На стене зала заседаний висели огромные часы. Все, кто принадлежал к так называемой Прогрессивной фракции, сидели по ту сторону зала, где находился механизм отсчета времени. Именно эта «часовая» фракция и настояла на войне против Земли. Тех же, кто сидел по другую сторону, вдалеке от часов, можно было бы назвать Консерваторами. Они безуспешно пытались предотвратить нападение. Меккис принадлежал именно ко второй фракции.

Когда он с приличествующей помпой появился на заседании, то не заметил никого, кто расположился бы в секторе противников войны. Все, кто присутствовал, сгрудились возле лидеров «часовиков». Когда носильщики опустили хозяина на толстый ковер, Меккис признался себе, что буквально ошеломлен увиденным.

Но он уже дал себе моральную клятву. С трудом, но решительно он прополз к своей обычной нише в форме зуба на противоположной от часов стороне зала. Оказавшись там, он принял официальную изогнутую позу и принялся разглядывать престарелых идиотов в президиуме. А тем временем вспомнил, что подкарауливающая его тьма находится буквально на расстоянии вытянутого языка.

«Они выиграли войну, — подумал он, — и это дает им право ожидать от слабоумных Выборщиков поддержки любых будущих авантюр. Однако я ни за что не сдамся. Но… мне уже никогда не суждено отдавать приказы. Только выполнять приказы других».

Заметив, что он наконец занял свое место, Выборщики открыли это крайне важное заседание.

— В твое отсутствие, — донеслась до него мысль Мозговой Группы, — мы инициировали распределение руководящих постов на Терре. Само собой, тебе тоже достался один из районов, мы не стали тебя игнорировать.

В ответной мысли Меккиса присутствовала изрядная доля иронии.

— И какая же территория мне досталась? — Через единое сознание Группового Мозга он ощутил злорадство Палаты. Наверняка, это полный хлам, ему предложат какой-нибудь из самых завалящих участков. Они упивались его отчаянием и бессилием. — Назови ее, — сказал Меккис, приготовившись стерпеть очередное унижение.

— Территория, — объявил с едва скрываемым ликованием Старший Выборщик, — передаваемая под твое управление, это территория Теннесси.

— Я позволю себе навести справки, — заявил Меккис и телепатически связался с библиотекарем в своей резиденции. Мгновение спустя перед его мысленным взором возникло подробное описание территории, а следом карта с полной оценкой.

Меккис тут же лишился чувств.

Пыльное такси-ионокрафт с облупившейся краской, когда-то зеленое, а теперь грязновато-серое, опустилось на посадочную раму за окном номера Джоан Хайаси.

— Постарайтесь побыстрее, — грозно заявила машина, как будто в этой глуши, на территории захолустной плантации, когда-то являвшейся частью великой державы, у нее имелась куча других срочных дел. — Счетчик, — добавило такси, — уже включен. — Железяка явно пыталась ее запугать, хотя и совершенно негодным способом. И Джоан это не понравилось.

— Помоги загрузить багаж, — велела она.

Такси тут же, причем — на удивление быстро, просунуло в открытое окно манипулятор, ухватило записывающую аппаратуру, перенесло ее в багажное отделение, и только после этого Джоан Хайаси забралась в кабину.

Когда она усаживалась в машину, дверь номера открылась. Появился грузный мужчина средних лет с толстой шеей, во рту его дымилась желтоватая сигара. Он сказал:

— Меня зовут Гас Свенесгард. Я хозяин плантации, владелец этого отеля и комнаты, которая утверждает, будто вы пытаетесь съехать, не заплатив. — Говорил он довольно равнодушным тоном, как будто это не сердило и не удивляло его.

— Могли бы обратить внимание, — устало заметила Джоан, что я оставляю в номере всю свою одежду, за исключением той, что надета на мне. Я прибыла сюда по делам. Через день или два вернусь обратно. — Ее удивило, что бургер, феодальный владыка всего района плантации, включающего и этот городок, проявляет личный интерес к такому незначительному делу.

Как будто прочитав ее мысли — а, может, так оно и было: вдруг Гас Свенесгард был одним из телепатов, обученных в Бюро психоделических исследований? — потный, коротконогий бургер сказал:

— Я тут за всем приглядываю, мисс Хайаси. То есть, можно сказать, вы тут у нас в «Олимпусе» единственная важная и знаменитая гостья за много месяцев, и не хотелось бы, чтобы вы вот так просто уползли… — он помахал сигарой в воздухе, — как червяк. На брюхе, не в обиду будь сказано.

— Да, небольшая у вас плантация, — заметила Джоан, — если вы можете позволить себе следить за каждой мелочью. — Она вытащила ворох ооновских купюр. — Если вас это так нервирует, то я заплачу вперед. За шесть дней. Странно, что меня не попросили заплатить, когда я заселялась.

— Да нет, — заметил Гас, беря у нее деньги и пересчитывая их, — просто мы вам доверяем.

— Это заметно.

Ей пора было отправляться в путь. Интересно, что у этого старого идиота на уме?

— Будет вам, мисс. Мы же знаем, что вы поклонница этих нигов. — Мужчина потянулся и фамильярно погладил ее по голове. — Мы ж тут все время смотрим ваши шоу — и я, и мои домашние. У вас в передачах вечно полно этих самых нигов, верно ведь? Даже мой младшенький, Эдди, ему всего-то шестой годик, говорит: «Эта леди любит нигов». Зуб даю, что вы намылились в горы погостить у Перси Х. Или я не прав, мисс?

После недолгой паузы Джоан призналась:

— Да.

— Вот что я вам скажу, мисс, — Гас Свенесгард запихал деньги в задний карман никогда не глаженых брюк, который тут же изрядно оттопырился. Брюкам на вид было, по меньшей мере, лет десять от роду: теперь никто уже не шил брюки с карманами. — Может, вы и любите негров, да только это вовсе не значит, что и они испытывают к вам те же чувства. Ведь эти парты, они же сущие безумцы. Навроде африканских дикарей. Они изуродуют вас. — В подтверждение своих слов он кивнул своей почти лысой головой. — Вы там, на Севере, просто не понимаете этого. Все ваши ниги — перемешки.

— Перемешки? — она не поняла этого слова. Очевидно, это жаргон чисто местного происхождения.

— Полукровки. Ну, сами знаете, они смешивают свою кровь с кровью вас, белых, так что у всех кровь смешанная. Но здесь у нас дела обстоят совершенно иначе, мы знаем, как обращаться с нашими Томами, а они знают свое место.

— Для своего же блага, — иронически заметила Джоан.

— Они счастливы. Они в безопасности. Им не нужно беспокоиться о том, что их отправят в ганийские трудовые лагеря.

Джоан смущенно заметила:

— А я и не слышала, что у завоевателей есть трудовые лагеря.

— Не стали бы они захватывать эту планету ни за что, ни про что, мисс. Просто они еще не начали набирать рабочие команды. Но обязательно начнут. Они отправят их на Ганимед и превратят в то, что называют «сущиками». Я просто уверен, так тому и быть. Но мы намерены защищать своих Томов, они славно поработали для нас, и мы у них в долгу. — Последнюю фразу Гас Свенесгард произнес решительно и твердо.

— Это бессмысленно, мистер Свенесгард, — донесся откуда-то сзади негромкий голос человека, явно привыкшего командовать. Удивленный Гас резко обернулся, чтобы посмотреть, кто это. Обернулась и Джоан.

— Какого… — начал было Гас.

— Она уже приняла решение, — тихо продолжал незнакомец. — Если вы действительно заботитесь о благополучии мисс Хайаси, то, с моей точки зрения, единственное, что вы можете сделать, так это отправиться вместе с ней и оберегать.

— Не знаю, кто вы такой, и что вы о себе возомнили, — возмущенно воскликнул Гас, — но вы, мистер, явно не в своем уме!

— Меня зовут Пол Риверз, — мужчина протянул руку, и Гас неохотно пожал ее. — Чувствую, вы боитесь, сэр.

— Да уж, небось, любой человек, у которого есть хоть капля мозгов, тоже бы боялся, — огрызнулся Гас. — Эти самые ниги…

— Древние греки, предаваясь философствованиям, — заметил Пол Риверз, — говаривали, что большее благословение, чем короткая жизнь, это вообще никогда не родиться. Всю мудрость этого высказывания начинаешь понимать только в такие времена, как наши.

— Если вы такой завзятый философ, — сердито заметил Гас, — так сами с ней и летите.

Повернувшись к Джоан, Пол Риверз сказал:

— Если вы позволите.

Джоан взглянула на него, и в душу ее закрались подозрения. Худощавый, лет тридцати с чем-то, с проблесками седины в коротко подстриженных темных волосах, он казался таким спокойным, уверенным в себе. В принципе, он говорил как будто искренне, но ей казалось просто невероятным, что кто-то готов рискнуть жизнью просто так, каким бы там философом он ни был. И все же…

— Хорошо, — наконец решила Джоан. — Если вы достаточно безумны, чтобы сопровождать меня, я достаточно безумна, чтобы позволить вам это. «Нет смысла расспрашивать его, — подумала она. — Он может наврать с три короба, а я об этом и не догадаюсь».

— В таком случае подождите минуточку, — сказал Пол Риверз, направляясь к выходу. — Схожу к себе в номер, возьму игольный пистолет. — С этими словами он вышел.

Но в тот самый миг, когда он прикрыл дверь, она передумала — совершенно внезапно. Чувство уверенности в себе, буквально излучаемое Риверзом, могло иметь только один источник. Очевидно, он вовсе не рассчитывал зайти так далеко, где ему может угрожать реальная опасность. Она подумала: «Скорее всего, Риверза кто-то нанял для того, чтобы он помешал мне встретиться с Перси. А может, чтобы убить меня».

— Я могу лететь прямо сейчас? — спросила она Гаса. — А то мое такси говорит, что счетчик уже включен. — Не дожидаясь ответа, она шагнула в открытое окно и уселась в ионокрафт.

— Этот Перси Х, — крикнул ей вслед Гас Свенесгард, — сущий психопат, отродье психопатов, вплоть до первого колена Черных Мусульман. Думаете, вам удастся показаться ему милашкой Джоан Хайаси, очаровашкой с телевидения? Нет, вы для него в любом случае будете… — тут дверца такси захлопнулась, и он подошел к самому окну, возбужденно размахивая сигарой, — …одной из тех белых, которые линчевали участников демонстраций за гражданские права еще в 66 году. Вы тогда даже еще и на свет-то не родились, но какое это имеет значение для такого фанатика, как Перси Х? Я вас спрашиваю: что это значит для него, и сколько, по-вашему? Ярда видеопленки вы не успеете отснять, прежде чем…

Когда дверца такси захлопнулась, Джоан крикнула:

— Мы с Перси Х вместе учились на факультете сравнительной религии в Тихоокеанской школе религии в Беркли. В Калифорнии. Мы собирались стать священниками, мистер Свенесгард. С ума сойти!

Она нажатием педали дала команду кэбу, и тот оторвался от окна.

