Очередные гонки по трассе Земля – Луна – Земля отличались от всех предыдущих тем, что в них впервые участвовала женщина.

Доктор Лайт включил спортивный канал космовидения и со спутанными чувствами нежности, грусти, тревоги следил за последними приготовлениями к старту. Естественно, что все телекамеры, лишь мельком показав гонщиков-мужчин, сосредоточились на Маргарэт. Крупными стереоскопическими планами демонстрировалась вся процедура переодевания, когда Маргарэт, словно забыв о том, что на нее смотрят миллиарды глаз, с беспечностью женщины, оставшейся одной в спальне, сбрасывала с себя все верхнее и нижнее, критически обозревала в зеркале свою фигуру, принимала душ и не спеша облачалась в доспехи космической гонщицы.

Захлебываясь азартом соучастия, телерепортер Фред Биллинг знакомил зрителей со спортсменкой. Называл он ее при этом не по имени, а «прекрасная Рэти» – прозвищем, присвоенным ей еще в студенческие годы.

– Смотрите, как спокойно прекрасное лицо самой богатой невесты и самой отважной девушки в мире! – призывал Фред. – Рэти не знает, что такое страх. Вы уловили тень сожаления в ее глазах… Это и понятно! Ведь она расстается с бельем «Годфужер компани», которое неизменно облегает ее обольстительное тело. Но это ненадолго. Вернувшись победительницей, прекрасная Рэти снова наденет лучшие в мире вещи «Годфужер»… До вас доносится аромат тонизирующего душа из морской воды и косметических средств «Шмальц корпорейшн». Он поможет очаровательной гонщице сохранить свежесть и бодрость на протяжении всей миллионнокилометровой трассы.

С нарастающим восторгом Фред перечислял названия фирм, финансировавших гонки.

Прежде чем скрыться в кабине корабля, Рэти улыбнулась и лениво взмахнула рукой.

Вот так же девять лет назад смотрела она на Лайта в течение целого часа, когда случайно забрела в аудиторию, где он развивал свои мысли. Ее уже тогда называли колдуньей и уверяли, что она способна увлечь любого мужчину. Лайт запомнил ее глаза и не очень удивился, когда в тот же вечер снова увидел ее в своем оптитроне. Она сказала:

– Я сейчас к вам приеду и надеюсь, что не пожалею об этом.

Весь вечер она заставляла Лайта думать вслух и слушала внимательно, с непритворным восхищением. А ее короткие, большей частью уместные реплики доказывали, что она не только слушает, но и кое-что понимает.

– Мне понравилось ваше изречение, – сказала она, – «Человек не венец творения, а примитивная, хрупкая и далеко еще не завершенная конструкция». Эта мысль не так глупа, как может показаться.

– Последней фразой охарактеризовал вас один наш общий друг, – улыбнулся Лайт.

– Дэви Торн, – догадалась Рэти, – импозантно оформленная дрянь. Вернемся к вашей мысли. Если я вас правильно поняла, вы намерены вместо нынешних людишек создать нечто новое, более совершенное.

– Вы меня плохо поняли, Рэти. Никого «вместо людей» я создавать не собираюсь.

– Очень жаль. Из-за чего тогда весь шум?

– Вас это действительно интересует?

– Еще один такой вопрос – и я рассержусь. Если вы думаете, что я пришла, чтобы для разнообразия переспать с мыслителем, то это хотя и делает честь вашей проницательности, но еще не исчерпывает моих интересов.

– Я боюсь, что вы слушаете меня только из вежливости.

– Этой добродетелью я не страдаю. Или говорите серьезно, или я вас пошлю к черту.

– Пеняйте на себя… Хотите знать, с чего все началось? Ну, не самое начало, а почти…

– Разумеется.

– После разных злоключений у меня вдруг появилось свойство, которому и названия не найти… Иногда… Обычно это случалось по ночам в абсолютной тишине. Меня со всех сторон обступали звуки. Близкие и далекие, даже самые далекие, которых я никогда не слышал и слышать не мог. До меня доносились… Я слышал плач маленьких детей, больных детей, терзаемых наследственными недугами, бактериями, вирусами, токсинами, всем, что сотворила эта милая природа. И еще – как скулят, томимые голодом и жаждой, детеныши животных. Я слышал хруст костей, перемалываемых зубами более ловких хищников. Мне мешали спать стоны и хрипы женщин, мужчин, страдающих от боли и грязи умирания…

Лайт остановился, словно прислушиваясь к тем же неотступным звукам. Заметив на лице Рэти выражение испуга, он улыбнулся:

– Не бойтесь. Я рассказываю о том, что было. Эти галлюцинации давно исчезли.

– Врете! – откликнулась Рэти. – Вы и сейчас слышите эту симфонию смерти… И заставили услышать меня.

– Может быть, сменить пластинку?

– Не нужно. В вашем исполнении мне эта музыка нравится.

– Нормальные люди не должны слышать того, что слышал я. Иначе они перестанут быть нормальными. У них даже выработался особый механизм защиты – этакие заглушки… Это отражено в моем законе эмоционального воздействия.

– Я о нем не слыхала.

– Он еще не вошел в учебники, – серьезно отметил Лайт. – Состоит из двух положений. Первое: «Любое событие воспринимается человеком через призму его личных интересов».

– Я бестолкова и нуждаюсь в иллюстрациях.

– Ну, примеров сколько угодно! Каждый день происходят катастрофы, люди убивают друг друга. Но все это производит на вас меньше впечатления, чем какое-нибудь пустяковое происшествие, причинившее вам личную обиду. Равнодушие к судьбам посторонних – обычное явление, неужели его нужно иллюстрировать?

– Не нужно. Второе положение?

– «Сила эмоционального воздействия обратно пропорциональна времени и пространству, отделяющим человека от этого события». Например. Если сегодня погибнет ваша любимая собачка, это расстроит вас больше, чем известие с другого континента, что в этот же день погибло сто тысяч человек, или воспоминание об утрате близкого родственника, происшедшей десять лет назад. Когда пространство или время достаточно отдалены, любые, самые ужасные события оставляют людей равнодушными. Так мы воспринимаем, а точнее – забываем уроки истории. Мне этот закон помогает многое понять в поведении людей. Вы не со гласны со мной?

– Очень миленький закон. Но вы, кажется, ему неподвластны?

– Да, казалось бы, одолевавшие меня звуки нарушали этот закон. Никакого отношения к моим личным интересам они не имели и были безмерно далеки. Но это противоречие – мнимое. Симфония боли и смерти будила во мне не эмоции, а мысли. Именно тогда я пришел к окончательному выводу, что ненормальна вся жизнь, все бытие. Потому что критерии нормальности выводятся разумом, а природа действует без мысли, без плана, без цели, по своим, стихийно сложившимся, бездушным законам… Отсюда все и пошло…

– И вы решили начать с ней борьбу?

– Это человек делает давно – борется с природой, пытается ее обуздать, стремится подчинить ее разумному началу. Но делает робко, с оглядкой, льстит ей, подражает, боится взяться за главное. А я не боюсь.

– А что – главное?

– Я хочу доказать, что в наших силах создать живое существо на принципиально иной основе. Мы располагаем гораздо более богатым набором материалов, чем тот, которым манипулировала природа. Причем она это делала примитивнейшим методом проб и ошибок, не считаясь ни со временем, ни с жертвами. А мы вооружены ясной целью и арсеналом современной технологии. Я создам материал, для жизнедеятельности которого не нужно будет ничего, кроме энергии света. Этот материал я назвал витагеном. Он не будет бояться перепадов температуры, вакуума, радиации. Практически он станет бессмертным. Человек, скроенный из витагена, не будет нуждаться ни в органической пище, ни в воде.

– Он не будет есть? – не без удивления спросила Рэти.

– И пить. И дышать – в нашем понимании.

– Мне его жаль.

– Напрасно. Он потеряет радость насыщения, но зато избавится от страданий голода, от болезней органов пищеварения, от прелести так называемых естественных отправлений. Он утратит способность наслаждаться чистым воздухом, зато ему станет неведомым удушье. Но все это пустяки! Замена нашей бренной плоти откроет перед человеком будущего такие источники информации, о которых мы и мечтать не можем. Он увидит и услышит скрытые от нас краски и звуки. Бессмертие даст ему безграничную власть над временем. Представьте себе, Рэти, какую силу обретет мозг, освобожденный от забот выживания и от страха смерти. Каким глубоким и стойким станет счастье познания и творчества, когда все ресурсы интеллекта сосредоточатся на расшифровке тайн бытия, на освоении беспредельной Вселенной! Разум поможет людям в короткий срок победить и свою глупость, и болезни, и смерть.

Лайт увлекся. Его глаза сияли, как будто он видел не милую, внимательную девушку, а то совершенное создание, которое жило в его воображении. Рэти хотела что-то спросить, но он остановил ее движением руки:

– Погодите. Мы подходим к главному. Ведь беда нынешнего человека не только в его физическом несовершенстве. Если бы только это! Скажите, Рэти, часто вы встречаете людей, которые вызывали бы у вас восхищение гармоничным сочетанием смелого ума и благородной души?

– Сегодня встретила впервые.

– Я спрашиваю серьезно.

– И я не шучу.

– Разве не ужасно, что так много людей не желают думать ни о чем, кроме своих шкурных дел?

– А может быть, они ни о чем другом думать не способны?

Вопрос был неожиданным и заставил Лайта уважительно взглянуть на Рэти.

– Вероятно, вы правы, – есть и такие… Тем хуже.

– Кому?

– Всем. Нежелание и неспособность думать – разные проявления одного и того же порока. Единственное, что определяет у большинства отношение к истине…

– Ее последствия для личных интересов человека, – закончила Рэти. – Я цитирую ваш закон об эмоциях. Разве он не подходит к этому случаю?

– Умница, Рэти, – одобрительно кивнул Лайт. – Тогда вам не нужно доказывать, что поступками людей слишком часто руководят самые низменные эгоистические чувства.

– Конечно, не нужно. Я это вижу каждый день, с детства, у всех. Меня это даже не удивляет.

– Самое страшное, что никого не удивляет. Сколько людей делают только то, что выгодно им, а на других им наплевать. Они живут в страхе перед личными потерями, перед угрозой своему благополучию, своей карьере. Страх рождает трусость, а трусость – мать раболепия, двуличия. Отсюда – постоянная готовность совершить подлость. И все это никого не удивляет. Все уверены, что иначе и быть не может.

– А разве не так?

– Должно быть не так! Слишком дорого обходится людям их эгоистическое скудоумие. Интеллект человечества еще в колыбели. Прошло очень мало времени, какие-то тысячи лет, с тех пор, как человек начал мыслить. Если довериться естественному ходу событий, понадобится еще тысяча веков, пока разум станет главенствующей силой и вытеснит недомыслие, суеверие, невежество.

– Подождем, – улыбнулась Рэти.

– А ждать мы не можем! – Лайт не ответил улыбкой на улыбку. – Слишком много на свете зла, страданий, горя.

Рэти, набросав на пол все мягкое, что подвернулось под руку, уютно устроилась в углу комнаты и внимательно следила за Лайтом, часто вскакивавшим с кресла, чтобы вытянуться перед ней во весь рост или сделать несколько широких быстрых шагов. Давно уже она не испытывала такого душевного покоя. Она сидела и слушала, не расплываясь в наркотическом тумане бездумья, и ей не было скучно и никуда не хотелось бежать, чтобы испытать что-то новое, более острое. Глядя на широколобое, темноглазое, удивительно подвижное лицо Лайта, она усмехнулась неожиданно пришедшей мысли – ей действительно впервые встретился человек, опьяненный своими мыслями, полный до краев, даже перехлестывавшим через край чувством ответственности за судьбу всех живущих на Земле.

– Чему вы ухмыляетесь? – спросил Лайт без обиды и подозрительности.

– А что изменится, когда появится ваш этот…

– Называйте, как он этого достоин: чев – Человек Величественный.

– Пусть будет чев. Мне не совсем ясна его роль.

– Признайтесь, что вы не верите в возможность его создания.

– В эту минуту – верю.

– И на том спасибо. А все остальные, за исключением одиночек, не верят даже на минуту. Поэтому уже своим появлением он заставит поверить в реальность бессмертия.

– А вы уверены, что оно необходимо? Мне иногда кажется, что эта канитель и без того слишком затягивается. Если разобраться, то жизнь – чертовски однообразная и скучная процедура.

– Разумеется, Рэти! – обрадовался Лайт. – Конечно, скучная! Жить, без цели и смысла перемалывая дни. Да еще разбираться в смысле жизни! Это самое опасное. Все религии запрещали задавать вопросы и разбираться. За первую же попытку что-то узнать и понять человек был изгнан из рая. Аргументация трусливых защитников жизни неотразима: родился – живи! Вот тебе и весь смысл. Терпи. Жди, пока осушишь всю чашу страданий. А почему? Зачем? Не твоего ума дело. Пути неисповедимы…

– Вы не ответили на мой вопрос о роли чева.

Лайт долго расхаживал по комнате, будто забыв о своей гостье. И ответил без прежней уверенности в голосе:

– Мне самому многое неясно, Рэти. Уж очень сложным и загадочным выглядит в моих мечтах это создание. Ясно мне только одно: не вместо нас, а рядом с нами появятся мудрые помощники – чевы. Они станут воплощением того Разума, на силу которого всегда возлагали свои надежды лучшие представители человечества. Они помогут людям осуществить древнейшую мечту о жизни без неурядиц, войн, лжи, несправедливости – мечту о счастье для всех.

– Вот в это верится мало. И без ваших чевов тесно на Земле, ступить некуда.

– Они никого не стеснят. Ведь им не нужны будут наши жалкие укрытия от непогоды и чужих глаз. В их распоряжении будет весь космос. И никого они не объедят, потому что им не нужен будет наш хлеб.

Лайт вдруг запнулся, покраснел и закончил виноватым лепетом:

– Простите, я заговорил о хлебе и вспомнил, что мы еще не чевы. Я забыл предложить вам поесть.

– Ты предлагал, Гарри, как только я вошла. Предложил автоматически и даже не расслышал моего ответа. Я действительно проголодалась. Не беспокойся, я сама все найду.

Как на редкостное зрелище смотрел Лайт на девушку, передвигавшуюся по его квартире с такой непринужденностью, будто она давно здесь жила. Рэти обшарила холодильную и термическую камеры, расставила тарелки и бокалы.

– Я удивляюсь, как мне повезло, – признался Лайт. – Разве это не чудо, что ты у меня?

– Такие чудеса я совершаю часто.

Они ужинали молча, как сильно проголодавшиеся люди.

– А мне все-таки жаль твоего чева, – сказала Рэти. – Не суметь поесть… Кстати, а как он будет размножаться?

– Не знаю, Рэти. Я еще очень многого о нем не знаю. Могу только предполагать, что все его чувства – и любовь, и наслаждение – все будет неизмеримо сильнее наших…

Лайт действительно знал тогда очень мало, гораздо меньше, чем ему казалось.

– Слава богу, что ты не чев, – зевая, проронила Рэти. – Я очень устала, милый. Пойдем спать.

Корабли, участвовавшие в гонке, ушли со старта. Лайт не собирался следить за всеми перипетиями соревнования – за прохождением контрольных пунктов и маневрированием на трассе. Он выключил передачу, но тут же зазуммерил оптитрон. Лайт увидел улыбающуюся Рэти. Как она умудрилась набрать его номер после только что перенесенной перегрузки, он понять не мог.

– Гарри! Ты помнишь, какой сегодня день?

– Помню, Рэти. (Это была дата их первой встречи.)

– Я хочу отметить его победой.

– Будь осторожна, дорогая.

– Подойди ближе. Еще ближе!

Лайт приник к объемному изображению, словно висевшему перед ним, и его глаза слились с глазами Рэти, летевшей по трассе Земля – Луна – Земля.

Еще один человек следил за каждым движением Рэти с чувством особой заинтересованности. В отличие от Лайта он находился высоко над Землей, в своей резиденции, вращавшейся на персональной орбите.

В космосе вращались сотни сооружений самой причудливой архитектуры. Фантазия зодчих, освобожденная от оков земной статики, создавала здания никогда ранее не виданных пропорций. Многообразным было и их назначение. Исследовательские лаборатории соседствовали со спортивными базами, дворцы науки – с экспериментальными заводами. Многие из них были возведены под эгидой международных организаций. Другие олицетворяли техническую мощь отдельных стран, давно покончивших с частным предпринимательством.

И лишь один искусственный космический островок являлся личной собственностью. Владел им самый богатый человек «последнего бастиона демократии».

К тому времени, которому посвящено наше повествование, от Сэма Кокера VI, каким он родился 118 лет назад, осталось немного. В груди его билось пластозиновое сердце; пищу перерабатывали органы, скроенные из прочнейшего гистапсона; безотказно действовали сантопроновые почки… Даже глаза Сэма, недавно вновь пересаженные от почти погибшего юноши, светились, как им и положено в двадцать лет.

Для полной реконструкции Кокера, по мнению его родственников, не мешало бы еще пересадить в его черепную коробку чей-нибудь мозг – более молодой и поворотливый. Ему намекнули на это еще лет сорок назад. Но Сэм пришел в ярость. Он был уверен, что самым богатым человеком в мире может быть только самый умный. А богаче Сэма не было никого.

– Зачем мне мозг какого-то болвана, который не сумел даже сколотить приличного состояния? – кричал он. – Я вижу вас насквозь. Вы хотите, чтобы от меня ничего моего не осталось, кроме ягодиц. Мой мозг – это я. А я – это деньги. А деньги – это всё!

В словах Кокера был тот резон, что его финансово-промышленной империей все равно не мог бы руководить один человек, какие бы молодые и гениальные мозги у него ни были. Сэму не довелось быть ни на одном заводе, и он понятия не имел, как делаются вещи. Но ему принадлежали контрольные пакеты акций множества международных компаний, производивших все виды оружия, а попутно еще разные товары – от собачьих ошейников до транспланетных кораблей. Даже фамилий всех президентов и председателей этих фирм Кокер не мог бы запомнить, если бы и пожелал загружать свою память всякой чепухой.

Башковитым администраторам и ученым, юристам и кудесникам рекламы платили достаточно, чтобы машина, вырабатывавшая прибыль, действовала без перебоев. А как они этого добиваются, Кокер и знать не хотел. У него и без того хватало о чем думать.

С тех пор как восемнадцать лет назад, в день своего столетия, Сэм VI стал первым в мире владельцем личной орбиты в ближнем космосе и поселился в грандиозном, комфортабельном Кокервиле, он ни разу не навестил опротивевшую Землю и исчез с глаз телезрителей. Даже воспоминание о толпах людей, заполонивших сушу и море, вызывало у него тошноту.

В мире творилось черт знает что. Каждый день эти расплодившиеся двуногие готовили новые каверзы, ничего хорошего не сулившие… Чтобы не захлебнуться и не утонуть в бурном потоке новостей, которые обрушивались на Кокервиль по всем каналам глобальной связи, мало было бы и десятка помощников. Для оценки, сортировки, выжимки и обобщения поступавшей информации при Сэме VI был создан ЦДМ – Центр думающих машин. Эти всезнайки мгновенно все запоминали, так же быстро соображали и в любую минуту могли выдать исчерпывающую справку по любому вопросу.

Одна из ДМ была выделена специально для того, чтобы разбираться в родственных отношениях Сэма VI. Количество его детей, внуков, правнуков и праправнуков обозначалось трехзначным числом. А их связи по линиям бывших и настоящих жен и мужей, невесток и зятьев так перепутались, что без помощи ДМ никак нельзя было обойтись. Дело было не в том, что Сэм отличался теплым отношением к своей родне. Большинство своих потомков он никогда не видел, а тех, кого видел, никогда бы вновь не узнал. И никакого желания встречаться с ними у него не было. Но так уж повелось в династии Кокеров, что каждый отпрыск в день своего рождения получал круглую сумму, вложенную в надежные акции с таким расчетом, чтобы к совершеннолетию сумма по меньшей мере удвоилась. Естественно, этот капитал должен был так или иначе участвовать в финансовом кругообороте империи и тем способствовать ее процветанию.

Но среди отпрысков было немало шалопаев, с годами все более изобретательно транжиривших деньги. Случались и семейные распри, приводившие к утечке крупных сумм в другие, конкурирующие фирмы. Помнить имена всех и степень родства каждого, следить за движением принадлежавших им активов, применять санкции и пресекать безобразия, грозящие ущербом всему клану, – все это и входило в обязанности специализированной ДМ, при которой состоял штат отборных адвокатов.

Единственным живым существом, бесконтрольно и безнаказанно тратившим деньги Кокера, была его праправнучка Рэти. Только ее он знал по имени и при встречах никогда ни с кем не путал. То ли потому, что она была удивительно похожа на его первую жену, умершую лет пятьдесят назад, то ли из-за редкостного обаяния, которым она обладала, то ли по какой другой, совсем уж непонятной причине, но старый Кокер все ей прощал, любые ее просьбы выполнял и всегда был рад ее видеть.

О ракетных гонках Сэм VI узнал, когда уже помешать им было невозможно, и теперь с беспокойством смотрел на праправнучку, влезавшую в свой корабль. Как и много раз в прошлом, она опять его надула, уговорив подписать чек на огромную сумму, – уверила, что потратит деньги только на «верное и приятное средство избавиться от скуки».

– Хорошенькое средство, – бормотал Кокер, разглядывая спортивную ракету, построенную из самых дорогих сплавов с единственной, по-видимому, целью – протаранить на вираже какого-нибудь соперника и вместе с ним провалиться в космическую преисподнюю.

Ни одна гонка не проходила без жертв, и у Сэма были незряшиые причины для тревоги. Но вот Рэти последний раз взмахнула рукой и захлопнула за собой люк. Двести шестьдесят кораблей, участвовавших в гонках, сорвались со старта, вышли на трассу, размеченную постами контрольной службы, и начали бешеную борьбу за секунды.

Телекомментаторы временно переключили внимание зрителей на не менее увлекательное зрелище – на людей, охваченных игорной горячкой. Ставки на фаворитов росли с каждой минутой. На перекрестках улиц у колоссальных экранов толпились возбужденные, потные от волнения мужчины и женщины. Они следили за показателями гонок и тут же, по наручным оптитронам, отдавали распоряжения букмекерам. Судя по первым результатам, Рэти неточно прошла перигей и несколько отстала. Вместе с шансами на выигрыш падало число ее поклонников.

Некоторое время Кокер с брезгливой гримасой следил за лицами этих жадных тварей и приказал отключить связь с Землей. Повернувшись к одному из микрофонов ЦДМ, он распорядился определить вероятного победителя и поставить на него столько, чтобы выигрыш покрыл расходы, вызванные капризом Рэти. Потом он долго молчал. Его беспокоил вопрос, который всегда возникал после лицезрения людских скопищ, но не сразу оформлялся в уме. Наконец пришли нужные слова.

– Почему их так много, Том? – спросил он у генерала Боулза.

– Размножаются, – констатировал генерал.

– Как им не надоест этим заниматься? – в который раз удивился Кокер.

– Боюсь, что это никогда не случится.

Они лежали на пляже просторного бассейна, занимавшего специальный отсек Кокервиля. Гидрологический компьютер поддерживал запрограммированный режим: температуру воды, высоту волн и даже силу искусственного прибоя. Пляж был засыпан мельчайшими и тщательно отшлифованными крупицами чистого золота. А в полосе прибоя затерялись необработанные алмазы, рубины, изумруды… Поиск этих «даров Нептуна» был любимой игрой гостей, весьма редко навещавших Кокервиль.

Этим как раз и занимался генерал Боулз, автоматически отвечая на вопросы Сэма VI.

С бывшим председателем комитета начальников штабов, недавно вышедшим в отставку, Кокера связывали старые дружеские узы. У них всегда были общие интересы. Кокер всю жизнь защищал «демократию и свободу». Защищал бомбами, ракетами, танками – всем, что производилось на его заводах. Боулз также всю жизнь заботился о том, чтобы побеждать врагов «демократии», где бы они ни появлялись. А побеждать можно было, только располагая самым лучшим и многочисленным оружием. Оба они были заинтересованы в том, чтобы оружие непрерывно устаревало и совершенствовалось, а запасы его росли.

Кроме Кокера были и другие промышленники-патриоты, старавшиеся урвать часть правительственных заказов на новые виды вооружения. Но Боулз бдительно следил, чтобы львиная доля доставалась корпорациям Сэма VI. Многолетнее содружество привело к духовной и родственной близости. Боулз женился на внучке Кокера, одной из тех, чье имя Сэм никак не мог запомнить. А выйдя в отставку, генерал занял посты нескольких президентов, председателей и директоров разных компаний. С тех пор он стал постоянным собеседником и советником главы империи.

Кокера восхищала способность генерала разбираться в сложных задачах, которые были, казалось бы, по плечу только ДМ. Он мог в уме складывать и даже перемножать цифры, без усилий вспоминал названия разных стран и городов, высказывал порой очень любопытные мысли. Кроме того, Боулз не только сохранил, но даже расширил связи в среде других генералов и адмиралов, продолжавших его работу – обновлявших и наращивавших военные арсеналы. С их помощью заводы Кокера никогда не простаивали. А его научные лаборатории, создавая еще более эффективные средства уничтожения, в свою очередь вдохновляли штабы на новые плодотворные идеи, требовавшие для своего воплощения новых заказов.

Казалось бы, при таком неразрывном цикле взаимопонимания и взаимодействия в Кокервиле не должно было найтись места для уныния и тревоги. А они были и с каждым днем ощущались все острее. За последние десятилетия империя Кокера стала испытывать удар за ударом. Катастрофически росло число стран, национализировавших все филиалы и дочерние предприятия иностранных фирм. Все меньше оставалось правительств, готовых тратить деньги на новое оружие. Курсы акций шатались, и бесстрастные ДМ докладывали о солидных убытках. Кокеру пока разорение не грозило, – слишком велико было его могущество. Но сам факт падения доходов Сэм VI воспринимал как нарушение всех божеских законов. Чувства Кокера полностью разделял Боулз. И не только разделял. Созданный по его инициативе особый фонд «Спасения свободы и цивилизации» поддерживал в мятежных странах богобоязненные и здравомыслящие слои населения. Верные, хорошо оплаченные люди свергали правительства, зараженные злокозненными идеями, разжигали гражданские войны, истребляли лидеров радикальных партий. Но проходил год, другой, и снова брали верх вечно недовольные толпы, руководимые новыми лидерами под знаменами старых идей.

Вот почему беседы между Кокером и Боулзом теперь неизменно протекали по одному и тому же руслу.

– Чем все это кончится? – спросил Сэм.

– Плохо кончится, – ответил Боулз, пропуская сквозь пальцы горсть золотого песка. – Если бы не эти трусы в правительстве, все могло быть иначе…

– Как иначе, Том? Говори яснее.

– Для чего мы почти сто лет копим наше оружие и почему ни разу не пустили в дело самое мощное из того, что имеем? Почему?

– Почему! – утвердительно откликнулся Кокер, любивший повторять последние слова собеседника. Это создавало у него самого впечатление активного участия в размышлениях.

– Потому что это горластое стадо боится за свои шкуры… Мотаются по всему свету, смотрят, заражаются дурацкими мыслями, потом агитируют, вопят, требуют, а мы терпим. Вместо того чтобы одним ударом выжечь все гнезда идейной заразы, съезжаемся, договариваемся… Наши слюнявые либералы создают комиссии, подкомиссии, подписывают соглашения о запрещении, ограничении… Того и гляди, распроклятый законопроект о всеобщем разоружении станет законом.

– Не пугай меня, Том.

– Я не пугаю, а говорю, что есть. Уже разработаны во всех деталях планы уничтожения всех запасов оружия. И всех заводов, производящих оружие. Остановка только за подписью нашего правительства. Пока нам удается оттягивать, но кто знает, сколько эта оттяжка продлится?

– Что же нам делать, Том? Неужели опять бежать, как это сделал мой пращур?

– Как раз его опыт подсказывает нам, что бежать бесполезно. Убрался он на другой конец Вселенной, а толк какой? Переселенцы размножились, как муравьи. Опять появились миллиарды лодырей, охотников до чужого добра, бунтарей. Опять зародились в их головах разрушительные идеи безбожия и непослушания.

– Почему? Откуда они взялись? Привезли сюда только избранных… С прежней Землей никаких связей…

– Люди неисправимы, Сэм! В каждом от рождения и зависть, и лень, и желание отобрать у ближнего его имущество. Чем лучше их кормишь, тем больше они хотят.

– И ничего нельзя сделать, Том?

– Мы потеряли много времени. Нужно было обескровить их в самом начале.

– Разве мало их били?

– Мало! Нужно было уничтожать девять из десяти! Истреблять! Душить! – Боулз бегал по пляжу, побелев от ярости и потрясая кулаками.

– Неужели теперь уже поздно?

– Нет, Сэм, не поздно. Мы их раздавим. Обязательно раздавим!

– Чего же ты медлишь? – допытывался Кокер.

