мал золотник, да дорог! — отзывается Груздь. — Видал, какой лобастый?! Голова! Миллионы книг там вместились.
О том, что он видел Ленина, Груздь потом часто рассказывал Тузику.
— Такой человечище раз в тысячу лет рождается, никак не чаще, — говорил он. — Все насквозь видит: где революционная ситуация, а где, наоборот, буржуи норовят подгадить. Ильич — это Ильич, нам, пролетариату, без него ну никак нельзя. Понял, шкет?
— А чего тут не понимать? Не сявка, чай. Конечно понял.
— То-то же! Накрепко запомни, что Ленин обо всех нас в общем мировом масштабе, и о тебе в частном мировом масштабе, ежели рассуждать диалектически, сердцем изболелся и на последний решительный бой с буржуями весь сознательный пролетариат ведет.
После одного из таких разговоров Тузик у меня попросил книжку про Ленина, но у меня ее не оказалось. Не знаю, была ли тогда вообще такая книжка. А сегодня Ленин мог погибнуть от руки бандита, того самого бандита, которого до сих вор не могла изловить наша группа...
О том, как именно произошло нападение на машину Ленина, я узнал много позднее. Как выяснилось, в тот вечер Владимир Ильич вместе со своей сестрой Марией Ильиничной поехал в одну из лесных школ в Сокольниках, где находилась Надежда Константиновна Крупская. Их сопровождал только один охранник — Чебанов. За рулем сидел любимец Ленина Степан Казимирович Гиль. Недалеко от Каланчовской площади их окликнули. Не обращая внимания, Гиль продолжал ехать. Но когда стали подъезжать к Калинкинскому заводу, на середину дороги выскочило несколько человек с револьверами в руках.
— Стой!
Ленин, решив, что это милицейский патруль, наклонился к Гилю:
— Остановитесь, Степан Казимирович.
Гиль затормозил. В ту же секунду неизвестные плотным кольцом окружили машину.
Ленин приоткрыл дверцу, спокойно спросил:
— В чем дело, товарищи? Вот пропуск.
— Молчать! — резко крикнул высокий и сутулый, с маузером в руке, и, держа, дуло оружия на уровне груди Ленина, распорядился: — Обыскать!
— Какое право вы имеете обыскивать? — возмутилась Мария Ильинична. — Предъявите ваши мандаты!
— Уголовным мандатов не надо, у них на все права есть! — усмехнулся сутулый.
Сопротивляться было уже поздно. Теперь малейшая попытка к сопротивлению могла кончиться трагически — смертью Ильича.
Бандиты забрали документы и оружие, влезли в автомобиль. Кто-то из них передернул затвор винтовки.
— Брось, ни к чему...
Взревел мотор — и машина мгновенно исчезла в пелене снега.
Нападение произошло недалеко от здания районного Совдепа, откуда Ленин и позвонил в ВЧК Петерсу. Никто из бандитов не знал, что ограбленный — Председатель Совета Народных Комиссаров. Это обстоятельство и спасло Ленину жизнь... В дальнейшем один из бандитов, некий Клинкин, по прозвищу Ефимыч, шофер Кошелькова, на допросе показал, что после ограбления Кошельков уже в машине начал просматривать отобранные документы.
— Вдруг слышу, — говорил Клинкин, — орет: «Останови автомобиль! Гони назад!» — «Почему?» — «Да потому, — отвечает, — что то был сам Ленин... Кто на нас подумает? На политических подумают... Дело-то какое, раз в сто лет пофартит так-то...»
Клинкин развернул машину — поехали назад. Но заваленная снегом дорога была пустынна... Кошельков и его ближайший подручный Сережка Барин выскочили из автомобиля. Проваливаясь по колено в глубокий снег, выбрались, в переулок.
Кошельков заглянул в раскрытые ворота одноэтажного домика, в окнах которого мерцал огонек:
— Может, сюда завернули?
— Нет. Не видишь разве, какой сугроб у крыльца намело?
Побродив минут десять по безлюдному переулку, ругаясь, вернулись к автомобилю.
Обо всем этом мы с Мартыновым тогда не знали. Нам было лишь известно, что Кошельков напал на Владимира Ильича и как выглядит разыскиваемая автомашина.
Москва была разбита на десять участков, для каждого из них выделили патрульную машину. Часть машин принадлежала ВЧК, остальные были взяты в различных учреждениях.
Ехали мы почти вслепую: зима была снежная, вьюжная. Ветер швырял в ветровое стекло пригоршни снега, фигуру человека можно было различить не дальше чем за пять метров. Кругом только сугробы снега. На Петровке мы влетели в какую-то яму. Пришлось выйти из автомашины и вытаскивать ее. Один из красноармейцев рассек при толчке бровь. Он приложил ко лбу пригоршню снега, который сразу же стал розовым. У гостиницы «Националь», первого Дома Советов, нас остановил патруль. Затем опять остановка — на Якиманке. Пожилой бородатый красноармеец из боевой дружины уголовного розыска знал Мартынова в лицо, поэтому документов не потребовал. От него мы узнали, что в Сокольниках убито два милиционера, а у Мясницких ворот постовой ранен. Машина с бандитами не задержана.
— Раненого опрашивали? — спросил Мартынов.
— Говорит, с машины стреляли. Подъехала машина, кто-то с нее свистнул в милицейский свисток. Думал, начальство. Подошел, натурально, доложился, а те стрелять... В трех местах пораненный...
Это, конечно, работа Кошелькова. Я до боли в глазах вглядывался в белую мглу, чувствуя, как от напряжения по щекам катятся слезы. Внезапно мне показалось, что впереди в свете фар мелькнуло что-то темное и расплывчатое. Машина? Нет... А может быть, все-таки машина? Точно, машина.
— Мефодий Николаевич, автомобиль!
— Вижу, — почти не разжимая губ, сказал Мартынов. — Приготовьтесь!
Сидящий рядом со мной красноармеец, держа в одной руке винтовку, вылез на подножку. Его примеру последовал другой. В машину ворвались ветер и снег. Я не вижу, но чувствую, как Мартынов достает из кобуры наган.
— Заезжай сбоку, — наклонился он к шоферу, — слева, жми его к домам.
Но когда мы почти настигаем мчащуюся впереди нас машину, шофер опознает ее.
— Из МЧК, — говорит он и сворачивает направо.
И вот наконец возле Крымского моста мы наталкиваемся на автомашину Владимира Ильича. Она стоит у обочины дороги, в ней никого нет, дверцы распахнуты, горящие фары освещают два трупа, лежащих недалеко от передних колес. Я обращаю внимание на пулевые отверстия в ветровом стекле, от них лучами разбегаются в разные стороны трещинки. На спинке переднего сиденья заледеневшие следы крови: кто-то из бандитов ранен. Подхожу к убитым — это молоденький красноармеец и милиционер в островерхой шапке с красной матерчатой звездой. Красноармеец сжимает мертвыми руками винтовку. Стрелял, видимо, он, милиционер нагана достать не успел.
— Ишь как держит! — говорит один из красноармейцев, приехавших с нами, пытаясь разжать пальцы убитого. — И после смерти свое оружие отдавать не хочет!
— Не надо! — машет рукой Мартынов. — Оставь!..
Он медленно стаскивает с головы ушанку. Мы следуем его примеру. Несколько минут стоим молча, Потом Мартынов проводит ладонью по покрытым снегом волосам, надевает шапку.
— Проверь, машина может своим ходом пойти? — обращается он к шоферу и приказывает красноармейцам перенести убитых в машину.
— Мефодий Николаевич, может, поищем? Не могли они далеко уйти, тем более ранен у них кто-то.
— Попытаемся.
Подъехал грузовик с красноармейцами. Разбившись на небольшие группки по два-три человека, мы тщательно прочесали все близлежащие улицы и переулки. Безрезультатно.
Через несколько дней после нападения на Ленина в «Известиях» были опубликованы обращение Московского Совета к населению и приказ начальника Московского окружного комиссариата по военным делам.
«С обнаглевшими бандами начата решительная борьба, в которой население должно содействовать органам Советской власти, — говорилось в обращении. — Бандитизм, нарушающий нормальное течение жизни Москвы, будет твердой рукой искоренен как явление, дезорганизующее и играющее на руку контрреволюции».
А приказ комиссариата заканчивался словами:
«Всем военным властям и учреждениям народной милиции в пределах линии Московской окружной железной дороги расстреливать всех уличенных и захваченных на месте преступления, виновных в производстве грабежа и насилий».
Этим двум документам предшествовало совещание ВЧК, МЧК, Московского уголовного розыска и административного отдела Московского Совета, созванное заместителем председателя ВЧК Петерсом по поручению Дзержинского.
— В наше распоряжение переданы дополнительные средства, транспорт, оружие, — говорил на ночной оперативке Мартынов. — Теперь дело за нами. Сегодня утром ко мне приходила делегация с завода Гужона. Рабочие, возмущенные нападением бандитов на вождя, хотят нам помочь. Мы благодарны им и воспользуемся их помощью. Сейчас мы будем проводить массовую проверку гостиниц и частных квартир, в которых могут найти приют преступники. К этому следует привлекать рабочих. В отличие от царской полиции мы работаем для народа, а следовательно, всегда найдем у него поддержку, только надо научиться ею пользоваться.
Я никогда не подозревал, что в Москве столько гостиниц: «Люкс», «Гренада», «Догмара», «Бельгия», «Астория», «Утеха», «Брюссель», «Париж», «Гамбург» и даже «Приют ловеласа».
Каждую гостиницу, в зависимости от ее размера, обследовала группа, состоявшая из одного сотрудника уголовного розыска и восьми — пятнадцати вооруженных рабочих.
Проверки большей частью проводились ночью. Мы перекрывали все выходы, знакомились с книгой регистрации, а затем начиналось путешествие по номерам. Кого тут только не было! Актеры провинциальных театров, валютчики, представители богемы, мелкие и крупные спекулянты, темные личности с иностранными паспортами, вызывавшими серьезные сомнения в их подлинности, томные дамы в платьях из портьер и с фальшивыми бриллиантами.
Проверки обычно проходили бесшумно, если не считать истерик излишне впечатлительных дам и горячих протестов постояльцев, не совсем уверенных в безупречности своей биографии. Но было и несколько случаев вооруженного сопротивления. В «Приюте ловеласа» мне чуть не прострелил голову маленький, поросший, как обезьяна, бурым мехом гражданин, который по паспорту числился, если не ошибаюсь, бароном Гревсом, подданным Перу. На допросе барон заговорил почему-то с одесским акцентом. После этого его угрозы нотой протеста правительства Перу ни на кого уже не производили впечатления. А еще через полчаса он мирно беседовал с Савельевым и стыдливо шмыгал носом, когда тот укоризненно ему говорил:
— И не стыдно Одессу позорить? Ведь теперь вся Пересыпь смеяться будет. Где твоя фантазия? Перу! Ты хоть знаешь, где Перу находится?
— В Китае? — с надеждой спрашивал «барон Гревс».
— Ах, Леня, Леня! Чтобы взламывать сейфы, география не требуется, но чтобы подделывать паспорта, нужно с ней познакомиться по крайней мере в пределах гимназического курса.
В результате обследования гостиниц было задержано свыше двухсот человек, среди них 65 крупных рецидивистов. Савельев опознал нескольких уголовников, близких к шайке Кошелькова, — Гришку Кобылью Голову, Заводного и Лешку Картавого. Допросы дали многое. Прежде всего, мы узнали адрес невесты Кошелькова Ольги Федоровой и установили за ней наблюдение. А затем Виктор Сухоруков, работавший с Лешкой Картавым, показал мне протокол допроса. Картавый утверждал, что за последнее время дважды видел Кошелькова на Хитровом рынке у нашей старой знакомой Анны Кузьминичны Севостьяновой. Первый раз Кошельков был там с Сережкой Барином и Ефимычем, а во второй — со своей невестой. Так подтвердились наши подозрения о связи Севостьяновой с Кошельковым.
В «нумерах» Севостьяновой был произведен обыск, и на письменный стол Мартынова лег клочок бумаги:
«Смотался в Вязьму, буду в «Хиве» в следующем месяце. Сообщи Ольге».
Подписи под запиской не было, но Федор Алексеевич Савельев хорошо знал почерк Кошелькова...
В тот же день в Вязьму выехала оперативная группа во главе с Савельевым. Первые дни сотрудникам розыска никак не удавалось напасть на след Кошелькова. Бандит словно сквозь землю провалился. Савельев даже высказывал предположение, что Кошельков в Москве, а его записка предназначалась только для отвода глаз. Вскоре, однако, выяснилось, что Кошельков все-таки в Вязьме. Удалось даже выяснить, с кем он встречается. Это была бывшая «хитрованская прынцесса» Натка Сибирячка. Кошельков должен был посетить Натку вечером в субботу. К его встрече подготовились, но он не пришел. Не появился он и на следующий день, и в понедельник. Тогда арестовали Натку. Она все начисто отрицала. Кошелькова, дескать, она действительно знает, но никаких отношений с ним не поддерживала и не поддерживает. И чего ей только жить не дают спокойно?! Кому она мешает? Что от нее, несчастной, хотят? Она такого беззакония не потерпит и будет писать жалобу самому Дзержинскому.
Пришлось Натку выпустить. А на следующий день были убиты купец Бондарев и его приживалка Кислюкова. В квартире ничего тронуто не было. Только на кухне, под мусорным ведром, сорвано две половицы, под которыми зиял провал — там находился тайник, до него-то и добирались убийцы.
— Работа Кошелькова, его почерк, — заключил Савельев, тотчас приехавший на место происшествия. — Для того и Вязьму навестил, а наводчицей была Натка.
Действительно, дальнейшее расследование показало, что Натка часто бывала у Кислюковой, засиживаясь допоздна, гадала ей на картах. При вторичном обыске у нее обнаружили несколько золотых вещиц, которые опознала дальняя родственница Бондарева, жившая во дворе во флигеле. Она же описала мужчину, который на рассвете выходил из дома Бондарева с узелком в руках. Вне всякого сомнения, этим мужчиной был Кошельков.
На этот раз Натка уже не запиралась и рассказала обо всем. Узнав от Кислюковой, что старик хранит золото, она послала письмо Кошелькову, который вскоре и приехал в Вязьму. Кошельков хотел «обтяпать это дельце», забрать свою невесту и уехать на юг. «А то в Москве мне теперь хана», — сказал он. Разрабатывая план ограбления, Кошельков бывал у нее ежедневно. Но потом сказал, что за ним из Москвы «прихряли легавые». После этого разговора Кошелькова она больше не видела, а золотые вещи, долю в деле, ей передал барыга по кличке Шелудивый.
К тому времени Вяземская ЧК по просьбе Савельева установила круглосуточное наблюдение за вокзалом и перекрыла дороги, ведущие в город. Одновременно в Вязьме было проведено несколько массовых облав, которые никаких результатов не дали. И вдруг совершенно неожиданно Савельев наткнулся на бандита в трактире Кухмистрова. Кошельков спокойно сидел за столиком и о чем-то разговаривал с опилочником Ахмедом.
Увидев Савельева, он дважды выстрелил. Одна пуля оцарапала Савельеву плечо, вторая застряла в левом легком. Савельев упал, а Кошельков, выбив плечом оконную раму, выскочил на улицу. Он бы наверняка ушел, если бы не наткнулся на группу красноармейцев, которые как раз проходили мимо трактира. На него навалились, обезоружили, скрутили руки и доставили в ЧК.
В тот же день Кошелькова в сопровождении Булаева (Сухоруков остался при раненом Савельеве) и конвоя Вяземской ЧК отправили в Москву. Два молоденьких красноармейца, опасаясь побега, не спускали с него глаз. Но Кошельков вея себя настолько спокойно, что решили даже развязать ему руки. В Москву прибыли без всяких происшествий. На перроне к Булаеву подошла молодая женщина, закутанная в серый платок, и попросила разрешение передать арестованному буханку хлеба. Булаев не возражал. Ему не могло прийти в голову, что в буханке браунинг, а стоящий недалеко от водогрейни чубатый парень — подручный Кошелькова Сережка Барин...
В следующее мгновение загремели выстрелы. Один из красноармейцев был убит наповал, а другой умер, не приходя в сознание. Булаев, в которого Кошельков выстрелил в упор, а затем сбил с ног ударом в подбородок, отделался легко — несколько царапин и надорванное пулей ухо.
Так закончилась вяземская операция, за которую Булаев неделю находился под арестом, а Мартынов получил выговор в приказе.
— Вам письмо, гражданин Белецкий! — сказала жена доктора, когда я забежал вечером переодеться. (После того как я завязал дружбу с Тузиком, Тушновы разговаривали со мной сугубо официально.)
«Наверно, от сестры», — подумал я, взяв серый конверт. Но мадам Тушнова, кривя губы, объяснила:
— От вашего приятеля, босяка с Хитровки.
— Спасибо, — поблагодарил я, направляясь к себе.
Но жена доктора меня окликнула:
— Минуточку, гражданин Белецкий!
— Да?
Хотя в цветастом капоте, с торчащими из-под ночного чепца бумажными папильотками трудно было изобразить богиню мщения, мадам Тушнова воплощала Немезиду.
— Нам не нравятся ваши подозрительные знакомства, гражданин Белецкий.
— Вот это меня меньше всего интересует.
— Естественно. Вас интересует лишь ваш юный приятель с Хитровки, — как это в вашей среде выражаются? — ваш малолетний кореш. Так вот, убедительно прошу сюда его больше не приводить. Мы не хотим быть обворованными. И еще вас прошу не являться домой позже шести часов вечера. После шести можете ночевать на Хитровке. Никто двери вам после шести вечера открывать не будет.
— Только попробуйте!
— Да, не будет, хоть стреляйте!
— А вот начну стрелять, тогда посмотрим! — пообещал я, уже не в силах сдержать нарастающее раздражение.
Эффект от сказанного превзошел всякие ожидания: мадам Тушнова побелела — ее щеки приобрели цвет бумажных папильоток.
— Выродок! Бандит! Хулиган! — взвизгнула она, скрываясь в своей комнате. Из-за двери до меня донеслись громкие рыдания и истерические выкрики: — Бобочка! Этот негодяй нас убьет! Он приведет сюда хитрованцев!
Я вошел к себе в комнату и демонстративно громко щелкнул задвижкой.
С чего Тузик решил затеять со мной переписку? Со времени нападения на Ленина мальчишка ко мне не заходил. Совсем от рук отбился. Уж если Груздь взял над ним шефство, то пусть по-настоящему займется пацаном, а то болтается неизвестно где, дружит неизвестно с кем. Да и мы с Сухоруковым тоже хороши. Недаром говорят, что у семи нянек дитя без глазу.
Надорвав конверт, я достал тщательно сложенную записку. На пористой серой бумаге, видимо оберточной, химическим карандашом было нацарапано:
«Саша! Есть об чем поговорить. Очин важное дело! Приходи в «Стойло Пегаса». Тузик».
Что у Тузика за «очин важные дела»? В конце концов, мог бы подождать меня в подъезде, если мадам Тушнова отказалась его впустить в квартиру.
«Стойло Пегаса» находилось на Тверской, а в моем распоряжении было всего полчаса. Мне предстояло принять участие в исключительно важной ночной операции. После побега Кошелькова были немедленно арестованы его невеста, которая передала бандиту пресловутую буханку хлеба, и Севостьянова. На допросе Ольга Федорова, между прочим, показала, что Кошельков бывал на даче у родственников Клинкина (Ефимыча). Один раз она ездила вместе с ним и запомнила расположение дачи. Про эту дачу слыхала и Севостьянова, которая утверждала, что Кошельков часто хранил там награбленное. Поэтому дача была взята под наблюдение. Сотрудники, которым это поручили, ежедневно информировали Мартынова, что ничего подозрительного они не замечают. Мартынов уже хотел было снять оттуда людей, когда Конек, задержанный в подпольном карточном притоне, сказал, что Кошельков намеревается скрыться из Москвы и договорился встретиться с Клинкиным на какой-то даче, куда он свозил награбленное. Что это за дача и где она находится, Конек не знал, но об этом теперь было нетрудно догадаться.
Да, ничего не поделаешь, придется Тузику отложить свое «очин важное дело» до следующего раза. Предположить, что следующего раза не будет, я, разумеется, не мог...
В грузовой автомашине уместилось человек двадцать. Все в кузове сидели, тесно прижавшись друг к другу — было холодно. Скрываясь от ветра, я так согнулся, что касался подбородком колен.
— Что скрючился?! — закричал мне в ухо Мартынов. — Тебе бы вагоновожатым поработать: каждый божий день на холоде десять часов, а кто и все двадцать, две смены трубит — на восемнадцать рубликов с семьей не протянешь. Две смены в графике у нас крестом отмечали. Вот мы промеж себя и шутили, что зарабатываем крест на Ваганьковском...
Не доезжая версты две до дачи, недалеко от линии Балтийской железной дороги, мы вылезли из кузова. Мартынов отозвал в сторону одного из оперативных сотрудников и, показав ему на чертеже расположение дачи, что-то сказал. Тот кивнул и с группой рабочих направился по дороге куда-то влево, видимо в обход. Остальные, за исключением двоих, оставшихся в машине, по одному и по двое пошли к даче по обеим сторонам узкой улочки. Моим напарником был Мартынов. Впереди нас на этой же стороне, метрах в десяти — пятнадцати, маячила спина Виктора Сухорукова. Несколько раз мы сворачивали, и я подумал, что один я бы ни по какому плану этой проклятой дачи никогда не нашел. Внезапно Виктор исчез, словно сквозь землю провалился.
— Пришли, — сказал Мартынов и мотнул подбородком в сторону одноэтажного домика за низкой изгородью.
Домик находился в глубине двора. Его окружали заснеженные деревья.
— Подожди, — остановил меня Мартынов, когда я начал искать на ощупь щеколду калитки.
Некоторое время мы молча стояли, прислонившись к калитке. Потом кто-то дважды свистнул. Только тут я заметил Виктора: он стоял во дворе, почти слившись со стволом старого развесистого дерева. После свистка он поднял руку; махнул рукой и другой сотрудник, стоявший по другую сторону тропинки. Его я тоже только сейчас увидел. Вся дача была окружена...
По узкой дорожке, протоптанной в глубоком снегу, мы прошли через оцепление к крыльцу. Мартынов постучал в дверь, и она тотчас распахнулась, будто нас уже ждали. На пороге стоял старик в ватнике, маленький, длинноносый, щуплый. Не говоря ни слова, он пропустил нас в сени. Здесь было темно. Мартынов зажег зажигалку, и мы через кухню прошли в небольшую комнату, где над овальным столиком висела керосиновая лампа под цветным стеклянным абажуром. За столиком сидела старуха и раскладывала пасьянс.
— Вечер добрый, бабушка! — весело сказал Мартынов. — Как желания, сбудутся?
Не поворачивая склоненной над картами головы, старуха ворчливо сказала:
— Наследили, ноги лень вытереть...
— Чего там, — вступился старик, — гости издалече...
Мартынов скинул шубу и шапку:
— Шурка не приходил?
— Запаздывает чтой-то... А вы от него?
— Нет, папаша, из уголовного розыска.:
— Вон оно что!
— Не тех гостей ждали?
— А нам все едино, — не поворачивая головы в нашу сторону, ответила старуха. — Мы люди маленькие.
— Маленькие-то маленькие, а бандитскую добычу храните.
— Это как же храним? — забеспокоился старик. — Слышишь, Надежда Федоровна, что товарищи сказывают? Мы, дорогие, граждане-товарищи, ничего не храним. Чего нам хранить? Привезет Шурка: «Пусть полежит у тебя, тестюшка!» Пусть полежит — не корова, корма не требует. А что и откуда — нам знать не дано; честно или не честно добыто — нам неведомо. И глядеть не будем, не любопытно нам.
— А нам любопытно, — прервал Мартынов старика.
Бандиты свезли на дачу многое: меховые ротонды, мерлушковые пальто, бобровые воротники. В наволочке хранились романовские золотые и серебряные деньги, серьги, кольца.
— Хоть магазин открывай! — ухмыльнулся Мартынов, небрежно толкая ногой развязанные тюки. — Нелюбопытный все-таки ты, папаша!
Ефимыча привели через час. Руки у него были связаны. С рассеченной губы лениво скатывалась на грудь алая струйка крови, в густых курчавых волосах — снег, франтоватый романовский полушубок разорван в нескольких местах.
Я с любопытством разглядывал шофера Кошелькова. Ему было лет тридцать пять — сорок. Тяжелая, отвисшая челюсть, угловатое лицо с нечистой кожей.
— У калитки взяли.
— Один был?
— Один. Мартынов встал:
— Когда Кошельков будет?
— Сперва руки прикажи развязать, — попросил Клинкин, — ремни режут.
— Только чтоб тихо, — предупредил Мартынов, — не буйствовать.
— Чего ж буйствовать, когда вся хибара окружена, — рассудительно ответил Клинкин, отирая о плечо кровь с подбородка. — Видать, отгулял...
— Отгулял, Ефимыч, — согласился Мартынов. — Ваше дело такое: сегодня — гуляешь, а завтра — в расход. Бандитское дело, одним словом. Так когда Яков будет?
— Не придет Яков Павлович.
— Почему?
— Потому как не дурак Яков Павлович, не мне чета. После того как Ольгу да Анну Кузьминичну замели, упреждал: «Не сегодня-завтра легавые засаду на даче поставят. Не суйся туда, Ефимыч, пропади пропадом барахло это!» Не послушался, думал, успею...
Все участники нападения на Ленина, за исключением Кошелькова и Сережки Барина, уже были арестованы. Эти двое по-прежнему оставались на свободе. Им везло. Тем не менее дни их были сочтены. Это понимали и работники уголовного розыска, и сами бандиты. Кошельков нервничал. В его налетах не было прежней дерзости, расчетливой уверенности.
— Психует Яков Павлович, — говорил мне на допросе Клинкин. — Намедни чуток Сережку не порешил. «Ты, — говорит, — сыскарям, гад, заложить меня хотишь! Все вы, — говорит, — сыскарям мою голову принести заместо подарка желаете...»
Больше всего Мартынов опасался, что Кошельков уедет из Москвы. Но он по-прежнему оставался в городе. Это мы знали точно. И наконец наступил день, которого мы так долго ждали...
Сеня Булаев, Груздь, Савельев и я сидели на какой-то промасленной, вонючей ветоши в маленьком сыром сарайчике. За зиму хозяева разобрали его почти наполовину, использовав на дрова все доски, которые еще не совсем сгнили. Сквозь широкие проемы в трухлявой крыше чернело небо, скупо присыпанное белесыми звездами. Курить Мартынов запретил, но мы все-таки курили. Отползали по одному к задней стенке сарая и, накрывшись с головой, курили, с трудом удерживая в онемевших пальцах плохо скрученные козьи ножки. Иногда Савельев, еще не оправившийся после ранения, тихо кашлял в плотно прижатый ко рту платок, и тогда Груздь укоризненно качал головой.
Слева, в домике с облезшими зелеными ставнями, притаились Мартынов и Сухоруков. Напротив, на другой стороне переулка, в нижнем этаже двухэтажного особнячка, бандитов ждали еще четверо сотрудников. Откуда Мартынову стало известно, что Кошельков и Сережка Барин будут сегодня ночью в этом домике с зелеными ставнями, никто из нас не знал.
Под утро ветошь покрылась толстым слоем инея. Савельев кашлял все чаще и чаще. Я засунул окоченевшие руки под рубашку и сразу же почувствовал, как все тело покрылось гусиной кожей. Ноги занемели, я мне казалось, что я не смогу встать. Сеня Булаев, навалив на себя тряпье, свернулся клубком. Сипло дышал Савельев, поджав под себя ноги и нахохлившись. Вдруг предрассветную тишину разорвал дикий пронзительный крик:
«А-яу-у-у!»
Мы мгновенно вскочили, но Груздь сделал рукой успокаивающий жест. Сквозь широкую щель между досками я увидел, как откуда-то сверху во двор спрыгнул кот. На мусорном ящике грязно-белая кошка дугой выгнула спину.
Вновь звучит призывное:
«Я-ау-у!»
Чувствую, как кто-то до боли сжал кисть моей руки. Это Груздь. Мускулы его круглого лица напряжены.
По двору осторожно идут двое. Впереди Сережка Барин, за ним на расстоянии нескольких шагов — Яков Кошельков. Я его сразу узнал, хотя раньше ни разу не видел.
«Яа-ау-у!»
Кошельков хватается за маузер. Ага, значит, тоже нервы пошаливают!
— Брысь! — машет рукой Сережка Барин.
Но кот неподвижен, только вздрагивает кончик вытянутого в прямую линию хвоста.
Чувствую за своей спиной сиплое дыхание Савельева, рядом с ним Сеня — в его полусогнутой руке поблескивает никелем браунинг.
Сережка подошел к крайнему от нас окну, легонько три раза постучал в ставню. Немного, переждал — и еще два раза. Потом закурил папироску. Видимо, ждет ответного сигнала. А что, если сигнала не будет? Нет, Мартынов все знает и все предусмотрел. До нас едва слышно доносится стук. Раз-два, раз-два. Это кто-то внутри домика стучит по оконной раме. Так, все в порядке.
— Пошли, — кивает Сережка Кошелькову.
Но тот не торопится. Не снимая руки с коробки маузера, он озирается по сторонам. Неужто заподозрил что-то неладное?
Сережка поднимается на крыльцо. Бренчит снимаемая цепочка, щелкают отпираемые запоры. Кошельков не двигается с места. Стоит, как изваяние, длинный, сутулый, широко расставив ноги в высоких хромовых сапогах.
Дверь приоткрылась. Барин взялся рукой за дверную скобу, подался вперед и тут же отскочил:
— Шухер!
Мы выскочили из сарая. С крыльца домика скатывается Сухоруков, за ним — Мартынов.
Вижу, как Сережка в упор стреляет в Мартынова. Одновременно кто-то стреляет в него. Сережка падает под ноги бегущим, о него спотыкается Сухоруков и тоже падает.
Кошельков, согнувшись, бежит к воротам, делая заячьи петли.
— Стой!
Кошельков не оборачивается. В него не стреляют, хотят взять живым.
— Стой, гад! — кричит Груздь, топая сапожищами.
Внезапно бандит остановился: он увидел у ворот группу работников розыска.
— Бросай оружие!
Кошельков отпрыгнул в сторону и, вертя маузером, начал стрелять. Он вертелся на одном месте, как волчок, по-звериному оскалив зубы.
«Р-р-ах... Р-р-ах!» — зачастили выстрелы.
Вытянув перед собой руку с браунингом, я нажал на спусковой крючок. Выстрелов не услышал, только почувствовал, что браунинг задергался в моей ладони, как живой. Кошельков начал медленно оседать. Потом попытался подняться и упал на спину. С его головы слетела круглая шапка и покатилась по земле.
Первым к Кошелькову подбежал Груздь, потом не спеша подошел Мартынов. У него правая щека залита кровью: пуля Сережки Барина содрала у виска кожу. Кроме него ранены еще двое — один из них, семнадцатилетний паренек, только вчера принятый на работу в розыск, тяжело. Он полусидит на верхней ступеньке крыльца и тихо стонет, прижимая руки к животу.
Савельев, держа в одной руке револьвер, другой мелко крестится, Это смешно, но никто не улыбается. Мы с Виктором подходим к Сережке Барину. Он мертв. Пуля, выбив передний зуб, вошла в рот и вышла через затылок.
Наконец появился врач, маленький, толстый, с заспанными глазами. Он осмотрел раненного в живот паренька и приказал отправить его в больницу, затем сделал перевязку Мартынову и осмотрел Кошелькова.
— Выживет? — спросил я.
— Этот? — Врач через плечо, не поворачиваясь, ткнул пальцем в сторону Кошелькова, над которым стоял фотограф с треножником. — Что вы, мой милый?! Удивляюсь, что до сих пор жив.
Надо было перенести Кошелькова в пролетку. Он оказался неожиданно тяжелым. Мы вчетвером еле его подняли. На губах Кошелькова пузырилась кровавая пена, глаза закрыты, он сипло дышал. Как говорил Мартынов Клинкину? «Ваше дело такое: сегодня — гуляешь, а завтра — в расход. Бандитское дело, одним словом».
Когда мы внесли Кошелькова в дежурку, он был еще жив. Я протелефонировал дежурному по МЧК о ликвидации банды Кошелькова и, дождавшись приезда Мартынова, отправился за ордером, который наш завхоз выписал мне накануне. Я давно мечтал по-настоящему одеть Тузика, по-прежнему ходившего оборванцем.
Кладовщик уже знал о событиях этой ночи и был менее прижимист, чем обычно. Он мне выдал совершенно новый картуз, сапоги, галифе и несколько косовороток.
Разложив все это бесценное имущество у себя дома на кровати, я начал прикидывать, подойдет ли оно Тузику.
Вскоре приехал Виктор.
— Как там Кошельков? — спросил я, продолжая рассматривать обновки.
— Умер. Часа три, как умер.
Голос у Сухорукова был какой-то странный, напряженный. Что ж, такая ночь не могла пройти бесследно.
— Вымотался?
— Да, — подтвердил он и спросил: — Что это у тебя?
— Для Тузика.
— Понятно.
— Галифе не великоваты?
Виктор взял в руки галифе, повертел их, помял и бросил на кровать.
— Подойдут?
Сухоруков стоял у окна и смотрел во двор.
— Нет больше Тузика, Саша. — Я не понял, — Убили его. Участковый с Хитровки телефонировал. Кто-то из недобитых дружков Кошелькова задушил...
Я для чего-то сложил по выутюженным складкам галифе, завернул их в бумагу. Косоворотки остались лежать на кровати. Видимо, их тоже надо положить, Я вновь развернул сверток, положил косоворотки, запаковал, аккуратно перетянул крест-накрест шпагатом.
Виктор подошел ко мне, обнял:
— Не надо, Саша.
Так меня обнимала в день смерти отца Вера и так же говорила: «Не надо, Саша». А почему, собственно, не надо? Почему человек должен сдерживать слезы, если ему хочется плакать?
Только после смерти Тузика я узнал о той роли, которую он сыграл в ликвидации банды Кошелькова.
Севостьяновой для выполнения различных деликатных поручений нужен был мальчишка, и она приютила смышленого беспризорника, которого не раз использовала для связи с Кошельковым. Дружба Тузика со мной, Виктором и Груздем насторожила содержательницу притона. Но, убедившись, что Тузик не продает, она успокоилась, хотя и опасалась теперь давать ему ответственные поручения.
Юный житель «вольного города Хивы» хорошо знал неписаные законы Хитровки, карающие измену смертью, и держал язык за зубами. Держал до тех пор, пока банда Кошелькова не напала на Ленина... Тогда Тузик принял решение и написал мне записку. А когда я не пришел в «Стойло Пегаса», он отправился к Мартынову.
О доме в Даевом переулке знали немногие, а о том, что там будут Кошельков и Барин, — только Тузик, потому что именно ему поручил Кошельков проверить, нет ли за домом наблюдения. Севостьянова уже была арестована, и некому было предупредить Кошелькова, что Тузику доверять больше нельзя...
Обо всем этом мне рассказал Виктор. А потом за нами зашел Груздь, и мы пошли к живущему недалеко от меня гримеру уголовного розыска Леониду Исааковичу. Там нас уже ждали Сеня Булаев и Нюся. Матрос принес спирт. И мы его пили. Пили все: Леонид Исаакович, Виктор, Сеня, я и Нюся. Это были поминки по Тузику.
Когда мы расходились, Леонид Исаакович пошел меня провожать.
— Я хотел бы вам сказать несколько слов, Саша. — Старик поднял на меня свои бледно-голубые глаза. — Я не всегда был одинок, Саша. У меня был сын. И в пятнадцатом году мой сын хотел бежать на фронт. Я ему тогда сказал: «Война — дело мужчин, а не детей». И он меня послушался. А в семнадцатом, когда из Кремля выбивали юнкеров, я ему так не говорил. И мой сын взял винтовку и ушел. Он погиб во время перестрелки. И теперь я совсем одинок. Но я знаю, что сделал честно, не повторив тех слов. В тысяча девятьсот семнадцатом году это были бы лживые слова. Революция — дело и детей, и женщин, потому что она для всех, кто недоедал. Мне тяжело, Саша, но зато я не обманул своего мальчика, и я знаю, что перед смертью он думал: «Да, мой отец честный человек». А теперь спокойной ночи, Саша. Пусть у вас все ночи будут спокойными...
Он резко повернулся и зашагал по улице, выставив, как слепой, перед собой трость, нескладный, в сдвинутом набок стареньком котелке.
Хоронили Тузика на Немецком кладбище. Стоял погожий весенний день. Ночью прошел сильный дождь, и на мостовой кое-где поблескивали еще не высохшие лужи. Гроб, реквизированный в какой-то конторе похоронных принадлежностей, был непомерно большим, и щуплое, маленькое тело едва виднелось среди красных лент. Мертвым Тузик выглядел взрослее, ему теперь можно было дать лет семнадцать. В похоронах участвовала почти вся особая группа. Пришли и заплаканная Нюся, и Леонид Исаакович, торжественный, в своем неизменном котелке.
Помню плотно сжатые губы Булаева, искаженное судорогой боли лицо Груздя, опущенные глаза Виктора. Почти дословно помню краткую речь Мартынова:
— Это смерть за революцию, за очищение республики от скверны бандитизма, за коммунизм. Тузик не увидит то, за что он боролся, но зато это увидят миллионы его сверстников...
Гроб опустили в яму я и Сеня Булаев. После того как могилу забросали сырыми глинистыми комьями, Груздь старательно прикрепил дощечку, на которой печатными буквами было тщательно выведено:
«Тимофей, по прозвищу Тузик (отчество и фамилия неизвестны). Героически погиб в борьбе на внутреннем фронте 21 апреля 1919 года».
Много лет спустя я пытался найти эту могилу среди холмиков, на которых нет ни мраморных надгробий, ни памятников, ни плит, но это оказалось невозможным. Установить фамилию Тузика также не удалось: иначе как Тузик его никто не называл.
Но разве юный житель «вольного города Хивы» исчез бесследно? Нет, он пережил свою смерть. У меня растут три внука. А в Московском архиве находится на вечном хранении докладная записка начальника розыска председателю МЧК. В ней говорится:
«В начале прошлого года в Москве организовалась опасная и смелая шайка бандитов под предводительством Якова Кузнецова, он же Кошельков, — сына известного своими разбойными нападениями бандита Кузнецова, казненного незадолго до революции... Свои разбойные налеты бандиты проводили с неслыханной дерзостью, не считаясь с количеством жертв. Перечисленные ниже вооруженные нападения почти всегда сопровождались убийствами. Наиболее крупными преступлениями, совершенными бандой Кошелькова, являются: вооруженное нападение на типографию Сытина, ограбление правления Виндаво-Рыбинской железной дороги, ограбление завода Корнеева, ограбление Замоскворецкого Совдепа, расстрел на улицах Москвы 22 милиционеров и нападение на Председателя СНК В. И. Ленина (Ульянова)... Однако в настоящее время банда Кошелькова полностью ликвидирована. Сам Кошельков и его ближайший сообщник Сергей Барин убиты в Даевом переулке 21 апреля... При осмотре убитых обнаружено несколько бомб, два маузера, один наган... а также дневник Кошелькова, в котором он клянется «мстить до последней капли крови» своим преследователям, особенно за арест своей невесты Ольги Федоровой...»
Этот документ — память о Тузике. Это память обо всех нас.
Несмотря на то что за годы работы в уголовном розыске я, кажется, достаточно насмотрелся на преступников, некоторые запомнились на всю жизнь. И дело тут вовсе не в какой-то их особенной доблести, волевых качествах или изобретательности. Чаще всего опасные преступники ограниченны и примитивны. Поражает лишь степень их падения, прямо-таки животная жестокость, ненависть к людям.
Вспоминается знаменитый в свое время Михаил Ермилов, по кличке Хрыня. На счету у него было немало преступлений. Много раз его арестовывали, но он убегал из мест заключения при первой же возможности и снова возвращался в Москву. Рослый, физически крепкий, он у своих же приятелей отнимал украденные ими деньги, вещи и все это пропивал. Хрыня всегда оказывал ожесточенное сопротивление, когда его задерживали. Запомнился он еще и потому, что от его руки погиб наш товарищ Николай Лобанов. Сейчас это имя, выбитое золотыми буквами, можно увидеть на мемориальной доске в здании Главного управления внутренних дел Мосгорисполкома.
...Это произошло вечером 18 ноября 1930 года на Большой Пироговской улице. В МУРе стало известно, что именно в этот день Хрыня придет сюда к скупщику краденого за деньгами. Группа Николая Лобанова получила задание установить адрес скупщика и задержать преступника. Все это было сделано своевременно и достаточно четко с профессиональной точки зрения. Но в последний момент Ермилов, заметив окружавших его оперативных работников, бросился бежать вдоль улицы, а потом свернул в проходной двор, где лицом к лицу столкнулся с Лобановым. Трудно сказать, что именно произошло в этот момент, чем объяснить промедление Николая Лобанова. Скорее всего, он хотел взять Хрыню живым. Но тот, увидев перед собой человека, не раздумывая выстрелил ему в голову. Подбежавшие сотрудники остановились возле упавшего Лобанова, а Хрыня, воспользовавшись этим, скрылся.
В розыске и задержании Хрыни участвовал Николай Иванович Живалов, который за два года до этого уже встречался с преступником. Встреча эта была довольно необычной и имела своеобразное продолжение.
...Как-то однажды Николай Живалов и помощник начальника отделения МУРа Валериан Владимирович Кандиано во дворе одного из домов увидели группу парней, игравших в карты. Среди них был и Хрыня, незадолго перед тем сбежавший из заключения. Заметив сотрудников уголовного розыска, вся компания разбежалась. Хрыня забежал в ближайшее парадное и бросился вверх по лестнице. Деваться ему было совершенно некуда, и наши товарищи рассчитывали задержать его тут же, на площадке. Но когда до преступника оставалось уже несколько метров, тот, не раздумывая, выпрыгнул из окна лестничной клетки третьего этажа.
— Ну все, — сказал Живалов. — Уж теперь-то он сломает себе шею.
— Похоже на то, — согласился Кандиано.
Но когда они спустились вниз, двор был пуст. Хрыни не было ни за углом, ни в соседних парадных, ни на улице. Он словно сквозь землю провалился. Не дали никаких результатов и дальнейшие поиски. На Усачовке он не появлялся, не видели его и в других местах Москвы. Было похоже, что он вообще выехал из столицы.
Но вот однажды раздался телефонный звонок. Незнакомый мужской голос попросил Николая Ивановича Живалова.
— Да, Живалов слушает.
— Здравствуй, дядя Коля! Что? Не узнаешь? Это я, Хрыня.
— Ну, здравствуй, Хрыня. Давно о тебе не слыхал... Уж подумал, не случилось ли чего, а? — задав вопрос, Николай Иванович прикрыл трубку рукой и повернулся к Кандиано: — Валериан Владимирович! Хрыня звонит. Засекай... Может, успеем задержать...
— Зря беспокоились, ничего со мной не случилось, — продолжал Хрыня.
— Ну а если опять придется с третьего этажа прыгать?
— Если придется — прыгну. Не впервой, — Хрыня засмеялся. — Видел я, как вы воздух руками хватали. Вот уж, видать, обидно было, а?
— Куда же ты делся?
— А я, дядя Коля, рядом был. В двух шагах. Я тогда прыгнул как-то неудачно, ногу подвернул. Только вскочил — и снова упал. А слышу — вы уж по лестнице бежите...
— Ну а все же куда ты делся-то? — Живалов не столько Хрыню слушал, сколько торопил взглядом Кандиано, звонившего по другому телефону.
— Ладно, так уж и быть, открою секрет... Там рядом сарайчик стоял небольшой...
— Помню, но ведь он на замке был!
— Правильно. Замок-то меня и спас. Дело в том, что над дверью было окно... Вот я подполз к тому сараю, подтянулся на руках и через это окно в сарай перевалился. А потом сквозь щели за вами наблюдал.
— Ну а с ногой как же? Не хромаешь?
— Нет, дядя Коля, не хромаю. Так что хромых тебе не стоит задерживать. Дружки выручили. Извозчика наняли, к врачу доставили. У врача и жил до полного излечения.
— Как же это он согласился? Врач-то?
— А куда ему деваться, дядя Коля!
— Ну что, Валериан Владимирович, — спросил Живалов, прикрыв трубку, — узнали?
— Из автомата звонит, — ответил Кандиано. — Сейчас едем туда. Поговори с ним еще... хоть несколько минут... О чем угодно!
Но Ермилов был очень осторожным. Провести его тогда нам не удалось.
— Ну ладно, дядя Коля... Довольно гутарить. А то ваши, наверно, уже едут. — И он положил трубку.
Когда к автомату, откуда звонил Хрыня, подъехали сотрудники уголовного розыска, будка была пуста.
А через некоторое время в управлении снова раздался звонок.
— Видишь, дядя Коля, прав я был. Приехали все-таки ваши. Я за ними из парадного наблюдал. Все как тогда получилось...
— Ничего, Хрыня, далеко не уйдешь.
— Это точно. В Москве останусь. Дело у меня тут есть... Одного дядю Колю пришить надо.
После этого о нем долгое время ничего не было слышно...
Но вот в 1930 году в Москве было совершено несколько крупных квартирных краж. По их характеру — взломанные замки, сорванные запоры, высаженные двери — можно было предположить, что это работа Хрыни. Довольно быстро удалось напасть на его след. Задержали Хрыню во время одной из засад. Вместе с ним были задержаны и его дружки.
Наконец-то после долгого перерыва Михаил Ермилов снова оказался под стражей. Началось следствие. Хрыня сознался во всех преступлениях, в том числе и в убийстве Николая Лобанова. Он охотно отвечал на вопросы, не пытаясь запутать следствие или сбить его с толку. Это ускорило весь процесс, и вскоре групповое дело слушалось в Московском городском суде. Преступлений подсудимыми было совершено много, по каждому из них заслушивались свидетели, пострадавшие, выяснялись детали, степень участия каждого из подсудимых. Короче, суд продолжался не один день. И... и здесь я должен рассказать об очередном побеге Хрыни. Да, на этот раз он сбежал прямо из Московского городского суда во время перерыва. Объяснение этому может быть только одно — «примерное» поведение Хрыни во время суда усыпило бдительность конвоиров, да и вряд ли они в полной мере представляли себе, какого отчаянного преступника им поручено охранять. Когда подсудимых вели по коридору, Хрыня неожиданно вспрыгнул на подоконник, одним ударом ноги вышиб раму и выпрыгнул из окна второго этажа. Конвоиры, решив, что вслед за ним бросятся остальные подсудимые, прежде всего оттеснили их от окна и доставили в караульное помещение. Этой задержки Хрыне вполне хватило, чтобы скрыться.
Однако, несмотря на побег одного из подсудимых, суд продолжался. Соучастники Ермилова получили различные сроки наказания, а он сам заочно был приговорен к расстрелу.
Время от времени в Московский уголовный розыск поступали сведения о том, что Хрыня находится в городе. Что он вооружен и продолжает заниматься грабежами. Однако выйти на его след нам долго не удавалось — преступник стал еще осторожнее и подозрительнее. Он не верил даже соучастникам, постоянно менял жилье, никому не сообщал о своих планах. Однако кольцо вокруг него сжималось, сотрудники МУРа все ближе подбирались к нему, узнали, где он бывает, адреса женщин, у которых он иногда прятался. Понимая, что рано или поздно ему придется встретиться с угрозыском, Хрыня лихорадочно искал, как бы пополнить запас патронов к браунингу, с которым не расставался ни на минуту. Он даже ездил в Волоколамск — там ему кто-то обещал достать патроны. Действительно, ему достали, но только к нагану. Группа сотрудников там его не застала. Он быстро уехал в Москву.
И наконец Николай Иванович Живалов получает очень важные сведения — в Электрическом переулке назначена встреча Хрыни с извозчиком, обещавшим ему достать патроны. Не один день и не одна ночь ушли на то, чтобы проверить все данные, установить имя извозчика, его адрес, выяснить дату встречи, время. И вот настал день, когда все было готово для проведения операции. Задержать Хрыню было поручено опытным оперативным работникам — Николаю Живалову, Алексею Кочкину, Петру Кузину. Руководил операцией Александр Алексеевич Жуков — начальник отделения МУРа.
В назначенный день утром все участники предстоящей операции выехали в Электрический переулок. Были тщательно осмотрены подходы к дому, дворы, лестничные площадки. В квартире, где должна была состояться встреча Хрыни с извозчиком, устраивать засаду было неудобно. Комнатка оказалась слишком маленькой, и остаться в ней незамеченным было попросту невозможно. Посовещавшись, решили брать Хрыню на улице. На случай если преступник пришлет кого-нибудь на разведку, расположились в одной из квартир, окна которой выходили в переулок. Жуков еще раз показал Кочкину и Кузину фото убийцы и как бы проэкзаменовал их в знании примет, а Живалов Ермилова знал отлично. Оружие они привели в боевую готовность.
Все расположились у окон и стали ждать. Занятие это напряженное и утомительное. Определенного времени для встречи назначено не было, и поэтому приходилось весь день внимательно разглядывать каждого прохожего.
Время шло. Начало темнеть. Стали закрадываться сомнения: неужели пропустили? Может, Хрыня что-то почувствовал и не пришел на встречу? Неужели допущена какая-то оплошность? А если встреча все-таки состоится, то в темноте задержать такого преступника, как Михаил Ермилов, будет во сто крат опаснее и сложнее. Все понимали, что это необычная засада, необычная операция. Предстоит настоящий бой с сильным и хитрым противником.
— Смотрите! — тихо сказал Живалов. — Такси. В этот переулок они нечасто заезжают...
Такси остановилось как раз напротив дома извозчика. Дверца тут же распахнулась, из машины выскочил человек в надвинутой на глаза кепке и быстро прошел во двор. Такси осталось стоять.
Все невольно повернулись к Николаю Ивановичу.
— Он! — сказал Живалов. — Хрыня!
— Ну, ребята, — Жуков быстро осмотрел всех. — По местам. Не забывайте, кого берем. Осторожнее и... решительнее.
Все быстро вышли в переулок и заняли заранее намеченные места. Теперь, куда бы ни бросился Хрыня, он обязательно натолкнется на сотрудника МУРа. Время было рассчитано чуть ли не по секундам. Едва все заняли свои позиции, как из ворот показался Хрыня. Он быстро осмотрел переулок и, не задерживаясь, бросился к такси. Стало ясно: первым на пути Хрыни окажется Алексей Кочкин.
— Стой! — крикнул он. — Не шевелиться!
Даже не оглянувшись на крик, Хрыня выхватил пистолет и дважды выстрелил в сторону Кочкина, но промахнулся. Конечно, Хрыня знал о приговоре и, судя по всему, решил живым в руки не даваться.
Иного выхода не было, — прицелившись, Алексей нажал на спусковой крючок.
Хрыня пошатнулся, бросился к воротам, где стоял Живалов.
— Стой! — пытался остановить преступника Николай Иванович, но Хрыня, не выпуская из рук пистолета, бросился вдоль переулка, целясь в Петра Кузина. Тогда снова прогремел выстрел, и Хрыня упал. Уже раненный, лежа, Хрыня успел еще два раза выстрелить в сторону Кузина и Кочкина, но промахнулся.
Во время перестрелки шофер такси тронул машину с места и пытался уехать, но громкий окрик Кочкина: «Остановись, а то стрелять буду!» — подействовал, шофер был вынужден остановиться.
Подобрав с мостовой браунинг, Николай Иванович приказал перенести Хрыню в машину, которая все еще стояла в переулке. На этом же такси наши товарищи и приехали в МУР.
Пистолет Хрыни был проверен по всем учетам, и оказалось, что он значится зарегистрированным и принадлежит командиру Красной Армии, участнику гражданской войны. Имея разрешение на его ношение и хранение, он хранил его небрежно.
Постоянно он лежал у него открыто в пустом ящике письменного стола. И вот во время очередной кражи Хрыня увидел его и забрал, как ценную находку, о которой мечтал несколько лет. О том, что вместе с похищенными вещами был украден этот пистолет с семью боевыми патронами, потерпевший не сказал.
Также было установлено, что Хрыня воспользовался такси случайно. Таксист и преступник друг друга не знали. Во время перестрелки шофер испугался и хотел уехать.
Извозчик действительно достал ему семь штук патронов, но от пистолета другой системы. Хрыня их не взял.
За операцию по ликвидации особо опасного преступника Николай Живалов, Алексей Кочкин, Петр Кузин были награждены именным оружием — маузерами, к которым были прикреплены серебряные пластинки с надписью:
«От управления МУРа за беспощадную борьбу с бандитизмом и преступностью».
Как-то, проходя по нынешней Пушкинской улице, я остановился у мехового комиссионного магазина. Дом этот не изменился почти за пятьдесят лет. Да, тогда, летом 1928 года, он был таким же — немного нескладным, но добротным и чем-то внушающим уважение к себе. Я вошел внутрь. И внутри он остался прежним. Только отделка другая да в одном месте заложен проход. В 1928 году здесь тоже продавали меха, это был один из крупнейших меховых магазинов Госторга. А однажды здесь была совершена крупная даже по тем временам кража — на несколько десятков тысяч рублей. Этот случай интересен тем, что мы столкнулись не с отчаянными бандитами и головорезами, а с весьма квалифицированными ворами, имеющими очень неплохое техническое образование, знакомыми с правилами конспирации и с основами строительного дела.
У меня сохранились две вырезки из муровской многотиражки того времени. Хочу привести их полностью, тем более что они сразу введут в курс дела, дадут представление о нашей работе, да и о стиле газетных заметок двадцатых годов.
Первая называется:
«Муровцы прекрасно работают».
В ней писали:
«Четвертым районом МУРа во главе с пом. инспектора Е. М. Максимовой и А. А. Жуковым раскрыто дело о краже с подкопом из магазина Госторга на Б. Дмитровке мехов на 22 000 руб. Виновник — сын бывшего н-ка московской сыскной полиции С. К. Швабе и его соучастники были арестованы и преданы суду. В деле, а также при ликвидации второй группы взломщиков во главе с Базилевым, выкравшей шелк из магазина на Арбате на 7133 рубля, из Хамовнического кооператива — на 9000 рублей и из Бауманского потребительского общества — на 7223 рублей, сотрудники 4 района проявили много инициативы и энергии. Адмотдел выдал пом. инспектора Максимовой и Жукову, а также Корнееву, Албекову и Миронову по месячному окладу».
И вторая заметка, которая целиком относится к Екатерине Матвеевне Максимовой.
«Женщина в милиции.
Тов. Е. М. Максимова десять лет работает в органах уголовного розыска.
Будучи пом. инспектора МУРа, за энергичную работу по раскрытию ряда вооруженных грабежей и убийств была награждена месячным окладом. В 1925 году получила грамоту и серебряные часы и вслед за этим благодарности за раскрытие краж с московской таможни и выдающегося дела аферистки Захаровой-Емельяновой. За десять с лишним лет своей службы ни разу не подвергалась взысканиям и замечаниям.
Тов. Максимова — живой пример того, что не только в милиции, но и в уголовном розыске женщина может быть активным и полезным работником».
Как же было раскрыто это «дело о краже с подкопом» ?
В один из летних дней 1928 года дежурный по Московскому уголовному розыску принял сообщение о краже из мехового магазина, находящегося в доме на углу Столешникова переулка и Большой Дмитровки, которая сейчас называется Пушкинской. От здания МУРа это было недалеко, и на место происшествия мы прибыли довольно быстро. Я говорю «довольно быстро», конечно имея в виду скорости, которые были доступны нам в то время. Поскольку машин у нас было очень мало, нередко приходилось добираться на трамваях, а то и пешком. Так продолжалось, пока первый начальник МУРа Александр Максимович Трепалов не решил эту проблему удивительно просто и оригинально. По соглашению с гражданским комиссариатом Москвы было принято решение, по которому городские извозчики облагались «трудовой революционной повинностью». Каждое утро во внутреннем дворе Московского уголовного розыска собиралось человек тридцать извозчиков, которые во всем своем великолепии съезжались выполнять эту самую повинность. Надо сказать, что, кроме решения чисто транспортной проблемы, мы получили, возможность очень близко общаться с людьми, знавшими буквально все, что происходит на улицах Москвы. Извозчики вскоре стали нашими помощниками и друзьями.
Так вот, прибыв на место происшествия, мы обнаружили, что кража выглядит довольно странно. Входная дверь не тронута, запоры и пломбы на месте, решетки на окнах тоже целы. Сторож, который оказался тут же, не мог сказать ничего определенного. Всю ночь он не покидал своего поста, расположенного между внутренними и внешними дверями магазина. Ничего подозрительного он не видел, не слышал, дежурство, по его словам, прошло, как никогда, спокойно.
Когда мы прошли в торговый зал, оказалось, что и здесь все в порядке. Меха были на месте — и те, что висели, и те, что были сложены в специальном шкафу.
— Простите, так вас обокрали или нет? — спросила Максимова у заведующего магазином. — Из-за чего весь шум-то?
— Пойдемте к подвал, — коротко сказал заведующий и первым стал спускаться по каменным ступеням. Вход в подвал почему-то сделали прямо из торгового зала. Очевидно, достаточно было потолкаться среди покупателей, чтобы понять — основные запасы мехов хранятся в подвале. Несложно было понять и расположение подвала и даже прикинуть хотя бы приблизительно толщину его стен, то есть фундамента дома.
Спустившись вниз, мы тщательно осмотрели весь подвал. Оказалось, что он глухой — ни одного входа, кроме центрального, здесь не нашлось. Отсеки тоже были глухие, выложенные кирпичом и вроде бы совершенно не доступные для воров.
— Прошу, — заведующий показал на взломанные шкафы. — Здесь у нас хранились самые дорогие меха.
— Почему здесь, а не в зале? — спросила Максимова.
— Подвал считался надежным хранилищем... А стоимость некоторых мехов настолько велика, что мы их попросту не рисковали оставлять на ночь в торговом зале. И вот — пожалуйста!
Мы стояли перед узким лазом, пробитым между ступеньками кирпичной лестницы. Заглянув туда, я убедился, что он вел куда-то вглубь, под подвал.
— Куда он ведет, этот проход? — спросила Максимова у заведующего.
— Откуда мне знать... Вчера его не было.
— Интересно... Выходит, они за ночь пробили стенку... Тут нужна ударная работа. И сторож ничего не слышал?
— А что он мог услышать? Мало ли звуков может доноситься из жилого дома! Он отвечал только за дверь, за окна. Мне не в чем его упрекнуть.
— А себя?
— И себя тоже. Кто же мог предположить, что к нашему подвалу преступники подберутся из-под земли...
Екатерина Матвеевна окинула нас взглядом и остановилась на мне.
— Извини, Алексей, но, кроме тебя, в этот лаз, кажется, никто не пролезет... Комплекция у тебя в самый раз... Осторожнее только, смотри, чтоб не придавило. Не исключено, что преступники оставили какую-нибудь ловушку...
Втиснувшись в узкий лаз, я увидел при свете фонаря нечто вроде небольшого колодца, в котором была нора. Колодец, судя по всему, понадобился преступникам, чтобы обойти толстую стену. Пробивать ее они, видимо, не рискнули, боясь привлечь внимание сторожа, жителей дома. Когда я прополз через всю нору, то неожиданно оказался в небольшом отсеке. В углу стояли две бочки, ящики из-под цемента, ведра. Все это было заполнено землей. Еще куча земли была навалена в углу. Не было ни окон, ни дверей. Как он получился у строителей, этот отсек, — непонятно. Очевидно, допустили какой-то просчет при сооружении дома. А просчет оказался на руку ворам. Отсюда вел только один выход — дыра в потолке, тоже узкая, прорытая совсем недавно. Земля по краям была еще сырая. Выбравшись через эту дыру на поверхность, я оказался в какой-то котельной, тоже заваленной землей. Дверь была незаперта, и я свободно вышел на улицу. Мы внимательно осмотрели двор соседнего дома, в который выходила котельная, нашли лопаты, ведра, ломики, воровской инструмент. Потом еще раз, более подробно допросили сторожа. Оказалось, что он уже несколько лет сторожит этот магазин, неоднократно поощрялась его добросовестность. Глухие удары в стене он слышал, но не придавал им значения, решив, что в какой-то квартире идет ремонт.
— И за всю ночь вы ни разу не отходили от магазина? — спросили мы его.
— Постойте, постойте!.. Отходил, два раза отходил... Минут на пять, не больше.
— К вам никто не подходил ночью или поздно вечером?
— Двое подходили... Я еще удивился — одеты прилично, а спички просят у сторожа... В субботу это было.
— И закурить попросили?
— Нет, еще сами угостили. Две папиросы дали, хорошие папиросы, я и не курил таких никогда.
— Они что-нибудь спрашивали?
— Нет, ничего... Пожелали хорошего дежурства и ушли. Да, спросили, не холодно ли ночью... А я ответил, что, мол, ночью сижу между дверями. Внутренние на замок заперты, опломбированы, а внешние я на задвижку закрываю.
— Если они действительно подходили в субботу, — сказала мне Максимова, — значит, все воскресенье и ночь на понедельник магазин стоял уже обворованный.
— Времени сколько угодно, чтобы спрятать меха, — ответил я.
— И меха можно спрятать, и следы замести...
Когда с результатами нашей поездки ознакомилось руководство МУРа, было решено, что розыск преступников возглавит Екатерина Матвеевна Максимова, поскольку она фактически поиск уже начала.
Здесь я хочу сделать маленькое отступление и чуть подробнее рассказать о самой Екатерине Матвеевне, тем более что она была единственной женщиной в Московском уголовном розыске, которая занималась непосредственно борьбой с преступниками. Должность, которую она занимала в то время, называлась «помощник инспектора района МУРа», что соответствует теперешнему заместителю начальника отдела, — должность серьезная, ответственная. Многолетний опыт оперативной работы, настоящее мужество, смелость этой женщины, отличное знание методов сыскной работы, знание преступного мира Москвы, умение «разговорить» самого отпетого бандита — все эти качества вызывали искреннее уважение всех наших сотрудников. Екатерина Матвеевна не один раз выезжала на задержания опасных преступников, хотя вполне могла бы этого не делать. Но она знала, что ее совет, ее знания всегда могут пригодиться в критический момент. На счету Максимовой ряд раскрытых крупных преступлений. Она нередко выезжала с облавами на Хитров рынок, Смоленский, Сухаревский рынки, в ночлежные дома, которые были тогда настоящим рассадником преступности.
Помощником Екатерины Матвеевны по раскрытию кражи в меховом магазине был назначен молодой сотрудник МУРа Александр Алексеевич Жуков.
С первых дней работы он проявил незаурядные способности, быстро освоил все методы и способы оперативной работы. Несмотря на молодость, Александр Жуков привлекался к участию в раскрытии крупных хищений. При задержании вооруженных преступников он действовал смело и решительно.
Но вернемся к краже в Столешниковом переулке.
Группа Максимовой настойчиво работала буквально дни и ночи. В поисках участников похожего преступления проверялись, просматривались многочисленные архивы и учетные материалы. Но все было напрасно — подкоп, сделанный под магазин мехов, был единственным в своем роде. Мы установили, что рассчитать направление подкопа, точно выйти к подвалу, настойчиво изо дня в день выносить землю, причем так, чтобы не заметили даже жильцы, которые все время, фактически находились во дворе, мог только человек технически грамотный, осторожный и предусмотрительный.
Одновременно организовывались засады на преступников в этом районе, при обысках на территории всей Москвы особое внимание обращалось на меховые изделия, при допросах задержанных преступников незаметно, но настойчиво разрабатывалась, если можно так выразиться, «меховая тема». Еще одна группа сотрудников постоянно держала под наблюдением рынки, вокзалы, места скупок, но все оказалось безрезультатным. Не было утешительных вестей и из подмосковных городов, куда, как мы знали, нередко скрывались преступники, чтобы отсидеться и замести следы. Для нас было ясно, что все меха где-то спрятаны, и о них вряд ли кто знает, кроме непосредственных участников кражи. Следовало усилить поиски, не оставлять без внимания ни одного, пусть даже самого незначительного факта.
И вот через несколько дней после кражи в МУРе стало известно, что в квартире, которую занимали две сестры-бездельницы, должна состояться пьянка и что туда придут несколько человек, уже известных по прошлым задержаниям. Эта квартира была у нас на примете — там часто собирались люди без определенных занятий, но с вполне определенными намерениями — прокутить неизвестно откуда появившиеся деньги.
Прикинув все «за» и «против», решено было все-таки организовать засаду. Организовали, провели ее вполне успешно, задержали всех «веселящихся». В основном это оказались мелкие воришки. Многие из них уже отсидели за те или иные преступления и теперь промышляли на рынках и вокзалах, стараясь не рисковать, чтобы не попасться снова. Но был среди задержанных некий Карпуша. Наше внимание он привлек тем, что обе руки у него были перебинтованы, в кармане лежала большая связка ключей и довольно крупная сумма денег. Сразу стало ясно, что он человек случайный в этой компании. Когда Карпуше разбинтовали кисти рук, оказалось, что пальцы его покрыты многочисленными ссадинами и кровоподтеками.
— Ну что ж, Карпуша, — обратилась к нему Екатерина Матвеевна. — Расскажи, пожалуйста, где это тебе так досталось?
— А! И рассказывать нечего... Связался с какими-то двумя парнями на вокзале, сели играть в карты, а я сдуру и выиграл... Вот они мне и дали...
— Что ж они, по рукам тебя били? Что-то я такого не слыхала...
— Почему же по рукам, это в драке я руки сбил.
— Давно драка была?
— Порядочно...
— А точнее?
— Несколько дней.
— А еще точнее?
— Четыре дня.
После этого Карпушу направили на медицинскую экспертизу. Врач, внимательно осмотрев руки Карпуши, сказал совершенно твердо: ссадины не могли быть нанесены одновременно, одним из них уже больше двух недель, другие совсем свежие, причем все они не от ударов по лицу или по телу человека, а скорее всего нанесены металлическими предметами.
— А не сбил ли он руки во время подкопа, — предположила Максимова. — К физической работе Карпуша не приучен, кирку, лопату держать не умеет, а если учесть, что работать приходилось в такой тесноте, то вполне возможно, что он — участник кражи. Организовать ее он, конечно, не смог бы. Один прорыть?.. Это невозможно...
Но на допросах от Карпуши не удалось ничего добиться связного. Каждый день он придумывал новую версию, объясняя, где сбил руки, где достал денег, на следующее утро нагло отказывался от своих же показаний и давал новые. Одно время он говорил, что деньги у него остались от продажи каких-то вещей, потом стал уверять, что кто-то вернул ему долг, потом говорил еще что-то. Но уверенности у Карпуши с каждым днем становилось все меньше. Он чувствовал, что занимаются с ним столько дней не зря, начал нервничать и даже пытался брать на себя какие-то мифические, не подтвержденные проверкой кражи. Мы уже по опыту знали, что, если преступник берет на себя чужое преступление, значит, есть на его совести более опасное, от ответственности за которое он хочет скрыться хотя бы за тюремными стенами.
Одновременно с допросами специальная группа активно проверяла все связи Карпуши — разыскивали его друзей, знакомых женщин, выясняли адреса квартир, где он ночевал. Все полученные данные хотя и не имели прямого отношения к краже, тем не менее давали возможность правильно допрашивать, выяснять детали, о которых сам Карпуша никогда не заговорил бы, убедить его в том, что интерес к его персоне отнюдь не убывает.
Наконец он решился на отчаянный в его положении шаг. Узнав, что, заключенный, который сидел с ним в одной камере, вот-вот должен был освободиться, Карпуша уговорил его передать записку по определенному адресу. Тот согласился. А записку спрятал в ботинок под стельку, полагая, что надежнее тайника придумать невозможно. Записка Карпуши оказалась в наших руках. Так мы узнали адрес, по которому можно было найти его дружков. Еще раз мы убедились в том, что были правы с самого начала, не поверив ни единому слову Карпуши, — он врал, увиливал и тянул время, давая возможность своим дружкам принять какие-то меры.
По адресу, который указал Карпуша в записке, в тот же день устроили засаду. Еще не появляясь в этом доме, наблюдая за ним издали, приглядываясь к людям, которые заходили туда, можно было догадаться, что операция предстоит серьезная. Наши товарищи, опытные оперативники, сразу определили, что «птицы» слетаются важные, просто так в руки не дадутся, и если уж брать их, то неожиданно и быстро, чтобы они не успели даже опомниться.
Улов того вечера был довольно удачным. Всего задержали около десяти человек, все они были уголовниками, все ранее судились. При допросах Максимова, конечно, в первую очередь интересовалась Карпушей — все задержанные его хорошо знали, но, не понимая сути происходящего, неожиданно для самих себя давали очень важные показания. Припоминая сейчас те допросы, я ясно вижу их отличительную черту — они были очень детальными, выяснялись буквально мельчайшие подробности жизни, времяпрепровождения задержанных, их взаимоотношения, расчеты друг с другом, даже тон, которым кто-то из них говорил друг с другом. Именно такой вот тщательный, кропотливый допрос принес еще одно подтверждение причастности Карпуши к краже в магазине мехов. Результат выразился в короткой фразе, которую обронила одна из задержанных.
— Жлоб этот Карпуша, — сказала она как-то между прочим. — Такое манто загнал недавно, а ведь подарить обещал.
Итак, мы были на верном пути. Обращало внимание, что многие задержанные упоминали одни и те же адреса. В этих квартирах организовывали засады. Так был задержан Станислав Швабе. Надо ли говорить о нашем удивлении, когда выяснилось, что это сын бывшего начальника московской сыскной полиции, который сразу после революции сбежал за границу. А сын почему-то остался в Москве. Он имел хорошее техническое образование, но работать честно не захотел. Станислав Швабе сколотил банду бывалых опытных воров-взломщиков и начал промышлять крупными кражами. Какое-то время все сходило ему с рук, он успевал вовремя скрыться, сбыть краденое. Это поднимало его авторитет в глазах подручных, и постепенно все они попали под полное его влияние. Швабе сам намечал объект будущей кражи, разрабатывал всю операцию, поручая своим дружкам лишь выполнение черновой работы.
В той же квартире, где был задержан Швабе, нашли и часть похищенных мехов. Причем спрятаны они были по тем временам довольно остроумно. Упакованные в плотный мешок, перетянутый веревками, меха были спущены за окно и висели на отвесной стене, выходящей в глухой двор. Заметить веревку, привязанную к запору форточки, мог только опытный оперативный работник. Но здесь, на квартире, была лишь небольшая часть мехов, остальные Жуков впоследствии привез уже из Минска — Швабе хотел перебросить их за границу.
Несколько дней он отказывался давать вообще какие бы то ни было показания. Все улики, доказательства не производили на него ровно никакого впечатления. На этой квартире он, мол, оказался случайно, о мехах, висевших за окном, и понятия не имел, о Карпуше и слыхом не слыхивал.
После того как показали его Карпуше из окна следственной комнаты, причем как раз в то время, когда Швабе под конвоем вели на очередной допрос, Карпуша понял всю бессмысленность дальнейшего запирательства и заговорил наконец свободно, подробно, а главное — правдиво, рассказав о краже со всеми мельчайшими подробностями. А когда эти подробности выложили Швабе, заговорил и он... И больше всего его смущало то, что показания приходилось давать женщине. Во время допросов он неоднократно видел, как к Максимовой подходили оперативные работники и просили ее подписать какие-то срочные необходимые документы, и тогда он понял, что она является руководителем большого подразделения МУРа. В те минуты Швабе вспомнил, что, когда он был еще мальчиком, отец ему часто рассказывал о сыщиках и служебно-розыскной собаке Треф с проводником Дмитриевым, которые в те годы были популярными, гремели, наводили страх на преступников, но чтобы в сыскном отделении столичной полиции была бы женщина-сыщик на руководящей должности! Этого не было и не могло быть. Такие должности в то время женщинам не доверяли, считали их неспособными.
Это могло случиться только при Советской власти — допустить женщину на руководящую должность.
— Какое теперь имеет значение, кому рассказывать, кто будет допрашивать! — Екатерина Матвеевна закурила, посмотрела на Швабе. — Теперь для вас имеет значение только одно — приговор суда. И в ваших интересах сделать все возможное, чтобы этот приговор не был для вас самым суровым.
— Боже, боже, как приходится унижаться, — Швабе покачал головой.
— По-моему, для себя этот вопрос вы решили давно, еще тогда, когда поставили себя вне закона, вы это хорошо знаете... Так стоит ли теперь жалеть о таких пустяках? Мне почему-то кажется, что вам даже должно быть интересно рассказать именно женщине про свою непутевую жизнь... Рассказывайте, Швабе. Поздновато вы вспомнили о чести и достоинстве. Рассказывайте!
Итак, для очередной кражи Швабе облюбовал большой магазин мехов. Он несколько раз заходил в него, присматривался к ценам, к мехам, к порядкам в магазине. Заходил он сюда и утром, чуть ли не первым, чтобы посмотреть, с чего начинается торговля, заходил перед самым закрытием, когда продавцы охапками уносили дорогие меха в подвал. Он подробно изучил распорядок работы магазина и даже знал, когда у какого продавца выходной. С самого начала он понял, что проникнуть в магазин через центральный вход невозможно. Во-первых, он охранялся вооруженным сторожем, а во-вторых, взламывать двери, выходящие на большую улицу, далеко небезопасно даже глубокой ночью. Внимательно осмотрев все прилегающие дворы, Швабе убедился, что в магазине нет черного хода. Вход был только один — центральный. И тогда появилась идея подкопа. Но вот так, сразу не придешь ведь и не начнешь рыть яму под магазин. Швабе достает чертежи дома, изучает толщину и глубину заложенного фундамента, систему перекрытий, систему отопления. Достал он чертежи и соседнего дома, а когда увидел на плане расположение котельной, понял, что лучшего варианта не найти. Котельная находилась в глубине двора, там редко кто бывал, кроме того, летом она вообще стояла незапертой. Общий же объем работы оказался довольно небольшим — соседний дом стоял вплотную к угловому.
Сначала пробили цементный пол котельной, с ним пришлось немало повозиться, особенно когда стало ясно, что без стука не обойтись. Но, прикинув, что до окончания работы еще далеко и к моменту кражи даже случайные свидетели забудут грохот из котельной, решили рискнуть. Все обошлось.
Приступили к рытью норы. Первое время землю выносили в сумках и сбрасывали в мусорные ящики отдаленных дворов, а в самой котельной яму маскировали железным листом и старой ветошью. Работали только днем и не более трех часов, чтобы не вызвать подозрения жильцов нижних этажей. Кстати, потом выяснилось, что многие из них не один раз слышали грохот в подвале, стуки, глухие удары, но не придавали им значения, полагая, что где-то идет ремонт. Тем более что стуки эти были слышны только днем и никому не мешали.
Как-то, придя через несколько дней на смену, преступники увидели на дверях котельной замок. Неужели подкоп замечен? Неужели за домом уже установлено наблюдение? Почти неделю к котельной никто из них не приближался. Но все было спокойно. Бросать же наполовину законченный тоннель было жалко — уж больно много физического труда потрачено на него.
Однажды Карпуша отправился к дворнику и представился работником московского коммунального хозяйства. Расспросив того о котельной, он выяснил, что истопник живет где-то в другом доме, но сейчас его в Москве нет — он уехал на три недели куда-то в деревню к родственникам.
Подкоп был закончен в субботу, а ночью преступники уже орудовали в подвале. Меха выносили в мешках за несколько ходок, стараясь выбирать дорогие, пользующиеся спросом изделия. Кстати, двух незнакомцев, которые подходили к сторожу просить огонька и угостили его папиросами, предварительно вложив в них сильный снотворный медикамент, тоже установили. Это был сам Швабе с одним из соучастников.
Задолго до назначенного времени я стоял на балконе гостиничного номера «Пишпека», как в старину назывался этот город, теперь столица Киргизии, — и смотрел вдоль двухкилометровой карагачевой пустынной аллеи бульвара Дзержинского. Солнце, едва поднявшись над горами, розово освещало заснеженный хребет Алатоо. Стояла ранняя даже для Чуйской долины весна, деревья еще не распустились, и серые ветви гигантов светились на чистой лазури неба. Ярко сияли вечнозеленые миртовые кусты около памятника М. В. Фрунзе.
Я уже многое узнал о человеке, который должен был прийти ко мне, и ждал его с редким нетерпением.
Абдылда Исабаевич родился в начале века. В шестнадцатом году, когда царские власти спровоцировали уход части киргизов из Прииссыккулья в Кашгарию, он волею судеб оказался там, был продан в рабство, прожил в рабстве у мельника-уйгура несколько лет, бежал, вернулся на родину уже после Октября. Беспризорничал, и, как многих мальчишек того трудного и сурового времени, на ноги Абдылду поставил человек, работавший в милиции, — Федор Кириллович Мартынов. Его Абдылда почитал и звал отцом. Потом и сам Абдылда стал работать в милиции, так что в этом смысле считает себя потомственным милиционером. Более сорока лет Исабаев отдал оперативной службе, награжден орденами Красного Знамени и дважды Красной Звезды, медалями. Теперь он председатель Совета ветеранов МВД.
За пять минут до назначенного времени я увидел высокую стройную фигуру Исабаева меж деревьями в аллее. Минута в минуту он постучал в дверь номера. Мы сели за стол. Нас ждал чай — и черный и зеленый, — тогда я еще не знал вкусов Абдылды Исабаевича. Говорил Исабаев не столь словоохотливо, сколь точно. Я попросил его рассказать историю о Дердеш-мергене, столь поразившую меня. Его речь потекла вольно, непринужденно, безыскусно, как мне показалось.
— Этот самый Дердеш-мерген, — без предисловий начал Исабаев. — Дердеш — его имя, а мерген — по-русски охотник. Не просто охотник — великий охотник. Он был бедняк, работал кузнецом. Кузнец очень нужный, уважаемый человек в аиле. За много верст ездили к нему по делу, большим был он мастером. Сыновей имел — двух, двойняшек к тому же. Но родились они уже без него, когда его украли. Связанного, скрученного по рукам и ногам переправили через границу и заставили работать на банду басмачей. Пригрозили, что вырежут его семью. А Дердеш хорошо знал, что сделать это бандитам ровным счетом ничего не стоит. Имелся у басмачей даже специальный человек, который с удовольствием выполнил бы такое поручение. И не по злобе на Дердеша, а по характеру. Крохотный такой человечишко, пристрастившийся к убийствам. Звали его Осман-Савай. Самые гнусные казни, самые подлые дела поручал ему главарь банды басмачей Джаныбек-казы. Казы — это судья. Судьей был Джаныбек в царское время.
После революции собрал Джаныбек банду — самую грозную в Южной Киргизии. А когда изгнали басмачей из Советской республики, Джаныбек-казы базировался в Кашгарии, в Западном Китае. Там и обосновался бывший казы, собрал людей, бежавших от Советской власти — кулаков-баев, торговцев, духовенство, недовольных и обманутых, сброд всякий.
Имелся у курбаши — предводителя банды, — у этого самого Джаныбека, тайник, где держал он свои сокровища — все награбленное и захваченное в набегах. Складывались там и пришедшие в негодность японские и французские винтовки, которые продавали англичане. Плохо были обучены басмачи-джигиты у Джаныбека. С оружием обращались будто с палками — очень быстро выходило оно из строя. Только казы не бросал его, а берег. Знал, что рано или поздно найдет он оружейника, который приведет винтовки в порядок. Не один кузнец перебывал у него, но были они, наверное, безрукими и безголовыми. А курбаши хотел иметь искусного мастера, чтоб тот все мог сделать, чего ни захочет казы.
Мы прослышали кое-что о сокровищнице и оружейном складе Джаныбека, пытались найти его. Окрестные горы облазили, скалы осмотрели, пещеры и пещерки ощупали, но никак не могли обнаружить ни оружия, ни сокровищ, ни продовольствия, которое в ту пору ценилось выше золота и драгоценных камней, дороже самой ценной сбруи и изукрашенных мастерами-умельцами седел. И передавали взятые в плен басмачи, что находится тайник этот не в Кашгарии, а на территории нашей республики. Большего никто не знал. Мы — милиция — подумывали: «Уж не сказка ли этот тайник, не выдумка ли это самого Джаныбека, не желает ли он пустить нас по ложному следу... Да и китайцев, кстати, обмануть». Похоже было, и они искали склад: кому не хочется поживиться за счет ближнего, особенно если прячет он сокровища в чужом для него доме, потихоньку от самого хозяина.
Шло время. Мы уверились — существует тайник и находится на нашей, советской земле. Пленные показали: пятнадцать преданнейших джигитов своих велел зарубить Джаныбек, а именно они — божились сдавшиеся — долгое время и стаскивали в секретную казну золото, драгоценности, продовольствие и оружие, новое и старое, которое можно починить. И будто бы лишь четверо в многотысячной банде знали, где хранятся сокровища. Сам Джаныбек, старший сын курбаши, а третьего и четвертого и по имени никто не ведал.
В начале тридцатых годов приток в банду Джаныбека усилился. Оружия стало не хватать. Английские эмиссары, которыми кишмя кишел Западный Китай, в долг давать оружие не желали, требовали золото. Оно у Джаныбека было в тайнике. Вот достать его и послали Дердеш-мергена. Не одного, не в одиночку, а придали ему то ли в помощники, то ли для охраны того самого крошечного, похожего на обезьяну палача-джельдета, которого звали Осман-Савай. Наказ курбаши Джаныбека был строг. Самого джельдета к сокровищнице не подпускать и на пистолетный выстрел. Хорошо знал своего джельдета Джаныбек. Осман-Савай, узнав о сокровищнице, и деньги бы забрал и Дердеш-мергена убил бы.
Сведения о том, что Дердеш-мерген и Осман-Савай перейдут нашу границу и пойдут к сокровищнице Джаныбек-казы в Джушалинском ущелье, мы опять получили от пленных. Но скрываться Дердеш-мерген и Осман-Савай будут в Булелинском ущелье. Тянется оно километров на сорок, поросло тополями, выше — елями. Но главной его особенностью являлся вход — узкая расселина шириной метров сорок. Поставь там один пулемет, так его огонь мог сдержать целую дивизию. Мышь не проскользнет незамеченной. И ясно стало, что вход в ущелье будет тщательно осмотрен и останется под постоянным наблюдением Дердеш-мергена до конца операции. Иными словами, любая наша попытка установить тайное наблюдение за посланцами Джаныбек-казы заранее обрекалась на провал. А иной дороги, скрытого пути в это ущелье нет. Снежные горы, пропасти и скалы кругом. Много недель потратишь на их преодоление. И пройдешь ли живым — неизвестно.
Решили действовать в открытую. Днем и ночью патрули ездили по тропам в ущелье, наблюдали за склонами в бинокли, присматривались к поведению животных: диких козлов — теке, горных баранов — архаров. Но они не изменяли своим привычным путям, не выказывали никакого беспокойства, пугливости. И четверо снежных барсов — ирбисов ночной порой пересекали ущелье со склона на склон по своим привычным тропам, ступая след в след. Лишь очень тщательный осмотр следов на осыпях, по которым ступали ирбисы, позволял отметить их перемещения то на солнечный склон ущелья — кунгей, то на теневой — терскей.
Ничто, казалось, не нарушало обыденной жизни зверей. Походило — нет никого в ущелье. Не могли же архары, теке и барсы не почувствовать притаившихся людей, место их таинственного пребывания. Даже ни одна пичуга не вскрикнула тревожно ночью. А ведь в сторожкую тишину вслушивались по пять пар очень внимательных, привычных ушей патрульных, жителей гор. Каждый из них был хорошим охотником и следопытом, знатоком повадок зверей и птиц. Но ничего ни днем, ни по ночам не нарушало от века заведенного порядка.
— Нет никого в ущелье! — в один голос твердили патрульные. — Нет никого! Или шайтан, дух какой-то, а не человек, ухитряется там скрываться...
— Там Дердеш-мерген! — говорил я им. — Великий охотник!
— Охотник — это охотник, — отвечали мне. — Даже знай он язык зверей и птиц, они все равно учуют человека. Мы уже различаем морду каждого козерога, и они, наверное, узнают нас. Только ни в одном месте ущелья они не выказывают ни тревоги, ни осторожности. Нет там мергена, будь он самым великим охотником.
Тем временем деятельность банд, укрывшихся за границей, усилилась. Что ни день — басмачи наскакивали на аилы. Жгли семена хлопка, подготовленные для посева, расправлялись с советскими работниками, коммунистами и комсомольцами. В селах создавались отряды самообороны.
Я тогда работал начальником райотдела милиции. Но в райотделе только зарплату получал, а все время находился в летучем отряде по отражению нападений банд басмачей. В отряде пять или шесть комсомольцев насчитывалось, остальные старики — кому за пятьдесят, кому больше.
Это я смолоду глядел на пожилых людей, как на стариков. Теперь, когда самому за семьдесят, я стариком себя не считаю. Когда надо бывает, я и сейчас сажусь в седло и еду в горы, где ничего, почитай, не изменилось — те же тропы, те же ущелья, даже камни со своих мест не сдвинулись. И я легко нахожу дорогу, провожу людей, Видя неизменность гор, забываю о годах. Только глядя на бурлящие речки да ручьи, русла которых подались кое-где от прежних берегов, чувствуешь время. Тогда понимаешь, сколько лет прошло.
Странные, очень странные минуты переживаешь тогда. Веришь и не веришь в то, что было, и было так давно. А вернешься в город, словно перескакиваешь в будущее, о котором мечтал я и те, кто погиб, и смотришь на прекрасное настоящее и своими и их глазами, точно живешь и за них...
— Да... — протянул Абдылда Исабаевич, глядя за окно карими, совсем не стариковскими, очень ясными глазами. В ярком еще предвечернем небе плыл крохотный издали скоростной лайнер, мигая бортовыми огнями.
Не такой уж непродуманной Исабаевым представилась мне наша встреча и беседа. (Недаром Абдылда Исабаевич просил время на размышление.) Старый полковник сумел построить свое повествование задушевно.
— Не проходило дня, чтоб мой отряд не участвовал в стычках с басмачами. А если и случалось такое, бойцы беспокоились. Как это мы не у дел? Или собаки-басмачи задумали какую-либо коварную хитрость, собирают силы, или устали от нас бегать, за границу ушли? Только последние опасения оказывались напрасными, и уже поутру мы аллюром мчались в какое-либо село вышибать басмачей, запасаться трофейным оружием для отрядов самообороны.
Да, сами мы не могли похвастаться вооружением. Во всем отряде только я имел маузер, а у остальных — трехлинейки да по шестьдесят патронов на брата, через одного — по гранате — «бутылке» с тонким чехлом. И хорошо, если третья из них разрывалась... Больше на испуг брали. У каждого же басмача по такому маузеру, как у меня, — это кроме винтовки, — по двести патронов у каждого головореза, гранаты английские — лимонки, резные, чугунные, каждая разрывалась. Только вооруженными до зубов, осмеливались басмачи нападать на аилы, жечь, грабить и убивать.
Однажды отправились мы в Булалыкский сельсовет, что в двадцати километрах от Гульчи находится. Приехали. Собрал я в сельсовете ячейку — председателя сельсовета, парторга, комсомольского вожака. Создать надо, говорю им, легкий кавалерийский отряд, чтоб и самим жителям аила от басмачей отбиваться можно было. Записалось двадцать пять человек — немало.
— Дело сделано, — говорит председатель сельсовета, — обедать пошли.
А мне не до еды. Разобраться надо, что за люди попали в отряд. Остался я, документы изучаю: кто есть кто? Сижу один. Уж и смеркаться стало. Вдруг — стук в окошко.
— Заходи! — кричу.
Вскоре дверь приоткрылась, в кабинет несмело вошел парень. Красивый такой, стройный, а лицо у него то покраснеет от волнения, то побледнеет.
— Я в отряд хочу...
Взглянул я на парня повнимательнее — здоровый малый, смелый, видно, глаза блестят, такой не побоится пули, первый в схватку ринется. Только почему же нет его среди названных мне людей? Забыли про него? Не похоже. Но со всеми я уже повидался.
— Как зовут тебя?
— Джумалиев Абдулла...
— Комсомолец?
Потупился парень, голову опустил:
— Не приняли...
— Что так?
— Дядя мой у басмачей одиннадцать лет работает...
— Дядя?
Парень кивнул:
— Кузнец он... Его, говорят, насильно увезли... А меня в комсомол не принимают. Разве может быть в комсомоле родственник басмача? А я дядю и в глаза не видел, не знаю совсем.
— Дядю твоего как зовут?
— Дердеш-мерген зовут.
— Слышал. Знаю, что насильно бедняка в банду увезли. А сейчас где он?
— Люди говорят, будто где-то на нашей стороне прячется. А мать твердит: «Не может этого быть...»
— Почему же? — заинтересовался я.
— Очень он детей иметь хотел, а когда они родились, его уже украли. Не видел он своих сыновей...
— Ты садись, садись, Абдулла. По порядку расскажи.
Парень неловко присел на край стула, совсем не привычной для него мебели, поерзал, устраиваясь.
— Так что же апа говорит?
— Моя мать и жена Дердеш-мергена не верят, будто он где-то здесь находится. Не хотят верить.
— Не хотят верить?
— Перешел бы он границу — обязательно появился бы дома. Сыновей увидеть постарался бы. Когда его утащили басмачи, не родились еще его сыновья. Совсем не видел он их. И если бы оказался в здешних краях, непременно пришел их проведать. Одиннадцать лет он в разлуке с родными. Вот поэтому моя мать и жена Дердеш-мергена не верят, будто он где-то здесь.
Глаза Абдуллы были чисты и ясны, не мог врать человек с таким взглядом. Много к тому времени довелось повидать мне разных людей, сотни пар глаз смотрели на меня, пытаясь прочитать по моему виду: верю я им или нет? Разные то были глаза, и взгляды разные: узкие щелочки, утонувшие в жирных щеках; холодные и немигающие, словно змеиные; мутноватые от ненависти; тупые и испуганные — у обманутых и оболганных... Сколько глаз!
И еще, когда на карту поставлены жизнь и свобода, очень редко кто из людей может или умеет притворяться. А когда, где и у кого молодой парень, бедняк мог бы научиться так нагло лгать?
— Как же так получилось, что своего дядю ты не знаешь? — все-таки спросил я. — Когда его увезли, тебе шесть лет было...
— Мы с матерью уж потом помогать тетке приехали. Тогда двойняшки уже родились. Мы помогать им приехали. Вот жили и помогали...
— Чем же вы кормитесь?
— В колхозе работаем, тем и кормимся. Я после занятий в школе тоже в колхозе работаю. Что заставят, то и делаю. Говорят, хорошо делаю, нам еду дают.
— А как ты учишься?
— Хорошо учусь. Мне двенадцать человек взрослых отстающих поручили. Помогаю им ликвидировать неграмотность.
Признаться честно, тогда у меня никакой мысли не было, чтоб с помощью Абдуллы установить связь с Дердеш-мергеном, если он действительно перешел границу и находится на территории республики. Хотелось восстановить справедливость. Неправильно отнеслись к Абдулле односельчане. Ведь, можно сказать, на глазах у дехкан басмачи уволокли связанного Дердеш-мергена. Едва справились с ним десятеро джигитов курбаши Джаныбека, под дулами маузеров угнали кузнеца, грозили прикончить беременную жену. И подмоги Дердеш-мергену ждать было неоткуда. Отряда-то самообороны в аиле тогда не существовало.