Джоан не слышала, что в ответ прокричал Гас. Гул быстро набирающего высоту ионокрафта заглушил ответ. «Странно, — подумала она, что нам с Перси предстоит встретиться снова при столь изменившихся обстоятельствах. Я изучала буддизм, а он — религию Мохаммеда, но каким-то образом мы, несмотря ни на что, здорово удалились от того, к чему стремились поначалу».

— Он не хотел, чтобы вы улетали, — негромко заметил кэб. — Но мне все равно. Если он отзовет мою лицензию, я просто переберусь на другую плантацию. Например, к Чаку Пепитону. Вот у кого плантация, так плантация! Держу пари, там я смогу зашибать раз в шесть больше.

— Да, бизнес есть бизнес, — сказала Джоан и откинулась на спинку кресла, обтянутого искусственным мехом под выдру.

— Вот что я могу о нем сказать, — продолжал кэб. — Он интересуется всем, что происходит вокруг. Большинство бургеров слишком важничает, им бы только попивать бурбон да скакать на лошадях. А вот Гас — другое дело. Он постоянно достает мне запчасти. Причем — самые дефицитные. Сами понимаете, я уже порядком устарел, и запчасти для меня достать нелегко. А я чувствую, что всегда был ему симпатичен.

— Я ему тоже симпатична, — сказала Джоан, — только в особой, фамильярной манере. Но я все равно не собираюсь поворачивать назад только для того, чтобы доставить ему удовольствие. «И тому второму типу тоже, — добавила она про себя. — Этому Полу Риверзу».

Гас Свенесгард насухо вытер потную лысину одним энергичным движением руки с зажатым в ней шейным платком и еще раз взглянул на карту. В верхнем углу красовался зловещий штамп: «Совершенно секретно. Только для военного персонала с допуском класса А». Разумеется, это его ничуть не беспокоило. Один из его Томов обнаружил карту в развалинах лабораторий Окриджской атомной станции, и теперь Гас мог делать с ней что угодно.

— Ага, значит вот оно, это место, — пробормотал он, глядя в глубоченную яму, которая с каждой минутой становилась все глубже и глубже. У Гаса в распоряжении оборудование для рытья. Впрочем, особого значения это не имело, поскольку кроме неплохой буровой установки у него полным-полно трудолюбивых Томов. А самое важное — масса времени.

— Да будет тебе, Гас, — прокричал мастер Джек Холер, перекрывая шум работающей буровой. — Все прекрасно знают, что ты ищешь никакую не библиотеку. То есть, я хочу сказать, что ты абсолютно никого не проведешь, так что кончай. — Он многозначительно взглянул на своего работодателя.

— А на карте значится «Библиотека», — Гас помахал изрядно поистертым и измятым документом над головой. Так оно и было, хотя Гасу не верилось, что перед войной ооновские служаки зарыли такую вещь здесь, на его плантации. Это явно было кодовым обозначением… чего-то другого.

Цель находилась так близко, что он словно ощущал ее вкус на языке. Ему так хотелось добраться до спрятанного под землей, аж все тело ломило.

— Это ведь военная карта, да? — продолжал настаивать Холер. — А сам знаешь, выкапывать что-либо, принадлежащее воякам, по оккупационным законам строго воспрещено. Вот ты, похоже, и продолжаешь бубнить про эту самую библиотеку.

Гас улыбнулся и ответил:

— Ну конечно, здесь запрятаны пятьдесят тысяч ооновских солдат с автоматами. Сидят и ждут-не дождутся, когда можно будет отбить эту треклятую планету обратно.

— И ты собираешься их выдать? — ошеломленно уставился на него Джек Холер. — Взять и загубить такое дело? — На лице у него теперь читалась неприкрытая ярость. — А где же твой патриотизм?

— Я просто пошутил.

— Тогда что же там?

— Девочки. Пятьдесят тысяч девственниц, — подмигнул ему Гас.

Мастер разочарованно отвернулся и продолжил наблюдение за работой Томов и буровой установки.

Гас едва слышно, чтобы не мог услышать ни Холер, ни кто-либо другой, пробормотал себе под нос:

— Я тебе сказал, а ты не поверил. Ну и не верь, на здоровье.

Потому что он говорил правду.

В последние дни войны ООН с помощью компьютера отобрала значительное количество лучших — с генетической точки зрения — представительниц прекрасной половины всех рас рода человеческого и поместила в гомеостатическое подземное убежище, изолированное от окружающего мира. А потом занялась бесконечной процедурой уничтожения всех материалов, касающихся существования и местоположения самоподдерживающегося убежища. Все это на случай, если вторгнувшиеся на землю пришельцы, а ныне оккупанты, будучи мерзкими скользкими червяками, вознамерятся изничтожить человеческую расу. Однако у пришельцев с Ганимеда подобных намерений не оказалось. Более того, они оккупировали захваченную Землю вполне осмотрительным и гуманным образом. По крайней мере, если судить по их политике до настоящего времени. Поэтому, рассудил Гас Свенесгард, эта колония первоклассных дамочек утратила свое значение, а также, поскольку жизнь под землей была явно не сахар, то, освободив их из заточения, он совершит вполне благородный поступок. Они будут ему только благодарны. Дамы проникнутся почтением к своему избавителю. В общем, так или иначе, все должно было сложиться наилучшим образом.

У него сложились вполне определенные планы. Сколько именно женщин там находится, Гас точно не знал: может, сотня, а может, и две, — но за освобождение хотел, как выразился бы его юрист Айк Блитзен, получить соответствующее вознаграждение.

Некоторые из бургеров, действительно крупных владельцев плантаций, вроде Чака Пепитона, чтобы далеко не ходить за примерами, или Джизуса Флореса, имели гаремы как белых, так и цветных, хотя цветные по законам Теннесси могли считаться только сожительницами, а не законными супругами. Более того, именно в этом и заключался весь смысл бургерства, именно гаремы и считались окончательным критерием принадлежности к классу. Гасу это было известно, как и всем прочим, поскольку женщины стали крайне дорогим товаром. На рынках Юга они ценились куда выше, чем Томы. Хорошего коричневого Тома, скажем, можно приобрести за пятьдесят ооновских долларов, а вот женщина обошлась бы раз в шесть дороже. Разумеется, в исправном состоянии.

Именно этим он и собирался завладеть — большим гаремом девушек, которые представляли собой настоящее состояние. Потому что старые довоенные ооновские деньги быстро обесценивались, по мере того как ганийские оккупационные власти изымали их из оборота и уничтожали. Но что они печатали взамен? Да таких бумажек человек в здравом уме не должен даже касаться, настолько нелепо они выглядели. Например, чьи изображения поместили гани? Президента Джонсона? Сталина? Нет, гани решили выпендриться, покопались в истории и вытащили оттуда портреты всяких уродов вроде Канта, Сократа, Юма и им подобных. Например, взять десятидолларовую купюру с генералом Дугласом Макартуром — через месяц они совсем исчезнут. А вместо генерала появится некто по имени Ли Бо, какой-то древний китайский поэт. Даже при одной мысли о такой замене кого хочешь передернет.

Оккупационная валюта стала самым настоящим средством грабежа, с помощью которого гани пытались лишить терранцев их привычных ценностей и заменить бесполезным хламом. И все это прекрасно понимали, даже на Севере, где всем заправляют эти несчастные червелизы или, как их стали называть короче, чизы … Причем, заправляют по указке ганийского военного командования. Впрочем, чего еще ждать от чизов?

Да, возможно его плантация и является самой маленькой во всем Теннесси, что ж с того? Это не имеет никакого значения, во всяком случае, перестанет иметь после того, как бур проникнет в надежно изолированное подземное убежище, рассчитанное на сотни лет обитания и битком набитое цветущими непорочными девами. До них не удалось добраться ганийским червякам или змеям, это уж как вам нравится или как вам больше всего не нравится. Змеи обычно извиваются, и у них острые ядовитые зубы. Червяки же… Ну, червяки обычно слепые. Но это не самое плохое. В свое время он разводил овец и видывал глистов… Доводилось видеть и опарышей. Поэтому, с его точки зрения, гани больше напоминали не змей, а червей, что куда хуже.

— Бур дошел до чего-то твердого, — внезапно послышался голос Холера. — Похоже на металл. Причем, не просто металл, а что-то вроде твердой хромостали.

— На какой глубине? — спросил Гас.

— Точно как вы и предсказывали — семьсот футов.

— О’кей, — кивнул он. — Установите бур большого диаметра. Тот, внутри которого помещается человек. Хочу спуститься вниз. Причем, я спущусь первым, а потом скажу, когда можно будет следовать за мной.

Вскоре облаченного в специальную сбрую Гаса, обмазанного жирной пластиковой смазкой, чтобы не застрял по дороге, начали осторожно опускать следом за фонарем, освещавшим внутренности трубы. За Гасом, просто на всякий случай, спускали Тома с игольным пистолетом. В левой руке Гас сжимал автоматический пистолет с фосфорными пулями, а в правой — пачку документов, удостоверяющих, что он — законный бургер Пятнадцатой Плантации Теннесси… Бумаги должны убедить женщин, что он не какой-нибудь там ганийский чиз. Кроме того, при нем находились вырезки из газет со дня Капитуляции, говоривших, в основном, о крайне гуманной политике ганийцев в отношении продолжения рода человеческого, материалы опровергали заполонившие Землю слухи о неминуемой поголовной стерилизации и тому подобных ужасах.

Он чувствовал себя совершенно уверенным, настроение было приподнятым. Спускаясь вниз, Гас даже принялся напевать себе под нос какую-то бодрую мелодию. Потом вдруг задумался: откуда она вдруг выскочила? Ах, ну да, конечно! Должно быть, он подцепил ее у этой дамочки Джоан Хайаси, с которой встречался сегодня утром у себя в отеле «Олимпус». Интересно, удалось ли ей пробраться в неусмиренные горные районы, а если и удалось, то жаждущие крови приверженцы Перси Х пришили ее тут же или немного погодя? Плохо, коли так: у него имелись в отношении женщины кое-какие планы.

На глубине семи тысяч футов его фонарь, наконец, высветил огромную пещеру. Определить ее размеры на глаз было невозможно. Пока он, раскачиваясь из стороны в сторону, старался как можно скорее достичь дна, он вдруг увидел…

Электронное оборудование, причем более чем странное — с таким ему никогда раньше сталкиваться не приходилось. Здесь были собраны тонны всякой электроники, проводов и печатных плат, гелиевых аккумуляторов, транзисторов и непонятных кристаллических объектов неизвестного назначения, поблескивающих в свете фонаря.