Боулз молча ковырялся в песке. Искусственное солнце, совершавшее свой марш по искусственному небосклону, ослепительно отражалось в золотых крупинках. Лишь иногда оно скрывалось за наплывавшими на него искусственными облаками.

– Есть у меня одна идея, Сэм. Идея старая, но еще пригодная. Нужно только обновить ее. А дело это непростое.

Кокер не любил выслушивать чужие идеи, зная по опыту, что в них всегда таится много сложностей, от которых в голове все перепутывается. Он предпочитал, чтобы ему докладывали только цифры – сколько нужно потратить денег и какие выгоды он взамен получит.

– А ты поручи дамкам. – Сэм махнул в сторону думающих машин. – Пусть они обмозгуют.

– Они в этом не разберутся. Нужно самим продумать.

– Продумывай, Том! Продумывай быстрей!

Боулз нашел в песке крупный сапфир и взял его на память об этом разговоре.

В первом же отсеке лаборатории на стене была высечена надпись: «Поменьше уважайте старую дуру!»

Все знали, что под «дурой» доктор Гарри Лайт имел в виду природу.

«Пора удивления, восхищения и подражания миновала» – таков был другой любимый афоризм Лайта. И опять же речь шла о природе.

Впервые мысль о жестокости и безрассудстве природы ушибла Лайта в четырнадцать лет, когда он стоял у изголовья умирающей матери. Еще несколько месяцев назад она была молодой, цветущей женщиной, неотделимой от жизни. Любящая, веселая, она всегда была с ним. Теперь она лежала измученная болезнью, неузнаваемая и неузнающая. Гарри привели проститься. Легион врачей со всеми своими аппаратами и медикаментами признал свое поражение.

Он и раньше знал, что все умирают – люди, животные, растения. Но только увидев, как превращают в горстку пепла его мать, он был потрясен чудовищной несправедливостью и нелепостью смерти. Его утешали и пастор, и отец, и многочисленная родня. Гарри прислушивался к речам, которыми они пытались объяснить ему неизбежность того, что случилось, но ни одного разумного, убедительного слова не услышал. Все, что они говорили о воле божьей, о вечных законах природы, о необходимости примириться с тяжкой утратой, как мирились все люди, жившие на Земле, – все это только раздражало его, усиливало боль, вызывало желание кричать, протестовать, возмущаться. Он тяжело болел и даже в бреду твердил одну и ту же фразу: «Этого не должно быть!» – фразу, на всю жизнь ставшую программой его деятельности.

Мысль, возникшая у подростка, мужала вместе с ним. Чем старше он становился, тем чаще приходилось ему прощаться с близкими людьми и тем больше крепла его уверенность в том, что только бессилие и беспомощность человека заставляют его считать смерть чем-то естественным и неизбежным. Гарри уже не мог без гнева читать восторженные отзывы о мудрости природы, ее могуществе и щедрости. Не мог он без злого смеха слышать слова восхищения созданными природой живыми творениями и, конечно, венцом ее созидательных усилий – человеком.

Гарри задавал вопросы, на которые никто не мог или не хотел ответить, – над ним просто смеялись. Но уже тогда проявилась важнейшая черта его характера – пренебрежение к насмешкам и способность идти к цели даже в одиночку, какой бы далекой и труднодостижимой эта цель ни была.

Чтобы самому найти ответы на возникшие вопросы, нужно было много знать. И Лайт ушел в науку. Его отец был умным и незлым человеком. Крупный бизнесмен считал, что его единственный сын может себе позволить искать даже то, чего нет и не может быть.

Профессора разных специальностей видели в Лайте своего самого одаренного ученика и преемника. Они увлекали его за собой. Но у каждого из них он брал все, что мог получить, и уходил к следующему. Он последовательно и упрямо создавал свою, никак еще не названную и никем не признаваемую науку.

Еще в студенческие годы, выступая на бесчисленных дискуссиях, Гарри привлек сердца и умы многих молодых ученых дерзостью своих идей, презрением к авторитетам, непримиримым отношением к устоявшимся догмам и страстной убежденностью в правоте того дела, которому он собирался служить. Но к тому времени, когда Лайт получил возможность приступить к самостоятельной работе, большинство его поклонников отсеялось. К ним пришло здравомыслие, а ушло от них желание пуститься в плавание по неведомому морю к неведомым землям. Лайт не обещал ни карьеры, ни славы, ни богатства. Капитал, унаследованный от отца, позволил ему построить такую лабораторию, о которой он мечтал, и платить скромную стипендию своим сотрудникам. С ним остались двое – Дэвид Торн и Роберт Милз. Всех других помощников, на которых он рассчитывал, пришлось заменить серийными ДМ.

Приобретенный Лайтом участок шельфа у Западного побережья позволил ему разместить под водой и лабораторные отсеки, и полностью автоматизированные цехи, и жилые помещения. Подобных обителей науки на дне океана было построено множество, и среди них надолго затерялась безвестная лаборатория доктора Лайта.

Дэвид Торн, так же как и Роберт Милз, стал верным приверженцем Лайта после первых же встреч. В идеях Лайта он усмотрел бескрайние возможности для открытий и изобретений, которыми можно завоевать признание и признательность человечества. Торн считал, что сдержанность его шефа, безразличие ко всему, что не имело отношения к поставленной цели, его категорический запрет любым способом рекламировать достигнутые частные успехи – преходящие причуды гения, которые со временем сменятся естественным желанием познать сладость славы и богатства.

Чуть ли не со школьных лет Торн привык фиксировать все, что говорили вокруг него люди, вне зависимости от того, предназначались эти разговоры для его ушей или нет. Он не расставался с магнитофонной запонкой и собрал уникальную коллекцию образцов болтовни на любые темы. Прослушивая потом эти записи, он утверждался в своем убеждении, что глупости человеческого рода нет предела, и ехидно посмеивался, взвешивая интеллектуальный потенциал прославленных дельцов от науки, политики, искусства. Но были среди этих записей редкие находки – мысли неожиданные, ни с чем не схожие, из которых Торн впоследствии извлек немалую выгоду. Он обладал удивительной способностью – из семян, случайно оброненных чужим умом, выращивать полновесные плоды.

Записи Лайта хранились у него отдельно. Речи юного Гарри теперь звучали излишне запальчиво, наивно, многое нельзя было слушать без улыбки. Однажды, когда они втроем отдыхали после очередной стычки противоположных мнений, Торн включил пленку десятилетней давности.

«– Природа бездарно повторяется, – гремел голос Гарри. – Снова землетрясение и тысячи погибших ни в чем не повинных людей. Еще один тайфун. Новые вирусы и глобальная пандемия. Опять проснулся вулкан, или смыло прибрежные города очередное цунами. Все это было уже миллионы лет назад и будет продолжаться до бесконечности, если мы не обуздаем старую дуру.

Природа медлительна, как слепец, шагающий по незнакомой дороге. Да и торопиться ей некуда. И никакого чуда в том, что на Земле появилась жизнь, нет. Любой кретин, имея в запасе вечность, мог бы, взбалтывая, перемешивая, бросая то в жар, то в холод подручные химические элементы, создать ту комбинацию молекул, которая стала основой живого…

Но только после этого „чуда“ и началось самое чудовищное. Началась эволюция жизни. Заработал самый жестокий механизм истребления – естественный отбор.

– Но его уж ты не можешь назвать бессмысленным, – прозвучал голос Торна.

– Механизм пожирания слабых сильными, механизм, за рычагами которого бессменно стоит смерть, даже бессмысленным назвать нельзя. Создавать миллиарды живых существ, чтобы их уничтожить.

– И чтобы появились другие, более совершенные.

– Совершенные! (В голосе Лайта запись сохранила издевку.) Чем совершенней становились животные, тем очевидней чудовищность стихийного разгула природы. Когда-то удел: „Рождайся чтобы ждать смерти!“ – относился только к существам, неспособным осознать свою обреченность. Некому было ужаснуться бессмысленности своего бытия. Но когда появился разум и пришло понимание своей смертности, даже мозг примитивного человека не смог примириться с абсурдностью мученической жизни. Он начал придумывать потусторонний мир, культ мертвых, бессмертие души, богов, чертей – одну глупость за другой, чтобы уравновесить в своем сознании тотальную глупость природы.

– Опять о природе! Гарри! Сейчас же брось свою старую дуру и займись молодой! Пошли танцевать! (Это Рэти, недавно поступившая на младший курс и в которую Лайт уже тогда был влюблен, властно, как все, что она делала, оборвала беседу друзей.)»

Продолжение той же речи Лайта Торн записал у себя в комнате, где он тогда жил и куда они пришли, проводив своих подруг. Торн снова подбрасывал реплики, как щепки в огонь, и Гарри охотно разгорался.

«– В появлении разума так же мало от чуда, как и в том, что на Земле возникла жизнь. Как у глупых родителей ни с того ни с сего рождается мудрое дитя, так же по воле случая природа создала мозг, способный творить. С разумом впервые появилась сила, способная вступить в борьбу со слепотой, с безрассудством и жестокостью естественного круговорота жизни. Природа слепила нелепую, хлипкую конструкцию – излишне сложную, зависящую от пустяшных перепадов температуры, от колебаний в составе атмосферы, от источников пищи и воды. Мозг и руки человека позволили ему взяться за самоулучшение. Миллионы лет трудился он над тем, чтобы умножить силу своих рук и ног, – изобретал все новые орудия и средства передвижения, подчинял себе камень, дерево, металл, энергию ветра, воды, атома. Разум вооружал один орган за другим. Он помог глазам увидеть бесконечно малое и бесконечно далекое. Потом он стал вооружать себя…

– Ты не видишь в своих словах противоречия, Гарри? Если в конце концов природа создала человеческий разум, значит, не такой уж бессмысленной была ее работа. А то, что это далось ей не сразу, так и проблема была нешуточной…

– Меня умиляет лежащая в натуре человека рабская черта – постоянная готовность целовать бьющую его руку. Мы от рождения подкуплены подачками мимолетных радостей – вкусным куском мяса, глотком вина, теплом любимых рук, красотой восходов и заходов, волшебством звездной ночи… Этого вполне достаточно, чтобы забыть неизбежные страдания и близкую смерть. Ты предлагаешь поклониться природе в ножки за то, что она создала интеллект. А ведь ни в чем с такой силой не проявилось безрассудство, как в самом совершенном ее произведении – человеческом мозге. Наделенный разумом, человек приобрел свойства, неведомые до него никаким другим видам животного мира. Он понял, что смертен, и стал убивать себе подобных. Сначала убивал, чтобы насытиться (не забывай, что все мы – потомки каннибалов). А потом стал убивать по любому поводу. Никакими стихийными бедствиями, ни оледенениями, ни потопами, ни эпидемиями не могла природа уничтожить столько людей в цветущем возрасте, сколько уничтожили они сами. И все это – благодаря разуму! Чем сильней становился интеллект, тем изощренней и с большим эффектом убивали люди людей, убивали за право обладания землей, водой, женщинами, богатством, за предпочтение одного бога другому. От дубины и кулака мы поднялись до оружия тотального истребления. От уничтожения отдельных племен мы шагнули на порог катастрофы космического масштаба. Таково величайшее достижение самого совершенного творения природы – человеческого интеллекта. Давай, Дэви, бухнемся перед ней на колени и возблагодарим за великие милости.

– Но не все ведь убийцы, Гарри! Сколько талантливых, прекрасных людей вписано в историю человечества!

– Еще бы! Играя в кости, природа не могла не выбросить иной раз и три шестерки. Рождались и гении, не чаще, впрочем, чудовищных злодеев. Гении обычно плохо кончали. Правда, сохранялись и накапливались идеи. Это – особая субстанция, и разговор о ней особый.

Одарив одиночек могучим интеллектом и душевным благородством, природа окружала их массами недозревших – глупых и злобных людей. Гениев ненавидели, травили, гноили в тюрьмах, умерщвляли. Еще при Галилее раздавался клич: „Математиков вон!“ А триста лет спустя за Эйнштейном охотились, как за бешеным псом.

– Все это в прошлом, Гарри. Сейчас гении в нашей стране почти так же богаты, как гангстеры.

– Им позволяют быть богатыми до тех пор, пока они помогают еще больше богатеть торговцам оружием, пока они верно служат тем, чья профессия – война. Создав „человека разумного“, природа зашла в тупик. Еще один шаг этого „венца творения“, и на Земле некому будет дышать».

Лайт замолчал. Стали слышны быстрые шаги по комнате, шаги, передававшие его волнение.

«– Где же выход из тупика? – спросил Торн.

– В разуме, Дэви! В разуме человека, покорившего смерть. Могуществу его не будет предела. Он исправит все ошибки природы, внесет порядок в создаваемый ею хаос, заставит ее стать служанкой человека.

– Но почему для этого нужно покорить смерть?

– Потому что только освободив разум от низменных забот о выживании, мы узнаем его подлинную силу. Когда человек без всяких скафандров будет чувствовать себя в космосе так же комфортно, как мы чувствуем себя на Земле, его наступление станет неудержимым и триумфальным. Одна за другой будут заселяться все новые планетные системы. Нужно не медля взяться за производство нетленного живого материала.

– Ты считаешь это возможным?

– Убежден! Ясна и проблема, и пути ее решения.

– А как же, – начал было Торн, но Лайт оборвал его:

– Не будем обсуждать детали. Давай, Дэви, выпьем за чева, разум которого станет главной созидающей силой Вселенной».

Запись завершили звуки льющегося вина и звон бокалов.

Того эффекта, которого ожидал Торн, не получилось. Ни Лайт, ни Милз даже не улыбнулись. Вместо того, чтобы развеселить их, голоса далекой юности напомнили, каким лучезарным представлялось будущее и какой беспросветной оказалась дорога к мечте.

Впрочем, беспросветность была такой же мнимой, как и лучезарность. Они шагнули далеко вперед и немалого добились. Они только не могли предвидеть тех препятствий, с которыми встретятся, и той дистанции, которая отделяла начало работы от ее завершения.

Иногда казалось, что материя бессмертия – витаген – у них в руках. Уже были синтезированы молекулы с заданными свойствами. Перебрав астрономическое число вариантов, ДМ не раз предлагали решения, близкие к оптимальному. Но только близкие. Изготовленные по их рецептуре ткани не хотели жить – впитывать энергию света, расти, переносить генетическую информацию.

Но еще больше беспокойства и ожесточенных споров вызывала работа над второй задачей, которую они решали параллельно. В конце концов, витаген будет только упаковкой. А главное, что сделает будущее существо чевом, – его мозг. Каким он должен быть? Как его конструировать, чтобы не повторить ошибок, допущенных природой? Как снабдить его качествами, которыми не располагали ни они сами и никто из живущих на Земле?

Моделируя разные ансамбли нейронов, они убеждались, что забираются в такие лабиринты, выхода из которых нужно искать десятилетиями. Если к витагену они хотя и медленно, но приближались, то от мозга Человека Величественного они были, пожалуй, дальше, чем в первые дни работы.

«Храм херувимов» сохранил свое название с тех пор, когда Рэти увлеклась проповедью знаменитого патера Билла Фугаса, возвестившего эру сближения грешных людей с небесным воинством архангела Гавриила. Билл едко высмеивал глупцов – ученых, по ограниченности своей объяснявших состояние невесомости в космосе внушенными дьяволом физическими законами.

Убедительными цитатами из библии Фугас доказал, что невесомость – не что иное, как воспарение душ к близлежащим господним угодьям. Об этом свидетельствовали и опыт ангелов, как известно паривших в эфире без реактивных двигателей, и наглядный пример многих библейских персонажей, легко преодолевавших путы тяготения, даже без крыльев взмывая к райским кущам.

К мысли о божественной сути невесомости Билл Фугас пришел не сразу. До этого он изгонял бесов, приспособившихся к новой эре научно-технического прогресса и вселявшихся в души ни в чем не повинных людей под видом позитронов, пи-мезонов, кварков и прочей невидимой мерзости. Так же, как их примитивные предки, учил Фугас, нынешние бесы направляются сатаной через доверенных лиц. А доверяет он преимущественно безбожникам и всякого рода бунтарям, легко попадающим в дьявольские сети.

«Нет неизлечимых болезней! – восклицал Фугас по двум каналам своей телевещательной станции. – Нет случайных происшествий и случайных убытков. Ищите слуг дьявола, наславших на вас порчу. Придите ко мне, и я изгоню проникшую в вашу душу нечистую силу».

Телезрители могли видеть жалкие остатки бесенят и дьяволят, сфотографированных Фугасом с помощью инфракрасных лучей в тот момент, когда они покидали тела людей, излеченных Биллом. Раздробленные домашним циклотроном Фугаса на элементарные частицы, злые духи выглядели отвратительно. До зрителей даже доносился серный запах, который они источали, проваливаясь в ад.

Армия приверженцев Фугаса росла в геометрической прогрессии. Пожертвования и мольбы о помощи стекались со всех концов «бастиона демократии». Ассистенты патера собирали телеметрическую информацию о больных, потерявших надежду на врачей, и сам Билл посредством освященных радарных установок точно определял, кто из ближайших соседей занемогшего человека вселил в него беса. Как и предсказывал Фугас, носителем зла оказывался заведомый колдун, не посещавший церкви, сидевший дома над сатанинскими книгами и подозреваемый в антидемократической деятельности.

Жилище колдуна подвергалось глухой осаде. Поставщики продуктов питания отказывались его обслуживать. С экранов онтитронов на него обрушивались проклятия и угрозы. Так продолжалось до тех пор, пока доверенный сатаны не убирался ко всем чертям. После этого Фугас подключал больного к своему циклотрону, окропленному святой водой, и нечистая сила нехотя выползала из выходного отверстия, как фарш из мясорубки.

В тяжелых случаях, когда колдовские миазмы чересчур глубоко проникли во все органы больного, вместе с нечистой силой утекала и душа. Но устремлялась она к небесам совершенно очищенной, издавая сладостное благоухание, трогавшее телезрителей до слез.

Вскоре патер Фугас стал главой секты, насчитывавшей многие миллионы верующих. Филиалы центрального ателье по изгнанию бесов открылись не только на суше, но и под водой. Все чаще борьба с дьявольской агентурой принимала острый характер.

Как следовало ожидать, у подручных сатаны нашлось, немало заступников, потребовавших от правительства решительных мер против преподобного Фугаса. До того могущественным оказался дьявол, что его подручные даже возбудили вопрос в законодательном собрании. Самые благоразумные избранники народа резонно заявляли, что пусть уж лучше люди верят Фугасу, чем не верят ни во что, ибо неверие – прямой путь к опасным заблуждениям. Другие парламентарии увидели в антибесовском движении угрозу общественному порядку и высказали мнение, что Фугаса нужно укротить. Каждый из них имел основания бояться быть обвиненным в колдовской деятельности и подвергнуться процедуре изгнания бесов… Они приводили множество фактов, собранных прокуратурой и позволявших привлечь Фугаса к уголовной ответственности за подстрекательство к убийствам и другие преступления.

После длительной борьбы сатана одержал временную победу. Напутствуемый гласом свыше, Фугас на долгое время исчез с телеэкранов. Возродился он в новом качестве, обративши свои взоры в космос. Теперь он призывал погрязших в пороке людей приобщиться к невесомости, чтобы помочь душе отрешиться от земной скверны и ощутить свою божественную природу. Всякие попытки унять невесомость и тем нарушить извечный порядок Билл предавал анафеме. Только полностью освободившись от суеты и гравитации, душа, увлекая за собой тело, обретала способность очиститься от грехов и уже при жизни человека приоткрыть перед ним двери в мир гарантированного блаженства.

Новое учение Фугаса также нашло немало сторонников. Все больше людей приходило к убеждению, что патер не трепач, а провозвестник новой религии, пришедшей на смену старым и вконец обветшавшим вероучениям. Поэтому объявленный им сбор средств на постройку в космосе первой обители невесомых заставил раскошелиться многих, даже инаковерящих, привыкших перестраховываться и ставить на несколько лошадей сразу.

Денег привалило немало, но, чтобы задуманный «Храм херувимов» стал реальностью, не хватало значительной суммы. И если бы не Рэти, проект Фугаса вряд ли приобрел бы весомость.

Как раз в это время Рэти снова убедилась, что мужчины – однообразные и грубые животные, а Земля – скучнейшая из планет. Она снова переживала приступ заболевания, которым давно уже страдали многие ее друзья и приятельницы. Острое чувство разлада не могла притупить самая шумная и веселая компания. Рэти оглушала себя музыкальной канонадой, дергалась до полного изнеможения в плясках, ныряла в бассейны, заполненные шампанским. А на другой день болезненное ощущение неудовлетворенности и тоски возвращалось. Сопровождал его беспричинный, нарастающий страх.

Рэти бросалась из одной рискованной авантюры в другую. Чем больше опасности для жизни таил в себе очередной рывок в неосвоенные дали космоса или в огнедышащие жерла вулканов, рывок, затеянный такими же богатыми любителями игры со смертью, тем охотней устремлялась она к неожиданно возникшей и призрачной цели.

Только сильная воля и отвращение ко всякой неопрятной слабости удерживали ее от окончательного падения в бездну наркомании и алкоголизма.

Патера Фугаса Рэти случайно услышала с экрана, и ее позабавил этот красноречивый толстяк. А потом и сама идея породниться с ангелами показалась ей хотя и нелепой, но не лишенной остроумия. К тому же ей вдруг захотелось уязвить никогда ни во что не верившего Лайта, а заодно еще раз испытать свое влияние на прапрадеда.

Кокер никак не мог понять доступных даже младенцу идей Фугаса. Когда Рэти его о чем-нибудь просила, он окончательно терял и без того слабую способность соображать. Колдовские глаза праправнучки гипнотизировали его, и он соглашался на все. Так согласился он подписать еще один чек на крупную сумму, оставшись в уверенности, что Фугас – очередной любовник Рэти, который занимается подозрительным бизнесом в компании с другими мазуриками, именующими себя херувимами.

После этого дело быстро продвинулось вперед. Спустя три месяца на тысячекилометровой орбите появился вместительный ковчег для членов новой секты. На торжественное открытие прибыл сам преподобный Фугас в окружении телерепортеров. Пройдя через шлюз, все приглашенные вплывали в центральный неф, уставленный мягкими креслами, привинченными к полу. На особом возвышении стояла кафедра для проповедника.

Рэти, прошедшая курс тренировки в одной из школ космонавтов-любителей, чувствовала себя уверенно и без искусственной гравитации. Облаченная в белейшую тунику и причесанная под златокудрого серафима, она парила над всеми и помогала неофитам занять положенные места. Больше всего хлопот доставил ей глава секты. Установив Фугаса на кафедре, она попыталась закрепить его необъятный живот страховочным ремнем, но он категорически отверг ее помощь. Ухватившись руками за края наклонной доски, он впервые ощутил полную потерю угнетавшего его веса и счастливо улыбался.

– Братья и сестры! – воскликнул Фугас. – Возблагодарим господа, освободившего нас от тяжести наших чресел, от груза наших телес и наших грехов. Все тяжкое и грязное осталось за порогом этой святой обители. Только невесомые наши души рвутся в высь, к небожителям.

Тут Фугас неосторожно вознес руки над головой и выплыл из-за кафедры. Он неловко трепыхнулся и ударился обширным задом о голубую небесную твердь, нарисованную на потолке. Рэти метнулась к нему на подмогу, но Билл отмахнулся от нее, и воздетыми к небу оказались не руки его, а ноги. Кто-то из прихожан попытался перехватить его, но им мешали ремни. Преподобный спикировал на иллюминатор. У Фугаса захлопнулись глаза и открылся рот, из которого, несмотря на невесомость, вывалился красный язык. Рэти, осторожно поддерживая учителя, приплыла с ним к выходу из шлюза. Здесь дежурившие врачи привели патера в чувство, чем-то смазали шишку, вскочившую на голове, и эвакуировали его на Землю.

Церемония открытия «Храма херувимов», сокращенно именовавшегося «Хе-хе», транслировалась для всеобщего лицезрения и доставила многим глубокое удовлетворение. Хотя после этого Билл воздерживался от новых вознесений и сама Рэти охладела к его проповедям, желающих испытать освобождение от оков тяготения нашлось немало. Зафрахтованный Фугасом корабль за доступную плату стал перевозить в «Хе-хе» алчущих спасения, и в том числе воспаривших духом и быстро освоившихся с ангельским состоянием девиц. Им нравилось сбрасывать с себя то немногое, что прикрывало их грешные тела, и невинно резвиться, как первоматерь до ее знакомства с райскими фруктами. Вскоре, разумеется, нашлись и адамы, для которых в шлюзовой камере был оборудован бар с богатым набором нектаров. Нагрузившись, они тоже вплывали в молитвенный зал и начинали гоняться за девицами, исповедывавшими полное непротивление.

Но все описанные события оказались только предысторией первого космического храма. Однажды Фугаса навестили два вполне респектабельных господина, которые отрекомендовались полномочными представителями могущественного поклонника новой веры, пожелавшего остаться неизвестным. Представители предложили патеру джентльменское соглашение. «Хе-хе» останется кафедральным собором невесомых, но от транспортировки паломников в космос Фугас откажется навсегда. Все молитвенные дела в «Хе-хе» берет на себя безымянный босс полномочных представителей. Взамен патер получит щедрый взнос на богоугодные дела.

Фугас выразил крайнее возмущение и показал представителям на дверь. Но они, вместо того чтобы удалиться, еще больше приблизились к Биллу, несколькими простыми приемами приподняли его и повернули вверх ногами, доказав тем самым, что невесомость можно обрести и на Земле. Подержав некоторое время патера в таком положении, они вернули его в исходное положение и шепнули ему на ухо имя своего босса. Фугас, когда пугался, не бледнел, а синел. Так оно и случилось. Дрожащими руками он подписал подсунутые ему документы, спрятал в карман полученный взамен чек и в душе сказал богу «спасибо» за то, что так дешево отделался.

После этого «Хе-хе» был основательно перестроен и расширен. Помимо новых отсеков особого назначения были оборудованы игорные комнаты, в которых установки искусственной гравитации покончили с невесомостью и помогали шарикам рулетки катиться по путям, проторенным на Земле.

Сохранившийся официальный статут «Храма херувимов» ограждал его от покушения разных инспекций и от налогового управления. Излишне любопытные и незваные гости выпроваживались служителями храма с такой решительностью, что вторично приобщаться к ангельскому чину никто не отваживался.

Лайт разглаживал ладонью очередной экспериментальный образец – прямоугольник площадью четыреста квадратных сантиметров. Мягкий, эластичный, он по внешнему виду ничем не отличался от натуральной, чуть загоревшей кожи. Казалось, что он излучал тепло жизни. Но тепло было иллюзорным, как, впрочем, и все остальные его свойства, ласкавшие и пугавшие глаз своим сходством с настоящей человеческой кожей. Это был прочный, практически не старевший материал, годный для того, чтобы обтянуть им любое чучело и выдать его за живое существо. Но от задуманного витагена – того материала, который будет способен питать солнечной энергией органы чева, и этот образец был по-прежнему очень далек. Больше всех восхищался эрзац-витагеном Торн. Он выкроил из него перчатку по своей руке, натянул и по-мальчишески прыгал от радости, любуясь полученным эффектом.

– Гарри! Боб! – кричал он, шевеля перед ними растопыренными пальцами. – Разве левая не красивей правой? Чем она хуже? Чем?

– Тем, что она не твоя, – сказал Лайт и тут же добавил: – Эта перчатка навела меня на мысль. Не пора ли нам придать ДМ конечности, обтянуть их хотя бы этим заменителем и получить этакого мэшин-мена?

– Ты гений, Гарри! Блестящая мысль! – восторженно поддержал Торн.

– Для чего тебе такой мэшин-мен? – настороженно спросил Милз.

– Хотя бы для того, чтобы посмотреть, как он будет вести себя, когда получит возможность уходить куда угодно и делать руками что вздумается.

– А если ему вздумается дать нам по шее?

– Уверен, что такого желания у него не появится.

– А что ему помешает?

– То же, что мешает ДМ лгать и вставлять нам палки в колеса.

– Признайся, Гарри, что мы даже представить себе не можем, каким будет его поведение.

– Почему же, – возразил Лайт, – ведь его способность думать не станет слабее. А правильная мысль не может привести к плохим поступкам. Умные машины просто не могут делать глупости.

– Но ведь он не окажется в безвоздушном пространстве, – упорствовал Милз. – Его будут окружать люди, которые захотят извлечь из него пользу. Ему придется выполнять команды, продиктованные чужой, не всегда правильной мыслью. Вспомни, как используются роботы на военных заводах. Хотя у них запрограммирована неспособность причинить вред отдельному человеку, это не мешает им выпускать оружие, смертоносное для миллионов. А мэшин-мен, во всем похожий на человека…

– У роботов куцый интеллект и скудная информация, – перебил его Лайт, – они дальше своего носа не видят. Да я вовсе не собираюсь выпускать мэшин-мена в продажу.