В тот же вечер побеседовал я с коммунистами и комсомольцами села. Потом разобрался с делом Абдуллы в райкоме. Приняли Джумалиева в комсомол. А через две недели секретарь сельской ячейки ушел добровольцем в армию, молодежь избрала Абдуллу своим вожаком. И уж по традиции стал Абдулла командиром легкого кавалерийского отряда односельчан.
Сблизился я с парнем, нравился он мне день от дня все больше, доверие к нему стало полным.
И постепенно созрела у меня мысль — наладить связь с Дердеш-мергеном, проверить, что же это за человек — «правая рука» курбаши по оружейному делу. Смирился ли честный человек со своей судьбой пленника, или источилась его совесть за одиннадцать лет жизни в холе и достатке — за пазухой у хитроумного Джаныбек-казы?
То, что сам Дердеш-мерген добровольно не явится с повинной, мне было ясно. Издай хоть десять законов, в которых будет сказано, что пришедшие с повинной будут помилованы, приведи десятки примеров — не убедишь, увидят в этом западню, ловушку.
С тем, кто не верит в человечность и благородство, нужно личное общение, нужен контакт. Только тогда услышанное от кого-то перестанет быть отвлеченностью, и то еще, может быть, не до конца и не сразу. А как установить контакт? Каким образом встретиться на равных с человеком, который считает себя преступником, а тебя судьей или — еще хуже — смертельным врагом, от которого его может избавить лишь твоя смерть? И все-таки такую связь с Дердеш-мергеном установить было необходимо, считая шансы «за» и «против» равными. В случае удачи восторжествовала бы справедливость. А разве не за правду и лучшую жизнь для дехкан боролись мы? Стоило рисковать еще и потому, что в случае успеха мы лишали одну из крупных банд возможности вести борьбу. Нищий Джаныбек-казы уже не курбаши. Вся сила его в том, что он может платить, давать оружие, кормить. Отними у него эту силу — и Джаныбек-казы не будет стоить и верблюжьего плевка.
Новых сведений о пребывании Дердеш-мергена в урочище не поступало. Патрули не находили следов его присутствия. Там будто призрак, а не человек обитал среди неприступных скал. А каждый прошедший день грозил одним — могло прийти сообщение, что Дердеш-мерген и Осман-Савай, выполнив поручение, возвратились за границу, в Старый Аксу, и принесли Джаныбеку деньги на покупку оружия. Тогда дехкане надолго потеряли бы покой от новых набегов басмачей, а мы наверняка навсегда утратили бы возможность найти тайную сокровищницу курбаши. Кто помешал бы Джаныбеку разделаться с Дердеш-мергеном, решив, что тот слишком много знает?
Я отправился в Ош и доложил обо всем передуманном своему начальству. Товарищи согласились, что мне надо непременно увидеть Дердеша. Вернувшись в райцентр, принялся за дело.
Абдулла Джумалиев, которого я пригласил, не замедлил явиться на вызов. Он сел на табуретку верхом, словно в седло, а каблуками зацепился за планки внизу, будто ноги в стремена сунул:
— Слушаю вас, начальник.
Вынув из стола пиалы, я плеснул в них чай, не наполнив и на четверть: то был и знак уважения к собеседнику, и своеобразный намек на то, что разговор предстоит не короткий. Таков в народе обычай: полную пиалу наливают гостю, от которого хотят поскорее избавиться: «Пей да проваливай!» А тому, кому рады, лишь плеснут, покрыв дно. И хитрая поговорка есть на этот счет: мудрость на дне пиалы. Наливая чай, задают и вопрос, а ты не торопись пить, но и не медли с ответом.
— Скажи, пожалуйста, Абдулла, ты веришь, что Дердеш-мерген непременно придет к детям, если представится такая возможность?
Пиала задержалась у самых губ Абдуллы. Он отхлебнул совсем маленький глоточек, потом еще, и глаз его я не видел. Сделав еще глоток, парень степенно сказал:
— Моя мать в это верит. Жена мергена в это верит. Другие люди уже сомневаются в слухах, будто Дердеш-мерген рядом, а к семье не зашел, не проведал своих сыновей. Он же их не видел. Ни одним глазом не видел! Будь я на его месте, то обязательно сумел бы повидать сыновей. Иначе что скажут они об отце? Плохо скажут. Поэтому я верю: пришел бы Дердеш-мерген.
— А если не страх удерживает Дердеш-мергена? Если не столько страх быть пойманным, сколько совесть?
— Совесть удерживает Дердеш-мергена? — задумчиво повторил за мной Абдулла. — Совесть... Смеет ли он, человек, пусть невольно, не по своему желанию связанный с кровавыми делами басмачей, явиться в свой дом и ласкать своих детей?.. — Абдулла отпил последний глоток и машинально передал мне пиалу.
— Я только предполагаю, Абдулла, — сказал я и плеснул чаю в пиалу. — Разве может кто-нибудь знать это, кроме самого кузнеца?
— Никто не может этого знать, кроме самого Дердеш-мергена... — согласился, кивнув, Абдулла. — Никто, кроме самого...
И тут я увидел его глаза, глаза полные надежды и радости. Ведь Дердеш-мерген был ему ближайшим родственником, и надо хорошо знать, что такое для киргиза родство, чтобы понять, как много для Абдуллы значило: продал Дердеш себя с головой Джаныбеку или одиннадцать долгих лет ждал кузнец часа, той минутки, чтобы протянули ему руку помощи?
— Скажи, Абдулла, тебе бы не хотелось узнать это точно?
— Мне очень хотелось бы знать это точно. И детям его обязательно нужно знать.
— Всем людям нужно. Любой человек, который вернулся к нам оттуда, — наша победа. Победа справедливости и добра.
— Что надо сделать, Абдылда-ака?
— Пей чай, думать будем...
Предложение было серьезным, и Абдулла взял в руку пиалу, вновь постарался спрятать за плавными движениями юношескую горячность, прорвавшуюся в торопливом вопросе.
Чаю хватило на четыре глотка. И я сказал:
— Надо достать юрту.
— У нас есть юрта, Абдылда-ака.
— Хорошо, что у вас есть юрта. Я договорюсь с трестом «Памирстрой», что ведет дорогу на Хорог, а твоя мать и жена Дердеш-мергена с детьми будут там заготавливать дрова. Для стройки. Ты им будешь помогать в свободное время.
Я заговорился и налил пиалу Абдуллы едва не до краев, но он не обратил на это внимания, выпил чай жадно, словно только теперь почувствовав душную жару в кабинете.
— Тогда Дердеш-ака сразу придет проведать семью, посмотреть на сыновей, которых он еще не видел! — воскликнул племянник мергена.
— Не сразу, Абдулла, не сразу... — Я постарался остудить его горячность: — Он сначала непременно подумает, что юрта, в которой живет его семья, появилась в ущелье неспроста. Он наверняка заподозрит там западню.
— Сколько же он будет разубеждаться? Разве он забыл свою жену? Не узнает сестру?
— Не знаю. Может быть, много дней пройдет, пока он убедится, что западни в юрте нет. А мы будем ждать. Ты будешь терпелив. И каждый день по дороге в село ты, Абдулла, будешь на выезде из ущелья в пять часов утра. Спрятав коня в кустарнике, спустишься под мост. Я буду встречать тебя там. Ты скажешь, приходил дядя или нет. И как он вел себя, появившись дома.
Так мы и сделали. Женщины с помощью Абдуллы перевезли и поставили в ущелье юрту, в трестовском магазине им выделили продукты: мясо, чай, сахар. С продуктами трудно было, народ голодал, но строителей неплохо снабжали.
Прошло двадцать три дня. Мы встречались с Абдуллой в условленном месте. От свидания к свиданию мрачнел Абдулла: не появлялся Дердеш-мерген.
— Забыл дядя семью. Не хочет он видеть сыновей, — все чаще и чаще говорил Абдулла. — Совсем басмачом стал.
— Послушай, Абдулла, — сказал я ему при последней встрече. — Ты сегодня ночуй в селе. А к матери заедешь на восходе, когда проедет по урочищу утренний патруль. После пяти часов.
— Почему, Абдылда-ака?
— Ну какой я ака? Тебе семнадцатый, мне двадцать седьмой идет. Говори — «товарищ».
— Хорошо. Почему мне нужно ночевать в селе, джолдош Абдылда Исабаев?
— Дядя тебя не знает, джолдош Абдулла. Он, наверное, думает, все время в юрте кто-то посторонний ночует. Неспроста.
Как может быстро меняться выражение лица у человека, как в одно мгновение настроение становится совсем иным — мрачного Абдуллы как не бывало, глаза загорелись, а на бледных щеках заиграл румянец:
— Ай, правильно, Абдылда-ака! Ай правильно!
«Правильно-то правильно, — думал я. — А если возьмет да и уведет Дердеш-мерген свою семью в Китай, в банду Джаныбека? До границы отсюда рукой подать — за ночь дойти можно... Бросят они юрту и налегке наверняка доберутся. Не слишком ли доверяешь, Абдылда, человеку, который пробыл у Джаныбека одиннадцать лет? Может быть, он не только всего насмотрелся, но и ко многому руку приложил? Ой, смотри, ойрон, Абдылда...»
Не спал я ночь. Не мог уснуть. Еще светать не начало, как я выехал из дома и подъезжал к мосту задолго до условленного срока. Конь то топнет копытом по пыли, то цокнет по камню. Тихо, еще и ветер не просыпался. Облака дремлют около высоких скал, точно кони у коновязи. Понурые серые кони в предутренней мгле.
Вдруг — треск в кустах джерганака. Кто-то напролом через непролазную чащу бежит. Я схватился за маузер. Гляжу, Абдулла выскочил.
— Джолдош Абдылке! Джолдош Абдылке! — кричит.
Спрыгнул с коня и — к нему. Сначала и не пойму никак, почему он так кричит. По-русски это все равно, что «дорогой товарищ Абдылда». Не обращался он раньше ко мне так. Запыхался Абдулла, и не разберешь, от горя ли, от радости он спешит. Подбежал, на лице у него царапины от колючей облепихи, по-киргизски ее джерганак зовут.
— Был! Приходил дядя!
Схватил меня Абдулла, хохочет, обнимает. Ну, совсем мальчишка!
— Успокойся, — сказал я. — Отдышись и рассказывай.
А он все успокоиться не может — обнимает и хохочет:
— Приходил дядя!.. Под утро пришел!.. Явился!..
— Хорошо, Абдулке, хорошо. Успокойся и рассказывай.
— Явился! Явился!
Сели мы на камни при дороге. Вытер я кровь на лице Абдуллы, что из царапин сочилась. Сначала лопотал он довольно несвязно, однако успокоился и передал, что услышал о встрече.
— Явился кузнец в юрту, женщин разбудил, они — детей. Пока женщины хлопотали у дасторкона, чай готовили. Дердеш-мерген посадил двойняшек, мальчишек своих, к себе на колени. И сидел молча. Дичились сначала его сыновья. А он, прижав их головы к своей груди, молчал и вздыхал. Подали женщины чай, а он не отпустил своих двойняшек с колеи, взял пиалу и спросил: «Двадцать три дня я наблюдал за вами, был около вас. Думал, приготовили мне западню. Кто-то посторонний ночевал у вас. Кто он?» — «Сын мой, твой племянник Абдулла», — ответила моя мать. — «Взрослый уже, совсем мужчина, — сказал кузнец. — Увидеть его хочу. Пусть придет он ко мне, слышите, женщины? Этой ночью буду ждать его в ущелье. За час до восхода луны, около караташа — черного камня. Знаете, где караташ, женщины?» — «Абдулла знает», — ответила мать. И опять молча сидел кузнец. Женщины не спрашивали его ни о чем. Потом посмотрел Дердеш-мерген вверх, увидел в чамгарак — отверстие в потолке юрты, — какого цвета стало небо, сказал, что пора, скоро патруль поедет по ущелью, поцеловал сыновей и ушел...
Так сказал мне Абдулла.
«Поведение Дердеш-мергена можно толковать по-разному, — размышлял я. — Он чрезвычайно осторожен. Справедливо одно — он действительно очень любит своих детей, если двадцать три дня ждал возможности навестить их. Однако его могли задержать и другие причины, о которых мы ничего не знаем. И неизвестно, где Осман-Савай. Куда подевался этот джельдет — палач? Вряд ли кузнец посвятил его в свои намерения, что выжидает удобного случая повидать сыновей.
Но раз дело начато, его необходимо довести до конца. Важно: зачем Дердеш-мергену понадобилось свидание с племянником? Захочет ли кузнец считать его своим родственником, когда узнает, что Абдулла — секретарь комсомольской ячейки и командир легкого кавалерийского отряда по борьбе с басмачами? Как он отнесется к этому?
Допустим, кузнец не станет вредить Абдулле — родственник все-таки, племянник, единственный как-никак. А если Дердеш-мерген хочет сманить родню к басмачам? Пусть свидание все решит. Кузнец уверен: Абдулла не приведет с собой врага дяди — не простят ему этого ни жена Дердеш-мергена, ни мать, ни сыновья оружейного мастера...
Свидание все решит, конечно, если Дердеш-мерген будет искренен и откровенен, если у него нет особого задания — выманить к себе меня, кого басмачи слишком хорошо знают. Джаныбек-казы не слепой котенок. У него есть, во всяком случае, могут быть, свои люди в аилах. Курбаши может знать о нашей дружбе с Абдуллой и использовать ее во вред мне, делу. И все-таки если «правая рука» курбаши даже не выскажет пожелания увидеться со мною, Абдулла должен будет договориться о моей встрече с кузнецом».
Размышлял я так долго, что веселое и радостное настроение Абдуллы улетучилось. Он глядел на меня с тревожным ожиданием, понимая: в эти минуты решалась не только судьба его дяди, но и его тоже, если дядя стал басмачом.
— Надо пойти на свидание, — сказал я. — Тебе одному.
— Надо пойти, — согласился Абдулла.
— Только это не просто встреча с родственником, — предупредил я и объяснил, как вести беседу с Дердеш-мергеном.
Потом Абдулла повторил мои советы, и особо просьбу к женщинам. Им следовало хорошо встретить гостя: приготовить мясо и всякое другое угощение.
— А что будет потом? — спросил Абдулла.
— Если Дердеш-мерген честный человек, скажешь ему обо мне. И тут моя жизнь будет зависеть от тебя, от твоей сообразительности.
— И кто вы есть, сказать дяде?
— И кто я есть — сказать. Хотя он, наверно, слышал обо мне.
— Хорошо, — тихо проговорил Абдулла.
— Я хочу увидеться с ним. Надо.
— Увидеться? — встрепенулся Абдулла.
— Непременно!
— Я передам — «непременно».
— Ты попросишь его увидеться со мной... Сам ты не боишься встречи с дядей?
— Я? Нет...
Мы расстались. И снова сомнения не давали мне покоя: правильно ли поступил я? Не подставил ли под удар Абдуллу? Басмачи на деле не очень-то ценили родственные связи, хотя и всячески рекламировали свою приверженность к исламу и считали себя правоверными мусульманами. Впрочем, когда люди слишком истово клянутся и божатся в приверженности какой-либо вере, то, по сути, поступают против нее и доходят до изуверства.
Едва я вернулся после разговора с Абдуллой в сельсовет, басмачи будто взбесились. Весь день наш отряд вел бой с одной из банд, и ночью мы не знали покоя. А утром узнали, что отряд Джаныбек-казы вчера наскочил на Гульчу. У многих бойцов в райцентре оставались семьи. И моя тоже была там. Мы прискакали в Гульчу уже после того, как подоспевший на выручку другой отряд изгнал басмачей, пожары погасили и похоронили убитых.
Я соскочил с коня у своего дома, вбежал внутрь. Пусто. Ни жены, ни дочери. Все, что можно было исковеркать и изрубить, изрубили и исковеркали.
Ярость и смертная тоска овладели мной: жену и малолетнюю дочь увели в плен! Я закрыл лицо руками, ноги подкосились...
В гостиничном коридоре, где-то вдалеке, натужно гудел пылесос — чистили ковры. Басовито гукнул тепловоз на близких железнодорожных путях.
Исабаев глядел в окно. По взгляду ветерана чувствовалось, что мысли Абдылды Исабаевича были далеко.
— Так вы их и не нашли? — спросил я у Исабаева.
Абдылда Исабаевич отпил маленький глоток чаю:
— Отчаяние овладело мной. Вдруг вижу, сыплется на шесток из печной трубы сажа. Думаю, басмач недобитый спрятался.
— Вылезай! — закричал, маузер выхватил.
А на шесток женские ноги ступили, детские потом. Это жена с дочкой от бандитов спрятались. Почти сутки простояли они на коленях в печной трубе, пошевелиться боялись. Пособил я им выбраться, а жена и дочь слова вымолвить не могут, даже плакать у них сил нет. Обомлели.
Обнимаю я их, бормочу ласковые слова, а в мозгу ощутимо, будто пульс под пальцами, бьется мысль: ведь люди, убитые в нашем селе, и те, что погибли вчера и позавчера и во все эти годы, может быть, поражены из оружия, которое отремонтировал Дердеш-мерген! И хотел он этого или не хотел — он тоже виновен в гибели ни в чем не повинных дехкан! Лучше бы принять ему смерть в те минуты, когда его увозили — пусть против воли, — а не беречь свою жизнь!
Нехорошо стало у меня на душе... Ой как нехорошо. Но понял я, что идти с такими мыслями на встречу с Абдуллой и готовиться к свиданию с Дердеш-мергеном нельзя. И коли не поборю в себе такое настроение, то надо пойти к начальству и сказать, чтоб дело с кузнецом доводил до конца другой человек.
Моя жена готовила еду, а я сидел, держа дочь на коленях, прижав ее голову к своей груди, и думал, что поеду я к своему начальству в Ош и откажусь от дела с кузнецом. Представил я себе, как приду в управление и как скажу обо всем, и что мне ответит начальник. «Ты коммунист?» — спросит он меня. «Да». — «А кем ты бил? И кто тебя, бывшего мальчишку-раба, сироту и беспризорника, бросил на произвол судьбы?» — «Такого не могло уже быть. Люди из рода большевиков, как говорили тогда киргизы, не могли бросить человека на произвол судьбы». — «Вот, — скажет мне начальник, — ты думаешь поступить так, как не должны поступать люди из рода большевиков. Прав ли ты?» Мне нечего будет ему ответить. И еще он скажет: «Ты — коммунист, и дело, которое тебе поручено, лишит Джаныбека его силы и власти, лишит денег, оружия и продовольствия. Все награбленное Джаныбеком ты вернешь дехканам. Как ты можешь думать об отказе от дела, которое тебе поручила партия?» И снова ответить я бы не смог. Лишить Джаныбека денег и оружия значило предотвратить тысячи убийств, спасти кров тысячам дехкан, дать им спокойную жизнь
Вечером я простился с женой, поцеловал спящую дочурку и отправился на встречу с Абдуллой.
Он ждал меня в условленном месте, под мостом. Абдулла старался казаться спокойным, но ему это плохо удавалось.
— Дядя хочет встретиться с вами, джолдош Абдылда! — выпалил он, едва я подошел.
— Все ли ты ему рассказал?
— Все, Абдылда-ака.
— Не торопись, джолдош, отвечай по порядку.
— Он гора, а не человек. Он уже ждал меня, сидел у камня, а я подумал, что в темноте вдруг камень вырос в два раза. И испугался, когда скала протянула ко мне руки. «Не бойся, — сказал он. — Это я — твой дядя». Он посадил меня к себе на колено, а голова моя едва до груди ему доходит. Руку свою на плечо положил, мне показалось, что его ладонь шире моей спины. «Как живешь?» — спросил он. Я ответил — и про колхоз, и про комсомол, и про то, что я командир добротряда, что учусь и других учу. «Кто тебе помог таким стать?» — спросил дядя. «Есть один человек», — ответил я. И про вас, джолдош Абдылда, рассказал. «Можно мне встретиться с этим человеком?» — спросил дядя. «Он должен прийти к вам или вы к нему?» — тоже спросил я. «Пусть он придет сюда ночью один, как и ты, — сказал Дердеш. — Я сумею проследить, один он придет или нет. Так ему и скажи. Я не попадусь в ловушку».
Мне тогда подумалось: «А если Дердеш готовит западню для меня? Если на встречу придет не он, а джельдет Осман-Савай? Или оба вместе?»
Абдулла между тем продолжал:
— «Зачем вам с ним встречаться, Дердеш-ака? Не надо. Нас трое молодых. Ваши сыновья да я. И мать моя, И жена ваша, мы все хотим с вами жить. Заберите нас в Кашгарию. Вы там живете, и мы станем там жить».
Столкнул меня дядя с колен: «Я одиннадцать лет с волками живу! Ты тоже волком хочешь стать? Сумасшедший ты? Ты здесь человеком стал, тебя Советская власть учит. Ты работу имеешь, а хочешь зверем быть? Басмачи грабят и головы рубят, так ты тоже хочешь бандитом стать? Пусть сам я пальцем никого не трогал, в набеги не ходил, а коней ковал, оружие чинил, а они им убивали. Думаешь, я своих сыновей волками хочу видеть?»
— Так ли он говорил, Абдулла? — спросил я.
— Так, джолдош Абдылда. Слово в слово.
— Он первым попросил встречи со мной?
— Первым, джолдош Абдылда.
Это мне не понравилось, насторожило. «Уж не исмаилит ли Дердеш?» — подумал я. Есть такая, секта мусульманская. Исмаилиты были коварными врагами Советской власти в то время. Не существовало невыполнимого приказа для исмаилита, даже если бы исмаилиту понадобилось собственными руками убить своего сына. Больше того, чтоб скрываться и быть полезным секте, исмаилит мог принять любую другую веру, служить тому, кому самому мюриду выгодно, или выполняя задание своего старца пира: «Мюрид в руках пира подобен трупу в руках обмывателя трупов»...
Стук в дверь номера прервал Исабаева. Горничная принесла свежий чай.
Воспользовавшись тем, что рассказчик умолк, я спросил:
— И вы, несмотря ни на что, пошли на эту встречу? Или дело обернулось по-другому?
Исабаев ответил мне не сразу. Он неторопливо смаковал свежий чай, тонкий аромат которого наполнял гостиничный номер.
Но нетерпение мое было велико, я повторил вопрос:
— Вы, зная о возможной ловушке, все-таки пошли на свидание с Дердеш-мергеном?
— Нельзя подняться, если не упал; нельзя победить в себе страх, не испытав его. Конечно, я пошел на свидание с Дердеш-мергеном. Я выполнял приказ. И мое сердце приказывало мне то же, — сказал Исабаев. — Вряд ли дурной человек стал бы ждать двадцать три дня встречи с детьми.
Однако как бы иначе он выманил меня? Конечно, не прошли мимо ушей курбаши сведения — при встрече со мной погиб его старший сын! Уже одного этого достаточно для мести, чтоб голову мою выбросили из мешка к ногам Джаныбека. А сколько джигитов недосчитывалось в его банде после каждой схватки с моими добротрядцами! Сколько раз сам курбаши едва уносил ноги от нас! Возможно, я пойду на свидание с существом, у которого холодное сердце змеи. Не поэтому ли с ним явился сюда Осман-Савай?..
«Не слишком ли много я думаю об опасности?» — спросил я себя.
Абдулле я сказал:
— Встречусь с Дердешем. Место пусть он сам назначит.
Мне понадобилось снова съездить в окружной центр — Ош.
Начальство подумало, посовещалось и решило: главное — переход Дердеша к нам и обнаружение сокровищницы. Мне приказали действовать по обстановке.
Снова я увиделся с Абдуллой. Парнишка сказал, что Дердеш-мерген будет ждать меня в час ночи в ущелье, около того же камня, у караташа.
Знал я это место и камень знал. Он торчит у берега ручья. Узкое ущелье там расширяется, и издали можно приметить человека. Правда, до восхода луны еще много времени оставалось, и как увидеть сидящего в тени человека, мне было непонятно. Однако мерген есть мерген — великий охотник, и если он уверен — увидит меня и, конечно, проследит заранее, чтоб ему не попасть в западню.
Вместе с Абдуллой в магазине «Памирстроя» мы купили мяса, сахару, конфет, печенья, и я попросил передать женщинам, чтобы они хорошо подготовились к встрече гостя.
От юрты, где жила семья Дердеш-мергена, до караташа километров пять. Проехал последний патруль. Я оставил коня у юрты и пошел по ущелью вдоль ручья. Шел в темноте, не скрываясь, даже изредка особо сильно задевая сапогами камни.
Звезд не было, земли не видать, на память двигался. Сотый раз, считай, тропку эту проходил и вышел к караташу точно. Но, наверное, все-таки волновался и добрался быстрее. Сел я на корточки около камня. Маузер на всякий случай в рукаве шинели спрятал: не испарились же мои подозрения о басмаческом коварстве.
Тихо, так тихо вокруг, будто я один на всем свете. Дыхание свое слышу, да, обтекая какой-то камушек, вода позванивает тонко. Долго сидел, так долго, что в темноте стал видеть — светлеет полоска ручья. Бывает такое особо мрачными ночами.
Потом словно бы развиднелось чуть-чуть. Приметил я склоны ущелья, точно стены, высокие и плоские, взмывающие ввысь. И что-то черное, чернее склонов, и огромное то ли скатывается бесшумно, то ли спускается ко мне. Черное это, крупнее, чем камень караташ, самый крупный среди камней, к ручью покатилось. И на фоне светлеющей в ночи воды увидел я: перешагнул кто-то ручей. Человек, значит. Только такого огромного мне еще не приходилось встречать.
Поднялся я с корточек. Жду...
Громадина прямо ко мне идет. Значит, видит.
Подошел словно при свете дня. Обнял меня. Я рядом с ним, ну, ребенок пяти лет. Рук у меня не хватило, чтоб обхватить его за пояс, выше не дотянуться.
«Ну, — подумал, — такой громадине и быка-яка до границы дотащить ничего не стоит!»
— Спасибо, сынок, что пришел, — прогудел Дердеш. — Храбрый мальчик, не побоялся ночью к басмачу прийти. Ты веришь мне... — Нагнулся, поцеловал. — Ты, как брат, ко мне пришел, как сын.
Стыдно мне стало за маузер в рукаве. Да уж никуда его не денешь.
— Садитесь, — говорю, — Дердеш-ака.
Присел он на этот самый камень — караташ, а я стою около — голова моя на уровне его груди. И такой он толстый — таких, как я, пятерых надо.
— Вот зачем, сынок, я попросил тебя прийти ко мне. Хочу задать три вопроса. Ответь. Потом расстреляй меня.
— Как это «расстреляй»? — обиделся я, но понял, что маузер в моем рукаве он почувствовал. — Я пришел не убивать вас, Дердеш-ака, а поговорить по-хорошему. Идите домой, к жене, воспитывайте детей. Работайте, как и работали раньше. Вы же бедняк. Вас насильно увезли в Кашгарию.
— Никто меня не может простить. Ни шариат не простит, ни советский закон. Ни шариат, ни закон, — Дердеш говорил негромко, глухо, но мне казалось, все ущелье, все урочище долины наполнял его скорбный голос. — Ни шариат, ни закон. Нет мне прощения у людей. Одиннадцать лет я служил басмачам. Они убивали, грабили и жгли. Все видел, и хоть я пальцем не касался их жертв, но и не тронул ни единого басмача. Все видел и ничему не помешал... Кому скажу, что сердце во мне кровью обливалось, когда другие сердца мертвы?
— Есть такой закон, Дердеш-ака. Это советский закон. Разве ты виноват, что тебя украли?
— Я должен был умереть.
— Нет. Вы, Дердеш-ака, должны жить для своих сыновей, работать, как трудятся все дехкане, ради новой жизни без баев. Закон Советской власти — не месть. Он прощает и настоящих басмачей. Кто не сразу разобрался, где подлинная правда. Век от века люди существовали по законам шариата и привыкли повиноваться. Меч и плеть, темницы и оковы испокон века преследовали бедняков. Теперь у нас, дехкан, есть народная власть, есть оружие. Мы этим оружием изгоним или уничтожим баев, манатов — старейшин рода. И не станем повиноваться муллам и пирам.
— Я не могу простить себя... Ответь мне, сынок, на три вопроса и застрели.
— Ответить отвечу. Стрелять не буду. Разве вы не хотите вернуться к детям и честно трудиться? Возвращайтесь.
— Ответь мне на первый вопрос, сынок. Зачем дехкан загоняют в колхозы, в кошары, где спят вповалку мужчины и женщины?
— Разве ваша жена, Дердеш-ака, живет в кошаре и спит вповалку с другими мужчинами? Или ваша сестра живет так? А они — колхозницы.
— Разве тебе, сынок, начальнику Советской власти, курбаши большевиков, хотелось встретиться со мной? — тихо спросил Дердеш-мерген.
— Я готов встретиться с каждым, кто хочет вернуться в родной дом, а не разбойничать и грабить.
— Скажи, правда ли, тех, кто сдается, вместе с семьями отсылают в Сибирь?
— Сибирь, говорят, большая страна, Дердеш-ака. Однако разве в Сибири живут бывшие басмачи из отряда старшего сына Джаныбека, которые сдались в ущелье Тон-Мурун?
— Значит, правда, ты убил старшего сына Джаныбек-казы?
— Старший сын Джаныбека погиб в ущелье Тон-Мурун, но я его не убивал...
В гостинице не было пиал, и мы пили чай из стаканов. Стакан Абдылды Исабаевича опустел, и я, будучи хозяином, предложил свежего чаю.
— Хоп, — сказал Исабаев.
— А что это за история приключилась в ущелье Тон-Мурун? — спросил я.
— Тон-Мурун в переводе означает Мерзлый нос. Ущелье расположено высоко-высоко в горах. Там очень холодно зимой. Мороз до сорока градусов доходит. Затворы винтовок приходилось тряпками обертывать. Коснешься металла — кожа обдирается. Масло стынет, стрелять плохо. С коней удила снимали, чтоб не поморозить губы лошадям. На той высоте воздуха не хватает, пройдешь несколько шагов, сердце заходится, кровь из носа идет, из ушей. Гибнет человек.
Вот в январе тридцать первого года наш отряд и встретился там с бандой старшего сына Джаныбека. Шестьдесят человек их было. Нас тридцать. Неожиданно столкнулись. Схватились за сабли — из ножен не вытащишь. Я маузер из-за пазухи выхватил.
А старший сын Джаныбека с лошади соскочил и побежал к камням, хотел спрятаться там, отстреливаться. Но не добежал. Сердце не выдержало. Сдох он. Остальные сдались.
— Почему? — спросил я. — Ведь их было вдвое больше.
— А почему Дердеш-мерген пришел? Верили и не верили басмачи своим курбаши, будто кызыл-аскеры — красные бойцы, — звери. Курбаши нет — погонялки нет. Ты не в Кашгарии, а на своей родной земле, против тебя стоят такие же бедняки, как и ты, но которые баев выгнали. А кто такие баи, рядовые басмачи знали и долги свои неоплатные знали. Избавиться от баев — избавиться от долгов, свободным быть.
Это сейчас трудно понять и еще труднее объяснить. Нам, старикам, видно очень хорошо, какие огромные сдвиги произошли в сознании молодых людей, да и в нашем тоже. Кто сейчас из молодых может хоть на минуту себе представить, что какой-то человек, имеющий много денег, может перекрыть воду и не пустить ее на поля? Кто может представить, что огромное поле принадлежит одному человеку, а другие растят и убирают хлопок только за еду, за лепешку и шурпу?
В ущелье тогда друг против друга стояли братья, родственники. Одни хотели сами быть хозяевами своей судьбы, другие шли на поводу у старых понятий и представлений: защищали своих врагов — баев. Не будь у баев этих обманутых — не смогли бы баи быть баями. А когда обманутые поняли, что их обманули, — исчезли и баи, и родовые старейшины.
И еще, люди хотели жить. Не в изгнании — у себя дома, в своей стране, на родной земле, не скитаться в чужом мире, где все чуждо. Я не говорю об отпетых. Их было мало: одни хотели вернуть награбленное у народа добро, другие так привыкли жить разбоем и грабежом, что уж об ином и не думали...
Абдылда Исабаевич закурил.
Теперь я четко понимал, что, хотя Исабаев и говорил «я», рассказывал он не только о себе, но и о своих товарищах, которые жили и действовали так же, как и он сам. Для Абдылды Исабаевича кузнец Дердеш-мерген являлся лишь одним из очень многих людей, с которыми его сталкивала судьба, служба, служение делу возвращения человека в Настоящую Жизнь.
— Поверил вам тогда Дердеш? Или сомневался? — спросил я Исабаева.
— Раз он пришел на встречу со мной, значит, уже верил. Впрочем, — Исабаев глубоко затянулся, — думаю, грози ему расстрел, он все-таки пришел бы.
— Почему? — я не удержался от вопроса.
— Не слухи, точные сведения доходили до ушедших за баями дехкан, что Советская власть не мстит обманутым, боровшимся против нее, если те складывали оружие.
Другая причина — тоска по родине, которая не покидает человека ни днем ни ночью. Но и при солнце, и при луне на своей земле басмач был не только чужаком, а врагом, человеком вне закона. И как все это мог снести киргиз, увидавший свою жену и своих сыновей! Сыновей, выросших без него.
Знал, видимо, Дердеш-мерген, что не убивал я старшего сына Джаныбека. Тогда Дердеш задал третий вопрос:
— Почему здесь мои сыновья и жена, мой племянник и его мать?
— Они очень ждали вас, Дердеш-ака. Я помог им оказаться здесь. Вот спустимся по тропинке — там их юрта стоит. Дрова они заготавливают для строителей Памирского тракта — дороги на Хорог. Пойдемте, вместе с сыновьями и племянником кушать будем, чай пить.
— Стреляйте... Только не трогайте сыновей и племянника.
— Слушать не хочу, Дердеш-ака! Мне не верите — моему начальству поверьте. Или вы не знаете, что жив и работает курбаши Кулубаев? Он грамотный. Он председателем колхоза стал. Кто его обижает, если он честен?
— Знал я Кулубаева...
— А мне, Дердеш-ака, можно вопросы задавать?
— Спрашивай, сынок. И стреляй...
Последние слова я мимо ушей пропустил:
— Вы один пришли сюда, Дердеш-ака?
— Нет. Вдвоем.
— Кто второй?
— Это сволочь! Джельдет, палач.
— Где же он?
— Отослал я его к почтовому камню. Разве я мог встретиться с вами при нем? Он тут же убил бы вас. Он только завтра вечером придет.
— Куда?
— Ко мне. Где я скрываюсь.
— Где же вы скрываетесь?
— Неподалеку. У зеленого камня. Тут в полуверсте, высоко в скалах, пещерка есть. Там мы и скрываемся. Не можем выйти. Все время, днем и по ночам, патрули ходят.
— А почему вас сюда послали? Что вам здесь надо?
Дердеш долго молчал, сидел неподвижно. Мне показалось, окаменел он, такой же темный и неподвижный, как и караташ. Я понимал, почему молчит Дердеш: скажи — за чем, спросят — где то, «за чем» пришли. Получается, выдаст он глубокую тайну Джаныбека, за сохранение которой уже пятнадцать вернейших слуг, преданных, будто псы, поплатились головой. И не поплатится ли он, Дердеш-мерген, жизнью за только что обретенную свободу?..
— Знаешь, сынок... Ты прав, спросив, зачем мы пришли... Я был в своей юрте. Я видел и обнимал своих сыновей. И не хочу жить без них...
Дердеш вздохнул, поднял голову к небу. И я тоже. Крохотная звездочка желтой искрой скатилась к земле, погасла. А я-то не заметил, как ветер над горами растащил тучи, синяя глубина очистилась и все светила смотрели на нас.
— Вот, сынок... Зачем мы пробирались сюда?.. Есть у Джаныбека сокровищница. Богатая казна. Слышал — в Джушалинском ущелье Кызылжар — Красная скала? Вот в ней и спрятаны сокровища: золото, серебро, рис, пшеница, утварь ценная. Все там есть. И винтовки там есть — хорошие и которые надо ремонтировать, а я не успел. Против скалы живет Мамбетбай. Как раз против скалы стоит его юрта.
Теперь я замер. Я вправду боялся пошевелиться. Аксакал, уважаемый человек, Мамбет бывал проводником наших пограничников. Никогда не отказывал им в помощи и всегда выводил подвижные группы туда, куда его просили, — в тылы басмаческих банд.
— Мамбетбай охраняет сокровищницу. Он — третий, кто после Джаныбека и меня знает теперь о тайнике.
«Так кто же ты, Дердеш-мерген? — подумал я. — Басмач-исмаилит, который прикидывается сдавшимся, клевещет и жалит насмерть хорошего человека Мамбета, пусть бая в прошлом, а теперь проводника пограничников? Или прикидывается Мамбет? Сразу тут ничего не решишь... А как узнать правду об обоих?»
Не нашел я ответа и сказал:
— Дердеш-ака, что мы торчим здесь?' Нас ждут в юрте твои сыновья и племянник. Пойдем поедим, отдохнем.
И мы пошли. Впереди — гора Дердеш, а я — за ним, Я шел и то и дело спотыкался в темноте — меня одолевали разные мысли. Задавал себе вопрос: кто такие Дердеш и Мамбетбай? Но, ничего не придумав, решил: позвоню утром в окружной центр своему начальству и посоветуюсь. Обещание Дердеша показать сокровищницу Джаныбек-казы, за которой мы охотились едва не год, было достаточно важным. Хотя, конечно, к начальству лучше обращаться с готовым решением, а не разводить в растерянности руками, когда тебя спросят, что именно ты собираешься предпринять.
Мы подошли к юрте. Залаяли собаки. Они метались вокруг нас кругами, но нападать не решались. Из юрты вышли женщины и дети. Абдулла подбежал ко мне и стал обнимать, приговаривая:
— Спасибо, Абдылда-ака, спасибо! Вы привели дядю.
Дердеш сказал:
— Женщины, моя жена и сестра, благодарите этого человека. Он вернул меня к вам. Ой говорит — мне нечего бояться, — и я ему верю.
Тогда женщины подошли ко мне, обнимали и шептали слова благодарности.
Взяв сыновей, точно пушинки, на руки, Дердеш боком, склонившись, едва протиснулся в дверь юрты. Внутри светила керосиновая лампа и вкусно пахло хорошо проваренным мясом и свежими лепешками. На дасторконе стояла миска с конфетами, лежала горка янтарных боорсоков, пахнущих хлопковым маслом, в котором они жарились. Боорсоки — попросту пончики из пресного теста, самой разнообразной формы — квадратные, продолговатые, треугольные.
Я снял сапоги у входа и прошел на кошму.
Женщины засуетились у печки, стоявшей посредине юрты. Только теперь я почувствовал, что ночь за кошмами холодна. Запахло зеленым чаем. На дасторконе появился вместительный парующий фаянсовый чайник с металлическим носиком вместо отбитого. Жена Дердеша как старшая из женщин сделала кайтарыш: несколько раз наливала чай в пиалу и отправляла кипяток обратно в чайник, пока напиток как следует не заварился. Потом она передала пиалу с глотком чая Дердешу, а тот передал ее мне с поклоном, прижав ладонь к груди. Я тоже принял пиалу, поклонившись и прижимая руку к груди. Но пить не стал, пока старший по возрасту и хозяин — Дердеш не пригубил пиалы. Мы смаковали чай крошечными глотками, хотя очень хотелось пить. У Дердеша прямо-таки дрожали руки от счастья, что он пьет чай, поданный женой в своем доме. Великан сидел, поджав под себя ноги, а по обе стороны от него — два его сына-близнеца. Один сумел остаться серьезным, только блестящие глаза выдавали его волнение, другой потихоньку вцепился в полу отцовского халата и глядел на Дердеша, забыв о еде.
После чая женщины подали мясо, большое блюдо душистого мяса, и мы ели его с аппетитом.
— Мне пора, Дердеш-ака. Вы оставайтесь с детьми, отдыхайте.
— Как же так? — забеспокоился Дердеш. — В пять утра придет патруль и заберет меня. Арестуют!
— Никто не придет. Я сниму патрулирование. — Однако я подумал, что начальство мое может и не одобрить таких действий. Но что делать? Иначе-то поступить я не мог. — Спите спокойно, Дердеш-ака. А к вечеру я приеду. Нам надо о многом поговорить.
Дердеш вышел проводить меня, стремя подал, оказывая высокую честь и доверие.
Я оставлял Дердеш-мергена на попечение его племянника, хотя прекрасно понимал: если приспичит Дердешу уйти, он уйдет. А коли он исмаилит, то и через труп племянника перешагнет не раздумывая. Но как иначе поступить? И что бы мог сделать другой, окажись на моем месте? Правда, встретившись с патрулем за въездом в ущелье, я приказал бойцам не приближаться к юрте, а издали, километров с двух, наблюдать за всем происходящим, отметить, кто, куда и на сколько уйдет.
— К вечеру я приеду с начальством из Оша. Тогда доложите.
Никогда, пожалуй, мой добрейший и послушный конь не чувствовал на своих боках камчу. Однако в то раннее утро я не считал ударов плети. В Гульчу добрался очень быстро. С бешеной силой завертел я ручку телефона, вызывая управление милиции, потом ОГПУ, погранкомендатуру. Наконец дежурный поднял трубку. Мы с тогдашним комендантом хорошо знали друг друга.
— Я видел Дердеш-мергена! — кричу в трубку.
Он смеется в ответ:
— В Кашгарии?
— Он спит в своей юрте! Он вернулся домой, к семье! Сдался!
— А Джаныбек-казы не с ним, случайно? Где правая рука, там и голова должна быть рядом.
— Я не шучу, Галицкий. Приезжай, я познакомлю тебя с этим человеком-горой.
— Пока ты убеждал меня, я уже вызвал машину. До скорого!
От окружного центра — Ош, до Гульчи больше восьмидесяти километров. По тем временам расстояние солидное, если учесть, что нужно преодолеть три перевала высотой до четырех тысяч метров. По моим расчетам, окружное начальство должно было появиться к вечеру.
Честно говоря, я очень гордился собой в те часы. Вновь и вновь перебирал я подробности своей встречи с Дердеш-мергеном и не замечал ни единой оплошности в действиях, как вдруг, словно меня кто по затылку ударил:
«А Осман-Савай? Придет джельдет — этот башкосек, не увидит Дердеша. Что сделает? Искать пойдет! Найдет. Что будет? Что предпримет Дердеш, который конечно же не забыл об Осман-Савае? Как поведет себя молодой и неопытный в делах Абдулла?»
Радости в моей душе как не бывало. Я не понимал даже, почему ж так получилось, почему у меня из головы вылетел Осман-Савай? Как же я забыл про Мамбета, что сторожит сокровищницу курбаши?
Горькие размышления — плохое подспорье. А ничем иным я не мог заниматься. Предпринимать что-либо оказывалось поздно — я не успевал по времени попасть в Булелинское ущелье до вечера. И никто не знал часа, когда вернется в пещеру к Зеленой скале этот самый джельдет-башкосек и знает ли Мамбетбай о появлении Дердеша.
Головокружение от успеха — самое последнее дело в нашей работе, враг номер один. Я поддался соблазну легкой победы и должен был отвечать за все возможные последствия.
Солнце стояло еще высоко, когда у здания райотдела милиции остановилась запыленная машина. Из-под крышки радиатора шел пар, словно из самовара. Приехавшие — Галицкий, Парфентьев и Клосовский — набросились на меня с вопросами. Я все рассказал. Они не похвалили меня. Потом мы молча сели на коней и отправились к юрте Дердеша.
В гирле ущелья патрульные сообщили нам, что вскоре после полудня какой-то огромный человек вышел из юрты и скрылся в зарослях арчевника. Больше они его не видели.
Едва ли не проклятия посыпались на мою голову. Смысл слов был один:
— В Кашгарию ушел Дердеш! Смылся! Расчистил себе безопасную дорожку и ушел!
— Тогда он взял бы и семью, — настаивал я.
— Он твердо уверился: Советская власть не воюет с женщинами и детьми.
— Если он ушел, — рассердился я, — сам пойду в Кашгарию и приведу его обратно!
Это, конечно, я выкрикнул в запальчивости. Товарищи поняли мое состояние и не стали бранить меня. Галицкий только рукой махнул:
— Следовало пустить патруль к пограничному перевалу. Тогда путь к отступлению у Дердеш-мергена оказался бы отрезанным.
— Я верю Дердешу. Появление патруля перед границей он принял бы как акт недоверия. — Я действительно твердо верил в слова Дердеш-мергена. — Обычаи народа бывают сильнее разумных доводов. Не стал бы Дердеш накликать несчастье на своих сыновей и племянника только ради того, чтобы уйти.
— Все сказанное тобой верно. Но ведь тайника-то Дердеш тебе не показал.
Мы поскакали к юрте. На топот коней выскочил заспанный Абдулла.
— Где Дердеш? — крикнул я, резко осаживая коня около него.
Абдулла спокойно сказал:
— Пошел за Осман-Саваем.
— Час от часу не легче, — нахмурился Галицкий.
— Абдулла, когда он обещал вернуться? — волновался я. — Когда?
— Вечером... — Абдулла глянул на меня удивленно, не понимая нашей тревоги. — Увидев много людей, Осман-Савай мог почуять недоброе.
Женщины пригласили нас пить чай, но мы отказались. Мол, дождемся Дердеша. Мы уехали от юрты, поднялись в заросли арчевника на правом склоне ущелья. Оттуда просматривалась тропа, ведущая к перевалу, к границе. Галицкий достал бинокль.
— Вон он! Топает к границе. Глянь-ка!
Я посмотрел. Далекая даже в бинокль фигура Дердеша мелькнула средь зарослей и скрылась. Тропа усердно петляла на склоне, то приближаясь к перевалу, то уходя от него в сторону. И трудно было за несколько секунд разобраться: действительно ли человек, идущий по ней, направляется к границе или наоборот. Особенно, если, волнуешься.
До вечера еще оставалось время. Но вечер в горах наступает по-своему и быстро. Солнце коснулось зубчатых скал, образовавших ущелье. Длинные косые тени простерлись от деревьев и самого малого камня в сторону дна. На левом склоне тени переплелись густо, игра света стала беспорядочной, сбивала с толку. И когда я снова на несколько секунд различил фигуру Дердеша, мне тоже показалось, что он идет в сторону Кашгарии. А под рукой он нес какой-то куль. Его увидели все и без бинокля — полосатый халат на фоне белой скалы.
— Так что ты думаешь предпринять, товарищ Исабаев? — спросили меня.
— Ждать.
— Сколько?
— Пока он не придет.
— С поклажей из сокровищницы Джаныбека?
— Вы же видели, женщины спокойны, Абдулла спокоен...
— Пограничные секреты задержат его на перевале, — сказал Галицкий. — Услышим перестрелку, если Дердеш будет сопротивляться.
— Он нужен живым.
— Дердеш придет, — сказал я.
Солнце, словно истаивая на глазах, опускалось за горы с правой стороны ущелья. Теперь уже не тени, а сумрак лился вниз. Сумерки окутали место, где мы стояли. Но противоположный склон еще был освещен. В вышине над ним пластались перистые ярко-белые облака. Затем они порозовели. И тогда со дна ущелья к вершинам противоположного склона стремительно рванулась тьма, снизу вверх. Тьма наполнила ущелье до краев. Лишь высокие облака, пунцовые, налитые закатом, сияли над черными зубьями. Но их свет в поднебесье, казалось, лишь сгущал темноту теснины.
Сразу похолодало, и рыжий пар вырывался из конских ноздрей, когда застоявшиеся лошади фыркали и вздыхали.
Мы молча стали спускаться к юрте. Лошади на крутом склоне ступали осторожно, не спеша, часто поворачивая голову из стороны в сторону, инстинктивно чуя опасность. Бросив поводья, я стал в стременах, чтоб облегчить коню спуск, не мешать.
Наконец мы выбрались на ровное место, свернули за увал и увидели костерок около юрты — прямой столбик белого дыма поднимался над пламенем. У огня сидели жена и сестра Дердеша, его сыновья и племянник. Абдулла поднялся и шагнул нам навстречу.
— Дядя задерживается, — сказал он.
— Похоже... — пробормотал я, слезая с лошади.
Тут от ручья к поляне поднялся сам Дердеш. Он, право, был ростом с лошадь в холке, и плечи его — под стать лошадиным. А под мышкой он нес кого-то, виднелись лишь подошвы сапог.
— Вот, начальник, Осман-Савай, — сказал Дердеш и резким движением бросил к моим ногам чье-то тощее тельце. — Брыкался, да, видно, устал.
Оказавшись на земле, человечек вдруг заюлил, завертелся, вскочил на ноги, запрыгал, спутанный, норовя ударить Дердеша головой в живот. Ярость бритоголового с выпученными круглыми глазками Осман-Савая была неистовой. Не будь у него во рту кляпа, ущелье наполнилось бы, наверное, диким визгом.
У Галицкого оказался в руках револьвер, и только под. его дулом джельдет-башкосек успокоился. Мы знали Осман-Савая по описаниям, но никакие самые омерзительные сравнения не оказались бы для него преувеличением.
— Если ты будешь вести себя тихо, — сказал Галицкий по-киргизски, обратившись к Осман-Саваю, — я прикажу вынуть кляп.
Осман-Савай закивал часто и мелко.
— Пить, пить, — попросил он первым делом.
Он напился из моих рук и прилег тихо между мною и Галицким.
— Почему, Дердеш-ака, вы не сказали мне, что пойдете за Осман-Саваем?
— Начальник не спрашивал — я не говорил. Нужно было джельдета по дороге встретить. От пещеры, где мы прятались, юрта словно на ладони видна. Почуяв неладное, он мог не вернуться в пещеру. Пошел бы предупредить...
— Все понятно, — прервал его Галицкий. — Дердеш-мерген, вы точно знаете, где тайный склад Джаныбека?
— Да.
Осман-Савай ошалело глянул на Дердеша, потом упал ничком, сжался и зашипел проклятия.
— Мы очень хорошо осматривали ущелье и скалу, о которой вы говорите, — сказал Галицкий. — Это монолит высотой шестьсот метров. Там негде спрятать ни оружия, ни продовольствия.
— Плохо смотрели, начальник! — улыбнулся Дердеш.
— Хорошо смотрели. Может быть, мы о разных скалах говорим? Их много в ущелье.
— Против той Мамбетбай живет. Он и сторожит сокровище.
— Мамбетбай?.. — Галицкий постарался не показать себя ошарашенным, но крайнее удивление прозвучало в его голосе явно.
Все приехавшие со мною слышали от меня о Мамбетбае-предателе. Но одно дело — услышать от меня, и совсем другое — от Дердеша, пришедшего с той стороны, из-за границы.
— Да. Мамбетбай.
— Значит, Мамбетбай — предатель?!
— Нет, — сказал Дердеш. — Он верно служит курбаши. Он его человек. Вы всегда преследовали тех басмачей, которых хотел уничтожить Джаныбек-казы. Но никогда — его самого.
— Вы уверены, что Мамбетбай знает о сокровищах? — спросил Галицкий.
Дердеш пристально посмотрел на него:
— Он — ваш проводник. Вы верите Мамбетбаю. Но служит он Джаныбеку.
— Красный пес! — заверещал Осман-Савай. — Да будь проклят твой род!
Дердеш нахмурился:
— Твои проклятия, джельдет, подтверждают, что я говорю правду. Мамбетбая ты не раз видел вместе с Джаныбек-казы.
— Возможно, — сказал Галицкий, — только его проклятий и ваших слов жало. Мы доверяли Мамбету. Вы можете доказать, что он знает о тайнике? Он действительно живет против Красной скалы. Мы каждый день проезжаем мимо, но не знаем ничего о сокровищах, спрятанных в ней, хотя исследовали местность очень внимательно.
— Вы сами, начальник, были на скале? — спросил Дердеш Галицкото.
— Да.
— Вы вспомните... Там, где скала почти вплотную притиснута к горе, заметен свежий излом?
— Говорят, эта трещина появилась после землетрясения в тысяча девятьсот одиннадцатом году.
— То, что вы посчитали за трещину, на самом деле лаз в пещеру. Огромный кусок скалы отошел от Кызылжар в провал.
— Осман-Савай знал о сокровищах? — настойчиво спросил Галицкий.
— О сокровищах знал, но не знал места. Джаныбек-казы приказал мне не подпускать его к тайнику. Поэтому я отправил его к почтовому камню, а сам за это время должен был взять из сокровищ деньги и под охраной Осман-Савая доставить в Кашгарию. Но я не пошел за сокровищами, ждал встречи с семьей. А увиделся и с племянником. Я слышал — советский закон не мстит. Начальник Исабаев подтвердил: таков советский закон. Если нет — расстреляйте меня. Только семью и племянника с сестрой не трогайте. Они ни в чем не виноваты.
Дердеш начинал нервничать. Я постарался его успокоить, заверив, что пограничный начальник не хотел обидеть его.
Думал Дердеш долго. Он сидел молча, уронив руки на колени, и старался сообразить: чего, собственно, от него хотят?
Тогда я постарался натолкнуть его на мысль:
— Вот если человек, которого мы, предположим, пошлем к Мамбету, скажет: «Я от Дердеша» или «Я от Джаныбека», — поверит ему Мамбет?
— Слову не поверит.
— А чему поверит?
Дердеш полез за пазуху халата и достал продолговатый, в два пальца, камень:
— Вот если человек, которого вы пошлете, передаст Мамбетбаю этот обломок, Мамбетбай поверит полностью.
Я взял камень и с пристальным вниманием осмотрел его при пляшущем свете костра. На камне не было ни знаков, ни царапин, просто сколок от большого камня, и все. Потом его разглядывал Галицкий, другие товарищи и тоже никаких особых примет не нашли.
— Чего вы ищете? — спросил Дердеш. — Камень — сколок. Но никакой другой не приляжет так плотно на то место, откуда его отбили.
— А откуда он отбит? — спросил я.
— Не знаю. И никто, кроме Мамбетбая, не знает. И только после проверки Мамбетбай примет человека, как своего. Пусть к нему пойдет Абдулла — мой племянник. Ведь никто, кроме Джаныбека и меня, не ведает, у кого в руках сколок превратится в ключ к сокровищам.
— Понятно... — протянул Галицкий. — Но...
— Даже если бы вы обнаружили сколок на моем трупе, вы не могли предположить, что он значит. Мамбетбай, если это нужно, успеет прибыть сюда к утру, А вы знаете, он не станет по пустякам трястись ночь на осле.
— Хоп! — сказал Галицкий.
И я повторил вслед за ним:
— Хоп!
— Можно ехать, товарищ командир? — спросил Абдулла.
— Поезжай. И пусть Мамбетбай будет здесь к рассвету. Скажешь: «Дердеш заболел и сам не сможет выполнить поручение Джаныбек-казы».
Когда Абдулла уехал, Галицкий приказал перекрыть вход в Булелинскую щель: всякого впускать и никого не выпускать.
Мы сели у костра и стали пить чай, совсем не ощущая его вкуса.
Мамбетбай явился на утренней заре. Мы задержали его и нашли при нем маузер и пять тысяч рублей в золотых монетах царской чеканки. Отвечать на вопросы Мамбетбай отказался. Но мы не нуждались в его показаниях: маузер и золото свидетельствовали красноречивее слов — Мамбетбай знает о тайнике, он его хранитель и служит он курбаши басмачей Джаныбек-казы.
Вот тогда мы и отправились к Красной скале. Дердеш-мерген показал нам удобный путь на ее вершину. При осмотре скалы во время поисков тайника мы пользовались труднейшим путем — шли снизу, карабкаясь по головокружительному отвесу, со страховкой, вбивая альпинистские крючья. А Дердеш повел нас в обход по тропке, начинавшейся примерно в километре от Кызылжар. Мы без особого напряжения одолели подъем и оказались в пятидесяти метрах от каменной плиты — вершины скалы. В ход пошли веревки. Мы благополучно спустились на плиту.
— Смотрите, — сказал Дердеш-мерген, — вот трещина — вход в пещеру. А вот на красном песчанике царапины — следы от веревок, по которым спускались туда люди Джаныбека, когда прятали сокровища.
— Вот совсем свежий след! — сказал Галицкий, показывая на едва приметную царапину и крошки по бокам от нее.
— Правильно, начальник, его, верно, оставил сегодня ночью Мамбетбай.
— А вот место, куда он вбивал крюк, чтоб веревку закрепить. — Галицкий очень увлекся исследованием следов, потом сказал: — Век живи, век учись...
Первым начал спуск Абдулла, племянник Дердеша, — самый юркий и легкий из нас.
— Не спеши, — напутствовал его Дердеш, зажигая фонарь и привязывая его к поясу парня. — Может, Мамбетбай там ловушку какую поставил. Он молчит. Похоже, неладное что-то со спуском.
— Спасибо, ака, я буду осторожным.
Мы с Галицким хорошо проверили узлы на веревках и пожелали Абдулле доброго пути.
Абдулла полез в трещину, а мы страховали его. Очень долгим показался нам спуск Абдуллы в теснину глубиной двести метров. Но вот веревка в наших руках ослабла, потом задергалась и, измененный глубиной и эхом, донесся голос Абдуллы:
— Тут целый город! Тысячи полторы баранов поместятся. Чего только здесь нет! Рис, зерно! Я один ничего не сделаю!
За Абдуллой спустился я.
Действительно, сокровищница Джаныбека была сказочной. Не перечислишь всего, награбленного им. В тот день мы подняли наверх только драгоценности: восемнадцать тысяч рублей золотом в пяти и десятирублевых монетах царской чеканки; на двадцать две тысячи рублей всяких серебряных монет. Семнадцать джамбы — слитков золота и серебра. Женские и мужские украшения, дорогую утварь, драгоценную конскую сбрую. Все это едва поместилось в семнадцати больших корзинах. Ценности сдали в банк.
Но главное — рис, зерно. Как они нужны были голодающим на скудном пайке дехканам! Недели две караван из шестнадцати верблюдов возил в село продукты из тайника Джаныбек-казы в сельпо. Не один месяц кормились дехкане округи тем, что награбил у них курбаши. Бывший курбаши. Нищий курбаши мог только волком выть, а воя боятся только бараны.
Вот и все... — закончил Исабаев.
За окнами гостиницы за недалекими снежными вершинами гор догорал закат. Словно вернувшись из прошлого, я с трудом привыкал к обыденным звукам, доносившимся с улицы.
Абдылда Исабаевич закурил. Лишь по яркому огоньку спички я понял: давно пора включить свет.
— Подождите, подождите, Абдылда Исабаевич! Как это «все»?! А что было дальше? Какова судьба Абдуллы Джумалиева?
— Он погиб на фронте во время Отечественной войны. Геройски погиб.
— А Дердеш-мерген?
— Дердеш-мерген и потом очень много помогал нам в ликвидации басмаческих банд.
— Хороший был человек Дердеш-мерген... — сказал я.
— Был? Почему «был»? Он жив.
— Жив? Дердеш-мерген жив?
— Да! Ему девяносто шесть лет. Живет в Гульчинском районе, в колхозе имени Ленина. Двое его сыновей с ним живут. Работают: один — зоотехником, другой — бухгалтером. «Был»... Почему «был»? — пробормотал недовольно Исабаев. — Жив Дердеш!
Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстающих на 100—120 км за-западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии Жукову, а на начальника гарнизона г. Москвы генерал-лейтенанта Артемьева возложена оборона Москвы на ее подступах.
В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:
1. Ввести с 20 октября 1941 года в г. Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.
2. Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспортов с 12 час. ночи до 5 час. утра, за исключением транспортов и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта гор. Москвы, причем в случае объявления воздушной тревоги передвижение населения и транспортов должно происходить согласно правилам, утвержденным Московской противовоздушной обороной и опубликованным в печати.
3. Охрану строжайшего порядка в городе и пригородных районах возложить на коменданта г. Москвы, для чего в распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД, милицию и добровольческие рабочие отряды.
4. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.
Государственный Комитет Обороны призывает всех трудящихся столицы соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной Армии, обороняющей Москву, всяческое содействие...»
Сразу после двенадцати машин стало мало. За два часа проехала одна «эмка» с каким-то недовольным командиром — знаки различия Фролов так и не рассмотрел, а в сопроводиловке была указана только должность — «зам. начальника отдела НКО» — и две полуторки: одна — с минами, вторая — с мукой.
Улицу продувало ледяным ветром, а дома с мертвенно-темными глазами казались неживыми и холодными. И именно от этой мертвенности становилось еще холоднее и возникало чувство одиночества и покинутости.
Шаги гулко разносились в тишине, а хруст льда под сапогами казался резким, как револьверные выстрелы.
— У тебя осталось закурить? — спросил Фролов напарника. Тот порылся в кармане, вытащил измятую пачку, скомкал, хотел бросить, но, видимо, выработанная годами службы в милиции привычка к порядку пересилила, и он, вздохнув, сунул пачку обратно в карман.
От отсутствия папирос курить захотелось еще сильнее.
— Надо ждать машины, может, у пассажиров табачком разживемся.
— А если ее не будет?
— Тогда терпи, брат. Сам виноват, что не позаботился.
— А ты?
— Я старший наряда, поэтому тебе мои действия обсуждать не положено! — засмеялся Фролов.
Они опять замолчали. И начали думать каждый о своем, но мысли у них были удивительно одинаковые. Они знали, что враг совсем недалеко от Москвы, гнали от себя прочь тревожные мысли о том, что он может захватить город, думали о своем месте в этой войне. Они понимали, что им доверено важное дело и их полоса обороны — эта улица с мрачными домами. За каждым темным окном были люди, и они, милиционеры, охраняли их труд и покой. Первым шум мотора услышал напарник.
— Вот он, наш табак-то, едет, — толкнул он в бок Фролова.
А машина уже ворвалась в пустоту улицы, заполнив ее всю без остатка ревом двигателя.
Фролов поднял фонарик, нажал кнопку — вспыхнул красный свет. Машина, скрипя, медленно начала тормозить. В кабине таяло алое пятно папиросы, и Фролов с радостью подумал о первой, самой сладкой затяжке.
Они подошли к машине. Фролов нажал на ручку, открыл дверцу кабины.
— Контрольно-пропускной пункт. Попрошу предъявить пропуск и документы.
— Минутку, — сидящий рядом с шофером командир достал из планшета бумаги.
Фролов зажег фонарик...
Сначала он ничего не понял, все произошло словно во сне. От стены дома отделились три зыбкие, почти неразличимые в темноте фигуры и бросились к машине.
Фролов, бросив документы на сиденье, рванул из кобуры наган. В это время что-то больно толкнуло его в бок, и он упал, ударившись головой о крыло. Раздалось еще несколько выстрелов, потом резанул автомат, и Фролов увидел двух бегущих. Тогда он, превозмогая боль, поднялся на локте и выстрелил им вслед три раза. Выстрелил и... потерял сознание.
— Зажгите фонарь и — врача немедленно, — сказал Данилов.
Узкий свет побежал по земле, осветил на секунду золотистую россыпь автоматных гильз, особенно ярких на фоне черного асфальта мостовой, кожаную перчатку, раздавленный коробок спичек, обрывок ремня. И все эти вещи сейчас имели для Данилова особый и очень важный смысл, потому что дорисовывали ему картину происшествия, становились свидетелями того, что произошло здесь сорок минут назад.
А луч продолжал скользить по мостовой, и вот яркий кружок осветил еще одну гильзу, но была она значительно толще и длиннее автоматных. Данилов поднял ее, осветил фонарем. На ее донышке стояла маркировка — две латинские буквы. Да, впрочем, ему они уже ничего нового сказать не могли. Гильза была от патрона, которым снаряжается обойма к парабеллуму.
— Муравьев, — повернулся он к оперативнику, — ищите гильзы от парабеллума, они должны быть здесь.
— Есть, Иван Александрович!
Фонарик снова зашарил по земле.
— Товарищ начальник! — Данилов узнал голос оперуполномоченного Самохина. — Собака взяла след, довела до кинотеатра «Горн», там след потеряла. Но мы нашли вот что.
Данилов зажег фонарь и увидел, что Самохин держит шинель, обыкновенную красноармейскую шинель с зелеными треугольниками защитных петлиц на воротнике.
— Ну и что? — спросил Данилов просто так, на всякий случай.
— Вы посмотрите! — Самохин подставил воротник шинели под свет фонаря.
И Данилов увидел разорванную ткань и бурые пятна. Он потрогал воротник рукой. Грубое сукно было еще совсем сырым.
— Так, — сказал Данилов, — так. А где нашли?
— Метрах в ста за углом. Собака облаяла.
— Понятно. Что еще?
— Найдено семь гильз от парабеллума, — ответил невидимый в темноте Муравьев. — Кроме того, рядом с убитым лежит парабеллум.
— Документы?
— Красноармейская книжка на имя Реброва Ильи Федоровича. Видимо, поддельная.
— Ну это не нам решать, а экспертам. Как милиционеры?
— Отправлены в госпиталь.
— Пусть Поляков поедет туда и допросит их, если это, конечно, возможно. Лейтенант и шофер дали показания?
— Да.
— Отпустите их. Впрочем, подождите. — Данилов подошел к машине, осветил фонарем группу людей: — Как фамилия лейтенанта?
— Ильин, — подсказал Самохин.
— Товарищ Ильин! — позвал Данилов.
От группы отделилась высокая фигура, и Данилов скорее догадался, чем увидел, что лейтенант совсем еще молод, наверное, недавно из училища.
— Товарищ Ильин! — Данилов подошел к нему, крепко пожал руку. — Большое спасибо за помощь.
— Да что вы, товарищ! Это мой, так сказать, долг.
— Следуете на фронт?
— Так точно!
— Впервые?
— Да, — после паузы смущенно ответил Ильин.
— Да вы не смущайтесь! Судя по сегодняшнему, воевать вы будете отлично. Еще раз спасибо и счастливого пути.
Не успел Данилов раздеться, как зазвонил внутренний телефон. Голос начальника МУРа был спокоен и чуть хрипловат.
— Ну что у тебя, Иван Александрович?
— Пока ничего утешительного.
— Сколько их было?
— Трое. Один убит, один ранен.
— Взяли?
— Нет, скрылся.
Начальник помолчал немного, потом сказал:
— Ладно, бери все вещественные доказательства по делу и заходи ко мне.
— Когда?
— Прямо сейчас.
В полутемном коридоре Данилов столкнулся с заместителем начальника Серебровским.
— Ты это куда, Иван, со шмотками, на базар?
— Да нет, Сережа, «на ковер».
— А это, стало быть, твои клиенты напали на КПП?
— Теперь вроде мои.
— Ну давай, ни пуха...
— К черту!
— Грубый ты человек, Данилов, — шутливо ужаснулся Серебровский.
— Так, время такое, — принимая его тон, ответил Данилов и уже у дверей приемной, обернувшись, хотел спросить Серебровского, почему его людям по сей день не заменили шинели, но заместитель начальника словно растворился в полумраке коридора, только вдалеке запели половицы под тяжестью его шагов.
Начальник сидел на диване, внимательно разглядывая коробку от папирос. Данилов за долгие годы совместной работы изучил его привычки и точно знал, что если начальник думает, то сосредоточивает внимание на вещах, абсолютно случайных, не имеющих никакого отношения к делу.
— Ну, давай живописуй! — начальник встал, привычно расправил гимнастерку под ремнем. — Давай-давай.
— А чего давать-то? Я хотел рапорт написать...
— Да нет, ты уж лучше своими словами, а эпистоляр — это после, для архива.
— Ну, если так... В три часа ночи сотрудники подвижного КПП управления старший милиционер Фролов и милиционер Светланов остановили машину, полуторку, войсковой части, следующую на фронт. Во время проверки документов трое неизвестных напали на них, открыв огонь из парабеллумов...
— Откуда известна система оружия?
— Один нашли рядом с убитым и гильзы.
— Сколько?
— Семь штук.
— Прилично. Прямо-таки штурм Порт-Артура, а не налет.
— Сразу же наши сотрудники были ранены. Но находящийся в машине лейтенант Ильин открыл огонь из ППШ, а шофер — из карабина.
— Серьезный бой был.
— Куда уж! Один из нападавших убит, двое скрылись. Когда они бежали, раненый Фролов ранил одного из нагана в шею.
— Откуда известно?
— Вот шинель нашли.
Начальник взял шинель, разложил ее на столе, начал внимательно рассматривать.
— Так, Данилов! Нарисовал ты леденящую душу картину. Так. А слушай-ка, шинель-то твоего роста. А ну прикинь-ка! — Данилов пожал плечами и, брезгливо поежившись, натянул на себя чужую, чем-то неприятно пахнущую шинель. — Повернись. — Начальник подошел к нему, поправил воротник: — А знаешь, Иван, ранение-то касательное, с такой отметиной много вреда можно еще принести. Как думаешь?
— А что думать? Судя по фальшивой красноармейской книжке, это те, о ком предупреждала госбезопасность. Значит, базы постоянной у них в Москве нет. — Данилов скинул шинель, достал платок, вытер руки: — Нет у них базы!
— Ну и что?
— А то, что он с этой раной к врачу придет.
— Так! — сказал начальник. — Немедленно распорядись, чтобы передали во все аптеки, поликлиники, медпункты, больницы, госпитали, практикующих частников пусть участковые предупредят: если кто обратится с похожим ранением — звонить нам.
День был сухой и солнечный. Свет с улицы, пробиваясь сквозь крест-накрест заклеенное стекло, падал на белый кафель пола замысловатой решеткой. Посетителей почти не было. Только у рецептурного отдела стояли две старушки из соседнего, Мерзляковского переулка.
Старший провизор Мария Никитична вышла из подсобки, осмотрела торговый зал, вздохнула и снова скрылась за белоснежной дверью, на которой синела медицинская эмблема.
После перерыва ожил репродуктор. Сначала из черного круга послышалось шипение, потом бодрый голос диктора заполнил аптеку: «Московское время шестнадцать часов. Начинаем наши передачи. Слушайте последние известия. Тыл фронту...»
Взвизгнула пружина входной двери — и в аптеку вошел высокий военный, в фуражке с черным околышем, кожаной куртке, с танкистскими эмблемами. Шея его была обмотана грязноватым бинтом.
Повязка была сделана неумело, наскоро и мешала танкисту повернуть голову. Все это сразу же отметила продавщица Алла Романова.
«Наверное, фронтовик», — подумала она.
— Девушка, милая, — танкист улыбнулся, — у вас бинтика не найдется?
— Конечно, конечно, найдется и бинт, и йод. А что у вас?
— Да осколком зацепило во время артобстрела. Ехал в Москву с фронта — и зацепило. — Танкист еще раз улыбнулся. Улыбка на его сером, видимо от потери крови и боли, лице была словно приклеена. Улыбались только губы, а глаза, словно выцветшие от боли, оставались пустыми и неподвижными.
— Вас надо перевязать, — решительно сказала Алла, вспоминая, чему ее учили на курсах медсестер, и сама испугавшись своей решительности. — Куда вы ранены?
— Шея задета.
— Проходите! — Алла показала рукой на дверь и вдруг вспомнила утренний звонок из милиции: «Господи, они же предупреждали о человеке с касательным ранением шеи. Господи, что же делать?»
А «танкист» уже распахнул дверь в подсобку, и Алла увидела удивленные глаза Марии Никитичны.
— Мария Никитична, — стараясь сдерживать волнение, сказала Алла, — вот товарищ командир в шею ранен. Его надо перевязать и сыворотку противостолбнячную ввести. А я пойду, а то в зале никого нет.
Алла повернулась и, плотно закрыв за собой дверь, вышла. Телефон стоял в кабинете управляющего. Волнуясь, она никак не могла повернуть ключ. Наконец замок поддался, и Алла подошла к телефону.
Через пятнадцать минут оперуполномоченный Игорь Муравьев и два сотрудника МУР а приехали в аптеку.
— Вы звонили? — спросил Муравьев худенькую девушку в белом халате.
Она кивнула головой.
— Где он?
Девушка так же молча указала на дверь. На табуретке сидел человек, голый по пояс, рядом лежала кожаная куртка. Женщина в белом халате аккуратно бинтовала ему шею. Услышав скрип двери, он резко обернулся, лицо исказила гримаса боли. Он потянулся к куртке, но потерял равновесие и упал. Один из оперативников схватил куртку и вынул из кармана парабеллум.
— Вы арестованы! — сказал Муравьев.
Данилов поднял телефонную трубку, подумал немного, прежде чем набрать номер. Вот уже почти десять часов они допрашивали «танкиста», но ничего добиться так и не смогли. Он или молчал или нес такое заведомое вранье, что даже многоопытные оперативники удивленно разводили руками. А «танкист» сидел на стуле, заложив ногу за ногу, улыбался нагловато, курил предложенные ему папиросы.
В перерыве к Данилову зашел Серебровский:
— Ну знаешь, Иван, я тебя не понимаю.
— То есть?
— Он явно издевается над нами, а ты сидишь и аккуратно протоколируешь его вранье.
— Пусть пока покуражится.
— Что значит «пока»? Долго оно будет длиться, это самое твое «пока»? Ты пойми, он ранил наших товарищей, за его спиной стоит группа вражеских пособников!..
— Ты мне, Сережа, политграмоту не читай. Я и сам все знаю. Понимаешь, придут данные экспертизы, будем оперировать фактами.
— Ну смотри, тебе жить. Только зря, время уходит, а сообщники его где? — Серебровский выразительно щелкнул пальцами. — Время идет, понимаешь?
— Понимаю.
— Смотри, Иван, — еще раз предупредил замначальника и вышел.
В дверь постучали, и вошел начальник НТО.
— Ну, Данилов, все. Мои ребята работали, как звери.
— Долго что-то.
— Наука, брат, это тебе не жуликов ловить.
— Ну давай показывай.
— Смотри.
Ровно через полчаса Данилов приказал привести к нему арестованного.
«Танкист» вошел, лениво осмотрел кабинет так, словно попал в него впервые, и сел, развалясь на стуле.
— Вы когда-нибудь слышали о такой науке, как криминалистика? — спросил Данилов.
— Приходилось.
— Вот и прекрасно, это намного облегчит нашу беседу. Смотрите, вот пуля, извлеченная врачами при операции у нашего сотрудника Фролова, а вот вторая пуля, отстреленная специально из изъятого у вас пистолета. Читайте заключение экспертизы. Да, вы уже говорили, что нашли пистолет на улице. Кстати, шесть снаряженных обойм тоже? Молчите? Прекрасно! Вы помните, что наш врач делал вам перевязку? Отлично! У вас хорошая память. Так вот экспертиза сообщает, что ваша группа крови совпадает с группой крови на воротнике шинели, найденной на месте преступления.
Данилов открыл шкаф, дослал шинель.
— Хотите примерить?
— Нет.
— Тогда ознакомьтесь с постановлением ГКО. Прочли? Так что, трибунал или?..
— Я все скажу, если вы мне запишете явку с повинной! — Голос задержанного стал хриплым, лицо осунулось.
— Значит, вы к нам на перевязку пришли? Так, что ли? Здесь МУР, у нас не торгуются, а чистосердечное признание любой трибунал в расчет берет.
Из машины они вышли, не доезжая до переулка. В рассветной темноте люди разошлись по своим местам. Данилов, Муравьев и Самохин вошли в подъезд. Иван Александрович осветил циферблат часов — еще десять минут до назначенного времени. За это время оперативники заблокируют все выходы из переулка. Начальник МУРа выделил большую группу. Из показаний «танкиста» стало известно, что они бывшие уголовники, завербованы фашистской разведкой и заброшены в Москву. Определенного задания у них не было, главная задача — внести дезорганизацию: грабежи, нападения на военнослужащих, сигнализация ракетами во время налетов вражеской авиации.
«Танкист» должен был сегодня угнать машину и в 5.45 подъехать к дому.
Данилов опять посмотрел на часы. Время. В переулке раздался гул мотора, скрипнули тормоза у подъезда, И сразу же на втором этаже хлопнула дверь, послышались шаги.
Оперативники прижались к стене.
— Давай быстрее! — сказал кто-то.
— Подожди, я вроде спички забыл! — ответил второй голос.
— Черт с ними, у Кольки наверняка есть! Пошли!
Два человека прошли совсем рядом с Даниловым, он даже явственно уловил запах табака, водочного перегара. «Сейчас они откроют дверь подъезда. Сейчас».
Скрипнула дверь, и яркий свет фонарей ударил прямо в глаза.
— Назад! — крикнул один из бандитов.
Но за их спиной вспыхнули фонари, и из темноты вышли трое с пистолетами в руках.
Весна 1945 года не баловала наступающие части нашей армии. Дожди, разлившиеся реки, непролазная грязь затрудняли преследование отступающего противника. Чувствовалось приближение победы, а гитлеровцы, цепляясь за каждый рубеж, оказывали яростное сопротивление.
Стрелковый батальон, которым командовал майор Степан Елизарович Артеменко, первым вышел к берегам Одера. Не теряя ни минуты, личный состав начал готовиться к форсированию водного рубежа. Трудного, адски трудного рубежа.
Высокий, стройный, с густыми черными бровями, комбат не давал покоя никому. Он лично проверял и перепроверял, кто и как занял оборону, как окопался, как подготовился к броску на тот берег. Водный рубеж, повторял он, особенный. Быстрое течение, большая ширина и, вдобавок, немцы ведут постоянный артиллерийско-пулеметный обстрел.
В блиндаже комбата собрались необычные гости: солдаты, сержанты, старшины, считавшиеся во взводах и ротах ветеранами. На столе, накрытом газетой, стояли кружки с горячим чаем.
— Садитесь, друзья мои! — тепло, взволнованно проговорил Степан Елизарович. — Много дорог мы прошли вместе, возмужали под пулями, вот и хочу попросить вас, самых авторитетных в подразделениях, по-особому приблизиться к молодежи, помочь ей в тяжких испытаниях, которые ждут нас впереди. Смотрите, как Одер-то разлился! «Два Днепра, два Днестра, посредине — Припять», — сказал вчера командующий. Легко его не перескочишь...
Долго в тот вечер не смолкали дискуссии в блиндаже комбата. Высказался сам Артеменко. Говорили сержант Тимофей Яковлев — пулеметчик редкой отваги, младший сержант Михаил Шило — мастер огневой автоматной строчки и лихой разведчик. Все они обещали командиру, что по-отцовски подготовят молодое пополнение. В бою будут с ними повсюду бок о бок. Они ведь знали и помнили, как возились с ними офицеры, как старались научить всему, что приносит победу. А комбат?! Бывало, не поест, не отдохнет как следует, но придет во взвод, в отделение, чтобы побыть рядом с теми, кого, может быть, через час, через минуту позовут на боевой поединок.
И все ему были благодарны за это. Он-то сам шагает по дорогам войны четвертый год, не раз был рядом со смертью, на груди сверкает Золотая Звезда Героя. Лучше других понимает комбат, какой ценой обойдется форсирование, и потому требует, чтобы подготовка к новой операции велась со всей тщательностью.
За Одером поселок Нойглиц. Гитлеровцы соорудили в нем мощные укрепления, стянули туда массу артиллерии. Склонившись над картой, Артеменко напряженно думал, как сложится бой, удастся ли ему перехитрить противника. Он никогда, сколько воюет, не относился к врагу шапкозакидательски. Командир старается все предусмотреть, он мысленно проигрывает один вариант за другим, чтобы ни в чем не допустить ошибки... Первыми, решает он, пойдут через Одер такие-то подразделения; дальнейший порядок развертывания сил при наступлении на город будет таким... Боевой приказ постепенно вырисовывался, словно бы материализовался.
В тот вечер Степан Елизарович долго трудился. Заснул уже на рассвете. Но в это время в блиндаж вбежал дежурный и крикнул:
— Командир, на выход!..
Когда Артеменко выбежал из блиндажа, то почти рядом увидел остановившийся «виллис». Оказывается, это приехал Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. Выслушав доклад, маршал поздоровался и попросил, чтобы ему показали передний край обороны батальона.
— Опасно всем идти, товарищ командующий, — произнес озабоченно комбат. — Немцы беспрерывно ведут обстрел...
Константин Константинович подошел к комбату поближе, слегка улыбнулся — на его уставшем лице обозначились глубокие морщины, — потом твердо сказал:
— Правильно, товарищ майор! Всем там делать нечего, но мы с вами пойдем...
И они пошли в сопровождении двух автоматчиков. Часа три ходили. Маршал Рокоссовский беседовал с солдатами, сержантами, офицерами, интересовался их настроением и знанием поставленных задач.
— Как ни бахвалились фашисты о своей непобедимости, а мы на пороге Берлина! — говорил, обращаясь к солдатам, командующий фронтом, которого все знали и любили. — Не пожалеем ни сил, ни жизни, чтобы выполнить приказ Родины — добить фашистского зверя в его собственном логове!
По возвращении в штаб батальона маршал поблагодарил всех бойцов и командиров за хорошо организованную оборону. На прощание он сказал раздумчиво, сердечно:
— Берегите людей, комбат. Им ведь предстоит не только закончить войну, но и восстанавливать разрушенное. Их ждут не дождутся матери, жены, невесты, дети...
— Эти слова помнили все офицеры не только нашего батальона, — рассказывает Степан Елизарович Артеменко. — О них сразу же узнали во всех соседних частях и соединениях.
А вскоре комбата вызвали в штаб полка. Здесь ему объявили боевой приказ о дальнейшем наступлении и форсировании Одера.
— Вашему батальону, — сказал командир полка, — поручается первому форсировать последний водный рубеж, за которым открывается путь к Берлину. От успешного выполнения вами задачи зависит очень многое в судьбе всей операции фронта. Да-да, фронта!
Вернувшись в батальон, несмотря на глубокую ночь, Артеменко приказал собрать офицеров и сержантов. Кратко, обдуманно, не скрывая взволнованности, изложил он боевую задачу. Изложил так, что она стала понятной и близкой каждой роте, каждому взводу.
— Обратите внимание на следующее. — И он, словно видя перед собой весь передний край, всех людей батальона, перечислил конкретные задания, которые нужно выполнить без промедления. Тут была забота и о переправочных средствах, и об обеспечении боеприпасами, и о горячей пище, и о том, наконец, где быть тому или иному коммунисту.
Через несколько часов Артеменко принимал доклады ротных командиров:
— Первая готова к форсированию!..
— Вторая готова...
— Третья...
Утром 16 апреля 1945 года при поддержке мощного артиллерийского и пулеметного огня на виду у врага началось форсирование Одера. В ход пошло все: лодки, плоты, бревна, бочки. Гитлеровцы открыли ураганную пальбу, казалось, ничто живое не выдержит. Но одна из рот батальона уже захватила плацдарм. Завязался жаркий бой. Фашисты кидались в яростные атаки, намереваясь сбросить в Одер горстку бойцов, вступивших на немецкую землю. Ничего не вышло! Наши солдаты дрались как герои. За переправой наблюдали командир дивизии и командующий армией.
— Молодцы! — восхищенно говорили генералы.
Артеменко слышал эту дорогую похвалу и все острее сознавал: его место тоже там — на том берегу. На паромах закреплена артиллерия; грудой возвышаются боеприпасы.
— Разрешите, товарищ генерал? — спросил комбат.
Генерал согласно кивнул головой: «Разрешаю!» Теперь Артеменко должен быть там, на клочке заодерской земли, дрожавшей в огне и пламени.
Натянув через реку железный трос, артиллеристы и пехотинцы во главе с комбатом тронулись вперед. Волны перекатывались через доски. Снаряды рвались почти рядом, вздымая смерчи черной воды. Почти на самой середине реки в паром попал фаустпатрон, все загрохотало, завертелось, казалось, трос не выдержит. Еще удар — и Артеменко, тяжело раненный в ногу, полетел в ледяную пучину. Сильное течение понесло комбата. Намокшая шинель, сапоги и оружие тянули ко дну. Холод сковывал тело. Кругом жужжали пули. Превозмогая боль и опасность, Артеменко не терял самообладания, борясь с непокорным течением, видел, что его тащит, к берегу, где немцы, где смерть.
— Чтобы не попасть в плен, — вспоминает Степан Елизарович, — решил утонуть. Погрузился в воду. И на мгновение в мозгу сверкнула мысль: «Зачем же так бесцельно отдавать жизнь?» Сделал несколько взмахов руками и вынырнул из воды. Распахнулись полы шинели, и меня вновь понесло по течению. Больше километра плыл по Одеру, пока не прибило к кустам ивняка. Руками, как клещами, уцепился за кустарник и опустил ноги на дно. Почувствовал, что стою по горло в воде. От радости попытался закричать — звука не услышал. Неподалеку разглядел блеснувшие вражеские каски. Что же делать? Их много, я один. У них автоматы — у меня лишь пистолет. В это время с нашей стороны вспыхнула сильнейшая артиллерийская и оружейная стрельба. Каски немцев исчезли.
«А, стервецы, — вскрикнул про себя, — убежали! Так вам и надо. Теперь на своей земле придется вам расплачиваться сполна!» Достал пистолет, перезарядил его и с великим трудом выбрался на берег. Сделал всего несколько шагов по песку, намереваясь зайти в окопы, но в этот момент вблизи со страшной силой разорвался снаряд. Меня вторично ранило в ту же раненую ногу.
Он и сейчас, спустя годы, тяжко переживает драматизм своего положения. Батальон рядом, дерется, не уступая врагу захваченного плацдарма, а комбат, истекая кровью, лежит недвижим. Ни словом, ни делом не может помочь родному батальону...
Многие солдаты считали, что комбат погиб, и, как бы мстя за командира, с удвоенной энергией дрались против гитлеровцев. Особенно отличились Тимофей Яковлев и Михаил Шило. Помните, перед форсированием Одера они выступали в блиндаже комбата? Родина по достоинству увенчала их Золотой Звездой Героя. Войну закончили они в Берлине.
Но для комбата она закончилась раньше всего лишь на две недели. Тяжелораненого подобрали санитары и отправили в медсанбат. Почти полгода скитаний по госпиталям, где он испытал и минуты радости, и дни переживаний. Здесь он узнал, что за доблесть и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, награжден второй Золотой Звездой Героя Советского Союза. А лечение шло медленно, операции не помогали, ставился вопрос об ампутации ноги. Видимо, только его воля и железный характер, богатырское здоровье и фронтовая закалка помогли медикам вернуть отважного комбата снова в строй.
Правда, в Москву Степан Елизарович прибыл с палочкой, еще прихрамывая на больную ногу. Когда же в Кремле Михаил Иванович Калинин вручал ему вторую Золотую Звезду, то майор Артеменко, позабыв про палку, бодро, как и подобает военному человеку, подошел к Всесоюзному старосте. Михаил Иванович, тепло пожав герою руку, заговорил с ним о последних боях, об отваге войск, штурмовавших фашистское логово.
— Вы были ранены, Степан Елизарович?
Артеменко ответил:
— Да, Михаил Иванович. Дважды в один день.
— А где, на каком участке? — продолжал выспрашивать Калинин.
— При форсировании Одера.
— До Берлина не пришлось дойти?
— К сожалению, нет. Ранения выбили из строя.
— Не жалейте. Зато бойцы вашего подразделения и вашей части, воины. Красной Армии расплатились за всех погибших и раненых. Они повергли гитлеровскую военную машину в прах и водрузили Знамя Победы над рейхстагом...
Потом после вручения наград Михаил Иванович говорил еще много теплых слов в адрес красноармейцев и командиров, в его адрес. На всю жизнь запомнил Степан Елизарович эту беседу с Калининым и часто вспоминает о ней, выступая перед молодежью и воинами Советской Армии в родной Одессе.
Уходил на войну вчерашний участковый милиции рядовым пехотинцем, а вернулся старшим офицером, дважды Героем Советского Союза. Как давно, как бесконечно давно это было! Степан Елизарович рассказывает юношам и девушкам о боях, о друзьях-однополчанах, а сам всматривается мысленно в начальные страницы собственной биографии.
Тяжелую и сложную жизнь прожил Степан Артеменко. Родился он в селе Рацулово, бывшего Яновского района, в бедной многодетной крестьянской семье. Отец и мать занимались землепашеством. С ранних лет его братья и сестры батрачили у кулаков. Когда началась коллективизация, отец одним из первых вступил в колхоз. Степану долго учиться не довелось — окончил всего пять классов. Но в то время и пять классов ценились. И как наиболее грамотного на селе Артеменко посылают на курсы зоотехников. Закончив их, он стал работать в родном колхозе. Времена были неспокойные. Кулаки жгли общественные постройки, травили скот, угрожали расправой тем, кто вступил в колхоз.
Но не из робких оказался молодой специалист. Сильный, подвижный, одаренный природным умом, он организовал вокруг себя сельских активистов.
— Нас не свернете с колхозного пути! — гневно и горячо бросал Артеменко в лицо кулакам. — Нам этот путь указали партия, Ленин!
Потом комсомольца Артеменко призвали в армию.
— Здесь, в армии, — рассказывает Степан Елизарович, — мой характер еще более окреп. Армейская школа никогда не забудется!
А когда уволился в запас, то без раздумий вернулся в село, откуда ушел служить. Мечталось столько еще сделать на колхозной земле! Но в райкоме комсомола сказали:
— Вы были хорошим бойцом в армии, примерным тружеником в колхозе, это хорошо. Сейчас же такие люди, как вы, очень нужны в милиции. Согласны там работать?
Дисциплина среди комсомольцев в то время была строгая, и, если райком предлагает юноше какой-то новый участок, новое задание, никому в голову не приходило отказаться.
Подумав немного, Артеменко ответил:
— Если комсомол считает необходимым послать меня работать в милицию, то как же я могу возразить? Согласен и постараюсь ваше доверие оправдать!
24 ноября 1937 года приказом Управления рабоче-крестьянской милиции был зачислен на должность милиционера Раздельнинского района.
Вот так он оказался в милиции. Хотя об этом никогда не думал и абсолютно не знал, чем же занимается милиция. Было лишь желание работать да комсомольский задор!
И снова школа — уже милицейская.
— Тут, — продолжает Степан Елизарович, — очень важно, как пройдет первая встреча нового сотрудника с руководителем городской или районной милиции. Это я на себе испытал. Встретил меня начальник отделения Степан Колесников. Это был обаятельный человек. Он говорил со мной, как отец с сыном. А как только вышел я на работу, прикрепил ко мне двух шефов — Цурканова и Романова. Они ознакомили меня, казалось бы, с элементарными истинами, но столь необходимыми в повседневной практике. Например, они учили технике составления и оформления документов, методике ведения служебного разговора с различными категориями людей и т. д. А главное — они терпеливо прививали любовь и уважение к профессии милиционера!
Хорошим милиционером зарекомендовал себя Степан Елизарович. Вскоре его сделали сельским участковым. Должность в милиции почетная, круг обязанностей расширился. И тут, на самостоятельной работе, он не затерялся, упрочил свой авторитет в районе.
Вскоре Артеменко направили на более сложный участок, объединяющий несколько немецких поселений. И опять трудности — рядом граница. Каждый второй житель имел родственников за кордоном. Приходилось задерживать неизвестных людей, находить добровольных помощников, зубрить по ночам немецкие слова. За год изучил разговорный, стал свободно объясняться и понимать чужую речь. Очень хорошо изучил психологию немцев, их нравы и обычаи. Все это здорово пригодилось Артеменко, когда грянула война, когда гитлеровцы полезли на нашу землю!
— Мы внутренним чутьем знали, — рассказывает Степан Елизарович, — что немцы готовятся к войне. Но не знали, когда начнется. И вот она, проклятая, вспыхнула!