Оказавшись наконец на полу пещеры, он подумал:

«Так значит, вся эта история насчет девочек была придумана лишь затем, чтобы заставить нас досюда докопаться. На случай, если мы одичаем так, что нам станет наплевать на всякую науку. Эти чертовы ооновские психологи обвели нас вокруг пальца. Они…»

Тут его что-то ужалило в шею. Противопехотная гомотропная игла. Ноги тут же подкосились, и он медленно опустился на колени. Почувствовав, как сознание медленно покидает его, Гас начал молиться, чтобы это оказался всего-навсего парализатор, а не метаболический токсин, вызывающий остановку сердца. Он с усилием повернул голову и увидел Тома, который спускался следом за ним. Почему этот Том бездействует? И тут его осенило! В него выстрелил именно этот Том. «Должно быть, — подумал Гас, — он работает на Перси Х!»

В наушниках Гаса послышался голос Холера, едва не срывающийся на визг:

— Эй, Гас, почему-то включился твой индикатор жизнедеятельности. Что случилось?

«Он включился, — мелькнула смутная мысль, — потому, что я мертв».

Мгновение спустя Холер, крутясь и раскачиваясь, принялся с громкими криками спускаться вниз.

Сидя на незаправленной постели в номере далеко не роскошного отеля для туристов Гаса Свенесгарда, доктор Пол Риверз буквально обливался потом. Теоретически, после захода солнца должно бы становиться прохладнее, тем более, осенью. Однако практически духота стала просто невыносимой.

Поднявшись, он подошел к окну и мрачно уставился на далекие горы. Где-то там скрывался Перси Х, последний символ величия человеческой расы. А с ним вместе и чизовская шпионка Джоан Хайаси. «Если бы только я мог предупредить его, — размышлял он. — Если бы только существовал способ добраться до него». Он взялся за ручку и открыл окно, как будто это могло облегчить его страдания. Но единственный результат, стрекот неутомимых сверчков, стал просто оглушительным. Да еще в ноздри ударил влажный затхлый запах, которым был буквально пропитан этот маленький южный городишко. «Ну, конечно, — дошло до него, — снаружи так же жарко и душно, как и внутри».

Откуда-то издалека, то ли из радиоприемника, то ли из телевизора доносилась музыка.

Эти звуки неожиданно вызвали новые мысли. Является ли Перси Х телепатом? Да, согласно документам, которые Пол видел во время инструктажа, Перси Х с отличием закончил одну из школ Бюро психоделических исследований. А это, в свою очередь, означало, что с ним можно связаться, где бы он ни находился… Но, к сожалению, исключительно с помощью другого телепата. А сам Пол Риверз такой способностью не обладал.

С другой стороны…

Он поспешно набрал на видофоне номер офиса своих нанимателей, Всемирной психиатрической ассоциации. Вскоре его соединили с доктором Эдом Ньюкомом, одним из крупнейших в мире специалистов по связи.

— Это крайне важно, Эд, — начал Пол. — Я хотел бы на недельку-другую позаимствовать у тебя мыслеусилитель. — Иногда, при удачном стечении обстоятельств, прибор, изобретенный Ньюкомом, мог выступать в роли искусственного телепатического усилителя. По крайней мере, на небольшом расстоянии. — Только я не могу приехать и взять его. Придется тебе прислать аппарат сюда. — Он кратко объяснил Ньюкому, где его найти.

— Коммерческим транспортным системам я не доверяю, — сказал Эд Ньюком, а затем, поколебавшись, добавил: — Знаешь, я, пожалуй, сам привезу тебе эту штуку. При хорошем раскладе я появлюсь завтра утром.

— Спасибо, Эд. — Пол почувствовал облегчение. — Ассоциация наверняка возместит все расходы.

— Это мой долг, — серьезно ответил Эд Ньюком. — С тех самых пор, как прочитал твою работу по распространению массовых психозов, я мечтал посмотреть, как ты работаешь. Так что будем считать, я еду к тебе для самообразования.

Закончив разговор, Пол Риверз снова уселся на постель, только на сей раз с чувством удовлетворения. «Я не могу уйти отсюда, — мрачно сказал он себе, — но, если повезет, то это удастся моим мыслям!»

Становилось холодно. Холодно, сыро, к тому же спустился туман, почти скрывший из виду леса, покрывающие горные склоны. Однако ниги не могли рисковать, разводя костры. У гани имелись чувствительные детекторы тепла, которые мгновенно засекли бы огонь костра даже сквозь затягивающие небо тучи. Чтобы согреться, ниги сбились в кучки, накрылись одеялами и ветхими спальными мешками, сохраняя максимум драгоценного тепла своих тел.

Некоторые негромко переговаривались между собой, другие спали, хотя у большинства давно выработалась совершенно необходимая привычка спать днем и бодрствовать по ночам.

Джоан Хайаси и Перси Х лежали среди груды человеческих тел, укрывшись старой шинелью.

Обнимающий девушку Перси сказал:

— Заставить мужчин касаться друг друга не только трудно, но и очень опасно. Зато когда они, наконец, решаются, это оказывается очень приятным ощущением, возможно даже, самым приятным на свете. Но мы, люди, всегда боялись друг друга. Нам хотелось думать о себе, как о бесплотных духах или разумах, покоривших материю, а вовсе не как о стаде животных, сбивающихся в кучу, чтобы согреться. Я очень благодарен гани за…

— Боже, до чего же холодно! — стуча зубами, заметила Джоан.

— Скажи спасибо, что еще можешь хоть холод ощущать. По крайней мере, ощущаешь хоть что-то.

Рядом с ними кто-то принялся напевать себе под нос.

— А не смогут детекторы ганийцев засечь этот звук? — спросила Джоан.

— Всегда шумит ветер, — ответил Перси, — поют птицы, рычат или воют хищники, поэтому гани довольно трудно определить источник отдельного звука.

К поющему присоединился еще один голос, потом еще один и еще. Ничего подобного ей еще слышать не приходилось. Долгие прерывистые стоны струились без перерыва, становясь то тише, то громче, накладывались на ритм, который скорее подразумевался, он напоминал биение какого-то огромного общего сердца. Никакой устойчивой мелодии вроде бы не было, и каждый из поющих вступал и смолкал, когда вздумается.

К хору присоединялось все больше голосов. Темп возрастал. Кое-кто начал отстукивать ритм ладонями по телу. У Джоан красота этой музыки отдавалась щемящей болью в груди. Ее сознание отчаянно сопротивлялось, металось, как тонущий человек, но музыка подчинила ее эмоции, захватила их и швырнула вниз, как тростинку в водопад.

— Давай, — мягко предложил Перси, — записывай. Очевидно, ему было известно, что на руке у нее микроминиатюрный магнитофон, замаскированный под наручные часы. — Прихватишь с собой на обратном пути. В конце концов, какая разница! — Он, по-видимому, тоже был до глубины души тронут пением. — Если этим червякам все же удастся покончить с нами, то останется хоть наша песня, чтобы вам, чизам, было стыдно, чтобы вы знали, как поют настоящие мужчины.

Он ласково погладил ее по голове и вдруг замер. Под рукой он ощутил что-то крошечное, круглое и явно металлическое, нечто, застрявшее у нее в волосах.

— Ой! — вскрикнула она, когда Перси резким рывком выдернул непонятный предмет из волос. Чиркнув спичкой, он в ее неверном свете быстро и умело осмотрел его.

— Радио, — пробормотал он, а затем зашвырнул куда-то в темноту. Вскочив, он крикнул своим людям: — Быстрее! Вставайте! Нужно рассеяться! На этой чертовой девчонке-чизке оказался жучок! Возможно, в эту самую минуту они уже окружают нас!

Не колеблясь ни секунды, все разбежались в разные стороны с оружием наизготовку. Джоан тоже метнулась прочь, стараясь не выпускать из виду широкую спину Перси.

— Не оставляй меня, зануда, — крикнула она, задыхаясь, споткнулась и едва не грохнулась на землю, покрытую туманом.

В небе появился огонек, похожий на падающую звезду, хотя и был явно ближе к земле, чем падающая звезда.

— Перси, берегись! — закричала Джоан. Это был миниатюрный заостренный автономный дротик, несущийся вниз на головокружительной скорости и старающийся отыскать одного конкретного человека — Перси Х.

Линкольн вскинул лазерное ружье и первым же выстрелом почти автоматически сжег несущийся вниз дротик.

— Еще один! — рявкнул Перси. — Вон там, справа. — В голосе его не чувствовалось испуга, вот только выкрикнул он это чересчур поспешно и пронзительно. — Третий. Близко, слишком близко. Все их нам не сбить. — Последние слова прозвучали совершенно равнодушно, просто как констатация факта, без каких-либо эмоций. В его голосе не чувствовалось даже отчаяния. Перси Х выстрелил практически одновременно с Линкольном. Оба нига стреляли и стреляли, и, тем не менее, смертоносная туча гомотропных дротиков продолжала спускаться все ниже и ниже. Ганийское оружие, сообразила Джоан. Еще времен войны его прозвали Гарпуном. С его помощью тогда одного за другим уничтожили многих выдающихся терранских ученых и военных деятелей.

Припав на одно колено, Перси поспешно отстегнул закрепленный на лодыжке пакет. Сильно чиркнув им о твердую землю, он воспламенил устройство, оно щелкнуло, и густой дым начал затягивать воздух.

Самим «гарпунам» дым, конечно, не вредил, зато в условиях нулевой видимости они попросту теряли из виду цель и теперь били по земле наугад. Разве что один или несколько из них уже успели намертво ухватить цель.

Но Линкольну было уже все равно. Джоан слышала, как он вскрикнул и упал. Затем вскрикнул и Перси, повалившись на жесткую траву. На мозговые излучения самой Джоан ни один из дротиков настроен не был, поэтому она пока оставалась цела и невредима. Хотя и в нее мог угодить какой-нибудь из дротиков, сбитых с толку дымом. С трудом пробираясь в искусственных сумерках, она поспешно двинулась туда, откуда донесся вскрик Перси. «Это моя вина», — мрачно твердила она себе.

Однако сейчас ей было просто не до размышлений. Сама не понимая, откуда взялись силы, она ухитрилась, тяжело дыша, полуоттащить-полуотнести Перси на несколько ярдов в сторону. Ноги ее дрожали, она с трудом, часто спотыкаясь и поскальзываясь на камнях, тащила нига через невидимый лес вниз по склону, все дальше и дальше, совершенно не представляя, куда направляется. Она знала лишь одно: нужно действовать быстро. Вслепую, ни на что не надеясь, Джоан продиралась, оступалась, падала, но все же тащила за собой безжизненное, но не мертвое тело. Это она знала точно, поскольку количество токсина в дротиках обычно незначительно. Тащила в какое-то другое, неизвестное ей место.

Впереди она заметила какой-то силуэт. «Ниги», — подумала она с облегчением, и с трудом выдавила:

— В Перси угодил «гарпун». Я пытаюсь утащить его как можно дальше от места боя. — Она буквально задыхалась от напряжения.

Высокая, облаченная в металлические доспехи фигура, похожая на какое-то искусственное насекомое, произнесла:

— Дальше ты его не унесешь, — и вскинула руку, направив оружие на Джоан. — Это не парализует, — сказал незнакомец на безупречном английском, разве что излишне отчетливо выговаривая слова. — Ты — моя пленница, терранка. И он тоже. — Существо указало на неподвижную фигуру у ног Джоан. — Особенно он.

