Величествен и страшен тропический лес Гватемалы. На несколько десятков метров вверх поднимаются плотной стеной гигантские деревья, стремясь к животворному солнцу. Их могучие кроны не пропускают на землю ни одного луча; все живое — щебечущие птицы, разноцветные бабочки, резво перелетающие с ветки на ветку обезьяны, даже большие желтобрюхие лягушки — находится наверху, ближе к свету.

Внизу же, у подножия лесных гигантов, царит вечный душный полумрак и безмолвие. Только медленно проползают среди куч старых листьев гибкие змеи, да изредка беззвучно промелькнет владыка этих мест — пятнистый ягуар. Массивные канаты ползучих растений тесно обвивают стволы, спадают причудливыми петлями вниз, перекидываются мостами с одного дерева на другое. Толстые корни, сухие и полусгнившие ветви, белесые, упрямые травы, густой и колючий кустарник преграждают путь на каждом шагу.

И вдруг, совершенно неожиданно, среди этой первозданной глуши путешественник наталкивается на развалины величественного храма. Он стоит на высокой ступенчатой пирамиде. Неподалеку расположено другое здание — большой дворец, стены которого украшены яркими росписями и лепными фигурами ягуаров и извивающихся клыкастых змей. А за ним виднеется еще один храм, другой дворец, еще и еще…

Перед строениями рядами стоят высокие каменные плиты — стелы. Молчаливо глядят на чуждого пришельца люди в пышных одеждах, высеченные на лицевой стороне этих стел. Бесстрастны их лица с миндалевидными, слегка косящими глазами. Кто они? Божества или давно забытые правители? Может быть, о них и их делах говорят ровные строчки прихотливых загадочных письмен, помещенные по бокам и на обороте плит…

Буйная тропическая растительность, столетиями сражавшаяся с творениями человеческих рук, во многих местах одержала победу. Опрокинуты на землю стелы; могучие корни деревьев разорвали облицовку пирамид, выворотили массивные камни из стен… Видно, что джунгли беспрепятственно хозяйничали здесь долгие годы.

Начиная с XVI века путешественники неоднократно наталкивались на такие развалины в лесах Гватемалы, Гондураса и южной Мексики. Они не походили на скромные селения местных индейцев. Никто не мог сказать ничего ни о времени создания этих городов, ни о причинах их гибели. Загадка казалась неразрешимой.

В 1837 году американский путешественник, неутомимый исследователь древностей, Джон Ллойд Стивенс, странствуя по джунглям Центральной Америки, обнаружил в тропическом лесу Гондураса развалины такого древнего города. Все здесь поражало взор. Среди густой зелени виднелись высокие каменные стелы; одни из них еще стояли вертикально, другие рухнули вниз или были разбиты. На стелах среди причудливой путаницы орнаментов и столбцов загадочных письмен были высечены фигуры людей в пышных одеждах. Почти вросшие в землю огромные каменные алтари с рельефными изображениями масок божеств лежали у их ног. Пирамидальные постройки, возвышавшиеся над вершинами деревьев, едва угадывались под густым покровом растительности. Фасады зданий и широкие лестницы, ведущие к их плоским вершинам, были разрушены корнями деревьев и лианами, проросшими в расщелинах кладки.

Потрясенный этим зрелищем Стивенс писал в своей книге:

«Город был необитаем. Среди древних развалин не сохранилось никаких следов исчезнувшего города, с его традициями, передаваемыми от отца к сыну и от поколения к поколению. Он лежал перед нами, словно корабль, потерпевший крушение посреди океана. Его мачты сломались, название перлось, экипаж погиб. И никто не может сказать, откуда он шел, кому принадлежал, сколько времени длилось его путешествие и что послужило причиной его гибели…»

«Огромные корни опрокинули с постамента один из монументов, вокруг другого обвились ветви, и он висел в воздухе, третий был опрокинут на землю и весь окутан вьющимися растениями. Еще один, наконец, стоял вместе с алтарем посреди целой рощицы деревьев, словно охранявших его покой и защищавших его, как святыню, от солнца. В торжественной тишине леса он казался божеством, погруженным в глубокий траур по исчезнувшему народу…»

«Какой же народ построил этот город? — задавал вопрос Стивенс. — В разрушенных городах Египта, даже в давно заброшенной Петре, чужестранец знает в общих чертах историю того народа, следы деятельности которого он видит вокруг. Америку же, по словам историков, населяли дикари. Но дикари никогда не смогли бы воздвигнуть эти здания или покрыть резными изображениями эти камни… Архитектура, скульптура и живопись, все виды искусства, которые украшают жизнь, процветали когда-то в этом пышно разросшемся лесу. Ораторы, воины и государственные деятели; красота, честолюбие и слава жили и умирали здесь, и никто не знал о существовании подобных вещей и не мог рассказать об их прошлом…»

Стивенс назвал эти безымянные руины Копаном — по имени небольшой индейской деревушки, расположенной подле них.

Какой народ воздвиг эти замечательные памятники? Чьими руками построены они? Почему творцы бросили свои города, достигавшие иногда огромных размеров, отдав их в добычу тропическому лесу? Что вынудило к этому их обитателей? Эти вопросы волновали не только Стивенса.

Было высказано немало предположений, догадок, фантастических гипотез. Создание таинственных городов поочередно приписывалось древним египтянам, индийцам, смелым мореходам — финикийцам и даже сказочным обитателям Атлантиды. Истина, как это нередко бывает, открылась далеко не сразу.

Археологи и этнографы, историки и языковеды немало поработали, чтобы установить, кем и когда была создана эта своеобразная цивилизация в джунглях. Но в конце концов крупицы строго проверенных фактов, складываясь в единое целое, позволили нарисовать достоверную картину далекого прошлого. Исследованиями ученых было выяснено, что в первых веках до нашей эры предки современных жителей этих областей — индейцы майя — создали здесь ряд государств, периодом расцвета которых были III–VIII века нашей эры. По своему общественному устройству эти города-государства напоминали Древний Египет или Шумер.

Во главе каждого майяского государства стоял правитель, считавшийся олицетворением бога на земле. Его окружали представители родовитой знати и жрецы. Этот господствующий класс беспощадно угнетал рядовых земледельцев, живших в небольших поселках вокруг главного города, и рабов. Тяжек был их труд: у майя того времени имелись только каменные и деревянные орудия; металлов они не знали. Под палящими лучами солнца они срубали каменными топорами деревья, чтобы расчистить поле для посева; возделывали кукурузу, сладкий картофель, фасоль, тыквы, табак, томаты, ваниль и какао. Надрываясь, рабы и общинники тащили многотомные глыбы камня для величественных построек — дворцов и увенчанных храмами, рвущихся к небу пирамид, строили широкие, прямые как стрелы дороги, покрывали чудесной резьбой каменные стелы.

Их тяжкий труд обеспечивал легкую жизнь не только родовой знати, но и прислужникам. Могущественное и многочисленное жречество майя также жило за счет пота и крови простых тружеников. Человек тогда был почти беспомощен перед могучими силами природы. Солнце, которое то ласкало молодые всходы и помогало им созревать, то сжигало их беспощадным зноем; сносившие всё ураганы и землетрясения; ливни, то поившие жаждущую землю, то заливавшие ее так, что посевы гнили, — всё это люди тех времен воспринимали как деяния божеств. Их боялись и перед ними трепетали: ведь от урожая или неурожая зависела вся жизнь общинников. Отсюда и сложные обряды умилостивления, и строительство жилищ богов — пирамид, и человеческие жертвы. А посредниками между богами и человеком были жрецы.

В ведении жречества были не только религиозные обряды, но и наука и письменность, достигшие значительного развития. Предсказать точно время для удачного посева и жатвы, предусмотреть возможные изменения погоды, рассчитать размеры и пропорции монументального здания, успешно лечить болезни без знаний невозможно. У древних майя были труды по астрономии и математике, медицине и ботанике, географии и метеорологии, истории и мифологии. Майяские жрецы знали периоды обращения пяти планет, умели предсказывать наступление солнечных и лунных затмений, высчитали точную длину года. Был выработан точный календарь и летосчисление, начало которого отделяет от нас много миллионов лет. Раннее европейское средневековье не знало тех научных высот, которых достигли майя в первых веках нашей эры.

Майя создали обширную литературу. У них были подробные исторические хроники, замечательные эпические произведения, выразительные лирические стихотворения, легенды и сказки. От всего этого богатства до нашего времени дошли лишь жалкие остатки. Испанские завоеватели, захватившие Центральную Америку в XVI веке, беспощадно уничтожали нее древние книги индейцев. Из чудом сохранившихся отдельных произведений майяской литературы и взяты почти все эпиграфы в этой книге.

О тех, кто строил города, о том, как жили и трудились простые люди в те далекие времена, об их маленьких радостях и больших горестях и рассказывает эта повесть. Действие происходит в больших городах майя — Ололтуне, Тикале, Копане — и в селениях Цолчен и Чаламте в VIII веке нашей эры.

Лучше всего спится ранним утром.

Свежий предрассветный ветерок приятно холодит разгоряченное сном тело. Утихли насекомые, жаждавшие крови спящих; даже злые демоны, духи ночи, тревожащие сон, удалились на покой.

— Пора вставать, сынок!

Голос матери — самый родной на свете голос — и то не сразу выводит из забвения; в голове еще проносятся разрозненные видения. Хун-Ахау*[1] приподнимается, протирая глаза и потягиваясь. Как хочется спать! Но при взгляде на отца сразу вспыхивает воспоминание: ведь скоро он, Хун-Ахау, будет взрослым! Скорее, скорее, ведь он уже не маленький!

Отец сидит у пылающего очага, поджидая своего первенца. Завтрак уже готов. Несколько пригоршней воды, брошенных в лицо, окончательно приводят в себя юношу. Он почтительно приветствует отца и усаживается около него.

Трапеза продолжается недолго. Отец проглатывает несколько еще горячих кукурузных лепешек, зачерпывает из горшка вареную фасоль. Хун-Ахау медленно жует одну-единственную лепешку — он еще получает порцию подростка. Скоро, после праздника совершеннолетия, он будет считаться взрослым, и тогда его порция изменится. А пока он стойко отводит глаза от тайком подсунутой матерью половинки другой лепешки: хороший юноша всегда воздержан во всем!

— Пошли!

Хун-Ахау поднимается вслед за отцом, бросив мимолетный взгляд на лежащую половину лепешки. Маленькие брат и сестра еще спят, ровно посапывая. Мать осторожно выбирает из большого глиняного горшка размоченные в известковой поде кукурузные зерна и кладет их на зернотерку — большой плоский камень. Чтобы приготовить обед, ей придется работать много часов. Надо тщательно растереть разбухшие зерна, превратив их в тесто, испечь лепешки, сварить два горшка фасоли и огненный суп из перца… Мясо — редкий гость на столе земледельца!

Отец и сын выходят из хижины. Их дом, как и все соседние жилища, невелик и прост по устройству: по углам вбивают четыре столба, их соединяют плетенкой из гибких ветвей, обмазывают глиной — и стены готовы. Крышу настилают из больших сочных пальмовых листьев. Семье помогают все соседи, ведь постройка нового дома — радостное событие в жизни всего поселения.

Ах-Чамаль и Хун-Ахау миновали несколько соседних хижин и вышли на центральную площадь Цолчена. Проходя мимо «искусственной горы» — невысокой пирамиды, на которой стояло святилище, — отец пробормотал две молитвы: о хорошем урожае и о мирной благополучной жизни. Хун-Ахау вторил ему звонким голосом. Белый гребень храма наверху заметно порозовел — животворящий Кинич-Как-Мо* — «Солнечноглазый попугай» — бог солнца, уже начал свой ежедневный полет по небу. Неподалеку от храма стояли два дома из камня — жилища старейшины селения, батаба*, и жреца. В них было совсем тихо — там все еще спали.

Поле, на котором находились их посевы, было расположено довольно далеко. Хун-Ахау очень любил, когда по пути отец, Ах-Чамаль, что-нибудь ему рассказывал: он знал много интересных и страшных историй. Но чтобы отец начал рассказывать, надо его о чем-то спросить. Хун-Ахау вспоминает о доме батаба.

— Отец мой, почему ты не батаб? Тогда бы мы еще спали так же, как он сейчас! И почему мы должны отдавать ему часть своего урожая? Ведь он не работает на нашем поле, да и на его участке за него трудятся другие.

Ах-Чамаль поворачивает голову, смотрит на сына.

— Быть батабом не так-то просто, — отвечает он, — для этого надо происходить из знатного рода, изучить священные письмена, уметь управлять людьми, быть опытным в военных делах. Батаб собирает подати не для себя; он отправляет их ко двору нашего правителя; только благодаря молитвам великого «владетеля циновки»* и жрецов боги посылают нам хорошие урожаи. А если будет война? Кто, кроме батаба, соберет войско, раздаст вооружение из «Дома оружия», защитит наш урожай от жадного врага, дома от пожара, наши семьи от плена?

Хун-Ахау молчит. В самом деле, кто будет делать все эти важные дела, кроме батаба?

— Правда, — неожиданно добавляет отец, — когда я был мальчиком вроде тебя, мой отец рассказывал мне со слов его прадеда, что в давние-давние времена было по-другому. Батаба назначал не великий правитель. Тогда все жители поселения собирались на большую площадь и выбирали батабом любого из тех, кто им больше нравился, того, кто в бою показал свою храбрость, кто был умнее и опытнее всех. Тогда не было никаких податей, все помогали друг другу при работе, а весь урожай оставался в доме. Батаб работал в поле, как и все остальные.

— Отец мой, расскажи о путешествиях нашего предка, — просит Хун-Ахау. Он знает, что его прапрадед совершил большое путешествие, видел много чудесного; юноша очень гордился им и всегда был готов слушать о его приключениях. А отец, когда рассказывает о предке, каждый раз неизменно добавляет что-то новое и неизвестное.

— Твой прапрадед, Ах-Балам, был знаменитым охотником, — начинает отец. — Родители и братья его умерли во время великого голода. Когда же в его селении начались междоусобицы, он, юноша, только что отпраздновавший праздник совершеннолетия, ушел оттуда, взяв с собой лишь оружие и треть кукурузных зерен. Как он пришел в наше селение и стал жить здесь, ты уже знаешь.

Хун-Ахау кивает головой. Да, эту историю он знает.

— Но до того как прийти сюда, он много путешествовал, много повидал. И вот однажды, на четвертом году своих странствий, — продолжает Ах-Чамаль, глядя прямо перед собой, — твой прапрадед попал в дремучий лес. Много дней он и юл по этому лесу, не видя ни одной человеческой души, и временами ему казалось, что он приближается к Шибальбе — царству мертвых — так таинственны и страшны были на росли. Он ползком пересекал огромные болота, духи которых старались утащить его вглубь. Много раз Ах-Балам встречал владыку лесов, почтенного ягуара, но наш предок становился на колени, и владыка проходил мимо, не трогая скитальца. Наверное, ягуар знал, что встретившийся ему, носит его имя*. Питался Ах-Балам водяными лилиями и птицами, которых ловил силками из своих волос.

И вот однажды, ранним утром, он вышел на небольшую поляну, посредине которой стояла огромная человеческая голова, высеченная из камня. Такие каменные головы иногда встречаются и в лесных чащах, и среди полей. Но никто не знает, чьи руки вытесали их и когда. Велико было искусство мастеров, сделавших эту голову, потому что она казалась живой, и нашему предку почудилось, что глаза ее следят за ним. Но твой прапрадед был бесстрашным человеком; он смело подошел к голове вплотную и, потрясая боевой палицей, воскликнул: «Я тебя не боюсь! Кто ты?»

— И голова ему ответила? — спросил Хун-Ахау, сгорая от любопытства. Никогда еще отец не рассказывал ему этой удивительной истории.

Ах-Чамаль укоризненно посмотрел на сына.

— Разве может юноша прерывать речь старшего? — строго спросил он, но, видя смущение и раскаяние на лице сына, добавил: — Смотри, чтобы больше этого не было! Нет, голова оставалась безмолвной. Наш предок внимательно осмотрел ее и увидал, что губы изваяния вымазаны свежей кровью, а неподалеку стоит погасшая курильница. «Значит, это изображение божества, — подумал он, — и ему приносят жертвы».

И желание увидеть человека после долгих дней одиночества было так сильно, что наш предок решил остаться на этой поляне, пока не встретится с приносившими жертву.

На следующий день твой прапрадед увидал его: это был человек средних лет, и лицо его походило на эту каменную голову, как будто они были родные братья. Наш предок смело подошел к нему, когда тот, вымазав губы изваяния свежей птичьей кровью, начал разжигать огонь для воскурения помом* — смолой одного дерева. Ее, ты знаешь, употребляют при богослужении. Незнакомец страшно испугался и, упав на колени, просил не убивать его; он принял нашего предка за лесного духа. Речь приносившего жертву показалась Ах-Баламу необычной, но все же понятной. И вот что рассказал нашему предку человек, приносивший жертву каменной голове.

Много лег назад в этой местности жило могучее племя сильных и жестоких воинов. В страшных битвах они победили и покорили окружавшие их другие народы, в том числе и предков приносившего жертву. И был у победителей странный обычай: они отсекали у побежденного предводителя голову и зарывали ее неподалеку от своих жилищ в землю. Искусные мастера воспроизводили голову побежденного в камне, и это изваяние ставилось на том самом месте, где была зарыта настоящая голова. В дни празднеств они собирались около таких каменных голов, и победитель, взобравшись на нее, сверлил ей темя. Так они издевались над душами побежденных врагов, а кругом стояли согнанные отовсюду подчиненные и родственники погибшего вождя и горько оплакивали его мучения.

Но однажды с запада вторглись бесчисленные орды неизвестных людей. Они сломили могущество племени «Больших голов», и после кровопролитных сражений те были вынуждены бежать далеко отсюда. Местность опустела, потому что пришельцы, истребив большинство жителей, не остались здесь, а двинулись дальше в те края, откуда каждое утро приходит к нам солнце. Они ушли, и лес снова захватил расчищенные участки, храмы, площади и курганы, в которых племя «Больших голов» хоронило своих предводителей; среди буйной зелени потонули и их жилища. Глубоко под землей лежат погребенные ими сокровища: ожерелья, нагрудные пластины и топоры из драгоценного нефрита*. Люди «Больших голов» были очень богаты и зарывали такие приношения богам в землю через каждые пятьдесят два года. Теперь в эту пустыню приходят только потомки побежденных вождей, чтобы принести жертву духам предков…

Так рассказывал нашему предку повстречавшийся ему человек. Потом он показал на каменную голову и торжественно проговорил:

— Это — изображение моего предка, великого вождя племени Соке. Каждый год я прихожу сюда, чтобы напитать его губы кровью, и жгу пом перед его ноздрями. Это делали мой дед и мой отец, это же будут совершать и мой сын, и внук, и правнук — до тех пор, пока не угаснет мой род!

Ах-Балам почтительно поклонился каменной голове и поблагодарил чужестранца за рассказ. В ответ потомок каменной головы стал уговаривать нашего предка пойти с ним в мертвый город и раскопать сокровища, говоря, что ему не страшны чародейства людей «Больших голов». Но наш предок не согласился и пошел своим путем. Через много дней он вышел к Великой воде и увидел на берегу поселок рыбаков, по это уже другая история…

Ах-Чамаль замолчал и поглядел на сына. Глаза Хун-Ахау горели.

— Отец мой, значит, до сих пор где-то в лесу находится эта каменная голова и около нее — закопанные сокровища? Пойдем туда, выроем их, станем богатыми! Ты будешь ходить весь увешанный нефритом, как вельможа и владыка!

Отец покачал головой.

— Нет, сынок, нам не нужно нефрита, лишь бы не было неурожая и голода. Лучшая драгоценность — наш ишим*, кормящий нас! А кроме всего, я не знаю дороги в те места, да и сам прапрадед вряд ли мог вспомнить ее; это очень далеко отсюда!

Отец и сын подошли к своему участку, и разговор оборвался.

Утреннее солнце ласково сияло с безоблачного синего неба, заливая светом ровные ряды кукурузных стеблей. Легкий ветерок чуть шелестел пышными листьями. Отец с сыном принялись за работу. На этот раз она была легкой. Каждый початок надо было надломить так, чтобы он, оставаясь на стебле, в то же время не получал больше соков от растения. Надломленный початок подсыхал и через несколько дней был готов к уборке.

Медленно продвигались работающие вдоль зеленых рядов. Солнце поднималось все выше, лучи его становились все более горячими. Манила к себе тень соседних деревьев; пот непрерывно катился по лицу… Начало саднить пальцы… десятый стебель… двадцатый… восьмидесятый… сто двадцать первый…

Когда солнце стало прямо над головой, отец решил, что уже можно и отдохнуть. Они перебрались с поля в тень деревьев, легли, раскинув руки и ноги, на землю. Хун-Ахау тяжело дышал: нет, не легко быть взрослым!

Отец достал из кустов поставленную туда с утра тыквенную бутылку с кейем*, запрокинул голову, отхлебнул раз, другой, третий… Кадык на его тощей шее прыгал с каждым глотком. И при виде этого у Хун-Ахау пропала усталость: он должен работать больше и лучше, чтобы отцу было легче.

Ах-Чамаль протянул ему бутылку:

— Пей, сынок!

Хун-Ахау покачал головой, хотя горло его сводила жажда.

— Нет, отец мой, я должен быть воздержанным, ведь скоро я буду проходить через посвящение!

Ах-Чамаль одобрительно посмотрел на сына, но не сказал ни слова.

Время отдыха пролетело быстро, и отец с сыном снова принялись за работу. Воздух замер, нет ни малейшего ветерка, солнце палит беспощадно. Пот струится по загорелым лицам. Десятый стебель… сороковой… сто шестидесятый…

Когда Кинич-Как-Мо проделал большую часть своего небесного пути, отец прекратил работу. Несколько минут он молча смотрел, как работает сын, а затем ласково коснулся его согнутой спины.

— Идем домой, сынок! На сегодня хватит!

Перед возвращением они заботливо поправили ограждения около участка, сделанные от набегов диких свиней. Для них нет ничего более вкусного, чем зреющие початки ишима*. А теперь можно было не спеша тронуться в путь. Как хорошо возвращаться домой после трудового дня под вечереющим небом! Солнце золотит кроны деревьев, но внизу, между стволами, уже лежит прохладная тень. Дорога к дому всегда короче, а ноги по ней идут быстрее!

Голова Хун-Ахау была по-прежнему заполнена размышлениями о странствованиях его прапрадеда.

— Отец мой, — обратился он к Ах-Чамалю, — а теперь, в наше время, можно совершить такое же путешествие, как наш предок?

Отец чуть заметно улыбнулся.

— Тебе хотелось бы пуститься в странствование, бросить родное селение, семью? Оказаться среди чужих людей? Зачем? Нет, сынок, тебе суждено другое: ты будешь великим воином! Мне это не нравится, потому что нет лучше работы простого земледельца. Знатные и богатые всегда в беспокойстве! Но такова судьба!

— А почему я, сын земледельца и сам земледелец, буду воином? — спросил Хун-Ахау, удивленный последними словами отца, потому что он никогда не слышал раньше об этом.

— Когда совершался обряд хецмека*, ты ухватился прежде всего за копье, а это верный признак. Кроме того, ты родился в день «Одного владыки», имя которого ты и носишь, а рожденный в этот день станет «великим воином, дерзким смелым» — так говорил наш жрец, заглянув в священные книги*. Вот что суждено тебе!

— Нет, отец мой, я не хочу быть воином, — взволнованно, воскликнул Хун-Ахау, — я буду таким же земледельцем, как ты!

Отец покачал головой.

— Нет, сынок, от судьбы не уйдешь! Она уже определена тем днем, в который ты родился! Но зачем нам горячиться из-за того, что еще скрыто во тьме будущего? Когда будет собран урожай, мы отпразднуем твое совершеннолетие и подыщем тебе невесту, — вот что ждет тебя в ближайшие дни! А когда подойдет предназначенное, то оно совершится, что бы ни хотел человек. Такова воля богов!

Они подошли к своему дому. После купания в горячей воде, заботливо приготовленной матерью, работники уселись ужинать. На этот раз Хун-Ахау получил кроме лепешки еще плошку вареной фасоли и, стараясь порадовать мать, по-мальчишески похлопал себя по животу, чтобы показать ей, как он сыт. Ее мимолетная улыбка вполне вознаградила юношу за последовавший вслед за его жестом строгий окрик отца.

Начало темнеть, и Хун-Ахау боролся с двумя противоположными желаниями: пораньше лечь спать или поболтать со своими сверстниками, рассказать им историю каменной головы. Неожиданно в дверях хижины показался вестник селения — высокий суровый мужчина. Отец и мать тревожно переглянулись: что нужно от их семьи батабу? За прошлый год подать внесена полностью, за этот год ее собирать рано — во всем доме осталось запасов на неделю-другую. Что же тогда? Какая-нибудь чрезвычайная работа?

Ах-Чамаль и Иш-Субин встали, поклонились вестнику, тот ответил небрежным кивком.

— Батаб приказал, чтобы ты завтра со старшим сыном отнес в Ололтун*, ко двору великого правителя, индюшечьи яйца. От управляющего хозяйством дворца получишь расколотые бирки и принесешь обратно, — отрывисто сказал вестник, — вот что приказал батаб! Ты понял?

— Воля батаба будет исполнена, — тихо ответил отец.

— Да пошлют вам боги спокойной ночи, — сказал, уходя, вестник.

— И тебе также, — в один голос воскликнули обрадованные отец и мать. Ничего страшного не случилось. Будет занят лишь один день; уборке урожая это не помешает.

Скоро в хижине стихло, все обитатели ее спали. Ровно дышали набегавшиеся за день малыши, иногда постанывал во сне отец. Хун-Ахау улыбался: ему снилась быстрая река, по которой он плыл в лодке навстречу чему-то неизвестному, но радостному…

На следующий день, ранним утром, отец и сын, получив и кладовой батаба две большие корзины с яйцами, шагали в Ололтун — резиденцию великого правителя.

Ноша не была тяжелой, и Хун-Ахау был счастлив. Он никогда еще не был в столице, но давно мечтал увидеть этот великолепный город. А теперь, благодаря неожиданному поручению батаба, он сможет увидеть даже дворец! Разве это не счастье?

Ах-Чамаль молчал, пока они не выбрались с тропинки на широкую, мощеную и покрытую ровным слоем известки дорогу. Утерев со лба пот, он сказал:

— Будь осторожен, Хун-Ахау! Если разобьешь яйца, нам не миновать беды! Палка управляющего хозяйством дворца умеет кусаться точно так же, как и палка батаба!

— Почему же ты не предупредил меня раньше, отец, — искренне удивился Хун-Ахау, — уж где я мог споткнуться, так это на тропинке, а не здесь, на белой дороге*.

— Скажи я тебе это перед тропинкой, ты обязательно споткнулся бы там; нельзя предупреждать перед трудным, а надо после него. Теперь, зная, что трудное пройдено, ты спокойно пройдешь легкое, — наставительно ответил отец.

Ах-Чамаль любил поучать своего первенца.

По ровной широкой дороге шагалось легко. Хун-Ахау вспомнил жалобы односельчан, когда батаб посылал их на починку старых или постройку новых дорог. «Нет, — решил мысленно он, — пусть это работа тяжелая, но она нужная. Как трудно было бы идти нам, если бы здесь была только тропинка. Хорошая вещь — большая дорога».

Отец, по-видимому, тоже был доволен; он мурлыкал себе под нос какую-то неприхотливую песенку. С боковых тропинок на дорогу вливались все новые и новые группы людей и двигались по направлению к городу.

Быстрым упругим шагом прошли четыре носильщика, держа на плечах открытые носилки. В них важно сидел толстый молодой мужчина — очевидно, батаб какого-нибудь селения. Над головой его в такт шагам носильщиков мерно покачивались перья пышного плюмажа. Вельможа, обмахиваясь веером, глядел вперед, не обращая внимания на поспешно очищавших дорогу путников. За носилками шли воин с копьем и два раба с припасами. Воин протяжно зевал, а один из рабов поспешно что-то жевал, стараясь, чтобы никто этого не заметил.

Через час или полтора пути дорога свернула в сторону, взбежала вверх по отлогому склону холма и словно остановилась в раздумье на минуту на его вершине, прежде чем ринуться, петляя, вниз. Когда Хун-Ахау с отцом поднялись на вершину, перед их глазами внезапно появилась долина, похожая на гигантскую круглую чашу. В середине ее рассекал небольшой быстрый поток. Вся долина и спускающиеся к ней уступами склоны окружающих холмов были покрыты величественными зданиями. В прозрачном утреннем воздухе, пронизанном косыми лучами восходящего солнца, они были видны особенно отчетливо.

— Вот и Ололтун, — сказал Ах-Чамаль.

Он остановился у края дороги, сиял осторожно корзину, поставил на землю, помог освободиться от груза сыну.

Почти в центре долины находилось огромное прямоугольное здание, расположенное на высокой оштукатуренной насыпи. Своей тяжестью оно, казалось, прогибало землю. Из середины его поднималась вверх большая четырехгранная башня, показавшаяся Хун-Ахау чудом, — он никогда не видал ничего подобного. К главному входу, перед которым толпилось множество людей, казавшихся отсюда черными точками, поднималась широкая лестница.

Отец вытянул руку, показал на здание:

— Вот, это дворец. В нем живет «владетель циновки», великий правитель Ололтуна, наш владыка и трижды почтенный повелитель. Мы должны идти туда, чтобы сдать яйца управляющему хозяйством. Это очень важный человек, он ведает всеми податями, которые уплачиваются поселениями «владетелю циновки»; он знает все! Десятки ученых писцов следят за правильностью и сроком уплаты. И яйца, которые мы несем, уже где-то сосчитаны и записаны, и писец знает, кто их будет есть. Велика, очень велика сила письма, недаром оно известно только очень немногим! И как счастлив тот, кто его знает. Его спина никогда не будет гнуться от тяжелой работы!..

— Отец мой, — спросил Хун-Ахау, глядя на раскинувшийся внизу город, — наверное, правитель Ололтуна самый богатый и могущественный владыка на земле?

— Прежде всего, говоря о нашем повелителе, ты должен всегда прибавлять слова: «наш владыка» и «трижды почтенный», — строго сказал отец, оглядываясь, не услышал ли кто-нибудь неосторожные слова сына. Успокоившись, он добавил: — Наш трижды почтенный повелитель, конечно, очень богат и могуществен, но говорят, что владыка Города черных скал*, лежащего на реке Усумасинте, куда богаче нашего. А сколько воинов может выставить великий правитель Тикаля, отца всех городов мира? Тикаль в двадцать и двадцать раз больше Ололтуна — так мне рассказывал один торговец, побывавший в нем. Его нельзя охватить взглядом, как наш Ололтун. Но пойдем, мы слишком долго задержались здесь!

Они подняли корзины, закрепили их за плечами и снова двинулись вперед. Спускаться по склону было легче и быстрее; за каких-нибудь несколько минут отец с сыном дошли до потока, давшего имя городу. Влево от него на высокой пирамиде стоял большой храм; три широких лестницы вели к парадному фасаду с пятью дверьми. Стены здания были украшены барельефами, изображающими богов и жрецов в причудливых одеяниях. Отец остановился у подножия холма и прошептал молитву. Окончив ее, он сказал:

— В этом храме похоронен отец теперешнего правителя Ололтуна, нашего трижды почтенного владыки. В толще пирамиды находится склеп — маленькая комнатка, посередине которой стоит каменный саркофаг, а в нем покоится великий Ах-Тапай-Нок. Он был знаменитым воителем. Три раза войска Ололтуна под его предводительством доходили до Города черных скал, а в последний поход был захвачен в плен сам правитель этого города. Великие богатства окружают прах Ах-Тапай-Нока; на его лице лежит маска из чистого нефрита, на груди — нефритовое ожерелье и жемчужины, не говоря о других ценностях. А выше его, вот здесь, где-то на уровне десятой ступени пирамиды сверху похоронен твой родственник — младший брат твоей матери.

— Что ты говоришь, отец? Как же могло случиться, чтобы простой земледелец был похоронен в этом замечательном храме, да еще выше верховного правителя? — изумился Хун-Ахау. — Разве он принадлежал к знатным или был прославленным воином?

— Нет, он не был ни тем, ни другим. Твой дядя был красивым, стройным юношей, и бог Смерти устами верховного жреца возвестил, что он должен стать стражем гробницы Ах-Тапай-Нока. Поэтому, когда вход в склеп был завален камнями до половины, твой дядя вошел туда с тремя товарищами и юной девушкой-рабыней, предназначенной в служанки покойному правителю. Их заложили каменной плитой и залили ее известью. А потом каменщики снова начали засыпать камнем и щебенкой спускной колодец…

— И они навсегда остались там? В мраке, без солнца и свежего ветерка, без голубого неба и зеленой листвы? Как же дядя согласился на это?

— Быть стражем покойного правителя — большая честь! Сначала твой дядя очень сопротивлялся, но жрецы убедили его. Он вошел в свою могилу улыбаясь и с гордо поднятой головой. А его семья была освобождена от податей на четыре года в знак чести, оказанной ему. Я уверен, что ты поступишь точно так же, если это понадобится! И всякий раз, проходя мимо этого храма, вспоминай о своем дяде; он воистину достоин доброй памяти!

Хун-Ахау приостановился и долго не мог отвести взгляда от массивного тела пирамиды, в середине которой его дядя (почему-то он представлялся юноше похожим на него) когда-то медленно угасал без пищи, воды, задыхаясь от недостатка воздуха. И только повторный оклик отца, уже отошедшего от него, привел юношу в себя. Невольно поведя плечами от пробежавшей по спине холодной струйки ужаса, Хун-Ахау пустился догонять отца и долгое время шел рядом с ним, не произнося ни слова.

Они прошли мимо нескольких других храмов и вышли наконец к цели их путешествия — дворцу. Вблизи он выглядел еще более мрачным и пугающим. Вмурованные около лестниц барельефы изображали связанных вождей, стоявших на коленях. Глаза их были обращены на главный вход. Казалось, пленники ждали появления своего победителя, который должен был решить их судьбу. Бесконечные арки, выходившие на широкую террасу, выглядели открытыми пастями какого-то сказочного чудовища, притаившегося среди зелени.

Им пришлось обогнуть угол здания, пока они не попали к нужному им входу. После расспросов дворцовые слуги пропели их в небольшую прохладную комнату, где на удобной широкой скамье сидел невысокий тучный старик — один из помощников управляющего, — державший себя очень важно. Он, впрочем, принял подать довольно любезно: без криков и брани. Слуга привычно быстро сосчитал яйца в двух корзинках, время от времени проверяя на выбор их свежесть и доброкачественность, а писец, сидевший у ног старика, записал на длинном узком листе бумаги* дату, имя батаба и количество принесенных яиц. Затем старик, взяв поданные отцом две палочки с нарезками, расколол их вдоль таким образом, что нарезки остались и на той и на другой половине; сличая их, можно было установить, не сделано ли затем лишних отметок. После этого пара палочек, предназначавшихся батабу, была окунута в зеленую краску и вручена отцу, который бережно спрятал их в складках набедренной повязки.

Отец с сыном несколько раз низко поклонились сидевшим и, произнося привычные слова благодарности, пятясь в знак почтения, выбрались из помещения. После полутьмы комнаты яркое солнце на миг ослепило их; перед глазами пошли радужные круги; Ах-Чамаль даже потер глаза. Но через секунду все стало обычным, и они могли продолжать свой путь.

Покинув территорию дворца, отец и сын медленно пошли по главной улице города. Ни тому, ни другому не хотелось сразу же возвращаться в селение: Ах-Чамаль жаждал обменяться с кем-нибудь новостями, а Хун-Ахау — более подробно осмотреть Ололтун. Желание их исполнилось: не успели они пройти и десятка шагов, как отец встретился со знакомым земледельцем из другого селения. Очень довольный встречей, он отпустил сына побродить по городу, приказав ему через час быть на вершине холма у выхода из Ололтуна.

Хун-Ахау медленно брел мимо зданий, то и дело останавливаясь, чтобы получше их рассмотреть. Размеры города и величественность сооружений его потрясли: до этого за всю свою жизнь он видел лишь три каменных здания: дом батаба, дом жреца и храм в своем селении. Какими маленькими и ничтожными казались они теперь ему в сравнении со строениями Ололтуна. Больше всего юноше хотелось вернуться во дворец и подробно осмотреть его, но он понимал, что это невозможно.

Поглощенный созерцанием открывавшихся всюду новых и новых чудес, Хун-Ахау не заметил, как сильно толкнул какого-то прохожего. Громкий язвительный голос привел его в себя:

— Где глаза у этой глупой деревенщины, этого потомка деревянных людей, погибших от потопа? Каким образом ты спасся от него, о бесстыдная бесхвостая обезьяна с разумом меньше ядрышка ореха? Какой зверь воспитывал тебя, о нечестивец, позорящий головы своих предков, если они вообще у тебя были? Как ты смел толкнуть меня? Здесь Ололтун, а не твой паршивый поселок!

Хун-Ахау остолбенело смотрел на остановившегося перед ним молодого воина, чуть старше его возрастом. В длинных волосах его, зачесанных назад, виднелось лишь одно перо, — это означало, что его воинские заслуги еще невелики.

Противник Хун-Ахау, подбоченившись, продолжал издеваться:

— Что же ты так широко открыл рот? Ты ждешь, что с неба начнут валиться в твою пасть печеные индюшечьи яйца?

Пробегавшие мимо двое мальчишек, привлеченные шумом, остановились, прислушались, скромно хихикнули в кулачки.

Осторожность и рассудительность покинули Хун-Ахау, и, сжав кулаки, он двинулся на обидчика:

— Как ты смеешь так говорить о моих предках?

Обидчик не успел ответить: его потянул за руку подошедший высокий человек в длинном одеянии; возможно, кто-то из младших жрецов.

— Охота тебе связываться, Шбаламке, с каким-то мальчишкой. Брось! Идем, тебя зовет мой отец…

Он увлек упиравшегося воина; тот, обернувшись, крикнул Хун-Ахау:

— Мы еще посчитаемся! Через два дня я найду тебя, где бы ты ни был, и переломаю тебе все кости. Ты узнаешь, как толкать благородного воина, неуч, бесхвостая ящерица!

Они скрылись за углом ближайшего здания.

Долго еще стоял Хун-Ахау на месте, размышляя о случившемся. Он то вспоминал оскорбительные слова воина о его предках, и у него снова закипала кровь; то вдруг думал, что Шбаламке, наверное, происходит из знатного рода, и радовался, что не успел ударить обидчика. Желание мести и привычная осторожность земледельца пред лицом знатного человека боролись в нем. Неожиданно ему пришло в голову, что отец, вероятно, уже ждет его, и, испуганно посмотрев на стоявшее уж высоко солнце, он поспешил к условленному месту.

Ах-Чамаль действительно ждал его, но, вопреки обыкновению, не сделал никакого замечания. Было видно, что он чем-то очень доволен. Когда они вышли из города, отец сказал:

— Я нашел тебе невесту! После сбора урожая и праздника твоего совершеннолетия мы с матерью займемся приготовлениями. Пора уже, сынок, и тебе обзаводиться семьей! Чем раньше это будет, тем лучше!

Хун-Ахау довольно безразлично отнесся к этому сообщению, хотя еще совсем недавно оно взволновало бы его до глубины души. Он немногословно поблагодарил отца за заботу и снова умолк. Его беспокоила произошедшая ссора и то, что он скрывает ее от отца. Но рассказать ему, обнаружить свое мальчишество как раз тогда, когда с ним говорили, как со взрослым, Хун-Ахау никак не мог решиться.

Вскоре Ах-Чамаль завязал разговор с Ах-Таком, односельчанином, также возвращавшимся домой, а Хун-Ахау, углубленный в свои неприятные размышления, так и дошел до селения, не промолвив больше ни одного слова. Уж скорее бы был сбор урожая! Тогда он будет взрослым и сможет достойно ответить этому грубияну Шбаламке!

— Через два дня будем убирать кукурузу! — торжественно сказал Ах-Чамаль. Он значительно посмотрел на сына.

Хун-Ахау радостно встрепенулся. Ему уже давно казалось, когда он глядел на початки, что время уборки пришло. Но отец молчал. Сегодня, через три дня после похода в Ололтун, они, как обычно, пошли на поле, но Ах-Чамаль, осмотрев несколько стеблей, прекратил работу и вдруг произнес радостные слова. Как давно их ждал Хун-Ахау!

— Идем, скажем матери, — продолжал отец, — после сбора урожая мы отпразднуем твое новое имя, и ты будешь взрослым, сынок!

— Идем, идем скорее, отец!

Они выбрались из кукурузных зарослей и пошли по дороге к селению. Ах-Чамаль вслух размышлял, кого надо будет позвать на праздник, какие приготовить кушанья, как должен быть одет Хун-Ахау.

По обеим сторонам дороги тянулись то заросшие молодым леском отдыхавшие участки, то покрытые ровными рядами ишима. Богатый урожай будет в этом году! Все это казалось сегодня Хун-Ахау каким-то праздничным и торжественным. То здесь, то там мелькали согнутые спины работающих, а иногда и радостные лица — видно, у них тоже поспела кукуруза!

Они уже приближались к участку батаба, когда отец, внезапно прервав разговор, остановился и, вытянув шею, прислушался.

— Что это?

Со стороны поселения донесся протяжный вопль скорби или ужаса. Так кричали только по умершему, но обычай запрещал, пока светит солнце, громко оплакивать покойников. Значит, произошло что-то еще более страшное!

Ах-Чамаль повернул голову к Хун-Ахау, пристально посмотрел на сына; у юноши почему-то странно защемило сердце.

— Если что-нибудь случится со мной, позаботься о матери, сынок!

Новый порыв ветра принес на этот раз целый хор голосов. Лицо отца стало серым; он рванулся и побежал к селению так, как никогда еще не бегал; сын с трудом поспевал за ним.

Задыхаясь, они выбежали на площадь селения, но раскрывшаяся перед глазами картина заставила их на мгновение оцепенеть. Только значительно позже Хун-Ахау понял, что все происходившее длилось каких-нибудь две-три минуты; тогда же ему показалось, что прошли долгие часы: так напряженно и насыщено событиями было это время.

Вся площадь была ареной ожесточенных схваток между жителями селения и отрядом чужих воинов. Односельчане Хун-Ахау были застегнуты врасплох: многие из них были на полях, те же, что находились дома, почти не имели оружия. Тем не менее они отчаянно защищались, хотя нетрудно было понять, что победить врагов им не под силу.

На нижних ступенях храма несколько человек, вооруженных мечами, отбивали атаки группы воинов, во главе которых находился плотный, мускулистый мужчина в безрукавке из шкуры ягуара, — очевидно, предводитель вражеского отряда. С верхней площадки, где на всякий случай были сложены кучей большие булыжники, несколько человек метали в нападающих камни. Метко брошенный камень попал в голову одного из воинов; деревянный шлем его, украшенный большим пучком перьев, раскололся, и раненый, хватаясь за голову, упал на землю. Сверху, перекрывая шум, разнесся ликующий вой; Хун-Ахау узнал в победителе их соседа Ах-Тока. Но радость была преждевременной. Защитники нижних ступеней к этому времени были перебиты, и, ступая по их трупам, враги двинулись наверх.

Тем временем на площади шла отчаянная борьба: невооруженные поселяне кидались по нескольку человек на одного воина, пытаясь, его обезоружить; некоторые счастливцы заполучали таким образом мечи и копья, другие орудовали простыми дубинами. Но большинство защитников селения оставалось безоружными. Беспомощно падали они под ударами разъяренных воинов.

Толпа сражающихся та откатывалась от храма, то вновь приближалась, к нему. Мертвые и оглушенные во множестве валялись на земле, и в ярости схватки их топтали и свои и чужие. Один раненый в бессильной злобе ухватил зубами руку воина и висел, не разжимая челюстей. Тот ударом боевого топора добил его, с трудом освободил руку.

Около дома батаба лежал, уткнувшись лицом в землю, труп его владельца. Батаб был полуодет — очевидно, он отдыхал, услышав шум, выбежал, из дому и был тут же убит. Жена и его старшая дочь, забыв про обычай, голосили около тела, не обращая внимания на окружающее. Двух сыновей батаба не было видно.

Штурмующие поднялись на верхнюю площадку, продолжая там свое смертоносное дело. Никто из защитников не сдавался в плен — их всех перебили. Один из победителей — молодой воин — высек огонь и вбежал в святилище. Через минуту густые черные клубы дыма поднялись к небу — маленькое деревянное здание, высохшее на солнце, занялось сразу.

Первым опомнился Ах-Чамаль. Почему-то размахивая руками, он врезался в гущу сражавшихся и попытался вырвать копье у высокого плечистого воина. Все дальнейшее, показавшееся Хун-Ахау дурным сном, произошло в одно мгновение. Воин, оставив копье, ткнул обсидиановым ножом в грудь отца; руки его разжались, и воин, перехватив копье, нанес ему второй удар в голову. Ах-Чамаль упал, тело его судорожно дернулось один раз, другой, затем он вытянулся и затих. Надвинувшаяся снова толпа с ревом прошлась по его телу, и оно скрылось под ногами сражающихся.

Хун-Ахау забыл все: приказание отца и страх, владевший за минуту до этого всем его существом. С диким воплем он бросился вперед, одержимый только одним желанием: кусать, терзать, убивать! Его молодые цепкие руки с такой силой ухватились за горло первого попавшегося ему врага, что у того все поплыло перед глазами и он бессильно выпустил из рук занесенный над чьей-то головой каменный топор. Хун-Ахау выхватил оружие и оставил ошеломленного воина. Размахнувшись, Хун-Ахау обрушил топор на шею находившегося к нему спиной высокого воина — как ему казалось, убийцы отца. Но эта вторая победа была последней. Юноша, еще ни разу не бывший в бою, не знал, как важно, нападая, одновременно думать и о своей обороне. Видя, как падает покрытый кровью его противник, он издал радостный вопль, но вдруг что-то гибкое схватило его горло, с силой сдавило его. Хун-Ахау раскрыл рот, пытаясь вздохнуть, выронил топор, поднял руки к горлу, напрасно пытаясь разорвать веревочную петлю; все кругом поплыло, и перед глазами бешено завертелись разноцветные круги. Он потерял сознание.

Согнувшись под тяжестью груза, Хун-Ахау с трудом шагал по узкой тропинке. Солнце немилосердно жгло ему голову, едкий пот заливал глаза, но не было возможности даже вытереть лицо.

Час тому назад вражеский отряд покинул разграбленное селение. Все, что можно было унести: запасы зерна и бобов, кувшины с напитками, ткани, дорогие вещи из дома и кладовых батаба, связки оружия — было нагружено на спины пленных, в большинстве молодых людей. Что сталось со стариками, женщинами и детьми, Хун-Ахау не знал; на повороте дороги он только увидел, что и дома, и поля, покрытые подсохшим ишимом, горят, подожженные врагами.

В юноше все окаменело. Он с трудом понимал окружавшее, ему казалось, что он видит плохой сон, посланный демонами; вот-вот он проснется — и все это кончится. Вихрь страшных событий, ворвавшийся в его жизнь, еще не стал для него реальностью. Долгие годы его родное селение наслаждалось мирной жизнью, и Хун-Ахау не помнил ни одного вражеского набега. Может быть, этим и объяснялась беспечность батаба, стоившая ему жизни.

Длинная цепочка тяжело нагруженных людей шагала молча, лишь изредка то здесь, то там раздавался тяжелый вздох; зато победители веселились вовсю. Впереди пленных шла основная часть отряда с предводителем; сзади — около трех десятков воинов, зато самых опытных и пожилых. По бокам каравана шли часовые с копьями и бичами в руках, чтобы вовремя подхлестнуть нерадивого и предотвратить побег. Все они весело перекликались друг с другом и обменивались впечатлениями: набег был удачен, потерь почти нет, а добыча богатая; жаль только, что по недоразумению был убит батаб: за него можно было получить хороший выкуп или принести его в жертву.

Хун-Ахау молился. Сперва он хотел призвать на помощь бога их селения, но вспомнил, что храм сожжен. Тогда юноша обратился к солнечноглазому Ицамне*, владыке небес, к повелителю лесов Йум-Каашу*, к могучему владыке гроз и ветра Одноногому*. Он просил их, чтобы все случившееся оказалось злым сном, чтобы он сейчас проснулся и оказался дома, среди близких, или на кукурузном поле вместе с отцом. Снова и снова повторял он все заклинания, какие только помнил, перемешивая их с жаркими мольбами и пышными восхвалениями силы и могущества божества. Губы его беззвучно шептали: «Вы можете все свершить, о владыки! Так сделайте же, что просит вас ваш раб! Отец и я будем отдавать жрецу весь урожай, каждый день перед вами будет чаша с теплой птичьей кровью! Сделайте же это, боги! Да будет так!»

Движение отряда все ускорялось — очевидно, предводитель хотел побыстрее уйти от опасного соседства Ололтуна. Все чаще и чаще раздавались удары бича и ругань конвоиров, все чаше и труднее бились сердца носильщиков.

Через два часа пути, когда тропинка вывела на большую дорогу, отряд неожиданно остановился. Впереди послышались радостные восклицания: к нападавшим присоединился второй отряд, разгромивший соседнее селение. Приведенные им пленные и взятые в плен в селении Цолчене были согнаны вместе, и колонна, увеличившись почти вдвое, двинулась дальше. На этот раз они шли по дороге, и идти стало немного легче. Но Хун-Ахау, по-прежнему погруженный в мольбы, даже не заметил этого.

После еще трех часов пути, извиваясь, словно гигантская змея, колонна свернула с дороги и углубилась в лес. Здесь был дан приказ остановиться и сделать привал. Весь груз был сложен вместе, и около него стали часовые. Предводитель отряда и самые знатные воины устроились несколько поодаль. Пленных расположили в середине огромного кольца из отдыхавших воинов так, что пройти мимо них незамеченным было невозможно. Но большинство захваченных было настолько подавлено несчастьем и разбито усталостью, что, едва лишь освободившись от ноши, они бросились на землю и лежали без движения. Только несколько человек беспокойно бродило среди лежавших, разыскивая родственников или хотя бы знакомых.

Около Хун-Ахау остановилась какая-то фигура, и знакомый голос произнес;

— А! Индюшонок из Ололтуна! Как ты сюда попал?

Юноша приподнялся на локте, удивленно посмотрел на говорящего. Перед ним стоял его недавний противник, воин Шбаламке. Правая рука его, очевидно поврежденная, висела плетью, но голос его был спокоен, и он даже чуть-чуть улыбался.

Что-то теплое шевельнулось в груди Хун-Ахау. Никакой злобы к Шбаламке он уже не чувствовал. Ссора в Ололтуне, так огорчившая и заботившая его несколько дней тому назад, казалась ему теперь чуть ли не приятным событием. Ведь она была до того…

— На наше поселение напали и разграбили его, а меня захватили, — сказал Хун-Ахау. О судьбе отца он умолчал, потому что все еще надеялся, что его просьбы тронут богов.

Шбаламке присел около него на корточки, на мгновение зажмурился от боли в руке.

— А я возвращался из Тукульха в Ололтун, и они схватили меня на дороге. Одного я успел уложить, но потом мне сильно повредили руку. — Он понизил голос и продолжал значительно: — Как только об этом нападении узнают в Ололтуне, вдогонку будет послан большой отряд, и нас отобьют. Я уверен, что еще до захода солнца мы будем дома!

Хун-Ахау не отвечал. Новая надежда, вспыхнувшая в нем после слов молодого воина, заставила его вспомнить и другое: а что он найдет дома, если их освободит отряд из Ололтуна? Живы ли мать и младшие брат и сестра, уцелел ли от пожара их дом, чем они будут питаться? И глубокая тоска об отце, о родных нахлынула на него. Неужели он никогда их больше не увидит? Отец поручил ему заботиться о матери, а как он выполняет приказание? Может быть, не нужно было бросаться в гущу сражения? Зачем, зачем он не послушался отца!

Шбаламке увидел по лицу юноши, что тот что-то не договаривает, что он думает о чем-то более горьком, чем плен. Воин встал и на прощание кинул:

— Помни, что я здесь и всегда помогу тебе, если смогу! А о нашей ссоре забудь, мы оба были неправы!

Хун-Ахау благодарно кивнул ему головой; он по-прежнему еще не мог произнести ни одного слова. Проводив взглядом медленно удалявшегося Шбаламке, он уткнулся лицом в землю, чтобы не видеть довольных и веселых лиц вражеских воинов. Родной, бесконечно знакомый запах земли немного успокоил юношу.

Через час был дан приказ отправляться, но перед тем как выступить, все пленные были поделены предводителем на две большие группы. Начальник отряда медленно переходил от одного пленника к другому, тщательно рассматривая каждого, а иной раз и щупая мускулы. Более молодых и крепких он отгонял направо, пожилых и слабосильных — влево. При виде Хун-Ахау он одобрительно прищелкнул языком и, не раздумывая, направил его в правую группу. Шбаламке, которому кто-то из пленных уже успел привязать на раненую руку примочку из пережеванной лечебной травы, предводитель первоначально хотел отправить в левую группу. Но молодой воин, дерзко смотря в упор на начальника, громко произнес несколько бранных слов. Лицо предводителя потемнело; он обрушил на спину Шбаламке страшный удар бичом, рассекший кожу, а затем приказал присоединить строптивца к правой группе. Шбаламке оказался рядом с Хун-Ахау.