Первое боевое крещение Артеменко получил на узловой станции Раздельная. Здесь было сосредоточено много эшелонов с войсками, боеприпасами и горючим. Налетели вражеские самолеты и на бреющем полете бомбили станцию и расстреливали людей. Горели вагоны, горели цистерны с нефтью. Кругом взрывы, плач и крики метавшихся по путям детей и женщин. Надо было спасать горючее, боеприпасы. И вот Артеменко с группой красноармейцев и железнодорожников расцепляет составы, отгоняет полыхающие вагоны, цистерны. Едва успел развести вагоны, как вновь раздаются взрывы. Обгорелый, весь объятый дымом и копотью, еле держась на ногах, участковый инспектор выходит победителем из первого в своей жизни сражения.
Так он встретил начало войны. Так доказал, что боец он надежный. А потом пошел в народное ополчение, и вместе с сотнями других людей строил оборонительные сооружения под Одессой, вылавливал вражеских диверсантов и парашютистов. Под натиском оккупантов приходилось отступать, отбиваясь, закаляя мужество.
— Мог ли я после всего виденного и пережитого быть не на фронте? — задает вопрос Артеменко и тут же отвечает: — Нет! Родина звала...
В городе Донецке явился он в военкомат и стал упрашивать, чтобы как можно скорее направили его на фронт. Ему говорили: «Вы милиционер, обращайтесь по команде». Он объяснял, что его начальники далеко, а война разгорается, беда становится все более тяжкой. И наконец просьбу удовлетворили. В августе 1941 года, сняв милицейское обмундирование, Степан Елизарович надел солдатское и оказался в действующей армии — сначала рядовым пехотинцем, а потом помкомвзвода.
Под Харьковом вступили в бой. В первой же стычке с врагом ранило командира взвода. Артеменко принял командование на себя. Его голос: «Слушайте меня!» — властно прозвучал над окопами. Гитлеровцы не раз предпринимали атаки, шли напролом. Но бойцы взвода стояли насмерть. Они отбивали атаки и сами атаковали, им удалось даже захватить несколько пленных.
От них-то, пленных, узнал Артеменко, что назревает танковая атака. Значит, нужно приготовиться! Быстро, ловко вырыли пехотинцы глубокие окопы и щели, заняли оборону. Командир взвода обошел все огневые точки, объяснил расчетам, как вести себя, когда появятся танки. Был он спокоен, нетороплив, и его спокойствие, уверенность передавались подчиненным.
Под утро немцы открыли артиллерийский огонь, и их танки пошли в атаку. Советские воины, рассредоточившись, тоже вели огонь, стремясь отрезать вражескую пехоту от танков. И тут Артеменко увидел, что прямо на него прет бронированное чудовище. Он успел крикнуть красноармейцам Забалуеву и Петрову, чтобы прыгали в щель, и вместе с ними прыгнул туда же. Танк накрыл их сверху, несколько раз повернулся и остановился.
— Нас засыпало землей по горло, дышать было нечем, — вспоминает Артеменко. — Я разгреб землю, помог бойцам подняться, вытащил ручной пулемет и из-под днища танка стал вести огонь по пехоте противника. Танк неожиданно сдвинулся и пошел дальше. Немецкие танкисты считали, что с нами покончили, и поэтому двинулись в глубь нашей обороны. Но только танк сошел с бруствера, Забалуев бросил в него бутылку с горючей смесью, и он загорелся. Экипаж выскочил и стал сбивать пламя. А мы, незамеченные, в упор расстреляли его.
Наступила тишина. Всюду валялись трупы вражеских солдат и офицеров. Но мало осталось в живых и наших. Зато удалось выиграть бой! Через некоторое время, приведя себя в порядок, отрезанные от своих, без какой-либо связи, мы вынуждены были отступить, унося на руках раненого красноармейца Петрова. В батальоне меня не ждали, думали, что погиб. Многие видели тот вражеский танк на высотке, как он со скрежетом крутанулся, чтобы сплющить траншею. Так и доложили командиру. Признаюсь, после того боя не спал я несколько ночей, не мог прийти в себя. В шинели насчитал тринадцать дыр от пуль и осколков.
За этот подвиг Степан Артеменко получил первую награду — медаль «За отвагу».
— Эту медаль я считаю самой дорогой, — говорит Степан Елизарович. — Для меня как командира то был первый бой. Победа в нем многому научила меня и, главное, показала, как можно крепко бить «непобедимых» гитлеровцев.
Он неторопливо потер посеребревшие густые брови, посмотрел куда-то вдаль, словно в тот огненный сорок первый год, а потом продолжил:
— Командирский труд не сладок. Он очень сложен и тяжел. Когда был рядовым, об этом не задумывался. А когда назначили командиром взвода, присвоили звание младшего лейтенанта, пришлось многие вопросы решать на поле боя и учиться тут же, в окопах.
Личный пример в бою, мужество и храбрость, военная хитрость и смекалка, верность присяге и беззаветное служение Родине, ненависть к немецко-фашистским захватчикам — вот что было его главным оружием во все трудные годы командования взводом, ротой и батальоном.
Командирскую науку он постигал в боях. Вот получен приказ выбить гитлеровцев из Барвенково. Десантная рота на танках под командованием Артеменко одной из первых ворвалась на железнодорожную станцию. Немцы, застигнутые врасплох, сопротивлялись вяло, бросали в панике оружие, поднимали руки. Автоматчики захватили крупные склады с оружием, обмундированием, продовольствием, много автомашин, орудий, минометов и пулеметов. «Вот что значит внезапность!» — повторял Артеменко, обходя взводы.
После каждого боя Артеменко подробно разбирал с бойцами их действия. От его внимательных глаз не ускользала даже незначительная оплошность.
Ему, не прошедшему курса военного училища, очень помогала на первых порах командирского становления привычка, приобретенная в милиции, — до всего докапываться самому, вникать в детали, учитывать все нюансы обстановки, ничего не делать, заранее не обдумав.
Из боев в сорок втором году Степану Елизаровичу особенно запомнился рейд во вражеский тыл во время Сталинградской битвы. Танковый корпус, в котором он служил, пришел на помощь нашим частям, попавшим в тяжелый переплет. Танки с десантом проникли в расположение гитлеровцев, но вскоре были отрезаны от своих и сами оказались в окружении. Наш собеседник с гордостью говорил:
— Никто не запаниковал, никто не раскис, узнав, что придется туго.
Немцы стреляли беспрестанно, атаковали со всех сторон. Тогда-то и отличился Артеменко. Человек уже обстрелянный, он быстро отыскал слабину в кольце и азартным броском пробил ее. За ним под прикрытием ночи вышли и остальные. Когда же началось общее наступление советских войск под Сталинградом, Артеменко сражался с врагом севернее города. Он командовал ротой искусно, маневрировал, применял всяческие хитрости, которым научила война. Ни плотный огонь фашистов, ни минные поля, ни противотанковые рвы, — ничто не могло остановить роту отважных.
Тяжелые фронтовые дороги... То раскисшие от дождей, то скованные морозом, то окутанные густой пылью, они еще и теперь дымятся боями в тревожных снах ветерана войны.
У Степана Елизаровича хранится карта, на которой изображен боевой путь родной стрелковой дивизии. Этим путем после Сталинграда и боев на Курской дуге прошел и Артеменко, командуя сначала ротой, а потом и батальоном. Коростень, Сарны, Гомель, Пинск, Брест, Рига, Варшава — и на Берлин! Это лишь этапы, ставшие ныне вехами воспоминаний. И о каждом из них можно писать рассказы, повести, романы, ибо это не просто географические пункты, а тяжелейшие бои, испытание воли, проверка духовной крепости.
— Взять хотя бы бой за Сарны, — говорит Степан Елизарович. — Он совершенно не похож на то, что пришлось испытать ранее...
Под Сарнами немцы организовали сильную оборону. К тому же началась метель. — ни зги не видно.
Вызвав меня ночью к себе командир дивизии и спрашивает: «Что бы ты хотел, Артеменко?»
А я ему и отвечаю: «Чтобы быстрее закончилась война». Он хлопнул меня по плечу и строго сказал: «Чтобы приблизить этот час, тебе с батальоном придется выполнить серьезную задачу». Разговор был недолгий, но конкретный. Комдив отдал приказ зайти в тыл противнику, захватить станцию Думбровицы, перерезать железнодорожную ветку Сарны — Думбровицы и не дать возможности немцам подбрасывать боеприпасы и продовольствие.
С наступлением темноты ударила наша артиллерия, пришли в движение соседние подразделения. В брешь, образовавшуюся во вражеской обороне, под покровом ночи батальон проскользнул. Шли молча по бездорожью. Метель бушевала не унимаясь.
Солдаты держались друг за друга окоченевшими руками. К утру подошли к станции Думбровицы. Разведчики доложили: вокруг тянутся проволочные заграждения, все подступы простреливаются из пулеметов, а на самой станции установлены орудия.
Однако, — продолжал свой рассказ Степан Елизарович, — фашисты не ждали нас в такую ночь. И вот взметнулась красная ракета — сигнал к атаке. На проволочные заграждения полетели шинели, ватники, маскировочные халаты. Гитлеровцы не выдержали рукопашной схватки и побежали. Мы взяли железнодорожную станцию: батальон захватил эшелон с 40 новыми танками, несколько эшелонов с продуктами и обмундированием, много вагонов с людьми, которых гитлеровцы угоняли в Германию.
Немцы отступали к Сарны по мосту через реку Горынь. Я принял решение захватить с ходу и город Сарны. Связавшись по рации с командиром дивизии и доложив ему обстановку и свой план, услышал в ответ немедленное: «Молодец!» Мы захватили мост и ворвались в город буквально на плечах фашистов. Уличные бои продолжались до поздней ночи. Необходимо было укрепить оборону, а своих сил недоставало. Какой выход? Нужно обратиться к местному населению. Не успели слово сказать, как десятки людей с кирками, мотыгами, лопатами, ломами вышли на работы. Трудились геройски, быстро сделали все, что требовалось. И благодарили, уходя, Красную Армию за вызволение из неволи.
За отвагу и мужество, проявленные в этом бою, за умелое руководство подразделениями капитан Артеменко был награжден орденом Отечественной войны.
После дерзкого налета на Думбровицы и взятия Сарны Артеменко был назначен командиром лыжного батальона, совершившего не один рейд по вражеским тылам. Знание немецкого языка, освоенного еще в годы работы в милиции, пришлось как нельзя кстати.
Никогда не забыть Степану Елизаровичу один из рейдов по пинским болотам.
— Разведчики доложили, — вспоминает Артеменко, — что гитлеровцы, подтянув свежие силы, в том числе кавалерийский корпус, готовятся перейти в контрнаступление. К деревне, где расположились фашисты, вела лишь одна дорога. Я получил приказ выйти в тыл немцам и сбить их заслон, охранявший дорогу. Напомнил бойцам суворовские слова: «Где олень пройдет, там и русский солдат пройдет, а где олень не пройдет, там все равно русский солдат пройдет». Двинулись в путь. Шли целый день без отдыха, иногда по пояс в воде. Почти всю дорогу приходилось предварительно укреплять жердями, ветками, чтобы не увязнуть в болоте. К селу Дубенецкий Бор подошли ночью. Подтянувшись, сразу бросились в бой: часа за полтора уничтожили почти весь гарнизон; враги бежали, бросив оружие.
«Вперед, на Пинск!» — написал на куске фанеры комсомолец Михаил Шило.
Мы установили этот щит, как указатель, в самом центре Дубенецкого Бора...
«В боях на подступах к городу Пинску, — гласит боевая характеристика, датированная 1944 годом, — при овладении населенными пунктами Дубенецкий Бор и Барова, в условиях трудно проходимой болотистой местности, обходным маневром Артеменко с успехом выполнил поставленные батальону задачи.
В этой операции было уничтожено до 100 немцев, взято в плен 32 человека, захвачено 4 миномета и станковый пулемет».
Пинск запомнился Степану Елизаровичу и тем, что здесь ему командующий армией вручил сразу два ордена — Александра Невского и Красного Знамени. Там же объявили ему, что может надевать погоны майора.
— Счастлив был, не скрою, но понимал, что все совершенное лишь аванс за эти высокие почести. Лишь аванс...
Боевые эпизоды в ратной жизни Артеменко сменяются один ярче другого. Надо было обладать величайшей силой воли, железным характером, командирским талантом, чтобы выдержать то величайшее физическое, психологическое и моральное напряжение, которое выпало на его долю.
При прорыве обороны гитлеровцев на западном берегу Вислы батальон штурмом прорвал вражеские заграждения и первым ворвался в город Сохачев. Бойцы и командиры не успели передохнуть, как снова приказ: зайти во вражеский тыл и перерезать фашистам пути отступления.
— Вперед, вперед! — говорил комбат. — Отдохнем в Берлине...
Улыбка командира, его дружеское слово придавали силы.
Вот и этот приказ выполнен — и звучит уже новый. Тогда-то, прорвавшись в тыл к немцам, батальон с ходу захватил высотку под городом Шнейдемюль и первым вышел к границе фашистской Германии. Михаил Шило и здесь укрепил свою наглядную агитацию: «Вот она, Германия!»
— Гитлеровцы не ожидали столь внезапного нашего появления в их тылу, сначала растерялись, — вспоминает Степан Елизарович. — А когда опомнились, то как бешеные бросились на нас. Атаки пьяных и обезумевших гитлеровцев следовали одна за другой. Все горело вокруг. Густой дым застилал поле боя. Даже трудно было определить, кто и куда стреляет.
В батальоне, как свидетельствуют архивные документы, истекали боеприпасы, все меньше и меньше оставалось людей. Связь с полком была прервана, гитлеровцы обстреливали храбрецов со всех сторон. Вот они двинулись в психическую атаку. Горланили: «Рус, сдавайся!» Наступал критический момент боя, когда казалось, что ряды наших бойцов дрогнут. Артеменко выскочил из траншеи и с криком «ура» поднял батальон в штыковую. Фашисты не выдержали натиска героев и отступили, оставив на поле боя до сотни убитых. Батальон не только удержал высоту, но и захватил много техники и живой силы противника. А в это время уже подтянулись основные силы дивизии.
Комбат, скрывая штыковую рану, доложил генералу:
— Приказ, выполнен...
Комбат представил к награде красноармейцев и командиров, наиболее отличившихся под Шнейдемюлем. В строю героев стояли и уже знакомые читателю Тимофей Яковлев, Михаил Шило.
Фашисты наращивали сопротивление, обрушили на советских воинов бешеный артиллерийский и минометный огонь, пытались окружить их. Но с захваченных рубежей никто не сдвинулся ни на шаг. И в этом большая заслуга майора Артеменко.
— Он мастерски, — вспоминает Герой Советского Союза Тимофей Яковлев, ныне полковник Советской Армии, — организовал систему взаимодействия артиллерийского огня, прикрыл фланги, наладил разведку и наблюдение. Он властно повторял: «Наша задача — выстоять во что бы то ни стало. Удержимся здесь, скорее придем в Берлин!»
Мне много раз приходилось ходить в бой со Степаном Елизаровичем и бить врага вместе, — продолжал полковник Яковлев. — Смелость и решительность его часто переходили в риск. Но он рисковал во имя Победы! Добивался ее, несмотря на адские трудности и тяжелые ранения. Я был участником боя, когда немцы, обладая преимуществом в силах и средствах, зажали остатки нашего батальона в кольцо, и положение казалось безнадежным. Однако майор Артеменко, отдав мне свой автомат, залег за станковый пулемет и косил гитлеровцев с такой силой, что они дрогнули, побежали. Комбат объявил нам всем благодарность, а мы в душе объявили ему, потому что его командирский пример воодушевил нас и мы победили...
Степан Елизарович и после войны еще долгие годы служил в кадрах Советской Армии. Потом, уволившись в запас, снова пришел в милицию, помог коллективу, в котором когда-то, в молодости, формировался как боец общественного порядка. Сейчас полковник в отставке Артеменко на пенсии, живет в Одессе, но неугомонна его душа. Он член Советского комитета ветеранов войны, желанный гость на заводах, в колхозах, в школах. С особой радостью идет, конечно, Степан Елизарович в подразделения внутренних дел, к милиционерам.
Высоко почитают его в Управлении внутренних дел Одесского облисполкома. Здесь учрежден почетный приз имени дважды Героя Советского Союза Артеменко С. Е. — «Лучшему участковому инспектору». Из рук Степана Елизаровича его уже получили Константин Жданов, Валентин Скобелев, признанные лучшими из лучших в Одесской области.
Не забывает ветеран своих однополчан, не забывают и они его.
— Недавно, — рассказывает Степан Елизарович, — посетил Пинск и Думбровицы. Встречался там с Мишей Шило. Долго вспоминали пережитое. Письма идут отовсюду — из Магадана, Караганды, Харькова, Москвы, Кишинева. И я всем своим друзьям пишу не только по праздникам.
Вот что случилось однажды, — продолжал рассказывать Степан Елизарович. — Начальником штаба моего батальона работал капитан Морозов Петр Иванович. Это был отличный человек, хорошо разбиравшийся в тактических вопросах, смелый и боевой офицер. После войны его направили для прохождения службы в Магадан. Там тяжело заболел и скончался. У него остались два сына — старший Валерий и младший Анатолий. И вот получаю письмо от его супруги, в котором она просит помочь детям в определении их дальнейшей судьбы. Я ей сразу же ответил, чтобы направила ребят ко мне, пусть поживут в нашем доме. Валерий приехал, окончив десятилетку. Хочу, говорит, поступить в институт. Но на первом же экзамене провалился. Узнав об этом, я поехал в институт и попросил ректора разрешить парню пересдать экзамен, так как он имел аттестат с отличием. Ему разрешили. Валерий успешно сдал экзамены и был зачислен в институт. Два года он жил у меня, как сын. Валерий закончил институт, стал хорошим специалистом. Наши связи с ним продолжаются до сего времени.
Мне же пришлось определять судьбу и младшего Морозова — Анатолия. Помог ему в подготовке и поступлении в суворовское военное училище. Пока он там учился, постоянно интересовался его учебой и поведением. Много раз бывал в училище и беседовал с преподавателями, командованием. А в период летних каникул Толя большую часть времени проводил в нашей семье. Я подолгу рассказывал ему о боевых эпизодах, о мужестве и храбрости его отца. Парень настолько увлекся, что решил свою жизнь связать с армией. Сейчас он учится в высшем военном училище. Убежден я, что выйдет из него настоящий офицер.
Он передохнул, глаза загорелись ярким светом.
— Вот так кроме двух дочерей появились у меня еще сыновья...
Степан Елизарович прекрасный собеседник, обладающий феноменальной памятью, не стареющий душой человек. Вот только прибавилось много серебра в черной некогда шевелюре да чуть-чуть располнел. Но это не помеха, чтобы оставаться сильным, волевым, энергичным.
Перед отъездом из Одессы у нас произошла интереснейшая встреча. Мы позвонили Степану Елизаровичу на квартиру, чтобы попрощаться. Он, выслушав нас, ответил:
— Рано прощаетесь. У меня сегодня большая радость, и вы будете со мной.
Подумав, что у него в семье какое-нибудь торжество, мы сказали:
— Поздравляем вас!
А он так весело в трубку объясняет:
— Сегодня в Одессу прилетел мой бывший пулеметчик Тимофей Акимович Яковлев. Приглашаю и вас на встречу.
Автомашина доставила нас в аэропорт. День, как по заказу, солнечный и теплый. Только мы успели выйти из машины, навстречу Степану Елизаровичу бросился невысокого роста, подтянутый и стройный полковник с эмблемами артиллериста. Не дойдя шага три до Артеменко, он приложил руку к фуражке и по-фронтовому стал докладывать:
— Товарищ комбат, пулеметчик Яковлев...
Он успел произнести лишь эти слова. Степан Елизарович схватил его в объятия. Они долго обнимали друг друга. По щекам текли слезы. Простим эти слезы героям, ведь они впервые увиделись после более чем тридцатилетней разлуки.
Потом, уже дома, и говорили они, и снова обнимались, и казалось им, что вернулась молодость — их незабываемая и боевая молодость. Стояли рядом дочери Степана Елизаровича, жена прибежала с работы — отпросилась по такому случаю пораньше, соседи пришли. Всем было интересно, все волновались. Вот Яковлев вынул из папки одну фотографию и передал ее комбату, говоря:
— Это подарок от меня. Узнаешь?
Степан Елизарович басовитым голосом воскликнул:
— Откуда взял? Ведь я не видал никогда!
На фотографии были сняты трое Героев Советского Союза: Артеменко, Шило и Яковлев. Двое из них совсем еще юнцы безусые, которым было лишь по восемнадцать, а третий чуть постарше. Это Артеменко.
И Яковлев рассказал историю фотографии. В день вручения Золотых Звезд фронтовой корреспондент их сфотографировал. Снимок был опубликован в газете. Этот номер газеты Яковлев отослал матери, которая хранила его долгие годы, пока сын не приехал в отпуск.
— Возьми, сынок, сберегла я газету, — сказала мать, — может, пригодится?
По возвращении в часть Тимофей Акимович переснял фронтовую фотографию и теперь привез своему командиру.
А когда прощались с Яковлевым, Степан Елизарович сказал ему:
— Ты, фронтовой мой друг, принес мне своим приездом огромное счастье. Спасибо, что не забыл. Значит, будем долго жить!
Они опять по-братски обнялись — два Героя Отечественной, два коммуниста...
День был пасмурный. Все небо, до самого горизонта, затянули свинцовые тучи. Монотонно ударялись о гранитный пирс волны с огромными лилово-коричневыми пятнами нефти и, разбившись о каменную грудь стены, с шипением откатывались назад. Лязг железа, грохот якорных цепей, пронзительный свист вырывающегося откуда-то пара, завывание буксирных сирен — все сливалось в сплошной гул.
Минуя грузы, разбросанные, на первый взгляд, в хаотическом беспорядке, мимо высоких башенных кранов и огромных катушек кабеля пробиралась по гранитному пирсу легковая автомашина. Вот она остановилась неподалеку от длинного кирпичного пакгауза, где уже стояли десятки других грузовых и легковых автомобилей. Хлопнули дверцы, и из машины вышли четыре человека. Один из них, коренастый мужчина, одетый в парусиновую куртку, показал рукой в сторону моря и что-то сказал остальным. К пирсу медленно подходил морской буксир. Небольшая его команда почти вся была наверху: трое матросов держали опущенные за борт кранцы — черный борт судна вот-вот должен был коснуться каменной стенки. Мужчина в куртке повернулся к стоявшему рядом невысокому человеку в очках. Тот кивнул головой. И вот уже парусиновая куртка замелькала между грудами ящиков и бочек. По перекинутым на берег сходням человек в куртке вошел на борт судна и, дружески похлопав по плечу одного из матросов, спустился в люк машинного отделения.
А минут через пять из люка показалась могучая фигура другого человека. Казалось, что он еле протискивается сквозь горловину, так широки были его плечи. Неторопливо поднявшись на палубу, он начал обтирать ветошью большие, черные от машинного масла руки. Вскоре он и человек в куртке были уже на сходнях.
В то же самое время от стены пакгауза отделились три человека, и, когда широкоплечий, неуклюже переваливаясь и продолжая вытирать руки, ступил на берег, двое из троих метнулись к нему. У одного расстегнулось пальто, блеснули пуговицы милицейского кителя. Мгновение — и кисти рук Пауля Арупыльда оказались сжатыми, как в тисках. Вески — так звали человека в очках — быстро ощупал его одежду. Двое других тотчас отпустили Арупыльда, но продолжали стоять по бокам, как будто ничего особенного не случилось. Все это произошло в течение нескольких секунд. В сутолоке портовой жизни никто не обратил внимания на короткое замешательство у пирса, и, прежде чем Арупыльд сказал слово, позади его мягко зашуршали по гравию автомобильные шины...
Неслышно подошедший человек в парусиновой куртке двумя руками взял большую ладонь хмуро молчавшего Пауля и тихо сказал:
— Прости меня, Пауль... Я не верю, что ты мог сделать плохое. Но так надо. Поезжай с ними, там разберутся...
Арупыльд молча шагнул к машине. Уже садясь в нее, он нашел глазами одинокую фигуру матроса, смотревшего на пирс с палубы буксира, и хрипло крикнул ему:
— Я поехал!.. Прикрой там форсунки!..
Арестом Пауля Арупыльда закончился первый этан следствия по делу о зверском убийстве Армильды Арупыльд, в котором участвовал капитан милиции Лембит Вески.
Дело возникло всего лишь четыре дня назад. На пустыре, в районе Ласнамяэ, после полуночи один из прохожих случайно наткнулся на труп женщины. Труп этот находился внутри проржавевшего каркаса кабины разбитого семитонного грузовика, валявшегося здесь еще со времени войны. Женщина, казалось, сидела, вытянув ноги, чуть наклонив голову вперед и едва касаясь юбкой земли. Только присмотревшись, можно было увидеть электрический провод, один конец которого обвивал ее шею, а другой был привязан к верхней стойке кабины. Лицо женщины было залито кровью. Белели лишь кофточка, видневшаяся из-под расстегнутого пальто, да ладонь правой руки, безжизненно свисавшей на колени.
Кто убил женщину? Один или несколько человек напали на нее? Была ли борьба? Ответить на эти вопросы было трудно. Вески удалось обнаружить только след мужской ноги у придорожной канавы да чугунную деталь, покрытую засохшими сгустками крови. Почему убили? Грабеж? Вряд ли. На бугорке, рядом с машиной, лежала светло-коричневая кожаная сумочка. Убийца, наверное, и не открывал ее. Деньги, паспорт, пачка рецептов — все оказалось нетронутым.
Вески оглянулся. Кругом расстилались огороды, с которых уже убрали картофель. На рыхлой, комковатой почве высились кучки ботвы. В предрассветных сумерках они выглядели совсем черными. Вдали виднелись одинокие и тоже черные в этот ранний час домики.
Послышались шаги. Вески поднял голову. Рядом стояли следователь прокуратуры и молоденький лейтенант Отс в темно-синей аккуратно пригнанной шинели. На вытянутой ладони Отс держал гипсовый слепок следа ступни. Здесь же находились и понятые. Поодаль переминался с ноги на ногу проводник с собакой.
— Не взяла? — коротко спросил следователь.
— К кабине идет след, — кивнул проводник в сторону трупа. — Есть и другой. По нему Рекс потянул на дорогу, но метров через триста потерял...
— Возьмите пробу земли, — приказал Вески лейтенанту.
Небо на востоке начало розоветь. От земли тянуло сыростью. Отчетливее стала видна фигура Отса. Вески пошел к нему. Увидев капитана, Отс быстро вскочил, неуловимым движением отряхнул шинель и вытянулся.
— Пробу взял и... обнаружил новые следы, только не очень понятные.
Эту глиняную площадку, примыкавшую к придорожной полосе, Вески уже видел. Освещая ее фонариком, он и нашел глубокий, словно нарочно вдавленный след мужского ботинка. Теперь Отс показал на глинистый бугорок, видневшийся в траве. След на этом бугорке был «смазанный».
— Поскользнулся, — заметил Вески.
— И я так подумал. Смотрите! — Отс чуть повернулся. — Третий отпечаток, правда, неполный, только носка, но, как и первый, от левого ботинка.
— Большое расстояние между следами, пожалуй, метра два, — ответил Вески.
— Поскользнулся и прыгнул на носок! — Видимо, Отс был доволен, что капитан согласен с ним. — Прыжок длинный. Сильный человек!..
Вески присел, рассматривая следы. Нет, вряд ли это был прыжок. Скорее, человек бежал. Неожиданно под лучом фонаря блеснула металлическая гильза от шнурка. Капитан бережно поднял ее. Затем достал из кармана блокнот и, вырвав листок, аккуратно завернул в него находку.
— Поезжайте на квартиру к этой Арупыльд. Проводника по пути завезите в управление. Машину пришлите назад...
Когда Вески возвратился, оперативные работники милиции уже хлопотали возле трупа, пытаясь вытащить его из кабины.
— Кажется, задушена, — сказала врач-эксперт Мария Степановна. — На голове, правда, раны, но неглубокие. На шее кровоподтеки... Следы пальцев и — странно! — петля на шее...
— Да, разобраться здесь нелегко, — задумчиво произнес Вески и достал из кармана платок, чтобы протереть очки. — Давайте собираться, сейчас машина придет...
— За что-нибудь зацепились? — негромко, будто боясь нарушить наступившую тишину, спросила Мария Степановна.
— Да нет. Был здесь, кажется, высокий молодой человек. Ботинки у него никак не меньше сорок третьего размера, прыгает, а может быть, и бегает хорошо. Больше, пожалуй, ничего определенного. Ведь мы даже не знаем, как ее убили...
Шинель Отса, аккуратно сложенная, была перекинута через спинку стула. Сам он сидел за столом и писал протокол обыска. На лбу у него выступили капельки пота. Не будь Отс одет в форму, его можно было бы принять за старшеклассника, старательно готовящего уроки.
Вески махнул рукой: «Продолжайте» — и огляделся.
Небольшая комната, оклеенная обоями, которые принято называть веселенькими. Много салфеточек. На невысоком комоде в рамках из ракушек стояли фотографии. На одной из них Вески узнал Армильду Арупыльд, с другой браво смотрел молодой широкоплечий военный моряк.
На стульях стопками лежало белье. Только мужское. Дамского не было — это Вески сразу заметил. Какая-то старушка с морщинистым лицом растерянно укладывала белье в ящик. Она бросила взгляд на Вески и отвернулась. Ей помогала другая женщина, невысокая, коренастая, в белом фартуке, видимо дворник, приглашенная в качестве понятого. В комнате находилась еще одна старушка. Она торопливо предложила Вески сесть:
— Сейчас уже уберем. Все посмотрели, все... Я уж им говорила: не деритесь, не ругайтесь, не доведет это до добра.
— Про кого вы это, бабушка? — спросил Вески.
— Да все про него, про Пауля.
Вески вопросительно взглянул на Отса, отложившего перо и слушавшего этот разговор. Потом перевел взгляд на милиционера, с которым вместе вошел. Тот понял, что ему надо остаться, придвинул стул, уселся и закурил. А Вески, следователь и Отс вышли из дома и удобно устроились на скамейке возле крыльца.
— Пауль — муж Армильды, — начал вполголоса Отс — Она уже месяц, как не живет здесь. Перед уходом поссорились. Вчера Пауль вел себя странно. Мать его — та, что складывала белье, — жаловалась: всегда молчит, а вчера слова сказать не давал. Ушел из дома часов в десять вечера, вернулся под утро, переоделся и — сразу на буксир. Он механиком служит. Сказал: «В плавание иду...»
— Одежду осмотрел?
— А как же. На брюках пятно, будто бы кровь. И на ботинках глина.
— Это интересно... А о какой драке бабушка говорила?
— Пауль нашел письмо какого-то Руди. Объяснение было бурное. Соседи слышали шум, крик... Армильда выбежала из комнаты и больше не возвращалась. Потом ее подруга за вещами приходила... Все ясно! На пустыре у Пауля и Армильды был скандал. Пауль убил ее. А когда пришел в себя — бросился бежать. Вы были правы: он не поскользнулся, а именно бежал.
Вески молчал. Отс испытующе поглядел на него:
— А вы как думаете?
Вески засмеялся:
— Я подожду гадать... Лучше скажи: кто этот Руди?
— Он ни разу здесь не был, его никто не видел. Вот, взгляните... — Отс достал из кармана обрывок бумаги. — У Пауля в пиджаке нашел.
На листке, стершемся на сгибах, Вески прочитал:
«...Люблю и ни перед чем не остановлюсь. Ты меня знаешь!»
Дальше шла подпись: буква «Р» с витиеватым росчерком.
— Так... А что соседи говорят, каков Пауль по характеру?
— Не знаю...
— То-то и оно. Кто такой Руди, мы не знаем... Надо найти Руди, да и подругу Армильды. Верно?.. А как протокол?
— Готов, осталось подписать.
— Ну-ну... Вещи я заберу, а ты свяжись с пароходством и — в управление.
Пятно на брюках светилось. Так могла светиться под флуоресцентной лампой и кровь. Биологический анализ еще предстоял. Эксперт-криминалист утверждал, что ощущает керосиновый запах от обуви, и готовился проверить свое предположение химическим анализом. Кроме того, он установил, что гильза, найденная Вески на пустыре, была со шнурка ботинка Арупыльда.
Покинув криминалистическую лабораторию, Вески зашел в кабинет Отса. Лейтенант еще не приехал. Вески сел за стол, снял очки и задумался. По существу, за весь день, начавшийся, собственно, еще ночью, это была первая минута, когда он мог по-настоящему собраться с мыслями.
Возникло две версии. Первая — убийца муж Армильды Пауль, вторая — убийца Руди, фамилия которого не была известна. «Улики серьезные, — сказал криминалист. — Не исключено, что более правильной версией может оказаться первая: ревнивый муж убил неверную жену».
Но Вески был слишком опытен, чтобы позволить себе успокоиться на этом. Много лет он работает в уголовном розыске и хорошо знает, что о выводах еще не может быть и речи. Ни с одним человеком, имеющим отношение к делу, подробно пока не говорили. Разве только с матерью Пауля да с дворником, которая за день до обыска в квартире Пауля, часов в девять вечера, видела, как из деревянного домика на улице Выргу, что стоит на самом берегу возле причала, вышел с пакетом высокий, широкоплечий мужчина. Вроде это был Пауль Арупыльд. А может быть, и не он... Женщина окликнула парня, но он не обернулся, а лишь прибавил шагу и скрылся за поворотом.
Да, определенного было еще очень мало. Разве только Пауль Арупыльд...
Дверь широко распахнулась. На пороге появился Отс.
Вески надел очки и сказал:
— Пойдем к полковнику, а потом домой, обедать.
— Ожидаю. И давно. — Полковник Мяэкиви сидел за столом, на котором, кроме аккуратной черной папки, ничего не было.
Войну Мяэкиви начал командиром взвода разведки, а закончил начальником разведотдела соединения. В его фронтовой жизни был такой случай. За год до окончания военной службы полковник получил выговор в приказе по фронту за самовольное личное участие в разведывательной операции.
— Признаться, я думал, что вы верите своим подчиненным, — заметил ему генерал. — Оказывается, нет, не верите. Трудно так работать...
Эпизод этот полковник вспомнил не случайно. Обстоятельства не позволили ему выехать на место происшествия. И сегодня с утра, разбирая документы, он не раз с большим усилием подавлял в себе такое же, как тогда на фронте, желание самому вмешаться в расследование дела. Как-то там без него управились! Он хорошо знал Вески, его умение видеть все, что нужно. Но ему всегда казалось, что капитан чрезмерно долго копается, раздумывает. И сейчас полковник думал, что Вески что-то тянет. Будь он, Мяэкиви, с ним — на столе уже давно лежал бы итог первых шагов расследования.
— Давно, давно, — повторил он, пока Вески и Отс подходили к столу. — Знаете ведь, надо докладывать: чрезвычайное происшествие... А я весь день как в потемках. — Полковник позвонил и приказал секретарю пригласить начальников отделов.
Вески молча подал протоколы осмотра места происшествия и производства обыска.
Вошли офицеры. Вески коротко рассказал обо всем, что удалось установить. Полковник несколько раз прерывал его, делая попутно краткие записи в свой блокнот.
— Страшная картина... Нет следов борьбы... Сумочка не тронута... Пауль Арупыльд был там... Что вы думаете?
Вески ожидал этого вопроса, готовился к нему и... не знал, что сказать.
Но полковник продолжал:
— Первое: Пауль на судне?
Отс молча кивнул.
— Снимать с судна будем? Нет... С людьми говорили?
Вески улыбнулся. Этот вопрос: «С людьми говорили?» — в управлении называли «слабостью полковника». С войны он вынес несокрушимую веру в советского человека. Он не раз сталкивался с людьми, запуганными фашистскими оккупантами, и все же эти люди никогда не отказывали разведчикам в помощи. Больше того, после каждой разведки у Мяэкиви крепло убеждение, что без рассказов этих людей по-настоящему разведки не проведешь.
— Это на фронте, — говорил полковник, — где врагов — тысячи. А у нас — один выродок на десятки, сотни тысяч честных людей. Никуда ему не скрыться. И невиновного не обвинишь — люди горой встанут. Надо только уметь спрашивать.
Нет, с людьми почти не говорили. С кем и о чем говорить, по какому пути направить следствие, где искать убийцу — это предстояло сейчас решить. И полковник подвел итоги.
— В ночь на 28 октября 1955 года найден труп Армильды. Следов борьбы нет. Ограбления тоже нет. Известно, что у нее была связь с неким Руди и месяц назад после скандала она покинула Пауля. Муж относился к ней хорошо. Найдена записка, написанная Руди. В ночь, когда Армильда погибла, Пауля Арупыльда дома не было. Следы ног на месте происшествия совпадают со следами ботинок Пауля. На месте найдена гильза от шнурка его ботинка. Установлена идентичность глины на обуви Пауля с грунтом, взятым с места происшествия. На его одежде имеются пятна, похожие на кровь. Версия первая — убийство совершено Паулем Арупыльдом из ревности.
Полковник умолк и закурил. Где-то в глубине его глаз Вески увидел затаенный вопрос. «Тоже сомневается», — удовлетворенно подумал Вески.
— Так. Кто начнет? — полковник посмотрел на майора Луми.
Немолодой, полный офицер Луми уже давно работал в уголовном розыске. Его называли «ходячей картотекой». Удивительно цепкая память майора хранила сотни самых различных случаев. Он помнил мельчайшие детали, и после его справок незачем было обращаться к документам. Луми встал.
— Зверское убийство... — медленно сказал он. — Уже лет десять не было такого. Сумочка цела, — значит, не грабили. Вероятные мотивы: ревность, месть; возможно, мешала кому-нибудь. На работе у нее все в порядке?
Вески поспешно встал.
— Судя по паспорту, месяц назад оставила службу в универмаге. Больше ничего не известно.
— Всеми версиями, считаю, надо заниматься сразу, — сказал майор Хеннинг, сидевший рядом с Луми.
Хеннинг, так же как и Мяэкиви, пришел в милицию из армии. Его фигура могла порадовать глаз самого придирчивого строевика. Всю войну Хеннинг прослужил под начальством Мяэкиви. Был он переводчиком, несколько раз ходил в операции, держался мужественно и этим привлек к себе внимание начальника. Завоевав его доверие, он уже в операции больше не рвался...
В известной степени под влиянием властного характера Мяэкиви Хеннинг выработал в себе привычку спорить с начальством только тогда, когда начальство хочет слышать возражения. Как-то в минуту откровенности он сказал Вески: «Удивляюсь вам, лезете на рожон. Какой смысл плевать против ветра?» Мяэкиви выдвигал Хеннинга — сейчас он исполнял обязанности начальника отдела. Его предложение — разрабатывать все версии одновременно — было, несомненно, правильным: этот элементарный закон расследования знал каждый начинающий криминалист. Никто и не возражал Хеннингу. Но и большой пользы от этого «правильного» предложения тоже не было.
Мяэкиви спросил:
— Странгуляционная борозда прижизненная?
Вески снова встал. Он как бы вновь увидел прожилки, тонкими усиками отходившие от багровой полосы следа, оставленного проводом на шее убитой. Эти прожилки и доказывали, что Армильда Арупыльд была жива, когда на нее накинули петлю.
— Так точно! — Он понял мысль полковника. — Но следы пальцев на шее и разбитая голова... Вряд ли это самоубийство.
— А все-таки... И на работе проверьте, не было ли повода. Итак, — заключил полковник, обращаясь к Вески, — Арупыльдом займетесь вы. Руди поручите Отсу. Универмаг? Хеннинг сам решит, кого послать.
Когда Мария Степановна Москаленко отошла от оцинкованного стола, залитого ярким светом бестеневой лампы, было уже двенадцать часов дня. Не снимая тонких резиновых перчаток, она подставила руки под струю теплой воды из крана и, обернувшись, посмотрела на сосредоточенно куривших Вески и Отса.
Нового Москаленко сказала мало. Тщательный осмотр трупа и вскрытие подтвердили, что Армильда Арупыльд задушена.
— Ничего не понимаю... Сначала ударили, потом душили, потом накинули петлю. Так не бывает! — не выдержал Отс.
— Все бывает! — произнес следователь. — Надо только трезво смотреть на вещи. Вспомните: ни на земле, ни на одежде следов того, что ее волокли, мы не обнаружили. Значит, петля надета в кабине.
— Так в чем же дело?
— Вот этим-то нам и предстоит заняться.
Вески позвали к телефону. Возвратившись, он сказал:
— На ботинках Арупыльда был керосин. На брюках кровь той же группы, что и у его жены... Ну, спасибо, доктор. Пошли, Отс. Скоро мать Пауля придет...
Когда дверь за матерью Пауля закрылась, Вески задумчиво посмотрел на Отса.
— Ничего она не знает, Харри, или делает вид, что не знает. Но почему-то хочется ей верить...
— Испугалась она за сына. Помните, вы спросили: в каком состоянии пришел домой? «Домой пришел, как обыкновенно, спокойный, переоделся и ушел на судно — оно должно было утром отправиться в море», — прочитал Отс свои записи. — А мне что сказала на обыске? «Взволнованный пришел!»
— Помню, — досадливо махнул рукой Вески. — Что-то она подозревает, но ведь она мать. А ты хочешь, чтобы мать стала в грозную позу: дескать, мой сын убил, накажите его... Чепуха! Не об этом я.
Мать Пауля много и подробно рассказывала о сыне, о его жене. Говорила она искренне. Пауль и Армильда жили вначале хорошо. Только Пауль больше любил Армильду, чем она его. Она любила одеваться, и в дни, когда судно стояло в гавани, Пауль по вечерам сидел дома, ремонтировал радиоприемники — мастер он хороший, — все старался заработать побольше. В такие вечера Армильда устраивалась рядом с ним, была ласковой. Сердце матери радовалось. А уйдет Пауль в море — Армильда прибежит из магазина, наскоро поест и отправится куда-нибудь. Конечно, сидеть со старухой скучно. Часов в одиннадцать-двенадцать обязательно возвратится. С год так было. А потом стала приходить позднее, и вином от нее иной раз попахивало. Начались ссоры. Пауль приемники чинит, а ее все нет и нет. Прибежит ночью, скажет, собрание было или у подруги задержалась. Как они там с Паулем между собой объяснялись, мать не знала — в отношения мужа с женой лучше не вмешиваться. Но, видно, не все гладко у них шло. С месяц назад Пауль нашел письмо Руди — крик, драка. Армильда ушла. Пауль сам не свой стал. Где Армильда этот месяц жила, мать не знала. Не знала также, виделся ли с ней Пауль. Дома у них, говорила она, никто не бывал. С подругами Армильды незнакома.
Допрос оставил у Вески странное впечатление. Он верил в искренность старой женщины. То, что она рассказывала о сыне, вызвало симпатию к нему, но по ее словам выходило: Пауль горяч. Значит, в минуту запальчивости он мог и убить Армильду. Однако в гневе убивают сразу, а не так... Узнать бы, виделся ли Пауль с женой в тот вечер...
— Сейчас отдыхать, — сказал Вески, поднимаясь со стула. Отс тоже встал. — Обедать ко мне пойдешь? Нет? А с утра допроси соседей и потом — в универмаг. Может, на след Руди нападешь...
Вески остался в кабинете. Он долго сидел за столом, разглядывая паспорт Армильды, ее фотографию, бумажки, лежавшие в сумочке. Красивая блондинка с живыми смеющимися глазами смотрела на него со снимка.
Юноша в элегантном темно-синем пальто и серой шляпе вошел в универмаг и смешался с толпой покупателей. В магазине было много народу. Юноша огляделся, словно не знал, к какому прилавку подойти, потом, решительно раздвигая покупателей, направился туда, где продавали цветастые хлопчатобумажные ткани. Пробившись к прилавку, молодой покупатель улыбнулся такой же молоденькой, как он сам, продавщице в форменном платье и негромко спросил у нее:
— А где Армильда?
Продавщица, продолжая отмерять ткань, кокетливо склонила к нему голову, мгновенным движением взбила волосы и так же тихо ответила:
— Она же в шерстяном была... Но только уже с месяц у нас не работает.
— Знаю, — улыбнулся покупатель. — У меня письмо к ней. Где она живет?
— Дома вы ее не найдете. Армильда ушла от мужа. Оставьте письмо, она иногда ночует у меня. А от кого письмо? — Девушка с любопытством посмотрела на юношу.
— От Руди.
— Он ведь знает, что Армильда ушла с работы...
— Но не знает, где она живет. А вы давно ее видели?
— Два дня назад она у меня ночевала и утром ушла к Руди. Мужа накануне встретила.
— Пауля?
— Да... Вы хоть и друг Руди — он всегда через друзей мирится, — а мне Пауль нравится... Он по-настоящему любит Армильду. А она... кто ее поймет... В общем, позавчера вечером у нее должно было состояться решительное объяснение с Паулем.
— Кто бывал у вас от Руди?
— Ну, Арви, например.
— Арви Якобсон, с «Коммунара»?
— Фамилии не знаю. Знаю, что брюнет с голубыми глазами. И по-моему, он работает на «Эстикабель».
— Знаю, знаю...
— Давайте письмо. Если не сегодня, то завтра обязательно передам.
— Не знаю, как и быть... А Руди давно видели?
— Не говорите чепуху! Его Армильда никому не показывала. И шутить над ним не позволяла, — задумчиво добавила девушка. — Интересно, какой он?
Тут подошел покупатель, и когда продавщица обернулась, чтобы продолжить разговор с молодым человеком, то его не оказалось.
А Отс уже бежал к трамвайной остановке. Ему хотелось скорее найти Арви. Он должен знать, где живет Руди.
...В отделе кадров завода было шумно: стучали пишущие машинки, разговаривали посетители. Инспектор по кадрам, пожилая женщина с черными нарукавниками, проверив документы Отса, несколько минут копалась в картотеке, а затем сообщила необходимое: Кюбарсепп Арви, 1920 года рождения, инженер отдела главного технолога. Уволен с завода 26 сентября.
— Адрес известен?
— Кюнка-Пыйк, 69, квартира 5. — И женщина вопросительно подняла голову.
— Все, благодарю вас... — Потом, подумав немного, спросил: — Извините, а Руди не работает у вас? То есть нет ли у вас инженера по имени Рудольф?
— Рудольф? Попробуем поискать. — Инспектор стала быстро перебирать карточки. — Есть и такой, и еще... и еще...
Рудольфов оказалось три. Отс выбрал того, который был помоложе. Как и Кюбарсепп, он — инженер. Аккуратно записал: Леппик Рудольф, 1923 года рождения, инженер-отдела главного технолога.
Инспектор, наблюдавшая за ним, заметила:
— Дружок Кюбарсеппа...
Постучав карандашом о стол, Отс медленно, будто размышляя вслух, сказал:
— Придется зайти и к технологу...
Войдя в кабинет главного технолога, он сухо представился. Но официального разговора не получилось. Из-за широкого письменного стола встал высокий грузный мужчина с копной седых волос и пошел навстречу Отсу.
— Вот уж не ожидал!.. Кто хотите в эту комнату входил, а людей вашей профессии не бывало. Зачем пожаловали, если не секрет?
— Скажите, пожалуйста, Рудольф Леппик у вас работает?
— У нас, у нас... А что он натворил? Инженер он хороший, только... выпить любит и до дамского пола падок. — Инженер помолчал. Потом внимательно посмотрел на Отса и добавил: — Профессия у вас, как бы это сказать, психологическая, что ли... Так что добавлю: вспыльчив, горяч.
— А технолога Кюбарсеппа знаете?
— Конечно. Он и Леппик всегда были вместе.
— Леппика я могу увидеть?
— Его нет, заболел.
Как вести себя с Леппиком? О чем говорить? Да и дома ли он? Отс никак не мог сосредоточиться. Главное — скорее добраться до Леппика. Хорошо, что попалось такси.
Дверь Отсу открыла женщина в белом переднике. Она молча провела его в конец коридора и показала на большую двустворчатую дверь. На стук ответил низкий мужской голос:
— Войдите.
За круглым столом, стоящим посередине комнаты, обедал высокий широкоплечий мужчина. На нем была темно-синяя в тонкую, почти как нитка, красную полоску пижама. Его чисто выбритое красивое лицо с большими серыми глазами выражало довольство. Он протянул Отсу холеную руку с длинными пальцами.
— Инженер Леппик. Вы из поликлиники?
— Нет, — сухо ответил Отс. — Я из милиции.
— Из милиции? Зачем?
— Вы Арви Кюбарсеппа знаете?
Леппик грузно опустился на стул:
— Арви? Знаю. Вместе работали. А что? Убил кого-нибудь?
— Убил? Почему именно убил?
— Это я так... У него мой мотоцикл... Мог наехать... Да вы садитесь...
Отс сел и, не торопясь, вытащил из кармана блокнот:
— Скажите, когда вы заболели?
— Второй день. А почему вы спрашиваете?
Отс старательно записал что-то в блокноте.
— У вас никто не живет?
— Нет, никто...
— И не жил?
— Нет.
— Точно?
Глаза Леппика забегали. Отс, продолжая тщательно записывать, успевал следить за выражением лица собеседника.
— То есть... Иногда жили... женщины...
— А накануне болезни вы где были?
— Дома. Мне было нехорошо. Я рано лег спать... Анна Сергеевна, верно, я позавчера рано лег?
Из коридора послышался торопливый ответ:
— Верно, верно! Никогда так рано не ложились. Даже раньше меня. А я уже в одиннадцатом часу была в постели.
— Так. — Отс спрятал блокнот. Как быть? Тут явно что-то нечисто. — Мне бы хотелось продолжить наш разговор, но не здесь... Зайдите к нам в управление. Теперь же...
Не спуская глаз с Леппика, Отс напряженно думал: «Делать сейчас обыск? На каком основании? Да и что тут найдешь?»
Дверь зеркального шкафа была открыта. Отс подошел ближе. На верхней полке в углу он увидел дамскую сорочку.
— Это что у вас?
— Это? Это одной знакомой. Забыла...
— Ее фамилия?
Леппик растерянно поглядел на Отса. Рука его, державшая галстук, застыла неподвижно.
— Это не имеет отношения... — пробормотал он.
— Фамилия! — настойчиво повторил Отс.
— Я не скажу. Это не имеет отношения...
— Телефон у вас есть?
— Нет.
Как быть? Обыск необходим, это очевидно. Отс лихорадочно старался придумать выход из положения. Запереть комнату? Но, может быть, есть второй ключ? Что-то слишком уж быстро ответила соседка. Ей доверять нельзя.
— Кто у вас убирает комнату?
— Анна Сергеевна. Я ей оставляю ключ. Сегодня она уже убирала. Скажите, в чем дело?
Отс облегченно вздохнул, — значит, ключ один.
— Ну что же, пойдемте вместе...
Заперев комнату, Леппик подошел к зеркалу, висевшему в передней, и хотел положить на него ключ.
— Комнату ведь убирали уже, — безразлично заметил Отс. — Вы что, ожидаете кого-нибудь?
— Да... то есть нет. Не знаю...
— Возьмите ключ с собой, — сухо произнес Отс.
— В чем же все-таки дело? — волновался Леппик.
Пока Отс разыскивал Рудольфа Леппика, Вески побывал у эксперта-биолога. Капитан сам хотел убедиться в правильности выводов экспертизы.
Да, сомнений не было. Кровь на одежде Арупыльда той же группы, что и у Армильды. Прибавилась еще одна серьезная косвенная улика.
Дело казалось совсем простым. Это злило Хеннинга. Он приказал Вески:
— Надо прекратить поиски! — И, подумав, добавил: — Самостоятельный вы слишком, капитан. Следовало сразу снять Арупыльда с парохода. Он еще и там натворит чего-нибудь...
За годы своей работы Вески не раз убеждался, что поспешность, как правило, приводит к ошибкам. Тем более что улики были все-таки косвенные. В конце концов, кровь у Пауля может оказаться той же группы, что и у жены. Понимал все это и Хеннинг, но выводы он делал иные: ну, соберет Вески еще на несколько улик больше.
Хеннинг встал из-за стола и прошелся по кабинету.
— Я не понимаю, почему вы сомневаетесь, капитан? — сказал он тихо, стараясь сдержать нарастающее раздражение. — Все факты говорят против Арупыльда. Тут не может быть случайного совпадения обстоятельств. И потом: не один вы отвечаете за дело. Есть же, в конце концов, еще и следователь прокуратуры...
— Улик для суда мало, — хмуро бросил Вески. — А ведь недоказанная виновность — это то же самое, что доказанная невиновность...
Хеннинг остановился. Заложил руки за спину, а потом медленно сказал:
— Достаточно... Где у вас Отс?
— Поехал искать Руди.
— Если Руди ни при чем — кончайте.
Отс должен был прийти с минуты на минуту. За окнами голубело небо. Вески захотелось на мгновение выбежать на улицу, вздохнуть полной грудью. «За папиросами», — нашел он повод.
Все его существо восставало против скоропалительного завершения дела. «Пусть будет хоть сто улик, — думал он, шагая по бульвару, — но пока ты внутренне не убежден — до конца продолжай следствие. Каждое преступление должно повлечь за собой кару, но видеть преступника в каждом, кто проходит по делу, — тоже преступление. В этом суть правосудия».
...Отс встретил капитана в коридоре. Он уже в третий раз выбегал из кабинета. Ему не терпелось приступить к допросу Леппика. Отс поднял указательный палец:
— Он здесь...
— Кто? Арупыльд?
— Нет, — Отс сделал паузу, — кое-кто посерьезнее.
— Посерьезнее?
— Да. Здесь Рудольф Леппик. И один шнурок у него новый — видно, сменил.
Они вошли в кабинет.
Отс подробно рассказал о своей поездке к Леппику. Вески внимательно слушал своего помощника. Видеть умеет, умеет и связывать факты, а вот с выводами торопится.
— Так... — Вески встал. — Вообразите, товарищ лейтенант, что перед вами задержанный Леппик. Он дает вам объяснения: «Да, я был взволнован. Видите ли, я дал Кюбарсеппу свой мотоцикл, а у него нет прав, и я это знал. А вдруг он человека изувечил?..» Не устраивает такое объяснение? Можно и поострее: «Вы говорите, Армильда пошла на свидание с мужем и не возвратилась? Не случилось ли что? Сорочка? Действительно, ее, но не хотел говорить. Да и вы бы, наверное, не сказали. Ключ? По привычке хотел оставить... А впрочем, ожидал Армильду... Говорил ли с ней накануне болезни? Говорил по телефону. О Ласнамяэ? Не припомню... Шнурок? Да, заменил. Ну и что же?»
— Значит, зря я его пригласил сюда?
— Нет, почему же...
...На столе под лампой — кружок света. Верхняя часть лица Леппика освещена, нижняя — в тени. Лихорадочно блестят его большие глаза над тонким хрящеватым носом. Вески сидит напротив. Отс — сбоку, у стола. Все трое молчат. Леппик ожидает вопросов, а Вески и Отс приглядываются: что знает этот человек, как к нему подойти?
Тишина начинает давить. Вески лениво, будто продолжая разговор, спрашивает:
— Ваше имя Рудольф Леппик?
— Да. А в чем дело?
— Погодите немного. Давно ли вы больны?
— Я уже отвечал на эти вопросы. Простудился три дня назад, сегодня, по существу, здоров.
— Вы женаты?
— Нет, то есть... Нет, не женат! А какое это имеет отношение к делу?
— К какому?
— Арви Кюбарсеппа. Что он натворил?
Вески отодвинул лампу. Тень переместилась, глаза Леппика потускнели, и стал отчетливо виден его крупный рот с четко очерченными влажными губами.
— Армильду Арупыльд давно знаете?
Уголки рта дрогнули, рот как-то обмяк, распустился и потерял свою четкость. Но через мгновение Леппик снова сжал губы. Отс всем телом подался вперед и впился взглядом в его лицо. А Леппик спокойно произнес:
— Давно. А она, при чем?
— Не расскажете ли об этом вы?..
Глаза Леппика стали большими. На лбу выступили капельки пота.
— Я?! Что она сделала?
Вески холодно смотрел на него, ожидая ответа на свой вопрос.
— Мы знакомы около полугода. — И Леппик стал рассказывать, как он и Армильда познакомились в универмаге. Это было обычное знакомство молодых людей. Изредка встречались, бывали вместе в кино.
Неожиданно Вески положил перед ним смятую по углам записку, найденную в пиджаке Пауля Арупыльда.
— Как она к вам попала? — В глазах Леппика были и страх, и удивление. — Я ничего не понимаю... — Вески молчал, в упор глядя на него. И, повинуясь этому взгляду, Леппик пробормотал: — Я... я хотел, чтобы она поверила в мои чувства...
— Дальше!
— Она поверила... С мужем даже разошлась... Хотела, чтобы я женился на ней.
— А вы?
Леппик попытался победоносно улыбнуться, но улыбка получилась наглая, неприятная.
— Я не могу жениться на всех...
Вески передернуло.
— Вы сказали ей это?
— Не совсем. Почему это вас интересует?
Вески встал. Ему был гадок этот холеный красавец. Поднялся и Отс.
— Что вы ей говорили?
— Что говорят в таких случаях?! «При живом муже не женятся... Нам нужно лучше узнать друг друга...» Кажется, она поняла, что зря ушла от мужа... — Леппик по-прежнему нагло улыбался. — За это, извините, не судят. — Но тут взгляд Леппика снова упал на записку. Что-то непонятное промелькнуло на его лице. — Уж не убила ли она мужа?
Отс вспыхнул и рванулся. Вески поднял руку: спокойно!
— Когда вы виделись в последний раз?
Леппик опустился на стул.
— Я все расскажу... — От наглости не осталось и следа.
Он никогда и не думал, что Армильда так привяжется. От мужа она ушла к подруге, потом жила у него. Два дня назад возвратилась к подруге и оттуда позвонила по телефону, что будет разговаривать с мужем. Наверное, они помирились — больше Армильда не приходила. Из-за женщин всегда неприятности. Так и тут. Сначала доставалось ее мужу. Теперь достанется ему, Леппику. Если Армильда и сделала что-нибудь плохое, он не может отвечать за это.
— Я не виноват, что так получилось, не виноват, — бормотал Леппик и заискивающе заглядывал в глаза следователя.
Отвращение, вспыхнувшее несколько минут назад, все сильнее овладевало Вески. Этот «покоритель дамских сердец», этот мерзавец, пожалуй, не врет. Убить он, конечно, не мог, но если бы за гнусный характер можно было наказывать!..
— Кто ее подруга? И где живет?
— Альма Метс, из Койдула, 86, в конце Кадриорга.
Так и есть. Это недалеко от Ласнамяэ. Вески не знал Пауля, но его охватило чувство жалости к нему, возможно ставшему убийцей из-за такой мрази. Он поднялся и пошел к двери.
— Оформите допрос, Отс!
Видимо, Хеннинг все же был прав.
Вески не любил своего начальника, но отказать ему в уме, проницательности не мог. Пожалуй, Хеннинг всегда правильно определял конкретную цель следствия и настойчиво шел к ней...
— Вывод ясен, — говорил Хеннинг в кабинете полковника. — Факты подтверждают этот вывод. Что еще надо?
Стройный, он стоял, вытянувшись у стола. И вместе с тем майор держался свободно, даже чуть вызывающе. Как-то Вески задал себе вопрос: «Что больше нравится Мяэкиви в поведении Хеннинга, подтянутость или дерзость?» Ответа он так и не нашел, но поймал себя на зависти — сам он не обладал такой великолепной выправкой. Сейчас неожиданно пришел ответ. Хеннинг умел угадывать мысли начальника и высказывать их дерзко, будто споря, — и льстит, и независимость соблюдает... Вот и теперь полковник тоже хочет быстрого окончания следствия... Не успел Вески так подумать, как Мяэкиви и в самом деле повторил вопрос Хеннинга:
— Что еще надо?
Однако тон вопроса же был ироническим, и это заставило Вески усомниться в своих выводах. Неловко, как ему показалось, он подошел к столу полковника и стал докладывать. С Арупыльдом еще не беседовали, что он скажет — неизвестно. Останавливаться только на Арупыльде нельзя.
Полковник ни разу не перебил его и коротко заключил:
— Хорошо. Продолжайте работать.
Хеннинг с неприязнью посмотрел на Вески — этот мешковатый капитан добился-таки своего. Теперь полковник опять будет ждать результатов поиска. И спрашивать он станет, конечно, не с Вески.
Вески хотел было доложить свои соображения. Но, взглянув на молчавшего Хеннинга, капитан решил, что тот хочет остаться наедине с Мяэкиви. Вески заторопился, неловко кивнул головой и вышел из кабинета.
...Проверкой в универмаге было установлено, что Армильда Арупыльд ушла, поспорив с заведующим отделом, но повод для спора был незначительный и не мог повлиять на ее судьбу. Подтвердилось и впечатление, оставшееся после допроса Рудольфа Леппика, — в ночь, когда произошло убийство, он действительно находился дома. Вески решился на арест Пауля Арупыльда, хотя абсолютной уверенности в его вине все еще не было.
Верно, материалы следствия, которыми он располагал, вели прямо к Паулю Арупыльду, но что-то вызывало безотчетную симпатию к механику. Быть может, такое чувство появилось после того, как мать Пауля снова побывала в управлении и со слезами на глазах допытывалась: «Что с сыном?» А может быть, здесь сыграла свою роль жалость к Арупыльду, возникшая во время допроса Леппика?
Арест, о котором рассказывалось в самом начале повести, прошел без каких-либо инцидентов. Отправив автомашину с арестованным Арупыльдом в управление, Вески по сходням поднялся на буксир. Там его встретил капитан судна и провел в каюту, где жил Пауль. Пробираясь по узкому проходу, Вески вдруг увидел, как приоткрылась маленькая, похожая на щель дверца каюты механика и из нее выглянула и сразу скрылась взлохмаченная голова того самого матроса, к которому Арупыльд обратился, садясь в автомобиль. Вески обернулся к капитану и, силясь перекричать шум машины, спросил:
— Механик жил один?
С удивлением глядя на захлопнувшуюся за матросом дверь каюты, капитан молча кивнул. Вески тотчас толкнул дверь и чуть не сшиб матроса.
— Что вы тут делаете, Сакс? — прокричал капитан. Обращаясь к Вески, он добавил: — Это Уно Сакс, матрос.
Вески кивнул головой, продолжая осматривать крохотное помещение и стоявшего перед ним человека. Тот вытащил из брючного кармана потертый металлический портсигар.
— Я... Здесь... У Пауля мой портсигар остался. Я взял его.
Из рундука механика Вески извлек небольшой пакет с радиодеталями, завернутыми в серую бумагу, да на столике, прикрепленном к стене, нашел сложенный вчетверо номер «Ыхтулехт» за вчерашнее число. Кусок верхнего поля над заголовком газеты был оторван, но на второй странице, в соответствующем оторванному клочку месте, Вески различил еле видимые вдавленные линии.
Присутствовавший при обыске капитан судна покачал головой: по его мнению, обыск в каюте Арупыльда не дал никаких результатов.
У Вески на душе тоже было нерадостно. Лишь неожиданная покорность Арупыльда при аресте позволила надеяться, что первый же его допрос все разрешит.
— Рассказывайте! — Мяэкиви жестом пригласил Вески сесть. Собственно, лицо капитана уже без слов говорило полковнику, что первый допрос Пауля Арупыльда прошел неудачно. — Рассказывайте! — повторил Мяэкиви и взглянул на подготовленную для доклада министру сводку, лежавшую на столе. Нераскрытое преступление раздражало его, а вместе с тем росло и недовольство капитаном. Надежный работник, хороший оперативник, но при всех его положительных качествах — ужасно медлителен. Вечно его приходится поторапливать...
— Нечего рассказывать, товарищ полковник, ровным счетом нечего. Молчит... — Вески достал из папки несколько листков бумаги. — Радиодетали, говорит, купил на рынке, а об Армильде сказал: «Плохо жили, потому и ушла от меня». Вот и все... Впрочем, нет, спросил: «Жаловалась?» На что жаловалась, почему — ничего не объясняет. — Вески снял очки и как-то беспомощно стал протирать стекла.
— Все? — полковник постучал папиросой о портсигар.
— Нет... Порой мне кажется, он не знает о гибели жены. А с другой стороны, взгляд у него какой-то испуганный...
В кабинете воцарилась тишина.
Вески действительно не мог разобраться в своих чувствах. Ему был симпатичен этот парень — неуклюжий, цеплявшийся за стулья в кабинете и в то же время удивительно ловко перебиравший пальцами радиодетали, найденные у него в каюте. И хотя улики против него сомнений не вызывали, все-таки... Но что скажешь об этом «все-таки» полковнику?..
Полковник так и не закурил. Папиросу он сломал, сунул в пепельницу, потом достал новую и продолжал тщательно разглядывать лицо Вески. «Странный у него взгляд сегодня, виноватый, что ли?» — думал Мяэкиви. Раздражение нарастало. Полковник убрал сводку, с шумом задвинул ящик и встал. «Надо же мне было доложить министру: преступник задержан! Болтун, — мысленно выругал он себя. — А почему, черт побери, болтун? Преступник в камере, а уж если он молчит, тем хуже для него и... для следователя... — Полковник взглянул на Вески: — Работничек! Провалил допрос и сидит тут, как истукан. Может, передать дело Хеннингу? Он из стороны в сторону метаться не будет!»
Однако заговорил полковник спокойно:
— Не знает... Молчит... Это бывает — не вас мне учить. Ничего, следствие свое покажет. Заготовьте постановление на арест... Мудрствуете все, капитан. Не сумели установить контакта с Арупыльдом и мудрствуете. Да не вздумайте сами начинать разговор о смерти Армильды! Пусть побудет со своими мыслями. Помучается — словоохотливее станет.
Вески хотел было возразить, но промолчал. Полковник заметил его колебание.
— А что с этим, как его... Леппиком? Абсолютно ясно?
— Так точно! Подлец он, но к убийству непричастен! — Голос Вески прозвучал решительно.
— А Сакс?
— Текст на газете восстановили: адрес Сакса. На допросе он сказал: «Пауль собирался ко мне в гости и записал адрес». Но Сакс категорически отрицает, что отрывал запись. Арупыльд тоже заявляет: «Не отрывал».
— Проверить надо...
— Наблюдаем за Саксом, товарищ полковник.
Мяэкиви помедлил какую-то секунду, потом твердо сказал:
— Давайте скорее постановление и вспомните, нет ли других ниточек. Так ведь вы говорите? Нет? Можете идти.
Вески потянул на себя дверь, обитую черной клеенкой, но тут же отступил на шаг — в кабинет вошел секретарь начальника.
— Товарищ полковник, четверо рабочих из порта! — доложил он.
— Оставайтесь! — Мяэкиви жестом указал Вески на кресло у стола ж, словно желая примириться с ним, добавил: — Вместе послушаем голос общественности... Пригласите Хеннинга, — приказал он секретарю.
В одном из вошедших Вески узнал Михкеля Лунда, члена парткома порта, того самого, что помогал ему задерживать Арупыльда. И Лунд широко улыбнулся, увидев знакомое лицо. Он сел напротив Вески, а его спутники расположились на диване. Говорить начал Лунд:
— Мы насчет Пауля Арупыльда. Это — ребята с его буксира, а я — из парткома. Пауль, правда, не коммунист, но...
Товарищи не дали ему закончить, заговорили все сразу. Полковник улыбнулся и поднял ладонь.
С места поднялся такой же рослый, как и Пауль Арупыльд, человек:
— Говорить буду я. Вместе с Паулем работаю, мне и говорить. За что его забрали? Если не секрет — скажите. Надо — поможем... Моя фамилия Силасте.
Мяэкиви, которому понравилась резкость Силасте, объяснил:
— Пауль Арупыльд подозревается в убийстве своей жены Армильды.
— В убийстве? — Силасте вздрогнул. — В убийстве?.. — повторил он растерянно. — Эх, Пауль, Пауль!..
Лунд прервал его:
— И я так сначала: «Пауль, Пауль!» А потом подумал: мог Пауль убить? Мог, горяч. А вот убил ли он? Это другой вопрос.
— Нет, не убил! — Силасте стремительно подошел к столу Мяэкиви, чуть задев только что вошедшего Хеннинга, и убежденно повторил: — Этого не может быть! Не может!..
— Почему вы так уверены? — Сдерживаемое напряжение чувствовалось в голосе Вески.
— Я с ним пять лет плаваю, я его хорошо знаю.
Хеннинг усмехнулся. Он стоял в стороне, у стены, всем своим видом показывая: «Вмешиваться не буду».
Вески очень хотелось спросить о взаимоотношениях Арупыльда и Сакса. Но как это сделать, чтобы не возбудить подозрений? Пожалуй, лучше пока помолчать.
Тут поднялся Лунд:
— Я скажу то же самое, но поточнее... Вернее, спрошу у ребят, а что они ответят — знаю. Доведись Паулю стать убийцей, промолчит ли об этом?
— Верно, сам скажет! — С дивана поднялись остальные. Все стояли у стола полковника.
Но Силасте тихо, почти шепотом неожиданно возразил:
— Странный он был, когда уходили мы из порта... Да и Армильда эта... Дрянь девка!
— Торопишься, друг! — Лунд положил руку на плечо Силасте и спокойно, отделяя одно слово от другого, сказал: — Пауль Арупыльд жены не убивал. Почему я так думаю? Потому что, если бы убил, скрывать не стал бы. Сам пришел бы к вам и сказал: «Я убийца». Не пришел, — значит, не убил. Поймите это...
Вески порывисто подал руку Лунду и вышел из кабинета. Мяэкиви удивленно вскинул глаза, хотел остановить его, но удержался — в кабинете были посторонние. Впрочем, никто из них не обратил внимания на эту коротенькую сцену.
А самый молодой из портовиков, светловолосый, худенький паренек, бережно державший в руках шикарную морскую фуражку с маленьким козырьком и огромным острым «блином», подхватил слова Лунда:
— Человечности у вас нет, товарищи... Мы-то Арупыльда лучше знаем, а вы его схватили и — к себе... Когда меня уволить с буксира хотели, кто заступился? Пауль. «Я, — говорит, — ручаюсь — больше Антс капли в рот не возьмет». А вы — «убийца»!.. — Последние слова юноша почти выкрикнул, потом вдруг осекся, отошел к дивану и сел в уголке.
— Так, сынок! Человечности, говоришь, мало... Схватили и — к себе... — Мяэкиви говорил ровно, пожалуй, устало. — Много ли ты видел в жизни?! Человечность! А когда человека убили... твою сестру, к примеру, или твою подругу? Надо хватать зверя за лапы или не надо? Может, по головке гладить? Ты ответь!
Антс слушал. Чуть хрипловатый голос полковника и усталость, сквозившая не только в его голосе, но и во взгляде, заставляли думать.
— Знаю, что скажешь. — Мяэкиви уже стоял, опершись руками о стол и чуть подавшись вперед. — Раньше установи, скажешь, кто этот зверь, а потом хватай. А думаешь, легко хватать?.. Вон капитан тут сидел, серый весь стал. Отчего? Мучается: того ли схватили? — В этот момент Хеннинг испытующе глянул на полковника. — Слушай, сынок, тебя Антсом звать? Слушай, Антс, раскрою тебе секрет: на земле рядом с трупом Армильды остались следы преступника — ботинок Пауля вошел в них, как влитый. Гильзу от шнурка там нашли — с ботинка Пауля тот шнурок. Могут быть такие совпадения? Ты скажи, могут?.. Таких случайностей не бывает! — Мяэкиви внимательно посмотрел на Хеннинга и вдруг подумал, что убеждает не Антса, а самого себя. Он пододвинул кресло и сел.
Тишина в кабинете нарушилась. Антс походил на молодого петушка, собравшегося в драку и вдруг попавшего под ушат холодной воды.
— Я!..
Больше он ничего не мог сказать.
— Ты! — Полковник снова встал, подошел к нему и ласково похлопал по плечу: — Ты увидел, как милиционер ведет человека, и, не спросив, кто этот человек — не преступник ли он, закричал: «Хватают, милиция!..»
Четвертый матрос, все время молчавший и внимательно слушавший, резко отстранил Антса:
— Мы Пауля Арупыльда знаем. Он наш товарищ, и мы ему верим. Верю и вам, полковник. Только очень уж много черного бывает у вас перед глазами. Получше разберитесь, не кажется ли вам, что белое — это черное.
— Хорошенько спросите Пауля и поверьте ему! — подхватил Лунд.
— Мы и спрашиваем. Ведь идет следствие. — Полковник рассмеялся: — А вы молодцы! Друга защищать надо. Я бы тоже защищал.
Посетители ушли.
Хеннинг сделал шаг от стены.
— Слышали? Мог убить. Это главное. — С секунду помедлив, он передразнил: — «Убил бы — сам сказал»... Всерьез такое не примешь. Дело выеденного яйца не стоит, а мы копаемся.
Полковник, казалось, не слушал его. Он открыл стол и рассматривал сводку. В его ушах еще звенел срывающийся голос: «Человечности у вас нет». Тому парню он ответил правильно, а вот в словах Хеннинга человечности и верно мало. Почему мало? Но сразу же пришла другая мысль: «Зато логики много, анализировать он умеет». Эта мысль заставила полковника еще раз припомнить все улики. Да, Пауль мог убить! Это — слова людей, которых в чем, в чем, а в нелюбви к Арупыльду не заподозришь. Пауль, возможно, и честный человек, но...
Словно отдавая дань своим сомнениям, полковник пожалел, что Вески не слышал разговора. Он решил: в материалах следствия надо будет оттенить обстоятельства, смягчающие вину преступника. Но как бы там ни было, — подвел Мяэкиви итог, — Пауль Арупыльд — убийца.
Вески, так стремительно покинувший кабинет полковника, пришел к противоположному выводу: убежденность, прозвучавшая в словах Лунда, укрепила его мнение о Пауле. Охотнее всего он отпустил бы сейчас Арупыльда на свободу. Человек, которому безгранично верят его друзья — хорошие, честные люди, — не может быть дикарем. Никакая ревность, никакая вспыльчивость не заставит его превратиться в зверя. Но улики все же были против него. Капитану казалось, что теперь, когда он ощущает такое глубокое убеждение в невиновности Пауля, установить с ним контакт будет просто. Пауль расскажет все, даст в руки «кончики нитей», и они с Отсом быстро размотают клубок, найдут истинных преступников.
И вот вновь допрос Арупыльда.
В раздумье капитан стоял у окна, через которое лился в комнату мягкий лунный свет, и, сняв очке, глядел на темно-лиловое небо. Лампу Вески погасил — пусть отдохнут глаза. Черные с зубчатыми краями облака то и дело закрывали золотистый серп луны.
Было так. Вески завел разговор о море, о последнем плавании Пауля. Тот отвечал сначала односложно, потом оживился. Да, штормило. Работать пришлось много. Но работу он любит, не боится ее. Шторм — это хорошо. Сменишься с вахты, выскочишь на палубу, вдохнешь морской воздух — и на душе становится легко. Вески самому приходилось выходить в море, и он вспомнил свои переживания. Рассказ об этом вызвал у Арупыльда легкую улыбку.
— Все сначала боятся. На суше — кругом земля, а на море — вода. Куда денешься, случись что-нибудь?..
Разговор был непринужденным, будто Вески только и стремился узнать, что чувствуют и переживают моряки. Он заставил себя забыть, что перед ним человек, которого подозревают в убийстве. Он видел перед собой только интересного собеседника и разговаривал с ним, забыв об Отсе, который, не шелохнувшись, сидел в углу на диване. Вески запретил ему даже вести протокол: «Сиди, слушай и запоминай».
Легко и естественно прозвучал его вопрос:
— Для вас море — дом родной! А каково женам на берегу без мужей?
Вески не готовился к этому вопросу, он просто знал: допрос — это творчество. Сблизишься с тем, кого допрашиваешь, освободишься от чувства предвзятости — обязательно подвернется возможность перейти к нужной теме, сумей только воспользоваться.
Арупыльд вздрогнул, но ответил, опустив глаза:
— Тяжело... И моей жене вода не но нутру.
— Вкусы не совпали? Это случается... А вообще-то как жили?
Пауль поднял глаза, но смотрел он не на Вески, а куда-то вдаль и отвечал словно не следователю, а себе самому:
— Пожалуй, права она была: «Все плаваешь, плаваешь, а я одна. Ребенка бы нам нужно...» — Непередаваемая тоска звучала в его голосе.
— Где она теперь? — тихо спросил Вески. Он чувствовал, как внутри его что-то напряглось — сейчас все станет ясно!
— Ее нет, — так же тихо ответил Пауль. — Для меня она умерла...
И без всяких вопросов он рассказал. В тот вечер, когда они разошлись с Армильдой, Пауль был в гостях у Лунда. Жена Михкеля родила первенца — праздновали. Хороший сын у них! Армильда не пошла к Лунду, не захотела. Вернулся домой — Армильды нет. На комоде ее записная книжка, и в ней письмо. В глазах помутнело. Долго ли пьяному!..
— Армильда вошла, и я ударил ее, — коротко выдохнул Пауль. — Как сейчас, помню, стоит нарядная, красивая. Тоже ходила... куда-то. А я без пиджака — жарко было. Глаза у нее злые, чужие, и так твердо говорит: «Не люблю тебя». И я... я ударил, а она... — Пауль замолчал.
Десятки вопросов роились в голове Вески, но он не дал им прорваться.
— Сейчас были здесь Лунд и еще ваши товарищи, просили за вас.
— Да?.. — безразлично заметил Арупыльд. Больше он не сказал ни слова.
Собственно, Вески и не спрашивал. Он ждал, надеялся, что сейчас Пауль сам заговорит, по крайней мере спросит, где Армильда, что с ней, и тогда уже будет легко. Но тот молчал.
Вески предложил ему немного отдохнуть.
Когда Арупыльда увели, капитан сказал Отсу:
— Потом поговорим. Погуляй с полчасика. — А сам, погасив свет, подошел к окну.
Просветов на небе становилось все меньше. Из лилового оно превратилось в черное, а вот уже по стеклам забарабанили крупные капли дождя.
Вески задернул штору, подошел к столу и зажег лампу под зеленым абажуром.
Итак, главного Арупыльд не сказал, даже не поинтересовался, почему его арестовали. Допустим, он убил и очень потрясен — ему кажется очевидным, что о смерти жены известно всем, но как он тогда мог работать в плавании, работать с душой? Не убивал? Почему же не протестует, не требует объяснений? Убил и хитрит? «Все они такие» — вспомнились слова полковника. Нет, в это не хотелось верить. Невозможно, чтобы человек, так мечтавший о сыне, оказался преступником... «Все бывает... Уж такая профессия — имеем дело с выродками», — не сам ли он, Вески, сказал это Отсу тогда, в морге...
Вошел Отс. Он занял место у стола, положил перед Вески подписанное Мяэкиви постановление об аресте Арупыльда и спросил:
— Продолжим?
Видно было, что Отс не одобрял первой половины допроса. Дело казалось ему очевидным.
— А как?
— Тактику надо менять.
Вески усмехнулся:
— Верно. Но и настроение тоже. — Голос капитана зазвучал строго, и Отс невольно поднял голову. Глаза начальника смотрели на него в упор и, пожалуй, зло. — Тому, кто пришел в уголовный розыск только ловить преступников, здесь делать нечего. Упустить виновного — ошибка, посадить в тюрьму невиновного — вдвойне, втройне!.. Прикажи ввести!..
Но тут резко зазвонил телефон. Вески жестом задержал Отса, направившегося было за Арупыльдом. Тот остановился в дверях и с любопытством глядел на повисшую в воздухе руку капитана.
В трубке слышался приглушенный голос:
— Вески? Это я. Наш знакомый вошел в тот же самый дом на Выргу... Помнишь?
Вески помнил: возле этого дома старушка дворник, присутствовавшая при обыске в квартире Арупыльда, за несколько часов до убийства Армильды видела человека, похожего на Пауля.
Положив трубку, капитан схватил плащ и бросил насторожившемуся Отсу:
— Едем!
Сакс старался найти выход из создавшегося положения. Причина ареста Пауля ему была ясна. Еще хорошо, что этот верзила успел крикнуть: «Прикрой там форсунки!..»
Клочок газеты с адресом, верно, удалось проглотить, а что толку? Адрес все равно установили. Ладно еще, вывернулся — в гости, мол, к нему Пауль собирался... А вот пакет из рундука унести не удалось. Эта милицейская пигалица в очках опередила...
Что теперь делать? Надо как-то предупредить Роберта, дать ему возможность подготовиться. Вот черт! Говорил же брату, чтобы ничего не держал дома, так нет же!..
За окном уже разливались лиловые сумерки, когда Сакс вышел из дома. Был теплый осенний вечер. Какой-то пожилой рабочий в ватнике аккуратно прикрыл за собой парадную дверь в доме напротив и, рассеянно посмотрев по сторонам, пошел вслед за Саксом. Мимо промчалась ватага ребятишек, чуть не сбивших с ног человека в прорезиненном плаще, вышедшего из-за угла.
К улице, на которой находился универмаг «Электросбыт», Сакс подошел около семи часов вечера. Остановившись напротив, он стал терпеливо ждать. Минут через пять из магазина выскочил паренек лет двенадцати. Мальчик бережно нес в руке длинную синюю коробку с надписью: «Комнатная телевизионная антенна». Сакс нагнал его.
— Слушай-ка, парень, где достал антенну?
Мальчик изумленно вскинул глаза и ответил:
— В универмаге... А что?
— В «Электросбыте»? А кто тебе ее продал: мужчина или женщина?
— Дяденька... в очках... Толстый такой. А вам-то что?
Сакс укоризненно покачал головой:
— «Что», «что»!.. Антенны-то в этом универмаге негодные! Брак! Им-то лишь бы продать, а у тебя телевизор работать не будет... — Мальчик недоверчиво посмотрел на незнакомого моряка. — Я ведь точно знаю, — продолжал Сакс, — сам покупал, пришлось менять. Теперь у меня такое изображение на экране — во! Хорошо, что я знаком с этим толстяком в очках!..
Слова Сакса возымели свое действие, паренек нерешительно шагнул обратно к универмагу.
— Постой! Я тебе записку напишу... Только ты ее никому не показывай, а отдай прямо тому продавцу, у которого покупал. Он тебе обменяет антенну.
Сакс вырвал из блокнота листок и быстро написал:
«Роберт! Горим! Поменяй антенну этому юнцу. X. С.».
Потом он аккуратно сложил записку и передал ее мальчику.
— Если не будут пускать в магазин, скажи, что оставил деньги на прилавке, — поучал Сакс. — Да поторопись!
Сакс усмехнулся, видя, как рванувшийся с места мальчик споткнулся на бегу и чуть было не растянулся на дороге, не подхвати его какой-то парень в прорезиненном плаще...
— В квартиру войдем порознь, — сказал Роберт Липп, гася сигарету о толстую каучуковую подошву. Приземистый, одетый по «ультрамоде», он тяжело поднялся со скамьи в сквере и вполголоса добавил: — Дома у меня немного, но оставлять нельзя. Пауль не сегодня-завтра расколется — и тогда всем труба... Мне выходить нельзя: жильцы и дворники срисуют... Уносить будешь ты.
— Я? — крикнул Сакс — С какой это стати я буду рисковать из-за тебя с Арупыльдом?
Липп скосил на брата маленькие, заплывшие глазки и угрожающе зашипел:
— Пьянствовать на вырученные деньги ты можешь, а ноги уносить я за тебя буду? Если раскопают, так тебе... Понял?
Не оглядываясь, он пошел прочь. Когда не в меру располневшая фигура Липпа скрылась за поворотом аллеи, Сакс медленно побрел в том же направлении. Побродив по улицам вечернего города, он повернул наконец на улицу Выргу и, дойдя до небольшого дома на самом причале, остановился. Закуривая сигарету, Сакс осмотрелся по сторонам и, вздохнув, решительно отворил парадную дверь.
Рабочий в ватнике в этот миг прошел по другой стороне улицы. Поравнявшись за углом с парнем в прорезиненном плаще, он чуть слышно произнес:
— В доме на Выргу. Звони Вески...
Прохожие разминулись.
Вески уже из машины увидел Сакса. Тот с небольшим пакетом в руках выходил из парадного дома. На размышления не оставалось времени. Как только машина остановилась, Вески и Отс очутились рядом с Саксом, молча обходя его с двух сторон. И здесь случилось то, чего никто не мог ожидать. Остановившийся было в недоумении Сакс неожиданно рванулся к пирсу и сбил с ног Отса, бросившегося ему наперерез.
Несколькими прыжками Вески нагнал Сакса метрах в трех от воды, но зацепился за конец какого-то троса. Падая, капитан успел схватить Сакса за ногу, и тот тоже растянулся на набережной, выпустив из рук пакет, который с плеском соскользнул в воду...
Подоспевший Отс крепко сжал руки Сакса, и Вески ринулся к воде. Но с высокой стены пирса он увидел лишь черно-бархатную гладь, отражавшую свет уличных фонарей, да медленно расходящиеся во все стороны ровные круги...
Сакс громко захохотал:
— Не вздумайте прыгнуть, дорогой товарищ! Пятнадцать метров глубины, здесь морские корабли свободно ходят.
Вески поднял голову. На втором этаже дома, из которого вышел Сакс, захлопнулась форточка. Отряхивая плащ, капитан спросил:
— Зачем вы бросили в воду пакет?
— Бросил? Кто вам это сказал? Вы же видели — пакет упал сам...
— А к воде он тоже сам направился? Почему убегали?
— Так ведь кто вас знает... Может, грабители...
— А теперь не думаете? — Вески предъявил удостоверение личности.
Сакс промолчал.
— Что было в пакете?
— Да так себе... Ничего особенного... Водка там была да кусок колбасы. И все потонуло... Вот обида-то!
— Кто здесь живет? — Вески кивнул на дом, из которого вышел Сакс.
— В этом доме? Брат мой, Роберт. Роберт Липп... квартира три.
Вески немного помолчал, потом обратился к Отсу:
— Останься здесь. Я отвезу его в управление и пришлю людей.
— Скажите, гражданин Арупыльд, — спокойно сказал Вески, — состоялось ли ваше свидание с женой на Ласнамяэ?
Пауль чуть прикрыл белесыми ресницами свои глаза. Тяжелые руки его безвольно лежали на коленях. Он был ошеломлен неожиданной переменой, происшедшей с капитаном. Все то же самое — и неярко освещенный кабинет, и лампа, и даже поза у капитана такая же. А вот сам он — иной. Его глаза сверлят, притягивают... И ни намека на сочувствие. Впрочем, какое это имеет значение... Они все знают. Уж лучше бы прямо спрашивали... Молчать? Но нет, капитан повторяет вопрос, надо отвечать.
— Состоялось.
— Почему там?
— Рядом, на Койдула, 86, живет Альма Метс. У нее поселилась Армильда.
— О чем вы говорили?
Какое им дело до этого?.. Что они понимают, зачем копаются в его душе? Впрочем, все равно... Пауля охватывает безразличие, и он монотонно, будто не о себе, а о ком-то постороннем, начинает рассказывать.
Ему хотелось, чтобы Армильда возвратились домой. Обещал бросить пароход, поступить на радиозавод, работать дома. Поэтому и радиодеталями запасся. Готов был простить ей все, даже увлечение этим... Но Армильда сказала, что любит того, а не Пауля. Он стал запугивать Армильду — у ее отца была одна история. Сказал: «Все выложу твоему милому». Нет, не милому — назвал его так, что... Эх!.. А она... она взглянула, как затравленная, и крикнула: «Подлец! Смотреть на тебя противно!»
— Тогда я схватил ее за горло... — бесстрастно и холодно заключил Пауль и замолчал. Его огромные глаза стали неподвижными, словно он припоминал что-то. — И больше ничего не помню...
Вески приподнялся. Он почувствовал, как внутри его словно напряглась невидимая пружина. Какая-то мысль забилась в мозгу.
Секундное молчание прервал срывающийся голос Отса:
— Убили! Дальше?
— Убил?! — Пауль вздрогнул. — Ну да... Убил... — Он зарыдал вдруг, сотрясаясь всем своим грузным телом. Отс быстро подал ему стакан с водой. Пауль взял стакан и стал жадно пить. Вдруг пальцы его разжались, стакан упал и со звоном разбился. Арупыльд снова зарыдал.
— Уведи!.. — Вески взглянул на Отса. — Пусть отдохнет...
Арупыльд поднялся. Плечи его дрожали. У самых дверей он усмехнулся:
— А я думал из-за деталей забрали...
Через несколько минут Отс возвратился. Лампа в кабинете была погашена, штора отдернута, а Вески стоял у окна. Услышав скрип двери, он повернулся.
— Лейтенант Отс! Оперативник, не умеющий владеть собой, — плохой оперативник, — глухо сказал он, подчеркнуто перейдя на «вы». Вас следует наказать.
Отс замер.
— Выговор? Мне? За что?.. Но теперь же ясно... Сознался! Да любой суд приговорит его...
— Сознался!.. А знаете ли вы, лейтенант Отс, что страшнее всего для нас? Запомните на всю жизнь: ложь, близкая к правде! Нет ничего страшнее этого. Даже неумышленная ложь, все равно...
— Выходит: несчастный Пауль Арупыльд на Ласнамяэ не был, жену не душил, все это выдумка, чтобы доставить удовольствие лейтенанту Отсу?
Сухо щелкнул выключатель.
— Садись и слушай. — Вески пододвинул лист бумаги и взял карандаш. — Первое: Арупыльд сознался. В чем? Душил жену. А она задушена разве руками? Экспертиза, правда, этого не отрицает, но и не подтверждает. Но, скажем, все же задушил, А затем ударил и поволок к кабине? Ты видел Арупыльда, говорил с ним. Мог он такое сделать?
— Мог. Плачет и смеется.
— Близко к правде, но не правда. — Вески говорил свободно, не раздумывая. Видно, за последние минуты он уже ставил перед собой эти вопросы и отвечал на них. — Плачет, смеется... Плохой ты психолог, Харри. А если любит он жену, по сей день любит и даже верить не хочет, что ее нет в живых? Вторая версия: душил, но не задушил. Чтобы не кричала, оглушил, а потом повесил. Так. На руки его смотрел? Тут не кожу рассечешь, а полголовы отхватишь... Исключается.
— Так что же?
— Не знаю точно, но...
— Лембит, к чему все это?.. Преступник пойман, вы его сами посадили. К чему? Значит, вы ошиблись, я ошибся и полковник тоже ошибся. Ох и не любит он ошибаться!.. Да и не может этого быть.
— Испугался... Подвел Вески полковника — подсунул постановление, а теперь отбой бьет... Так?
Говорил Вески зло. Его злило упрямство Отса, непонятная в молодом человеке оглядка на начальство, да и досадовал он на самого себя. Можно, конечно, утешить себя мыслью, что Хеннинг заставил посадить Пауля, но, по существу, самому надо было окончательно убедиться в его виновности. Значит, ссылаться на Хеннинга нечего. Может, достаточно было взять этого механика под наблюдение? Арест — нешуточное дело.
Вески встал:
— Что сказал бы Арупыльд, не прерви ты его? Душил и... убежал. Вот что он сказал бы.
Отс улыбнулся:
— Я позволю себе, товарищ начальник, напомнить, что вы с ним даже о Саксе не говорили.
Вески повел плечами:
— А что о нем говорить? Мы же еще ничего не знаем... Я не утверждаю, а предполагаю. Одним словом, чего-то не хватает. Но чего? Мелочи, может быть. Но маленьким ключом открывают большие двери.