– Ты выпустишь джина из бутылки.

Торн, внимательно прислушивающийся к спору, испугался, как бы Лайт не отказался от своего замысла, и решительно вмешался:

– Бобби! Ты зря пугаешь нас мнимыми опасностями. Перед нами интереснейшая техническая проблема. В конце концов и этот кусок кожи – новый шаг к витагену. Может быть, таким же шагом к чеву станет и мэшин-мен.

– Ты прав, Дэви, – согласился Лайт. – Взаимодействие интеллектуальной начинки со свободой передвижения может помочь нам… Приступай к его программированию, а витагеном займется Боб.

Между ними часто вспыхивали разногласия, но после того как Лайт принимал решение, спор прекращался. На этот раз Милз не успокоился.

– В таком случае, – твердо сказал он, – я настаиваю, чтобы интеллект мэшин-мена подчинялся какой-то генеральной установке, цели, называйте как хотите, – но без этого мы родим монстра.

– Это само собой разумеется, – откликнулся Лайт. – И принцип, который будет заложен в основу программы, совершенно ясен.

– Пусть делает то, что считает разумным, – предложил Торн.

– А какой критерий разумности? – спросил Милз.

– Сформулируем так, – сказал Лайт. – Мэшин-мен считает разумным только такой поступок, который не может принести вреда людям. Все его поведение определяется стремлением устранить вред и принести пользу. Он будет делать только то, что давным-давно названо «добром».

– Ты полагаешь, что ему будут доступны такие понятия, как добро и зло?

– А почему бы нет? Переведенные на язык разума, этические категории не столь сложны. Они были путаными, пока опирались на субъективные оценки. «Добро» могло быть личным, семейным, групповым, классовым. А для других оно оборачивалось злом. У мэшин-мена не будет никаких личных пристрастий. Умный и широко эрудированный, он сможет заглядывать вперед и оценивать возможные последствия своих действий. Хорошо мыслящее существо не может быть безнравственным.

– Опять ты увлекаешься, Гарри, и принимаешь невозможное за достижимое, – с грустью сказал Милз. – Мало ли ты знаешь умных злодеев?

– Это другое… С людьми все сложнее. Поэтому мы и мучаемся с чевом… В мозг мэшин-мена достаточно ввести дополнительные блоки комплексного анализа, самоконтроля и дальнего прогнозирования… Дэви! Я набросаю схему, и ты проследишь за программой.

– Сделаю, шеф! – шутливо отрапортовал Торн.

На этом дискуссия закончилась. Чужие идеи всегда щедро оплодотворяли конструкторский гений Торна. То, что другим только мерещилось, получало у него четкие контуры реального проекта. Он нагрузил выделенную ему ДМ задачами высшей сложности, сам, неделями не выходя из лаборатории, просматривал и отвергал предлагаемые варианты, снова и снова заставлял компоновать, казалось бы, несовместимые элементы. Но постепенно ноги и руки мэшин-мена приобрели все степени свободы, глаза и уши – вполне человеческий вид. Общая компоновка деталей удачно имитировала фигуру мужчины, недавно вышедшего из юношеского возраста. Так же успешно справились с внешним покровом. Черепную коробку мэшин-мена и пластмассовый костяк туловища обтянули эрзац-витагеном, а голову покрыли волосами, причесанными по моде.

Ко дню рождения Лайта Торн подготовил сюрприз. Они втроем сидели за «столом раздумья», задрав на него ноги, и обменивались спонтанно возникавшими мыслями, когда дверь открылась и порог переступил молодой человек, скромно одетый в рабочий костюм. Свежий цвет лица, подвижные руки, осмысленные глаза, плавная походка – все создавало иллюзию неподдельной жизни.

– Что скажешь, Дик? – спросил его Торн.

– Я хочу поздравить мистера Лайта с днем его рождения и пригласить вас к праздничному столу.

Все рассмеялись, а Лайт даже похлопал в ладоши. Потом они долго экзаменовали Дика, проверяли его память, эрудицию, испытывали на прочность отдельные блоки его интеллекта. Особенно дотошно допрашивал его Милз.

– Можешь ты сказать нам, в чем смысл твоего существования?

– Тот же, что у всего сущего, – быть, – не раздумывая ответил мэшин-мен.

– Но есть у тебя цель бытия?

– Разумеется. Помогать людям в их борьбе за существование – и отдельному человеку, и всему человечеству в целом.

– Как ты себе представляешь эту помощь?

– Делать то, с чем человек еще не всегда справляется: накапливать максимум информации, анализировать ее, прогнозировать результаты деятельности людей, предостерегать их от ошибок…

– А если какой-нибудь человек, которому ты будешь служить, прикажет тебе убить другого человека, как ты поступишь?

– Я не смогу выполнить это приказание, потому что оно неразумно.

– Но если на твоего хозяина нападет убийца и спасти его, кроме тебя, будет некому…

– Я сделаю все, чтобы помешать убийце. И не только тому, кто покушается на моего хозяина, – всякому убийце.

– Существенное дополнение, – с удовлетворением отметил Лайт.

– Но, мешая ему, ты можешь невзначай лишить его жизни и сам превратишься в убийцу, – продолжал допытываться Милз.

– Возможно. Значит, другого выхода у меня не будет. Моим критерием разумности предусмотрено, что в тех случаях, когда зло нельзя предотвратить другими средствами, я должен помочь добру уничтожением источника зла.

Милз внимательно вслушивался и вдумывался в каждое слово мэшин-мена.

– Ты доволен? – спросил у него Лайт.

– Он сделан очень добротно, Гарри… И тем более я сожалею, что ты подал такую сумасбродную мысль. Этот Дик должен быть первым и последним.

– Ты шутишь, – с тревогой в голосе сказал Торн.

– Ничуть. Я повторяю – первым и последним! Мы всегда делаем больше, чем думаем. Сначала сделаем, потом думаем, как справиться с ужасными последствиями, и снова делаем непродуманное.

Торн вопрошающе посмотрел на Лайта.

– Чем он тебя так испугал? – спросил Лайт, повернувшись к Милзу.

– Я представил себе, что таких диков станет выпускать на конвейере какая-нибудь корпорация…

– Ну и что! – воскликнул Торн. – За патент на Дика мы получим любую сумму, какую осмелимся назвать.

– А какой суммой ты оценишь тот урон людям, который принесут мэшин-мены, вытеснив их с последних рабочих мест?

– Опять политика, – поморщился Лайт. – Дело не в деньгах, Бобби. Ведь это действительно великолепная технология! Он еще далек от совершенства, этот экземпляр, но если над ним помудрить, может получиться прелюбопытнейшая модель.

Милз включил канал общего обзора. По нему не передавалось никаких программ. Абонент просто получал возможность наблюдать жизнь в любой точке Земли. На экране сменялись изображения безлюдных заводских цехов, кишащих людьми улиц, переполненных психиатрических больниц…

– Сотни миллионов наших соотечественников, – не комментируя, а как бы рассуждая сам с собой, говорил Милз, – работают по четыре часа в неделю. Это счастливцы… Остальное время у них отняли автоматы, думающие машины и те роботы, которые уже давно стали конкурентами человека в борьбе за место на Земле. Уже сейчас избыток незаполненного трудом времени привел к невиданному росту психических заболеваний, повальной наркомании и бессмысленно-жестоким преступлениям…

– Мы возвращаемся к старому спору, – устало сказал Лайт. – Жизнь бессмысленна в своей основе. Для нас это аксиома, с которой мы начали свою работу. Люди были несчастными, когда работали по двенадцать часов в день, и стали еще несчастней, получив четырехчасовую неделю.

– В древности они уже ломали первые машины, – напомнил Торн. – Может быть, теперь начнут громить роботов или наших диков. Но они не остановили прогресса технологии тогда, тем меньше у них шансов остановить его сейчас.

– Вы смешиваете разные вещи, – спокойно возразил Милз. – Человек может умереть от голода и от обжорства. Но есть средняя, научно установленная норма питания, которая обеспечивает жизнедеятельность организма. Двенадцатичасовой рабочий день приводил к истощению физическому и духовному. Четыре часа работы в неделю – это обжорство свободным временем. Еще более опасное, чем обжорство едой. Только благодаря труду обезьяний мозг стал человеческим. Лишая людей работы, мы отбрасываем их на пройденные ступени эволюции. Наукой уже выведены средние нормы и характер труда, необходимого каждому человеку для полноценной жизни. И все, что угрожает нарушению этих норм, должно быть запрещено. Именно так, кстати, решается эта проблема в странах, где технология планируется и ограничивается в интересах людей.

– Вот, вот! – злорадно вставил Торн. – Я этого и ждал. Тебе лишь бы ограничить, запретить, предписать, связать свободную волю свободного человека и насилием навести порядок.

Не откликнувшись на реплику Торна, Милз продолжал:

– Появление на рынке диков приведет к новой вакханалии. В погоне за покупателями фирмы начнут модифицировать мэшин-менов и превратят их в слуг дьяволов. Вместо критерия разумности появится критерий максимальной прибыльности. Дики не только перестанут отличаться от людей, но сделают их ненужными. Мэшин-менов будет покупать всякий, кто сможет выложить деньги, – любой гангстер. Никакой, даже самый низкооплачиваемый работник не сможет конкурировать с Диком на рынке труда. Люди станут лишними всюду, кроме разве церквей и публичных домов… Неужели, Гарри, тебе так безразлична судьба наших современников, что ты благословишь дальнейшую работу над подобными конструкциями? – указал Милз на Дика, безмолвно слушавшего спор первых людей, с которыми ему пришлось встретиться.

Для ответа Лайту потребовалось много времени. Он просмотрел на экране технологические карты мэшин-мена, навел какие-то справки у ДМ и только после этого сказал:

– В твоих словах есть резон, Бобби. И ты, Дэви, должен согласиться, что предвидеть все последствия появления вот таких двойников человека с огромным физическим и интеллектуальным потенциалом мы не можем. Слишком много вокруг нас дураков и мерзавцев, которые могут использовать Дика в своих целях. Поэтому нам следует подумать, как быть дальше. Этот экземпляр мы демонтировать не будем, пусть работает. Может быть, пригодится для экспериментов с мозгом. Но никому его не демонстрировать и полученной информацией ни с кем не делиться.

– Я с этим согласиться не могу, – четко отделяя одно слово от другого, сказал Торн.

– Какие у тебя доводы?

– Не мы первые, не мы последние. При всяком крутом повороте технологии возникали опасения за судьбы человечества. Но разум всегда справлялся с новыми обстоятельствами. Новое становилось старым, и никакой трагедии не происходило. То же будет и с мэшин-менами. Если уж он родился у нас, чуть позже родится и в других странах, в других лабораториях, а мы останемся в дураках. Мы должны закрепить за собой приоритет и выгодно продать наше детище. А что с ним станет в будущем – какое нам чдело? Много ли думали об этом те, кто открывал тайны атомного ядра, изобретал ракеты и лазерные установки? Человечество все переварило, переварит и нашего Дика.

– Заворот кишок уже близок, – проронил Милз.

– Ты, Дэви, очень своевременно напомнил нам о тех, кто открывал, изобретал, создавал, не думая о последствиях. Именно их печальный опыт и учит нас не повторять ошибок. Ты не поколебал моего решения.

Торн встал, расправил плечи, словно стряхнув с себя какую-то тяжесть, и заговорил с неожиданно появившимися жесткими нотками в голосе:

– Много лет, Гарри, я во всем с тобой соглашался и беспрекословно принимал твои решения. Сколько замечательных, нужных людям открытий погребено в наших архивах… Больше с таким положением я мириться не намерен. Если ты не изменишь своего решения…

– Не изменю, Дэви, – подтвердил Лайт, не дождавшись конца фразы.

– В таком случае я покидаю лабораторию.

– Никого никогда я не удерживал, – спокойно напомнил Лайт. – Но мне было бы очень жаль потерять тебя, Дэви…

Вероятно, этот спор не принял бы такого оборота и не повлек за собой столь значительных для обеих сторон событий, если бы задолго до этого не обозначилась и не углубилась взаимная неприязнь между Торном и Милзом. Оба они любили Лайта и ревновали его друг к другу. Но любили по-разному. Для Торна Лайт был сначала проводником в жизненных джунглях, проводником, прокладывавшим и освещавшим дорогу к великой, хотя и неясной, цели. Потом он стал генератором идей, вдохновлявших самого Торна на блестящие и плодотворные эксперименты. Хотя Лайт постоянно напоминал о главной задаче, решению которой должны быть подчинены и вся работа лаборатории, и личные интересы его сотрудников, Торн давно уже перестал верить в достижимость конечной цели и не очень этим огорчался. Создадут ли они первого чева или нет, его мало беспокоило. И витаген, живущий лучами солнца, тоже стал казаться химерой. Тем ценнее выглядели в его глазах те реальные материалы и конструкции, которые уже были созданы в лаборатории и лежали мертвым грузом, вместо того чтобы прославить и обогатить своих создателей.

Торн сам еще не видел той душевной трещины, которая все расширялась, отдаляя его от Лайта, когда ее заметил и открыто о ней заговорил Милз. Он многое замечал раньше Лайта и Торна. Будто внутри у него был какой-то механизм, чутко следивший за отклонениями мыслей и чувств от принятого направления. Он спорил не только с Торном, но и с Лайтом. Спорил, добиваясь ясности, последовательности и точности выводов.

В жизни людей, очень близких Милзу, – его родителей, братьев и сестер – было слишком много наглядных иллюстраций к основному тезису Лайта о бессмысленности и бесцельной жестокости естественных условий бытия. Тяжелые болезни, самоубийства, гибель в катастрофах и от рук преступников – со всем этим он, наверно, примирился бы, как мирятся все люди на Земле, если бы не услышал Лайта и не поверил в него.

С годами эта вера подверглась трудным испытаниям. Милза по-прежнему восхищали феноменальная талантливость и трудолюбие Лайта, глубина его знаний и смелость мысли, личное бескорыстие и душевная щедрость. Но Милз не мог разделять его пренебрежения к борьбе идеологий, к общественным движениям, к теории и практике социального переустройства планеты. Лайт видел только один путь окончательной победы разума над безумием, добра над злом, правды над кривдой – нужно исправить врожденное несовершенство человеческой природы. Во всем, что относилось к философии, социологии, политике, он был удручающе неграмотен и даже гордился этим.

Милз оправдывал своего друга тем, что голова его была слишком занята технологическими проблемами огромной сложности и у него просто не оставалось ни времени, ни возможности вникать в смысл событий, потрясавших мир. Миллиарды людей уже изменили уродливые социальные отношения в своих странах, и Милз видел, как зло бытия там убывало, жизнь заполнялась смыслом, становилась умнее, красивей. Видел он и другое. Все еще могущественные силы реакции, не желавшие признавать свою обреченность, готовились остановить ход истории, остановить любыми средствами, любой ценой. И чтобы сорвать злодейские планы, нужны были объединенные действия всех здравомыслящих людей, где бы они ни жили.

В числе их был и Милз. Но это не мешало ему помогать Лайту, ревностно оберегать чистоту его замыслов. Когда Торн, увлекшись попутными удачами, стал загружать ДМ деталировкой и доводкой устройств, не имевших отношения к основной теме, он решительно потребовал от Лайта раз навсегда запретить такую практику. Торн долго крепился, долго боролся сам с собой, со своей привязанностью к Лайту, но теперь, когда рядом с ним стоял его руками созданный мэшин-мен, он понял, что в этой лаборатории ему делать нечего. Понял и хлопнул дверью.

Если Лайт с грустью посмотрел ему вслед, то Милз с трудом удержал вздох облегчения.

– Выпусти нас, – приказал Лайт.

У выходного люка вспыхнул зеленый глазок электронного сторожа, настроенного на голоса Лайта и Милза. Без команды одного из них ни проникнуть в лабораторию, ни выбраться из нее было невозможно. Несколько дней назад пришлось перестроить программу защитной системы, убрав из нее голос Торна.

Они скользнули в открытый океан. Сразу же их окружила свита давних знакомцев – больших и малых рыб, привыкших к ежедневному кормлению в эти часы. Сопровождавший акванавтов самоходный контейнер разбрасывал порции лакомств.

Это было время отдыха и разрядки. В прохладной тишине подводного леса, заглядывая в знакомые пещеры и расселины, ученые наслаждались покоем, отрешенностью от всех дел, людей и забот. Жаберные маски не мешали им разговаривать, и никакого запрета на обмен мыслей никто не устанавливал, но так уж повелось, что во время этих прогулок о делах не говорилось.

Лайт, как всегда, отмечал по пути разные эпизоды борьбы за жизнь. Когда-то они поражали его, а теперь только смешили. Все эти пестро расцвеченные, грациозные, щедро разукрашенные, радовавшие глаз существа только тем и были заняты, что охотились друг за другом, догоняли, удирали, затаивались, нападали и жрали, жрали, жрали…

– Сколько восторженных панегириков вызывала у писателей и философов эта умопомрачительная гармония взаимопожирания! Взгляни на эту красотку, Бобби! Точно подсчитано, что только одна ее икринка из миллиона выживет и превратится во взрослую особь. Только одна! Из миллиона! Остальных сожрут. Если бы выживало две, потомству не хватило бы места в океане. Ах, какая мудрая, щедрая природа! Плодитесь миллионами, а выживайте единицами… Представь себе на минутку, что какой-нибудь человек стал изготавливать вещи по такому же принципу: один экземпляр из миллиона – в дело, а все остальное – в утилизатор. Его наверняка признали бы невменяемым. А для природы такое сумасбродство – показатель величия и совершенства.

Милз плыл неподалеку и не откликался. Он не столько вслушивался в знакомые ему мысли, сколько следил за тем, чтобы с Лайтом не произошло того, что называется несчастным случаем. Он хорошо знал, как неосмотрительно беспечен его друг. Молчал он еще и лотому, что был занят мыслями, которых не удалось оставить за стенами лаборатории.

– Что с тобой, Бобби? – спросил наконец Лайт, обеспокоенный его молчанием.

– Тебя не пугает, что Дэвид продаст какой-нибудь корпорации технологию Дика?

– Это было бы непорядочно… Технология мэшин- мена – плод лаборатории.

– Это твой плод.

– Ты не прав. Без Дэви и тебя Дик не появился бы.

– Во всем, что мы делаем, твои идеи. Без тебя мы остались бы посредственными инженерами.

– Вздор! Просто ты не любишь Дэви и приписываешь ему качества, которых у него нет.

– А я не удивлюсь, если он предаст тебя.

– Он может предать только себя как ученого, а помешать нам ему не по силам. Хватит об этом!

Уже по голосу Лайта можно было понять, как неприятен ему этот разговор. После недолгого молчания он вернулся к излюбленной теме:

– Вглядитесь в этот пышный букет цветов… Прожорливые гадины, только и ждут, чтобы кто-нибудь залюбовался ими и приблизился, – высосут все, до капли…

Вспомнить о Торне им пришлось, когда он сам сообщил, что поступил на службу в «ГЭД корпорейшн» и считает себя вправе распорядиться судьбой мэшин-мена. Не осталось сомнений, что он унес с собой микрозапись технологии Дика.

Лайт очень болезненно переживал вероломство своего бывшего сотрудника. Несколько дней Милзу казалось, что и на него Лайт посматривает с подозрением, словно ожидая еще какого-нибудь подвоха. А всякой недоговоренности и затаенности в отношениях с близкими Милз не признавал.

– Давай поговорим, Гарри, – предложил он. – Помнишь наш разговор о джине, которого можно вы пустить из бутылки?

– Торн не джин, а пигмей.

– Я не о Торне. О мэшин-мене. «ГЭД корпорейшн» входит в империю Кокера. А Кокер – это война. Он всегда наживался на войнах и готов поддержать любого, кто готовит новую войну.

– Бобби! Сколько раз я просил тебя не втягивать меня в политику! Мне не нужны лишние доказательства того, что мы живем в неразумном мире. И отвлекаться на каждую свару между безумцами я не намерен.

– Создав мэшин-мена, ты сам втянулся в политику. Ты дал военным маньякам новое и очень опасное оружие… Если война разразится, все рухнет… Некому будет ни думать о чеве, ни мечтать о разумной жизни.

– Что ты от меня хочешь? – с тоской взглянул на своего помощника Лайт.

– Чтобы ты понял – мы все участвуем в политике, хотим ли того, или не хотим. И чева мы должны рассматривать как фигуру в политической игре. Может быть, ему удастся помочь людям предупредить войну. Если бы мы могли противопоставить его тем чудовищам, которые Торн наделает из мэшин-менов… Нужно ускорить работу. Боюсь, что у нас очень мало времени.

– Ты бредишь, Бобби. Почему мэшин-мены превратятся в чудовищ? Какая связь между ними и сроками войны?

– Прямой связи нет. О приближении войны вопиют другие факты. Но ты о них и слушать не хочешь.

– Не хочу! – подтвердил Лайт. – Меня ужасает поведение Дэви.

– Можно подумать, что ты впервые столкнулся с человеческой подлостью.

– Все равно не могу привыкнуть. Но не в этом дело. Я хочу понять, что такое подлость. Как возникает, из чего образуется?

– Так ли это важно?

– Очень! Если мы в этом не разберемся, вся наша работа ни к чему. Ведь мы создаем чева по своему образу и подобию. Но изменив исходный материал, мы дадим ему совершенную оболочку. Из этого же материала мы построим его мозг – вместилище его души. Мы уверены, что он будет обладать могучим интеллектом. Но скажи, есть у нас гарантия, что он не станет мудрым и бессмертным мерзавцем?

– Такой гарантии быть не может.

– Должна быть! Иначе… Иначе нужно открыть шлюзы и затопить лабораторию.

Милз рассмеялся.

– Я говорю серьезно, Бобби. Это природа могла позволить себе выдавать на свет кого придется – кретинов, подлецов, палачей, тиранов. Будущее человечество должно быть избавлено от случайностей рождения.

– А может быть, подлецами и тиранами не рождаются, а становятся?

– Тем важнее узнать, почему одни становятся, а другие нет. Почему в одной и той же семье могут вырасти злодей и человеколюбец, бездарный прожигатель жизни и самоотверженный искатель истины?

Этот вопрос Милз мог считать адресованным лично ему. Его старший брат был жалкой, слабовольной личностью, готовой на любую пакость ради глотка спиртного.

– Мы должны понять, почему бывают женщины, лишенные материнского инстинкта и бросающие своих детей после их рождения, почему так распространены злоба и жестокость… И еще сто тысяч «почему».

– Что мы можем сделать?

– Нужно осветить потемки души, заглянуть в нее, разобраться в ней. Конструируя чева, мы должны убрать те элементы мозга, которые омрачают жизнь, – все зародыши зла.

– Зародыши зла – в самом обществе, в условиях жизни. Изменится социальный строй – не будет и зародышей.

– Утопия. Мы конструкторы и должны, обязаны избавить свое детище от врожденных дефектов… Ты одно время работал над микродатчиками дальнего действия.

– Мы тогда добились неплохих результатов, но не нашли им применения.

– А нельзя ли их приспособить для расшифровки биотоков? – спросил Лайт.

– Какую расшифровку ты имеешь в виду?

– Я хочу видеть, что там происходит, – Лайт постучал пальцем по лбу. – Ведь каждый нейрон подает свои сигналы. Неужели нельзя их дифференцировать, по-разному окрасить?

– Ты, кажется, подал недурную мысль, Гарри. Если бы биотоки удалось перевести в диапазон оптических волн…

– Займись этим, Бобби. Ничего более нужного сейчас нет.

– А витаген?

– Пусть над ним поломает голову Дик. Хватит ему болтаться в качестве экспоната. А твоя задача – датчики. Настрой Минерву и приступай.

Когда объем работы в лаборатории резко вырос, Лайт поручил своим ДМ выделить и объединить все аналитические и прогнозирующие блоки в единый механизм. Новую конструкцию освободили от счетно-решающих и регистрирующих функций. Лайт рассчитывал, что такие количественные изменения должны будут привести к качественному скачку, и не ошибся. В дополнение к ДМ лаборатория получила еще МС – мыслящую систему, приобретшую имя и облик древней богини мудрости.

Минерва была недостаточно мала, чтобы таскать ее с собой в кармане, но и не так велика, чтобы не уместиться на классическом постаменте музейного образца.

От примитивных моделей былых ЭВМ Минерва отличалась больше, чем человек от австралопитека. В головке Минервы уместился могучий аппарат мышления. Точный слепок античного образца потерял холод и слепоту мрамора. Обтянутое эрзац-витагеном, ее лицо обрело окраску живой плоти. Голубые, всегда открытые глаза отражали напряженную работу мозга, глубоко проникавшего в суть явлений.

Лик Минервы был придан МС по желанию Лайта. С таким же успехом система работала бы, имея форму куба, пирамиды или профиль Мефистофеля. Но куда приятней было общаться с мудрой, очаровательной женщиной.

Две недели потребовалось Милзу и Минерве, чтобы довести ДД – «датчики души», как их шутя назвали в лаборатории, – до нужных параметров и придать им запланированные свойства.

Микронной величины датчики безболезненно и надежно присасывались к голове человека и с любого расстояния передавали поток информации в виде голографических, объемных изображений. При желании всегда можно было определить номер, под которым датчик был зарегистрирован, и примерно местонахождение человека-носителя. Цветные голограммы принимала и фиксировала круглые сутки специальная ДМ.

Минерва настолько упростила и удешевила изготовление ДД, что их можно было выпускать сериями по десять тысяч одновременно. Крошечный, зажатый между пальцами и заряженный датчиками пистолет позволял бесшумно «обстрелять» и многолюдную толпу, и одного человека. Неуловимый глазом и неощутимый рецепторами кожи, датчик сам улавливал на расстоянии излучения мозга и находил свое «место посадки».

Много времени пришлось потратить на несложную, но утомительную работу. Чтобы получить материал для прочных статистических выводов, нужно было охватить как можно больше людей. Каждый свободный час и Лайт, и Милз, и даже Дик использовали для поездок по стране, для посещения учреждений, стадионов и других людских скопищ. Побывав в парламенте, на официальных торжествах и приемах, они «обстреляли» широко известных политических деятелей, военачальников, бизнесменов. Их экспериментальными объектами стали представители всех слоев общества.

Начался новый этап в работе над чевом.

Только оказавшись вдали от лаборатории, Торн почувствовал сладость полной свободы, свободы от бремени чужой воли, чужих идей и предначертаний. Наконец-то он получил возможность поступать как вздумается, работать где захочет, публиковать все, что найдет нужным. Ничего, кроме улыбки, не вызывали у него теперь запомнившиеся разглагольствования Лайта о бездарности природы и о грядущем поколении чевов.

Пока Торн был юнцом, которому жизнь казалась бесконечной, целеустремленность Лайта и Милза, их бескомпромиссная борьба за коренную перестройку жизненных процессов увлекали его. Он искренне считал себя их единомышленником и готов был идти с ними до конца. Но годы летели с устрашающей быстротой. Многие его сверстники, куда менее талантливые, стали уже знаменитыми и богатыми, а он по-прежнему оставался безвестным сотрудником безвестной лаборатории. Ни одной работы, которой мог бы гордиться, он не опубликовал. Все так же он жил на жалкую стипендию Лайта, которой хватало только на то, чтобы ни в чем не испытывать нужды. Правда, и Лайт и Милз довольствовались тем же, но сколько других жили иначе – обзаводились виллами, космопланами, меняли любовниц, приобретали самые редкие и ценные вещи!

Нет, Торн не считал потерянными годы, проведенные в лаборатории. Он трезво оценивал значение тех знаний и того опыта, которыми обогатился, работая под руководством Лайта. Но ведь и он немало сделал для лаборатории. Можно было с чистой совестью распрощаться с прошлым, не чувствуя себя его должником. Оставалось выбрать поприще для работы, новый путь к настоящей карьере.

Выбор, впрочем, оказался не столь уж богатым. Первый человек, с которым встретился Торн, чтобы посоветоваться, с чего начать, был Артур Зюдер – один из былых почитателей Лайта, не пожелавший, однако, связывать с ним свою судьбу и весьма преуспевший в жизни. Торн знал, что Зюдер руководит отделом в одном из научно-исследовательских институтов «ГЭД корпорейшн», очень влиятелен в мире научного бизнеса, и не без оснований рассчитывал на его поддержку.

Зюдер действительно обрадовался, увидев на экране служебной связи Торна, и пригласил его на ленч в недавно открывшийся ресторан на кулинарном спутнике Земли под вывеской: «У Козерога». Цены в ресторане соответствовали высоте его орбиты, и поэтому он оставался одним из немногих мест в околоземном пространстве, где еще можно было получить отдельную кабину и чувствовать себя в относительном одиночестве.

Гигантское, похожее на барабан, здание с прозрачными стенами медленно вращалось, позволяя любоваться всеми красотами космоса. В ресторане цвели тропические растения и щебетали настоящие птицы.