— Вот мы и вместе, — шепнул ом, — раз я с тобой, то все будет хорошо. Ты видел, как я отделал этого жирного пожирателя лепешек, воображающего себя воином?

Хотя, по мнению Хун-Ахау, «отделали» скорее Шбаламке, он, чтобы не огорчать нового друга, утвердительно кивнул головой.

После того как пленные были поделены, левой группе приказали взять весь груз. Хун-Ахау с невольным состраданием смотрел, как почти не отдохнувшие люди взваливали на себя огромные тюки и, сгибаясь под их тяжестью, выстраивались в длинную цепь. Прозвучали отрывистые слова приказа, и караван тронулся. Во главе его, как и прежде, шел начальник отряда со своим окружением; через каждые десять человек носильщиков шел вооруженный воин.

Правая группа, состоявшая приблизительно из шестидесяти человек, не имела почти никакого груза, кроме нескольких тюков со съестными припасами. Проводив взглядом удалявшийся отряд, предводитель оставшихся воинов тоже дал знак к отправлению. Это был уже пожилой, но мускулистый и еще крепкий для своих лет человек; многочисленные шрамы, видневшиеся на его теле, и выбитый левый глаз показывали, что он пережил на своем веку немало сражений. Угрюмое, свирепое выражение его лица не сулило пленным ничего хорошего.

Тюки были навьючены на первых в цепи; остальные люди шли ничем не нагруженные. Воины — с этим отрядом их осталось всего двадцать — двигались, как и прежде, по бокам, но одноглазый начальник не возглавлял процессию, а, наоборот, замыкал ее. Движение отряда было быстрым, шли «оленьим» шагом, и воины покалывали кончиками копья медливших.

— Куда же нас ведут? — спросил шепотом Хун-Ахау Шбаламке, шедшего перед ним.

Шбаламке обернулся:

— Не знаю! Но раз идем без груза — значит, не в их селение — туда отправился другой отряд. По-видимому, нас намереваются продать как рабов!

Подскочивший воин сильно ударил Шбаламке тупым концом копья в бок, выругался, приказал замолчать.

Рабы! Секунду тому назад Хун-Ахау казалось, что ничего хуже того, что произошло с ним, не может быть. Но при этих словах он почувствовал, что все его тело покрылось гусиной кожей, а сердце противно провалилось куда-то вниз. Он будет рабом. Рабом! Голод, побои, издевательства — и так всю жизнь! Отец говорил ему, что он станет воином, таково предсказание. Нет, он стал рабом! Его кости сгниют где-нибудь далеко от родного селения, никем не оплаканные, а может быть, и не зарытые в землю. Ему суждено стать рабом! Чего же стоят все предсказания жрецов? Разве его отец не молился усердно и долго и утром, и днем, и вечером? Разве он не просил у богов счастья и благополучия для своей семьи? Разве он не приносил им жертв, больших и малых? Так за что же боги оказались такими немилостивыми к нему, к его семье, к его селению? Нет, мысленно решил юноша, до конца дня все должно измениться: или их освободят и он, вернувшись домой, найдет мать невредимой, а отца — только раненым, или пусть могучий Одноногий нашлет страшный ураган, от которого погибнет и сам он, Хун-Ахау, и его жестокие враги! Чудо должно произойти!

Обуреваемый этими мыслями, Хун-Ахау машинально шагал, не замечая ни времени, ни расстояния. Солнце уже начало склоняться к западу, и его лучи постепенно становились менее жгучими. Отряд давно уже покинул большую дорогу и в полном молчании медленно пробирался по узкой, извилистой тропинке, вившейся между могучими деревьями. Местность казалась пустынной: нигде не было видно ни полей, ни подготовленных к огню участков, ни построек. Тишину леса иногда нарушали лишь резкие крики птиц да шорох напуганного людьми какого-нибудь зверька, опрометью бросавшегося и сторону.

За полчаса до захода солнца отряд остановился на ночлег у маленького ручейка, вытекавшего из груды камней. Измученные люди наконец-то смогли утолить невыносимую жажду. Никаких разговоров между пленниками не было: думы о потерянных близких, страх за свое будущее сковали уста самых речистых. У Шбаламке сильно разболелась рука, и он устроился около самых камней, то и дело зачерпывая пригоршней прохладную воду и освежая ею воспалившуюся рану.

После питья пленным дали немного поесть, согнали всех вместе и приказали спать. У разведенного костра устроились сторожевые — пять человек; остальные воины и предводитель, расположившись вокруг пленных, скоро захрапели.

Хун-Ахау лежал на спине, глядя на постепенно появлявшиеся в темном ночном небе звезды. Впервые в своей жизни он не мог заснуть. Только теперь, в тишине, юноша осознал полностью все горе, обрушившееся на него в этот день.

Еще сегодня утром он радостно думал о празднике своего совершеннолетия, рядом с ним был его отец, они торопились к матери… Судорога сжала горло, стало трудно дышать. А теперь он раб, которого ведут на продажу; Хун-Ахау уже не сомневался в этом. «Участь раба — горькая участь!» — вспомнил он поговорку. Юноша уже отчетливо сознавал, что все происшедшее случилось в действительности. Но где же помощь богов, которых он молил весь этот длинный день? Воины из Ололтуна, вопреки утверждениям Шбаламке, не освободили их; он, Хун-Ахау, не проснулся у себя в хижине, как он просил! Одноногий не послал урагана… Горечь, обида и негодование наполнили его душу.

По-прежнему сияло звездами ночное небо, и ни одна молния не обрушилась с него на Хун-Ахау. Темный гнев нарастал в груди Хун-Ахау: против ворвавшихся в его селение подлых грабителей, против правителя Ололтуна, не защитившего своих подданных, против жестоких богов…

В этот день кончилось детство Хун-Ахау. Он стал мужчиной.

Несколько больших плоскодонных лодок, набитых людьми, медленно продвигались против течения. На носу, по бокам и им корме каждой стояли люди с длинными шестами и, упираясь ими в дно, с силой толкали суденышко вперед. Не спеша мимо лодок проплывали берега, то покрытые могучими деревьями, то выбрасывавшие далеко в воду длинные языки песчаных отмелей. Солнце весело играло на воде бесчисленными бликами; где-то в глубине леса радостными голосами перекликались птицы.

На дне одной из лодок лежали со связанными ногами Хун-Ахау и Шбаламке. Солнце било им прямо в глаза, ноги занемели, рты сводило от сухости. Запах влажного дерева, шедший от лодки, и неумолчный плеск волн о ее борт усиливали жажду. Еще тяжелее было видеть, как то один, то другой из сидевших в лодке наклонялся и, зачерпывая пригоршнями, пил прозрачную воду. С тоской оба пленника ждали остановки или внезапно налетавшего порой ливня, чтобы хоть немного освежиться.

На вторую ночь после пленения юноши пытались бежать. Их схватили тотчас же и жестоко избили, но с таким знанием дела, что поврежденная рука Шбаламке не пострадала. Более того, одноглазый предводитель спокойно смотрел, как один из пленных переменил юноше повязку на ране. Шбаламке, имевший больший жизненный опыт, объяснил Хун-Ахау причину такой странной милости:

— За здорового раба дадут больше, чем за калеку. Ему выгодно, чтобы я был здоров.

После попытки к бегству юношей на ночь стали связывать, а днем около них всегда шагал воин. Так продолжалось несколько переходов. А когда отряд достиг берега небольшой реки, где уже были приготовлены лодки, и отправился дальше по воде, то «строптивых» не стали развязывать и днем.

Хун-Ахау очень похудел и возмужал за время плена. Он теперь уже не обращался с бесплодными молитвами к богам и оставил детские мечты о том, чтобы внезапно вернулось прошлое. Сердце его глодала постоянная жажда мести. Почему эти люди напали на его селение? Их никто не обижал, ничего у них не похищал! Как же они смели убить столько людей, ограбить их дома и угнать уцелевших? Сколько раз Хун-Ахау мечтал о том, как жестоко накажет он этих насильников, как они на себе почувствуют всю горечь того, что причиняли другим. Но его мечтания быстро рассеивались от соприкосновения с действительностью. Рабом стал он и останется им до конца своих дней, случившееся изменить невозможно!

Небольшая речка, по которой спускались лодки, скоро достигла своей цели: вод великой реки Усумасинты*. Здесь продвигаться стало значительно труднее: лодкам надо было идти против течения. Из пленных отобрали наиболее крепких и смирных, заставили их орудовать шестами; вместе с ними трудились и некоторые воины.

Через несколько дней путешествия вид речных берегов стал заметно меняться. Все чаще и чаще среди зелени мелькали белые пятна построек; широкими желтыми полосами к воде выбегали поля, покрытые высохшими кукурузными стеблями; быстро проскальзывали мимо встречные лодки, спускавшиеся вниз по течению. Но Одноглазый был по-прежнему осторожен: на ночь устраивались на привале подальше от селений, редко зажигали огонь.

На одной из остановок Хун-Ахау и Шбаламке развязали, и предводитель приказал им бегать по кругу. Рука Шбаламке уже почти зажила, но ноги юношей им не повиновались: сказались долгие дни без движения. Первые шаги дались с трудом, ноги сводило судорогой. Но постепенно молодость взяла свое: движения становились все свободней и увереннее, и наконец они побежали. Воины встретили неожиданную потеху грубым хохотом; пленные, подавленные своими заботами, не обращали внимания, а Одноглазый время от времени подбадривал бегунов бичом. Когда юноши стали задыхаться, он прекратил их упражнения; в этот вечер они получили обильную порцию пищи. Связывать их перестали, а наутро дали в руки шесты.

На следующий день остановка была ознаменована приятным происшествием. Воины, выскочившие на берег первыми, после непродолжительной возни поймали и крепко связали огромную ящерицу-игуану. Пленницу с торжеством приволокли к разожженному костру. Она была поистине громадной и в длину превышала рост самого высокого воина. Даже предводитель отряда, глядя на лакомую добычу, с удовольствием причмокнул языком. Игуана лежала, по временам судорожно дергаясь, словно чтобы убедиться, насколько прочны связывавшие ее веревки. Глаза ящерицы горели, бока и большой горловой мешок вздувались, гребень топорщился.

Один из стражей ловким ударом по голове убил ее, а затем освежевал и разрубил на части. Испеченная в золе игуана оказалась очень вкусной. Лучшее, конечно, выпало на долю Одноглазого и воинов, но и пленникам досталось по приличному куску. Хун-Ахау с удовольствием медленно ел нежное белое мясо; ему еще не приходилось пробовать такую пищу. Шбаламке, знавший толк в еде, проглотил свою долю мгновенно.

На пятый день рано утром (в путь пускались как только начинало светать) на левом берегу показались постройки. Сперва скромные и малозаметные, они становились все более высокими и внушительными: лестницы, сбегающие прямо к воде, громоздящиеся одно над другим здания. Плоские крыши многих из них увенчивала мощная, украшенная рельефами стена, воздвигнутая посередине. Из дверей храмов высоко в небо тянулись в тихом утреннем воздухе черные дымки курений.

— Город черных скал, — шепнул Шбаламке Хун-Ахау.

На передней лодке, где сидел Одноглазый, замахали руками, крикнули, чтобы прибавили хода. Предводитель отряда явно хотел уйти побыстрее от опасной близости, пока в городе еще спали. Но попытка его не удалась. От берега быстро отчалила узкая длинная лодка, в которой сидело пять человек, помчалась наперерез и, резко остановленная, закачалась на волнах перед лодкой Одноглазого. Хун-Ахау ясно видел, как помрачнело и насупилось лицо их хозяина, но затем на нем появилась приветливая (по крайней мере, так думалось самому начальнику) улыбка, и он полез в небольшой мешочек, всегда висевший у его пояса. Быстро вынув оттуда что-то, Одноглазый протянул руку и передал подношение сидевшему в чужой лодке человеку в пышной одежде — очевидно, начальнику стражи. Тот принял дар со спокойствием, показывавшим, что для него это было делом привычным, и после нескольких вопросов махнул рукой, разрешая продолжать путь. Флотилия тронулась дальше, пытаясь наверстать упущенное время.

Только когда на плечи Хун-Ахау опустилась плеть воина, побуждая его действовать шестом энергичнее, он понял, что должен был взывать о помощи, когда их остановила стража Города черных скал. Почему же он не крикнул? Как ребенок, он уставился на происходившую сцену и молчал, словно заснувший…

Город постепенно отодвигался, тускнел, уменьшался. И снова на берегах все приняло прежний вид: проплывали деревья, хижины и поля, а иногда мощные скалы подступали к самой воде, словно пытаясь схватить в свои крепкие объятия стремившуюся мимо них беглянку. Но она с гневным ворчаньем ускользала от них, ускоряя свой бег и издеваясь над их неподвижностью.

Когда на привале Хун-Ахау поделился своими мыслями со Шбаламке, тот усмехнулся.

— Ты думаешь, что тебя освободили бы? Напрасно! Охота была страже ввязываться в дела чужих им людей, случайно оказавшихся на реке. Они получили дань за проезд мимо их города, и больше им ничего не нужно. Но, предположим даже, стража заступилась бы за тебя и отобрала у Одноглазого. Что же они сделали бы с тобой? Отвезли назад домой на собственной лодке? Нет, ты стал бы рабом у начальника стражи или он продал бы тебя какому-нибудь жителю города. Ты никак не можешь понять, что ты уже раб и изменить в своей судьбе ничего не можешь. Нас везут продавать — это ясно! Надо сделать так, чтобы мы с тобой попали к одному владельцу, вот самое важное сейчас. А потом, когда устроимся и осмотримся, попытаемся снова бежать. Только так мы сможем вернуть себе свободу!

Прислушивавшийся к их разговору один из пленников — быстроглазый юноша — подвинулся ближе к ним и сказал:

— А разве нет других путей, чтобы вернуть свободу?

Шбаламке недоверчиво посмотрел на него; он не любил, когда вмешивались в его разговор. Но юноша глядел в его глаза так открыто и честно, что вспыхнувшее было у молодого воина подозрение сразу же улеглось.

— Как ты попал в плен? — спросил Шбаламке.

— Я из соседнего поселения, неподалеку от его, — юноша кивнул на Хун-Ахау, — меня зовут Ах-Кукум. Враги напали на нас внезапно…

— На нас тоже, — сказал Хун-Ахау, — но я тебя не помню. Где же ты меня видел?

— Один раз я видел тебя на рынке, другой — на поле. Но к чему вспоминать прошлое! Надо думать о будущем! Свободу можно вернуть и другим путем. То, что предлагаешь ты, долго и ненадежно. Следует действовать иначе…

— Что же думаешь ты? — спросил презрительно Шбаламке.

Юноша на мгновенье задумался, затем решительно тряхнул длинными волосами и, понизив голос, начал:

— В давние-давние времена на земле существовали деревянные люди; других, таких, как мы, не было. Они говорили, но лицо их не имело выражения; они не имели ни крови, ни сукровицы, ни пота, ни жира. Щеки их были сухими, их ноги и руки были сухими, а тела их были трухлявыми…

При словах «деревянные люди» Шбаламке слегка вздрогнул, помрачнел и искоса взглянул на Хун-Ахау; было видно, что он еще не забыл своей брани на улицах Ололтуна. Но так как Хун-Ахау никак не реагировал на эти слова, то спокойствие вернулось в душу его друга.

— И эти люди, — продолжал свой рассказ Ах-Кукум, — были очень жестокими. Они думали только о себе и ни о ком больше. Много страданий причинили они животным, окружавшим их, и вещам, которыми владели. И это продолжалось очень долго. Но в один день, когда с неба полилась густая смола, все животные и все вещи восстали против своих угнетателей. Их глиняные кувшины, их горшки, их собаки, их камни, на которых они растирали кукурузные зерна, — все, что было, поднялось и начало бить деревянных людей по лицам. «Вы сделали нам много дурного, вы ели нас, а теперь мы убьем вас», — сказали домашние животные и птицы. А зернотерки сказали: «Вы мучили нас каждый день, ночью и на заре, все время наши лица терлись друг о друга. Вот какую дань платили мы вам. Но теперь вы, люди, наконец-то почувствуете нашу силу. Мы измелем вас и разорвем ваши тела на кусочки», — сказали людям их зернотерки. А затем заговорили их собаки и сказали: «Почему вы не хотели кормить нас? Вы едва замечали нас, но всегда преследовали и выгоняли нас. У вас всегда была палка, готовая ударить нас, когда вы сидели и ели, — вот как вы обращались с нами. Разве мы не подохли бы, если бы все шло по-вашему? Почему же вы не глядели вперед, почему вы не подумали о самих себе? Теперь мы уничтожим вас, теперь вы почувствуете, сколько зубов в нашей пасти, мы пожрем вас», — говорили собаки. А горшки тоже заговорили: «Страдания и боль причинили вы нам. Наши рты почернели от сажи, наши лица почернели от сажи; вы постоянно ставили нас на огонь и жгли нас, как будто бы мы не испытывали никаких мучений. Теперь вы почувствуете это, мы сожжем вас», — так сказали горшки, и они били деревянных людей по лицам, а собаки кусали и рвали их. В ужасе и отчаянии угнетатели побежали так быстро, как только могли, чтобы скрыться от своих восставших рабов. Они хотели вскарабкаться на крыши домов, но дома падали и бросали их на землю, они хотели вскарабкаться на вершины деревьев, но деревья стряхивали их прочь с себя; они хотели скрыться в пещерах, но пещеры закрыли от них свои лица. Так погибли жестокие деревянные люди…[2]

— Эту историю я знал еще с детства, мне ее рассказывал мой дед, — пробурчал Шбаламке, когда Ах-Кукум кончил свое повествование, — к чему ты вспоминаешь ее сейчас? Мы говорим совсем о другом!

Ах-Кукум снова тряхнул волосами, повеселевшими глазами в упор посмотрел на Шбаламке.

— А ты не понимаешь? Мы все должны подняться на наших угнетателей, уничтожить их и освободиться! Вот о каком другом пути говорил я!

Лицо Шбаламке постепенно прояснялось, пока на нем не появилось радостное выражение. Он наконец понял смысл рассказанного.

— Правильно, правильно! — возликовал он. — Нападем ночью на них, разобьем и станем свободными! Ты хорошо это придумал, — покровительственно обратился он к Ах-Кукуму, — как это я не вспомнил о такой возможности, странно… что-то мне помешало…

Глаза Ах-Кукума вспыхнули от похвалы, он обернулся к Хун-Ахау.

— А что скажешь ты? Почему ты молчишь?

И здесь товарищи Хун-Ахау впервые столкнулись с теми особенностями его характера, которыми впоследствии не раз восхищались — неистощимым терпением и хладнокровием, несокрушимой волей к победе.

— Что скажу я? — медленно проговорил он сквозь стиснутые зубы. — Я ненавижу их не меньше, а больше, чем вы. Твои родители, Шбаламке, в безопасности, твоих, — Хун-Ахау повернулся к Ах-Кукуму, — как ты говоришь, не было в селении, когда произошло нападение, а мой отец был убит на моих глазах, мать или угнана в плен, или тоже убита, дом сожжен. Я разорвал бы каждого из этих насильников на куски, если бы мог! Но сделать это сейчас нельзя! Сколько нас? — Он обернулся, подсчитывая глазами пленных. — Получается три безоружных, не умеющих сражаться земледельца — ты, воин, здесс один — на одного вооруженного и опытного убийцу. Если ты даже сумеешь за одну ночь поговорить со всеми пленными и убедить их в необходимости восстания, — а это не так-то просто, — то все равно ничего не выйдет. Вы убьете трех или четырех воинов, остальные убьют половину наших, и уцелевших погонят дальше…

— Ты трус, — запальчиво бросил ему Шбаламке и тут же испугался вырвавшихся у него обидных слов.

— Нет, я не трус, — возразил ему спокойно Хун-Ахау, и только появившиеся на скулах желваки показывали его волнение, — но я хочу победы и свободы, а не поражения. Если ты хочешь смерти для себя — бросься на любого воина, он тебя уложит на месте, — это твое дело. Но звать на смерть других, обещая им свободу, когда заранее видишь, что ничего не выйдет, — ни ты, ни я, никто из нас не имеет права!

Ах-Кукум горестно опустил голову.

— Так что же предлагаешь ты? — спросил Шбаламке уже более спокойно; слова Хун-Ахау подействовали на него отрезвляюще.

— Надо поговорить с каждым из пленных, договориться, сколько человек и кто именно нападет на того или другого воина, как надо нападать… Важно, чтобы каждый из нас понял, что ему делать в будущей схватке. И главное — все должны знать: в какой день и по какому сигналу должно все начаться…

Находившийся неподалеку стороживший их воин уже несколько раз подозрительно поглядывал на беседовавших шепотом трех юношей. При последних словах Хун-Ахау он поднялся и, подойдя к ним, грубо приказал кончать болтовню и разойтись. Пришлось повиноваться, и разговор остался незаконченным. Но каждый из юношей, несмотря на усталость, долго не мог заснуть; мысль о свободе заставляла кровь кипеть, а руки — сжиматься в кулаки.

Следующий день путешествия начался необычно.

Пленных подняли едва забрезжил рассвет, выстроили. Одноглазый прошелся по рядам, внимательно разглядывая каждого. Затем он приказал пленным выкупаться в реке и выстирать свою одежду. Большинство людей не мылось со дня нападения, и поэтому купание не только освежило, но и как-то немного подбодрило их, хотя, конечно, беззаботного веселья, обычно сопровождающего массовое купание, не было и в помине.

Пока сохли расстеленные на камнях и повешенные на кустарниках одежды, каждому из пленных было дано по пригоршне маслянистой, приятно пахнущей массы с приказом натереть ею тело. После нее тело казалось здоровым и мускулистым.

— Готовят к продаже, — улучив минутку, шепнул Шбаламке Хун-Ахау в ответ на его недоумевающий взгляд, — значит, сегодня будем на рынке!

Услышав это, Хун-Ахау, несмотря на высказанное им вчера, почти пожалел, что их безрассудное намерение напасть врасплох на стражу не осуществилось.

Одноглазый тоже принарядился. Из мешка, хранившегося к его лодке, он вытащил парадный плащ красного цвета, раскрасил лицо и руки синей краской, повесил на грудь маску из серого камня, а к поясу прикрепил три высушенных человеческих головы — трофеи прежних битв. Поместив на большом плоском камне глиняную фигурку божества и курильницу, предводитель долго молился, время от времени бросая на горящие угли шарики пома. Лицо его то светлело, то принимало обычное хмурое выражение. Наконец он поднялся с колен.

Когда все приготовления были закончены, пленных рассадили по лодкам, и флотилия тронулась в путь. Не прошло и двух часов, как за поворотом реки внезапно развернулась панорама большого города.

На правом берегу гряда высоких холмов подходила к воде почти вплотную. На их склонах, одно над другим, громоздились великолепные здания; их стены, покрытые белой штукатуркой, ярко блестели в лучах утреннего солнца. Широкие площади, стройные ряды стел, бесчисленные лестницы, взбегавшие по склонам холмов, храмы, дворцы — вся эта сложная и пестрая громада казалась пленным каким-то живым могучим существом, привольно расположившимся у широкой глади реки. А одиноко высившийся на вершине центрального холма дворец правителя, нависший над городом, был головой этого существа, словно застывшего в раздумье.

— Город зеленого потока*, — прошептал Шбаламке, обращаясь скорее к себе, чем к Хун-Ахау, хотя тот услышал его слова. В голосе молодого воина звучали восхищение и страх.

Берег постепенно приближался; все отчетливее видны были человеческие фигуры, даже выражение отдельных лиц. Длинная прибрежная полоса была полна неподвижно стоявших людей с лицами, обращенными к городу. Между ними сновали другие, медленно прохаживались, поглядывая на реку, третьи; знатных лиц в носилках носили от одной группы к другой.

Внезапно Хун-Ахау понял смысл происходящего, и его сердце за прыгало, стуча в грудь, как будто хотело вырваться. Это рынок рабов: неподвижно стоящие люди — рабы, которых вывели на продажу, а расхаживающие около них — покупатели и продавцы, Будь проклят, Одноглазый!

Неподалеку от массивного каменного столба, высоко поднимавшегося из воды, лодки пристали к берегу. Остальные пленные, по-видимому, также поняли, что им предстоит: послышались стоны и подавленные причитания, мольбы и воззвания к богам, многие тупо глядели в воду, не решаясь глянуть на то место, где через несколько минут должна были решиться их судьба.

Первым на берег выскочил Одноглазый, за ним — несколько воинов; остальные остались пока в лодках. Начали выводить пленных.

Люди шли с неохотой, медленно, все время оглядываясь на лодки, как будто они были последним связующим звеном с напеки потерянной свободой. Воины тихо ругались, торопили, но били редко: очевидно, боялись повредить ненароком товар. Один Шбаламке выпрыгнул из лодки с таким видом, словно он торопился на какое-нибудь интересное и приятное зрелшце.

Между тем все новые и новые лодки, причаливали к берегу; с одних выгружали набитые мешки с какими-то товарами, кувшины, миски, горшки, с других — тоже гнали рабов. На рынке становилось все теснее; шум и гам возрастали с каждой минутой.

Одноглазый привел своих пленных к месту, предназначенному для продажи рабов, и выстроил их таким же образом, как и у соседей. Невольников на рынке было много; несколько сотен людей стояли понурив головы и молча ждали, к кому они попадут. Торговля, однако, шла пока вяло, и обычных клятв, сопровождавших заключение сделки, почти не было слышно.

Первого покупателя, появившегося перед ним, Хун-Ахау запомнил на всю свою жизнь: это был высохший сгорбленный старик с глубоко запавшими глазами; на его одежде виднелись какие-то странные желтые пятна. Он долго присматривался к Хун-Ахау, а затем вытянул руку, чтобы пощупать мускулы юноши. На невольную дрожь отвращения, охватившую Хун-Ахау, старик, казалось, не обратил никакого внимания. Постояв несколько минут в раздумье, он спросил тихим голосом Одноглазого о цене.

— Двести пятьдесят! — отрывисто отвечал тот.

Старик пожевал сухими губами, подумал еще немного и, не говоря ни слова, медленно удалился. Хун-Ахау проводил его долгим взглядом.

Как сложилась бы его жизнь, если бы покупка совершилась? Может быть, от такого старика было бы легче убежать, чем от другого владельца? А может быть, задавленный непосильной работой, он быстро угас бы в неволе? Кто знает? Участь раба — горькая участь!

Шбаламке, стоявшего через несколько человек от Хун-Ахау, казалось, эти вопросы совершенно не беспокоили. Он упорно рассматривал большую статую, находившуюся на вершине дворца правителя, и не обращал никакого внимания на подходивших к нему покупателей. Зато стоявший рядом с ним Ах-Кукум весь трепетал, как только кто-нибудь на минуту останавливался перед ним. В промежутках он глядел умоляющими глазами в небо и беззвучно шептал молитвы, призывая на помощь божества дня.

Неожиданно перед невольниками Одноглазого появился новый покупатель с такой необычной внешностью, что даже Шбаламке оторвался от созерцания статуи и перенес свой взгляд на пришедшего.

Это был невысокий человек среднего возраста, такой толстый, что, казалось, он не идет, а быстро катится по площади, как шар. Тройной подбородок, упиравшийся в драгоценное ожерелье, и пухлые щеки его все время подпрыгивали, потому что, несмотря на свою полноту, он был чрезвычайно подвижен и быстр в движениях. Одежда и головной убор подошедшего поражали своим богатством и пышностью. Пыхтя и отфыркиваясь, он подкатился прежде всего к Хун-Ахау и зорко оглядел юношу своими маленькими, блестящими и хитрыми глазками. Затем, не говоря ни слова, он устремился к Шбаламке, ткнул пальцем в его залеченную руку и на мгновение задержался. Шбаламке отнесся к этому странному жесту незнакомца по-прежнему равнодушно. После этого покупатель двинулся прямо к Одноглазому, уже не останавливаясь около других пленных. За ним следовали двое, одетые только в набедренные повязки — очевидно, рабы, — тащившие на спинах большие мешки, и трое воинов с копьями.

— Сколько просишь за тех двух? — спросил он неожиданно тонким для его телосложения голосом.

Одноглазый хорошо знал, кого имеет в виду покупатель, но тем не менее ворчливо спросил, о каких именно двух рабах тот говорит.

— За упрямца и воина с испорченной рукой, — миролюбиво отвечал толстяк.

Даже Одноглазый не мог сдержать жеста удивления перед такой проницательностью покупателя. Определить с первого взгляда быстро и точно характер одного и прежние занятия другого раба было не так-то легко. Но ни удивляться, ни расспрашивать в подобных случаях не полагалось. Поэтому начальник отряда кратко ответил, что он хочет получить за них пятьсот.

— Тебе долго придется простоять здесь, запрашивая такую цену, — спокойно заметил новый покупатель.

— Сколько же даешь ты? — поинтересовался Одноглазый.

— Триста за обе головы, — ответил толстый.

— Ты ценишь их слишком дешево! — раздраженно сказал Одноглазый.

— Ровно столько, сколько они стоят в действительности. Один из них упрям — он, наверное, уже не раз пытался бежать, и тебе приходилось все время следить за ним. Второй попал в рабы случайно; как и всякий воин, он туп и не может хорошо работать. Триста — хорошая цена за них, соглашайся!

Одноглазый был в явном затруднении. Он не мог внутренне не согласиться с тем, что говорил ему толстяк; и характеристика, данная им рабам, и цена были правильными. Но, не говоря уже об обидных словах о воинах, то есть и о нем самом, начальник не хотел согласиться на предложенную цену потому, что это казалось ему каким-то пораженном. Отчаянно ища почетного выхода, он предложил другую комбинацию, хотя в глубине души не считал ее особенно выгодной.

— Плати пятьсот, как я сказал, и в придачу можешь выбрать любого третьего из моих невольников!

— Согласен, — быстро сказал толстяк, и по насмешке, промелькнувшей в его живых глазах, Одноглазый понял, что он совершил ошибку.

— Слово воина — твердое слово! — произнес он громко, чтобы не уронить себя в глазах собравшихся около них любопытных. — Я назвал пятьсот, и ты платишь пятьсот. То, что я хотел — получил!

Во время этой тирады толстяк отошел от него снова к выстроенным рабам. Заметив подавшегося вперед Ах-Кукума (он урывками слышал разговор и мечтал попасть с друзьями к одному владельцу), необычный покупатель весело подмигнул ему одним глазом и, усмехнувшись, ткнул пальцем в его грудь. Третий раб был выбран.

Успокоившийся Одноглазый (он, видимо, не возлагал на Ах-Кукума особых надежд) и толстяк произнесли обычно полагающиеся при продаже клятвы, а затем покупатель, взяв у сопровождавшего его раба мешок, начал с привычной легкостью быстро отсчитывать бобы какао*. Одноглазый таким умением, как видно, не отличался; он подозвал к себе на помощь в счете одного из своих воинов. Они долго считали и пересчитывали бобы, рассматривали их и даже нюхали. Неожиданно Одноглазый сунул раскрытую ладонь к носу покупателя.

— Ты меня обманываешь, — завопил он, — это фальшивый боб! Немедленно обменяй его на настоящий!

Толстяк взял боб с легкой улыбкой и, не разглядывая, бросил его на землю, а рассерженному продавцу подал другой. Счет продолжался.

Наконец дважды сосчитанные бобы перешли из одного мешка в другой, начальник партии вывел из рядов Хун-Ахау, Шбаламке и Ах-Кукума и передал их толстяку с надлежащими в таких случаях словами: «Теперь эти головы твои!»

— Прощайте, братья! — крикнул Хун-Ахау остававшимся рабам, но никто ему не ответил.

Толстяк, за которым следовали воины с новыми рабами, быстро удалялся от рынка. Свернув на узкую дорогу, поднимавшуюся на один из холмов, он неожиданно обратился к Хун-Ахау:

— Почему ты обратился к рабам со словом «братья»? Какие же они тебе братья? К концу этого же дня они будут распроданы, и вскоре большинство их окончит свое жалкое существование под гнетом непрерывной работы и издевательств. Разве такова твоя судьба, юноша?..

Хун-Ахау недоверчиво молчал. Не выдержал нетерпеливый, как всегда, Шбаламке.

— А что же ожидает его? — спросил он. — Разве они, — он показал на Хун-Ахау и Ах-Кукума, — так же, как и я, не твои рабы?

Лицо толстяка расплылось еще шире от добродушной улыбки. Он остановился.

— Нет, вы будете не рабами, а моими верными помощниками, — торжественно произнес он. — Правда, я заплатил за вас немало, но вы поможете мне и тем самым с лихвой окупите себя. Дети мои, я сам был рабом и хорошо знаю всю горечь рабства. Но теперь я свободен, и скоро такими же свободными станете вы! Велико ваше счастье, что вы приглянулись мне и я остановил свой выбор на вас троих. Слушайте внимательно. — Он сделал знак воинам отойти, подвинулся ближе к трем юношам и понизил голос. — Я знаю, какие мысли бродят у вас в голове: ближайшей ночью убить меня, обезоружить воинов и бежать. Несчастные! Совершив это, вы погубите себя окончательно. Через один-два перехода вы будете задержаны, ваше преступление будет раскрыто, и после пыток дыхание ваше прекратится. А разве это самое лучшее, что может быть в жизни? Нет, дважды и трижды нет! Другая судьба уготована вам — жизнь, полная удовольствий и наслаждений!

Толстяк остановился, вытер потное лицо небольшим кусочком белой ткани, который он извлек из глубины своей пышной одежды, и продолжал:

— Я — Экоамак, главный купец трижды почтенного, великого, мудрого и непобедимого владыки Тикаля. Три месяца тому назад великим было отдано мне приказание: отправиться в Город зеленого потока и приобрести нужные для двора и хозяйства владыки товары. Повеление было мной выполнено; никто лучше меня не разбирается и в вещах, и в продуктах, и в ценах, и в людях, — самодовольно ухмыльнулся Экоамак. — И вот сегодня, проходя по рынку рабов, я увидел ваши честные и открытые лица, на которых было написано все горе, случившееся с вами. Ведь ты и ты, — обратился он к Хун-Ахау и Ах-Кукуму, — земледельцы и попали в плен, когда ваше селение было уничтожено? Не так ли? А ты, — Экоамак обернулся к Шбаламке, — молодой, но уже опытный воин, и захватившие тебя в полной мере почувствовали мощь твоих ударов. Только из-за того, что ты был ранен, ты попал в плен. Нет, нет, не говорите мне «да», я и так вижу, что я, как всегда, прав! Так вот, тогда я сказал себе: «Экоамак, ты тоже был рабом, но теперь ты велик и богат. Почему бы тебе не выкупить этих юношей, почему не помочь им, а они помогут тебе». Теперь это совершилось, вы свободные люди, но, — толстяк сделал паузу, значительно поднял палец, — вы должны в свою очередь отплатить мне добром за добро!

— Что же мы должны сделать? — вырвалось у Ах-Кукума. Глаза его сияли.

— Очень немногое. Мне не хватает носильщиков. Помогите мне благополучно доставить товары в Тикаль, а там я вознагражу вас за труды и мы расстанемся. Если вы захотите, бы сможете остаться в Тикале, храбрые воины в нашем городе пользуются большим почетом. Земледельцам там тоже всегда найдется хорошая работа! Но если вас потянет в родные края, то, клянусь великим Солнечноглазым, — Экоамак торжественно поднял руку, — никто не посмеет вас удерживать. Свободные, щедро одаренные, вы не спеша совершите обратное путешествие и в старости будете рассказывать вашим внукам о чудесах Тикаля, отца всех городов мира!

Юноши молчали, завороженные. Свобода, далекое путешествие, сказочный великолепный Тикаль, о котором каждый из них слышал еще в детстве. Что может быть лучше! Особенно сиял Шбаламке. Только у Хун-Ахау шевелилось легкое подозрение: уж слишком много было за последние дни плохого и тяжелого, чтобы принять неожиданную радость с полным доверием. Но доводы Экоамака были убедительными, а кроме того, какой смысл был ему обманывать принадлежавших ему же рабов?

— Спасибо тебе, Экоамак! — волнуясь, сказал Шбаламке. — Спасибо за свободу и доверие. Мы, конечно, поможем тебе и доставим все твои товары в Тикаль в полной сохранности. А там уж мы посмотрим, что нам следует делать дальше!

— Ты, воин, мудр не по летам! — одобрительно воскликнул толстяк. — Идемте же к нашей стоянке, уже давно пора подкрепить силы и отдохнуть.

Лагерь главного купца Тикаля был расположен на окраине города в небольшой лощине крошечной рощицы. Почему она не была вырублена под поле, а осталась здесь, объяснить было трудно. Во всяком случае, меньше всего о том, что этого не произошло, мог пожалеть Экоамак. С радостным пыхтением он достиг разостланных под большим деревом мягких покрывал и удобно устроился на них в тени, ожидая, когда будет приготовлена пища. Около него был заботливо положен уже заметно похудевший денежный мешок.

Рабы хлопотали у двух костров: на одном из них кипел большой горшок с бобами, а над другим на тоненькой палочке жарился индюк, распространявший вокруг себя такой приятный запах, что в желудках трех юношей сразу же раздалось унылое бурчанье.

Около деревьев сидело десять человек; семь из них, очевидно, были недавно купленные рабы, трое остальных — воины, одетые так же, как и следовавшие за Экоамаком. Оружие их лежало в стороне, а его владельцы, ожидая еды, с азартом играли в хунхун, хлопая друг друга по рукам и горячась. Вновь пришедшие воины сразу же присоединились к ним, и игра разгорелась еще оживленнее. Все это настолько не походило на недавнюю жизнь в лагере Одноглазого, что Хун-Ахау почувствовал, как его опасения становятся все более слабыми и туманными.

Индюк достался, конечно, Экоамаку, который живо обглодал его до последней косточки. Но и все остальные не были обижены: бобов и лепешек было вволю, и даже Ах-Кукум, оказавшийся самым прожорливым из троих, был удовлетворен. Не отставал от него и один из семерки, по имени Ах-Мис — настоящий великан с добрым и кротким лицом. Уже после того, как все остальные насытились, они долго сидели около горшка, подчищая остатки бобов и блаженствуя.

После еды языки развязались, и скоро юноши знали историю их новых товарищей, так же, как и те — все происшедшее с Хун-Ахау, Шбаламке и Ах-Кукумом. Пятеро из них были уроженцами Города зеленого потока и стали рабами шесть лет тому назад, во время большого голода. Чтобы спасти себя и свои семьи от гибели, они добровольно продались в рабство богачу за мешок кукурузы. Этой весной он умер, и его наследники вывели их на продажу, где вчера они и были куплены Экоамаком. Шестой — небольшого роста, гибкий и юркий юноша — звался Укан; он был рожден далеко отсюда, в городе Копане*; никто из присутствующих никогда не слышал о нем, хотя Укан горячо уверял, что Копан — огромный город, с которым ничто не может сравниться.

В рабство Укан попал недавно, когда их, нескольких торговцев, направлявшихся в Тикаль, ограбили и захватили в плен какие-то разбойники. Юноша страстно желал попасть в столицу, так как был уверен, что несколько спасшихся его товарищей добрались туда. Купивший его сегодня утром Экоамак был растроган бедствиями товарища по ремеслу и обещал по прибытии в Тикаль помочь ему в розысках друзей. Седьмой — добродушный великан Ах-Мис — попал в рабство еще мальчиком, несколько раз менял своих владельцев и теперь был очень доволен Экоамаком, потому что «тот знал, как надо кормить человека».

Беседа продолжалась почти до вечера; никто им не мешал. Тикальский купец сразу же после еды улегся спать, а один из рабов, прибывших с ним из Тикаля, отгонял веткой от хозяина назойливых мух. Воины продолжали свою бесконечную игру. Чтобы проверить свои впечатления, Хун-Ахау поднялся и не спеша направился по дороге к центру города. Никто не обратил на это внимания. Дойдя до ближайшего здания, Хун-Ахау постоял несколько минут за его углом, скрытый от глаз, прислушался. Нет, никакого беспокойства, погони, суматохи, розысков не было. Значит, он действительно свободен? В глубоком раздумье медленными шагами юноша возвратился в лагерь. Появление его, как и уход, не вызвали ни одного взгляда ни у воинов, ни у проснувшегося к тому времени Экоамака. Только Шбаламке спросил, куда он уходил. Хун-Ахау уклончиво ответил, что он просто хотел размять ноги.

После ужина и молитвы ночным богам, которую произнес Экоамак, все устроились на ночлег. И опять Хун-Ахау убедился, что. купец полностью доверяет им, потому что на третью пору ночи нести стражу лагеря был назначен Шбаламке, а все остальные (в том числе и воины) могли спать. Это окончательно рассеяло подозрения юноши, и впервые за много ночей он заснул крепким и спокойным сном.

Когда утром их разбудили, оказалось, что двух рабов, начальника лагеря и его верного спутника — денежного мешка — уже нет; они куда-то ушли, пока все еще спали. Но кипевший на костре горшок с едой и запах свежих кукурузных лепешек привлекали внимание пробудившихся значительно сильнее, чем размышления, куда отправился «толстый хозяин», как называл его Ах-Мис.

К концу завтрака Экоамак появился, присел около горшка и быстро расправился с остатками еды. Ах-Мис провожал завистливым взглядом очередной кусок лепешки, отправлявшийся в рот хозяина, и при каждом его глотке печально вздыхал. Кончив еду, Экоамак сказал:

— Теперь мы можем отправляться за грузом!

Товары или ценности, которые Экоамак должен был доставить в Тикаль, хранились в большом каменном одноэтажном здании, находившемся неподалеку от лагеря. После краткого разговора между хранителем и хозяином груза было дано приказание вытаскивать тюки. Все они были плотно упакованы в несколько слоев грубой ткани и весили изрядно. Любопытный Укан тщетно старался прощупать, что же в них находится. Через полчаса весь груз уже находился в лагере, и для носильщиков был устроен короткий отдых.

Когда лагерь был свернут и пришло время отправляться в путь, выяснилось, что большинству носильщиков досталось по два тюка, а силачу Ах-Мису — даже три; только двое пожилых несли по одному тюку. Воины шли налегке, четверо рабов принесли откуда-то носилки, а остальные тащили запасы пищи и лагерную утварь.

Хун-Ахау невольно согнулся, когда ему взвалили на спину два тюка. Да, они были очень тяжелыми! Но оказавшийся около носильщиков Экоамак одобрительно подмигнул ему и улыбнулся. Юноше сразу вспомнилось ожидающее его будущее, и он с усилием выпрямился. Он дойдет туда и донесет в целости груз, чего бы это ему ни стоило!

— В Тикаль, в Тикаль, — воскликнул громко Экоамак, — там вы станете свободными и счастливыми!

Купец устроился в носилках, и караван тронулся в путь.

Караван Экоамака приближался к Тикалю.

Позади остались два месяца, наполненных изнуряющей работой, опасностями и постоянно светившимся огоньком надежды. Только теперь Хун-Ахау, Шбаламке и Ах-Кукум могли отчетливо представить себе, какое огромное расстояние отделяет их от родных мест. В это время года переход, да еще с большим грузом, был особенно труден, и во многих случаях спасала положение только самоотверженность носильщиков. Несмотря на хорошее питание, все они были худыми и измученными, с натертыми до крови спинами. Один раз, при переправе через небольшой, но быстрый поток, Хун-Ахау, рискуя жизнью, спас свой груз, и на следующее утро только мысль о предстоящей свободе могла заставить его снова взвалить на спину опостылевшие тюки. Менее сдержанный Шбаламке по вечерам неизменно ругал все и всех начиная с Одноглазого и кончая неведомыми знатными людьми, для которых нужны товары из-за тридевяти земель. Глаза Ах-Кукума потеряли свой обычный блеск, а Укан уже давно перестал ощупывать по вечерам тюки, пытаясь угадать их содержимое.

За время путешествия все молодые носильщики очень сблизились. Хун-Ахау особенно привязался к Укану и Ах-Кукуму, а Шбаламке — к Ах-Мису. По вечерам после еды они долго беседовали друг с другом, делясь своими мечтами о будущем. Шбаламке торжественно обещал Ах-Мису, что как только он станет тикальским воином, то немедленно выкупит его из неволи. Будущее рабов — уроженцев Города зеленого потока — было менее определенным, и поэтому они предпочитали не участвовать в беседах, а спать.

Воины, сопровождавшие караван, обходились с носильщиками мягко и ни разу не ударили ни одного из них, а иногда даже вступали с ними в разговоры. Правда, первое время Хун-Ахау и его товарищам было трудно понять их речь, потому что многие слова звучали у них совершенно иначе, чем на родине трех юношей. Но постепенно все становилось понятнее, а Шбаламке даже начал в беседах с Хун-Ахау и Ах-Кукумом щеголять тикальскими словечками. Укан говорил на наречии Ололтуна так же свободно, как и на восьми других, а Ах-Мис довольствовался своим языком, одинаково далеким и от тикальского и от ололтунского, но так как говорил он обычно очень кратко, то его понимали все.

Экоамак неизменно двигался позади отряда на носилках, которые несли тикальские рабы. Теперь он почти не разговаривал с носильщиками; очевидно, к концу путешествия усталость начала сказываться и на нем.

Уже много часов они шли по пригородам Тикаля; маленькие хижины земледельцев, опустевшие к этому времени полевые участки, женщины, размалывавшие кукурузу, — все это заставляло сильнее биться сердца Ах-Кукума и Хун-Ахау. Если бы не ощущение громадного расстояния, оставшегося за их плечами, им казалось бы, что они снова в родных краях. Но это чувство длилось недолго.

Встречавшиеся на дорогах люди мало обращали внимания на отряд; такие картины были для них обычными. Только неугомонный народ — мальчишки — иногда вертелись около носилок Экоамака, хором отвечая на его вопросы и шутки. Вдали, над зеленью деревьев, появился гребень чудовищного здания — казалось, впереди была гора со зданием на вершине. Но в действительности это был главный храм — «Великий храм Тикаля», как объяснил Хун-Ахау один из воинов. Изображенное на его гребне огромное лицо божества равнодушно смотрело на пришельцев, словно спрашивая: «Что вам здесь надо?» Шбаламке поежился: холодная струя страха потекла по спине. Ах-Кукум старался не смотреть вперед. Зато воины, увидев храм, разразились ликующими криками, — это означало для них конец путешествия и долгожданный дом.

По приказанию Экоамака отряд остановился на небольшой площади; тюки были сложены на землю, а один воин, после сказанных купцом нескольких слов шепотом, куда-то быстро убежал. Носильщики могли отдыхать, но, взволнованные видом могучего храма, предвкушением обещанной свободы, они столпились и негромко переговаривались. Ах-Мис очень горевал о предстоящей разлуке, а Шбаламке снова уверял, что не забудет его и при первой же возможности выкупит.

Экоамак спустился с носилок, подошел не спеша к носильщикам, приветливо улыбнулся.

— Как нравится вам наш Тикаль, юноши? Не забудьте, что вы еще на окраине и не видели главной части города…

— Владыка, когда же ты отпустишь нас? — спросил, волнуясь, Ах-Кукум. — Мы уже в Тикале, и ты обещал…

— Я помню свои слова, — прервал его Экоамак, — сейчас мы сдадим доставленные товары, и тогда я позабочусь о нас. Неужели у тебя недостанет терпения еще на час?

Послышался глухой топот. Все обернулись на звуки. На площадь вступал большой отряд: впереди шли рабы, сзади — воины. Экоамак быстро, пожалуй, слишком быстро отступил назад, ближе к своим носилкам. Подошедшие рабы принялись с привычной сноровкой грузить друг на друга тюки и уносить их; за каждым рабом следовал воин. Через несколько минут весь сложенный на площади груз растаял. Оставшиеся около полутора десятков воинов оцепили недоумевающих носильщиков и начали их теснить, понукая идти. Только теперь юноши поняли, что случилось. Взбешенный Укан крикнул Экоамаку:

— Подлая ящерица! Зачем же ты обманул нас?

Презрительно усмехаясь, Экоамак, уже взобравшийся на носилки, ответил:

— Раб несет только одну ношу, а человек, стремящийся к свободе, понесет все три! Поработайте же во славу нашего владыки, рабы, за вас уплачено сполна!

Хун-Ахау с искаженным лицом молча рванулся к нему, но два дюжих воина, мгновенно взявшись за руки, отбросили его назад с такой силой, что юноша упал на землю. Когда он снова поднялся на ноги, носилки с Экоамаком были уже далеко.

Воины, грубо подталкивая их тупыми концами копий, отвели пленников в большую хижину, стоявшую на одном из углов площади, и, связав им руки и ноги, побросали на землю и удалились. Каждый заключенный призывал на голову Экоамака всевозможные болезни, искренне считая его виновником всех своих бед. Укан без устали выкрикивал имена своих прежних товарищей: ему казалось, что они находятся где-то здесь и придут к нему на помощь. Старший из жителей Города зеленого потока громко возмущался тем, что он, невиновный, попал в мятежники, он хотел работать, а не бунтовать. Ах-Кукум в ярости сжал зубы. Связанное тело до боли напряглось. Перед глазами мелькали картины расправы с предателем Экоамаком. Ах-Мис и Хун-Ахау молчали.

Через час в хижину вошел надсмотрщик — здоровенный детина, почти равный по росту и силе Ах-Мису. Отложив в сторону плеть, в конце которой для тяжести был вплетен камешек, он внимательно исследовал веревки, опутывавшие узников. Удостоверившись в их прочности и надежности узлов, надсмотрщик выпрямился и громким голосом приказал пленникам замолчать.

После нескольких безуспешных попыток водворить тишину он начал не разбирая хлестать плетью направо и налево. Сильный удар глубоко рассек левую щеку Шбаламке, другой — разорвал заживавшую рану на плече Укана. Увидев это, Ах-Мис разъярился и, извиваясь как змея, пополз к обидчику, а Ах-Кукум, около лица которого стоял надсмотрщик, вцепился зубами в его сандалию. С проклятием тот отскочил к входу и, ударив по голове Ах-Миса, зарычал:

— Пока не станете смирными, не получите ни пищи, ни воды!

Надсмотрщик ушел, а через несколько минут около входа мерно зашагал воин, поставленный на стражу. Медленно тянулось время; косые лучи заходящего солнца заглянули с площади в двери, поползли по скорченным фигурам, валявшимся на земле. Все молчали: говорить было не о чем.

Да, хорошо их встретил Тикаль, в который они упорно стремились так много дней через все трудности и опасности! Зачем они безоговорочно поверили хитрому жирному койоту Экоамаку? Пусть их все равно пригнали бы сюда, но пригнали как рабов, силой, они шли бы без надежд и радости, а не рисковали жизнью ради новых богатств их угнетателей!

Стемнело; хотелось есть, ныли связанные руки и ноги. Воин перед входом перестал ходить, присел, устроился поудобнее, прислушался — из хижины не доносилось ни звука, — замурлыкал какую-то песенку. Через пятнадцать минут он уже крепко спал, не выпуская из рук копья.

— Братья, — шепотом позвал Хун-Ахау, — братья!

Ему так же тихо отозвались Шбаламке, Укан и Ах-Кукум; Ах-Мис молча коснулся плечом его левой ноги в знак, что он тоже слышит.

— Не надо терять головы, — продолжал Хун-Ахау. — Да, нас обманул, подло обманул Экоамак! Но если мы действительно хотим свободы, мы ее должны добиться! А путь к свободе только один — тот, о котором я говорил перед рынком, — ты помнишь, Ах-Кукум?

— Что же это за путь? — спросил Укан.

— Ты с Ах-Мисом узнаешь это позже. А сейчас мы все должны помнить одно: бессмысленно погибнуть — это не выход, это для труса, не умеющего бороться. Мы должны быть очень сильными телом и гневными душой, только тогда мы станем свободными и освободим других!

— Его головой овладели злые демоны, — сказал один житель Города зеленого потока другому. — Сперва он начал разумно, но потом стал обещать свободу другим. Ты же сам раб, Хун-Ахау!

— Только раб и может дать свободу другим, лишь он знает цену свободы, — сказал Хун-Ахау.

— Но Экоамак был рабом, а стал богачом. Неужели ты думаешь, что его освободил такой же раб, как ты?

— А ты продолжаешь верить сказкам Экоамака? — взорвался Укан. — Слушай их больше, только вряд ли он станет теперь тебе их рассказывать.

— Так что же нам делать? — спросил Ах-Мис. — Ты умный, Хун-Ахау, скажи: что нам делать? Я хочу быть свободным, и я хочу есть.

— Мы должны выйти на работу, а там видно будет, — ответил Хун-Ахау.

— Наконец-то он заговорил разумно, — воскликнул житель Города зеленого потока.

Стороживший воин проснулся, поднялся, прикрикнул на них и приказал замолчать. Через несколько минут к нему подошел другой, назначенный на смену. После пары слов кончивший дежурство ушел, а сменивший его вытащил засохшую лепешку и принялся ее грызть. Хруст пищи на крепких молодых зубах воина возбудил у узников еще большее желание есть.

— Бог первого часа ночи уже уселся на свой трон, и до завтра нам придется поголодать, — прошептал Укан. Ему никто не ответил. Было ясно, что надсмотрщик решил выполнить свою угрозу.

Ночь протекала медленно; заснул только Ах-Мис, время от времени жевавший во сне: очевидно, ему грезилась пища. Остальные не спали, вновь и вновь переживая крушение своих надежд. Постепенно чувство голода уступило жажде: языки распухли, стали шершавыми и сухими; рот казался тесным. Стороживший воин несколько раз заходил в хижину, проверял на ощупь прочность узлов.