А Пауль в это время силился понять, как это его жизнь вдруг зашла в тупик. Мысли разбегались. Впрочем, на вопрос, мучивший все эти дни Вески, — почему Арупыльд не заговаривает о жене, о ее гибели? — Пауль мог ответить точно. Он не знал, жива Армильда или нет.
Армильда представлялась ему такой, какой он увидел ее в первый раз. В тот вечер она без устали танцевала в парке, куда Пауля затащил Сакс. Прожекторы, подвешенные на деревьях по углам площадки, заливали танцующих ярким светом. Он тогда так и не решился подойти к ней и терпеливо переносил насмешки Сакса на сей счет. А потом, когда увидел, что Сакс танцует с Армильдой и она нет-нет да и взглянет в его, Пауля, сторону, попросту сбежал из парка.
Утром буксир уходил в море. Сакс явился на рассвете. И, только услышав, как в проходе застучали его каблуки, Пауль отдал себе отчет в том, что не спал, ожидая возвращения товарища. Ему стадо тоскливо, обидно, словно он обманулся в чем-то, что считал очень хорошим. «Дрянь, как многие», — решил Пауль и потянулся к выключателю. Стать не хотелось.
Заговори утром Сакс об Армильде, Пауль обрезал бы его. Но Сакс молчал, и, пересиливая себя, Пауль спросил:
— Загулял вчера с этой?
— Много ты понимаешь! С ней не загуляешь — не из таких. К брату ходил...
У Пауля перехватило дыхание, а потом стало легко. «Вот это друг», — подумал он тогда о Саксе.
...Пауль поднялся с маленькой табуретки и зашагал по камере. Пять шагов вперед, пять назад... Что же все-таки случилось? Как он попал в этот дом на Выргу? Но вместо ответа — перед глазами смеющаяся Армильда в новом платье. Она круто поворачивается, чуть подхватив кончиками пальцев юбку:
— Хорошо?
Так хорошо, что и не скажешь. Армильда — его жена. И за что только выпало ему, неуклюжему, такое счастье? Чем привлек он Армильду, то веселую, то вдруг задумчивую, такую непостоянную, что порой даже страшно становится?
И даже сейчас, в камере, Пауль чувствовал, что до последнего дня своей жизни он останется другом Саксу — это он познакомил его с Армильдой.
Платья, тряпки всему виной. И сам виноват. Был бы мужчиной, отрезал бы раз и навсегда: «Жить надо но средствам!»
Когда Армильда ходила хмурая, что-то ворчала себе под нос, только платья, туфли, серьги могли вернуть ей хорошее настроение...
Пауль тяжело опустился на нары. Ему захотелось перебрать в памяти каждый день, который он провел с Армильдой. Что-то самое главное упустил... Надо найти это главное, и тогда все станет ясно.
Пауль и не представлял себе, как он был близок к истине. Хорошенькая, смешливая Армильда умела рассчитывать. Сакс сказал правду — с такой не загуляешь. Армильда мечтала хорошо жить, хорошо одеваться, но не хотела размениваться. И к каждому мужчине, с которым знакомилась, подходила с одной меркой: муж или не муж? Эта мерка мешала ей увлечься кем-нибудь: «не муж» переставал существовать для нее. И поэтому, наверное, Армильда решила, что она никогда никого не полюбит. Сакс, познакомившийся с ней на танцах, сразу ей не понравился, но рассказ о Пауле Арупыльде заинтересовал девушку. Разглядеть этого, судя по словам Сакса, увальня не удалось — было темно, — а потом он вообще исчез. Добродушен, застенчив, недурен собой, хороший механик, с большим будущим — вот что запомнила Армильда из рассказа Сакса.
— Познакомьте, — попросила она.
Она не ошиблась в выборе. Достаточно ей было подумать о чем-нибудь, как Пауль уже загорался ее желаниями. Как бы ни уставал он, а вечерами садился за стол, брал инструменты и начинал возиться с приемниками.
— Тебе на туфли, — шутил он, ласково поглядывая на жену.
Сакс где-то добывал самые дефицитные детали.
— Смотри не подведи, — говорил он, вручая Паулю пакеты. Эту же фразу Сакс обязательно повторял, аккуратно укладывая в бумажник деньги.
Пауль мрачнел:
— Сам рискую — ладно. А ты — из-за меня...
Армильда понимала, что дело тут нечисто. Понимала она и то, что Паулю, прямому, честному, это было неприятно. Но как бы там ни было, а работы было много, денег — тоже, и если Паулю становилось очень уж не по себе, ласка легко утешала его.
С Руди она познакомилась в магазине. Поглядывая на стройную Армильду, сновавшую за прилавком, он ввернул, между прочим, что работает инженером, хорошо зарабатывает.
Нет, увлекаться, оказывается, Армильда умела. Для Руди она готова была сделать все что угодно. Обычно расчетливая, холодная, она словно потеряла голову, научилась лгать, скрывать свои встречи с ним. Прийти от Руди и наговорить кучу хороших слов Паулю — стало для нее обычным.
Не раз Армильда задумывалась: что будет дальше? Руди любит ее, но он категорически отказывается жить вместе. Почему? Иногда думалось: «Надо уйти от Пауля, и все станет на свое место. Не отпустит, будет уговаривать, ходить по пятам». Против Пауля накипало раздражение. Ей не мила жизнь без Руди — такого обаятельного, такого чуткого, умевшего так красиво ухаживать!
Потом на нее свалилось новое несчастие: она узнала, что ее отец когда-то тяжело болел. Сразу же подумалось: «У нас с Паулем не было детей. Не поэтому ли?» Никому, кроме Пауля, сообщить о болезни отца Армильда не решилась, но, поделившись новостью с мужем, тут же поняла: если она уйдет от Пауля, он все расскажет Руди.
Она запутывалась все больше и больше, и, когда однажды Пауль ударил ее, почувствовала, что ненавидит мужа.
Многого не знал Пауль. И теперь, в камере, без конца вспоминая то один, то другой эпизод своей жизни с Армильдой, он ни в чем не мог разобраться. Вернее, он понял лишь одно: в дом на Выргу его привела нужда в деньгах. Винить в этом, кроме самого себя, Пауль никого не мог.
Сразу после допроса Арупыльда Вески занялся Саксом. Он внимательно прочитал показания сослуживцев Роберта Липпа, которых допрашивал сотрудник отдела Хейно Хярм, просмотрел справку, что детали, найденные у Арупыльда, очень дефицитные и за последние полгода лишь один раз — две недели назад — наступали в продажу. К справке была подколота записка Хярма:
«...Сам радиолюбитель, деталей в продаже не видел. Видно, Липп забрал все и спекулировал...»
Сразу припомнилась виноватая улыбка Пауля: «А я думал из-за деталей забрали...» Конечно, Сакс посредничал в спекуляции. Дома у Липпа хранились радиодетали, их-то и швырнул Сакс в реку. Преступление налицо, им займутся. Но стало ли яснее дело, которое они с Отсом ведут?..
Когда закончился допрос Сакса, подтвердивший рассуждения Вески, Отс удивленно поглядел на капитана:
— Чем вы так довольны, Лембит? Дело Сакса — это шлак. Жаль потерянного времени... Представляю себе, как будет доволен Хеннинг.
— Ну-ну, жалеть не о чем, спекулянтов поймали... А насчет шлака ты прав — радоваться действительно нечему...
— Я и говорю...
— Чепуху говоришь. — Вески снял очки и медленно стал протирать их. — Хорошо, если сразу ухватишься за верную нитку. Но такое редко случается, сам знаешь. Пока доберешься до истины, не одну лопату шлака отбросишь. А отбрасывать его надо, иначе истина останется погребенной под ним. Чем больше отбросим — тем ближе к правде... А ты — о Хеннинге... И все же для радости мало причин. Пауль Арупыльд арестован, и мне все больше кажется, напрасно арестован. Это уже не шлак. Невинный человек — в тюрьме! Пойми, невинный. О чем он сейчас думает, что переживает? Я, ты и мы все в ответе за это, мы что-то прозевали. Сиди и думай! Вспоминай! Вот мы выехали из управления... Поле... Картофельная ботва!.. Вспоминай, записывай, что пропущено!.. Обыск... Все, все вспоминай!
В кабинете наступила тишина. Отсу эта затея, которую он окрестил «вечером воспоминаний», показалась нелепой, но он добросовестно морщил лоб, стараясь припомнить, как развивалось дело. Вески же очистил стол, зажег верхний свет, а затем, открыв сейф, вытащил из него пакет с вещественными доказательствами. Там были аккуратно завернутые в бумагу брюки Пауля, его ботинки, сумочка Армильды, из которой посыпались аптечные сигнатурки.
— Вспомнил что-нибудь?
Нет, Отс ничего не вспомнил, он... задремал.
— Эх, ты! Надо уметь не спать. — Веселые нотки в голове Вески удивили Отса. — Смотри: рецепты! Зачем? Почему так много?
Отс ничего не понимал. Чему радуется Вески? Рецепты! Какая у них может быть связь с делом?
— Мудрствую. Так, кажется, про меня говорят? — глаза Вески хитро улыбались и блестели. — Может, и так, может, все это ни к чему... А только... только все преступления раскрываются не случайно, как это порой кажется. Ничего нельзя отбрасывать. Следователь честен тогда, когда он не упустил ни одной мелочи. В них-то и прячется то, что мы называем случайностью. Завтра трогать Арупыльда не будем... Завтра — рецепты. Заверни их отдельно, я заберу. Остальное спрячь. А сейчас, — Вески снова хитро улыбнулся, — порадуем Хеннинга, если он еще не ушел.
Звонок застал майора Хеннинга уже в шинели, во, услышав первые слова Вески, он сел к столу.
— Опять сомневаетесь? — прервал он Вески. — Надоело! Завтра же кончайте.
Вески не успел возразить — Хеннинг повесил трубку.
«Ну и черт с тобой! — размышлял Вески по дороге домой. — День у меня еще впереди».
Утром Вески проснулся с тяжелой головой. Глухо звонил будильник.
— Восемь? — Вайке открыла глаза. — Поздно пришел, Лембит? Я и не слышала.
Вески подхватил сына, бросившегося к нему в постель, и скомандовал:
— Вставать, быстро вставать! Через час большой Харри зайдет. Я ему завтрак обещал.
Двери Отсу открыла Вайке. Как всегда, она позавидовала цветущему виду лейтенанта, но и у него были озабоченные глаза.
— Что у вас такое, Харри? — Вайке опасливо оглянулась.
— Ты не бойся, не бойся, сами расскажем! — Вески со смехом выглянул из столовой. — Быстрее к столу! Вот, допустим, скажут, что ты мне изменила, не любишь меня. Убью я тебя? Ага, молчишь!.. Испугалась?
— Глупости ты говоришь! — Вайке рассмеялась. — За это судят — побоишься. — И уже серьезно добавила: — Не поверишь. Когда очень любишь, хочешь верить в любимого.
— А вот и ошиблась. — Вески потянулся за ножом и подмигнул Отсу. — Харри может доказать тебе обратное. У него нет сомнений.
— В том-то и дело, Пауль... — мрачно начал тот.
— Имен не называйте, лейтенант, тайна!
— Хватит! — Вайке рассердилась. — Мерещатся вам убийства.
— Я серьезно, Вайке. Мог бы я тебя убить из ревности?
— Ты у себя спроси. Убьешь — тут же сам застрелишься, — с напускной серьезностью ответила она.
После завтрака Вайке ушла, забрав с собой сына.
— Вот оно как, лейтенант! — Вески, посмеиваясь, поглядел на Отса, когда они стали разбирать рецепты. — «Убьешь — сам застрелишься!» А Пауль на пароход пошел... Надо разобраться. Погубить жизнь Пауля — не фокус. На-ка лучше посмотри... — И Вески протянул Отсу несколько сигнатурок. — Тут и аптека на Нарва маантэ и на Ратушной площади. И на Пярну мазитее и еще, еще — все аптеки Таллина! Рецептов куча, а ты в протокол всего несколько слов записал: «Различные медицинские справки на двадцати двух листах». Эх, прозевали мы с тобой, прозевали!.. А я-то хорош, ведь тоже держал их в руках! Эти — мне, а эти — тебе! — Вески пододвинул к Отсу кучу бумажек. — В пять встречаемся в управлении.
— Одну минуту! — Отс разложил рецепты в ряд. — Все они датированы августом, а сейчас октябрь...
— Верно! Молодец. Может, в этом и ключ. Что за болезни у нее были?
Вески и Отс весь день рылись в архивах аптек, разыскивая оригиналы рецептов, потом копались в карточках поликлиник, беседовали с врачами. Армильда Арупыльд жаловалась терапевту на боли в печени, одному окулисту — на резь в глазах, другому — на светобоязнь, хирургу — на отсутствие аппетита. Никаких заболеваний не нашли. Она была настойчива, требовала лечения, лекарств. Кто отправлял ее ни с чем, а кто выписывал какое-либо безвредное средство.
Почти два часа они сводили в таблицу сведения, добытые за день. В таблице было четыре графы: «поликлиника», «фамилия врача», «на что жаловалась», «заключение».
— Учебник медицины какой-то! — горько пошутил Отс. — Все болезни тут. Стечение-то роковое, правда не обстоятельств, а болезней. Все это интересно, но фамилии убийцы здесь нет. Пока мы знаем одно имя: Арупыльд Пауль.
— Да, пока непонятно. Но завтра надо или освободить Арупыльда или предъявить ему обвинение. Ясно? Рассуждать нечего, надо действовать! — ответил Вески.
До двенадцати оставались считанные минуты. В кабинете полковника Мяэкиви стоял приглушенный шум, обычный перед многолюдными совещаниями. А такими и бывали оперативки, когда заканчивалось какое-либо серьезное дело. На них кроме начальников отделов и сотрудников, принимавших участие в расследовании, приглашались все, кому время позволяло прийти.
Полковник придавал большое значение таким расширенным совещаниям, он считал их лучшей формой учебы. Сегодня предстояло решить окончательно дело об убийстве Армильды Арупыльд. Правда, полковнику это дело особо сложным уже не казалось, и на оперативку он вынес его, пожалуй, случайно.
Двое суток Мяэкиви был в командировке. Первым к нему вошел Хеннинг и сразу же доложил:
— Арупыльд сознался... Дело закончено.
На сей раз тон майора был сух, спокоен, словно сам он никогда и никакого отношения к делу не имел. Полковнику это понравилось: «Не зазнается». Когда позвонил Вески, разыскивавший Хеннинга, Мяэкиви подумал: «Пусть покается в своих сомнениях, это будет ему серьезным уроком...» Тут же вспомнилась встреча с портовыми рабочими: с людьми поговорили — все стало ясно. Случай снова побеседовать на эту излюбленную тему тоже был исключительный.
И вот теперь, посмотрев на часы, затем на Вески, он снова улыбнулся, положил руку на тонкую стопку бумаги и сказал:
— Начнем.
Вески поднялся и медленно произнес, обращаясь к полковнику:
— Разрешите выступить Отсу?
Мяэкиви одобрительно кивнул. Он любил, когда докладывали молодые сотрудники. Подготовка к совещаниям, считал он, приучает систематизировать материал, а вопросы после выступления — быстро соображать.
Смущенный, Отс встал и оправил китель. Заговорил вначале взволнованно, срывающимся голосом, но уже через минуту-другую овладел собой и справился со смущением.
— Обстоятельства, заставившие выдвинуть наряду с другими предложениями версию о Пауле Арупыльде, известны, — сказал Отс, окидывая присутствующих взглядом. На секунду он остановил глаза на Вески. Тот ободряюще наклонил голову. — Мотив грабежа отпал сразу: маленькая светло-коричневая сумочка лежала нетронутой, какой же грабитель, убив свою жертву, оставит на месте деньги?
Резкий голос майора Луми заставил всех повернуться к нему:
— Слабый довод. А если преступнику в самый последний момент помешали?..
Вески с тревогой ожидал ответа Отса. Не оплошает ли Харри? Нет. Отс задумался только на секунду, и то, видимо, от неожиданности. Он спокойно, даже чересчур спокойно отчеканил:
— Труп найден не на дороге, а на глухом пустыре, где грабителю помешать никто не мог. — Этого ему, очевидно, показалось мало, и он добавил: — Душить, бить, подвешивать жертву — хладнокровия у преступника хватило, а сумку схватить перед бегством, даже если ему помешали, он не успел?!
В кабинете возникло оживление. «Молодец!» — Вески удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Мяэкиви, видимо, тоже был доволен ответом Отса. Он постукивал тупым концом карандаша по столу, а это всегда расценивалось как добрый признак.
Отс приводил все новые и новые доводы. Улики смыкались в единую цепь и все полнее раскрывали перед слушателями картину убийства. Хеннинг, как всегда, подтянутый, ни единым жестом не выдавал своего удовлетворения. Майор Луми, старательно рисовавший на листке блокнота квадратики, обиженно думал, что, собственно, не так уж хитро было предполагать, что на одежде преступника должна остаться кровь жертвы. Не столь уж гениальна такая находка... Подумаешь, сообразили: на брюках и рубашке Пауля кровь той же группы, что и у Армильды, а у самого Пауля — иная.
По докладу Отса чувствовалось, что он тщательно обдумал свое выступление.
— Итак, Пауль Арупыльд показал, что он задушил свою жену. Образно выражаясь, против Арупыльда выстроено мощное здание обвинения. Кирпичи этого здания — улики, которые я привел, а фундамент — признание в убийстве. — С этими словами он достал из папки лист бумаги и, обменявшись взглядом с Вески, чуть улыбнулся: — И все же придется подписать постановление немедленно освободить Арупыльда из-под стражи!..
Молчание, вдруг наступившее в кабинете, можно было сравнить только с тишиной, возникающей сразу после неожиданно прекратившейся артиллерийской канонады. Хеннинг покраснел, сорвался было с места, но тут же заставил себя сесть. Через мгновение кабинет загудел, как большой встревоженный улей. Теперь следовало ожидать вопросов.
Вески даже пожалел на мгновение, что доверил Отсу докладывать сегодня об этом деле. Ведь никто, ни один живой человек не знал ничего о событиях, происшедших вчера. Желание сыграть такую шутку пришло к Вески утром, когда полковник отказался его выслушать, но выступать он собирался сам. А тут Отс взмолился: дай ему доложить... Конечно, через полчаса все станет на свое место, но эти полчаса будут такими, что их запомнишь надолго.
Как это ни странно, но Вески, ни на секунду не забывавший, что Арупыльд все еще находится под стражей, сейчас не думал о нем. Арупыльд отошел на второй план. Первое место в его мыслях занимал Хеннинг...
Попытайся капитан проанализировать свои чувства, он прежде всего ощутил бы, как каждую его клеточку пронизывает радость: он, Вески, отмел обвинение от невиновного. Это чувство походило на то, которое испытывает рабочий, разглядывая законченное изделие своих рук — я это сделал!
Взгляд Вески был направлен на Мяэкиви, опустившего глаза к столу и словно пытавшегося что-то прочитать на чистом листе бумаги. Неожиданно и резко полковник вскинул голову. Заговорил он спокойно, не повышая голоса, но каждое слово произносил отчетливо, тщательно отделяя от следующего:
— Если не сумеете доказать свои новые выводы, будете отстранены от следствия... Мы не в игрушки играем. — В голосе зазвучало раздражение, и это, пожалуй, больше всего насторожило Вески, так как полковник отлично умел владеть собой: — Вбили себе в голову чепуху, а теперь нас морочите!.. Понятно?!
Вески побледнел. Ему хотелось крикнуть, что не он вбил себе в голову чепуху, а, наоборот, кое-кто другой увлекся одной линией обвинения. Но привычка к дисциплине взяла свое: Вески встал и глухо заметил, что просит доверять его выводам.
Его перебил Отс:
— Разрешите, товарищ полковник? — Не дожидаясь ответа, Отс продолжал: — И я думал, что капитан Вески ошибается, что он выдает желаемое за действительное. Но факты есть факты. Их надо уметь связать, правильно понять, и тогда вдруг обнаруживаются новые факты, заставляющие делать новые выводы. За пять дней, — голос Отса стал мягким, — за эти пять дней, — повторил он, — я прошел не скажу приятную, но очень полезную школу.
И хмуро молчавший Мяэкиви, и взволнованный Вески переглянулись. По мере того как Отс говорил, лицо полковника все больше разглаживалось и принимало обычное выражение. Он даже снова начал постукивать карандашом.
— Кровь на брюках и на рубашке Пауля, — говорил Отс, — улика. Но послушайте...
Вот Пауль Арупыльд, немного пьяный, возвращается домой от Лунда. На своих руках он только что держал первенца товарища. Его сердце полно нежности к жене — ведь он тоже мечтает о ребенке. На глаза ему попадается записная книжка Армильды. Он машинально перелистывает странички. И вдруг — записка Рудольфа Леппика! Обрушься потолок на голову — Пауль был бы меньше ошеломлен. Жена ему изменяет... Да-да, изменяет, сомнений в этом нет! Услужливая память подсказывает: на прошлой неделе Армильда не ночевала дома, сказала, что была у подруги. Однажды явилась поздно, от нее пахло вином. И в этот-то момент открывается дверь, и в комнату входит Армильда — нарядная, красивая. Опять — подруга... Паулю кажется: она пришла от любовника. Сами собой сжимаются кулаки, глаза застилает туман... и капли крови из разбитых губ жены падают на рубашку, брюки.
— Сомневаться, что так оно и было, мы не можем, — глухо резюмировал Отс. — Этот эпизод подробно освещен свидетелями, записка Леппика у нас.
Отс продолжал свой доклад. Задумавшись, слушал его Вески. Конечно, у Пауля и мысли не было об убийстве жены, когда он назначил ей свидание неподалеку от дома Альмы Метс, где, как он думал, Армильда живет. Об этом свидетельствуют и показания Сакса. Убивая из ревности, покупками не занимаются. Пауль продолжал любить жену, искал встреч с ней, хотел примирения.
Слова Отса долетали до. Вески, как во сне. Но слова были точные, и Отс не упускал ни одной детали. И перед мысленным взором Вески всплыло все, что он увидел в памятную ночь на пустыре. Эти детали, выступавшие тогда как немые свидетели преступления, как бесспорные улики, теперь говорили: Пауль Арупыльд невиновен. Три следа ботинок Пауля: он бежал. Верно, он бежал. Но что предшествовало этому?
— Армильда же думала не о муже, — доносился голос Отса.
Правильно, Харри, правильно! Этим же путем шел он, Вески. Очень важно было представить себе не только мысли и чувства Пауля Арупыльда, но и все, что переживала, думала на пустыре и его жена. А она пришла сюда совсем не мириться. Она согласилась на встречу потому, что надеялась: развод с Паулем поможет ей удержать Руди. «При живом муже замуж не выходят!» — вот его слова. Пауль же просит ее вернуться домой, просит забыть все случившееся. Нет, тысячу раз нет! А Пауль снова и снова умоляет жену. Наконец в отчаянии он напоминает ей...
— Это была старая история. Мы обнаружили ее, когда ходили по кабинетам врачей. — Отс достал из папки пачку протоколов.
— Врачей? — прервал полковник и протянул руку за протоколами. — Каких врачей?
...В диспансер обратилась Армильда Арупыльд. Ей рассказали, что ее отец в молодости лечился от какого-то венерического заболевания. Это было давно, еще до ее рождения... Не передалась ли ей болезнь по наследству? Вот и детей у нее нет... «Не потому ли?» — спрашивала Армильда. Врач ее успокоила, взяла кровь на исследование. Проверила здоровье и ее мужа — он тоже приходил. Оба они оказались совершенно здоровыми. Но месяц назад Арупыльд снова пришла и заявила, что обнаружила у себя симптомы «неизлечимой» болезни.
Вески едва подавил желание самому продолжать рассказ Отса. Ведь так трудно, передать словами трагедию Арупыльда! Чтобы поверить ему, надо было видеть бесконечную муку на его лице, слышать его бессвязные слова во время допроса, когда он снова переживал события той ночи. Теряя рассудок, он пригрозил жене: «Не вернешься домой — все узнают!» — «Опозорить меня хочешь? — закричала в ответ Армильда. — Ненавижу тебя! Ты враг!»
— Источник этой версии может быть только один — Пауль Арупыльд. Почему ему надо верить? — встал майор Хеннинг.
— Почему ему надо верить? Потому, что Пауль Арупыльд — честный человек! — резко и убежденно ответил Отс.
— Неубедительно, — голос Хеннинга вкрадчив, а тон язвителен.
Однако симпатии собравшихся, кажется, не на его стороне.
— Для вас — да. Вы не были на допросе, — вмешался Вески. — Но есть и объективные доказательства.
Полковник недовольно повернулся к Вески, и тот утонул в кресле.
А Отс выпрямился и не спеша начал перечислять факты, которым не было придано значения в начале следствия.
Овчарка по следу Пауля тянула только на дорогу. В сторону каркаса кабины она не сделала ни одного движения. Значит, там Пауль не был. А вот по следу погибшей Рекс сразу повел к кабине.
— Не верить Паулю Арупыльду — значит признать, что он по воздуху перелетел к каркасу. Но и тогда он должен был бы оставить след возле трупа... — Отс обращался прямо к Хеннингу.
— А керосин на обуви?! — воскликнул уязвленный Хеннинг. — Не так он прост, ваш Пауль.
— Судно ходит на нефти, Арупыльд — механик.
— Почему же он так покорно дал себя задержать? — не унимался майор.
— Радиодетали, которые найдены у него в каюте, куплены не очень-то честно. И видимо, не в первый раз. Материал передан в ОБХСС.
— Честный!.. — презрительно усмехнулся Хеннинг.
Отс не успел ответить. В кабинете поднялся шум. Кто же все-таки убил?
— Впустую поработали! — воскликнул Хеннинг.
Вески вскочил:
— Невиновного защитили! А это даже больше, чем обвинить виновного.
Полковник постучал карандашом по столу, и шум стих.
А Отс, сбросив с себя солидность, с которой он провел первую половину доклада, с увлечением рассказывал о дальнейших розысках:
— У большой двери часто бывает маленький ключ — учил меня капитан. У этой большой двери действительно оказался маленький ключ — сигнатурки из аптек.
Нет, над Отсом не смеялись. Он сумел увлечь слушателей. Даже Хеннинг, и тот слушал внимательно.
— «Акт посмертной судебно-психиатрической экспертизы», — громко читал Отс. — Я позволю себе огласить заключение полностью. «Изучением медицинских и следственных документов установлено, что Арупыльд в течение месяца до смерти постоянно находилась в состоянии угнетения, подавленности. В последние дни ее жизни это состояние приобрело оттенок тоскливости. По свидетельству лиц, близко знавших Арупыльд при жизни, в последнее время она считала свою жизнь «пропащей».
— Один вопрос! — поднялся с места начальник оперативного отдела Лайд. — Считаете ли вы возможным, чтобы Армильда Арупыльд сама себе нанесла шесть болезненных ран на голове?
Отс кивнул головой:
— Все, вероятно, помнят, что раны на голове Арупыльд были неглубокие и располагались параллельно, под углом направо от средней лицевой линии. Думаю, вы согласитесь со мной, — Отс окинул взглядом собравшихся, — что если бы Армильду Арупыльд ударил другой человек, то после первого же удара инстинкт самозащиты заставил бы ее изменить положение тела и головы. — Отс достал из портфеля вилкообразную деталь и, зажав ее в правой руке, приложил к своей голове. — Но тогда, — продолжал он, — последующие удары наверняка сместились бы по отношению к первому, и все раны не были бы параллельны между собой...
Полковник Лайд кивнул в знак согласия и положил руку на кресло.
«Далеко, пойдет лейтенант», — подумал Мяэкиви, расписываясь на постановлении об освобождении Арупыльда из-под стражи.
— Есть еще один существенный момент, — продолжал Отс, — подтверждающий, что Арупыльд сама себе нанесла раны, держа эту болванку в правой руке. Смотрите... — Продолжая говорить, Отс пустил пачку фотографий по рукам. — Кровь из ран стекала но лицу Армильды, по ее одежде, по левой руке, которой она схватилась за голову. Чиста лишь ладонь правой руки, именно та ладонь, которая была поднята вверх и сжимала чугунную деталь. Отсюда и затеки крови на правой руке и внутри рукава до самого локтя. — Теперь итог. — Отс читал, почти скандируя: — «Комиссия врачей-психиатров пришла к выводу, что Арупыльд Армильда... являлась психопатической личностью с ярко выраженными депрессивными наклонностями в период, предшествовавший ее смерти. При обострении депрессивного состояния могла покончить жизнь самоубийством». Остается добавить всего несколько слов. Угроза Пауля довела его жену именно до острого депрессивного состояния. Полагаю, что Армильда Арупыльд нанесла себе удары перед тем, как повеситься, повинуясь голосу воспаленного мозга, твердившего ей: отомсти Паулю. Это и была ее месть — обвинение Пауля в покушении на убийство жены. А потом она забыла о мести и...
Совещание закончилось. Заключение полковника было неожиданным. Он говорил глухо, глядя в сторону и как бы раздумывая вслух:
— Мы совершили огромную ошибку, посадили в тюрьму невиновного. Что может быть страшнее для нас?! Ничего. Это даже хуже, чем нераскрытое преступление. Вам я делаю замечание! — Полковник всем корпусом повернулся к Вески. — У вас не хватило поначалу мужества поверить себе, своей совести. Учтите, только замечание. Часть своей вины вы искупили: по существу, законченное дело не бросили, пошли на конфликт со мной и доискались истины. — Полковник перевел дыхание. — Теперь о главном. Главное все же в другом: с людьми надо говорить, надо уметь слушать их, надо уметь верить им. Вески сумел. Научил Отса. Скажу о себе: я не видел Арупыльда, не слышал его. И в этом корень моей ошибки. Когда решаешь судьбу человека, человека надо знать.
Хеннинг удовлетворенно подумал: «Подвели тебя любимчики... А Вески все же надо поздравить».
Но встать майор не успел. Полковник шагнул из-за стола и протянул обе руки Вески:
— Не только за дело Арупыльда. За Отса и за... урок. — Он обвел глазами комнату и добавил: — Людям надо верить...
Первое чудо, менее чудное, чем второе, случилось с пятницы на субботу, то есть произошло оно, может, в пятницу, а вот наружу вышло в субботу, рано утром, когда еще и коровы до околицы деревни допылить не успели. Старая старуха Головкина, из тех, что у старшего сына мотоцикл с коляской, как только отдала коровенку пастуху Сидору, так сразу — к русской печке. «Сентябрь на исходе, последние теплые денечки на дворе, дай, — думает, — побалую своих пирогами с брусникой». Заслонку от печки в сторону — бряк, спичку — чирк и ладится поджечь растопку. Не горит!
Всю спичку, до ногтей, изожгла старуха Головкина, а растопка не занимается; она — вторую спичку, снова огня нету. «Ай, — думает, — это вьюшка не открыта, будь она неладна, да и я сама стала сильно бестолковая». Нет, вьюшка открыта, сажи на ней мало, так как недавно чистили. Мать честная, что такое? Вот тебе и пироги с брусникой!
На этом месте вошел в кухню старый старик дед Головкин и говорит:
— Здорово бывали, законная жена Анна Петровна! Каково спалось, какие сны привиделись?
Он часто так разговаривал, старый дед Головкин, а причина культурности была такая, что лет пять работал сторожем при клубе и сидел обязательно на всех репетициях драмкружка.
— Печка-то не растапливается! — сказала старуха Головкина. — Хоть убей!
— Она и не растопится, — важно сказал дед Головкин.
— Это как же так?
— А так! — сказал старый дед Головкин. — Никакая печка без трубы растопиться не может.
Старуха так и обомлела:
— Как это без трубы?!
— А без трубы, и все!
Минут через двадцать, а то и раньше у головкинского дома собрался боевой деревенский народ, хотя и семи часов утра не было. Ребятишек этих, школьников, наверное, десятка три приперлось, хотя в восемь, когда надо идти в школу, каждого из кровати щипцами не вытащишь. А здесь орали и галдели, такие были активные, словно и спать не ложились. Ну, со стариками и старухами понятно — эти со своей бессонницей сильно обрадовались головкинской трубе и вышли на происшествие дружно, кучно. Были и другие люди — кто уже к трактору шел, кто на ближние покосы торопился, а тут такое дело — трубы нету!
— Я это чудо вот как изобрел, — рассказывал дед Головкин. — Спускаюсь, значит, к сеновалу, посередь лестницы останавливаюсь, так как у меня в нутре что-то дает толчок. Ай, думаю, а ведь мне в панораме, как говорят по телевизору, чего-то не хватает! Гляжу: трубы! — После этого дед надулся индюком и заорал: — Глядите, товарищи, трубы нету, пироги с брусникой спечь нельзя! Есть у нас законна власть или нет, что среди ночи у людей печные трубы уводят? Где Федюк Анискин?
— Здесь! — послышался голос участкового инспектора Федора Ивановича Анискина.
Участковый от шести до семи часов утра летом всегда купался, а нынче сентябрь был таким теплым, что и в конце месяца Анискин утренние ванны принимать не прекратил. На шее у него висело большое махровое полотенце, был он в тапочках на босу ногу и еще не просох — вода с головы стекала на лицо и грудь.
Дед Головкин всплеснул руками.
— Так чего же ты стоишь, Анискин, позади всего народу и никаких срочных мер пресечения не принимаешь?! — заорал он опять на всю деревню. — Ты должен осмотр произвесть, обмер, обвес. Гляди: трубы-то нету!
Трубы на самом деле не было. Только высовывались из замшелых досок два-три острых кирпичных осколка да тянулся вниз белый известковый след. Хорошо была уведена труба, добросовестно, с пониманием дела, и Анискин, пробиваясь сквозь толпу к старику Головкину, цокал языком и осторожно похохатывал.
— Заткнули эти, которые хулиганы, трубу, чтобы пожара не содеялось? — строго спросил он старика. — Заткнули?
— Ой, Федюк, да, еще как заткнули! — почему-то обрадовался старик. — Ты даже в разум не возьмешь, чем заткнули. Они, супостаты, туды целый навильник цветов утрамбовали. Таки цветы, что названия припомнить не могу, хотя память у меня, Федюк, надо тебе сказать...
— Помолчи! — перебил его Анискин и повернулся лицом к толпе: — Я вот, товарищи, сильно удивляюсь, что вы здесь большим числом собрались, а для чего, спрашивается? Так что давайте разойдемся.. Вот которые школьники — кыш домой! Во! Молодцы! Теперь вы, граждане пенсионеры, идите сидеть на свои лавочки... Тоже молодцы! А вот ты, знатный тракторист Максудов, чего не идешь заводить свой трактор? Он у тебя, говорят, три дня назад вышел из ремонту, а заводиться не хочет... — Когда улица опустела и возле дома остались только четверо, то есть Анискин, старик Головкин, старуха и сноха Головкиных, участковый вытер лицо полотенцем, снова непонятно улыбнулся и сказал: — Еще вот на что я сильно удивляюсь. Как это возможно не слышать, когда у тебя на крыше железным ломиком трубу сшибают? Это ведь мертвый проснется.
Старик Головкин от возмущения начал подпрыгивать, как молодой петух:
— Ну что ты говоришь, Федюк, ну что ты говоришь? Как мы могли твой ломик слышать, ежели вот все трое спим на сеновале? Милиция, а не знает, что мой старший Петр в сильно ответственной командировке, так вот Лизавета одна спать в доме боится.
Анискин смотрел на трубу, все цокал языком и старался не смеяться.
— А остальной народ где был? — спросил он. — Пашка с Витькой где обретаются, ежели их по сию пору дома нету? Это же надо, до семи часов гулеванье устраивать! Откуда только силы берутся — вот чего я не пойму?
Разговаривая вот таким макаром, участковый между тем влез по дряблой лесенке на крышу, осмотрел огрызок кирпичной трубы, мазнул пальцем по белому известковому следу и то, что осталось на пальце, понюхал, затем сунул руку внутрь, вынул горсть измятых и черных от сажи цветов, каждый из них рассмотрел в отдельности и только после этого спустился вниз.
— Вы вот что, дед Головкин и все твое семейство, идите-ка вы себе домой, проживайте спокойно, не волнуйтесь, а чтобы пироги с брусникой спечь, надо на трубу дыряво ведро надеть. Вопросов не имеется?
— Не имеется! — дисциплинированно сказал дед Головкин. — Только вот где дыряво ведро взять?
На это участковый не ответил, так как держал путь к колхозной конторе, возле которой уже стояли председатель Иван Иванович и колхозный сторож Досифей — при валенках и берданке. Оба глядели на цветочную клумбу и поэтому не видели подходящего Анискина.
— Это как называется? — спрашивал председатель Иван Иванович. — Я тебя спрашиваю, Досифей Досифеевич, как это называется? Кто цветы рвал?
— Не знаю, — ответил старик и для куражу, срамец этакий, еще оперся плечом на берданку. — Это, я так думаю, еще до моего выхода на боево дежурство парнишонки своим мадамам подарки делали...
Участковый Анискин ласково взял за пуговицу колхозного председателя и сказал:
— Во-первых, здравствуй, Иван Иванович, а во-вторых, освети такой вопрос. У Головкиных ночью трубу увели, так мне шибко интересно знать, сколько тракторов и других машин за сентябрь из капитального, профилактического и другого ремонту вышло? И почему, Иван Иванович, после ремонту машины хуже работают, чем до ремонту?
Иван Иванович сердито нахмурился, но ответил:
— За сентябрь различные виды ремонта прошли четыре машины — это раз! А два — возводить клевету на ремонтную службу я вам не позволю! Нет, не позволю!.. Ты чего смеешься? Ну чего ты смеешься?
Анискин посмотрел председателю в глаза, задумчиво сказал:
— А я и сам не знаю, чего смеюсь. Наверно, вода с головы за шиворот попала или погода шибко хорошая...
Славный сентябрь на самом деле жил на могучей Оби. Розовая от солнца и голубая от себя самой, плавно и мощно текла она в даль-дальнюю, и ни морщинки не было на ней — громадное зеркало медленно двигалось вдоль берегов, отражая темные мудрые осокори, зеленые еще яры, дома, тоже розовые от солнца, леса, молодые еще по-летнему. Снежными хлопьями плавали над рекой чайки.
— Пройдемся по бережку, Иван Иванович! — сладко запел на ухо председателю Анискин. — Заседание у тебя на десять обозначено, нарядами теперь заместитель занимается, ремонт текущий и не текущий ведется, как ты говоришь, полным ходом. Ажур!
Вот так — под анискинские речи — прошли они по берегу до околицы деревни, остановились, чтобы немного передохнуть, но не успели: вдруг за кустами раздался всполошный треск мотора, по звуку похожий на мотоциклетный. Мотор взревел отчаянно, словно в последний раз, и — захлебнулся, замолк.
— Не заводится! — печально сказал Анискин и посмотрел на часы. — С семи часов десяти минут не заводится, холера этакая, а пахать-то надо!
Председатель Иван Иванович уже широко шагал по кочкам к кустарнику, ругался на ходу и почему-то грозил не правой рукой, а левой. Бросившись вдогонку, Анискин понял, в чем дело — в правой руке Иван Иванович, оказывается, до сих пор держал толстую записную книжку, которую вынул, чтобы доказать участковому, как хорошо работает колхозная ремонтная служба.
— В чем дело?
Большой трактор «Беларусь» стоял на краю паханины. Смуглый от рождения и чумазый от масла тракторист Максуд Максудов председателя колхоза и участкового инспектора встретил грубо.
— Пусть с вами колхозный механик здоровается! — ответил Максуд Максудов на приветствие председателя. — Пусть все здороваются, кроме Максуда Максудова! Был трактор как трактор, ходил, бегал, а они приходят, говорят: «Профилактический ремонт!» Хорошо! Ставим трактор на профилактический ремонт, получаем трактор из профилактического ремонта — спрашивается, где трактор?
Председатель все еще держал в руке записную книжку, левой рукой все еще продолжал грозить кому-то, но лицо у него было теперь расстроенное.
— А что не ладится, Максуд? — спросил он.
— Что не ладится?! — вскричал тракторист. — Все не ладится! Масло течет? Течет! Скорости заедают? Заедают! Сцепление пробуксовывает? Пробуксовывает! А как он заводится, как он заводится?!
Максуд бросился к пускачу, вид у него был такой, точно сейчас разнесет трактор вдребезги. Анискин быстро высунулся из-за спины председателя Ивана Ивановича.
— Стой, Максуд! — позвал он. — Сделать из трактора металлолом всегда успеешь, а вот лучше скажи, кто машину ремонтировал. Прямо по фамилиям.
— По фамилиям? Пожалуйста! Перевертыши да Гришка с Мишкой.
— Во! — сказал Анискин. — Я на них и думал.
Перевертышами в деревне называли двух пожилых колхозников — Ивана Анипадистова и Анипадиста Иванова, трактористов еще довоенной поры, год назад торжественно отправленных всем колхозом на почетную пенсию. Однако долго они на печи не высидели, добились, чтобы их взяли на ремонтные работы, и вот командовали двумя парнями — Гришкой и Мишкой.
— Да, факт имеется, — сказал Анискин, — трактор не заводится, сцепление пробуксовывает. — Он почесал мокрые волосы и озабоченно поцокал языком. — Ну, ладно, Иван Иванович, ты, я вижу, будешь со скоростями разбираться, а у меня на это времени нету. У меня, брат, печну трубу увели. Вот какое чудо приключилось!
После этого участковый повел себя странно: пошел не к дому Головкиных, где печная труба, а прямиком дошагал до своего служебного помещения, проворно скрылся в нем и — притих. До самого обеда — вот что интересно! — участковый никуда не выходил и только дважды показывался в окошке. Распахнет створки, облокотится на подоконник и минут пять задумчиво и грустно смотрит на реку и старые осокори, морщит при этом лоб, цокает языком и головой покачивает.
А в полдень участковый Анискин из помещения вышел и, помахивая планшеткой, насвистывая — фуражка набекрень! — пришел к колхозной конторе, где в это время обычно собирался разный народ. Кто с вопросами к руководству, кто проверить трудодни, кто наряды получать, а кто просто так, потолкаться. Увидев участкового, все, конечно, загалдели насчет печной трубы.
— Тиха, граждане, тиха! — сказал Анискин и сел на боковину крыльца. — Про то, где есть труба, соответствующие органы давно знают, а вот вы мне скажите, чего здесь чудного, что трубу увели? А?
Участковый обвел взглядом прохлаждавшийся народишко и вдруг помрачнел. Это он заметил среди прочих одного из Перевертышей, то есть бывшего тракториста, а теперь слесаря по ремонту. Перевертыш сидел на бревне, курил «беломорину» и от скуки зевал.
— Во! — сказал Анискин. — Сидит, рот дерет, а у Максуда трактор не заводится. Эх, ты! А еще сельхозвыставку в Москве перед войной открывал... Ты, Иван Анипадистов, то есть — тьфу! — ты, Анипадист Иванов, на меня сердито не гляди, я сам ныне сердитый — трубу-то увели!
Перевертыш и ухом не повел.
И тогда Анискин повернулся к остальному народу, насмешливо махнул рукой и спросил:
— Какое это чудо, что трубу увели? Это плюнуть и растереть! Вот чудо было, скажем, если бы на этой вот кедре тыквы выросли.
И участковый показал на голенастый кедр, что рос на задах конторы в полном одиночестве — не уличный, не хозяйский, а такой кедр, что просто не срубили.
— Вот это было бы чудо! — насмешливо сказал Анискин. — А трубу разобрать — это просто смех берет! Это, как я смекаю, малоразумны ребятишки производят. Вот тыквы на кедре — да!
Еще раз махнув рукой, участковый поднялся, усмехнулся в сторону скучающего Перевертыша и пошел себе неторопливо обратно в служебное помещение. Вид у него со спины был такой, словно Анискин говорил: «Эх вы, мелко пашете! Мелко, граждане, пашете!»
А наутро второе чудо приключилось. На кедре, что стоял нигде, выросли тыквы.
Не тридцать — сорок человек, как при печной трубе, собрались на задах колхозной конторы, а все сто. Надо же, выросли тыквы на кедре! По, две-три штуки висели на голенастых ветках, и даже вблизи не было видно, чем и как привязаны. И конечно, впереди всех стоял потерпевший — нестарый старик Мурзин, тыквенный хозяин. Кроме него, в деревне никто тыквы не садил. Дед Мурзин за своими тыквами ходил, как за грудником, всем уши прожужжал, что вкуснее тыквенной каши на свете только одно — мармелад. Сейчас, стоя под кедром, нестарый старик Мурзин сиял ярче солнца — он такой был, словно у него не тыквы увели, а какой-нибудь орден ему присудили.
— Глядите, граждане, глядите! — призывал старик Мурзин. — Ветка толще толстой, а от двух тыквов гнется. Гляди, народ, она так гнется, что вот-вота хрустнет — не выдерживает ветка двух моих тыквов!
Деревенский народ ко второму чуду отнесся не так, как к первому. Хохот и шум вокруг тыквенного кедра стоял оглашенный, ребятишки от восторга визжали и катались друг на друге, старики и старухи хихикали и бросали насмешки в адрес нестарого старика Мурзина, а люди средних лет, поглядев на кедр, с улыбками шли дальше по своим делам.
— Я уж, граждане, сбирался тыквы в погреб класть; думаю, еще день-другой перегожу, — докладывал дед Мурзин, — а тут оно вот и содеялось...
На этом месте доклада и появился участковый Анискин, посмотрел на тыквы и вдруг громко и радостно захохотал; он так развеселился, что стал походить на деда Мурзина, то есть был такой довольный, радостный и даже счастливый, точно ему тоже должны были какой-нибудь орден присудить. Анискин дохохотался до икоты и болей в пояснице, потом, держась за спину руками, повернулся к народу и сказал:
— Граждане! Хулиганы выявлены! Завтра труба и тыквы возвернутся на законные места. Прошу всех разойтись! Чудеса, граждане, закончены! — Он помолчал и вроде бы с сожалением прошептал: — Не будет больше чудес...
Ночь не ночь, вечер не вечер, а так себе — лунная темнота была, когда участковый Анискин и председатель колхоза Иван Иванович подходили к большому и темному зданию мехмастерских.
Луна, кособокая и льдистая, ушла за тонкое облако, позеленела, и, наверное, поэтому мир казался зеленым, мягким и теплым. Ночные птицы уже поцвиркивали в сосняке, вокруг фонаря на столбе мошкара кружилась, а через Обь тянулась, словно к небу, тоже зеленая и теплая полоса. О молодости думалось: о белой косынке в темноте, о балалайке, что говорит: «трень-брень, трень-брень»; о белых пароходах и черных лошадях грезилось, о красной рубашке; мечталось о морях, океанах и о горе арбузов, теплых и полосатых.
— Не фыркай, не ворчи! — шепотом попросил Анискин колхозного председателя. — Зря не поведу, сам знаешь...
— Я же иду! — ответил председатель. — Шагаю.
И на него, наверное, тоже действовали зеленый свет, голоса из сосняка, тишина Оби, берегов, тайги, которая была за ближней тайгой; наверное, и та тайга слышалась тишиной, которая была за самой последней тайгой.
— Ну, вот и пришли! — прошептал участковый. — Глянь, Иван Иванович, как они окно-то плохо завесили!
На самом деле, из единственного окна пристройки к мастерским вырывался тоненький лучик. Увидев его, председатель только охнул:
— Это что такое?
— А вот сейчас увидишь, что это такое! — грозно пробасил участковый и рванул на себя дощатые двери. — Руки вверх! Ай-ай, как они испугались!
В пристройке когда-то была конторка механика, потом ее забросили, забыли, но вот за покосившимся столом при свете очень сильной электрической лампочки сидели четверо и играли в карты. Появление участкового было таким неожиданным, что игроки даже карты не успели спрятать. Глядели на вошедших и молчали.
— Не хотят поднимать руки, — укоризненно сказал участковый. — Они недовольны, что мы карточную игру спортили. У них сейчас, может, такой вопрос решается: разбирать проигравшим на части колхозную контору или Обишку повертывать в Каспийское море?
За покосившимся столом сидели Перевертыши и Гришка с Мишкой. Перевертыши, то есть Иван Анипадистов и Анипадист Иванов, были мужчинами лет за шестьдесят, но такими здоровыми и цветущими, что и пятидесяти не определишь. Волосы у них, правда, буйно поседели, темнели у глаз морщины, но все другое — помрешь от зависти! Щеки под загаром румянятся, грудь — колесом, ручищи — кузнечные молоты, спины — прямые, точно до сих пор не вышли из солдатского строя. На грозное начальство Перевертыши глядели весело, словно не участковый с председателем явились, а цирк приехал.
— Здорово, Федор! — сказал Иван Анипадистов.
— Присаживайся, отдохни! — предложил Анипадист Иванов.
А вот Гришка с Мишкой — они специальный техникум кончали — на пришедших поглядывали с опаской, головы тянули. Им было чуть за двадцать, были они от пеленок местными, и еще в детстве Анискин их различал но носам. У Гришки носа вроде совсем не было, а у Мишки, наоборот, не нос, а целый, как говорится, рубильник. В остальном парни были обыкновенные, деревенские.
— Раз приглашают, значит, сядем отдохнем, — сказал участковый и пристроился на лавочку, что стояла вдоль стены. — Иван Иванович, присаживайтесь, просят же хорошие люди...
Перевертыши по-прежнему улыбались, Гришка с Мишкой тряслись от страху, председатель Иван Иванович печально хмурился.
— Вот, товарищ колхозный председатель, — сказал Анискин, — по какой причине у Максуда Максудова трактор не заводится. Они всю ночь в карты дуются, а потом днем ходят, ровно сонные мухи. Вот у Максуда трактор и не заводится! — Участковый тоже разулыбался. — Во! Гляди, что делается! Молчат! Михаил, Григорий, немедля отвечайте: кто трубу снимал? Вы или ваши старшие товарищи? Кто, спрашиваю, проигрался?
Парни переглянулись, зажмурились, но стиснутых губ не разжали.
— Молодцы! — восхитился участковый. — Своих не выдают. Ну, молчите, молчите, ровно я сам не знаю, что Иван с Анипадистом, когда полк в резерве стоял, целый взвод без подштанников оставили! — Анискин покрутил пальцем. — Они так играют, словно карты видят. Мастера! — Участковый повернулся всем телом к Перевертышам. — Иван, Анипадист, неужто вы не чуяли, что я вас давно засек, да еще на тыквах провокацию сделал? Неужто на пенсии до того поглупели, что моих кругов не замечали? А?
— Замечали, — спокойно сказал Иван Анипадистов, — Ты нас, Федор, еще тогда засек, когда мы на деньги играли. Гришка с Мишкой без рубля в кармане ходили, вот ты нас и закрючил. Правильно?
— Ну, правильно! — согласился Анискин. — Чего же вы тогда лавочку не прикрыли? Деньги ребятам вернули, так с чего принялись играть на трубы да на тыквы? Ну с чего, Иван? С чего, Анипадист? — Нестерпимо ярко светила лампочка, лежали в углах резкие тени, стояла такая тишина, что слышно было, как Обь текла. Молчали Перевертыши, долго молчал Анискин. Потом тихо спросил: — Иван, Анипадист, а может, вам шуму хотелось, скандалу? Может, вы нарочно добивались, чтобы вся деревня дыбом встала?
После этих слов Перевертыши, казалось, сделались еще прямее прежнего, но улыбки постепенно исчезли, лица посуровели, потемнели, а скулы выперли, точно мужики стиснули зубы.
— Может, и так, Федор! — глухо сказал Анипадист Иванов. — Может быть, ты и правый!
Совсем тихо сделалось в старой пристройке, и так было до тех пор, пока участковый не поднялся. Он вздохнул, покривился, но сказал весело:
— По губам вижу, сегодня обратно Гришка с Мишкой проигралися. За это им трубу придется назад возвертать. И тыквы с кедры деду Мурзину в погреб стаскать. Это вы ему уборочные работы произведете. Он хоть и нестарый старик, а все одно тяжело ему с громадными тыквами возжаться. — Участковый взял за локоть председателя: — Иван Иванович, пока здесь карты рвут и думают, что им милиция за хулиганство определит, выйдем на минутку — разговор имеется.
На дворе теперь не было той зеленой лунности, от которой под сердцем пошевеливалась грусть и радость, но еще звонче прежнего катилась вместе с рекой в беспечность пора бабьей осени, вся в розовых прожилках желтеющих листьев, запахах увядания и благоухающего тепла. И опять думалось о том, что не вернешь, да и возвращать не надо, так как за осенью идет зима, а за зимой — лето. И уже совсем по-ночному чирикали в сосняке птицы.
— Жизнь, она такая, что не разберешь — какая! — тихо сказал Анискин, ярко освещенный желтой луной. — Мы Перевертышей на пенсию с музыкой провожали, а про них-то самих не подумали. Ну как жить им без тракторов, если каждое утро за околицей моторы гудят? Им самим на тракторы хочется. А? — Он помолчал. — Вот и мне скоро на пенсию...
Золотая полоса лежала на Оби, слегка пошумливали листвой три старых осокоря на берегу, лаяла собака на краю деревни; так она лаяла, с такой тревогой и тоской словно за околицей бродили волки. Но кончался сентябрь, теплый сентябрь, и волки к деревням не подходили.
С утра было настроение, какое принято называть хорошим. Мокеев катил по еще чистому городу, взглядывал на первых прохожих, на груды палого ржавого листа, собранные дворниками у поребрика. По Урицкого, прижимаясь к бровке, шла уборочная машина, вращала щетками, всасывала в глухое нутро затянувшуюся осень. Мокеев притормозил, вытащил из кармана и еще раз прочел телеграмму.
Настроение не пропадало, но Мокеев привычно ожидал, кто первый начнет это настроение разрушать. Так всегда: сначала настроение, потом от этого настроения по кусочку отщипывают, отщипывают, отщипывают — и от душевной радуги остается одна только краска. То есть входишь в обычный милицейский ракурс — рабочий, регистрационный и разбирательский.
Ждать долго не пришлось. На перекрестке (светофоры еще не включили) мелькнул длинный кузов автобуса, и по тому, как высоко подскочил этот кузов на выбоине (сколько просили дорожников, чтоб засыпали яму!), Мокеев определил: километров восемьдесят.
«Куда ему спешить? — подумал Мокеев, а нога уже сама утопила акселератор, «Москвич» рванулся вслед за автобусом, Мокеев свернул на улицу Правды и начал догонять. — Моторы теперь — не вдруг достанешь лихача, — со старой досадой думал Мокеев. — Такой запас мощности, будто на этом автобусе по вертикальной стене гонять. Да что там!.. Вон сахар стали делать быстрорастворимый. Чаю стакан выпить — и то норовим секунду сберечь, на растворимости натягиваем. Куда торопимся?»
Он скосил глаз на спидометр: шестьдесят пять... семьдесят пять... восемьдесят... «Москвич» поравнялся с кабиной водителя. Мокеев взял микрофон: «Водитель автобуса четырнадцать — пятьдесят два, остановитесь!» — и обогнал, и обернулся, и сам начал притормаживать, следя в зеркальце, как сзади тормозит, повинуясь, львовский автобус с табличкой: «Экскурсионный». Водитель вылез из своего экспресса и шел к нему, к Мокееву, вытягивая из кармана затертые права и сосредоточиваясь на выражении виноватости и покорности следовать указаниям.
По правам выходило, что водитель первого класса и ездит пятнадцать лет. И должен, стало быть, чувствовать скорость.
— Почему гоняете по городу с превышенной скоростью? Восемьдесят километров — не городская скорость.
— Так, товарищ инспектор, спидометр не работает! Сколько долдоню и механику, и начальнику за спидометр, толку чуть...
— Ну вот, первый класс... пятнадцать лет за рулем и — не умеете определить: шестьдесят или восемьдесят?
— Товарищ инспектор, да не было ж восемьдесят...
— А зачем мне вас обманывать? У меня спидометр в порядке, я по прибору следил...
— Ну, прошу извинить, если такое дело. С утра силы много, все прибавить хочется...
У водителя, значит, тоже утренний подъем...
— Права красивые, дырок делать не будем, — сказал Мокеев и вернул права. — А рубль в казну взыщем — за превышение.
— Это пожалуйста! — обрадовался водитель. — Рубль не потеря, но механику я плешь протру насчет спидометра...
— Во-во, протри, — сказал Мокеев, выдавая квитанцию. — Только не говори мне больше, что не знаешь разницы — шестьдесят или восемьдесят. А то я краснею, когда мне врут. Лады?
— А как же! — Водитель протянул рублевку, все еще улыбаясь и радуясь, что легко отделался.
Мокеев сел за руль, свернул к заводу и немного обождал у павильона. Торговля уже шла, мужчины табунились у окошечка, и чей-то трактор стоял у проходной. Мокееву интересно было узнать: не в пивной ли очереди выстаивал тракторист? По виду вроде не было его там, но кто его знает, нынче по виду можно и ошибиться. Пока стоял да рассматривал, вспомнилось, как водитель автобуса легко рублевку отдал, прямо с радостью. У него там, похоже, еще наготовлены были, чтоб без сдачи. А ведь если сообразить, то кило сахару отдал, даже с лишком. За погонялки. Легко он сахаром кидается, этот парень, легко. Хотя, наверное, рублей триста пятьдесят он в месяц выколачивает. Десятка на день выходит, ничего.
Тракторист вышел из проходной, завел свою «Беларусь», и Мокеев вздохнул: слава богу, не в пивной очереди водитель, хоть тут пронесло. Но утреннее настроение проходило, таяло. На улице Ленина, около университета, светофор уже включили, но красный свет не помешал какой-то блондинке сунуться под самые колеса. Пришлось снова взяться за микрофон: «Гражданка в светлом плаще! Что вы там забыли, под колесами? Вернитесь на тротуар. Пожалуйста!»
Прохожих прибавилось — тут всегда студентов полно. Мокеев увидел, как блондинка вспыхнула, вернулась на тротуар и приняла независимую позу. На нее смотрели, но в данную минуту ей эти взгляды, кажется, не импонировали.
Тут уж Мокеев ничего не мог с собой поделать. В ГАИ, случалось, его поругивали за отступление от официальности. Однажды звонил какой-то обиженный полковнику и сердитым тоном выговаривал, будто ему не только сделали замечание из милицейской машины, но еще и выставили на смех людям. Начальник обиженному ответил, что рад слышать его живой голос в телефоне: конечно, самолюбие товарища пострадало, но сам-то он жив, с чем его горячо поздравляет весь личный состав областной автоинспекции. Но Мокееву на утренней летучке все-таки мягко поставил на вид — попросил поменьше отсебятины, поближе к официальности.
Мокеев несколько дней честно держался, но потом снова перешел на вольный разговор с нарушителями через динамик.
Город небольшой, лица примелькались, и Мокеев с удовольствием замечал, как такие обиженные, завидев милицейский фургончик с рупорами, почти молитвенно всматривались в светофор, выжидая зеленый свет. Самолюбие, оказывается, — фактор. «Лучше уж словом по самолюбию, чем колесом по голове», — окончательно решил Мокеев.
Начинался час «пик», троллейбусы отходили с полуприкрытыми дверьми, из которых торчали чья-нибудь спина или плечо; народу стало много, светофоры мерцали через правильные интервалы — Мокеев выверил.
Через десять минут начиналась планерка — полковник не признает опозданий, — пора.
Со своего стула в кабинете начальника Мокеев видел часть территории за стеной гаража, где все еще лежал смятый кузовок булыгинской «Победы».
Виден был изуродованный багажник — ударили сзади, на большой скорости. Булыгин руля не выпустил, а шейные позвонки не выдержали. Говорили: полковник просил завгара обождать, не сдавать булыгинский кузовок в лом. Для наглядности, что ли?
Булыгин, до с в о е г о с л у ч а я, сидел на планерках вот на этом самом стуле, на котором теперь место Мокеева. У полковника издавна такой порядок — каждый сидит строго на своем месте.
Булыгин был одним из первых в области гаишников, из самых известных. Легенды о нем и теперь рассказывают новичкам. Как, например, остановил Булыгин одного злостного угонщика, голыми руками остановил. Началась вдруг серия угонов. Частники-любители чуть не в машинах ночевали, и все же каждую ночь пропадала машина из гаража или с улицы. Угонщик катался сколько мог по окрестным дорогам, потом бросал машину, да злобно бросал: то в кювете, то поперек дороги развернет, за крутым поворотом, чтоб другая машина стукнула. На ноги подняли всех, долго поймать не могли. Затаится — несколько ночей не слышно. Потом опять... Булыгин поймал. Как он разглядел ночью в старом ЗИСе угонщика — кто его знает. Он и сам толком сказать не мог. Но увидел, что не та рука машину ведет, какую-то неточность заметил — глаз-то набит! И дело было на окраине, под тусклой лампочкой. ЗИС выворачивал из переулка — его там хозяин на ночь оставил, чтоб поутру в гараж не бежать. Булыгин руку поднял — стой, мол! Тот газанул мимо, и тут Булыгин руку в карман сунул и швырнул в боковое стекло. А чем швырнул, только потом выяснилось. Угонщик пригнулся, с управлением не совладал и воткнулся в забор. Ну, остальное — дело техники. Потом оказалось, что он ключами от квартиры запустил в угонщика. Наутро приехал на место — искали, еле нашли. Смеялись еще тогда.
А теперь вот Мокеев сидит на планерках на булыгинском месте. И должность от Булыгина перешла — старший инспектор дорожного надзора. А Булыгина нет.
Полковник в это время зачитывал суточную сводку областных происшествий, выбирая оттуда то, что касалось службы ГАИ:
— «В поселке Талка у гражданина Васильева из сарая похищен мотороллер «Вятка», новый. Машина найдена на седьмом километре дороги, в лесу, разобранная, сняты колеса и карбюратор. Ведется расследование...
В 20 часов 44 минуты на улице маршала Мерецкова неизвестной машиной сбит гражданин Собин Н. Я. Водитель с места происшествия скрылся. Машина, предположительно ГАЗ-69, разыскивается...
В новом районе, на пересечении улиц Строительной и Социалистической, мотоциклист не увидел открытого люка на проезжей части... С тяжелыми ушибами доставлен в областную больницу...»
Товарищи, я не для развлечения читаю сводку. Делайте сразу пометки, кого это касается. Что за люк, кто виноват? Тотчас разберитесь, накажите виновных. Может, там работы кто-то вел, проверить — кто, найти прораба. Люди перестают думать о ближних...
«Во дворе дома номер восемь по улице Чкалова водитель мебельного автофургона, разворачиваясь, задел правым передним колесом мальчика, Борю Стафеева, четырех лет...
В поселке...»
— Что с мальчиком, товарищ полковник? — вдруг спросил Мокеев.
Полковник поднял голову:
— С каким мальчиком?
— С Борей этим, Стафеевым?
— А, с Борей... — Полковник оторвался от сводки. — Дежурный, что с мальчиком?
Встал лейтенант Виктор Куль, сказал, заглядывая в журнал:
— В травматологию отправили Борю. Мать там была рядом, во дворе. С соседкой, что ли, заболталась... Я еще не узнавал, что с мальчиком.
— Ну-ка быстренько позвоните! — попросил полковник.
Виктор вышел звонить.
Полковник секунду смотрел на Мокеева, затем снова углубился в сводку:
— «В поселке лесопильно-мебельного комбината водитель ЗИЛ-130А на повороте не справился с управлением и произвел опрокидывание. В кабине кроме водителя ехал гражданин С. В. Колосов с сыном. Отец получил перелом позвоночника, сын в тяжелом состоянии доставлен в железнодорожную больницу. Водитель в нетрезвом состоянии...»
В нетрезвом состоянии, — задумчиво повторил полковник. — Дело произошло в одиннадцать двадцать утра, а водитель грузовой машины уже в нетрезвом состоянии... Где ж он умудрился так рано?
— На старые дрожжи, наверное, — предположил кто-то от двери.
— На старые, — повторил полковник. — Господи, как мы хорошо подготовлены, товарищи! Просто холод по сердцу, до чего хорошо мы с вами подготовлены: заочно знаем, что на старые дрожжи. А двух человек можем недосчитаться. Проверьте в лесопильно-мебельном, кто там наколбасил. Здесь почему-то нет фамилии водителя. Проверьте механика, всех, кто имеет отношение к случаю, и как из гаража ушла машина с пьяным водителем, почему в кабине оказался отец с сыном? Все срочно узнать и доложить!
Виктор Куль вернулся, доложил:
— Домой отпустили Борю, к маме: ушиб у него, возможно, легкое сотрясение. Мать предупредили, чтоб последила. На голове ссадина небольшая.
— Вы там потревожьте этого автофургонщика — пусть правила пересдаст. И вождение посмотрите — заставьте покрутиться, где потеснее! — приказал полковник, и все, кто мог иметь отношение к нарушителю, записали себе в рабочие блокноты: «Автофургон мебельный...» — Так, товарищи. — Полковник взглядом перебрал всех поочередно. — Через день праздник. В этом году три дня подряд празднуем — нагрузка будет предельной. Снег не выпадает, частник колеса в гаражи не прячет. Будет движение — будут и происшествия. У меня просьба: вы, Мокеев, примите-ка сегодня дежурство у Виктора, чтобы вас в праздничные дни не тревожить. Не возражаете?
Мокеев не возражал. Полковник, как всегда, помнил самое главное. А главное в предстоящий праздник для самого Мокеева было — приезд отца.
Внизу, в комнате дежурного, Мокеев расписался в книге, проверил сейф с оружием, надел повязку повыше локтя и положил под стекло утреннюю телеграмму, с которой сегодня начался день. Отец обещал быть на праздник, сообщал поезд и номер вагона.
Пошел народ через дежурку, зазвонил телефон, задвигались фишки на карте города и окрестностей, но память еще некоторое время сохраняла утро и утреннее ощущение жизни. Булыгин, бывало, философски рассуждал: «Настроение всякое — от ума...»
Тогда Мокеев у Булыгина помощником был. Как теперь у него — Олег.
Булыгин тогда и рассудил: если от ума — то настроение, а если от молодых лет и от здоровья, — значит, тонус.
Но сегодня, пожалуй, было именно настроение — так Мокеев определил для себя. Странно, но в последнее время все чаще чувствовал он, будто от старика Булыгина получил наследство. Другими словами это ощущение и не передать — именно наследство. Хотя и не скажешь точно, в чем именно оно заключается.
Или потому о Булыгине подумалось, что отец вдруг нашелся? Мокеев не успел окончательно решить вопрос — пришел старшина Ростислав Яковлевич (Яклич) с площадки, попросил помощи:
— Товарищ старший лейтенант, сил нет, зашиваюсь, честное слово...
Если Яклич обращался так официально, значит, помощь требовалась всерьез. И просил Яклич именно его помощи, самого Мокеева. Олег, помощник, готовился к сессии, по возможности его старались не трогать. Не сговаривались, но не трогали без крайней нужды...
На площадке было тесно от машин и водителей.
Не так давно установили новые правила, и ГАИ теперь перед каждым праздником и просто перед каждой субботой проверяла готовность городских машин. В основном, конечно, ехали на рыбалку. Или по грибы-ягоды. И каждую пятницу перед зданием ГАИ на смотровой площадке собиралась толпа. И каждый спешит, и стучат по часам, и приводят доводы. Работников в ГАИ мало, а машин в городе все больше и больше. И учреждений, кажется, прибавляется, и рыбаков не убывает. И всем надо быстрее.
Площадка сдержанно загудела навстречу Мокееву, а один из ожидающих, молодой, призывно крикнул:
— Товарищ капитан! Сколько ж торчать? Заждались!..
— Ты не замуж ли за меня собрался? — спросил Мокеев и постучал по своему погону. — Льстишь...
Вокруг засмеялись, и Мокеев понял, что скучно на площадке не будет. Вот тепла не мешало бы: с серого неба сыпало мелким дождем, как из пульверизатора в парикмахерской, а с близкого озера толчками наносило холод, от которого хотелось спрятать руки в карманы.
— Товарищи водители, — сказал Мокеев, — госавтоинспекция просит извинить за задержку с осмотром техники: нет людей, штаты не укомплектованы...
— Нам-то какое дело!.. — заворчал кто-то поблизости. — На все причины...
— Желающие работать в ГАИ пройдите в отдел кадров, второй этаж, слева пятая дверь, — сказал Мокеев. — Гарантируем общежитие.
— А премия? А прогрессивка? — посыпалось со всех сторон.
— Обойдетесь, — сказал Мокеев, улыбаясь и подступая к синему автобусу.
Мокеев постучал по крылу:
— Чье средство?
Вторым за автобусом стоял старый, трепаный газик из первых выпусков, с фанерной еще кабинкой.
— Чей конь? — спросил Мокеев и, выделив водителя, остановил его рукой — тот готов был залезть в кабину. — Что за контора?
Водитель ответил: сноп... снаб... сбытперегрузка...
— У вас что, ничего поприличнее не нашлось? Ты ж не жмых повезешь, не макулатуру, не мусор. Людей.
— Есть ЗИЛ новый, но он задействован сегодня...
— Задействован... Вот давай, друг, на новом ЗИЛе и приезжай. А этот рыдван чтоб я тут больше не видел — его и на кладбище не примут. Кузов прогнил, колеса хлюпают, поржавела тележка. Куда ж вы уедете на такой? — Мокеев заглянул в кузов. — А это что за тросы? Да смотри, пол всюду пробит, щепки торчат. Нет, не разрешу на такой. День рыбу ловить, два дня занозы дергать. Нет, и не проси. Завтра с утра покажешь ЗИЛ, а этот гроб чтоб тут больше не стоял! Все!
Водитель не шибко и возражал. Кажется, он даже доволен был, что все так быстро уладилось, молча свернул путевку и уехал. Мокеев посмотрел ему вслед, подумал про себя: а может, ему, водителю, вовсе без интересу та рыбалка. Может, он и не рыбак вовсе и у него другие планы?.. Тоже ведь проблема... Может, просто начальство настаивает?
Мокеев повернулся к шоферам — они ходили за ним гурьбой:
— У кого есть похожее средство, лучше не ждите. Мы тут не лицензии выдаем на людей, имейте в виду...
Мокеев быстро заглядывал в кузова, перебирал обязательное снаряжение, заставлял показать знак аварийной остановки, откручивал вентили огнетушителей, проверяя, заряжены ли, требовал кошму, песок, лопату. Водители крутили руль, зажигали огни поворотов, показывали справки ОСВОДа, что они умеют оказывать первую помощь утопающему.
Как сложно стало ловить рыбу!
Все шло своим чередом — таким привычным, обыкновенным. И между делом вспомнил Мокеев, что слова про лицензию — опять же булыгинские слова. Это Булыгин задумался на одном дежурстве, как бы пораньше человека раскусить, прежде чем ему права водительские вручать. А то у нас бывает: не права, а лицензию на человека вручаем. Ведь, если по-честному, никто всерьез людей не отбирает в шоферы. Хочешь иметь права — валяй, имей. Иному и вожжи-то в колхозе доверить страшно, а ему — права. Как тот, с лесопильно-мебельного, который вчера сразу отца и сына погубил.
Тут чего-то придумать нужно и ограничения какие-то определить. Нельзя, чтобы всякий садился за руль и жертву себе выискивал на улице. Из автоколонны начальник звонит, плачет: «Не лишайте вы моих, машины простаивают... план горит, про премиальные уж молчу...» А как не лишать, если, бывает, сядешь в кабину тормоза проверить — и дух сивушный с чесноком, и шофер в сторону дышит, чтоб не наносило...
Мокеев думал обо всем этом и не сразу понял, что за человек стоит перед ним и какое отношение он имеет к машине. Исцарапанная рожица возникла откуда-то сбоку, симпатичная рожица. Парнишка был молод, заносчив, ему так хотелось обратить на себя внимание — верный признак того, что все у этого парнишки в ажуре и молодого водителя просто распирает от уверенности. Мокеев любил таких парнишек: наверняка только что из армии, получает первые зарплаты, и очень ему нравится рабочая самостоятельность и финансовая независимость от папы и мамы.
Мокеев по себе помнил это чувство независимости, это ощущение — хозяин своего положения, — такое дорогое в двадцать лет.
— Адский водитель, — сказал Мокеев, глядя на парнишку. — Кошки об тебя когти точили?
— Было маленько, — согласился парнишка, не смущаясь, не чувствуя себя виноватым.
Из этого Мокеев сделал вывод, что царапины водителя к безопасности движения отношения не имеют. Но все-таки по привычке насторожился.
— Показывай средство, — сказал Мокеев, и парнишка забрался в кабину. — Левый поворот... правый... колеса... — Водитель вращал руль, зажигал фары, подфарники, подвинулся на сиденье, уступая место Мокееву; тот попробовал тормоз, вылез, перебрал в кузове снаряжение, взялся за путевку.
— Где подпись механика? — спросил Мокеев.
Водитель вытянул шею — очень смешно это у него получилось.
— Нету? Так давайте, сейчас будет... — Он протянул руку за путевкой.
— Откуда будет? — спросил Мокеев.
— Да я распишусь за него, делов-то...
— Постой, ты кто? Водитель или механик?
— Шофер.
— А мне подпись механика вашего нужна. Механика! Он отвечает за свое, ты — за свое. Ишь как легко у тебя: давай распишусь...
— Ага, усек, — согласился водитель.
Но Мокеев еще потребовал:
— И переоденься. И лицо приведи в порядок — людей повезешь! Если есть галстук — надень, не повредит. А то, брат, что-то масло с тебя капает... В мазуте тебя купали, что ли? Вместе с редуктором? Переоденься, золотко...
Мокеев двигался от машины к машине, шутил или сердился, смотря по обстоятельствам, пальцы уже заледенели, но попросить кого-нибудь сходить в дежурку за перчатками он совестился, а отлучиться самому тоже вроде нельзя — работа наладилась, осмотр шел быстро, люди вокруг прониклись тем же рабочим настроем, какой владел теперь старшим лейтенантом Мокеевым, и он боялся нечаянно разрушить это ладное взаимопонимание.
Ветер задувал, и дождь все сыпал, и Мокеев подумал, что, пожалуй, к вечеру похолодает, не миновать гололеда, и спокойного дежурства не жди.
— Песок... огнетушитель... лопата... кошма... Это разве кошма? Это кошмар, ее моль съела... Не знаю, не знаю, хотите ехать — найдете... А это что? Почему фургон не привинчен к кузову? Так было?.. Было... Больше не будет... Хотите ехать — привинтите, полчаса делов...
А это чей броневичок? На площадке, с самого краю, остался один водитель и одна машина, странная помесь из трех-четырех машин сразу — марку не определить. Какая-нибудь несчастная контора, которой по штату положена машина и которой без конца суют что-нибудь списанное. Утильные средства, из которых кто-то должен сделать конфетку, чтобы ГАИ не липла.
— Мой броневичок, — сказал водитель.
Он оказался плотным, степенным, каким-то очень основательным, даже на взгляд. И все в машине, как ни придирался Мокеев, оказалось безукоризненным. Все в этой сборной солянке было с бору по сосенке, но все отлажено, удобно, все с руки. Есть такие водители, для которых машина — на первом месте. А потом уж — жена, дети, квартира и всякие удобства. Впрочем, наблюдения показывали, что у такого шофера и жена в порядке, и дети не лоботрясы, и одно оставалось непостижимым — как? Откуда у одного человека столько времени берется, что все он успевает — и машину, и квартиру, и пятое-десятое? А у другого сплошной цейтнот. Мокеев уверен был, что в той конторе, где этот водитель служит, и гаражик неважный, и условий нет, и запчасти со слезами, а вот — порядок полный.
— Какая организация? — спросил Мокеев, принимая путевку. Что-то в усатом лице водителя мелькнуло отдаленно знакомое, однако не вспомнилось.
— Не узнаешь меня, старшой? — спросил водитель.
Мокеев всмотрелся:
— Нет, брат, прости, не узнаю.
— Крестник, старшой... помнишь... вниз головой... Не узнал? Запамятовал, старшой. Вот тут у меня, — водитель провел пальцем над верхней губой, — тут метка у меня. Заросла, вишь, волосом...
— Да ну! — радостно удивился Мокеев. — Если метка, то помню. Николай?
— Ну! — расцвел водитель, и теперь, когда он улыбнулся, Мокеев окончательно узнал.
— Где ж ты теперь? — опять спросил Мокеев.
— У художников я, при ихнем союзе, — сказал Николай. — Вот на этой «старушке» служу, можно сказать, сам собрал...
— Да уж вижу, что сам, — сказал Мокеев. — Заходи, Николай, как время будет. Я тут через два на третий дежурю...
— Спасибо, зайду...
На Николаевой машине осмотр закончился. Мокеев сунул вконец застывшие руки в карманы шинели, пошел в тепло, в дежурку, и ясно вспомнил встречу с Николаем — ту, первую.
Он, Мокеев, тогда еще старшиной был, у Булыгина помощником — это ему позже звездочки на погоны дали, месяца через три, когда он остановил пьяного — вспрыгнул на капот и закрыл собой ветровое стекло. Как под колеса не свалился — до сих пор непонятно. А тогда Мокеев на дежурство шел. Поздно было, темно и скользко, как сегодня вечером будет. Он шел на дежурство после ужина. Вокруг темнота, но фонарь у Мокеева был с собой, аккумуляторный фонарь, с автомобильной фарой, метров на сто брал — прожектор. Через переезд прошел. Слышит, машина сзади уркнула, осветила. Мокеев посторонился, чтобы пропустить. Свет скользнул еще вбок и погас. И мотора вдруг не стало слышно. Мокеев обернулся — темень. Включил свой прожектор, посветил на дорогу — нет никого. Что за черт, пригрезилось, что ли? Посветил на обочины — опять нет никого. И не слышно ничего, вот беда. «Ну, — подумал, — чудиться начинает, на пенсию пора». Помнится, засмеялся еще: на пенсию!.. Только армию отслужил, двадцать три года человеку, только-только сынишку запланировал — и на пенсию...
Хотел дальше идти, потом решил-таки проверить себя, еще посветил, сбоку от дороги, справа, по ходу. Чертовщина. Нет ничего. Слева посветил. Хорошо, догадался слева посветить! Скользко было. Машину влево занесло, на чужую сторону дороги, и опрокинуло там, слева, задом наперед поставило и опрокинуло. А к дороге в том месте болотце подступало, и легла трехтонка мягко, как на поролоновый диван завалилась, без звука. Подбежал Мокеев к машине, посветил — колеса еще качались. Кабина крышей в грунт ушла — и ни звука оттуда, не слышно шофера. Посветил в кабину — там он, голуба, глаза налились, и горло, видать, схватило у него — ни крикнуть, ни позвать... «Живой?» — спросил Мокеев. А тот: «Чего вылупился? Тащи меня отсюда, и фонарь сунь подальше, а то...»
Чего «а то», Мокеев понял сразу — сильно пахло бензином: то ли пробки у бака не было, то ли сорвало. Думать некогда, схватил он шофера, начал тащить. А тому рукав ватника прищемило, да крепко. Пришлось без рукава вытащить. Сам бы он и шевельнуться не смог — прижало, да еще вверх ногами, не распрыгаешься.
Вытащил шофера. От него бензином разит до тошноты. В те годы еще на этилированном ездили. Вылезли они на дорогу, а за спиной вдруг фонтаном вспыхнуло — никакого фонаря не нужно, все болото засветилось. Отошли подальше. Повернулся Николай, смотрит на костер и молчит. Из-под шапки у него пот льет, лицо дергается, и весь он вздрагивает, будто озябшая лошадь. Ну там акт, протокол, как полагается, все оформили. Отогрелся Николай. На следующий день (Мокеев отдыхал после дежурства) пришел домой к Мокееву: «Ты, браток, извини, но я тебя как человек прошу — выпей со мной». Мокеев отказывался, ссылался, что не пьет — он и вправду не пил совсем. Но Николай сказал: «Я тебя вот как прошу, я тебя нижайше прошу, очень». И Мокеев сдался. И они выпили и поцеловались. И посейчас Мокеев помнит тот вечер, и ту бутылку водки, и то ощущение жизни, которое исходило в тот вечер от тезки. Мокеев так проникся тогда этим ощущением, будто не он Николая, а Николай его вытащил из опрокинутой кабины за минуту до замыкания аккумулятора. И будто не Николай ему, а он Николаю взахлеб рассказывал, как перед самым переездом почему-то выбросил недокуренную «беломорину». Случая такого не было, чтоб недокуренную выбрасывать, а тут — выбросил...
Вот такой крестник был у Мокеева.
После того случая тезка куда-то пропал. То ли уехал, то ли в район перевелся, Мокеев точно не знал, знал только, что Николай сразу бросил курить, как отшибло.
«Забыл спросить, курит ли теперь», — подумал Мокеев и вошел в дежурку.
Динамик будто ждал его, тут же захрипел и произнес что-то невразумительное.
— Это пятьдесят третий, — узнал Олег и сказал в микрофон: — Пятьдесят третий, заглушите мотор, вас не понять.
Пятьдесят третий заглушил мотор, и стало чуть внятнее:
— Шестой, шестой, я — пятьдесят третий! Как слышите?
— Слышу, — сказал Олег, — прием.
— Шестой, тут на Зареке «Жигули» опрокинулись, без жертв. Можно пригнать в ГАИ? Прием.
— Давай, пятьдесят третий, гони! — сказал Олег, глянув на Мокеева. Тот кивнул. — Гони! Прием.
Мокеев погрел руки у батареи, покрутил телефонный диск, набрал бюро погоды. Обещал ему механический голос дождь и минус три градуса.
«Первая ласточка уже есть», — подумал Мокеев про неведомые «Жигули».
Взглянул на часы — они показывали два. Через два часа нужно бы проехаться по Урицкого — Валя должна идти с работы. «Через два часа», — повторил про себя Мокеев, и тут вошел лейтенант из ВАИ — военной автоинспекции.
— Привет, коллеги! — сказал лейтенант. — Что ж вы заставляете нас вашу работу делать? Принимайте обормота, этот по вашей части. — За лейтенантом вошел мальчишка лет пятнадцати, усики уже пробиваются, глаза бегают, лицо растерянное, а перчатками-крагами хлопает себя по ноге, будто не терпится ему. — Вот, — снова представил его лейтенант, — ехал на мопеде и еще на багажнике пацана вез. Как под КрАЗ не угодил — чудо какое-то, наверное, бог все-таки есть, не допустил, в полуметре колесо прошло...
Начался обычный разговор.
— Сколько вам лет, молодой человек? Фамилия, имя, отчество?
— Пятнадцать. Будет в декабре. Санин, Женя.
— Со скольких лет можно ездить на мопеде по городу? А, Санин?
— С... четырнадцати... — как можно увереннее ответил пацан.
Мопед стоял в коридоре.
— Так вот, Санин Женя. На таком мопеде ездить разрешается с шестнадцати лет. Так что это первое ваше нарушение. Кто купил вам мопед? Папа? Так, спросим с папы. Где папа? В командировке папа. Так, это мы проверим, Санин Женя. Еще вопрос: когда вы получите паспорт? В шестнадцать лет, правильно. Паспорт закрепит за вами, Санин Женя, гражданские права и даст вам право, относительное пока, распоряжаться собственной жизнью. Так? Я понятно говорю? Понятно, хорошо. Право распоряжаться собственной жизнью что означает? Ну, можно пойти работать, можно прописаться дома или в общежитии, так? Так. Я рад, что вы согласны. Но запомните, Санин Женя, что даже паспорт, который вы получите через год, не даст вам права распоряжаться жизнью других людей. Вот здесь главное ваше нарушение, Санин Женя. Вы посадили на багажник пацана и, стало быть, рисковали не только своей головой, но и головой приятеля. Какое вы имеете право рисковать чужой головой, Евгений Санин, если вы даже собственной еще не распоряжаетесь?
— Почему ж это собственной не...
— А потому, что мопед вам купил папа, вот почему! — отрезал Мокеев, уже начиная сердиться на этого Женю, привыкшего задираться и ставить на своем. Он и дома, наверное, канючит, и любящий папа выдал ему мопед за двести рублей то ли на радость, то ль на погибель...
— Вот что, Санин Евгений. Поскольку я вам говорю одно, а вы там про себя мните нечто другое, приходите-ка за мопедом с папой.
— В командировке он.
— Тогда с матерью.
— Она с ним уехала.
— Так. Вместе, значит, уехали?
— Вместе.
— У вас что, большая семья? Кто из детей, кроме вас, Женя?
— Сестра еще, в первом классе.
— Так. Ну что ж, мне торопиться некуда. Мопед арестован, вы можете быть свободны. Приедет отец — милости прошу за мопедом и на душеспасительную беседу. Желательно в мое дежурство, после праздников, ясно?
— Да.
— Иди, Женя, корми сестренку.
Санин Женя потоптался и ушел. «До свидания» не сказал — не до того Жене Санину.
— Расстроил человека, — сказал Мокееву Олег.
— Кто его знает! У меня впечатление такое, что я сам больше расстроился, — сказал Мокеев. — Веришь, я как вижу, пацан на улице падает или просто спотыкается, у меня в паху холодит, будто сам валюсь. Раньше не было, а как сына вырастил — холодит. Своему я мопеда не куплю, это уж будьте спокойны.
— Что так?
— А так, баловство. Денег не жалко, но ведь и дорого по нашим-то прибылям. Я, понимаешь, боюсь своего парня испортить. Вольной валюты ему не даю. Валя в школе тоже не ахти какие тысячи зашибает, очень не разойдешься. А сам я в четырнадцать лет шестьсот рублей домой приносил, копейка в копейку. Семь классов окончил и — работать. В совхозе мать счетоводом работала, рублей семьсот приносила — деньги еще старые были, — Да я — шестьсот. Воду возил от речки. Бочка круглая, лошадь старая, подъем крутой. В речку загонишь телегу задним ходом — да черпаком, черпаком! А черпак ведерный — наломаешься, пока бочку нацедишь... А в гору заскрипит телега да вода из горловины побежит — веришь, так бы ладонями и собрал обратно, да. А ты говоришь — мопед... Самое выгодное дело было, но меня только через год к нему допустили — камень ломать. Бригада была, мы этот камень там же, у речки, ломали — на берегу, из обрыва. Потом известь из него производили... Он такими плитами ломался, так мы, пацаны, эти плиты на телегу по двое, по трое кидали, враскачку. Поворочал я всласть. И про мопеды, знаешь, Олег, не было про мопеды разговору...
Мокеев поводил пальцем по стеклу на столе. Под стеклом лежала телеграмма отца.
— Теперь время другое, — сказал Ростислав Яковлевич, — Благо, понимаешь, состояние растет...
— Другое, — согласился Мокеев, — кто спорит. Но я так понимаю, Яклич, что для всякого состояния у нас должен быть один закон: удовольствие пусть вперед работы не забегает. Иначе мы себя испортим.
— Это так, — сказал Яклич.
Вошел Суржин, или, как в ГАИ все его звали, лейтенант Володя. Было еще два Володи; все Андреевичи, Этот был лейтенантом Володей, в отличие от двух капитанов.
Лейтенант Володя был старым приятелем Мокеева, занимался он дорогами, строителями, неурядицами и непрерывным улучшением организации движения. Улучшение это всегда во что-нибудь упиралось, часто в непредвиденное. Лейтенант Володя каждый раз, встречая административное препятствие, удивлялся искренне, по-детски. Он горячо доказывал «смысловую сторону вопроса», смешно разводил руками, когда его не понимали или делали вид, что не понимают. Потом, немного остыв, лейтенант Володя приступал к длительной осаде, готовил убедительные письма в инстанции — о «смысловой стороне проблемы», — подшивал ответы, составлял графики, вычерчивал схемы — словом, как он выражался, «развивал и двигал». Наверняка и теперь лейтенант Володя развивает и двигает какое-нибудь очередное и очевидное дело, и сейчас просто зашел поплакаться старому приятелю в жилетку.
— Привет, — сказал лейтенант Володя, — привет дежурной службе. Как несете?
— Хорошо несем, — ответил помощник Олег.
— Пока тихо, — сказал Мокеев. — Привет, смысловая сторона.
Этого хватило, чтоб лейтенант Володя завелся:
— Да откуда смысл!.. — Он отмахнулся. — На стыке проспекта Свободы и Калинина эти кусты идиотские никак не вырублю... И не могу сообразить — почему... Тьфу!
— Во-первых, не кусты, а яблони, — поправил Мокеев.
— Кусты! — с нажимом сказал лейтенант Володя. — Кусты! Потому что яблони обязаны давать яблоки. А на этих кустах никто отродясь яблок не видал...
— Зато как по весне цветут! — возразил Мокеев, слегка подражая зампреду горисполкома — его манере говорить, повышая голос к концу фразы. — Как цветут! Какая россыпь белизны! Сколько радости доставляют задерганным горожанам в вегетативный период...
— Тебе смешно... вегетативный. На этом стыке давно зреет... Четвертое происшествие за полтора месяца. Кончится трагедией эта россыпь белизны...
— Пустяки — не аргументы, — продолжал Мокеев поддразнивать приятеля. — Там даже не столкновения, а так — касания. Даже выбитого стекла еще не было...
— Стекла-то — ладно. А покойника мы дождемся. Как аргумента... Слушай, Николай, а ведь кроме шуток, а? Непонятно и стыдно, если из-за двух паршивых кустов появится в сводке лишний покойник.
— Про эти яблони мы лет десять долбим. Начали еще до твоего появления на гаишном горизонте, Володя.
— Тогда я тем более не могу понять, где же смысловая сторона... почему зампред так уперся в эти кусты?
— А ты бы со старыми кадрами посоветовался.
— Вот видишь, пришел же...
Мокеев повернулся к старшине Ростиславу Яковлевичу — тот восемнадцать лет крутил милицейскую баранку:
— Яклич, ну-ка просвети молодого, необученного, в чем россыпь проблемы.
Яклич снял фуражку, покрутил в руках — тоже старая привычка, будто на митинге слово держит.
— Да как сказать, Николай Васильевич, дело известное...
— Яклич, не рви ты душу лейтенанту Володе — парень извелся весь...
— Одно скажу: Иван тут Трофимович замешан.
— Какой Иван Трофимович? — спросил лейтенант Володя недоуменно.
Ростислав Яковлевич не ответил, только посмотрел на Мокеева. Мокеев насмешливо сказал:
— Ну, лейтенант Володя, если ты не помнишь Ивана Трофимовича, то я уже не знаю... где твоя смысловая сторона. Напрягись, лейтенант, соберись с памятью. Иван Трофимович!
— Ну да! Неужели... сам?
— Видишь, пошарил в памяти и нашел. Да, сам.
— А при чем тут он? — снова спросил лейтенант Володя. Он ужасно бывал недогадлив, когда застанут его врасплох или огорошат вот так, как сейчас.
— Твое счастье, Володя, что ты в ГАИ попал. В угрозыске ты бы неделю не продержался с такой реакцией. Лет двадцать назад случился в городе воскресник, и на том воскреснике Иван Трофимович посадил яблоню, первую в городе. Теперь их, как говорится, несколько штук, и все на месте, кроме этой, первой. Она в цвету перекрывает видимость на перекрестке, и кто-то когда-то поплатится за эту россыпь белизны...
— Здоровьем или жизнью?
— Смотри накаркаешь...
Возникла пауза. Мокеев с интересом рассматривал расстроенное лицо лейтенанта Володи, старшина Ростислав Яковлевич крутил в руках форменную фуражку, смущенный своим знанием городских тонкостей, а помощник Олег, усмехаясь, читал Тургенева — Олег учился на заочном отделении, свободную минуту на дежурстве он отдавал знакомству с классикой.