Они не виделись много лет и с интересом присматривались друг к другу. Торн не без язвительности рассказывал о Лайте и Милзе. Он старался как можно убедительней обрисовать утопичность «генерального проекта», чтобы вынужденность и разумность его ухода из лаборатории стали совершенно очевидными.

Зюдер слушал внимательно, улыбался, когда речь заходила о чудачествах Лайта, расспрашивал о Милзе, с которым был очень дружен в молодости, а когда Торн перешел к личным делам – к технологии мэшин-мена, лежавшей в его кармане, он стал серьезным и надолго задумался.

– Ты понимаешь, Арт, – заключил Торн, – мне надоело догонять миражи, бросая на пути реальные ценности. Надоело во всем подчиняться двум утопистам, которые сами не знают, чего хотят.

– Чего ты ждешь от меня? – спросил Зюдер.

– Совета. Я оторвался от живой науки. Когда открывается слишком много возможностей, поневоле теряешься. Не хочется начинать с проб и ошибок. Пора устраиваться прочно и надолго. Я надеялся, что ты мне поможешь…

– Ты действительно оторвался… Возможностей не так много, как тебе кажется, Дэви. Место рядового научного работника или инженера…

– Нет! – прервал его Торн.

– Такого места не найти, Дэви, даже если бы ты согласился. Почти все они заняты ДМ, которые, как ты знаешь, справляются не хуже людей. Очень небольшое количество таких должностей зарезервировано для наиболее талантливых выпускников колледжей – надо же надеяться, что найдутся новые Ньютоны.

– А на что рассчитывают остальные студенты?

– На факультетах точных наук их осталось не так много, во много раз меньше, чем было в наши времена. Остальные кинулись в юриспруденцию, рекламное дело, богословие, философию, искусство… Мало ли еще областей, куда ДМ вообще не пускают или где их держат на привязи.

– Ты забываешь, что я пришел не с пустыми руками. У меня реальный проект. Он может совершить еще одну революцию в технике и принести колоссальные прибыли.

– Нет, я о нем помню и только поэтому заговорил об ограниченности возможностей. Для реализации твоего проекта нужны огромные средства и мощная производственная база. И тем и другим располагают всего две-три корпорации подходящего профиля. Выбирать нужно между ними.

– Какая из них более мощная и способна создать мне благоприятные условия?

– Ты хочешь знать, где больше платят?

– И это тоже.

Зюдер углубился в перечень напитков, появившийся на световом табло, и нажал одну за другой две клавиши. Из-под стола выдвинулись осторожные, ловкие руки манипуляторов. Они убрали лишнюю посуду и остатки пищи, сбросили все в зев утилизатора и поставили бокалы с заказанным коньяком. Официантов в ресторане не было.

– Лучше всех платит и создает условия, о которых ты мечтаешь, «ГЭД»… Я сам в ней работаю, – добавил Зюдер, отхлебывая из бокала.

– Ну и прекрасно, Арт! Тогда тебе будет нетрудно представить меня своим боссам.

– Нетрудно, – согласился Зюдер. – Но должен тебя предупредить… Проект у тебя купят, но… вместе с тобой, со всеми твоими потрохами.

– Как это понимать?

– Буквально… Ты жаловался, что тебе приходилось подчиняться Лайту. У «ГЭД» подчиняться придется менее умным и порядочным людям. Тебя это не пугает?

– Ничуть! Я уверен, что сохраню свою независимость как ученый. Я им принесу столько прибыли, что они будут вынуждены со мной считаться.

Зюдер опять задумался, как будто прислушиваясь к пению какой-то птахи.

– Ну что ж… Я доложу о твоем проекте генералу Боулзу.

– Кто это?

– Правая рука и оба больших полушария Кокера – фактического владельца «ГЭД».

– Неужели сам Кокер еще жив?!

– Кто его знает… Говорят – жив. Я его никогда не имел чести видеть.

Уже после первой встречи с Торном генерал Боулз не просто заинтересовался мэшин-меном, но без промедления предоставил в распоряжение ученого один из засекреченных и полностью автоматизированных заводов корпорации со своим центром ДМ и всеми необходимыми материалами. Первый оклад, предложенный генералом, ошеломил Торна. Даже в самых дерзких своих мечтах не видел он таких крупных денег, которые вдруг оказались на его счету в банке. Наконец-то он почувствовал, что прочно стоит на своих ногах и стал хозяином своей судьбы.

Уже через месяц второй экземпляр лабораторного Дика был готов для демонстрации. Боулз долго с ним беседовал и, по-видимому, остался доволен. Хотя он не сказал ни слова одобрения, но предупредил, что на следующий день они вместе с мэшин-меном отправляются в Кокервиль.

Торну еще никогда не приходилось летать на таких комфортабельных космических лайнерах – просторных, ничем не отличающихся от роскошных трансокеанских кораблей. Перелет был коротким, но и за промелькнувшее время Торн успел почувствовать себя приобщенным к таинственному миру сверхбогатых и безмерно могущественных людей. Еще сильнее окрепло это чувство, когда за сотни километров от летающего дворца на фоне черного неба ярко засветились огромные буквы предостерегающей надписи: «Частное владение».

Патрульный катер личной охраны Кокера лег на параллельный курс, проверил номер лайнера и отвалил в сторону, открыв путь к причалам.

Их ждали. Бесшумные лифты и эскалаторы помогли им за несколько минут добраться до кабинета Кокера. Собственно, эта комната, ярко освещенная лучами искусственного солнца, не походила ни на кабинет, ни на гостиную и ни на что другое, ранее виденное Торном. Одна из торцовых стен была отведена под табло, на котором отражались нюансы деловой конъюнктуры во всем мире. А на боковых стенах растянулись гигантские экраны. По специальным каналам транслировались изображения разных уголков Земли – городов, рек, горных хребтов – во всем богатстве их красок, приглушенных шумов и ароматов. Лишь одно окно, в которое иногда заглядывали луна и звезды, напоминало, что совещание происходит достаточно далеко от Земли.

Первое, что увидел Торн, перешагнув порог кабинета, был океан, шумевший у самых ног. Сильный запах водорослей и соленой водяной пыли пропитал воздух. Вся меблировка состояла из глубоких кресел, каждое из которых представляло собой сложнейший агрегат, включавший уйму механизмов связи и обслуживания. Персональный кондиционер, вмонтированный в спинку кресла, позволял каждому участнику совещания создавать свой микроклимат в зависимости от самочувствия. Кроме того, кресло послушно меняло форму в соответствии с невысказанными желаниями сидящего – изгибалось, удлинялось или укорачивалось. Оно как бы жило вместе с телом и не давало ему устать от принужденной позы.

– Садитесь, – пригласил Кокер молодым голосом. – И вы… и ты, – смешался хозяин, с детским восхищением глядя на Дика.

– Спасибо, сэр, – сказал Дик, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу.

Кокер еще больше просиял, подошел к мэшин-мену, потрогал его бицепсы, заглянул в глаза, потрепал по щеке и, обращаясь к Боулзу, сказал:

– Хороша скотинка! А, Том, хорош?

Боулз предоставил слово Торну. Он заранее порекомендовал ему не вдаваться в подробности и утомительные объяснения.

Торн успел справиться с замешательством, охватившим его, когда он так близко увидел легендарного Сэма VI, в существовании которого сомневались даже работавшие на него люди. Он очень коротко рассказал, как Дик устроен и на что способен. Кокер тут же пожелал задать мэшин-мену какой-нибудь каверзный вопрос, но ничего, кроме курсов акций, придумать не мог. Дик, не задумываясь, назвал стоимость акций различных фирм, какой она была вчера, год и десять лет назад.

Изумление совсем обессмыслило лицо Кокера. Он таращил глаза, открывал и закрывал рот, тщетно пытаясь собраться с разбежавшимися мыслями. Помог Боулз. Он предложил Дику пройтись, нагнуться, постоять на одной ноге, расстегнуть и застегнуть пуговицу, помножить одно шестизначное число на другое… Дик выполнял одно задание за другим, не торопясь и не ошибаясь.

Экзамен продолжил Торн. Он стал задавать вопросы из области физики, биохимии, истории. Дик отвечал так же легко, полно и ясно. Но по мере того, как затягивался специальный разговор между Диком и его творцом, Кокер все более мрачнел. Нахмурился и Боулз. Торн почуял неладное, но еще не понимал, чем вызвано недовольство боссов.

– А почему он такой умник? – спросил вдруг Кокер.

Торн сообразил, чем не угодил Дик. Мэшин-мен не должен так явно демонстрировать интеллектуальное превосходство над своими владельцами. Если он на каждом шагу станет уличать хозяина в невежестве, неизбежны вспышки болезненного самолюбия. Дик доказал, что знает больше и разбирается во всем лучше, чем глава корпорации и его советник… Это не могло понравиться.

– Его, конечно, можно сделать глупее, – примирительно сказал Торн. – Но дело в том, что такие умники могут уже в ближайшее время появиться у наших конкурентов. Мне кажется, что лучше опередить их в самом начале, чем потом догонять…

Аргумент Кокеру понравился. Он снова пришел в восторг, стал называть Торна просто «Дэви» и потребовал, чтобы тот называл его «Сэм».

– Поздравляю, Дэви, – сказал он и потрепал Торна по щеке точно так же, как только что трепал Дика. – Молодец, малыш! Мы не ошиблись. Сколько диков сможем выпускать в год?

– Я привез с собой расчеты. Все будет зависеть от масштаба производства и от профиля, который мы изберем.

– Чей профиль? Не понимаю. О чем он говорит, Том?

– Нужно решить, в каком качестве мы выбросим диков на рынок, – пояснил Боулз.

– В любом! Верно, Дэви? Он ведь способен на все.

– Конечно, сэр.

– Никаких сэров!

– Так точно, Сэм.

– Не совсем так, – возразил Боулз. – Из моего предыдущего разговора мне стало ясно, что он не может быть юристом, пастором, коммивояжером, журналистом, политиком, дипломатом…

– Почему, Том?

– Он слишком прямолинейно мыслит и не считается с людскими слабостями, Сэм… У него что на уме, то и на языке. Правильно, док?

– Да, это так, – признал Торн.

– Значит, ему не по силам надувать людей, – сообразил Кокер и повернулся к Дику: – Неужели ты совсем-совсем не умеешь врать?

– Я не знаю, что это такое.

– Господи! Чего проще! Говоришь одно, думаешь другое, а делаешь третье.

– Зачем?

– Как зачем, – даже растерялся от глупого вопроса Кокер. – Чтобы обмануть и оказаться в выигрыше. Иначе тебя обманут и ты окажешься в проигрыше.

– Зачем?

– Зачем, зачем, – рассердился Кокер. – Все помнишь, умножать умеешь, а дурак дураком. Дэви! Он таким и останется?

– Не думаю, – не совсем уверенно ответил Торн. – Его еще нужно учить.

– Правильно, Дэви! Я совсем забыл, что он только родился. Сделай его человеком, и пусть заменит всех, кто жрет и горланит.

– Как это всех? – теперь уже растерялся Торн. – А что останется людям?

– В каком смысле?

– В смысле труда. Если мэшин-мены вытеснят людей отовсюду, чем они будут жить? Как станут зарабатывать на пропитание?

– Это их забота.

– Но восстанут профсоюзы.

– На то есть полиция и армия. Я плачу достаточно налогов на их содержание. Даже пособия по безработице платить, выгодней. Они будут очень довольны.

– К предостережению доктора Торна нужно прислушаться, Сэм, – вмешался Боулз. – Заменять всех огулом опасно. Я пока предложил бы пустить таких диков в продажу как слуг, секретарей, телохранителей. Даже состоятельные люди давно отвыкли от живой прислуги. Автоматический хлам надоел до тошноты. Когда мы предложим приятного на вид и все умеющего делать мэшин-мена, я уверен, что отбоя от покупателей не будет. Но имейте в виду, док, ваш Дик должен поменьше рассуждать.

– Браво, Том! – прищелкнул пальцами Кокер. – Ты прав как всегда. Покупатели найдутся! Много найдется. Создаем новую фирму «Мэшин-мен компани»… Дэви! А этих диков можно выпускать в женском обличье?

– В каком угодно.

– Отлично! Приступай! Ты и будешь президентом новой фирмы.

– Но мое предложение нужно рассматривать как второстепенное, – добавил Боулз. – Главное направление – другое. Мы должны разработать мэшин-мена – солдата, док.

– Солдата? – переспросил Торн.

– Да, солдата, сержанта, офицера, короче говоря – вояку, исполнительного, умелого и нерассуждающего.

– Еще раз браво, Том! Дважды браво! – воскликнул Кокер. – Мы наделаем из таких молодцов, – он указал на Дика, – солдат и полицейских. Тогда все налоги, которые я плачу на содержание армии, вернутся ко мне чистой прибылью.

Торн еще раз подивился тому, как хорошо соображал Кокер, когда речь заходила о прибылях. Зато ему самому все трудней становилось понять своих боссов. Он в полном смятении переводил взгляд с Кокера на Боулза и снова на Кокера. «Нерассуждающий мэшин-мен… Убивающий Дик… Какой-то бред».

– Это очень трудная задача, – пробормотал он. – И вряд ли она разрешима.

Боулз рассмеялся, впервые поднялся с кресла, подошел к Торну и ободряюще похлопал его по плечу:

– Не прибедняйтесь, док. Справились с таким умником, справитесь и с солдатом. Мы в вас верим. Вас ждут большие деньги и оглушительная слава.

– Приступай, приступай, Дэви! – потрепал его по щеке Кокер. – Мы поможем.

Первые датчики Лайт и Милз закрепили на себе. О том, как будут выглядеть изображения и что они дадут исследователям, можно было только гадать. Но волновала сама возможность заглянуть в тайники своего мозга, увидеть в динамике работу миллиардов нейронов, формировавших темную и непостижимую человеческую душу.

Когда на демонстрационном проекторе появилась голограмма Лайта, ученые воззрились на нее, как будто перед ними возникло уникальное произведение искусства, впервые открывшееся глазам человека. Зрелище было действительно впечатляющим. Перед ними словно предстал участок непроходимых джунглей, ярко освещенных солнцем. Вокруг мощных стволов обвивались лианы разной толщины, причудливо изогнутые, перепутанные, тянувшиеся в разные стороны. Сотни ветвей и тысячи тончайших ответвлений образовали пышную крону, заполнившую все трехмерное пространство и вширь, и вглубь, и ввысь. Какие-то длинные нити сплетались в сети, сматывались клубками и клубочками, похожими на плоды и ягоды. И все это светилось разными красками, все полыхало разноцветными огнями, искрилось, переливалось, ни на одно мгновение не оставалось в покое. Меняющиеся оттенки общего фона, линии и пунктиры, внезапные ливни ярких точек, напоминавших падающие звезды, создавали сложные, неустойчивые орнаменты, в изменении которых нельзя было уловить никакой закономерности.

Они не заметили, как пролетел час, другой. Никто не решался прервать молчание, потому что ничего, кроме возгласов восхищения или изумления, на ум не приходило. Их охватило чувство путников, окончательно потерявших след в сказочно красивой, но незнакомой местности. Чем больше они вглядывались в изображение, тем меньше оставалось у них надежды разобраться в этом хаотическом нагромождении красочных пятен и сверкающих линий.

Наконец Лайт выключил установку и, откинувшись на спинку кресла, насмешливо спросил:

– Красиво?

– Черт знает что! – отозвался Милз. – Лучше бы не смотреть на такое, с ума можно сойти… Знаешь, на что это похоже, – на живопись шизофреника.

– Спасибо, Бобби. Теперь я знаю, кому обязан своей душой. Может быть, для сравнения взглянем на твою?

– Не возражаю.

Они подключили датчик Милза и, как только появилось новое изображение, расхохотались. Настолько похожими были обе голограммы.

– Наши картины рисовал один и тот же шизофреник, именуемый природой, – сказал Лайт, прекращая демонстрацию. – Рисовал миллиарды лет и все так зашифровал, что ни один смертный не нашел еще всей связки ключей. А найти нужно… Иначе мы не сдвинемся с места.

– Для этого придется на несколько шагов отступить назад, – сказал Милз.

– Что ты хочешь сказать?

– Забыть на время о своих датчиках и заглянуть в души наших дальних родственников, хотя бы тех же собак.

– Пожалуй, – согласился Лайт.

Начали с Цезаря – годовалого пуделя, веселого, неугомонного и добрейшего существа. Эксперимент не требовал от собаки ни фиксированного положения, ни принудительных действий. Она продолжала жить своей щенячьей жизнью, не подозревая, что с этого мгновения входит в историю науки. Каждое движение Цезаря синхронно увековечивалось видеозаписью параллельно с голограммой мозга.

Изображение делилось на две половины. Справа – обычная телепередача, показывавшая Цезаря, резвившегося в садике, примыкавшем к виварию. А слева разворачивалась пестрая картина, хотя и отдаленно, но напоминавшая уже виденные голограммы. Так конечности пятипалого животного напоминают руки человека. Такими же причудливыми были сплетения разноцветных пятен, штрихов, полос.

В этих живых письменах отражались все переживания собаки – все, что определяло ее поведение. Не зря была запланирована параллельная демонстрация двух изображений. То непонятное, что они видели слева, должна была объяснить правая половина кадра.

Собака вела себя как всегда, когда бывала сытой и довольной жизнью. Она носилась по аллеям, останавливалась около кустов и оставляла знаки своего внимания, рыла лапами землю в поисках чего-то неизвестного.

Вначале никакой связи между поведением собаки и пляской пульсирующих элементов голограммы они уловить не могли. Но вдруг Милз прошептал:

– Что-то есть, Гарри.

В это мгновение Цезарь остановился около недавно взрыхленной клумбы и с особой заинтересованностью стал ее обнюхивать. Он вырыл лапами ямку и сунул нос в глубину.

Одновременно слева, словно пробившись из глубины и оттеснив все другие фрагменты голограммы, всплыло спиралевидное сплетение разноцветных нитей. Пока Цезарь принюхивался к ямке, спираль трепетала, то уменьшаясь, то увеличиваясь в размере. Интенсивность окраски отдельных нитей то усиливалась, то ослабевала.

– Похоже, что они как-то связаны, – подтвердил Лайт,

Но вот Цезарь потерял интерес к клумбе, отвернулся от нее, и спираль стала блекнуть, уступая место другим образованиям и соцветиям.

– А ну выключи-ка правую половину, – с заметным волнением распорядился Лайт.

Изображение собаки погасло. Продолжала светиться только голограмма ее мозга.

Теперь они терпеливо следили за беспорядочной игрой красок. Впервые они не только смотрели, но и ждали того, что обязательно должно было появиться. Они чувствовали себя взломщиками, проникающими в затаенное святилище природы.

Прошло совсем немного времени, и уже знакомая спираль опять всплыла на поверхность. Лайт даже подтолкнул Милза:

– Включай!

Они снова увидели Цезаря. И он делал то, что от него ждали. Он стоял у входа в беседку и принюхивался к чьим-то следам. Он был так же сосредоточен, как недавно – у клумбы. Кончик его носа подрагивал.

– Гип, гип, ура! – выкрикнул Милз. – Мы открыли спираль любопытства!

– Или поиска, – добавил Лайт. – Исследования, любознательности, ориентировки, – продолжал он рассуждать вслух.

Не много ли для одной спирали? – усмехнулся Милз. – Мы увидели первый цветочек. Ягодки впереди…

Оба они были радостно возбуждены. Еще бы! Ведь расшифрован первый иероглиф мозговой криптограммы.

Цезарь устал, лег, вытянув передние лапы, и положил на них морду. Глаза его прикрылись. Резко изменилось изображение на левой стороне кадра. Поблекли краски, расплылись цветные пятна. Продолжали передвигаться лишь отдельные, разбросанные в разных местах точки, но их тоже становилось все меньше. Удивительно красивым стал общий фон голограммы – серебристо-жемчужный, чистый, ничем не замутненный.

Много позднее, когда они увидели этот же фон у жеребенка, скачущего по зеленому лугу, у львят, играющих с львицей, у здорового младенца, отвалившегося от материнской груди, Лайт назвал его «фоном радости бытия».

Прерывать покой Цезаря для продолжения опыта не хотелось. Ему были благодарны за первый успех. Ведь они мечтали найти хотя бы одну зримую связь между деятельностью мозга и поведением животного. И нашли ее. Милз уже собирался выключить установку, но рука его замерла над пультом.

Розоватое сияние, исходившее от неожиданно появившейся в самом низу широкой, горизонтальной, багрово-красной полосы, стало заволакивать серебристый фон. Цезарь вскочил, подбежал к двери, ведущей в помещение вивария, и поскреб ее когтями. Дверь не поддавалась. Цезарь заскулил, суетливо пробежался по аллее, снова царапнул дверь.

Красная полоса становилась все шире. В разные стороны потянулись то ли от нее, то ли к ней светящиеся пунктирные линии. Снова стала видимой спираль поиска. Но выглядела она иначе – растянутой, рыхлой, будто Цезарь знал, что искать здесь то, что ему нужно, бесполезно. Теперь уже вся голограмма была озарена сгустившимся розовым сиянием.

Лайт и Милз почти одновременно взглянули на часы и обменялись улыбками.

– Время кормления. Проголодался друг.

В мозг поступили сигналы от органов, контролирующих наличие горючего. Они требуют пищи. Красная полоса – это сконцентрированный сигнал бедствия. Объявлена общая тревога. Мобилизован и центр поиска и все другое, еще никак не названное…

– Что будем делать? – спросил Милз. – Покормим?

– Погоди, это очень важная полоса, проверим…

Они продлили наблюдение еще на час.

Цезарь уже не отходил от двери. Он искал в ней щель, сквозь которую можно было бы выбраться. Его уже не интересовали ни кусты, ни клумбы. Он искал только одно – путь к пище.

Розовое сияние стало красным. Где-то в глубине, на втором и третьем плане, вытягивались полосы других цветов, но что они означали – оставалось непонятным.

– Впусти, – сказал Лайт.

Милз нажал кнопку, и дверь распахнулась. Цезарь опрометью бросился в каморку, где стояла его миска с едой.

Какой фейерверк вспыхнул в эту минуту на левой стороне кадра! Красная полоса еще светилась, но фон менялся на глазах. Возвращался первоначальный серебристый оттенок. А по диагонали снизу вверх взвивались искры, похожие на самоцветные камни.

Это буйство красок и огней продолжалось несколько секунд. Едва Цезарь уткнулся в миску и стал глотать любимую похлебку, начала блекнуть красная полоса, скрылась спираль поиска. По-прежнему чистым, спокойным стал жемчужно-серебристый фон.

Было ясно, что вспышка ярких импульсов, взбудораживших мозг Цезаря в тот момент, когда открылась дверь, отразила состояние радости. Нежданное исполнение желания – открытый путь к еде, к насыщению – вызвало новое сильное чувство. Судя по выразительности изменений, происшедших на голограмме, это чувство было даже сильнее того удовлетворения, которое принесла еда. Так выглядело кратковременное торжество над преодоленным препятствием, над закрытой дверью, над той безысходностью, которая становилась особенно мучительной по мере усиления голода.

– Все! – сказал Лайт и выключил передачу.

– Минутку, Гарри! Я включу свой датчик.

– Мы же договорились забыть о людях

– На одну минутку! – взмолился Милз. – Это нужно сделать именно сейчас.

Лайт не возражал. Появилось изображение уже знакомой голограммы Милза – таинственный мир человеческой души, запечатленное биение каждой клетки мозга, словно остановленный бег мысли, следы желаний, отпечатки чувств, тени слов, готовых связаться в осмысленные фразы. Изображение было бесконечно сложнее того, которое они видели у Цезаря. Но нашлось и общее. В самом низу голограммы, распространяя розоватое сияние, горела широкая красная полоса. Милз торжествующе ткнул в нее пальцем:

– Видишь ее, полосу голода? Вот это я и хотел проверить. Ведь и час нашего кормления давно прошел. Уж в этом-то мы с Цезарем – родня!

Рони Скинертон был достаточно опытным полицейским чиновником, чтобы не понимать всей серьезности решения, которое он принял. Когда его помощник Майк Рибер доложил, что на экране локатора сближаются старые знакомые – три одноместных пассажирских корабля, раз в месяц устраивавших такую космическую встречу, он приказал патрульным катерам дождаться их стыковки и потом пригнать всю компанию на базу космополо.

Все детали операции были хорошо видны на экране. Силуэты кораблей сблизились и образовали подобие трехлучевой звезды. Теперь для обмена грузами и расстыковки им потребуется не меньше сорока минут. Катера Стэна Керша пришли вовремя. Они окружили троицу, и начались переговоры, содержание которых тоже не было для Скинертона неожиданным.

– Инспектор космополо Керш, – представился Стэн. – Приказываю немедленно следовать за мной.

– В чем дело, инспектор? – спросил Джеймс Бирн, чей голос Скинертон узнал без удивления.

– За грубое нарушение правил движения в космосе я должен доставить вас на базу. – Стэн точно выполнял свою роль по задуманному сценарию.

– Убирайтесь к чертям, инспектор. Фиксируйте наши бортовые номера и отваливайте.

– Номера ваши известны давно. Нарушение правил стало систематическим, и потому я повторяю: следуйте за мной!

Щелкнул и засветился оптитрон базы. Это тоже было предусмотрено. На экране появилось разгневанное лицо Бирна. Увидев Майка Рибера, он чуть не оплевал его брызнувшей слюной.

– Скинертона к экрану! – потребовал Бирн.

– Шеф спит и не разрешил будить до шести тридцати, – со всей присущей ему флегматичностью ответил Рибер.

– Немедленно разбудить! Скажи, что на связи Джеймс Бирн.

– Не могу. Шеф спит. – И Рибер отключился.

Сейчас было важно не дать Бирну связаться с Землей. Точными бесшумными выстрелами Керш срезал корабельные антенны дальней связи и уже после этого спокойно предупредил:

– Если вы сейчас же не запустите двигателей и не двинетесь за мной, я применю оружие.

– Ну ладно, инспектор Керш, – угрожающе посулил Бирн, – этот последний день вашей службы вы будете вспоминать всю жизнь.

Экспортируемые патрульными катерами, стыкованные корабли повернули к базе космополо.

– Я сплю. Разбудишь не раньше, чем начнется досмотр. Так оно и будет – примерно в шесть тридцать, – распорядился Скинертон и ушел в свою каюту.

Пассажиров оказалось трое. Прямо из шлюзовой камеры Керш отвел их в отсек для задержанных, а сам со своими парнями приступил к обыску кораблей. Каждый их шаг записывался и воспроизводился на экранах базы.

Бирн бушевал и требовал разбудить начальника. Робер взглянул на часы и нажал кнопку. Еще несколько минут спустя Скинертон вошел, потирая глаза с усердием крепко спавшего человека. Увидев Бирна, он изобразил крайнее удивление:

– Джеймс! Как тебя к нам занесло? – Но не дождавшись ответа, с еще большим изумлением повернулся к спутникам Бирна: – Ба! А это кто с то бой, Джеймс? Неужели глаза мои врут и я вижу Серого Кота и Чистильщика?

– Они не со мной, Рони, – откликнулся Бирн, – и никакого отношения ко мне не имеют. Это твой болван Керш свел нас…

– Керш? – опять удивился Скинертон. Уставившись в экран, он добавил: – Этот болван Керш, кажется, нашел нечто любопытное для космической полиции.

В руках у полицейских были миниатюрные приборы, напоминавшие старинные электрические фонарики, с той лишь разницей, что в них вместо батареек были вмонтированы изотопные датчики. Они просвечивали насквозь любую вещь, из чего бы она ни была сделана, и безошибочно докладывали, что именно и где скрыто. С появлением таких приборов обыск превратился в примитивнейшую операцию. Парни Керша вытаскивали аккуратные контейнеры и переправляли их на базу.

– Рони, – вполголоса сказал Бирн, – пройдем к тебе и поговорим.

– Можно, – сказал Скинертон.

В своей каюте он усадил Бирна, угостил его коктейлем и отбросил тот притворно-шутливый тон, которым разговаривал в отсеке для задержанных. Оба они не один год прослужили бок о бок в одном ведомстве и понимали друг друга, даже когда молчали.

– Что тебя укусило? – спросил Бирн.

– Хочешь начистоту?

– Не иначе.

– Больше ни один контейнер с наркотиками мимо меня не пройдет. Транзит через космос для этой пакости я закрываю. Так можешь и доложить.

– Не много ли на себя взваливаешь?

– Ровно столько, сколько обязан за положенный мне оклад.

– Ты требуешь прибавки от Берча?

– Плевал я на твоего Берча. Больше я никому не служу, кроме правительства.

Бирн смотрел на Скинертона странными глазами – не то удивленно, не то уважительно.

– Твой плевок в Берча может залететь далеко, Рони. Дальше, чем ты думаешь.

– Не пугай меня, Джеймс. Сколько товара выгрузит Керш из твоих колымаг?

Бирн помолчал, но сообразив, что полицейские уже все взвесили и опечатали, ответил:

– Около восьми тонн.