Под утро неожиданно потеплело и пошел сильный ливень. Плотные потоки воды прорывались через дырявую крышу и обливали связанные тела. Все пленные повернулись на спину и ловили их раскрытыми ртами. Вода то заливала и горло и нос, то, словно дразня, удалялась, напрасно поливая грудь, но каким блаженством было ощущать ее, чувствовать, как томившая тело жажда сменяется свежестью и прохладой.

Рано утром в хижине появился тот же надсмотрщик. Вошел он, крепко сжимая в правой руке плеть, готовый к отпору. Но после первого же внимательного взгляда настроение его изменилось, и он воскликнул с насмешкой:

— Уже успокоились? Вот так-то лучше, чем затевать ссоры со мной! Всегда так и кончалось!

Хун-Ахау злобно посмотрел на него.

— Ах вот ты какой, — продолжал надсмотрщик, — так ты упрямец! Ну, полежи, отдохни еще, подумай.

Надсмотрщик развязал всех, кроме Хун-Ахау, но на работу взял только жителей Города зеленого потока. Когда он вышел, Укан шепотом спросил Хун-Ахау:

— Ты же сам говорил, что надо выходить на работу. Почему же ты не сказал ему это?

— А что, разве мы должны еще просить его об этом? — возразил Хун-Ахау. — Мы — рабы, пусть он сам и распоряжается. Не беспокойся, работать мы будем. Очень хорошо, что от нас увели этих трусов, они предали бы нас, не задумываясь.

— Что же мы будем делать? — продолжал расспрашивать Укан.

— Когда выйдем на работу, познакомимся с другими рабами, найдем среди них смелых и жаждущих, как и мы, свободы, договоримся с ними, перебьем стражу и убежим, — сказал Хун-Ахау. — Это можно сделать только тогда, когда нас будет много и мы все будем знать план нападения. Начальником у нас будет Шбаламке, он — воин и знает, как это делается.

— Развязать тебя, Хун-Ахау? — спросил Ах-Мис.

— Не надо! Пусть надсмотрщик не знает, что мы друзья, иначе он нас разъединит. Не показывайте ни ему, ни страже, что мы заботимся друг о друге.

Второй день заключения тянулся еще медленнее, чем первый. Менялась стража у хижины. Голод терзал внутренности. Укан не вытерпел, начал есть землю. Остальные посмотрели ил него с испугом.

— Что ты делаешь? Тобой овладел какой-то злой демон, берегись, Укан! — закричал Шбаламке.

Напрасно Укан уверял друзей, что в его краях многие так поступают во время голода, что это помогает, — никто из пленных не последовал его примеру.

Только на третий день, когда заключенные были, по мнению надсмотрщика, достаточно усмирены, а в действительности почти бессильны от голода, их выгнали на работу. Перед выходом им дали по кукурузной лепешке.

Когда новые рабы шли по улицам великолепного Тикаля, их не привлекали ни громадные храмы, ни дворцы, ни часто встречавшиеся знатные люди, спешившие куда-то со своей свитой; голод и печаль сделали свое дело. Не о такой прогулке по столице мира мечтали они, отправляясь в путь из Города зеленого потока. Молча глядя себе под ноги, юноши плелись за надсмотрщиком; сзади следовал его помощник с палкой в руках. Уже до начала работы она не раз прошлась по ребрам Ах-Миса и Шбаламке. Но жгучее чувство обиды было сильнее боли. Шбаламке скрипел зубами от подавленной ярости: его, воина, бьет палкой какой-то ничтожный помощник надсмотрщика. Но он уже научился ценить советы Хун-Ахау и старался не показывать ни гнева, ни боли.

Была пора дождей, могучие ливни то и дело низвергались с затянутого плотными облаками неба. Работа состояла в перетаскивании каменных глыб из каменоломни к месту строительства нового храма. Уже после второго возвращения в каменоломню в ногах началась противная дрожь: сказывались голодовка и дни, проведенные взаперти. Но отдыхать было нельзя: надсмотрщики зорко следили за каждым новичком, и их палки работали без устали.

В перетаскивании участвовало более пятидесяти рабов. Все они были худыми и изможденными; у многих на руках и ногах виднелись большие открытые язвы. Они молча и быстро таскали глыбы к строительной площадке, сваливали и возвращались в каменоломню.

В полдень был устроен перерыв, во время которого рабов накормили остатками какого-то прокисшего варева. Затем снова замелькали уже ставшие привычными приметы пути: подъем из каменоломни, сломанное дерево, около которого кончалась первая половина пути, глинистый кисель второй половины и наконец все растущая гора камня — место будущего строительства.

В конце дня Хун-Ахау казалось, что он движется по этой дороге безостановочно уже многие годы: так монотонна и отупляюща была работа. Когда надсмотрщики дали сигнал кончать, многие бросились на землю, и только толчки и угрозы заставили их встать. Угрюмо, без единого слова новые рабы под присмотром их властелина добрались до своего пристанища и сразу же улеглись спать. Еды на ночь им не полагалось.

В изнурительной работе прошло много дней. Угасали постепенно надежды на восстание и освобождение. Слова Хун-Ахау об этом уже не встречали у его товарищей понимания и сочувствия. Договориться с другими рабами оказалось значительно труднее, чем это представлялось вначале. Большинство упорно отмалчивалось, делая вид, что они не слышат или не понимают. Несколько человек, примкнувших к Хун-Ахау, представляли собой слишком незначительную силу, чтобы можно было всерьез думать об освобождении. А надо было наладить связь с другими группами рабов, установить, сколько в Тикале воинов, где они размещались, где находились склады оружия. Задуманное растягивалось на годы, но иного пути Хун-Ахау по-прежнему не видел.

Миновала пора дождей, наступили весенние дни, приветливо засветило солнце. Неожиданно Хун-Ахау и его товарищей по хижине перевели на другую работу: тащить огромный каменный монолит — заготовку для будущей стелы. Теперь рабов водили на дорогу, соединяющую две выступавших отрогами части города. Надсмотрщик у них остался прежний, недолюбливавший их и благосклонно относившийся только к Ах-Мису за его безропотность и силу.

Несмотря на то, что новая работа оказалась не легче прежней, товарищи Хун-Ахау и сам он были очень обрадованы происшедшим. Другая местность, новые товарищи по несчастью, с которыми стала налаживаться дружба, весенний мотор, широко и властно раскачивающий ветви деревьев, будили заглохшие было надежды. Кроме того, Хун-Ахау втайне думал, что брошенные им среди рабов — строителей храма — семена бунта также не пропадут и когда-нибудь дадут свои исходы. Но неожиданное событие резко изменило все его планы и мечтания.

Как-то раз ранним утром, когда рабы только что начали работу, со стороны города показалась большая группа людей, окружавшая носилки с занавешенным тканями верхом. Скоро уже можно было различить, что около них шли придворные: поблескивали на солнце драгоценные камни украшений, ветерок играл перьями пышных головных уборов. Надсмотрщик забеспокоился; все время поглядывая уголком глава на приближавшихся, он безостановочно покрикивал на рабов.

В десятке шагов от работавших рабы, несшие носилки, остановились; сопровождавшие безразлично смотрели по сторонам. Несколько минут прошло в молчании, потом один из придворных, стоявший у носилок, подбежал к рабам, ткнул пальцем в грудь Хун-Ахау.

— Иди! Тебя зовет юная владычица!

Хун-Ахау и придворный приблизились к носилкам. Нежный голосок из-за ткани спросил:

— Как тебя зовут, юноша?

— Его имя Упрямец, владычица, он раб! — вмешался подбежавший надсмотрщик.

— Меня зовут Хун-Ахау! — вздернув голову, нетвердым голосом произнес юноша. Он не понимал, что с ним происходит.

Из носилок послышался легкий смех.

— Так ты тоже из рода владык?[3]

Хун-Ахау молчал, пристально глядя на шевелившиеся под ветерком ткани.

— Опусти глаза, дерзкий! Надсмотрщик, пришли завтра вечером этого раба во дворец ко мне! Только пусть его хорошенько перед этим вымоют!

— Так будет, владычица. — Надсмотрщик переломился в поклоне.

Носилки тронулись, полог на мгновенье раздвинулся, и Хун-Ахау увидел головку царевны. Она смотрела на него и улыбалась.

Надсмотрщик сжимал рукоятку бича, борясь с желанием ударить Хун-Ахау, но, вздохнув, отвел глаза.

— Иди работать, упрямец! — произнес он угрюмо.

Под вечер этого же дня в одном из дворцов Тикаля, принадлежавшем владыке Ах-Меш-Куку, самому, пожалуй, знатному по происхождению лицу в государстве после правителя, собралось несколько человек.

Они входили один за другим в обширный зал, где уже сгущались вечерние тени, долго и церемонно приветствовали хозяина и собравшихся и с достоинством рассаживались на придвигаемые рабами сиденья. Шел незначительный разговор о погоде и удовольствиях охоты, о вкусе весенних гусениц и здоровье домочадцев. Двое внимательно рассматривали фрески на сводах, очевидно не желая тратить лишних слов.

После того как двенадцатый гость, последний из приглашенных, занял свое место, хозяин, высокий красивый мужчина в расцвете сил, кивком головы удалил из зала прислуживающих и, небрежно поигрывая на груди нефритовым ожерельем, начал:

— Я рад, что в моем доме собрались все лучшие люди нашего славного города, глаза и рта мира. Велик Тикаль, и могущество его да пребудет навеки! Но чем тяжелее груз, тем сильнее должны быть держащие его руки. Много лет бремя Тикаля держат могучие руки нашего трижды почтенного владыки и повелителя. Нет и не было правителя, подобного ему! Но, — говорящий понизил голос, — годы идут своей бесконечной чередой, и под их незаметным прикосновением слабеет дыхание даже самого сильного воина. Когда-нибудь устанет и наш повелитель, тяжко его бремя…

— Уже и теперь он не слышит, как пищат по вечерам летучие мыши, это признак старости! — произнес один из самых молодых участников беседы.

— По временам у него демон схватывает дыхание, и он задыхается, я знаю это точно от одного из дворцовых служителей, — прервал говорившего высокий, высохший старик; желтый румянец пополз у него по щекам, а глаза ярко засверкали. — Он уже не всегда может провести ночь бдения…

Ах-Меш-Кук сделал левой рукой успокоительный жест и продолжал:

— Кто же, кроме нас, лучших, знатнейших людей Тикаля, должен подумать о будущем? Конечно, молодой царевич обладает всеми достоинствами, но смогут ли его юношеские руки уверенно держать бремя такой высокой власти? Будет ли он прислушиваться к голосу Высшего совета? Царевич Кантуль храбр…

— Что ты, Ах-Меш-Кук, все хвалишь сына ничтожной дочери ничтожного батаба из Йашха, любой из нас в двадцать раз достойнее его, — громким голосом прервал хозяина дома полный невысокий человек, сидевший напротив него. — Говори прямо, что ты думаешь!

Его сосед слева, до сих пор молчавший, повернул к нему голову и, невинно поблескивая маленькими глазками, возразил:

— Если ты упомянул о матери царевича, то почему же не сказать и про отца — владыку Тикаля? Одно уравновешивает другое. — Но видя, что сосед побагровел, он поспешно добавил: — Впрочем, с чистотой и знатностью твоего рода, мудрый Ах-Печ, вряд ли кто сможет сравниться, кроме нашего почтенного хозяина.

— С каких пор это стало законом, чтобы сын владыки Тикаля обязательно становился его преемником? — гневно спросил высокий старик. — Преемника выбирает Высший совет из наиболее достойных. А раньше вообще вся верховная власть в городе вручалась на четыре года поочередно каждому главе знатного рода, и он только с согласия всех других предпринимал важные решения. Зачем отступили от обычаев старины? В них вся мудрость бесчисленных поколений! А теперь вы, знатнейшие люди Тикаля, не решаетесь даже сказать, что презренный мальчишка не должен быть правителем столицы мира…

Старик задохнулся от возмущения и замолчал, гневно оглядывая присутствующих.

— Нас не могут подслушать? — негромко осведомился у хозяина дома тот самый человек с лисьим выражением, который польстил Ах-Печу.

— Нет, я принял меры, — коротко ответил Ах-Меш-Кук.

— Владыки, здесь среди нас восемь человек из Высшего совета. Кто из вас, как и я, будет протестовать против назначения царевича Кантуля преемником правителя Тикаля? Что скажешь ты, владыка Ах-Меш-Кук, хваливший его? — спросил напористо Ах-Печ.

— Царевич Кантуль не должен быть властителем Тикаля! — твердо ответил хозяин дома.

— А что скажешь ты, након?

Након — руководитель всех войск Тикаля во время войны, могучий мужчина, до сих пор молчавший, — откашлялся и ответил низким басом:

— Если этот щенок и станет когда-нибудь правителем, я не исполню ни одного его приказания! Без моего слова ни один воин Тикаля не сдвинется с места и не поднимет оружия! — добавил он с гордостью.

После этих решительных слов спокойствие и сдержанность покинули собравшихся.

Все, долго таившееся под спудом, переживаемое в одиночку, вырвалось наружу. Говорили все разом. Голоса становились все громче, слова — все резче.

Уже никто из присутствующих не скрывал своего недовольства правителем, вспоминались старые обиды и унижения. Кто-то привел слова царевича Кантуля: «Мой отец слишком мягок! Когда я стану владыкой Тикаля, то знатные гордецы почувствуют всю мощь моей руки. Один воин, сражавшийся за меня, будет значить больше, чем десяток этих надменных мешков с жиром!»

Но Ах-Меш-Кук собрал альмехенов — знатнейших людей столицы — не только для того, чтобы они выразили свое негодование по поводу поступков повелителя и его сына. Притворно сдержанной речью в начале он сумел разжечь в них те чувства, о которых давно догадывался. Теперь можно было приступить к более важному, являвшемуся его затаенной целью.

— Итак, почтенные владыки, вы все согласны, что царевич Кантуль не может быть правителем Тикаля? — спросил он громко, чтобы привлечь внимание.

— Да! Да! Он нам не нужен! Он не будет! — раздалось дружно со всех сторон.

— Тогда не лучше ли нам подумать, кто будет правителем Тикаля, когда наш трижды почтенный владыка отойдет в иной мир? — задал Ах-Меш-Кук новый вопрос.

Слова хозяина подействовали на собравшихся как струя холодной воды. Оживление сразу погасло. Все замолчали и начали подозрительно поглядывать друг на друга. Каждый из присутствующих в глубине души считал, что наиболее достойным и подходящим является именно он. Но в то же время все сознавали, что так думает о себе и любой находящийся здесь. Следовательно, надо назвать другого, чтобы он назвал тебя.

Напряженное молчание продолжалось несколько минут; затем высокий старик, самый горячий и нетерпеливый, не выдержал и произнес:

— Лучше всего было бы вернуться к обычаям старины. Но раз это невозможно, я предлагаю владыку Ах-Цикина. Его мудрость и рассудительность известны нам всем!

Ах-Цикин, человек с лисьей мордочкой, помедлил мгновение, но, видя по физиономиям окружающих, что предложение старика никто не поддержит, встал, поклонился и сказал:

— Велика честь, оказанная мне, и я никогда не забуду этой минуты! Но разве могу я помышлять о подобном, когда здесь, рядом со мной сидит владыка Ах-Печ. Вот кто по праву знатности, по силе ума и совершенству души должен стать владыкой Тикаля!

Ах-Цикин отвесил снова поклон и скромно уселся на свое место. Ах-Печ покраснел от удовольствия и еще больше надулся. По лицу старика пошли пестрые пятна: хитрый койот Ах-Цикин и не подумал в ответ назвать его, а переметнулся к Ах-Печу.

Наступившую вновь тишину прорезал мощный голос накона. Он спросил:

— Владыки, кто первый созвал вас сюда, чтобы задуматься над будущим? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Ах-Меш-Кук! Кто поставил перед вами вопрос: может ли царевич Кантуль наследовать отцу? Владыка Ах-Меш-Кук! Кто же самый предусмотрительный и мудрый из нас? Ах-Меш-Кук! И только он должен стать правителем Тикаля!

Ах-Печ, стараясь ослабить впечатление от слов накона, так как многие кивали утвердительно головами во время его речи, поспешно выкрикнул:

— А я, Ах-Печ, великий владыка, предлагаю тебя, након!

— Меня? — Након презрительно рассмеялся. — Если бы я хотел этого, Ах-Печ, я не стал бы ждать твоего разрешения! Но я не хочу!

— Ах-Печ должен стать главой Высшего совета, — вмешался внимательно наблюдавший за всем Ах-Меш-Кук. — Только когда он займет этот пост, Тикаль пойдет дорогой славы и величия. Кто бы ни стал правителем города, без владыки Ах-Печа он будет бессилен. Вукуб-Акбаль, — он повернулся к старику, — светильник древней мудрости среди нас. Кто же больше его достоин сана Великого блюстителя? Разве может кто-нибудь лучше Ах-Цикина следить за исполнением обрядов и торжественных церемоний? Только он должен стать Главным хранителем балдахина…

Физиономии собравшихся постепенно прояснились. Да, Ах-Меш-Кук действительно мудр! Если нельзя стать правителем, то должен все-таки каждый получить что-то от будущих изменений. Ах-Меш-Кук и это предусмотрел, и то, что он обещал, нравилось всем. Можно ли было ждать этого от Ах-Печа? И мысленно каждый отвечал: «Нет!»

— Что же касается меня, — скромно закончил Ах-Меш-Кук, — то я сознаю все свои недостатки. Благодарю тебя за высокую честь, након, но не мне быть правителем Тикаля! Пусть владыки назовут любое другое имя, и я с радостью скажу: «Достоин!»

Все собравшиеся хором стали убеждать Ах-Меш-Кука не отвергать предложенной чести и доказывали ему, что именно он должен стать правителем. Лишь один Ах-Печ сидел молча. Заметив это, Ах-Меш-Кук поспешно сказал:

— Владыки, ваша воля для меня священна! Но прежде чем сказать «да», прошу вас утвердить еще одно. Пусть наследником трона — ахау-ах-камха — считается Ах-Печ. Мои сыновья слишком еще малы, чтобы кто-нибудь из них был достоин носить такое высокое звание. Если что-либо со мной случится (а слабость моего здоровья известна всем), — он и только он должен стать правителем нашего великого города!

— Правильно! — первым закричал просиявший Ах-Печ.

Остальные присоединились к его возгласу.

— А теперь, почтенные владыки, — произнес, любезно улыбаясь, хозяин дворца, — прошу вас к столу!

Прошло уже несколько дней с того вечера, как Хун-Ахау стал жить при дворце правителя Тикаля, но до сих пор он еще не мог освоиться с новым поворотом в своей судьбе. Все происшедшее с ним за это время казалось ему странным, загадочным и чудесным.

Приведший его надсмотрщик передал юношу старому молчаливому рабу, стоявшему перед пятиэтажной громадой дворца, который в этот вечерний час выглядел совершенно безлюдным. Тот, взяв Хун-Ахау за руку, вошел в узкую галерею, расположенную в нижнем этаже. Вечерняя заря уже погасла, в здании было темно, и юноша с трудом пробирался среди каких-то тюков, следуя за своим проводником. Они шли довольно долго. В маленькой комнатке, слабо освещенной медленно горевшей смолистой лучиной, раб остановился, вытащил из стоявшего рядом сундука сверток, протянул его юноше.

— Переодевайся! Быстро!

Хун-Ахау сбросил с себя свои лохмотья, с удовольствием надел набедренную повязку, набросил на плечи широкий белый плащ. Все было новое, чистое, хотя и невысокого качества. Раб подхватил сброшенное им старье и ушел, не сказав больше ни слова.

Хуи-Ахау стоял неподвижно. Тихо потрескивала горевшая лучина; откуда-то издалека доносились чуть слышные голоса. Он вдруг вспомнил о брате своей матери, замурованном в склепе для охраны души покойного правителя Ололтуна, и ему стало не по себе. Может быть, его избрали для такой же цели?

В дверном проеме появилась девушка. Секунду она молча смотрела на Хун-Ахау, затем схватила его за руку и прошептала:

— Идем!

Юноша машинально повиновался и только потом подумал, что он должен был подождать раба. Но его провожатая стремительно шла вперед, и ему оставалось лишь следовать за ней.

Они проходили через множество комнат, галерей, то темных, то освещенных, спускались и поднимались по каким-то лестницам. Девушка шла быстро, легко и бесшумно, Хун-Ахау старался подражать ей, но безуспешно. Наконец они вышли на большую террасу, над которой приветливо сияли крупные весенние звезды. Легкий вечерний ветерок подхватил полы плаща юноши, начал играть с ними. По шелесту деревьев, доносившемуся снизу, Хун-Ахау понял, что терраса находится на втором или третьем этаже. На нее выходило несколько дверей. Девушка подошла к одной из них, откинула занавес, опустилась на колени:

— Я привела его, владычица!

В комнате, ярко освещенной несколькими светильниками, лежала на ложе, подпирая голову рукой, царевна. Сейчас она показалась Хун-Ахау еще более юной и хрупкой. Рядом с ложем, в углу комнаты, свернулся калачиком маленький олененок. Увидя юношу, он вскочил на ноги, и его крупные влажные глаза недоверчиво уставились на Хун-Ахау, а трепещущие ноздри ловили незнакомый тревожащий запах. Но повинуясь мягкому движению руки своей хозяйки, погладившей его спину, животное успокоилось и снова улеглось на пол. Большие раскосые глаза* царевны медленно обратились на юношу.

— Стань на колени, — шепнула проводница.

Хун-Ахау нехотя повиновался.

— Я испросила тебя у трижды почтенного владыки, моего отца, повелителя Тикаля, — произнесла царевна, глядя на Хун-Ахау. Она говорила медленно и торжественно, словно стараясь, чтобы каждое ее слово запало в память слушающего навсегда. — Отныне ты мой раб, твоей владычицей являюсь только я! Лишь мои приказания будут для тебя законом! Ты будешь покорно и усердно служить мне, потому что я этого хочу! Ты понял меня?

— Да, владычица, — подсказала шепотом девушка.

— Да, владычица, — произнес нетвердым голосом Хун-Ахау. Гнев и смущение боролись в нем. Никогда еще в жизни не чувствовал он себя так странно.

— Откуда ты родом? Как попал в Тикаль и стал рабом, расскажи! — потребовала царевна. Она сделала какой-то знак девушке, та поднялась с колен, подбежала к ложу, переложила на нем подушки и стала у его изголовья, скрестив руки на груди.

Хун-Ахау, запинаясь, рассказал основные события своей жизни: нападение на селение, смерть отца, плен, рынок в Городе зеленого потока и хитрость Экоамака, рассказал про работу на строительстве храма и о перетаскивании камней. О своих друзьях и надежде на освобождение он, разумеется, умолчал.

— Так ты родом из Ололтуна, — сказала задумчиво царевна, — это хорошо! Ололтуи далек отсюда, и только очень отважный сможет вернуться туда, — добавила она, подчеркнув слово «отважный». — Посмотрим, насколько ты храбр! А теперь иди. Когда ты мне понадобишься, тебя позовут.

Хун-Ахау поднялся с колен и двинулся к двери, но насмешливый и ласковый голос царевны остановил его.

— Когда раб покидает владычицу, он должен сперва поклониться ей, Хун, — сказала она.

Краска залила лицо юноши. Он неловко поклонился и, не помня себя, быстро вышел на террасу. Старый раб, ожидавший его, как оказалось, у дверей комнаты царевны, взял его за руку, и они молча отправились в обратный путь.

Раб, его звали Цуль, привел юношу в большое помещение, находившееся в нижнем этаже левого крыла дворца. В нем жили дворцовые рабы. Их сытые лица и нагловатый смех, которым они встретили появление новичка, не вызвали у Хун-Ахау чувства симпатии или радости. Он молча улегся на указанное ему Цулем место и попытался заснуть.

Его попытки оказались напрасными, сна не было. Снова и снопа перед закрытыми глазами мелькали то печальные лица товарищей, с которыми он расстался, очевидно, навсегда, то улыбающееся личико царевны. Что она хотела от него? Зачем он понадобился ей? Разве у молодой владычицы мало рабов и служанок? О чем она думала, говоря, что только очень отважный вернется в Ололтун? Что же он должен делать, в чем будет состоять его работа? Все эти вопросы преследовали юношу почти всю ночь, и он беспокойно ворочался с боку на бок на своей циновке. Звучный храп, несшийся со всех сторон, не успокаивал его, как прежде в хижине для рабов, а раздражал.

«Третий бог ночи уже уселся на свой трон», — подумал он, засыпая под утро. Юноша наконец погрузился в забытье.

Проснулся он рано, быстро оделся и спросил у Цуля, что ему делать. Оказалось, что никаких дальнейших приказаний о нем отдано не было.

— Оставайся здесь и жди, когда тебя позовут. Если ты понадобишься, за тобой придут — или я, или Иш-Кук, — сказал ему Цуль, уходя после утренней еды.

Хун-Ахау так и не решился спросить у старика — кто же такая Иш-Кук. Не та ли девушка, которая вчера привела его к царевне?

Безделье оказалось более трудным, чем самая тяжелая работа. В комнате никого не осталось. Хун-Ахау несколько раз прошелся по ней, потом уселся и задумался. Покинуть помещение он боялся: вдруг за ним придут; делать же было совершенно нечего. Опять его голову заполнили вчерашние мысли: что сейчас делают товарищи, зачем он нужен царевне? Юношу непреодолимо тянуло наружу; ему казалось, что как только он выйдет из комнаты, то увидит Ах-Миса, Шбаламке, хитрое лицо Укана. Пусть самая тяжелая работа, только бы снова быть вместе с ними!

День тянулся бесконечно. Хун-Ахау стремительно поднялся, быстро подошел к двери, выглянул в наружную галерею. В ней тоже никого не было. Яркие лучи солнца ложились ослепительными пятнами на белый каменный пол. Жаркий воздух, шедший с воли, нес с собой сладостный запах молодой листвы, разогретой солнцем. Щебетали птицы, проносясь около наружных стен.

Вдали послышались голоса. Хун-Ахау отпрянул от двери, уселся на свое место, невольно затаил дыхание.

— А как смотрит на это великий жрец? — послышался около дверей комнаты голос одного из проходивших.

— Он еще ничего не знает! Да и зачем ему…

Конца фразы Хун-Ахау не расслышал. Шаги затихли, снова наступила тишина, но она уже не казалась ему, как прежде, безмятежной — наоборот, тишина была полна таинственности и настороженности. Теперь юноша больше уже не решался покинуть комнату. Отрывок случайно подслушанного разговора показал ему, сколько тайн и опасностей хранят стены тикальского дворца. Только что он чуть не услышал какой-то тайны, о которой не знает сам великий жрец. А всякая лишняя тайна — новая опасность, — так много раз повторял ему отец.

Отец и мать! Прошлое снова всколыхнулось в нем. С тех пор как Хун-Ахау попал в Тикаль, он, подавленный новыми бедами, меньше вспоминал свою прежнюю жизнь, а когда это приходило, старался отогнать — уж слишком было больно. Но сегодня он ничего не мог поделать с собой и все остальное время просидел на циновке, мучаясь воспоминаниями.

Начали собираться рабы, передававшие на ухо друг другу какие-то новости. Все они были оживлены и, как с удивлением отметил Хун-Ахау, совсем не тяготились своим положением. Вскоре появился и Цуль. После еды, когда Хун-Ахау впервые за долгое время полакомился горячей вареной фасолью, старик угрюмо сказал ему:

— Сегодня вечером ты пойдешь к владычице!

— А что я буду делать? — поинтересовался юноша.

— То, что тебе прикажут!

Хун-Ахау попытался завязать разговор с молодым рабом, сидевшим рядом с ним, но тот, презрительно поглядев на него, заметил своему соседу:

— Этот дикарь еще не понимает, как он должен держать себя среди нас!

Хун-Ахау проглотил обиду, но неожиданно вмешался Цуль:

— Мы, рабы юной владычицы, выше вас, ленивых обжор Великого блюстителя, потому что наша госпожа выше его! Молчи и не трогай нас своим мерзким языком! Иначе ты им и подавишься!

В комнату быстро вошел высокий плотный мужчина, при виде его все поспешно поднялись, и ссора погасла, не разгоревшись.

— Где здесь новый раб юной владычицы? — спросил вошедший, и его выпуклые холодные глаза, обежав лица, остановились на Цуле.

Цуль вытолкнул Хун-Ахау.

— Вот он, господин!

— Иди за мной, — коротко бросил тот.

Когда они вышли в коридор и удалились в дальний конец его, Хун-Ахау вспомнил, что он уже видел этого человека. С ним говорила царевна, когда она появилась на строительстве дороги. Очевидно, это был ее управитель.

— Сегодня вечером, когда взойдет вечерняя звезда, — заговорил управитель, пристально глядя на Хун-Ахау, — ты будешь сопровождать юную владычицу в священную рощу. Ты будешь с ней один — таков ее выбор. Помни, что ты отвечаешь за ее безопасность своей головой. Умеешь владеть копьем?

— Да! — без колебаний отвечал юноша.

— Хорошо, идем, я дам его тебе.

Но Хун-Ахау напрасно ожидал, что его поведут в оружейную дворца.

В небольшой комнатке, очень похожей на ту, в которой юноша переодевался после прихода во дворец, стояло прислоненное к стене небольшое, но хорошо сделанное копье. Очевидно, оружие было приготовлено заранее. Управитель показал на него:

— Бери!

Хун-Ахау быстро схватил оружие, с наслаждением чувствуя рукой шероховатость плотно намотанных на древке ремней. На миг в голове мелькнула мысль — убить стоящего рядом и бежать… Но что затем? С одним копьем против всех воинов Тикаля?

Будоражащая мысль снова юркнула в свою норку и глубоко затаилась. Юноша осторожно искоса посмотрел на управителя: не заметил ли он чего-нибудь? Но тот стоял, опустив голову и о чем-то раздумывая. После нескольких секунд молчания он отпустил Хун-Ахау, сказав, что вечером его позовут.

Хун-Ахау, бережно держа копье, отправился обратно. Его появление с копьем вызвало у рабов недоумение и любопытство, но спросить, почему юношу вооружили, никто после перебранки не решился. Они сбились в кучу в углу комнаты и принялись оживленно шептаться, поглядывая временами на Хун-Ахау. Юноша подсел к Цулю и кратко пересказал полученное поручение. Старик рассеял его недоумение:

— Когда великому жрецу надо узнать будущее, он пьет настойку из священных грибов, и тогда перед его глазами появляются видения, — сказал он. — Собирать эти грибы может только девушка, дочь владыки, в полночь. А ты будешь охранять ее. Это большая честь, и я не знаю, почему она выпала тебе. Будь осторожен, юноша, — закончил со вздохом Цуль, — почести всегда влекут за собой опасности!

Пользуясь хорошим настроением старика, Хун-Ахау спросил у него, давно ли он живет во дворце.

— Я родился в этих стенах от дворцовой рабыни, — с гордостью отвечал Цуль, — на моих глазах, когда я был в твоем возрасте, наш трижды почтенный владыка взошел на престол. Этими вот руками, — он поднял вверх сухие жилистые руки, — я носил юную владычицу, когда она была маленькой девочкой. Не было ребенка лучше ее. Но после смерти ее матери появилась новая супруга повелителя, а у нее родился сын…

Цуль оборвал свои воспоминания, словно опасаясь сказать что-то лишнее. Хун-Ахау заметил это и перестал расспрашивать. Они долго сидели молча, углубленные каждый в свои мысли.

После вечерней пищи старика вызвали в покои царевны. Когда уже начало темнеть и возвращавшиеся рабы стали укладываться спать, Цуль вошел в комнату и поманил за собой Хун-Ахау.

На площади перед дворцом двое рослых рабов держали легкие носилки. Около них стоял управитель царевны; никого больше из придворных не было. Цуль поставил Хун-Ахау позади носилок и куда-то исчез, а через несколько минут возвратился с большим зажженным факелом. Вскоре появилась и царевна, за которой шла Иш-Кук. Управитель бережно подсадил свою повелительницу в носилки и махнул рукой — небольшой кортеж тронулся. Впереди, с факелом, шел Цуль, за ним рабы несли носилки, а Хун-Ахау и присоединившаяся к нему Иш-Кук замыкали шествие.

Идти пришлось довольно долго. Улицы Тикаля были уже пустыми и тихими; большинство жителей спало. Лишь иногда в каком-нибудь доме знатного вельможи виднелись огни, и оттуда доносился шум — там пировали. Редко встречавшиеся прохожие почтительно уступали дорогу.

Сопровождавшие царевну выбрались на большую дорогу, прошли по насыпи, соединявшей две стороны ущелья, миновали городской центр и вышли на высоко поднятую над равниной, прямую как стрела сакбе, «белую дорогу». В самом конце ее смутно виднелась на светлом вечернем небе каменная громада храма бога неба. За ним, как догадался Хун-Ахау, вспоминая первые месяцы своего пребывания в городе, и находилась священная роща.

Вначале Иш-Кук шла молча в стороне от юноши. Но когда процессия выбралась на сакбе, она придвинулась к Хун-Ахау поближе и весело прошептала:

— А я тоже рабыня!

Хун-Ахау недоуменно взглянул на девушку. На ее миловидном личике, озаряемом по временам багровыми бликами от факела, блуждала слабая улыбка; взгляд обычно бойких глаз был потуплен.

Не дождавшись ответа от Хун-Ахау, Иш-Кук искоса взглянула на него и легко положила ему руку на плечо.

— Я ведь тоже рабыня, — жалобно повторила она, — почему ты держишься в стороне от меня, Хун-Ахау?

Хун-Ахау слегка отодвинулся — ему почему-то стало неловко — рука девушки бессильно упала вниз, и он, невольно понижая голос, сказал:

— Я вовсе не держусь в стороне от тебя, девушка, просто мы не встречались с тех пор, как ты привела меня к владычице.

— Раб должен думать только о равных себе, — наставительно продолжала после небольшой паузы Иш-Кук. — Скажи, ты иногда думаешь о чем-нибудь непозволительном?

— Я? — искренне удивился Хун-Ахау. — Конечно, нет! — Но в ту же самую минуту ему в голову пришла мысль, что если Иш-Кук тоже рабыня, то под словом «непозволительное» она имела в виду свободу, и он торопливо поправился: — Хотя да, иногда думаю.

Иш-Кук торопливо отодвинулась от юноши («Испугалась!» — подумал Хун-Ахау), но после нескольких шагов девушка приблизилась к нему снова.

— И о чем же непозволительном ты думаешь? — спросила она внезапно охрипшим голосом.

— О свободе для себя и других, — ответил ей взволнованно шепотом Хун-Ахау.

— О свободе? — протяжно сказала Иш-Кук, что-то обдумывая. — Ах, да, конечно, о свободе… — Легкая усмешка тронула ее губы. — Мы все мечтаем о свободе. Но я говорила о другом: не любишь ли ты девушку из какого-нибудь знатного рода? Вот что я называла непозволительным.

— Девушку из знатного рода? — снова удивился Хун-Ахау. — Конечно, нет. Да я и не видел ни одной из них!

Этот ответ, по-видимому, успокоил Иш-Кук. Она помолчала несколько минут и потом, на мгновение внезапно прижавшись к юноше, сказала:

— Не забывай меня, Хун-Ахау, помни, что я твой друг и всегда буду рада помочь тебе…

Хун-Ахау кратко поблагодарил, и остаток пути они прошли молча. Юноша раздумывал, можно ли полностью довериться Иш-Кук. Будет ли она действительно его другом? Почему она так сдержанно говорила о свободе? Боялась предательства с его стороны? Но ведь он сам говорил с ней вполне откровенно. Хун-Ахау понимал, что Иш-Кук могла бы стать неоценимой помощницей в его замыслах; за ней не так следят, она передала бы весточку его друзьям и рассказала бы ему о том, как живут они. Но как ни заманчиво все это было, Хун-Ахау не мог решиться; что-то в словах Иш-Кук или, может быть, даже не в словах, а в тоне, каким они были произнесены, ему не нравилось. И он решил сперва внимательно приглядеться к девушке.

Между тем их маленькая группа уже миновала храм бога неба и, вступив на опушку священной рощи, остановилась. Подбежавшая Иш-Кук помогла царевне высадиться из носилок. Теперь Хун-Ахау смог подробнее рассмотреть свою госпожу. В этот раз царевна была одета в простую белую одежду, почти такую же, как у Иш-Кук, без всяких украшений, и она показалась Хун-Ахау одной из тех девушек, которых он часто видел на улицах родного селения. Одни только ее глаза, большие, сияющие, гордо смотрящие в тьму рощи, а не скромно потупленные, как у тех, напоминали юноше, что перед ним дочь владыки Тикаля, а он — ее раб. И пока она в задумчивости смотрела на деревья, а Хун-Ахау украдкой — на нее, у него опять появилось то странное, слегка щемящее ощущение в груди, которое юноша, бывало, испытывал по дороге к Тикалю, переходя с грузом быструю холодную воду горных рек.

После нескольких минут задумчивости царевна медленными шагами двинулась к деревьям рощи. Носильщики и Иш-Кук остались стоять на месте, а Цуль сердито обернулся к Хун-Ахау, жестом приказал ему следовать за девушкой. С забившимся сердцем Хун-Ахау, сжимая в руке копье, осторожно последовал за царевной.

Как только они миновали первые деревья, свет факела Цуль перестал помогать им. Глубокая, почти осязаемая тьма охватила их, и ноги с трудом делали шаг за шагом в густых зарослях, потому что священная роща была просто оставленным среди Тикаля кусочком девственного леса. Хун-Ахау невольно приблизился к царевне, и шел теперь в каких-нибудь трех шагах от нее. Постепенно глаза стали привыкать к темноте. Сперва выступили кусочки звездного неба между вершинами деревьев, а затем и стволы. Бесшумно проносились крупные летучие мыши. Где-то в глубине размеренно ухала священная птица моан*. Царевна, очевидно, хорошо знала дорогу и шла хотя медленно, но без остановок, а Хун-Ахау уже два раза налетал на деревья и был вынужден останавливаться, чтобы потереть лоб.

Но вот, задев ногой за выступивший из земли корень, споткнулась и царевна, и Хун-Ахау, протянув руку, ринулся к ней. Но она, сумев удержать равновесие, выпрямилась, и юноша услышал тихий ласковый голос:

— Не надо, Хун! Девушки, собирающей священные грибы, не должна касаться рука мужчины.

Они вышли на небольшую ровную полянку, очевидно некогда расчищенную чьими-то заботливыми руками. У противоположного края ее, около самой земли, что-то слабо светилось. Хун-Ахау напряг зрение: неужели это светились грибы? Да, теперь он уже отчетливо различал очертания их толстых мясистых шляпок, как будто плававших в воздухе, потому что ножек не было видно.

На миг старые суеверия вновь проснулись в нем, но вспомнив, как спокойно и бестрепетно держит себя царевна, юноша устыдился. Неужели он менее храбр, чем женщина?

Царевна подошла к грибам, наклонилась, и Хун-Ахау увидел, как одна за другой светящиеся шляпки исчезали со своего места. Временами Хун-Ахау казалось, что, собирая грибы, его владычица произносила какие-то заклинания, но так тихо, что юноша не был в этом уверен.

Но вот сбор таинственного снадобья был кончен, и царевна двинулась в обратный путь. Теперь глаза Хун-Ахау вполне освоились с темнотой, он спокойно следовал за своей повелительницей и мечтал только о том, чтобы внезапно появился какой-нибудь хищный зверь, тогда бы он показал свою храбрость. При мысли о владыке лесов — ягуаре — все его мускулы напряглись, а горячая ладонь с силой сжала древко копья. Юноша постоянно оглядывался, надеясь увидеть мерцающие зеленоватым светом глаза хищника. Но вокруг все было спокойно; лишь иногда с противным писком мимо их ног шмыгали испуганные крысы, да один раз в зарослях прошуршали прыжки какого-то небольшого зверька — вероятно, кролика, торопившегося на ночлег. А между тем Хун-Ахау очень хотелось проявить преданность своей новой владычице, которая выбрала именно его среди других рабов и сегодня доверилась ему. И он был даже немного огорчен, что ничего с ними не случилось…

Обратный путь, как всегда, показался короче, и скоро на стволах деревьев засветились красноватые блики факела, а потом показались и ожидающие их люди. Здесь Хун-Ахау увидел, что царевна несла грибы завернутыми в большой кусок тонкой ткани, их было совсем немного. Что же это за грибы, вызывающие видения? У себя на родине Хун-Ахау никогда не слышал о них.

Царевна села в носилки, не выпуская из рук свертка, и шествие тронулось. Цуль, очевидно, знал заранее, куда следует идти, потому что уверенно шел впереди, не оглядываясь на носилки. Иш-Кук, шедшая опять рядом с Хун-Ахау, два раза нежно погладила его по руке, но юноша не обратил на это никакого внимания. Все его мысли были еще там, в таинственном мраке священной рощи, где он мог доказать свою храбрость. Почему же там не оказалось ягуара или хотя бы кабана? Бесполезное теперь копье уже не привлекало юношу, и он небрежно нес его как простую палку.

Вскоре Хун-Ахау заметил, что они идут не ко дворцу. Еще через несколько минут носилки остановились у подножья главного храма Тикаля, царевна вышла из них и скрылась в одном из небольших зданий, стоявших около пирамиды. Цуль, а за ним и остальные, медленно двинулись к дворцу.

— Куда же ушла владычица? — спросил Хун-Ахау у Иш-Кук.

— Приготовлять питье великому жрецу, — сердито сказала девушка, сверкнув на него глазами. — А что тебе до этого, раб?

Озадаченный ее непонятным гневом, Хун-Ахау замолчал и остальную часть пути больше уже ни о чем не спрашивал ее. Иш-Кук шла с нахмуренными бровями и плотно сжатыми губами, а около дворца догнала Цуля и пошла рядом со стариком, о чем-то тихо переговариваясь с ним.

У входа в нижнюю галерею дворца стоял управитель, словно не покидавший этого места с момента отъезда царевны. Не произнеся ни единого слова, он взял у Хун-Ахау копье и унес с собой. Расставаясь с оружием, юноша почувствовал острое сожаление, хотя и понимал, что с одним копьем много не сделаешь. Осторожно прокрался он с Цулем в их комнату, улегся на циновку, и скоро крепкий молодой сон овладел им.

Скоро Хун-Ахау убедился, что он вовсе не перегружен обязанностями, хотя все остальные дворцовые рабы работали достаточно много. Но покидать комнаты он не смел по-прежнему и часами сидел неподвижно на своей циновке или метался по комнате, размышляя, зачем его взяли сюда. Неожиданно его бездействие кончилось. Как-то вечером Цуль, возвратясь от царевны, сказал юноше, что он назначен опахалоносцем владычицы, что это большая честь и он должен оправдать доверие царевны. В нескольких словах старый раб посвятил юношу в его новые обязанности: при торжественных выходах Эк-Лоль* он должен нести над ее головой опахало и отгонять мух, а в остальное время делать все, что ему прикажут.

На следующее утро Цуль взял Хун-Ахау с собой, они притащили большой сосуд с горячей водой для утреннего купания владычицы в ее комнаты. Царевну Хун-Ахау не увидел, воду взяли у них Иш-Кук и другая прислужница — Чуль, которую все называли «Оленьей матерью». Это название она получила после того, как выкормила грудью крошечного олененка, поднесенного в подарок Эк-Лоль охотниками. Он вырос совершенно ручным и почти всегда сопровождал царевну при ее прогулках.

Чуль сразу же ушла во внутренние покои, а Иш-Кук замешкалась, искоса поглядывая на Хун-Ахау. За время, прошедшее со сбора священных грибов, юноша понял, что замыслы этой девушки очень отличались от его собственных; она просто хотела сделать его своим мужем или возлюбленным, и это окончательно оттолкнуло его от Иш-Кук, хотя она и была очень красива. Но рабыня еще не почувствовала нового отношения к ней юноши и при всяком удобном случае старалась завоевать его симпатию.

— Почему ты не выходишь по вечерам, Хун-Ахау, — спросила она. — Ты же не старик, как Цуль, и тебе не нужно много спать…

— Не болтай пустяков, — сердито прервал ее Цуль, — и занимайся своим делом!

Рассерженная Иш-Кук бросила на старика злобный взгляд и скрылась за занавесью. Хун-Ахау забрал пустую глиняную корчагу и вышел вместе с Цулем. Спускаясь с лестницы, старик сказал:

— Не обращай на нее внимания, во дворце за такие дела рабов строго наказывают! Лучше пойдем, и я поучу тебя, как обращаться с опахалом. Через три дня состоится игра в мяч, тебе придется сопровождать юную владычицу, а ты еще ничего не умеешь. Владеть опахалом — великое искусство! Много лет тому назад я был опахалоносцем у матери Эк-Лоль, и не было никого искуснее меня в этом важном деле. Но годы летят незаметно и из красивого юноши я превратился в старика, руки мои ослабели. То же будет и с тобой, уверяю тебя, и очень быстро…

Хун-Ахау незаметно улыбнулся и спросил:

— А что такое игра в мяч, мудрый Цуль? Я слышал о ней, но никогда не видел ее.

Цуль был так поражен, что даже на секунду остановился и пристально взглянул на юношу.

— Ты не знаешь, что такое игра в мяч? — недоверчиво переспросил он и после утвердительного кивка Хун-Ахау продолжал возмущенно:

— Какая же ты деревенщина! О милосердные боги, слыхано ли, чтобы опахалоносец владычицы не знал игры в мяч! И ты еще говоришь, что родился в Ололтуне. Ты дикарь, выросший среди лесных чащ и не знавший города, вот кто ты!

— Я родился не в Ололтуне, а около Ололтуна, — вставил Хун-Ахау.

— Все равно, — горячился Цуль, — ты должен знать священную игру. Усядемся вон там, и я расскажу тебе о ней, но никогда в жизни не смей больше никому признаваться в этом; позор, что в свиту юной владычицы затесался такой дикарь. И где? В Тикале, столице мира! О ужас, о позор!

Ворча, Цуль подвел Хун-Ахау к уголку террасы, где их не мог никто увидеть, уселся сам, показал знаком юноше, чтобы тот сел рядом, и начал.

— В жарких странах есть замечательные деревья. Если ты надрежешь его кору острым ножом, то из него течет белый сок*, похожий на молоко, которым женщины кормят своих младенцев, но пить его нельзя. На воздухе этот сок густеет и становится вязким, как смола. Этот сок собирают и скатывают в большой шар, обладающий чудесными свойствами. Если его подбросить, то шар, коснувшись земли, подпрыгнет как живой, снова ударится о землю, снова подпрыгнет, и пройдет много времени, прежде чем он успокоится. Такой шар и называется мячом. Игра с ним состоит в том, что в особом здании — ты скоро увидишь его — одна группа людей — они зовутся «ягуары» — старается, чтобы мяч ударился о чужую метку, а другая группа — «попугаи», — чтобы он бил по метке «ягуаров». От исхода игры зависит очень многое. Тебе понятно?

— Не совсем, — неуверенно сказал Хун-Ахау; ему не хотелось обижать старика, но в действительности он не понял почти ничего.

Цуль торжествующе усмехнулся.

— Я же говорил, что ты настоящий дикарь! — с удовольствием воскликнул он. — Не понять такого ясного рассказа, как мой! На что же ты годишься? Чем ты так полюбился юной владычице? Не знаю…

Цуль помолчал немного, но, очевидно, желание раскрыть глаза молодому чужеземцу на чудеса тикальской жизни было у него так велико, что через несколько мгновений он заговорил снова.

— Велико значение этой игры! От того, какая команда выиграет, таинственным образом зависит свет солнца, и дожди, орошающие наши поля, и произрастание нашего кормильца ишима. Но эти тайны знают только жрецы, а игроки, участвующие в ней, готовы пожертвовать жизнью для успеха. К мячу нельзя прикасаться голыми руками и ногами. Бьют только бедрами, локтями и спиной, а для этого надо обладать великим умением и большим искусством. Но ты скоро увидишь это сам и оценишь все величие священной игры. Пойдем, я поучу тебя владеть опахалом, чтобы ты не опозорился при торжественном выходе юной владычицы!

Растерянный Хун-Ахау, у которого теперь в голове все окончательно перемешалось, послушно последовал за стариком.

Цуль оказался жестоким наставником. Привязав к длинной палке несколько гибких ветвей, он показал Хун-Ахау, как правильно держать опахало и действовать им; у него это получалось плавно, легко и красиво. Но когда палка перешла в руки юноши, то он и сам почувствовал, что у него ничего не выходит, а негодованию Цуля не было границ.

— Великий бог ветра! — простонал он. — Лиши навсегда своих благодатных дуновений этого увальня, не понимающего самых простых вещей! И откуда ты свалился на мою голову…

Хун-Ахау внезапно рассердился.

— Замолчи, старик! — прикрикнул он на Цуля. — И перестань оскорблять меня. Учи, но не трещи, как злобная старая баба!

Цуль растерянно прервал свою воркотню и так смущенно и огорченно посмотрел на юношу, что тот внезапно почувствовал жалость. Старик напоминал ему сейчас старую больную птицу, напрасно топорщащую свои крылья, чтобы испугать приближающегося врага.

— Я же желаю тебе добра, — жалобно произнес он. — Быть опахалоносцем — великая честь. Когда появляется великий владыка Тикаля, все, даже самые знатные, должны склониться перед ним, а ты будешь иметь право стоять, и тебе придется лишь отвернуть лицо, чтобы твой взгляд не упал на повелителя. Разве мог простой парень из ничтожного Ололтуна когда-нибудь мечтать о такой чести?

Хун-Ахау уже успел успокоиться и понять всю бесцельность своей вспышки. Разве этот старик виноват в том, что он стал рабом? Вот если бы на его месте был Одноглазый или Экоамак… Надо терпеть, но не сгибаться. Опахалоносец или раб, таскающий камни, — все равно он лишен свободы, и ее надо завоевать. Но разве Цуль виноват в его рабстве?

Цуль увел Хун-Ахау к большому деревянному обрубку, оставленному для какой-то цели в углу двора, и с помощью юноши поставил его стоймя.

— Вот тебе знатное лицо, которое ты должен обмахивать, — сказал он (назвать обрубок царевной старик не решился). — Становись сзади и начинай свою работу.

Цуль отошел на несколько шагов и стал внимательно наблюдать за учеником. После нескольких неудачных попыток дело наконец пошло на лад, движения Хун-Ахау стали ровнее и естественнее. Учитель уже разглагольствовал о сокровенных тайнах этого замечательного занятия, и юноша старался повторить и запомнить их. Но после того, как прошел час, Цуль стал снова сердиться. Непривычные к такой работе руки Хун-Ахау устали, и плавно двигать опахалом стало трудно. Кроме того, юноша время от времени переступал с ноги на ногу, а опахалоносец, по словам Цуля, должен стоять как статуя, двигаться могут только его руки.

К счастью Хун-Ахау, неожиданное обстоятельство вскоре положило конец его мучениям. Во дворец прибыл по вызову повелителя владыка Ах-Меш-Кук, и его свита и носильщики расположились на том самом дворе, где происходили занятия. Их пристальное внимание к происходящему и насмешки над учеником и учителем, на которые они не скупились, разозлили Хун-Ахау и привели в бешенство Цуля. Поэтому он быстро прекратил упражнения и, бросив несколько язвительных слов насмешникам, удалился и увел с собой юношу.

Пройдя полсотни шагов, старик внезапно остановился.

— Стой, стой! — воскликнул он, удерживая Хун-Ахау. — Вот что поможет нам!

Цуль нагнулся и быстрым движением схватил переползавшую дорогу сороконожку. Другой рукой он вытащил из складок набедренной повязки острый осколок обсидиана и, шепча заклинания, разрезал насекомое на девять частей.

— Разрезанная вот так сороконожка приносит большое счастье, — наставительно сказал он юноше. — Задумывай скорее желание, теперь оно непременно исполнится!

Задуманное желание — сегодня же увидеть своих друзей — не исполнилось; девять частей сороконожки не помогли Хун-Ахау.

Два следующих дня были почти целиком заполнены упражнениями. Хун-Ахау постепенно постигал сложное искусство владения опахалом и наконец удостоился похвалы старика.

— Ты молодец, — заявил он, утирая заслезившиеся глаза, — и теперь не подведешь меня. Вот видишь, сороконожка не подвела! Право, я начинаю думать, что ты родился не в Ололтуне, а где-то неподалеку от Тикаля. Ололтунец никогда не будет таким смышленым. Сейчас тебе можно дать в руки и настоящее опахало!

И конец дня прошел в упражнениях с настоящим опахалом, выпрошенным у управителя. Цуль важно расхаживал по двору, а за ним двигался Хун-Ахау, отмахивая от его особы мух и навевая легкую прохладу. Неожиданно явился управляющий царевны, и Цулю пришлось уступить место. Он также остался доволен новым опахалоносцем и предупредил юношу, что завтра тот будет сопровождать юную владычицу.

— Смотри, чтобы все было хорошо! — добавил он многозначительно, впиваясь холодными глазами в усталое лицо Хун-Ахау. — Пойдем со мной, получишь праздничную одежду.