Глаза-щелочки вдруг вспыхнули, освещая все вокруг, чтобы изображение можно было передать в Главный штаб ганийцев. Изображение уже передавалось — она слышала характерное жужжание, аппаратуры.

Нагнувшись, она выхватила из-за пояса Перси пистолет. Она знала, что внутри металлического панциря скрывается сущик, и была полна решимости либо прикончить его либо погибнуть самой. Она выстрелила в упор.

Но пуля со звоном отскочила от блестящей брони сущика, не причинив тому ни малейшего вреда. Казалось, он вообще не обратил на выстрел ни малейшего внимания, а продолжал транслировать изображение Перси.

Джоан Хайаси без малейшего успеха разрядила в высящуюся перед ней фигуру всю обойму, а затем швырнула в сущика и пистолет. И после этого, совершенно беспомощная, неподвижно замерла возле по-прежнему неподвижного тела Перси Х, лежащего у ее ног, подобно сломанной кукле.

В тишине убогого номера Пола Риверза доктор Ньюком медленно и осторожно снял с головы Пола мыслеусилитель.

— Ну, как? — спросил Ньюком. — Удалось связаться с Перси Х?

— Да, — кивнул Пол Риверз. — Но я только слушал. Связаться даже не пытался. Ситуация непростая, похоже, сущики все же захватили его в плен и доставили к властям.

— Это плохо, — заметил Ньюком. — Надо было пытаться пробиться к нему раньше.

— Эта ваша штуковина все еще чересчур избирательна и узконаправленна, — пожаловался Пол. — Сам не понимаю, с чего это я решил, будто удастся пробиться к нему с первой попытки. «И вот результат, — продумал он. — Если кто-то и может сломить человека, то это именно Балкани. Рудольф Балкани принадлежит к школе терапии, к которой я бы и близко не подошел. Правда, следует отдать ему должное — результатов он добиваться умеет. Всегда гораздо легче ломать, а не строить или хотя бы поддерживать состояние вещей. Человеку требуется значительное время, чтобы вырасти и повзрослеть, но убить его можно за какие-то мгновения».

«К тому же, — подумал он, — если Перси станет чизом, то это, скорее всего, будет для него даже хуже, чем если бы с него сняли кожу. Когда потенциальный спаситель рода человеческого вдруг переходит на другую сторону…»

— Невозможно получить сразу все, — заметил Ньюком. Он выдернул шнур усилителя из сети и собирался уходить.

— Я еще не закончил, — ответил Пол.

— Но ведь они уже захватили Перси.

— А хотите отправиться со мной в Норвегию? — спросил Пол. И, не дожидаясь ответа, стал поспешно укладывать свой чемодан.

Меккис еще раз просмотрел лежащие перед ним выцветшие и покрытые пятнами военные документы. Ничего хорошего он не вычитал.

— Обнаруженное Гасом Свенесгардом оружие, — наконец сообщил он своему сущику-провидцу, — описано в самых общих словах, но, похоже, каким-то образом может воздействовать на мозг. Возможно, именно с ним каким-то образом связаны те странные рапорты от частей, занятых в операции против ниг-партов, в которых сообщается, что партизаны, несмотря на потерю предводителя, продолжают сопротивление.

— Невидимки, — пробормотал пров. — Люди, превращающиеся в животных. Неожиданно возникающие и исчезающие странные чудовища, которых не показывает радар. Все это часть одного и того же — наступающей темноты. О, сэр, у вас почти не остается времени. Девушка Ниоткуда проявит себя на этой планете в ближайшие дни. И она станет первой предвестницей конца.

— А ты уже можешь сказать, кто она? — резко спросил Меккис, на мгновение утративший контроль над собой. — Или где она?

— Нет, этого я сказать не могу, но когда-то она жила на этой территории. Сейчас я ее близости не ощущаю.

— Должно быть, она скрылась в горах, — буркнул Меккис и вновь вернулся к лежащим перед ним документам. Как мог Гас Свенесгард, спросил он себя, быть настолько глуп, чтобы позволить столь опасным устройствам попасть в руки ниг-партов? Возможно, это даже не просто глупость, а глупость, за которой скрывается долгая практика и упорная тренировка.

И в то же время этот человек сыграл важнейшую роль в пленении Перси Х.

— Я должен встретиться с Гасом Свенесгардом, — наконец вслух сказал Меккис. Он уже давно надеялся получить какие-нибудь сведения о Перси Х из психоделических исследований. Чем они там занимаются у себя в Норвегии? Если терранец по имени Балкани не сможет представить ему дееспособного и тихого Перси Х, причем, очень скоро, то операция против ниг-партов может затянуться на долгие годы. Или вообще внезапно обернуться против ганийских оккупационных сил. Это оружие…

А все этот Балкани. Похоже, именно он и разработал принципы, на которых основано действие приборов, воздействующих на сознание. И он же разработал методику развития телепатических способностей у некоторых особо одаренных терранцев, что позволило им стать вровень с опытными ганимедянами.

И это ему, как правило, отсылали чересчур упрямых землян с целью превращения их в полезных чизов.

— Да, и Балкани, — вслух произнес Меккис. — С ним я тоже должен встретиться.

С этими словами он языком надавил кнопку интеркома и отдал приказ разыскать в близлежащих библиотеках труды знаменитого психиатра. Сдавалось, что он обнаружит в них немало интересного.

— Вы хотели видеть Гаса Свенесгарда? — спросил оракул, прерывая его размышления. — Он уже на пути сюда и вскоре будет у вас.

И действительно, десять минут спустя Гас уже сидел в приемной, ожидая аудиенции. Услышав приказ войти, он как будто не удивился. Лихо отдав честь, Гас предстал перед Меккисом, являя собой картину довольного собой верного служаки.

— Могли бы и не отдавать честь, мистер Свенесгард, — вместо приветствия ядовито заметил Меккис. — Военная оккупация этой территории уже завершилась.

— Так точно, сэр, — энергично подтвердил Гас. — Я прибыл к вам для того… — тут он нервно кашлянул, — у меня имеется кое-какая информация, мистер администратор, сэр.

Быстрое сканирование мозга этого человека дало довольно интересные результаты: Меккис обнаружил, что Гас весьма проницательный и очень хитрый тип, то есть обладает качествами, о которых, глядя на него, трудно заподозрить. Если с Перси Х ничего не получится, то, возможно, получится с этим.

— Понимаете, среди ниг-партов у меня есть осведомители, — сказал Гас, проведя по носу тыльной стороной ладони. — И они сообщают мне, что в горах творится множество забавных вещей. А эти штуки, которые они забрали из пещеры, я вам доложу, действительно кое-что!

— Что значит «кое-что»? — обеспокоено спросил Меккис.

— Видите ли, мистер администратор, сэр, они довольно забавно влияют на человеческие мозги. Заставляют людей видеть то, чего нет, и не видеть того, что на происходит на самом деле. Ну, вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. И они развлекаются с приборами, как хотят. Например, один из этих черных дьяволов невидимкой прокрался ко мне в комнату и прямо у меня под носом намалевал на стене черный крест. Ну, думаю, хлебнул я лишку, сэр, но на следующее утро крест по-прежнему тут как тут. Значит, решил я, крест-то настоящий.

— А что означает черный крест?

— А то, что они грозят прикончить меня, если я не стану поступать так, как они скажут. Вот что он означает! — Гас был явно расстроен.

— Я предоставлю вам защиту, — бросил Меккис.

— Я всегда считал, что лучшая защита — нападение. Почему бы вам ни обеспечить меня какими-никакими тактическими силами. — Гнусавый сельский выговор исчез как по волшебству. Теперь посетитель говорил четко и ясно. — Несколько ионокрафтов-бомбардировщиков, автономные дротики, и я сам отправлюсь в гору за этими шельмецами.

— У нас в горах и так действует несколько подразделений. Что вы можете сделать такого, что не могут они?

— Я могу победить, — негромко отозвался Гас. — В то время как вашим ребятам, не в обиду будь сказано, придется плутать по этим горам до морковкина заговенья. Я знаю эти горы, у меня есть свои шпионы. Мне известно, как рассуждают ниги. Я могу найти место, где они прячут новое оружие, эти самые мозготрахи.

Меккис машинально заглянул в мысли человека… и даже вздрогнул от того, что там обнаружил. Самый явный обман: да, Гас действительно желал найти оружие, это верно. Только собирался оставить его себе.

Меккис несколько мгновений размышлял. Конечно же, на Гаса можно навесить жучок или подсунуть ему какое-либо мгновенно убивающее устройство с дистанционным управлением. Даже пускай его намерения нечистоплотные, возможно, он все же сумеет отыскать оружие и одолеть нигов. Сделать то, чего не сумели оккупационные силы ганийцев. А в тот момент, когда Гас уже решит, что сумел всех обвести вокруг пальца, устройство-убийца, спрятанное на теле, уничтожит его, оставив оружие и победу Меккису.

— Ладно, — сказал он Гасу. — В ваше распоряжение поступит отряд из двадцати пяти полностью экипированных сущиков. Только постарайтесь использовать их разумно.

Когда Гас, удивленный собственным успехом, повернулся, собравшись уходить, Меккис окликнул его:

— И вот еще что. Если наткнетесь на кого-либо по имени Девушка из Ниоткуда, уничтожьте его или ее во что бы то ни стало.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Гас и отдал честь.

Перси Х недоуменно уставился на перевязанную левую руку. Он сам порезал ее — разбил стакан и резанул по коже осколком стекла. Острая боль вернула из чуть не засосавшей его трясины, в которую он последовал за Джоан, из бездны, в которую Хайаси едва не утащила его за собой. Внезапно он с ужасом осознал, что его личность рассеивается, исчезает, и он попытался прервать телепатический контакт с девушкой, но не смог — во всяком случае, до тех пор, пока не порезал себя.

Теперь он снова заглянул в ее мысли, только очень осторожно, и понял, что там он совсем чужой. Он снова покинул ее сознание, на лбу у него выступил холодный пот.

И тут же почувствовал, что кто-то приближается к его камере. Охрана.

Щелкнул замок, дверь распахнулась. Заглянул один из охранников и равнодушно бросил:

— Пошли, приятель. И давай, пошевеливайся.

С охранниками слева и справа, он шел по длинному коридору мимо бесконечных рядов закрытых дверей. «Интересно, куда это они меня ведут?» — подумал он. И просканировал мысли конвоиров, чтобы выяснить. Оказывается, его вели к Джоан по приказу Балкани. Вот только непонятно, с чего это Балкани отдал такой приказ? Скорее всего, под влиянием порыва. И все равно, Перси было как-то не по себе. Порывы Балкани, казалось, имели какую-то непонятную, почти противоестественную природу.

К своему удивлению он обнаружил, что дверь в ее комнату не заперта, более того, она была даже чуть приоткрыта.

— К вам посетитель, мисс Хайаси! — провозгласил один из стражей.