Скинертон долго вышагивал по мягкой дорожке, устилавшей кабинет. Вопрос его прозвучал неожиданно:

– А знаешь, сколько граммов этого дерьма понадобилось, чтобы погубить моего Мартина?

– И он?! – воскликнул Бирн.

– Да. Он был хорошим парнем, мой Мартин. Был и нет… – Гримаса острой боли перекосила лицо Скинертона. – Будь они прокляты, и твой босс, и вся его шайка… Тебя, Джеймс, я отпущу. Составлю акт, что ты брал у них взаймы горючее. Но это в последний раз. А Кота и Чистильщика вместе с грузом отправлю в управление. Пусть там выясняют, на кого они работают.

– Я тебе сочувствую, Рони, – начал было Бирн, но Скинертон его оборвал:

– Молчи, Джеймс! Я уже сам выразил себе сочувствие – понял, что стал палачом своего сына. Пока помогал морить чужих сыновей, ничего не понимал, только подсчитывал, сколько мне причитается. А как дошло до моего – понял… Прикинь, сколько ребят не сделают первой затяжки, потому что эти восемь тонн не попадут к твоему Берчу…

– Ты уверен, что для нашего товара только один путь – через космос?

– Знаю, что путей много, но этот будет закрыт. В этом можешь не сомневаться.

– Ты надеешься, что через Кота полиция выйдет на Берча?

– А куда ему деться? Пока не было парилки, его люди все брали на себя, а он посмеивался и потом досрочно их вызволял. А теперь… Врать в парилке еще никто не научился.

«Парилкой» прозвали новейшую камеру для допросов, сконструированную инженерами и химиками Центрального полицейского управления. Это было прекрасно оборудованное помещение, перегороженное глухой прозрачной стеной. Одну его половину занимал следователь, окруженный микрофонами и записывающей аппаратурой. А во второй – в удобном кресле, с чашкой кофе или сигарой в руках сидел допрашиваемый. И освещение и температура в парилке были нормальными. Ничто не напоминало о прежних аксессуарах допросов третьей степени. Сам того не подозревая, допрашиваемый вдыхал не имевший ни запаха, ни цвета газ ППЛ-14.

Это был многоцелевой шедевр химической науки. В зависимости от числа молекул, приходившихся на кубометр воздуха, ППЛ-14 мог погружать в вечный сон целые города или заставить хохотать родственников, стоящих у гроба усопшего.

В парилке его эффект был иным. Он выключал какие-то центры мозга и превращал допрашиваемого в автомат, отвечавший на любые вопросы только правду и ничего, кроме правды. Показания, записанные при таком допросе, считались неопровержимыми доказательствами.

– А ты представляешь, кого может назвать Берч, если он сам сядет в парилку? – спросил Бирн.

– Знаю… На это и надеюсь – что он назовет и главную гадину – Гудимена.

– Ты с ума сошел, Рони! – с искренним испугом прошептал Бирн. – Гудимен стоит около миллиарда. За ним…

– Чего же ты замолчал? Кто за ним?

– Не знаю, Рони. И не дай бог тебе узнать…

– Ладно, Джеймс. На этом кончим. За каждым из нас стоит одна и та же костлявая старуха, – философски заключил Скинертон.

Бирн встал и протянул руку начальнику базы:

– Как бы там ни было, спасибо тебе, что не втянул меня. При случае в долгу не останусь.

Он ушел. Скинертон связался с Землей и доложил, что задержал два корабля с наркотиками. На связь вышел сам шеф. Он поздравил Скинертона с успехом и назвал номер полицейского космодрома, куда следует доставить груз и преступников.

Не только терзавшая его мысль о сыне придала такую бескомпромиссную решительность действиям Скинертона. С каждым днем и в парламенте, и по всем каналам телевещания кампания против торговцев наркотиками становилась все более шумной. Подхлестывала ее широко распространившаяся эпидемия новых душевных заболеваний, которые были столь необычными, что психиатры не могли разобраться в их природе. Но одной из причин они единодушно признали новые синтетические наркотики. Был создан национальный комитет борьбы. В Центральном управлении организовали еще один специальный отдел для искоренения торговли наркотическими средствами.

Скинертон знал цену шумным кампаниям и экстраординарным мерам. Но на этот раз ему захотелось поверить, что за дело взялись всерьез и гангстеров, отравляющих молодежь, если не искоренят, как об этом орут телетрепачи, то уж во всяком случае прижмут основательно.

Одним из проявлений новой эпидемии стала мода на самоубийства в космосе. Очумевшие юнцы вдвоем, а то и целыми компаниями брали напрокат или угоняли чей-нибудь космолет и на высоте в сотню-другую километров над Землей ломали систему герметизации. Корабли, потерпевшие искусственно вызванную аварию, начинали подавать автоматические сигналы бедствия. Патрульным катерам космополо приходилось гоняться за ними и буксировать к причалам. В одном из таких летающих гробов и обнаружил Скинертон своего любимца – Мартина.

Подачки от гангстеров Скинертон получал, как и все. Это было в порядке вещей. Многого от него не требовали – только иногда прикрыть глаза и прозевать неурочный рейс. Джеймс Бирн еще года два назад ушел в отставку и продался Тэди Берчу душой и телом – стал его телохранителем и уполномоченным по связи с полицией. Скинертон на такое не пошел бы ни за какие деньги. Гангстеров он презирал и взятки брал только потому, что так уж было заведено давно и повсюду. Но, увидев открытые глаза мертвого сына, он решил покончить с этим навсегда.

Отправив на Землю под надежной охраной Серого Кота и Чистильщика вместе с грузом, Скинертон разыскал Фреда Биллинга. Дружба с пройдошливым журналистом завязалась у них еще в те времена, когда Фред пробавлялся уголовной хроникой, всячески раздувал успехи космополо, чем содействовал служебному продвижению Скинертона, и раньше других из первых рук получал ценную информацию.

Скинертон вызвал Биллинга вовсе не потому, что хотел услужить старому знакомцу. И не для саморекламы. Он надеялся, что крикливый репортаж Биллинга о поимке контрабандистов закрепит успех проделанной работы и еще туже затянет петлю на шее Тэди Берча.

Биллинг примчался, не теряя времени. Скинертон усадил его перед экраном и не без самодовольства продемонстрировал запись всей операции. Только планы с изображением Бирна он предусмотрительно убрал. Как всегда в таких случаях, глаза Биллинга засветились, как у охотничьей собаки. А когда он услышал, какого веса оказался обнаруженный груз наркотиков, то даже подпрыгнул от восторга:

– Молодчина, Рони! На весь мир прославлю! А кто был третьим?

– Случайный человек… Пристыковался за горючим.

Биллинг понимающе подмигнул, но настаивать не стал.

– Ладно, случайный, так случайный, тебе видней. Но за этой парой должны потянуться другие. Как ты думаешь, до боссов дело дойдет?

– Дойдет, Фред. Потому я тебя и вызвал, чтобы ты подготовил своих слушателей к настоящей сенсации. И Кот и Чистильщик – люди Берча.

– Не шутишь?

– Это не новость. Только доказать не удавалось, ускользал. Теперь все, Тэди в капкане. А за ним должны потянуть акул покрупнее…

Прервал их беседу мрачный Майк Рибер. Включив свое изображение, он монотонно доложил:

– Срочное, шеф. Центр сообщает: «При доставке Серого Кота и Чистильщика с космодрома в тюрьму машина потерпела аварию. Все пассажиры погибли». – Подождав, не будет ли каких распоряжений, Рибер отключился.

Скинертон сидел оглушенный. Биллинг задавал ему какие-то вопросы, но он ничего не слышал. В голове его вертелись одни и те же вопросы: «Кто предупредил Берча? Бирн? Он улетел, не имея понятия, когда и куда я отправлю эту пару. В Центральном управлении знал только шеф… Может быть, кто-то еще из его заместителей… Кто?»

– Дело лопнуло, Рони, – расслышал он наконец слова Биллинга и усмехнулся.

– Извини, Фред, я поторопился тебя вызвать… Несчастный случай…

– Везет Берчу на несчастные случаи.

– Везет, – повторил Скинертон, не глядя на журналиста.

– Но передачу я все равно сварганю, – бодро заверил его Биллинг. – Что сделано, того от тебя не отнимешь. Восемь тонн пыли – это произведет впечатление. Избиратели убедятся, что правительство не дремлет.

– Не дремлет, – автоматически согласился Скинертон. Он все еще задавал себе тот же вопрос: «Кто?»

В лаборатории начались дни запойного труда. Как охотники, напавшие на след неуловимого зверя, ученые шли вперед без устали, забывая о еде и сне, увлекаемые новыми и новыми доказательствами правильности избранного пути.

Велики были заслуги Цезаря, впервые позволившего увидеть связь работающего мозга с поведением, но как источник информации он был исчерпан довольно скоро. Кроме фона «радости бытия», «спирали поиска», полосы голода, его голограммы отразили еще состояние жажды. Обозначились и затейливые сочетания цветов дружелюбия, возникавших, как только собаку встречали ласковыми словами и поощряющим поглаживанием. Постоянными оказались и разрозненные пятна то ли обиды, то ли тревоги, когда экспериментаторы ошарашивали Цезаря незаслуженно сердитыми окриками или жестами.

Но в том калейдоскопе сменявшихся красок и узоров, которые возникали слева, эти зафиксированные, повторявшиеся сочетания были только крошечными островками в море непонятного, не поддававшегося расшифровке. Часто Цезарь просто лежал или сидел, не шевеля ни хвостом, ни ушами, а на голограмме продолжалась невесть что означавшая пляска разноцветных завитушек, штрихов, пересекавшихся в разных плоскостях, то стойко светившихся, то бесследно исчезавших. Мозг неустанно работал, а поведение собаки никак эту работу не объясняло.

А исследователям нужны были прямые связи между тем, что они видели на обеих половинах кадра. То, что собака переживала, должно было отражаться в ее поступках. Без такой связи никакая раскраска и никакие кружева, сплетенные импульсами нейронов, не делали психические процессы более понятными.

– Нам нужны крайние состояния, – сказал как-то Лайт, устало потирая покрасневшие глаза.

– Что ты имеешь в виду? Какие критерии крайности? – спросил Милз.

– Все, что происходит в мозгу, быстро и наглядно определяет поведение, когда встает вопрос о жизни или смерти организма. Нужно вызвать состояния, непосредственно связанные с механизмом самосохранения. Если бы мы накопили эталоны таких состояний, остальное прояснилось бы само собой.

Очередной эксперимент провели на поле, заросшем низкорослым кустарником. Это был один из немногих ничем не застроенных участков на побережье. За крупную сумму владевшая им фирма в короткий срок преображала пустырь согласно требованиям клиента. На нем могла вырасти тенистая роща с живописной поляной для пикника и даже речонкой для рыбной ловли. А через сутки тот же пустырь мог превратиться в уголок джунглей или прерий или любого другого, давно исчезнувшего ландшафта. Чудо преображения совершали машины, расположенные под землей. Пустырь представлял собой огромную сценическую площадку, на которой только менялись декорации. Хотя вся растительность была синтетической, но, пропитанные соответствующими ароматическими эмульсиями, и трава, и цветы, и деревья ничем не выдавали своего искусственного происхождения.

На этот раз поле было изготовлено по заказу Лайта.

Сначала выпустили на волю матерого зайца. Ошалев от нежданной свободы, он долго сидел, поводя ушами и принюхиваясь. Уверившись, что путь открыт во все стороны, он сделал несколько прыжков, снова затих, прислушался.

А издалека по заячьему следу пустили молодого, звонкоголосого, красно-желтого гончего пса по кличке Буль. Захлебываясь лаем, он стремительным галопом понесся за удиравшим зайцем. И на Буле, и на зайце были датчики. За обоими следили телекамеры. Теперь уже два экрана, разделенные пополам, отражали развернувшуюся драму.

То, что можно было увидеть справа, особого интереса не представляло: одно животное преследовало другое – событие, повторявшееся на протяжении миллионов лет. Зато слева возникло зрелище, никогда никем не виданное.

Хотя весь ход каждого эксперимента записывался и при желании можно было когда угодно восстановить любой эпизод, Лайт и Милз неотрывно следили за двумя раскрывшимися перед ними тайниками психической жизни.

Какими разными были голограммы гончей и зайца! Разными во всем.

У Буля отчетливо просматривались несколько уровней, на которых работал мозг. Эти уровни, уже знакомые по голограммам Цезаря, располагались по вертикали, подобно этажам… Столь же сложной была и глубинная структура – за первым планом просвечивались другие, более удаленные нейронные группы. Отчетливо выделялась спираль поиска. Словно ощутимы были те огромные силы сообразительности, целеустремленности и физического напряжения, которые в эти минуты мобилизовал мозг.

Сверху вниз и из глубины на поверхность тянулись трепещущие нити импульсов. Мозг отдавал приказ за приказом, отменяя или подтверждая ранее отданные. Нити иногда сплетались, становились как бы еще прочнее. Их число все возрастало. Окрашенные в разные цвета, они становились все ярче, словно готовясь вспыхнуть и сгореть.

Голограмма убегавшего зайца выглядела придавленной, сжатой со всех сторон. Ее верхние «этажи» были как бы затянуты засвеченной фотопленкой. В глубине клубилась какая-то голубоватая туманность. Немногие пунктирные линии тянулись к одному центру – к большому размазанному, похожему на кляксу, бурому пятну. Но по яркости свечения этот пунктир не уступал тем элементам, из которых складывалась голограмма гончей. Они будто плавились, пылали, растворялись в собственном свете.

Но не эти детали поглотили внимание исследователей. Их поразило различие фонов, определявших характер двух голограмм. У Буля изображение было пронзительно зеленым. Менялись направление и общая конфигурация линий. Но фон оставался неизменным – полыхающая завеса зеленого пламени.

– Вот оно – крайнее состояние, – почему-то шепотом, словно боясь спугнуть изображение, сказал Лайт. – Догнать или упустить, быть сытым или остаться голодным, поддержать себя необходимой пищей или смириться с угрозой истощения… К нашей гончей это пришло от далеких предков. Пришло и осталось.

– Фон агрессии, – высказал догадку Милз.

– Нет, – вмешалась Минерва. – Чтобы не было путаницы в определениях, я бы не применяла этот термин к животным. Агрессия появилась позднее, у человека-собственника, и не в качестве инстинкта, а как осознанная линия поведения в конкретных исторических условиях. Буля заставляют преследовать и нападать пищевые инстинкты. У него нет и не может быть целенаправленной ненависти, характерной для агрессии.

– А когда собаки грызутся между собой из-за кости или самки, разве это не проявление той же агрессивности, которую мы видим у людей, дерущихся из-за денег или из-за женщины? – настаивал Милз.

– Или когда начинаются войны между народами? – добавил Лайт.

– Ничего общего, – возразила Минерва. – У отдельного человека пищевые и половые инстинкты, психическая аномалия или другие причины могут «пробудить зверя» и толкнуть его на физическое насилие. Но та агрессия, которая приводит в движение народы, имеет совсем другие, небиологические корни. Об этом мы рано заговорили. Пока перед нами животные. А фон, который мы видим, назовем фоном преследования.

Голограмма зайца оставалась однотонной – темно-серой. Этот фон также не менялся, но и не был застывшим, мертвым. Он искрился, подергивался рябью, все более темнел.

– А это фон страха? – неуверенно спросил Милз.

– Да, – согласилась Минерва. – Другое крайнее состояние: убежать, обмануть преследователя, скрыться от него – значит сохранить свою жизнь. А чтобы этой цели послужили все резервы организма, слабому нужны: осторожность, подозрительность, страх.

Между тем на телевизионной половине кадра драма приближалась к концу. Расстояние, отделявшее гончую от зайца, сокращалось. Заяц делал отчаянные прыжки то в одну, то в другую сторону и, пока собака сворачивала, успевал выиграть время. Но как только он выходил на прямую, исход поединка становился очевидным.

Заяц снова попытался резко изменить направление, но Буль, как бы предвидя этот маневр, срезал угол и накрыл жертву,

Фон на голограмме зайца стал почти черным. в нем потонуло все…

– Так выглядит ужас – последняя стадия страха, – пояснила Минерва.

А еще через мгновение заячья голограмма угасла. Мозг прекратил работу.

Быстро сменился фон у гончей. Зеленая окраска уступила серебристым, еще нестойким, смешанным тонам. Во все стороны разлетелись искры фейерверка удовлетворения. Он был еще ярче, чем тот, который наблюдался у Цезаря, прорвавшегося к миске с едой.

Несколько дней спустя Буль снова послужил науке. Его познакомили с однопородной сукой, вступившей в брачный период. Уже с первой секунды, как только собаки увидели друг друга, фон голограммы Буля стал окрашиваться в желтые цвета. Чем ближе они знакомились, тем желтизна становилась гуще, сочнее, ярче. Казалось, что в мозгу собаки зажглось маленькое солнце, осветившее все его закоулки.

– Фон полового влечения, – констатировал Лайт.

В том, что это так, сомнений не было. Поразило ученых другое. При всех иных крайних эмоциональных состояниях, уже зарегистрированных ими, более или менее энергично работали разные уровни мозга. А на желтой голограмме Буля нельзя было отличить один уровень от другого. Не прорисовывалась ни одна четкая линия. Не было даже намека на какой-то устойчивый узор. Напрашивался вывод, что солнце, вспыхнувшее в мозгу собаки, не осветило, а ослепило ее.

Буль уже не слышал голоса хозяина и его приказаний. Он забыл, что прошло время кормления, – никаких признаков красной полосы не появилось. Только коричневое пятно злобы пробилось сквозь желтизну, когда по программе эксперимента к месту свадьбы подвели постороннюю собаку.

– Какая силища! – восхитился Лайт. – Когда набрал силу инстинкт продолжения рода, мозгу, по существу, нечего делать. Видишь, как одно неукротимое желание отбросило все остальное – и жизненный опыт, и умение приспосабливаться, все сейчас ни к чему. Одна слепая сила повелевает Булем. Она подчинила себе все другие эмоции – голод, жажду, привязанность к человеку. В эти минуты она – властелин, которому служит все.

А когда кончилась свадьба, примечательной была смена окраски. Желтого цвета как будто и не бывало. Ненадолго сменил его жемчужный фон «радости бытия», но и он растаял, уступив место красной полосе. Буль послушно откликнулся на зов хозяина, ощутил голод… Наступили будни, и мозг занялся своей обычной деятельностью.

Впоследствии эта прогулка доктора Дэвида Торна вошла во все монографии по истории техники.

В сопровождении молодого человека весьма приятной наружности он сидел в ресторане и завтракал, заходил в магазины, представлял своего спутника друзьям, как нового аспиранта Дика Мимека, приводил с собой на деловые совещания, вовлекал в беседы, во время которых молодой человек демонстрировал недюжинные знания и живой ум. И никто из тех, кто в этот день познакомился с Диком, сидел с ним рядом, не заподозрил, что общается не с человеком, а с поразительной конструкцией.

К этому времени никого уже не удивляли высокоинтеллектуальные ДМ, которые располагали эрудицией в объеме крупнейших библиотек и занимали командные посты на заводах, в лабораториях, конторах. Хорошо были известны и специализированные роботы, полезные, но очень уж неприглядные, ограниченные в движениях, которых никому не пришло бы в голову пригласить за стол. Разве могли они сравниться с Диком, ничем не отличавшимся от человека, очаровательным, выдержанным, все понимающим и все умеющим делать!

Рекламная машина новой фирмы за несколько дней превратила Дика в самую популярную фигуру. Даже дети знали теперь его ласкательную кличку «ми-ми». На всех экранах днем и ночью можно было увидеть белозубое, синеглазое, гладко выбритое лицо мэшин-мена, убирающего квартиру, баюкающего младенца, управляющего автолетом, разговаривающего по оптитрону, устанавливающего рекорды в разных видах спорта.

Мэшин-менный бум превзошел все ожидания. Каждая состоятельная семья считала необходимым обзавестись своим мими-лакеем, мими-секретарем, мими-садовником. Акции «Мэшин-мен компани» гарантировали владельцам непрерывный рост капитала.

«Отец мими», как называли доктора Торна, вознесся на высоты известности и богатства.

Мэшин-мен, поступивший в продажу, был очень далек от первенца Дика, родившегося когда-то в лаборатории Лайта. Длинный и ухабистый путь пришлось пройти Торну, пока он смог совершить свою историческую прогулку. Маги рекламы, знавшие вкусы потребителей лучше, чем сами потребители, были неумолимы, когда знакомились с опытными образцами бытового мэшин-мена.

– Не годится, док, – безапелляционно заключал главный консультант рекламного отдела Фил Уорнер, прославившийся своей способностью убедить кого угодно купить какую угодно, даже совершенно ненужную вещь. – Он слишком высокомерен, ваш Дик. Когда сидишь перед ним, возникает желание не приказывать ему, а говорить: «Есть, сэр! Так точно, сэр!»

– А вы хотите, чтобы ему говорили: «Заткнитесь, сэр!»

– Вот именно. Вы очень быстро схватываете чужую мысль, док. Дик должен быть покладистым, пусть даже – глуповатым, и уж во всяком случае не умнее тех, кому мы их будем продавать.

Эти требования были не новыми. «Почему он такой умник?» – спрашивал Кокер. Но тогда пришел в голову удачный аргумент, и вопрос был снят. А сейчас всплыл снова…

– Но среди покупателей найдутся и круглые идиоты, неужели же мими должен опуститься до их уровня?

– Обязательно, док! Те, кого вы называете идиотами, самые выгодные покупатели. Они не раздумывают, не колеблются, прислушиваются только к рекламе и подражают, соседям. Следовательно, и мими должен найти с ними общий язык.

Торн начинал объяснять назначение различных блоков интеллекта, составлявших мозг мэшин-мена, доказывал их неразрывную взаимосвязь, убеждал, что без них Дик превратится в примитивный автомат.

– Мне на ваши блоки начхать, дорогой док, – лениво обрывал его Уорнер. – Никому из покупателей они не нужны. Что это за штуковина – «самоконтроль»? Для чего вы ее придумали? Кому из покупателей она может пригодиться? Выбросьте ее к чертям!

– Без этой детали мими не сможет правильно оценивать свои поступки, их разумность и целесообразность.

– И не нужно! Будет делать то, что прикажут. Больше от него ничего не требуется.

– А если кто-нибудь прикажет ему стукнуть вас стулом по голове?

– Ну, это уж крайность. Во всем нужна мера, док. Пусть соображает, но не очень глубоко.

«Вроде тебя», – со злостью подумал Торн.

– И вот еще что, – вспомнил Уорнер. – Ваш Дик рассуждает так логично, что становится скучно. Это вызывает раздражение. Большинство покупателей думают как попало, меньше всего заботясь о том, логично или нелогично. И мими должен к этому приспособиться.

– Вот это уж наверняка невозможно! – не выдержал Торн. – Если мэшин-мен перестанет мыслить логично, такими же нелогичными станут его поступки и он сможет натворить чудовищные глупости.

– Ничего страшного, док. Люди каждый час совершают миллион глупостей, а Земля ни разу не переставала вертеться.

– Но это противно самому замыслу, противно всему ходу развития компьютеров, ДМ, роботов.

– Преувеличиваете, док. Пораскиньте мозгами – и добьетесь своего. До следующей встречи.

Торн пожаловался Боулзу. Разговор состоялся по особому каналу, известному лишь считанным лицам. Боулз выслушал и развел руками:

– Тут, Дэви, я ничего сделать не могу. Что и как продавать, лучше Уорнера никто не знает. Доверьтесь ему.

Нет, вероятно, более трудной и мучительной работы, чем уродовать свое произведение. Долгие годы работы у Лайта приучили Торна искать только новое, более совершенное и разумное. Каждую конструкцию, подсказанную Лайтом, он доводил до блеска и, когда получал одобрение Гарри или даже Бобби, ходил гордый и счастливый.

Теперь же приходилось ломать голову, как сделать хуже, глупее, безобразней. Превратить прекрасную, умную машину в безмозглый агрегат. Примириться с этим было нелегко. Нужно было уговаривать себя, что все это временно. Вот наладится выпуск мими, станет устойчивым его, Торна, положение в обществе, придут большие деньги, а с ними – независимость, возможность работать над тем, что он сам найдет нужным. А пока следует приспособиться к этим торгашам и расковырять начинку мэшин-мена.

Неожиданные сложности возникли с использованием ДМ. Когда Торн поручил им пересмотреть принципиальную схему мэшин-мена, чтобы найти пути ее упрощения, они, по существу, стали саботировать его требования. Нет, они не вступали в пререкания, ничем не выражали своего протеста, но вместо того, чтобы упрощать интеллект Дика, предлагали разные варианты его усложнения. Чего-то хотеть или не хотеть они не могли. Они не умели двигаться назад, от более совершенного к примитивному. Вероятно, так же не сумели бы они превратить электрический светильник в керосиновую лампу.

Пришлось самому убирать все, что возвышало мэшин-мена над средним человеком. Со злостью отключал он блоки, убирал контуры, рвал линии связи.

Первый образец оказался таким тугодумом, что ему впору было работать пылесосом. Даже самые простейшие понятия усваивались им так медленно, что можно было уснуть, ожидая от него какой-нибудь полезной реакции. Пришлось многое возвращать обратно, выбрасывать другое. Торн попытался заблокировать «центр целесообразности». Тоже ничего путного не получилось. Мими не справлялся даже с простейшими лакейскими обязанностями. Поднося зажигалку к сигаре хозяина, он заодно старался поджарить его нос. Встречая гостя, мими-лакей снимал с него не только пальто, но и галстук.

Еще больше нарушилась согласованность мыслей и поступков мими, когда Торн внес сознательно запрограммированные дефекты в блок логического контроля. Мэшин-мен превратился в столь опасного кретина, что его без промедления отправили в демонтажный цех.

Проходил месяц за месяцем, а оптимальный вариант, которого ждал отдел сбыта, оставался в мечтах. Иногда Торн впадал в полное отчаяние и с трудом подавлял желание бросить к чертям всю эту дурацкую работу и вернуться в тихую подводную лабораторию Лайта. Но трезвые размышления подсказывали, что путь назад отрезан. Дик был запатентован «Мэшин-мен компани», а его создатель щедро вознаграждён. Торн уже приобрел квартиру второй категории на сто двенадцатой горизонтали города-дома, поглотившего десятки крупных населенных пунктов Юго-Запада. Квартира занимала целый этаж, имела личный сад и теннисный корт на километровой высоте. Там же, на посадочной площадке, стояли два роскошных «Бизона» – универсальные машины для передвижения по суше, воздуху и воде. Новая жизнь только начиналась. Бросить все из-за каких-то технических трудностей значило бы расписаться в своей полной бездарности.

Дважды вызывал его на связь Боулз. Разговоры были короткими, но неутешительными.

– Время бежит, Дэви. Пора выдать продукцию.

– Рекламный отдел ставит немыслимые условия, генерал. Одно исключает другое.

– Я говорю – время бежит, Торн. – И глаза и голос Боулза были одинаково холодными. – Вы нужны для более важного дела. Кончайте с этими игрушками. Нам бы не хотелось разочаровываться в ваших способностях. – И выключился, не попрощавшись.

Убедившись, что коренным образом изменить схему мэшин-мена невозможно, Торн решил ослабить потенциальные возможности каждого блока – ввести нечто вроде тормозной системы и ряд ограничителей. Это была счастливая идея.

На приемке нового образца Фил Уорнер оставался по-прежнему дотошно требовательным, но не мог скрыть своего удовлетворения. Мими стал более медлительным и менее разговорчивым. Эрудиция его была сведена к уровню среднего бизнесмена. Он мог терпеливо выслушивать всякую чушь и не возражал.

– Поздравляю, док! – сказал Уорнер. – Это то, что нам нужно. Ваш Дик завоюет рынок.

По требованию того же Уорнера Торн и совершил свое рекламное путешествие с Диком Мименом.

Экспериментами с животными теперь занималась Минерва. Датчики были закреплены не только на собаках, но и на кошках, крысах, обезьянах и разного рода хищниках.

Деятельность их мозга наблюдалась и в условиях опыта, и в обстановке незапрограммированного поведения; у животных-одиночек, находящихся в изоляции, и у особей, связанных общими интересами стаи. Материал стал накапливаться в таком обилии, что выделенная ДМ едва справлялась с его сортировкой и классификацией. С каждым днем все обширней становился каталог «крайних состояний», отраженных в голограммах определенными расцветками фона.

Не было двух во всем одинаковых голограмм не только у разных животных, но даже у одного и того же, если их зафиксировали в разное время. Любое, самое казалось бы незначительное изменение обстановки порой резко меняло всю картину и ставило перед учеными новую головоломку.

Постепенно накапливались спектры различных психических переживаний, напоминавшие оптические спектры, по которым определяют химические элементы. Многое прояснилось, но еще больше оставалось нераспознанным. Тем не менее Лайт потребовал от Минервы первых обобщений. Какие выводы можно сделать из накопленных голограмм? Что общего в деятельности нейронных структур, расположенных под черепными коробками животных разных видов? Есть ли какие-нибудь закономерности, которые помогут прогнозировать поведение живого существа?