Подал голос городской телефон.
— Дежурный ГАИ старший лейтенант Мокеев слушает!
Некоторое время Мокеев слушал, одна бровь его поднялась, подергалась, выражение иронии скользнуло по лицу и пропало.
— Нет, этого мы не можем сделать. Если считаете нужным — сообщайте нам, мы разберемся, а таких сведений не даем. Нет, дорогой товарищ, давайте без самодеятельности!
...Так что же, товарищ лейтенант, будем делать с плодовыми деревьями — украшением города?..
— Кусты, — буркнул лейтенант Володя и вышел.
— Расстроили человека, — сказал Яклич и надел фуражку.
В дверь коротко стукнули, и вошел сержант с пятьдесят третьей машины, а за ним еще двое — один ничего, другой какой-то влажный: глаза блестят, лицо потное, справа, у виска, Мокеев заметил слипшуюся прядь волос, подозрительно черную.
— Прибыли! — объявил сержант. — «Жигули» у парадного подъезда, хозяин вот он, собственной персоной.
Хозяин держался прямо, но дышал в сторону.
— Ростислав Яковлевич, вызови-ка «скорую», гражданин голову, кажется, разбил! — четко сказал Мокеев, и все его слышали.
— Не надо «скорой», товарищ дежурный, — сказал хозяин «Жигулей». — Дешево отделались, пустяками обошлось.
— Отставить «скорую», старшина! — сказал Мокеев. — Пошли посмотрим, что там за пустяки у парадного подъезда...
Все вышли на крыльцо. Сверху сыпал снег — пушистый, холодный. Нет, не миновать гололеда к вечеру! «Жигули» стояли понурившись — машина словно чувствовала себя виноватой здесь, у дверей ГАИ. Лобовое стекло, сплошь молочно-белое, в трещинах, выдвинулось из рамы, крыша вмялась внутрь кузова и нависла спереди козырьком, левая фара превратилась в аккуратный эллипс, багажник перекосило, и крышка не открывалась.
Мокеев взглянул на спидометр: машина прошла... сто пятьдесят километров.
— Н-да, хозяин, не много ты проехал за пять с лишним тысяч... — сказал Мокеев, искренне расстраиваясь за порченое добро.
— Н-ничего, — сказал хозяин, — дело-то пустое, рублей на пятьдесят ремонта, ерунда.
Мокеев коротко взглянул на хозяина, поморщился. Держался хозяин преувеличенно прямо, то и дело расправлял плечи, но познабливало его от пережитого, передергивало, и тут уж он ничего не мог с собой поделать — психика!
— Ну, хозяин, крупно живешь! — сказал Мокеев, открыл дверцу, попробовал тормоза — исправны, — Что делать теперь, а?
— Поправим, — выдохнул хозяин,, и по тому, как он сказал одно это слово, Мокеев решил, что выпили они с дружком порядочно, никак не меньше бутылки на нос. Хозяин старался говорить покороче и на выдохе — так ему было легче. Длинных фраз он избегал, чтоб не запутаться.
— Сначала давайте протокольчик составим, — сказал Мокеев, — чтобы разговоров не было. А потом уж насчет ремонта похлопочем.
Мокеев пошел обратно в дежурку. И пока шел, думал, что легко, видать, деньги достаются хозяину, если после бутылки водки он садится в машину покататься но молодому льду на мостовых.
Ко всему прочему у хозяина еще и прав не оказалось. Мокеев отправил хозяина на экспертизу, чтобы официально засвидетельствовать опьянение, а дружка, с которым тот катался, посадил за стол:
— Вот бумага, ручка, пишите.
— Чего писать? Я ж просто пассажир.
— Опишите все, как было. Куда ехали, где перевернулись, сколько выпили, где, когда — обо всем.
Дружок загоревал:
— Да чего там выпили — разговелись только!.. Он говорит: «Пойдем — покатаю на «Жигулях» на новых...»
— Вот и опишите, нам все интересно.
В дверь постучали. Олег, помощник, сказал, не отрываясь от Тургенева:
— Да!
Но не громко, видать, сказал, потому что постучали снова.
Олег отложил книжку.
— Ну кто там у нас такой робкий! — И распахнул дверь. За дверью стоял старый знакомый, у которого арестовали мопед. И женщина рядом. Мать, конечно. Сколько в глазах этой женщины было тревоги, недоумения, смутного вопроса.
— Что случилось, товарищ... милиционер? — не спросила, а выдохнула она, обращаясь к Мокееву прямо из коридора.
Нужно было дать ей успокоиться и «пропитаться» атмосферой. Поэтому Мокеев извинился:
— Минуточку, пожалуйста, подождите. Вот здесь, за столом. Садитесь, пожалуйста. Сейчас я товарищам дам задания, потом мы с вами поговорим. — Он усадил женщину за стел. Заглянул через плечо дружка, который скрипел пером, старался: — Как дела?
— Да вот, сочиняю.
— Ну-ну, правду только сочиняй, чтоб не запутаться.
— Так чего там! Выпили-то по капельке...
— Укажи, сколько капелек...
Вернулся хозяин «Жигулей» после экспертизы. Ростислав Яковлевич, который хозяина сопровождал, незаметно кивнул Мокееву: «Порядок!» Они давно дежурили вместе, и давно разработана была беззвучная система сигналов: вошел, кивнул, — значит, хозяин опьянение признал, протокол подписан врачом, теперь осталось взять у хозяина письменное объяснение. Чтобы они с дружком не сговаривались в деталях, Мокеев провел хозяина в соседнюю комнату, за свободный стол:
— Сюда, пожалуйста. Вот бумага, опишите все, как было: откуда ехали, куда, с какой скоростью, где перевернулись, где, с кем и сколько пили перед поездкой — словом, все. И подробно. Административная комиссия будет разбираться, ей нужны серьезные и честные сведения.
— Понятно, — сказал хозяин. — Мне скрывать нечего...
— Ну-ну! — подбодрил Мокеев и вышел к родительнице. Женщина встала ему навстречу — он не стал ее снова усаживать. «Разговор официальный, можно и стоя», — решил Мокеев.
Прежде чем начать, он секунду-другую всматривался лицо женщины, пытаясь представить на ее месте свою Валю. Что-то не получалось. Потому хотя бы, что сына своего Мокеев сызмала приучил не врать. Вот с этого начать нужно.
— Что ж вы, молодой человек! — начал Мокеев. — Вы сказали мне, что мать вместе с отцом в командировку ехала. Неожиданное возвращение, а? Сюрприз?
Паренек отвернулся и молчал.
— Ну так как? — Мокеев обратился к мамаше: — Вы что, только вернулись в город?
— Да никуда я не ездила!
— Понятно, — сказал Мокеев. — Понятно. Будем считать этот момент третьей ошибкой: ложь представителю закона... Так что, Женя Санин, будем продолжать разговор или подождем, когда отец из командировки вернется?
Мокеев уже понял кое-что из отношений в этой неведомой ему семье. Перед матерью сын не боится показаться и лгуном, — видимо, простит. А до отца, который купил ему мопед, дело доводить не хочет. У всех свои сложности.
— И не отдавайте ему эту заразу! — близкая к слезам, заговорила мать. — И оштрафуйте подороже, а мопед в счет штрафа продайте! И черт с ним, с мопедом!
— Ну, ты! — вдруг прикрикнул сын. — Чего мелешь!..
— Ты как с матерью разговариваешь! — Старшина Яклич вскочил вдруг, вырос перед Женей Саниным. — Ты как с матерью говоришь! — Мокеев даже растерялся от такого взрыва Яклича, А Женя Санин отшатнулся от старшины, который, казалось, сейчас сомнет этого лживого мальчишку.
— Спокойно, Яклич! Пусть мамаша сделает вывод сама, а сейчас мы так порешим это дело. Поскольку Евгений Санин оказался человеком ненадежным, мы официально задерживаем его мопед и подождем, когда приедет из командировки глава семьи. Вот тогда, Женя Санин, милости просим за мопедом. Заодно и поговорим.
— Так я же пришел с матерью, — сказал Женя Санин, на что-то еще надеясь.
— Видишь ли, Женя Санин, ты даже здесь, в ГАИ, позволяешь себе покрикивать на маму. Боюсь, мало будет проку от нашей беседы... Подождем отца. Думаю, это надежнее.
— Подождите, подождите, — сказала мать. — Пусть сам и разбирает... Сам купил, пусть сам и расхлебывает...
— Договорились, — подвел итог Мокеев. — Кстати, Женя, у крыльца «Жигули» стоят, ты подойди и полюбуйся. Между прочим, эта машина на четырех колесах, а твоя — только на двух...
Санины ушли. Мокеев отобрал объяснения у хозяина «Жигулей» и его дружка. Молча прочитал, усмехнулся, протянул помощнику Олегу. Тот прочитал, невозмутимо положил на стол.
— Так сколько выпили, друзья? По сто пятьдесят, как пишет один, или по пятьсот, как сообщает другой? — Мокеев смотрел на хозяина.
— Какая разница, старшой! Так и так — сплошные убытки...
— Разница в правде. Только что тут Женя Санин завирался, пятнадцати лет от роду, теперь вы тут путаете, взрослые дяди. Договориться не успели, что ли?
— Так когда ж договариваться?! — сказал дружок. — Только на ноги стали — тут и гаишники...
— Будем считать, что вам повезло, — сказал Мокеев и отпустил гуляк, предупредив хозяина: — Во вторник на комиссию.
— Ладно, — махнул рукой хозяин «Жигулей», уже заметно протрезвевший. — Где машину искать?
— На платной стоянке искать, — сказал Мокеев.
Ушли.
Мокеев вздохнул. Яклич снял фуражку, собираясь что-то сказать, но раздумал, достал платок, вытер лицо, маленькую лысину, шею. Вывернул платок, вытер фуражку изнутри, по ободку.
Помощник Олег постучал пальцами по столу, вопросительно посмотрел на телефон, потом на радио, раскрыл книжку. Начал читать, оторвался, спросил Яклича:
— Как последнюю партию сыграл Карпов, не слыхал?
— Вничью сыграл, — сказал Яклич, тоже болельщик. — Как думаешь, кто одолеет?
— Сильнейший, — сказал Олег и углубился в Тургенева.
— Окончишь заочный, будешь таких вот обормотов учить, — задумчиво сказал Яклич, имея в виду Женю Санина.
— Буду, — сказал Олег.
— Ты их совести учи, прежде всего совести, понял?
— Угу, — согласился Олег.
Телефон заурчал. Мокеев снял трубку. Лейтенант Володя спрашивал, как насчет обеда. Договорились пообедать вместе, время еще позволяло. Мокеев влез в свою черную форменную куртку. Вышли.
С неба сыпала холодная крупа, ветер леденил.
— Хороший хозяин собаку не выпустит, — сказал лейтенант Володя и поежился. — Куда двинем?
— А что, появился выбор? — удивился Мокеев.
Обычно, когда срывался домашний обед, Мокеев и лейтенант Володя ходили вместе в «Листик» — ближайшую столовую. Размещалась она в новом доме — в плане дом походил на трилистник.
— В «Листике» народу сейчас... — сказал лейтенант Володя. — Двинем давай в ресторан.
— Ого! Наследство получил?
— Съедим хорошую отбивную. Наследства пока нет, но повод к отбивной имеется. Позвонил я Ивану Трофимовичу...
— Да ну! Самому?
— Самому. Секретарша пытала, кто и зачем. Я объяснил, что из ГАИ, по личному делу, очень срочно. Она там посовещалась и соединила.
— У Ивана Трофимовича сын на «Запорожце» ездит, может, подумал чего... Ну и?..
— Ну, извинился я, сказал, что через голову начальства звоню. Так и так, вопрос серьезный и щекотливый...
— А он?
— А он говорит: «Да, пожалуйста».
— А ты?
— А я излагаю все как есть. Так и так, вы принимали личное участие в воскреснике сколько-то лет тому... Посадили собственноручно яблоню. Теперь мы эту яблоню никак не пересадим — разрослась, — а она закрывает обзор водителям, создает...
— Да не тяни ты! Знаю я всю правду про эти кусты!
— Яблони... Иван Трофимович говорит, что, мол, он ни при чем. Нужно — согласовывайте с исполкомом. Я говорю, что никак не согласовать, вот уже который год бьемся. Ссылаются на красоту — и никак. И я сильно подозреваю, что именно потому никак не сдвинется, что это вы ее сажали, эту яблоню... Он говорит: «Вот как?» Я говорю: «Да, так! Извините, но другого выхода не вижу, только к вам обратиться». Он помолчал, спрашивает: «И сколько вы согласовывали эту яблоню?» Я говорю: «Я занимаюсь года три, да до меня мусолили... думаю, лет восемь, не меньше». Он еще помолчал. «Спасибо, — говорит, — что позвонили. Я, — говорит, — это дело сдвину». Вот и все.
— Да-а! — искренне удивился Мокеев. — Это, брат, событие. Эх, жаль, время служебное, отметить бы надо!
— Ты ж трезвенник, Мокеев!
— Ну, по такому случаю... Но, считай, выговор у тебя уже есть, лейтенант Володя... Через голову действуешь, субординацию нарушаешь.
— Уже получил — устный правда.
— Когда успел?
— А сразу и получил. Пошел я полковнику, доложил: так и так. Прошу извинить, действовал через голову, нарушил субординацию, но другого решения проблемы не видел.
— И воткнул?
— Устный.
— Значит, доволен. Инициатива все-таки.
— Да, пожалуй. Чего будешь есть?
Они уже сидели за белым столиком, такие странные здесь в рабочее время; зал был полупустой, и все, кто был в зале, смотрели на них.
Заказали, закурили, пооглядывались, помолчали.
— Я уж сколько лет в ресторан не наведывался! — сказал Мокеев.
— Что так? — на всякий случай спросил лейтенант Володя, хотя все в ГАИ знали, что любит Мокеев домашние обеды и вообще домосед, не гулена. Видел лейтенант Володя жену Мокеева — Валю. Не сказать чтобы красавица, не сказать чтобы сильно некрасивая — так, нечто среднее.
Лейтенант Володя был еще холост, и не утряслось в нем настоящее понимание подруги жизни, холостой еще был взгляд на эти вопросы.
Мокеев думал как раз о Вале, о том, что не помнит, когда они вместе были последний раз в ресторане, о том, что и вправду стоило бы заказать столик, да посидеть с Валей вместе, да потанцевать вечерком... Да, пожалуй, скоро не раскачаешься — нужно еще костюм посмотреть свой штатский. Сколько уж не надевал, еще неизвестно, налезет ли!
Кто-то давно спросил Мокеева: «За что ты такую учительницу выбрал себе, ничего выдающегося? На парней спрос повышенный, мог бы повременить». Так, по молодости кто-то ляпнул. И Мокеев теперь уж не помнит, что дураку ответил, но задумался, для себя задумался. И решил, что самое главное в Валином лице — самостоятельность и доброта. Простое у Вали лицо, доброе — и свое. Вот что самое важное —
— Вам что, товарищ? — спросила, опешив.
— Нет-нет, ничего, — извинился Мокеев.
Не скажешь ведь, что повернулся сравнить ее с Валей. Официантка еще покосилась на Мокеева, пододвигая ему тарелку и чувствуя какую-то неясную вину перед этим милицейским. Похожа она была в профиль на какую-то киноартистку — Мокеев не помнил фамилии, — в кино видел и еще в кабине МАЗа, помнится, задержал водителя за превышение скорости.
А у Вали свое лицо, очень простое, доброе, очень русское.
С тем и принялся Мокеев за солянку.
Перед бифштексом получилась вполне ресторанная пауза. Лейтенант Володя заметил даже:
— Смотри-ка, не хочет девочка с нами расставаться, вон от кухни любуется. Ты, брат, так на нее взглянул — теперь до вечера продержит...
— А ты посигналь ей.
Володя посигналил.
— Ты как отдыхал, ездил куда или дома? — спросил Володя.
Мокеев только что вернулся из отпуска.
— В Ленинград ездил, к сестренке, потом в степи летал, в Казахстан.
— К отцу?
— К нему.
— Ты рассказал бы, а то бормочут всякие чудеса... Расскажи! Если хочешь, конечно, — добавил лейтенант Володя — деликатности у него не отнимешь.
Мокееву вообще деликатные люди нравились, и сам он, как Валя однажды выразилась, страдал деликатностью. Страдал? А как иначе? Страдал, конечно. Если Валя такое сказала — считай, выругала. Она и не прибавила больше ничего, а Мокеев так и считал: выругала.
И правильно, сколько ж можно! Работал он в ГАИ уже пятнадцать лет, не меньше. Да, Витальке скоро пятнадцать, за год до рождения сына он и поступил сюда. И до сих пор квартиру получить не сумел. Год назад пришел подполковник из управления обследовать условия, спрашивает: «Товарищ старший лейтенант, что у вас здесь?» Это он про их комнату. «А все здесь, — сказал Мокеев. — Спальня, столовая, библиотека, детская — все». В своей комнате мог он себе позволить чуточку юмора — тем более на такой юмористический вопрос.
«Как? — спросил подполковник. — А сын где спит? Вы ж говорили, что сын у вас». — «Так точно, сын Виталька, четырнадцать годов. Вот на этом диване спит сын, — сказал Мокеев и показал на диван. — А мы с женой вот здесь, — показал он на кровать, от которой до дивана было ровно метр и десять сантиметров. Еще в комнате помещался стол, на котором ели и Виталька готовил уроки, еще этажерка с учебниками Витальки и будильником, и у самой двери — вешалка на четыре крючка. — Восемь метров ровно», — сказал еще Мокеев подполковнику.
Подполковник как-то странно посмотрел на Мокеева и сказал только: «Я доложу, старший лейтенант, о ваших условиях».
— Ты, если не хочешь, не рассказывай. Я не настаиваю, — сказал лейтенант Володя.
— Ну что ты! — смутился Мокеев.
Володя и вправду мог подумать, что неделикатность совершил — спросил про отца.
И пока ели бифштекс с яйцом, и потом еще ждали компоты, и потом еще Мокеев чаю попросил — какой-то неправильный обед без чаю, — он и рассказал коротко про отца...
В сорок пятом отец не вернулся. И в сорок шестом не дождались, и в сорок седьмом не пришел. Была бумажка официальная: пропал без вести. Но ведь пропал — не погиб... Ждали. Мать ждала, и Мокеев ждал. Тогда его просто Колькой звали. Это уж как работать пошел — стал Мокеевым. Все Мокеев и Мокеев, по имени почти никогда. Мокеев скоро привык. Это удивительно, как к человеку может собственная фамилия пристать, даже имя заслонила.
Мать ждала... Кроме Кольки было их у матери еще двое — сестренка Нинка и меньшой брательник Мишка — он перед самой войной народился, в сорок первом, майский. Нинка на два года моложе Мокеева, а потом уж и Мишка.
Мать ждала вечерами. Собиралась семья, картошки поедят с простоквашей, фитиль у лампы прикрутят и сидят — сумерничают. Фитилек в лампе светит будто издалека-издалека, будто через поле какое или через лес. Мать рассказывает чего или просто молчит; ветер ищет в крыше щелки, вокруг углов навевается; дверь на щеколде вздрагивает, и слабое круговое пятно на потолке — от лампы, — будто живое, ширится, узится — пульсирует.
Мать сидит, вздохнет, столешню вдруг погладит рукой или младшего Мишку прижмет к себе, подбородок положит ему на макушку, и качается тихонько, и не мигает, не мигает — на фитилек глядит. И Мокеев видит, как глаз у матери становится большой, выпуклый, качается, потом вдруг молча прольется на щеку тяжелая слеза, пролетит все лицо и упадет Мишке в волосы. Мишка скажет только: «Мам, мокро». И мать отодвинется, улыбнется виновато: «Крыша прохудилась, мужички, капает».
Заходили соседки. Помнит Мокеев, как мать говаривала подруге: «Вот не верю, что убитый он, чувствую... не оборвалось между нами... осталось, что-то... Не убитый он, живой». Соседки сочувственно кивали, с болью и надеждой вглядываясь в худое материно лицо, пытаясь, быть может, найти в этом лице что-то и свое, чего не успели разглядеть вечерами в мутных военных зеркалах. У них в доме тоже было такое — военное, мутное. Ждали оккупации, закопали добро в землю, и зеркало закопали. Потом уехали, потом вернулись, выкопали добро, и зеркало оказалось мутным — выглядываешь оттуда, будто из тумана.
В оккупации они не остались, успели выбраться. Бедовали, голодали. Добрались до Зауралья, устроились кое-как. Мать работала, вечерами шила, вязала, игрушки мастерила — пропеллеры из бумажных обрезков на палочке с гвоздиком, куклы тряпичные с химическими глазами. Под конец войны сытнее стали жить. — паек дали хороший, на военном заводе мать устроилась, еще на подсобном хозяйстве помогала, и огородец свой выкроили на пустыре. Но как только Информбюро сказало про освобождение их района, на Псковщине, — засобиралась мать в путь. Уж и отговаривали ее на заводе — подожди, мол, куда спешишь, выгорело там все, да с ребятишками, да жить негде. Нет, не дала мать себя уговорить — снарядились, двинулись. Вернулись — и правда все выгорело. Ни жить негде, ни есть нечего, не во что ни одеться, ни обуться. Мать говорила: «А куда ж нам еще, как не сюда... И головешки родные... И отец вернется, не застанет никого — что подумает?»
Не знали еще тогда, что не дождутся отца.
А ждали, сколько лет ждали! Мокеев иногда думал даже: не тронулась ли мать, ожидаючи? Уж и сорок восьмой прошел, и пятьдесят четвертый, а мать все ждала, все не верила, что погиб. Померла она в шестьдесят первом. И незадолго до смерти матери слышал Мокеев, как говорила она с соседкой — чай они пили на кухне: «Нет, Мария, не убитый он. Вот не убитый — и все тут! Живой где-то, не могу оказать где, а живой. Такое у меня мнение, будто уехал он и — скоро обратно. Застрял будто, но почему — не знаю».
Мария солидарно вздыхала, шумно отхлебывала из блюдечка, глядела на себя в самоварном боку, отвечала: «Святая ты женщина, Таня, святая, бог должен бы тебя обрадовать. Помолилась бы, он услышит». Мать усмехалась: «Атеистка я, Мария, атеистка. И дети у меня такие, И бог твой меня в лицо не знает, не до меня богу». — «Как же, Таня, — отвечала соседка Мария, — это ль не чудо, если муж твой живой? Не божественное ли провидение, если так? Столько лет минуло, а ты веришь, чувствуешь его, живого...» — «Что об этом говорить, — вздыхала мать. — Может, в плену где, вон как у Дарьи Горшковой, из Канады пишет...»
Не отец не в Канаде оказался, а ближе. Хотя тоже не рукой подать: от Ленинграда Мокеев летел самолетом сколько часов, да потом автобусом добирался еще более того, да в райцентре попутку искал полдня и на ней сто восемьдесят километров по степи — как по столу...
И случилась-то все месяц назад. Мокеев в отпуск пошел. Пока с дровами возился, пака рамы утеплял, то, се — две недели прошли. Напоследок решил в Ленинград прокатиться, сестренку наведать и Витальке купить кое-что — Валя список составила. Приехал, побегал по магазинам, заскучал. Сестренка Нина говорит: «Чего маешься, съезди на родину на парочку дней — взглянешь и вернешься, — а я тем временем пошарю в городе по Валиному списку». А Мокеев и вправду собирался на Псковщину, только нерешительно как-то собирался — боялся, что ли, себя растревожить. Решился, поехал. Могилу мамину поправил, с соседями старыми поговорил, напоследок в поселковую столовую зашел — перекусить на дорожку. Там у окна за столиком дядя Вася сидел, Макушев, отцовский еще приятель. Дядя Вася домой в сорок шестом вернулся, покалеченный, лицо осколками перепахано, но веселый и — пьющий. Пил помногу, тем и славен был первые годы, как вернулся. Потом поутих маленько, и теперь он вот сидит у окна, интересуется прохожими и пиво тянет. Помахал Мокееву дядя Вася Макушев. Мокеев подсел к нему со своим супом и биточками. «Что, дядь Вась, на пивко перешел окончательно или так, для пересменки только?» — «Да, парень, как сказать... Ощущение я потерял, устал маленько. Пожалуй, выпил я свою цистерну, будет. Вот теперь крепче «жигулей» не беру, а и без «жигулей» не могу — равновесие рушится».
Дядя Вася был все такой же. Только морщинки стали резкие — каждая сама по себе, как вельвет. Мокеев сказал ему об этом. «Да, брат, заспиртованный я капитально, чего уж! — добродушно согласился дядя Вася и спросил вдруг: — А батька чего тебе пишет?» — «Какой батька?» — не понял Мокеев, и что-то неожиданно замерло в нем и заныло. «Как какой!.. Твой батька, чей же?! — удивился дядя Вася. — Неужели не знаешь! Эхма! Рано я пить завязал, мы бы с тобой теперь ха-арошую канистру выжрали по такому поводу». — «Чего-то ты темнишь, дядь Вась, — сказал Мокеев и увидел вдруг тот далекий свет прикрученного фитиля в темной избе, и пульсирующий круг на потолке, и мать увидел — как живую, и слезу в ее глазах — как живую: как она копится и вдруг падает Мишке на голову... «Да что ты, парень, да живой твой отец, живой... покойница-то мать верно говаривала, что живой. Гляди-ка, угадала мать, царство ей небесное!.. Мы с отцом твоим перед войной в совхозе вместе работали...» — «Да знаю я, знаю!» — «Ну и прислал он недавно конверт: так и так, Вася Макушев, если ты живой и помнишь меня, отпиши свидетельское письмо на собес про наши с тобой общие годки в совхозе... Он, видишь, на пенсию выходит и стаж разыскивает». — «Где?» — только и выдохнул Мокеев. «Письмо-то? А дома лежит, за зеркалом. Пойдем, что ли?» — спросил дядя Вася, будто можно было не пойти. Мокеев встал, забыв про биточки, дядя Вася взглянул неодобрительно, крякнул: «Кхе, брат, ты того... доешь... непорядок...»
Мокеев послушно доел и двинулся следом за дядей Васей.
На конверте был обратный адрес, и в конце письма тоже был обратный адрес, и почерк, чувствуется, нетвердый — мало в жизни человек писем писал, буквы углами стоят, каждая сама по себе.
И про них, семью, ничего отец не спрашивает в письме. Вот что странно — ничего не спрашивает. Будто в другое место пишет, не в родной поселок.
Мокеев вернулся в Ленинград, дождался сестренку Нину с работы, и начали они советоваться. Много чего говорили, теперь кое-что и вспомнить неловко. Даже такое было: не лихой ли какой человек объявился под отцовым именем? По телевизору недавно историю передавали похожую, так мало ли!.. Особенно, если в плену был... Словом, может, еще и не отец окажется. Но это все Мокеев сам высказывал, Нинка, сестренка, со всеми предположениями сначала вроде соглашалась, а потом отвергла: нет, наверняка отец. Не зря же мама говорила, что живой он, живой. С тем и померла. Так до самой смерти своей и не признала отца погибшим.
Что мог Мокеев против такой женской проницательности сказать? Только рукой махнул.
Но и посоветоваться больше не с кем, только с Ниной да с мужем ее. Муж, конечно, инженер, на хорошем заводе работает, но ничего вразумительного сказать он не мог. Сказал только: сходи куда следует, предупреди — так и так, мало ли... чтоб без неожиданностей...
В общем, решили этот вопрос больше не теребить. Мокеев сказал, что сам подумает, как поступить.
Стали с Ниной по альбомам искать отцовы карточки. Пока росли — сколько смотрели, запоминали, как батя выглядит. А выросли — и альбома не найдешь в доме... И дом-то — две малогабаритные комнаты на Выборгской стороне. Перебрали все бумаги, нашли. Опять посоветовались, отобрали три карточки: первая — где отец молодой, с дядей Васей снят, пожелтела карточка, но разобрать можно; вторая — где отец с матерью, у старого их дома, на фоне, а позади, на ступеньке, сам Мокеев сидит, тогда еще Колька; третья — за столом снято, какой-то праздник был, все с рюмками, и дядя Вася тут, и прочие отцовы дружки, и родня, и мать, конечно. Это на тот случай, если понадобится спрашивать, кто есть кто, если сомнение возникнет. Тридцать лет все-таки — время!
Решили так: в остаток отпуска Мокеев слетает проверить — действительно отец или другой кто. И еще решили, хотя Мокеев и не просил, что стоимость проезда — самолет и остальное — поделят пополам. Мокеев сначала не соглашался, но инженер Нинин настоял — у нас, мол, детей нету, нам полегче вашего, и премиальные у нас, и вообще. Мокеев подумал и согласился: свой резон тут был.
В общем, полетел он. В полете все думал про подмену: может быть такой вариант, если, скажем, отец в плен попал? Узнали про его жизнь все подробности, человека подобрали, подходящего по обличью и по комплекции, и заслали вместо отца. С его документами. Или просто с историей его жизни.
Карточки Мокеев раза три вынимал в .самолете, рассматривал. Решил: если уж увидит он настоящего своего отца — не мажет быть ошибки, в точности сам узнает. На всякий случай вспомнил, пока летел и потом, пока в автобусе качало, — вспомнил, как Мишка, самый из Мокеевых младший, который теперь на Востоке начинает свою офицерскую жизнь, — как он ходит, как голову клонит, когда внимательно слушает, как ест и лицо Мишкино. Мать говорила, что Мишка у них — самый на отца схожий. И походкой, и манерой, и лицом. Мокееву, помнится, еще обидно было от матери такое слышать.
В районный центр он приехал вечером, пришлось в гостиницу пробиваться. Пришлось даже удостоверение свое гаишное развернуть: мест мало, совещание какое-то намечалось назавтра, крутом броня сплошная, — не хотят верить, что на одну ночь, потом, мол, возиться, выживать да уговаривать...
Наутро в милицию пошел, в местное ГАИ. Так и так, автобус только во второй половине дня, а у меня каждый час на счету — помогите, коллеги. Опять пришлось удостоверение развернуть. И ситуацию пояснить: так и так...
Младший лейтенант посадил Мокеева в свою желтую коляску и отвез к большой дороге местного значения. Некоторое время они там постояли, потом младший поднял руку и остановил самосвал с камнем. И сразу попал на кого надо — из того самого совхоза шофер оказался. Мокеев уважительно на младшею взглянул — знает парень дело, зря руками не машет. Показал младший на Мокеева водителю, сказал:
— Наш человек, по делу едет, подбрось.
Водитель оценил Мокеева, на кабину кивнул — и тронулись они вперед. Сто восемьдесят километров было впереди — не баран чихнул. Так-то версты невелики, конечно, но Мокеев человек северный, и степная жара пришлась ему очень не по нутру. Через двадцать минут рассупонился он весь — до трусов. Тем более водитель сам пример подал.
И все бы ничего, и легкая бы дорога, если б вдруг за каким-то пыльным поворотом не оказались двое с протянутыми руками — стоят, просят посадить. И водитель останавливается, вот что удивительно. И начинают они всерьез толковать, как он их довезет до какого-то места. А где их везти, этих ребят? В кузове камень рваный, и вообще — самосвал...
Парни поскидали свои пиджачки, водитель им замасленный матрас выдал (уж не специально, ли возил с собой?), и начали они там, в кузове, пристраиваться. Каменюки гремят — эта ребята их поудобнее выкладывают, чтоб брюки не порвать.
Водитель Мокееву, глядя в удивленное его лицо, сказал:
— Ты, парень, глаза не выпячивай. Знаю, что нарушаю, так чего делать? Тебе, надо ехать, им тоже надо. А попутных, может, сегодня до вечера не будет. И палит сам видишь, как. Тут, брат, как в тундре — оставишь человека, а завтра за ним можно катафалк присылать. Всякое было. А ты, парень, не местный?
— Приезжий, — согласился Мокеев.
— То-то, вижу, удивляешься. Наши-то сквозь пальцы на это дело, — сказал водитель, и поехали они.
Нельзя сказать, чтобы осторожнее он машину повел, — нет, по-прежнему поехали. И когда подкидывало самосвал и камень сзади грохотал — нехорошо Мокееву было. Еще жарче, и на душе нехорошо. И не знал он, как тут поступить. С одной стороны, он, конечно, инспектор, и такая транспортировка людей, да еще на его глазах, — чистое преступление. С другой — конечно, он тут в цивильном облачении, и местные условия, так сказать... И правда: как людей бросишь в, такой, стели, когда жарит со всех боков, и пыль, и воды нет, и неясно, сколько до ближайшей воды километров, и есть ли сзади попутные?!
Потом жара и дорога без примет все-таки сморили Мокеева, он заснул. И навалилась на него сразу усталость за все: и материна могила, и дядя Вася с его таким заявлением, и старые карточки, которые все в душе всколыхнули, и самолет, столько часов гудевший своими турбинами, и долгий автобус до райцентра, и гостиница, в которой выспаться толком не дали, и, главное, мысли одолевали. А теперь, когда самосвал легко катил его в нужном направлении, он вдруг устал и так заснул, что не слышал даже, когда машина притормозила и те двое сошли. Не слышал Мокеев и первого грома, а от второго, который с оттяжкой прокатился над самой головой, проснулся. Туча закрыла почти все небо — толстая, болезненно-сизая. Они въехали в дождь, и небесная вода смыла со стекол пыль, и капот перед глазами заблестел, будто самосвал только выкатился с конвейера, из заводских ворот. Под колесами пошла глина. Они как раз проезжали какой-то промежуточный поселок — домиков двадцать.
Тут и перевернулись. Дорога в этом месте шла по небольшому, метра в четыре, откосу. Машина вдруг пошла плавно разворачиваться влево. Водитель правильно вывернул руль, но задние колеса уже попали на уклон, и машина аккуратно легла на правый борт. Мокеев не успел ни испугаться, ни крикнуть — земля оказалась рядом с лицом; он успел только ухватиться за руль и слегка подтянуться влево, подальше от летящей навстречу глины. Кабина оказалась повыше кузова, но сползала и выравнивалась, и Мокеев вдруг вспомнил своего крестника, которого в свое время вытащил из кабины на болоте, и ему стало плохо, так, что даже застлало глаза. Не от страха, не от воспоминаний о том пожаре — нет. Только теперь, когда они уже тихо лежали на правом борту, он услышал грохот камней, вылетающих из кузова в глину, и вспомнил о тех двух парнях, которые на промасленном матрасе и своих пиджачках ехали позади кабины. Он застонал от этой мысли и услышал водителя:
— Прижало тебя?
Водитель спросил таким обыденным голосом, будто всякий раз на этом месте переворачивался с грузом и ему это уже прискучило.
— Парней побьет, — промычал Мокеев.
— Каких парней? — удивился водитель. — Проспал ты, сошли они давно, парни, пусто там...
Когда они выбрались через левую дверцу, в кузове и вправду было пусто. Камень выкатился и россыпью лежал на мокрой глине. И был даже какой-то свой порядок в этой картине. Во всяком случае, нечто подобное Мокеев видел не раз на снимках ГАИ и сам не раз нечто подобное фотографировал, когда дежурил. «Диафрагма пять и шесть — и одна пятидесятая» — он даже выдержку прикинул, взглянув на опрокинутый самосвал. Привычка...
К ним спешили люди в сапогах и широких дождевиках, и Мокеев только сейчас увидел, что они с водителем стоят под дождем в одних трусах. И полез в кабину сверху, через левую дверь, за штанами и рубахой.
Самосвал довольно быстро поставили на ровный киль — народ сбежался резво. Дождь прошумел и ушел дальше. Водитель вывел машину на дорогу, развернул кормой к месту происшествия, и ему быстренько, руками, набросали камень обратно. Мокеев и подивился, и порадовался такому порядку вещей: местные условия.
До поселка, указанного на отцовском конверте, оставалось им теперь немного. Чаю попили, попереживали вслух и двинулись. Если до переворота они почти не говорили с водителем, да Мокеев еще спал в дороге, то теперь говорили не переставая. Рассказали, кто где служил, кто на ком женат и сколько детей у каждого. И про оклады поделились. И про условия снабжения. И про всякий дефицит. И про «Запорожец», и про новые «Жигули» перекинулись.
Но все же Мокеев не стал открываться водителю, зачем в такую даль приехал. Водитель вокруг да около этой темы походил, но допытываться не стал. Начал рассказывать что-то про соседа, и выходило так, что рассказывает он про отца. По возрасту выходило, по имени. Мокеев молча волновался и вроде бы из вежливости задавал вопросы: женат ли тот сосед, почему водитель по имени его зовет, без отчества, и всякое такое.
Водитель отвечал охотно. И выходило по его рассказу, что сосед должен идти по возрасту на пенсию, что мужик он толковый и правильный, что живет он малой семьей, женат, но не завязались дети, что уроженец он чужой, нездешний, но после войны тут осел. И все здешние его своим считают. Еще выходило, что обижен сосед на порядки и собирает стаж письмами с прежних мест работы и жительства, хотя, конечно, война прошла, какие теперь свидетели — пустое дело искать, только расстраиваться! А стажу не хватает, и он, водитель, сам не так давно письмо соседское отвозил в район, чтобы быстрее дошло.
— А как фамилия твоему соседу? — спросил Мокеев. — Ты так о нем рассказываешь — мне даже фамилия интересна стала: забавный, видать, человек...
— Забавный, — согласился водитель. — А фамилия у него самая обыкновенная — Мокеев. Мокеев Василий.
— Надо взглянуть на твоего Мокеева, — сказал еще Мокеев, чувствуя, как колотится сердце, и только сейчас, кажется, по-настоящему испугавшись случившегося: ведь мог и не доехать! — Ты мне покажи его, как приедем.
— А чего ж, покажу. Завтра с утра познакомлю. Надо чего заказать — пожалуйста, можешь с ним без церемоний. И сапоги стачать, и валенки свалять, и по дереву, и печное дело, — пожалуйста, он не откажет. Правда, и свое возьмет — за работу. Себя уважает, — сказал водитель, без осуждения сказал, нормально сказал, как говорят о крепком, об основательном работнике.
И Мокееву ужасно как захотелось, чтобы все вышло без обмана, чтобы отец оказался отцом, чтобы узнал себя на карточках, и мать чтоб узнал, и чтоб его, Николая, своего старшего, узнал бы в пацане, который на ступеньках сидит, наголо стриженный, с деревянной саблей в руке. И еще вспомнил Мокеев про отца. Мать рассказывала: отец минуты без дела не сидел, что стрясется — сейчас починит, отладит, зашьет, приколотит...
Отец... Должен быть он!
— Зачем же с утра, — сказал он водителю. — Как приедем, сразу и покажи мне твоего Мокеева.
Водитель посмотрел на Мокеева, покачал головой:
— Странный ты парень — всю дорогу молчал, теперь тебе Мокеева подавай на ночь глядя... Темнишь ты что-то...
— Да чего темнить, — сказал Мокеев. — С интересным человеком почему не встретиться.
Водитель промолчал, не ответил, да и Мокеев сам понял, что слова прозвучали фальшиво. И его интерес к соседу Мокееву сразу прояснился, и водитель, наверное, не забыл, как младший лейтенант в райцентре сказал: «Наш человек...»
Впрочем, никаких вопросов водитель больше не задавал. Когда они приехали, и вышли наконец из кабины, и попили холодного квасу, водитель не стал рассуждать, вывел из сарая «ижа» с коляской и, бросив Мокееву! «Я скоро!» — укатил. Предварительно он переговорил о женой, выяснил, что соседи где-то на другом конце поселка, у тех-то или у того-то...
Начинало темнеть. Хозяйка угощала Мокеева, пододвигая к нему тарелки, но ему кусок в горло не лез, и сердце колотилось вслух, и все было странно Мокееву в эти минуты: и этот поселок, и длинная дорога, и удачное опрокидывание, и этот прохладный дом, и ясное высокое небо, теряющее окраску.
...«Иж» развернулся у штакетника. Водитель привез своих соседей, которыми так вдруг заинтересовался случайный пассажир. На багажнике сидел мужчина, Мокеев даже лица не смог различить — то ли боялся присматриваться, то ли волновался до потери фокусировки... В коляске сидела женщина, Мокееву незнакомая.
Он поймал себя на этом — женщина незнакомая. А мужчина, значит, знакомый? Как же так? Он еще и не рассмотрел лица, еще ничего толком не понял и походки не видел — ничего не видел, слова от него не слышал, а узнал...
Узнал ли?..
Человек слез с багажника, попытался всмотреться в Мокеева из-за штакетника. Водитель кивнул ему на калитку, и Мокеев-старший вошел.
Он шел к крыльцу не торопясь, очень спокойно шел, привычно ступая по этой земле, и Мокеев-младший вдруг увидел, каким будет Мишка, когда состарится и доживет до отцовых лет. Все было знакомо, все было Мишкино, то есть наоборот — в Мишке все было отцово...
Мокеев чуть было не сказал: «Здорово, батя». Те самые слова, которые он, пока летел и ехал, сколько раз повторял, представляя себе встречу!
Отец остановился, протянул руку:
— Мокеев Василий Савельич.
Мокеев-младший тоже протянул руку, пожал отцовскую заскорузлую ладонь и сказал:
— Очень приятно.
И не назвал себя.
Водитель стоял рядом, все наблюдал, приподняв левую бровь: где это видано, чтоб человек моложе вдвое да свысока так здоровался. «Приятно» ему, а не назвался.
Мокеев-младший смутился, только сейчас поняв, что не назвал себя отцу, и сказал:
— Сядем?
Отец пожал плечами, посмотрел на водителя, будто советуясь. Водитель спросил:
— Я не помешаю вам?
— Нет-нет, — сказал Мокеев-младший, — наоборот даже...
Что — наоборот, он и сам не знал. Он торопливо полез в карман, вытащил из бумажника карточки и протянул их отцу:
— Взгляните, пожалуйста...
Отец долго рассматривал фотографии, вздыхал, смотрел на Мокеева и наконец спросил:
— Откуда они у вас?
— Как откуда? — удивился Мокеев. — Это мои... то есть наши, с Ниной... А Михаил теперь на Дальнем Востоке, училище окончил, служит там...
Отец покачнулся, оперся двумя руками о скамью и стал всматриваться в Мокеева.
— А вы?.. — начал спрашивать он и не спросил до конца — все смотрел и смотрел, переходя глазами с лица на волосы, на глаза, рот, нос, брови, на плечи, на руки, опять на волосы и снова на глаза... Не узнает?
— А я — Николай, — сказал Мокеев сдавленно. — Здравствуй, батя...
— Николай, — тоненько сказал отец. — Коля? — тонко-тоненько, не своим голосом спросил отец. И заплакал.
— Ну как же, батя, как получилось? — спросил, не удержался Мокеев.
...Ночь глядела в окно, уже и поплакали, и выпили, и о многом рассказали друг другу. Наталья Семеновна, жена отца, оставила их одних, и они сидели теперь, отец и сын, незнакомые друг другу.
Отец вздохнул, встал молча и достал из комода пачку писем, перетянутых резинкой. Отобрал несколько конвертов, протянул сыну:
— Вот...
Мокеев читал листки, сломанные на сгибах:
«На Ваше заявление... сообщает... местонахождение Вашей семьи не установлено...», «В ответ на Ваше письмо, дорогой товарищ Мокеев, с горечью сообщаем, что дом, в котором жила Ваша семья после Вашего ухода на фронт, был разбит немецкой бомбой с самолета и под обломками от взрыва погибли все три семьи, проживавшие в этом доме... примите наши соболезнования... бейте проклятого врага, чтоб...».
— Батя, — сказал Мокеев, — это было, нам соседи написали, что дом сгорел. Но бомба попала после, когда мы уехали, батя, это после было... — Отец молчал. — А ты поверил, батя?
Отец кивнул. Лицо его дергалось, губы кривились — он еле сдерживался, лоб вспотел и влажно взблескивал под светом настольной лампы из угла.
— И после войны не написал больше, ни разу и не заехал?
— Ты дальше читай! — сказал отец.
Мокеев прочитал дальше:
«Похоронить останки тех семей раздельно не представилось возможности, дорогой товарищ Мокеев, так как все взрослые и дети были убиты взрывом, а дом полностью сгорел, вместе с мебелью и носильными вещами, поэтому останки пришлось положить в братскую могилу, сразу после той бомбежки. Извините, торопились, враг подходил, Вы фронтовик, Вы должны понять...»
Долго они сидели и молчали — и младший Мокеев, и Мокеев-старший не знали, как им теперь быть. Объединяют их эти нечаянные годы разлуки или окончательно разъединяют? Младший Мокеев не мог заснуть в эту ночь, забылся только под утро ненадолго. Да и старший проворочался, вспоминая, сколько раз порывался съездить на родное пепелище, но так и не съездил: боялся добить себя. И так теперь выходит, по окончательному расчету, что он себя берег, а жена троих вытащила до полной человеческой зрелости, а он тут, вдали, горе свое отбывал...
К вечеру собрался Николай в обратный путь. Отпуск кончался — все сошлось, можно возвращаться. Напоследок пригласил отца к себе в гости. И уехал.
И вот теперь ждет на праздники отца Мокеев. Утром сегодня телеграмма пришла: будет отец завтра утром. И сейчас Мокеев прикидывал, куда он отца поместит. Если один — еще ничего, как-нибудь, а если с женой — придется просить начальство с гостиницей помочь, иначе не выкрутиться на восьми-то квадратах...
Вот об этом обо всем и рассказал Мокеев лейтенанту Володе, коротко рассказал, в двух словах.
— А мать, говоришь, так и не поверила в его смерть?
— Так и не поверила.
— Телепатия? — спросил лейтенант Володя.
— Может быть, — сказал Мокеев. — Или — сердце.
В дежурной комнате все было спокойно. Патрульные машины молчали пока. Позвонил водитель автобуса с Владимирской улицы — его ударил грузовик. Яклич выехал туда, разбирается.
Со второго этажа спустился начальник. Выслушал рапорт, полистал журнал:
— Тихо, значит? Бои местного значения...
— Вот именно, товарищ полковник, местного.
— Ну-ну, к вечеру надо ждать событий, — сказал полковник, — прогноз обещает похолодание к вечеру, каток. Передайте патрульным машинам, чтоб поговорили на перекрестках об осторожности. И сами, Мокеев, пока тут тихо, прокатитесь по городу. Да, кстати, загляните на Театральную площадь — там соревнования по вождению, проверьте ограждение и зрителей попросите держаться от колес подальше, подальше.
— Ясно, товарищ полковник.
— И дорожникам напомните, чтоб сыпали песок.
— Уже звонили.
Мокеев поехал по городу, время от времени включая динамики и предупреждая пешеходов об осторожности.
Поехал на площадь. Ограждение стояло — веревочное, по краю тротуара. Зрителей было немного, смотрели на мастерство вождения, хотя, по совести сказать, смотреть особенно не на что было. Соревновались две автобазы. Мокеев последил, как грузовик проходит «змейку», как неуверенно водитель подает задним ходом в «гараж», как, наверстывая время, несется к «габаритам» — чуркам, мимо которых нужно провести машину, не тронув колесами. Судья с флажком у «габаритов» вдруг взмахнул не вовремя, будто закрываясь, и вскрикнул, поднимая к лицу и вторую руку. Чурка, обозначавшая правый габаритный край, вылетела из-под колеса и вскользь мазнула судью по голове. Машина уже стояла на финишной черте, к судье побежали, и водитель подбежал, и врач подбежал, захлопотал около с какой-то мазью, а несчастный судья нервно хлопал себя флажком по ноге. Страшного, в общем, ничего не стряслось, но — могло. Такой чуркой из-под колеса могло и зашибить, если б как следует попало...
— Правого колеса не чувствуешь, — сказал Мокеев водителю, который смотрел на хлопоты виновато и, кажется, не понимал причины.
И Мокеев вспомнил утреннюю планерку и тот вчерашний случай, когда мебельный фургон, разворачиваясь во дворе, задел правым колесом мальчика Борю. Здесь, на соревнованиях, чурка, а там, в жизни, Боря...
«Не чувствуют люди своего правого колеса, — почему-то обобщил Мокеев, сидя уже в «Москвиче» и направляясь к ГАИ. — Может, вообще многие беды в жизни от того, — неожиданно предположил Мокеев, — что правого колеса водители не чувствуют? Водители и вообще все...»
В каждом деле есть свое правое колесо. Мокеев вспомнил, как недавно в одном дворе увидел костыли, торчат из стены на полметра, острые. Мокеев тогда дворника разыскал, показал ему на костыли, на играющих детей.
— Дак чего? — не понял дворник.
— Да загни! — потребовал Мокеев. — Долго ли до беды.
В дежурке было по-прежнему тихо. Яклич вернулся, рассказал, что молодой шофер слегка ударил сзади автобус на спуске, у завода, говорит: взглянул вправо, не успел среагировать. Ударил не сильно, пустяк, потерь никаких, но талон Яклич ему все-таки проколол: за неправильно выбранную скорость в конкретно сложившейся ситуации.
Яклич быстро определил причины и степень вины: восемнадцать лет все-таки — стаж.
Нужно было позвонить Вале, посоветоваться насчет приезда отца. Кстати, о телеграмме она еще не знала.
Мокеев набрал номер — занято. Еще набрал — опять занято. Перешел в соседний кабинет, чтоб не загружать дежурный телефон; там у них, в учительской, вечно кто-нибудь виснет на проводе, девчонки вцепятся в трубку — не оторвать.
Дозвонился наконец. Валя подошла. Решили по телефону не обсуждать вопрос, оставить на вечер. Еще Валя сказала, что задержится сегодня: школа наконец договорилась с шефами и через час дадут автобус — поедут в совхоз, на экскурсию. Что-то быстро сжало Мокееву сердце, и обычный такой холодок возник, будто падаешь во сне или въяве кто-то падает, у тебя на глазах.
Он хотел что-то сказать насчет гололеда, но раздумал отговаривать — несколько дней Валя жаловалась: автобуса не дают и экскурсию переносят со дня на день. Теперь вот дали. «Не вовремя дали», — подумал Мокеев. И помощник Олег, будто услышав, пропел, откладывая Тургенева и потягиваясь:
— Гололед на земле, гололед!..
Начинало смеркаться, медленно падал редкий снег, и Мокеев по старому опыту знал: так оно не кончится сегодня — «боями местного значения».
Мокеев ходил по дежурке маятником, потом забрел в соседнюю комнатку, где стоял телетайп, потрогал клавиши, постучал по сейфу ладонью, открыл крышку спецчемоданчика — все было на месте, все в своих гнездышках: фотоаппарат, объективы, кольца, планка, лупа, пинцеты. Закрыл крышку, снова взглянул на часы — прошло десять минут.
И он понял, что нужно ехать.
Он сказал Олегу, что проедет по дороге к совхозу километров десять и потом вернется: на этом расстоянии с ним можно держать связь по радио, если что — пусть Олег вызовет.
Олег сказал на прощание:
— Позови меня, позови меня, если надо, то позови... — и снова уткнулся в Тургенева.
Дежурство обещало быть тихим до конца. Олег еще не пропитался тем ощущением дороги и движения, какое обрел Мокеев за пятнадцать лет.
А Мокеева беспокоил тот самый спуск с поворотом, который перед самым совхозом. В прошлом году, тоже в первый гололед, самосвал пошел юзом, крутило его волчком, пока не влетел в совхозный забор — доски проломил и застрял по диагонали. Торчал из забора, как барельеф.
На выезде из города Мокеев постоял, пропуская машины и следя с замиранием сердца, как начинают поерзывать колеса. Показался знакомый автобус с желтой каймой. Мокеев увидел в переднем окне белую шапочку Вали и лицо ее, и она его увидела и махнула рукой. Он сел в свой «Москвич» и поехал впереди автобуса, метров на сорок впереди. В зеркальце Мокеев следил за дистанцией, хотя мог и не следить — водитель автобуса понял, что к чему, и сам пойдет сзади, как пристегнутый. И ребята, Валин класс, сейчас тянут шеи, заглядывая вперед, на милицейский «Москвич» с рупорами наверху — один рупор нацелен вперед, другой смотрит назад.
Когда почему-то автобус стал догонять Мокеева, он включил микрофон и сказал:
— Потише, приятель, потише.
Он это по-домашнему сказал и видел в зеркальце, как водитель смешливо приложил руку к виску: «Слушаюсь!»
Мокеев в ожидании того совхозного спуска с поворотом стал думать про Валю, про ее ребят, про этого водителя-шефа. И про риск. Вот если со стороны посмотреть, в руках этого паренька за рулем ни много ни мало — класс. Тридцать душ вместе с Валей. Сколько сердца положено, чтобы вырастить тридцать человек... сколько денег, нервов. И сколько — когда вырастут — Россия получит от них, даже если не станут они знаменитыми, а останутся незаметными и просто хорошими мужьями и женами.
А ведь одно неверное движение руки, или гололед, или пьяный навстречу — и весь город в слезах. Как тогда, лет десять назад, когда шквал прошел, в июле. Детсад не успели загнать под крышу, и береза упала — вдоль дорожки, где мальцы шли, держась за веревочку... Весь город плакал.
Белая шапочка Вали в зеркальце, а лица теперь не видно — скользко на дороге, автобус еще поотстал. «Соображает парнишка, что не сенаж везет», — одобрительно подумал Мокеев.
С Валей Мокеев познакомился здесь же, в этом городе, еще когда служил. Ну, гуляли, танцевали, вместе из увольнения бегом бежали — в молодости все впритирку, все до последней минутки хочется исчерпать.
Когда отслужил Мокеев, вернулся на Псковщину, к матери. Вале пообещал письма писать и, как устроится, приехать за ней. Валя ничего от него не требовала — ни обещаний, ничего. Она молчала и опускала голову, будто задумываясь. И Мокееву становилось хорошо и весело. Он знал, как подружки нашептывали Вале, что зря она с солдатом связалась, только время теряет: он уедет и адрес забудет — в двадцать лет на такие вещи память некрепкая у парней...
Весело становилось Мокееву, потому что знал он точно: вернется. И либо Валю с собой заберет, либо сам останется. Либо куда вдвоем махнут. Вдвоем — обязательно.
Валя молчала, — значит, было у нее сомнение. А Мокееву весело было — оттого весело, что заранее знал, как обрадует Валю, когда приедет. В первом письме сообщил, что мать его встретила, что рядом городок есть небольшой и заводец там, не сказать, чтоб знатный, но работать можно, и квартиру сулят через сколько-то, если, конечно, жена будет и ребенок. И еще написал, что через два-три дня едет он в этот городок и устраивается в общежитие и с работой, а потом сразу адрес сообщит. Валя кончала свой педагогический, и ей в ту зиму нужно было распределяться. Так что требовалось Мокееву устраиваться капитально.
Но не получилось капитально. В общежитии частые пьянки были. И не сказать, что плохие ребята жили с Мокеевым и комната — нормальные ребята, четверо армию отслужили. Пили, не задираясь, чрезмерно не шумя, и это-то спокойствие более прочего испугало Мокеева. «Втянусь!», — думал он. Походил по другим комнатам, — может, там другая жизнь?
Мокеев подумал-подумал и написал Вале, что не зовет ее в этот городок, думает рассчитаться — не по душе место. В детали он вдаваться не стал — не по душе, и все.
Рассчитался, заехал к матери, сказал свое мнение относительно дальнейшей жизни. Поехал к сестренке Нине в Ленинград, погостил у нее в субботу — от поезда до поезда. В воскресенье утром вылез на знакомой станции, с елками вокруг большой станционной клумбы и потопал влево, через, пути, к Вале. У родителей ее был маленький домик на окраине, почти в лесу. В домике том сейчас они и живут, на восьми метрах. Туда и подполковник из управления приходил. Что-то дело снова заглохло — нужно бы поворошить насчет квартиры...
На дороге было относительно свободно, машины шли осторожно, лед поблескивал под фарами. Длинный спуск у совхоза Мокеев с тревогой рассматривать начал издалека — еще не совсем стемнело. Машины наверху замирали, будто водители задумывались: не переждать ли? И Мокеев понял, что спуск посыпать еще не успели. И решил, что сейчас же заедет к механику в совхозный гараж и заставит посыпать спуск сию минуту — не уедет, пока не сделают.
Он подъезжал к повороту, когда наверху появился МАЗ, не задержался, перевалил через гребень и пошел вниз, не сбавляя скорости. И внутри замерло, и Мокеев понял — вот оно...
Внимательно следя за МАЗом, он повел «Москвича» навстречу по самой обочине, взглянул в зеркальце и увидел радиатор автобуса сразу за собой. Водитель в автобусе вопросительно заглядывал вперед, на Мокеева, будто испрашивал разрешения на обгон, не понимая, почему тот замешкался. И больше Мокеев не видел ничего, кроме МАЗа на спуске. МАЗ уже шел косо, и Мокеев вдруг сказал вслух:
— Не тормози теперь, только не тормози, парень!
Но водитель МАЗа, должно, не услыхал — машину тащило вниз, разворачивая поперек полотна. Мокеев увидел длинный кузов с какими-то ящиками, перехваченными сверху веревкой. МАЗ теперь несло уже задом наперед и продолжало крутить. Ясно было, что МАЗ успеет сделать еще один поворот и на уклоне дороги, где теперь медлил Мокеев и автобус за его спиной, сметет с дороги и Мокеева, и автобус. Если, конечно, не случится чуда. Но чуда Мокеев ждать не имел права. Он утопил педаль газа и рванулся навстречу МАЗу, норовя так стать, чтоб сколько-нибудь сбить ему инерцию.
Валя, вся подавшись вперед, к ветровому стеклу, сначала не поняла — как это вдруг «Москвич» впереди сам коснулся тяжелой машины, почему-то взлетел, как картонный, и упорхнул с дороги. И как это такая тяжелая машина, только что несокрушимо и страшно вертевшаяся навстречу, внезапно замедлила движение и замерла в метре-полутора от автобусного передка. Потом сзади, за Валиной спиной, тоненько и страшно закричала девочка — кажется, Эля Морина...
Утром на планерке, когда помощник Мокеева младший лейтенант Олег Волков докладывал итоги за минувшие сутки, он вдруг увидел из окна кабинета начальника ГАИ угол за гаражной стеной и в том углу смятый кузов старой «Победы» и рядом мокеевский «Москвич», странно и страшно сгорбленный ударом.
Олег, продолжая докладывать, удивился: «Сколько бывал в гараже и никогда не заглядывал в этот угол! А со второго этажа вдруг увидел...»
И тогда только понял Олег Волков, что сейчас он — третий на этом стуле в кабинете начальника. Третий — после старика Булыгина и после Мокеева.
Полковник сказал, взглянув на часы:
— Товарищи, сейчас прошу всех по местам. Летучку начнем ровно в десять тридцать. Я — на вокзал. Через пятнадцать минут ленинградский поезд. Вагон пятый, — сказал он, глянув в телеграфный бланк. — Вас, младший лейтенант Волков, я попрошу за руль.
Полковник милиции Шарапов сидит в своем кабинете за обширным столом. Перед ним, вытянувшись, стоит на почтительном расстоянии участковый старшина Поздняков.
— Значит, сосед, говорите?.. — прищурившись, тянет Шарапов.
— Так точно, товарищ полковник, сосед... Места у нас на трибуне рядышком были. Он мне и билет продал... «Дружок, — говорит, — не пришел...» — Поздняков отвечает медленно, запинаясь, как бы самому себе не веря. — Аккурат в перерыве между таймами принес он две бутылки. «Хлебни, — говорит, — кваску, охолони малость...»
— Ну?
— Ну и сомлел я... На жаре...
— А в себя когда пришел?
— Наутро только... — Поздняков мнется. — В вытрезвителе этом самом.
— Дежурному вы сразу же сообщили, что служите в милиции?
— Так точно!.. А как же, товарищ полковник...
Шарапов с сомнением смотрит на Позднякова.
— Подобрали вас в нетрезвом виде в сквере около стадиона. Может быть, вы пистолет и служебное удостоверение по дороге потеряли?
— Никак нет, товарищ полковник! Трезвый я был!
— Ну как же трезвый? Поглядите, что врач пишет: «Сильная стадия опьянения с потерей ориентации во времени и пространстве».
— Не знаю, чего он там пишет... А только не пил я ничего спиртного!..
Шарапов встал из-за стола и прошелся по кабинету.
— Как же тогда объяснить все это? — спрашивает он наконец.
Поздняков молча пожимает плечами.
— Ведь по-вашему получается, коли спиртного вы не пили... — Поздняков с испугом глядит на полковника, а тот продолжает: — Получается, что вас о т р а в и т ь х о т е л и? Кому же это понадобилось?
— Не знаю, — хрипло отвечает Поздняков. — Я вам, товарищ полковник, все как есть рассказал... Дочерью своей клянусь...
Стадион, переполненный людьми в день ответственного матча. Мяч взлетает над зеленым полем, его бьют головой, он опять взлетает... Нападающий несется к воротам противника... Крики, рев болельщиков...
Поздняков среди зрителей на трибуне. Сосед протягивает ему бутылку. Поздняков тянет квас прямо из горлышка...
Мяч опять взмыл над полем чуть не к самому солнцу. И снова — атака, опять кричат взволнованные болельщики. Кричит сосед Позднякова.
Лицо участкового покрывается капельками пота. Он отирает лоб платком... И вдруг чаша стадиона начинает покачиваться в его глазах, затем она плавно набирает скорость, переворачивается — и свет меркнет...
Безлюдная аллея недалеко от стадиона. По ней идут трое, вернее, двое ведут третьего, который не в силах даже передвигать ноги. Они посадили его под кустом, но он беспомощно повалился на спину. Двое обнялись и, покачиваясь, побрели прочь. А третий так и остался на траве с раскинутыми в стороны руками.
Поздняков повторяет хрипло:
— Не знаю... Я вам, товарищ полковник, все как есть рассказал... Дочерью своей клянусь...
Раздался щелчок, и лента на диктофоне остановилась. Аппарат стоит на столе у Шарапова.
— Ну-с, — обращается полковник к сидящему против него инспектору Тихонову. — Что ты обо всем этом думаешь?
— С вашего разрешения, товарищ полковник, я бы об этой истории думать не хотел, — вежливо отвечает Тихонов.
— Не понял! — удивляется полковник.
— Владимир Иванович, вы же знаете, я никогда ни от каких дел не отказываюсь. Но там я ж у л и к о в на чистую воду вывожу, и тут мне надо устанавливать, не жулик ли мой коллега. И мне как-то не по себе...
— И отчего же тебе не по себе?
— Как отчего? Да оттого, что всем этим сказкам Позднякова мне совершенно не хочется верить. А хочется думать, что все было куда проще, как и обычно бывает. Поздняков выпил. От жары сомлел. Удостоверение и пистолет потерял. За что его, сами понимаете, полагается под суд...
— Хороший ты человек, Тихонов, — ухмыляется полковник. — Во-первых, добрый: понимаешь, что со всяким такое может случиться. Во-вторых, щепетильный: не хочешь своими руками товарища под суд отдавать...
— Вас послушать, так это меня надо под суд...
— Не перебивай, — морщится полковник. — Ты уверен, что Поздняков врет. А кабы знать, что Поздняков говорит правду, ты бы занялся этим делом. А?
— Тогда дело другое.
— Вот и займись. Потому что если Поздняков лжет, нам это надо знать. Ибо тогда его пребывание среди нас становится опасным. Но если он говорит правду — это тем более надо знать наверняка: тогда мы имеем дело с исключительно дерзким негодяем, которого следует поскорее выудить на солнышко... Понял?
— Да уж чего тут не понять...
И Тихонов взял со стола картонную папку с делом старшины Позднякова.
— Андрей Филиппович, у вас враги есть?
— Как не быть?! За девять лет, да на одном участке!..
В комнате у Позднякова царят казарменная чистота и порядок. На столе, покрытом клеенкой, на железной решеточке, стоит чайник, два стакана в металлических подстаканниках и сахарница.
— Может, мы с вами наметим круг ваших недоброжелателей? — снова спрашивает Тихонов.
— А как его наметишь, круг этот? Это только у плохого участкового два недоброжелателя — жена да теща! А мне за эти годы с многими, ссориться пришлось: самогонщиков ловил, хулиганов прижучивал и тунеядцев выселял... И воры попадались, и в обысках участвовал. Вот оно и выходит...
— Что выходит? — спрашивает Тихонов.
— Да вот, как-то раньше мне в голову не приходило... Живет сколько-то тысяч хороших людей на моем участке, и никто из них меня знать не знает, сталкиваться нам с ними не приходится. А случилась вот со мной беда, и надо бы слово обо мне доброе сказать, так выходит, что, окромя всякой швали, никто меня и не знает. А от швали мне слова хорошего не дождаться... Вам покрепче?
Участковый пододвинул Тихонову стакан светлого чая, а в свой собственный он вообще заварки не налил.
— Берите сахар.
— Спасибо, — отказывается Тихонов, — я пью всегда без сахара.
Поздняков ложечкой достал себе кусок и стал потягивать свой кипяток вприкуску.
— Дисциплины люди не любят, оттого и происходят всякие неприятности, — говорит он задумчиво. — А ведь дисциплину исполнять проще, чем разгильдяйничать... Все зло на свете оттого, что с детства не приучены некоторые граждане к обязанностям в поведении — что самому по себе, что на людях.
— Андрей Филиппович, — прерывает его Тихонов, — объясните мне, пожалуйста, почему на стадионе оказался у вас пистолет? Вы же были не на работе и без формы?
— С войны привычка... Я ведь и проживаю на своем участке, так что дежурство у меня, считай, круглые сутки. В ночь-заполночь, чего бы не стряслось, бегут ко мне: «Давай, Филиппыч, выручай!» А дела, они разные бывают — я вон двух грабителей именно что в неслужебное время задержал...
— Значит, многие знали, что пистолет вы всегда при себе имеете?
— Конечно! — участковый даже удивлен. — Я ведь представитель власти! И все должны знать, что у меня — сила!
— А куда вы пробку дели? — спрашивает Тихонов резко и неожиданно.
Поздняков оторопело смотрит на него:
— Какую пробку?
— Ну, от бутылки, на стадионе? — нетерпеливо поясняет Тихонов.
— А-а... — Поздняков напряженно думает, пшеничные кусты бровей совсем сомкнулись на переносице. — В карман, кажется, засунул... Наверное, в карман, куда еще... — Он быстро подходит к вешалке и снимает с нее пиджак. — Ведь под лавку я не кину ее, пробку-то? Не кину. Значит, в карман...
— Давайте, я помогу, — Тихонов тоже встает.
Они расстелили пиджак на диване и выворачивают карманы. В одном из них — маленькая дырка. Тихонов ищет за подкладкой, на полах пиджака, прощупывая каждый сантиметр между букле и сатином.
И вот наконец следователь извлекает на свет пробку — обыкновенную металлическую крышку, которой закупоривают бутылки с пивом и водой...
Тихонов сидит за письменным столом и ворошит огромную кипу актов, докладных, рапортов, протоколов, а хозяин стола и этого небольшого кабинета — начальник отделения капитан Чигаренков расхаживает по комнате, поблескивая новенькими погонами.
— Да брось ты эту писанину ворошить, — говорит он Тихонову. — И чего ты хочешь отсюда выудить?..
— Трудно сказать, — отвечает Тихонов, делая очередную пометку в своем блокноте. Но в общем-то, хочу знать, с кем приходилось иметь дело Позднякову. Кто может на него больше всех камень за пазухой прятать...
— Ясно, — сдается Чигаренков. — Ищи, бог в помощь.
— Кстати, — Тихонов отрывается от бумаг, — ты ведь непосредственный его начальник. Ты сам-то как объясняешь эту историю?
— Никак! Понятия не имею. — Чигаренков снова принимается шагать по кабинету. — Он, конечно, не ангел, Поздняков, и выпить не возражает, но в меру и, как говорится, вовремя. Сотрудник старательный, дело знает...
— В наше время — почти ангел, — бормочет Тихонов.
— Для ангела он суров слишком! — смеется Чигаренков. — Чувства юмора — ну ни капельки!
— А зачем тебе юмор его? Он ведь не клоуном работает, на другой вроде должности...
— А как же? — удивляется Чигаренков. — Я как руководитель должен это его качество учитывать. А то поговоришь с ним с подковырочкой — и лишишься хорошего сотрудника!
— Значит, сотрудник он хороший?
— Хороший — не то слово. — Чигаренков подходит к окну. — Я на его участок год могу не заглядывать.
Эксперт Халецкий что-то рисует зеленым фломастером. Тихонов заглядывает через его плечо.
На ватмане изображены два пса. Первый из них страшно злой, какой-то взъерошенный и сердитый. Другой пес похож на первого, но морда у него умильная и даже заискивающая.
— Я вам буду очень признателен, если вы оторветесь от своих собак, — произносит Тихонов.
— И совершенно напрасно, — отзывается Халецкий. — Я рисую их для вашего же блага. Ведь вы, сыщики, мыслите категориями конкретными: «украл», «побежал», «был задержан»...
— Мерси, — парирует Тихонов. — Однако без этих категорий вам не на чем было бы строить свои абстракции...
— Ну, ладно уж! — соглашается Халецкий. — Химики дали заключение, что в этой пробке содержатся следы транквилизатора...
— Красиво, но непонятно. Как-вы сказали? Транкви...?
— Транквилизатор. Это успокаивающее лекарство. Я подобное у вас на столе видел.
— У меня? — изумляется Тихонов.
— Да. Андоксин.
— А при чем здесь ваши собаки?'
— При том, — Халецкий наконец отрывается от рисунка, — что если вот такой разъяренной собаке дать пару таблеток андоксина, то она сразу станет ласковой, спокойной, веселой — вот такой... А если дать еще две таблетки, она крепко уснет... А наши химики обнаружили в пробке следы какого-то, ну, просто гигантского транквилизатора, совершенно нам еще не известного. Мы, конечно, попытались его определить, но все это следует хорошенечко проверить.
— Где?
— Поезжай в исследовательский центр фармакологии. Возможно, там тебе скажут, что это такое... — И Халецкий вручает Тихонову заключение экспертизы...
— Разберитесь с ним! — Поздняков рукой махнул. — Шутка ли, десять тысяч проживающих... В старое время не всякий город...
Дома на его участке новые — длинные пятиэтажные «коробки» и высокие «башни». Район, однако, выглядит обжитым — всюду скверы, и деревья уже дотягиваются до третьего этажа.
Тихонов идет рядом с участковым, на ходу листая свой блокнот...
— Вот Буфетов некий на вас жалуется, — говорит Тихонов, входя в кабинет вслед за хозяином. — Это что за фигура?
— Какая он там еще фигура? — с досадой отвечает Поздняков. — Мелкий хулиган... У соседа в почтовом ящике газеты поджег. Оформили его на десять суток...
Стол посреди скверика, за ним четверо жильцов играют в домино.
Буфетов — здоровенный детина в пижамной куртке — очень недоволен тем, что его оторвали от игры.
— Поздняков? — переспрашивает он Тихонова. — Участковый? Лешак он, а не инспектор... Одно слово — лешак! Дикий человек... С ним как в считалочке у мальцов: папа, мама, жаба, цапа! — Буфетов бьет себя в грудь: — Я, может, пошутить хотел, а он цап за шкирку и в «канарейку»!..
— Вы, инспектор, производите впечатление интеллигентного человека, — с легким укором произносит Вячеслав Чебаков. Он обнажен и картинно поигрывает своей изумительной мускулатурой. Разговор их с Тихоновым происходит в изостудии современного Дворца культуры, где стоит множество маленьких мольбертов и на каждом из них — лист бумаги с изображением мощного чебаковского торса в том или ином ракурсе. Сейчас, как видно, перерыв в занятиях кружка, и юные художники — мальчики и девочки — снуют мимо говорящих. — Ну ведь может же так случиться, — продолжает Чебаков, — что у человека призвание, которое не лежит в производственной сфере...
— Позвольте, — говорит Тихонов, — а разве есть такое призвание — позировать?
— Товарищи-граждане-люди, — отвечает Чебаков, — когда же вы наконец поймете, что быть натурщиком — это нелегкая и творческая работа... Вы когда-нибудь задумывались, отчего художественная классика одухотворена, а не сексуальна? Почему Джорджоне или Микеланджело искали натуру годами?..
— Не-а, — качает головой Тихонов, и без всякой связи продолжает: — А в тюрьме вы за что сидели? За фарцовку?
— За спекуляцию. — поправляет Чебаков. — Что поделаешь, инспектор, грехи молодости...
— А посадил вас участковый Поздняков?
— Он, — почти радостно подтверждает натурщик. — Хороший человек, бывший наш участковый, Андрей Филиппович...
— А почему «бывший»? — быстро спрашивает следователь.
— Да... Что-то не видать его давно, — отвечает Чебаков.
— Так, — кивает Тихонов. — Но разрешите еще один вопрос? В бухгалтерии мне сказали, что у вас полставки. Это, значит, 37 рублей в месяц...
— Ага, — подтверждает Чебаков. — И вас, инспектор, интересует, как же можно существовать на такую зарплату? Так вот я поделюсь с вами секретом: бережливость, экономия и еще раз бережливость...
— Эх, Чебаков, Чебаков, — с легкой укоризной говорит Тихонов, — сдается мне, что в работе с вами наши исправительные учреждения не оказались на должной высоте. А?
— Ну это вы напрасно, инспектор! — смеется тот. — Я человек безобидный. Как бабочка махаон. Практической пользы от меня, может, и нет... Но и вреда никакого...
И он погладил по белобрысой головке пробегавшего мимо мальца...
Зазвенел звонок. Дети с шумом усаживаются за свои мольберты, а Чебаков, поднявшись на возвышение, принял позу дискобола...
Сидя у стола на коммунальной кухне, плачет Пелагея Федюнина.
— Кащей парши-и-вай... — всхлипывает она. — Мужа-то маво... Петра Федюнина... кормильца... На два года-а-а!..
— И правильно! И мало! — в кухню неожиданно врывается соседка. — Вы ее не слушайте, товарищ, — обращается она к Тихонову, — сам виноват, поделом и мука!.. А на суде-то Поздняков не сказал, что Петька Федюнин на него с ножом бросался... Ее же самое и пожалел — трое ведь у них...
На балконе первого этажа стоит девушка и пускает мыльные пузыри. Маленькая девочка, как видно, ее сестренка, хлопает в ладоши и смеется...
Став под балконом, Тихонов обращается к девушке:
— Ваша соседка жалуется, что участковый Поздняков ее мальчонке руку вывихнул?
— Было, — отвечает девушка. — Было такое дело. Они с приятелем в подъезде женщину раздевать стали. В мальчонке-то два метра росту...
Благостный старичок пенсионер Фимотин подстерег Тихонова на лестничной клетке, заговорил вполголоса, озираясь:
— Извините, пожалуйста, но наслышан я, что вы интересуетесь личностью нашего участкового. Вот, почел долгом своим внести лепту... Разрешите представиться, Фимотин... Значица, так! Достойнейший человек Андрей Филиппович... Мужчина он правда суровый, без всяких там улыбочек, и кое-кому это не нравится... Но меня лично не это беспокоит...
— Да-а?
— Пьет он...
Тихонов ошарашен, но следующий вопрос задает как можно небрежнее:
— Так и монахи пьют... Важно, как, где и с кем?..
— Вот именно, как и где, — соглашается Фимотин. — Кабы он дома да в выходной — на здоровье и пожалуйста... Только вот как раз дома обстановка у него самая неподходящая. Не для выпивки неподходящая, а вообще...
— Что значит «вообще»?
— С женой у них нелады, — доверительно говорит Фимотин, — не мое это, конечно, собачье дело, извините за выражение, но... но...
— Это очень важно, все что вы говорите...
— Так ведь потому и сообщаю... Не ровен час, наберется наш Андрей Филиппович, заснет где... А в кобуре-то оружие...
— Жена у меня хороший человек, — говорит Поздняков, — женщина самостоятельная, строгая...
Они с Тихоновым снова идут по участку.
— Так отчего же у вас семейная жизнь не ладится? — осторожно спрашивает Тихонов.
— Да нет у нас никакой семьи. Давным-давно живем как соседи... как чужие...
— А что случилось?
— Да ничего! — в голосе Позднякова привычная горечь. — Стесняется она меня, наверно... Ведь она теперь кто — научный сотрудник, а муж — простой милиционер... Когда познакомились мы с ней, работала аппаратчицей на химзаводе... Уставала ужасно, а все равно ходила в вечернюю школу. За партой, случалось, засыпала, но школу окончила и поступила в институт. Работала и училась все время... И вдруг стало ясно: она человек, а я так... Только какое это имеет отношение?.. Я ведь и сам кое в чем кумекаю — не первый год в милиции...
— Я не сомневаюсь в вашем опыте, — говорит Тихонов, — но ни один врач сам себя лечить не может...
— Это верно, — Поздняков качает головой. — Особенно если врачу тому веры нет: действительно больно ему или он прикидывается?..
— Давайте договоримся, Андрей Филиппович, — предлагает Тихонов, — не возвращаться больше к вопросу о доверии. Вы ведь не барышня в парке, чтобы я вам каждые десять минут повторял насчет своей любви и дружбы. Скажу, не лукавя: история с вами произошла просто фантастическая. Я понял, что я ошибся. Но это надо теперь доказать начальству, а для этого факты нужны, факты...
Тихонов в лаборатории профессора Лыжина. В лаборатории длинные столы, вытяжные шкафы, грандиозные приборы, десятки колб, пробирок, ламп, датчиков... За приборами работают люди в белых халатах.
— Вот здесь мы и колдуем... — говорит Лыжин, и, указывая на сложную систему, состоящую из крупных трехгорлых колб, нагревателя, охладителя, змеевиков и массы других вещей непонятного назначения, поясняет: — Это так называемая реакция Гриньяра. Но главная наша надежда там... — И он махнул рукой в сторону установки у окна.
Около установки сидит красивая женщина. Она что-то пишет мелом на небольшой коричневой доске. А у системы, где идет реакция Гриньяра, спорят двое, и до Тихонова доносится:
— Да вы у Поздняковой спросите!..
К красивой женщине у окна подходит сотрудница:
— Анна Петровна, сначала через молекулярные сита пропускать или?..
Тихонов с удивлением смотрит на женщину, пока до него не доходит, что, по всей вероятности, она и есть жена инспектора Позднякова.
— Так чем же могу быть полезен? — прерывает его размышления Лыжин.
Тихонов молча протягивает ему заключение экспертизы. Лыжин углубляется в записи. Лицо его постепенно принимает выражение недоумения и тревоги.
— А у вас что, есть такое вещество?! — говорит, он взволнованно.
— У меня нет, — отвечает сидящий перед ним Тихонов.
Лыжин с видимым облегчением произносит:
— Ваши эксперты ошиблись. Это артефакт. Искусственный факт, научная ошибка...
— Вы хотите сказать, — спрашивает Тихонов, — что науке неизвестно это вещество?
— Почему же? Уже известно. Но в общем-то, пока что о нем правильнее говорить в будущем времени. Это будет лекарство против депрессии, неврозов, шизофрении, наконец! Его так ждут, что даже название заранее придумали — метапроптизол... И всех нас оно волнует. Вот и вашим экспертам, должно быть, померещилось... Кстати, если не секрет, почему вы этим интересуетесь?
— Дело в том, что им был отравлен человек.
— А на каком основании ваши эксперты пришли к этому заключению? Труп исследовали? — не верит Лыжин.
— Нет, до этого не дошло, слава богу. Человек-то выжил...
— Так что же они исследовали, черт возьми?!
— Пробку, — поясняет Тихонов. — Пробку от бутылки с хлебным квасом. В нем преступники растворили препарат...
— Пробку? Артефакт. Ошибка... Быть этого не может!.. А преступник задержан?
— Мы как раз с этим разбираемся, — отвечает Тихонов уклончиво.
— А кого отравили?
— Работника милиции...
— Милиции? — с еще большим удивлением переспрашивает Лыжин. И вдруг решительно возвращает заключение Тихонову: — Не верю. Бумажке этой не верю. Экспертам вашим не верю. Привезите мне эту пробку. Я сам ее исследую! — категорически требует он.
— Ты сегодня сводку читал? — спрашивает Шарапов.
— Читал, — отвечает ему Тихонов, садясь к приставному столику.
— У гражданки Пачкалиной два афериста произвели дома самочинный обыск. Изъяли все ценности и деньги...
— А какое это имеет... — начал было Тихонов.
— Имеет, имеет, — полковник кивнул. — Они предъявили наше удостоверение, и было там написано: «Старшина милиции Поздняков...»
— Значит... — задумчиво начал Тихонов.
Продолжил Шарапов:
— Это значит, что вопросов у нас с тобой не убавляется, а, наоборот, только прибавляется. Мы еще до конца не разобрались со всей этой историей с отравлением, а уже получили вводную с удостоверением.
— Притом удостоверение уже задействовано!.. — заметил Тихонов.
— Я бы хотел, — отозвался полковник, — получить гарантию, что они не пустят в ход и другой похищенный предмет...
— Пока что я вам этого не гарантирую, — говорит Тихонов.
— Жаль. Однако что же мы в результате всего этого имеем? — рассуждает Шарапов. — А имеем мы человека, у которого в руках неизвестное и мощное лекарство, который хорошо знает при этом, что Поздняков носил под штатским пиджаком пистолет, а у гражданки Пачкалиной Екатерины Федоровны хранятся дома немалые ценности...
— А может, это не один человек? — спрашивает Тихонов.
— Может, — задумчиво соглашается Шарапов. — Вот я и говорю, что вопросов у нас прибавляется.
— В таком случае разрешите мне немедленно выехать к пострадавшей? — встает из-за стола Тихонов.
— Поезжай...
— Это вы ко мне... Значит, ко мне... Заходите, гостем будете... — говорит Пачкалина, открывая Тихонову дверь своей квартиры.
На вид потерпевшей лет тридцать, одета она довольно крикливо, у нее пергидрольные волосы и густо намазанное круглое лицо.
Посреди комнаты, куда она вводит Тихонова, пиршественный стол: сардины, салат, копченая колбаса, селедка, искромсанная курица, пластмассовый бидон с пивом и несколько бутылок. Пир этот предназначается мордастому парню с широченными, затянутыми в териленовый пиджак плечами.
— Здорово, — недовольно произносит он с места. — Хена меня зовут. Ты че?..
Тихонов рассматривает его с интересом.
— Ну ты че? — продолжает Гена. Он, как видно, давно и мучительно пьян. — Ты че? Вишь, друг, площадка занята... Плацкарту тебе показать? Давай чеши отсюдова... Это моя женщина. Грабки ты к ней не суй... Ну! Если ты ко мне как человек, то и я с тобой... выпью... Катька, наливай...
Тихонов, рассмеявшись, садится за стол.
— Я с тобой, Гена, пить не стану. Я инспектор уголовного розыска и пришел сюда по делу. Поэтому ты посиди десять минут тихо, чтобы мне не пришлось тебя отсюда выпроводить вообще.
Пачкалина подходит к своему Гене, поднимает его со стула и выталкивает за плюшевую занавеску.
— Сиди!.. — говорит она строго. — Тебе говорят, сиди, не долдонь! Дай с человеком поговорить... С человеком, значит...
Из-за толстого плюша доносится голос «Хены»:
— Ты че? А?! Если ты как человек, то и я могу с тобой выпить...
Пачкалина возвращается и, присев к столу, приветливо предлагает:
— А может, гражданин Тихонов, покушаете чего? И выпить имеется. Вы же после работы — можно и разговеться...
— Нет, благодарю, — нерешительно говорит Тихонов. Он освобождает место на столе и раскладывает папку с протоколами допроса. — Надо нам с вами кое-что уточнить. Вы одна живете?
— Ага. Женщина я одинокая... Одинокая, значит... — осторожно говорит Пачкалина. — Приходят ко мне, конечно, иногда мужчины молодые... Молодые, как говорится...
— Это вы все уже сообщили в отделении милиции, — прерывает ее Тихонов, листая протокол. — Давайте лучше еще раз вспомним, что именно у вас забрали преступники?
— Пришли они, значит, — опять начинает потерпевшая. — Из ОБХСС, говорят, конечно... Ценности изнимать будем... Значит, ценности... Шубу забрали каракулевую, как говорится... Новую совсем, считай, ненадеванную, значит... Два кольца, конечно, моих, два... Одно с бриллиантиком, значит, другое, считай, с камешком, с зелененьким...
— Зеленый камень — самоцвет?
— Как же, самоцвет! — вскидывается Пачкалина. — Изумруд!
— Понятно, кольцо с изумрудом. А бриллиантик какой?
— Обыкновенный, значит, бриллиантик... Конечно, два карата в ем есть...
— Ага... — улыбается Тихонов. — Деньги у вас тоже взяли?
— Сберегательных книжек, значит, предъявительских на четыре с половиной тысячи... Как говорится, три штуки...
— В каких сберкассах?
— Да не помню я, — отвечает Пачкалина. — Не помню, значит, в какую кассу клала...
— То есть как это не помните? — изумляется Тихонов. — Не помните сберкассу, в которой храните четыре с половиной тысячи?
— Говорю, не помню, значит... Там на книжке, конечно, написано было... Откуда знать, что ОБХСС этот... то есть аферисты, значит, придут... — И она пускает слезу.
— Успокойтесь, Екатерина Федоровна, — говорит Тихонов. — Тут слезами делу не поможешь... Вы кем работаете?
— Оператор я, — Пачкалина понемногу успокаивается. — В котельной, значит, в газовой...
— Так... Попросту говоря, кочегаром. Тогда объясните мне вот что... Приходят к вам якобы из милиции, производят обыск и изымают тысяч на десять ценностей. И вы — рабочий человек, честная труженица, — не говоря худого слова, все это отдаете им?..
— А что, драться мне с ними, что ли?
— Драться ни с кем не стоит, — миролюбиво говорит Тихонов. — Я к тому веду, что жулики эти и мысли не допускали, что вы живете на зарплату кочегара...
— А вы моих денег не считайте! Я по закону живу, не нарушаю!
— Вы бы вот с жуликами таким макаром разговаривали, — говорит Тихонов. — Тем более что мне удалось узнать, чьи это были деньги на книжках. А это уже немало...
— Как это, значит, понимать «чьи»?! — забулькала Пачкалина. — Мои, как говорится, мои!..
— Нет, — Тихонов покачал головой. — Это не ваши деньги, это деньги Николая Сергеевича...
— Это что же вы такое говорите, значит?.. Не знаю я никакого Николая Сергеевича, — медленно тянет Пачкалина, и на лице ее смятение.
— Ну как же не знаете? — перебивает Тихонов. — Дружок ваш старый, мужчина положительный, богатый, который ходил к вам, ходил, а потом пропал... Мне все это ваши соседи только что рассказали...
— Соседи расскажут, чего, как говорится, не было...
— Было, чего там «не было»! Так вот: вносил Николай Сергеевич свои деньги на предъявительские вклады и вам книжки отдавал. Поэтому вы и не знаете, в какие сберкассы... Так?
— Не знаю я, как говорится, ничего такого...
— Очень даже хорошо знаете. Вы мне лучше подробнее о нем расскажите. Ведь он сидит сейчас? А?
— Вона! — оторопело восклицает Пачкалина. — Да чтой-то такое вы говорите-то?..
— Послушайте, — произносит Тихонов, — мне это надоело. Я ведь могу и так его найти...
— Это как же? — оживляется Пачкалина.
— Очень просто. Дам запрос по всем местам заключения: какой Николай Сергеевич с такими-то приметами содержался в течение последних двух лет. Потом покажу фотографии вашим соседям, и все... Но у меня и так дел выше головы... Впрочем, если вы не хотите мне помочь, то... — Тихонов поднимается и убирает бумаги в папку.
— Погодите, — решается Пачкалина. — А Николай Сергеевичу, как говорится, от этого вреда не будет?
— А какой ему может быть вред, когда он осужден, ну?
— Ладно, значит, скажу... — начинает со вздохом Пачкалина. — Обоймов его фамилия. Николай Сергеич, точно... С 23-го года... Семья, как говорится, у него... Да... Но он с женой жить не хотел... Больная она... как говорится... Жениться на мне обещал... — И Пачкалина вдруг начинает плакать, искренне, горько, по-настоящему.
Из соседней комнатушки раздается заливистый храп — «Хена» так и не дождался конца разговора.
— Анна Петровна, мне кажется, вы не улавливаете, о чем я вас спрашиваю. — Тихонов беседует с Поздняковой в лаборатории.
— Я боюсь, что это вы не улавливаете, — сдержанно говорит Анна Петровна. — Я повторяю: ничего дурного об Андрее Филипповиче я вам сказать не могу...
— Ладно, — говорит Тихонов. — Но почему же вы с ним не разводитесь, раз семья фактически распалась?
— Это вас ни в коей мере не касается! — сухо отвечает Позднякова. — Я ни у кого советов не спрашивала а спрашивать не собираюсь...
— Да, конечно! — резко говорит Тихонов и садится напротив Поздняковой.
В этот момент между ними на короткое время возникает удивительная телепатическая способность общаться без слов, потому что думают они об одном и том же.
«Ты несчастлива?» — как будто издали звучит голос Тихонова. «Я уже привыкла...» — отвечает голос Поздняковой. «Разве он плохой человек?» — «Он хороший человек, добрый и честный». — «Но ты не любишь его...» — «И никогда не любила...» — «Из-за того, что он некрасив?..» — «Из-за того, что он такой, какой он есть...» — «И всегда так было?» — «Всегда. Но я вышла за него в семнадцать лет и не знала, что бывают другие и по-другому...» — «Ты любишь кого-то другого?» — «Не знаю...» — «Он хороший?» — «Не знаю. Но с ним мне интересно. С ним я чувствую себя женщиной».
Отзвучал этот безмолвный диалог, и больше ни о чем Тихонов спрашивать Позднякову не может. Он смотрит в ее неподвижное, померкшее лицо, и она говорит еле слышно:
— Не ищите в нашей жизни никаких демонических страстей. Все просто и грустно... В некоторых веществах от времени накапливаются катализаторы, они начинают очень незаметную реакцию разложения... И она идет тихо, спокойно, пока однажды не происходит... взрыв.
— Жаль, что вы так скупо обо всем рассказываете. Вы очень могли бы помочь нам, — говорит Тихонов, вставая. — И чувствует мое сердце, нам придется встретиться еще раз.
Беда, войдя в человеческий дом, делает похожими все жилища — богатые и бедные, красивые и безвкусные. Распахнуты двери шкафов, на кровати, на стульях, на полу — всюду какие-то бумажки, выдвинутые из своих мест ящики, разворошенное белье, книги...
Тихонов сидит среди этого разорения и допрашивает очередную потерпевшую. Два ее сынишки — один десяти, другой пяти лет — от испуга забились в угол. А сама хозяйка держится хорошо.
— Нет, нет! — говорит она с достоинством. — Кроме этих ста двадцати рублей и моего золотого кольца, они ничего не взяли... А что еще у меня взять?..
И только руки ее, красивые и ухоженные, то сжимаются в кулаки, то быстро разжимаются.
Тихонов открывает блокнот и пишет:
«Рамазанов Г. П., коммерческий директор «Рыболова-спортсмена».
Потом отрывает листок, подзывает к себе молодого участкового, протягивает ему бумажку и шепчет:
— Позвони в ОБХСС, номер 94—16, капитану Севостьянову. Спроси, так ли зовут его клиента, который подался в бега.
— Слушаюсь! — участковый выходит.
— А как они вам объяснили причину обыска? — возвращается Тихонов к потерпевшей.