На следующий день первые лучи солнца только что позолотили белый гребень храма Небесного бога, а весь дворец уже давно жужжал сотнями голосов, как потревоженный пчелиный улей. Сновали взад и вперед рабы, неся своим хозяевам парадные одежды, краски для украшения тела, благовония, теплую воду для утреннего купания. В спешке они сталкивались друг с другом и тихими голосами перебранивались. Время от времени важно шествовал чей-то управляющий, осторожно держа в руках деревянную шкатулку с драгоценностями. Крестьяне доставляли во дворец свежие гирлянды и букеты цветов. С домашних алтарей тоненькими столбиками поднимались в утреннее небо черные дымки курений. Двое вельмож, уже одетые по-праздничному, с гордыми и счастливыми лицами, пронесли бамбуковые рамки, покрытые великолепными перьями кецаля — часть торжественного одеяния повелителя. Кое-кто провожал их завистливыми взглядами.

В одной из комнат верхнего этажа происходила торжественная церемония — владыка Тикаля облачался в праздничное одеяние правителя. Несколько самых знатных и самых доверенных лиц, в том числе и Ах-Меш-Кук, с неослабевающим интересом смотрели на длительную, но всегда волнующую процедуру превращения человека в божество.

После утренней ванны, укрепляющего массажа и растираний благовонными маслами тело повелителя было богато расписано красками, среди которых преобладала красная. Он стоял посреди комнаты, а вокруг суетились рабы и приближенные — участвовать в такой церемонии считалось высоким отличием для любого, как бы знатен он ни был.

Одевание началось с того, что бедра правителя были обернуты широкой повязкой из желтой, расшитой прихотливыми узорами ткани. Один конец ее, свешивавшийся спереди в виде передника, был расшит особенно богато и тщательно: центральную часть его занимала чудовищная маска бога солнца, вышитая ярко-красными нитями; маску обрамляли извивающиеся фигуры двух зеленых пернатых змей. Поверх набедренной повязки был надет широкий пояс из ягуаровой шкуры, на нем были прикреплены искусно вырезанные из дерева небольшие маски, изображавшие головы побежденных врагов; к нижнему краю пояса были приделаны овальные пластинки из перламутра, на которых были выгравированы иероглифы долголетия и здоровья.

Когда пояс был надежно закреплен на талии, подошедший с низким, поклоном придворный прицепил к нему на длинной тесьме бирюзового цвета небольшую деревянную статуэтку горбатого карлика с безобразным лицом. Это был первый символ власти правителя. Затем два раба быстро забинтовали его ноги широкими лентами, расшитыми маленькими перламутровыми бляшками и нефритовыми бусинами.

Повелитель чуть заметно кивнул Ах-Меш-Куку. Тот просиял — ему была оказана великая честь! Зайдя сзади, сановник осторожно подхватил священное тело под мышки. Этого и ждали два других раба, давно уже стоявшие наготове. Они опустились на колени, владыка Тикаля поднял правую ногу, и раб стал поспешно надевать на нее ножной браслет, состоявший из шести рядов нефритовых бусин, плотно нанизанных на сизалевые* нити. В каждом ряду было не меньше двадцати бусин, а за одну такую бусину на невольничьих рынках можно было купить двух здоровых, молодых рабов. Ножной браслет правителя первого города мира стоил двести сорок человеческих жизней.

За браслетом последовала сандалия — миниатюрное кожаное чудо; ремни ее скрывались за большим красным цветком, искусно сделанным из оленьей кожи. Такая же операция была проделана и над левой ногой, и рабы поспешно отступили назад. Отошел и Ах-Меш-Кук, на которого с завистью смотрел Ах-Печ. «Почему всегда удача сопутствует именно Ах-Меш-Куку?» — с горечью подумал он.

Теперь наступило время украшения торса. Хранитель драгоценностей вынул из ларца и осторожно надел на шею правителя широкий воротник, состоящий из множества рядов нефритовых бус; нижний край его был украшен рядом маленьких головок из нефрита, подвешенных волосами вниз — опять напоминание о побежденных противниках; каждая из них символизировала снятый с побежденного вождя скальп. Неважно, что теперешний повелитель Тикаля ни разу не участвовал в сражении, — таков был установленный веками обычай.

Хранитель сокровищ принес наконец главные символы власти. Но прежде чем облачиться в них, правитель сам воздал им почести — магическая сила, заключенная в этих предметах, вызывала почтение и суеверный страх даже в его душе.

Первым из них был небольшой овальной формы диск, на лицевой стороне которого гравировкой была изображена плетенка — символ циновки*. Диск этот, укрепленный на длинной ленте, был надет так, что находился на левом боку правителя. Поверх нагрудника одели ожерелье из нефритовых бусин, на груди оно оканчивалось длинной нефритовой же трубкой.

Затем хранитель подал корону — сложное сооружение из деревянной маски божества, нефритовых вставок и пышного пучка драгоценных перьев кецаля. Привычным жестом правитель Тикаля возложил ее на голову, а начальник дневной стражи поспешно завязал под подбородком ленты, придерживавшие корону, чтобы она не могла накрениться или соскользнуть со священной главы, что считалось плохим предзнаменованием. Ах-Печ, не отрываясь, смотрел на поднесенную корону; вид ее, как всегда, чаровал честолюбца.

В специальные петли пояса за спиной правителя были укреплены бамбуковые рамки, унизанные перьями кецаля. Казалось, что он раскрыл большие изумрудные крылья. Сквознячок, проходивший по комнате, играл ими и султаном короны.

Наконец верховный жрец торжественно возложил на руки повелителя главный символ его власти — «великого змея» — деревянную резную доску, оканчивающуюся головами двух божеств. Она обозначала власть над всеми силами неба и земли.

В единодушном славословии придворные и сановники склонились перед повелителем Тикаля. Одевание было окончено.

Хун-Ахау не принимал никакого участия в праздничной суете, потому что по распоряжению Эк-Лоль был освобожден от своих обычных утренних обязанностей. Он не спеша вымылся, с аппетитом поел и уже собирался надеть праздничную одежду, когда появился Цуль.

— Подожди, подожди, — торопливо сказал он, — я тебя прежде раскрашу!

Из небольшой тыквенной чаши старик достал щепотку оранжевой краски, смешанной с кабаньим жиром, и быстро и ловко разрисовал грудь и руки юноши сложным и красивым узором. Окончив, он отступил шага на два назад, полюбовался результатами своей работы и удовлетворенно причмокнул губами. После этого Хун-Ахау надел свою праздничную одежду, что не заняло много времени, так как она состояла только из богато расшитой набедренной повязки. Цуль привел в порядок его волосы и укрепил в них пучок ярких перьев — подарок юной владычицы своему новому опахалоносцу, пояснил он, надувшись от важности сообщаемого известия.

Взяв опахало, Хун-Ахау поспешил с Цулем на большой двор, где уже начали собираться сопровождающие первых лиц Тикаля. Особняком стоял большой оркестр — музыкантов в нем было не меньше сотни. Управляющий царевны поставил юношу сзади носилок, которые держали двое крепких рабов. Цуль в сегодняшней процессии, к его большому огорчению, не участвовал. Он отошел в сторону и оттуда по временам ободряюще кивал головой Хун-Ахау; все, мол, будет хорошо. Появился небольшой отряд воинов; юноша с завистью посмотрел на их копья, мечи и палицы. С каким бы удовольствием он обменял свое дурацкое опахало на копье!

По рядам собравшихся прошел шепот, глаза всех поднялись вверх. Хун-Ахау оторвался от созерцания оружия, не дававшего ему покоя, и увидел появившуюся на террасе второго этажа свою повелительницу.

На царевне было надето длинное платье из тяжелой, почти не гнувшейся материи, расшитое эмблемами ее рода и унизанное бляшками из нефрита и перламутровыми дисками, сверкавшими на утреннем солнце. Шея и грудь были закрыты драгоценными ожерельями; в мочках ушей были закреплены длинные, почти до плеч, серьги. В пышных волосах не было ни одного украшения, кроме двух белых цветков каринимака*, приколотых у висков. Сильно нарумяненные щеки казались двумя кровавыми пятнами на бледном неподвижном лице, и только блестящие глаза, устремленные на стоящую внизу толпу, жили своей, особой жизнью.

Несколько минут Эк-Лоль стояла неподвижно, как бы давая возможность собравшимся полюбоваться на нее. Затем медленными шагами под разноголосый шум приветствий она стала осторожно спускаться по лестнице; за ней в строгом порядке двинулись знатные дамы, сопровождавшие дочь правителя. Царевна вышла во двор, стала около своих носилок, но не села в них, а обратилась лицом к дворцу, чего-то выжидая. Хун-Ахау почувствовал резкий запах благовоний, доносившийся до него; Эк-Лоль стояла прямо перед ним. Неожиданно он поймал взгляд выкатившихся от ужаса глаз Цуля и вспомнил свои обязанности: опахало в его руках мерно заколыхалось. Снова посмотрев уголком глаза на Цуля, он понял, что старик был испуган его промедлением; теперь его лицо снова стало спокойным.

На террасе левого крыла дворца появился молодой человек — почти ровесник Хун-Ахау. Хотя Хун-Ахау никогда не видел наследного принца Тикаля, он сразу понял, что это ахау-ах-камха* Кантуль. Невысокого роста, с постоянно подергивающимся лицом, брат совсем не походил на сестру; мелкие черты и узкие глаза он унаследовал от своей матери — второй жены повелителя. Несмотря на свою неопытность в сложных тонкостях придворной жизни, Хун-Ахау ясно почувствовал, что наследный царевич пользуется значительно меньшей популярностью и любовью, чем Эк-Лоль. Приветствия, обращенные к нему, носили отпечаток холодной официальности, да и хор голосов звучал нестройно и значительно слабее.

Когда общее внимание было обращено на появившегося Кантуля, Хун-Ахау вдруг услышал тихий голос царевны. Полуоборотив к нему лицо, она шепнула:

— Не робей, Хун! Только смелый возвратится в Ололтун!

Сердце юноши при этих неожиданных словах запрыгало. Уже не в первый раз он задавал себе один и тот же вопрос: почему царевна всегда так добра к нему? Чем он заслужил ее благосклонность? Почему из множества своих рабов она выделила именно его? Спросить об этом Цуля он не решался.

Царевич Кантуль спустился с террасы и занял место впереди своей многочисленной свиты; Хун-Ахау заметил, что у него было два опахалоносца. Царевич также смотрел на дворец, и только теперь юноша понял, что все ожидали торжественного выхода повелителя Тикаля. В молчании прошло несколько томительных минут.

Резкими голосами взвыли длинные трубы, пронзительно заверещали свистульки, заухали барабаны, застонали флейты. На верхней террасе появилась высокая мужская фигура, подошла к краю и застыла. Хун-Ахау впился глазами в повелителя великого города: в первый раз за свою жизнь он видел человека, от воли которого зависела жизнь и смерть многих тысяч людей.

Правителю Тикаля было уже много лет; ни краски, ни фантастически пышный костюм, из-за которого он казался какой-то сказочной птицей, не могли скрыть тяжелых мешков под его глазами, спускавшихся на шею жирных дряблых щек и согнувшейся спины. Холодные глаза его безучастно смотрели куда-то поверх зданий, на синеватые отроги дальних гор. Снова и снова из глубины двора неслись к нему бурные волны приветствий, но он как будто не замечал собравшихся и не слышал ничего. Сзади него, образуя яркую красочную стену, выстроились самые знатные лица Тикаля и придворные. Все они, подражая правителю, застыли в неподвижных, каменных позах.

Взглянув на царевну, Хун-Ахау увидел, что все лицо ее, вплоть до лба, залито ярким румянцем, ноздри вздрагивают, широко открытые глаза искрятся. При каждом новом всплеске приветствий по ее стройному телу проходил легкий трепет и она едва заметно склоняла голову, как бы отвечая на них.

Неожиданно правитель простер вперед руки с жезлом, словно благословляя собравшихся. Крики перешли в рев. Еще мгновенье — и его фигура скрылась за красочной толпой приближенных; правитель начал спускаться по внутренней лестнице к своим носилкам, ожидавшим его по ту сторону дворца. За ним в строгом порядке, согласно званиям, двигались владыки знатных родов и придворные.

Оркестр поспешил вперед, чтобы встретить повелителя у выхода. За ним на дорогу двинулся царевич Кантуль со своей многочисленной свитой. Пока знатная молодежь, составлявшая ее, весело переговариваясь, проходила мимо, царевна обратилась к юноше:

— Как ты счастлив, Хун, что тебе довелось видеть это! — В ее голосе звучала твердая убежденность, что на свете не может быть ничего лучше, чем торжественный выход повелителя Тикаля.

Хун-Ахау промолчал и лишь почтительно наклонил голову. Эк-Лоль, улыбаясь, села в носилки, и ее кортеж тронулся вслед за наследным царевичем.

Процессия, растянувшаяся на огромное расстояние, двигалась медленно сквозь огромные толпы народа, собравшегося на центральных улицах, и только через полчаса носилки царевны достигли здания для игр в мяч. Собственно говоря, это было даже не здание, а целый комплекс сооружений: два огромных вала, расположенных параллельно, несли каждый на своих широких и плоских вершинах по большому храму. По наружным сторонам этих валов шли лестницы, а внутренние стороны были вертикальными, и в них были укреплены, высоко от земли, плоские каменные изображения гигантских голов попугаев и ягуаров. Длинное и узкое пространство между валами и было площадкой для игры — она была покрыта толстым слоем белой штукатурки, блестевшей на солнце; кое-где на ней виднелись вмурованные небольшие плиты, украшенные барельефами.

Царевич Кантуль со своей свитой и Эк-Лоль с сопровождавшими ее женщинами расположились у входа в храм на левом валу. Хун-Ахау, стоявшему непосредственно за царевной, было хорошо видно все поле стадиона, зато знатные госпожи, перешептываясь и пересмеиваясь, теснили друг друга, чтобы занять наиболее удобное место.

Снова зазвучал оркестр; повелитель Тикаля появился на вершине правого вала и вошел в храм; началось торжественное моление перед началом игры. Пока оно продолжалось, на поле стадиона появились с разных сторон команды игроков. В противоположность пышно разодетым зрителям участники игры имели только набедренные повязки и маленькие щитки на голенях; их обнаженные тела, густо расписанные красками и обильно смазанные маслами, лоснились на солнце. Впереди каждой команды шел предводитель; только у него голова была украшена пучком длинных перьев. Игроки остановились у вмурованных плит. Хун-Ахау отметил, что узоры на телах левой команды были сделаны синей краской, а у правой — ярко-красной. Воцарилось молчание, нарушавшееся только протяжным пением, доносившимся из правого храма.

Но вот пение, завершенное резким кличем, оборвалось, и из темной глубины храма медленно выступила процессия. Впереди ее шел высокий, до невероятности худой человек в широкой белой мантии, болтавшейся на нем, как на палке. На вытянутых вперед руках он нес большой серовато-черный шар. Рядом с ним семенил низкого роста толстый горбун, одетый только в набедренную повязку: он держал большую фигурную курильницу, из которой вырывались тяжелые черные клубы дыма. За ними шествовал правитель, за ним Ах-Меш-Кук и након, а далее торопливо выходили остальные сановники, стараясь занять место получше.

Все при том же торжественном молчании человек в белой мантии — это был верховный жрец Тикаля — дошел до края площадки и остановился. Игроки внизу подняли головы, внимательно наблюдая за его движениями. Горбун несколько раз торопливо помахал курильницей перед шаром, чтобы клубы дыма коснулись его. И тогда верховный жрец с заметным усилием — это показало Хун-Ахау, как тяжел шар — высоко подбросил его вверх.

Мяч взвился в воздух, на какое-то мгновение остановился высоко над центром стадиона и ринулся вниз. Хун-Ахау, сопровождая полет мяча глазами, увидел, что игроки уже стоят посередине поля. Бум-м! — шар ударился о штукатурку и снова высоко подпрыгнул. Но во второй раз он уже не коснулся поверхности поля: предводитель синей команды принял мяч на свое бедро и каким-то неуловимым движением тела послал его опять вверх. Поле закипело, то один, то другой игрок подхватывал мяч и перебрасывал его другому; теперь он почти не касался поверхности стадиона, то и дело слышались звонкие шлепки мяча о голое тело игроков. Удачные удары сопровождались дружным ревом восхищенных зрителей.

Скоро Хун-Ахау понял, в чем состояла конечная цель игры: мяч, посланный членом синей команды, должен был ударить по скульптурному изображению головы попугая, укрепленному в стене, а затем отскочить на вмурованную в поле стадиона плиту. Члены красной команды, наоборот, старались, чтобы мяч ударился о голову ягуара и затем попал бы на ту плиту, около которой в начале игры стояли синие. Однако выполнить эти условия было совсем не так легко: надо было очень точно рассчитать удар, чтобы мяч, отпрыгнув от скульптуры, попал на плиту. А при постоянной сумятице вокруг — игроки все время смешивались и отталкивали друг друга — добиться такого удара было почти невозможно. Впоследствии Хун-Ахау узнал, что игрок, забивший такой мяч, считался необычайно счастливым. Кроме того, бить по мячу только локтями, бедрами и спиной было очень неудобно, и много раз игрок пропускал хороший мяч только потому, что был обращен к нему лицом.

Некоторые игроки становились на четвереньки и, находясь в таком положении, взбрыкивая задом, искусно посылали мяч высоко вверх. Не обошлось дело и без несчастного случая: падая с высоты, мяч ударил зазевавшегося синего игрока по голове и сломал ему шею. Быстро появившиеся младшие жрецы унесли труп прочь; на зрителей это происшествие особого впечатления не произвело: случаи такого рода при игре в мяч не были редкостью.

Время шло. Солнце палило все сильнее, но темп игры не ослабевал. Теперь Хун-Ахау понял, почему Цуль говорил, что в священной игре требуется великое умение и большое искусство: игрок действительно должен был обладать незаурядными силой и ловкостью, чтобы в такой жаре часами неутомимо гоняться за тяжелым мячом. А ведь перед игрой всем участникам предписывалось сутки поститься!

Правителю Тикаля принесли освежающий напиток. Он жадно прильнул к чаше, и блестящие капли сползли с его губ по подбородку. Глядя на них, Хун-Ахау и сам почувствовал жажду. Каково же было игрокам сейчас? — мелькнуло у него в голове. Нет, эта игра владык совсем не так хороша, как расписывал ему Цуль.

Мимо юноши неслышно скользнула Иш-Кук и подала царевне чашу с питьем. Почтительно склонившись перед Эк-Лоль, девушка в то же время, как будто случайно, наступила своей ножкой на пальцы левой ноги Хун-Ахау и то легонько надавливала на них, то отпускала. Лицо юноши залилось краской от такого бесстыдства, но сама виновница происходящего выглядела невинным младенцем. Приняв назад чашу, она снова скользнула мимо Хун-Ахау, бросив мимоходом на него горячий взгляд. Руки юноши усиленно заработали опахалом, хотя ему больше хотелось как следует огреть палкой бесстыдницу, осмелившуюся на подобные проделки.

«Ягуары» предприняли решительную атаку на «попугаев». Они неуклонно теснили своих противников все ближе и ближе к их метке, и все старания «красных» изменить положение не имели успеха. Страсти накалялись и среди зрителей: то здесь, то там слышались восклицания гнева или радости, горькие вздохи или смех, в зависимости от того, за какую команду «болел» человек. Заключались пари. Ставками были рабы, богатые одежды и украшения. Один сановник, не знавший в азарте никаких границ, предложил соседу в виде ставки свое рабство. Тот, улыбаясь, охотно согласился.

Ахау-ах-камха Кантуль издевательским тоном обратился к царевне:

— Дорогая сестра, ставлю на «ягуаров», что они победят. Не поставишь ли ты против? Пусть твоей ставкой будет твой новый опахалоносец!

Сердце у Хун-Ахау оборвалось. Он с тревогой ждал ответа Эк-Лоль.

— Хорошо, — улыбаясь согласилась царевна, — пусть будет так. Или нет, еще лучше — ставкой будет Иш-Кук. Ты благосклонен к ней! А что ставишь ты?

— Все что угодно, — самодовольно засмеялся Кантуль, — я уверен в победе!

— Право на то, чего у тебя сейчас нет, но что может быть![4] — все так же улыбаясь, сказала царевна.

— А что это такое? — подозрительно спросил Кантуль. — Ты всегда хитришь со мной… Это какая-то загадка?

— Как хочешь… — И Эк-Лоль равнодушно отвернула голову от брата.

— Хорошо, я согласен, — сразу же крикнул царевич, — но все равно, победа будет за мной!

Хун-Ахау стоял как громом пораженный. А он ведь думал, что царевна выделяет его среди других! Наивно считал, что она не такая, как все, — лучше, отзывчивее. «Раб везде остается рабом», — с горечью подумал юноша. Но горечь обиды тотчас уступила место другому чувству, ни с чем не сравнимому ужасу перед возможностью стать рабом Кантуля. Он не очень хорошо понял последние слова царевны об Иш-Кук. Внешне Хун-Ахау оставался спокойным, мерно покачивалось в его руке опахало. Но сердце бешено колотилось. Он весь обратился в зрение, следя за ходом игры. Ведь от ее переменного счастья зависела вся его дальнейшая жизнь. Мысленно он клял свою владычицу за то, что она так беззаботно согласилась на предложение брата. Ах, почему так плохо играют «попугаи»? На подергивающееся лицо Кантуля юноша уже не мог смотреть без злобы и отвращения. «Участь раба — горькая участь!» Проклятье им всем, жирным, самодовольным бесчувственным владыкам, не знающим ни трудов, ни забот, ни горя простых людей!

Вдруг единодушный вопль, вырвавшийся из сотен глоток, потряс стадион. Могучим ударом один из «попугаев» откинул мяч на середину поля, где уже каким-то образом оказался их предводитель. Удар — и мяч снова в воздухе, и снова его принимает на себя предводитель «попугаев». Толпа игроков устремляется к центру стадиона, «ягуары» растеряны. Поздно. Точно посланный мяч ударяется о каменную голову ягуара и, отпрыгнув, ложится отдыхать на плите «синей» команды. Игра была кончена!

В веселой суматохе поздравлений с победой, криков огорченных проигрышами и погони друзей победителя за несколькими богато одетыми юношами (по обычаю выигравший имел право на костюм любого из зрителей) прошло немало времени. Царевна не напомнила о своем выигрыше Кантулю, а он сам, по-видимому, совершенно забыл о недавно заключенном пари, но на всякий случай избегал смотреть в сторону, где сидела его сводная сестра.

Неожиданно шум стих. Хун-Ахау, занятый своей радостью, что игра кончилась для него благополучно, не заметил ухода игроков с поля стадиона. Удивленный наступившим молчанием, он поднял голову и увидел, что перед входом в правый храм появились предводители соперничавших команд. Они почтительно приветствовали правителя Тикаля, который сказал несколько слов победителю. Затем предводитель «ягуаров» подошел к самому краю террасы и высоко поднял руки, как бы прощаясь со всеми. Солнце било прямо ему в лицо, и Хун-Ахау хорошо видел его спокойное и бесстрастное выражение. Незаметно появившийся около «ягуара» горбун нанес ему сильный удар ножом в сердце и моментально отскочил.

Опытность жреца была настолько велика, что побежденный пал с террасы уже мертвым. Глухой удар тела о пол стадиона — и все было кончено.

Хун-Ахау оцепенел от ужаса, и только руки его продолжали свое уже ставшее привычным дело. Так вот какова священная игра в мяч! Убить в бою врага — да, но убить своего же, убить хладнокровно и расчетливо… Как хорошо, что на его родине нет таких обычаев. И юноша с новой силой почувствовал, как ненавистен и чужд ему Тикаль — глаз и рот мира, как хвастливо называл его Экоамак. Прочь, прочь отсюда, во что бы то ни стало!

Жертвоприношением побежденного церемония была завершена. Длинная процессия снова потянулась во дворец. Солнце уже садилось, когда носилки с Эк-Лоль достигли дворца; по лицу ее было заметно, что и она утомлена прошедшим днем. Когда царевна поднялась к себе, к Хун-Ахау подошел ее управляющий, заметивший его утреннюю оплошность, и ударил юношу ногою в пах.

— В следующий раз не будешь считать птиц в небе, ленивая жаба, — произнес он с ненавистью.

После игры в мяч царевна на несколько дней отлучилась из дворца — об этом Хун-Ахау сказал Цуль. Куда она отправилась, вряд ли знал и сам старый раб, да юноша и не допытывался. С Эк-Лоль исчез управитель, две рабыни (Иш-Кук и старуха) и четверо рабов-носильщиков. Так у Хун-Ахау появились свободные, ничем не заполненные дни. Никто им не интересовался, ничего не поручал и не следил. Цуль, теперь явно расположенный к юноше, не мешал ему уходить на несколько часов из дворца.

Хун-Ахау пытался разыскать товарищей. Первоначально, захваченный водоворотом событий, он меньше думал о них, теперь же, в эти дни относительной свободы, голос дружбы, сочувствия к ним и стыда за себя заговорил в нем с новой силой.

После нескольких тщетных попыток юноша нашел тот участок дороги, где он расстался со своими спутниками по несчастью. Но стелы, которую они тогда тащили, здесь, конечно, уже не было. По следам выбоин в дороге и раздавленных в щепки катков Хун-Ахау отправился дальше. В глубине души он надеялся, что где-то впереди, сравнительно недалеко, он обнаружит группу рабов, по-прежнему надрывающих свои силы над тяжелым куском камня, который станет когда-то стелой.

Юноша с удивлением заметил, что дорога поворачивала по направлению к дворцу. Значит, его товарищи работали где-то близко от него. Они по-прежнему мучились под палящим солнцем и бичами надсмотрщиков, а он в это время вел такую беззаботную жизнь! Кровь тяжело хлынула к щекам. Хун-Ахау невольно ускорил шаги. Но надежде на скорую встречу не суждено было оправдаться.

Еще поворот и — перед взором внезапно открылась площадь. В ее левом углу перед величественным зданием стояла прочно вкопанная в землю стела. Хун-Ахау сразу узнал ее — слишком много мучительного труда и боли было вложено в этот проклятый камень. Мускулы рук, спины и ног мгновенно одеревенели, словно он только что, напрягаясь, тащил его. Наверное, если собрать весь пролитый на долгом пути пот и кровь, то в образовавшемся озере можно было бы утопить тяжкую ношу. Юноша вспомнил, как умело хлестали надсмотрщики: кровь всегда брызгала на дорогу, а не на стелу — ее белизну ничто не должно было запятнать!

Площадь была пуста. Вокруг стелы теснились легкие деревянные подмостки. Назначение их было непонятно. На нижнем помосте виднелись какие-то молотки, кувалды, клинья, рядом стояла большая глиняная чаша с чистой водой.

Только теперь юноша заметил, что вся лицевая поверхность камня была густо исчерчена тонкими черными полосами. Они то сплетались, образуя сеть, похожую на паутину, то шли параллельно, как струи летнего ливня. Хун-Ахау тщетно пытался понять, что это такое.

— Ну как, нравится? — неожиданно услышал он веселый голос за своей спиной.

Хун-Ахау резко повернулся. Перед ним стояли два юноши, немного старше его, одетые в скромные белые одежды.

— Нет, — откровенно признался он.

— Почему же? — удивился спрашивавший.

— Здесь что-то изображено, но я ничего не могу понять!

— Неужели? Вот что значит неопытный глаз! А я все вижу совершенно ясно!

В разговор вмешался второй.

— Неужели ты не понимаешь, Кануль, что тренированный глаз ваятеля видит все, в том числе и подготовительный рисунок, совершенно иначе, чем человек, занимающийся другой работой. Кто ты, юноша?

— Я Хун-Ахау, раб и старший опахалоносед царевны Эк-Лоль, — ответил немного смущенно Хун-Ахау.

Юноши учтиво поклонились.

— Привет старшему опахалоносцу царевны! Мы — ученики великого ваятеля Тикаля Ах-Цииса, Кануль и Ак. — Говоривший указал на себя. — Наш учитель сделал этот набросок на камне, а мы будем высекать по нему рельефные изображения. Ты, конечно, уже видел готовые стелы, стоящие около дворца?

Хун-Ахау ответил утвердительно.

— Если ты вспомнишь их, то легко поймешь и набросок, сделанный нашим учителем. Смотри, — Ак показал на центр стелы, — вот фигура трижды великого правителя: вот его лицо, а это — перья головного убора. В руках его — священный двухголовый дракон. Здесь и здесь, — он указал на верхний левый и правый нижний углы, — а также на обороте стелы будут высечены надписи. Вот их образцы…

Ак вытащил из-за пазухи небольшой лист бумаги. На нем Хун-Ахау увидел тщательно вырисованные красной и черной красками узкие столбцы иероглифов.

— Вы можете читать их? — спросил Хун-Ахау.

Кануль засмеялся, Ак покачал головой.

— Знанием письмен обладает далеко не каждый. Надо много лет упорно заниматься, чтобы научиться понимать все разновидности «красного и черного»*, ведь есть знаки, очень редко употребляемые. Я могу читать только простые и священные цифры*, названия дней, месяцев и имена божеств.

— А я не знаю и этого, — беззаботно сказал Кануль.

Хун-Ахау очень понравились оба молодых скульптора.

Кануль так и излучал веселье, словно его распирал постоянный смех. Ак, наоборот, держался очень степенно и спокойно, но был приветлив и не горд.

— Можно ли узнать, какое дело привело тебя сюда, Хун-Ахау? — спросил Ак. — Не сможем ли мы быть тебе в чем-либо полезными?

— Мне было нужно увидеть рабов, тащивших эту стелу, — ответил уклончиво Хун-Ахау. Полученный горький опыт еще мешал ему говорить с юношами вполне откровенно.

— Рабов? — удивился Кануль, — Да их давно перегнали на строительство северной дороги. Здесь им теперь делать уже нечего!

— А это далеко отсюда?

— Да! Северная дорога в противоположном конце города, — ответил Ак, — внимательно посмотрев на Хун-Ахау. — Ты разве плохо знаешь Тикаль?

— Я сравнительно недавно в великом городе, — ответил Хун-Ахау, стараясь говорить спокойно, но голос его невольно задрожал. — Прощайте, Ак и Кануль, мне надо торопиться!

— Прощай, Хун-Ахау, — ответили скульпторы, а когда тот уже отошел, Кануль крикнул вдогонку ему:

— Приходи смотреть на нашу работу, опахалоносец! Мы здесь будем каждый день!

Огорченный юноша медленно побрел во дворец.

Итак, совсем еще недавно его товарищи были почти рядом с ним, а он не знал этого. Да, если бы и знал, что он мог сделать? Даже повидать их ему бы все равно не удалось — уйти из дворца, пока царевна жила в нем, означало для ее раба жестокое наказание, а может быть, и еще худшее. И все же юноше никак не удавалось справиться с отчаянием. Только на следующее утро он немного успокоился и его потянуло к молодым скульпторам.

Внутренне он оправдывался перед собой, что, может быть, ему удастся разузнать поподробнее о судьбе товарищей по плену. Он предупредил Цуля, что пойдет смотреть на новую стелу, и старик обещал прибежать за ним в случае необходимости.

Оба ваятеля сидели на лесах и усердно обрабатывали поверхность стелы. Ак, очевидно более опытный мастер, трудился над надписями, а Кануль — над изображением. Больше никого вокруг не было. Юноши радостно приветствовали Хун-Ахау, а он признался, что ему очень захотелось посмотреть, как продвигается их работа.

— Откуда ты родом, Хун-Ахау? — спросил Ак.

— Я из маленького селения около города Ололтуна.

— О, так ты издалека. А стелы в Ололтуне такие же красивые, как и наши, тикальские?

— Я был в Ололтуне только один раз, — отвечал Хун-Ахау, — и не знаю хорошо города, но там, где я был, стел не видел.

— Не может этого быть, — вмешался Кануль, — просто ты не попал в центральную часть Ололтуна. Если бы ты был на площади у дворца, то наверняка увидел бы стелы.

— Но я был на этой площади! — возразил Хун-Ахау. — Более того, я даже входил во дворец — мы с отцом принесли туда подать — и не видел ни одной стелы ни у дворца, ни у больших храмов!

— Очень странно, — сказал в раздумье Ак, даже приостановив работу. — Как же правители Ололтуна могут обходиться без стел? Я верю тебе, Хун-Ахау, но все это никак не укладывается у меня в голове. Столица государства — и без стел! Как тогда праздновать обряд двадцатилетия? Может быть, у вас нет достаточно умелых скульпторов? Создание стелы — дело очень трудное!

— Нет! — горячо возразил задетый Хун-Ахау, — ололтунские скульпторы не хуже, а лучше тикальских!

— Повтори, повтори, что ты сказал! — угрожающе закричал Кануль, — и подойди поближе, чтобы мне было удобнее разбить молотком твою глупую голову…

— Подожди, Кануль — сказал спокойный Ак, — пусть Хун-Ахау расскажет нам, что же именно получается лучше у ваятелей Ололтуна. Тогда мы все сообща разберемся, прав он или нет.

— Во-первых, — начал уже менее уверенно Хун-Ахау, — в ололтунском дворце на стенах есть чудесные росписи. А в здешнем я не видел ни одной…

— Ах, росписи! — взорвался снова Кануль. — Деревенщина! Да ты понимаешь, что говоришь? Это же другой, совершенно другой вид искусства! Живописец передает линией и красками, а мы, ваятели, прежде всего — рельефом, соотношением выпуклых и углубленных частей.

— Ты не дал мне досказать, о ваятель Кануль, — возразил опахалоносец, — во дворце ололтунского повелителя очень много рельефов. На них изображены и божества, и правители. Но они выглядят живее, чем на ваших стелах… Кажется, что они движутся и говорят. На одном большом рельефе богиня или правительница протягивает задумавшемуся повелителю корону, а рядом сидит их сын. Если бы ты видел, как живо это изображено…

Сзади Хун-Ахау послышалось легкое покашливание. Он обернулся. Небольшого роста старик с чахлой седой бородкой смотрел на него. Легкая усмешка тронула углы подвижного рта. Кануль и Ак подняли головы от работы, вскочили, согнулись в низком поклоне. В молчании протекла минута.

— У тебя хороший глаз, юноша, — наконец произнес старик, — ты многое заметил правильно, я с удовольствием слушал твой рассказ. Но у тикальских мастеров есть свои достижения, и не надо так строго относиться к ним. А главное, — он поднял строго палец, — у нас, ваятелей Тикаля, совсем другие принципы. Вы, ололтунцы, гордитесь живостью изображения. Но это — второстепенная задача. Прежде всего надо передать величие и всемогущество повелителя — вот что главное! Если этого нет, то скульптуре не поможет никакая живость!

— Учитель, — робко спросил Ак, — неужели в Ололтуне действительно нет ни одной стелы? Как же тогда их правитель совершает обряд двадцатилетия?

— Обряд у них совершается, но не перед стелами, а внутри дворца, — ответил старик, — об этом мне рассказывал мой отец, живший в Ололтуне. А стел у ололтунцев нет по очень простой причине. Тамошний известняк слишком хрупок и не выдерживает ударов молотка. Поэтому скульпторы твоего города, — обратился Ах-Циис к Хун-Ахау, — лепят рельефы из гипса, а не высекают из камня. Разгадка, как видите, проста! Впрочем, в Ололтуне все же есть одна стела. Ее изготовили из привезенного издалека большого камня.

— Я ее не видел, — сказал опахалоносец царевны.

— Она находится в небольшом храме у холма Бакальчен, а ты, вероятно, не был в нем. Но что же вы прекратили работу? — Ваятель заметил, что заслушавшиеся ученики стоят без дела. — Немедленно продолжайте, а ты, юноша, ступай по своим делам… Какие же вы все бездельники! Стоит только отвернуться…

Смущенный Хун-Ахау быстрыми шагами удалился от разгневанного старика, продолжавшего ворчать на Кануля и Ака.

Больше он уже не решался приходить на площадь, чтобы не мешать работающим. А через два дня вернулась царевна, и юноша снова погрузился в ставший уже привычным ему круг занятий и обязанностей.

Прошел месяц, и Хун-Ахау снова увидел ту стелу при совершенно необычных обстоятельствах. Этот день запомнился ему навсегда.

Как и при игре в мяч, во дворце поднялись очень рано. Но повелитель Тикаля на этот раз не появился на террасе, там было пусто и тихо. Хун-Ахау не зная, что предшествовавшие трое суток правитель провел в храме, где постился и готовился к торжественному обряду. Шумно было лишь в крыльях здания, занимаемых ахау-ах-камха и царевной. Блестящий рой придворных помогал им облачаться в парадные одеяния.

Велико было удивление опахалоносца, когда он, следуя за Эк-Лоль, вступил на ту самую площадь, где он недавно был почти один. Сегодня она была полностью запружена народом, и воины, прокладывавшие путь детям правителя, с трудом сдерживали натиск толпы.

Стела была уже освобождена от лесов, но тщательно закрыта длинными мягкими циновками. Увидеть на ней что-нибудь было невозможно. У ее подножия виднелась небольшая яма. Ближе к толпе на гладком штуке* площади был разостлан большой цветастый ковер. С трех сторон его окружали придворные; након, царевна и Кантуль разместились на самых почетных местах. Только у стороны, соседней с ямой, не стоял ни один человек.

Тянулись в торжественном молчании минуты. Солнце заметно поднялось над углом старого дворца. Хун-Ахау усердно работал опахалом, стараясь освежить свою юную владычицу.

Раздалось медленное тихое пение. Постепенно оно становилось все громче и мощнее, вступали новые голоса певцов, начали подпевать и зрители. Как по команде, головы повернулись к левому храму: на ступеньках его появилась группа жрецов со статуей бога. Из дверей выходила другая — у нее бог Мам восседал на носилках.

— Уходит! Уходит бог катуна Болон-Ахау! Его провожает старый бог Мам, — зашептались в толпе. — Да будет счастлив уход его! Да будет счастлив приход нового!

Процессия медленно двинулась к храму около стелы. Как только жрецы скрылись внутри него, пение смолкло. Но теперь все собравшиеся уже смотрели на храм в правой части площади.

Снова грянул хор, на этот раз громко и весело. Бурные крики радости приветствовали появление божества на площадке правого храма. Владыка Вук-Ахау шествовал в центральный храм, чтобы принять на двадцать лет бремя власти от уходящего собрата. Жители Тикаля молитвенно поднимали руки, распростирались ниц, когда мимо них проплывала высоко поднятая статуя.

Солнце было в зените, когда Вук-Ахау скрылся в центральном храме. Стало жарко. Затылок накона покраснел. Но ни есть, ни пить до завершения обряда не полагалось. Все терпеливо ждали главного.

Хор опять смолк, стояла мертвая тишина. Хун-Ахау вспомнил, что отец ему рассказывал о подобной церемонии у них на родине. Это было еще до рождения юноши. Двадцать лет — срок не малый!

Протяжное песнопение встретило появившегося на площади центрального храма Болон-Ахау. Передача власти была окончена, и он уходил теперь в правый храм — его новый дом. За ним неотступно следовал старый Мам, распорядитель богов. За уходящим надо было следить, чтобы прежний властитель самовольно не остался на троне лишний срок. И Мам следил. Только устроив Болон-Ахау на его новом месте, он мог возвратиться на покой в свой храм.

Зрители заволновались: приближалась главная часть празднества. Из центрального храма вышел повелитель Тикаля. На этот раз он был одет очень просто. Полоса ягуаровой шкуры вокруг бедер, единственное перо в волосах, небольшие браслеты на руках и щиток из перьев на правой голени составляли все его убранство. Непривычно выглядели его босые, без сандалий, ноги. Зато блистал великолепием украшений верховный жрец, шедший за правителем, не уступали ему в этом и остальные жрецы.

Спустившиеся сгруппировались вокруг стелы таким образом, чтобы владыка Тикаля и верховный жрец были бы видны стоявшим на площади.

— Отдадим драгоценную влагу жизни великому камню! — возгласил верховный жрец. Могучий низкий голос не вязался с его изможденным обликом. — Приступайте!

Правитель острым обсидиановым ножом рассек мочку правого уха, затем левого. Закапала кровь. Он наклонялся то одной, то другой стороной, стараясь, чтобы кровь попадала в яму. Туда же был брошен и нож.

Затем, схватив поданные ему три иглы огромного ската, повелитель проколол ими высунутый язык. Бежавшую узким ручейком кровь он собирал в составленные чашей ладони. Быстрым движением он сплеснул ее на циновки, закрывавшие стелу, — один… другой… третий раз… Иглы были брошены в яму, и владыка Тикаля отошел в сторону. Кровь еще струилась изо рта и ушей, но он ее уж не собирал, а размазывал на груди.

К жертвенному месту, строго соблюдая ранги, потянулись другие. Совершали обряд по-разному. Царевич надрезал мочки ушей, Ах-Меш-Кук привычным жестом проколол себе язык, старый скульптор исцарапал иглой ската все щеки, чтобы поручить несколько капель, полнокровный Ах-Печ надрезал вену на левой руке и, выпустив целый фонтан крови, гордо огляделся. Не принимала участия в этом лишь Эк-Лоль. С бесстрастным видом царевна глядела на происходившее, и только один раз ее глаза горячо блеснули — когда к стеле подошел наследник тикальского престола.

Хун-Ахау, увлеченный церемонией, не заметил, что правитель куда-то исчез. Вот последний из придворных отошел в сторону, и по мановению верховного жреца к яме один за другим потянулись прислужники. Осторожно опускались на влажную от крови землю расписные сосуды, падали нефритовые бусы, зеленые перья кецаля и красные перья попугаев. Поверх всех богатств был насыпан толстый слой мелких осколков светлого кремня.

Пришла очередь каменщиков. Быстро сыпались с причмокивающим звуком одна за другой пригоршни полужидкой известки. Деревянными лощилами белая масса проворно разравнивалась и разглаживалась… Еще два слоя — и все было кончено — только по иному цвету место, где была жертвенная яма, можно было отличить от остального покрытия площади.

Приближался заключительный и самый важный момент церемонии. Все зрители вытянули шеи, чтобы лучше разглядеть происходящее. Жрецы подбросили в жаровни новые горсти курений — густые извилистые струи черного жирного дыма потянулись вверх.

Вибрирующий голос певца зазвенел над площадью. Мелодия была простой — несколько звуков вверх и возвращение к нижней ноте, но медленный вначале темп песнопения постепенно убыстрялся. Вступил хор, могучими вздохами поддерживая ускоряющийся ритм.

Перед стелой снова появился правитель. На этот раз он был весь увешан драгоценностями, солнечные лучи, попадая на них, ослепительно сверкали. Темные потеки засохшей крови на груди и руках еще более подчеркивали белизну перламутровых дисков в ожерелье и браслетах.

Широко раскинув в стороны руки, владыка Тикаля завертелся волчком, повинуясь звукам музыки и все убыстряя движение. Разлетелись кецалевые перья на высоком головном уборе, плыли поднявшиеся вверх концы набедренной повязки.

Все быстрее и быстрее становился темп, все быстрее и быстрее вертелась перед стелой одинокая фигура. Правитель начал уставать, пот струйками полз по лицу, смывая краску, уставшие легкие шумно втягивали воздух…

— Все старания бесполезны! Он не доживет до конца следующего двадцатилетия! — пробурчал Ах-Печ на ухо Ах-Меш-Куку.

— Все в руках богов! — как всегда тихим голосом отвечал тот.

Резкий вскрик флейт, вопль труб и глухой гул барабанов возвестили о конце священного танца. Правитель застыл неподвижно; в руках у него уже была эмблема верховной власти — доска с изображением двухголового дракона. Позади этой живой статуи бесшумно упала циновка, скрывавшая стелу. Все присутствовавшие склонились в глубоком поклоне. В этот момент повелитель как бы снова восходил на престол Тикаля, получая от богов право на новое двадцатилетие царствования.

На рельефе, блестевшем свежими яркими красками, Хун-Ахау увидел портрет правителя. Юноша теперь понял, что поза человека, стоявшего перед стелой, сознательно повторяла изображение на скульптуре. Тот же поворот головы вправо, расставленные так же ноги, те же украшения и знаки достоинства. Но отец царевны был значительно старше, чем изображенный. И когда они были рядом, это особенно бросалось в глаза.

Строго соблюдая ранги, придворные подходили к царю с поздравлениями. Он уже сменил позу на более свободную, но напряжение и усталость еще явственно проступали на его лице. Он равнодушно выслушивал цветистые выражения преданности, радости и счастья, которые щедро лились из уст поздравлявших. Только один раз его глаза блеснули неожиданным теплом — когда к нему приблизилась Эк-Лоль. Но и ей правитель не сказал ни одного слова; может быть, потому что кругом было слишком много чужих ушей.

Когда поздравления закончились и повелитель отбыл, собравшиеся начали быстро расходиться. Придворные спешили домой, чтобы обмыться и переменить одежды — вечером во дворце должен был состояться пир. Простой люд торопился к ужину и сну — завтра будет снова работа!

Царевне подали носилки, хотя до дворца было недалеко. Хун-Ахау шел сбоку, медленно помахивая опахалом. Он уже предвкушал отдых — даже ему, молодому и сильному, неподвижное стояние целый день под солнцем далось с трудом. Но он не знал, что вскоре ему предстояло показать всю свою быстроту и ловкость.

Сойдя с носилок перед дворцом, Эк-Лоль приказала:

— Хун, иди со мной, ты мне нужен!

Сунув опахало в руки подоспевшего Цуля, юноша поспешил вслед за царевной.

Они прошли галереей нижнего этажа, поднялись на второй. Эк-Лоль шла быстро, как бы стремясь скорее достигнуть своих покоев. Внутри здания было сумрачней и прохладней. Почти никого не встречалось: вся жизнь сегодня была сосредоточена в другом крыле дворца.

Царевна вошла в первую комнату своей половины; Хун-Ахау задержался на пороге. Заходящее солнце заливало через проем галереи гладкий белый пол красноватым ровным светом. И вдруг юноша увидел, как из угла по этому алому полу к ноге девушки стремительно и бесшумно метнулась длинная серая лента. Хун-Ахау рванулся вперед, схватил змею за хвост и резким взмахом размозжил ей голову о стену.

Увидев тень юноши перед собой, Эк-Лоль обернулась.

— Что ты делаешь? — гневно спросила она, и в этот момент ее взгляд упал на змею.

— Она бросилась на тебя, владычица, — тихо произнес опахалоносец.

Лицо царевны побелело — только сейчас она вспомнила мимолетное холодное прикосновение к ее ноге.

— Канти!* — с трудом произнесла она. — Хун, ты спас мне жизнь! Но как змея попала сюда?

Темная краска поползла по ее лицу, захватила лоб, спустилась на шею, глаза вспыхнули. Царевна порывисто приблизилась к юноше, схватила его за руку.

— Смотри, никому об этом ни слова! Слышишь, никому!

Хун-Ахау покорно опустил голову.

— А теперь принеси мне теплой воды, — сказала уже обычным голосом Эк-Лоль. — Я не забуду твоей преданности!

В комнату вошла Иш-Кук.

— Кто-нибудь входил сюда, пока я отсутствовала? — спросила царевна девушку.

— Никто, владычица! — испуганно отозвалась служанка.

— Хорошо! Приготовь мне зеленое платье. Хун, ты можешь идти!

Юноша торопливо вышел.

После праздника двадцатилетия прошло несколько дней. Постепенно Хун-Ахау начал разбираться в сложной жизни гигантского человеческого улья, называвшегося ним-хаа — дворцом. Он стал уже различать его постоянных посетителей, мог сказать, кто из них бывает на утреннем приеме у правителя, кто состоит в свите царевича-наследника. Он узнал имя убийцы-горбуна, Ах-Каока, оказавшегося помощником верховного жреца. Один раз Хун-Ахау увидел в дальнем конце двора Экоамака, спешившего впереди нагруженных чем-то рабов. К царевне его больше не вызывали; Эк-Лоль как будто снова забыла о его существовании.

Но однажды после ужина Цуль сказал юноше, что сегодня вечером ему предстоит опять сопровождать царевну. Напрасно Хун-Ахау ожидал, что ему снова дадут копье; не увидел он и управляющего. Когда он и Цуль вышли во двор, то первое, что бросилось в глаза юноше, были легкие, будничные носилки юной владычицы на руках двух рабов. Цуль на этот раз был без факела, потому что наступило полнолуние, и луна уже поднималась. Скоро спустилась и царевна в сопровождении Иш-Кук и олененка. Он никак не хотел расставаться со своей хозяйкой, и пришлось вызвать Чуль, чтобы она увела его, упирающегося и недовольного. В первый раз Хун-Ахау, а не управляющий помог Эк-Лоль усесться в носилки. Когда он приподнял свою легкую ношу, сердце у него усиленно забилось, а девушка ласково на него посмотрела.

Иш-Кук, очевидно знавшая, куда они отправляются, пошла впереди, указывая дорогу. За ней быстрым, но ровным шагом двигались рабы с носилками, а Хун-Ахау и Цуль замыкали шествие.

Было около полуночи. Весь неизмеримый Тикаль, раскинувшийся на огромном пространстве, спал. В мертвой тишине даже легкое шлепанье босых ног носильщиков по цементу дороги казалось громким и необычным. Ветра не было. Холодноватый прозрачный свет луны заливал город. Громадные угольно-черные тени от зданий пересекали белую дорогу, причудливо ломались на стенах противоположных построек. По временам бесшумно проносились летучие мыши.

Идти пришлось недолго. Они вышли на центральную площадь, пересекли ее и остановились у подножья гигантской четырехгранной пирамиды, увенчанной храмом. Широкая у основания, она стремительно суживалась кверху, напоминая своими очертаниями высокую башню. Хун-Ахау подбежал, помог царевне сойти с носилок. Эк-Лоль, посмотрев на Иш-Кук, сказала негромко, как будто боясь нарушить покой священного места:

— Со мной на пирамиду поднимется Хун. Вы останетесь здесь!

По одной из граней пирамиды шла крутая, но широкая лестница без всяких перил. Царевна начала подниматься; за ней, отступая на два шага, послушно следовал юноша. Ступени были высокими, но глубина их очень небольшой, и Хун-Ахау почувствовал, что его пятки повисают в воздухе. Маленькие ножки Эк-Лоль умещались на ступеньках целиком, и она шла быстро и уверенно, а Хун-Ахау, чтобы стоять прочно, пришлось ставить ступни боком.

Лестница бесконечно шла вверх; казалось, ступени никогда не кончатся; на середине пути Хун-Ахау повернул голову и посмотрел назад: далеко внизу виднелись четыре маленькие фигурки с задранными вверх головами; из них юноша смог узнать только Иш-Кук по ее длинной одежде. Какое-то странное чувство потянуло Хун-Ахау вниз; хотелось раскинуть широко руки и, как птица, броситься в раскрывшееся перед ним пространство. Усилием воли юноша заставил себя не смотреть больше вниз, а только на ступени перед собой. Эк-Лоль шла не оборачиваясь и без остановок.

Повеял легкий ветерок, постоянный гость на такой высоте. Сделав усилие, Хун-Ахау догнал царевну и шел теперь вплотную за ней. Он смотрел на ее узкие девичьи плечи, на длинные черные косы, спускавшиеся на спину, на цветы эделена*, приколотые у висков, и чувствовал себя странно свободным и спокойным, как будто все, что мучило его, осталось внизу. Смутно мечталось о чем-то великом и недостижимом. Юноша вспомнил предсказание о своей судьбе, переданное ему отцом, и — давно забытый гость — улыбка чуть тронула его губы. Вместо того чтобы стать великим воином, он оказался рабом царевны Тикаля. Вот цена жреческим предсказаниям! И теперь, приближаясь к обиталищу здешнего бога, Хун-Ахау не чувствовал ни трепета, ни почтения — сердце его было спокойно.

Внезапно лестница окончилась, и они ступили на плоскую вершину пирамиды. Посередине ее было расположено массивное основание святилища; узкая лестница вела к его входу, черневшему глубокой расщелиной среди высоких белых стен. На плоской крыше храма был воздвигнут гребень — вертикальная стена с огромной маской божества, безучастно смотревшей вдаль.

— Оставайся здесь! — приказала царевна.

Эк-Лоль поднялась по лестнице ко входу в святилище и исчезла в нем. Наступила тишина. Хун-Ахау повернулся, подошел к краю площадки и невольно остановился.

Внизу, под ним, застывшими волнами ниспадали, постепенно расширяясь, уступы пирамиды. Белая штукатурка их площадок тускло поблескивала в лунном сиянии. На другой стороне площади высился второй гигант, почти такой же высоты, как и тот, на котором он находился. А вокруг на все доступное взору пространство лежал заснувший Тикаль — причудливое смешение белых стен, черных теней и небольших островков зелени. Кое-где высоко поднимались стройные пирамиды храмов. Прямыми, как копья, белыми ручейками разбегались дороги, пересекая местами темные лощины, казавшиеся сейчас таинственными и большими. Серебрилась мелкой рыбьей чешуей гладь водоемов. А над всем этим торжественно плыла на черном бархатном небе полная холодная луна.

Захваченный необычайным и пленительным зрелищем, Хун-Ахау стоял, позабыв обо всем. Не заметил он и вышедшую из храма царевну, которая бесшумно приблизилась к нему. Легкое прикосновение ее руки вывело юношу из оцепенения. Тонкий, волнующий, чуть горьковатый запах цветов эделена шел от девушки.

— Теперь ты понял все величие Тикаля, Хун? — спросила его Эк-Лоль ласковым голосом.

— Да, владычица, — отозвался смущенный юноша. Ему было неприятно, что царевна застала его врасплох, у края пирамиды, в то время как примерный слуга, вроде Цуля, увидел бы ее еще в дверях храма.