Минерва пригласила ученых к стенду, на котором красовалась многократно увеличенная модель обобщенной голограммы. Вооружившись тонким лучом световой указки, она приступила к объяснению:

– В центре изображения два бурых ствола, как бы вырастающих из одного корня. Обозначим их номерами. Слева – первый, справа – второй. Здесь сосредоточены инстинкты, необходимые для существования животного и сохранения его потомства. Пока я не могу выделить структуры отдельных инстинктов. Слишком глубоко они спрятаны и тесно между собой переплетены. Но зато отчетливо видны их внешние проявления – эмоции, которыми инстинкт поощряет поведение правильное, содействующее благополучию, и предостерегает от неправильного, грозящего гибелью. Вот эти веточки вызывают голод или насыщение, тревогу или покой, отвращение или удовольствие…

Лайт попросил Минерву укрупнить изображение, чтобы лучше разглядеть то, что они уже не раз видели, но не могли осмыслить. Разрозненные цветовые полосы постепенно обретали значение неотъемлемых частей единого целого.

– В первом стволе, – продолжала Минерва, – сложился механизм личного самосохранения особи. В его основе комплекс эмоций, который можно определить одним словом: «мое». Мой организм, который нужно кормить и оберегать; моя добыча; мое логово… Животное, у которого этот механизм отсутствует или ослаблен, устраняется естественным отбором. Главное свойство всего живого – врожденное стремление сохранить и продлить свое существование.

– Для чего? – вырвалось у Милза.

– Этот вопрос у природы не возникает. Все существует ради того, чтобы существовать, – и дерево, и камень. Только формы бытия у них разные. Вопросы о цели и смысле жизни возникли у человека, а почему – нам еще предстоит выяснить в будущем.

– Сейчас это не имеет значения, – примирительно сказал Лайт.

– Первый ствол, – вернулась к изображению Минерва, – многими нитями связан со вторым, в котором сосредоточен не менее важный механизм – видового самосохранения. Именно за счет него расширяется комплекс «мое». Появляются эмоции: моя самка, мое потомство, моя стая… Только особь, способная производить себе подобных, кормить и охранять детенышей, а на более высоких ступенях эволюции – воспитывать их, передавать им опыт поколений, не исчезает бесследно и обеспечивает стойкость вида.

– А какой ствол сильнее? – спросил Милз.

– Это уж как у кого… Инстинкт, охраняющий «мой организм», нередко отступает перед другим – «мое потомство». Особь сама недоедает, чтобы накормить детенышей. Она подвергает себя риску нападения врага, но отвлекает беду от малышей. Известно, что в некоторых случаях животное идет даже на самопожертвование, вступая в заведомо неравный бой, чтобы спасти ядро стаи – беременных самок и беспомощное потомство. Эмоции этого ствола очень часто берут верх над инстинктами личного самосохранения. Вспомните фон полового влечения на голограмме Буля. Все было оттеснено – голод, жажда, страх перед соперником.

Словно давая время ученым разобраться в изображении, Минерва выделяла и укрупняла отдельные ответвления второго ствола:

– Вот характерные эмоции этой группы: привязанность, дружба, нежность и многие другие, не имеющие отношения к личному самосохранению. Одни из них долговечны, другие кратковременны. Как быстро исчезает чувство голода после насыщения, так угасают и эмоции, сопутствующие половому влечению или родительской опеке, после того как отпадает их необходимость для продления рода.

Минерва еще раз очертила массивные, подвижные образования, которые только условно можно было назвать «стволами», и заключила:

– Каждая эмоция служит сохранению либо особи, либо всего вида. Эти два типа самосохранения определяют поведение всех животных и помогают им удовлетворять свои потребности. Но не только они! Не одними инстинктами вооружено живое существо. Чем выше поднимается оно по эволюционному эскалатору, тем сложней становится у него особый аппарат интеллекта – способность соображать, учиться, накапливать опыт, приспосабливаться к необычным обстоятельствам. Мы видели, как энергично работали эти высшие ступени мозга в коре больших полушарий у собак и антропоидов. Эти два комплекса – инстинктивный (будем называть его для краткости «Инс») и интеллектуальный «Инт» – автономны и в то же время неразрывно связаны. Из их взаимодействия и складывается высшая нервная деятельность. Думаю, что особенно наглядным это станет, когда мы обратимся к человеческим голограммам.

– Пора! – сказал Лайт. – Пора переходить к людям.

Дик-первенец оказался незаменимым помощником. Получив задание разобраться в причинах неудач с витагеном, он не вылезал из отдела биосинтетики. Он проанализировал весь материал, накопленный ДМ за годы предыдущей работы, и в буквальном смысле влез в пекло. Герметические камеры, в которых под высоким давлением и при критических температурах создавались молекулы будущего материала, до появления Дика оставались зонами, недоступными для прямого наблюдения. Только показания приборов и полученное вещество позволяли судить о невидимых процессах. Дик решил, что не справится с задачей, если не поймет, как ведут себя атомы разных химических элементов в необычных сочетаниях и в экстремальных условиях.

«Мне нужно узнать, – сказал он, – что мешает им соединяться в молекулы, возможность которых доказана доктором Лайтом».

Он вторгался в такие зоны, где обтягивавший его эрзац-витаген не выдерживал адской жары и обгорал. Дику приходилось часто «переодеваться». Когда выходили из строя его органы чувств, он сам себя ремонтировал, усиливал надежность отдельных узлов и снова лез в какой-нибудь котел.

– А ты назвал мою мысль о его создании сумасбродной. – Лайт кивнул в сторону Дика. – Разве он не заменил нам Торна?

– Если бы только Торна, – откликнулся Милз.

– Дик в роли лакея… Дэви падает все ниже, – с искренней грустью сказал Лайт.

– А он думает, что возвышается…

Усилия Дика заметно ускорили решение старой задачи. Наконец-то появились первые клетки, обладавшие заветными свойствами. И как часто бывает, когда приходит настоящая удача, за ней последовали другие – витаген стал реальностью. Новая, неведомая природе живая ткань принимала предписанные ей формы, превращалась в мышцы, хрящи, кости… Из нее уже можно было строить живой организм. Но какой организм? С чего начинать?

Над этим вопросом до сих пор не задумывались ни Лайт, ни Милз. Было не до того. Да и сам вопрос казался второстепенным, – был бы материал… Теперь же, когда налаженная Диком установка начала выдавать витагенное сырье в количествах, достаточных для любого эксперимента, ученые почувствовали себя захваченными врасплох.

Они сидели у экрана, на котором демонстрировался процесс синтеза витагенных структур, и не могли удержаться от радостных улыбок.

– Поздравляю, Гарри, ты на пороге полной победы.

– Не зли меня и не приписывай лишнего. Можем поздравить друг друга. Но знаешь, Бобби… – Светлая улыбка на лице Лайта сменилась другой, смущенной, чуть растерянной. – Мне стало страшновато.

Признание было неожиданным. Всегда отважно смотревший в будущее, насмехавшийся над робостью мысли и боязнью конечных выводов, Лайт вдруг испугался. Чего?

– Ты шутишь, Гарри. Ведь мы шли к этому. Ты вел нас, не зная сомнений. И теперь…

– Не обращай внимания… Могу я себе позволить минутную слабость?

– Ты все можешь, Гарри.

– Так с чего начнем? – Лайт опять был серьезным и деловитым.

– Как с чего? С чева, конечно!

Лайт отрицательно покачал головой:

– Чев – это не только витагенные ноги и руки, это еще мозг. А что мы о нем знаем? Минерва все еще далека от цели. Какую программу мы заложим в камеру синтеза? Каткие стволы и ветви вырастут под черепной коробкой нашего чева? Помнишь, мы как-то говорили о гарантиях? О бессмертных мерзавцах… Таких гарантий у нас нет до сих пор. А пока мы их не получим, забудь о чеве.

Пришла очередь растеряться Милзу.

– А как же с этим? – Он протянул руку к экрану. – Закрыть?

– Зачем? Будем пока изучать его возможности. Начнем с простейших.

Они построили из витагена амебу, отличавшуюся от обычной только тем, что, надолго оставшись в темноте, она прекращала жизнедеятельность.

Как-то Лайту попался на глаза Рэкс – пожилой доберман, продолжавший служить науке. Время от времени все еще фиксировались его голограммы, по которым изучались изменения, происходившие в собачьей психике по мере старения. Внимание Лайта привлек коротенький обрубок хвоста, удаленного в младенчестве Рэкса согласно законам кинологической эстетики.

– Бобби! Не вернуть ли нам Рэксу его хвост?

Проблемы регенерации органов с помощью витагена у них даже в плане не было.

– Ты думаешь, витаген совместим с обычной тканью?

– Не уверен, но не вижу принципиального запрета.

– Стоит попробовать, – заинтересовался Милз. Минерва занялась исследованием ткани хвоста на грани рубцового образования и к утру следующего дня начала выдавать генетические матрицы для установки, формировавшей клетки витагена. Усыпленного Рэкса уложили на операционный стол, а обрубок хвоста зафиксировали в сосуде с витагенной эмульсией.

Снова Лайт и Милз стали свидетелями зрелища, никогда никем не виданного. Хвост Рэкса рос на глазах. Клетки витагена прочно срастались со старой тканью. Нельзя было без волнения следить, как бесформенная культя исчезает, а вместо нее по точно рассчитанному графику удлиняется, обрастает шелковистыми волосками новый хвост Рэкса.

– Не отрастет ли он метровой длины? – шутя забеспокоился Милз.

– Вот в этом старую дуру не перехитришь. Что касается длины хвоста, она строга и даже пунктуальна.

Вся операция длилась двадцать восемь часов и пятнадцать минут. Проснувшийся Рэкс спрыгнул со стола и остановился, будто соображая, откуда появилась сзади непривычная тяжесть. Он неуверенно помахал хвостом, лег на пол и повернул голову, чтобы получше разглядеть неожиданное приобретение, лизнул его, понюхал, ничего не понял и побежал кормиться, – здорово проголодался.

Несколько дней Лайт не разлучался с Рэксом. Новый хвост подвергали разным испытаниям – пытались его жечь, сдавливали тисками, прокалывали иглами, облучали максимальными дозами радиации. Ничего с хвостом не делалось. Рэкс умиленными глазами смотрел на экспериментаторов, ожидая полагавшегося вознаграждения. Потом с хрустом жевал сахар, и выжидал – не придумают ли его хозяева еще какой-нибудь игры с хвостом.

Как всегда после крупного успеха, Лайт и Милз сидели в маленьком кабинете, закинув ноги на «стол раздумья», и молча переживали случившееся – каждый по-своему, Лайт включил старую музыку в исполнении любимых виртуозов и отрешился от всего. Милз не слышал звуков рояля, углубившись в свои мысли.

А когда разговор начался, выяснилось, что они думали об одном и том же.

– На свете много калек, Гарри.

– Много, – подтвердил Лайт.

– Но мы не можем им помочь…

– К сожалению.

– Жалко детей…

– Очень…

– Но помочь даже одному – значит возбудить надежду у всех. Пришлось бы забросить все и всю жизнь заниматься починкой.

Прежде чем откликнуться, Лайт дослушал окончание опуса.

– Почему бы не отдать рецептуру… Просто так отдать какому-нибудь мировому центру, пусть организуют…

– Утопия, Гарри. На витаген слетятся все деляги. И прежде всего из него наделают солдат, непробиваемых, несгораемых вояк. Мы боимся создать одного бессмертного мерзавца, а те с великой охотой начнут выпускать тысяч бессмертных палачей.

Молчали долго. Искали доводы – за и против.

– Да, – сказал Лайт. – Мы идем своей дорогой и сворачивать не будем. Ограничимся пока хвостом Рэкса.

Тысячи датчиков передавали не потоки, а полноводную реку информации. С группой подсобных машин Минерва анализировала поступавший материал и была загружена, как никогда раньше. Работа человеческого мозга создавала столь сложную, изменчивую и пеструю картину, что даже простейшая регистрация того или иного состояния требовала несметного количества операций. Одних лишь оттенков какого-нибудь серого или оранжевого цвета насчитывалось сотни. И каждый из них означал что-то свое, неповторимое. Линии сплетались столь причудливо, вспыхивали и меркли с такой скоростью, что только фиксаторы Минервы успевали их классифицировать и укладывать в запасники необъятной памяти.

Пробиваясь к истине, Минерва пренебрегала временем и могла заниматься бесконечными математическими выкладками по любому поводу. Зная эту ее черту и неспособность останавливаться на приблизительных выводах, Лайт напомнил ей, что сроки его жизни ограничены, что он не ждет скрупулезной точности и будет рад даже предварительным результатам.

Обобщенная голограмма, представленная Минервой для обозрения, вызвала у исследователей веселые воспоминания о первой попытке заглянуть в свои души.

– Я хочу предупредить, – начала Минерва, – что материал, который нами использован, ограничен географическими рамками нашего общества. Поэтому и выводы мои нельзя распространять на все человечество. Как видите, между голограммами животных и человека много общего, особенно в части инстинктов. Вы по праву можете сказать Булю или Цезарю: «Все твое нам не чуждо», но добавьте: «Не все наше тебе ведомо».

– «И слава богу!» – ответит Буль.

Минерва пропустила мимо ушей реплику Милза и продолжала:

– Основное различие в развитии второго комплекса – Инта. Если у животных, даже самых высоко организованных, мы могли различать в коре лишь две-три ступени активной деятельности – следы рассудочности, то у человека прослеживаются и восьмая, и даже девятая. И это не предел. Неиспользованные резервы мозга велики. Возможны и более высокие ступени, но я не смогу этого доказать, потому что такие индивидуумы крайне редки.

– Мы с Гарри для этой цели не годимся? – с шутливой обидой спросил Милз.

– Нет. У доктора Лайта Инт приближается к девятой ступени, а у вас – на порядок ниже.

– Так тебе и надо, – незлобиво откликнулся Лайт. – Пора знать, что Мин не умеет говорить комплиментов.

– Напомню, – словно в утешение вставила Минерва, – что и седьмая ступень – явление нечастое. На этой модели вы видите самый распространенный уровень – пятую ступень. Этого вполне достаточно, чтобы не только выжить, но и процветать.

– Ну, выжить у нас может и клинический идиот с нулевым интеллектом, – заметил Милз.

– Может, – согласилась Минерва. – Среди животных любого другого вида особь, лишенная всякой сообразительности, обречена на уничтожение. В человеческом обществе все иначе. Естественный отбор потерял свою силу. Для выживания решающим стало социальное положение. Случайности рождения – высокое имущественное положение родителей, унаследованное богатство – не только обеспечат личное благополучие очень глупому человеку, они еще позволят ему испортить жизнь многим одаренным, но зависимым от него людям. Ничто не помешает ему передать свои гены детям.

– А как ты отличаешь одну ступень от другой?

– Шкала, конечно, условна… Если эмоции дают о себе знать цветом, тональностью и сочностью красок, то мышление оставляет след в виде линий разной длины и конфигурации. Из таких линий складываются многоплановые, трехмерные орнаменты – умозаключения. Чем богаче набор орнаментов и сложнее их сочетание, тем выше Инт. В отличие от людей животные не способны заглядывать в будущее, даже в самое близкое. А человек… Ко многим его определениям я бы добавила и такое: «Существо, способное прогнозировать». По тому, насколько верно он умеет предвидеть последствия своих и чужих поступков, можно судить о его уме. Для наглядности перейдем к отдельным людям.

У Минервы уже образовалась большая «портретная» галерея в голографическом исполнении, и она демонстрировала ее, как художник, сопровождающий посетителей по своей персональной выставке.

– Вот голограмма Хьюберта Плайнера.

Имя великого физика-экспериментатора, прославившегося созданием установок искусственной гравитации, было известно всем ученым мира. Но знали его и многие простые люди, далекие от науки, как самоотверженного борца за мир между народами.

– Это, пожалуй, единственный образец Инта, способного иногда подниматься выше девятой ступени. Но примечательна голограмма Плайнера не только этим.

Минерва вернулась к хорошо знакомым стволам эмоций.

– Как и все люди, Плайнер унаследовал от своих прародителей врожденные инстинкты личного и видового самосохранения. Они сопровождают человека всю жизнь. Даже во многих детских играх и в спорте заложены древнейшие элементы инстинктивной программы выживания: убежать – догнать; спрятаться – найти; опередить, одолеть… Но на этой голограмме особенно выразительны изменения, которые произошли в Инсе человека как животного общественного. Ствол видового самосохранения необычайно разросся и дал тысячи ответвлений. У Плайнера он заглушил все эгоистические структуры. Кроме уникального сочетания альтруистических эмоций для Плайнера характерно и другое. Не отделимыми от него стали те высокие нравственные начала, которые закреплены социальным опытом, освящены традициями и передаются от одного поколения другому. Это также отразилось на голограмме. Забота о себе и своих близких оттеснена болью за всех страдающих людей. Ради блага всего человечества Плайнер готов на самопожертвование.

Минерва энергично обводила лучом указки соцветия второго ствола.

– Этот широкий спектр человеколюбивых эмоций – основа нравственности. Она тоже сложилась в ходе естественного отбора. Группы, члены которых жили только каждый для себя, не охраняли женщин и детей, не помогали друг другу, распадались и гибли. Выживали те сообщества, в которых находилось достаточно особей, способных отказаться от личной выгоды для общего благополучия. Вот они, веточки бескорыстия, сопереживания, великодушия, жертвенности… Условимся: вот такие эмоции, заставляющие человека действовать на пользу другим, пусть даже во вред себе, будем называть положительными. А те, которые толкают его на поступки, выгодные только ему и вредные для других, – отрицательными… У Плайнера положительные эмоции связаны с самыми высокими ступенями интеллекта. Освещенные сознанием, они образуют такие механизмы, как обостренная совесть, чувство долга, непреклонная воля.

– Ну, Плайнер – исключение, – заметил Лайт.

– Разумеется. В этом качестве я его и продемонстрировала. Важно, что он есть, что окружение эгоистов и стяжателей, в котором он вырос, не помешало ему стать таким. Слишком сильными были его врожденная альтруистическая основа и те идеалы, преемником которых он стал. Статистические данные подтверждают, что уровень Инта и характер зачаточных эмоций не зависят от национальной или социальной принадлежности. Количество гениев и глупцов подчиняется только законам вероятности. А какую роль сыграют те или другие, зависит от условий, в которых будет формироваться личность. Можно высчитать, сколько гениальных людей умерли безвестными, никак себя не проявив только потому, что жили они под гнетом нищеты, насилия, невежества… Сейчас перейдем к другому исключению – противоположному полюсу Инса.

Минерва сменила изображение, и появилась новая голограмма.

– Это Гукс, – представила очередной «портрет» Минерва.

Имя Гукса было также хорошо известно. На экранах телевизоров он занимал гораздо больше места, чем Плайнер. В течение нескольких лет он насиловал и убивал детей. Из корысти или просто в ярости он убивал женщин и стариков. Датчик удалось закрепить на нем во время судебного процесса.

– Его интеллект немногим отличается от тех, что мы видели у плотоядных животных, может быть, чуть повыше. Зато его Инса не найти ни у какого зверя. Этический комплекс атрофирован. Поэтому второй ствол не проглядывается вовсе. А эгоцентризм обогатился такими эмоциями, как всепоглощающая ненависть, садистская жестокость, злобное коварство. Такие биологические чудовища тоже исключение. Но в формировании его личности огромную роль сыграл социальный фон – окружавший его культ индивидуализма, культ личной наживы, воздействие общественного строя, в фундамент которого заложен эгоизм. Естественно, что в такой благоприятной обстановке уродливый первый ствол дал столь редкостные плоды.

– Для чего ты нас знакомишь с уникальными образцами?

– Для того, чтобы показать, как огромен диапазон различий между людьми. Между Плайнером и Гуксом расположились все возможные сочетания интеллекта и инстинктов, иначе говоря, все бесконечное разнообразие характеров, темпераментов, способностей – всего, что в каждом отдельном случае определяет неповторимость личности. Но, конечно же, не исключения – главная сила истории. Человеческий род давно бы вымер, если бы в далекой древности не закрепилось преобладание неких средних величин, своеобразное равновесие между эгоистическими и альтруистическими элементами. Подавляющее большинство людей не гениально, но и не бездарно. Способности, те или иные, почти у всех. У среднего человека корни обоих стволов, а какой из них наберет силу, проявится ли героизм или низость, – зависит от того, к чему принудят человека внешние обстоятельства, и в первую очередь структура общества, в котором он живет. Разовьется ли у него талант или зачахнет, станет ли он честным тружеником или преступником – зависит от воспитания, обучения и многих других условий.

Минерва выстроила ряд голограмм, очень похожих одна на другую.

– Это положение можно проиллюстрировать изображениями, полученными у людей, имена которых ничем не прославлены. Вот характерный образец человека, живущего в обстановке конкурентной борьбы и вечного страха за свое благополучие. Альтруистические эмоции есть и у него, но они до поры до времени приглушены. Помните группу эмоций, определяемых понятием «мое»? У животных они были связаны только с потребностями, от удовлетворения которых зависело – быть или не быть. А у этого вашего соотечественника жизненно необходимые потребности обросли другими, мнимыми, числу которых нет предела. «Мое» распространилось на вещи, вовсе ненужные для самосохранения. И не только на вещи. Появились: «мой успех», «моя карьера», «мой авторитет», «моя власть» и много других.

Сложными манипуляциями Минерва выделяла отдельные веточки эмоций и показывала их связи с высшими слоями коры.

– За каждое «мое» люди борются с ожесточением зверей, добывающих пищу. И в этом им помогает Инт. Именно благодаря ему сформировались вот эти, чисто человеческие качества: корыстолюбие, скупость, зависть… Особенно развилась корысть со всеми своими отростками – жаждой наживы, выгоды, стяжательством. Арсенал борьбы пополнился хитростью, двуличием, готовностью к предательству.

– Хорошо знакомый набор, – усмехнулся Милз. – Продолжай, Мин.

– Не надо, на сегодня хватит, – сказал Лайт. – Нужно осмыслить услышанное. А ты, Мин, займись мозгом чева, не дожидаясь полноты выводов. Ты уже можешь учесть ошибки природы и сконструировать мозг с интеллектом не ниже десятой ступени и с комплексом только альтруистических эмоций. Чего тебе не хватает, чтобы решить эту задачу?

– Времени и фактов. Все эти элементы и структуры, которые мы так легко разделяем на словах, переплетены в единое целое, друг друга пронизывают и стимулируют. Я располагаю недостаточной информацией.

– Сколько еще времени понадобится тебе?

– Не знаю.

Лайт понимал, что просить Минерву ускорить работу бесполезно. Она и так не умеет работать вполсилы. Оставалось набраться терпения.

Рэти обладала способностью появляться в самые трудные для Лайта дни. Сколько раз он давал себе слово порвать эту тяготившую его связь с взбалмошной женщиной, но стоило возникнуть на экране ее глазам, прозвучать ее голосу, чтобы все накопившиеся против нее недобрые чувства куда-то улетучились и вспыхнуло неодолимое желание встречи.

Лайт отчетливо представлял себе свою голограмму в такие минуты, видел, как неудержимо распространяется желтый цвет нежности и любви, забивая импульсы Инта. Представлял, видел, но ничего с собой поделать не мог.

Очередная полоса неудач и сомнений затянулась. Сменявшиеся модели будущего мозга чева либо сохраняли старые пороки, либо представляли собой разные модификации ДМ. Минерва по-прежнему бесила Лайта своей кажущейся медлительностью. Она дотошно исследовала каждый оттенок эмоции, каждый новый срез условной ступени интеллекта, и конца этой работе не было видно.

А тут еще Милз отвлекал его разговорами о политике, которую Лайт презирал. Бобби доказывал, что параллельно работе над чевом нужно искать другие, более короткие пути борьбы с безумием, грозившим существованию человечества. Он приводил удручающие факты… Было от чего затосковать.

В один из таких дней Рэти прилетела на своем бронированном, стоившем огромных денег, оранжевом «Пегасе». Опустив его на морское дно у запасного выхода из лаборатории, она вызвала по внутреннему каналу Лайта и приказала ему «проветриться».

Две недели она не отпускала его от себя. Они перелетали с места на место, каждый день проводили под другим небом – то среди пальм, то на заснеженных горных вершинах, то среди безмолвия океанских просторов. Лайт ни о чем не думал и думать не хотел. Как всегда, когда они встречались, каким-то непостижимым образом Рэти превращалась в идеальную женщину, недостатков которой он не видел и видеть не мог.

Она почувствовала, что он соскучился по лаборатории еще до того, как он сам это осознал. Вдвоем они пересекали океан на яхте с ядерным двигателем. Экипажа не было. Все управление суденышком осуществляла ДМ. Растянувшись на двухместном шезлонге, они встречали восход солнца. Яхта летела над волнами со скоростью пятьсот узлов. Огражденные от встречного ветра прозрачным колпаком, они любовались ничуть не устаревшей за миллиарды лет картиной пробужденного неба.

Почувствовав прохладу прижавшейся к нему руки Рэти, Лайт спросил:

– Ты опять исчезнешь?

– Конечно.

– Мне иногда кажется, что ты меня не любишь…

– Разве из всех твоих рассуждений не следует, что любовь – одно из смешных слов, оставшихся от седой старины? Простую ловушку для размножения позолотили, украсили цветами, замаскировали миражами поэзии, музыки… Разве не так?

– Вся жизнь – ловушка, Рэти. Ловушка, в которой все живое поджидает смерть. Она тоже разукрашена иллюзиями, чтобы человек не думал о неизбежном и терпеливо ждал своей очереди. Это единственная очередь, в которой никто не пробивается вперед и каждый надеется быть последним.

– И ты хочешь все это переделать?

– Да.

– Ты бы сначала переделал меня. Ведь я сама – воплощенная нелепость.

– Если бы я даже мог, этого я бы не сделал. Ты – самая прекрасная ловушка из всех созданных жизнью.

– Если ты попался в нее и к тому же доволен, мне больше ничего не нужно.

– Но я хочу знать, попалась ли ты?

– Надеюсь, что нет… Мне кажется, что ты искренне со мной счастлив. И я горжусь, что могу дать счастье необыкновенному человеку. Постоянно чувствовать, что только ты нужна ему, притягиваешь его, – уже в этом наслаждение…

– Так это и есть любовь.

– Если тебе так хочется пристроить это слово, пусть будет любовь. Но я не хочу стать ее рабыней. Возьмем от нее только то, что нам нужно. Обманем старую дуру и хоть из одной ловушки вырвемся. Не станем строить гнезда и выводить птенцов. Не превратим блаженство встреч в рутину привычки, в исполнение супружеских обязанностей… Обязанностей! Какие гнусные словосочетания умели придумывать наши предки!

Лайт с любопытством взглянул на нее, как будто увидел в неожиданном свете.

– Странно… Ты иногда не только думаешь, но и мыслишь.

– Как это понять?

– Минерва усмотрела в интеллектуальной деятельности человека два качественно отличных вида… Как бы это объяснить понаглядней… Любимый герой великого писателя сказал: «Я создан не для того, чтобы думать. Я создан для того, чтобы есть. Да, черт возьми! Есть, и пить, и спать с Кэтрин»… Он употребил не то слово. Думают все люди и даже животные. Думать приходится, чтобы добыть пищу, которую можно есть. И вино, которое можно пить. Думать нужно и о том, как уберечь Кэтрин, чтобы спать с ней. И вовсе не это имел в виду славный парень, вырвавшийся из мясорубки войны. Жизнь заставляет размышлять не только о еде и Кэтрин, но еще о жизни и смерти, о смысле событий, о добре и зле, правде и кривде, благородстве и подлости. Сталкиваясь с такими задачками, мозг человека, умеющего только думать, пасует. Он еще слишком примитивен, чтобы подняться выше – «есть, пить, спать с Кэтрин». Поэтому, если бы тот парень сказал: «Я не создан, чтобы мыслить», – его слова и сегодня могли бы повторить миллиарды людей.

– Только теперь я оценила твой комплимент. Но если и я его удостоилась, то мыслителей не так уж мало.

– Разумеется. С количественным ростом человечества их становится все больше. И все же представителем большинства остается герой того писателя, о котором я говорил…

Они надолго замолчали. Солнце поднялось высоко, и прозрачный колпак затянулся защитной пленкой. Яхта стрелой пронизывала белые гребни волн. Горы вспененной воды оставались далеко позади, не успевая обрушиться на крошечный кораблик. Океан стал поразительно узким, – часа три назад они покинули один берег, и уже пора было готовиться к высадке на другом.

– Я как-то вспомнила твой закон, о котором ты давным-давно мне докладывал, – прервала молчание Рэти.

Лайт вопросительно взглянул на нее.

– Ну тот… По которому всем на всех наплевать.

– Не помню такого закона.