— Ничего они не объяснили. Просто сказали, что есть санкция прокурора на обыск. И показали бумагу с печатью.
— Но ведь в бумаге должно быть написано, зачем и на каком основании производится обыск, — говорит Тихонов.
Потерпевшая пожимает плечами.
— Я очень испугалась. У меня все перед глазами прыгало, я ничего не понимала...
— Понятно. Скажите, а давно вы расстались с мужем? — неожиданно спрашивает Тихонов.
— Года полтора назад.
— Извините за любопытство, почему?
— Пожалуйста, я вас извиняю, но это к делу не имеет никакого отношения.
— Может быть, — соглашается Тихонов. — А может быть, имеет. И уж поверьте, я вам эти вопросы задаю не для того, чтобы вечерком с соседями обсудить подробности вашей семейной жизни. Так почему вы расстались с вашим мужем? Когда? При каких обстоятельствах? Кто был инициатором разрыва?
Потерпевшая смотрит в сторону, говорит глухо:
— Года полтора назад... Мой муж, видимо, нашел другую женщину — приходил поздно, иногда не ночевал, пьянствовал. Начались скандалы, и однажды он совсем ушел. Где он сейчас живет, я не знаю.
— Так! — кивает Тихонов. — Не знаете? Так и запишем... Не знаете... И в последние полтора года вы с ним не виделись?
— Нет, не виделась.
— Хорошо. А в этой квартире вы давно живете?
— Около года.
— Очень хорошо! — Тихонов поднимается и ходит по комнате. Потом вдруг нагибается и вытаскивает из-под дивана два новеньких игрушечных автомобиля — красиво раскрашенные немецкие пожарные машины... — Чьи же это такие шикарные? — спрашивает Тихонов у мальчиков.
— Моя, — басом отвечает маленький.
А старший ничего не ответил, только исподлобья взглянул на Тихонова и локтем толкнул братишку.
— И кто же тебе подарил эту машину? — спрашивает Тихонов у маленького.
Тот подбегает, берет свою машину и с гордостью объявляет:
— Папа подарил!..
Потерпевшая обоими кулаками стукнула по столу и закричала, захлебываясь слезами:
— Как вы!.. Как вы смеете?! Как вы смеете допрашивать детей?! Кто вам беззаконничать разрешил?!
В этот момент в комнате опять появился участковый:
— Все точно так. Это он, товарищ капитан...
Тихонов возвращается на свое место:
— Раиса Александровна, вы, оказывается, возвели напраслину на своего супруга. Никаких женщин он себе не заводил, а был и остается любящим мужем и отцом. Эта добродетель, увы, не может оправдать его главного порока — склонности к денежкам казенным. В связи с чем он и скрывается от суда и следствия. Значит, вы его видите время от времени?
— Не вижу, не знаю, ничего вам не скажу! — кричит Рамазанова яростно. — А допрашивать ребенка гадко! Подло! Низко!..
— Перестаньте, пожалуйста, Раиса Александровна, — тихо говорит Тихонов. — Закон, к вашему сведению, позволяет допрашивать и детей. Лучше подумайте, что вы сами с ними делаете! С малолетства приучаете ко лжи, к двойной жизни... К страху перед милицией...
— Здравия желаю, товарищ полковник! — сказал Тихонов от двери.
— Здравствуй, здравствуй! — недобрым голосом отвечает Шарапов. — Как живешь? Что поделываешь? В науке погряз? Фармакологию изучаешь?!
— А что случилось? — Тихонов подходит к столу.
— Это мне бы у тебя надо спрашивать, — продолжает полковник, — но ты как-то так ловко устроился, что я у тебя в докладчиках... Пока ты тут занимаешься научными проблемами, жулики еще один «разгон» учинили. Доколе это будет продолжаться? Отвечай!
— Ну что же я вам сейчас могу ответить, Владимир Иванович? — оправдывается Тихонов. — Подождите немного! Разберусь — отвечу... А где потерпевший?
— Скоро здесь будет, займешься... Так что идеи у тебя есть хотя бы?
— Есть кое-что...
— Ну, поделись, если не секрет.
— Мне кажется, я разгадал механику «разгонов». Во всяком случае, двух первых. В них уже есть намек на какую-то систему.
— И что за система? — спрашивает полковник.
— Беглец этот, Рамазанов, и дружок Пачкалиной, Николай Сергеевич, — оба проходили по уголовному делу комбината «Рыболов-спортсмен».
— Ну-у! Это очень широкий круг, — сомневается полковник.
— Конечно. Но мне важно понять принцип, по которому отбираются будущие жертвы.
— Это даже не полдела. Нам надо понять, к т о отбирает, а не к а к отбирают...
— Вот и я хочу попробовать стать на их место и рассчитать следующую жертву, там мы приготовим сеть на самого ловца... Хотя по всему видно, что деятели эти, о-ох, неглупые!
— А что такое? — говорит потерпевший. — Если за мной приходит старшина милиции, хотя и переодетый в штатское, и просит меня проехать с ним, так, по-вашему, я должен ему сопротивляться?
Свое «А что такое?» он произносит по-одесски: «А-шо-такоэ?»
— А-шо-такоэ? Книжечку он мне красную сунул — идите, мол, сюда, есть о чем пошептаться... Мне бояться милицию нечего, я значок «Отличник торговли» имею. И за двенадцать лет, что я подошел к этому делу, бог от несчастья вывел. Зашли мы с ним в кабинету... Он говорит: «Вы — Понтяга? Семен Иванович?» — «Ну, я — Понтяга...» А он мне: «Запирайте кабинету и поехали...»
— Вы хорошо рассмотрели предъявленное им удостоверение? — спрашивает Тихонов.
— А-шо-такоэ? Там ведь было написано: «Старшина милиции...»
— А фамилию не помните?
— Я вам честно скажу, — отвечает Понтяга, — таки не помню! Потому что когда к торгующему человеку в магазин приходят из органов, даже если он такой честный, как я, то как-то невольно начинает жбурить в животе. Казалось бы, ну, пришел к тебе человек по делу! А все же как-то неприятно...
— Вы сами попросили у него разрешения позвонить к себе домой или он вам предложил? — спрашивает Тихонов.
— Он предложил... — сказал Понтяга и, помолчав, добавил: — В том смысле, что я сам попросил.
— Нельзя ли поточнее?
— Я спросил его: «А-шо-такоэ? Что там стряслось?» Так он мне сказал, что для моих нервов будет лучше, если я все на месте узнаю. Тогда я захотел узнать, когда меня отпустят, чтобы дома не волновались. У моей жены плохое здоровье, всякие там нервы-шмервы, сердце-шмерце...
— Ну и что он сказал, когда вас отпустят?
— Он засмеялся и сказал, что, наверное, лет через семь отпустят...
— Шутник он, — говорит Тихонов недобрым голосом. — Ничего, скоро дошутится...
— А-шо-такоэ? Вы его поймаете? — спрашивает Понтяга, и вдруг лицо его кривится в мучительную гримасу боли, стыда и ненависти, и он добавляет едва слышно: — Так дай бог, чтоб он то чувствовал, когда вы его возьмете, что мне пришлось передумать, пока мы ехали до этого места...
Тихонов встает из-за стола и отходит к окну, чтобы дать потерпевшему справиться с волнением.
— У вас здесь можно курить? — спрашивает наконец Понтяга. — Вам дым не влияет?
— Да, пожалуйста, сколько угодно.
Тихонов возвращается к своему столу.
Понтяга достает сигареты и спички, но они ломаются одна за другой в его трясущихся пальцах.
— Мы остановились на вашем звонке домой, — напоминает Тихонов.
— Так я стал просить, чтобы он разрешил... Он сначала не соглашался, но я его просил, просил, ой как я просил этого бандита... Дай бог, чтобы его скорее вынесли на простынях!.. И он мне таки сказал потом: «Можете позвонить, но ничего не говорите, что вас задержали... Когда понадобится, жене сообщат». И я позвонил.
— И что же вы сказали супруге?
— Что я сказал? Я сказал: «Женя, несчастье! Не спрашивай, такое недоразумение! В общем, ОБХСС...» Тут он ударил на рычаг, и все.
— Так, понятно, — кивает Тихонов. — Что дальше было?
— Он посадил меня в машину, и мы поехали.
— Номер не запомнили?
— Номер — нет... Потом, когда мы вышли из машины, он сказал шоферу: «Не уезжай, я сейчас буду». Он привел меня в горотдел, посадил в коридоре и сказал, что меня скоро вызовут к капитану Севостьянову. И ушел. А я сидел. Я сидел четыре часа, пока один офицер — дай бог ему здоровья! — не спросил, чего я жду...
— Так, так! — говорит Тихонов. — А в это, самое время два афериста пришли к вашей жене, произвели обыск и изъяли ценностей и денег на пять тысяч рублей...
— Пропади пропадом эти деньги! — устало говорит Понтяга. — Мне сидение там дороже стоило...
— Вот повезло этому мифическому Севостьянову, — говорит Тихонов. — Фамилию запомнили, хотя и в глаза его не видели. А мошенник даже удостоверение показал, а вы его забыли...
— Так Севостьянов же мне фамилия хорошо знакомая! — оживляется Понтяга. — Меня в ОБХСС один с такой фамильицей как-то уже допрашивал.
— А по какому поводу?
— Этот Севостьянов вел дело промкомбината общества «Рыболов-спортсмен»...
— А вы какое отношение имели к этому делу? — насторожился Тихонов.
— А-шо-такоэ? Мой магазин торговал их продукцией.
— И у следствия были к вам претензии?
— Боже упаси! — Понтяга отпрянул. — Документальная ревизия и два допроса — много волнений и никаких претензий. Я себе не враг — брать «левак» у этих «рыболовов», которые под конец уже зарвались, как налетчики с Молдаванки...
— Скажите, — спрашивает Тихонов, — а какая у вас зарплата?
— Вы хотите знать, откуда у меня есть на пять тысяч ценностей? — начинает Понтяга, но тут же поправляется: — Откуда у меня б ы л о на пять тысяч... Сто тридцать рублей у меня зарплата и еще прогрессивка. Но у меня два сына, дочь, две снохи, зять — и все работают, и на кусок хлеба с маслом имеют...
— Семен Иванович, напишите мне, пожалуйста, подробно, как все это происходило. — Тихонов передает потерпевшему бумагу.
Понтяга, вздохнув, берется за перо. Тихонов набирает номер телефона — ответа очень долго нет. Наконец на том конце берут трубку.
— Простите, — говорит Тихонов, — нельзя попросить Владимира Константиновича Лыжина?
— Нету его! — решительно отвечает женский голос.
— А когда его можно застать?
— Позвоните ему на работу. Сейчас позвоните...
— Спасибо...
А Семен Иванович Понтяга тем временем заполняет своими показаниями второй лист. При этом потерпевший вздыхает, шмыгает носом и даже иногда приговаривает про себя: «А-шо-такоэ?.. Таки я не мог этого знать...»
Полковник Шарапов читает какую-то бумагу. Вот он кончил, сделал в левом верхнем углу косую размашистую роспись и сунул бумагу в коричневую панку с тисненой надписью: «На исполнение».
— Ну-с, я вас слушаю, — медленно говорит Шарапов сидящим перед ним Тихонову и Позднякову.
— Товарищ полковник, — начинает Тихонов, — материалами служебного расследования исчерпывающе доказывается, что инспектор Поздняков был отравлен неизвестным преступником с помощью сильного лекарственного препарата. В связи с этим прошу дальнейшее расследование прекратить и разрешить Позднякову приступить к исполнению обязанностей.
Полковник поднимается из-за стола, огибает его и, подойдя к окну, смотрит на улицу... И вдруг резко поворачивается к Тихонову:
— Все?
— Все...
— Отказываю! — Он возвращается на свое место, говорит значительно: — При расследовании любого криминального эпизода органы суда и следствия всегда интересуются судьбою похищенного... — Помолчав, будто невзначай, как о каком-то пустячке, спрашивает: — Чего там у тебя похитили, Андрей Филиппович?
— Пистолет «Макаров» и служебное удостоверение.
— А денег не взяли? — расспрашивает Шарапов с таким видом, будто впервые вообще услышал об этой истории.
— Никак нет! Денег не взяли...
— Много было денег с собой?
— Рубля два, — говорит Поздняков, отирая со лба пот.
— Ну, слава богу! — вздыхает с облегчением полковник. — Хоть деньги в целости остались... А вот что с пистолетом и удостоверением делать, прямо ума не приложу. У тебя, Тихонов, на этот счет никаких умных соображений не имеется?..
Тихонову остается промолчать, так как вопрос явно риторический.
— А то давай, — продолжает полковник, — расследование в отношении Позднякова прекратим, выпишу я сейчас ему записочки в оружейный склад и в управление кадров, и зашагает он отсюда гоголем, как настоящий инспектор, с пистолетом и удостоверением, а не как мокрая безоружная курица!..
— Я... я... я... никогда!.. — начинает прорываться из Позднякова, и мука невероятная написана на его лице.
Полковник стремительно приближается к инспектору:
— Давай-давай, Поздняков, скажи, что ты думаешь по этому поводу! А то молчишь! Мне ведь и неизвестно, может быть, ты считаешь, что я не прав, чиню тут над тобой, несчастным, суд и расправу, когда ты мне и слова сказать не можешь!..
— А-а-а! — с хрипом выдохнул Поздняков и обреченно махнул рукой.
Полковник возвращается за свой стол:
— На фронте войсковая часть за утерю Знамени и оружия подвергалась расформированию. Твое удостоверение, Поздняков, — это частица Красного знамени милиции, это знамя отдельной боевой единицы, название которой — сотрудник советской милиции. Властью рабочих и крестьян тебе дано это маленькое знамя и вместе с ним права, ни с чем не сравнимые. Ни с чем! Понял? И сейчас эти права преступники используют против тех, кого ты защищать должен! Под твоим знаменем и с твоим оружием в руках! И уж, прости меня великодушно, запасных знамен у меня нет и лишнего оружия не валяется...
— Что же мне делать-то теперь? — беспомощно спрашивает Поздняков.
— Преступников поймать! В бою вернуть свою честь и оружие! — Шарапов подходит к сейфу, вынимает из кармана кожаный мешочек с ключами, находит нужный, вставляет в прорезь... — Вот Тихонов берет тебя на поруки, так сказать, на свою ответственность... Ты подумай, чем он рискует... — Замок звякнул, отворилась полуметровой толщины дверь, и Шарапов достает с нижней полки какой-то сверток, кладет его на стол, запирает шкаф снова. — Только как же нам быть с оружием, если Тихонов тебя подключит к операции?
Поздняков глотнул слюну и сипло сказал:
— Да только бы нам выйти на них с товарищем капитаном Тихоновым... Я их голыми руками пополам разорву... — И руки его сцепились такой мертвой хваткой, что было ясно — действительно разорвет пополам...
— Вот это ты мне удружил, Поздняков! — усмехнулся Шарапов. — Мне ко всем делам не хватает только, чтобы преступники застрелили безоружного милиционера из его же служебного оружия. Успокоил! — Он разворачивает сверток — и внутри него оказывается видавшая виды кобура револьвера типа наган, давно уже снятого с вооружения. — Безоружным пустить тебя против заведомо вооруженных преступников я не могу, — говорит Шарапов. — А выдать тебе новый табельный пистолет не имею права. Да и, честно говоря, не хочу... — Говоря это, он точными, уверенными движениями расстегнул кобуру, вынул револьвер, когда-то черный, а теперь уже пообтершийся до стального блеска, покрутил барабан, пересчитал патроны. Потом вложил оружие обратно в кобуру, вышел из-за стола, подошел к Позднякову и протянул ее: — На, это — мой собственный. Два года мне на фронте отслужил, да и после, здесь уже, ни разу не подвел. Вернешь мне его, когда свой с честью отберешь... Свободны.
Поздняков прижимает кобуру к груди, у него появляется желание что-то сказать, объяснить, поблагодарить... Он несколько раз глубоко вздыхает, словно собирается нырнуть или сказать что-то никем не слыханное, но удается ему лишь выдавить из себя отчаянное:
— Э-эх! — И он решительно взмахивает рукой.
Тихонов за своим столом, Поздняков за приставным — пьют чай. По лицу участкового бродит блаженная улыбка.
— Эх, увидеть бы мне его только!.. — мечтательно говорит он.
Раздается телефонный звонок. Слышен мужской голос:
— Мне нужен инспектор Тихонов.
— Я у телефона.
— Ваш номер мне дала жена...
— Я вас слушаю.
— Моя фамилия Рамазанов...
— Здравствуйте... Григорий Петрович... — подавив изумление, говорит Тихонов.
— Я хочу сдаться, — говорит Рамазанов. — Но я хочу сдаться именно вам...
— Откуда вы звоните?
— Я уже здесь, внизу.
— Сейчас спускаюсь к вам! — И Тихонов выбегает из кабинета.
Войдя в кабинет, Рамазанов, худой, черный, невысокого роста, бросает взгляд на Позднякова и снимает плащ.
— Садитесь! — Тихонов указывает ему на стул у стола.
— Спасибо, — Рамазанов невесело усмехается. — Я уже и так, считайте, сижу...
— Слушаю вас, Григорий Петрович...
— Насколько я понимаю, вы неплохо информированы о моем... деле... — медленно, с расстановкой начинает Рамазанов. — Я, как мог, старался оттянуть... сегодняшнее утро. И пришел я, чтобы отомстить... этим червям могильным, этим гадам!.. — Он уже не сдерживается, потрясает сжатыми кулаками, лицо его искажено ненавистью. — У них ни совести, ни закона — у сирот вырвать кусок из горла они способны, вдову ограбить!..
— Успокойтесь, Григорий Петрович, — говорит ему Тихонов. — Давайте по порядку...
— Давайте, — устало соглашается Рамазанов. — Я готов нести ответственность за свое преступление. Жаль только, что сам украл из своей жизни два года лишних, пока скрывался от закона... Глупость это была с самого начала...
— Где же это вы два года отсиживались? — спрашивает от окна изумленный Поздняков.
— Сначала в Калуге жил у друга, — повернувшись к нему, отвечает Рамазанов. — А потом в Лыткине — на даче у родственницы.
— И за такой срок к вам ни разу участковый не приходил? — снова спрашивает Поздняков.
— Приходил. Но дача большая, я на втором этаже находился. Без острой необходимости из дома не выходил, и то всегда в темноте, жил тихо, внимания не привлекал...
— Все равно непорядок! — Поздняков качает головой. — Участковый должен быть на своем участке не только засветло, он, как кот, в ночи все должен насквозь видеть...
Тихонов знаком просит его помолчать.
— Меня без участкового разыскали бандиты, — продолжает Рамазанов. — Поэтому я к вам пришел. Это они, сволочи, сделали в моем доме обыск!.. А потом и на даче меня нашли.
— Когда? — одновременно спрашивают и Тихонов, и Поздняков.
— Вчера вечером. Вот они-то не поленились подняться на второй этаж... — Он замолкает, закрывает глаза ладонью. Потом продолжает: — Шакалы!.. Они потребовали пять тысяч, а иначе грозились сдать меня милиции... Бандиты, за мой страх они хотели получить с меня еще одну плату!.. Только они не знали, что я и так уже запуган до смерти, дальше запугать меня невозможно... Они не знали, что, когда детей не видишь и жена крадется к тебе по ночам, как воровка, от этого страх жрет тебя пудами! И пропади она пропадом, такая воля, если она в тысячу раз хуже тюрьмы!..
— И что же вы им ответили? — нетерпеливо перебивает Тихонов.
— Я сказал, что деньги отдам сегодня — я же не ношу их с собою... И я твердо решил прийти к вам не с пустыми руками, а притащить их за шиворот, этих бешеных собак, чтобы они по крайней мере сидели рядом со мной, в соседней камере. Мне тогда тюрьма не покажется такой горькой...
— Где вы договорились передать им деньги?
— В кафе «Белые ночи».
— Когда, в котором часу?
— В два, — отвечает Рамазанов. — Через час, значит.
Поздняков вскакивает с места, всем своим видом являя нетерпеливую готовность задержать преступников. Но Тихонов медлит, качает головой:
— Боюсь, что вы, Григорий Петрович, допустили ошибку...
— В смысле? — настораживается Рамазанов.
— Зря вы прямо сюда пришли — жулики вполне могли вас выследить... Надо было позвонить из города.... — Рамазанов огорченно разводит руками. — Нам ехать в кафе нельзя. — Тихонов кивает на Позднякова: — Могут узнать... Ну ладно, группу я сейчас организую...
Резкий, пронзительный звонок. Тихонов оторвал голову от подушки и, не открывая глаз, нажимает на кнопку будильника. Звонок однако же тотчас повторяется. Тихонов открывает заспанные глаза и только тогда соображает, что это звонит не будильник, а телефон.
— Да, — сказал он в трубку хриплым голосом.
— Тихонов? — спрашивает голос в трубке. — Дежурный по управлению Суханов. Сегодня ночью в пятнадцатой больнице покушение на убийство. Полковник почему-то приказал сообщить тебе...
— Что там случилось, говори?! — Тихонов вскочил на ноги.
— Говорю же тебе: покушение на убийство! — гудит голос в трубке.
— А кто потерпевший?
— Потерпевший какой-то Лыжин... Машину я тебе уже выслал, только ты ее долго не держи... Слышишь?
Тихонов уже ничего не слышит, он стремительно бросил трубку на рычаг...
Тихонов в своем кабинете разговаривает с дежурным следователем прокуратуры.
— Буквально минут через десять Лыжин пришел в себя, — рассказывает дежурный. — Я его коротенько допросил... Но он опять потерял сознание...
— И что? — нетерпеливо перебивает Тихонов.
— Он закончил дела часов в одиннадцать и направился домой. Но около метро вспомнил, что не взял какие-то нужные записи, вернулся. Открыл дверь, только хотел зажечь свет — и выстрел... Сторожиха видела, как через забор перепрыгнул мужчина — высокий, плотный...
— Что-нибудь из лаборатории пропало? Следы остались? — деловито спрашивает Тихонов.
— Да вроде ничего не пропало. А следы кое-какие есть...
Звонит телефон. Тихонов снимает трубку.
— Все понял. Есть, быть построже. Немедленно выезжаю, товарищ полковник! — говорит он, вставая.
Тихонов сидит за столом Лыжина и допрашивает Позднякову.
— А где ваш лабораторный журнал?
— Я не знаю, — отвечает она растерянно. — Был всегда в сейфе.
Тихонов кивнул и продолжает:
— Сколько должно, было остаться препарата?
Анна Петровна пожимает плечами:
— Я не занимаюсь учетом...
— Хорошо, давайте вместе посчитаем. Из записей Лыжина видно, что всего получили 90 с чем-то граммов. 38,4 грамма передано для биохимических испытаний в виварии. Здесь, — Тихонов кивает на колбу с порошком, стоящую рядом, — 41,6 грамма... Итого: ровно восемьдесят. Куда же могли деться еще десять с лишним?
— Какую-то часть Владимир Константинович разложил в ходе эксперимента, его интересовала обратная динамика, — неуверенно говорит Анна Петровна.
— Допустим, — соглашается Тихонов. — Но ведь не весь же остаток?
— Я не знаю...
— Так, не знаете, — повторяет Тихонов. — Хорошо... У вас у самой был доступ к препарату?
— Нет, — отвечает она. — Весь полученный продукт Владимир Константинович держал в сейфе...
— Сколько ключей к этому сейфу? — спрашивает Тихонов.
— Один, — отвечает Позднякова, но, подумав, добавляет: — Я видела только один — у Лыжина.
— Значит, один... — сосредоточенно размышляет над ее словами Тихонов. И неожиданно спрашивает: — А кроме вас и Лыжина, в лаборатории никто не бывал?
— Никто... А почему вы снова спрашиваете? Я уже отвечала на этот вопрос...
— Да. Но я боюсь, что вы сказали неправду... — следователь говорит теперь совсем другим тоном. — Скажите, вы встречаетесь с кем-нибудь? Есть у вас друг? Поклонник?
— А какое это имеет отношение?.. — не желает отвечать Позднякова.
— Имеет! — резко говорит Тихонов. — Отвечайте!
— В таком тоне я вообще разговаривать отказываюсь! — возмущается Анна Петровна и встает. — Уже поздно. И я ухожу.
— Это вам только кажется, что вы уходите! — усмехается Тихонов. — Должен вас огорчить...
— Чем еще?..
— Я собираюсь ограничить... м-м... вашу свободу.
— Свободу? — растерянно переспрашивает Позднякова и опускается на стул.
— Именно так. Я вынужден вас задержать.
— За что? Что я сделала? В чем я виновата? — с искренним испугом спрашивает Позднякова.
— Вы сами это определите. Помните нашу последнюю беседу? — спрашивает Тихонов. — Вы тогда почти не желали отвечать на мои вопросы. А я просто не мог вам сказать, что первым испытателем метапроптизола стал ваш муж Андрей Филиппович Поздняков. Ему преступники дали выпить этот препарат и при этом чуть не убили его. А вчера, есть все основания так предполагать, они же совершили попытку покончить с Лыжиным. Мы не обвиняем вас, Анна Петровна, в совершении этих преступлений. Но какое-то участие, мы в этом не сомневаемся, приняли в них и вы.
— Я?.. Я?.. Я?.. — Позднякова в ужасе больше ничего не может выговорить.
— Отвечайте на мои вопросы, — говорит Тихонов. — Вы пускали своего друга в лабораторию?
— Да... То есть он сам... У него был ключ...
— Расскажите о нем подробнее.
— Его зовут Вячеслав... Викторович. Фамилия его Чебаков. Я больше о нем ничего не знаю...
— Зачем он приходил к вам в лабораторию?
— Он реставратор... Он говорил, что дома у него нет условий для производства нужных реактивов, И по вечерам... Я иногда оставалась...
— Зачем вы дали ему метапроптизол?
— Я ему не давала... Он сам взял...
— То есть как?
— В тот день мы с Лыжиным впервые получили продукт... И я... Я тоже этим гордилась... А он вечером пришел.... И я не удержалась — похвасталась, показала ему колбу с препаратом... Он взял в руки колбу, посмотрел, расспросил меня... А потом отсыпал в пустую пробирку... Я с ним ругалась, кричала на него...
— А для чего он ему понадобился?
— Он сказал... если я с ним расстанусь, то он им отравится. Примет большую дозу — и уснет навсегда...
— Ну, на него это не похоже, — говорит Тихонов.
— А вы его знаете? — осторожно спрашивает Позднякова.
— Да вроде... — отвечает Тихонов и продолжает: — Скажите, к нему в лабораторию никто не приходил?
— Приходил... То есть иногда приходили какие-то два друга... Иногда звонили по телефону...
— Все ясно. Никакой он не реставратор этот ваш Чебаков, а жулик и бандит! — говорит, вставая, Тихонов, — И если бы вы рассказали мне все это раньше, профессору Лыжину ничего бы не угрожало и второго преступления тоже могло бы не быть. А сейчас, пока я не арестую этого «реставратора», вас вынужден задержать.
В лабораторию входит сотрудник милиции.
— Значит, два с половиной часа ждали — и никого? — говорит Тихонов.
— Эх, башка моя дурацкая недоварила! — горестно отзывается Рамазанов. — Если они меня в Лыткине ухитрились найти, то уж тут-то наверняка догадались приглядеть, куда это я направился. Ладно! Чем я могу еще быть полезен?
— Значит, вы никого из этих шантажистов не знаете?
— Первый раз в жизни увидел...
— Ну, давайте станем на их место. Давайте прикинем их расклад. Тогда мы сможем устроить им встречу. В следующий раз.
— Ага! — Рамазанов кивает. — Понял... Так... Если не секрет, подскажите мне, пожалуйста, кого из нашей братии они уже обчистили? Кроме меня, я имею в виду.
— Не секрет, — отвечает Тихонов. — Кроме вас они сделали самочинный обыск у Обоймова...
— Как?! — удивился Рамазанов. — Ведь Раиса сразу же предупредила его жену!..
— Они обыскали его любовницу Екатерину Пачкалину, — уточняет Тихонов. — И прилично попользовались, между прочим.
— Ясно... Это кто-то близкий наводит, внутренний человек наш...
— Потом ограбили Понтягу.
— Понтягу? Странно...
— А почему вас это удивляет?
— Да нет! — Рамазанов даже рассмеялся. — Я уже сообразил. Была у нас с ним история, давным-давно... Дал я ему в магазин как-то партию «левую». А он перепугался и весь наш трикотаж оприходовал — не стал его «налево» гнать... Ну и, как говорится, черт с ним!.. Только пополз после этого, не знаю уж от кого из наших, слушок, что я через этого Понтягу бо-ольшой товар сбываю тайно от компаньонов...
— Ну, хорошо, — говорит Тихонов, — давайте подумаем теперь, кто еще из вашей команды, так сказать, «богатый»... Андрей Филиппович, покажите ему схему.
Поздняков подводит Рамазанова к висящей на стене большой схеме. Здесь на обширном ватмане изображена деятельность жуликов, орудовавших в объединении «Рыболов-спортсмен». Квадратиками обозначены производственные цеха, кружочками — магазины, где реализовалась ворованная продукция, а голубые и красные стрелки символизируют связи между сообщниками. Сами же преступники представлены здесь криминалистическими, тюремными фотографиями — фас и профиль. Все они, как положено, с бритыми головами, и лишь один — сам Рамазанов — изображен с кудрями...
Взглянув на схему, бывший «беглец» ухмыльнулся.
Тихонов указал ему на одного из сообщников.
— Белов?.. Нет, — говорит Рамазанов. — С ним номер не пройдет... Хазанов, кладовщик... Экспедиторы — Еськин, Танцюра... Тут пустяки... Только что на шашлычную получали... Шофера — отпадают... Вот если магазинщики... Семенов на обыске погорел. Все сгребли до копеечки... А кто тут еще?.. Ага, Диденко?.. Большого ума человек — Диденко... — Рамазанов повернулся к Тихонову: — На месте этих деятелей я бы теперь к нему направился...
Раздался телефонный звонок. Тихонов снимает трубку.
— Слушаю. Да-да! Явился домой? Очень хорошо. Еду немедленно. А вы не спускайте с квартиры глаз! — кому-то приказывает он и снова обращается к Рамазанову: — Благодарю вас, Григорий Петрович. Можете пока отдыхать. — Тихонов нажимает кнопку звонка. В кабинет заходит дежурный. — Уведите арестованного! — приказывает Тихонов.
— Будьте осторожнее. Эти шакалы на все способны, — предупреждает Рамазанов.
— Не беспокойтесь, — отвечает Тихонов и начинает одеваться.
— Я с вами? — спрашивает его Поздняков.
— Нет. Отправляйся к бывшему завмагу Диденко. Знаешь, где его квартира?
— Еще бы! — отвечает Поздняков.
— Так вот, осмотрись там. Поговори с людьми. И будь готов. Слышал, похоже очередной «разгон» там будет.
— Все понял, — отвечает Поздняков, поправляя на поясе кобуру.
— А я должен немедленно задержать Чебакова, — уже в дверях говорит Тихонов. — Только что сообщили: объявился.
Из-за дверей чебаковской квартиры громко доносится голос итальянского джазового певца Челлентано. Тихонов позвонил.
— Ну где тебя черти носят? Так и на поезд опоздать недолго!.. — И Борис Чебаков в красивом халате распахивает дверь. — А-а!.. — начал он в изумлении.
— Здравствуйте, Чебаков! — говорит Тихонов — в руке его пистолет. — Поездка отменяется. Руки вверх, вы арестованы! — Чебаков медленно поднимает руки. — Кругом! — командует Тихонов и быстро ощупывает карманы халата. — Идите в комнату...
В комнате царит беспорядок — стоит раскрытый кожаный чемодан, валяются дорогие вещи — блейзер, замшевый пиджак, несессер, транзистор, стереофонический магнитофон, из его динамиков разносится голос Челлентано.
— Надевайте штаны, туфли, собирайтесь! — бросает Тихонов.
— Руки можно опустить? — спрашивает Чебаков.
— Можно. Брючный ремень не надевайте и шнурки из туфель выньте...
— Может быть, вы выйдете, пока я буду брюки надевать? — предлагает Чебаков. — Или мне тут при вас заголяться?
— Чебаков, от вас ли я это слышу? Откуда такая застенчивость? Давайте-давайте без фокусов!.. — смеется Тихонов.
Задержанный садится на тахту, снимает халат, натягивает рубашку, потом брюки. Нагибается, вытягивает из-под тахты туфли с носками и как бы случайно пододвигает поближе гантель.
Тихонов постукивает рукоятью пистолета по столу:
— Чебаков, гантелями сейчас заниматься некогда, вы их лучше не трогайте... При вашей специальности пара крупных дырок на этом замечательном торсе может испортить карьеру. И вообще, я вас предупреждаю: не вздумайте устраивать со мною спортивных состязаний по бегу, по метанию или по борьбе. Я вас просто застрелю. Поняли?
— Понял. У меня к вам вопрос.
— Пожалуйста, — разрешает Тихонов.
— На каком основании вы меня арестовали? В чем меня обвиняют?
— В том, что вы создали и возглавили мошенническую шайку. Первой вашей жертвой стал Поздняков, который сильно мешал вам своей служебной назойливостью... Я правильно излагаю?
— Чушь, конечно, — говорит Чебаков, — но интересно. А дальше?
— Метапроптизол вы получили у жены Позднякова, а чтобы замести следы, вчера вечером забрались в лабораторию — выкрасть лабораторный журнал. А когда Лыжин случайно вернулся туда, вы в него выстрелили...
— Это еще доказать надо, — мрачно говорит Чебаков.
В коридоре слышен топот — прибыл наряд из отделения милиции, а с ним Чигаренков — начальник Позднякова.
— Не глупите, Чебаков, — говорит Тихонов. — Неужели вы не понимаете, что, разгадав ваши комбинации, я соберу все доказательства до крупинки?..
— Тогда к чему все эти беседы? — Чебаков сжимает кулаки. — Победой хотите насладиться?
— Ну что вы! Я человек практичный, и беседы эти вот к чему: завтра или уже сегодня ваши компаньоны пойдут очищать квартиру Диденко... Один вопрос попутно: пистолет Позднякова здесь?
— Фу-у, инспектор! — обиженно говорит Чебаков. — Неужели я похож на человека, который держит дома оружие?
— Вот-вот, и я думаю, что пистолет у ваших дружков. А у Диденко их будет ждать засада. При задержании может возникнуть перестрелка. Я бы этого не хотел...
— Мне-то какое дело? — хмыкает Чебаков.
— А такое, что если кого-то из моих товарищей ранят или убьют, то вам как организатору банды грозит... Знаете, что вам грозит?
— А почему мне? — беспомощно спрашивает Чебаков. — Почему вы решили, что я организатор?..
— Я все-таки больше надеялся на вашу сообразительность, — говорит Тихонов. — Если вы упустите время и произойдет то, о чем я говорю, нам уже не надо будет спорить...
Чебаков закуривает сигарету — руки его трясутся. Сделав несколько лихорадочных затяжек, он говорит, морщась от дыма:
— Глупо все получилось... Не думал я, что вы такой въедливый. Вам-то что? Я ведь у жуликов отнимал...
— Ну ладно! — прикрикнул Тихонов. — Тоже мне Робин Гуд нашелся. Я вас спрашиваю: когда банда пойдет к Диденко? Завтра? Послезавтра?
Чебаков швыряет в пепельницу недокуренную сигарету, скрипит зубами, неожиданно ухмыляется:
— За-а-автра! Они уже с е й ч а с там... Полчаса назад туда поехали!..
Машина мчится по вечернему городу. Тихонов — на заднем сиденье, впереди — Чигаренков, он разговаривает по радио:
— Да-да! Новая, дом пять... Квартира двадцать три... Хорошо... Есть!.. — и поворачивается к Тихонову: — Они уже выслали машину, и из восемнадцатого отделения тоже. Но мы все равно раньше будем...
В ушах у Тихонова все еще звучит хрипловатый голос Челлентано... И вдруг ему ясно представился Поздняков таким, как он лежал под кустом у стадиона — беспомощный, руки раскинуты по сторонам.
— Ах, Андрей Филиппович, Андрей Филиппович!.. — негромко произносит Тихонов.
— Ты чего? — опять оборачивается Чигаренков.
— Неужели суждено ему погибнуть от пули из собственного пистолета?
— Успеем! — уверенно говорит Чигаренков и поворачивается к шоферу: — Нажми, нажми, он там один!..
Машина влетает в неширокую улицу, промчавшись метров сто, резко тормозит — дорога перекопана газовой траншеей. За канавой виднеется пустырь, а за ним высится дом, где живет Диденко.
— Посветите мне, — командует Тихонов Чигаренкову. — Я перепрыгну, а вы в объезд давайте...
Водитель включил дальний свет. Тихонов разбегается и перепрыгивает через черноту канавы...
В свете автомобильных фар видно, как из подъезда появляются двое — они несут чемодан, портфель и два узла.
— Стой! — раздается громкий голос Позднякова, он как будто из-под земли появился.
Один из бандитов бросил портфель и сунул руку за пазуху... Но участковый резко бьет его по руке.
Второй бандит побежал со своей ношей, но Поздняков догнал его, сбил с ног и тут же повернулся ко второму...
— Держись, Андрей Филиппович, держись! — кричит Тихонов на бегу.
Бандит сделал обманное движение и ударил участкового по голове... Поздняков удержался, не упал, широким замахом отшвырнул противника...
— Пистолет! Пистолет у них! — кричит Тихонов, подбегая.
— Побаловались и хватит! — отзывается Поздняков. — Вон он! — И он указывает на своего «Макарова», который отлетел под фонарный столб.
Тихонов скручивает одному из бандитов руки...
Подлетела «Волга», из нее выскочили Чигаренков с шофером.
Поздняков за шиворот поднимает с земли другого «разгонщика» и говорит:
— Кваску хочешь? А то поднесу!..
Подъехал милицейский автобус, оперативка из 18 отделения. На пустыре стало светло и шумно, из окон высовываются жильцы, милиционеры рассаживают задержанных по машинам, эксперт перевязывает Позднякову голову...
Арестованных допрашивают одновременно в трех кабинетах, и между ними носится Поздняков — возбужденный, радостный, в белой, из бинтов, чалме, поминутно теребя кобуру со своим вновь обретенным «Макаровым»...
— Мой брат Степан Танцюра работал экспедитором в артели «Рыболов-спортсмен», — говорит высокий черный «разгонщик». — Он знал все их махинации и рассказал о них Чебакову. Вот Вяч и придумал шарашить семьи осужденных...
— Вяч мне издали показал участкового, и я предложил ему лишний билет, — рассказывает другой жулик — коренастый блондин. — Когда я вышел в перерыве, меня под трибуной уже ждал Вяч. Он и дал мне бутылку с отравой... Еще предупредил: «Смотри не перепутай». Ну, потом мы с Колькой Танцюрой дотащили его под руки до газона и бросили под кустами. Мне показалось, что он уже умер...
— За Поздняковой я начал охотиться, как только узнал, что они работают над этой штукой. Уж очень хотелось что-нибудь такое заполучить, чтобы наверняка с ног сшибало, — дает показания Шарапову Чебаков. — Ухаживал я за ней, естественно, красиво: цветы, приглашения в театры, в картинные галереи. Чего еще надо? Вот и клюнула. А о делах наших она понятия не имела. Да и мы не дураки, чтобы все наши махинации ей выкладывать...
— Пожалуй, все, — вставая из-за стола, говорит Шарапов. — Уведите арестованного.
Солнце медленно тонуло в изумрудных застывших волнах горных хребтов. И леса, покрывающие горы, сразу теряли свой живой, зеленый цвет, становились сначала синеватыми, затем черными. Чем ниже сбегал газик в долину, тем больше сгущались сумерки.
За мостом, переброшенным через шуструю горную речку Псе, шофер обернулся и спросил:
— Куда, товарищ майор? Домой или в отдел?
Майор Головко любовался родной станицей Подгорной. По обочинам прямой асфальтированной улицы прятались в садочках кирпичные и турлучные домики. Перед ними в палисадниках кивали головами разноцветные «панычи». Откуда-то уже тянуло сладким запахом ночной фиалки.
Здесь все было родным и знакомым. Когда-то еще мальчишкой Головко работал на бурной Псе и бегал в станичную школу. Правда, тогда еще школа размещалась не в новом трехэтажном здании, а в приземистом, толстостенном старом доме. Отсюда на третий день войны милиционер комсомолец Головко добровольцем ушел на фронт. Сюда, в родную тихую станицу, он вернулся воином-победителем, офицером, награжденным двумя боевыми орденами. Потом после учебы на специальных курсах старший лейтенант милиции Головко попросился опять в родную станицу. И вот уже два десятка лет трудится он здесь, в райотделе милиции.
Сейчас взгляд привычно отмечал знакомые детали станичного пейзажа, а разум сразу же пытался анализировать все то, что казалось необычным.
Из уютного нового домика, сквозь ярко освещенные, настежь открытые окна, доносились звуки баяна и громкая песня.
«У Власенковых гуляют! — подумал Головко. — С чего это гулянка? Наверное, сын, Виктор, вернулся с военной службы! Ждали его Ольга и Порфирий...»
Машина промчалась мимо темного здания промтоварного магазина, возле которого неторопливо выхаживал сторож с ружьем.
«Опять в магазине нет света! — отметил майор. — Придется завтра пригласить завмага и поговорить с ним...»
В центре станицы, из сквера, потянуло таким сладким и пряным ароматом роз, что Головко с шумом втянул в себя воздух и улыбнулся: «Молодец Евсеевич! Семьдесят лет, а все трудится. Вон какие розы вырастил!»
— Так куда, товарищ начальник?
Растроганное широкое лицо майора милиции стало привычно суровым.
— Давайте в отделение! Надо узнать: не случилось ли чего?
— Что там у нас может случиться, товарищ начальник? Можно сказать, что последние пять лет зазря хлеб едим — никаких происшествиев... Разве только напьется кто!..
Майор Головко сильно устал. Выехал он из станицы на рассвете. Почти целый день просидел на совещании в краевом управлении, но заехать в отдел было необходимо...
В маленькой комнатке дежурного торопливо вскочил из-за стола сержант Нагнибеда.
— Здравия желаю, товарищ начальник! Так что произошло у нас чепе!.. Докладывает помощник дежурного сержант Нагнибеда...
— Какое чепе?! Что случилось? — нахмурился майор.
— Так что убийство в поселке лесхоза. Застрелен из ружья лесник. На место происшествия выезжал лейтенант Захаров...
— Где сейчас лейтенант Захаров? — перебил говорливого сержанта начальник отдела. — Найдите его и пришлите ко мне!..
— Есть, товарищ начальник, разыскать лейтенанта Захарова!..
Майор Головко торопливо прошел в свой кабинет. Там было душно и пахло застоявшимся табачным дымом. Майор толчком руки распахнул окно, включил свет.
Из окна сразу потянуло ароматной вечерней прохладой. Пахло зеленью, цветами, свежестью недалеких гор.
Головко прошелся по кабинету — от стоявшего в углу сейфа до двери девять шагов, потом обратно, к старенькому письменному столу — еще девять...
Он был взволнован происшествием, потому что, несмотря на два десятка лет работы в милиции, никак не мог хладнокровно относиться к таким преступлениям, как убийства. Он мог с привычной беспристрастностью подмечать смягчающие обстоятельства и устанавливать мотивы хулиганских поступков, драк, даже краж. Но когда ему приходилось иметь дело с убийцами, в нем поднималось чувство гнева. Ведь в жизни почти все можно исправить: заживают синяки после драк, можно вновь приобрести похищенные вещи. А вот жизнь у человека — только одна...
В дверь постучали.
— Да! Войдите!
Майор остановился около стола и бросил быстрый взгляд на дверь. В кабинет вошел лейтенант Захаров — молодой парень с отличной спортивной выправкой, в хорошо отглаженных форменных брюках и рубашке с галстуком. Дерзкое, мальчишеское лицо лейтенанта выглядело веселым и торжествующим.
«Чему он радуется?!» — подумал Головко. Но вслух проговорил:
— Что случилось, лейтенант?
Лейтенант Захаров улыбнулся, вытер платком потное лицо, пододвинул к себе стул. И, натолкнувшись на холодный взгляд начальника, отдернул от стула руку, щелкнул каблуками. Потом осторожно положил на стол начальника зеленую папку с документами:
— В поселке лесхоза совершено убийство, товарищ начальник. Выстрелом из охотничьего ружья был убит лесник Иван Николаевич Свиридов, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения. Убийца стрелял через окно, волчьей картечью. Разнес череп Свиридову. Преступление было совершено, по заключению судмедэксперта, не позднее одиннадцати часов утра. Обнаружен убитый был около полудня посыльным — счетоводом лесхоза. На место происшествия выезжал я, судмедэксперт и старший следователь Кислов. Прокурор сейчас находится в отпуске...
— Есть подозреваемые?
Лейтенант Захаров вскинул голову и усмехнулся:
— Есть не подозреваемый, а явный преступник, убийца, товарищ начальник! Это сосед Свиридова, тоже лесник — Петр Иванович Остапенко, тысяча девятьсот семнадцатого года рождения...
— Улики?
— Утром Свиридова и Остапенко видели вместе в магазине сельпо — они купили там литр водки и ушли. Потом пастух поселка видел сквозь открытое окно убийцу и его жертву выпивающими в доме Остапенко. Этот дом находится в одиннадцати метрах от дома Свиридова. Выстрел был произведен из окна в окно, когда Свиридов вернулся к себе домой. Обнаружено охотничье ружье шестнадцатого калибра. Экспертиза установила, что из ружья недавно был произведен выстрел. Ружье принадлежит Остапенко, и на его ложе имеются следы пальцев хозяина. В ружье находилась стреляная латунная гильза. Осмотр патронов, находившихся в патронташе у Остапенко, подтвердил тождественность картечи с той, которая разнесла череп Свиридову. Преступник арестован и находится в КПЗ...
«Толково!» — отметил про себя майор Головко, прослушав доклад лейтенанта. И сказал вслух:
— Садитесь, лейтенант!..
Он стал просматривать дело и отметил, что большинство документов написано твердым и четким почерком лейтенанта Захарова.
«Очень толково! — снова подумал майор, пробегая глазами документы. — Видать, в школе милиции преподаватели не зря хлеб едят. И парень, видать, старательный, неглупый... Только чего он, черт возьми, веселится? Тут человека жизни лишили, а он улыбается, как майская роза...»
— В деле нет показаний убийцы, товарищ начальник! — сообщил лейтенант. Он присел на краешек стула в напряженной позе. — Преступник до сих пор находится в невменяемом состоянии по причине опьянения...
«По причине опьянения»! — Майор с трудом сдержал усмешку. — Тут ты, лейтенант, напрасно закручиваешь мысли, стараешься говорить посложнее. Сказал бы просто: «Пьян преступник».
Но вслух майор Головко спросил:
— Мотивы преступления?
— Пока не установлены, товарищ начальник! Очевидно, убийство — результат пьяной ссоры...
— Возможно! — согласился майор. И вдруг вспылил: — А вы-то чего радуетесь, лейтенант Захаров? У вас такое выражение лица, словно вы именинник!.. Не стало человека, а вы радуетесь, черт вас побери!
Улыбка погасла на лице лейтенанта. Обиженно дрогнули пухлые губы:
— Я радуюсь, товарищ майор, тому, что мне удалось раскрыть преступление...
«Чего я прицепился к парню?! — мысленно сам себя упрекнул Головко. — А впрочем, пусть учится понимать, что радоваться следует, когда предотвратишь преступление, а не тому, что его раскроешь! Каждое преступление — это несчастье... Особенно такое!»
— Ладно! Идите отдыхать, лейтенант! — все так же хмуро разрешил майор. — Завтра с утра займемся подследственным...
Все с тем же недовольно-обиженным видом лейтенант Захаров попрощался и вышел.
«Молод еще, зелен, — подумал майор. — Ну ничего, парень, видать, толковый... Обкатается...»
Он поднялся из-за стола и снова прошелся по кабинету. За окном уже совсем стемнело, словно кто-то снаружи задернул черный бархатный занавес, кое-где расшитый серебряными лучистыми звездами. Прохладный ветер с гор доносил такие свежие и хмельные ароматы, что майор, уже доставший из кармана пачку «Примы», сунул ее обратно. Не хотелось портить запахом табачного дыма этот душистый, бодрящий воздух.
«Да, а этот самый, лесник, Свиридов уже никогда не вдохнет этих свежих запахов, не увидит этой ночной красоты!» — подумал Головко.
Он еще раз вспомнил все, что ему сообщил Захаров, что он прочитал в деле.
«Черт знает что! Все выглядит так, точно преступник нарочно старался облегчить работу следователю! — размышлял майор. — Все улики — и ружье, и патроны с волчьей картечью и даже следы пальцев на ружье — так и кричат: вот он я, убийца!»
Головко знал, что в пьяном дурмане человек может просто по глупости совершить любое преступление, не заботясь о последствиях. Но он обратил внимание на одно противоречие, не замеченное лейтенантом Захаровым. Если убийца в момент выстрела был в состоянии легкого опьянения, то он, очевидно, попытался бы как-то скрыть улики. А если он был мертвецки пьяным, то едва ли сумел бы попасть в голову Свиридову... Впрочем, конечно, возможны и случайности...
«Что за люди Свиридов и Остапенко? — думал майор Головко. — Они не были врагами. Скорее можно допустить, что оба лесника были в дружеских отношениях. Ведь с врагами за водкой в магазин не ходят и не выпивают у открытого окна... Может быть, случайная пьяная ссора?!»
Многолетний опыт вдумчивой следственной работы приучил Головко к тому, что при раскрытии любого преступления главную роль играют не чисто внешние обстоятельства дела, а глубокое проникновение в то, что иногда остается под спудом, — в психологию преступника, в мотивы преступления.
Нахмурив широкие брови, Головко поднял телефонную трубку и набрал номер коммутатора лесхоза. Там он попросил квартиру парторга, старого знакомого. Услыхав знакомый глуховатый басок, Головко поздоровался:
— Здорово, Николай Николаевич! Майор Головко беспокоит... Ты, понятно, знаешь о несчастье, которое случилось в вашем поселке?
— Еще бы! Весь поселок и сейчас, как улей встревоженный, гудит...
— Ты, конечно, знаешь и убитого, и подозреваемого в убийстве?
— Знаю! Очень даже хорошо знаю! И прямо тебе скажу: дров наломал твой Шерлок Холмс — не мог Остапенко совершить убийства! И тем более никогда бы он не убил своего старого друга Свиридова!
— Это почему же ты так уверен?
Слышно было, как парторг иронически хмыкнул в трубку.
— А потому, что знаю я этих людей, знал их давнюю дружбу. Еще с войны они дружат. Оба в Белоруссии партизанили. И у того и у другого семьи были фашистами уничтожены, заживо сожжены. Потом Остапенко Свиридова от смерти спас, из фашистского застенка вызволил. И в один лесхоз их эта давняя дружба, привела...
— Так! — Головко скупо усмехнулся. — А вот мой Шерлок Холмс, понимаешь ли, улики собрал против Остапенко... Веские улики, поверь мне, Николай Николаевич!
— «Улики», «улики»! — Голос парторга так загрохотал в трубке, что майор отодвинул ее от уха: — Что мне твои улики, когда я человека знаю и твердо могу сказать: не убивал он!..
— Сильно пьян он был, Николай Николаевич, — мягко возразил Головко.
— Знаю и это! Грешили этим делом и покойник Свиридов, и Остапенко. Сначала, когда узнали о гибели своих семей, с горя пили... Потом просто так. Только Остапенко, он не то что в трезвом, но и в пьяном состоянии добряк из добряков... Все поселковые ребята его родным дедом считают. Зверюшки всякие — и больные, и подраненные — у него приют находили... Нет, товарищ майор! Займись-ка ты этим делом сам! Пока твой Шерлок Холмс хорошего человека даром не угробил, займись. Прошу тебя об этом!
— Ладно, Николай Николаевич! Займусь! Бывай здоров! — пообещал Головко и повесил трубку.
Прежде чем уйти домой, он спустился в полуподвальный этаж и велел открыть камеру, где находился Остапенко.
На деревянных нарах, широко раскинув могучие руки с тяжелыми кистями, спал широкоплечий седой человек — большеносый, с широким открытым лицом и нервно вздрагивающим, скорбным ртом.
Майор Головко несколько минут наблюдал за спящим. Лицо лесника то и дело меняло свое выражение. Вот мучительно сдвинулись густые седоватые брови, глубокие складки прорезались по сторонам закушенных губ, сжались огромные кулаки. Затем, словно под чьей-то ласковой рукой, разгладились складки и морщинки, улыбка тронула губы. А суровое лицо спящего стало очень добрым...
«Что ты за человек, Петр Остапенко? — подумал Головко. — Как тебя понимать?»
Лейтенант Захаров вошел в дежурную комнату мрачный и расстроенный.
— Дайте закурить, Семен Петрович! — попросил он у сержанта Нагнибеды.
Лейтенант жил на квартире у Нагнибеды и очень уважал пожилого, бывалого сержанта и его жену, которая звала его просто сынком.
— Что случилось, Владимир Сергеевич? — удивился сержант и протянул Захарову кожаный кисет с едким табаком-самосадом, который выращивал на своем огороде.
Захаров вскинул брови и безнадежно махнул рукой.
— Видать, расстаться нам скоро придется, Семен Петрович! — подрагивающим голосом сказал он. — Не ко двору пришелся. Буду просить перевода.
Он свернул увесистую самокрутку и взял спички.
— Да что случилось, Владимир Сергеевич? — встревожился сержант. — Говорите! Не чужой ведь вы для нас, сами знаете...
Лейтенант затянулся и закашлялся. Слезы выступили на его голубых глазах.
— Фу! Будто... штопор в легкие втянул! — наконец выговорил он.
— Вот и жинка мне то же самое говорит! — улыбнулся сержант. — А я привык... Устанешь, затянешься разок — и сразу бодрость вернется... Так что случилось?
— Да вот... Не угодил я чем-то нашему начальнику. Я старался, можно сказать, сразу раскрутил это дело об убийстве, а товарищ майор недоволен...
Сержант Нагнибеда нахмурился, вышел из-за стола и положил широкую, могучую руку на плечо лейтенанта.
— Постой, сынок, не горячись, — задушевно проговорил он. — Прости, что я с тобой так по-свойски, без званий, разговариваю...
— Ну что вы, Семен Петрович! Я же понимаю!
Глаза Захарова растроганно блеснули.
«Мальчишка еще! — подумал сержант. — Как есть мальчишка!»
— Так за что же тебя пропесочил наш майор? — спросил он.
— Да вот, не понравилось ему, что веселый я... А чего мне слезы лить, если один пьяница другого пристрелил. В нашем деле не положено слезы проливать, мы не девчонки!..
Сержант убрал руку, вздохнул и задумчиво прошелся по дежурке.
— Так-то оно так, Владимир Сергеевич! — проговорил он. — Но и радоваться ведь нечего, если человек погиб... Ты вот прикинь на минутку, что погиб это знакомый тебе, друг, скажем...
— Может быть, тут вы правы, Семен Петрович, — согласился лейтенант Захаров. — Но, знаете, мне показалось, что майор Головко не рад вроде раскрытию преступления.
— Ну это, сынок, ты того! — решительно возразил сержант.
— Тогда, может, он не верит тому, что убийца — этот самый алкоголик Остапенко... Все улики против него говорят, а майор не верит...
— Улики?! — переспросил сержант. — Улики, Владимир Сергеевич, они, эти самые улики, безлики...
— Как это так?
— А так! Случается, что все улики вроде виновным человека делают, а он — безвинен. Вот было у нас одно дело в магазине, на хуторе. Продавщица там была молоденькая, неопытная. Привезли ей товар, расписалась она в накладных. А на следующее утро устроили в магазине внезапную ревизию. И вскрыли недостачу дефицитного трикотажа — шесть кофточек из японского вуйло-нейлона не хватило... Девчонка ревет, доказывает, что принимала она двадцать этих самых кофточек, а в документах записано двадцать шесть... А документ — это же главная улика, слова к делу не подшить... Погорела бы девчонка, если бы не наш майор Головко. Поговорил он с продавщицей и поверил ей. Человеку поверил, а не мертвому документу... С другой стороны — от базы — стал майор дело раскручивать. Я ему помогал, потому и знаю... Нашли мы женщин, которым экспедитор эти самые вуйло-кофты маханул. А потом и сам экспедитор повинился. Оказалось: доставил он в хуторской магазин товар двадцати наименований. И на каждое отдельную накладную выписал. Только на копеечные носки он накладную не выписал. А на кофты два документа составил — на двадцать штук и на двадцать шесть. Ну а девчонка — дурочка — вместо двадцати шести пар носков на двадцать шесть кофт накладную подмахнула. А на двадцать кофт накладную жулик-экспедитор уничтожил потом...
— Так тут же не накладные и не кофты, Семен Петрович!
Сержант Нагнибеда повернулся к Захарову и прямо, твердо посмотрел ему в глаза.
— Вот в том-то и дело, Владимир Сергеевич, что тут не кофты и не накладные! — сказал он. — В том-то и дело! Здесь и ответственность тяжелее, о жизни человека дело идет... Значит, все здесь десять раз проверить нужно, а потом уж отрезать... Ведь за убийство по нашим законам — сам знаешь! — высшая мера присуждается...
— Я понимаю! — чуть смущенно согласился Захаров.
— А понимаешь — тем лучше... Наверное, хочет майор Головко все твои улики еще раз проверить. Ведь улики-то можно так подстроить, что невиновный попадет, а виноватый в кусты уйдет. А этого допускать мы не можем, не имеем права...
— Что ж... Пускай проверяет! — Лейтенант Захаров пожал плечами. — Я уверен, что моя версия подтвердится...
Рано утром майор Головко выехал в поселок лесхоза. Сразу же за околицей станицы газик свернул на проселочную дорогу и запрыгал по неимоверным ухабам. Дорога извивалась по лесу, то взбегая на взгорья, то спускаясь в ущелья, где на мокрых кустах еще висели клочья ночного тумана и гремели камнями буйные ручьи.
— Смотрите, товарищ начальник! — вдруг приглушенным голосом воскликнул шофер. — Ланка с олененком!
Внизу, в долине, жили из ручья воду стройная, поджарая олениха и маленький пятнистый олененок. Обычно Головко, когда доводилось на лесных дорогах встречать диких обитателей гор, приказывал останавливать машину. Но сейчас он отрывисто бросил:
— Поехали дальше!..
Гул мотора донесся до ручья. Олениха вскинула красивую голову с настороженными ушами, потом согнула шею, подтолкнула лбом детеныша. И оба они исчезли в кустах...
А Головко напряженно думал над судьбой Петра Остапенко.
С одной стороны, его виновность как будто вполне доказана. Проще всего было бы после предварительного допроса передать дело в прокуратуру. Но это именно только проще всего... А если Остапенко не виновен? Ведь не зря же парторг лесхоза от имени всех жителей поселка утверждает: «Такой человек не мог стать убийцей».
Но несомненно, что Свиридов убит из ружья Остапенко...
Тогда, значит, должен быть третий, еще неизвестный. Третий, который совершил убийство и тонко, расчетливо подтасовал улики... Кто он, этот третий? Существует ли он? Каковы мотивы совершенного им преступления?
Сделать, как «проще всего», трудно, если не уверен, что это «проще» соответствует истине. Ведь от решения зависит судьба, а возможно, и жизнь человека...
Поселок лесхоза состоял из нескольких зданий барачного типа, новой одноэтажной школы и двух десятков турлучных хат, растянувшихся по берегу быстрой, вспененной горной речонки.
У брода через речку, возле омута, сидел с удочкой рыжий мальчишка с облупившимся от солнца носом. Майор подозвал его.
Мальчишка сунул удочку в кусты орешника и подбежал к машине. Его голубые глаза вспыхнули неудержимым любопытством, когда он увидел майорские погоны.
— Вам что, хаты деда Петра и деда Ивана показать? — сразу же догадался мальчишка. — Так это я могу...
— Эх какой ты, брат, догадливый! — рассмеялся майор Головко. — Точно ведь отгадал! Садись в машину! Покажи нам дорогу...
— Вон прямо мимо школы езжайте! — указал мальчишка, забравшись в машину. — А там вправо, к лесу, свернете... — Машина тронулась. Мальчишка нетерпеливо заерзал на сиденье. — Вчера товарищ лейтенант приезжал...
— Как же звать тебя? — спросил Головко.
— Тимофей Забирко, ученик четвертого класса... — Мальчишка шмыгнул носом, решительно мотнул головой и сказал: — Дяденька майор! Так и знайте, дед Петро не убивал деда Ивана!
— Почему ты так думаешь?
— Так ведь они дружки были, как мы с Костей Яблоновым! И потом, дед Петро добряк из добряков... У него всегда всякие больные звери проживают... И сейчас Лидочка жила. Только не знаю, куда она девалась...
— Какая Лидочка?
— Козочка маленькая... Ее мать браконьеры месяц назад застрелили. Дед Петро их в район доставил, а козочку к себе взял. Из соски молоком выпаивал... Ну вот и приехали...
Машина остановилась в широком проулке, между двумя стоявшими немного на отшибе, очень похожими друг на друга домиками.
Оба дома двумя своими небольшими окнами смотрели друг на друга. Оба были огорожены штакетными изгородями, за которыми буйными зарослями разрослись бурьян вперемешку с крупными садовыми ромашками и душистым табаком. От калиток к дверям домов шли зеленые коридоры из вьющегося винограда «Изабелла».
Сейчас в левом домике одно окно было наспех заколочено снаружи листом фанеры.
«Через это окно был застрелен Свиридов!» — догадался майор Головко.
Он достал из полевой сумки ключ от двери, взятый у дежурного по отделу, и открыл калитку в правый палисадник.
— А можно, я с вами пойду, дяденька?! — робко попросил Тимофей.
Майор взглянул в умоляющие мальчишеские глаза и покачал головой:
— Нет, Тимофей, нельзя! Останься пока у калитки. Можешь понадобиться!
В доме была небольшая передняя и единственная комната, дохнувшая на майора спертым воздухом, пахнущим алкоголем, медом, невыветрившимися пороховыми газами. В простенке между окон стоял ничем не покрытый стол, на котором валялись куски недоеденного хлеба и колбасы, стояли бутылки и два стакана. Слева от стола, у стены, была неприбранная кровать с полуспущенным на пол одеялом, справа — кухонный шкафчик и старенький шифоньер. Над шкафчиком висела полка с книгами...
Майор Головко присел на стул и осмотрел стаканы. Они липли к рукам. Понюхав бутылки, майор определил, что здесь пили водку, смешанную с медом. Стаканы прилипали к столу и оставляли следы.
Майор присмотрелся к столу. Два таких следа оставили стаканы, стоящие на столе. Но был еще один, третий след — против кухонного шкафчика. А третьего стакана нигде не было...
Головко удовлетворенно кивнул головой и полез за сигаретами. Неясный шорох, донесшийся из-под кровати, насторожил его. Он протянул руку к кобуре и сразу же отдернул ее.
Из-под кровати выглядывала изящная, словно выточенная из красного дерева головка козленка с большими печальными глазами.
— Лидка! — позвал майор. — Иди сюда, Лидка!
Козочка вылезла из-под кровати, постукивая копытцами, подошла к человеку, ткнулась теплым носом в его руки и жалобно заблеяла.
— Ты голодна, бедная! — догадался майор. — А молока, понимаешь, у меня нет! Ну да сейчас что-нибудь придумаем! — Он взял козочку на руки и вышел из хаты. — Тимофей Забирко! — позвал он мальчишку, чья рыжая голова, как цветок подсолнуха, торчала из-за штакетника. — Иди сюда, Тимофей! Есть для тебя важное задание! Даже два. Прежде всего позови двух взрослых: мне нужны свидетели — понятые... А во-вторых, Лидку вот надо покормить. Молока найдешь?
— Ясно, найду!
— Так вот, выхаживай козленка, пока дед Петро не вернется!
Синие глаза мальчишки вспыхнули радостью:
— А он вернется?
— Думаю, что вернется! Ну, дуй, выполняй команду, Тимофей Забирко!
Майор передал мальчишке козленка.
Когда явились понятые — чубатый поджарый парень с комсомольским значком и сутулая немолодая учительница, — Головко составил дополнительный протокол осмотра места происшествия, в котором отметил третий след от стакана.
— Так, значит, их трое было! — воскликнул чубатый парень. — Я так и думал...
— А почему вы так и думали? — заинтересовался Головко.
— Да так... — Парень смущенно опустил глаза. — Знаю я деда Остапенко. Никогда бы он в своего дружка не стрельнул...
— Ну что ж... Попытаемся разыскать третий стакан! — сказал майор. — Идемте со мною!
Осмотр палисадника он начал от самого окна. В густых зарослях крапивы и лебеды найти стакан был нелегко.
— Вот он, товарищ майор! — вдруг воскликнул парень, указывая на куст жасмина.
Стакан повис между ветками.
Майор осторожно завернул его в платок и спрятал в свою полевую сумку...
Когда понятые ушли, майор Головко остался в домике Остапенко. Он распахнул створки окна, но задернул цветастые ситцевые занавески и удобно устроился в старом кресле, стоявшем около окна.
«Наверное, здесь, в этом кресле, любил сидеть хозяин, этот самый Петр Остапенко, — подумал майор. И удивился: — А почему я говорю в прошедшем времени — «любил сидеть»? Не любил, а любит! Думается мне, что скоро ты, Петр Остапенко, вновь вернешься в свой домик и сядешь в это кресло. Только вот друга твоего уже не вернуть...»
И опять Головко ощутил яростный гнев против того, еще неизвестного, кто по каким-то причинам лишил лесника Свиридова самого ценного, что он имел, — жизни.
Расслабив мускулы, откинув голову и закрыв глаза, Головко еще раз стал продумывать и взвешивать соотношение всех известных и неизвестных обстоятельств дела.
При расследовании преступлений он часто применял такое вот обдумывание всех версий и обстоятельств непосредственно в том месте, где произошло преступление. Таким образом перед ним была и вся обстановка, и детали дела, и та неуловимая атмосфера преступления, которая часто сама как-то направляла его мысли в нужное направление.
После того как нашли в кустах под окном третий стакан, майор Головко почти не сомневался в том, что убийство совершено третьим, пока неизвестным человеком, ловко подтасовавшим улики против Петра Остапенко. Но кто он, этот третий? Каковы мотивы преступления?
Пожилая учительница, привлеченная в качестве понятой, жила по соседству и хорошо знала и Остапенко, и Свиридова. Она подтвердила, что Петр Иванович Остапенко — добродушный, общительный человек, друживший со всеми ребятами поселка. Свиридов был молчаливым и замкнутым. Но когда оба друга-лесника усаживались выпивать, они никогда никого не приглашали к себе. Они пили вдвоем. И, как рассказывал как-то соседке сам Остапенко, «вспоминали молодость и тех, кто в душе живет, кого сожгли гитлеровские гады». Опьянев, друзья обычно запевали одну и ту же старую белорусскую песню о перепелочке....
Конечно, при этих воспоминаниях прошлого, известного только двоим, третий был бы лишним...
И все же кто-то третий был за столом! Был и постарался скрыть свое присутствие...
Головко представил себе, как два немолодых человека сидят за этим столом, пьют водку с медом и, захмелев, начинают вспоминать белорусские пущи, своих любимых жен, ребят, погибших в огне. Сладкие и горестные воспоминания жгут сердца друзей. Но отказаться от них, выбросить их из памяти нельзя, потому что они были отражением простого человеческого счастья.
Кто же был бы не лишним при этих воспоминаниях? Наверное, только тот, кто сам помнит и погибших жен, и детей лесников, и лесные белорусские дороги, и деревни, в которых проходила молодость Остапенко и Свиридова... Да, это так! Только так! Есть ли такой человек в лесхозе? Вернее, появился ли он здесь? Ведь раньше лесники пили и ворошили свои воспоминания всегда только вдвоем. Значит, третий появился совсем недавно!
Итак, за столом было трое...
Но почему ушел домой Свиридов? Где был хозяин дома — Остапенко, когда третий снял со стены его ружье, достал патрон, вложил его и выстрелил?
«Интересно, осмотрел ли лейтенант Захаров ручку на окне? На ней могли быть следы пальцев убийцы... Впрочем, убийца, видать, — опытный преступник. Он принял меры и к тому, чтобы на ружье не осталось никаких отпечатков пальцев, кроме хозяйских...»
Майор, открыл глаза и внимательно посмотрел на занавеску. Ситец был совсем новый, еще ни разу не стиранный, и поэтому сразу можно было заметить характерные смятины материи в том месте, где через занавеску брались за ручку окна...
«Да, этого, третьего, голыми руками, видать, не возьмешь, — подумал Головко. — Но каковы мотивы преступления? Темно, как ночью в густом лесу!»
Быстрым, решительным движением майор встал с кресла, закрыл окно и вышел из домика, тщательно заперев двери.
Через пять минут он уже сидел в отделе кадров лесхоза, единственным работником которого был парторг Николай Николаевич — высокий худой человек с седыми висками и внимательными, спокойными глазами.
— Здравствуй, начальник! Рад тебя видеть! — улыбнулся он, протягивая руку майору Головко. И поморщился: — Ну и хватка у тебя! Медвежья! — Он потер руку.
— Прости, Николай Николаевич! — смутился майор. — Профессия наша силы требует...
— Понимаю! Садись! — Николай Николаевич включил в розетку электрический чайник. — Чай будем пить... Хорошо, брат, что сам решил заняться этим делом. А то я боялся, что твой Шерлок Холмс дров наломает. Пытался я с ним вчера поговорить — куда там! На лице таинственность и ответственность отражаются, в голосе важность...
— Молодой он еще, Николай Николаевич! А молодость часто человека пошатывает...
— То-то что пошатывает! А Петр Иванович наш из-за этих пошатываний за решетку угодил. И в поселке недобрые слухи идут, что милиция невиновного посадила. И бабы наши сегодня утром передачу Остапенко понесли. Уважают у нас этого человека, за доброту, за сердечность уважают... А вы его за решетку!
— Ну, к этому имеются серьезные основания, Николай Николаевич! — возразил Головко. — Улики, как говорится, железные! И все против Остапенко...
— Ох и люди вы, милицейские! — нахмурившись, воскликнул Николай Николаевич. — Для вас главную роль играет не сам человек, не душа его, а разные там анализы и отпечатки! Значит, и ты, начальник, отпечатку веришь, а людям — нет?!
— Не горячись, парторг! — усмехнулся Головко. — Чайник выключи, закипел уже! — Чуть прищурившись, он взглянул на Николая Николаевича. — Анализам и отпечаткам надо верить. Сказать тебе по правде, я почти уверен, что все эти улики подтасованы против Остапенко, что он не убийца...
Рука парторга с заварочным чайником замерла над стаканом. Смешно полураскрыв рот, Николай Николаевич ошалело смотрел на майора.
— Так Кто же убийца?!
— Пока еще не знаю! Хочу, чтобы ты мне помог найти негодяя... А пока давай чаю!
— Пей, дорогой ты мой! Пей сколько хочешь! — воскликнул парторг. — Вот, бери варенье. Вишневое! Жена варила... А помогать я тебе охотно соглашаюсь. В чем хочешь. Даже собакой розыскной, если надо, стану!
— Не требуется! — весело рассмеялся майор. — Собаки у нас свои имеются... — Он стал серьезным. — А вот скажи, Николай Николаевич, земляки Остапенко и Свиридова у вас в лесхозе есть?
— Земляки? — удивился парторг.
— Ну да! Из Белоруссии... Ведь Остапенко и Свиридов — белорусы...
— Кто у нас белорусы? — сдвинул брови Николай Николаевич. — Горбаткин, звеньевой, белорус, из-под Гомеля....
— Сколько ему лет?
— Молодой совсем... Только что женился...
— Так! — Майор кивнул головой. — А еще кто?
— Лесовод наш, Зенкевич, в Белоруссии, на Полесье, работал...
— Сколько лет Зенкевичу?
— Ну, лет тридцать пять...
— А еще есть люди из Белоруссии?
— Еще?! — Николай Николаевич покачал головой. — Еще вроде нет... — И вдруг, вспомнив кого-то, вскинул голову: — Стой! Есть еще один белорус! Канцевич Семен Федорович. Три дня назад по рекомендации Петра Ивановича Остапенко принят на должность звеньевого лесопитомника... Остапенко и Канцевич — друзья по партизанскому отряду...
«Вот он! — подумал Головко. — Похоже, что Канцевич и есть этот третий... Недавно прибыл... Знает Остапенко и, наверное, Свиридова давно...»
Стараясь не показать острого чувства заинтересованности, майор отхлебнул из чашки и с безразличным видом спросил:
— Личное дело на него имеется?
— Вот, пожалуйста! — Парторг перебрал несколько тоненьких папок, лежавших на краю стола. — Вот дело Канцевича...
Майор Головко раскрыл папку. С фотографии на него смотрело благообразное немолодое лицо. В листке по учету кадров значилось, что с 1941 по 1943 год Канцевич находился в партизанском отряде, затем угодил в фашистский концлагерь, откуда был освобожден Советской Армией.
«Неужели это тот самый, третий?» — подумал майор, вглядываясь в ничем не примечательное, немного оплывшее от возраста лицо Канцевича. И спросил:
— Где он сейчас?
— На работе... В лесопитомнике.
— А живет где?
— Рядом, в общежитии... — Николай Николаевич покачал головой. — Только думается мне, что опять идете вы по ложному следу. Канцевич солидный человек, в прошлом партизан, друг Петра Ивановича. И внешность у него солидная, располагающая...
Майор Головко невесело усмехнулся:
— Эх, товарищ парторг! Обычно так и бывает, что у самых заядлых жуликов самая почтенная внешность. Иначе им нельзя... То-то здорово было бы, если бы можно было по внешности преступника распознавать! Пойдем-ка по общежитию пройдемся. Только так, чтобы никто не догадался, в какую комнату нам нужно. В какой, кстати, этот самый Канцевич проживает?
— А черт его знает!.. Попросим коменданта, чтобы он называл нам жильцов...
Из общежития майор Головко вышел со стаканом, взятым из комнаты Канцевича и имевшим явные отпечатки его пальцев. Взамен был оставлен другой, похожий стакан.
— Вот никогда бы не подумал, что милиция стаканы таскает! — рассмеялся Николай Николаевич. — Теперь хоть знать будем, с кого за пропавшие стаканы спрашивать!
— Ладно! Представляй счет — оплачу! — ответно засмеялся майор. — А личное дело этого самого Канцевича я у тебя временно заберу. И прошу сделать так, чтобы никто и не подозревал, что я интересовался Канцевичем. Скажешь коменданту общежития, что милиция соблюдением паспортного режима интересуется...
Майор Головко сразу даже не узнал Остапенко, настолько этот серый, сгорбившийся человек не походил на краснощекого богатыря. Глаза лесника безжизненно и безразлично смотрели в пол. Он даже не поднял взгляда, когда майор вошел в комнату и лейтенант Захаров вскочил со своего места за столом. Только руки, крупные, сильные руки рабочего человека не хотели, не могли поддаваться апатии. Они все время двигались, эти тяжелые руки, ощупывая оцепеневшее тело инстинктивными, шарящими движениями.
— Товарищ майор! — четко начал докладывать лейтенант Захаров. — Заканчиваю допрос обвиняемого Остапенко. Он показывает...
— Ладно! Не надо! — остановил его майор. — Дайте протокол допроса...
Усевшись сбоку стола на расшатанный стул, майор принялся читать протокол. Запись показаний была сделана толково и грамотно. Впрочем, все ответы обвиняемого можно было свести к короткой формулировке:
«Был сильно пьян и ничего не помню. Не помню, ссорился ли со Свиридовым, спорил ли с ним... Не помню, как взял ружье и через окно выстрелил в соседа...»
Читая протокол, Головко время от времени бросал быстрые взгляды на Остапенко. А тот сидел все так же неподвижно, уставившись в пол, и только руки продолжали все те же суматошные движения...
— Так я все же не понимаю, гражданин Остапенко, — проговорил майор, помахивая протоколом допроса, — вы или не вы стреляли в Свиридова?
Лесник вскинул на майора пустой, усталый взгляд:
— Да нешто я сам знаю, товарищ начальник...
— Гражданин начальник! — поправил лейтенант Захаров. — Теперь для вас...
Лейтенант смолк остановленный строгим взглядом майора.
— Так стреляли вы или нет?
Могучие плечи Остапенко напряглись и опали.
— Да разве ж знаю я, товарищ майор! — дрожащим голосом проговорил лесник. — Ничегошеньки я не помню. Пьян был, сильно пьян... Пришел в себя, когда меня разбудили. Лежу на кровати, голова разламывается. А рядом ружье лежит... Вот товарищ лейтенант доказал, что вроде я стрелял. Зелье это проклятое! Через него, выходит, я друга лучшего убил... Да лучше бы я самого себя!.. Легче бы было!..
Остапенко закрыл лицо широкими ладонями, и плечи его передернулись от рыданий, похожих на стоны.
— Дайте воды, лейтенант Захаров! — негромко сказал майор. И когда лесник немного успокоился, спросил: — А кто третий был с вами за столом?
— Третий?! — удивленно спросил Остапенко. — Не было никого третьего с нами, товарищ майор!
— А Канцевич? Разве Канцевич с вами не выпивал?
Лесник растерянно провел ладонью по лицу и недоумевающе посмотрел на майора:
— Канцевич?! Был у меня Канцевич! Мы с ним вдвоем пили. Ивана Свиридова в ту пору у меня не было... Иван за медовухой к деду Тихону ходил...
— Значит, вы пили вдвоем с Канцевичем?
— Ну да! Впрочем, нет... Сперва мы с Иваном купили водки, пришли ко мне. Ну, выпили. И вдруг видим, нет у нас медовухи. А мы с Иваном, как привыкли еще с молодости, водку с медом всегда мешали. Ну, Иван пошел за медом к Тихону — есть у нас в поселке такой пенсионер, пасечник, пчелами занимается. Иван ушел. А вскорости мой старый партизанский дружок Канцевич припожаловал. Тоже литр водки принес... «Надо, — говорит, — выпить!» На работу он поступил в наш лесхоз...
— Откуда вы знаете Канцевича?
— Да как же мне его не знать? Он же в нашем партизанском отряде был. Из одного котелка с ним кулеш хлебали. А в мае тысяча девятьсот сорок третьего года навалились на нас каратели. Обложили со всех сторон, как волки сохатых. Почитай, половина отряда тогда полегла или в плен попала, И Канцевич, раненный, в плен угодил. До прихода нашей армии в концлагере фашистском под Осиповичами горе мыкал...
— А Иван Свиридов тоже с вами в отряде был?
— Иван Свиридов? Нет! Иван в соседнем отряде, у командира Цыганкова, в разведчиках ходил. А знаю я его с детства. Вместе парубковали, на задушевных подругах оженились... И вот теперь...
Остапенко снова прикрыл глаза ладонью.
— Подождите, Остапенко! Возьмите себя в руки! — строго сказал Головко. — Так вы говорите, что Свиридов был партизанским разведчиком?
— Ну да! Пока к фашистам в лапы не угодил. Несколько дней мучили его проклятые гады — гвозди под ногти загоняли, порох на спине жгли... Когда наш отряд налет на гестапо сделал и всех арестованных освободил, так Иван совсем плохой был. Идти не мог. Я его на руках в лес вынес. Два месяца в нашем партизанском госпитале отлеживался...
— Ясно! — кивнул головой майор. — Ну что же, вернемся теперь, Петр Иванович, опять к нашим дням. Когда и как вы вновь встретились с Канцевичем?
— Да на прошлой неделе... Зашел я в конторку, смотрю, стоит в коридоре вроде знакомый человек с чемоданчиком. Увидел меня — в лице переменился, обнимать стал. Партизанская боевая дружба, она ведь никогда не забудется. Отвел я его к завкадрами, к Николаю Николаевичу.
— А Свиридову вы говорили о Канцевиче?
— В тот же вечер сообщил. Только Иван Канцевича не знал... И плечами пожал, когда я ему про земляка сообщил...
— Так! — Головко кивнул головой. — Теперь, Петр Иванович, постарайтесь припомнить, что произошло у вас в доме в день убийства...
— Да ничего особенного не произошло! — снова усталым голосом, понурив голову, ответил Остапенко.
— А все же... Припомните!
— Ладно, товарищ начальник... — Остапенко тяжело вздохнул. — Только к чему все это, ежели виноват я...
— Так, значит, Свиридов ушел за медом. А к вам в дом пришел Канцевич, — напомнил майор Головко. — Что было дальше?
— Дальше?! Дальше раскупорили мы с Канцевичем его бутылку, обмыли водкой банку от меда и выпили по стакану. Ну, я почувствовал, что здорово пьяный — ведь до этого мы еще с Иваном пили... Тут входит Иван, несет мед. Я взял у него банку, налил мед в стаканы, добавил водку и говорю: «Выпьем за нашу Беларусь, за пущи и поля ее!» С ходу, значит, мы еще по стакану хватили! А когда пустые стаканы на стол поставили, Иван Свиридов вгляделся в Канцевича да как стукнет кулаком по столу. И начал кричать, ругаться: «Ах ты, гад, фашистский палач!» А Канцевич вежливо ему отвечает: «Вы меня с кем-то путаете». А Иван свое: «Да я тебя, Фокин, где хочешь узнаю! Как мне тебя забыть, если ты порох у меня на спине жег!» Канцевич опять ему вежливо так, спокойно: «Я не Фокин, а Канцевич. Вот и Петр Иванович меня знает. А вы пьяны сильно, вот вам и кажется семеро в санках...» Иван чуть в драку на Канцевича не полез. Пришлось мне его придержать. Канцевич тогда встал и говорит: «Я пока уйду, Петр Иванович. Завтра, когда ваш друг протрезвится, он сам признает, что ошибался...» И ушел. Иван долго еще кипятился, все доказывал, что это был не Канцевич, а гестаповский палач Фокин. Ну а потом пили мы. Много пили. И ничегошеньки я больше не помню...
Лесник снова бессильно уронил большую седую голову и умолк. И опять во всей его позе отразилась такая боль, такое раскаяние, что Головко только вздохнул.
— Проводите подследственного, лейтенант Захаров! — приказал он.
Когда лейтенант вернулся, майор с кем-то говорил по телефону. Захаров сразу догадался, что разговор идет с прокурором. Майор настаивал, что по делу об убийстве Свиридова необходимы серьезные розыскные действия. Наконец майор кивнул головой и повесил трубку.
— Товарищ майор! — взволнованно заговорил лейтенант Захаров. — Я считаю дело об убийстве лесника Свиридова законченным. Совершенно ясно, что обвиняемый Остапенко в состоянии опьянения убил своего друга. И тот разговор, который вы только что вели с обвиняемым, только подтверждает мою версию. Вы обратили внимание, что сам Остапенко проговорился о том, что у него со Свиридовым вышел горячий спор из-за этого самого Канцевича? Таким образом, и обстоятельства дела, и результаты технических исследований, и даже полупризнания самого обвиняемого свидетельствуют о том, что он и есть убийца...
Майор Головко спокойно слушал лейтенанта. Захаров ожидал, что начальник рассердится, прикрикнет на него. Но тот вдруг улыбнулся своей скупой, строгой улыбкой и сказал:
— Ну-ка садись, лейтенант! Садись вот сюда, рядом со мною!
Удивленный Захаров, все еще разгоряченный и взволнованный, присел на краешек стула.
— Слушай меня! — снова заговорил майор. — Ты знаешь — наши законы беспощадны к убийцам. В подобных этому случаях убийства обычно бывает один приговор — расстрел. Так вот, как бы ты себя почувствовал, если вдруг узнал, что по твоей вине к расстрелу приговорен невиновный?
— Я не понимаю вас, товарищ майор! Улики доказывают...
— Улики, лейтенант, всегда безлики и бесчувственны. Они могут быть использованы и для сокрытия действительного виновника преступления. А вот мы обязаны уметь взвешивать эти улики. Мы должны обращаться не только к уликам, но и к разуму и, если хочешь знать, к чувствам... Мы не можем допускать ошибок, потому что любая наша ошибка — это трагедия, трагедия для общества и отдельных граждан... Такова наша ответственность. Вот послушай теперь мою версию и доказательства...
В тот же вечер лейтенант Захаров выехал в Белоруссию.
А в комнату звеньевого лесопитомника Семена Федоровича Канцевича был подселен другой жилец — дюжий, добродушный хлопец, зачисленный механиком на автобазу лесхоза...
Лейтенант Захаров вернулся в станицу через пять дней и прямо с автобуса пришел в райотдел. В дежурной комнате опять был только сержант Нагнибеда.
— Вернулся, Владимир Сергеевич?! — радостно приветствовал он своего квартиранта. — Домой заходил? Завтракал?
— Нет, Семен Петрович, я прямо с автобуса, — сдержанно ответил лейтенант.
— Так сходил бы позавтракал...
— Не хочется, Семен Петрович...
Сержант Нагнибеда встревожился: лейтенант Захаров выглядел суровее и старше того парня, который всего пять дней назад уезжал в командировку.
— Случилось что-нибудь, Владимир Сергеевич?
— Нет, ничего особенного не случилось, Семен Петрович... — Лейтенант вздохнул и сел на скамейку. — Случилось только одно: лейтенант милиции оказался шляпой...
— Да что вы говорите, Владимир Сергеевич?! Да зачем же так? Рассказывайте, что у вас случилось? — Сержант Нагнибеда присел рядом с Захаровым.
— Потом, Семен Петрович! — устало ответил лейтенант. — Потом! Сейчас мне следует подготовиться к серьезному разговору с майором...
— Ну ладно-ладно! — согласился сержант.
Лейтенант Захаров откинул голову и утомленно прикрыл веками глаза. В памяти всплывало все пережитое за эти пять дней...
...Доводы майора Головко тогда не убедили его. Собственная версия казалась стройной и верной. Следы на столе? Да мало ли откуда и зачем появился третий след! Может быть, его оставил тот же Канцевич. Выброшенный стакан? Его мог выкинуть Иван Свиридов, охваченный пьяной злобой против Канцевича...
До Минска лейтенант Захаров летел на самолете, а оттуда за два часа добрался автобусом до тихого белорусского села, затерявшегося в лесах.
Местный участковый инспектор милиции — тоже молодой лейтенант — угостил его обедом и повел к бывшему командиру партизанского отряда Цыганкову. По дороге Захаров обратил внимание на то, что в селе не было старых зданий.
— Все у нас было сожжено фашистами, все построено заново! — пояснил лейтенант. И дополнил: — До оккупации в селе жило триста пятьдесят человек. Уцелело сто пятьдесят. Двести были расстреляны и замучены фашистами...
Бывший командир партизанского отряда оказался высоким, худым стариком, еще сохранившим военную выправку. Он попросил двух лейтенантов милиции минутку подождать в саду, за вкопанным в землю столом, а сам, чуть прихрамывая, прошел в дом. Вернулся Цыганков минут через десять в полковничьей форме с пятью орденами и десятком медалей, позвякивающих на груди.
Оба лейтенанта вскочили со скамьи.
— Садитесь! Чем могу служить? — суховато и официально спросил Цыганков. Узнав, в чем дело, он кивнул коротко остриженной седой головой: — Покажите фотографию!
Он надел очки.
И при первом же взгляде на фото Канцевича старый полковник утратил всю свою выдержку. Кровь прихлынула к его лицу, карточка в руке задрожала.
— Он! Это он! — хрипловатым голосом выкрикнул Цыганков. — Это же провокатор, гестаповский палач Семен Фокин! Из-за него был почти полностью истреблен наш отряд. На его совести десятки, если не сотни, замученных советских людей...
Полковник швырнул фотографию на стол и инстинктивным движением вытер руки платком.
Потом в садик пришли еще какие-то немолодые мужчины и женщины. Со слезами и гневом они рассказывали о пытках и издевательствах, о сожженых заживо женщинах и детях, о попавших в руки карателей партизанских разведчиках, которых на лютом морозе обливали водой, пока они не превращались в ледяные статуи. И организатором всех этих зверств был один негодяй — сотрудник гестапо, командир банды карателей Семен Фокин.
— Его следует судить здесь, в нашем селе! — горячился Цыганков. — Этот негодяй значится в списках военных преступников...
В Минске подтвердили все данные о предателе Фокине.
Когда лейтенант Захаров возвращался из командировки, его все время не оставляла мучительная мысль: ведь если бы не майор Головко, если бы следственные и судебные органы приняли предложенную им, лейтенантом Захаровым, версию!.. Что бы тогда было? Пострадал бы невиновный... А гестаповский палач, предатель и убийца — он бы избежал наказания из-за его, лейтенанта Захарова, трагической ошибки...
Резко хлопнула входная дверь. В коридоре послышались знакомые уверенные и неторопливые шаги. В дежурку вошел майор Головко.
— Товарищ начальник! — вскочил со скамейки лейтенант Захаров. — Ваше распоряжение выполнено. Разрешите доложить...
— Ладно, лейтенант! — отмахнулся Головко. — Идемте ко мне... — Он прошел в кабинет и указал лейтенанту на стул: — Садитесь...
Потом неторопливо прошел к окну и распахнул его.
Лейтенант внимательно следил за каждым движением начальника. И ему показалось, что сейчас он впервые разглядел майора Головко. Это был все тот же уже немолодой, круглолицый, полнеющий здоровяк, с невыразительным, словно застывшим лицом. Маленькие, зоркие глазки майора остро, пытливо смотрели из-под рыжеватых бровей, а легкая полуулыбка, которой он встретил лейтенанта, показалась и лукаво-приветливой, и спокойной.
— Ваша версия полностью подтвердилась, товарищ майор! — четко, открыто глядя в глаза начальника, доложил лейтенант. — Я со своей версией оказался верхоглядом и заслуживаю наказания...
— Так уж сразу и наказания! — усмехнулся майор. — Разве ж в наказании дело? Рассказывайте, что вам удалось установить?
— По фотографии Канцевича, предъявленной мною, местные белорусские органы власти и бывшие партизаны опознали военного преступника, провокатора и гестаповского палача Фокина. Под фамилией Канцевича Фокин был заслан в партизанский отряд,и навел на него фашистских карателей. Затем он был следователем гестапо, командовал карателями. Лично вел изуверские допросы захваченных партизан. Все это подтверждено соответствующими документами и фотографиями.
Лейтенант Захаров положил на стол папку. Майор Головко несколько минут перелистывал подшитые в ней бумаги, рассматривал фотографии. Потом он решительно кивнул головой:
— Ну что же, лейтенант! Доводите дело до конца. Сейчас обеспечим ордер на арест Канцевича-Фокина. Вы не устали?
— Нет, товарищ начальник! — горячо откликнулся лейтенант Захаров. — Я сам хотел просить вас...
— Ну вот и хорошо... Через часок езжайте в поселок лесхоза. В задержании вам поможет старший сержант Николенко — он живет в одной комнате с Канцевичем... — Майор улыбнулся и весело подмигнул лейтенанту: — Можно сказать, что старший сержант Николенко, как добрая няня, заботился эти дни о Канцевиче — следил, чтобы не заблудился в лесу и не исчез из поселка... Но все же будьте бдительны — зверь хищный, стреляный...
— Ясно, товарищ майор! Разрешите выполнять?!
— Действуйте!