— Да, владычица, — передразнила она его жалобным голосом. Глаза ее смеялись. — Почему ты так несмел в своих речах, Хун? Ты же храбрый юноша. Разве ты боишься меня?

— Нет, владычица, — еще более смущенно сказал Хун-Ахау, — я почитаю тебя, но не боюсь.

Эк-Лоль на минуту задумалась. Потом, подойдя к самому краю, она спросила:

— Скажи, Хун, ты бросился бы отсюда вниз, если бы я приказала тебе?

— Да, — сказал Хун-Ахау. Смущение его постепенно исчезало.

— И почему ты сделал бы это? — спросила она, улыбаясь.

Юноша ответил не сразу. А потом, словно решившись, глухо проговорил:

— Мне надоело рабство, владычица, пусть лучше будет смерть!

— Разве тебе плохо у меня, и ты чувствуешь себя пленником? — удивилась Эк-Лоль. Брови ее сошлись, между ними появилась маленькая морщинка. — Тебе дают мало пищи, или кто-нибудь из моих слуг обижает тебя?

— Я всегда сыт, и меня никто не обижает. Но лучше голодать свободным у себя на родине, чем быть рабом даже в Тикале, даже у тебя, владычица!

Эти слова невольно вырвались у Хун-Ахау, но сказав их, он встревожился и в первый раз решился посмотреть в лицо царевне, ища на нем признаков гнева. Но оно оставалось задумчивым и спокойным.

— И без свободы ты никогда не будешь счастлив? — наконец спросила она.

— Да, владычица, но не только без моей свободы, но и свободы моих друзей. Если буду свободен я, а они останутся рабами, я не буду счастлив.

— А кто же эти друзья? — быстро спросила царевна. — Иш-Кук, Цуль?

— Нет. Ты их не знаешь, владычица. Они остались рабами на том строительстве, откуда ты взяла меня, — ответил Хун-Ахау.

Наступило долгое молчание. Глаза Эк-Лоль рассеянно блуждали по панораме Тикаля, но было видно, что она думает совсем о другом.

— Хорошо, ты получишь свободу, Хун, — наконец сказала она. — Я, владычица Эк-Лоль, пред светлым лицом Иш-Чебель-Йаш*, — девушка посмотрела на лунный диск, — клянусь тебе в этом…

— А кто такая Иш-Чебель-Йаш? — нерешительно спросил Хун-Ахау.

Слабая улыбка показалась на губах царевны. Щеки ее немного порозовели.

— Ты еще узнаешь эту богиню, мой Хун, — тихо сказала она, — и когда-нибудь будешь молиться ей о самом дорогом тебе человеке.

Эк-Лоль тряхнула головой, как бы отгоняя ненужные мысли, и снова погрузилась в задумчивость. Затем она резко подняла голову.

— Ты получишь свободу, Хун, — повторила царевна первую свою фразу, и голос ее зазвучал совершенно по-иному: ни ласковости, ни смущения, ни нерешительности в нем уже не было слышно, — ты и твои друзья получат свободу и богатство. Но для этого надо…

Она секунду помедлила и тем же голосом закончила!

— Для этого надо убить только одного человека!

— Кто же он, владычица? — бесстрастно спросил Хун-Ахау.

— Мой брат, царевич Кантуль, — чуть слышно выдохнула царевна.

Снова наступило молчание. Хун-Ахау про себя недоумевал: почему убийство наследного царевича Тикаля могло освободить его и его друзей от рабства? Раб, поднявший руку на своего господина, наказывался смертью; что же должно ожидать рабов, прервавших жизнь наследника престола? Мучительнейшие пытки, которые палачи будут намеренно растягивать, пока в истерзанных телах еще тлеет искорка жизни! При чем здесь свобода?

— Я тебе верю, Хун, ты не можешь быть предателем, — взволнованным шепотом заговорила царевна, — поэтому я полностью доверяюсь тебе и скажу всю правду. Сделать тебя и твоих друзей свободными и богатыми людьми (она подчеркнула слово «богатыми») может только владыка Тикаля. Даже мой отец, нежно любящий меня, не сделает этого, как бы я ни просила его. Но здоровье нашего милосердного владыки плохо… — Голос царевны дрогнул. — Боги могут призвать его к себе на беседу в любой день, — продолжала она. — Тогда повелителем Тикаля станет ахау-ах-камха Кантуль. Разве он отпустит тебя на свободу, он, ненавидящий меня с детских лет? Наоборот, как только он придет к власти, у меня отнимут преданных мне людей: и тебя, и Цуля, и Иш-Кук. А мало ли ядов знает его верный прислужник Ах-Каок? Ты думаешь — случайно попала в мои покои ядовитая канти? Скоро, очень скоро похоронит свою сестру новый правитель Тикаля и будет лицемерно удивляться, почему молодая и полная сил девушка внезапно умерла. Рабство, вечное рабство для тебя, смерть для меня — вот что означает для нас воцарение Кантуля. Но почему должен стать правителем Тикаля именно он?

Побледневшее лицо Эк-Лоль почти вплотную приблизилось к лицу Хун-Ахау, сверкающие глаза впились в него.

— Я, царевна Эк-Лоль, из рода Челей, — первый ребенок властителя Тикаля и его единственная дочь от старшей жены. Почему трон ягуара в столице мира должен принадлежать ничтожному потомку батаба из Йашха? Разве на этом престоле не было уже женщин? Разве великая воительница Покоб-Иш-Балам была мужчиной? И разве ее главным советником не был юноша рабского рода? Стелы с ее именем уничтожены, храмы, посвященные ее памяти, перестроены, но память об этой могучей правительнице жива до сих пор. Я, только я должна быть повелительницей Тикаля, и тогда сбудутся все твои мечтания, верный мой Хун, а может быть, и большее. Этому мешает только одна сухая ветка от древнего могучего ствола — надо срубить ее! Убей Кантуля — клянусь тебе своей жизнью: ты получишь свободу для себя и всех, кого назовешь!

— Я убью его, как только ты прикажешь! — просто сказал Хун-Ахау.

Кровь хлынула в лицо девушки, глаза ее засияли еще ярче.

— Я не сомневалась в тебе! — воскликнула она. — Прими же от меня первый подарок. Им ты и убьешь нашего врага!

Царевна вынула из-за пазухи продолговатый, блеснувший и лунном свете предмет и вложила его в руки Хун-Ахау.

Это был длинный узкий топор из великолепно отшлифованного сине-зеленого полупрозрачного нефрита; он еще хранил тепло тела Эк-Лоль. Один конец его был заточен до остроты ножа. На одной стороне был выгравирован рисунок, изображавший маленьких толстых человечков с оскаленными мордами ягуара вместо лиц. Они сражались друг с другом. На другой — фигура божества, очевидно Йум-Кааша, из головы которого вырастал кукурузный початок.

— Это очень древняя и таинственная вещь, — сказала Эк-Лоль, — она была найдена далеко отсюда, около берега моря, и лесу. На небольшой полянке там находилось странное изваяние: огромная голова улыбающегося юноши. Топор был зарыт в яме, находившейся перед лицом изображения…

— Я знаю эту голову! — невольно воскликнул Хун-Ахау.

Царевна была удивлена.

— Разве ты бывал когда-нибудь в тех краях? — спросила она. — Ты же говорил, что ты родом из Ололтуна?

Юноша рассказал ей о скитаниях своего прапрадеда и о его встрече с потомком побежденных племенем «Больших голов». Во время рассказа в нем все больше и больше крепло убеждение, что такое совпадение не случайно и полученный им топор каким-то таинственным образом связан с ним и его судьбой.

О взятой на себя задаче — убийстве царевича — Хун-Ахау задумывался мало. Если он падет во время схватки — он умрет за свободу, если выживет — то, может быть, освободит себя и других. Во всяком случае, его товарищи уже сейчас должны получить себе оружие. Он сказал об этом царевне.

— Хорошо! — без колебаний ответила Эк-Лоль. — Завтра же ты отправишься на строительство храма под предлогом подыскания нескольких рабов. Ты найдешь своих товарищей и возьмешь их с собой в уединенное место, где они подкормятся и научатся владеть оружием. О дальнейшем мы договоримся с тобой потом. Будь же верным и смелым, мой Хун! Помни наш договор! И всегда помни обо мне!

Хун-Ахау почувствовал слабое пожатие девичьих пальцев и с удивлением и трепетом увидел, что щеки царевны опять порозовели, а густые ресницы затрепетали.

Эк-Лоль повернулась, подошла к лестнице и начала спускаться. Хун-Ахау последовал за ней. Спуск был намного труднее, чем подъем. Раскрытая под ногами бездна неудержимо тянула к себе; легкие порывы ветерка подталкивали в спину. Луна уже прошла две трети своего пути, и нижняя часть лестницы была погружена в тень от противоположного здания. Хун-Ахау заметил, что Эк-Лоль слегка вздрогнула, когда ей надо было переступить резкую границу черной тени, лежавшей на ступеньке. Недолговечные цветки эделена от этого сразу же осыпали свои лепестки. Еще несколько шагов вниз — и спускавшиеся, погружаясь в тень, как в воду, полностью потонули в ней. А над их головами блестела матовым серебром опустевшая вершина пирамиды, и гигантское лицо божества так же бесстрастно глядело вдаль, как и два часа тому назад.

Маленькая группа, ожидавшая их у подножья, становилась все ближе и ближе, фигуры яснее и отчетливее. Через несколько минут спустившиеся оказались перед ними. Иш-Кук тревожно вглядывалась в лица царевны и юноши, пытаясь догадаться, что же произошло между ними там, наверху, но так и не смогла ничего прочесть на них. Они оба были одинаково бесстрастными.

Через два дня после описанных событий царевич Кантуль принимал у себя помощника верховного жреца Ах-Каока. После нескольких незначащих фраз ахау-ах-камха удалил своих приближенных, и дальнейшая беседа происходила наедине.

— Как здоровье нашего великого повелителя? — спросил горбун, зорко вглядываясь в скрытое в тени лицо царевича.

Кантуль пожал плечами.

— Как будто бы не хуже. Но ты же знаешь, Ах-Каок, что боги в любой момент могут призвать его к себе. Неужели ты, искусный врачеватель, не сможешь найти какого-нибудь лекарства, какое помогло бы моему милостивому отцу?

На губах Ах-Каока показалась едва заметная усмешка.

— Разве может найтись лекарство, если боги призывают великого к себе для беседы, — уклончиво сказал он, — скорее надо думать об укрепляющих средствах, которые потребуются при церемонии восшествия на престол.

— Разве ты считаешь меня таким слабым? — самодовольно поглядывая на свои руки, спросил собеседника Кантуль.

— Ты, владыка, крепок, как молодое дерево!

— Так зачем же мне укрепляющие средства?

— Я говорил о новом повелителе Тикаля, владыка, а ты — наследник нашего теперешнего повелителя…

— Послушай, Ах-Каок, — нетерпеливо прервал жреца царевич, — злые духи помутили сегодня твой разум, или ты просто не пришел в себя после вчерашнего пира, где выпил слишком много бальче*. Разве тебе было неизвестно до сих пор, что, когда наследник восходит на престол, он становится правителем? Какую чепуху ты сегодня несешь… Разве я не ахау-ах-камха?

— Когда наследник восходит на престол, то он становится правителем, — повторил медленно Ах-Каок. — Это я хорошо знаю, милостивый владыка. Но бывают случаи, когда на престол восходит не наследник, об этом я и начал было говорить.

Резко нагнувшись к жрецу, Кантуль прошептал сдавленным голосом:

— Кто это? Кто может стать между мной и троном Тикаля? Что ты знаешь? Говори быстрее, без уверток!

Теперь лицо царевича было освещено, и Ах-Каок про себя с удовольствием отметил, что оно потемнело от сдерживаемого гнева. «Первый удар нанесен, — подумал он, — теперь еще два — и можно говорить о деле…»

— Я ничего не знаю, владыка, — сказал он по-прежнему спокойно, — я только говорил о возможностях, а они бывают разные. Разве тебе не приходилось слышать о смене династии, когда представитель какого-нибудь знатного рода становился правителем государства, а законный наследник…

— А законный наследник случайно умирал, — с вынужденным смехом прервал его Кантуль. — Да, я слышал о таких случаях. Но кто из нашей знати осмелится на это?

— Владыка Ах-Печ властолюбив, — как бы в раздумье, продолжал Ах-Каок, — након могуществен, у него в руках большие силы. Владыка Ах-Меш-Кук по знатности не уступает никому в Тикале…

Царевич заметно побледнел и откинулся назад. «Еще удар!» — мысленно отметил Ах-Каок.

— Что же ты знаешь об их умыслах? — с усилием спросил Кантуль.

— Несколько дней тому назад все представители знатных родов собирались у владыки Ах-Меш-Кука и долго совещались. Подслушать, о чем они говорили, не удалось, но известно, что после совещания и Ах-Меш-Кук и Ах-Печ были в очень хорошем настроении и крайне щедры.

— Так что это значит?

— Уверен, что они делили шкуру молодого, еще не убитого ягуара. — Ах-Каок почти с сочувствием взглянул на широкую грудь царевича. — Кто-то из этих двух претендует на роль будущего правителя, а другой утешился званием ахау-ах-камха!

— Ахау-ах-камха! — Кантуль заскрежетал зубами. — Дважды хоронить меня, еще живого! Я немедленно иду к великому повелителю…

— А где доказательства? — ласковым голосом прервал его Ах-Каок. — Нет, царевич, поступить так — это испортить все! Надо только не забывать об этом и следить за ними. Если они выдадут себя — а это обнаружится сразу же после печального известия, — то тогда их должно обезвредить. Но я уверен, что не пройдет еще и одной луны, как они поссорятся друг с другом. И в этом я смогу тебе помочь.

— Сделай это, — поспешно сказал царевич, — и я никогда не забуду твоей услуги!

— Но все, что я говорил, — только одна из возможностей, — еще более ласково сказал жрец, — а ведь могут быть и другие…

— Что же именно? — сердито спросил Кантуль.

— В истории Тикаля были не только правители, но и правительницы…

На этот раз царевич сразу понял недоговоренную мысль. С громким проклятием он вскочил с сиденья и начал яростно кружить по комнате.

— Никогда! Никогда Эк-Лоль не будет на троне правителей Тикаля, — злобно восклицал он, — этому не бывать!

— Почему же «нет», владыка? — мурлыкающим от удовольствия голосом убеждал его Ах-Каок. — Это не будет сменой династии, ведь она — дочь твоего отца, да вдобавок еще от старшей жены. Беспокоиться за свою жизнь тебе нечего — какая сестра поднимет руку на брата? Возможно, ты даже останешься наследником престола — Эк-Лоль не в браке, и неизвестно, когда она выйдет замуж и кто будет ее мужем. Кроме того, ты моложе ее…

— Кроме того, я сын младшей жены и потомок правителей йашха по женской линии, — с горьким смехом прервал жреца Кантуль. — Можешь не убеждать меня больше! Скажи только: почему в твоей многоопытной голове явилась мысль о такой возможности?

«Решающий удар», — про себя отметил Ах-Каок, глядя на мечущегося царевича. Вслух он тем же ласковым голосом сказал:

— Верховный жрец как-то после беседы с царевной сказал мне: «Вот кто был бы великой правительницей. Эк-Лоль затмит славу Покоб-Иш-Балам, если достигнет трона». Поэтому, владыка, не приписывай мне мыслей моего всемогущего покровителя, они зародились в его голове!

— А! Верховный жрец поддерживает ее! — воскликнул вне себя Кантуль. — Я уже подозревал это!

— Это не удивительно, царевич! Разве твои учителя не поведали тебе в детстве историю рода твоей матери? В нем некогда были могучие властители, опиравшиеся на людей йаки и поклонявшиеся их богам. В честь их были даже воздвигнуты стелы, теперь захороненные в глубинах храмов. Конечно, верховный жрец боится, чтобы потомок еретиков не возродил в Тикале почитание чужих божеств…

— А при чем здесь Эк-Лоль? — спросил Кантуль.

— Царевна очень благочестива, она чтит родных богов, и поэтому мой повелитель благосклонен к ней, — отвечал Ах-Каок. — Вчера прислужница царевны Иш-Кук рассказала мне, что Эк-Лоль на днях совершала восхождение в храм Покоб-Иш-Балам, а после молитвы в нем долго разговаривала со своим новым рабом Хуном. На другой день он исчез — очевидно, его послали куда-то с тайным поручением. Вот все, что я знаю.

Царевич уже успел несколько оправиться от услышанного и собраться с духом.

— Хорошо, — сказал он, усаживаясь снова на сиденье, — благодарю тебя, почтенный Ах-Каок, за то, что так заботливо относишься к моим интересам. Чтобы показать, что и я забочусь о твоих, обещаю тебе следующее…

Он наклонился вперед и, глядя в лицо жреца, со скрытым злорадством медленно закончил:

— Похороны верховного жреца состоятся через луну, его место займешь ты — об этом позабочусь я! О том, что будет предшествовать его похоронам, — позаботишься ты!

Кантуль откинулся назад, не отрывая взгляда от передернувшегося лица Ах-Каока. Одно мгновение тот колебался — он не ожидал такой откровенности и ясного понимания его игры, — но затем поклонился и уже не таким звонким голосом сказал:

— Благодарю тебя, милостивый владыка. Все будет исполнено, как ты приказал.

Несколько минут прошло в тягостном молчании. Затем царевич-наследник сказал;

— Надо будет узнать, куда отправился новый раб сестры, — это заинтересовало меня. Вряд ли она могла доверить этому чужеземцу что-нибудь важное, но проверить все же следует. Поддерживать Эк-Лоль может только верховный жрец — это будет недолго, новый будет за меня — не так ли, Ах-Каок? Ах-Печа и Ах-Меш-Кука надо столкнуть между собой — об этом позаботишься ты! Накона надо будет переманить на нашу сторону — для этого кое-что у меня есть. Так, теперь стало яснее! Благодарю тебя, почтенный Ах-Каок, за твои мудрые советы относительно моего здоровья, — продолжал он уже громким голосом, хлопнув в ладоши, — я непременно ими воспользуюсь. До свидания!

— Будь здрав и счастлив, владыка, — сказал жрец, — я выполню все, что было приказано тобою!

С затаенной усмешкой Кантуль смотрел в спину удалявшегося горбуна.

«Он нужен мне как первая ступенька, — подумал он. — Но напрасно он рассчитывает на то, что я буду покорной игрушкой в его руках. И яда ты не успеешь мне поднести, мудрый Ах-Каок! Не пройдет и двух лун после моего воцарения, как ты свалишься с вершины пирамиды, случайно оступившись. Ты слишком много знаешь — этого одного достаточно для твоей смерти. Но до нее ты поработаешь еще — не для себя, как ты надеешься, а для меня».

В комнату вошли придворные царевича.

Хун-Ахау много раз мечтал о радости, которую он испытает, встретившись с друзьями. Но эта радость оказалась омраченной услышанными им горькими вестями.

Умер, раздавленный упавшим камнем, Ах-Кукум — единственный в Тикале человек из его родных мест. Его похоронили две недели назад. Укан глухо кашлял, выплевывая кровь. «Демон засел во мне, — хрипло прошептал он, стараясь улыбнуться, — с тех пор как надсмотрщик ударил меня палкой по спине. Я почувствовал, что внутри у меня что-то разорвалось после этого удара, и вот в эту дырку вошел злой дух. Ни ночью, ни днем не дает он мне покоя…»

Хун-Ахау видел, что дни Укана сочтены. Только Шбаламке и великан Ах-Мис были здоровы, но и они выглядели страшно истощенными.

Когда Хун-Ахау в сопровождении управляющего царевны появился на строительстве храма, ни надсмотрщик, ни его друзья не узнали в этом высоком, чистом, хорошо одетом юноше прежнего раба. Только тогда, когда все отобранные им люди были отведены в хижину, где Хун-Ахау провел свою первую ночь в Тикале, и управляющий удалился, недоразумение рассеялось, и товарищи горячо обняли друг друга. Здесь Хун-Ахау узнал и о печальной судьбе Ах-Кукума.

Хун-Ахау не спешил посвящать друзей в доверенную ему тайну. На все расспросы он кратко отвечал, что ему удалось выхлопотать своим друзьям месяц отдыха, после чего у них будет другая работа. Этот месяц он проведет с ними, и поэтому у них еще будет время, чтобы подробно и спокойно рассказать друг другу все.

Сообщив надсмотрщику, что с этого дня выделенные им люди поступают в распоряжение царевны, юноша поспешил во дворец, к Эк-Лоль. Он рассказал ей, в каком состоянии нашел своих друзей, и горячо просил об оружии и пище — две вещи, без которых они останутся беспомощными. О втором царевна распорядилась сразу же, а оружие обещала прислать дня через два. «Пусть твои друзья побольше упражняются, — сказала она, — чтобы в нужный момент суметь прикрыть тебя: ты мне нужен живым. Когда наступит решительный час, я извещу тебя через Цуля. А теперь ступай, мы увидимся снова только перед нападением».

Перед уходом юноша добился разрешения царевны на то, чтобы увеличить свою группу до десяти человек, если он сумеет найти пригодных ему людей среди рабов на строительстве. Для каких целей он собирает их, он не скажет ни участникам, ни кому-нибудь другому даже под пыткой. Вызванному управляющему дочь правителя после отданного приказания сообщила, что она подбирает группу рабов для работы по улучшению старого храма в Йакна, дальнем поселении, принадлежавшем ей по наследству от матери.

Когда Хун-Ахау возвратился в хижину, его друзья уже сидели около большой миски с горячим варевом и наслаждались едой. Тоненькая, как тростинка, молодая рабыня, присланная из дворца, с почтительным удивлением взирала на усердствовавшего Ах-Миса, а когда он, закончив все, на всякий случай попросил еще, сконфуженно пролепетала, что завтра принесет больше. Это обещание привело добродушного великана в восторг. Доволен был и Шбаламке, два раза сумевший ввернуть девушке, что он не раб, а попавший в плен воин, и получивший от нее почтительный взгляд.

На следующее утро, после завтрака, Хун-Ахау рассказал товарищам, что он попал в услужение к царевне, дочери правителя Тикаля. Она обещала освободить его и его товарищей после того, как они окажут ей некоторые услуги. А для этого всем надо научиться хорошо владеть оружием, которое на днях будет доставлено сюда.

— А она не обманет нас, как уже обманул Экоамак? — спросил Укай, задумчиво грызя веточку.

— Нет, не думаю; я рассказал ей об Экоамаке, и ей это не понравилось. Вот что она подарила в залог своих слов.

Хун-Ахау вытащил из-за пазухи древний топор, с которым он не расставался ни на секунду с той памятной ночи. Несколько минут при восхищенном молчании топор переходил из рук в руки.

Наконец Укан воскликнул:

— Один этот топор стоит трех десятков таких рабов, как мы, кроме Ах-Миса. Поверь мне, Хун-Ахау, уж я знаю толк в подобных вещах! Если царевна дарит вперед такую ценность, то наверное она отпустит нас на свободу после того, как мы выполним ее желание. Я, наверное, скоро умру — болезнь мучит меня, но даже умирать легче свободным! Что нам надо будет делать?

— Сражаться! — кратко сказал Хун-Ахау.

— Сражаться? С кем? — спросил встревоженно Ах-Мис. — Я раб и не хочу сражаться с рабами!

— Нет, Ах-Мис, сражаться мы будем с воинами и знатными людьми, — ответил Хун-Ахау. — Неужели ты думаешь, что я уже все забыл? Ведь я тоже раб!

— Тогда надо учиться, — просто сказал Ах-Мис, — я не был воином и не знаю оружия.

— А что ты скажешь, Шбаламке? — обратился Хун-Ахау к своему названому брату, который сидел все время молча с надутым лицом.

— Что я скажу? — медленно повторил тот. — Сражаться за свободу — великое дело. Будем сражаться и добудем себе свободу! Я воин и научу вас владеть оружием, это нетрудно. Но вот чего я не могу понять… — продолжал Шбаламке недовольно. — Почему царевна выбрала именно тебя? Ведь я значительно красивее тебя? Ну, скажи, пожалуйста, что такого особенного она нашла в тебе? Я и умнее тебя во много раз и настоящий воин, а не земледелец…

Хун-Ахау молча пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он после паузы.

— Наверное, потому, что у тебя в тот день лицо было очень залеплено грязью, — сказал невинным голосом Укан, — и твою красоту нельзя было разглядеть. Иначе царевна Эк-Лоль, конечно, остановилась бы на тебе!

— А ты помнишь, что я в этот день был очень грязный? — обрадованно спросил Шбаламке.

— Помню очень хорошо. Да вот и Ах-Мис тебе подтвердит это, — по-прежнему серьезно сказал Укан.

Послушный Ах-Мис подтвердил, что и было сущей правдой, так как рабы на строительстве ходили грязными каждый день.

Выяснив этот мучавший его самолюбие вопрос, Шбаламке успокоился, а через полчаса окончательно утешился мыслью, что он и Хун-Ахау — братья и, следовательно, все почести, касающиеся одного, в то же время возвышают и другого.

Теперь он горел желанием как можно быстрее получить оружие, показать товарищам свое умение и обучить их.

Укан подошел к Хун-Ахау, закашлялся, выплюнул кровь.

— Царевны обычно не дарят оружия своим рабам, — тихо сказал он, — даже если они умываются каждый день. Это, наверное, дворцовый заговор. Твоя юная владычица жаждет трона?

— Может быть, — неохотно сказал Хун-Ахау.

— Не может быть, а наверное, — возразил ему Укан. — И нас это очень касается. Если она выиграет, мы получим свободу. Если будет неудача…

— Я хочу получить оружие в наши руки — это первое, — сказал Хун-Ахау, — во-вторых, привлечь как можно больше рабов…

— Не делай этого, прошу тебя!

— Почему?

— Ты хочешь завоевать свободу себе и своим друзьям — или всем рабам в Тикале?

— Конечно, всем!

— А ты знаешь, сколько здесь всего рабов? И ты думаешь договориться с каждым и объяснить ему все? Не пройдет и трех дней, как тебя схватят, подвергнут пыткам и казнят, и даже царевна не сможет заступиться за тебя! Кто-нибудь из рабов — среди них есть очень разные люди, не забывай этого — донесет на тебя, и все погибнет. Ах-Кукум рассказывал мне, как ты останавливал их от преждевременных выступлений, когда вы плыли по Усумасинте. Что же ты теперь хочешь повторить их ошибку? Чтобы растолковать твои намерения всем рабам Тикаля, нужны годы, да кроме того, не всякий пойдет за тобой; один — из страха перед наказанием, другой — потому, что он просто не знает иной жизни. Со многими ты договорился во дворце?

— Ни с кем, — огорченно сказал Хун-Ахау, вспоминая наглые лица придворных рабов.

— Вот видишь! — Укан снова закашлялся. — Все это не так просто. Лучше удовольствуйся пока свободой для себя и нас, а дальше будет видно. Но снова прошу тебя, — не гонись за большим числом участников.

— Хорошо, — с усилием сказал Хун-Ахау, — но что будет с остальными?

— Если дела пойдут хорошо, то никому ничего не придется и растолковывать; к нам присоединятся все, ожидающие втайне удобного случая освободиться. Если же будет неудача…

Появившийся управитель прервал их беседу. За ним двое мускулистых рабов несли большой и длинный тюк, плотно закутанный в грубую ткань.

— Этот сверток посылает тебе наша милостивая владычица, — сказал управляющий, подойдя к Хун-Ахау. За последние дни его отношение к юноше совершенно изменилось. Он, видимо, никак не мог понять, почему один из самых младших рабов, пусть даже назначенный опахалоносцем царевны, удостоился какого-то важного и, очевидно, секретного поручения. Полуразрушенный храм в Иакна он хорошо знал и не мог представить себе, что же именно там можно и нужно было переделывать или сохранять.

Рабы свалили сверток в углу хижины около дремавшего Ах-Миса. Хун-Ахау учтиво поблагодарил, и управляющий медленно удалился, бросая любопытные взгляды на обитателей хижины. Как только он и его спутники скрылись из виду, Хун-Ахау, Укан и Шбаламке бросились к тюку. Через несколько мгновений его содержимое было аккуратно разложено на развернутой ткани, а трое юношей, затаив дыхание, созерцали находившееся перед ними богатство.

Да, лежавшее перед ними оружие было для рабов самой великой ценностью, потому что оно казалось им залогом будущей свободы. До самого последнего момента каждый из них в душе сомневался, действительно ли Эк-Лоль пришлет им оружие или это останется только обещанием. И каждый, боясь посеять сомнение в других, молчал. Но теперь оружие лежало перед ними.

Первым опомнился, как и подобало воину, Шбаламке.

— Его надо распределить, — сказал он. — У Хун-Ахау есть топор, его надо прикрепить к древку. Ты согласен биться священным топором? — обратился он к Хун-Ахау.

— Да! — И перед глазами Хун-Ахау мимолетно мелькнуло видение утренней битвы в родном селении, и его пальцы почувствовали крепко зажатое в них топорище. — Да, я буду биться топором!

— Прекрасно! Укан, силы у тебя мало, но ты ловок и гибок, как молодой ягуар. Ты будешь метать дротики. — Шбаламке широким жестом показал на две связки дротиков. — Я, чьи дротики никогда не знали промаха, научу, что надо делать!

— А что выберешь ты себе, прославленный воин? — спросил Укан.

— Моим будет вот это копье и этот топор, — Шбаламке любовно прикоснулся к ним, — а Ах-Мису очень пойдет палица…

Великан радостно улыбнулся.

— Я уже сам подумал о ней, — признался он. — Она будет летать у меня в воздухе как перышко.

— Прекрасно! — повторил Шбаламке. — Оставшееся оружие пойдет новичкам, о которых позаботится Хун-Ахау. А теперь давайте упражняться!

Несколько дней пролетели как вспугнутые птицы. Шбаламке заставлял друзей тренироваться с раннего утра до полной темноты, а они каждый день радовали его новыми успехами. Укан безошибочно метал пруты (настоящие дротики Шбаламке берег для битвы) в намалеванный глиной небольшой круг на стене хижины, а палица Ах-Миса то порхала бабочкой около головы наставника, то, со свистом разрезая воздух, со страшной силой обрушивалась на заранее подготовленную связку прутьев.

— Подождите, — говорил им гордый Шбаламке, — на днях я подниму вас ночью, и мы повторим все это в темноте. Настоящий воин должен сражаться при любых обстоятельствах.

Вскоре в хижине поселилось еще семь человек — молодых рабов, чьи сердца горели при мысли о свободе. Упражнения с оружием пришлись им по душе, и теперь Шбаламке не знал ни минуты покоя. Его новые ученики даже во время отдыха беспрерывно расспрашивали его, советовались, показывали ему свои достижения. А он устраивал им бой по парам, общее сражение, ночные вылазки, нападение на часового. И учитель, и ученики были безмерно довольны.

Шбаламке неизменно побеждал всех, кроме Ах-Миса и Хун-Ахау. Ах-Мис в самую горячую минуту вдруг просил своего наставника отойти, а то он «ударит по-настоящему», и тот, поглядев на поднятую палицу, всегда исполнял эту застенчивую просьбу. А Хун-Ахау показал такие способности, что Шбаламке никак не мог поверить, что, кроме одного раза, тот никогда не сражался.

— Уж очень у тебя тяжелая рука, — как бы оправдываясь, говорил он, — а это бывает только у опытных воинов!

Дворец великого жреца находился на краю небольшого ущелья, огибавшего священный участок, на котором высились большие пирамиды.

Неподалеку от него ласковым весенним вечером сидел на ступеньках маленького храма Ах-Каок и задумчиво смотрел на противоположный край ущелья, где с беззаботным щебетаньем носились ласточки.

— Срок уже подходит, — бормотал он про себя, — а зелье не действует. Кто бы мог подумать, что в таком истощенном теле скрыт столь могучий дух жизни. Или он заранее приучил себя ко всем ядам; я что-то слышал об одном таком человеке, жившем в древности. Он получает порцию яда, достаточную для сильного воина, каждый день, и с ним ничего не делается. Иногда мне кажется, что он даже пополнел… А яд очень хорош — я его испробовал на этом рабе, и он сразу же отправился к богу смерти… Нет, ошибки не может быть, он скоро умрет…

Горбун оглянулся, и его зоркие глаза заметили вдали стройную женскую фигуру, спешившую к нему.

— А, красавица Иш-Кук, — чуть погромче произнес он, — послушаем, какие новости она принесла! Ну, спеши же, красавица, спеши. Здравствуй, Иш-Кук! Исполнились ли твои желания?

Последние слова Ах-Каока уже относились к подошедшей молодой рабыне, которая молча опустилась подле него. По нахмуренному лицу девушки и без слов было ясно, что ее мечтания еще очень далеки от осуществления.

— Что же ты молчишь? — притворно удивился жрец. — Средство, которое я дал тебе, действует безотказно. Неужели до сих пор оно не вызвало чувств у твоего упрямца?

— Скажи, Ах-Каок, — спросила Иш-Кук, — а не могло твое средство заставить его полюбить другую?

— Полюбить другую? — переспросил Ах-Каок. — Конечно, нет! — Он искоса бросил взгляд на прояснившееся лицо девушки и медленно продолжал:

— А впрочем, надо подумать. Ты из своих рук давала ему питье? Или поручила кому-нибудь сделать это? Не стояла ли рядом с тобой какая-нибудь женщина, тень которой падала на напиток или на его тень? В какую сторону дул ветер, когда он пил? На тебя от него или наоборот? Такие случайности могут иметь значение.

— А как надо было сделать? — спросила Иш-Кук. — И почему ты не сказал все это раньше, когда давал волшебные травы? Я напоила его вечером, никого около нас не было, и тень его падала на меня… Было безветренно…

Ах-Каок с улыбкой поглядел на встревоженно поднявшуюся рабыню.

— Теперь мне все понятно, — ласково сказал он. — Ты должна была зайти к нему с запада, чтобы твоя тень падала на него… Теперь мне все понятно…

— Так скажи же, чтобы и мне было понятно, — жалобно попросила Иш-Кук.

— Разве ты еще не поняла? — удивился Ах-Каок. — Все совершенно ясно. Данный тебе напиток очень силен. Но. всю его силу твой юноша передал своей тенью, падавшей на тебя, в твое же сердце. Из-за того, что ты стояла так неудачно, вся сила напитка обратилась на тебя же. Ну-ка, вспомни, наверное, в последние дни твоя любовь к нему усилилась?

— Да, — простонала Иш-Кук, — когда он пил, а я глядела на него, я сразу почувствовала, что мое сердце прямо-таки горит от любви к нему. Теперь я поняла. Вся сила напитка ушла на меня… Что же теперь делать, Ах-Каок?

— Я дам тебе еще порцию, Иш-Кук, не печалься, — утешил ее горбун, — и ты снова дашь ему питье. Теперь ты ведь знаешь, как надо это делать…

— Но теперь я не знаю, где он, — вырвалось у девушки, — царевна куда-то его спрятала…

— Всемилостивейшая Эк-Лоль куда-то услала своего опахалоносца? — изумился жрец. — Что ты, Иш-Кук, этого не может быть. Зачем? Куда же?

— Я говорю тебе, что не знаю.

— Надо, надо узнать, красавица, — сухо произнес жрец, — время действия моих трав не вечно. Твой любимый должен получить питье в этом месяце, иначе сила трав иссякнет и возобновится лишь через долгих четыре месяца. А разве ты сможешь столько времени ждать? Ты же сгоришь, я вижу это и без твоих слов. Ищи, ищи его скорее, он не может быть далеко от Тикаля. Не навещает ли он иногда украдкой царевну? Поздним вечером, когда прислужницы, утомленные дневной работой, спят?..

— Нет, нет, — прервала его Иш-Кук; глаза ее засверкали. — Хун не прокрадется мимо меня к ней незамеченным. Этого не было, этого не будет! Клянусь тебе…

— Так его зовут Хун, — задумчиво произнес горбун. — Хорошее имя. Ищи юношу, Иш-Кук, и как только обнаружишь его, сразу приходи ко мне. Я дам тебе трав, а может быть, помогу и еще кое-чем. Но торопись с розысками. Скоро сила трав заснет, а в следующем месяце люди с именем Хун будут привлекать сердца высокорожденных, так говорит рукопись пророчеств. Торопись!

Иш-Кук, убитая последним зловещим намеком, молча поклонилась жрецу и ушла. Глядя вслед удалявшейся девушке, Ах-Каок улыбался, но скоро улыбка на его лице уступила место озабоченности. Он привстал со ступени, опять уселся, но через минуту решительно вскочил. Едва лишь горбун сделал несколько шагов к дворцу верховного жреца, как перед ним неожиданно выросла какая-то фигура.

Вновь пришедший был человек очень высокого роста, и рядом с приземистым тучным горбуном он выглядел почти великаном. Однако по тому, как, начиная разговор, он склонился перед жрецом, было видно, что его сан вовсе не так велик, как его рост.

— Почтенный Ах-Каок, — начал он, — да будут благополучны твои дни! Спокойно ли твое сердце? Исполняются ли твои надежды?

— Спасибо, Абиш, — кратко ответил жрец. — Как процветает жизнь и здоровье твоего покровителя?

— Владыка Ах-Меш-Кук здоров и счастлив. Повелитель Тикаля милостив к моему господину, а что ему нужно, кроме этого? Милость великого подобна щедрым струям животворных ливней, после которых все зеленеет…

— Ты говоришь истинную правду! — поддакнул собеседнику жрец.

— Я много наслышан о твоих замечательных лекарствах, мудрый Ах-Каок, — продолжал Абиш, — ты многих спас от неминуемой смерти, а излеченных тобой от различных болезней просто невозможно сосчитать. Не можешь ли ты помочь мне? В последнее время у меня часто колет в боку.

— А бывает ли у тебя при этом кашель?

— Да, особенно по утрам.

Ах-Каок задумался.

— Тебе должна помочь кость из головы ламантина, — сказал он наконец, — растертая в порошок и растворенная в воде. Если ты будешь принимать это лекарство в течение двадцати дней перед заходом солнца, то все пройдет бесследно.

— Но где же я достану такое хорошее лекарство, о мудрый Ах-Каок? — воскликнул Абиш.

— Пойдем со мной в хранилище лекарств, — сказал Ах-Каок, — и я дам тебе его.

Жрец и следовавший за ним соглядатай Ах-Меш-Кука подошли к невысокому длинному зданию, стоявшему поодаль от храма. Внутри царила полутьма, и вначале глаза Абиша видели мало. Но потом из сумрака выступили ряды деревянных полок, заставленных множеством самых разнообразных сосудов. Здесь были узкогорлые кувшины, низкие чаши, маленькие кубки и огромные, почти в половину человеческого роста, корчаги. С бревен потолка свешивались веревки, к которым были прикреплены охапки сухих трав. Необычные, то резкие, то удивительно приятные запахи доносились до проходивших мимо полок.

— Сколько же здесь лекарств! — В голосе Абиша прозвучало редкое для него искреннее восхищение. — Какая сила и могущество заключены в них, если знать, как это надо использовать.

Хранилище было любимым детищем Ах-Каока, и жрец почувствовал себя польщенным.

— Да, ты прав, Абиш, — подтвердил он, — здесь собраны сотни средств, которые спасают здоровье и жизнь. Боги и их верные служители могут сделать многое. Вот видишь эту траву, — жрец показал на ближайшую охапку. — Ты, конечно, слыхал про болезнь «томатное горло». Сколько погибает от нее и детей, и взрослых. Горло вздувается, становится ярко-красным, на нем появляются белые точки. Трое или четверо суток — и человека нет. А между тем достаточно несколько раз прополоскать горло отваром этой травы — и страшная болезнь исчезнет бесследно.

— О как ты мудр, Ах-Каок! — вставил Абиш.

— А возьми вот этот камень, истертый в порошок. — Горбун подвел посетителя к чаше, наполненной серовато-голубой пылью. — Он излечивает все болезни живота, особенно страшные кровавые поносы. Благодаря ему жители Тикаля уже давно не знают «горы черепов». А было время, когда целые селения вымирали от этой болезни.

— Как разнообразны твои лекарства, — удивился посетитель. — Я думал, что это только травы, а здесь и травы, и камни…

— И очень много другого, — подхватил жрец. — Боги вложили целительную силу в самые разнообразные вещи. Надо только знать, что и как применять. Лекарство, помогающее при одной болезни, может стать страшным ядом при другой. Да! Порошок из высушенного хвоста лисицы очень поможет тебе при желудочной колике, но горе тому, кто вздумал бы принять его при лихорадке!

— Милостивые боги, что я слышу! — снова удивился Абиш. — И хвост лисицы может быть лекарством…

— А пережженные кости ягуара, смешанные со смолой, — прекрасное средство от безумия, — сказал внушительно Ах-Каок. — Свежие испражнения игуаны, положенные на бельмо, исцеляют глаз совершенно; если же тебе в глаз бросилась кровь и он стал красным, то женское молоко, закапанное в него, прекрасно тебе поможет. Если у тебя язва — возьми мазь из жира червяка чиль! Кто-то получил тяжелый удар в грудь и начал харкать кровью — спасти его можно, только сварив в человеческой моче трех живых ящериц. Пусть он пьет этот напиток — и будет спасен…

Неизвестно, сколько времени увлекшийся жрец воодушевленно перечислял бы лекарства, но Абиш, помнивший про свою тайную цель, мягко прервал его новым вопросом.

— Не этот ли порошок ты обещал мне, о почтенный Ах-Каок? — сказал он, наудачу указывая на ближайшую чашу с каким-то серым веществом.

— Нет, — сказал отрывисто очнувшийся горбун, — он дальше.

Быстро пройдя между полками, жрец взял маленький сверток из мягких листьев и вручил его гостю.

— Принимай так, как я сказал, и ты избавишься от своего недуга!

Спрятав лекарство в маленькую сумку, Абиш рассыпался и благодарностях. Врач благосклонно кивнул ему в ответ.

— А как здоровье нашего владыки верховного жреца? — спросил Абиш, следуя к выходу.

— Ему сейчас лучше, — сказал Ах-Каок, — но боюсь, что скоро нас постигнет горе…

— Что ты говоришь? — воскликнул его собеседник. — С ним так плохо?

— Да! В любую минуту дух жизни может отлететь от него. Об этом никто не знает, но тебе я скажу правду. — Ах-Каок еще более понизил голос. — По ночам он кашляет кровью. Это плохой признак… И ему не помогло лекарство из живых ящериц…

— Милостивые боги, — прошептал пораженный Абиш, — действительно, его смерть близка. Не знаешь, почтенный Ах-Каок, назвал ли он совету жрецов своего преемника?

— Думаю, что, по присущей ему мудрости, он давно уже сделал это. Но подобные вещи в руках богов и жреческого совета. Зачем нам думать над этим? Могу сказать только одно: я буду служить его преемнику так же преданно и усердно, как служу теперешнему.

— Ты говоришь, как всегда, мудро, — согласился соглядатай Ах-Меш-Кука и после некоторой паузы продолжал:

— Владыка Ах-Меш-Кук очень ценит тебя, почтенный Ах-Каок. Только вчера в доверительной беседе он говорил мне, что ты был бы лучшим верховным жрецом Тикаля со времен Ах-Кин-Маи, сподвижника великой царицы Покоб-Иш-Балам. Он считает, что верховное жречество, отданное тебе, означало бы счастье для Тикаля, но увы, — Абиш лицемерно потупил глаза, — голос и мнение могучего Ах-Меш-Кука не будут выслушаны на совете жрецов…

— Да, это верно, — простодушно согласился Ах-Каок, также потупляя глаза, — на жреческом совете могут звучать голоса только повелителя Тикаля и его наследника. Но кстати, Абиш, если бы я действительно был равен по доблести великому Ах-Кин-Маи (что я сам, конечно, ни в коем случае не думаю), то для того, чтобы получить этот сан, мне пришлось бы возвести на трон ягуара новую Покоб-Иш-Балам. Ты же, очевидно, помнишь историю ее воцарения? Ах-Кин-Маи много потрудился для этого. Скорее уж новым Ах-Кин-Маи мог бы стать теперешний верховный жрец — тебе известно, надеюсь, как он привязан к юной повелительнице Эк-Лоль?

Несколько секунд длилось молчание. Абиш напряженно размышлял над сказанным.

— Благодарю тебя за беседу, почтенный Ах-Каок, — наконец ответил он. — Грустно, очень грустно, что владыка Ах-Меш-Кук не может насладиться мудростью твоих речей. Но я тебе очень благодарен. Не найдется ли у тебя как-нибудь полчаса времени, чтобы заглянуть ко мне?

— То есть во дворец владыки Ах-Меш-Кука? — прервал его Ах-Каок. — Охотно. Жди меня в начале будущей недели.

Снова поблагодарив за внимание и ласковость, Абиш удалился. Но в этот вечер горбуну было суждено долго наслаждаться беседами с посетителями. Не успела длинная фигура соглядатая Ах-Меш-Кука раствориться в наступающей тьме, как жрец услышал со стороны ущелья громкое пыхтенье и тяжелые шаги, и через секунду перед ним вырос владыка Ах-Печ. Он был один.

— Как?! — самым жалобным тоном произнес горбун, поспешно двинувшись навстречу к пришедшему. — Что я вижу! Владыка Ах-Печ, самый знатный человек Тикаля, здесь без свиты, без факельщиков, носильщиков и опахалоносцев. Возможно ли это? Ах, понимаю! Очевидно, владыка обеспокоен состоянием здоровья верховного жреца. Увы, ему плохо, очень плохо…

— Не нужен мне этот верховный жрец, — пробурчал, отдышавшись, Ах-Печ. — Я пришел к тебе, мой славный Ах-Каок! Ты очень мне нравишься! На вот, держи!

И Ах-Печ сунул в руку Ах-Каока довольно большое ожерелье из нефритовых бусин. Горбун рассыпался в благодарностях.

— Послушай, Ах-Каок, — продолжал Ах-Печ, — мы должны стать друзьями. Клянусь священным Солнечным глазом, ты давно мне нравишься! И вот сегодня я улучил минутку, чтобы попросту заглянуть сюда и передать тебе этот небольшой знак моего внимания. Я знаю, что если мне понадобится твоя помощь, то ты мне поможешь! Ну, вот все. Будь здоров сам и не особенно печалься о здоровье своего хозяина!

И довольный своей шуткой, Ах-Печ, захохотав, удалился с той быстротой, какую только позволяла ему толщина и сознание собственного величия.

Горбун долго стоял неподвижно. Потом, швырнув ожерелье на землю, он обвел взглядом мерцавшие внизу огоньки и воскликнул:

— Чуют! Все уже чувствуют, что приближается решительный день. И как всем сразу понадобился Ах-Каок! Ох, если бы я знал месяц тому назад, что узнал только сегодня! Но время не ждет, я сказал Абишу, что у того идет горлом кровь, и завтра это станет известно всему Тикалю. Представляю, что скажет верховный жрец, когда у него самого спросят об этом. Нет, отступать нельзя, надо кончать сейчас же!

Он бесшумно растворился в темноте и отсутствовал довольно долго. Когда Ах-Каок уселся снова на ступеньку храма, стало слышно его хриплое усталое дыхание, как будто он только что бегом поднялся на гору. Отдышавшись, горбун нашел на земле брошенное им ожерелье, надел его на шею и снова застыл неподвижно. Из ущелья потянул прохладный ночной ветерок. Медленно шло время. Но вот во дворце верховного жреца один за другим засверкали все новые и новые огоньки, побежали в разные стороны проснувшиеся рабы, выкликая имя Ах-Каока.

Когда один из них наткнулся на горбуна, тот сосредоточенно глядел вдаль. Наклонившись к его уху, раб шепнул три слова, и жрец медленно поднялся и пошел ко дворцу.

Через несколько минут с вершины одной из пирамид раздался низкий и торжественный голос Ах-Каока:

— Прими, владыка смерти, только что отлетевшую душу великого жреца! Прими ее достойно!

День погребения верховного жреца надолго запомнился всем жителям Тикаля.

Десять суток непрерывно, днем, ночью, при свете факелов, шла неустанная работа, чтобы приготовить почившему достойную усыпальницу.

Повелитель Тикаля — по просьбе любимой дочери — приказал похоронить верховного жреца в храме, посвященном великой воительнице Покоб-Иш-Балам.

Десятки рабов, сняв плиты пола в святилище, терзали могучее тело пирамиды, вырубая в толще ее склеп и лестницу в него. Скульпторы с покрасневшими от бессонницы и воспаленными от известковой пыли глазами спешно заканчивали рельефы, на которых покойный жрец приносил жертвы богам, отдыхал в тени священного дерева, подпирающего вселенную, и даже беседовал с мудрым Ах-Кин-Маи, его далеким предшественником.

По величественной наружной лестнице, бесконечными маршами уходящей ввысь, сновали рабы-носильщики, вынося в корзинах строительный мусор.

А в это время сонм жрецов под предводительством Ах-Каока, избранного преемником покойного, — ахау-ах-камха Кантуль, явившись в совет жрецов, добился его избрания, — возносил божествам горячие молитвы, чтобы помочь усопшему в его трудной и далекой дороге.

Наконец все приготовления были окончены, склеп завершен, рельефы укреплены на его стенах, внесены и расставлены богатые сосуды с пищей и питьем, приготовлены кучи известки и щебня, чтобы навсегда замуровать вход в гробницу после похорон.

Ранним утром торжественная процессия выступила из дворца покойного. Впереди на носилках несли труп; жители Тикаля, плотной толпой стоявшие на пути процессии, перешептывались, что у покойника вид, как у удушенного. За носилками в пышном одеянии верховного жреца шествовал Ах-Каок, окруженный своими новыми подчиненными. После жрецов выступали представители знатнейших родов великого города: как всегда спесивый Ах-Печ; опечаленный Ах-Меш-Кук, в свите которого виднелся прислушивавшийся ко всем разговорам Абиш; гордый након, окруженный прославленными воинами, и другие.

Большая толпа плакальщиц молча — днем громко оплакивать усопших обычаем воспрещалось — рвали волосы и царапали ногтями и колючками в знак безмерной горести щеки и мочки ушей. За ними в большой толпе рабов и прислужников верховного жреца шли украшенные цветами два юноши и девушка-рабыня. Их должны были замуровать заживо в преддверии склепа в качестве стражей гробницы. Лица юношей были спокойны, и только девушка время от времени бросала отчаянные взгляды в толпу, как будто надеясь увидеть там своего избавителя.

Погребальное шествие двигалось очень медленно, и прошло немало времени, пока оно достигло своей цели — пирамиды Покоб-Иш-Балам. Перед лестницей с правой стороны уже находился наследный царевич Кантуль, окруженный многочисленной свитой; на его лице играла усмешка, которую он и не пытался скрывать. Его приближенные, чувствуя настроение своего повелителя, весело переговаривались между собой. С левой стороны стояла Эк-Лоль; ее сопровождало значительно меньшее число людей. Лицо царевны было печально; неожиданная потеря одного из немногих ее приверженцев, неоднократно рассказывавшего о великой правительнице прошлого и заронившего в ее душу мысль последовать ее примеру, сильно огорчила девушку. Она чувствовала себя в это утро особенно одинокой. Сейчас около девушки не было никого, на кого она могла бы положиться. На какой-то неуловимый момент у Эк-Лоль вспыхнуло сожаление, что рядом с ней нет Хун-Ахау, но приближающаяся процессия отвлекла ее мысли.

Перед подъемом шествие перестроилось. После носилок и Ах-Каока на ступени лестницы вступил ахау-ах-камха Кантуль со своей свитой, за ними — царевна, а за ней последовали представители знатных родов. Ах-Печ, гневно фыркнув, протолкался к Ах-Меш-Куку и что-то шепнул ему на ухо; как и всегда сдержанный, Ах-Меш-Кук степенно наклонил голову. И только натренированное ухо Абиша сумело уловить два слова раздраженного толстяка: «детеныши» и «недолго».

Медленно-медленно поднималась печальная процессия по ступенькам. Пение жрецов становилось все более печальным и пронзительным. Им вторил крепчавший на высоте ветер. А внизу, у подножия пирамиды, выстраивались все новые и новые толпы людей, задиравших головы, чтобы не прозевать времени, когда шествие покажется на вершине пирамиды, перед тем как войти в святилище. Носилки с телом уже были близки к верхней площадке, а плакальщицы и рабы, предназначенные к жертве, только вступили на начальные ступеньки лестницы.

Стоявший в толпе старый земледелец Вукуб-Тихаш, два дня добиравшийся до столицы, чтобы посмотреть на редкостное зрелище, шепнул своему соседу:

— А им всем будет трудно разместиться на площадке перед храмом. Уж больно много народу собралось. И перья на украшениях они себе пообломают — такая там будет давка!

И через секунду добавил мечтательно:

— Вот было бы хорошо, если бы вдруг вся пирамида рухнула!

— Это зачем же? — сердито спросил его сосед.

— Сразу бы не стало никого, кому надо платить налоги и сборы. — И Вукуб-Тихаш залился тихим дребезжащим смехом.

На верхней площадке пирамиды действительно было не так уж много места. Поэтому большая часть процессии — все члены совета — так и осталась стоять на ступенях лестницы. Люди расположились так, что посередине оставался узкий проход, чтобы пропустить в нужный момент каменщиков и предназначенных к жертве, ждавших внизу у подножия. Перед входом в святилище носилки с телом были опущены на плиты, перед ними встал Ах-Каок и группа избранных жрецов, державших в руках нефритовую маску, ожерелья и другие предметы для украшения покойного. Кругом них столпились представители знати и остальные жрецы. По сторонам верховного жреца стояли Эк-Лоль и Кантуль.