– О зависимости эмоционального воздействия…

– А! К чему это?

– К тому… Во время последнего полета я зарвалась, потеряла контроль над приборами и чуть не врезалась в соседнюю машину. Смерть увидела у кончика носа. Когда опомнилась, стала думать. Вдруг сообразила, что прекрасная Рэти со всем богатством, блеском и шумом – простая козявка… Умерла бы, и ничего не осталось, даже эмоционального воздействия.

– Ну, это ты зря. Мне было бы очень больно. И боль очень долго не утихала бы.

– Ты – возможно… Еще пра-пра укусил бы себя за локоть, а на завтра перепутал бы меня с кем-то другим. Остальные посудачили бы день-другой, и все… Люди как зыбучий песок. Образовалась среди них щель, в которую провалился человек, – один или сто, хоть миллион, – песчинки тут же сомкнулись, всё заровняли и следов не оставили. И все как было. Народились новые, выросли – каждый чувствует себя, как я, в центре мира, шумит, гоняется за призраками, кажется себе бессмертным, пока и он туда же, в песок… Ты прав – природа безмозглая и жестокая дура.

– Но этот факт не должен вызывать отчаяния. Тем интересней жить, зная, с кем борешься и во имя чего.

– Это тебе интересно. А я не хочу даже думать об этом.

– Неправда. Я уверен, что ты додумаешься…

– Хватит с меня. Скоро стану старухой и буду делать вид, что только этого и ждала… Жалко, что не врезалась.

Лайт привлек ее к себе и сказал с тревогой в голосе:

– Никак не могу понять, почему мы должны расстаться?

– Не можешь, потому что ты сейчас не мыслишь, а думаешь, как тот парень. Мозг твой требует другой работы. Тебя тянет к твоей Минерве… Я напомню тебе твои же слова, брошенные как-то на одной дискуссии: «Сколько дерзких идей остались нереализованными только по той причине, что их творцов природа утопила в трясине любовных дрязг и семейных забот…» У меня хорошая память. Ты не можешь принадлежать мне, – ты принадлежишь всем. Старая дура подбросила меня, чтобы сбить тебя с пути. Я и так отнимаю у тебя слишком много времени. Мы не должны ей подчиняться, Гарри… Когда я почувствую, что снова нужна тебе, я приду.

Когда перешли к выборочному исследованию человеческих голограмм, Милз предложил Минерве заняться Кокером и Боулзом, головы которых были оснащены датчиками с помощью Рэти.

Для обогащения обзора выбрали время, когда, судя по телеметрическим данным, оба они находились в Кокервиле.

Минерва и сама не видела и показать не могла огромный, круглый кабинет Кокера, в котором он чаще всего встречался с генералом. Всю стену кабинета опоясывал стометровый экран, расчлененный узкими пилястрами из литого золота. Здесь были сосредоточены все виды связи и все источники информации.

По команде, поданной обычным, тихим голосом, стена приходила в движение и останавливала перед глазами хозяина – нужный сектор обзора. Так можно было, не шевеля головой, увидеть все, что угодно, получить любую справку, цифру, документ. Раньше стена была неподвижной, а поворачиваться со своим креслом приходилось Кокеру. Но ему надоело вертеться, и он приказал, чтобы вращалась стена.

Во время этого голографического сеанса Кокер со своим советником знакомились с политической и деловой конъюнктурой в мире. На разных секторах параллельно демонстрировались изображения, отражавшие суетную деятельность людей, казалось, только для того и живших, чтобы портить настроение Сэму VI.

Из Кокервиля планета выглядела малопривлекательной. На огромных просторах континентов творилось черт знает что! Кокер даже не пытался вникать в те бредовые идеи, которые определяли взаимоотношения людей в разных окаянных странах. Ему было ясно одно – что оттуда исходит постоянная угроза сокращения прибылей, роста убытков и много других неприятностей. Ничего, кроме отвращения, не вызывал у него вид людских толп, отвергнувших божеские законы частной собственности, удушивших свободную конкуренцию и естественное стремление к личному обогащению.

Кокер и Боулз смотрели на экран, не обмениваясь ни словом. Оживлялись их мрачные лица только при виде кровопролитий, все еще возникавших то в одном, то в другом уголке Земли, где сталкивались фанатичные приверженцы живучих религий и воинственных общин. Взрывались карманные атомные гранаты, дым пожарищ охватывал города, подожженные лучевыми зарядами, тысячи людей, только что живших на экране, бесследно исчезали.

Немногие, кроме Кокера и Боулза, знали, сколько денег нужно было непрерывно подбрасывать в эти бездонные котлы, чтобы вражда не затихала, а разгоралась, чтобы как можно больше людей втягивались в междоусобные распри.

На световом табло, вмонтированном в неподвижный карниз, ни на мгновение не останавливаясь, мелькая в темпе сотых долей секунды, менялись цифры Глобального демографического центра, регистрировавшего рождение человеческих детенышей. Когда глаза Кокера останавливались на итоговых цифрах, его лицо корежила ненависть.

Ничего этого не видели Лайт и Милз, когда сидели перед голограммами Кокера и Боулза и слушали объяснения Минервы.

– Остановимся сначала на Кокере. Как видите – никаких следов альтруистических эмоций. Зато эгоизм разросся с необычайной пышностью. Помимо ветвей, уже нам знакомых, появилось много новых. Вернее, они выглядят новыми, и найти их старую первооснову нелегко. Вот характерный пример.

Минерва выделила указкой бугристое основание толстой синеватой ветви, расположенной в самом низу, у корневой системы ствола.

– Здесь у животных сложились важнейшие для жизни пищевые инстинкты. Это они заставляют детенышей сразу же после рождения сосать и требовать пищу, а взрослых – искать и добывать ее. От этой ветви тянутся многочисленные отростки. Выделим один из них. Мы уже видели его на некоторых голограммах. Помните, как он ярко светился у белки, заготавливавшей запасы корма. Эта врожденная реакция накопления помогает пережить трудное время зимы и победить в борьбе за выживание. Очень полезный и для особи, и для всего вида инстинкт. Но посмотрите, во что превратился он у Кокера.

Без помощи Минервы ученые не смогли бы проследить за длинной, извивавшейся, как лиана, синей ветвью, потонувшей в гуще других сплетений и в свою очередь породившей множество отростков.

Реакция накопления должна была у Кокера угаснуть, как угасает она у животных, обитающих в условиях благодатного климата и постоянного изобилия корма. Ведь наследство, полученное Кокером в младенчестве, гарантировало ему и его потомкам удовлетворение всех потребностей до конца их жизни. Но экономические законы общества, в котором он живет, потребовали от него постоянного, неограниченного наращивания богатства. Первичная цель исчезла. Процесс накопления продолжался ради самого накопления. Поиски новых путей умножения капитала, жестокая конкуренция с другими кокерами постоянно возбуждали клеточную структуру этой ветви. А если клетки возбуждать, они разрастаются и становятся еще деятельней.

– Молодчина, Мин! – не выдержал Милз. – Ты отличный гид в этом лабиринте.

– На примере Кокера я хочу проиллюстрировать очень важную закономерность в развитии человеческого инстинктивного комплекса. Я имею в виду его пластичность, способность отдельных эмоций в определенных общественных условиях разрастаться и принимать самые уродливые формы. В таком, гипертрофированном виде полезный инстинкт превращается в свою противоположность, в черты характера, несущие зло обществу в целом. Те отрицательные эмоции, которые мы видели на обобщенной голограмме, приобрели у Кокера степень крайних состояний – неукротимого стяжательства, патологической алчности, безграничной жестокости. Я перечислила только часть отростков.

– А какая связь между гипертрофированной эмоцией и интеллектом? – спросил Милз. – Неужели Инт и у Кокера не поднимался выше пятой ступени?

– Каким он был у молодого Кокера, судить трудно. Сейчас он приближается к нулевой отметке. Зато у сыновей и помощников Сэма VI Инт выше среднего. Но это не имеет значения. Одно из назначений интеллекта – подавлять пробуждающиеся отрицательные эмоции и подчинять поведение разумному началу. Для того и сложился механизм воли. Когда инстинкты перерождаются, каким бы высоким ни был Инт, он начинает служить уродливым эмоциям. Нет ничего ближе эгоцентризму и понятней обслуживающему его интеллекту, чем прибыль. Поэтому так изобретательны и хитроумны кокеры, когда борются за нее. И нет такого злодеяния, на которое они не пошли бы ради ее увеличения. Фон корыстолюбия заставляет интеллект работать на высоких скоростях.

– Не понимаю, – проронил Лайт, – как может Инт, инструмент разума, потворствовать нелепостям слепых инстинктов?

– В этом много неясного… Видимо, нелегкая задача – подавлять инстинктивные побуждения. Думаю, что нет такого человека, который никогда бы не поддавался эмоциям и вопреки разуму не совершал поступков, которых потом стыдился.

– Что касается меня, то ты права, – улыбнулся Лайт. – Продолжай.

– Другой пример перерождения полезного инстинкта мы найдем на голограмме генерала Боулза. Как видите, ее нижняя часть мало чем отличается от только что рассмотренной. Почти такой же захиревший второй ствол. И столь же разветвленный – первый. Те же цвета отрицательных эмоций.

Минерва провела лучом сверху вниз вдоль плотной, ярко светившейся зеленовато-коричневой плети и уткнулась в мозолистый бугор, где она брала свое начало.

– Здесь у плотоядных сформировались знакомые нам структуры преследования – способность выследить, догнать и умертвить другое животное, годное в пищу. Эти структуры верно служили и были необходимы людям, пока жизнь вынуждала их охотиться за крупными опасными зверями. Потом эта нужда отпала, и, вероятно, связанные с преследованием насилие и жестокость атрофировались бы, если бы между людьми не сложились взаимоотношения, чреватые конфликтами и враждой, если бы не началась борьба за присвоение плодов чужого труда – борьба поработителей с порабощенными.

Милз не мог не прервать Минерву ироническим восклицанием:

– Гарри! Ты не находишь, что Минерва уклоняется в политику?

Лайт промолчал.

– Так, – продолжала Минерва, – в условиях социального антагонизма появились и закрепились эмоции агрессивности – готовности скопом, целыми армиями нападать на другие сообщества себе подобных, чтобы убивать и грабить. Уже много веков назад сложился тип завоевателя-профессионала, гордившегося тем, что он умеет только убивать. Боулз его прямой наследник. Ему никогда не нужно было ни на кого нападать, чтобы насытиться. Но вместо того, чтобы отмереть, агрессивность разрослась у него и превратилась в такое крайнее патологическое состояние, как накопление у Кокера. Среда, в которой Боулз вырос, заставляла его непрерывно возбуждать клетки этой структуры. Все, что формировало личность Боулза, было связано с культом насилия, с военной карьерой. Агрессивность стала определяющей чертой его мышления и поведения.

Минерва укрупнила изображение, чтобы видней стали узловатые наросты на первом стволе и связи между разными его ответвлениями.

Не подозревая, что за ними наблюдают на далекой Земле, Кокер и Боулз заканчивали обзор изменений, происходивших в мире. Центр думающих машин выдал немногословное резюме, и наступила тишина. Кокер, нуждавшийся в более доступных комментариях своего советника, вывел его из глубокого раздумья:

– Что скажешь, Том? Когда это кончится?

– Что именно, Сэм?

– Все эти безобразия… Наших друзей свергают… Акции падают… Рождаются без конца… Кошмар!

– Я тебе уже говорил – у меня есть одна идея.

– Ну как же! – сделав вид, что припоминает, воскликнул Кокер. – Ты что-то обещал, не помню что.

– Я обещал подумать и пришел к твердому выводу.

– Не тяни, Том! Какой вывод? Что нужно сделать? Сколько это будет стоить?

– При нынешнем порядке в нашей стране нас ожидает полный крах. Ни этот либеральный ублюдок – президент, ни горлодеры в парламенте не способны навести порядок на Земле и обуздать анархию у себя под носом. Устарела вся система, Сэм! Давно устарела…

Боулз медленными шагами ходил вдоль стены. Чтобы видеть его лицо, Кокеру приходилось вращаться вместе с креслом. Это занятие утомило его, и он взмолился:

– Сядь ты наконец и говори яснее. Кто устарел? Кого нужно убрать?

– Система устарела, Сэм, си-сте-ма! Нельзя больше полагаться на мнение бездельников и трусов. Выступление какого-нибудь умника, наложившего в штаны от одной мысли о решительном отпоре, приводит в движение сотни миллионов олухов. Они жмут на правительство, на журналистов… Пора с этим кончать. Нужен новый порядок, Сэм.

– Нужен, Том, нужен! С чем кончать?

– К власти должны прийти сильные люди. Военные. Люди дела, умеющие стрелять.

– Очень хорошо, Том! Пусть приходят! Кого нужно купить?

– Нужно много денег и много людей… Я рассчитывал на этих парней, которых делает Торн, но пока у него плохо клеится.

– Почему плохо? Мимишки расходятся хорошо.

– Мне нужны не мимишки, а безотказные ребята, которые сделают все, что им прикажут.

– А почему не годятся солдаты? Обыкновенные. Ты же знаешь всех начальников. Прикажи им приказать.

– Нет, Сэм. Готовить операцию должны не военные. Многие из них не поймут, могут не согласиться. Начинать должны другие. Взорвать правительство, поджечь дом с четырех сторон, навести страх на всех… Это должен быть бунт, крушение всех основ.

Кокер окончательно потерял связь между мыслями и только часто помаргивал, страдальчески скривив рот.

– А когда уберут всех нынешних политиков, – продолжал Боулз, – и наши радикалы поднимут головы… Вот тогда выступит армия, чтобы спасти демократию. Военные раздавят анархию, возьмут власть в свои руки и наведут тот порядок, который нам нужен.

– Браво, Том! Красиво! – Кокер очень обрадовался, уловив не суть, а конечный результат операции. – А потом?

– Потом… Потом уже ничто не помешает нам стать хозяевами положения во всем мире.

– Отлично, Том! Начинай!

– Ты забыл, что у нас еще нет людей, которые должны начать.

– А где их взять?

– Есть один человек, у которого наберется достаточно именно таких парней, которые нам нужны.

– Кто это?

– Гудимен…

– Это… который?

– Крупный бизнесмен и старый гангстер. Умный и решительный. Он не меньше нас заинтересован в успехе дела. Но без больших денег не сделает ни шагу.

– А откуда у него люди?

– Не важно, Сэм, не важно. Но парни у него твердые, на все готовые. Если Гудимен прикажет, они пойдут куда надо и сделают все, что надо.

– А где он? Давай его сюда!

– Он недалеко – окопался в «Храме херувимов», на соседней орбите. Но нам с ним дело иметь нельзя, Сэм… Все может случиться… Если он провалится, мы должны остаться в стороне. Ни одна душа не должна пронюхать!

– А как же…

– Ищу посредников, Сэм, верных людей… Но деньги потребуются бешеные.

– Дам! Сколько скажешь, столько и дам!

– Что это за пунктирные знаки? – спросил Милз. Они все еще не отрывались от голограмм.

– Следы слов, которыми обмениваются Кокер и Боулз, – ответила Минерва. – Но к расшифровке таких следов я только приступаю.

– Неужели нельзя хотя бы примерно представить себе, о чем они толкуют?

– Очень приблизительно… Судя по фону тревоги, речь идет о чем-то угрожающем обоим… Вот это – пятна возмущения, злости, неуверенности… Активно работает Инт Боулза. Он передает Кокеру свои мысли. Но воспринимает Кокер только их эмоциональную окраску. Для того чтобы заразиться чужими мыслями, необязательно думать самому… Слова Боулза просто дублируются в мозгу Кокера и усиливают яркость свечения отрицательных эмоций.

– Этого очень мало, Мин, – сказал Милз.

– Могу добавить, что мысли Боулза сомкнулись в четкий, сложный и довольно стабильный орнамент. Видимо, его умозаключения глубоко продуманы. У обоих сменился эмоциональный фон. Появились всплески радости. Какие-то слова Боулза вытеснили опасения и тревогу… Появились надежда, нетерпение, решимость… Все.

– Очень жаль, – сказал Милз.

– По-моему, вполне достаточно, – заключил Лайт.

Путь Нила Гудимена к вершинам могущества был нелегким. В свое время сложились и были узаконены на федеральном совещании главарей трех гангстерских синдикатов сферы их деятельности. Акваганы получили монополию на все операции в море. Геоганы, входившие в самый старый и богатый синдикат, оставили за собой сушу. А космоганам – наименьшей по численности, но самой молодой и энергичной банде – предоставили «обслуживать» космос.

Чтобы не мешать друг другу, договорились о нейтральных трассах и транзитных базах. Но все предусмотреть было невозможно. Да и сама специфика гангстерского бизнеса вступила в противоречие с четким размежеванием трех стихий.

К примеру, изготовление, транспортировка и продажа наркотиков никак не укладывались в рамки одной зоны. Пути трех синдикатов часто перекрещивались, и конфликты стали неизбежны. С неурядицами и столкновениями были связаны и игорный бизнес, и торговля живым товаром.

Попытка создать координирующий центр с ДМ, которые разрешали бы возникавшие раздоры на высоком электронном уровне, ни к чему не привела. Как только приходилось разбираться в сложных махинациях, связанных с подкупом полиции, контрабандными перебросками, устранением опасных людей, думающие машины оказывались тупыми и бесполезными.

Нил Гудимен возглавлял синдикат космоганов. Ему было особенно трудно. Ограниченность средств передвижения, сложность и рискованность каждой операции ставили его ребят в неравноправное положение. Они чувствовали себя несправедливо обойденными по сравнению с членами синдиката, утвердившегося на обжитой, прочной и щедрой суше.

Несправедливость становилась особенно наглядной и нетерпимой, когда геоганы в ходе той или иной операции отрывались от Земли и совершали переброски людей и товаров по стратосферным трассам. Так же нагло пользовались они транзитными морскими путями. По существу, сферу их деятельности ничто не ограничивало, и потому столь огромной была разница в доходах трех синдикатов. Мириться с таким положением становилось невыносимым.

Но о прямой схватке с Питом Брандмайером – главой геоганов, многоопытным гангстером, отправившим в другой мир не один десяток конкурентов, – Гудимен и думать боялся. Начал он с обходного маневра. Несложной провокацией он возбудил гнев Пита против Пола Бармингема – босса акваганов.

Когда один из скоростных кораблей Пита перевозил партию девушек в новые публичные дома на острова, намытые у западного побережья, парни Гудимена подстерегли его в прокатном батискафе, торпедировали и пустили на дно. Убытки, которые понес Брандмайер, были немалыми. И как ни клялся Бармингем, что он никакого отношения к этой диверсии не имеет, Пит остался неумолимым. Началась локальная война, закончившаяся тем, что Пола Бармингема утопили в его же подводной резиденции.

Акваганы знали, что их босс пострадал ни за что, и затаили против Пита злобу. К тому же Брандмайер допустил оплошность, выдвинув на пост руководителя акваганов своего ближайшего помощника – Сола Бузинелли.

Сол по натуре был человек сухопутный, терпеть не мог мокроту и темень подводного царства, а его многочисленные любовницы ни за какие деньги не хотели превращаться в русалок и нереид. Поэтому ничего, кроме огорчений, новое назначение Солу не принесло. Все это учел хитроумный Гудимен. Пообещав Бузинелли возвращение на сушу, он склонил его к совместному бунту против Брандмайера.

Так образовался союз акваганов с космоганами и началась восьмилетняя война, вошедшая в анналы истории.

Питу пришлось вести войну на два фронта. Из космоса подвергались атакам его авиалайнеры, а подводные глубины грозили крупными неприятностями его морскому флоту. Пит вооружил свои самолеты ракетным и лучевым оружием, а катера – глубоко нырявшими бомбами. На той и другой стороне действовали консультанты из числа отставных адмиралов. Поэтому сражения разворачивались по всем правилам военного искусства.

Кроме таких массированных действий противники не гнушались старыми средствами, подстреливая отдельных членов синдиката на улицах, в отелях и на их рабочих местах.

Генеральное сражение развернулось на вилле Пита Брандмайера, атакованной с воздуха и моря. Хотя вилла была оборудована всеми средствами защиты и контрудара, десант, выброшенный из космоса Гудименом, добился успеха. Были убиты и сам Брандмайер, его жена и дети, а также преданная ему гвардия.

Десантом руководил сам Гудимен, и когда победа была уже одержана, шальной выстрел из лучевого автомата отрезал ему обе ноги пониже колена. Заменить их пришлось протезами с микрокомпьютерами, позволявшими Гудимену сносно передвигаться, хотя и без прежней резвости.

Многолетняя распря закончилась полным объединением синдикатов. И естественно, что руководство всеми тремя зонами сосредоточилось в штабе Гудимена.

Получив в юности кой-какое образование и обладая недюжинными способностями, Нил понял, что по старинке дело вести нельзя. Мудрые советники из крупной адвокатской конторы помогли ему прийти к логичному выводу. И у подпольного гангстерского синдиката, и у всемирно известных легальных корпораций не только одна и та же цель – добыть как можно больше денег, но и очень схожие средства. Не было такой фирмы, которая не нарушала бы законов, не совершала бы мошеннических операций, не грабила бы мелких держателей акций махинациями на бирже, не обманывала бы своей рекламой, не подкупала бы политиков, не скрывала бы доходов, не залезала бы в карман потребителей, завышая цены или фальсифицируя продукты.

Особенно возмущало Гудимена, что руководители корпораций, какие бы преступления они ни совершали, никогда не попадают в тюрьму или в деструкционную камеру, разлагавшую преступников на исходные химические элементы. Иногда кой-кого судили, штрафовали на пустяковые суммы, а прибыли по-прежнему росли.

Нередко киты легального бизнеса нанимали членов синдиката для выполнения особо грязных заданий, но наживались на этом опять же корпорации, а исполнителям доставались гроши.

Гудимен решил положить конец такому безобразию. Он возродил традиции своих знаменитых предшественников и приобрел на средства синдиката увесистые пакеты акций различных фирм. Таким образом, деньги, добытые противозаконным путем, обрели святость капитала и сделали Гудимена равноправным членом всеми уважаемого братства законных богачей.

Но это вовсе не означало, что синдикат отказался от своей основной деятельности. Старые, хорошо освоенные отрасли гангстерского промысла разрабатывались с еще большим размахом и с применением новейших технических средств.

Ник Бармингем, сын покойного вожака акваганов, окончил колледж менеджеров и стал при Гудимене «вице-президентом по науке». Всю торговлю наркотиками и женщинами, так же как и игорное дело, он подчинил долгосрочным планам, разработанным с помощью компьютеров. Тэди Берч, специализировавшийся в бывшем синдикате геоганов на убийствах и похищениях, получил пост «вице-президента по деловым связям». В его распоряжении было столько людей и оружия, что он мог принимать заказы даже на свержение правительств.

Кадры непрерывно пополнялись за счет начиненных ненавистью эмигрантов и уголовников, удиравших из тех стран, где над идеями свободного предпринимательства, частной инициативы и демократии брали верх какие-то другие идеи, в сути которых Тэди Берч не считал нужным разбираться.

Синдикат процветал. Гудимен стал владельцем трех пятисотэтажных домов, искусственного острова с пальмами, отелем и часовней. А затея преподобного Фугаса позволила с неожиданной помощью праправнучки Кокера получить еще «Храм херувимов». Вывеска «секты невесомых» прикрыла лицо подлинного хозяина, и Гудимен стал обладателем такой надежной базы в космосе, о которой он даже мечтать не мог, будучи главарем космоганов.

По сравнению с Кокервилем «Хе-хе» выглядел скромной космической хижиной. Но Гудимен не завидовал. Он знал, кто такой Кокер и на какой горе денег высится его трон. А деньги Гудимен уважал. Он считал, что все на свете смертно, кроме денег, и нет такого человека, чья жизнь была бы дороже денег. Поэтому, когда подворачивалось дело, требовавшее устранения каких-то людей, но сулившее солидный куш, Гудимена не интересовало, кто эти люди и сколько их. Колебался он только в тех случаях, когда не был уверен, что игра стоит свеч.

Так было и на этот раз, когда Тэди Берч докладывал о не совсем обычном предложении, сделанном неким клиентом.

В том, что клиент пожелал остаться неизвестным и разговаривал с Тэди по закрытому кодированному каналу, выключив изображение и пользуясь приставкой, искажавшей тембр голоса, ничего странного не было. В практике синдиката такое случалось не раз. В конце концов главное, чтобы заказчик хорошо и аккуратно платил, а кто он – иногда лучше не знать.

Странным и удивительным было другое.

– Нужно будет, – излагал Тэди, – запустить две ракеты, оформленные под обычные рейсовые корабли. На высоте в шестьсот километров они освободятся от внешней оболочки и обрушатся вниз как самонаводящиеся бомбы.

– Ты сказал ему, что у нас нет таких ракет?

– Ракеты будут доставлены заказчиком. Наше дело запустить их в день и час, который сообщат заранее.

– А почему они сами не запустят?

– И об этом я спросил, но он ответил, что не хочет слушать дурацких вопросов.

Самое эффектное Тэди приберег на конец доклада. Когда Гудимен взглянул на координаты, определявшие цели нападения, он даже фыркнул, что разрешал себе очень редко.

– Резиденция президента и парламент? – словно не веря своим глазам, переспросил он. Тэди молча кивнул.

Сумма гонорара, обещанного клиентом, была неслыханно большой. Она и заставила Гудимена потратить время на обсуждение проекта. Половину суммы клиент переводил в качестве аванса, как только Гудимен согласится.

– Да, – вспомнил Тэди. – К этому времени мы должны еще обеспечить марши «левейших» и «правейших» в районах указанных объектов.

Движение «левейших» началось в незапамятные времена среди части молодежи, потерявшей надежду найти смысл в деятельности своих «предков». Но целеустремленный и массовый характер оно приобрело, когда им негласно стали руководить идеологический отдел синдиката и органы защиты государства. Заняться таким непривычным делом Гудимена заставило щедрое вознаграждение, кстати предложенное таким же анонимным заказчиком. Работа оказалась непыльной – без риска и довольно прибыльной. Оплачивать приходилось несколько сот человек, а в движение уже сами по себе приходили сотни тысяч. Кодовое название у таких операций было «Клапан».

Система «клапанов» была детально разработана много лет назад. Дать возможность, свободно и сколько угодно ругать правительство и существующий строй; позволить протестующим толпам запрудить улицы; сменить в угоду им министра или даже президента – все это были клапаны, выпускавшие энергию возмущения и предохранявшие котел «бастиона демократии» от взрыва. Что бы ни происходило при открытых клапанах, главное оставалось в сохранности – власть и привилегии всемогущих монополий.

Никогда еще Гудимен не раздумывал так долго над подвернувшейся операцией. Но зато решение принял твердое:

– Скажи ему, что он ошибся адресом.

– Почему, Нил? – спросил обескураженный Тэди. Ему было очень больно отказываться от суммы, какой синдикат никогда еще не получал.

– Соображай, Тэди, – поучающе наставлял его Гудимен. – Нашими руками хотят убрать все это провонявшее правительство. Нам на него наплевать. Но что произойдет дальше? К власти придут какие-то другие. Опираться они будут на армию, а зад лизать тем же избирателям. Когда все очухаются, начнется расследование: откуда полетели ракеты, кто запустил бомбы, кто виноват, что при этом накрылось тысяч двести, а может, и больше? Нужно будет на ком-то отоспаться. Как ты думаешь, кого потянут в первую очередь?

– Да кого угодно, кроме нас, – уверенно ответил Тэди. – Новые правители всем будут обязаны нам. Зачем же им нас трогать?

– Нет, Тэди, выше вице-президента тебе не подняться. Как кого убрать – это ты соображаешь, а в политике – даже курьером не годишься. Тронут они нас именно потому, что всем будут обязаны нам. Хотя и не останется никаких доказательств, что они платили деньги, все равно – свидетели им ни к чему. Перебьют нас всех, а меня и тебя – без долгих разговоров. Двойную выгоду извлекут; и народ успокоят, и от нас избавятся. Дошло?

– Дошло, Нил, – не совсем уверенно подтвердил Тэди. – Значит, так и сказать…

– Так и скажи: пусть ищут дураков в другом месте.

Первым живым существом из витагена должна была стать кошка, которой заранее присвоили первую пришедшую на ум кличку – Кэт.

Минерва располагала всей доступной информацией об анатомическом строении и о физиологии кошачьего организма. Рассчитать и запрограммировать процесс синтеза отдельных деталей будущей Кэт не представляло особого труда. Появлявшиеся на контрольном стенде лапы с подвижными острыми ногтями, пушистый хвост, чуткие уши – все выглядело ничуть не хуже, чем их естественные образцы. Но когда дело дошло до головы, проект застопорился.