Милицейский газик появился в поселке лесхоза в седьмом часу вечера, когда солнце уже опускалось к горам и синие длинные тени протянулись от тополей, росших возле общежития. На деревянных ступеньках крылечка с гитарой в руках сидел круглолицый, широкоплечий парень и терзал гитарные струны. Чувствовалось, что парня томит лютая скука. Пощипывая струны, он недовольным голосом, с самым мрачным видом напевал:
Парень увидел подъехавший газик и выходившего из машины лейтенанта милиции.
лихо рванув струны, с залихватским, веселым видом пропел парень.
На парне была надета какая-то невозможно пестрая рубаха, заправленная в синие штаны — «техасы», на затылке торчала лихая кепчонка. Лейтенант Захаров с трудом узнал в гитаристе всегда подтянутого старшего сержанта, секретаря комсомольской организации райотдела.
«Вот ведь артист!» — подумал Захаров, взбегая на ступени.
— Объект на месте? — спросил он.
— Так точно! Пообедал и сейчас отдыхает после работы... Но все же разрешите, я вперед пройду. У объекта есть ножичек сантиметров на сорок... И окно в комнате открыто. Я приму нужные меры. Как забренчу на этой проклятой гитаре, так входите...
— Действуйте! — повторил лейтенант слова майора Головко.
В полутемном коридоре общежития было пусто. Но за дверями комнат слышались голоса. Потом донесся веселый девичий смех.
Старший сержант исчез за дверями комнаты с белой семеркой на верхней притолоке.
Через минуту за дверью зазвенели гитарные струны. И сейчас же загудел рассерженный мрачный голос:
— Сколько раз тебе говорить, не мучай ты эту чертову бандуру?! Звякни еще раз — и я ее о твой кумпол расколочу!
— До чего же вы, Семен Федорович, мрачный тип! — ответил насмешливый голос старшего сержанта. — Прямо смотреть на вас противно!..
Лейтенант Захаров толкнул дверь и вошел в комнату. Старший сержант стоял около открытого окна. У стены, на кровати, лежал седой, коротко остриженный человек со скуластым загорелым лицом и тонкими, плотно сжатыми губами. Лейтенант заметил, как лежащий вздрогнул, как зло блеснули его запавшие темные глаза и напряглись мускулы. Но через мгновение перед ним снова был только угрюмый, усталый человек.
— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — с кривой усмешечкой нарочито лениво протянул Канцевич. — Только я слыхал, что, прежде чем входить в комнату, следует постучать. Даже и милиция должна выполнять это правило...
— Не всегда, — холодно ответил лейтенант и закрыл окно. — Вы арестованы, Канцевич! Вот ордер на ваш арест...
Тяжелые веки опустились, скрывая кипучую ненависть, блеснувшую во взгляде Канцевича.
— Та-ак! — протянул арестованный, медленно поднимаясь с кровати. — А за что же я почтен вашим милицейским вниманием, разрешите узнать?
— Узнаете позже... Можете уложить ваши личные вещи.
— Какие там у меня вещи!.. — Канцевич с кряхтением принялся натягивать сапоги. — Ложка, кружка да пара исподнего...
— Ножичек вот еще имеется, Семен Федорович! — подсказал старший сержант, подбирая со стола охотничий нож с выдвигающимся лезвием.
Николенко положил нож в карман и вытащил из-под кровати свой чемоданчик.
— А ты куда?! — удивился Канцевич. И вдруг рот его ощерился злым, волчьим оскалом. — Вот оно что, значит! Ангел-хранитель ко мне был приставлен... Надо было бы!.. — Канцевич скрипнул зубами. И опять вместо хищника в комнате стоял усталый, обиженный человек. — Ну, поехали, товарищ лейтенант! Что же делать, если такая честь старому партизану оказана!..
Весь путь до станицы Подгорной Канцевич молчал. Казалось, он просто дремал между лейтенантом Захаровым и старшим сержантом Николенко. На ухабах его голова болталась на темной морщинистой шее.
В кабинет майора Головко Канцевич вошел, сгорбившись, с обиженным и расстроенным видом.
— Я требую объяснения, за что меня арестовывают, товарищ майор! — еще от дверей заговорил он. — Это же и есть настоящий произвол! Я буду жаловаться!
— Садитесь, Канцевич! — тихо проговорил майор Головко. — Причину ареста я вам объясню. Вы обвиняетесь в умышленном убийстве гражданина Свиридова Ивана Николаевича...
— Что?! — воскликнул Канцевич. И усмехнулся: — Всему поселку известно, что этого самого Свиридова по пьяной лавочке пристукнул из ружья мой дружок Петр Остапенко. Вот уж действительно, что с человеком водка делает! Когда мы партизанили с Остапенко, он же серьезным человеком был...
— Вы в день убийства были у Петра Остапенко?
— Я?! — Канцевич недоумевающе передернул плечами. — Да, заходил, поступление на работу обмыть. Но дружок мой партизанский к этому времени уже чуть языком ворочал. А тут его сосед, этот самый Свиридов, заявился. Тот еще хуже наклюкался. Чуть в драку на меня не полез, хоть и видел я его в первый раз, Ну, я тогда поднялся и ушел в общежитие спать. Потому у меня такой закон: кто с пьяным дураком свяжется — тот еще худший дурак будет...
— Хороший закон... Но объясните, зачем вы выкинули в бурьян стакан, из которого пили?
— Никакого стакана я не выкидывал, товарищ начальник!
— Видите ли, Канцевич, на выброшенном стакане сохранились отпечатки пальцев. Они тождественны с отпечатками пальцев на другом стакане, взятом из вашей комнаты в общежитии. Вот заключение экспертизы. Желаете посмотреть?
Канцевич протянул руку. И вдруг резко отдернул ее.
— А чего мне смотреть? Может, и вправду вы нашли где-то стакан, из которого я пил. А выбросил его не я, выбросил кто-то другой... И нечего мне шить дело об этом дурацком убийстве. Какой мне был смысл убивать человека, которого я видел в первый раз?
— В первый ли? — прищурился майор Головко. — Подумайте, Фокин, в первый ли? А встреча в гестапо, где вам поручались допросы и пытки? А порох, который вы жгли на спине партизана Свиридова?..
— Раз-ню-хали! — простонал Канцевич-Фокин, хватаясь за горло.
Его лицо стало наливаться свинцовой бледностью. Он судорожно рванул ворот рубашки. И вдруг, согнувшись, рухнул со стула на пол.
— Ничего серьезного! — определил вызванный из районной поликлиники врач. — Старикан здоровенный... Просто нервное потрясение.
После укола Канцевич-Фокин сразу пришел в себя. Еще затуманенным взглядом он обвел кабинет, стоящих рядом людей. Потом спросил майора:
— Что теперь со мною будет?
— Это решит суд по совокупности ваших преступлений — прежних и этого, — холодно пояснил майор.
— Значит, погорел! — слабым голосом, закрыв глаза, проговорил убийца. — Сколько лет берегся, вполдыхания жил и дышал — и все же погорел!.. — Он раскрыл глаза и резко повернул голову к майору Головко: — Ясно, что мне хана! Одно прошу, скажите, где же это я оступился? С чего вы начали меня раскручивать?
— Скажу! — согласился майор. — С третьего следа на столе, где вы выпивали с Петром Остапенко... С третьего следа и выброшенного стакана. С чего бы невиновному в убийстве человеку заметать следы! — Майор коротко приказал: — Уведите!.. — Когда дверь за арестованным закрылась, Головко повернул голову к лейтенанту: — Лейтенант, немедленно напишите постановление об освобождении Остапенко из-под стражи! Извинитесь перед стариком.
— Слушаюсь, товарищ майор! — опустив голову, ответил лейтенант Захаров. — Только...
— Что «только»?! — строго взглянул на него майор.
— Только я думаю, что мне нельзя работать на следственной работе... — Голос лейтенанта дрожал.
Строгое лицо майора сразу обмякло. Он положил на плечо лейтенанта тяжелую руку:
— Нет, товарищ Захаров! Именно теперь вы сможете, если захотите, стать хорошим следственным работником...
Андреев долго плутал по узким, захламленным дворам Мещанской улицы, пока не обнаружил на двухэтажном деревянном домишке с ободранными в щепу боками привинченную бронзовыми болтами большую нарядную вывеску Щербаковского райотдела милиции. На фоне почерневшей от времени стены она выглядела настолько противоестественно, что казалась снятой с другого, более солидного здания и лишь по ошибке перенесенной сюда.
Широкая, наверно, недавно поставленная дверь сверкала самодовольной свежеоструганной желтизной, но висела почему-то на одной петле. К дверям вели шесть покосившихся ступенек, точно дышлом объединенные добротно отшлифованными множеством рук перильцами. У их подножия стояла длинная зеленая скамья с пролысинами от облупившейся краски.
Андреев устало присел, будто перед дальней дорогой, хотя на самом деле он уже пришел туда, куда должен был прийти. Среднего роста, очень худой, с огромной, аккуратно зачесанной назад шевелюрой, он выглядел довольно странно в своих слишком широких флотских брюках, подпоясанных ремнем с золотисто блестевшей пряжкой, свежевыстиранной тельняшке и коверкотовом сером пиджаке. Недавно досрочно демобилизованный с флота, он по случайности распорол свой бушлат и вынужден был, пока его чинили, надеть оставшийся после отца пиджак. И должно же такое случиться, чтобы именно сегодня, когда ему хотелось бы произвести наилучшее впечатление, он так нелепо наряжен. Надо было шинель надеть, да не хотелось. На улице стояла та погода, когда еще не тепло, но уже и не холодно. И он выбрал пиджак. С досады Андреев зло сплюнул.
В милицию он пришел не по делам прописки, не потому, что его вызвали сюда повесткой, а по путевке райкома комсомола. Когда вчера становился на учет, заведующий сектором как бы мимоходом поинтересовался:
— Куда на работу устраиваешься?
— Пока понятия не имею.
— А хотел бы иметь понятие?
— Почему же нет.
— Тогда, хлопец, посиди с минутку, я сейчас — Вернулся он действительно быстро и, широко улыбаясь, громче, нежели говорил прежде, предложил: — Пошли, хлопец, к секретарю.
Андреев не успел опомниться, как очутился в просторной, уютной комнате перед высоченным скуластым молодым человеком, почти ровесником.
— Садись! — пожав ему руку, проговорил хозяин кабинета. — Значит, из армии?
— С флота, — поправил его Андреев.
— Виноват, — улыбнулся секретарь, — флот — это, конечно... Это важно. — Непонятно было, ехидничает он или говорит серьезно. — А как, товарищ флот, посмотришь на то, чтобы пойти работать в милицию? По нашей путевке, конечно. Скрывать не буду — служба не из легких. Сам понимаешь, только-только война кончилась, вот недавно карточки отменили, денежная реформа... Ну, дряни всякой порядочно. И спекуляция, и ограбления, и даже убийства. Оружия вон сколько на полях валялось: бери — не хочу. — Секретарь вздохнул и пристально посмотрел Андрееву прямо в глаза: — Нужны ребята крепкие, смелые. Не испугаешься, морячок?
Он говорил так, словно Андреев уже дал свое согласие и сейчас выясняется только крепость его воли и духа. При таком обороте дела самолюбивому Андрееву было как-то неловко и отказываться. И он бодро ответил:
— Не из пугливых.
— Отлично! — Секретарь встал, давая понять, что все решено и рассиживаться здесь понапрасну нечего. — Тогда во вторую комнату налево — за путевкой. Заодно получишь путевку в юридический институт. Подкованным станешь милиционером. Устраивает профиль?
— Устраивает! — И простодушно добавил: — А я сам об учебе и не подумал. Вот здорово! Спасибо...
— Не за что. До хороших встреч. — Секретарь протянул ему руку: — Ни пуха ни пера.
И вот он сидит у самого входа в милицию, оттягивая время встречи, от которой зависит его будущее. Легко согласившись вчера на предложение райкома, он потом полночи не спал, обдумывая: правильно поступил или нет? Из всего свалившегося на него по душе пришлась только путевка в институт. Специальность юриста ему нравилась. Но с милицией он ее никак не отождествлял: юриспруденция казалась ему чем-то высоким, сугубо научным, а милиция — так себе, нечто вроде вредного цеха, черной работы. Однако давать задний ход было не в его характере. Теперь только вперед. Он легко вскочил со скамейки, как бы разом отбросив все сомнения.
Начальник райотдела куда-то очень торопился и разговаривал с ним стоя. Он бегло просмотрел путевку, окинул Андреева профессионально-испытующим взглядом и несколько грубовато пробасил:
— Знаешь, что у нас трудно?
— Догадываюсь... Говорили, — поправился Андреев.
— Родителей-то хоть спросил?
— А что спрашивать? Самому уже двадцать. — Андреев пожал плечами, помолчал и добавил: — Отца нет — погиб. А мать? Она у меня коммунистка, понимает, товарищ подполковник.
— Коли так, хорошо. Нам люди ох как нужны. Мы даже инвалидов не чуждаемся. Они к нам пришли вроде как с войны на войну. А ты, брат, целехонек, пригож, орел. Летай! — Начальник улыбнулся, и у него неожиданно оказалось добродушное лицо, такое, какое бывает у отцов семейств в окружении детишек. — Летай, — снова повторил он, — коли крылышки прорежутся. Мне недосуг сейчас тобой заниматься — к большому начальству зовут. Так что не обижайся, не могу с тобой политмассовую работу провести. Приступай-ка прямо к делу. Идет? Отлично. Тогда найди в девятой комнате следователя Блинова. К нему в подчиненные и поступишь. Учти, человек он не сахар, но в нашей профессии — академик. Будешь у него прилежно учиться, тоже профессором станешь. Он тебе расскажет, где и как оформить потом документы. Ясно? Вопросы есть? Нет! Желаю удачи.
Андреев вышел. По длинному, еле освещенному коридору двинулся в поисках девятой комнаты. По дороге мелькнула предательская мысль: «А не уйти ли вовсе, не поискать ли чего-нибудь более спокойного?» В конце концов, каждый имеет право выбирать. Но тут же устыдился собственной слабости и, будто боясь передумать, зашагал быстрее.
Сердце екнуло, замерло, когда он взялся за ручку двери и, не постучавшись, отворил ее. За столом, на котором разноцветной грудой ползли к потолку толстые и тонкие папки, сидел, согнувшись над бумагами, немолодой человек с гладко причесанными редкими волосами.
Он медленно приподнял голову и посмотрел на Андреева с откровенным любопытством. Но спина его так и осталась согнутой.
Словно пригвожденный к месту этим взглядом, Андреев недвижимо застыл у двери. Сердце его тревожно заколотилось, в горле пересохло, и он не мог вымолвить ни слова.
Этот человек за столом, по-видимому, и был Блиновым, раз, кроме него, никого не было. По его лицу мелькнуло нечто вроде улыбки, он молча встал из-за стола и, по-прежнему не распрямляя спины, слегка прихрамывая, пошел навстречу Андрееву. Остановился на расстоянии не более одного шага и вопросительно глянул ему прямо в глаза. Они с минуту стояли друг против друга молча — один (Андреев это быстро сообразил) — когда-то высокий и стройный, но, видимо, согнутый теперь из-за ранения позвоночника, человек в летах, утомленный работой и болезнями, другой — намного меньший ростом, внешне совсем юный и здоровый, не изведавший еще ни усталости, ни сложных превратностей жизни.
Тот, что был старше, первым прервал молчание и протянул руку:
— Давай знакомиться — Блинов. А ты, наверно, и есть Андреев? Не удивляйся, мне о тебе сообщили. Как звать?
— Василий.
— Василий, — повторил Блинов, точно боясь забыть это имя. Он тяжело повернулся и пошел на свое место. Со спины он выглядел совсем тощим, худым, почти жалким. Когда уселся, опустив голову в бумаги, то из-под торчавших папок и вовсе стал маленьким и неприметным. — Располагайся, вот стул. — Он опять в упор посмотрел на Андреева, и во взгляде уже было не любопытство, а нечто такое, что заставило Василия вздрогнуть. Казалось, что этот хромающий, согнутый человек вот-вот сгруппируется и не фигурально, а физически заберется в душу Андреева, чтобы обосноваться там и детально ее изучить изнутри. — Чего ж ты молчишь? Рассказывай...
Андреев непонимающе заморгал глазами и торопливо опустился на стул.
— Чего молчишь? — с подбадривающими нотками в голосе проворчал Блинов. — Рассказывай, зачем пришел.
— Работать, — только и выдавил из себя Андреев.
— Работать, значит... Угу... А сколько годков тебе?
— Двадцать исполнилось.
— Ах, двадцать. Другое дело. Я думал, ты моложе. Форма-то откуда?
— Как «откуда»? На флоте служил.
— По годам, получается, недослужил? Почему?
— Демобилизовали из-за болезни.
— Где проходил службу?
— С сорок третьего до сорок пятого — в Ленинграде, а потом — на Каспии, — торопливо сообщил Андреев.
— В Ленинграде, говоришь, с сорок третьего по сорок пятый. Да, время там было несладкое. — И, прерывая какие-то свои мысли, Блинов недоверчиво уточнил: — Что-то у тебя с годами сплошная путаница. Больно рано, выходит, служить пошел.
— Так и есть, — тетерь уже спокойно и деловито объяснил Андреев. — По комсомольскому набору в военно-морское подготовительное училище пошел.
— Учился, значит?
— По шесть часов учились, а потом по восемь — десять работали.
— Трудно было?
— Поначалу с непривычки очень, а потом втянулся.
— А чего вдруг на Каспии очутился?
Андреев вспомнил приключившуюся с ним историю, и невольная улыбка пробежала у него в глазах, что не ускользнуло от взгляда Блинова.
— Чему улыбаешься?
— Не знаю, как и сказать.
— Лучше всего прямо, без всяких этих...
— В Ленинград приехал Вертинский — знаменитый певец. О нем тогда мало что знали, пластинки с его песнями в основном из-под полы продавали. Всякое рассказывали об этом человеке. Уехал за границу в революцию, вернулся в конце Отечественной войны. Говорили, что он построил на свои деньги несколько самолетов. Ну, в общем, личность заметная.
Блинов слушал не перебивая.
— У нас в училище был самый большой в Ленинграде зал, без колонн. На Васильевском острове. Такое старое престарое здание гардемаринского корпуса. Зал и вправду шикарный — для балов. С инкрустированным разными породами дерева полом, лепными стенами и потолком с огромными хрустальными люстрами. Так вот, пригласили туда Вертинского, а я, как назло, в этот день дежурил. На флоте дежурный носит повязку — рцами ее называют. По уставу он не имеет права ходить на увеселительные мероприятия. А тут Вертинский... Я знал почти все его пластинки, он мне безумно нравился и... — Андреев замолк, колеблясь: продолжать ли далее?
— И?.. — Блинов нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.
— Сами понимаете, — продолжил Андреев, — я решил хоть одним глазком на него посмотреть. Там у нас, позади кулис, была небольшая лестница, которая вела к верхним софитам. О ней мало кто из курсантов знал. А я знал и полез. Да ладно бы один, а то еще с товарищем, тоже дежурным. Вдвоем мы забрались наверх и оттуда слушали. Пел Вертинский изумительно, не восторгаться нельзя было. А надо сказать, что лестница двоих держала плохо — она покачивалась от малейшего нашего движения. В общем, в какой-то момент лестница качнулась слишком сильно, и мы чуть не рухнули вниз. Приятель с перепугу за что-то ухватился, и сверху, едва не задев Вертинского, рухнул какой-то крюк. Тут все и началось. Поднялся переполох, зал зашумел, и мы не успели еще спуститься вниз, как были схвачены.
Началось чуть ли не следствие. Нас даже хотели обвинить в покушении на Вертинского. Допытывались, кто послал, зачем... Но в общем отделались легким испугом. Приятеля отправили в высшее училище на Тихий океан, а меня в такое же — в Баку, на Каспий.
— Любопытно! — рассмеялся Блинов. — Значит, покушался?! — Его разбирал смех, и он долго, натужно кашлял. Достал папиросу, закурил, предложил Андрееву. Тот не отказался, старательно размял папиросу, зажег спичку. — И что же дальше? — наконец поинтересовался Блинов.
— Ничего особенного, учился. Вполне нормально. Однажды пошли в учебный поход. Был девятибалльный шторм. Я держал вахту. Волной захлестывало по самые уши. Надо было бы попросить разрешения уйти обсушиться, да мне не хотелось — самолюбие заело. Подумают: салага. Решил свое отстоять. Ну а здоровье подвело. Когда вернулись в Баку, с корабля снесли на носилках. Плеврит. Госпиталь. Несколько месяцев провалялся, потом дали отпуск. Потом опять комиссия. Нашла непорядок в легких. Короче, списали и даже поставили на учет в тубдиспансере.
— Ты, выходит, заразный? Нам-то здоровые нужны. Тут и без тебя всякого кривья достаточно! — рубанул Блинов.
— Чего? — не понял Андреев.
— Кривья. Это я такое слово сочинил от «кривых», по аналогии со жнивьем.
— А... Да нет, я вроде здоров. Смотрели меня. Теперь в безопасности.
— Здоров? — переспросил Блинов. — Ладно. Тогда поясни, как в милицию попал?
— Очень просто: пришел в райком комсомола и получил путевку.
— Сам попросил или предложили?
— Предложили. И еще направление дали в заочный юридический институт.
— Значит, и учиться будешь?
— Буду.
— Это, с одной стороны, не плохо. А с другой... — Он опять испытующе глянул на Андреева. — С другой — работа наша такая, что учиться будет некогда.
— Поглядим, — как-то осмелев, парировал Андреев.
Неизвестно, сколько еще продолжался бы этот разговор, не откройся внезапно дверь. В ее проеме появился здоровенный детина в телогрейке, а вслед за ним вошел усатый человек в синей измокшей шинели. Должно быть, он и швырнул сюда детину, на голове которого нелепо торчала шапка-ушанка с оторванным ухом, на ногах были разболтанные обмотки и немецкие солдатские ботинки на толстой подошве. От сильного толчка детина упал на пол. Неожиданно для Андреева он пополз к столу, как собачонка, без умолку приговаривая:
— Гражданин начальник, все расскажу, только не бейте. Я... — Он встал на колени и, утирая нос, продолжал гундосить: — Не надо меня бить...
Блинов резко вскочил из-за стола и властно крикнул:
— Кто тебя бить собирается? Встать!
Парень сперва замешкался, но потом испуганно встал. На вид ему было лет двадцать. Небритый, высокий, с длинными руками, большим носом и далеко расставленными большими глазами, он казался и вовсе великаном.
— В чем дело? — поинтересовался Блинов у милиционера.
Тот достал из кармана два пистолета, штык в ножнах и, кладя все это на стол, прохрипел:
— На Крестовском рынке вот этот, угрожая оружием, отобрал у нескольких баб, извиняюсь, женщин-колхозниц, деньги. — Милиционер положил на стол внушительную пачку мятых купюр.
— Без двух рублей тыщща, — с двумя «щ» проговорил милиционер и, помолчав, добавил: — Их было трое. Но двое других скрылись. Видать, им не впервой.
— Обыскали? — перебил милиционера Блинов.
— Да.
— Больше ничего не обнаружили?
— Нет.
— Где протокол?
— Некогда было, товарищ капитан, ничего не составляли.
Блинов укоризненно посмотрел на милиционера и, как бы вспомнив про Андреева, коротко приказал:
— Садись, писать будешь!
Андреев придвинул поближе стул, освободил место на столе, взял бумагу, школьную ручку, обмакнул ее в чернильницу-непроливайку, выжидательно уставился на Блинова.
— Надо бы понятых, — тоскливо проговорил тот.
Милиционер вышел.
Парень стоял не двигаясь, видимо, соображая, как ему вести себя дальше. И тут в кабинет осторожно вошли две пожилые женщины в сопровождении милиционера. Одна из них с проворной легкостью подскочила к парню, начала торопливо хлестать его по лицу костлявыми, скрученными подагрой пальцами. Удары были слабыми, но парень опять рухнул на колени:
— Не бейте, не бейте!..
— Хватит скулить! — оборвал его Блинов и повернулся к женщинам: — Вы знаете этого человека?
Обе сразу заголосили:
— Так он же со своими дружками отбирал у нас деньги. Как не знаем?
Женщины старались перекричать друг друга, что-то пытались рассказать, но понять их нельзя было.
— Замолчите! — громче обычного сказал Блинов. — Все ясно. Только выйдите, пожалуйста, в коридор и там подождите. Мы вас позовем.
Женщины послушно двинулись к двери и, чуть отстранив милиционера, вышли. Как только за ними захлопнулась дверь, Блинов набросился на милиционера:
— Сколько раз я говорил тебе, Петр Иванович, что надо все по закону! Когда я научу тебя работать? Понятых мне надо, а не свидетелей, понятых! Уразумел или нет?
— Так ведь они же...
— Иди, Желты́х, найди людей, которые не знали бы парня. Ясно? Эх, кадры!..
Тот, что-то бормоча себе под нос, вышел. Андреев с любопытством наблюдал, всю эту картину, не зная, надо что-то записывать или нет. Между тем задержанный встал с колен и опять молча пристроился недалеко от стола. Блинов по-прежнему находился ближе к двери и сделал шаг, собираясь, видимо, на свое привычное место. Вдруг парень одним прыжком рванулся к столу и схватил лежавшие там пистолеты.
Блинов вскинул голову как раз в тот момент, когда парень поворачивался к нему, держа один пистолет за дуло, а другой направлял прямо на следователя.
Андреев успел заметить, как сверкнули глаза Блинова, и услышал, как он, прыгнув в сторону, закричал:
— Брось оружие!
Этот крик как бы вывел Андреева из оцепенения. Не раздумывая, он бросился к парню и что есть мочи ударил его по шее. И вовремя. Потому что пущенная парнем пуля шмякнулась куда-то в натолок. Блинов мигом плюхнулся ему в ноги, повалил на пол и уселся верхом. Андреев тоже очутился там и неистово продолжал колотить парня.
— Прекратить! — заорал Блинов и устало поднялся, держа в руке отобранный пистолет.
Парень так и остался на полу, боясь поднять голову.
Блинов положил пистолеты в карман, Поставив их на предохранители.
— Спасибо! — Он благодарно взглянул на Андреева. — А ты молодец, ориентируешься. Реакция хорошая.
Вошел усатый милиционер с понятыми.
— Привел.
— Ладно, через минутку приведи, а то безобразничает твой мальчик... — И повернулся к парню: — Встать!
Тот лишь боязливо поднял голову.
— Встать! — Еще резче повторил Блинов.
Парень медленно поднялся.
Андреев только-только начал оправляться от испуга и сидел на краешке стула, переживая происшествие. Впервые в жизни на его глазах чуть не убили человека и впервые он сам вполне осознанно ударил человека. И мало того, хотелось его еще бить. Его медленно-медленно охватывала дикая, затуманивающая мозг злоба. Он чувствовал, что сейчас вскочит и ударит этого длинного первым попавшимся под руки тяжелым предметом, ударит без жалости и сожаления.
А Блинов, будто уловив его .потаенные мысли, очень спокойно, как ни в чем не бывало глянул на него и продиктовал:
— Сверху надпиши: «Протокол».
Андреев, даже не поняв, что это относится к нему, сидел, положа сжатые в кулаки руки на колени, и еле сдерживал свое волнение.
— Чего сидишь? Пиши! — твердо повторил Блинов.
Василий, медленно приходя в себя, послушно ткнул ручкой в чернильницу.
— Пиши! — повторил Блинов. — «Протокол задержания и обыска. Сего числа...» Далее ставь число, год, месяц. «На Крестовском рынке был задержан...» Назови-ка нам, дружок, свою фамилию, имя, отчество, где родился-крестился. — Блинов обратил свой взгляд на парня. Тот молчал. — Дружище, к тебе обращаюсь, — легко толкнул его в бок Блинов. Тот продолжал молчать. — Играть в молчанку решил? — Блинов отошел от парня и приблизился к понятым. Достал из кармана пистолеты и показал их: — Вот этими игрушками вот этот парнишка баловался. У него их и взяли.
Парень вдруг шагнул на середину комнаты и с подленькой улыбкой, в растяжку каждое слово, проговорил:
— Врешь, начальник, у меня их не было. Из своих ведь карманов вынул, не из моих...
Петр Иванович Желтых — милиционер, приведший парня, подскочил к нему, схватил за борта телогрейки и затряс:
— Ах ты, дьявол безрогий, не я ли их у тебя из-за пазухи вытащил?!
— Желтых, не сметь! — распорядился Блинов. — Оставляйте ваши эмоции и вашу привычку ругаться дома. Сюда приходите спокойным и немногословным. Сколько раз говорено было! Пора и запомнить. — И к парню: — Значит, не у тебя взяли эти игрушки?
Андреев был потрясен. Он никогда еще не бывал свидетелем такой откровенной наглости. Сорвавшись со стула, он подлетел к парню, и было в его глазах нечто такое, что заставило того испугаться и заново рухнуть на пол.
— Не бейте, только не бейте!
Блинов взял Андреева за руку.
— Вот это уже ни к чему, не по-нашему. С первых дней привыкай не пачкать рук, — глухо проговорил он и указал Андрееву на стул. — А ты, — невозмутимо обратился он к парню, — вставай с насиженного места — и давай поговорим. Зря ваньку валяешь: ведь женщины, у которых деньги отнимал, здесь. Они-то уж тебя признают. Пистолетом ты им грозил? Грозил! Так что так запросто не выкрутишься. Понимаешь?!
Парень встал и тупо смотрел на Блинова. Понятые, ничего не понимая, терпеливо ждали, шепотом переговариваясь друг с другом.
— Так на чем мы остановились? — продолжал Блинов. — Ах да, ты хотел назвать свою фамилию. Я правильно понял?
— Веткин.
— А еще?
— Веткин.
— Звать?
— Толик.
— По отчеству?
— Сергеем отец был.
— Где документы?
— Нету.
— Лет сколько?
— Двадцать два.
— Откуда родом?
— Из Белоруссии.
— В Москве давно?
— Три дня.
— Петр Иванович, обыщи-ка его еще разок.
В кабинете было холодно. Хотя и наступила весна, но дни стояли прохладные, да и топили не ахти как.
Милиционер подошел к Веткину и указал на телогрейку:
— Скидывай!
Тот нехотя расстегнул телогрейку и бросил ее на пол. Она издала глухой стук. Блинов поднял ее и обнаружил сзади, в подкладке, маленький браунинг.
— А этот тоже, скажешь, не твой?
— Телогрейка чужая! — расплылся в улыбке парень.
— Пиши в протокол следующее: при обыске обнаружен в подкладке телогрейки пистолет системы «Браунинг» с вставленной обоймой. — Блинов вынул обойму — она была с боевыми патронами.
Больше у парня ничего не было. Понятые охотно подписали протокол и обрадованно вышли. Андреев записал адреса, место работы и их отпустили. Теперь он держал в руках свой первый в жизни процессуальный документ.
— А ты, Веткин, садись и давай поговорим, — предложил Блинов, когда ушли понятые.
Тот сел, но говорить отказался.
Блинов попросил Желтых посмотреть за парнем, а сам вместе с Андреевым вышел из кабинета.
— Вот что, сейчас пойдешь допрашивать женщин.
— Как — допрашивать?
— Очень просто, — пояснил Блинов, открывая ключом дверь соседней комнаты. В ней было еще холоднее. Серело от пыли окно, сквозь которое еле проникал дневной свет. Стол был с таким же серым налетом. Видать, за ним давно не сидели. — Возьми у меня на столе ручку, чернильницу, бумагу и садись допрашивай. Главное, поточнее записать все, что расскажут тебе женщины. Но сначала запишешь их установочные данные.
— Что-что? — переспросил Василий.
Блинов удивленно посмотрел на него, но, вовремя спохватившись, пояснил:
— Установочные данные — это фамилия, имя, отчество, год, месяц и место рождения, место работы. Потом предупреди их о том, что говорить надо только правду и что за ложные показания они могут быть привлечены к уголовной ответственности по статье 182 Уголовного кодекса РСФСР. Учти, РСФСР, а не СССР. Есть кодекс республики, а не страны. Дашь им в этом расписаться, а затем будешь подробно фиксировать все рассказанное. Когда закончишь записывать, уточни вопросами все, что неясно. Понял?
Андреев кивнул.
— Ну и с богом! — Блинов ушел.
Андреев остался один. Он попытался осмыслить происшедшее, но не смог — в голове не было ясности. Промелькнувшие за этот час события как-то странно на него подействовали. Он понял единственное: времени на размышление нет. Надо приступать к работе — к той работе, ради которой он пришел сюда. Надо начать допрос. Он пошел за ручкой, чернилами, бумагой и пригласил к себе одну из женщин. Она вошла, испуганно озираясь, и села только после третьего настойчивого приглашения, почему-то развернув стул спинкой вправо. Отвечала на вопросы быстро, даже торопливо, и при этом дышала часто и шумно.
Василисе Петровне Макаровой было сорок шесть лет, но на вид она казалась старше. Должно быть, старил ее большой серый платок, опущенный до самых бровей и завязанный спереди большим торчащим узлом. Приехала из Владимирской области с картошкой, и, когда уже почти закончила распродажу, к ней вплотную подошли трое. В руках у них были пистолеты. Пригрозив, что убьют ее, если вскрикнет, отобрали все деньги. А что она могла сделать? У нее в деревне трое детей. Картошку взяла не только свою, но и родни. Деньги были нужны на покупку одежонки для ребятишек, а то им в школу не в чем ходить.
Андреев долго записывал все, что ему рассказывала женщина, стараясь не упустить ни одного слова. Он взмок от напряжения — в холодной комнате ему стало жарко. Закончив писать, понес протокол Блинову. Тот быстро пробежал все страницы, исписанные мелким и не очень четким почерком, и удовлетворенно хмыкнул:
— Молодец! Только дай ей теперь все прочесть, и пусть каждый лист подпишет. Главное, побыстрей.
Андреев пригласил вторую женщину. С ней разговаривать было легче, да и сам он, приободренный похвалой Блинова, чувствовал себя увереннее. Запись оказалась обстоятельной, со множеством больших и малых подробностей. Как и в тот раз, пошел к Блинову. Тот снова похвалил его и добавил:
— А теперь поди к дежурному, попроси, чтобы он подобрал нам еще двух парней, таких, как вот этот, и понятых. Проведем опознание. Ясно?
Андреев не очень представлял себе, что такое опознание, но спрашивать не стал. Только согласно кивнул. Блинов про себя отметил это, но тоже промолчал.
Когда Андреев, все сделав, вернулся к Блинову, тот ходил вокруг парня и монотонно приговаривал:
— Тебе ведь двадцать два года. Родился в советское время. Откуда в тебе столько жестокости и одновременно столько подленькой трусости?
Веткин сидел молча, низко опустив голову и глядя куда-то вбок, точно боясь встретиться с укоризненным взглядом следователя.
Блинов, не обращая внимания на Андреева, продолжал:
— Зачем же ты хотел меня убить? Разве это спасло бы тебя? Не я — другой допрашивал бы.
— Я не хотел, я с испугу.
— Ничего себе испуг — хвататься за оружие и стрелять в представителя власти!
— Ей-богу, не хотел! — И парень перекрестился.
— Ты что же, и в бога веришь?
— Верующий я.
— Вот тебе и раз! Так и бог вроде добру учит... «Не убий». Слыхал такую заповедь? Вот... А ты подлость творишь и — в бога веришь?
Андреев пока толком ничего но понимал, хотя старательно хотел разобраться в том, что происходило. Он никогда не видел так близко преступника и уж, конечно, не бывал в подобных ситуациях. Разве что в кино видел. Но там все действие шло как бы в отдалении, его лично задевало только душевно, умозрительно. А здесь он превратился из зрителя в участника. И произошло это превращение слишком быстро, без переходов и предварительной подготовки. За несколько часов все в его жизни перевернулось. Он не замечал времени, о нем напоминал голод.
Блинов же вел себя, как и прежде, непринужденно, естественно. Он задавал вопросы, ему отвечали. Привели еще двух парней и двух женщин. Следователь посадил Веткина рядом с ними, женщин-понятых — сбоку. Начал диктовать Андрееву протокол опознания. Василий записал, все фамилии, имена и отчества. Потом пригласили первую из женщин. Она заявила, что знает лишь одного из представленных ей, рассказала, как он вместе с двумя другими ограбил ее. Андреев все подробно записал в протокол. Когда и другая указала на Веткина и поведала свою историю, Андреев наконец понял, что такое опознание. Правда, к чему все это, зачем, еще не уразумел. Процедура казалась ему излишней: и так все ясно. Но спрашивать ни о чем не стал.
Когда закончилось оформление протоколов, Блинов вызвал дежурного и попросил увести Веткина в КПЗ.
— Постановление на арест принесу часа через два! — бросил он вдогонку милиционеру и повернулся к Андрееву: — Запомни, что важно не только найти преступника, не только его изобличить, но и юридически правильно оформить дело. Судить его будут по тем материалам, которые есть в деле. И коль доказательства собраны достоверные, в достаточном количестве — дело в суде решится правильно. Ну а ежели мы с тобой сплоховали, улики раздобыли тяп-ляп, дело могут вернуть на доследование или, что еще хуже, оправдать того, кто совершил преступление. Так что нам брак категорически противопоказан. Нам халтурить, подтасовывать — ни-ни! Батюшки, да слушаешь ли ты меня? — осекся Блинов, заметив отсутствующий взгляд Андреева.
Василий и вправду слышал голос Блинова откуда-то издалека. Кружилась голова. Он ловил себя на том, что не может никак сосредоточиться. Мешал голод.
Блинов вынул из кармана брюк большие, старинной работы карманные часы на цепочке, щелчком открыл крышку:
— Ого, уже без десяти три! Пора бы перекусить. Пошли поедим. Сегодня день вроде спокойный, можно себе позволить такую роскошь.
Андреев содрогнулся: ему-то казалось, что сегодняшний день уж отнюдь не спокойный. Скорее, трудный, особый. Чуть было не возразил Блинову, но решил промолчать, отметив про себя, что, видимо, бывают дни по сравнению с этим более суматошные и опасные.
Блинов повел его в райисполкомовскую столовую. Там было тепло и уютно. Им подали квашеную капусту с подсолнечным маслом, гороховый суп, картошку с крошечным кусочком свинины и кисель из брикетов, который он в детстве так любил, но уже забыл даже вкус его.
Ели не спеша, с удовольствием. Здесь после обеда в отдельной комнате, где было тепло и стоял фикус, разрешалось посидеть в кресле, покурить. Блинов повел туда Андреева. Они уселись рядом. Кроме них было еще несколько человек. Все молча курили.
Только они вытащили папиросы, как в комнату буквально вбежал дежурный по райотделу:
— Блинов, тебя ищут!
— Что такое? — недовольно проворчал Блинов, но тут же поднялся.
Андреев тоже встал и нехотя побрел за ним. Он уже успел как-то расслабиться, и уходить из этого благодатного местечка не хотелось. Но делать было нечего. За прошедшие полдня он столь крепко связал себя с делами Блинова, что остаться здесь — значит, по сути, отказаться от работы.
В райотделе Блинов, шедший впереди, влетел в какую-то комнату, и Андреев, не зная, что ему делать, остался посреди коридора. Он побродил из конца в конец и остановился у двери, за которой исчез его новый наставник. В ту же секунду, будто только и ждали этого момента, она внезапно растворилась, и Андреев едва успел отскочить, чтобы не получить удара.
— Чего не заходишь? — услышал он голос Блинова. — Застеснялся, красна-девица!
Кабинет, обставленный основательно крепкой мебелью, принадлежал заместителю начальника по уголовному розыску подполковнику Потапову. Слева стоял огромный кожаный диван с большой высокой спинкой, с витыми подлокотниками. В таком же стиле длинный письменный стол, покрытый зеленым сукном, несколько кресел. В углу возвышались медные часы с тяжелыми гирями, покоящиеся на высокой черного дерева стойке. Часы не работали, но придавали кабинету какой-то таинственный и даже устрашающий вид. Здесь было просторно, чисто. Аккуратно сложенные папки, торчавшие в стакане отточенные карандаши, большой бронзовый чернильный прибор — все говорило о том, что хозяин кабинета большой аккуратист.
Маленького роста, коренастый, с кривыми ногами кавалериста, Потапов поражал удивительно красивым, прямо-таки артистичным лицом. Один рукав диагоналевой потрепанной гимнастерки был пустой, на груди справа желтели три полоски ранений, а слева — серия колодок орденов и медалей.
Он не вышел из-за стола, встречая новичка, а только приподнял очки, издали рассматривая вошедшего.
— Заходите, заходите, молодой человек. Моя фамилия Потапов. — И повернулся к Блинову.
Андреев вспомнил эту фамилию. Ее знала вся Москва. Об этом человеке писали все столичные газеты.
Потапов еще до войны работал в милиции, потом ушел на фронт. Несмотря на тяжелое ранение — ему ампутировали руку, — вернулся сюда обратно. Он просто не мог иначе. Человек сильный, целеустремленный, юрист по образованию, подполковник отлично знал свое дело и любил его. В одном из очерков о нем очень красочно описывалось, как он, однорукий, смело вступил в единоборство с бандитом и победил его.
«Так вот с кем меня сводит судьба!» — подумал Василий и стал прислушиваться к разговору.
— Юрий Константинович, — ровным голосом пояснил Потапов, — только что мы получили оперативные данные о Лисе. Он вернулся к себе домой и, видимо, решил спокойно провести время со своей Диной. То ли надоели ему дружки, то ли устал, но пока сидит дома. Очевидно, тебе придется его потревожить. Имей в виду: людей у меня нет и уже час, как наблюдение снято. Тебе следует поторопиться. Вас теперь двое, — он посмотрел в упор на Андреева, — думаю, что с Лисой вполне справитесь.
Блинов молча выслушал и, не говоря ни слова, только согласно кивнул. Тяжело встал со стула я направился к двери. Андреев последовал за ним.
Их остановил голос Потапова:
— Молодой человек, а оружием-то вы владеете?
Андреев обернулся и застыл, не зная, что ответить. В училище он несколько раз был на стрельбище и очень неплохо стрелял из ручного пулемета и пистолета ТТ.
— Не знаю, но из ТТ доводилось стрелять, и в цель всегда попадал.
— Это хорошо. — Потапов вышел из-за стола и открыл большой сейф. Андреев увидел на полке целую дюжину разных пистолетов. — Возьмите любой.
Василий подошел поближе и выбрал знакомый ему ТТ. Он ловко вынул обойму — она была полной. Вставил ее обратно, с трудом нажал на предохранитель и вопрошающе взглянул на Потапова.
— Берите, берите! — улыбнулся Потапов.
После столь опрятно убранного кабинета Потапова комната Блинова выглядела теперь совсем захламленной и вроде бы нежилой. Точно хозяин ее спешно и надолго уехал, не успев навести порядок.
Блинов не стал рассказывать Андрееву никаких подробностей. Он лишь взял со стола папку с бумагой, копирку, проверяя карандаш, послюнил его. Убедился, что он чернильный, положил в карман. Тщательно запер кабинет и, кивком позвав за собой Андреева, пошел впереди него к выходу на улицу.
Шел мелкий, колюче-холодный в эту пору дождик. Небо густо заволокло сплошной туманно-серой кисеей, сквозь которую не проникал солнечный свет. На улицах было тихо. Редко проносились полупустые троллейбусы, сердито урчали автомашины. Откуда-то из Безбожного переулка доносился глухой перезвон трамваев. В ту сторону они теперь и направлялись.
На остановке долго ждать трамвая не пришлось. Народу было очень мало. Блинов достал мелочь, подал кондуктору и получил два билета. Тихо проговорил Андрееву:
— Давай постоим на задней площадке. Пока никого нет, введу помаленьку в курс дела. Лиса — матерый вор. Ищем его уже несколько месяцев. По нашим данным, он участвовал в ограблении сберкассы. Человек особый — вор в законе.
— Не понимаю, что значит «вор в законе»?
Блинов замялся. Ему трудно было подобрать слова, чтобы объяснить новичку известное каждому милиционеру понятие.
— Если проще, то это — вор, которого знают, так сказать, авторитетный вор, имеющий право командовать другими. Понимаешь? — Блинов откашлялся. — Вообще, надо тебе сказать, у воров есть свои неписаные законы. Раньше они распределяли между собой сферы деятельности. Помнишь у Ильфа и Петрова нарушителей конвенции? Ну вот. Значит, одни были домушники, другие — медвежатники, то есть «специалисты» по обворовыванию квартир, по взлому сейфов и так далее. Их обучали «делу» более опытные дружки. Теперь, конечно, всего этого нет, но вор в законе существует. Он и в заключении тоже обладает среди своих особыми правами: ему еду носят, он пытается не работать — за него это делают другие. У них есть и свои какие-то нормы. Например, такой вор никогда не должен идти на «мокрое дело», иначе говоря, в убийствах такой, как наш Лиса, участвовать не должен. Правда, сейчас все смешалось в доме Облонских, но Лиса, по нашим данным, придерживается старых правил. Иначе взять его без стрельбы будет трудно и нам двоим с этим не справиться. Вопросы есть?
Андреев пожал плечами.
Сошли у Рижского вокзала и пошли к Переяславке. Света на улицах было немного. Номерные знаки домов освещались тусклыми лампочками. Блинов шагал уверенно, очевидно точно зная, куда надо идти. Немного не доходя до неказистого двухэтажного деревянного дома, Блинов остановился:
— Вот здесь, во дворе, есть лестница на второй этаж. Сюда и двинемся. Имей в виду, Лиса потому и Лиса, что хитер. Взять его надо быстро и решительно. Если он поймет, что ему не уйти, сопротивляться не будет.
Андрееву очень хотелось расспросить Блинова, откуда он все это знает и как ему, Василию, действовать в данной ситуации, но не оставалось времени, потому что они уже оказались во дворе. Тихо ступая, поднялись по уличной лестнице на второй этаж. Хотя Блинов ни о чем его не предупреждал, он старался идти точно так же бесшумно, как следователь. Поднялись наверх под навес и огляделись. Кругом тишина. Нигде ни единого шороха. И тревожная, настораживающая темнотища. Блинов осторожно нащупал ручку и стал медленно приоткрывать дверь. Она отворилась без скрипа. Вошли в довольно большое неосвещенное помещение. Андреев машинально сунул руку в карман и сжал рукоятку пистолета. Блинов чиркнул спичкой. Здесь была кухня. В тусклом пламени мелькнули газовая плита, столы, заставленные кастрюлями и тарелками, переполненные чем-то полки. Две двери. Блинов, ни секунды не раздумывая, направился к той, что была слева, и резко рванул на себя. Точно водопад, на них обрушился гул пьяных голосов. Лиса был не один. В ярко освещенной люстрой комнате за столом сидело пятеро мужчин. и две женщины. Лиса как раз стоял у самых дверей; он, видимо, услышал их шаги и направлялся в кухню, чтобы узнать, в чем дело. И почти столкнулся с Блиновым, которого, как понял Андреев, хорошо знал.
— Мусора пожаловали! — громко, чересчур громко и нервно возвестил Лиса.
За столом возникло замешательство. Как это часто бывает в подобных случаях, у некоторых из сидевших мгновенно наступило отрезвление.
Блинов и Андреев оказались в серьезном положении. Вместо Лисы и его подружки здесь было восемь человек, на добропорядочность и законопослушность которых надеяться не приходилось. Вряд ли матерый вор имел друзей, почитавших уголовный кодекс. Делать было нечего. Отступить — значило упустить не только Лису, но и, быть может, других преступников. Блинов это хорошо понимал. Что же касается Андреева, то у него мыслей, подобных блиновским, не возникло. Человек, только несколько часов назад пришедший на работу в милицию, не имевший даже минимальных представлений о превратностях и опасностях своей новой службы, а посему не привычный еще к мгновенным реакциям, он попросту растерялся. Так теряется мальчишка, вышедший на честный бой со своим ровесником и неожиданно встретивший не одного противника, а сразу нескольких. Одним словом, он поначалу и растерялся, и почувствовал тошнотворный приступ страха.
Только Блинов, судя по всему, сохранял полное самообладание. Он буквально рванулся к столу, с силой оттолкнул Лису к остальным, властно крикнул:
— Руки! Всем руки вверх! — и, не оборачиваясь, уже несколько спокойнее скомандовал: — Андреев, ко мне, остальным оставаться у входа!
Василий не сразу понял, о каких «остальных» шла речь, и даже хотел оглянуться, но в то же мгновение его осенило, что Блинов пошел, как говаривали в армии, на военную хитрость: он делал вид, будто их не двое, а много. Эта уверенность товарища, его вполне разумный для данного случая маневр и твердость моментально подействовали на Андреева успокаивающе. Он приосанился, протянул решительно вперед руку с пистолетом, давая этим жестом понять, что не остановится ни перед чем, что сил и выдержки у него более чем достаточно.
Замешательство было столь велико, что никто не посмел сопротивляться.
— Всем встать и в угол! — продолжал командовать Блинов.
Никто больше не произнес ни слова. Все послушно встали и с поднятыми руками засеменили в угол. Блинов, наступая, шел за ними по пятам, подступился вплотную. Продолжая держать пистолет в правой руке, он левой начал ощупывать у всех карманы. У кого-то извлек финку, у кого-то — кастет, у одного оказался пистолет. Больше вроде ничего не было.
Андреев тоже подошел чуть поближе, по-прежнему цепко сжимая рукоятку пистолета.
Один из этой группы, видимо желая проверить стойкость двух работников милиции, вдруг стремительно повернулся лицом к Блинову и сделал вид, будто хочет на него напасть.
Андрееву не пришло в голову, что это игра, он принял все всерьез и, подражая Блинову, заорал:
— Руки! Стоять на месте!
Мужчина тотчас же отпрянул, метнув на Василия злобный взгляд, испуганно поднял руки и повернулся лицом к стене. Женщины точно по команде громко и заунывно принялись подвывать.
— Молчать! — приказал Блинов и для острастки легонько ткнул одну из них дулом в бок.
Положение оставалось щекотливым. Шесть мужчин и две женщины, восьмеро против двух... Блинов отлично понимал, что в любой миг может произойти самое невероятное, и мучительно искал выхода. Искал, понимая, что для принятия решения ему отведены считанные минуты. Теперь и Андреев все больше начинал осознавать нелепость и драматическую сложность ситуации, но тоже не находил выхода. Не могли они и посоветоваться друг с другом.
К тому же неизвестно было, кто живет рядом. Можно ли в случае чего опереться на этих людей, видеть в них возможных союзников, или, наоборот, они недруги, готовые выручить попавших в руки милиции приятелей? Да и живут ли здесь вообще посторонние? Может, среди, задержанных как раз и находятся соседи?
Вопросов много, а ответы получать на них практически невозможно. И тикают, тикают часы, поглощая время, отведенное на принятие единственно верного решения, Нетерпеливо ищут его оба работника милиции, нетерпение начинают проявлять и задержанные. Шестеро мужчин и две женщины наверняка знают последовательность действий в подобных случаях, но замечают промедление и никак не могут понять причину его. Но как только поймут!..
Один, кажется, начинает кое-что соображать. Он вдруг нагнулся и что-то швырнул в люстру. Блинов заметил это движение раньше, чем был сделан бросок, и высоко прыгнул, прикрыв рукой лампы. Удар по кисти был, вероятно, очень сильным, потому что лицо Блинова исказила гримаса боли, и он с маху ударил этого мужика рукояткой пистолета по голове. Тот рухнул. Женщины снова голосисто запричитали.
Блинов окончательно вышел из себя и, как следует ругнувшись, оборвал вытье. Наверное, он впервые в жизни не сдержался, впервые употребил не весьма печатное выражение, потому что густо залился краской, а Лиса, хорошо знавший Блинова, удивленно ахнул. Даже тот, кто, очнувшись от удара, лежал на полу и громко постанывал, неожиданно хихикнул. Подействовало это и на остальных. Они как-то сжались, сгруппировались в тесную, послушную кучку и ближе притиснулись к стене
Еще не все из них догадывались, что Блинов мучительно ищет и не может найти выхода. Пока было ясно только одно: вдвоем им не отвести эту компанию в милицию — разбегутся. И Лиса, ради которого предпринималась вся операция, убежит первым. Значит, надо вызывать подмогу. Но как? Телефона нет, звать соседей рискованно, кричать «караул» — смешно. Остается одно — отправиться кому-нибудь из них за помощью.
Кому? Логичнее всего Андрееву. Ведь яснее ясного, что остаться с задержанными, каждый из которых, судя по всему, достаточно опасен, нужно ему, Блинову. Фронтовик, всякое переживший за годы войны, не раз ходивший и в атаки, и в разведку, имеющий за плечами пусть небольшой, но все же необходимый опыт служения в милиции, он мог бы рискнуть продержаться здесь один некоторое время. С другой стороны, совершенно бессмысленно посылать за помощью Андреева. Первый день в милиции, он понятия не имел, куда надо идти, каким кратчайшим путем, что и с кем в этом случае говорить. Не инструктировать же его сейчас при всех. Следовательно, заключил Блинов, уходить нужно ему, но так, чтобы Андреев хоть немного понял его, не переспрашивал, а главное — не испугался. Из всех возможных вариантов он выбрал тот, который показался ему самым простым.
Блинов быстро отошел к самым дверям, где сейчас обосновался Андреев. Шепнув ему в самое ухо: «Держись!» — громко прокричал:
— Оцеплению оставаться на месте! Сергеев, ко мне! Новиков, быстро за понятыми! — и выскочил наружу.
Андреев остался один. Он слышал, как кто-то быстро поднялся по лестнице, кто-то затопал по кухне, и с тревогой ожидал появления новых неизвестных — друзей или врагов. Откуда ему было догадаться, что это Блинов, пожертвовав лишней минуткой, имитировал всевозможные передвижения, только бы оставшиеся восемь не уразумели, что они с Андреевым попросту хитрят. Наконец Блинов убежал, и все вокруг затихло. Василий со страхом уловил наступившую тишину, не зная, бояться ее или радоваться ей. Именно в эти мгновения он понял, что окончательно остался один и что имел в виду Блинов, призывая его держаться.
Сколько прошло с момента ухода Блинова, он не знал, но ему показалось, что вечность. Время потянулось для него с убийственной медлительностью. Часов у него не было, и это обстоятельство еще более усугубляло тяжесть ожидания. Потом он перестал ждать. Просто замер с пистолетом наготове, уже не думая ни о минутах, ни о том, что его надет, если Блинов еще немного задержится.
Вдруг его обостренный слух уловил на улице сперва шорохи, затем громкие шаги по лестнице.
И опять один из стоявших у стены обернулся. Андреев прикрикнул на него, но тот не послушался. Тогда Василий, направив дуло пистолета вверх, нажал спусковой крючок. Он хотел дать предупреждающий выстрел, как его учили на флоте. Вместо этого послышался беспомощный легкий щелчок. Он повторил попытку. Тот же результат. Лицо Андреева покрылось холодной испариной, в мгновение ока он сообразил: с пистолетом произошло что-то неладное. Очевидно, это поняли и остальные.
Они неожиданно все вместе отпрянули от стены и бросились к Андрееву. Но тут из двери грянули два выстрела, и буквально не вошел, а влетел Блинов.
— Что тут происходит? А ну на место! — Голос его был твердым и уверенным.
На состояние Андреева Блинов не обратил никакого внимания. Лишь быстро передал подоспевшим милиционерам задержанных и только тут обернулся, ища глазами своего нового помощника.
А с того внезапно спало охватившее его оцепенение. Он почувствовал, как к горлу подступила внезапная тошнота, а люстра на потолке сперва странно прыгнула, а затем вихрем закружилась, заплясала, слепя глаза огненными бликами. Андреев согнулся и упал.
Он пришел в себя быстро. Над ним стоял Блинов и еще кто-то. Его поднял, поддерживая под руки, Потапов.
— Чего же ты, милый? — приговаривал подполковник.
— Пистолет, понимаете, пистолет, — пролепетал Андреев.
Блинов взял в руки его ТТ, отодвинул затвор, патрон вылетел. Он глянул внутрь.
— Батюшки светы! Нет бойка! — выдохнул он.
— То есть как? — недоверчиво переспросил Потапов и тоже осмотрел пистолет. — Да, дружок, этот первый день мог быть и твоим последним, — грустно вздохнул он.
В машине сидели молча. Доехали до райотдела как раз когда доставили туда задержанных, чтобы отвести вниз, в КПЗ.
Зашли в кабинет Потапова. Тот, не садясь, направился к своему сейфу, достал оттуда новенький кольт, осмотрел его и с двумя запасными обоймами подал Андрееву.
— Возьми, этот хороший. Пусть всегда будет с тобой, но никогда тебе не пригодится.
Блинов тронул его за плечо и повел к себе.
— Продолжим работу, парень. Возьми-ка, пожалуйста, ключ от уже знакомого тебе кабинета и отправляйся туда. Поскольку ты теперь специалист по допросам женщин, тебе приведут одну из тех, кого мы задержали. Допроси ее.
— О чем? — спросил Андреев.
— Ну, чем занимается, где работает, в каких отношениях со всеми, кто был там. Пусть назовет все фамилии и расскажет о каждом, что захочет. Пока будешь допрашивать, я тоже займусь делом. — Он уселся на свое место и, улыбаясь, пристально взглянул на Андреева: — Эх, жизнь наша! Глянь, дело уже к ночи идет, а у нас работы еще невпроворот. — И вдруг резко спросил: — Перепугался?
— Ничего, — только и смог ответить Андреев.
— Я ж тебе еще с утра говорил: нелегко здесь.
— А я и не просился на легкое! — самолюбиво отрезал Андреев.
— Не кипятись, порядок! Надо бы тебя похвалить за сегодняшнее. Первый день выдержал. Да, пожалуй, не стоит: день-то еще не кончился. Иди, дружок, иди, а то и к утру не справимся. У нас тут день порой кончается завтра...
То утро не предвещало ничего неожиданного... За окном простучали колеса электрички. Еще не открыв глаза, Александр отметил про себя: «Семичасовая, — значит, подъем...» Сработала армейская привычка. Встал быстро, натянул тренировочный костюм, кеды. Осторожно, чтобы не разбудить домашних, открыл дверь и сбежал по лестнице во двор. Здесь, переминаясь с ноги на ногу и поеживаясь от прохлады, поджидал его знакомый паренек из первого подъезда.
— Что, дядя Саша, три круга?
— Как водится...
И они побежали гуськом по холодному от росы асфальту навстречу все явственнее проступающему из тумана контуру высотного здания МГУ... Затем была традиционная чашка крепкого кофе, ласковая болтовня проснувшейся Аленки, скорые сборы. Все как вчера, позавчера, много дней назад. Хорошее начало служебных будней. И когда Александр покидал квартиру, он не знал, не догадывался, не чувствовал, что уходит навстречу подвигу...
Александр Попрядухин.
Вагон мерно покачивало. Монотонный перестук колес, степное однообразие проносившегося мимо окон пейзажа укачивали. Вдруг отяжелевшие веки сами собой слиплись. Неторопливый шепоток разговора, поднимавшийся снизу, таял, не касаясь Сашкиного уха. Ленивое, сонное поездное бездействие. Удручающее, но неизбежное. Особенно если тебя не тянет к картам, к костяшкам домино, к бутылке вина, уже не раз выставленной на стол попутчиками. Нет, уж лучше вот так просто лежать на своей полке и топить взгляд в бескрайних равнинах.
За годы службы на Кавказе он отвык от такого пейзажа. Казалось, высади его сейчас на каком-нибудь полустанке, поставь среди ковыля — и он заблудится, не найдет верного пути, потому что кругом одно и то же: степь в любую сторону до горизонта. А вот тому, что лежит справа на нижней полке, нравится. Как это он давеча сказал:
— Простор люблю, щоб на десять верст все кругом видно было. Щоб грудь дышала настоем трав. Эх, красотища какая! Жаль покидать родные места.
Попрядухин поинтересовался:
— А кто вас гонит?
Тот засмеялся:
— Так разве гонют. Выдвигают. На руководящую работу в один из областных центров на севере. И как я там буду без степи родной.
— Наверное, отказаться можно было?
— Да ты, видать, чудак, пограничник, кто же от руководящей должности отказывается.
Саше почему-то стало грустно, едва представил этого человека на том месте, что ему определили. Что сделает он для города, который заочно ему не по душе?..
Но сейчас в легкой дремоте Александр ничего не слышал, только стук колес. И ничего больше. Только мысли свои. Они, словно кольца табачного дыма, невесомо и прозрачно вились вокруг недавнего прошлого.
Служба на заставе прошла легко. Больше того, он даже привык к ней и, возможно, на предложение командования остаться на сверхсрочную ответил бы положительно, не приди письмо от матери. Она звала сына, писала:
«Не захочешь в Сивске жить, поезжай в Москву, к дяде. Все поближе будешь. Но только не оставайся на границе. Такое расстояние не для моего сердца».
Саша любил мать. И знал, что сердце у нее с надломом — беречь такое надо. Поэтому сел на поезд. Но ехать решил через Москву — надо все же узнать, что за планы строит там дядя.
Локомотив сбросил скорость. Состав нервно вздрогнул, сжался, притормозил. Где-то под самым потолком вагона хриплый голос произнес:
— Наш поезд прибывает на станцию Батайск. Стоянка поезда...
Время стоянки поезда Попрядухин не расслышал, потому что истошный вопль неожиданно заполнил все отсеки их цельнометаллического плацкартного вагона:
— Батюшки! Ограбили! Как есть! Только что басурман храпел здесь возле меня и сгинул. Помогите, люди добрые!
Машинально, повинуясь какому-то непонятному импульсу, Александр соскочил с полки. Он еще не знал, что будет делать, но был уверен в своей готовности помочь женщине.
Она причитала в последнем купе:
— Сколько лет гроши копила, по рублику, по червонцу, думала, детишкам куплю обновки в столице, себе что найду! И все, все до копеечки ирод стащил.
Женщина большими, загрубевшими от тяжелой работы кулаками растирала покрасневшее и опухшее от слез лицо. Вид ее невольно порождал жалость. Но бывшего пограничника эмоции сейчас не волновали. Нужна была информация. Точная, краткая.
— Что за ирод?
— Та сосед наш. В Армавире подсел. Ох горюшко-горе! — женщина опять начала плакать.
— Успокойтесь, пожалуйста, — вежливо попросил Попрядухин, — а то время уходит. Сейчас будет большая станция. Ищи-свищи его тогда.
— Ой, касатик, ой, правильно!
— Давно он сбежал из вагона?
— Та тильки что, в туалет, извините, отлучилась я. Возвернулась — а его нет. И чемодана моего.
— Как выглядит сосед ваш?
— Так, как все. Молодой мужчина. Правда, стриженый. И рубашка с какими-то птицами на нем. Голубенькая...
Саша уже ничего не слушал. Он рванул на себя дверь вагона, ведущую в тамбур. Затем следующую. Соседний вагон пограничник пробежал: знал, здесь злоумышленник не остановится. В следующем внимательно осмотрел все купе. Напрасно. Мужчины в голубой рубашке с птицами здесь не было. Поезд сбавлял ход. А Попрядухин бежал все быстрее и быстрее. Иногда он сбивал пассажиров, вышедших из купе, успевая извиниться. На что слышал вдогонку:
— Сумасшедший какой-то!
— Да просто выпил на радостях солдатик...
Солдатика же мучила мысль: «Куда исчез стриженый?» Вот пограничник прыжком преодолел еще один тамбур. И тут же заметил, как какой-то человек открывает дверь, ведущую из вагона. Открывает на ходу. Человек этот был в черной рубашке. Но стриженый и с чемоданом, как говорила потерпевшая. «Значит, он!»
Попрядухин выбросил вперед руку, ухватил вора за локоть. В тот же момент дверь распахнулась и преступник провалился куда-то вниз. Ухватившись за поручень, Саша выглянул наружу.
Человек с чемоданом оказался ловким. Он точно, расчетливо спрыгнул, метнулся через соседний путь, что называется, перед самым носом встречного поезда.
Тяжело груженные вагоны головокружительно мелькали перед глазами. Их было много. Несколько десятков. И это предрешило исход происшествия в пользу злоумышленника. Когда состав прошел, его и след простыл.
Обескураженный, вконец расстроенный, возвращался Саша в свой вагон мимо пассажиров, которые поняли, что пограничник не сумасшедший и совсем не пьяный, и которые еще более недоумевали: зачем же он так стремительно бежал по узким коридорчикам? И в самом деле — зачем? Какое ему, Попрядухину, дело до плачущей женщины, до ее чемодана, до стриженого человека. Почему именно он пустился в эту погоню? Не ошибусь, если скажу, что эти вопросы задавали многие, узнавшие о случайном эпизоде в поезде. Многие, кроме самого Попрядухина. Александр просто не думал о них. Все, что произошло, было естественно, как естественно желание каждого нормального человека протянуть руку оступившемуся. В конце концов, то, что произошло, вытекало из самой природы характера Попрядухина. Характера человека, которому до всего есть дело, который не мыслит свою жизнь в обывательской заводи, для которого законом стало правило: «Мое — значит наше». Именно благодаря беспокойному характеру судьба бывшего пограничника на третьем десятке жизни круто повернулась. Он остался военным. Остался на передовой. Однако обо всем по порядку...
Случай под Батайском испортил Саше настроение на всю оставшуюся дорогу. Скучным, отсутствующим взглядом провожал он проплывающие мимо терриконы, только мельком взглянул на меловые кручи Белгородщины. Правда, вот леса за Курском, столь похожие на родные, Брянские, заставили учащеннее биться сердце. Но только на минуту. А так в ушах назойливо звучали причитания женщины. Перед глазами же маячили бритый затылок и черная рубашка человека, которого он не сумел задержать.
— Кончай дуться, хлопчик. Бис с ним, с ворюгой. Не он первый, не он последний! — Это теребит тот снизу. — Москва-матушка приглашает. Как это говорится: «Поезд прибывает в столицу нашей родины». Понял?
До обшарпанного, прокопченного временем дома в Замоскворечье добрался без особых хлопот. Легко взбежал по лестнице на нужный этаж.
Дядя, едва увидел в дверях племянника, вскочил со стула:
— Тезка, дорогой, здравствуй, вот отчудил! Ни строчки не написал и раз — в Москве. Чувствуется порода попрядухинская. Лихие люди, ну прямо первоконники!
Он грубовато обнял Сашу, крепко сжал в могучих руках. Затем отодвинул от себя и сквозь хитроватый прищур посмотрел внимательно:
— Возмужал!.. Хорош!.. Ну прямо орел!.. — Вдруг дядя засуетился: — Да что это я с разговорами! Бросай чемодан в угол, сполосни руки — да к столу скорее. Мигом что-нибудь соображу. Небось проголодался с дороги?
— Да ничего не нужно! — пытался протестовать Саша.
— Что значит не нужно! Зачем обижаешь? Или не русские мы люди?
Дядя подбежал к шкафу. Только сейчас Попрядухин обратил внимание на то, что родственник его в форме. Значит, спешит, Александр, чтобы проверить свою догадку, спросил:
— А вы со мной посидите?
— Посидеть — посижу, а насчет этого, — дядя выразительно щелкнул по шее, — ни-ни! Сам понимаешь, на службу иду. — Он помедлил немного и виновато добавил: — У меня всего-то минут пять в запасе, так что не обессудь... — Когда встали из-за стола, дядя вдруг предложил: — Ты здесь устройся и — давай к нам в отделение. Может, часок свободный выдастся, тогда все и обговорим. А то до вечера один будешь. Так как, договорились?
— Договорились.
...В тот предвечерний час в отделении было пустынно. Дежурный, устроившийся за деревянным барьером, явно скучал. Нарушителей не доставляли, посетители не шли.
С появлением молодого пограничника лицо сержанта милиции просветлело. Как-никак разговор предстоял. Дежурный быстрым движением сунул «Огонёк» в ящик стола, приосанился, взялся за ручку:
— Вы по какому делу, товарищ?
— Видать, по личному. Я к старшине Нефедову.
— Так ведь он в КПЗ, подменяет сегодня постового.
— Знаю, но дядя просил зайти.
Младший сержант улыбнулся:
— Значит, старшина вам дядей приходится?
— Точно.
— Это меняет дело. Однако подождать его малость придется.
Попрядухин же внимательно рассматривал помещение. Комнатка просторная, правда немного запущенная: на стенах потеки, кое-где отвалилась краска. По-казенному, все просто. Ничего лишнего: стол, барьер, две скамьи. В углу за дежурным — несгораемый шкаф. Висят дощечки с наклеенными на них выдержками из указов. Не думал тогда Александр, что придется ему на протяжении многих лет ежедневно приходить в эту комнату, видеть, как будет она меняться, отражая перемены в самой милиции. В тот момент он просто переводил глаза с предмета на предмет машинально, от нечего делать.
— Река в Белоруссии из пяти букв?.. — неожиданно спросил дежурный.
Попрядухин сначала не понял, а потом, догадавшись, о чем идет речь, сказал:
— А какие буквы есть?
— Вторая «е».
— Десна! — Однако это слово произнес не Саша и не младший сержант, а вошедший в комнату быстрой походкой сухощавый энергичный майор. — Загораем, Чернов? — обратился он к дежурному.
Тот смутился:
— Так вроде все спокойно, товарищ майор, вот и балуюсь кроссвордом.
— А что за посетитель у тебя? Кого ждет?
— Этот? — Чернов показал на Попрядухина. — Так ведь это племянник старшины Нефедова. По личному вопросу пришел.
— В служебное-то время.
«Вот влип, да еще дядю подвел, — подумал Саша. — Надо уходить быстрее».
Но едва он поднялся, как майор произнес:
— Не спеши, юноша, зайди-ка на минутку ко мне. — Он внимательно, с уважением посмотрел на значки солдатской доблести, украшавшие мундир Попрядухина.
Едва вошли в кабинет, майор представился:
— Равчеев Иван Григорьевич. Заместитель начальника отделения... А вас как величать?
— Попрядухин Александр Иванович, — с нарочитой солидностью ответил Саша.
— Вот что, Александр Иванович, коллеги мы с тобой. Я ведь тоже на границе служил. Фуражку эту самую, зеленую, можно сказать, до дыр занашивал. — И вновь Равчеев задал неожиданный вопрос, такая привычка у него была — стрелять вопросами: — Не на западе служил?
Саша заметил и другую особенность майора — переходить в ходе беседы с «вы» на «ты», и наоборот. Причем, чувствовалось, что для этого простого в обращении человека первое местоимение менее привычно. Размышляя над этим, Попрядухин замедлил с ответом.
Майор понял это по-своему и засмеялся:
— Что, военная тайна? — Он открыл дверцу сейфа и вынул из нее какую-то бумагу: — Вот, могу документально подтвердить, что вышел в люди из погранвойск.
Саша смутился:
— Да я и так вам верю. Только служил больше на юге...
— На юге? Тогда должен знать подполковника Мохина.
— Он служил рядом.
— Ну вот видишь, и общие знакомые есть, да ты садись поближе, разговор у нас будет.
Начинал Равчеев с обычного: как служилось, за что награды, что дальше делать думаешь?
— Комбайнер я, в колхоз на Брянщину вернусь...
— Дело. Механизаторы на селе сейчас нужны. Но вот жаль, что опыт твой пограничный пропадет... — Майор помедлил чуть-чуть, словно раздумывая, продолжать свою мысль или нет.
Выручил Александр.
— А разве можно сделать так, чтобы он не пропал?
— Конечно! — обрадовался вопросу Иван Григорьевич — он ждал от своего случайного собеседника именно заинтересованности. — Знаешь, как нам нужны люди с чекистской закваской! Принципиальные, бдительные, умеющие распознавать повадки злоумышленников. Ты думаешь, у нас тишь да благодать: сидим за барьерчиками, кроссворды разгадываем? Ничего подобного! Считай, что тебе повезло — пришел в отделение в тихий час. Зашел бы часа через два — увидел бы нашу работу. — Равчеев встал из-за стола, быстрым шагом прошелся по кабинету. — Нет, любезный, покой нам только снится, так, кажется, говорят? У нас проходит граница, линия раздела между добром и злом. А сам знаешь, спокойно на границе никогда не бывает. Где сходится вместе правда и кривда, где сталкиваются чуждые друг другу идеи, всегда горячо, всегда интересно. Вот и думается мне, что место твое, солдат, среди нас. И романтика будет, и трудные, жестокие будни, и удовлетворение от того, что помог ты человеку. В общем, посоветуйся с дядей, обдумай все и приходи, обязательно приходи. Приглянулся ты мне. Вот честное слово, приглянулся.
В кабинет постучали.
— Войдите! — пригласил Равчеев.
Порог переступил взволнованный офицер милиции.
— Товарищ майор... — начал было он, на, заметив постороннего, осекся. Однако Иван Григорьевич дал знак: «Продолжай». — Труп нашли в переулке, — закончил офицер.
— Готовьте группу на выезд, я сейчас... — Уже в дверях Равчеев бросил Александру: — Вот тебе и кроссворд...
Саша заглянул в дежурку. Чернов, занятый чем-то своим, произнес недовольно:
— Ты еще здесь? Так иди по коридору. В конце его дверь, она ведет в КПЗ, там и подожди. Понял?
— Чего не понять.
— Тогда валяй, дружок. А у нас запарка начинается.
Старшины Нефедова на месте не оказалось. «Опять услали куда-то — безотказный человек!» — такое определение дал дяде пожилой, помятого вида старшина милиции. На лице его лежала печать вечного недовольства. Уголки губ брезгливо опущены вниз, брови сдвинуты к подбородку. Две глубокие морщины наискось пересекали обвисшие щеки. С таким лучше не заводить разговор — вмиг настроение испортит. Да, собственно, Саша ж не помышлял о разговоре. Узнал, что дядя в отлучке, ну и к выходу. Однако чем-то он заинтересовал старого служаку, пробудил дремавшее где-то в огрубевшей его душе любопытство. Потому что старшина пробурчал, гремя алюминиевыми кружками:
— А ты, собственно, по какой нужде?
— Племянник я Нефедова, поговорить пришел, да вот теперь и посоветоваться надо.
— Об чем же это, коли не секрет?
— Почему секрет. Майор ваш, Равчеев, кажется, предлагает на службу в милицию поступить.
— Ишь ты, предлагает, значит!.. — с какой-то издевкой в голосе протянул старшина. — Небось сладкие песни пел о героизме, о долге, о почетной работе. А ты не верь! Ты нас, стариков, слушай. — Старшина бросил кружки на стол. Подошел вплотную к Попрядухину, так, что тот ощутил горячее дыхание и вонючий запах дешевых папирос. — Нас, говорю, слушай. Не будет тебе никаких тут подвигов, никакого тебе благородства. Грязь одна. Каждый день пьянь да шпана. Кому хочется о нее руки марать? Известно, никому. Вот и существует потому милиция. А деньги за вредность нам не полагаются. Так что со всех сторон выходит: беги, парень, отселя, пока глупостей не натворил.
Саша решился наконец перебить собеседника:
— Вы говорите, что со стариками нужно посоветоваться, со старослужащими, надо понимать?
— Правильно.
— Значит, на совет дяди можно положиться?
— На Нефедова-то? Так он фанатик! Я ж говорил тебе, безотказный, ему все всегда нравится. Нет. Собьет тебя с толку.
— Собьет, говорите!
— Как пить дать!
— Ну ладно, всего вам доброго в таком случае.
Старшина махнул широкой ладонью и проворчал напоследок:
— Какое уж тут добро!..
Вот и думай теперь, Попрядухин, что тебе делать, по какой дороге идти. Развилка вот она, рядом, любой из путей пока в неясной дымке. Какой приведет к счастью удовлетворенного труда? Хлеб убирать ты уже пробовал, познал, почем фунт хлеборобского лиха. А тут даль совсем туманная, совсем неясная. Майор говорит: «Пограничная закваска пригодится, милиция — на передовой, она ведет бой за судьбы людей. Что может быть благороднее этого, что может быть интереснее для человека честного, прямого, не робкого». А ты, Попрядухин, такой. Во всяком случае, так говорят те, кто тебя знает, кто с тобой кашу из одной миски ел, кто спал на одних нарах, кто шагал рядом.
Но ведь есть и старшина из КПЗ с его убийственным практицизмом! И в чем-то он прав. Не для крахмальных воротничков служба охраны общественного порядка, день и ночь по большей части видеть негативную сторону жизни, постоянно соприкасаться с грязью. Хватит ли сил самому противостоять этому, не загрубеть, не зачерстветь? Да, Саша, трудный выбор тебе предстоит.
До квартиры дяди Александр добрался скорее интуитивно, чем сознательно. Мысли были далеко от маршрута, от пересадок. Он ловил себя на том, что внимательным взглядом встречал и провожал каждого в милицейской форме, искал в нем черты Равчеева и старшины из КПЗ. А у них свои лица. Разные. Красивые и бесцветные, серьезные и надменные, одухотворенные и усталые. Как определить: нравится им служба или нет? Ради столичной прописки пошли они в милицию или привело их сюда призвание? Нет, все совсем не так просто. А для решения времени отведено мало. Надо или — или. Без компромиссов, так, как ты решал всегда...
Дядя, смачно прихлебывая крепкий чай, говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово:
— Советчик я тебе, Саша, надо понимать, плохой.
— Отчего же?
— Пристрастен. Люблю свою работу. Нужной людям ее считаю... Ты клади сахарок, не стесняйся. А Еремеич — желчный человек. Вот ведь службу несет исправно, а любит воду мутить и брюзжать. Жаль, что ты на него в КПЗ нарвался. Больше пользы бы извлек, повстречайся с кем другим из отделения. — Нефедов замолчал. Лишь слышно было, как жадно втягивал он в себя черный как деготь чай.
Тогда заговорил Саша:
— Но ведь и правда есть в словах Еремеича.
Дядя чуть не поперхнулся:
— Какая правда? Что преступник — плохо. Так это и без Еремеича ясно. Но не с грязью мы возимся, а из грязи человека тащим. Улавливаешь разницу? Нет, племянник, если хочешь выбор делать, слушай Равчеева. Стоящий человек. И вообще, неужели у тебя никогда не появлялось желания за шиворот схватить негодяя, обидевшего кого-либо, неужто не думал, что сильные руки твои могут помочь кому-то?
— И желание было, и думал... — протянул Саша. И перед взором его мелькнул тамбур поезда, фигура в черном, срывающаяся вниз.
Александр Попрядухин.
— Мать, ты нам что-нибудь посолиднее сооруди... — попросил Нефедов жену. — Первый раз на пост Сашка идет...
— Да неужто сама не понимаю? — обиделась жена. — Завтрак будет что ни на есть праздничный. Накормлю на весь день. И не крутись под ногами. Помог бы парню форму в порядок привести...
Александр Васильевич вернулся в комнату, но понял, что помощь его не требуется. Отутюженная, с ярко начищенными пуговицами форма ладно сидела на молодом милиционере.
Да, Александр сделал выбор. Не сразу, не вдруг. Съездил сначала в Сивск, поговорил с родными, товарищами и вот вернулся в Москву. Его включили в списки четвертого отделения, поставили на все виды казенного довольствия.
Прошел Попрядухин курсы и теперь готовился к первому заступлению на пост. Идти в наряд для бывшего пограничника — дело привычное. Но одно дело сидеть в секрете на пустынном берегу реки, когда точно знаешь, на чем сосредоточить свое внимание, другое — стоять на оживленной площади, один шум которой кружит голову... Естественно, Саша волновался, ежеминутно беспричинно одергивал китель, снимал с него несуществующие пылинки, поправлял значки.
Нефедов опытен, Нефедова не проведешь: видит, что творится с племянником. Не вмешивается — это надо, чтобы душа горела. Иначе — безразличие одно. А пуще всего на свете не терпел Александр Васильевич людей безразличных. Они, по мнению старшины, — всему тормоз.
Дядя глянул на часы, забеспокоился:
— Чего это старуха наша копается? Не дай бог, опоздаем! Вот сраму-то будет! — и опять побежал на кухню.
Никакого ЧП, однако, не случилось. Минут за десять до развода прибыли родственники в отделение. Народ собирался. Люди получали оружие, спрашивали дежурного о новостях ночи, балагурили, докуривали последние сигареты. Затем прозвучала команда на построение. Четкий инструктаж заместителя начальника отделения. Все по давно заведенному правилу. Но едва строй милиционеров рассыпался, Равчеев поманил к себе Попрядухина:
— Ну, крестник, зайди ко мне на минуту.
Александр вошел вслед за майором в кабинет. Тот предложил сесть.
— Разговор небольшой будет. Понимай его как напутствие старшего.
— Слушаю вас! — с каким-то напряжением произнес Саша.
— Да ты проще себя чувствуй, считай, беседа у нас не служебная.
Попрядухин улыбнулся:
— Мы оба в форме, значит, на службе.
— Хорошо, что цену форме знаешь. Значит, быстрее поймешь меня, Александр Иванович... К чему все это я? Да к тому, что пришел день твоего милицейского крещения. День у тебя сегодня будет трудным. Разное встретится. Может, и губы придется кусать с досады. То, что на курсах получил, — самая малость. Основную науку постигать придется в службе. Еще раз повторяю: с разным встретишься. Но пусть мелочи, какими бы значительными они ни показались, не заслонят от тебя главного...
— А что главное? — спросил Саша.
— Главное? — Равчеев задумался. — Как бы понятнее объяснить... Ну вот в старые времена странники, отправляющиеся в путь за неизведанным, брали в руки посох, чтобы опереться на него в трудную минуту. Таким посохом для тебя должна стать вера в правоту своего дела, уверенность в том, что дело это необходимо людям. И тогда ничто не собьет с выбранного пути. — Майор замолчал, обдумывая что-то, судя по выражению лица, ставшему вдруг серьезным, особенно важное для него. Наконец он проговорил неожиданно интимно: — Будь, Саша, добрым к людям. Иначе сердце зачерствеет. Тогда подавай рапорт на увольнение. Пусть он орет, матерится, а ты его бей вежливостью. Не становись с ним вровень. Понял, дружок?
— Понял, товарищ майор! — голосом радостным от такого участливого разговора старшего товарища, от такой доверительной, отеческой беседы произнес Попрядухин.
— Ну и ладно. Ступай на пост, милиционер!
Скажем сразу, повезло Александру на первых порах службы. Повезло, что наставником его стал человек большой души, подлинного профессионализма, умеющий смотреть вперед, обладающий педагогическим тактом.
Могло же случиться иначе. Попади Саша, скажем, в руки к тому же Еремеичу. И сейчас, заметив вышедшего из кабинета Равчеева раскрасневшегося от волнений молодого милиционера, старшина поспешил к нему с ехидной усмешкой:
— Чего это, как роза, пунцовый? Иль премию авансом получил? Или с какой другой радости?
— На пост иду.
— Эко счастье... — Еремеич в сердцах махнул рукой. — Навидался я таких счастливчиков, на месяц хватало. Пропишутся в столице, а потом — прощай, родимые! Форму в каптерку и — на штатские хлеба. Любопытно будет узнать, на сколько ты задержишься?
— На всю жизнь! — крикнул Саша и побежал к выходу.
Еремеич долго еще смотрел вслед милиционеру, застыв в напряженной позе, потом произнес:
— Жизнь-то, она свое слово скажет...
Он повернулся и тяжелой походкой направился к камерам, где ждал его тяжелый трудовой день.
Не знаем, обратил ли кто из москвичей внимание на молоденького милиционера, появившегося в тот ранний утренний час на Октябрьской площади. Вернее всего, нет. Но Александру казалось, что сотни, тысячи глаз устремлены на него. Они высвечивают, словно прожекторы, следят за каждым шагом, каждым жестом. И от этого шаги становились скованными, неестественными. Проходя мимо парикмахерской, Саша украдкой взглянул в зеркало и, увидев свое отражение, расстроился: «Будто аршин проглотил. Нет, так нельзя! Что это я все о себе думаю? Как выгляжу, как иду. Не для этого меня сюда направили. За порядком следить нужно. И почему обязательно все должны смотреть на Попрядухина? Мало милиции в Москве, что ли! Как учил Равчеев? «Выйдя на пост, прежде всего осмотрись».
Так он и сделал. Подошел к газетному киоску и, притулившись в уголок, окинул взглядом площадь. Словно пирог, резали ее мчащиеся во все стороны яркие легковые автомобили. Натруженно гудели самосвалы, несущиеся по Садовому кольцу. Уютно шелестели штангами голубые троллейбусы, спешившие доставить пассажиров на юго-запад и в центр.
Но магистраль не его сфера. В стеклянном «стакане» сидит инспектор ГАИ, вот ему и подчиняется движение транспорта. Забота Попрядухина — тротуары, подземные переходы, магазины...
Стоило овладеть собой, как мысль заработала четче, целенаправленнее... Вспомнились слова наставника: «Важно не растеряться, не распылить своего внимания. Нужно выработать систему несения службы. Выбери объекты, требующие наибольшей заботы, что ли. В часы «пик» — это переход. В вечернее время «опекай» продовольственные магазины — сюда потянутся выпивохи. А где водка, там могут возникнуть скандалы...»
Шел девятый час... Народ из метро валом валит: спешат люди на работу. Саша стал пристальнее приглядываться к ним, старался угадывать профессию. А что тут угадывать! Мимо проходили в основном служащие да студенты. Для рабочей Москвы час был уже поздний. Отметил милиционер в людском потоке и приезжих: мечутся, по сторонам смотрят. Саша улыбнулся: «На меня похожи, тоже не в своей тарелке».
Кто-то тронул Попрядухина за рукав. Оглянулся — старичок с ноготок, в кирзовых сапогах, в рубахе домотканой, с льняной бородой. Ну прямо из прошлого века прибыл. Голосок елейный, сладкий:
— Голубчик, до Загорска как мне добраться?
Вот тебе и раз! Первый вопрос — и он не может ответить, не знает, как ехать в этот самый Загорск. Так и ответил:
— Не знаю, дедушка.
Дед нахмурился и уже без всякой елейности пробурчал:
— А еще милиционер!
«И в самом деле никакой я еще не милиционер, — невесело подумал Саша. — Ко мне сейчас что к пню бессловесному обращаться. Нет, обязательно и в кратчайший срок нужно изучить Москву. Сначала по справочнику, а потом побывать самому везде...»
Он достал из кармана записную книжку и сделал пометку.
Ухо резанул призывный, напористый крик:
— А ну, кому астры! Самые лучшие, только что срезанные!
Видит, у самого перехода баба здоровенная корзиной цветов загородилась, только голос и слышен. Подошел, откозырял и произнес, как учили:
— Гражданочка, вы нарушаете постановление Моссовета. Торговля цветами разрешена только на рынках.
Баба глядела на него с недоумением:
— Что, новенький?.. — наконец спросила она.
— Выходит, новенький...
Баба прыснула:
— Известно, новая метла по-новому метет. — Она подхватила корзину и юркнула в туннель.
На тротуаре становилось свободнее. Многоликий людской поток иссяк, как иссякают бурные горные реки, едва солнце перестает плавить ледники. Москвичи теперь задерживались у киосков, заходили в будки телефонов-автоматов, дожидались кого-то. Один такой ожидающий показался почему-то Попрядухину подозрительным. То ли оттого, что на правой руке его ясно выделялась татуировка, то ли потому, что он беспрестанно поглядывал на часы и воровато (опять-таки по мнению Александра) шарил глазами по прохожим.
Во всяком случае Саша стал незаметно наблюдать за парнем. Чем выше поднималось солнце, тем заметнее нервничал незнакомец. Он уже не стоял на месте, а лихорадочно вышагивал от метро до гостиницы «Варшава» и обратно.
У Саши заныло под ложечкой: «Точно, жулик какой-то, ждет напарника. Брать их или проследить, куда пойдут?»
«Напарником» оказалась молоденькая девушка, совсем девчонка, с ослепительно рыжими волосами, перехваченными сзади наподобие конского хвоста. Она стремительно подошла к парню, сунула ему в руки увесистую сумку, что-то сказала и поспешила по направлению к Ленинскому проспекту. Парень за ней. Попрядухин за ними. Преследовать он умел тихо, незаметно, прячась за спины прохожих, за выступы домов. Правда, идти пришлось совсем недалеко. Двое подозрительных неожиданно свернули в подворотню и спрятались за покосившимися железными воротами. Милиционер остановился. И тут до него совсем отчетливо донеслись слова:
— Вот всегда так случается, когда спешишь.
— Ну разве я виноват, что у тебя каблук сломался?
— Виноват не виноват, а что делать? Через полчаса мы должны быть у Пети. В ЗАГСе не ждут.
«В ЗАГСе? При чем же здесь ЗАГС? — удивился Саша, а затем вдруг засмеялся, да так, что прохожие обернулись. — Какой же я дурак! Люди к друзьям на свадьбу спешат, а мне почудилось — преступники. Вот посмеется дядя, когда расскажу».
Он вернулся к облюбованному месту у газетного киоска. Здесь его ожидал сюрприз. Равчеев.
— Товарищ майор, за время моего дежурства никаких происшествий не произошло! — вспомнив воинский устав, выпалил Попрядухин.
— Ну зачем же так громко... — с улыбкой произнес Иван Григорьевич. — Распугаем мы с тобой народ. — Он пригласил жестом милиционера следовать рядом. — Так, значит, ничего не произошло? Тихо, стало быть?
— Так точно!
— Это здорово, когда тихо. Лучшего в нашем деле и придумать нельзя. Только вот... — Майор хотел что-то сказать, но, посмотрев на довольное лицо подчиненного, решил промолчать. — Да ладно, в другой раз. Продолжай нести службу. Помощь не требуется?
Саша удивился: — Какая помощь?
— Считаешь, что все в порядке?
— Вроде так, — уже не совсем уверенно ответил Саша.
— Тогда до свидания.
...Нефедов и впрямь зашелся смехом, когда Александр за ужином рассказал ему о «преследовании».
— Значит, в подворотню они? — отдышавшись, проговорил старшина.
— В подворотню.
— И ты за ними?
— Да нет, только до ворот.
— Ох, не могу! Небось думал, что в сумке товар какой, а может, краденое?
— Думал, это самое...
— А они на свадьбу торопились?
— Торопились.
Дядя опять засмеялся. Но вдруг лицо его приняло серьезное выражение. Уже без всякой шутки он проговорил:
— То, что за честными людьми шел понапрасну, — полбеды. В конце концов, на них не написано, кто они. А наше дело — лишний раз проверить. Беда в другом. Зачем Манькову отпустил?
— Какую Манькову?
— Да спекулянтку, что цветами торговала!
— Так ведь я ее предупредил, и она ушла.
— «Ушла-а»... — передразнил Александр Васильевич. — На другую сторону перешла и там преспокойно драла деньги с людей, пока машина наша патрульная не прибрала ее. А ведь пост-то твой.
— Думал, поняла она все... — пытался оправдаться Саша. Теперь он понял, о чем хотел ему сказать майор, да, видимо, пожалел для первого раза. — Опростоволосился, значит, — виновато закончил фразу Александр.
— В том-то и дело. Проследить нужно было, как выполнит Манькова твое указание. — Ну да ладно, для начала вел ты себя молодцом, — голос Нефедова опять смягчился. — Будешь милиционером, племянник. Равчеев так говорит, а он слов на ветер не бросает.
Александр Попрядухин.
В дежурку забежал молоденький сержант:
— Попрядухин, к начальнику отделения!
«С чего бы это, — думал, шагая по длинному коридору, Александр, — вроде никаких промашек не допускал в последнее время, чтобы «на ковер» вызывать. Впрочем, разве за собой все уследишь. Без причины начальство не требует к себе».
Осторожно приоткрыв дверь, Попрядухин спросил!