Лежащая на койке и равнодушно разглядывающая потолок Джоан села и улыбнулась.

— Привет, Перси!

Сразу было видно, что она сильно изменилась. Стала какой-то серьезной, зрелой. Ничего подобного он раньше в ней не замечал. Охранник прикрыл дверь, оставив их одних.

— Ты сейчас здорово смахиваешь на лунатика, — наконец сказал он.

— Напротив, у меня ощущение, будто я по-настоящему проснулась впервые в жизни. Присаживайся. Я должна тебе кое-что сказать.

Он осторожно присел на краешек койки.

Джоан сказала:

— Я всегда говорила всем, включая и саму себя, что самое главное для меня — карьера на телевидении. Но это было ложью, хотя я и убеждала себя, что в это верю. Бывали времена, когда я убеждала себя, будто влюблена в одного мужчину. Или в другого. Например, в тебя. Но и это было неправдой. Когда в поисках тебя я отправилась в горы, то плюнула на свою карьеру, да и настоящей любви ни с кем у меня так и не получилось. Снова и снова, когда успех в том или ином начинании оказывался практически у меня в руках, я делала какую-нибудь очередную глупость, которая сводила на нет все мои начинания. Теперь я поняла, что всю жизнь в самой глубине души боялась одного — добиться успеха, получить то, чего, как мне казалось, я больше всего хочу. Мне всегда казалось, что окружающие настроены против меня или что я попросту неудачница, но главным своим врагом была я сама. Всю жизнь, когда бы я ни пыталась добиться чего-то, дорогу мне заступала демоническая фигура и приказывала остановиться — все тот же безжалостный призрак с моим собственным лицом. Доктор Балкани вручил мне нож и дал возможность прикончить призрак. Если бы ты только слышал, как она кричала, кричала долгие часы, пока я медленно резала ее на кусочки, отмываясь от нее. Теперь она мертва, и единственное, что от нее у меня осталось, так это чувство одиночества. Теперь, когда Джоан Хайаси, наконец, мертва, я осталась одна.

— Похоже, у тебя с психикой не все в порядке, — резко заметил Перси. — Да оно и понятно… После всего, что тебе пришлось вынести. Мне все известно — я все время поддерживал с тобой мысленный контакт.

— Дело вовсе не в психике, Перси. И Балкани лишь помог понять, чего мне всегда хотелось все то время, когда я делала вид, будто мне больше всего на свете хочется славы, положения, денег и тебя. Он же дал мне возможность понять…

— Он дал тебе лишь духовную и психическую смерть.

— Небытие, — ответила Джоан.

— Неужели ты не понимаешь, что он с тобой сделал?

— Кто, Бог? — отсутствующим голосом спросила Джоан.

— Да нет же, Балкани!

— Доктор Балкани мой друг. А если у меня и есть враг, то это, должно быть, Бог.

Перси резко схватил ее за руку и притянул к себе.

— Я знаю, что тебе пришлось пережить, как ты не понимаешь? Благодаря своему телепатическому дару я был с тобой — в воде и тишине. Поэтому ты не можешь рассказать мне что-либо, чего бы я не пережил сам … — Он ненадолго задумался и смолк. — Ты испытывала чувство любви ко мне, те же самые чувства к тебе испытывал и я. Что же в этом было нереального? — Он яростно стиснул ее руку. — Ну, ответь же мне…

— А что ты видишь, — спросила Джоан, — когда смотришь на меня? Японская куколка, верно ведь? И я вовсе не виню тебя в этом. Я позволила сделать себя игрушкой, и ты играл со мной. Что может быть более естественным? Но я гораздо больше, чем просто маленькая куколка, на самом деле я очень высокая, Перси. Высокая, как гора. И я страшно устала втягивать голову в плечи.

— Никто и не заставляет тебя втягивать голову в плечи, — он еще сильнее сжал ее руку.

— Ты — телепат, ты можешь читать мысли других. Но ты не понимаешь их. А вот доктор Балкани не умеет читать мысли, зато полностью понимает людей. Как ты объяснишь это, а, Перси? Мне-то это отлично известно. — Она улыбнулась своей странной, рассеянной улыбкой. — Балкани прочитал, причем до самых темных глубин, мысли лишь одного человека. И этот человек был он сам. И поскольку он полностью понимает себя, ему ни к чему телепатия, чтобы понимать остальных. И не обманывайся по поводу того, что он принимает наркотики. Если бы ты видел самого себя таким, каков на самом деле, тебе тоже пришлось бы принимать наркотики, чтобы вынести правду. А возможно, даже и покончил бы с собой. Потому что, Перси, все мы — чудовища. Демоны из ада — мерзкие, грязные, извращенные и злые. — Все это она проговорила очень спокойно, без тени эмоций.

— Не смей так говорить, — сказал Перси.

Она осторожно высвободилась.

— Теперь я говорю, что хочу. Я в первый раз говорила с тобой искренне, а ты ведешь себя так, будто я не в себе. Как ты сам выразился, у меня, мол, не в порядке психика. Ладно, в принципе я этого ожидала. Я понимаю, что если хочу выражаться ясно, то должна быть жестокой. Я просто пыталась объяснить, что больше не нуждаюсь в тебе, Перси. Как, впрочем, и ни в ком другом.

Майор Рингдаль беспокойно мерил шагами гостиную дома доктора Рудольфа Балкани в Осло, столице Норвегии.

— Помнится, в свое время вы разработали для ооновцев какое-то электронное устройство, воздействующее на мозг, не так ли? — наконец сказал он.

— Да, хорошее получилось оружие, — ответил Балкани. — Даже слишком хорошее: они не решились им воспользоваться.

— Складывается впечатление, — заметил Рингдаль, — что перед тем, как мы захватили Перси Х, его последователи завладели этим адским оружием. Оно было спрятано в Теннесси, в районе Смоки-Маунтинс. Ганийская Великая Общность крайне обеспокоено этим. А как, собственно, это оружие действует?

— Результат его воздействия довольно необычен. Каждый попавший под его влияние продолжает воспринимать действительность, но только в виде галлюцинаций. А это вызывает быстро развивающуюся душевную изоляцию. Человек, подвергшийся воздействию аппарата, на самом деле, строго говоря, не изолирован — он по-прежнему воспринимает окружающий мир, но не в состоянии отличить воображаемого от действительности. Самым же восхитительным аспектом действия прибора является то, что он воздействует исключительно на систему чувственного восприятия. При этом познавательные способности, лобные доли мозга остаются не затронутыми. Жертва сохраняет способность ясно мыслить, только теперь данные, получаемые незатронутыми высшими нервными центрами, не могут быть объективно оценены или преобразованы в… — Балкани все рассказывал и рассказывал, хотя история и не сохранила его рассказ до конца. Наконец совершенно выдохшийся Балкани вытащил из кармана пиджака квадратную серебряную коробочку, достал из нее пилюлю и проглотил.

— Так вы утверждаете, — сказал Рингдаль, — что оператор этого устройства в той же степени подвергается…

— Основным достоинством оружия, — ответил Балкани, — является вовсе не то, что оно не уничтожает, а напротив, оберегает своего оператора. То есть, оператор точно так же дезориентирован, как и его жертва. Воздействие происходит через единую центральную точку, в которой объединены все разумы в данном поле синхронности. Поэтому, скорее всего, воздействие аппарата скажется на всех разумных существах планеты, а возможно, и на ганимедянах, поскольку у них на Земле имеются представители-телепаты.

— Возможно, ниги и не против самоубийственного аспекта этого адского оружия.

Улыбающийся Балкани взял наугад из коробочки еще одну пилюлю из своей скромной, но изысканной серебряной коробочки.

— Успокойся, дружище! — велел Перси одному из бойцов, который, похоже, на мгновение впал в истерику.

— Да говорю же тебе, я все еще невидим! — воскликнул несчастный.

— Я выключил прожектор еще час назад, — сказал Перси, как бы нечаянно прислоняясь к дереву. — Ты попросту не можешь оставаться невидимым. Ведь я-то же вижу тебя!

— Зато я себя не вижу! — воскликнул в отчаянии ниг-парт. — Я подношу руку к глазам и, поверь, дружище, там нет абсолютно ничего!

— Слушай. Линкольн, — сказал Перси, оборачиваясь к своему заместителю. — Ты видишь этого парня?

— Само собой, — ответил Линкольн, прищуриваясь сквозь свои очки с трещиной в стекле и неоднократно поломанной роговой оправой.

— Может, еще кто-нибудь не видит этого человека? — спросил Перси, поворачиваясь к остальным бойцам, сидящим и стоящим вокруг него.

— Да нет, мы все его отлично видим, — пробормотал кто-то.

Предводитель ниг-партов снова повернулся к «невидимке».

— Ладно, бери свой проектор, и трогаемся.

— Нет, дружище. Больше я в жизни не дотронусь ни до одной из этих проклятых штук. Ни за что на свете.

— То есть, ты отказываешься подчиниться приказу? — спросил Перси, вскидывая лазерное ружье.

— Полегче, Перси, — заметил Линкольн, мягко отводя ружье в сторону. — Я сам понесу его проектор.

Перси поколебался, потом пожал плечами, соглашаясь с предложением Линкольна.

К ночи они добрались до одного из своих укрытий и пересчитались. Парня, который считал себя невидимым, с ними не оказалось.

— Так он действительно исчез, — заметил кто-то.

— Ничего подобного, — возразил Линкольн. — Он просто сбежал и направился на плантацию Гаса Свенесгарда.

— Что? — воскликнул Перси. — А ты, значит, вот так просто взял да и дал ему уйти? Если тебе было известно, что он дезертир, почему ты не пристрелил его?

— Всех не перестреляешь, Перси, — мрачно огрызнулся Линкольн. — С тех пор, как ты начал использовать эти проекторы иллюзий, от нас сбежало довольно много парней… И если ты не прекратишь, еще очень многие последуют их примеру.

— Мне уже поздно останавливаться, — сказал Перси. — С помощью этого оружия я действительно могу пробить брешь в рядах этих вонючих чизов, могу доказать им, что они вовсе не могут считать себя непобедимыми. А без этих устройств наше поражение — всего-навсего вопрос времени.

— В таком случае, — терпеливо ответил Линкольн, — советую использовать их на полную мощность. Причем, чем быстрее, тем лучше. Пока с тобой еще остается хоть немного людей.

— Джоан, — сказал Пол Риверз.

Джоан Хайаси, сидящая на кровати в их ноксвилльском номере отеля, освещенная багровыми лучами заходящего солнца, откликнулась:

— Что, Пол?

— Тебе хочется чего-нибудь?

— Нет, Пол. — Она перевела взгляд на стоящий на подоконнике ящик с тропическими растениями. Потом улыбнулась. Улыбнулся и Пол Риверз.

«Может, лечение и довольно необычное, — подумал он, — но оно дает результаты. Только бы она начала испытывать интерес — нет, не только к растениям, а к людям и окружающему миру».

— Они хотят, чтобы ты убил Перси Х, да? — спросила она. — Я подслушивала. Хотела услышать, о чем вы говорите.