Когда на площадке воцарилось относительное спокойствие, горбун, стоявший с низко опущенной головой, поднял ее и пристально посмотрел на мертвеца. Жрецы перестали петь.

— Иди с миром в область владыки мертвых, о верховный жрец, великий Ах-Кин-Маи, — громким голосом торжественно произнес Ах-Каок и сделал нарочитую паузу.

Царевна побледнела, Кантуль злобно стиснул зубы и метнул на горбуна испепеляющий взгляд, в толпе знати недоуменно зашептались.

— Я знаю, — продолжал новый верховный жрец, — что ты при жизни носил другое имя. Но теперь, когда ты далек от нас и никто не может обвинить меня, твоего верного слугу, в лести, я говорю громко, перед лицом всех: да, ты был новым Ах-Кин-Маи, и твоею святостью и мудростью держался светоч мира, наш славный Тикаль.

Теперь речь горбуна лилась плавно и безостановочно. Он восхвалял усопшего по всем правилам заупокойного обряда.

Удивленные необычным началом речи представители знати теперь успокоились, и только в сердцах Кантуля и Эк-Лоль бушевала буря. Злой намек Ах-Каока коснулся самого больного места и брата и сестры. Оба бледные, с опущенными глазами, они, казалось, внимательно слушали похвалы покойному, но мысли их в действительности были далеко отсюда.

Наконец речь верховного жреца была закончена, и наступил последний этап обряда. Труп надлежало облечь в украшения, спустить вниз в склеп и замуровать. По обычаю нефритовую маску на лицо покойного возлагал либо самый близкий к умершему человек, либо наиболее знатный из присутствующих. После заключительного возгласа Ах-Каока: «Получи же теперь маску вечной жизни» — Эк-Лоль протянула руки к жрецу, чтобы взять маску, но перед ней неожиданно вырос брат с искаженным от гнева лицом.

— Уйди! — прошипел он. — Прочь! Я возложу маску!

Эк-Лоль гордо выпрямилась.

— Почему ты? — гневно спросила она. — Я должна сделать это. Отойди!

Услышав эти слова, собравшиеся отхлынули к другому краю площадки. Положение становилось слишком напряженным, и никто не хотел оказаться свидетелем щекотливого разговора двух детей властителя Тикаля.

Кантуль был вне себя. Его трясло от бешенства.

— Ты женщина, тебе не подобает вообще быть здесь, — заявил он. — Уйди прочь отсюда!

— Мне, старшей дочери правителя, уйти из храма Покоб-Иш-Балам? — презрительно произнесла Эк-Лоль. — Ты действительно потерял рассудок, Кантуль!

Говоря это, сестра наступала на брата, а тот медленно пятился. Они уже были у самого края площадки. И вдруг обезумевший от злобы Кантуль с криком: «Прочь!» — сильно ударил Эк-Лоль в грудь. Слабый вскрик — скорее удивления, чем ужаса — вырвался у царевны. Какую-то неуловимую долю мгновения тело ее балансировало на краю уступа, руки судорожно хватались за воздух. Она не удержалась на ногах, скатилась с уступа, с силой ударилась о выступ следующего этажа и… рухнула вниз.

Так умерла царевна Эк-Лоль из рода Челей.

Многоголосый вопль вырвался из груди стоявших на вершине пирамиды. Нелепость происшедшего и невозвратимость потери не вмещались в сознание. В последовавшем затем всеобщем смятении, когда людской водоворот забурлил на площадке — все стремились протиснуться к краю, — никто не заметил, как Ах-Каок, дернув за руку убийцу, незаметно исчез с ним. Предсказание Вукуб-Тихаша оправдалось: все парадные пышные одеяния оказались перемятыми и поломанными. Но кто мог сейчас думать о таких пустяках, как внешний вид!

Здесь же, около так и оставшегося непогребенным тела верховного жреца, состоялся совет, в котором приняли участие Ах-Меш-Кук, Ах-Печ, након и незаметно вернувшийся Ах-Каок. Было решено немедленно сообщить о случившемся правителю; выбор пал на Ах-Меш-Кука. С лихорадочной быстротой заторопились все вниз, чтобы сопровождать к дворцу вестника горького события. На чей-то вопрос о Кантуле горбун ответил, что он видел, как тот прыгнул за сестрой вниз. И хотя этого не было, сразу же нашлись десятки очевидцев, в ярких красках расписывавших самоубийство наследника.

Изуродованное тело царевны было поднято у подножия пирамиды и отнесено прислужницами во дворец. Толпа народа, стоявшая внизу, испуганно рассеялась…

Как только около храма Покоб-Иш-Балам наступило обычное безлюдие, Ах-Каок, оставшийся на вершине, спустился в склеп и вывел оттуда прятавшегося там Кантуля. Убийца был переодет в одежду младшего жреца. Достойная пара спустилась с пирамиды и исчезла. На вершине остался только забытый всеми труп верховного жреца, пристально смотревший безжизненными глазами в яркое синее небо.

Изношенное сердце правителя Тикаля не выдержало страшной вести о нелепой смерти любимой дочери. Ему даже не успели рассказать о самоубийстве царевича Кантуля. Глухо застонав, он свалился на руки окружавших его придворных, и через полчаса старого властителя не стало.

Спешно был созван совет знатных родов, который после долгих прений постановил (основываясь на достигнутой раньше тайной договоренности): временным правителем Тикаля — до совершения официальной коронации — считать владыку Ах-Меш-Кука; его наследником и преемником, ахау-ах-камха — владыку Ах-Печа. Были удовлетворены (хотя и не без споров) и притязания и пожелания других членов совета. По всем улицам Тикаля помчались быстроногие и звонкоголосые глашатаи, возвещавшие о смерти правителя и воцарении Ах-Меш-Кука.

Дел у совета оказалось немало. Ах-Каоку, впервые присутствовавшему на таком блестящем собрании, было поручено довести до конца похороны верховного жреца и позаботиться о погребении царевны Эк-Лоль. По предложению Ах-Печа ее решили захоронить в том же храме Покоб-Иш-Балам, в одном склепе с верховным жрецом. Ах-Меш-Куку предстояла более трудная задача — устроить торжественные похороны правителя, но он и был заинтересован в этом больше других: только после этой церемонии могло состояться его возведение на престол Тикаля.

Уже к концу заседания кто-то обратил внимание, что среди присутствующих нет накона. Стали выяснять, где он. Оказалось, что сразу же после смерти правителя након, собрав большой отряд наиболее опытных воинов, ушел из Тикаля в неизвестном направлении. Многим это не понравилось. В довершение ко всему придворные царевича Кантуля, тщетно проискав его тело, явились в совет и заявили об этом странном обстоятельстве. Начали допрашивать очевидцев (об Ах-Каоке не вспомнили). Те путались и совершенно явно сочиняли небылицы. Дело все больше и больше запутывалось. Только Ах-Меш-Кук, по-прежнему с улыбкой на лице, уверял, что никаких оснований для тревоги нет, что накону стало известно о волнениях в одном из подчиненных городов, и он туда выступил, а тело царевича унесено каким-нибудь преданным слугой. По его приказанию, выраженному в форме учтивого совета, участники совещания наконец разошлись по домам.

Время близилось к вечеру; Хун-Ахау и его товарищи еще ничего не знали о случившемся. После длительных упражнений они, ожидая еды, отдыхали. Шбаламке, уединившись с Хун-Ахау, горячо убеждал в чем-то своего названого брата.

— Мы скажем, что ты сын правителя Ололтуна, случайно попавший в плен, — говорил он.

— Я не хочу этого, — ответил Хун-Ахау.

— Почему? — искренне удивился Шбаламке.

— Ты же знаешь, что я не из знатного рода, мой покойный отец был простым земледельцем.

— Так это знаю только я, а никто больше знать не будет! А что ты сейчас раб — это ничего не значит! Немало было случаев, когда и царевны становились рабынями. Военное счастье переменчиво…

— Нет, — сказал Хун-Ахау, — не хочу!

— Почему же, — настаивал Шбаламке в отчаянии, — почему ты упрямишься?

— Я хочу быть сыном своих родителей, а не чужих. Я горжусь своим отцом и своими предками. Мой отец погиб, защищая родное селение, а трус — правитель Ололтуна — не послал нам на помощь ни одного воина!

— Как хочешь, — огорченно произнес после паузы Шбаламке, — но, поверь мне, ты отказываешься напрасно. Было бы так хорошо. Ты взял бы в жены царевну…

Внезапно перед хижиной появился Цуль с низко опущенной головой. Волосы старого раба были растрепаны, а вид так необычен, что у Хун-Ахау почему-то дрогнуло сердце.

— Что случилось, Цуль? — спросил он, подбежав к старику.

Старый раб поднял голову, и юноша с ужасом увидел, что из глаз его медленно катятся крупные слезы.

— Убили ее, — пробормотал он, — убили мою дочку, мою маленькую девочку…

Хун-Ахау схватил Цуля за плечи, с силой потряс его.

— Кого убили? Говори ясно!

Подошел Шбаламке, стал молча рядом.

— Царевну… Кантуль сбросил ее с вершины пирамиды… Она разбилась насмерть, — воскликнул Цуль, — отомсти за нее, Хун. Она была добра к тебе, она желала тебе добра… А я носил ее на руках еще совсем маленькой девочкой…

Хун-Ахау побледнел: «Кантуль убил ее! Пока мы тут собирались, готовились, тот просто убил ее! Убил… Недаром Эк-Лоль говорила, что после воцарения Кантуля она долго не проживет. Но ахау-ах-камха нанес свой удар раньше, чем она думала!»

Подбежал Укан, стал расспрашивать Шбаламке, что случилось. Тот объяснил ему, они о чем-то посовещались.

— Послушай, Хун-Ахау, — сказал Шбаламке, положив ласково руку на плечо юноши, — впереди ночь. Ты успокоишься, и мы все обдумаем. У нас еще есть время…

— Довольно! — отрезал Хун-Ахау, резко сбрасывая его руку с плеча. Глаза его загорелись. — Мы и так потеряли слишком много времени! Хватит разговоров! Если мы в эту ночь не вырвемся из Тикаля, то завтра будет уже поздно. Слушай, Цуль. Если ты хочешь, чтобы мы отомстили за смерть царевны, то ясно отвечай на мои вопросы. Как отец узнал о гибели дочери? Где сейчас Кантуль? Где након и его войска?

Из ответов Цуля Хун-Ахау стало ясно, что обстановка в городе благоприятна для его замыслов. Одно огорчало его: он никак не мог выяснить, где скрывается Кантуль. Уйти из Тикаля, не убив ахау-ах-камха, казалось ему невозможным.

— Слушай, Шбаламке, — обратился он к своему названому брату. — Как настанет ночь, мы должны тронуться в путь. Дорогу пробивать будем силой. Чем больше присоединится к нам рабов, тем лучше. Поэтому сперва мы нападем на стражу, охраняющую рабов на строительстве храма. Там рабы нас знают и охотнее пойдут за нами. А дальше, если выставят преграду из воинов, мы их разобьем или умрем сами. Согласен?

— Да! — не задумываясь, ответил Шбаламке.

— А куда мы пойдем? — спросил внимательно слушавший Укан.

Хун-Ахау на секунду задумался.

— Самое важное сейчас — уйти подальше из Тикаля, — сказал он наконец, — чтобы посланная за нами погоня не нашла нас. По Тикалю мы пойдем так. — Он набросал на земле грубый план города. — Вот здесь дворец правителя, вот священный участок, школа молодых воинов, вот главная площадь. Всех этих мест нам следует избегать. Поэтому мы пойдем так, начав с лагеря рабов. — Он показал на чертеже путь. — Когда мы выберемся из этого проклятого города, то спокойно решим, кто куда пойдет. А я, — Хун-Ахау невольно понизил голос, — вернусь в Тикаль.

— Ты вернешься в Тикаль? — воскликнули одновременно Укан и Шбаламке, не веря своим ушам. — Зачем?

— Я должен разыскать и убить Кантуля, — сухо сказал Хун-Ахау.

Шбаламке и Укан не нашли, что ответить. Зато Цуль, жадно слушавший весь разговор, одобрительно кивнул головой.

— Теперь вот еще что, — продолжал Хун-Ахау. — Один из наших должен сейчас же, пока еще не поставлена стража, пробраться в лагерь рабов и спрятаться там. Когда они вернутся с работы, надо будет оповестить всех, чтобы были готовы. Кто возьмется за это?

— Я, — сказал Укан, — меня там многие знают.

— Хорошо. Ты подходишь. Жди нас в лагере. Как услышишь шум схватки — бросайся со своими на подмогу. Прощай, брат мой Укан, если мы не увидимся больше!

Юноши крепко обнялись, и Укан выскользнул за ограду.

Затем молодой предводитель отправил Цуля, приказав ему собрать как можно больше сведений об обстановке в городе. Он должен был присоединиться к юношам около лагери рабов.

— Теперь последнее, — сказал Хун-Ахау. — Как мы будем сражаться, Шбаламке, если навстречу нам выдвинут большой отряд воинов?

— Как обычно, развернутым строем!

— А что это такое?

— Мы выстроимся все в одну линию; противник сделает то же самое. Ряды сойдутся — и начнется рукопашная!

И Шбаламке от удовольствия зачмокал.

— Нет, — сказал Хун-Ахау, — нам это не годится. Оружия у нас, даже если мы обезоружим стражу лагеря, все равно будет мало. Опытных бойцов у нас всего десять человек, да и то опыт их очень невелик. Умеют ли обращаться с оружием лагерные рабы, — мы не знаем. Твой развернутый строй — это ловушка, западня для нас. Нас всех перебьют поодиночке. Надо что-то другое. — Он задумался. — А если мы построимся так… — Он нарисовал на земле фигуру треугольника. Не забудь, наша задача — прорваться сквозь их строй, а вовсе не вступать в длительное сражение. Вот здесь, в начале, становишься ты, самый опытный из нас. За тобой — два человека: я и еще кто-нибудь, дальше уже трое: по бокам — Ах-Мис и Бенеч, а в середине — Укан — он слаб из-за болезни, у них же силы хоть отбавляй. За ними ряд уже в четыре человека, оружие у крайних, и так далее… Ты понял?

Шбаламке наморщил лоб, разглядывая чертеж. Ему не нравилось такое отступление от привычных воинских порядков, но чем больше он размышлял, тем больше понимал всю выгоду этого необычного предложения. Сдаваться быстро ему все же не хотелось.

— Хорошо. Посмотрим, — пробурчал он недовольно. Может быть, если прорываться, так будет действительно лучше…

Хун-Ахау хлопнул его по плечу.

— Я рад, что ты согласился, Шбаламке. А теперь пойдем к нашим товарищам и расскажем им все. Каждый из нас должен понимать и твердо знать, что ему делать.

Минуты тянулись как часы. Давно все было объяснено и растолковано. Юноши лежали, растянувшись на земле, и с трепетно бившимися сердцами ожидали наступления ночи.

Шум великого города постепенно стихал. Один за другим гасли мерцавшие вдали огоньки кухонных очагов. Неизвестно откуда потянувшийся запах свежих лепешек напомнил друзьям, что сегодня они с утра не ели. Но в хижине не было никаких припасов, все это знали, и говорить об еде не хотелось, чтобы не смущать товарищей. Не решался на это даже Ах-Мис, больше всех страдавший от голода.

Наконец Хун-Ахау дал знак к выступлению. Мгновение — и с оружием в руках девять юношей вышли за ограду.

Ночь была безлунная, темная, и это благоприятствовало дерзкому замыслу. Впереди шли Хун-Ахау и Шбаламке, за ними — остальные. До лагеря было около получаса ходьбы, по путь прошел совершенно спокойно. Встречавшиеся изредка прохожие почтительно уступали дорогу маленькому отряду, очевидно считая их за ночную стражу. Когда вдали зачернел массив строящейся пирамиды, Хун-Ахау остановил юношей. Еще раз шепотом повторил каждому, что тот должен делать, и они решительно двинулись к лагерю.

Первого часового удалось снять без труда — он стоял к приближавшимся спиной и, позевывая, смотрел на звездное небо. Шбаламке, как и подобает ягуару, беззвучно прыгнул и оглушил его топором. Около входа в лагерь стояло уже двое воинов, а еще пара их прохаживалась неподалеку. Хун-Ахау и Шбаламке кинулись на стоявших около входа, а второй парой занялись остальные. Резкий крик тревоги рассек тишину ночи. На него сбежались другие воины, несшие стражу. Завязалась ожесточенная схватка, в которой и нападавшие и защищавшиеся не щадили себя.

Но исход схватки был уже предрешен. На шум ее лагерь словно взорвался криками, свистом, воплями. Ворота распахнулись, и оттуда посыпались десятки людей, впереди их бежал Укан. На каждого охранника бросалось по нескольку рабов, сбивали его на землю, отбирали оружие, душили. Через несколько минут с охраной лагеря было все кончено.

Новый вопль — уже восторга — вырвался у обитателей лагеря. Они плотным кольцом окружили своих освободителей, обнимали их, разглядывали, расспрашивали. В поднявшемся веселом шуме трудно было что-нибудь понять.

К Хун-Ахау протиснулся довольный Укан.

— Пока все идет хорошо, — прокричал он, — что делать дальше?

— Надо установить тишину, — ответил Хун-Ахау, — и прежде всего поговорить с ними!

— Будет сделано! — И Укан исчез среди толпы.

Но добиться тишины оказалось делом нелегким. Освобожденных было более трехсот человек, и всем им хотелось говорить. Наконец спокойствие было установлено, и Хун-Ахау, поднятый десятком могучих рук, оказался над головами собравшихся. Два факела освещали его напряженное лицо.

— Братья! — начал он громко. — Вы освободились из лагеря, вы радуетесь этому! Хорошо! Но помните: это еще не свобода! Чтобы добиться ее, нам надо уйти из Тикаля, а это не так просто. Как только знатные услышат о том, что мы восстали, на нас бросят все войска, которые есть в городе. Мы должны их разбить, чтобы избавиться от рабства. А для этого надо собрать оружие, оставшееся после стражи, распределить его. Кому не хватит — пусть вооружаются дубинами и камнями! Помните: вы должны строго соблюдать все, что прикажут вам наши товарищи, пришедшие со мной. Сейчас мы построимся и двинемся в путь. Укан, Шбаламке! — позвал он. — Разделите всех на отряды по три-четыре десятка человек! К каждому отряду приставьте одного из наших — начальником! Начальники отрядов, ко мне!

Снова началась суета, но уже через несколько минут оружие было собрано и отряды образованы. Стремление к свободе творило чудеса. Хун-Ахау кратко повторил будущим предводителям порядок построения боевой колонны, и они разошлись по местам. Теперь уже каждый командир объяснял предстоящие действия своей группе.

Хун-Ахау посмотрел на звезды. Время шло очень быстро. Успеют ли они к утру пройти самый опасный отрезок пути и добраться до окраин Тикаля? Вряд ли! А битва днем с опытным противником для его войска — дело почти безнадежное!

К юноше подошел запыхавшийся Цуль.

— Владыка, — начал он, поклонившись, — я разузнал для тебя все…

Хун-Ахау обнял старика.

— Что ты, Цуль, — сказал он смущенно, — какой же я владыка? Уж ты-то знаешь, что я такой же раб, как и ты и все они. Может быть, завтра они будут свободны, — он показал на находившиеся кругом отряды, — а может быть, все мы падем в битве еще этой ночью. Так что ты узнал?

Старик сообщил ему, что након и его войска еще не возвратились в Тикаль. Где они находятся — неизвестно. Во дворце правителя жрецы молятся около тела умершего. Большинство воинов, оставшихся в городе, сейчас находится около дворца Ах-Меш-Кука — новый владыка бережет себя. Там еще не спят; Ах-Меш-Кук послал своих соглядатаев выслеживать, куда девались након и Кантуль. В городе ходят усиленные наряды стражи…

Хун-Ахау, услышав новости, на минуту задумался. Избранный маршрут оказывался верным, он пролегал вдали от дворца Ах-Меш-Кука. Очень хорошо, что након еще не возвратился. Но усиленные наряды стражи обеспокоили его. Одна или две стычки с ними — и весь Тикаль будет поднят на ноги. Надо быстрее выступать! Но крадучись по спящему городу могут идти десять человек, а не три сотни… Что же делать?

Его размышления были прерваны каким-то шумом. С той стороны, откуда пришел Цуль, вдруг донеслись громкая брань, звуки ударов, стоны. Юноша подозрительно взглянул на старика. Неужели он предал их и привел сюда воинов Ах-Меш-Кука? Нет, старый раб тоже повернулся в сторону странных звуков и прислушивался; на его лице были написаны откровенное недоумение и страх. Шум оборвался так же внезапно, как и начался, и через минуту около Хун-Ахау появился торжествующий Укан. За ним смутно виднелась небольшая группа рабов, плотным кольцом окружившая какого-то человека.

— О наш предводитель, — напыщенно сказал Укан, — боги всегда милостивы к тебе! Смотри, какой подарок они шлют тебе этой ночью!

И, повернувшись к рабам, он повелительным жестом приказал подвести пленника поближе.

— Огня сюда! — крикнул копанец.

Поднесенные факелы озарили своим красноватым дрожащим светом тучную фигуру и искаженное ужасом лицо Экоамака. Рот его был забит тугим кляпом, руки связаны за спиной.

— Ты узнаешь в этом трясущемся куске жира того напыщенного индюка, который привел нас сюда? — спросил Укан, не в силах сдержать свой буйный восторг. — Милостивый бог ишима, сколько раз я мечтал о встрече с Экоамаком! И как удачно она состоялась! Сейчас я покажу ему, что провел время в Тикале не даром. — Он вытащил дротик. — Шбаламке не будет стыдиться своего ученика!

Экоамак замотал головой, замычал, затрясся.

Хун-Ахау перехватил отведенную для броска руку Укана с дротиком. Забавная мысль мелькнула в его голове.

— Подожди, Укан, не торопись! Экоамак привел нас в Тикаль, он нас и выведет отсюда. Позови сюда Шбаламке и Ах-Миса, а своих воинов отпусти!

Копанец молча повиновался; он уже не решался возражать Хун-Ахау. Пока Укан отсутствовал, юноша вытащил кляп изо рта Экоамака, заранее предупредив его, что если он закричит, то тотчас же умрет. Купец послушно закивал головой.

Подошли Шбаламке, Укан и Ах-Мис; копанец уже успел рассказать им, кого поймали люди из его отряда. Шбаламке злорадно смеялся, Ах-Мис был спокоен.

— Слушайте, друзья, — сказал им, отведя в сторону, Хун-Ахау. — Сейчас мы пойдем по Тикалю. Встреча со стражей неминуема. Шум от стычки вызовет тревогу, а это еще больше усложнит наше положение. Укан прав, сама судьба послала нам в руки Экоамака. Он привел нас сюда, он нас отсюда и выведет. Ты, Шбаламке, возьмешь его за руку и пойдешь во главе нашего отряда. Если мы встретимся со стражей, то купец скажет, что это — его новый караван и что он направляется в…

— В Цибильчальтун*, за солью, — быстро подхватил заулыбавшийся Укан. — Ты прав, Хун-Ахау, тебе пришла в голову очень хорошая мысль!

Хун-Ахау, вернувшись к Экоамаку, сказал ему, что он будет сопровождать отряд. На вопросы стражи торговец будет отвечать, что это его караван, по приказанию нового повелителя, владыки Ах-Меш-Кука, отправляющийся в Цибильчальтун за солью. Если он поднимет тревогу — его убьют, если отряд благополучно выберется из Тикаля, его отпустят на все четыре стороны.

При имени Ах-Меш-Кука Экоамак вздрогнул — очевидно, он не ожидал, что такие новости уже стали известны рабам. Он, жалостно всхлипывая, поклялся поочередно всеми божествами неба и земли, что будет вести себя примерно и выполнит все, что ему приказывают. Торговец попытался незаметно всунуть в руку Хун-Ахау мешочек с бобами какао, но тот гневно отшвырнул его. Впрочем, практичный Укан, заметив эту маленькую сценку, нагнулся и подобрал деньги, спрятав их за свою набедренную повязку.

Но время не позволяло больше медлить, надо было выступать. Отряд быстро построился; во главе его шли Шбаламке, державший за руку Экоамака, за ними Хун-Ахау и Ах-Мис. Укан командовал подразделением, замыкавшим отряд. Сразу был взят очень быстрый темп — для рабов, закаленных на строительстве пирамиды, это не составляло труда, но привыкший к носилкам тучный Экоамак стал задыхаться и хвататься за сердце.

Прошло всего несколько минут марша, и впереди вдруг послышались крики: «Стой! Что за люди?». Дорогу преграждал небольшой отряд стражи — всего около десяти человек; снять их было бы не так трудно, но тревога в городе, конечно, поднялась бы. И здесь Хун-Ахау и его товарищи убедились, насколько полезным оказался для них плен Экоамака.

— Приветствую тебя, почтенный Куч, — сказал торговец начальнику стражи, подойдя к нему со Шбаламке. — Я иду по приказанию нашего нового повелителя в Цибильчальтун со своим караваном. Это — мой новый помощник. — Он указал на Шбаламке.

— А где же Хун-Кех, твой прежний? — поинтересовался Куч. — И почему ты не на носилках? Это вредно для твоего здоровья!

— Хун-Кех заболел, — нервно ответил Экоамак, — мне пришлось так быстро выступить, что я не захватил носилок. Не беда, в дороге я раздобуду их!

— Зачем в дороге? — удивился начальник стражи. — Я могу их дать тебе сейчас же. Эй, вы, — обратился он к Хун-Ахау и Ах-Мису, стоявшим в отдалении, — идите к тому дому и возьмите там носилки.

Хун-Ахау и Ах-Мис поспешно двинулись в указанном направлении и скоро возвратились, таща носилки.

— Я вижу, у тебя в отряде много вооруженных, — сказал Куч, оглядывая отряд. — Почему ты взял так много людей?

— На этот твой вопрос, почтенный Куч, — сказал Экоамак, с явным удовольствием усаживаясь в носилки, — я отвечу лишь одно: наше дело выполнять приказания трижды великого Ах-Меш-Кука, светоча Тикаля, а не обсуждать их! Спасибо за носилки. Но мы торопимся, прощай!

— Счастливого пути, почтенный Экоамак, да будут милостивы к тебе боги, — ответил начальник стражи и жестом приказал своим воинам освободить дорогу каравану.

С заметным чувством радости Хун-Ахау и его товарищи быстро двинулись вперед. Через сотню шагов вместо Хун-Ахау и Ах-Миса были поставлены другие носильщики, и движение возобновилось. Все молчали. В тишине раздавался лишь мерный топот сотен босых ног.

Но начальник стражи был опытным и наблюдательным воином. Хотя он много лет знал Экоамака и доверял ему, все же некоторые обстоятельства ночной встречи показались ему странными. Почему Ах-Меш-Кук в такой трудный первый день нашел время, чтобы послать торговца в новую экспедицию, да еще с таким количеством носильщиков и воинов? Почему он отправился в такой далекий путь без носилок? Кроме того, вспомнил Куч, он же сегодня видел в городе Хун-Кеха и тот не казался больным. Чем больше размышлял над всем этим начальник стражи, тем больше всё казалось ему подозрительным.

А вдруг Экоамак, воспользовавшись неожиданной смертью повелителя Тикаля, похитил что-нибудь ценное и торопится скрыться? От этой догадки начальника стражи бросило в пот. С каким же видом он предстанет перед новым правителем, если это дело обнаружится и выяснят, что он, Куч, лично пропустил злоумышленника? С возрастающей тревогой начальник стражи вспомнил нервную речь Экоамака и его странную торопливость. Да, что-то в этом происшествии было необычным. Но, с другой стороны, мало ли могло быть у Ах-Меш-Кука тайных замыслов, выполнение которых он мог поручить такому пронырливому и хитрому человеку, как Экоамак? Поднять тревогу и потом оказаться всеобщим посмешищем? Нет, такая неосмотрительность недостойна его, опытного воина.

Куч мучительно путался в противоречивых догадках. Наконец его осенила, как ему показалось, спасительная мысль. Он пошлет во дворец Ах-Меш-Кука воина с сообщением, что Экоамак благополучно выступил в путь. Если все сказанное торговцем соответствует истине, то такое сообщение никому не повредит. Если его подозрения правильны, то он получит приказания из дворца. И, отряхнув тяжелое бремя сомнений, Куч успокоился. Он послал воина во дворец, договорившись с ним о месте встречи, и приказал продолжать обход.

Встреча с новым отрядом ночной стражи прошла уже совершенно по-иному. Экоамак полностью вошел в свою роль. Величественным тоном он приказал начальнику отряда — молодому веселому воину — скорее пропустить его караван, так как повелитель Тикаля сказал ему, Экоамаку, чтобы он не задерживался ни днем, ни ночью. Стража поспешно расступилась, и войско Хун-Ахау снова устремилось вперед. Было пройдено уже более половины пути по городу.

Прибежавший во дворец Ах-Меш-Кука воин потратил немало времени, добиваясь, чтобы его пропустили к правителю (Куч приказал ему во что бы то ни стало сообщить его слова повелителю лично). Хотя уже была глубокая ночь, во дворце никто не спал. Посланца долго отсылали от одного придворного к другому, но никто из них не решался из-за какого-то воина побеспокоить владыку Тикаля. Все это продолжалось бы бесконечно, если бы воину не посчастливилось напасть на Абиша. Он первый из многочисленных людей, слушавших в эту беспокойную ночь посланца Куча, отнесся к его просьбе внимательно.

— Скажи мне, в чем дело, друг мой, — убеждал он воина, — и я сразу же сообщу все повелителю.

— Мне приказано сообщить только лично и никак иначе, — упрямо повторял воин.

— Но ты можешь хотя бы сказать мне, кем ты послан? — поинтересовался Абиш. Он думал, что перед ним посол накона или царевича Кантуля.

— Я от начальника ночной стражи, почтенного Куча, — сказал воин.

— Ах так, — глубокомысленно сказал Абиш и задумался. Но здесь он сообразил, что у начальника ночной стражи могли быть какие-то сведения, действительно важные для Ах-Меш-Кука. Он схватил воина за руку.

— Идем! Скорее! Сейчас ты будешь лицезреть великого правителя!

Ах-Меш-Кук в отдаленной от главных покоев комнате обдумывал план своих действий на будущий день. Это не мешало ему вести вежливую беседу с Ах-Печем, который теперь ни на шаг не отставал от правителя. Увидев Абиша с каким-то незнакомым воином, новый властитель Тикаля поднял недоуменно брови. Абиш и посланец рухнули на колени.

— Прости, величайший, что пришлось потревожить тебя, — сказал молитвенно Абиш, — но воин послан к тебе начальником ночной стражи и должен передать его слова только лично.

— Говори! — приказал Ах-Меш-Кук.

— О трижды почтенный повелитель, твой слуга Куч говорит, тебе: караван Экоамака выступил в путь в Цибильчальтун благополучно, — отрапортовал воин.

Ах-Печ выпучил глаза на Ах-Меш-Кука, правитель Тикаля посмотрел на Абиша. Никто из них ничего не понял.

— Ты сам видел караван Экоамака? — прервал наступившее молчание Ах-Меш-Кук.

— Да, о великий!

— И много в нем было человек?

— Около двухсот носильщиков и больше сотни воинов, — отвечал, подумав, посланец.

Опять наступило молчание.

— Выйди, воин, — сказал Ах-Меш-Кук, — тебе сообщат, что ты должен будешь передать своему начальнику! Иди и ты, Абиш!

Оставшись вдвоем с ахау-ах-камха, повелитель Тикаля посмотрел Ах-Печу в глаза и признался:

— Я не понимаю, что это такое! Я не посылал Экоамака ни с каким караваном, Покойный правитель намеревался, правда, послать его месяца через два на юг, но я знаю, что он не успел поговорить с торговцем. Куда же отправился Экоамак, да еще с таким количеством людей? Может быть, это ты послал его, почтенный ахау-ах-камха?

— Нет, — с привычным раздражением сказал Ах-Печ, — я тоже не посылал его! А не бежит ли просто торговец отсюда, ухватив лакомый кусок из запасов правителя? Все ли цело в кладовых, о владыка?

— Если бы было так, — возразил ему Ах-Меш-Кук, — то зачем ему брать с собой такую большую свиту? Нет, он постарался бы ускользнуть незаметно. — Правитель задумался. — Здесь что-то иное! Нет ли с ним Кантуля?

Ах-Печ подскочил как ужаленный змеей.

— Кантуля? — прохрипел он.

— Да! Ты же знаешь: он остался жив и где-то прячется. Ему надо добраться до Йашха, там его поддержат!

В комнату проскользнул Абиш.

— Прости, великий! Тревожная весть: этой ночью рабы на строительстве пирамиды взбунтовались, перебили стражу и ушли неизвестно куда…

— Их много? — быстро спросил Ах-Меш-Кук.

— Не меньше трех сотен…

— Все ясно! — воскликнул правитель. — Они захватили Экоамака и заставили его силой выдать их за его караван! Или он почему-то изменил Тикалю и переметнулся на их сторону. Абиш! Позови-ка того воина!

Посланец немедленно явился.

— В какую сторону пошел караван Экоамака? — обратился к нему правитель.

— Они направились по восточной дороге, повелитель!

— И сколько прошло с тех пор времени?

— Около двух часов.

— Хорошо. Иди и передай Кучу: он пропустил шайку беглых рабов. Пусть стража нагонит их и вернет. Иди быстро!

— Слушаюсь, повелитель! — И воин, не тратя времени на прощальный поклон, ринулся из комнаты.

— Почтенный ахау-ах-камха, — обратился Ах-Меш-Кук к Ах-Печу, — стража, конечно, с ними не справится, ведь их более трехсот человек! Прошу тебя, возьми большой отряд воинов — они здесь около дворца — и отправляйся к храму Тунуниха. Рабы безусловно пройдут мимо него. Если ты поспешишь — а я знаю твои воинские доблести, — ты опередишь их и пригонишь обратно. Мой слуга Абиш будет сопровождать тебя и исполнять все твои приказания. А с изменником или трусом Экоамаком мы разберемся здесь. Желаю тебе успеха!

— Я готов, владыка! — Ах-Печ коротко поклонился и вышел.

В душе нового наследника бурлило скрытое недовольство. Прошел лишь один день, а этот Ах-Меш-Кук уже только приказывает ему, а не советуется — что же будет дальше? А впрочем, бунт рабов — опасное дело, и кому же, кроме ахау-ах-камха, если нет накона, возглавлять войско? Может быть, правитель и прав! И коротконогий толстяк приосанился.

Поднять воинов по тревоге удалось без труда. Многие из них инстинктивно чувствовали, что в эту ночь дело им найдется. Большой отряд под предводительством Ах-Печа, которого несли в богатых носилках, спешно выступил в путь. Для натренированных воинов быстрый марш не составлял труда, и через полтора часа войско Ах-Печа достигло намеченного места — храма Тунуниха, стоявшего на восточной дороге у выхода из города. Ахау-ах-камха допросил жрецов, бодрствовавших на вершине пирамиды: не проходил ли по дороге большой военный отряд или караван? Выяснилось, что никого не было. Воины выстроились боевым строем, перегородив дорогу, и стали ждать.

Пока происходили все эти события, отряд рабов медленно, чтобы не поднимать шума, двигался по безлюдным улицам города. Они уже благополучно минули три группы ночной стражи, и напряжение, в котором первоначально находились все участники, стало постепенно ослабевать. Шбаламке и Укан уже твердо верили, что отряд выйдет из Тикаля без сражения. И только Хун-Ахау и поддерживавший его Цуль еще сомневались.

Неожиданно молодому предводителю сообщили, что с ним хочет поговорить Экоамак. Хун-Ахау подошел к его носилкам.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Владыка, — льстиво сказал Экоамак, — через полчаса мы будем на окраине Тикаля, где ты меня отпустишь. Я ведь знаю, как твердо твое слово! Но вот что тебе решается посоветовать твой верный слуга. Твои рабы… — Он запнулся. — Твои воины идут уже целую ночь, и, вероятно, ты продолжишь свой поход и днем. Для этого нужны силы. Если хочешь, я могу продать тебе много прекрасной еды, мы как раз находимся неподалеку от моего склада. Молодые сильные воины должны хорошо и много есть, чтобы у них были силы…

— А чем же я заплачу тебе? — удивился Хун-Ахау. — У меня денег нет!

— Какие пустяки! — воскликнул торговец. — Ты отдашь мне только этот нефритовый топор, который у тебя в руке, и мы будем в полном расчете!

— Ты получишь только один удар этим топором по голове — и мы будем с тобой в полном расчете, — вмешался подслушавший разговор Укан. — Кроме того, я думаю, что почтенный Экоамак продает не свое добро, а какой-нибудь склад правителя. Не прав ли я, брюхатая жаба? Ну-ка, отвечай быстрее!

— Я пошутил, — пролепетал испуганный торговец, — бери, владыка, всю еду даром… Вон там здание склада… Идите и насыщайтесь!

Хун-Ахау взглянул на небо; оно уже заметно светлело. Но людей действительно надо накормить, а что их ждет впереди и будет ли там пища — неизвестно. Укан нетерпеливо кивал головой: идем! И юноша отдал приказание остановиться, но послать вперед несколько лазутчиков и в числе их Цуля.

Под натиском десятка дюжих плеч запоры склада, треща, поддались, и скоро выделенные от отрядов люди начали таскать своим товарищам кукурузу, вяленую рыбу и мед. Некоторые из них с удовольствием жевали найденные там стручки ванили. Кроме ужина каждому был дан неприкосновенный запас кукурузы и бобов. Склад был очищен в несколько минут; еще двадцать минут ушло на еду. Теперь можно было двигаться дальше.

К Хун-Ахау подбежал запыхавшийся Цуль.

— Сынок! — сказал он. — У храма Тунуниха стоит войско. Они перегородили дорогу! Это, наверное, ждут нас…

— Много их? — спросил Хун-Ахау.

— Много… Не меньше, чем наших. Командует ими владыка Ах-Печ.

Хун-Ахау собрал предводителей подразделений и сообщил им о засаде.

— Надо подойти к ним уже в боевом порядке и совершенно бесшумно, — приказал он. — Экоамак теперь уже не нужен — отправьте его в конец колонны. Будем прорываться во что бы то ни стало!

Строились долго, сказывалась непривычка большинства к военным делам, да и у бывших воинов вызывало недоумение необычное построение отряда. Наконец замысел молодого предводителя был приведен в исполнение и колонна необычного вида тронулась в путь. По бокам ее находились наиболее опытные в схватках и лучше вооруженные рабы. Голову колонны составляли Шбаламке, Хун-Ахау и их товарищи по хижине.

Легкий поворот открыл их глазам неподвижно стоящее войско противника. Было уже совершенно светло. Воины Ах-Печа, увидев приближающегося врага, завыли, заулюлюкали; посыпались угрозы, насмешки и брань.

— Посмотрите на этих крыс, идущих к смерти! Эй вы, грязные койоты, стоит марать в вашей поганой крови наше оружие? Идите лучше на стройку, там вам набьют животы грязью! Посмотри, как дрожат у них коленки! Трусы! Живая падаль! От страха у них уже отнялись языки! Ходячие трупы! — Так издевались тикальские воины над подходившим и полном молчании отрядом.

— Эти рабы даже не смогли построиться как следует, — с усмешкой сказал Куч величественно восседавшему в носилках Ах-Печу. — Они идут такой же беспорядочной толпой, как шли по утрам на строительство. Сейчас мы их рассеем и переловим, владыка! Но я что-то не вижу Экоамака. Может быть, все-таки это был другой отряд… Те шли, как обычно…

Ах-Печ не успел ответить. Голова колонны рабов врезалась в строй его воинов, и новый ахау-ах-камха с ужасом увидел, что плотная, казалось, непоколебимая цепь лучших воинов мгновенно оказалась прорванной. Перед взором Ах-Печа быстро пронеслись во главе рабов два юноши с яростными лицами, неистово орудовавшие топорами. В образовавшийся прорыв, все расширяя его и сминая левый и правый фланги тикальцев, вползало тело вражеской колонны. На какой-то неуловимый миг округлившиеся от недоумения и страха глаза ахау-ах-камха встретились с выпученными от удивления глазами Экоамака. Смятение охватило тикальских воинов. Никогда еще враг не оказывался так быстро за их спиной. Куч, попытавшийся было с горстью своей стражи ударить врагу во фланг, выплевывая кровь, упал с дротиком Укана в горле. Один за другим гибли опытные командиры великого города. Поднявшаяся суматоха довершила поражение.

Разрезанные на две части и смятые врагом, тикальцы дрогнули. Еще мгновение — и под неистовый торжествующий вой рабов воины Ах-Печа обратились в бегство. Колонна Хун-Ахау повернулась и как порыв ветра прошлась по рассеянным рядам беглецов. Началось избиение. Рабы хватали оружие, богатые плащи, шлемы, украшенные перьями, сдирали с раненых и убитых толстые хлопковые панцири. С трудом Хун-Ахау и его товарищам удалось собрать снова колонну и тронуться в путь. Молодой предводитель сиял: наконец-то они выбрались из этого проклятого города!

Страх, охвативший тикальских воинов, передался и носильщикам Ах-Печа, хотя они были рабами. В ужасе, не разбирая дороги, они бросились прочь с поля сражения и не заметили, что их хозяин сразу же вылетел из носилок. Когда ошеломленный Ах-Печ поднялся на ноги, около него никого не было, кроме неизменного Абиша.

— Что же делать, Абиш? — обратился он к соглядатаю.

— Посмотри скорее туда, о великий ахау-ах-камха, — закричал тот, указывая за его спину, и когда Ах-Печ удивленно обернулся, Абиш внезапным ударом топора разрубил ему череп.

— Какую печальную весть я принесу великому повелителю, — прошептал он, — рабы разбили войска, а ахау-ах-камха Тикаля погиб! О, какое горе ожидает моего славного владыку — Ах-Печ мертв!

И преданный Абиш улыбнулся.

Вопли Абиша подняли на ноги полусонный дворец Ах-Меш-Кука. Захлебываясь слезами, он повествовал о страшном сражении, разыгравшемся у храма Тунуниха, о доблестной смерти нового наследника тикальского престола. На дворе ему вторили уцелевшие воины. Ужасы прошедшего сражения и число восставших рабов увеличивались с каждой минутой рассказа.

Вскоре весть о печальных событиях облетела весь Тикаль. Большинство знати было уверено, что войско мятежников будущей ночью нападет на столицу, чтобы освободить своих собратьев. Ужас перед всеобщим восстанием рабов охватил своими темными крыльями весь гигантский город. Предпринимались лихорадочные меры к защите: около лагерей рабов, в которых начали вспыхивать волнения, была установлена усиленная охрана, на крупнейших дорогах размещены воинские отряды, но и Ах-Меш-Кук и его приближенные понимали, что все эти меры — горсть воды против лесного пожара. Ведь в каждом дворце находились десятки и сотни домашних рабов. А если они присоединятся к восставшим? Вспоминались старинные рассказы о таких событиях, и у многих волосы на голове шевелились от страха.

А между тем, Хун-Ахау уводил свое войско все дальше от Тикаля. Множество забот терзали его душу. Он ясно понимал, что первая победа еще ничего не значит; только из-за отсутствия в Тикале накона и его войск рабы смогли вырваться из города. Безусловно за ними будет послана погоня. Как им благополучно ускользнуть от нее? Молчаливо шагавший рядом с ним Цуль все время напоминал ему своим видом о его долге — убить Кантуля. Юноша чувствовал, что без этого он никогда не обретет спокойствия. Но бросить сейчас товарищей и возвратиться в Тикаль Хун-Ахау тоже не мог. Мысль о собственной свободе незаметно отступила на задний план. Он должен был прежде всего спасти доверивших ему свою жизнь и свободу людей. Надо было что-то срочно решать!

В ближайшем поселении был устроен привал; силы у всех уже истощились, и требовался отдых. Жители молча и покорно отдали все запасы пищи, которые у них имелись; с угрюмым видом смотрели они на весело суетившихся около разложенных костров рабов. Правитель поселения незаметно сбежал, и все розыски его ничего не дали. Беспокоясь о том, чтобы в Тикале не узнали об их местонахождении, Хун-Ахау разослал нескольких лазутчиков в разные стороны. Цуля, как наиболее опытного и знающего, он попросил сходить по направлению к Тикалю. По мнению юноши, это был самый опасный участок.

— Помни, Цуль, — сказал он ему на прощанье, — наша юная владычица не останется неотмщенной. Я разыщу и убью Кантуля! Но сперва я должен подумать о них. — Он показал рукой на отдыхавших товарищей. — Это мой первый долг!

Старик тяжело вздохнул и, не говоря ни слова, медленно отправился к видневшимся вдали пирамидам великого города.

Хун-Ахау дожевывал остаток сваренных бобов, когда к нему подошел улыбающийся Шбаламке.

— А жирная крыса сбежала во время битвы! — сообщил он об Экоамаке.

— Ну, что же, он свое дело сделал, — отозвался равнодушно молодой предводитель, — все равно я сдержал бы свое слово и отпустил бы его. Нам надо подумать о другом, Шбаламке. Куда мы пойдем теперь?

Шбаламке задумался.

— Мы с тобой — в Ололтун… — нерешительно отвечал он.

— Укан отправится в свой Копан, и каждый куда хочет, — подхватил Хун-Ахау. — А через день-два нас всех переловят поодиночке и возвратят в Тикаль! Кого заставят снова строить пирамиду, кого казнят, а нас с тобой, как зачинщиков, обрекут на пытки… Нет, мы должны держаться вместе! Еще далеко то место, где мы можем спокойно разойтись по родным селениям! Надо собрать совет и решить, в каком направлении нам лучше всего двигаться. Я уверен, что из Тикаля за нами еще вышлют погоню! Собирай начальников отрядов!

Но совет провести не удалось. Едва только все собрались, как прибежал запыхавшийся лазутчик.

— По главной дороге сюда идет войско, — объявил он, — число воинов в нем вдвое больше нашего! Они направляются в Тикаль. Через полчаса будут здесь!

— Это након со своим войском, — сказал Хун-Ахау. Его нерешительность и сомнения сразу исчезли. — Отступать к Тикалю нам нельзя. Хорошо еще, если оттуда не нагрянет на нас погоня. Жаль, что нет сведений от Цуля. Мы должны разбить тех, кто преграждает нам дорогу! Уходить в сторону бесполезно: након сразу же узнает от жителей этого поселении о нас и нагонит. Мы должны напасть на них неожиданно — это наша единственная возможность выиграть битву! Надо спрятаться среди домов так, чтобы враги вошли в селение спокойно, и тогда ударить. Нападать будем по сигналу: Ах-Мис — он самый громкоголосый среди нас — закричит «бей!». Договорились? Давайте размещать наших воинов по засадам!

Хун-Ахау обошел все отряды, показывая, как лучше спрятаться, и объясняя всем план нападения. Селение было небольшим, и все войско разместить за домами оказалось делом нелегким. К счастью, неподалеку находилась небольшая лощина, и молодой предводитель решил воспользоваться ею. В нее он увел сдвоенные отряды Укана и Шбаламке.

— Как только вражеское войско втянется в селение, — говорил он, — мы набросимся на него. Завяжется схватка. Вот тогда-то выступите вы и ударите в тыл противнику. Поэтому будьте терпеливы и дайте всем пройти. Только внезапное нападение сзади может вызвать у них панику. Затаитесь и будьте терпеливы! Укан, прошу тебя, присмотри за Шбаламке! Он очень горяч и несдержан.

— Еще неизвестно, кто будет за кем присматривать! — пробурчал недовольно Шбаламке. — Ожидать врага — привычная вещь для воина!

Хун-Ахау обнял своих друзей и расстался с ними.

Время теперь тянулось невыносимо долго. Солнце, приближавшееся к зениту, невыносимо жгло. Рабы под непривычными им тяжелыми деревянными шлемами и хлопковыми панцирями обливались потом. Хун-Ахау тяжело дышал; сердце усиленно колотилось в груди. «Мы должны победить! — думал он. — Поражение для нас хуже смерти. Но все ли понимают это? Может быть, кто-нибудь уже втайне сожалеет о том, что он поднялся против владык?»

Он обвел глазами сидевших с ним в засаде рабов. Их лица словно застыли в ожидании схватки, но на них была написана такая решимость и мужественность, что юноша устыдился своих тайных сомнений.

На дороге, со стороны Тикаля, показался человек. Он брел медленно и задумчиво. Молодые глаза Хун-Ахау быстро распознали в нем Цуля. Войдя в селение, старик остановился, удивленный тишиной, и начал недоуменно озираться. Из-за ближайшего дома его негромко окликнули и сообщили, где находится Хун-Ахау. Через минуту он уже стоял перед юношей.

— Все благополучно, почтеннейший након! — сообщил Цуль. При людях он награждал теперь своего бывшего ученика самыми пышными титулами. — Я прошел очень далеко, но никаких следов погони нет! Со стороны Тикаля все спокойно. А кого ждете вы?

Когда Хун-Ахау в двух словах объяснил положение, на морщинистом лице старого раба появилась первая за эти дни улыбка.

— Я знал, что моя находка пригодится, — торжествующе сказал Цуль, — на, возьми и пожуй!

Юноша в недоумении смотрел на протянутую руку старика с пучком какой-то травы.

— Пожуй, пожуй, — убеждал тот, — ничто так не подкрепляет силы перед боем, как это растение! Как хорошо, что я сейчас наткнулся на него!

Хун-Ахау нерешительно положил в рот несколько стебельков и принялся жевать. Кислый, с острым запахом сок растения приятно освежал рот. Через несколько минут юноша действительно почувствовал бодрость и небывалый прилив сил. Голова его оставалась ясной. Цуль хлопотал уже рядом, раздавая чудесную траву другим воинам. Теперь Хун-Ахау мучало только одно: куда же пропали два остальных его разведчика? Неужели они попались в руки врага?

Вдалеке заклубилась пыль: подходило вражеское войско. Усталые, разморенные солнцем воины шли вразброд и громко пели:

Войско приближалось. Вот передовые воины вступили и тень первых домов, вот они уже прошли мимо притаившихся Хун-Ахау и его товарищей. Вот уже почти весь отряд втянулся в селение. В середине его шел, окруженный плотным кольцом приближенных, невысокий молодой человек — очевидно, начальник войска. Мальчик-прислужник нес за ним его шлем, а сам предводитель, спасаясь от жары, надел легкий головной убор, украшенный только пучком перьев кецаля.

Вдруг кто-то с силой сжал левую руку Хун-Ахау. Это был Цуль; из глаз старика текли слезы.

— Сыночек! — прошептал он сдавленным голосом. — Это Кантуль! — Старого раба корчило от гнева и отвращения.

Да! Наследник Кантуль вел на Тикаль отряд воинов из Йашха, чтобы вернуть себе трон.

Вдруг в знойной полуденной тишине, как будто с неба, прозвучал нечеловеческий крик Ах-Миса: «Бей! Бей! Бей!».

Пораженные пришельцы невольно остановились. А из-за домов уже высыпали десятки рабов, яростно размахивая оружием. Зазвучали первые глухие удары, послышался первый стон. Неистовые крики вырывались и у нападающих и у попавших в западню. Началась схватка.

Весь участок дороги, проходивший через селение, оказался полем ожесточенной битвы. Рабы дрались, не щадя сил. Вражеские воины, сперва ошеломленные внезапным нападением, постепенно воспрянули духом и образовали плотный четырехугольник, отражавший атаки нападающих. Но то здесь, то там со стоном или молча валились на землю окруженные, рушилась живая стена воинов, и на мгновение в первом ряду оказывалась брешь. И хотя на место упавшего сразу же выдвигался другой воин из второго ряда, все же ровная вначале линия вражеского фронта оказалась в нескольких местах изломанной. В эти бреши проникали атакующие рабы.

Неистово работая топором, Хун-Ахау, построивший свой отряд клином, пытался пробиться к центру вражеского войска, где он недавно видел Кантуля. Медленно, пядь за пядью продвигался юноша вперед. Пот лил с него ручьями, смешиваясь с кровью, — он не надел панциря, и брошенное кем-то легкое копье пронзило ему мякоть левого плеча. Скользнувший мимо удар меча сорвал кожу со лба. Но Хун-Ахау не чувствовал ран и с методичностью дровосека валил выдвигавшихся ему навстречу людей.

Он уже видел лицо неистово что-то кричавшего Кантуля, когда вдруг справа, оттуда, где находилась лощина, послышался мощный, на мгновение заглушивший все звуки битвы, рев. Это ударили по флангу вражеского войска вышедшие из засады отряды Шбаламке и Укана. Словно по живой цепочке, страх и неуверенность передались сразу в центральную часть войска Кантуля: выражение твердости и мужества сменилось на лицах воинов сомнением и беспокойством. Их ответные удары стали менее энергичными; они все чаще поворачивали головы в сторону постепенно приближавшегося необычного шума. Воспользовавшись этим, Хун-Ахау удвоил свои усилия и через мгновение, чувствуя за своей спиной плотную массу своего отряда, оказался лицом к лицу с Кантулем.