— Разрешите войти, товарищ подполковник?
— Заходи, заходи, присаживайся...
В кабинете кроме начальника находились Равчеев и участковый инспектор Зорин. Они продолжали, видимо, давно начатый разговор. В тот момент, когда появился Попрядухин, Зорин задал начальнику вопрос:
— Почему молодежь интересуют профессии геологов, археологов, географов?..
— Наверное, потому что они обещают поиск и реальный конечный результат.
— Правильно, товарищ подполковник. А где поиск, там и романтика. Честно говоря, меня в милицию тоже романтика привела. Тоже хотелось поиском заняться. И возможности есть, в уголовном розыске например, в следствии...
Равчеев перебил инспектора:
— А в службе участкового нет?
— Нет.
— Эх ты, Зорин, романтичная душа! Не понял своего дела. Ведь у тебя на участке столько трудных людей со сломанными судьбами, со сложными характерами! Разве никогда не хотелось тебе поискать в их душах нечто хорошее, святое, на что опереться можно? Такой поиск подороже геологического ценится. Там с мертвой породой дело имеешь, а здесь с живым человеком, который на распутье. От успеха твоего поиска часто зависит, станет ли он на правильную дорогу или скатится в болото преступности.
— Это очень сложно для меня, товарищ майор... — Смущенно произнес Зорин.
— Потому ты и подал рапорт о переводе в другую службу?
Александр стал догадываться, зачем его пригласили. Еще накануне Зорин намекнул о том, что, может быть, сдаст участок ему, Попрядухину.
Начальник отделения решил закончить разговор:
— Ладно, Зорин, насильно держать тебя на участке не собираемся. Жилка в тебе оперативная есть, попробуй заняться розыском. Ну а дела передашь Попрядухину, если, конечно, у него не будет возражений. — Подполковник взглянул на Александра: — Не будет, сержант?
Александр быстро поднялся со стула, но не ответил. Он был несколько растерян и не сразу нашелся, что сказать. Как всегда, выручил наставник.
— А разве могут быть возражения у солдата, которому открывается путь к генеральским звездам? — пошутил Равчеев.
— Это точно, — подхватил мысль майора начальник отделения, — участковый инспектор — первая офицерская должность у нас. Ответственная должность.
— Вот этого я и опасаюсь, — произнес наконец Саша.
— Чего? Ответственности?
— Нет, трудностей. Справлюсь ли, хватит ли знаний...
— Майор рекомендует, значит, верит в тебя. Так что не робей и завтра же выходи на участок. Будут трудности — поможем. Да и сосед там у тебя толковый, старый служака, советом не поскупится. Значит, порешили?
— Так точно!
— Вот и хорошо.
...Нынешнему участковому инспектору столицы, имеющему отдельный кабинет в опорном пункте или, в худшем варианте, комнату при ЖЭКе, трудно представить, что его коллеге каких-нибудь пятнадцать лет назад приводилось задавать себе с утра вопрос: где приткнуться сегодня? Хорошо, если коммунальные работники предложат стол в конторе, а то и того не было. Приходилось людей либо в отделение приглашать, либо встречаться с ними в квартирах. А где собрать активистов? Где просто над документами посидеть? Дома? Так он, как правило, на другом конце Москвы. Но Саше, можно сказать, повезло. Начальник ЖЭКа, Семен Тихомирович, выделил ему место. Постоянное, в красном уголке. Так что жильцы знали, где можно в случае чего отыскать участкового. А на первых порах, как это ни грустно, пришлось Попрядухину, человеку по натуре деятельному, привязаться к стулу. Массу бумаг оставил Зорин: книги учетов, планы, списки... Одним словом, канцелярия, в которой требовалось основательно разобраться.
А в красном уголке особенно не сосредоточишься. Только решил заняться подучетниками, теми, от кого неприятностей ждать приходится, ввалились трое шумных пенсионеров с рулоном ватмана — редколлегия. Заспорили: помещать карикатуру в стенную газету или нет? Только смолкли — врывается какой-то молодой человек с шевелюрой как у Анжелы Дэвис:
— Вы надолго здесь расположились?
Вопрос этот и к участковому, и к пенсионерам.
— А что?
— Нам шахматный турнир проводить нужно.
Шахматный турнир! Значит, подучетников на сегодня — побоку. Впрочем, можно пойти в отделение. Саша стал собирать бумаги.
И вдруг словно вихрь ворвался в комнату. Сшибая на ходу стулья, к инспектору приближалась женщина. Растрепанная, с пунцовым лицом, с диким испугом, застывшим в широко раскрытых глазах, Подойдя к столу, она опустила на него свои мощные кулаки и перевела дыхание.
— Что ж это делается? — каким-то тонким голоском, никак не вяжущимся с крупной фигурой, спросила она. — Что ж это делается? Уважаемый товарищ милиционер, вроде бухгалтера, над амбарными книгами в теплом местечке устроился, а на улице стрельба!..
При последних словах пенсионеры оторвали головы от листа ватмана, навострили уши. Тот, с черной шевелюрой, подскочил к столу. Попрядухин понял, что может разразиться скандал, и перехватил инициативу.
— Успокойтесь, пожалуйста, и объясните, что случилось... Мы, честно говоря, стрельбы не слыхали.
— Услышишь здесь, за метровыми стенами!
— Так все же кто и где стрелял?
— Каких-нибудь десять минут назад выстрелили в окно моей квартиры... Вы слышите, граждане! — обращаясь уже к пенсионерам, перешла на крик женщина. — Ну чем не Техас у нас! Бродят вооруженные ковбои, а товарищ инспектор у меня спрашивает: «Кто стрелял?» Уж будьте любезны вы сами ответить на этот вопрос и оградить меня от посягательств!..
— Значит, стреляли в окно? — не теряя выдержки, спросил Александр.
— Я же русским языком сказала.
— Как ваша фамилия, имя, отчество?
— Вы перепутали, милейший, не я стреляла, зачем же меня допрашивать?
— Данные, которые я прошу сообщить, нужны для протокола.
— Ну хорошо! — Посетительница назвала свою фамилию.
Попрядухин вспомнил, как Зорин, предупреждая об этой семье, говорил: «Муж — видный человек, жена — скандалистка». Характеристика нелестная. Но в данном случае, если выстрел произошел на самом деле, состояние женщины можно было понять. Если произошел...
— Извините, пожалуйста, — произнес инспектор, — я должен позвонить в отделение, сообщить о случившемся.
Женщина грузно опустилась на стул, вытащила из сумки жестяную коробочку с валидолом, сунула таблетку под язык.
Один из пенсионеров услужливо предложил:
— Может быть, нитроглицерин?
— Ах, не надо!..
Через минуту Попрядухин вернулся в комнату:
— Я готов...
Они пересекли двор и подошли к массивному зданию, прятавшемуся в его глубине. Уже стемнело, И деревья, подсвеченные холодными огнями окон нижних этажей, казались искусственными, как на сцене. И все, что произошло минут десять назад в красном уголке, представилось вдруг Попрядухину фрагментом плохого спектакля: известие о выстреле, настороженные лица пенсионеров, визгливый говор женщины. Все неестественно, все театрально. Однако посетительница шла рядом. Здесь, в полумраке и тишине двора, она, правда, растеряла свою воинственность, испуганно жалась к сержанту.
Вот женщина дернула Попрядухина за рукав:
— Нам нужно зайти с Донской улицы, мое окно третье на втором этаже.
Обогнули дом. Попрядухин поинтересовался:
— Ваше то, что не освещено?
— Конечно, я сразу же погасила свет.
Они подошли к кустарнику напротив окна. Сержант зажег фонарь. Ничего примечательного увидеть в его свете не удалось. Даже трава нигде не примята.
— Вы сказали кому-нибудь во дворе про выстрел? — спросил Александр.
— Я ни с кем здесь не общаюсь.
«В данном случае это даже хорошо, — подумал Попрядухин, — зеваки топтаться не будут». Он огляделся. Напротив дома через улицу стояло старое строение. Сержант уже знал, что там производственные мастерские профессионально-технического училища...
Женщина снова дернула сержанта за рукав:
— Здесь вы не увидите главного!
— Главного?
— Именно. Дырку.
— Отверстие, сделанное пулей, вы хотели сказать?
— Мне право же не до таких тонкостей. Идемте ко мне в квартиру.
Попрядухин согласно кивнул.
Квартира, в которую они попали после долгого отпирания многочисленных замков, поразила Александра своей роскошью. Раньше подобное он видел лишь в музеях. Свет, родившийся от легкого нажатия на выключатель, тут же весело заиграл в хрустале люстры.
«Это в прихожей-то!..» — подумал сержант. Но в прихожей был и телевизор, и какая-то огромная ваза, расписанная китайскими домиками, и причудливый диванчик на гнутых ножках. Впрочем, и называлось все это не прихожей.
— Не будем задерживаться в холле, прошу вас в гостиную.
Саша хотел было и здесь зажечь свет, но женщина его опередила:
— Ни в коем случае! Они нас увидят!
Она метнулась к окну. Порывисто раскрыла его и тут же задернула шторы. Таким образом, стекла оказались внутри помещения, а окно задернулось плотной тканью.
— Теперь зажигайте!
В комнате теснились вещи, дорогие и массивные. Будь Попрядухин человеком более искушенным, он уловил бы в их нагромождении отсутствие вкуса у хозяев. Ценные картины соседствовали с дешевыми фарфоровыми статуэтками — изделиями ширпотреба; на модной по тем временам горке лежали аляповатые салфетки. Дисгармония ярких цветов, господствующая в гостиной, раздражала. Однако в данный момент Александр ни на что не обращал внимания. Его привлекло оконное стекло. В центре его и на самом деле красовалось маленькое аккуратное отверстие. Слишком маленькое, чтобы его могла оставить пуля, выпущенная из боевого оружия, но в то же время вполне соответствующее крупной дроби или, скажем, малокалиберной пуле. Впрочем, каким образом появилась дырка, ответить сможет лишь эксперт. Попрядухин кинул взгляд на пол: не валяется ли что-нибудь?
Хозяйка поняла его:
— Я уже все обыскала, ничего не нашла.
— Странно... А выстрел вы в самом деле слыхали?
— Кажется, был. Впрочем, я в этот момент была на кухне. Вода текла..
— Ясно...
За окном раздался шум автомобильного мотора. «Наверное, наши приехали», — подумал инспектор. И точно, некоторое время спустя в квартире раздался звонок.
— Кто это еще? — испугалась женщина.
— Видимо, милиция, — успокоил ее Попрядухин и направился к двери.
Как оказалось, прибыла оперативная группа райотдела. Никого из прибывших инспектор не знал. Попросил предъявить удостоверения.
— Бдительность проявляешь?
— Порядок такой...
— Правильно, я эксперт Кривин.
— Слыхал.
— А это товарищ из уголовного розыска. Что обнаружил, инспектор?
— Да вот...
Попрядухин подвел эксперта к окну. Сотрудник угрозыска, прихватив хозяйку, отправился в соседнюю компакту. Побеседовать.
Кривин, внимательно прищурив глаза, осмотрел отверстие, сделал замеры. Покачал головой:
— Странно, калибр нестандартный.
— Я тоже так подумал. А малокалиберный не мог быть?
— Нет. Скорее всего из самоделки стреляли. Впрочем, их делают под существующие промышленные боеприпасы. М-да...
Кривин еще раз вгляделся в дырку:
— С большой силой летело...
— Что летело? — не понял Саша.
— Пока сам не знаю...
— Я тут, товарищ эксперт, осмотрел место под окнами. Ничего существенного не приметил.
— Так и должно было быть.
— Почему?
— Траектория полета не та. Стреляли либо с большого расстояния, либо сверху.
— Как это «сверху»?
— Из соседнего, скажем, дома. Этажа с третьего. Но это все предварительно. Надо бы нам на полу пошарить...
— Можно.
Но едва они взялись за горку, чтобы отодвинуть ее, как в гостиную ворвалась хозяйка.
— Ни в коем случае, там посуда уникальная, саксонский фарфор!
— А как же нам поискать пульку? — удивился эксперт.
— Как хотите, только не двигайте мебель.
На следующий день Попрядухина вызвал Равчеев.
— Что же у тебя на участке происходит, Александр Иванович? — несколько официально, но с заметной иронией в голосе начал майор. — Стрельба по вечерам... Такого у нас, чтоб не соврать, лет десять не отмечалось.
— Ознакомились, товарищ майор?
— Если бы только я, из министерства уже звонили.
— Из министерства? — удивился Попрядухин. — Вот чертова баба, туда уже добралась!
— Добралась и высказала неудовольствие нашими действиями. Медлите, говорит. Час, дескать, провели у меня в квартире и уехали восвояси.
— Так ведь мы...
— Знаю, не оправдывайся, не затем вызвал. Мне звонил Кривин. Убежден, огнестрельного оружия не было. Ребята из угрозыска опрос произвели — никто выстрела не слышал.
— Вот и мне то же самое люди говорили.
— Не перебивай. Допустим, ни из пистолета, ни из ружья, ни из самоделки не стреляли. Но ведь дырка-то есть.
— Есть...
— И женщина, которая проявляет беспокойство, тоже, и заявление ее. Значит, по делу надо работать. Предстоит выяснить: то ли это преднамеренное хулиганство, то ли шалость. Одним словом, засучивай рукава.
— Как, я?
— А то кто же. Считай, первое твое дело. Понимаешь ли, в райотделе считают, и мы с этим согласны, что серьезного здесь ничего нет. Оперативных работников отвлекать от более важного сейчас не имеем возможности. И в тебя верим. Давай-ка вместе подумаем над планом мероприятий... Кстати, занимаясь расследованием, ты лучше изучишь участок, поближе познакомишься с людьми...
Около полудня Попрядухин появился во дворе злополучного дома. В ярком свете двор казался шире и наряднее. И не было гнетущей, чопорной тишины, что поразила участкового в тот поздний вечер, когда случилось происшествие. Двор жил. По аллеям носилась ребятня, веселое щебетание раздавалось возле кустов, под которыми находились песочницы. Из затененного укромного уголка сада долетала звонкая дробь, что отбивали костяшками на столе пенсионеры-доминошники. Их младший лейтенант уже знал: утром довелось побеседовать. Никто из стариков не помог прояснить картину. Говорили, правда, что «потерпевшая баба склочная. Видать, кому-то насолила, ну и... Однако, чтобы выстрел... Нет, такого не слышали, да и кто стрелять будет, разве что пацаны-озорники? Так откуда у них пистолеты?»
Равчеев в отделении сказал:
— Займись для начала профессионально-техническим училищем, там есть группа трудных подростков...
ГПТУ вот оно, сразу за палисадником, лишь узкая улица отделяет его от жилого дома. Попрядухин прикинул расстояние от здания до окна квартиры потерпевшей. Метров тридцать.
— Чего примеряешь? — раздался неожиданно за спиной участкового голос.
Александр обернулся и с радостью увидел своего соседа по участку. С радостью, потому что сам думал зайти к нему за помощью.
— Василий Леонтьевич! Здравствуйте!
— Добрый день! Слышал, слышал про твое «ЧП». Значит, думаешь ремесленниками заняться? — Шурыгин по давней привычке называл учащихся ГПТУ ремесленниками. — Что ж, возможно. Озорники там есть. Однако сегодня ребята в подшефном колхозе. Так что туда можно не ходить. — Стерший лейтенант махнул рукой в сторону училища. — Дам-ка я тебе пока другой адресок...
Василий Леонтьевич присел на скамейку, положил на колени планшетку. Неторопливо расстегнул кнопки, достал лист бумаги.
— Да ты что стоишь, присаживайся! — пригласил он Попрядухина.
Александр опустился рядом с Шурыгиным. Тот карандашом написал на бумаге несколько слов и протянул ее собеседнику.
— Вот в этой квартире, что я указал, живут два лоботряса. Всего от них ждать можно. Тем более что они с той рамой гражданкой, у которой разбили стекло...
— Не разбили... — хотел было поправить старшего лейтенанта Саша.
Но тот повторил упрямо:
— Разбили. Другого быть не может. Так вот, они с ней частенько ругаются. Ты бы сегодня навестил их.
— Как, сейчас? Время-то вроде рабочее...
— По моим данным, они снова тунеядствуют, так что застанешь.
Шурыгин тяжело, по-стариковски поднялся со скамейки и, не сказав больше ни слова, степенно пошел по аллее...
Про Василия Леонтьевича Александр много хорошего наслышался. «Легендарная личность, — говорили в отделении. — С войны все на одном участке. Как-то пробовали перевести на другой, так жители взбунтовались, делегацию направили в райисполком: не надо, дескать, нам никого, кроме Леонтьевича. Вот ведь какой авторитет завоевал». «Большой житейской мудрости человек! — уважительно отзывался о Шурыгине Равчеев, а майор был скуп на похвалу. — Самородок! Вроде бы и школ никаких не кончал, а поди ты, как умеет разговаривать с людьми! С другим оперативники день, второй бьются, и никакого толку. А посидит с ним Василий Леонтьевич часок — и все как на духу выложите Удивительно... И обо всем все знает».
«Это точно», — подумал Попрядухин, читая адрес, оставленный на маленьком листке ветераном. Отметил про себя: «Грохотовы. Громкая фамилия...»
На двери — табличка. Написано, сколько кому звонить. Грохотовым — три раза. Нажал трижды кнопку. За дверью — прерывистая трель. Однако никто не вышел. Еще нажал — и снова ничего. Может быть, ошибся Шурыгин? Попробовал еще раз. Подольше задержал палец на кнопке. Наконец-то там, за дверью, послышались какие-то странные хлопающие звуки, словно босыми ногами кто-то по камню топал. Затем в квартире загремело что-то. Донеслось бранное слово. И вот дверь приоткрылась. Выглянула заспанная небритая физиономия с копной густых, находящихся в диком беспорядке волос. Хриплый голос спросил:
— Что надо?
Не успел Попрядухин ответить, как дверь распахнулась во всю ширь. Видимо, человек в форме произвел на мужчину отрезвляющее действие.
— Проходите, гражданин начальник! — прохрипел он.
Признаться, с не особенно приятным чувством перешагнул Александр порог. Человек, пригласивший его, вызывал одновременно и чувство брезгливости своей неопрятностью, и чувство тревоги злым выражением глаз. Он был на голову выше участкового, широк в плечах, жилист. Резкий сивушный запах сопровождал его.
Мужчина, отступив несколько в глубь коридора, спросил:
— Вы, собственно, к кому?
— К Грохотовым.
— Грохотовы — это мы. Я и брательник Витька.
— Он тоже дома?
— А где ж ему быть. Сопляк еще, бутылку выжрал и до сих пор очухаться не может. Да, собственно, сами убедиться можете. Идите за мной.
Неуверенно переставляя босые ноги, мужчина двинулся по коридору. По пути он зло отшвырнул перевернутый стул. «Вот что громыхало», — отметил Попрядухин. Комната Грохотовых была последней. И они пробирались к ней среди нагромождения всякого хлама, при тусклом свете единственной лампочки довольно долго. Но когда дошли до цели, когда Грохотов-старший распахнул ногой дверь, Александру показалось, что коридор не кончился: в комнате в таком же беспорядке громоздились старые, словно подобранные на свалке, вещи. Тот же полумрак господствовал в ней. И еще тяжелый, сдавливающий дыхание воздух. Окно было закрыто и зашторено.
— Нельзя ли проветрить?
Грохотов удивился:
— А что, душно?
— Очень.
Луч света, ворвавшийся в комнату, упал на лицо парня, лежащего на полу в неестественной позе.
— Брат? — поинтересовался инспектор.
— Точно! Витек. Да вы присаживайтесь. — Грохотов подвинул Попрядухину табурет. — Извините, стульев не имеем. Так по какому делу к нам?
— Я ваш новый участковый инспектор.
— Очень приятно.
— Это уж потом будет видно, приятно или нет.
— Так я к тому, нас первыми посещаете. Честь все-таки, — В словах Грохотова сквозила явная насмешка.
— Честь-то небольшая, — не меняя серьезного спокойного тона, продолжал младший лейтенант, — коль скоро милиция вас посещать должна. Обидно, что два таких здоровых человека к делу не пристроены.
— По душе не находим, начальник.
— А искали?
— Как вам сказать... — Грохотов взял со стола стакан с водой и с жадностью отхлебнул...
— Тут и говорить нечего. Не искали. Но я вас предупреждаю: бездельничать не позволю. Сами не можете устроиться на работу, помогу. Но чтобы вот так жить, — Попрядухин повел рукой, словно призывая Грохотова осмотреться, — не позволим!
— Не кипятись, начальник. Приду в себя — обмозгуем это дело.
— Обмозгуем, А сейчас я хотел бы задать вам несколько вопросов.
— Каких же?
— С гражданкой Кисловой знакомы?
— С Кисловой? Это Брюзжит Бордо, что ли, из соседнего подъезда?
Попрядухин удивился:
— Чего это вы ее так прозвали?
— Грудастая больно и вечно брюзжит. Вот и лаемся с ней.
— А из-за чего больше?
— Поучать любит, милицией постоянно грозит.
— Так... — протянул Александр и тут же без видимого перехода задал главный вопрос, ради которого, собственно, и пришел: — А где вы были вчера вечером?
Грохотов, чувствующий себя все время как-то скованно, напряженно, облегченно вздохнул:
— Не по адресу пришли, гражданин начальник. В деревню ездили, к родным. Вернулись утренней электричкой. Можете проверить.
— Проверим. — Дальнейший разговор в этой обстановке не имел смысла. Александр поднялся. В тот же момент лежащий на полу Витька что-то забормотал, ну совсем как малыш во сне. — Брата бы пожалели, Грохотов, пацан еще совсем. Сопьется — худо будет.
— Витька-то?.. — с какой-то неожиданной грустью переспросил хозяин комнаты. — Я же сказал, начальник, обмозгуем...
В последующие дни, пока Александр занимался «делом о выстреле», Витька Грохотов, восемнадцатилетний парень, не выходил у него из головы. «Помочь надо, обязательно помочь», — решил участковый и попутно с расследованием обзванивал десятки предприятий, учреждений, которые могли бы заинтересоваться судьбой юноши. Просил, убеждал, настаивал. Встречался с ответственными людьми, делился своими планами устройства юноши. Да и о его старшем брате не забывал: тоже человек не пропащий. В общем, инспектор действовал. Но и Кислова проявляла энергию. Жала на все инстанции. Равчеев нервничал:
— Что же ты, Александр Иванович, подводишь?
— Убежден я, товарищ майор, пэтэушники созорничали...
— Докажи.
— Да вот вернуться они должны из колхоза...
— Вернулись!.. — спокойно и в то же время с заметной радостью сообщил как-то при встрече в отделении Попрядухину Шурыгин.
— Вот здорово! — только и ответил младший лейтенант и, забыв, зачем пришел в «контору», бросился назад, на улицу, к троллейбусу.
Ребят построили в просторном коридоре. Сначала директор училища, солидно откашлявшись, представил:
— Товарищи курсанты, к нам в гости пришел участковый инспектор младший лейтенант милиции Александр Иванович Попрядухин.
Из задних рядов кто-то выкрикнул:
— Как же, ходит милиция в гости!..
Саша решил взять инициативу в свои руки:
— Ходит милиция в гости, могу вас уверить, и чай пьет, с вареньем, и что покрепче. Но действительно, сегодня я к вам пришел не чаи распивать. Вот какое дело приключилось...
И он доверительно стал рассказывать ребятам о происшествии. Рассказывал, а сам внимательно прощупывал взглядом строй. Перед ним стояли юноши: высокие и стройные, не по возрасту полные и угловатые, с коротко стриженными волосами и шевелюрами «а ля битлз». У одних на устах блуждала усмешка, у других на лицах читался неподдельный интерес. Кое-кто вообще проявлял безразличие и бестактно болтал, несмотря на окрики директора. Одним словом, разные. А он должен найти слова, одинаково доходчивые для всех.
Саша говорил и в то же время думал: удастся ли ему высечь из ребят хотя бы искру правды, завоевать их расположение? Ведь такое для него новое дело вот так, с глазу на глаз, беседовать с сотнями подростков. Тут педагогом надо быть. Какой ключик подобрать?
Кончился рассказ. Строй молчал, даже те шептуны притихли. Инспектор понимал: сейчас в строю действует один закон, закон круговой поруки, очень живучий, рожденный ложным понятием о товариществе. Чтобы кто-то решился его нарушить, нужны убедительные слова. Найдет ли он их?
— Значит, молчим? — Это сказано для . подхода. А дальше? Интуиция подсказывала, можно говорить все, кроме угроз. — Ну ладно. Экспертиза точно установила, что бросали какой-то предмет из здания ПТУ. Но вы не хотите выдать озорника. Понимаю, ябедником слыть никому не охота. Но вы-то поймите, нам истину нужно знать. Чтобы успокоить людей, чтобы не полз но кварталу слух о ночной стрельбе, чтобы озорство ваше не рождало паники у обывателя. И вообще, тоже мне героизм — из-за угла палить. — Попрядухин замолчал, а затем произнес убежденно: — Верю в то, что наберется смелости тот, кто взбаламутил воду, и выйдет вперед.
Строй молчал...
— Так, значит, никто и не отважился? — спросил вечером за ужином Нефедов. — Вот стервецы! Но ты правильно поступил, что не стращал. Ребят пугать — что улитку. Спрячется в раковину — и ничем не выковырнешь. Угрозами от пацанов путного не добьешься.
— А так добьешься? — голос Александра звучал уныло.
— Вот и слюни распустил. Все будет в порядке. Пошушукаются пацаны вечерком, посоветуются и найдут тебя. Адрес-то, куда обращаться, не забыл им оставить?
— Не забыл.
Утром в отделении Попрядухина окликнул дежурный:
— Младший лейтенант, тут гости к тебе...
— Гости? — не сразу понял Александр.
А когда увидел в конце коридора группу ребят, едва не закричал от радости. Пришли все-таки!
Да, это был первый успех молодого инспектора. Ставка на доверие оправдала себя. Подростки признались, что стреляли, по окну Кисловой из рогатки. Один из них для убедительности достал «оружие» из кармана. Александр потянул резину и не удержался от восклицания:
— Ого! Какая тугая!
Хозяин рогатки смущенно пробормотал:
— Целый месяц подбирал на свалке.
— А стоило ли для того, чтобы окно разбить?
Лицо подростка сделалось пунцовым.
Попрядухин продолжал:
— Лучше бы из этой резины эспандер себе смастерил. Мышцы бы накачивал. Небось сильными хотите быть?
— Кто не хочет... — ответили хором. — Только вот беда, что у нас физкультура лишь час в неделю.
— А кружки?
— Какие еще кружки? Так, банку иногда во дворе гоняем заместо футбольного мяча. Из-за банки все и вышло.
— Из-за банки? — удивился инспектор.
— А то из-за чего... Кислова нас гоняла, управдому жаловалась, директору нашему, ну и...
— И вы решили ей отомстить?..
Ребята потупили взор.
— Ну ладно, будем считать, что вы пришли с повинной, и для первого раза попросим поступок «стрелка» обсудить на комсомольском собрании. Так сказать, обойдемся мерами общественного воздействия. Но не забывайте, ребята, что на сей счет существует и статья уголовного кодекса... Не будем с ним конфликтовать... Даете мне слово?
— Какой разговор! Даем! — прокричали подростки. Оборот дела, видимо, их вполне устроил.
После ухода ребят участковый записал в своем блокноте:
«Провести в ближайшее время беседу в ПТУ. Не забыть поговорить с директором о создании спортивных секций. Самбо взять на себя».
И собрался идти на участок. Но снова раздался голос дежурного:
— Попрядухин, к телефону! Нарасхват он сегодня.
Звонили с завода «Красный пролетарий». Из отдела кадров. Нашли место для Грохотовых. Пойдут в бригады к хорошим мастерам.
На редкость удачливый выдался день!
Александр Васильевич задержался у Доски приказов. Ознакомившись с последними новостями, улыбнулся: опять Сашку поощрили, хорошо идет служба у племянника.
Действительно, обстановка на участке Попрядухина улучшалась. Вот хотя бы такой пример. До прихода Александра в микрорайоне пять человек слонялись без работы. Теперь все по будильничку встают и спешат к заводским проходным. Пьяницы притихли, дебоширы квартирные знают: участковый спуску не даст. Попрядухин понимал, что это лишь первые шаги... Успехи должны множиться. Однако говорят, у человека лишь две руки, со всем не управишься... «И то верно, — думал младший лейтенант. — Нужно искать помощников». Добился того, что в каждом квартале у него появился внештатный инспектор. Активизировали действия дружинники. Часто Александр встречался со своими активистами. И передавал им то, что получил когда-то от Равчеева и Шурыгина. «Приходите ко мне не тогда, когда человек споткнулся, а когда заметите, что стал тот на скользкую дорожку. Нелады в семье, пристрастие к бутылке, связь с сомнительной компанией — вот повод для того, чтобы обратить внимание» — так учил инспектор людей.
Но и сам не забывал о главном резерве успехов — о знаниях. С тех пор как пришел в милицию, он, по сути, не прекращал учебы. Закончил курсы первоначальной подготовки, поступил в восьмой класс вечерней школы. Получил аттестат зрелости, подал заявление в институт. Настойчиво, целеустремленно познавал премудрости теории и практики. Бывало, придет в отделение с покрасневшими от бессонницы глазами, кто-нибудь скептически произнесет: «Стоит ли себя мучить? Или «поплавок» покоя не дает?» «При чем здесь «поплавок»? — ответит Александр. — Просто нельзя сегодня без знаний, будешь мыкаться, как слепой котенок, шарахаться из стороны в сторону. Знания, что компас, по прямой к цели ведут».
Пробудившееся стремление к новому, ставшее потребностью, регулярное знакомство с юридической и специальной литературой — периодическими изданиями пополняли «копилку» опыта. А значит, росла квалификация, оттачивалось мастерство. Уже через год работы инспектором докладывал Александр Иванович на партийном собрании, что число правонарушений на участке идет на убыль, что раскрываются все преступления. Конечно, в последнем больше «повинны» сотрудники уголовного розыска. Но без помощи участкового и его актива Шерлокам Холмсам было бы трудновато. А бывали случаи, когда Попрядухину удавалось изобличить преступника и до приезда оперативной группы. Ну хотя бы как в тот морозный декабрьский вечер.
Они тогда сидели вдвоем в красном уголке: Попрядухин и неутомимый редактор стенгазеты. Сергея Никоновича Полосихина Александр успел узнать довольно хорошо и даже подружился с ним. Беспокойный старик. Но до работы охоч. Вот так, «до последних известий», как любил выражаться редактор, засиживался он частенько над листом ватмана. Что-то клеил, рисовал, надписывал. Как говорится, сам себе художник, репортер и машинистка.
Уткнется носом в стол и, кажется, ничего вокруг не замечает. Так ведь нет, то и дело вопросы задает:
— Как думаешь, любезный Александр Иванович, если мы известную тебе Ангелину Петровну из второго подъезда изобразим, польза будет?
— Обязательно. Скандалистка. Разговоры на нее, разные там увещевания мало действуют. Попробуйте ударить по самолюбию. Должна же в ней совесть пробудиться?
— Так... А вот о братьях Грохотовых заметочку принесли: уборку в квартире плохо делают. Как с ней быть?
— Пожалуй, повременить можно. Люди только в себя приходить стали...
— Так... — Сергей Никонович неожиданно оторвал взгляд от ватмана, посмотрел, чуть прищурившись, на инспектора: — Сдается мне, любезный, мягковат ты для милиции.
— Почему же? — удивился Попрядухин.
— До тебя участковые все больше на штрафы, на аресты напирали, а ты разговорами занимаешься там, где нужно власть употреблять.
— Разве власть только на штрафах и арестах держится? По-моему, власть авторитетом сильна. А авторитет на уважении строится. Верно?
— Вроде верно...
— Я беседами своими, или, по-вашему, разговорами, стараюсь уважение к милиции привить. Не хочу сплеча рубить. Разобраться в причинах человеческих слабостей стремлюсь, в конфликтах гражданина с законом. Когда пожар разгорается, тушить его трудно. Не лучше ли предупредить огонь?
— Так... — Редактор снова склонился над столом, и не понял участковый, убедил ли он собеседника. Скорее всего да. Ибо вскоре Сергей Никонович бросил довольно приятную для лейтенанта фразу: — Однако намного спокойнее у нас стало. Год кончается, а серьезных преступлений не было...
Сказал и — будто сглазил. Распахнулась дверь, и в ее проеме показалась дворничиха Фатима. Раскрасневшаяся, взволнованная, она тащила за собой кого-то.
— Иди, говорю! Вот она, милиция. На месте.
— В чем дело, Фатима? — спросил Попрядухин.
— В ней дело. В девчонке вот этой. — Дворничихе наконец-то удалось сдвинуть с места и подтолкнуть в комнату насмерть перепуганную девушку. Бледная, худенькая, она была в одном легком платьице. То ли от холода, то ли от страха ее бил озноб, будто в лихорадке.
Сергей Никонович с удивительной для его возраста легкостью подхватил два стула и двинулся навстречу неожиданным гостям:
— Садитесь, пожалуйста!
— Садись! — приказным тоном произнесла Фатима.
— Так в чем же дело, Фатима? — повторил свой вопрос инспектор. Вид той, кого привела дворничиха, вызывал у него тревогу.
— Бежит она, товарищ инспектор, по двору, как шайтан какой, и прямо на меня. «Куда?» — спрашиваю. Молчит. Трясется только. «Куда?» — повторяю. Одно слово сказала: милиция. Ну я и привела сюда.
— Подайте ей воды, Сергей Никонович...
— Сию минуточку...
Зубы девушки выстукивали дробь о край стакана. Лишь после долгих усилий удалось ей сделать глоток. Лейтенант понимал: случилось что-то из ряда вон выходящее, если почти раздетый человек выбегает на мороз, если страх сковывает его речь. Значит, дорога каждая секунда.
— Пожалуйста, девушка, — почти с мольбой обратился он, — скажите, зачем вам нужна милиция?
Девушка передала Попрядухину стакан и судорожно раскрыла рот. Порывисто вздохнула и чуть слышно произнесла:
— Они хотели меня... они... сняли с меня одежду, кольцо... отняли сумку...
— Кто они?
— Не знаю...
Уютная обстановка уголка, участие незнакомых людей, присутствие человека в милицейской форме, видимо, успокаивающе действовали на пострадавшую. Страх покидал ее. Она обретала возможность мыслить и говорить. Попрядухин решил как можно скорее этим воспользоваться. Он задавал быстрые, короткие вопросы:
— Где вас ограбили?
— В квартире.
Дело обретало неожиданный оборот.
— В чьей квартире?
— Не знаю.
— Как вы в ней оказались?
Девушка довольно путано стала объяснять, что на прошлой неделе на танцверанде в парке имени Горького познакомилась она со своей сверстницей. Галиной ее зовут. А ее — Ритой. Так вот, Галина сегодня пришла в парк с двумя молодыми людьми. Ребята с виду совсем приличные, у одного даже значок мастера спорта. Ну потанцевали немного. Распили бутылочку портвейна. Затем один из парней предложил «совершить поход на его хату, музычку послушать, благо предки в отъезде». Взяли такси и поехали. В квартире и правда никого не было. Распили еще бутылочку. Ну а потом тот, что со значком, полез к ней, она закричала. Тогда они раздели ее и вытолкнули за дверь, да еще пригрозили: «Пикнешь — с ножичком познакомишься...»
— В этом доме все произошло?
— Нет, я бежала через один двор, затем другой. Нигде людей не было.
— А вообще, дом, подъезд, номер квартиры можешь вспомнить?
Девушка отрицательно замотала головой.
Сергей Никонович протянул:
— М-м-да...
В душе Попрядухина боролись противоречивые чувства: с одной стороны, ему хотелось снять ремень и по-родительски отстегать эту девчонку-подростка, которая вот так, за здорово живешь, распивает на танцверанде бутылку, затем едет на квартиру к совсем незнакомым людям. Чертовская легкомысленность. Распущенность даже. С другой — девчонка-то с характером, не уступила насилию. Вступилась за честь свою и пострадала. Но чувства чувствами, а действиями инспектора в данный момент уже руководили не они, а то, что стояло над ними — долг. Служебный долг милиционера, обязывающий немедленно откликнуться на зов человека о помощи, независимо от того, симпатичен тебе этот человек или нет.
Для первого шага требовался хотя бы минимум — приметы грабителей.
— Вы можете обрисовать нам парней?
— Очень приблизительно, я так мало с ними была знакома.
— Давайте приблизительно.
— У того, мастера, пиджак яркий, в полосочку, волосы светлые, длинные, завиваются на концах...
— А что-нибудь запоминающееся в лице?
Девушка задумалась.
— Нет, какое-то бесцветное. Ощущение такое, что пиджак и парик на манекен надеты.
Попрядухин отметил про себя: так ведь это деталь. Спросил:
— Ну а его дружок?
— Дружок? Тот в темном костюме, да и сам какой-то темный, мрачный, болезненный. Лицо страдальческое, на Христа похож.
Инспектор остался доволен:
— А вы говорите — приблизительно. Хорошо описали. Теперь у нас осталась Галина.
— Она в светлой синтетической шубке. Шапочка вязаная красная. Туфли черные на шпильке...
— Стоп, стоп, не так быстро... — прервал Александр потерпевшую. — А как насчет особых примет?
— Ничего особого в ней нет. Крашеная блондинка. Правда, вот родинка заметная на левой щеке.
— Спасибо. Достаточно.
Кончик нити был у инспектора в руках. Дело за тем, чтобы, ухватившись за него, распутать клубок преступления.
— Сергей Никонович! — обратился инспектор к редактору. — Не обидитесь, если я вас кое о чем попрошу?
— Что за вопрос, ведь это в интересах закона.
— Вот именно. Сходите по этим адресам, там мои внештатные инспектора проживают. Пусть придут в красный уголок. Фатима, вы останетесь здесь с девушкой... — С этими словами Александр покинул красный уголок. Из автомата на улице позвонил в отделение, сообщил о происшествии, а сам поспешил в штаб дружины...
Уже через десять минут в красном уголке собрались активисты. Сидели внештатные участковые, ответственные за подъезды, дежурный наряд дружинников. Попрядухин коротко изложил суть случившегося, назвал приметы злоумышленников.
На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Но затем общественники начали высказываться. Однако их сообщения не вселяли надежду.
— Нет, в нашем подъезде таких не замечали.
— С уверенностью могу сказать, в нашем доме такие не живут.
— Во дворе не видели.
«Неужели до приезда опергруппы так ничего и не прояснится?» — подумал Попрядухин.
Но вот поднялся Василич. Так уважительно, как повелось на Руси, по отчеству, звали в микрорайоне внештатного инспектора, бывшего слесаря завода «Красный пролетарий». Василич откашлялся в кулак и неторопливо начал:
— Сдается мне, видел я того пестрого попугая со значком мастера.
— Где? — этот нетерпеливый вопрос задали одновременно многие собравшиеся в красном уголке, в том числе, естественно, и лейтенант.
— Где, как не в гастрономе. В винном отделе, с Витькой Грохотовым...
Это уже что-то существенное. План дальнейших действий был ясен: немедленно к братьям. На ходу Попрядухин попросил дружинников быть наготове, может, придется самим брать преступников. И скорее к знакомому подъезду.
Как и в первый раз, звонить пришлось долго. Как и тогда, наконец-то раздались шлепающие шаги и открыл дверь Грохотов-старший. Но в этом человеке произошли разительные перемены: исчезли неопрятные космы, лицо молодое, светлое. И запах сивушный пропал. Грохотов стоял смущенный и слегка встревоженный.
— Александр Иванович?! В такой-то час? Случилось что?
— Витя дома?
— А где ему быть. Недавно только со смены вернулся, отдыхать лег.
— Если можно, разбудите его.
— Никак, натворил что? — испуг откровенно звучал в словах Грохотова-старшего.
— Нет-нет! — успокоил участковый. — Помощь его нужна.
— Помощь? — теперь уже удивился Грохотов.
Однако они уже входили в комнату...
Разбуженный Виктор долго не мог понять, что, собственно, хочет от него лейтенант. Гастроном? Да, раньше частенько хаживал туда, благо, Дуська-продавщица без очереди отпускала водку. Парень, мастер спорта? Нет у него знакомых мастеров. Впрочем...
— Как вы говорите, пиджак в полоску, длинные волосы?..
— Именно...
— Значит, на манекен похож? — Виктор неожиданно засмеялся.
Старший брат одернул его:
— Не до смеха сейчас...
— Как же не до смеха... Ведь это же Пашка Рыжий... Так какой же он, к черту, мастер спорта! Может быть, только по литрболу...
— Но у него значок, — уточнил инспектор.
— Значок? Правильно, есть. Но на барахолке не то что значок, любую бляху купить можно...
«Пашка Рыжий, что-то не припомню такой клички, — думал Попрядухин. — Нет, определенно на участке такого нет». Тут, словно разгадав мысли лейтенанта, Виктор сказал:
— Пашка-то не наш. Если что натворил, не вам отвечать, Александр Иванович.
— Не об ответственности сейчас речь. Витя, ты знаешь, где он живет?
Парень замялся.
— Что смущаешься? — спросил Александр Иванович.
— Как вам сказать. В приятелях мы с ним не ходили. Но корешами считались. Хорошо ли, если по моей вине он на пятнадцать суток угодит по пьяному делу?
— Почему именно на пятнадцать суток?
— А что он еще, Пашка, сделать может? Так, мелкий пакостник. Когда хмельной — дуреет.
— Поверь мне, Виктор, дело не о мелочах идет. Пашка твой замешан в серьезном преступлении, и от того, как скоро мы Рыжего найдем, многое зависит, в том числе и его собственная судьба. Вот ты говоришь, он ни на что не способен. А если втянул кто?
— Втянул? Что ж, это возможно... И на самом деле все так серьезно?
— Иначе бы не стал вас беспокоить в столь поздний час.
Виктор поднялся с постели, на которой сидел полураздетым, и начал вышагивать торопливо по комнате. С прошлым парень порвал, и, видимо, окончательно: заводской коллектив пришелся ему по душе. И заработки приличные, и уважение. Но в то же время хорошо ли подводить былого собутыльника? На развилке парень оказался. «Вроде бы накрепко я пристал к новому берегу, — думал Витька, — так стоит ли сохранять шаткий мостик, соединяющий со старым? Тот, старый, поначалу только казался беззаботным и разгульным, а вишь ты, в какую трясину на нем можно попасть. Александр Иванович — человек правдивый, убедился в этом сам, — говорит, дело серьезное, стало быть, преступлением тяжелым пахнет. К лицу ли мне, рабочему, теперь покрывать преступника? Может, и сам Пашка запутался?..»
Виктор продолжал ходить по комнате. Попрядухин не торопил его. Только раз, словно невзначай, взглянул на часы: дескать, время. Грохотов сделал выбор:
— Ладно, лейтенант, обожди меня, мигом оденусь.
По лестнице спускались бегом. В подъезде нос к носу столкнулись с Василичем.
— Александр Иванович, оперативная группа прибыла. С собакой. Вас кличут.
— С собакой? Не понадобится она. Своими силами обошлись...
Александр Попрядухин.
Самбисты двинулись навстречу друг другу. Высокий явно ошеломлен натиском. Значит, задача состоит в том, чтобы не дать ему опомниться, прийти в себя. Попрядухин снова в атаке. Он прекрасно проводит «переворот». Соперник на ковре. Но что это? Во время исполнения приема Саша поскользнулся. Падая, он молниеносно выбросил перед собой правую руку. И видимо, неудачно. Подвернул ее.
Гримаса боли, на миг промелькнувшая на лице спортсмена, не осталась незамеченной тренером.
— Стоп! — скомандовал Панкратов и подбежал к лежавшему Саше. Спросил участливо, с тревогой: — Что, травма? — Взял руку Попрядухина, чуть потянул на себя кисть. Саша не вскрикнул, но по тому, как искривился рот атлета, тренер понял все. — Врача! — крикнул он собравшимся вокруг самбистам.
Саша чувствовал себя неловко. «Чепуха какая-то, — думал он. — Наверное, просто растяжение, а сколько хлопот доставил. Вот и доктор спешит...» Толстенький, суетливый, с блестящим саквояжиком, доктор семенил через зал. Вот он уже достает ампулу с хлорэтилом. Значит, замораживать будет.
— Ничего, милейший, разве это травма? Травмочка, пустячок! — Неожиданно сильные пальцы врача надламывают ампулу.
— Да я тоже так думаю. Зря вас только позвали.
— Для нас, милейший, каждый вызов что праздник, И так говорят, даром зарплату получаем. И кроме того, не дам тебе сейчас холода, к вечеру рука с дыню будет. Хлорэтил постепенно снимал нестерпимый жар, только что бушевавший в руке...
— Здорово... Спасибо доктор.
Саша поднялся со скамьи и направился к раздевалке. Его догнал Панкратов:
— Эскулап говорит, ничего страшного. Пару занятий, правда, придется пропустить, но до первенства Москвы все обойдется. Так что не расстраивайся.
— Да я, собственно, и не расстроился. Жаль, что бой до конца не довел.
— Бой? Да разве он у тебя последний!..
Если бы знал тренер, как он в эту минуту был близок к истине... Если бы знал, то наверняка пошел бы вместе с Попрядухиным, проводил бы его...
На столицу опускались сизые сумерки. На магистралях еще не вспыхнули фонари. Лишь витрины магазинов осветились ровным матовым светом. Когда Александр вышел на улицу, было еще светло, он без труда разобрал цифры на диске телефона-автомата. Набрав нужный номер, Попрядухин услышал знакомый голос, но по привычке спросил:
— Надя, ты?
— А кто же еще может подойти к телефону?
— Конечно, конечно...
— Ты что, задерживаешься?
— Нет, наоборот, еду домой...
В голосе жены сразу послышалась тревога:
— Почему вдруг, что-либо случилось? Насколько я понимаю, до конца тренировки еще полтора часа...
Саша замолчал, он думал, как ответить Наде, не напугав ее и не обманув...
В кабину заглянула девушка. Увидела, что она занята, сделала досадливую гримасу и быстро пошла дальше.
— Отчего ты не отвечаешь? — Надя явно нервничала.
— У меня упала сумка, — схитрил Саша. — И зря ты волнуешься, все в порядке, просто Панкратов решил дать мне отдохнуть перед чемпионатом...
— Так я жду...
— Через сорок минут буду дома.
Саша шагал быстро, уверенно. Позади осталась оживленная улица, тихий переулок, ведущий к железнодорожным путям. Вот и переход через них... Пружинистыми прыжками Александр преодолевал ступеньки, сначала через две, затем через три... Тоже своего рода тренировка. И вдруг он услышал крик. Резкий, зовущий, тоскливый. Крик беды... В этот момент милиционер был уже на переходе. И он сразу увидел впереди, метрах в двадцати, человеческие фигуры. Две огромные сжали третью — маленькую. В следующее мгновение Саша уже отчетливо различил, как мужчины схватили за руки девушку. Она повернула в сторону подбегавшего Попрядухина искаженное страхом лицо... Совсем недавно у автоматной будки он видел ее.
— Отпустите немедленно! — решительным тоном произнес Александр.
Хулиганы тоже обернулись. Попрядухина обдало винным перегаром. Один из верзил кинул оценивающий взгляд на человека в спортивном костюме. И вдруг загоготал:
— Отваливай отсюда, малявка, пока цел!..
В тот же момент Саша почувствовал удар в плечо. В плечо травмированной руки. Стоит ли говорить, какую боль ощутил милиционер. Но она не остудила решимости Попрядухина, ринувшегося в схватку.
Сейчас Александр не может вспомнить, каким именно приемом обезвредил он хулигана, нанесшего удар. Факт тот, что парень, взлетев в воздух и совершив небольшой планирующий полет, приземлился на асфальт. Там он остался лежать надолго... Проведя прием, Саша не успел выпрямиться, и этим воспользовался тот, что обозвал милиционера «малявкой». Здоровяк восьмипудовой тушей навалился на самбиста. Чтобы перехватить инициативу, тому пришлось облокотиться на поврежденную руку. Верзила усилил нажим... Что-то хрустнуло в руке, что-то резануло, казалось, в самое сердце. Позже врачи скажут: «Закрытый перелом». Тогда же там, на переходе, было не до диагнозов. Нужно было выиграть схватку...
Судя по всему, злоумышленник обладал опытом в таких гнусных нападениях. Он превосходил Сашу и ростом, и весом, и силой. Но и противник у преступника — не простак. Самбист, хорошо владеющий приемами своего любимого вида спорта, сотрудник советской милиции, видящий свой долг в том, чтобы обезвредить хулигана. К сожалению, Попрядухин оказался лишенным возможности маневра. Не мог он провести эффективный прием ногой. Преступник прижал его, отчетливо слышалось его прерывистое дыхание. К тому же страшная боль в руке. И все же сработали рефлексы, воспитанные долгими месяцами занятий.
Ведь занятия эти выработали не только силу и ловкость, знание приемов и быстроту движений, но и быстроту мышления, находчивость, умение мгновенно принимать решения, а главное, проводить эти решения в жизнь.
В миг, когда верзила намеревался сомкнуть свои пальцы-клещи вокруг шеи милиционера, тот, бросив взгляд ему за плечо, крикнул:
— Девушка, заходите слева!
Хулиган попался на простейший крючок, он скосил глаза налево и на мгновение ослабил нажим. Будь на месте Попрядухина человек нетренированный, эти доли секунды ничего бы ему не дали. Но Александру хватило их. С молниеносной быстротой выскользнул из-под громилы. А когда тот пытался обрушить на него кулак, провел прием. Левая рука скользнула под кисть руки преступника, правой рванул его локоть на себя — и через секунду нападавший, воя от боли, согнулся в три погибели.
Саша чуть-чуть расслабил захват, ровно настолько, чтобы задержанному не было больно, но в то же время чтобы при малейшей попытке к сопротивлению он поплатился рукой...
Девчушка, за которую вступился Саша, оказалась не из робких, она не бежала с места происшествия, а нашла телефон-автомат и вызвала милицию. Помощь пришла вовремя.
Александр Попрядухин.
...Собрание подходило к концу. Люди устали. В задних рядах послышался шепоток, кое-кто с намеком достал пачку сигарет, задвигались в нетерпении стулья. Но стоило председательствующему объявить, что выступает старший лейтенант Попрядухин, как шум стих: шутка ли, сам народный контроль берет слово. Тем более что буквально днями активисты провели рейд: интересовались, как рассматриваются заявления граждан.
Александр Иванович всегда волновался, когда выходил на трибуну. И сейчас он не сразу стал говорить — обдумывал начальную фразу. Ведь важно не просто отбарабанить отпущенные регламентом десять минут, а задеть коммунистов за живое, не поучая, тактично напомнить им кое-какие требования устава и партийных решений.
Но вот прозвучали первые слова:
— Что же получается, товарищи? Партия нацеливает нас на кропотливую профилактическую работу, а мы, это самое, сигналы граждан кладем под сукно. — Зал насторожился: сейчас начнет примеры приводить. И точно, не любящий абстрактной критики, Попрядухин привел факты: — У инспектора Сомова неделю заявление жильцов лежит. А в заявлении том не о протекающей крыше речь идет, не о мусоре на тротуаре. Хотя для доброго хозяина участка и это повод для беспокойства. О том сообщают граждане, что восемнадцатилетний паренек работу бросил, шатается без дела. Так что, будем ждать, когда он преступление совершит?
— Александр Иванович, ведь я сразу после рейда побывал на месте, уладил все. — Это Сомов поднялся с места.
— Хорошо, что побывал. Плохо, что после напоминания народных контролеров. Нет, друзья-товарищи, не годится так! Не будем реагировать на заявления граждан — пропадем. Нас немного, а территория вон какая огромная. Разве сами за всем уследим? Люди помогают нам. Идут к нам с верой. Так зачем же эту веру рушить? — Старший лейтенант сделал паузу, словно пытался убедиться: дошли его слова до слушателей или нет? Улыбнулся: судя по деловой реакции, дошли. Значит, можно продолжать, значит, можно сказать главное. — Довелось мне недавно слушать нашего министра. Интересные цифры приводил он: о том, сколько ежегодно граждан находится в социальной сфере деятельности милиции. Примечательные цифры. И речь идет не только о лицах, преступивших закон, и даже не главным образом об этих лицах. В нашей с вами сфере, друзья-товарищи, советские люди, которые обращаются к нам как к представителям Советской власти с различными вопросами. Тут и потерпевшие, и гражданские истцы, и представители учреждений, общественный актив, и те, кто прописывается и выписывается. Если по-простому, то тысячи людей ищут у нас с вами помощи, совета и содействия, а нередко защиты и восстановления нарушаемых прав. Теплоты и внимания они ждут, человечности, зрелости профессиональной и политической. А мы обращения их, заявления — под сукно. Не годится так...
В первом ряду кто-то не удержался, выдохнул:
— Точно, не годится...
Реплику поддержали. Предложения были определенные.
— Волокитчиков на бюро вызывать!
Попрядухин заканчивал:
— Можно и на бюро. Кое-кого даже обязательно надо. Но важнее, чтобы мы все перестали смотреть на заявления, как на мертвую бумажку. Пусть видятся за ними живые люди. Всегда.
После того как коммунисты разошлись, присутствующий на собрании представитель райотдела спросил начальника отделения майора Углова:
— Попрядухин? Это не тот, что в дорнадзоре служил?
— Тот.
— А у вас он в какой должности?
— Инспектор-дежурный.
Да, снова в милицейской судьбе Александра Ивановича поворот. Случаен ли он? Думается, нет. Закономерен. Каждый новый этап развития органов внутренних дел выдвигал перед ними новые задачи. В ноябре 1968 года были приняты исторические решения партии и правительства, направленные на то, чтобы резко поднять уровень работы милиции. Речь шла не о каких-либо частных улучшениях, подтягивании отстающих звеньев или служб. Нет. Речь шла о коренной перестройке, решительном улучшении всей системы работы солдат порядка, и прежде всего о том, чтобы поднять интеллектуальный уровень деятельности милиции, резко повысить общую, правовую и профессиональную культуру труда каждого сотрудника, всей совокупности служб и органов внутренних дел. Курс на профилактику правонарушений взяла советская милиция. Ее усилия были направлены прежде всего на то, чтобы предупредить преступление, удержать человека от неверного шага.
Одновременно предпринимались меры по обеспечению неотвратимости наказания, по более быстрому и эффективному раскрытию преступлений. В совокупности проблем, стоящих в последние годы перед милицией, решалась и проблема управления во всех звеньях от министерства до отделения. Создавались штабные подразделения, оперативные части. Это наверху. А в низовых органах укреплялись дежурные части, с тем чтобы превратить их в подлинные аппараты оперативного руководства.
Если в отдельных службах, например в уголовном розыске, БХСС, требовались люди с узковыраженной специализацией, то в дежурные части подбирались универсалы. К их числу принадлежал и Попрядухин — человек, отстоявший свое на посту, освоивший науку участкового инспектора, изрядно поработавший жезлом на магистралях.
Углов говорил с видимым удовольствием:
— Когда заступает смена во главе с Александром Ивановичем, я не тревожусь, знаю: все будет, как надо. Дело не в том, что другие инспектора менее добросовестно несут службу или слабее подготовлены. Нет, все эти люди квалифицированные, опытные. Но работу Попрядухина отличает большой профессионализм, внутренняя, собранность, умение действовать инициативно, быстро анализировать обстановку и принимать правильные решения.
Старший лейтенант, проходивший рядом, услышал случайно последние слова начальника и скептически улыбнулся: «Да разве сейчас трудно принимать правильные решения?»
А имел он в виду вот что. Под рукой у дежурного ныне набор карточек, где указаны самые первые неотложные действия, которые должен он предпринять, получив сигнал о каком-либо событии: убийстве, пожаре, ограблении и т. д. В четырех-пяти пунктах коротко и точно сказано: кого вызвать, куда позвонить, что сделать. Это сколь простое, столь же и замечательное нововведение, между прочим, позволяет действовать предельно оперативно, «не думая». Впрочем, как выразился один известный публицист, кавычки здесь даже ни к чему. Действительно, не думая над элементарным, чтобы «думать вдаль» — то есть, обеспечив безусловно необходимые меры, иметь возможность творчески подойти к тому, что ни один регламент не берет на себя — предусмотреть, как конкретно выходить из конкретной, всегда неповторимой ситуации.
И вот тут-то самый раз сказать о том, что скептицизм, высказанный в отношении слов начальника отделения Попрядухиным, совсем неуместен.
Не каждый в равной мере искусно найдет пути к решению последней, всегда частной задачи: тут уж кому что дано или кто чему научился. И Углов знал, что говорил: Александру Ивановичу с его опытом дано многое...
Итак, собрание закончилось, люди расходились по домам. Не все, конечно, кое-кто задержался в кабинетах закончить дневные дела. А Попрядухин, заступивший утром на дежурство, продолжил вахту.
Помощник доложил, что за истекшие два часа ничего особенного не произошло. Ну и хорошо. Старший лейтенант занял свое рабочее место... Да, многое изменилось в милиции. Даже то, что окружает теперь Александра Ивановича, совсем не похоже было на обстановку, среди которой находился, ну скажем, Чернов. Помните, дежурный из четвертого отделения. Первый дежурный, с которым беседовал уволенный в запас пограничник. Там — несгораемый шкаф, старенький стол с телефоном, примитивно составленная схема, выдержки из указов. Здесь — радиопульт, обеспечивающий двустороннюю связь с патрульными экипажами, светоплан, дающий четкое представление, где они находятся в данный момент, схема контроля за профилактической работой... Не контора, а в самом деле штаб, хотя и не положено быть таковому в столь небольшом подразделении, как отделение милиции.
Ознакомившись с телефонограммами, поступившими из райотдела и управления внутренних дел города, еще раз просмотрев ориентировки о разыскиваемых преступниках, Александр Иванович решил пройтись по кабинетам, узнать, кто из сотрудников задержался на случай той самой «неповторимой ситуации». Отделение обслуживало район новостройки и находилось пока во временном одноэтажном строении. Так что старшему лейтенанту немного времени потребовалось, чтобы убедиться: в помещении пусто. Вот только старший инспектор уголовного розыска Баранов засидится над делом о мошенничестве — путаная история, цыгане замешаны, да молодой милиционер Юшков остался после смены позаниматься в ленинской комнате — в общежитии, говорит, шумно. Что ж, в отделении сейчас тишина. Даже в дежурной части. Вопрос: надолго ли? Приближались часы «пик», отмеченные на специальной схеме, лежащей перед Попрядухиным, как дающие самый высокий процент правонарушений. И точно, едва принялся за составление плана на следующий месяц — звонок. Пьяная драка возле кафе. Это — в отдаленном микрорайоне. Попрядухин выслал на место происшествия наряд. Вскоре снова сигнал: подвыпивший глава семейства дебоширит — и снова уходит милицейская машина. Вышедшему на связь мотопатрулю назвал дежурный адрес кинотеатра — новый фильм идет, просят помочь обеспечить порядок. Случилось так, что в дежурной комнате осталось всего-то войска что один Александр Иванович. И как раз в этот-то момент вошла в комнату женщина. Она не кричала, как обманутая в магазине хозяйка, не устроила истерики, наподобие той, что уличили недавно в спекуляции. Она ничего не требовала, никому не грозила. Вообще не обратилась даже к дежурному. Просто вошла. И едва переступила порог, как-то враз обмякла, ноги подкосились, и женщина тяжело опустилась на скамейку. Попрядухина, интуитивно почувствовавшего большую беду и вмиг выскочившего из-за барьера, поразил ее отрешенный взгляд, словно человеку только что врач сообщил о неизлечимой болезни. Судя по всему, посетительница даже не заметила оказавшегося рядом Александра Ивановича. И сил-то у нее хватило лишь на то, чтобы произнести:
— Все кончено. Теперь его уже нет в живых... Все кончено.
Вот опять знакомая ситуация: что-то случилось, видать, чрезвычайное. И успешное решение задачи, встающей перед милицией, зависит теперь от главнейшего фактора — времени, а слова у заявительницы-свидетельницы, пострадавшей — или кто она там, никому не известно, — придется выцеживать терпеливо, вежливо, настойчиво. Начал с просьбы:
— Выпейте, пожалуйста, воды. Успокойтесь. И скажите, что произошло?
Женщина перевела взгляд на милиционера. Возможно, вид формы привел ее в себя, может быть, сам вид дежурного помещения напомнил ей, зачем она пришла сюда. Во всяком случае, посетительница произнесла:
— Да, да... Но у нас нет телефона, я шла слишком долго...
— Успокойтесь, — терпеливо повторил Александр Иванович. — Сколько вы шли и откуда?
— Пять минут...
«Ну это не так долго», — с удовлетворением отметил про себя старший лейтенант, а вслух произнес:
— Так откуда вы все-таки шли?
Женщина назвала улицу, номер дома. Постепенно вырисовывалась картина происшествия. Кто-то позвонил в квартиру, представился работником ЖЭК. Открыли. И тогда двое неизвестных ворвались в прихожую. Ударили мужа по голове чем-то тяжелым, он упал. Жену, к счастью, прикрыло входной дверью. Ее грабители в спешке не заметили, и ей удалось вырваться на улицу. Так она оказалась в милиции. Вот, собственно, и вся история дерзкого преступления.
Точные действия по пресечению такого и задержанию злоумышленников тоже расписаны в одной из типовых карточек, хранящихся у дежурного. Однако сложившаяся ситуация — потеря времени, отъезд оперативных машин в отдаленные точки, необходимость неотложных мер — диктовала принятие иных решений, требовала инициативы. Сиюминутно. А он — один. Впрочем, почему один? Юшков на месте и Баранов. Сорвал телефонную трубку с рычага:
— Баранов? Ограбление в восьмом квартале. Потерпевшая здесь, у нас в отделении.
Большего объяснять оперативнику не требовалось. Несколько секунд спустя он был уже в дежурной части, получал оружие. И Юшков с ним.
— Теперь за вами дело, ребята, — подбадривал товарищей старший лейтенант, — главное — не упустить.
— Постараемся, — ответил Баранов и обратился к женщине: — Вам лучше остаться здесь. Адрес вы точно указали?
— Конечно, точно.
— Ну и добро!
Милиционеры вышли из комнаты.
— Как вы думаете, успеют? — поинтересовалась посетительница.
— Работники толковые, — только и ответил Попрядухин. Он набрал номер «скорой помощи»: мало ли что там с хозяином квартиры!..
Около полуночи Александру Ивановичу удалось наконец-то позвонить домой. А без этого нельзя. Надежда никогда не ляжет в постель, пока не узнает, что с ним все в порядке. Так и есть. Жена сразу же подошла к телефону.
— Все не спим... — с осуждением в голосе и в то же время с какой-то особой нежностью проговорил Александр.
— Да вот, как-то за делами и не заметила, что полночь уже... Аленка зато старается — уже третий сон видит, — опережая неизбежный вопрос мужа, сказала Надя.
— Ну и ладно...
— У нас-то ладно, а у тебя как?
— Что у меня? В диспетчера превратился: только указания даю да бумажки подписываю. Ребята молодцы — двух грабителей задержали. Проводил их, встретил. А сам в тепле оставался. Так что ложись, не беспокойся. Служба у меня теперь тихая.
...Утро того памятного дня не предвещало ничего неожиданного. Хотя, вообще-то, для встреч с опасностью в последнее время у Попрядухина было больше возможностей, чем раньше. Из родного отделения его, опытного офицера милиции и спортсмена, откомандировали в одну из оперативных групп МУРа. Но вот уже сколько дежурств минуло, а группа, по сути дела, даже не выезжала на происшествия...
Новая вахта — да простят нам этот морской термин! — началась так же спокойно. Честно говоря, Александр даже рад этому спокойствию. Ну, во-первых, раз нет срочных вызовов, — значит, в городе порядок, а это для милиционера самое веское основание для радостного настроения. Во-вторых, последний год заочной учебы в институте требовал серьезной подготовки, а «тихое» дежурство давало возможность посидеть над учебником. Вот хотя бы над этим — «Гимнастика»... Но Саше не удалось погрузиться в мир гармонии, физического совершенства, красоты. Короткая, как выстрел, команда вмиг собрала группу. Вот они стоят плечом к плечу в одной шеренге, молодые, сильные, смелые: Михаил Ляхманов, Валентин Раков, Александр Попрядухин...
Генерал четко изложил суть задачи: милиция напала на след опасных преступников. Бандитов следовало обезвредить, причем как можно скорее, пока они не натворили бед.
— Операция предстоит сложная и... — генерал сделал паузу, — опасная.
В милиции, как в военном деле, есть вещи, о которых нельзя все говорить. Профессиональная тайна. К чему, например, подсказывать злоумышленнику новые приемы и методы нарушения закона, зачем «учить его уму разуму». Совсем не обязательно и смаковать подробности тяжких преступлений. Поэтому мы опускаем подробности операции. Скажем только, что была она очень сложной, очень рискованной. На ее завершающей стадии они стояли друг против друга, готовясь к схватке: Попрядухин с товарищами и вооруженные преступники. На первый взгляд, их разделяла лишь плотно закрытая дверь. Но на самом деле между ними стояло нечто более существенное: разность целей. Те, что укрылись, замышляли преступление. Те, что взялись обезвредить сумасбродов, боролись за людские жизни.
Подвиг начинается тогда, когда человек во имя большого дела осознанно и добровольно идет на риск. Александр и его товарищи по группе знали о смертельной опасности, но не дрогнули в решительный момент.
Десять томительных минут длился поединок нервов. Бандиты не выдержали испытания. Их пугала зловещая тишина за дверью. И они приоткрыли ее. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно, чтобы Александр Попрядухин, в мгновение оценивший обстановку, первым ринулся навстречу выстрелам, навстречу своей большой победе... Он принял огонь на себя... Так велел ему долг коммуниста, долг офицера милиции.
Как-то нынешним летом преподавателю Академии МВД СССР капитану Попрядухину довелось побывать в брянских местах. Прошелся он лесом, полной грудью вдохнул настоянный на хвое и травах воздух. Свернул с большака на проселок, ведущий в маленький Сивск, где родился, но откуда уже давно уехала его семья. Подумалось Александру: «Вот сейчас увижу раскидистый дуб на околице, березовую рощу, а за ней добротные, бревно к бревну, избы». Но не было изб. Снесли поселок. Тесно стало колхозным полям. Жители переехали в центральную усадьбу.
Понимал капитан: так надо, так лучше. Но сердце отчего-то сжималось. Никто теперь никогда не узнает, что был на свете Сивск. Высказал он эту мысль своему попутчику — бывшему соседу, деду Василию. А тот, недаром мудрым слывет, и говорит: «Все от нас зависит. Найдется кто из земляков, что славные дела умеет творить, прославится, люди обязательно вспомнят, скажут: «Человек этот родом из Сивска».
Прав оказался старый колхозник. Будут люди теперь всегда помнить маленький лесной поселок, потому что дал он стране человека, первым среди работников милиции заслужившего в мирное время звание Героя Советского Союза.
Он лежал на госпитальной койке, а в распахнутое окно вливались теплые, сиреневые московские сумерки. Он лежал и с каким-то странным чувством, будто эти скупые газетные строчки не о нем, Ариане Игнатьеве, а о ком-то другом, в который уже раз принимался перечитывать указ:
«За мужество и отвагу, проявленные при задержании вооруженных преступников... наградить...»
И снова, будто наяву, чувствовал, как лицо его обжигал ветер погони за той машиной. Снова видел, как оттуда высовывается черный ствол и почти в упор прошивает пулями их УАЗик. Опять слышал дробный, сухой перестук своего автомата, посылавшего ответную очередь. И на эти воспоминания тупой болью отзывалось раненое плечо.
Из анкеты. Игнатьев Ариан Иванович. Год и место рождения — 1946, Якутская АССР, Сунтарский район, село Тойбохой. Национальность — якут. Партийность — член КПСС с 1970 г. Образование — высшее, юридическое. Окончил в 1973 г. Высшую следственную школу МВД СССР...
Нечасто теперь, увы, доводится Ариану посещать родные места, ступать по хоженым-перехоженым дорожкам страны своего босоногого детства — села Тойбохой, взятого в плен тайгою. Здесь его корни, земля предков. Отсюда и пошел крепкий род Игнатьевых — людей, сызмальства не гнушавшихся никакой работой: таежных добытчиков, охотников, рыболовов. Вот и его, Ариана, постепенно приучали крепко держать ружье и метко целиться, бегло читать «лесную книгу», ловко управляться с немудреной рыбацкой снастью на полноводной реке Вилюй.
Ему еще не исполнилось и восемнадцати, когда он остался в семье — у матери и трех младших сестренок — сам-большой: внезапно умер отец. Окончив десятилетку и шоферские курсы, Ариан садится за баранку грузовика — благо, сил у него, широкоплечего, крепкого парня с живыми темно-карими глазами, и тогда уже хватало. В свой срок он уходит в армию, служит в далеком Приморье. Солдат любовно относится к личному оружию, отличается на стрельбищах.
В армии закалился духом, раздался в плечах. И еще, научился быстро соображать в острых ситуациях, действовать решительно и хладнокровно. А это для жизненного багажа Игнатьева — человека с характером во многом взрывным, импульсивным — оказалось весьма ценным приобретением.
После армии вернулся на то же предприятие — на Сунтарскую машинно-мелиоративную станцию. Приняли с радостью: кто же откажется от хорошего работника? Там через некоторое время и произошло знаменательнейшее событие в жизни молодого водителя: его приняли кандидатом в члены партии.
В производственной характеристике Игнатьева тех лет были слова: «активный общественник». А за ними стояло вот что: Ариан многие свои свободные вечера отдавал работе в дружине. Случалось, патрулируя, задерживал правонарушителей. Проверял, как ведут себя в семье те, кто был взят на заметку. Тогдашние руководители Сунтарского райотдела не раз заводили с ним разговор о милицейской службе. Давали отдельные поручения — выполнял на совесть. Так исподволь, постепенно созревало в нем убеждение, что это дело его, кровное. Решил: надо учиться. А тут попался ему на глаза напечатанный в «Неделе» репортаж «Будущие шерлоки холмсы» — о Волгоградской высшей следственной школе...
Направление:
«Администрация, первичная парторганизация Сунтарской машинно-мелиоративной станции направляют тов. Игнатьева А. И. после его двухлетней работы шофером как достойного, растущего товарища на учебу в высшее учебное заведение».
Учился Ариан с увлечением, легко. Жадно вгрызался в юридические науки, уходил в книги с головой. И чувствовал, как расширяется его кругозор...
Столь же увлеченно, как делал все, за что брался по-настоящему, стал заниматься спортом, особенно самбо. Его коронных приемов — бросков через спину и через себя — «солнышка» побаивались соперники. Дважды судья поднимал руку перворазрядника Игнатьева, объявляя его чемпионом высшей следственной.
Он полюбил Волгоград, мог без конца бродить по его улицам и площадям, по бывшей линии переднего края, обозначенной танковыми башнями с орудиями, которые и сейчас повернуты в сторону, откуда наступал враг. Мог подолгу смотреть на Волгу: казалось, она блестит на солнце сталью бесчисленных штыков, — слушать шелест трав на Мамаевом кургане, представлять, как здесь все происходило, и спрашивать. себя: «А смог бы так я?»
В городе на великой русской реке Игнатьев вобрал в себя тот заряд мужества, который получает человек от соприкосновения с народной святыней. Он хотел быть достойным тех, кто шел здесь сквозь свинцовую пургу, похожим на них. Об этом думал Ариан, когда в Волгограде принимали его в члены партии...
— Что больше всего характерно для Ариана Ивановича и как человека, и как работника? — Начальник Чульмановского поселкового отделения милиции майор Зацепа задумчиво протирает стекла пенсне. — Пожалуй, вот что: исключительная добросовестность, трудолюбие и, как бы еще точнее сказать, безотказность. Вот именно, безотказность...
Приехал он в наш таежный поселок в начале 1974 года. А до этого, окончив Высшую следственную школу, уже несколько месяцев работал следователем в районном центре — городе Алдане. Женился — кстати, на девушке, с которой дружил с детских лет, — получил однокомнатную квартиру. В райотделе им были довольны... И вот вызывает его начальник и говорит: «Ариан Иванович, мы думаем послать вас в Чульман. Понимаете, это очень нужно...»
Действительно, положение у нас тогда оказалось сложное: с прежним следователем пришлось расстаться, дела вести некому. Требовалось учесть и еще одно обстоятельство: в поселке было туго с жильем. И пока могли предложить Игнатьеву только комнату в общежитии. Ему начальник сразу же об этом и сказал... И услышал в ответ: «Если надо, значит, поеду». Теперь, хорошо узнав Ариана Ивановича, я понимаю, что коммунист Игнатьев иначе ответить не мог...
В деревянном, добротно срубленном одноэтажном доме, где размещалось поселковое отделение милиции, ему отвели небольшой кабинет. С помощью своих новых коллег он здесь же, за дощатой стеной, оборудовал закуток для фотолаборатории, где подолгу «колдовал». Фотографировать Ариан любил с детства. И теперь это увлечение здорово помогало в работе. «Зенит» стал его неизменным спутником. А уголовные дела, уходившие в суд за подписью следователя Игнатьева, были щедро иллюстрированы. Не надо доказывать, как от этого выигрывало качество самого расследования.
И еще, он попросил, чтобы за ним персонально закрепили пишущую машинку. Не из прихоти, конечно. Ариан хорошо умел печатать и перешел, так сказать, на полное самообслуживание. Это обстоятельство отнюдь немаловажное, когда имеешь дело с процессуальными сроками.
А работы у него, особенно на первых порах, оказалось действительно по горло. Каждое утро доставал из сейфа высокую стопку серых папок и буквально терялся: с какой начать? Но таков уж у Ариана характер — с изрядной долей упрямства, да и самолюбия тоже, — что трудности, препятствия не повергали его в уныние, а придавали силы. Приходил и уходил затемно. Жена Люда не обижалась — сочувствовала.
И хотя в ту стопку добавлялись текущие дела и материалы, все-таки постепенно она начала таять. Разумеется, происходило это благодаря усилиям не одного следователя. Что и говорить, не любил он перекладывать работу на чужие плечи, но и от помощи не отказывался. Заботы и хлопоты расследования неизменно делили с ним ставшие его добрыми товарищами старший госавтоинспектор Владимир Купчинский, участковый Анатолий Панасенко, инспектор ОБХСС Станислав Мотов и другие сотрудники милиции.
Старший лейтенант милиции С. Мотов:
— Мне нравится почерк Игнатьева как следователя, его стиль работы. Есть у него хватка, цепкость. Он не довольствуется тем, что само идет в руки, лежит на поверхности, а стремится вникнуть в суть дела, «раскрутить» его до конца. Особенно это характерно для хозяйственных дел, по которым наши с ним усилия обычно объединяются...
Ариан хорошо помнит, как было расследовано одно из дел — о злоупотреблениях школьного завхоза Луценко из поселка Золотинка. Этот скромный с виду человек втихомолку скупал у местных эвенков оленей и втридорога продавал на мясо в райпо, то есть занимался спекуляцией. С самого начала удалось установить несколько подобных фактов, которых, в общем-то, вполне хватило бы, чтобы привлечь спекулянта к ответственности. Но следователь этим не удовлетворился.
Вместе с Мотовым они подняли за несколько лет кипы документов в потребкооперации. И хотя пришлось изрядно покопаться, но, как оказалось, не зря: удалось точно очертить круг преступных махинаций не в меру предприимчивого завхоза. Теперь нужно было собрать доказательства скупок — свидетельские показания самих оленеводов. Но большинство из них находилось в тайге, на дальних пастбищах. «Что ж, — сказал Игнатьев, — придется просить вертолет...»
Целую неделю мотался он по тайге от одной стоянки к другой. Сидел у жарких костров, пил наваристый, припахивавший дымом чай и вел неторопливые разговоры с эвенками. Сначала — как требовал негласный этикет — о том о сем и лишь постепенно приближался к деловой части. Обычно эти разговоры заканчивались тем, что его собеседник, невозмутимо попыхивая трубкой, качал головой:
— Однако плохой человек Луценко...
И начинал рассказывать о продаже оленей. Тогда Игнатьев садился за столик, вбитый ножками в землю, и своим быстрым почерком писал протоколы допроса. А потом, когда дело было сделано, отправлялся, проваливаясь по колено в пушистом мху, бродить по тайге и не мог ею налюбоваться. Спускался в распадки к бурным холодным ручьям и пил удивительную, настоянную на лесных запахах воду, пока не начинало ломить зубы. Ночью на небе расцветали звезды, словно вобрав в себя прозрачную голубизну отгоревшего дня. Он забирался в спальный мешок и засыпал, слушая, как вздыхают, трутся рогами об изгородь олени и тонко свистит запутавшийся в кронах ветер. А утром его будило деловитое стрекотание спускавшегося вертолета...
Из тайги Игнатьев вернулся с пухлой пачкой протоколов и полным представлением о той кругленькой сумме в несколько тысяч рублей, которую нажил завхоз. Вот теперь уже можно было со спокойной совестью ставить последнюю точку в уголовном деле.
Разумеется, случались у него вначале и огрехи — не без этого. Получил даже из суда дело на доследование — правда, лишь однажды. Подвела поспешность: поджимали сроки. Уголовное дело об ограблении, в котором участвовали двое, досталось «в наследство» от прежнего следователя. А Игнатьев, посчитав, что вроде бы все там в порядке, провел кое-какую дополнительную работу и засел за обвинительное заключение.
Уже потом, изучая с пристрастием возвращенные материалы, понял, какую злую шутку сыграла с ним торопливость. Суд был прав — виновность арестованных доказана не полностью, и в этом его, следователя, вина. Искупал ее истово, расследовал фактически все сначала. Камнем преткновения оказались деньги, изъятые у одного из грабителей во время задержания: последний утверждал, что купюры принадлежат ему, а потерпевший показал, что они отобраны у него.
Ариан не успокоился до тех пор, пока не доказал, что обвиняемые попросту лгут. Для этого ездил в Алдан, откуда прибыли в поселок оба «молодца», узнал, какую зарплату они в тот день получили. Допросил о сделанных ими покупках продавцов продовольственного магазина и работников гостиницы, определив таким образом истраченную сумму — она заметно превосходила полученную.
Но самое главное — чисто следственным путем установил, что тем же вечером обвиняемые совершили еще два преступления, и затем тонко сыграл на противоречиях в их показаниях во время очной ставки. В суде дело прошло без сучка без задоринки. А он сделал для себя зарубку на память: поспешать-то надо медленно.
Майор милиции Ф. Зацепа:
— Производя расследование, Игнатьев все делает обстоятельно — таков его принцип. Но, пожалуй, особенно внимательно, я бы сказал, скрупулезно относится он к осмотру мест происшествий. Производит их сам по большинству своих дел. Для этого зачастую ночью, прихватив следственный портфель, садится за руль милицейской машины и отправляется за десятки километров. И уж не успокоится до тех пор, пока все детально не высмотрит, не найдет следов, не изымет вещественных доказательств. Сколько раз это помогало быстро раскрывать преступления.
А однажды ему пришлось искать... само место происшествия. Позвонила в отделение женщина и говорит: «У меня сидит моя подруга. Ее ограбили двое пьяных парней». Зацепа и Игнатьев кинулись туда. Выслушали взволнованный, сбивчивый рассказ потерпевшей: оглушили, потеряла сознание... Когда следователь осматривал шубу Н., то, обнаружив шесть крохотных опилок, аккуратно собрал их и спрятал в пакетик. И что вы думаете — пригодились! Они в конце концов привели к «большому сараю», оказавшемуся столяркой одного из предприятий, а затем и к работавшему там некому Пялову. Преступники получили по заслугам.
И в то же время его неизменное кредо, святая святых — объективность. Предельная объективность. Вопрос — привлекать к ответственности или нет? — не решает с кондачка, впопыхах. Не единожды взвесит, прежде чем отмерит. Произошло как-то ЧП: владелец «Запорожца» сбил девятилетнего мальчишку, нанес ему серьезные повреждения. Имелись обстоятельства, которые свидетельствовали отнюдь не в пользу водителя. Да и общественное мнение поселка было против него. В отделение звонили возмущенные жители: «Частники детей наших давят, а вы церемонитесь! Под суд его!»
Но Игнатьев с окончательными выводами не спешил, собирал и детальнейшим образом исследовал доказательства — и те, что «за», и те, что «против». Только изучив по этому делу все, что можно было изучить, сделал окончательное резюме: нет, водитель не виновен, не мог он в той обстановке предотвратить наезд. Так восторжествовала справедливость...
Лейтенант милиции В. Жуков — начальник отделения вневедомственной охраны:
— В том, что нашему Ариану мужества не занимать, мы имели возможность убедиться и до того случая. Как-то под вечер, когда я был ответственным дежурным по отделению, раздался телефонный звонок: «Приезжайте скорее, здесь пьяный стрельбу открыл из ружья!» Мешкать было нельзя. В дежурной находился один Игнатьев. Он понял меня с полуслова. Мы с ним взяли пистолеты и — бегом в машину. Подъезжаем к дому, а нам говорят: «Вот в той квартире он заперся». Держа оружие наготове, осторожно подошли к двери, постучали, а сами отошли за угол. Никакого ответа. Тогда Ариан мне шепчет: «Давай я рискну — у тебя все-таки двое детей!» Не успел я возразить, как он подскочил к двери и, обрушив на нее сильнейший удар ноги, отпрянул в сторону. Щеколда хрястнула — дверь распахнулась. В комнате было тихо. Войдя туда, мы застали такую картину: пьяный спит на полу, а рядом валяется ружье. В обоих стволах по патрону, курки взведены — только нажать. В общем, можно считать, что нам здорово повезло...
Игнатьев очень быстро вписался в наш молодежный коллектив. Оно и понятно: Ариан отличный товарищ, отзывчивый, компанейский, в хорошем смысле слова заводной... Любит шутку. С людьми сходится легко. В то же время исключительно принципиален, правду-матку скажет в глаза, не слукавит. На партийных собраниях выступает горячо, заинтересованно, вопросы ставит остро, особенно когда заходит речь о недостатках, критикует не взирая на лица.
Их было пятеро — злобных, решительных, готовых на все. Вооруженных до зубов. Каждый из этих людей имел дело с правосудием и хотел держаться от него как можно дальше. Им надо было поскорее вырваться из Алдана, где их искали, где шли за ними по пятам, поскорее оставить позади несколько сот километров, отделявших их от Транссибирской магистрали. А там ищи-свищи. И потом уж они себя покажут, погуляют, порезвятся... Правда, у них не было денег, еды. Но этим можно разжиться по дороге: на что же тогда автоматы и пистолеты?
С первой захваченной машиной не повезло: кончилось горючее. Пришлось бросить. Тогда морозным утром они высмотрели на автозаправочной станции автомобиль с красным крестом — «скорую помощь», — баки которого только что были залиты бензином. На шофера навели дула пистолетов: «Попробуй пикни!» Набирая скорость, машина рванулась по Амуро-Якутской магистрали на юг, к поселку Чульман. Стрелка спидометра плясала возле цифры «100». До поселка было двести пятьдесят километров...
Сообщение о том, что в Алдане появилась группа вооруженных преступников, поступило в дежурную часть Министерства внутренних дел Якутской АССР в 6 часов 50 минут 24 февраля 1975 года. А уже через несколько минут оттуда понеслись в разные концы республики телефонные и радиокоманды: по указанию министра генерал-майора милиции Удовенко немедленно вводился предусмотренный для таких случаев план чрезвычайных действий. По всей Якутии — частично, в Алданском и еще семи близлежащих районах — полностью. Заработал не раз проверенный в учебных условиях механизм...
По тревоге собран личный состав министерства. Сразу же ориентированы соседние области и республики. Под особую охрану берутся аэропорты, узлы связи, здания отделений Госбанка, сберкасс, почты. Усиленные наряды сотрудников милиции, общественников, дружинников блокируют в узловых местах магистраль как на север, так и на юг от Алдана. Перекрываются въезды во все поселки, расположенные вдоль тракта. Туда, где появятся разыскиваемые, в любой момент готовы прибыть на машине или вертолете оснащенные специальными средствами оперативно-поисковые группы, в состав которых входят проводники с овчарками.
В самом Алдане идет методическое прочесывание квартала за кварталом. Особенно тщательно проверяются магазины, столовые, заброшенные строения...
Поселок Чульман. Раннее утро 24-го застает сотрудников отделения в сборе. Сообщено о случившемся председателю райисполкома Кочневу, председателю поссовета Власьевой. И вскоре в распоряжение милиции поступает несколько автомашин и около сорока наиболее опытных дружинников, часть из них вооружена охотничьими ружьями. Буквально на ходу созданы шесть оперативных групп. После короткого инструктажа они разъезжаются в намеченные пункты.
Двенадцать с минутами. В дежурной части отделения один за другим раздаются два звонка. Первый: дружинники, блокировавшие вход в поселок Большое Хатеми, передают, что мимо них промчалась «скорая», хотя они и пытались ее остановить. Второй: только что в Алдане стало известно — разыскиваемые захватили «скорую помощь» и движутся в сторону Чульмана. Дежурный тут же звонит Зацепе, уехавшему в аэропорт.
Майор решает: немедленно поставить обо всем этом в известность группу Мотова и Игнатьева, находящуюся ближе всех к преступникам — у Чульмаканской петли. Туда спешит на машине дружинник Сарских.
Но, как потом оказалось, было уже поздно: события их опередили.
Чульмаканская петля — она находится в полутора десятках километров севернее аэропорта — потому так и называется, что дорога здесь вьется причудливым серпантином между сопками, то карабкаясь вверх по их склонам, то ныряя в распадки. Место для заслона превосходное.
Сюда-то и прибыла на двух УАЗах опергруппа — Мотов, Игнатьев, милиционер Родионов и трое дружинников, среди которых — водитель Журба. Машины замаскировали чуть в стороне, на небольшой площадке. Оба офицера пристроились возле размашистой лиственницы, по очереди разглядывали петлю в бинокль. Видимость в этот ослепительно-солнечный, с ядреным морозцем день была отличная...
Проверена одна машина, вторая, третья... Ничего подозрительного. Когда Мотов уехал звонить в отделение, Ариан еще издалека заметил зеленого цвета автомобиль-фургон с красным крестом. Что-то ему сразу не понравилось. Приглядевшись, понял, что большая, явно большая для такой дороги скорость. Опытным шоферским глазом определил: не меньше 80—90 километров в час. Выждав момент, когда «скорая» заканчивала последний, самый крутой подъем, Игнатьев — он был в штатском — вышел на трассу и сделал знак остановиться. Но что это? Вильнув в сторону так, что скрипнули тормоза, фургон помчался дальше — благо, дорога уже шла под уклон. В этот момент следователь успел заметить: в кузове мелькнули головы людей. «Значит, они!»
Острое, пронзительное ощущение опасности и — мгновенно пришедшее решение: немедленно в погоню, времени на сбор группы не терять. Крикнул Журбе: «Заводи! Быстрее!» — и сам с автоматом вспрыгнул на переднее сиденье.
В спешке, как назло, не сразу завелся мотор — драгоценные секунды были упущены. Когда рванулся их УАЗик, та машина уже пропала из виду. Но такого опытного шофера, как Михаил Степанович Журба — тридцать лет за рулем, трассу знает как свои пять пальцев, — это не обескуражило. Да и опасности он привык смотреть в лицо: во время партизанских боев в белорусских лесах и потом, когда шел на запад в солдатской шинели, бывало всякое...
— Догоним, Иваныч, непременно догоним! Сам видишь — идем под сто десять...
Навстречу им неслась нескончаемая белая стена леса. Тугой, колючий ветер яростно бился в лобовое стекло, на поворотах автомобиль отчаянно заносило, но он продолжал пожирать спрессованные скоростью километры. А впереди ждала неизвестность — тревожная, опасная.
Развязка наступила у 406-го километрового столба, как раз там, где магистраль пересекала старая грейдерная дорога, ведущая в аэропорт.
...Наконец-то впереди замаячил зеленый кузов. Игнатьев впился в него глазами — аж пот прошиб от напряжения! Расстояние между ними неумолимо сокращалось. Метр за метром. Он видел, как несколько раз приоткрывалась и тут же захлопывалась задняя дверца машины. Оттуда тоже велось наблюдение.
И вот в тот момент, когда они уже настигали «скорую», из ее бокового окна высунулся ствол автомата. И тут же ударила очередь. УАЗик наполнился грохотом и звоном.
Правое плечо Ариана полоснула резкая боль, а рука враз онемела и налилась свинцовой тяжестью. Журбе пуля угодила в ногу. Живы они остались каким-то чудом — под слишком острым углом прошла очередь. Заднее сиденье, на которое пришелся основной удар, было все изгрызено пулями.
— Нажми еще! Обгоняй! — крикнул Игнатьев.
Когда им удалось вырваться вперед, он оглянулся. Что ж, момент был вполне подходящим. Держа одной рукой ствол автомата и нажимая на спуск другой, раненой, Ариан послал ответную очередь. Прямо сквозь заднее стекло своего автомобиля. С удовлетворением увидел, что попал. «Скорая» резко затормозила. Из нее посыпались «пассажиры». Подумал: «Далеко не уйдете: тайга, снега по пояс».
Водитель М. Журба:
— Когда мы скрылись за поворотом и та машина пропала из виду, Игнатьев велел мне затормозить. Сказал: «Этих гадов нельзя пропускать в Чульман. Я останусь здесь и задержу их в случае чего... А ты поскорее привози подмогу».
Я стал ему возражать, говорил, что нам обоим нужно ехать в поселок: ведь мы же ранены. Он и слушать не захотел, попросил только достать из подсумка патроны... Уже потом я узнал, что впопыхах Ариан оставил в кабине шапку. А ведь с якутским сорокаградусным морозом шутки плохи...
Не обращая внимания на кровь, которая непрестанно капала из рукава полушубка, с тяжелой, как чугун, головой, он перезарядил автомат и залег прямо на дороге. Залег, как боец, лицом к врагу. Две запасные обоймы воткнул рядом с собою в снег. Боялся только одного: потерять сознание.
Между тем с аэродрома, возле которого происходили все эти события, поднялся в воздух самолет. Летчик имел задание: наблюдать за трассой. И первое сообщение, переданное им по радио, было таким: «Пятеро идут к аэродрому... по старой дороге...» Навстречу им тут же двинулся автобус с сотрудниками милиции и солдатами, прилетевшими незадолго перед этим из Якутска.
Преступники сдались им без всякого сопротивления, побросав оружие. Как потом выяснилось, они были начисто деморализованы смелыми, решительными действиями Игнатьева. К тому же двоих из них достали его меткие пули.
Лейтенант В. Жуков:
— Игнатьева я застал лежавшим на дороге с автоматом в руках. Снег под ним был красным, а сам он — белее снега. Его первые слова: «Задержали их?» Незамедлительно отвез Ариана в поселковую больницу, куда еще раньше доставили Журбу. Обоим им понадобилось сделать переливание крови. Узнав об этом, в приемном покое собрались все наши сотрудники. Каждый хотел помочь раненым. И помощь эта оказалась как нельзя кстати...
— Я выполнял свой служебный и партийный долг — так сказал Игнатьев при вручении ему ордена Красного Знамени.
И в этих словах вся суть его удивительно цельной, волевой натуры.
Сейчас он снова в строю, работает по-прежнему следователем. Плечо зажило, рука действует нормально. И если понадобится, он сможет держать в этой руке оружие так же крепко, как в тот памятный февральский день.