Не глядя на нее, он ответил:

— Да, хотят.

— И ты собираешься сделать это? — безучастно спросила она.

— Не знаю. — Он поколебался, и продолжал: — А, по-твоему, как мне поступить? «Это что-то новенькое, — с иронией подумал он, — доктор просит совета у пациента».

— Будь счастлив, — сказала Джоан. Поднявшись с кровати, она подошла к своему недавно приобретенному ящику с цветами, наклонилась и принялась перебирать пальцами землю. — Все эти политические движения, философские учения и идеалы, все эти войны — всего-навсего иллюзии. Старайся не нарушать свой душевный покой; не существует правды или неправды, побед и поражений. Есть только отдельные люди, и каждый из них совершенно одинок. Научись одиночеству, наблюдай за летящей птицей, но не рассказывая никому, даже не запоминай этого, чтобы рассказать кому-нибудь потом. — Она повернулась к Полу. Голос ее стал тихим и напряженным. — Пусть твоя жизнь остается тайной, каковой она и является. Не читай газет, не смотри телевизор. Не нужно…

«Эскапизм, — думал он, слушая ее гипнотический голос. — Нужно быть настороже — все это очень убедительно, но ложно».

— Хорошо, — наконец сказал он, прерывая поток ее слов, — если я буду просто сидеть, тупо уставясь на собственные руки, что будет с моими пациентами? Что станет с людьми, которым я мог бы помочь?

— Думаю, они так и останутся при свом безумии, — ответила Джоан. — Зато ты, по крайней мере, не разделишь их участи.

— Но нельзя же не признавать реальности.

— Реальность — это моя рука. А вот война — это лишь сон.

— Разве тебя не волнует, что человечество порабощено существами с другой планеты? Разве тебя не волнует, что все мы, возможно, скоро умрем?

— Я все равно когда-нибудь умру. А когда это случится, не все ли мне будет равно, живы остальные, или нет?

Пол Риверз почувствовал, как его захлестывает волна тупого отчаяния. «Она так невозмутима, — лихорадочно думал он, — так надежно укрыта за своими шизоидными линиями обороны. За этим своим праведным фасадом. Какой абсолютный эгоизм, какая вызывающая самовлюбленность». Опустив глаза, он увидел, что руки его сжаты в кулаки. «Боже мой, — подумал он, — что я делаю? Я никогда не бил пациентов, я их только слушаю. Должно быть, она все же зацепила меня, проникла в какой-то глубокий колодец бессознательно подавляемого мной в душе балканиизма». Он бросил на нее взгляд и заметил, что она внимательно наблюдает, ощущая его отчаяние, гнев и страх.

— Вам кажется, будто эта ваша маленькая война — важное дело, — сказала она. — Но для меня она — всего лишь мелкая и ничего не значащая стычка в куда более серьезной борьбе.

— Интересно, что же это за борьба?

Не говоря ни слова, Джоан указала на ящик с растениями. Среди цветов схватились две группы муравьев — красные и черные. Пол уставился на переплетающиеся в борьбе тела и челюсти, сомкнувшиеся на врагах, потом отвернулся, не в состоянии вымолвить ни слова. «А может это я, — мелькнула у него мысль, — живу в мире снов и утешительных иллюзий? И настоящий эскапист это как раз я?»

Тут он заметил, что Джоан по-прежнему наблюдает за муравьями. Но не с состраданием — на ее безмятежном как у Будды лице играла легкая нежная улыбка.

К своему удивлению, Гас Свенесгард обнаружил, что после Великой Битвы он все еще жив. А живой мог позволить себе удовольствие отдать должное противнику.

— Да, в этих горах засели ниги, что надо, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он как раз тащился по коридору собственного отеля, намереваясь выйти наружу, на яркое утреннее солнышко. Остановившись на крыльце, он вдохнул изрядное количество доброго, пыльного воздуха, приправленного здоровым запахом прелой травы; затем провел рукой по давно не бритому подбородку, откашлялся и сплюнул.

— Видать, пора завязывать с куревом, — пробормотал он себе под нос. Но в глубине души он прекрасно понимал, что на такое у него попросту не хватит силы воли.

Поэтому он вытащил сигару и прикурил от зажигалки.

«Да, — подумал он, — так-то лучше». Ничто так замечательно не забивало старый противный табачный вкус во рту, как новая затяжка. Свен выпустил дым и спустился по ступенькам, аккуратно переступив провалившуюся. Он направился вдоль по улице к лагерю заключенных. Лагерь представлял собой несколько свободных участков, обнесенных колючей проволокой, на которых содержались дезертиры-ниг-парты. Их количество на плантации Гаса все возрастало. Со времени битвы фантомов жидкий ручеек отступников превратился в бурлящий поток. «Если они и дальше будут использовать свою машину иллюзий, — сказал себе Гас, — то мои дела пойдут в гору».

Дойдя до проволочной изгороди вокруг лагеря пленников, он несколько минут постоял, приводя мысли в порядок. «Нет, все-таки не стоит, — наконец решил он, — держать этих славных черных жеребцов в загоне без дела. Наверное, лучше бы было организовать здесь какие-нибудь общественно-полезные работы. Во-первых, стоило бы организовать здесь фабрику по изготовлению табличек вроде: „Требуются рабочие“, „Давайте объединимся“, — и все такое прочее. А чтобы выплачивать им зарплату, нужно будет организовать фабрику по производству купюр. Кажется, в музее остались старинные матрицы денег конфедератов, которые и посейчас прямо как новенькие, будто их гравировали не во времена Джеффа Девиса.

А как только мы напечатаем денежки, — радостно подумал он, — начнем приводить эту дыру в порядок. Строить дороги, ремонтировать ионокрафты. А заодно и создавать порядочное правительство». Он начал мысленно составлять список всех своих родственников и близких друзей. Разумеется, для них придется организовывать специальные должности… А кроме того, он создаст штат чиновников-функционеров с совершенно неопределенными обязанностями, состоящий из всех хороших ребят Теннесси, с которыми он вась-вась. «Надо бы включить в их число и несколько правильных нигов, — прикинул он. — Иначе нипочем не успокоятся».

Тут он заметил тощую, сутулую фигуру дока Бернса, только что появившуюся из-за ворот лагеря.

— Ну, как дела, док? — спросил Гас.

— Этих людей нужно немедленно вывезти отсюда. Здесь самый настоящий рассадник болезней.

— Может, снова отправить их воевать, а? Они ведь сбежали от ниг-партов, так пускай теперь сражаются с ними.

— Эти ниги, — ответил док Бернс, — сбежали не от партов, они сбежали от нового оружия. И вряд ли им захочется воевать против того же самого оружия. Они и так хлебнули лиха, сражаясь на той стороне, так что вряд ли…

— Но, — сказал Гас, — я ведь все равно собираюсь очистить эти горы раз и навсегда. Я вовсе не собираюсь сдаваться. Я просто не могу сдаться…

— Используй роботов.

— Знаете, док, может, в этом что-то и есть. «На армию роботов, — подумал Гас, — иллюзии, скорее всего, и не подействуют». В любом случае, идею стоило проверить.

— Массированное наступление на ниг-партов, — громко объявил он, — с использованием исключительно автоматического и гомеостатического оружия.

Док Бернс скептически заметил:

— И где же, интересно, вы достанете такое оружие?

— У моих червяков, — сказал Гас. — Я заставлю Меккиса дать мне лучшее из того, что у них есть. Может, это будет нечто такое, чего мы еще вообще в глаза не видели. — Он развернулся и быстро ушел.

— Предскажи-ка что-нибудь, — приказал Меккис.

— Будущего нет! — Оракул испустил долгий усталый вздох.

— Если ты больше ни на что не способен, — сказал Меккис, — я могу тебя заменить.

— Вы хотите сказать, убить. Впрочем, не имеет ни малейшего значения, сколько я проживу — часом больше или часом меньше. Мы все равно уже мертвы, хотя еще и не подозреваем об этом.

— Охрана! — рявкнул Меккис в интерком. Почти тут же в кабинет ворвался человек-охранник. Подрагивающим языком указывая на Оракула, Меккис распорядился: — Пристрелите его.

— Ваша собственная смерть… — начал было Оракул, но договорить свое пророчество не успел.

— Вытащите отсюда труп и закопайте где-нибудь, — велел Меккис охраннику. Настроение у него испортилось. Как только охранник покинул кабинет, он вызвал своего электронщика. — Включи усилитель, — распорядился он. — Я хочу связаться с Перси Х.

Электронщик сориентировал мыслеусилитель в предполагаемом направлении нынешнего пребывания Перси Х, затем настроил его на соответствующую частоту мозговых волн. Тем временем Меккис с помощью своих сущиков напяливал шлем-передатчик.

— Перси, — глубоко сконцентрировавшись, подумал он, прикрыв холодные глаза.

Наконец поступила ответная мысль:

— Это Перси. Я здесь.

— На основании моих изысканий, — передал Меккис, — единственная наша надежда на победу — это адское оружие. Думаю, ты должен воспользоваться им. — Он тщательно скрывал и глушил все свои сомнения, стараясь передавать только ощущение неотложной необходимости.

— Буду только рад сделать это, — ответил Перси, — если проживу достаточно долго.

— Что ты имеешь в виду?

— Меня атакует ваш приятель Гас. Он окружил меня и долбит автоматическим ганийским оружием. Похоже, на сей раз он меня поймал.

Меккис сконцентрировался, и через мгновение уже смотрел глазами Перси Х. Повсюду виднелись автоматические танки, войска и ионокрафты самых разных типов и размеров. И у всех была только одна цель — убивать.

«Я не справился, — подумал Пол Риверз, лежа во тьме. — Я уже схватил его за глотку, но он оказался слишком силен, и мы схватились слишком близко от машины. Он каким-то образом ухитрился дотянуться и включить ее. И теперь наконец часы остановлены».

Однако Пол не стал впадать в панику. Еще не время сдаваться. Он постарался расслабиться и вернуть себе ясность мысли. Поскольку сейчас его ничто не отвлекало, это оказалось довольно просто.

«Такое впечатление, — наконец решил он, — что моя автономная нервная система справляется с телом вполне удовлетворительно. Сознание все еще функционирует, находится под влиянием каких-то внешних факторов, берущих начало в физическом теле. Мое тело, как и сознание, также вполне дееспособно, хотя с уверенностью такого утверждать нельзя, поскольку, возможно, это лишь приказы моего мозга».

Для пробы он велел своей руке двинуться в направлении машины, но тут же столкнулся с новой проблемой: теперь он не знал, где верх, а где низ, не говоря уже о том, где находится машина. Лишенный осязания, он не мог действовать.

«И все же, — подумал он, — если я буду ощупывать пространство, то у меня хорошие шансы, что в конце концов я нащупаю машину, смогу стукнуть по ней, и, возможно, повредить. Это, насколько мне помнится, довольно хрупкое устройство».