С воплем ужаса наследник тикальского трона взмахнул своим мечом, но что-то в выражении лица Хун-Ахау словно парализовало его. Узнал ли он в появившемся грозном воине любимого раба своей мертвой сестры, или его поразил вид залитого кровью, почти обнаженного юноши с гневным лицом, внезапно выросшего перед ним? Он не успел сказать ни слова.

На мгновение Хун-Ахау словно почувствовал в воздухе аромат эделена. Вот кто была его юная владычица — недолгий диковинный цветок!

— За Эк-Лоль! — крикнул Хун-Ахау, опуская топор на голову царевича.

Кантуль широко раскинул руки, словно собираясь обнять своего врага, и повалился на спину.

Смерть предводителя вызвала общую панику. Окружавшие Кантуля придворные с дикими криками бросились в разные стороны, попадая под удары и своих, я чужих. Вражеский строй дрогнул, сломался и рассыпался. Разгорелись ожесточенные поединки между отдельными воинами, и через минуту все было кончено: дорога усыпана мертвыми и корчившимися от мук ранеными, да вдалеке виднелись одинокие фигуры врагов, побросавших оружие и спасавшихся бегством.

С глубоким вздохом облегчения Хун-Ахау опустил топор и вытер рукой вспотевший, как ему казалось, лоб. Взглянув мельком на руку, он с удивлением увидел, что она запачкана кровью. «Чья же это кровь? — подумал он. — Ведь я никого не касался руками!» После долгих часов тревоги и гнетущей жажды мести юноша почувствовал спокойствие.

Он отмстил за Эк-Лоль! За свою маленькую царевну, так верившую в него. Если бы она могла сейчас увидеть, что он выполнил свое обещание — убил Кантуля…

— Позовите Цуля! — крикнул молодой предводитель. — Где Цуль? Иди скорее сюда!

Но старик уже был около него. С радостным воплем он нагнулся и поставил босую ногу Хун-Ахау на мертвое лицо царевича. По телу юноши прошла невольная дрожь — он чувствовал теплоту еще не остывшего тела. А этот человек был уже мертв. Ужасное дело — война!

Старик, вне себя от восторга, приплясывал вокруг мертвого Кантуля, то в отрывочных фразах воспевая храбрость и мужество Хун-Ахау, то осыпая неистовыми проклятиями убитого. Наконец ему вспомнилась Эк-Лоль, и, усевшись около мертвого тела ее брата, старый раб заплакал.

Хун-Ахау нагнулся к нему, собираясь утешить старика, но в этот момент услышал встревоженный голос Шбаламке.

— Хун-Ахау, где ты? — кричал его названый брат. — Иди скорее сюда! Укан тяжело ранен!

Молодой предводитель рабов, как ягуар, прыгнул в сторону при этом крике и побежал на голос Шбаламке. Радость победы, удовлетворение и гордость тем, что он отмстил за смерть царевны, сразу сменились чувством печали и горечи.

Укан был ранен навылет копьем в грудь. При первом взгляде на его лицо Хун-Ахау понял, что копанцу осталось жить недолго. Его широко раскрытые, ничего не видящие глаза были устремлены в небо; при каждом тяжелом вздохе кровь, пузырясь, вытекала из широкой рваной раны. Укан с трудом, прерывисто дышал. Вокруг безмолвно стояли рабы из его отряда. Ах-Мис молча стоял рядом.

Сдерживая стон, Хун-Ахау опустился на колени около раненого и тихо позвал:

— Укан, брат мой! Ты слышишь меня? Это я, Хун-Ахау! Я здесь, рядом…

Веки копанца часто затрепетали, как будто он хотел отряхнуть надвигавшуюся на его глаза мглу. Рука слабо шевельнулась, ища руку Хун-Ахау. Тот схватил ее, крепко сжал.

— Я здесь, Укан! Я здесь!

Губы копанца зашевелились, он тяжело вздохнул и прошептал:

— Мы победили, Хун!

— Да, мы победили, — подтвердил Хун-Ахау, глотая слезы, — Кантуль убит! Но не говори больше, это тебе вредно!! Мы вылечим тебя…

— Нет, — сказал Укан, — я умираю… Хун, если ты будешь в Копане… подружись с моим братом… говорят, он похож на меня.

Внезапно резкая судорога свела тело умирающего, он рванулся вперед, как бы собираясь подняться, тяжело упал снова на землю и замер. Копанец был мертв. Ах-Мис громко заплакал, не стыдясь своих слез.

Молча смотрел молодой предводитель на спокойное лицо своего верного соратника. Тяжелая спазма сжимала горло юноши. Укан мертв! Эта мысль не вмешалась в его мозгу. Он снова и снова видел перед собой живые, лукавые глаза копанца, слышал его голос, подтрунивавший над Шбаламке. Укан мертв! И это в самом начале трудного пути, в двух шагах от Тикаля. Какие же жертвы ждут их в дальнейшем?

Стряхнув с себя оцепенение, Хун-Ахау встал и обратился к стоявшему около него Шбаламке:

— Надо подсчитать, сколько у нас раненых, и позаботиться о них. Если их мало, мы возьмем их с собой; если… Но что это такое?

Чей-то тревожный возглас прервал его речь. Послышался другой, третий крик. И Хун-Ахау увидел, что с трех сторон, кроме тикальской, на его войско надвигается плотная масса воинов. Все окрестности селения были уже запружены врагами. Они продвигались вперед медленным и мерным шагом, и от их тяжелой поступи гудела земля. Солнечные лучи, попадая то здесь, то там на блестящий наконечник копья, вспыхивали на миг яркими звездочками.

— Это войско накона! Теперь мы умрем! — сказал юноше Шбаламке.

И они оба, схватив оружие, бросились навстречу наступавшему врагу.

Новая схватка была недолгой. Уставшие после только что окончившегося боя и смущенные неожиданным появлением нового врага, рабы не смогли долго сопротивляться. Напрасно Хун-Ахау и Шбаламке метались от одного к другому, убеждали их построиться в колонну, чтобы прорвать вражеский строй. Все усилия их были напрасны. С горечью в душе Хун-Ахау видел, как один за другим падали его соратники. Скоро он и Шбаламке оказались среди целой толпы вражеских воинов, ожесточенно на них нападавших. Вертясь как волчок, юноша отбивал направленные на него удары. Вдруг до его слуха донесся короткий стон Шбаламке. Забыв все, Хун-Ахау повернулся в сторону своего названого брата, но в это мгновение что-то, как ему показалось, мягкое, но тяжелое ударило его по затылку. Перед глазами юноши вспыхнул яркий сноп разноцветных искр; он услышал неистовый гул, как будто рядом оказался водопад, ноги его подкосились, и юноша полетел в какую-то черную мглу…

Након Тикаля после победы медленно обходил поле боя, рассматривая павших и раненых. Вдруг обычно всегда спокойное лицо его выразило неподдельное изумление.

— Как, разве царевич Кантуль был с вами? — обратился он к лежащему неподалеку раненому рабу.

Раб с усилием приподнялся на локоть и, гордо глядя в лицо накона, медленно произнес:

— Нет, мы, рабы, разбили его воинов, а наш вождь убил его!

И, потеряв сознание, раненый свалился на спину.

— Я сообщу новому повелителю Тикаля сразу два приятных известия, — про себя сказал након, и его суровое лицо озарилось непривычной для него улыбкой. Затем, повернувшись к одному из следовавших за ним на почтительном расстоянии начальников, он громко добавил:

— Раненых рабов добить!

Хун-Ахау очнулся в темноте. Неистово болела голова; в затылке как будто сверлили огненным буравом. Он слегка шевельнулся — боль усилилась. Перед закрытыми глазами медленно проплывали разрозненные видения: улыбающееся личико царевны… птица с голубой грудкой, самозабвенно заливающаяся песней на зеленей ветке… Горбун Ах-Каок… Отец, склонившийся над молодыми всходами кукурузы… Неожиданно выплыло лицо Укана с твердо сжатыми губами, холодное и далекое… «Почему он так смотрит на меня? — подумал Хун-Ахау. — Как будто не замечает, что я здесь. Да, Укан мертв… была битва… Чем же она окончилась?» И юноша начал припоминать пережитое: битву, как она началась, смерть Укана. Чем окончилось сражение… Память неохотно уступала натиску воли.

Но постепенно облако тумана, наполнявшего его голову, рассеялось, и юноша припомнил известие о смерти Эк-Лоль, принесенное Цулем, бурные события той ночи, победу над войском Кантуля… Вот когда был убит Укан! Но что же случилось потом? И внезапно перед глазами Хун-Ахау встали суровые лица приближающихся отовсюду воинов, отчаянная последняя схватка, плечом к плечу со Шбаламке… Битва с новым врагом, в которой он был ранен, — вот последнее, что он мог припомнить… Где же он находится теперь? Их снова отправили в Тикаль? Он снова в лагере для рабов? Не похоже, здесь слишком тихо!

Вдруг новая мысль. пришла ему в голову: может быть, он тоже умер и находится в гробнице? Холодный пот выступил на лбу юноши, но затем он сообразил, что вряд ли мятежного раба будут хоронить в склепе. Нет, это не так! Где же он? Пытаясь поднять руку, Хун-Ахау пошевелился, и жгучая боль, мгновенно пронизавшая все тело, заставила его застонать.

— Что ты хочешь, Хун-Ахау? — спросил в темноте чей-то приглушенный добрый голос. Большая теплая рука заботливо потрогала его лоб. — Ты слышишь меня?

— Кто ты? — слабо спросил юноша.

— Ты не узнаешь меня? Это я, Ах-Мис! Благодарение милостивым богам, наконец-то ты очнулся! Я уже боялся, что твоя душа никогда не вернется к тебе. Ты лежал тихо-тихо и даже ни разу не застонал…

— Где мы, Ах-Мис?

— Мы с тобой в хижине одного доброго земледельца. Сейчас ночь, постарайся уснуть. Все будет хорошо, и ты скоро выздоровеешь…

— А где все остальные? — спросил юноша. — Почему они молчат? Или они в других хижинах? Мы что, всё в том же селении, где на нас напало войско накона? Нам надо немедленно двигаться дальше! Позови скорее сюда Шбаламке, Ах-Мис…

— Шбаламке? — В голосе Ах-Миса зазвучали удивление и горечь. — Ведь он был убит на твоих глазах!

— Шбаламке убит? — Хун-Ахау сделал попытку приподняться, но не смог. Он слабо вскрикнул, и беспамятство снова охватило его.

Когда юноша очнулся вновь, был день. Лучи солнца, пронзившие яркими копьями тонкий плетень, заменявший хижине стены, упирались в желтую утрамбованную глину пола. Где-то неподалеку слышался ритмичный шум зернотерки. Все это так напоминало Хун-Ахау обстановку его детства, что он невольно глянул на дверь, ожидая, что вот-вот войдет мать. Но никто не появлялся. И понемногу яркое ощущение спокойной радости и беззаботности, навеянное воспоминаниями о детских годах, потускнело, скользнуло прочь и вместо него появилось уже привычное чувство настороженности и затаенной тревоги. Юноша вспомнил слова Ах-Миса о том, что Шбаламке убит. Сразу стало горько во рту. Значит, их разбили? Гдо же он сейчас находится?

Теперь глаза Хун-Ахау уже внимательно обежали хижину. Ее внутренний вид ничего ему не говорил: он мог быть и в двух шагах от Тикаля, и за много дней пути от него. Обычная хижина простого земледельца. Куда же девался Ах-Мис?

Как будто в ответ на этот немой вопрос в хижину, пригнувшись, осторожно вошел Ах-Мис. Увидя устремленные на него глаза Хун-Ахау, великан радостно ухмыльнулся и, подойдя к куче сухих кукурузных стеблей, на которых лежал юноша, поспешно уселся рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Сильно ли болит голова? У тебя уже хороший вид, Хун-Ахау, значит, ты поправляешься!

— Я себя чувствую очень хорошо, и голова почти не болит, — нетерпеливо сказал Хун-Ахау. — Расскажи мне лучше, что произошло после того, как меня ранили. Где все наши товарищи?

Доброе лицо Ах-Миса внезапно омрачилось; он тяжело вздохнул.

— Что же тебе рассказывать? — произнес он медленно. — Вот когда выздоровеешь, ты все и узнаешь!

— Слушай, Ах-Мис, — сказал юноша, в упор глядя на великана, — неужели ты не понимаешь, что я должен знать все сейчас? Разве я смогу заснуть, раздумывая о том, что произошло с нашим отрядом, и не получая ответа. Неизвестность хуже самой горькой вести. Прошу тебя еще раз, расскажи мне все, ничего от меня не скрывая. Обещаю тебе, что это не принесет мне вреда! Ну, начинай же, — добавил он, видя, что Ах-Мис все еще медлит с рассказом, — я жду!

Великан еще раз тяжело вздохнул и начал рассказывать. Отрывистые, короткие фразы падали с его губ тяжело, как камни.

— Войско накона напало на нас неожиданно; никто не заметил, как они приблизились. Наши дрались изо всех сил, но сил-то уже ни у кого не было. Ты помнишь, какую битву мы выдержали перед этим. Сразу стало ясно, что долго мы не продержимся. Некоторые не выдержали, ударились в бегство. Я сражался неподалеку от тебя и Шбаламке. Когда твоего названого брата ударили копьем, он вскрикнул, и ты обернулся. Тут тебя ударили палицей по затылку. Я видел, как вы оба упали, и решил, что наше дело проиграно. Поэтому, когда меня стали вязать, я не очень сопротивлялся — мне уже было все равно: смерть, плен, рабство — раз вас нет. Воины накона набрали много пленных — не меньше сотни. Всех нас отвели в сторону. А потом я увидел, как након проходил по улице, где была битва, и осматривал трупы. И он сказал: «Раненых рабов добить». Тут вдруг я подумал: а если тебя или Шбаламке только ранили, и вы лежите, беспомощные, и воины вас добьют. Мне стало очень грустно, и я пожалел, что так легко дался, чтобы меня связали. Мне очень захотелось освободиться, но я сказал себе: «Не спеши, Ах-Мис, не торопись, подумай!» — как будто это ты мне говорил. Я начал думать и наконец придумал. Стемнело, воины расположились на отдых, пленных никто не сторожил. Я лег на землю, согнулся как следует, и веревки на моих руках оказались около зубов. Я их перегрыз очень быстро, а развязать путы на ногах было уже совсем просто. Так я освободился и осторожно отполз от пленных. Мне очень хотелось найти вас и убедиться самому, действительно ли вы мертвы. Потом я встал на ноги и пошел по улице, совсем не прячась. Никто из воинов не обращал на меня внимания. Только когда я начал наклоняться и осматривать трупы, один из них крикнул мне: «Ты что ищешь?» А я ему ответил: «Свою палицу». — «Ищи, ищи, — снова крикнул он, — может, к утру найдешь!» И засмеялся. Чему он смеялся, скажи мне, Хун-Ахау?

— Он принял тебя за одного из своих, — сказал юноша, — на тебе ведь была одежда воина, которую ты получил после битвы с Ах-Печем.

— Должно быть! Я долго искал вас, пока не нашел. Шбаламке был мертв и уже закоченел. А у тебя тело было мягкое, я пощупал сердце, оно билось слабо-слабо. Я понял: тебя надо спасать! Но как? Если я потащу тебя на спине — сразу заметят и задержат! Тогда я лег рядом с тобой и начал передвигаться ползком и тащить тебя. Ты очень легкий, Хун-Ахау, мне было совсем не трудно. Так я добрался до края дороги, а там, за домом, встал и взвалил тебя на спину. Как я бежал — наверное, никогда в жизни еще я так не бегал! В лесочке, у ручья, я обмыл твои раны и пытался привести тебя в сознание, но это не удалось. Я сильно испугался за тебя — вдруг все-таки ты умрешь — и поэтому немедленно отправился в путь. Шел я в сторону от главной дороги, по которой двигались мы из Тикаля. Мне хотелось уйти подальше от места сражения и тогда уже попросить помощи. Я шел всю ночь. Утром я спрятался на чьем-то поле, и там нас обнаружил его хозяин. Он очень хороший человек! Если бы не он и его жена, ты бы умер! Вукуб-Тихаш — так зовут его — ухаживал за тобой, как за родным сыном. Ты и сейчас лежишь в его хижине. Вот и все!

И закончив непривычно длинное для него повествование, Ах-Мис облегченно вздохнул.

— Ты рассказал ему, что мы беглые рабы? — спросил Хун-Ахау.

— Я попытался ему сказать, что мы братья и тебя ранил прыгнувший с дерева ягуар, — выдавил смущенно великан, — но Вукуб-Тихаш засмеялся и сказал, что он уже стар для сказок и пусть я лучше помолчу. Он прячет меня в сарае, когда уходит на работу, и не велит оттуда выходить, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза, — наверное, он знает!

Хун-Ахау задумался. Скорбь и гнетущая печаль переполняли его душу. Лучшие люди, которых он любил всем сердцем, погибли. Дело, за которое они сражались, проиграно. Цель, к которой он так упорно стремился последние полтора года — свобода для товарищей и себя, — казалась теперь безнадежно далекой. Если даже удастся ему и Ах-Мису избежать преследования и благополучно ускользнуть из пределов Тикальского царства — разве принесет это теперь ему успокоение? Нет, не собственная свобода, а освобождение всех страдавших от непосильного изнурительного труда, от побоев и издевательств, увечий и позорной смерти — вот о чем он мечтал и чего добивался все это время. Что же им, оставшимся вдвоем от целой армии, делать теперь?

Приближался вечер. Около хижины послышался тихий говор — очевидно, возвратившийся с работы хозяин говорил с женой. Закончив вечернее купание, он вошел в хижину. Невысокого роста, жилистый, Вукуб-Тихаш напоминал чем-то Хун-Ахау его отца, но выглядел значительно старше. Радостно улыбнувшись, он подошел к ложу юноши.

— Очнулся, сынок? — приветливо спросил хозяин хижины. Его низкий бархатный голос удивительно не соответствовал росту и сухощавой фигуре. Казалось, что говорит кто-то другой, спрятавшийся за ним. — Сильно болит голова?

— Спасибо, мне значительно лучше, — ответил Хун-Ахау. — Благодарю тебя, почтенный Вукуб-Тихаш, за все твои заботы…

Старый земледелец протестующе замахал руками, присел около ложа.

— Не надо мне благодарностей, — искренне сказал он, — только выздоравливай скорее! Сражаться с ягуаром — дело не шуточное — видишь, как он тебя отделал. Но теперь все самое неприятное уже позади — вчера я менял повязку на твоей голове и видел, что целебные травы помогли и на этот раз. Еще несколько дней покоя, и ты будешь здоров, как и до ранения. Тогда вы с братом сможете тронуться в путь.

— Сколько же я пролежал здесь?

— Немного больше недели. Сегодня девятый день…

Вукуб-Тихаш хлопнул в ладоши, призывая жену. Она вошла, поклонилась, неторопливо расставила около мужчин еду: вареные бобы, приправы из душистых трав, свежие кукурузные лепешки. Как и муж, она приветливо улыбнулась, посмотрев на Хун-Ахау, но не сказала ни слова.

— Давайте есть, — сказал земледелец, — ты, сынок, наверное, очень голоден — выздоравливающие всегда хотят есть. Ну и намучились мы, кормя тебя, когда ты лежал без сознания. Твой брат каким-то чудом умудрялся вливать в твое горло жидкую похлебку — этим только ты и жил. Теперь тебе надо наверстывать за все прошедшие дни!

Действительно, Хун-Ахау при виде пищи почувствовал мучительный голод, и ласковое приглашение хозяину повторять не пришлось.

Когда с едой было покончено (Ах-Мис, очевидно, из скромности, ел, как новорожденный младенец, явно опасаясь опустошить горшок с бобами прежде, чем насытятся другие), Вукуб-Тихаш с таинственным видом вытащил из укромного уголка хижины две большие коричневые, сделанные из свернутых листьев палочки. Одну он предложил Ах-Мису, другую — сунул в свой рот. Еще минута — и оба курильщика окутались голубоватым дымом. Хун-Ахау с удивлением смотрел на товарища. За время, которое он провел во дворце властителя Тикаля, юноша нагляделся на знатных лиц, и само по себе курение его уже не удивляло, но курящий Ах-Мис — здесь было чему поразиться!

Великан потягивал сигару* с таким серьезным и сосредоточенным видом, точно выполнял какое-то важное и нужное дело. Но, хорошо зная его, Хун-Ахау вскоре понял, что, куря, Ах-Мис больше думает о том, чтобы доставить своим видом удовольствие старику, чем наслаждается сам.

— Тебе еще нельзя курить, — обратился Вукуб-Тихаш к юноше, — от дыма у тебя может быть головокружение. Придется дня два еще подождать!

Хун-Ахау поспешил ответить, что он никогда не курил и ему вовсе не хочется начинать.

— Напрасно! — сказал старик, с явным удовольствием затягиваясь. — Куренье прекрасно прочищает голову: мысли становятся быстрыми и ясными. Твой брат это уже понял!

Ах-Мис проворчал несколько слов, выражавших вежливое согласие, но смущенное выражение его лица показывало, что в действительности он был не так уж уверен в сказанном.

Некоторое время старый земледелец молча наслаждался куреньем. Затем, когда жена убрала посуду и остатки еды и мужчины снова остались одни, он заговорил:

— Недавно в столице произошли большие события. Когда владетель трона ягуара умер, молодой раб из дворца, принадлежавший царевне Эк-Лоль, поднял восстание. Он освободил рабов из лагеря около строящейся пирамиды, вооружил их и двинулся по Тикалю. Выставленные против рабов военные отряды под предводительством нового ахау-ах-камха были разбиты, а сам владыка Ах-Печ убит. В городе был страшный переполох: знатные боялись, что рабы захватят Тикаль. Но восставшие ушли из города. Около селения Кахбаче они встретились с войском из йашха, которое вел на Тикаль царевич-наследник Кантуль. Рабы разгромили и это войско и убили Кантуля!

При этих словах старика Хун-Ахау с трудом скрыл улыбку: он не мог не торжествовать, не радоваться при мысли, что это он прикончил ненавистного Кантуля, убийцу Эк-Лоль. Он отомстил за нее, за маленькую царевну с дивными, таинственно поблескивавшими глазами.

— Говорят, битва была ужасной! — продолжал свой рассказ Вукуб-Тихаш. — Но военное счастье изменчиво. Не успели победители как следует отдохнуть после такого сражения, как на них ударил великий након Тикаля со своими воинами. Восставшие были разбиты наголову, больше половины их полегло на поле битвы, а уцелевшие — взяты в плен.

Вукуб-Тихаш остановился, несколько раз затянулся дымом и продолжал:

— Накона встретили в Тикале как великого победителя. Новый повелитель Ах-Меш-Кук обнял его и собственноручно возложил на грудь военачальника драгоценное ожерелье.

Знатные ликовали. Но потом выяснилось, что предводителя рабов среди пленных нет. Разрыли общую могилу, где были похоронены убитые рабы, искали там и тоже не нашли. Тогда глашатаи объявили: всякий, кто задержит предводителя мятежников, получит большую награду. Теперь по всем соседним со столицей селениям рыскают соглядатаи, разыскивая этого Хун-Ахау — так, кажется, его зовут…]

После небольшой паузы Хун-Ахау, посмотрев пристально на старика, тихо сказал:

— Этот предводитель перед тобой, почтенный Вукуб-Тихаш! Меня зовут Хун-Ахау. Я в твоей власти!

Ах-Мис рывком вскочил на ноги. Глаза его загорелись. Вукуб-Тихаш, снова затянувшись дымом, укоризненно покачал головой.

— Я говорил тебе, что твой брат серьезно болен, — обратился он к Ах-Мису. — Ты слышишь, как он бредит. Это ужасно! А я-то думал, что он уже близок к выздоровлению. Нет, ему надо лежать и молчать. Долго ли до беды, если кто-нибудь, кроме меня, услышит такой бред. Всегда найдутся охотники заработать кучу денег на несчастье другого…

— Но послушай меня, Вукуб-Тихаш, — сказал снова Хун-Ахау, — я не в бреду…

— Молчи, молчи, — замахал на юношу руками Вукуб-Тихаш. — Тебе вредно говорить. Если не замолчишь ты, то замолчу я, и ты тогда ничего не узнаешь! Лежи смирно и слушай, что говорит старик!

— Хорошо, — согласился Хун-Ахау, — я буду молча слушать!

Удовлетворенный его послушанием, старик кивнул головой и продолжал:

— Жители нашего селения — хорошие люди, и никому из них не придет в голову принять человека, раненного ягуаром, за беглого раба покойной царевны. Но чужого глаза надо избегать. Поэтому я и советовал твоему брату не торчать на виду днем; вдруг какой-нибудь соглядатай снова забредет в нашу деревню. Один здесь был около недели назад, вынюхивал и расспрашивал всех. Но ему твердо сказали: у нас никого чужих здесь нет!

— А старейшина знает о нас? — спросил Хун-Ахау.

— Старейшина знает все! — с достоинством провозгласил Вукуб-Тихаш. — Он знает и про вас. — Старик помолчал и затем ткнул в свою грудь пальцем. — Старейшина деревни — я, — объявил он гордо и посмотрел на своих собеседников, явно ожидая удивления.

По добродушному лицу Ах-Миса расползлась улыбка. Теперь он все понял окончательно.

— А теперь, сын моей сестры, — продолжал Вукуб-Тихаш, обращаясь к Хун-Ахау, — скажи мне, почему этот предводитель думал только о рабах? Разве он не знал, что мы, простые земледельцы, страдаем от тикальской знати почти так же, как и его собратья? Нас так же гонят на постройки храмов и дворцов, отрывая от своих семей. Мы трудимся на полях, а большая часть урожая идет в чужие амбары. Моя жена сейчас ткет ткань, но одеваться в нее буду не я. Вас, рабов, хоть кормят — пусть плохо, скудно, но кормят. А мы иногда отдаем все, что добыли тяжелым трудом земледельца, а потом умираем от истощения. Ты думаешь, мало в нашем селении умерло от голода, уплатив подать? А не отдашь — и сам, и вся твоя семья пойдет в рабство. Сколько наших людей было забито насмерть палками по приказанию батаба? Вот доля земледельца! Чем же она лучше доли раба? Что ты знаешь об этом, сын моей сестры?

— Я… не думал об этом, — с трудом сказал Хун-Ахау.

— Ты должен был думать! — запальчиво крикнул старик, но, опомнившись, смущенно махнул рукой, как бы отгоняя что-то, вставшее между ними, и продолжал уже спокойным голосом:

— Если бы этот предводитель, когда он пришел в соседнее с Тикалем селение, сказал жителям: «Я пришел, чтобы сражаться и за вас», — разве его войско было бы разбито? Нет! Каждый земледелец посчитал бы за честь накормить досыта хотя двух человек из его отряда, дать им отдых. Разве воины накона подкрались бы так внезапно к вашему отряду? Нет, вас бы известили об этом десятки людей, и они сражались бы, не щадя жизни, вместе с вами! А что произошло в действительности? В селение пришли вооруженные люди. Кто они, зачем пришли сюда — никто из земледельцев не знал. Они были сами по себе, а пришедшие — сами по себе. Этот предводитель должен был думать и о рабах и о земледельцах. Наверное, его отец не был правителем, а таким же простым тружеником, как мы! Почему он не вспомнил о его участи, глядя на жителей Кахбаче? Ведь стоило только одному селению подняться против знати — и пожар охватил бы все необъятное царство Тикаля. Ты думаешь, случайно батаб Кахбаче убежал, когда вы вступили в селение? Он боялся не вас; он был умнее тебя, батаб боялся своих людей и объединения их с восставшими рабами. Он боялся пожара, а тот, кто должен был раздувать огонь, не сумел этого сделать…

Хотя смелая решительная речь Вукуб-Тихаша вовсе не походила на тихие беседы с отцом, Хун-Ахау казалось, что это убитый отец укоряет его за то, что он не подумал о своих братьях земледельцах.

Увидев скорбь и боль на лице Хун-Ахау, Вукуб-Тихаш мягко положил ему руку на плечо.

— Не надо огорчаться, сынок! Не ошибается только тот, кто ничего не делает. А ты сделал уже очень многое — ты заронил во многие сердца искру, которая долго не угаснет! Помни, что ты молод, и все сделанное тобой — только начало. В следующий раз — а у тебя будет следующий раз, я это знаю и потому говорю с тобой — ты уже не ошибешься таким образом. Все будет лучше. Только и в дальнейшем продолжай думать сперва о других, а затем уже о себе!

Наступило долгое молчание. Вукуб-Тихаш медленно докуривал свою сигару, Ах-Мис сидел опустив голову. А Хун-Ахау лежал, раздумывая обо всем сказанном. Как ни странно, но щемившая его душу тоска, теперь, после слов старика, стала менее острой. Да, Вукуб-Тихаш прав. Надо было думать не только о тех, кого он вывел из Тикаля, но и о других угнетенных. А он, став рабом, думал только о рабах. Даже если бы в последней битве они победили войско накона, что они стали бы делать? Путь к родным местам далек, а продовольствие у отряда сразу бы кончилось. Значит, им или надо было грабить жителей тех селений, через которые они бы пошли, — но Хун-Ахау не допустил бы этого, — или просить у них помощи. Да и куда бы они пошли? В его отряде люди были из самых разных мест — юноша вспомнил, как лихорадочно он раздумывал тогда над тем, чтобы сохранить подольше отряд как единое целое…

— Что же нам делать теперь, отец мой? — спросил он.

Вукуб-Тихаш встрепенулся, пристально посмотрел на Хун-Ахау.

— Прежде всего ты должен окончательно выздороветь! А потом тебе и твоему брату или товарищу придется бежать отсюда. Если ты останешься здесь, тебя рано или поздно разыщут. Умирать надо с пользой для дела, а не для удовольствия жирных тикальских владык. А если тебя найдут, то уж наверняка казнят — таких дел, которые ты совершил, правители не прощают! Ты должен уйти далеко отсюда, туда, где тебя никто не знает. А там сама жизнь тебе подскажет, что ты должен делать. Боги не дали мне детей, и они видят, с каким удовольствием и гордостью я оставил бы тебя у себя как своего сына. Но оставить тебя здесь — это значит погубить! Поэтому выздоравливай и скорее отправляйся в путь, чтобы мое сердце было спокойно за тебя и Ах-Миса. А теперь постарайся заснуть — сон подкрепляет силы не меньше, чем еда. Спи спокойно и ни о чем не думай!

И старик с Ах-Мисом вышли из хижины.

Прошло несколько дней. Здоровье Хун-Ахау заметно окрепло, и он теперь целыми днями шагал безостановочно по хижине, чтобы восстановить упругость своих мускулов и подготовиться к дальнему переходу. Молодость брала свое: раны быстро затянулись, а силы крепли с каждым часом. Из хижины он выходил только, когда наступала темнота, и то ненадолго; старик берег его, как собственного ребенка.

Из вечерних разговоров с Вукуб-Тихашем юноша узнал о судьбе многих, кто был близок его сердцу. Оставшиеся в живых рабы из его отряда были разосланы поодиночке в разные города; в Тикале из них не был оставлен никто. Цуль и Иш-Кук были замурованы в качестве жертв в склепе, где захоронили покойного правителя, Эк-Лоль и Кантуля. И после смерти юная владычица не смогла расстаться со своим братом-врагом. Для жертвоприношения Цуля и девушку предложил Ах-Каок, процветающий в должности верховного жреца…

Тогда, в Тикале, Хун-Ахау недолюбливал Иш-Кук. Его раздражали ее навязчивость, отсутствие приличествующей девушке скромности, безразличие к своему положению рабыни. Но сейчас, услышав о ее страшной смерти, Хун-Ахау почувствовал, как у него сжалось сердце.

«Царевна погибла в борьбе за престол, — подумал он, — а за что умерла бедная Иш-Кук?»

В голове, еще не совсем окрепшей после ранения, тяжело стучало, мысли метались от прошедших событий к будущему. Что он мог сделать и не сделал? В чем его ошибка? Хун-Ахау тяжело вздохнул. Прав был Вукуб-Тихаш: он о многом не подумал, вовремя не вспомнил. И был за это жестоко наказан… Погибли все его товарищи, а он остался жить… Почему так случилось?

И снова в голове теснятся мысли, упрямые, настойчивые, неспокойные… Вукуб-Тихаш сказал, что не все еще погибло, что умирать надо с пользой. А тем более жить. Старик еще сказал, что сама жизнь подскажет Хун-Ахау, что он должен делать. Об этом нужно подумать в первую очередь…

В Ололтун возвращаться нельзя: для этого ему и Ах-Мису пришлось бы пересечь все тикальское царство. Конечно, их скоро задержат и казнят. Значит, надо продвигаться на юг. Там никому нет дела до событий в Тикале… И только там он может исправить свои ошибки. Пожалуй, раньше всего он должен попасть в Копан, найти там брата Укана, через него связаться с рабами, но не только с ними. И вокруг Копана живут такие же земледельцы, как Вукуб-Тихаш, как его покойный отец, как другие жители его родного поселка. Они тоже непосильно работают на правителя Ололтуна… «Только смелый вернется в Ололтун», — говорила царевна… Она манила его надеждой на возвращение в родной Цолчен. Хун-Ахау невесело улыбнулся. «Слишком высоко стояла умершая Эк-Лоль, — подумал он, — не понять ей было, что простому рабу может показаться тесным даже Ололтун. Не поняла бы царевна, что и раба может манить большее, чем только возвращение в родную деревню; что борьба за свободу может стать целью его жизни… Только жить и умереть нужно с пользой. И думать нужно не только о себе, как сказал Вукуб-Тихаш…»

С каждым днем, чем больше новостей узнавал Хун-Ахау, тем больше усиливалось нетерпеливое желание юноши поскорее покинуть пределы опостылевшего ему Тикальского царства. Нет, его больше уже не тянуло ни в Ололтун, ни в родное селение! И там, и здесь у него было достаточно горя! Скорей, скорей уйти подальше от Тикаля!

Наконец наступил желанный день. Поздней ночью Хун-Ахау и Ах-Мис, сопровождаемые Вукуб-Тихашем, после ласкового прощания с хозяйкой вышли из хижины. Задолго до этого вечера старик растолковал им, как они должны идти, чтобы добраться до большого леса, поэтому все трое шли молча. За спинами у Хун-Ахау и Ах-Миса висели мешки с едой — хозяева щедро снабдили их на дорогу. В правой руке юноша держал топор, подаренный Эк-Лоль. Ах-Мис, рискуя жизнью, спас не только своего друга, но и его оружие, помня, как оно дорого Хун-Ахау.

Там, где кончались поля, Вукуб-Тихаш остановился. Тихим голосом он еще раз повторил свои указания относительно дороги, крепко стиснул юношей в объятиях и, стремительно повернувшись, быстро пошел обратно. Только по его внезапно согнувшейся спине да неровной походке можно было почувствовать, как сильно переживал старик это расставание.

Хун-Ахау и Ах-Мис стояли и смотрели ему вслед, пока тени ночи не поглотили его фигуру. Наконец, повернувшись, они подошли к первым деревьям. Ноздри юношей широко раздувались, вдыхая неповторимый, пряный и страшный аромат девственного леса. Прошла минута. Хун-Ахау решительно раздвинул рукой лианы и скрылся в чаще; Ах-Мис шел за ним следом.

Жгучее полуденное солнце без устали метало свои огненные стрелы на гладь большой реки и подступивший к ней вплотную густой лес.

Совсем рядом, в двух шагах от берега, в душной лесной чаще царил полумрак; здесь солнечные лучи не могли пробить плотной многоэтажной кроны могучих старых великанов. У их подножия безнадежно хирели лишенные животворного света их собственные отпрыски; даже буйные травы и лианы и те были здесь какого-то странного желтовато-белесого цвета. И поэтому казалось, что молодые деревца, волей случая оказавшиеся на речном берегу, пришли в радостное неистовство от открывшегося перед ними свободного пространства и солнца. Они исступленно вытягивали свои ветви над водой, стремясь захватить себе побольше места, света, свободно игравшего над рекой ветерка.

Неожиданно заросли раздвинулись, и из них медленно выступил человек. Вслед за первым показался и второй — по росту и телосложению настоящий великан. Они долго стояли молча на берегу, оглядывая раскрывшуюся перед ними картину.

Это были Хун-Ахау и Ах-Мис.

Прошел почти год с тех пор, как они покинули хижину Вукуб-Тихаша. Первое время юноши старательно избегали всех встречавшихся им по пути селений, помня советы старого земледельца. Но как-то раз, когда, по расчетам Хун-Ахау, они были уже далеко за пределами власти тикальского владыки, юноши, мучимые голодом, решили войти в небольшой поселок. Оказалось, что дурные вести распространяются очень быстро; их сразу узнали и попытались задержать. Если бы не быстрота их ног, то плен и последующая казнь в Тикале закончили бы эту попытку достать себе пищу. С тех пор Хун-Ахау и Ах-Мис уже больше никогда не приближались к селениям и обходили их далеко стороной. Правда, потом города и селения стали встречаться все реже и реже — путники вступили в пустынную горную область.

Казалось, в Хун-Ахау пробудился дух великого путешественника — его прапрадеда. Еще у Вукуб-Тихаша, в Цихбаче, было решено, что юноши пойдут на юг, чтобы скорее выбраться из Тикальского царства; и где бы они ни находились, бывший предводитель рабов всегда быстро находил нужное направление. В густом лесу, где не было видно солнца, в первозданном хаосе горных ущелий, при обходе многочисленных рек, преграждавших им путь, он всегда шел вперед уверенно и твердо, как будто прогуливался по знакомой с детства широкой дороге. Так же легко и, казалось, беззаботно молодой предводитель определял подходящее место для ночлега или длительного, на несколько дней, отдыха, когда иссякали силы; разжигал огонь, находил удобную пещеру или нависшую скалу, чтобы переждать непогоду.

Хун-Ахау много думал о прошедшем, и не только о неудаче восстания. Чем дальше они уходили от Тикаля, тем все живее перед его глазами вставали картины недавнего прошлого: залитая лунным светом пирамида, огромные, тревожные глаза, доверчивое пожатие руки…

Только теперь Хун-Ахау почувствовал по-настоящему, какое большое место в его жизни заняла Эк-Лоль. И сердце юноши жгла тоска, что он никогда больше не увидит ее, не услышит ее голоса, не поднимет хрупкую девушку, чтобы посадить на носилки… Никогда… никогда!

И чем печальнее становилось у него на сердце, тем все больше удлинял он дневные переходы, словно стремясь убежать от прошлого. Хун-Ахау не знал еще великого закона жизни, по которому горе неизменно сменяется радостью, а радость — горем.

Первое время в своих странствованиях юноши очень страдали от отсутствия привычной пищи; запасы, которые им дал Вукуб-Тихаш, быстро истощились, как ни стремились они беречь их. После неудачной попытки добыть припасы в селении пришлось перейти на то, чем снабжала их природа. Различные коренья, грибы, плоды тапаль* и кавуэш*, пойманные в ручье рыба и раки, попавшие в силки кролики и птицы — вот что стало обычной пищей странников. Как-то раз, найдя хорошую гончарную глину, Хун-Ахау вылепил из нее два сосуда и обжег их на костре. С тех пор юноши могли даже варить мясо, когда им удавалась охота. Теперь они уже почти никогда не голодали, и только по временам их мучала острая тоска по свежеиспеченным кукурузным лепешкам и дымящейся бобовой похлебке. Ах-Мис однажды даже попросил Хун-Ахау никогда не говорить при нем слова «бобы».

Примерно в середине их странствований, когда юноши как-то раз остановились на ночлег в узком горном ущелье, у них произошла странная встреча.

Ах-Мис сидел у костра, наблюдая за варившимся в горшке кроликом, — клубы пара, поднимавшиеся вверх, уже приятно щекотали ноздри юноши. Хун-Ахау бродил неподалеку, собирая топливо. Вдруг ему показалось, что около близлежащей скалы чуть заметно шевельнулась чья-то тень. Бесшумно ступая босыми ногами — обувь путешественников уже давно превратилась в лохмотья и была выброшена, — юноша осторожно подкрался поближе. Его глазам предстало удивительное для этих пустынных мест зрелище.

В глубокой тени, отбрасываемой скалой, стоял в напряженной позе охотника, подстерегающего дичь, невысокий сухощавый человек. Глаза его неотрывно смотрели на Ах-Миса, по-прежнему сидевшего у костра, а руки неторопливо и, казалось, медленно поднимали какое-то оружие. С громким криком, дико прозвучавшим в незыблемой тишине горного вечера, Хун-Ахау рванулся вперед и крепко обхватил сзади незнакомца. Тот молча стал вырываться, но с помощью подбежавшего на крик Ах-Миса Хун-Ахау быстро скрутил его. Юноши с торжеством дотащили связанного гибкими прутьями и переставшего сопротивляться пленника до костра и стали рассказывать друг другу о случившемся.

— Он бросил в меня вот этим дротиком, — заявил Ах-Мис, размахивая стрелой, которую он подобрал около себя. — Он хотел меня убить!

— Нет, это не дротик! — Хун-Ахау осторожно взял стрелу из могучей лапы Ах-Миса. — Это похоже на дротик, но такое легкое и тоненькое, что перегнуть его нельзя. И у него в руках была не копьеметалка, он держал это оружие перед собой, а не заводил руку назад, как делают, когда бросают дротик. Подожди и стереги его, я сейчас вернусь!

Юноша бросился бегом к скале, где он схватил незнакомца, и через несколько минут вернулся, держа в руке лук колчан со стрелами. Это оружие было незнакомо юношам, потому что ни на их родине, ни в Тикале лук не употреблялся ни при охоте, ни на войне.

— Вот видишь, чем он бросал эти маленькие дротики, — сказал Хун-Ахау, — но как это он делал, я никак не могу понять!

Юноша осторожно тронул пальцем тетиву; она, задрожав, издала тонкий жалобный звук. Хун-Ахау торопливо отложил лук в сторону.

Пленник, услышав звон тетивы, заворочался, с трудом перевернувшись на бок, пристально посмотрел на двух чужеземцев, так неожиданно его захвативших.

— Что же мы будем с ним делать? — спросил Ах-Мис.

— Не знаю, — сказал Хун-Ахау, раздумывая. — Если мы его отпустим, то он приведет через полчаса своих и нас захватят в плен или просто прикончат своим странным оружием, когда мы заснем. Надо расспросить его, почему он хотел убить тебя.

Хун-Ахау обратился к пленнику с вопросами: кто он, зачем хотел напасть на них, как его зовут, один ли он в этой местности, далеко ли отсюда до его поселения? Захваченный внимательно слушал, но по его глазам было видно, что он ничего не понимал. После того как Хун-Ахау кончил, пленник сказал несколько коротких фраз на незнакомом языке, в которых не один раз повторялось слово «йаотль»*. Он всякий раз подчеркивал его.

— Нам его не понять, — сказал разочарованно Ах-Мис, — он говорит не на нашем языке!

Пленник, видя, что его не понимают, повернулся снова на спину и закрыл глаза, как бы показывая: мне безразлично, как вы поступите со мной.

— Да, нам с ним не договориться, — сказал Хун-Ахау. — Давай поедим сами и покормим его. А после этого нам придется по очереди нести стражу всю ночь до утра! Может быть, его будут разыскивать. Костер лучше потушить — он может привлечь внимание!

Друзья торопливо поели при свете звезд, а затем Хун-Ахау, взяв кусок мяса, подошел к пленнику. Почувствовав на своих губах еду, тот выразил непритворное удивление, но с жадностью проглотил предложенную пищу. После этого он поворочался, как будто поудобнее устраиваясь на ночлег, и опять закрыл глаза. Ночь прошла спокойно. Когда первые лучи солнца окрасили вершины соседних гор, друзья решили отправиться в путь. Но тут снова встал вопрос: что же им делать с пленником?

— Давай отпустим его, — предложил Хун-Ахау. — Наверное, он бродил один в поисках дичи. Иначе его товарищи уже наткнулись бы на нас, разыскивая пропавшего.

— Но он снова выстрелит в нас из засады, — сказал Ах-Мис.

— А мы не отдадим ему оружия!

— Чем же он тогда будет питаться?

— Кормимся же мы, а у нас нет такого оружия, сумеет и он, — ответил Хун-Ахау.

Когда Ах-Мис развязал пленника и, поставив его на ноги, жестами показал, что он свободен, тот долго стоял неподвижно, переводя испытующий взгляд с одного на другого. Он явно не верил, что ему возвратили свободу. Наконец, внезапно сделав резкий прыжок в сторону, освобожденный пустился бежать, все время оглядываясь через плечо. Хун-Ахау и Ах-Мис стояли неподвижно, пристально глядя ему вслед. Через несколько мгновений незнакомец скрылся за выступом большой скалы.

Прошло несколько минут; воцарившуюся тишину нарушало лишь щебетанье носившихся друг за другом ласточек. Хун-Ахау и Ах-Мис, не сговариваясь, одновременно вздохнули, как будто они расстались с близким им человеком, и, собрав свой нехитрый скарб, двинулись в путь. Как давно они не встречали людей — а этот, по всей видимости, был такой же бедняк, как и они…

В этот день юношам не повезло с охотой. Шнырявшие обычно около их ног кролики на этот раз словно вымерли; вдобавок им не попалось по пути ни одного ручейка. Поэтому, когда под вечер они подошли к небольшой, но бурной горной речке, было решено дальше уже не двигаться и остаться здесь на ночлег. Пока Хун-Ахау разводил огонь, Ах-Мис полез в воду за добычей, но все усилия его найти хотя бы раков остались безрезультатными.

— Придется сегодня спать голодными, — сказал Ах-Мис наконец, подойдя к костру.

Хун-Ахау не успел ничего ему ответить. Они вдруг услышали нарочито тяжелые шаги — кто-то шел, явно стараясь, чтобы его приход не был неожиданностью. Еще миг — и из-за скалы показался бывший пленник. В руках он держал убитых кроликов. Твердо смотря в глаза, он приблизился к Хун-Ахау и положил к его ногам тушку зверька. Затем, повернувшись к изумленному Ах-Мису, незнакомец так же торжественно положил перед ним двух кроликов и, очевидно, считая, что его долг выполнен, спокойно уселся у костра.

Молчание прервал наконец Хун-Ахау.

— Сегодня голодными мы не будем, — сказал он. — Но почему он так странно разделил добычу?

— Он видит, что я большой и мне надо много еды, — предположил Ах-Мис.

— Скорее он считает тебя за предводителя, — размышлял Хун-Ахау. — Но, может быть, он принес этих кроликов как выкуп за свое оружие?

Юноша достал спрятанный лук и колчан со стрелами и протянул их незнакомцу. Но тот едва взглянул на оружие, отрицательно покачал головой и быстро произнес несколько непонятных слов, после чего опять уставился глазами в костер.

— Нет, он пришел к нам как друг и не хочет брать за свой дар никакого вознаграждения, — сказал Ах-Мис, внимательно наблюдавший за неожиданным гостем. — Будем готовить еду, он, наверное, так же голоден, как и мы!

Когда кролики были готовы, Ах-Мис положил на зеленых листьях перед незнакомцем его порцию. Сперва он пытался отказаться и все придвигал свою часть Ах-Мису, но после нескольких энергичных отказов последнего принялся за еду.

Совместная еда сближает людей. Если человек делит с другим пищу, они уже не могут быть врагами. Именно такое чувство возникло у юношей по отношению к их необычному гостю после того, как трапеза была закончена. И поэтому, когда Ах-Мис спросил Хун-Ахау, будут ли они этой ночью сторожить, тот ответил отрицательно:

— Раз пришел к нам как друг, то такое недоверие его обидит. Будем спать, как будто рядом с нами Шбаламке или Укан.

Ночь прошла спокойно. Странный гость поднялся последним — очевидно, чтобы не возбуждать подозрений. Когда юноши тронулись в путь, он пошел рядом с ними, внимательно вслушиваясь в их разговор. Это подало Хун-Ахау новую мысль.

— Сейчас мы узнаем его имя, — сказал он Ах-Мису.

Остановив их, юноша ткнул пальцем в грудь великана и произнес медленно и отчетливо: «Ах-Мис!» Затем, указав на себя, он назвал свое имя. Проделав это несколько раз, Хун-Ахау перевел палец на грудь незнакомца.

— И-у-и-те-маль! — сказал медленно пришелец. — Иуитемаль, — повторил он снова, для убедительности тыкая себя пальцем в грудь. И улыбка в первый раз появилась на его всегда неподвижном лице.

Когда они возобновили движение, Иуитемаль несколько раз окликал то Ах-Миса, то Хун-Ахау и показывал им рукой на поспешно убегавшего кролика или дремавшую на солнце ящерицу. Он был явно доволен, что мог как-то участвовать в разговоре. Правда, то, что он говорил вместе с жестом, оставалось друзьям непонятным.

Они приближались к пологому склону горы, покрытой почти до вершины дубовыми лесами, когда вдруг Иуитемаль резко остановился и предостерегающе положил палец на рот, призывая спутников к молчанию. После этого он неожиданно выхватил из мешка Хун-Ахау свой лук и несколько стрел. Наложив стрелу на тетиву, он начал бесшумно прокрадываться вперед. Только теперь Хун-Ахау и Ах-Мис заметили на опушке леса несколько оленей, спокойно щипавших траву. Иуитемаль приближался к ним против ветра, и чуткие обычно животные не замечали на этот раз грозившей им опасности.

Хун-Ахау переглянулся с Ах-Мисом, у которого при виде лакомой еды загорелись глаза, и молча покачал головой. «Слишком далеко, — подумал он, — даже если бы у него был дротик, все равно оленей не достать! А ближе к себе они не подпустят».

Но Иуитемаль, сделав не больше двух десятков шагов, остановился и прицелился. Жалобно заныла стрела, и крупный самец, высоко подскочив, тяжело рухнул на землю, дернулся несколько раз, как бы порываясь встать, и затих. Его испуганные товарищи мгновенно исчезли.

Хун-Ахау и Ах-Мису все происшедшее казалось чудом. После секундного оцепенения они бросились к добыче, боясь, чтобы олень не убежал; они считали его только раненым. Но животное было мертво — стрела попала прямо в сердце. И когда юноши убедились в этом, восторгу и изумлению их не было предела. Убить оленя на таком расстоянии тонкой хворостинкой! Каким же чудесным оружием владел их новый друг!

Степенными шагами приблизился Иуитемаль, гордо поставил ногу на тушу, поднял левой рукой лук и что-то запел, очевидно восхваляя свою меткость. После этого, вытащив нож, он принялся ловко разделывать добычу. Ах-Мис бросился ему помогать, а Хун-Ахау начал собирать топливо. Через час они уже сидели около костра, наслаждаясь жареной олениной. Весь остаток дня был посвящен еде и отдыху.

Прошло несколько дней. Путешественники все больше и больше забирались к югу. Их новый товарищ, казалось, уже полностью освоился с ними, но беседовать с ним по-настоящему не удалось еще ни разу. И пришелец и юноши усердно старались преодолеть стоявшую между ними невидимую, но прочную стену: Иуитемаль заучивал слова на майя, Хун-Ахау — на языке гостя (Ах-Мис довольно быстро отказался от таких попыток). Но все-таки их разговоры состояли из отрывочных фраз: «вот вода», «здесь ночлег», «хорошая еда», «плохая еда», «идем», «стой!». Как Хун-Ахау ни горел желанием узнать что-нибудь поподробнее об их неожиданном товарище, ему это не удавалось.

Но зато Хун-Ахау преуспел в другом. Каждый день Иуитемаль учил его стрелять из лука, и юноша сделал заметные успехи. Сперва стрелы не слушались его, летели в сторону или падали рядом, но постепенно все наладилось. Юноша занимался упорно — он оценил полностью всю мощь и возможности этого нового оружия. Для упражнений ему служила специальная тупая стрела, сделанная его наставником. Ах-Мис тоже нашел себе дело — под руководством того же Иуитемаля он изготовлял одну за другой настоящие боевые стрелы, благо обсидиан для наконечников попадался в горах достаточно часто. Стрелы получались очень добротные, и Ах-Мис немало гордился этим. А когда Хун-Ахау убил в первый раз такой стрелой зазевавшегося неподалеку от путешественников кролика, восторгу юношей не было границ.

Вскоре Хун-Ахау и Ах-Мис узнали наконец подлинное занятие их необычайного гостя.

Утром прошел сильный, но кратковременный дождь, затеи выглянуло солнце. Юноши не спеша двигались по узкой долине, когда-то бывшей, очевидно, руслом горного потока. Крупные и мелкие камни, нанесенные сюда бурными водами, затрудняли передвижение.

Неожиданно Иуитемаль остановился и повелительным жестом остановил своих спутников. Он долго смотрел, поворачивая голову то вправо, то влево, на легкие струйки испарений, поднимавшихся от разогретых солнечными лучами камней. Хун-Ахау и Ах-Мис недоуменно переглядывались, не решаясь нарушить вопросами царившую вокруг тишину. Кого увидел их друг в этом безлюдном и, казалось бы, спокойном месте?

Вдруг Иуитемаль шумно вздохнул, глаза его заблестели и, радостно восклицая: «Чальчиуитль! Чальчиуитль!»* — он бросился в сторону, увлекая за собой юношей.

В нескольких десятках шагов от их пути лежали два серых, небольших — каждый размером с человеческую голову — совершенно непримечательных по виду камня. Иуитемаль опустился около них на колени и долго молился. Затем он вынул из складок набедренной повязки тонкую, чудесно отшлифованную нефритовую иглу длиной около двух ладоней. Оба конца ее были остро заточены. Он проколол иглой мочки ушей и вымазал кровью бока облюбованных им камней. После всех обрядов чужеземец встал и, увидев недоуменные лица друзей, поднял один камень. Видя, что объяснить словами ничего не удастся, он с размаху ударил его о другой. Однако камень был так крепок, что остался целым.

— Помоги ему, Ах-Мис, — попросил Хун-Ахау.

Великан, вырвав камень из рук удивленного Иуитемаля, с силой ударил его о лежащий на земле. И тот и другой раскололись на несколько крупных кусков, и Хун-Ахау с изумлением увидел, что сколы засверкали на солнце. Он поднял один осколок. В его руках был обломок прославленного нефрита, составлявший один целое богатство. Так вот кем оказался их странный пленник — он был бродячим искателем нефритовых булыжников! Укан как-то рассказывал юноше, как находят священный камень. А теперь Хун-Ахау своими глазами увидел это.

Радостный Иуитемаль с помощью Ах-Миса тщательно собрал все куски и сложил их в сплетенную из гибких прутьев корзинку. Еще раз внимательно оглядев долину, он спокойно пошел вперед, а юноши последовали за ним. Увлеченный находкой Ах-Мис несколько раз дергал чужеземца за руку, указывая то на один, то на другой камень, но искатель нефрита, улыбаясь, отрицательно качал головой, даже не останавливаясь.

Через два дня после находки произошло новое событие. Проснувшись утром, они не нашли около себя Иуитемаля. Странный гость их исчез так же внезапно и таинственно, как и появился. И если бы не положенные им на землю около груди спящего Хун-Ахау нефритовая игла для жертвоприношений, пять довольно крупных кусков сырого нефрита и маленький божок из зеленого камня, то юноши подумали бы, что с чужеземцем случилось какое-то несчастье. Но оба они хорошо помнили статуэтку странного горбатого карлика, которую Иуитемаль всегда носил на шнурке на своей груди. И, найдя ее, они правильно решили, что перед ними были прощальные подарки ушедшего.

Куда он ушел? Почему оставил их, уже подружившись с ними? Этим вопросам суждено было остаться без ответа. Целый день юноши рыскали по окрестностям, разыскивая покинувшего их и выкрикивая его имя. Но им отвечало только звонкое горное эхо. Иуитемаль исчез бесследно.

Проведя еще одну ночь на этой стоянке, друзья с печалью в душе двинулись в дальнейшее странствование.

И вот на пути юношей оказалась какая-то могучая река. Но она не была похожа на далекую Усумасинту. Хун-Ахау и Ах-Мис медленно пробирались сквозь густые заросли на речном берегу.

Нещадно палило солнце. Благоухающий, влажный, плотный, почти осязаемый воздух тропической низменности давил грудь, не давая свободно вздохнуть. Невольно вспомнился, как давний сон, чистый прохладный воздух, которым дышали они на рассвете всего три дня тому назад в оставленных далеко позади горах.

Неожиданно перед ними раскрылось зрелище, при виде которого оба юноши застыли на месте.

Река образовывала здесь небольшую мелкую заводь, дно которой было покрыто крупным золотистым песком, сверкавшим под прорывавшимися через листву солнечными лучами. В воде этой заводи весело плескалась молодая девушка, личико ее светилось оживлением и радостью. Рядом на кустах высыхали недавно выстиранные белые одежды.

Стоявший сзади Хун-Ахау Ах-Мис шумно вздохнул и, нечаянно переступив ногами, задел сухую ветку. Этот вздох и раздавшийся затем треск заставили купавшуюся поднять голову. Она увидела высокую неподвижную фигуру Хун-Ахау. Волнение, смятение и ужас отразились на ее лице. Купающаяся рванулась из воды, упала на песок и смиренно подползла на коленях к ногам юноши.

— Бог! Великий бог! Прости свою рабыню, что она осмелилась осквернить собой твою купальню!

Говор девушки звучал странно: он был более резок и отрывист, чем привычный тикальский, вместо обычного «л» всюду звучало твердое «р», но все же она говорила на майя, а не на чужом, неизвестном языке. И это звучало сладостно для истосковавшихся по родной речи странников.

Ошеломленный непонятными словами, Хун-Ахау долго молчал, стараясь не смотреть на ее обнаженную спину. А девушка, всхлипывая, пыталась поцеловать его ноги. Наконец он смущенно произнес тихим голосом:

— Ты ошиблась, девушка! Мы вовсе не боги, а обычные люди…

Но докончить свою речь юноше не удалось. При первых его словах девушка распрямилась, как отпущенная молодая ветка, потемневшими от обиды и огорчения глазами в упор посмотрела на Хун-Ахау. Румянец стыда и негодования, заливший ее лицо, медленно пополз по золотистой коже вниз на грудь и плечи.

Вдруг лежавшее неподалеку от воды длинное серое бревно, залепленное тиной и грязью, зашевелилось, приподнялось слегка над песком и быстро заскользило по направлению к стоявшей на коленях купальщице.

Это был аллигатор чудовищной величины. Мощный удар могучего хвоста пресмыкающегося свалил с ног Ах-Миса, кинувшегося было наперерез гигантской ящерице. Раскрылась огромная пасть, усеянная плотными рядами зубов, на людей пахнуло тяжелым зловонием. Со слабым криком ужаса девушка вскочила, пытаясь бежать, но ноги не повиновались ей. Хун-Ахау почти ощутимо почувствовал приближающуюся смерть; разговаривая с незнакомкой, юноша отбросил свой топор, и теперь он был недосягаем. Пальцы судорожно ощупывали набедренную повязку, словно ища там какое-то оружие, и неожиданно наткнулись на нефритовую иглу Иуитемаля. Не сознавая уже, что он делает, Хун-Ахау отчаянным усилием всадил ее до самого конца в налитый кровью яростный глаз чудовища.

Со странными, резкими и жалобными звуками аллигатор подпрыгнул, согнулся почти в кольцо, сбив с ног юношу, скользнул, как дротик, к воде и скрылся в ней. Через секунду взволнованная гладь лагуны уже успокоилась, и только медленно тянувшаяся по воде дымная красная струйка показывала, что раненое чудовище лежало в глубине, на дне реки.

Первой опомнилась девушка. Она резко повернулась, одним прыжком оказалась около своей одежды, схватила ее и исчезла в зелёной чаще. Послышался шорох раздвигаемых на берегу веток, легкий топот босых ног — и все смолкло.

Хун-Ахау и Ах-Мис долго стояли неподвижно, глядя то на воду лагуны, то на зеленую стену, за которой скрылась беглянка.

— Эта отвратительная тварь ее очень испугала! — огорченно произнес Ах-Мис.

Хун-Ахау медленно обернулся к нему.

— Прежде всего ее испугал ты, наступив на сухую ветку! С этого все и началось. А потом она приняла нас почему-то за богов…

— Она тебя приняла за бога, — поправил Ах-Мис.

— Не стоит нам стоять здесь — может быть, разозленный аллигатор снова вылезет из воды, — сказал Хун-Ахау. — Уйдем из этого страшного места. Очевидно, здесь поблизости есть селение. Мы уже давно покинули пределы Тикальского царства, и теперь нам больше нечего бояться. Девушка, конечно, убежала домой. Пойдем, разыщем это селение и будем просить разрешения поселиться в нем.

— Пойдем, Хун-Ахау, — согласился верный Ах-Мис.

Юноши стали медленно пробираться по зарослям, стараясь найти след убежавшей. Так, в молчании, они шли около часа, когда вдруг чей-то мужской голос произнес впереди них:

— Стой! Что вы за люди?

Хун-Ахау вытянул руки ладонями вверх, показывая, что в них нет оружия, и сказал, стараясь говорить спокойно:

— Мы мирные странники, идем издалека и не хотим никому ничего плохого! Покажи нам свое лицо!

Из кустарника не спеша выступили старик и два юноши. В руках одного был топор, другой нес на плече грубо сделанное копье. Краем глаза Хун-Ахау увидел, что за ним и Ах-Мисом выросло еще три фигуры. Итак, за ними следили и по всем правилам взяли в клещи. Очевидно, девушка успела поднять тревогу — значит, селение недалеко!

Несколько секунд прошло в молчании; встретившиеся внимательно изучали друг друга. Наконец старик нарушил тишину вопросом:

— Откуда вы идете?

— Мы идем из Тикаля, почтенный старец, — ответил Хун-Ахау. — Но скажи нам твое имя и где мы находимся. Мы давно потеряли дорогу!

На лице старика отразилось недоумение.

— Из Тикаля? — медленно повторил он. — Но Тикаль очень далеко отсюда. Ведь эта река, — он показал на поблескивавшую среди листвы воду, — наша кормилица Мотагуа, и вы находитесь в пределах царства Киригуа*. Да, вы очень далеко зашли от вашего великого города! Ну, что же, пойдемте к батабу нашего селения и там поведаете ему все, что случилось с вами. Маник и Чикчан, идите вперед и показывайте дорогу!

Стоявшие рядом с ним юноши повернулись и молча пошли вперед. Старик шел рядом с Хун-Ахау. Сзади них плелся Ах-Мис, окруженный тремя юношами, с любопытством поглядывавшими на него; однако говорить с чужестранцем без разрешения старика они явно не решались. Зато сам старик неожиданно оказался говорливым.

— Меня зовут На-Цин, — рассказывал он внимательно слушавшему Хун-Ахау, — а это — мои сыновья! — Он махнул рукой сперва вперед, затем назад. — Маник, Чикчан, Ламат, Эсанаб и Чуэн, у меня их пятеро. А вот дочки у меня нет, а мне так хотелось иметь дочку! Счастлив мой сосед Ах-Хоб, видно, Иш-Чебель-Йаш благосклонно относится к нему, раз дала ему такую дочку, как Иш-Кусам…*

На мгновение имя Иш-Чебель-Йаш отдалось в сердце Хун-Ахау глухой болью; залитая лунным светом вершина пирамиды и лицо Эк-Лоль с чуть грустной улыбкой на губах… А внизу ожидающие их Цуль и маленькая Иш-Кук… Как давно это было, и как далек отсюда Тикаль! Забыть! Забыть! Что это говорит идущий рядом с ним старик?

— Ведь она-то и обнаружила вас, — продолжал На-Цин, — когда собирала ягоды в лесу. Вы были около купальни бога грома…

— А что это за купальня? — поинтересовался юноша. — В Тикале я никогда не слышал о таких купальнях.

На-Цин горделиво поднял голову.

— Поистине несправедливость царит в мире! И Тикаль еще называют оком и главой вселенной, а там, оказывается, нет даже купальни для божеств! Вы, тикальцы, очень самоуверенны и считаете себя лучшими людьми мира. А купальни у вас нет! Отсюда и идут ваши несчастья, о юноша, я еще не знаю твоего имени. Нет, око и глава вселенной — это не Тикаль, а, конечно, наш могучий Копан…

— Подожди, почтенный На-Цин! — забыв о вежливости, перебил старика Хун-Ахау. — Почему ты говоришь «Копан»? Ты ведь сказал нам, что мы оказались в царстве Киригуа?

— Да, мы живем около Киригуа, — согласился На-Цин, — я сказал тебе правду. Но разве ты не знаешь, что правитель Киригуа давно заключил дружественный союз и поклялся в верности могучему правителю Копана, великого города, находящегося неподалеку от Киригуа? Вы плохо знаете мир, самоуверенные тикальцы! Может быть, ты вообще ничего не слышал о Копане?

Перед взором Хун-Ахау пронеслось лицо умирающего Укана. Так, Ах-Мис и он волей случая оказались где-то близко от родины их друга. Надо будет отыскать здесь его семью!

— Ты ошибаешься, почтенный На-Цин, — сказал он мягко, — я много слышал о великом Копане, и у меня был даже друг родом из этого города. Не приходилось ли тебе встречать молодого купца по имени Укан? Так звали моего, увы, умершего друга.

На-Цин отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он, — Копан очень велик, и знать всех людей в нем невозможно. Кроме того, — прибавил он немного смущенно, — я был в Копане всего три раза за всю мою жизнь. Не так-то часто простой земледелец может бывать там!

— Если мы будем часто ходить в столицу, у нас не останется времени для работы, — неожиданно заговорил старший сын На-Цина. — А Копан с каждым годом требует себе все больше и больше! Тканей и пищи для жрецов и знати, рабочих рук для постройки храмов, для воздвижения стел, на которых каждые двадцать лет записываются важнейшие события, о которых мы сами мало что знаем. Разве что битвы, где нас убивают или мы убиваем других… А сколько наших детей увезли в Копан жрецы, чтобы принести их в жертву богам. И все это должны давать мы — подвластные Копану селения…

— Замолчи! Твои неумные и дерзкие речи к добру не приведут, — заворчал старик, испуганно глядя по сторонам.

— Не бойся, отец, нас никто не слышит, а думают так, как я, многие…

— Замолчи, говорю тебе! Вы, юноши, его не слушайте! И не повторяйте его глупых слов. — Старик побледнел, руки у него дрожали, он снова со страхом огляделся: нет ли кого поблизости.

Слова сына На-Цина как нельзя больше пришлись по душе Хун-Ахау. Но, пожалев старика и решив, что он еще успеет о многом поговорить с его сыновьями, Хун-Ахау постарался переменить тему разговора.

— Скажи мне, мудрый На-Цин, часто ли бог грома посещает свою купальню и в каком виде он появляется?

— Когда он бывает там, и часто ли, — этого знать нам не дано. А появляется он там в виде цветущего юноши с нефритовым топором в руке — символом своей власти, — так говорит наш жрец. А почему ты спрашиваешь об этом? — вдруг насторожился На-Цин. — Ты, может быть, видел его? Нет, этого, конечно, не могло быть, наше божество не захочет явиться чужестранцу!

— Нет, почтенный На-Цин, — успокоил старика с легкой улыбкой Хун-Ахау, — я никого не видел, да и купальни бога мы не знаем. Мы же никогда не были в этой местности!

— Это хорошо! — глубокомысленно заметил старик. — А то Иш-Кусам прибежала в селение страшно испуганная и сказала мне, что около купальни Тохиля бродят какие-то чужие люди. Я сразу собрал сыновей и отправился разыскивать дерзких нарушителей нашей святыни.

Хун-Ахау отметил про себя, что девушка не призналась старику в том, что произошло около купальни в действительности. И это обрадовало его, словно между ним и Иш-Кусам протянулась какая-то связывающая их ниточка. А как подходит этой девушке ее имя. Юноша припомнил ее быстрые, стремительные движения. Действительно, она походила на ласточку!

К концу беседы они вступили в селение. Оно напоминало Хун-Ахау его родную деревню, и сердце мучительно сжалось. Как неизгладима память о родине в душе каждого человека, и как его тянет в родные места, как бы ни хорошо ему было на чужбине! Простые хижины, крытые пальмовыми листьями, тропинки, протоптанные босыми ногами среди упрямой травы, казались юноше не только роднее, но и красивее тикальских дворцов и покрытых гладким цементом дорог. Между хижинами сновали маленькие молчаливые собачки — значит, голода здесь давно не было. И Хун-Ахау принял окончательное решение: просить у батаба разрешения остаться здесь, в этом тихом селении, и жить жизнью земледельца, жизнью своих предков. В том, что такое решение придется по душе и Ах-Мису, Хун-Ахау был уверен.

Батаб селения Чаламте, невысокий, тучный, задыхающийся после каждой сказанной фразы человек, встретил так неожиданно появившихся у него чужеземцев спокойно и приветливо.

Хун-Ахау совсем не хотелось испытывать эту приветливость или навлечь на себя и своего спутника неудовольствие батаба. Поэтому его повествование о прошлом мало походило на точный отчет. Юноша сообщил Кавоху (так звали батаба), что он и его брат Ах-Мис находились в числе воинов, сопровождавших большой торговый караван, отправившийся из Тикаля на побережье за солью. В горах, ночью, на них напали, караван был разграблен, а он тяжело ранен. Брату удалось его спасти и выходить. Они долго скитались в горах, потеряв направление. Но потом к ним неожиданно пришла удача: они нашли в русле горной речушки несколько кусков нефрита… Вот самый большой и красивый…

Хун-Ахау вынул из мешка большой кусок нефрита, подал с поклоном Кавоху. Глаза батаба блеснули. Он быстро схватил камень, взвесил его на руке и сказал значительно:

— Теперь я вижу, что вы хорошие люди! Что же вам надо от меня?

Как бы в рассеянности Кавох положил около себя камень, а через секунду задвинул его за спину.

Хун-Ахау понял, что дело сделано. Поверил ли батаб в рассказанную им историю или нет, однако было видно, что расставаться с драгоценным подарком он не собирается. И юноша уже более уверенным голосом попросил правителя селения разрешить им остаться в Чаламте и быть земледельцами.

Батаб задумался.

— Хорошо, — затем сказал он, — пусть будет так. В нашем селении есть одинокий старик Чинаб, потерявший сына. Если он согласится вас усыновить, то все устроится к лучшему. — Кавох повернулся к сыновьям На-Цина, еще стоявшим около неожиданных гостей: — Пусть кто-нибудь из вас сбегает в поля, разыщет Чинаба и приведет его сюда. Быстро!

Чуэн, младший из братьев, рванулся как испуганный олень. Батаб проводил его довольным взглядом.

— Меня слушаются без возражений, — сказал он, переводя снова взгляд на лица пришельцев, — запомните это! Конечно, чтобы вас усыновил Чинаб, требуется еще согласие членов его рода и совета старейшин нашего поселения, но я думаю, что возражений не будет! — Кавох чуть заметно улыбнулся. — У тебя есть еще нефрит? — спросил он неожиданно Хун-Ахау.

— Да, еще два куска, — ответил юноша.

— Давай их мне, — приказал батаб, — на один мы устроим праздник всему селению, когда вы станете членами рода Чинаба, а другой я буду хранить для тебя в своем доме. Еще настанут времена, когда он тебе понадобится.

Хун-Ахау молча вручил Кавоху оставшиеся куски драгоценного камня. Батаб обратился к Ах-Мису:

— А ты согласен? Почему ты все время молчишь?

Ах-Мис переступил с ноги на ногу, шумно проглотил слюну, вздохнул и наконец сердито ответил:

— За меня говорит мой брат! Раз ом сказал, то я согласен!

— А думает за тебя тоже твой брат? — с ехидцей поинтересовался батаб.

— Да! Хун-Ахау думает и за меня, — простодушно ответил Ах-Мис.

— Какое счастье выпало Чинабу, — обратился Кавох к На-Цину, — сразу два сына, и один из них умный, а другой очень сильный!

Ни На-Цин, ни Хун-Ахау не успели ничего сказать на это замечание, как вдруг Ах-Мис добродушно прогудел, обращаясь к батабу:

— Ты еще не знаешь, почтенный батаб, как умен Хун-Ахау. Подожди, скоро он будет думать и за тебя! Он может, он все может…

И утомленный непривычно долгой для него речью, оборвав ее, великан махнул рукой.

Хун-Ахау похолодел. Лицо На-Цина вытянулось, и он с заметной тревогой ожидал: что же последует за дерзкими словами пришельца? Но батабу явно нравилась простодушная гордость Ах-Миса своим братом.

— Что же, — согласился он миролюбиво, — раз уж твой брат такой умный, то пусть иногда думает и за меня. Но я буду совсем спокоен, если кроме него это же будешь делать еще и ты!

— Мне это будет трудно, — признался честный Ах-Мис.

— Очень жаль, — насмешливо проговорил Кавох, — очень жаль, что ты не сможешь мне помочь! Если бы и ты за меня думал, мне бы жилось совсем спокойно…

Ах-Мис не понял насмешки, а Хун-Ахау обрадовался, что неуместные слова его простодушного друга не обидели батаба и все окончилось шуткой.

Скорым шагом подошел запыхавшийся старик, за которым следовал Чуэн, и низко поклонился батабу.

— Эти два чужестранца хотят жить в нашем селении, Чинаб, — обратился Кавох к пришедшему. — У тебя нет сыновей, и я подумал, что будет хорошо, если ты усыновишь их. Ты согласен?

Старик робко оглядел Хун-Ахау и Ах-Миса. Было видно, что юноши ему понравились.

— Как прикажешь, владыка, — ответил он тихим голосом.

— Вот и хорошо, — обрадованно сказал Кавох. — Ну-ка, молодец, — обратился он к Чуэну, — сбегай за Хапай-Каном, попроси его прийти сюда!

Несколько минут прошло в молчании. Хун-Ахау украдкой рассматривал своего будущего отца, и его сразу потянуло к этому тихому, усталому от жизни человеку. Чем-то он напоминал юноше и его погибшего отца, и доброго Вукуб-Тихаша, бесстрашно приютившего в своей хижине преследуемых рабов. Он сделает все, чтобы облегчить жизнь Чинаба, и, быть может, не только его одного, мысленно решил Хун-Ахау.

— А вы что стоите здесь? — вдруг обратился батаб к На-Цину и его сыновьям. — Идите, занимайтесь своими делами!

На-Цин неохотно тронулся с места, все время оглядываясь — ему очень хотелось узнать, чем кончится эта необычная история. За ним двинулись ею сыновья, тоже с неохотой. Но ослушаться батаба было невозможно.

Вновь подбежал Чуэн. За ним торжественно вышагивал небольшого роста сухощавый старик — жрец поселения, Хапай-Кан. Приблизившись к батабу, он начал неразборчиво бормотать молитвы, а потом окропил всех присутствующих «девственной водой». Эту воду Хапай-Кан и его помощники собирали вдали от населенных мест, в пещерах, где она капала со сводов. Окончив обряд, жрец посмотрел на батаба. Тот кратко изложил историю пришельцев и приказал Хапай-Кану определить счастливый день для обряда усыновления.

Старик пожевал сухими губами, раздумывая, а затем произнес высоким дребезжащим голосом:

— Прежде всего эти пришедшие юноши должны пройти обряды очищения. Начать им придется с трехдневного поста. Потом они принесут малую кровавую жертву… — Жрец, постепенно вдохновлялся, перечисляя предстоящие испытания, глаза его заблестели. — Потом…

— Что будет потом, они узнают в свое время, — перебил батаб Хапай-Кана, — а пока возьми их и запри в святилище для поста. Идите за ним, — обратился он к юношам, указывая на жреца, — а ты, Чинаб, останься здесь, мне еще нужно поговорить с тобой!

Юноши склонились перед батабом, махнувшим им на прощанье рукой, и отправились за жрецом.

Хапай-Кан шел, размахивая руками, и раздраженно ворчал вслух:

— Конечно, я не великий жрец Киригуа, и мне можно приказывать. Но почему он не приказывает великому жрецу? Потому что он всего-навсего батаб Чаламте, а не правитель… О жаба, проглотившая посланца!

Слушая его ворчание, Хун-Ахау внутренне улыбался. Несмотря на свой сердитый голос, старик производил скорее смешное, чем грозное впечатление. И вообще все вокруг казалось Хун-Ахау приветливым и веселым. И хижины жителей Чаламте. И солнечные пятна на листьях деревьев. И доброжелательные улыбки встречавшихся на их пути людей.

Неожиданно Хун-Ахау поймал быстрый, полусмущенный, полулукавый взгляд, брошенный на него девушкой, стоявшей у двери одной из хижин, мимо которой они шли. Хун-Ахау узнал ее — это была Иш-Кусам. «Ласточка», — подумал он. И селение Чаламте сразу стало для юноши словно роднее и привлекательнее.

С того памятного дня, когда Хун-Ахау и Ах-Мис, безвестные юноши, впервые пришли в Чаламте, прошло три года. Сильные, ловкие, трудолюбивые, успевшие, несмотря на молодость, многое повидать, они быстро снискали уважение и симпатии большинства жителей поселка. У обоих вскоре появились друзья. А потом пришла и любовь. Женой Хун-Ахау стала стройная Иш-Кусам. Обзавелся семьей и великан Ах-Мис, взявший в жены самую миниатюрную девушку в селении. Оба стали отцами. У Хун-Ахау рос сын, названный в честь навсегда ушедшего друга Шбаламке. Когда же у них родилась дочка, девочке дали имя в память погибшей бабушки — Иш-Субин. Почти одновременно и у Ах-Миса в хижине появился крошка Укан.

Хун-Ахау и Ах-Мис жили, как некогда жили их отцы, простые земледельцы: они много трудились и мало отдыхали. И с каждым днем они все больше и больше привыкали к Чаламте, точно родились и выросли в этом селении.

Просыпаясь на рассвете в хижине Вукуб-Тихаша, еще не освободившись от объятий сна и навеянных им сновидений, Хун-Ахау представлял, что он в родительском доме. Казалось, что сейчас он услышит голос отца, увидит мать. Как и в детстве, вкусно пахли только что испеченные кукурузные лепешки. Такую же вареную фасоль, как та, что готовила мать, подавала ему теперь утром заботливая Иш-Кусам.

В Чаламте, как и в селениях, окружавших Ололтун, мужчины поутру шли в поле, где зеленели ровные ряды кукурузы — самого большого сокровища земледельцев. И так же золотило солнце ее листья и сушило надломленные початки, когда приближалась пора сбора урожая.

Иногда во время работы Хун-Ахау посещали неспокойные мысли. Часто задумывался он над тем, что его юношеские желания сбылись, но все только наполовину. Как и его прапрадед, он совершил большое путешествие. Но не нашел каменную голову, не нашел и зарытых около нее сокровищ. Впрочем, это не совсем так. Ведь нефритовый топорик, который ему подарила Эк-Лоль, был некогда найден возле каменной головы…

Отец говорил, что ему суждено стать воином, а он мечтал быть простым земледельцем. И вот он стал им — но раньше, хоть и совсем недолго, был воином…

Он земледелец, так почему же так неспокойно бывает у него на душе? Почему чужая боль так близка ему? Он не может уснуть, если знает, что в соседней хижине, после уплаты подати, поселились голод и нужда. Не раз и не два уже, проходя мимо каменных домов батаба и жреца, Хун-Ахау ловил себя на том, что с неприязнью думает о их обитателях.

Кстати, пророчество простодушного Ах-Миса не сбылось. Батаб никогда не обращался к Хун-Ахау за советом. А самому Хуну не раз приходилось поразмыслить — как вовремя уплатить батабу подать, сделать нужный подарок жрецу и, не обрекая семью на голод, выплачивать ежегодные подати Копану?

Неспокойные мысли и постоянные заботы избороздили лоб Хун-Ахау ранними морщинами. Впрочем, он не всегда только думал, не всегда молчал…

Вот окончился день. Умолкли голоса женщин и ребятишек. Черным покрывалом укутала землю ночь. Тихо в Чаламте, Только ветерок чуть слышно шелестит в густой листве, точно шепотом поверяет какую-то тайну.

Слышится шепот и в одной из хижин. Это Хун-Ахау беседует с пришедшими к нему друзьями, рассказывает им о своем прошлом. О тех незабываемых днях, воспоминания о которых никогда его не покидают. Внимательно слушают собравшиеся трагическую историю людей, отважных и свободолюбив вых, решившихся на неслыханное. Слушают тихо, затаив дыхание. Лишь изредка приглушенный вздох или возглас удивления раздастся в хижине.

Перед мысленным взором собравшихся встают картины, одна удивительнее другой. Им кажется, что они видят ночной Тикаль, великий Тикаль, око мира. Перед ними встают пустынные улицы и темнеющие на фоне предрассветного неба вершины пирамид, увенчанные величественными храмами. Видят они и толпу рабов, поспешно покидающих город. Слышат гулкие шаги приближающейся стражи… Восставшие уже покинули город… Вздох облегчения вырывается из груди Чуэна, самого младшего из пяти сыновей На-Цина. Все пятеро стали друзьями Хун-Ахау. Особенно старший, Маник.

Хозяин хижины продолжает свой рассказ. Нелегко говорить о поражении рабов, о своих ошибках…

— Быть может, такова была воля богов? — слышится чей-то дрожащий голос.

— Счастлив тот, к кому милостивы боги, — шепчет другой.

— Может, плохо просили жрецов, и они не передали той просьбы богам… — размышляет третий.

Хун-Ахау молчит. Как поведать людям свои трудные думы, сомнения? Дорогой ценой досталось ему прозрение. Он уже давно не верит больше жрецам. И разве не был он сам свидетелем, как покинули боги его родных, его друзей, не помогли им в страшный час испытаний…

Тихо в хижине. Но вот за перегородкой всхлипнул и застонал во сне маленький Шбаламке. Тревога за сына обожгла сердце Хун-Ахау. Он заговорил:

— Боги далеко, и они, видно, заняты более важными делами, чтобы услышать нас, маленьких людей. Но нас много, и у нас сильные мускулы, крепкие руки. Мы не боимся любой работы, лишь бы не голодали наши дети, и мы должны сами позаботиться о их судьбе. Почему мы вечно должны дрожать и ждать милости сильных? Мы кормим ненасытный Копан, оставляя голодными свои семьи. Правители, жрецы, купцы живут во дворцах и молятся в храмах, выстроенных рабами, одежда их соткана руками наших матерей и жен. Без нас они вымрут, как трутни без пчел. Так кто же кого должен бояться?

Как семена ишима, брошенные трудолюбивой рукой в плодородную почву, дарят земледельца тучными всходами, так и слова, когда-то сказанные мудрым Вукуб-Тихашем, пышным цветом расцвели в душе Хун-Ахау!

Долго не смолкают голоса в хижине. Близится рассвет; скоро выходить в поле. Молча, неслышными шагами расходятся люди. Они задумались над тем, о чем в Чаламте до Хун-Ахау не решались и помышлять.

Народная молва бежит быстро, особенно если она несет с собой надежду на лучшее. И вот уже не только в Чаламте, но и в окрестных селениях заговорили о смелом «воине из Киригуа», как стали называть Хун-Ахау.

Почему из Киригуа? Хун-Ахау только раз, и то недолго, был в этом городе. Не было там у него ни друзей, ни знакомых. Но в давние времена в Киригуа бушевало восстание, во главе которого стоял какой-то простой воин. Оно было подавлено, а предводитель замучен жестокими пытками. В смерть его, однако, люди не поверили. «Он жив, он вернется, — говорили в народе, — он принесет нам свободу и счастье». От отца к сыну, от деда к внуку переходило предание о добром, смелом воине, об освободителе, который обязательно придет.

Кто первый рассказал о нем в Копане? Вероятно, какой-нибудь несчастливец, за неуплату подати попавший в рабство. И к концу третьего года жизни Хун-Ахау в Чаламте его имя стало известно среди рабов великого города. Правда, вспоминали его больше по ночам, когда стража уставала слишком внимательно прислушиваться к тому, что делают и о чем говорят рабы.

Вот и сейчас. Спит Копан. На мягких широких постелях отдыхают самые знатные и самые богатые его жители. Долго тянется для них ночь. Но как же она коротка для рабов! Не успели они, избитые и голодные, забыться, распластавшись на грязном и холодном полу, как у дверей сарая, куда их сгоняют на ночь, уже вырастает фигура надсмотрщика. И снова на работу. Снова полный мучений и непосильного труда день.

И все же не спят рабы. Уже который день ждут они наступления ночи, чтобы поговорить о самом важном для них, самом наболевшем. Взволнованным шепотом передают они друг другу рассказ о том, что вблизи Киригуа живет человек, некогда осмелившийся поднять восстание рабов в самом Ти-кале. И еще говорят о том, что он обещает освободить рабов и в Копане. И не только рабов.

— Киригуа недалеко от Копана, — произносит высокий, плечистый раб. — Воин должен прийти сюда.

— Ты прав, Мутупуль, — обращается к высокому рабу лежащий рядом с ним юноша. — Я слышал, что воин из Киригуа силен и ловок, как владыка лесов — ягуар.

Разговор продолжает третий раб:

— Воин из Киригуа выше всех обыкновенных людей. У него такие длинные ноги, что его никто не может догнать… Он бегает так же быстро, как великий бог ветра…

— Лицо у него красивое, как у молодого бога кукурузы, — раздается восторженный голос.

— Да, да, — подхватывает кто-то, — я видел каменного бога на стене того большого храма, что стоит над рекой. Нас водили мимо него на работу. Он очень похож на воина из Киригуа!

— Я тоже видел этот храм, — снова заговорил Мутупуль. — Стены его сложены из больших каменных плит. И не один, наверное, сорвался с высоты, вырезая над входом переплетающихся змей.

— Да, именно там я видел каменного бога ишима. У него совсем молодое и очень доброе лицо. Очень доброе…

В углу сарая лежит старик. Когда-то он был земледельцем. Теперь стал рабом. Он так худ, что, кажется, жизнь едва теплится в нем. Все время молчавший, и он вмешивается в разговор:

— А может, воин из Киригуа и есть наш милостивый бог кукурузы? Только он принял вид человека, чтобы помочь тем, кто всю жизнь выращивал кукурузу. А теперь должен ворочать мертвые и холодные камни. Скорее бы он пришел сюда, добрый воин. Пока я еще жив…

— Я тоже его жду, — шепчет Мутупуль.

Все умолкли. Усталые головы падают на холодный, грязный пол. Рабы засыпают. Тихо плывет над Копаном ночь…

На протяжении трех лет Хун-Ахау не удавалось побывать в Копане — в этом великом и страшном городе. Но он не терял надежды пойти туда и отыскать брата Укана. А уже через него познакомиться с людьми, похожими на его погибших друзей. Ведь перед смертью Укан сказал ему: «Хун, если будешь в Копане… подружись с моим братом… говорят, он похож на меня».

Наконец пришел день, когда батаб разрешил Хун-Ахау и Иш-Кусам пойти в Копан, отнести туда на продажу свежую оленину и лечебные травы, которые умела находить Иш-Кусам.

Хун-Ахау с женой вышли из дому под вечер, чтобы успеть попасть на рынок ко времени начала торговли. Дорога шла мимо полей, на которых зеленели ряды кукурузы, потом пряталась в тенистой роще. И снова выбегала в поле, чтобы вновь уйти в густые зеленые заросли.

Когда стемнело, Иш-Кусам пошла медленнее, настороженно оглядываясь по сторонам. Она испуганно вздрагивала и прижималась к мужу, когда у них из-под ног внезапно поднимались разбуженные ими стайки маленьких голубей. Когда же дорога уводила путников в рощу, Иш-Кусам казалось, что за каждым деревом кто-го прячется. Один раз она даже вскрикнула — мимо них бесшумно пролетела сова, птица ночи. Ее появление считалось предзнаменованием какого-то важного события: ведь совы — посланники подземных богов.

Хун-Ахау и Иш-Кусам еще были в пути, когда забрезжил рассвет. Весело подсмеивался Хун над ночными страхами жены, но и она скоро о них позабыла. Вот уже первые лучи солнца заблестели в капельках росы. Роса быстро высыхала. Воздух наполнялся запахом цветов. Время от времени Иш-Кусам останавливалась и срывала маленькие белые лилии или толстые стебли тишсулы*, увенчанные пучком душистых светло-пурпурных цветов. Но вскоре ей пришлось бросить свой букет, чтобы освободить руки: на пути им встретилась поляна, поросшая йаш-пайальче*, травой, очень полезной для заживления старых ран. Ее можно было продать в Копане.

Теперь Иш-Кусам уже не пугалась, а как ребенок радовалась неожиданно вылетавшим из-под кустов пестрым фазанам или маленьким попугаям. Птицы встревоженно кружились на месте, пока путники не проходили мимо. Но долго смотреть на них не было времени. Солнце поднималось все выше, и нужно было торопиться.

Замедлили они шаги только тогда, когда показался вдали, за рекой, акрополь Копана, вознесшийся над окрестной долиной.

Окраины великого города были застроены хижинами бедноты, мало чем отличавшимися от хижин Чаламте. У входа в одну из них, покосившуюся, имеющую вид давно заброшенного жилья, стояла пожилая женщина. Ее доброе лицо понравилось Хун-Ахау, и он обратился к ней с просьбой разрешить ему и его жене переночевать в ее доме. Он понимал, что за один день не найдет брата Укана.

— Почему же нет, — ответила женщина. — Мой дом стар, во для вас в нем найдется место. Только угостить мне вас нечем. — Она скорбно вздохнула и продолжала: — Боги послали мне только одного сына. Он работал на постройке нового храма, под его руками камень оживал. Жрец говорил, что мой мальчик много о себе возомнил и разгневал богов. Потому-то на него и упал тяжелый камень. И теперь мой сын в Шибальбе*, царстве мертвых…

Иш-Кусам порывисто обняла несчастную мать, а Хун-Ахау незаметно положил в уголке хижины кусок оленины. И они пошли дальше, обещая вечером возвратиться.

Чем ближе к центру города, тем богаче становились постройки — видимо, жилища знатных людей. И с каждым шагом Иш-Кусам все ближе прижималась к мужу, пораженная и испуганная всем тем, что она видела сегодня впервые в жизни.

Наконец они вышли на широкую площадь, раскинувшуюся у подножия акрополя — большого искусственного холма, воздвигнутого в центре Копана. На нем высились несколько ступенчатых пирамид. Каждую венчало здание храма-святилища, украшенное большим гребнем.

На площади и по лестницам, ведущим в акрополь, сновало множество людей; был рыночный день, и в город сошлись жители окрестных селений. Наши путники быстро смешались с толпой. Никто не обращал на них внимания.

Там и сям, в разных углах площади, возвышались стелы. Каменные лица древних повелителей бесстрастно взирали на проходивших; их руки крепко сжимали символы власти. Иш-Кусам хотелось рассмотреть их, но муж торопился.

Они поднялись еще по одной лестнице, обошли угол огромного храма и оказались на новой площади. С левой стороны она заканчивалась обрывом. За извилистым руслом реки внизу, среди куп разбросанных по равнине деревьев, виднелись белые здания — загородные дворцы знатных людей Копана. Только теперь путники поняли, как высоко они поднялись от окраины города. Далеко вокруг простирались поля, хижины селений, рощи…

От вида, раскрывшегося перед их глазами, оторваться было трудно. Хун-Ахау почувствовал, что и его захватил могучий город, — Копан был не похож ни на далекий Ололтун, ни на Тикаль. И они шли дальше, с любопытством поглядывая по сторонам.

Вдруг Иш-Кусам испуганно остановилась. Перед ними была широкая лестница; она вела к еще одной площади. По обеим сторонам этой лестницы стояли большие каменные ягуары со страшными оскаленными мордами. Каждый из них вытянул в направлении лестницы лапу, оба точно вздыбились. На оранжевых туловищах этих чудовищ были сделаны специальные углубления, в которые были вделаны полированные диски из черного обсидиана, точь-в-точь как пятна, которыми природа разрисовала шкуры ягуаров. Благодаря этому статуи казались совсем живыми. Они-то и испугали Иш-Кусам.

— Хун, я боюсь, — прошептала она.

— Глупенькая, это же не звери, это только камень. И сделали из него ягуаров человеческие руки. Быть может, над ними работал и сын той доброй женщины, которая обещала нас приютить.

Иш-Кусам виновато улыбнулась, но все же заторопилась, чтобы скорее уйти от страшных скульптур. Они поспешили дальше и, запутавшись в переходах, спусках и подъемах, не заметили, что повернули назад. Наконец муж и жена вышли на какую-то новую, небольшую и узкую площадь. С одной ее стороны раскинулся стадион для игры в мяч. С другой — начиналась очень широкая лестница. На стадионе, видимо, упражнялись игроки; слышались голоса и удары тяжелого мяча. Хун-Ахау отвернулся. Он слишком хорошо помнил, чем оканчиваются подобные игры. Отвернулся — и остановился как вкопанный…

Много прекрасных зданий видел Хун-Ахау в Тикале. Но при виде этой лестницы и он замер в изумлении. Перед первой ее ступенью стоял алтарь, украшенный гигантской змеиной маской, и стела. Но не они были самыми замечательными украшениями лестницы. Все ее ступени покрывала причудливая вязь иероглифов; каждый из них был замечательным по тонкости рисунка, вся же эта гигантская надпись рассказывала о наиболее значительных, подчас выдающихся событиях в истории Копана на протяжении почти двух столетий.

Но не иероглифы, которых ни Хун-Ахау, ни Иш-Кусам не умели читать, поразили их — с обеих сторон лестницы, на широких балюстрадах, высилось множество скульптур: одни из них изображали извивающихся змей, другие — птичьи головы. Среди иероглифов были также размещены на рельефах отдельные фигуры людей. Они, полулежа в небрежной позе, казалось, отдыхали, внося разнообразие и еще больше украшая покрытую письменами лестницу.

Но и это было еще не все. Через каждые десять ступеней в центре стояли троны, на которых восседали каменные владыки в нарядных одеяниях; на головах у них красовались шлемы с пышными плюмажами. Рука мастера точно передала все мельчайшие детали. Яркие краски, наложенные на скульптуры, играли в солнечных лучах, как радуга.

Смешавшись с толпой, зачарованные, поднимались по ступеням чудесной лестницы Хун-Ахау с женой. Им даже немного страшно было становиться на камни, так пышно разукрашенные.

На одной из широких площадок работало человек десять рабов. Они укрепляли выступ, на котором возвышалась статуя какого-то божества. Прохожие равнодушно проходили мимо, не оглядываясь на работавших. Один из рабов, совсем уже старик, страшно худой, внезапно упал. Тотчас надсмотрщик, подняв палку, бросился к нему. Но в это время со стороны стадиона раздались громкие крики. Видимо, игра пришла к концу. И надсмотрщик, решив, что упавший не уйдет от наказания, отбежал в сторону, чтобы посмотреть, что происходит на стадионе.

— Подожди меня здесь, — поспешно проговорил Хун-Ахау жене, показывая ей на противоположную балюстраду. Сам же подбежал к упавшему, поднял его голову и быстро протянул ему кукурузную лепешку. Старик стал жадно есть, глотая непережеванные куски и со страхом поглядывая в ту сторону, куда скрылся надсмотрщик.

Побросав работу, рабы окружили Хун-Ахау.

— Откуда ты?

— Он похож на воина из Киригуа, — тихо сказал самый молодой раб.

— Да, я знаю, что меня так называют иногда, — удивленно ответил Хун-Ахау. — Но я живу в Чаламте.

Его уже не слушали.

— Воин из Киригуа! Я дождался твоего прихода, — прошептал старик.

— Это он, воин из Киригуа! — пронеслось над площадкой.

И тогда один раб, высокий и плечистый, расталкивая остальных, приблизился к Хун-Ахау и проговорил:

— Сейчас уходи, пока не вернулся надсмотрщик. Но ночью мы будем ждать тебя. — Он тут же объяснил, как пройти к хижине, в которой ночуют рабы, и добавил: — Спросишь меня, меня зовут Мутупуль. Мы давно ждем тебя…

Издали показалась фигура надсмотрщика; Хун-Ахау отошел в сторону, взял за руку Иш-Кусам и направился вниз по лестнице. Все произошло так быстро, что в толпе людей, поднимавшихся в храм и спускавшихся из него, никто ничего не заметил. Наши путники как ни в чем не бывало пошли дальше, расспрашивая, как пройти на рынок…

Вернулись они в Чаламте только на пятый день.

— Жена в дороге заболела, — оправдывался Хун-Ахау, положив перед батабом подношения, купленные почти что на всю выручку от проданных товаров.

Кавох отнесся к этому равнодушно, но подарки взял.

В тот же день ближайшие друзья узнали, что задержался он в Копане не из-за болезни Иш-Кусам.

Снова уснуло Чаламте. И снова в хижине у Хун-Ахау собрались друзья.

— Четыре ночи подряд, — рассказывал он, — мне удавалось пробираться в сараи, в которых ночуют рабы. Среди них немало забитых, всего боящихся, нерешительных. Но большинство не такие. И я много советовался с лучшими из них. Особенно с одним, его зовут Мутупуль. Он свел меня с самыми смелыми, самыми решительными. Все говорят одно: дальше нельзя терпеть…

— Дальше нельзя терпеть, — отозвался Эсанаб. Он накануне уплатил подати и батабу, и в Копан. Теперь его семье нечего было есть. — Ни зерна ишима, ни единого боба не осталось в моей хижине, — с отчаяньем в голосе проговорил он, обращаясь к собравшимся.

— Дальше нельзя терпеть! — поддержали они его.

— Что же нам делать? — спросил Ах-Мис.

— В Копане, — начал Хун-Ахау, — мне рассказали историю одного города. Города этого больше нет, его съели джунгли. Никто точно не знает, что произошло. Одни считают, что не выдержали рабы, восстали и разрушили город. Другие объясняют по-иному: рабы, ремесленники и землепашцы сговорились и покинули город, ушли навсегда в новые земли, подальше от своих властелинов. А без них город умер…

Хун-Ахау замолк и оглядел слушавших. Поняли ли они его? Вот Эсанаб поднял голову, в глазах его затаенный огонь.

— Когда наши женщины растирают кукурузу на лепешки, — тихо сказал он, — они берут зерно небольшими пригоршнями. Так его легче растереть. Нас тоже разотрут и уничтожат, если мы не пойдем все вместе!

— Куда пойдем? — раздался испуганный голос.

— Дорога у нас только одна, — отчетливо произнес Хун-Ахау. — На Копан! Рабы ждут нас!

— Помогите нам, боги, — сказал старый На-Цин, — будьте милостивы к нашим детям!

— Нашим детям должны помочь мы сами, — тихо возразил Хун-Ахау.

Он и не подозревал, что слова эти окажутся пророческими, а участь маленького Укана в скором времени решит очень многое, и не только в его судьбе…

Прошло несколько месяцев, и новое бедствие обрушилось на земледельцев: засуха. Все на полях горело и сохло. Денно и нощно молились жрецы, принося богам обильные жертвы. И все чаще собирались в хижине Хун-Ахау люди, все чаще приходили гонцы из соседних селений к «воину из Киригуа».

— Что делать? Как жить дальше? — спрашивали они.

А засуха не прекращалась. Ни единой капли дождя не упало на иссохшую, покрывшуюся трещинами землю.

Верховный жрец Копана разослал своих помощников отбирать в селениях детей для очередных жертвоприношений.

— Боги требуют крови! — кричали они страшными голосами, — Боги требуют крови, они обратят ее в дождь. Счастливы родители, чьи дети утолят своею кровью жажду богов!

И в Чаламте пришел посланец, смерти. Он велел всем жителям собраться на площади у маленького храма. Рядом с собой он поставил батаба и жреца Чаламте, согнувшегося от старости Хапай-Кана.

Посланец верховного жреца долго выкрикивал проклятия нечестивцам, разгневавшим самого Кинича-Как-Мо. А потом указал на крошку Укана, единственного сына Ах-Миса, и сказал, что берет его в Копан, что на него пал счастливый жребий быть принесенным в жертву могучему владыке гроз, Одноногому.

Дико вскрикнула жена Ах-Миса. Испуганно замахал на нее руками старый Хапай-Кан.

Ах-Мис, сильный великан Ах-Мис, пошатнулся. Дрожащими руками прижал к сердцу сына, чтобы в последний раз приласкать своего единственного ребенка, обреченного на страшную смерть.

Молча, держа на руках Шбаламке, стоял рядом с Иш-Кусам Хун-Ахау. В один из дней, проведенных в Копане, он видел, как жрецы принесли в жертву богам какого-то человека. И сейчас он живо представил себе участь маленького Укана. Представил, как жрецы покроют его нежное тельце лазурью, якобы очищающей будущую жертву. Потом ребенка торжественно поведут во двор храма. Вокруг соберется испуганный народ. Жрецы будут выть свои заклинанья. И под этот дикий вой ребенка подведут к алтарю, большому круглому камню. По случаю торжественного жертвоприношения алтарь тоже выкрасят лазурью. Жрецы поспешно бросят несчастного спиной на камень, вчетвером схватят его за руки и ноги, чтобы перегнуть пополам бедное маленькое тельце… Они это ловко делают и со взрослыми людьми!

Картина, которую представил себе Хун-Ахау, была настолько страшной, что он больше не мог сдержать клокотавший в его груди гнев. И голосом, подобным рыку раненого ягуара, он крикнул:

— Нет, этого не будет! Уходи, жрец! Мы не отдадим тебе нашего ребенка!

Толпа заволновалась. Старики испуганно запричитали, закачали головами, замахали руками. Но молодежь не испугалась. Вместе с Ах-Мисом окружили они Хун-Ахау. И уже многие, решительно выступив вперед, повторили вслед за своим предводителем:

— Уходи, жрец! Мы не отдадим тебе ребенка! Уходи прочь, посланец смерти!

Жрец от неожиданности сразу не нашелся, что ответить. Зато Хун-Ахау уже более спокойно, уверенно продолжал:

— Уходи! Вам не удастся погубить этого ребенка. Довольно убивать людей. И богам уже стало тошно смотреть на вас. Смотреть, как жрец каменным ножом рассекает жертве грудь. А потом своей грязной лапой схватывает сердце невинной жертвы и, подобно дикому зверю, вырывает его из груди, еще живое… Еще бьющееся… Даже боги содрогаются, когда жрецы смазывают их лица свежей кровью только что заколотого ими человека. Ни в чем не повинного! Довольно! Хватит! А если вам так уж хочется, то убивайте друг друга, а нас и наших детей больше не смейте трогать!

Жрец из Копана, никогда не слышавший таких дерзких слов, от ярости запрыгал на месте, закричал, точно его только что ужалила ядовитая змея. Он угрожал жителям Чаламте небывалой карой богов. Он выкрикивал чудовищные проклятия нараспев, то вздымая, то опуская руки. Глаза его сверкали, и старый, привычный страх снова зашевелился в душах многих людей. А вдруг эти страшные угрозы сбудутся? Чей голос ближе к уху богов, из чьих рук они привыкли получать жертвы? Что делать?

«Что делать?» — лихорадочно думал и Хун-Ахау. И решился. Став прямо перед разъяренным жрецом, крикнул ему:

— Убей меня!

Жрец, как будто споткнувшись на полуслове, замолчал. Его глаза быстро перебегали с лица на лицо, стараясь понять смысл происходящего.

Воспользовавшись молчанием, Хун-Ахау продолжал:

— Ты угрожаешь нам ужасами в будущем за то, что мы хотим нарушить ваши законы. Так покажи свою силу, убей меня сейчас, здесь же! Пусть кара богов падет на мою голову, но сразу же, зачем ждать долгие годы? Вот я перед тобой и жду! Я вызываю гнев богов на себя! Пусть я умру сейчас же! Но если этого не будет, то твои боги бессильны и тогда я убью тебя! Я жду!

И все окружающие увидели, что на лице жреца явственно показался страх. Хун-Ахау медленно поднял свой нефритовый топор, с которым он никогда не расставался, и, когда противник, не выдержав напряжения, повернулся, чтобы бежать, свалил его одним ударом.

Победный крик разнесся над селением; страхи сразу были позабыты. Правда, не всеми.

— Что ты наделал, несчастный! — в ужасе завопил батаб.

— Теперь мы все погибнем, — вторил ему Хапай-Кан.

Но Хун-Ахау, высоко подняв топор, снова обратился к толпе:

— На Копан! Пойдем из селения в селение, пойдем в Киригуа! К нам присоединятся рабы. И все вместе — на Копан!

Сметая батаба, жреца и нескольких оставшихся на их стороне стариков, люди двинулись за Хун-Ахау. Вышли на белую дорогу, оставляя позади и Чаламте, и всю свою прошлую жизнь.

— На Копан! — гремело над полями, разносилось в лесах, увлекая вслед за «воином из Киригуа» все новые толпы людей.

И точно в ответ им загрохотало небо. Из долгожданной грозовой тучи, осветив возбужденные, ликующие лица, вырвалась и блеснула молния. Огненным зигзагом прорезала небо. А за ней на раскаленную землю хлынули струи долгожданного животворного дождя. Они уносили, смывали не только пыль, но и многолетние страхи, наполняя сердца решимостью, отвагой, верой в правоту своего дела.

Мы расстанемся с нашими героями в начале их нового пути. Удалось ли им на этот раз победить, какой путь избрали они, завершили ли они начатое? Всего этого мы не знаем. Не знаем, как сложилась дальнейшая жизнь Хун-Ахау, Ах-Миса, Мутупуля, маленьких Шбаламке и Укана…

Но сухие и точные данные археологии свидетельствуют, что меньше чем через полвека после описываемых событий могучие майяские города центра и юга стали добычей джунглей. Мы не знаем, пал ли Копан, как и Тикаль, и Ололтун, под натиском восставшего народа. Или, быть может, и земледельцы, и рабы перестали работать на своих угнетателей и ушли далеко-далеко от своих родных мест, оставив владык и жрецов погибать как трутней в заброшенном улье. Но известно, что эти города, один за другим, прекратили свое существование, и первым из них был Киригуа. И нет сомнения, что в могучих вспышках народного гнева, по какому бы пути ни пошли восставшие, созрели семена, посеянные юношей из Ололтуна, храбрым «воином из Киригуа», и его славными товарищами.

Ахау — «Владыка» — звание любого знатного лица у древних майя, один из титулов правителя города-государства.

Ахау-ах-камха — титул второго по знатности лица в государствах майя, обычное название наследника престола.

Объяснение слов, отмеченных звездочкой, смотри в конце книги.

Подлинный текст из эпоса майя «Пополь-Вух».

Имя «Хун-Ахау», как мы уже говорили, обозначает: «Один владыка».

Эк-Лоль намекает на трон Тикаля, который должен унаследовать Кантуль. Подобные ставки имели место в действительности: в начале XVI века правитель Тескоко Несауалпилли в игре с повелителем ацтеков Мотекусомой II поставил все свои владения против трех индюков и выиграл.