Довольно долго Пол Риверз был занят тем, что посылал сигналы своему телу, приказывая ему повернуться, шевельнуть ногой, взмахнуть руками. Насколько он мог судить, ничего не происходило — он даже не чувствовал опоры под ногами. Похоже, что даже сила притяжения — явление исключительно повсеместное — больше не действовала.

И тут он ощутил нечто вроде легкого головокружения.

«Должно быть, это свидетельство усталости», — мелькнула надежда, и он с новой силой возобновил свои попытки. Но ничего по-прежнему не происходило.

«Чем дольше машина будет включена, — сообразил он, — тем больше вреда она принесет. Ее воздействие имеет концентрический характер, и Бог знает, где оно ослабевает и исчезает. Нужно что-то придумать».

Тут ему в голову пришла одна мысль. Согласно теориям Балкани, Джоан Хайаси, поскольку она не принадлежала к коллективной реальности благодаря «Терапии Небытия», должна быть невосприимчивой к воздействию машины. «Это означает, — сообразил он, — что Джоан может отключить ее».

Он приказал своему голосу крикнуть, а губам — сложить слова:

— Джоан! Выключи машину! — Он снова и снова посылал приказы своему телу, совершенно не представляя, издает он при этом какие-нибудь членораздельные звуки или нет. Он не прекращал своих усилий на протяжении, как ему показалось, целого часа… Но тьма не отступала.

И снова пауза… Ключ, если таковой вообще существовал, был сокрыт где-то в теориях Балкани. Но где именно? «Жаль, — сказал он себе, — что я не изучал „Терапию небытия“ и „Теорию центра“ более внимательно, лишь пробежал их глазами.

«Теория центра».

Возможно, в ней-то все и дело».

Согласно «центральной» гипотезе Балкани, существовала некая «центральная точка», через которую осуществлялся контакт любой частицы материи с любой другой частицей, независимо от разделяющего их расстояния. Именно через эту центральную точку осуществлялись телепатические контакты на больших расстояниях. На основании своей теории Балкани смог обучить довольно значительное число людей — вроде Перси Х — проникать в сознание других на значительном расстоянии. Но, в действительности, теория предполагала, что при соответствующих условиях любой человек способен установить телепатический контакт. Ведь все мы так или иначе связаны с «центральной точкой».

«Это означает, — сообразил Пол, — что и я могу выступать в качестве телепата, по крайней мере, теоретически. При условии, что Балкани был прав».

Его мысли снова вернулись к Джоан Хайаси. Разумеется, он не мог быть уверен, что машина не воздействовала на нее. Но если нет, то в настоящий момент она, возможно, являлась единственным существом в системе, с которым имело смысл вступать в контакт. Пытаться же вступать в контакт с кем-либо еще означало разделить его слепоту, слить свою слепоту со слепотой других.

Как там Балкани писал насчет формирования личности? Она, мол, образуется благодаря избирательной осведомленности. «Я — Пол Риверз, — наконец осознал он, — поскольку ничего не знаю об ощущениях кого-либо другого, например Джоан Хайаси. В обычных условиях мои собственные ощущения заглушили бы все, что я мог бы воспринять от нее. Но сейчас, когда у меня какие-либо ощущения полностью отсутствуют, даже самые смутные ее ощущения должны восприниматься гораздо сильнее, чем мои собственные».

Он начал с того, что попытался почувствовать себя женщиной.

«Я маленький, хрупкий, легко ранимый, — убеждал он себя. — Я воспринимаю действительность, скорее как инь, нежели как Ян. Я чувствительный, изящный, грациозный».

Вскоре он понял, что воображать все это, если как следует убедить себя в необходимости, совсем нетрудно, поскольку не мешают внешние раздражители.

«А теперь, — решил он, — когда я стал женщиной, я должен индивидуализировать ее, стать не какой-то, а вполне определенной женщиной. И я отлично знаю, какие именно черты характера определяют сущность Джоан. Это отстраненность от окружающего мира. Она, похоже, самая отстраненная от всего женщина на планете. Поэтому я, чтобы стать ей, тоже должен отстраниться от всего, причем настолько, что даже судьба всего человечества должна стать мне безразлично».

«Интересно, как легко расщепляется моя личность», — отметил Риверз. Он всегда думал, что такое под силу исключительно шизофреникам, но в действительности все оказалось необычайно просто — по крайней мере, в том мире, который сейчас его окружал.

«С другой стороны, — с мрачным удовлетворением подумал он, — может, я и впрямь шизофреник, только никогда этого не замечал».

Потом, совершенно внезапно, он что-то почувствовал. Очень слабое, и все же почему-то жизненно важное ощущение. Он тут же понял, что источник ощущения находится за пределами его воображения. Холод. И давление. Он на чем-то сидел. На чем-то твердом. Ощущение было слишком острым, чтобы быть воображаемым. Да, он действительно был женщиной. И, открыв глаза, он понял, что эта женщина — Джоан.

По земле перед его глазами бесцельно ползали взад и вперед муравьи, совершенно дезорганизованные. Некоторые из них лежали на спинках и беспомощно дрыгали лапками, другие слепо метались из стороны в сторону. Стемнело, следовательно, прошло немало времени, возможно, несколько часов. Джоан сидела, слушая то нарастающий, то затихающий вой и плач диких зверей, который эхом отдавался в окрестных лесах, и Пол ее ушами тоже слышал их стоны. Он ощущал удовольствие, которое она испытывала от этих звуков, чувствовал, что она наслаждается ими, как музыкой. Он понимал, насколько равнодушна она к страданиям несчастных созданий. Его охватило такое отвращение, что он едва не прервал контакт, не разорвал ту тончайшую нить, которая связывала их сознания.

«Не мое дело, — осознал он, — судить Джоан». А разобравшись, он понял, что снова воспринимает окружающее через ее чувства и мысли. Это оказалось самым непривычным. Ее мысли напоминали мысли существа, которое родилось на совершенно иной планете, настолько чуждыми они ему показались. И все же в них присутствовало нечто знакомое.

«Значит, и я, отчасти, в глубине души испытывал подобные чувства, — подумал он. — Это та часть меня, которая всегда предпочитала наблюдать, а не действовать».

«Ладно, Джоан, — подумал он. — Смотри». Он послал мысленный приказ правой руке девушки, веля ей подняться. Рука чуть заметно дрогнула, но осталась на месте.

«Ну, помоги же мне, Джоан», — в отчаянии подумал он, вложив в эту мысль всю свою волю.

И она помогла. Ее правая рука поднялась и замерла перед лицом. Джоан уставилась на нее с удивлением и восторгом, думая, что движение произошло само собой. У девушки не было ни малейшего желания сопротивляться. Какие бы приказы он ни отдавал ее телу, оно послушно подчинялось, а его хозяйка просто наслаждалась ощущением того, что кто-то незримый овладел ее телом.

Он велел ее телу встать. Оно встало. Он велел пойти к пещере. Оно пошло.

«Насколько же сильное ощущение, — подумал Пол, — чувствовать реальность через тело и систему восприятия другого человека. Мне постоянно приходится делать скидку на ее меньшие габариты и меньший вес, равно как и на особое строение ее тела». Он уже вошел в пещеру… И остановился, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в кромешной темноте. Когда глаза немного привыкли е темноте, он увидел нечто, потрясшее его куда сильнее, чем что-либо виденное за последние дни. Он увидел самого себя.

Тело Пола Риверза лежало рядом с телом Перси Х. Только тело Пола Риверза дышало. А вот тело Перси Х — нет.

«Неужели это я?» — спросил себя Пол. Оба тела были покрыты кровью, и Пол, пережив первое потрясение, наконец, сообразил, что произошло. Когда машина заработала, Пол вцепился в Перси Х. Когда же Риверз начал буйствовать, пытаясь разбить машину, вместо этого он яростно бил и пинал Перси и в конце концов забил его до смерти. Причем ни тот, ни другой не имели ни малейшего понятия, что происходит.

Правда, и сам он не остался невредим. Пол, используя тело Джоан, нагнулся, пытаясь рассмотреть тела поподробнее. Все пальцы у него на руках были сломаны, а руки сплошь покрыты ранами и ссадинами. Пол в бессильной ярости молотил ими по каменному полу пещеры.

Он осторожно двинулся вперед, протянул руку и выключил машину.

И его тут же пронзила острая боль!

Стоило машине смолкнуть, как он снова очутился в своем искалеченном теле, а его мозг буквально изнемогал под градом болевых сигналов из множества пораненных мест на теле.

К счастью, всего через несколько мгновений сознание покинуло его.

Большинство запахов практически не беспокоили ко всему привычного Гаса Свенесгарда, но вот по какой-то непонятной причине едва уловимый запах озона, электричества в телестудии страшно раздражал. «Вообще-то могли бы, — распаляясь, подумал он, — время от времени здесь и проветривать». Но, возможно, раздражение было вызвано тем, что ему предстояло.

К передаче он как будто готов. Гас лично проследил за размещением шпаргалок, по которым ему предстояло читать заранее подготовленную речь. Он же лично выбрал трогательную, патриотичную музыку, которая должна была негромко звучать во время его выступления.

Он лично написал тексты информационных сообщений, чтобы передавать в эфир на протяжении всего дня, готовя мир к великому моменту.

Бросив взгляд в сторону входа в студию, Гас увидел только что появившегося доктора Пола Риверза с держащей его под руку Джоан Хайаси. По перевязанным рукам доктора Риверза и его легкой хромоте Гас догадался, что с тем произошел какой-то несчастный случай. Возможно даже, как результат чрезмерных возлияний по случаю праздника. Улыбаясь своей самой лучшей улыбкой прожженного политика, Гас двинулся им навстречу, чтобы поприветствовать.

— Эй, — дружелюбно начал он, довольный тем, что увидел друзей, — не замечаете, какой здесь странный запашок? Или, может, это у меня от волнения? — Он нервно уставился на Пола Риверза, ожидая от того профессионального ответа.

— Нет, лично я ничего не заметил, — весело ответил Пол Риверз.

— Ну конечно, вам ведь никогда не приходилось управлять гостиницей, — нахмурившись, отозвался Гас. — У меня в отеле я бы ничего подобного не допустил. А то постояльцы начали бы жаловаться. — И тут его пронзило острое чувство, что Пол Риверз, возможно, просто потешается над ним. Он подозрительно взглянул на доктора. Но нет, на лице Пола не было и тени усмешки. «Похоже, — подумал Гас, — это у меня от волнения перед выступлением». Он вытер пот со лба — как всегда, в сложные моменты жизни его дряблая плоть начала обильно источать влагу.

— Вам начинать через пять минут, — сообщил очкастый техник. — Имейте в виду, мистер Свенесгард — через пять минут. — С этими словами техник умчался прочь.

— Может, примете успокоительное? — предложил Пол.

— Нет-нет, я в порядке, — пробормотал Гас. Он нервно развернулся и отправился в гримерную, выделенную ему телевизионщиками, где с облегчением приложился к бутылке любимого бурбона «Эрли Таймс». «Вот это и есть, — с облегчением подумал он, — единственное успокоительное, которое требуется Гасу Свенесгарду».

Дверь открылась. Гас поспешно спрятал бутылку за спину.

— Четыре минуты, мистер Свенесгард! — объявил очкарик-техник.

— Вали отсюда, — проворчал Гас. — Ты меня нервируешь.

Техник исчез, но Гас с мрачной уверенностью понял, что вскоре парнишка появится снова, чтобы возвестить «Три минуты, мистер Свенесгард!» Поэтому он покинул гримерку и уселся за широким современным столом, установленным перед телекамерами.

У него за спиной висел старый, еще довоенный флаг Объединенных наций. Впервые с начала оккупации Земли ганимедянами этот флаг выставлялся на всеобщее обозрение. «Неплохая задумка», — сказал себе Гас.

— Три минуты, мистер Свенесгард.

В этот момент Гаса охватило мрачное чувство, что за ним наблюдают. «Кто-то, — подумал он, — пялится на меня». Он обвел студию взглядом. Ну, точно, в студии полно народу, в том числе Пол Риверз и девка-япошка, и все они уставились на него. Не говоря уже о проклятых камерах. Но дело было не в этом.

«А, кажется, я знаю, в чем дело, — сказал он себе. — Да, это на меня сейчас смотрят все люди мира. Все население этой чертовой планеты — вот кто сейчас на меня пялится».

Разум его удовлетворился таким объяснением, но вот душа — нет. Противное чувство не покидало Гаса, вселяя в душу едва ли не страх, которому рационального объяснения не было.

— Две минуты, мистер Свенесгард, — снова объявил очкарик.

Тут Гасу, наконец, удалось локализовать источник необъяснимого страха. Он исходил оттуда, где на специальной подставке были закреплены его шпаргалки. Но возле них в радиусе десяти футов не было ни единой живой души.

— Одна минута, мистер Свенесгард.

Гасу вдруг больше всего на свете захотелось вскочить и броситься вон из студии. Интуиция буквально вопила, что продолжение приведет к настоящей катастрофе. Однако было уже слишком поздно: камеры уже наведены на него, засветилась надпись «ВНИМАНИЕ, ИДЕТ ПЕРЕДАЧА», и в студии воцарилась мертвая тишина.

«В этой студии, — в панике подумал Гас, — находится кто-то или что-то, нацелившееся прикончить меня».

Ведущий тем временем начал представлять Свенесгарда. Рядом со шпаргалками стоял техник-очкарик, готовый переворачивать их одну за другой…А, может, это был вовсе и не он? Вокруг подставки со шпаргалками собиралась какая-то странная разновидность темноты. Еще мгновение назад Гас с легкостью мог различить человека в очках, а теперь не мог.

Гас потряс головой, пытаясь стряхнуть с глаз пелену, но все было бесполезно. «А вдруг, — с трепетом подумал он, — я не смогу разобрать, что написано на шпаргалках?» Но, к счастью, тексты на карточках оставались ясно различимыми. Что же до периодически то исчезающего, то появляющегося техника, то в принципе, в студии было довольно темно, а большинство ламп направлено прямо на Гаса. Яркий свет слепил его, заставляя моргать и щуриться. Вполне возможно, эта загадочная тьма — просто следствие такого освещения.

Оператор одной из трех камер поднял палец. Он в эфире!

Как загипнотизированный, Гас вперился взглядом в шпаргалки и начал:

— Леди и джентльмены, добрый вам вечер или доброе утро! А, может, и день! Это зависит от того, где, будь оно неладно, вы проживаете на этой нашей великой, чудесной планете, в свое время дарованной нам Господом, а теперь снова возвращенной нам Божественным Провидением. Я — ваш сосед и управляю скромной тихой территорией, находящейся в южной части США, про которую вы, может, слыхали. Там, коли помните, были все эти беспорядки с ниг-партами. А зовется эта территория очень просто — Теннесси. Ну, я и решил переговорить с вами по телику запросто, так сказать, неформально, как сосед с добрыми соседями насчет мирового положения, в котором, отчасти благодаря предпринятым мной усилиям, мы с вами очутились.

Режиссер в аппаратной взглянул на управляющего студией, и оба улыбнулись. Гасу с того места, где он сидел, было их видно. «Интересно, что же, черт побери, тут такого смешного?» — со злостью подумал он.

— И теперь, — решительно продолжал он, — когда этих самых долбаных червяков наконец-то выперли, а ниг-парты убрались с гор, нам предстоит здорово попотеть, чтобы подчистить весь мусор, что накопился за время оккупации. Может, глядя сейчас на меня, вы и не думаете…

В Париже бородатый владелец кафе уже протянул руку, чтобы выключить телевизор, из которого доносилась заранее переведенная речь Гаса.

— Ну и дерьмо, — пробурчал француз.

В Риме Папа принялся переключать каналы в надежде найти какой-нибудь добрый старый вестерн.

В Киото пожилого японца, мастера дзена, разобрал такой смех, что он буквально зашелся в икоте.

В Детройте, штат Мичиган, сборщик ионокрафтов просто швырнул в экран банку из-под пива.

Однако не подозревавший обо всем этом Гас продолжал…

— …может, конечно, вы и думаете, что для такого дела лучше бы подошел какой-нибудь крутой вояка. Так ведь наши вояки не справились и, более того…

Что-то пошло неправильно. Речь вроде бы звучала не совсем так, как он ее сочинил. Или так? «А, может, кто-то ее подправил? — спросил он себя. — Или, может, я перепутал шпаргалки?»

— Нет, единственно пригодный для такой работы человек — это парень, вроде меня, настоящий клоун.

Гас запнулся на полуслове, и еще раз пробежал глазами карточку. Да, там так и было написано. «Клоун».

Карточка стала переворачиваться, но теперь Гас не смог разглядеть переворачивающую ее руку.

На обратной стороне красовалось: «Деревенщина, напыщенный, посредственный демагог». Карточка снова перевернулась. «Лицемер, эгоманьяк, напыщенный расистский ублюдок» — значилось там.

«Боже мой! — подумал Гас. — Ведь именно так обзывал меня голос по видофону».

И, не отдавая себе отчета в том, что делает, он вскочил и закричал:

— Эй, ты, там, возле шпаргалок, ты кто такой? Ты что такое творишь?

Тьма стала надвигаться, устремилась в его сторону подобно ледяному ветру, и голос, тот же самый голос, который он слышал по видофону, сказал:

— Я — твое внутреннее я, высвобожденное моим презрением к тебе и ко всему тому, что ты отстаиваешь, вызванное к жизни великой тьмой. Я нахожусь вне пространства-времени, и я — твой судья. — Тут тьма поглотила Гаса, и он снова очутился в загадочном и ужасном положении, в котором пребывал еще совсем недавно: бестелесный, в абсолютной тишине, в кромешной темноте, наедине с собственным меркнущим отражением в треснувшем, потускневшем зеркале. В комнате собственного отеля.

Он закричал, но не услышал собственного крика.

Зато его услышал Пол Риверз.

И персонал телестудии услышал его тоже.

Равно как и весь остальной мир, или, скорее, та ничтожная его часть, которая все еще слушала Гаса и стала свидетелем его фиаско.

Режиссер отключил Гаса от эфира и запустил единственное, что оказалось под рукой — рекламу популярного сорта сигарет с марихуаной под названием «Беркли-Бу» со слоганом «Крошечный лучик калифорнийского солнца».

Пол вскочил со своего места и, прихрамывая, ринулся к Гасу, готовый оказать любую посильную помощь. Он видел, как Гаса затягивает смутный водоворот, поглотил, а потом исчез так же внезапно, как и появился.

«Черт возьми, — подумал Пол, вспоминая эффекты при использовании проектора иллюзий Балкани, — этот феномен, возможно, является каким-то последствием воздействия дьявольского оружия».

— В чем дело? — спросил он Гаса, обхватывая коротышку за плечи.

— Вы врач? — пробормотал Гас, ошалело моргая.

— Точно, — ответил Пол, понимая, что Гас едва его видит. — Не беспокойтесь, я займусь вами, — продолжал он, уводя Гаса из освещенного лампами пространства перед камерами и из столь вожделенной Свенесгардом политической и военной власти.

В комнате отдыха их дожидались доктор Чоит и Эд Ньюком. Увидев их, Гас неуверенно промямлил:

— Н-ну и к-как я вам?

«Скорее всего, — подумал Пол, — правда не пойдет тебе на пользу. Но и откровенной лести ты не поверишь».

— Это было ужасно, — сказал Пол Гасу Свенесгарду. — По подсчетам рейтинга передачи, к ее концу вас во всем мире смотрела всего горстка людей, в основном, из вашего родного Теннесси. Зато в самом начале выступления у вас была самая большая аудитория за всю историю телевидения».

— Вы ведь разбираетесь в психологии, — спросил Гас, — не так ли, сэр?

— Если в ней кто и разбирается, — вмешался Эд Ньюком, — так это Пол.

— Вы могли бы мне помочь? — спросил Гас, с тревогой глядя на Пола. — Не могли бы писать для меня речи, которые заставили бы людей изменить свое мнение обо мне? А еще посоветовать, что делать, чтобы завоевать их симпатии?

— Да, кстати, — вмешался доктор Чоит, — мы как раз собирались предложить вам наши коллективные услуги именно в этом качестве.

Пол тоже с восхищением уставился на Гаса. «Ты провалился, — подумал он, — но уже через какое-то мгновение снова встал на ноги, готовый попробовать что-нибудь другое, готовый ощутить всю горечь собственных ошибок. Ты никогда не сдаешься. И Всемирная психиатрическая ассоциация будет только рада захватить контроль над твоей кампанией… Держа тебя лишь в качестве номинальной фигуры, хотя ты, конечно, всегда должен будешь воображать, будто именно ты заправляешь всем и вся. Мы достаточно мудры, чтобы позволить тебе это. И таким образом станем самой влиятельной политической силой на весь период этого беспорядочного возрождения — возможно, достаточно влиятельной даже для того, чтобы сделать тебя королем, по крайней мере, до тех пор, пока снова не заработают нормальные демократические институты».

К этому времени Гас Свенесгард уже успел взять себя в руки. Он начал что-то возбужденно втолковывать доктору Чоиту. Очевидно, это были новые планы, наметки, задумки, прикидки на будущее. Доктор Чоит и Эд Ньюком только кивали с профессиональными улыбками, отлично зная, где на самом деле находится реальная власть.

Пол, наконец, почувствовал, что буквально восхищается Гасом, но тут он в первый раз повнимательнее пригляделся к доктору Чоиту. То ли ему показалось, то ли во взгляде доктора Чоита действительно читался некий холодный расчет?

Пол отогнал эти мысли и заставил себя навесить на лицо такую же профессиональную улыбку, какие красовались на лицах коллег. И подумал: «Если мы не можем доверять самим себе, то кому же можно доверять?»

Это показалось ему достойным вопросом. Но к несчастью, он пока что не мог найти на него столь же достойного ответа.