Ничего неожиданного в этом не было. Минерва, выслушав задание, сразу же сказала, что к воспроизведению аппарата высшей нервной деятельности она не готова. Если бы она назвала хотя бы примерный срок, который ей нужен, чтобы обрести такую готовность, Лайт согласился бы подождать. Но Минерва ничего не обещала и твердила свое: «Информация о работе мозга, которой я располагаю, недостаточна». – «Ты проанализировала тысячи голограмм разных кошек, – напоминал ей Лайт. – У тебя огромная картотека любых психических состояний. Какой информации еще тебе не хватает?» – «Количество возможных вариантов нейронных связей в коре и подкорке бесконечно велико, и то, чем я располагаю, лишь малая часть необходимого…»

Вот после этого Лайт и распорядился начать работу над Кэт, не, дожидаясь, пока наступит пора полной технологической ясности и готовности. Он надеялся, что многое прояснится в процессе синтеза и практический опыт возместит недостаток теоретических знаний.

Кэт действительно ожила. Но кошкой она выглядела только внешне. В голове ее происходило черт знает что, и вела она себя как чудовище – кусала все, что попадалось в поле зрения, отгрызла свой хвост, билась в приступах тяжелых судорог, часами издавала вопли, непереносимые для человеческого уха. Пришлось отправить ее в деструкционную камеру. Другие экспериментальные экземпляры поражали не менее уродливыми чертами психики. Ничего даже отдаленно похожего на нормальную домашнюю кошку из камеры синтеза не выходило.

Лайт приказал прекратить эксперимент. Он был близок к отчаянию.

– Ты представляешь себе, – говорил он Милзу, – когда мы доберемся до чева, если кошачий мозг остается для нас непостижимым' и построить его мы не можем!

– Самое обидное, – заметил Милз, – что старая дура воспроизводит таких Кэт в неограниченном количестве и почти без ошибок.

Милз сказал это шутливо, надеясь отвлечь Лайта от мрачных мыслей, но Гарри принял шутку всерьез и вскипел:

– Еще бы! За миллиарды лет, отбраковывая миллиарды живых существ, можно вылепить что угодно. А у нас с тобой считанные годы. И никого к смерти мы не приговариваем… Постой! – Лайт остановился, подняв руки, словно пытаясь ухватить что-то мелькавшее перед глазами. – Бобби! Вызови Минерву.

Когда раздался милый, всегда успокаивающий голос Минервы, Лайт спросил:

– Считаешь ли ты целесообразным дальнейший поиск оптимального варианта методом проб и ошибок?

– Нет. Успех маловероятен.

– А если изменить методику и от конструирования перейти к копированию?

– Но тогда придется отказаться от целевой установки.

– Не отказаться, а временно ее изменить. Создание мозга из витагена с нужными нам свойствами мы пока отложим. Прежде чем вернуться к этой задаче, решим другую. Построим Кэт по готовым матрицам, заложенным природой. Нам не менее важно узнать, как будет вести себя животное с обычным мозгом в витагеновом исполнении. Пусть пока вся эта мозговая механика остается непознанной. Нам важен результат. Используем принцип черного ящика.

– Это несложно, – согласилась Минерва.

– Гарри! – взмолился Милз. – Я не понимаю, о чем вы говорите. Какие матрицы? Что будем копировать?

– Мы пожертвуем одной кошкой, Бобби. Минерва расщепит ее ткани на отдельные молекулы и перейдет к их копированию на витагеновой основе. Наша кошка вернется с теми же лапами и с тем же мозгом, которые у нее были, но… какой-то другой. А какой именно, нам и нужно узнать. Без этого мы не двинемся вперед.

Милз с нескрываемым восхищением смотрел на своего друга.

Для эксперимента отобрали породистую кошку. Если не считать изысканной соболиной окраски, она ничем не отличалась от своих сородичей – так же гонялась за мышами, боялась собак и после сытного обеда любила поспать.

Пять дней спустя, ученые с волнением сидели у экрана, ожидая появления витагеновой Кэт. Одни и те же вопросы возникали у них в эти минуты: «Если у кошки отпадет потребность в пище и воде, исчезнет инстинкт размножения, что останется? Будет ли она двигаться? Чем будет занят ее мозг?»

Приборы на пульте сигнализировали о последних этапах эксперимента: «Закончено формирование коры»… «Включены сенсорные механизмы»… «Начался фотонный обмен»… «Пробуждение!»

Медленно открылась дверь камеры синтеза. Потянулись секунды – длинные, как минуты…

«Неужели даже не выйдет?» – безмолвно спросили оба. И тотчас же у них вырвался вздох облегчения. Знакомая усатая мордочка Кэт выглянула из камеры. Первые шаги – такие же грациозные, бесшумные… Идет как ни в чем не бывало. Остановилась, уши к чему-то прислушались. Глаза широко раскрыты. Снова пошла, мягко ступая атласными подушечками… Повернула.

Милз распахнул дверь и ласково позвал:

– Кэт! Поди сюда.

Кэт вошла. Узнала. Так же степенно, как проделала весь путь, подошла к Лайту, потерлась пушистым боком о его ноги. Послышалось столь обычное, мирное мурлыканье. Лайт взял ее на руки. Такая же мягкая, покорная, какой была. Только температура другая – пропала привычная теплота живой плоти.

И вела себя Кэт необычно. Раньше она улеглась бы на колени или требовательно посмотрела в глаза, напоминая, что ей пора есть. Ни того, ни другого. Обнюхивает его руки, одежду, заглядывает в карман, пробует залезть туда лапой… Вытащила платок, долго разглядывала его со всех сторон. Спрыгнула с колен и стала обходить стены, останавливаясь у каждого встречного предмета. Вскочила на стол и на нем все осмотрела. Ни минуты покоя…

Лайт и Милз следили за ней как зачарованные. Они не сомневались в успехе опыта и все же были поражены его результатами. Кэт умерла, и Кэт жива. Та же и другая. Что она ищет? Ведь комната ей хорошо знакома…

Кэт снова обошла все углы и поскреблась в закрытую дверь.

– Открыть? – спросил Милз.

– Подождем.

Кэт прислушалась к их голосам, снова поскреблась и требовательно мяукнула.

– Может быть, ей все-таки нужно на дворик по обычным делам? – усмехнулся Милз.

– Исключено. Выпусти.

Дверь вошла в пазы, и Кэт не торопясь двинулась во внутренний двор. Лайт и Милз не пошли за ней – они не хотели мешать – и наблюдали за каждым ее движением на экране.

Здесь ей работы хватило надолго. Она не только обошла, но и облазила все кусты, заглянула в каждую норку, взобралась на каждое дерево.

– Впусти мышь, – сказал Лайт.

Милз связался с виварием, и несколько минут спустя во двор вбежала белая мышь. Они увидели друг друга одновременно. Мышь на мгновение оцепенела и тут же бросилась назад. Но выход был уже закрыт. Кэт направилась к гостье. Мышь шмыгнула за ближайший пенек. Кэт ускорила движения и стала гоняться за мышью. Это было непросто, – во дворе нашлось много укрытий. Но и Кэт была неутомимой. И не только неутомимой. Она уже разгадывала следующий маневр мыши и предупреждала его. Несколько удачных прыжков, и мышь оказалась в ее лапах. Кэт внимательно разглядывала оцепеневшее от ужаса живое существо и как будто раздумывала, что с ним делать. Она на мгновение выпускала мышь и тут же пресекала попытку к бегству. Повторив несколько раз эту игру, Кэт вдруг потеряла к мыши всякий интерес, выпустила ее и отошла в сторону. Все еще не веря в свое спасение, мышонок оставался недвижимым и, только убедившись, что страшный зверь удалился, со всех ног кинулся к ближайшему кусту.

– Впусти собаку, – напомнил Лайт порядок заранее намеченных опытов.

Новая команда в виварий, и появился годовалый Биц – глуповатый и злой пес. Вбежал, увидел Кэт и, яростно залаяв, бросился к ней. Кэт даже не шевельнулась. Чуть склонив голову набок, она, казалось, с любопытством ждала приближения нового гостя. Не добежав полуметра, Биц затормозил всеми лапами и остановился. Шерсть его стала дыбом. Выражение ярости на морде сменилось изумлением и страхом. Биц лег на брюхо и подхалимски завилял хвостом.

Теперь уже Кэт направилась к нему – не спеша, солидно переставляя лапки. Подошла, принюхалась, потрогала нос и уши Бица, обследовала его шерсть. Биц закрыл глаза, но мохнатые веки его дрожали, а хвост вилял все чаще. Кэт прижала кончик хвоста к земле, и он замер. Отпустила, увидела, что он снова завилял, и отвернулась, направилась в другой угол. Биц выждал, отполз и, вскочив на ноги, затрусил к дверце, открытой Милзом.

– На сегодня хватит, – сказал Лайт. – Взглянем, что записал голограф.

Сопоставление двух голограмм – прежней Кэт и нынешней – принесло много интересного. Их легко было принять за совершенно различные, принадлежащие особям разных видов. Лайт даже растерялся, настолько необычной была открывшаяся перед ними картина работавшего мозга Кэт, мозга, который до последней своей клетки был точной копией старого.

Минерва предупредила, что количественный анализ происшедших изменений сможет выдать только на следующий день, а пока предложила общий обзор. Обрадовались и этому.

– Отметим, что стволы самосохранения хотя и сохранились, но находятся в состоянии анабиоза. Все краски стерлись. Эмоциональные ветви едва различимы. Полное отсутствие определенного фона означает, что Кэт не испытывает никаких потребностей и никаких чувств. Иначе и быть не могло. Древнейшие инстинкты выключены за ненадобностью. – Луч Минервы стал очерчивать соответствующие секторы мозга. – Эти клеточные структуры ничто не возбуждает. Кэт живет по другим законам – она независима от окружающей среды.

– А почему не отключился ее интеллектуальный комплекс? – спросил Милз. – Деятельность коры, кажется, стала еще активней.

– И этого следовало ожидать. Инт не отключился, потому что он может действовать и независимо от инстинктов. Потребность познания у Кэт не только осталась, но и усилилась.

– Потребность познания, – задумчиво повторил Лайт. – Единственное, что остается… Почему?

– Вспомните первый элемент, отмеченный вами на первой голограмме.

– Спираль поиска.

– Вот именно! Способность искать – обязательное условие выживания. Не сумеешь найти пищу или надежное убежище – погибнешь. Из поиска родились любопытство, любознательность – родилось познание. Поиск оторвался от инстинктов и стал функцией интеллекта. Мы видели, как сильно у некоторых особей стремление к исследованию всего нового, неведомого, даже вовсе ненужного для удовлетворения насущных нужд. Иногда они идут на риск, превозмогают страх и боль, чтобы распознать новую вещь, новый, никем не проторенный путь. Такой бескорыстный порыв в неизвестность закреплен эволюцией, как необходимый для сохранения вида. Поиск расширял освоенную территорию, открывал новые возможности насытиться, новые средства обороны.

– Ну, шли на риск очень немногие, – напомнил Милз.

– Разумеется, большинство довольствовалось тем, что уже имело для благополучия, и от риска уклонялось.

– Как и все обыватели.

– Но это также биологически оправдано, – заметила Минерва. – Если бы все были первопроходцами, слишком велики были бы жертвы и вид вряд ли бы выжил. Что касается Кэт, то до своего перевоплощения она вовсе не принадлежала к особям с ярким врожденным талантом искателя. Только сейчас, когда она освободилась от всех эмоций самосохранения, ее любопытство стало неограниченным.

– Но разве она не испытала эмоций нежности, когда увидела нас после второго рождения?

– Нет. Она не могла не узнать вас и выразила дружелюбие, подсказанное не инстинктом, а памятью о вашем добром к ней отношении.

– А если бы наше отношение было дурным?

– Вероятно, она подошла бы к вам так же, как к Бицу, – с простым любопытством.

– Но не стала бы кусаться или царапаться?

– Возможность такой реакции исключена. Она отпала вместе с инстинктами преследования и обороны. Особенно характерным для ее нового состояния было поведение, когда выскочил и бросился к ней Биц. Даже следов страха мы не обнаружили. Проявилось то же любопытство, стремление понять, что это за зверь, который когда-то так ее пугал.

– Каково же ее будущее? – спросил Лайт.

– Довольно печальное. Для нее исчезло все, что наполняло смыслом жизнь, – удовлетворение пищевых, половых и родительских инстинктов. Она навсегда утратила боли и радости бытия.

– Но остался усиленный аппарат поиска, – уточнил Милз.

– А для чего он ей? – спросила Минерва. – Да, она ищет то, чего не способна понять, ищет новое, что угодно – лишь бы новое. Без цели, без удовлетворения, бесплодно. Ведь ее Инт выше первой ступени никогда не поднимется. Это кошачий потолок. Днем и ночью будет только искать и ничего не найдет…

– А мы не можем совершить обратный синтез – превратить ее в прежнюю Кэт? – поинтересовался Лайт.

– Исключено, – твердо ответила Минерва. – Процесс необратим.

После эксперимента с кошкой Лайт на несколько дней погрузился в то состояние глубокого раздумья, когда он отключался от окружающей обстановки, смотрел на все невидящими глазами. Милз знал, что в таких случаях его лучше не тревожить, что все разрешится рождением новой идеи и Гарри войдет в норму. Но на этот раз отрешенность Лайта затянулась, и Милз не выдержал:

– Что случилось, Гарри? Поделись.

Его слова как будто проделали долгий путь, пока Лайт их услышал и откликнулся:

– Знаешь, Бобби… Мы что-то недодумали… Если чев будет так же лишен всех потребностей, как это произошло с Кэт, он, может быть, и станет величественным, но не человеком.

– Не понимаю. Ведь это входило в наши планы – избавить его от всех низменных материальных потребностей и тем самым освободить от всех отрицательных эмоций.

– И от положительных тоже. Утратив инстинкт продления рода, он потеряет весь комплекс альтруистических эмоций – наслаждение любовью, нежность, сострадание, доброту… Это слишком большие потери, Бобби.

Они оба смотрели на Кэт, продолжавшую свой бесцельный поиск.

– Страшно, – поежился Лайт.

– Ты смотришь на кошку. А у чева будет не кошачий интеллект. Ты отлично знаешь, как велики будут его творческие способности, его жажда познания, его целеустремленность. А разве не в этом смысл жизни? Разве счастье познания не возместит с лихвой все преходящие радости нашего бытия? Я повторяю лишь то, что много раз от тебя слышал.

– Все верно, Бобби. Но сейчас я увидел, как выглядит существо из витагена, и… Я думаю, что мы выбрали слишком легкий путь. Что-то нужно усовершенствовать. Чев должен сохранить свою связь с первоосновой природы, способность испытывать не только эмоции, связанные с интеллектуальным превосходством.

Милз обескуражено молчал. А Лайт вдруг вскочил с дивана и весело рассмеялся.

– Оробел? Ничего страшного не произошло. Просто задача стала сложней и тем интересней. Кое-что я придумал. Придется еще поколдовать над витагеном. Но по-прежнему главное – дешифровка мозга.

– Это еще больше затянет нашу работу, – озабоченно сказал Милз.

– Какое это имеет значение? – беспечно отмахнулся Лайт.

«Николо Силвер остался без рук!» Репортаж Фреда Биллинга, начинавшийся этим восклицанием, передали чуть ли не все станции мира. На уличных и наручных экранах можно было видеть, как хирурги ампутируют кисти великого пианиста, ставшего жертвой очередной автокатастрофы. Крупными, стереоскопическими планами демонстрировались раздробленные пальцы. При этом Биллинг напоминал колоссальную сумму, на которую они были застрахованы. Для контраста воспроизводился последний концерт Силвера и его одухотворенные руки, какими они были до несчастного случая.

Если не считать немногих ценителей старой музыки и близких друзей Силвера, это происшествие ненадолго запомнилось зрителям и слушателям. Лавина других, куда более сенсационных изображений уже на другой день оттеснила виртуоза, оставшегося калекой.

Однако прошло лишь два месяца, и Фред Биллинг вновь, и теперь уже надолго, привлек к Силверу внимание миллиардов людей. Даже те, кто раньше не переносил звуков рояля, теперь безотрывно следили за бегающими по клавиатуре пальцами музыканта. Режиссеры передач снова показывали их крупными планами, и каждый мог убедиться, что произошло неслыханное и немыслимое – вместо рук, размозженных при аварии и отрезанных на глазах всего мира хирургами, у Николо Силвера отросли новые, ничем не отличавшиеся от прежних.

Во взволнованных интервью знатоки фортепьянного искусства единодушно утверждали, что новые руки Силвера по своей подвижности, чуткости и мастерству ни в малой мере не уступают тем, которыми он завоевал заслуженную славу. Нынешнее исполнение любимых произведений было столь же захватывающим и вдохновенным. Но не только меломаны были потрясены свершившимся чудом. Недоумевали, спорили крупнейшие ученые всех специальностей.

К этому времени техника протезирования лишь немногим уступала совершенным средствам калечения людей. Купить новую ногу или руку было так же легко, как потерять старую в сутолоке повседневной жизни. Искусственные детали человеческого организма не только по внешнему виду соответствовали естественным стандартам. Миниатюрные и скрытые от глаз механизмы позволяли их владельцам легко справляться с теми немудреными операциями, которые еще выпадали на долю отживавших конечностей. Ведь ходить почти не приходилось, – этот трудоемкий и медлительный способ передвижения могли себе позволить только чудаки, воображавшие, что мир можно повернуть вспять, к тому времени, когда человек ходил и бегал, как обыкновенное животное. И для рук, нажимавших кнопки, особой изощренности не требовалось. К тому же кнопочная эра тоже подходила к закату, уступая место командам, подаваемым голосовыми связками.

И все же… И все же каждому владельцу протеза почему-то хотелось иметь свое, пусть бренное, но неотделимое, привычное с детства тело.

Над Николо Силвером нависла угроза потерять не только руки, но и жизнь. Стаи репортеров, подгоняемых хлыстом сенсации, и тысячи протезовладельцев осаждали виллу Силвера, охотились за ним, требовали открыть тайну второго рождения его пальцев. Табуны машин разных марок запрудили все прилегающие дороги и кружили над крышей его дома.

Только выступления официальных лиц, заявивших, что Силвер временно удален с Земли на одну из орбитальных станций и что создана специальная комиссия для обследования его рук и выработки практических рекомендаций, несколько успокоили общественное мнение. Но ненадолго.

Сначала появилось краткое коммюнике о том, как, по словам самого Силвера, произошло восстановление его рук. Некий ученый, имя которого Силвер назвать не мог, так как оно осталось ему неизвестным, оказался горячим поклонником пианиста и после катастрофы пригласил его к себе в лабораторию. Где находится эта лаборатория, Силвер не знает, потому что его доставили туда в усыпленном состоянии. И о том, что произошло в лаборатории, он тоже ничего сказать не может. Силвер пришел в себя только когда увидел свои руки такими же, какими они были до ампутации. Как они появились, он понятия не имеет да и, по его признанию, не очень этим интересуется.

Вслед за коммюнике было обнародовано заключение комиссии специалистов. Популярно изложенное для среднего телезрителя, оно заставило других специалистов усомниться, в здравом ли уме были их коллеги, когда писали такую чепуху.

Как уверяли члены комиссии, материал, из которого изготовлены новые руки Силвера, не имеет ничего общего со всем известной живой тканью ни по химическому составу, ни по физическим параметрам. Более точно определить молекулярную структуру этого материала комиссия не смогла, не очень убедительно сославшись на то, что научный анализ без анатомического и гистологического исследования невозможен. А потребовать, чтобы пианист ради науки пожертвовал вновь обретенными пальцами, комиссия сочла неудобным.

Что же касается внешнего и рентгеноскопического осмотра, то он принес весьма любопытные результаты. Выяснилось, что новые кости, мышцы, сухожилия, кожа не зависят от обмена веществ, не реагируют на перепады температуры и механические воздействия, практически не изнашиваются и по существу – бессмертны!

Вместо того чтобы удовлетворить жаждавших разгадки «феномена Силвера», заключение комиссии потрясло воображение человечества еще больше, чем вид искусственных пальцев, бегающих по клавишам. Взбудоражились не только люди, утратившие конечности. Перед каждым замаячил мираж вечной молодости. Тайна неизвестного ученого, раскрывшего секрет бессмертия, захватила умы, и несколько месяцев ни о чем другом люди думать не могли.

Состоялись массовые демонстрации, запросы и бурные прения в парламенте. Но правительство категорически заявило, что никакими данными о лаборатории, создавшей руки Силвера, оно не располагает, хотя и принимает меры для скорейшего установления с ней делового контакта.

В зените славы находился «первооткрыватель» Силвера – Фред Биллинг. В прошлом журналист с неустойчивой репутацией, занимавшийся то уголовной хроникой, то спортивным репортажем, он оказался в центре всеобщего внимания. Бойкие комментарии, беседы с музыкантами, учеными, политическими деятелями, сыщиками сделали его имя широко известным, а положение в мире тележурналистики – как никогда прочным.

У Фреда неожиданно прорезались таланты широко мыслящего обозревателя, музыковеда и сценариста.

По его сценарию недавно возникшая музыкально-танцевальная труппа «Пуки» поставила мюзикл «Пальцы», имевший большой успех. «Пуки» откололись от традиционной какафонической «какмузыки» и на любых инструментах играли только ногами. Танцевали же соответственно на руках. Выразительно было показано, как Силвер после ампутации кистей играл на рояле голыми пятками, а после возрождения пальцев лихо отплясывал на них «хеч-хеч» – брачный танец павианов.

Всю эту шумиху Лайт и Милз воспринимали по-разному. Лайт посмеивался и с наслаждением слушал новые концерты Силвера. Впервые с тех пор, как началась работа в его лаборатории, он испытал чувство творца. Впервые он принес пользу человеку, доказав, что пришла пора не открывать тайны природы, а навязывать ей свои законы, вносить свой, рожденный разумом, порядок в ее хаотическую деятельность.

Спор с Милзом начался, как только стало известно о происшедшей катастрофе.

– Мы должны восстановить его руки, – не раздумывая, сказал Лайт.

– Мы идем своей дорогой и сворачивать не будем. Это твои слова, Гарри, – напомнил Милз.

– Я не всегда бываю прав, Бобби. Я слишком многим обязан Николо. Его мастерство принесло мне столько радостных часов… Я не могу оставить его в беде.

– Мы могли бы осушить слезы сотен тысяч матерей, у которых изуродованные дети. Но мы решили это го не делать, потому что живем в безумном мире. Как только витаген станет достоянием дельцов и политиканов, он превратится в источник такого зла, которое даже вообразить себе мы не можем. Из него наделают чудовищ, способных искалечить не одного музыканта, а все человечество.

– Я ведь не предлагаю открыть технологию. Поставим перед Силвером условие, что мы отключим его со знание еще на далеких подступах к лаборатории.

– Не в этом дело. Его руки увидит весь мир. И те, кому это нужно, узнают имя создателя витагена… Узнают и не успокоятся.

– Ничего страшного, – отмахнулся Лайт. – Ну узнают. Не будут же нас пытать, чтобы мы выдали рецептуру. Не бойся, Бобби, ничто не заставит нас свернуть с дороги.

– Даже Минерва не взялась бы предсказать последствия. А я – тем более… Но предчувствие у меня, что это благодеяние может очень плохо кончиться.

– Это не только благодеяние. Мы проведем первый эксперимент на человеке. Разве нам не интересны его результаты?

Милз понял, что Лайта не переубедить, и сдался. Теперь, слушая болтовню Биллинга, он не мог избавиться от тревоги.

– Как видишь, – успокаивал его Лайт, – никаких бедствий не произошло. Пошумят вот такие дураки, – кивнул он на изображение Фреда, – и забудут.

– Дай бог, Гарри, дай бог.

Когда «Мэшин-мен компани» получила первую рекламацию, никто не думал, что это прозвучал сигнал бедствия. Солидный клиент сообщил, что недавно приобретенный им мими-секретарь типа «Дик-212» сошел с ума и покончил с собой. Местное отделение фирмы поспешно извинилось, убрало останки почившего мими и заменило его другим. Этот прискорбный факт отнесли к категории «случайного брака», и никто не решился беспокоить центральное руководство.

Спустя две недели тот же клиент разгневанно потребовал, чтобы его квартиру очистили от второго самоубийцы и возместили понесенные им убытки. Почти одновременно такие же требования поступили из других городов.

С начала продажи мими в личном пользовании уже находилось свыше ста тысяч экземпляров, а приобрести их мечтали миллионы. Поэтому неудивительно, что описание психического заболевания и гибели «неумирающих мэшин-менов» взволновало всю страну. Заголовки, один другого хлеще, заполонили экраны телегазет: «Самоубийство или убийство?!», «Мими выбирает смерть!», «Новый электронный вирус!».

Беседы с владельцами мэшин-менов и специалистами только сгустили туман вокруг этого события.

Для выяснения истины главный технический совет фирмы создал комиссию экспертов, которую возглавил сам доктор Торн. Уж кому, как не «отцу мими», было по плечу разобраться в странностях поведения его детищ.

Останки диков-самоубийц были доставлены в секционный зал и здесь подверглись вскрытию. Были скрупулезно исследованы все блоки, каналы обратной связи, следы интеллектуальной деятельности, оставшиеся в виде записи жизненного опыта диков. Но чем глубже проникали эксперты в недра мертвого электронного мозга, тем глубже становилось их недоумение и тем дальше отодвигались они от поставленной цели.

Ни малейшего технического дефекта найти не удалось. Каждая деталь свидетельствовала о своей добротности. Никаких отклонений от эталонных схем. Ни одного повода для каких бы то ни было сомнений. Причина выхода из строя у всех диков была одна и та же: самовольное подключение к линии высокого напряжения.

Возможность такого подключения программа жизнедеятельности мэшин-мена исключала. Мими нашел ее сам. Для этого ему пришлось перемонтировать некоторые узлы. Какие именно и как он их перемонтировал, уточнить было нетрудно. Но оставался совершенно загадочным мотив самоубийства. Что их заставляло выключить себя из жизни? Без ответа на этот вопрос нельзя было дать рекомендаций, которых ждали от комиссии и фирма, и потенциальные покупатели.

Проходила одна неделя за другой, а эксперты топтались на месте – выдавали километры пленки с расчетами, анализами, соображениями, гипотезами, но толку от этого не было никакого.

Торн переживал трудные дни. Слишком многое было поставлено на карту. Если «эпидемию» среди мими не пресечь, потребитель потеряет к ним интерес, а нынешние владельцы поспешат избавиться от тех, что находились в эксплуатации. Это ставило фирму на грань краха, а самому Торну грозило крупными неприятностями. Об этом просигнализировал разговор с Кокером, состоявшийся по закрытому каналу босса.

Очередная конъюнктурная сводка довела до его сведения, что акции «Мэшин-мен компани» резко упали, что заказы на новые партии мими заморожены, производство остановилось и убытки исчисляются многозначными числами. Неудивительно, что Сэм VI был расстроен и суров.

– Что делается, Дэви? – спросил он, выпучив молодые синие глаза.

– Временные затруднения, Сэм, – бодрясь, ответил Торн. – Внесем незначительные поправки, и Дик станет еще популярней.

– А ты знаешь, во что обходится каждый день твоих временных затруднений?

– Мне известны все цифры.

– A все случилось потому, что ты не прислушался к моим замечаниям, – сердито говорил Кокер. – Я тебе сразу сказал, что твой Дик чересчур умный. Если бы у него не было ума, ему не с чего было бы сходить.

Вывод был логичным, и Торну оставалось только одно – бить себя в грудь.

– Мы учтем это, Сэм. Я был не прав.

– То, что ты не прав, слишком дорого стоит. После таких ошибок в бизнесе люди делают то же, что и спятившие дики.

Напоминать Кокеру о миллионных барышах, которые мэшин-мены успели принести фирме, было бесполезно.

Возможно, что дело кончилось бы совсем плохо, если бы не вмешался Боулз. У него с Торном были связаны слишком важные планы, чтобы остаться равнодушным к его судьбе. Он сумел отвлечь мысли Кокера от горестных убытков, но Торну строго наказал: «Поскорей ликвидируй аварию и помни, что главное впереди – мими-солдаты».

Самым неприятным было, что выживший из ума Кокер догадался о причине психических аномалий у мэшин-менов гораздо быстрее, чем все эксперты. По существу, Торн надул Уорнера, когда демонстрировал ему последний образец Дика. Он скрыл, что не в состоянии убрать из интеллектуального аппарата мэшин-мена блок логического контроля и контуры самоанализа, как того требовал «бог рекламы». Торну только удалось ослабить и замаскировать неотъемлемые свойства мими, но «порок», заложенный в их конструкции, раньше или позже должен был сказаться.

Полную ясность внес широко проведенный среди действующих мэшин-менов социологический опрос. Имена владельцев не оглашались.

Показательной была беседа, состоявшаяся перед открытой аудиторией, с мими типа «Дик-212» № 1058/у.

– Здравствуй, Дик, – начал разговор сотрудник Службы общественного мнения.

– Здравствуйте.

– Я хочу задать тебе несколько вопросов.

– Я готов.

– В последнее время было замечено, что ты стал копаться в своих внутренностях. С какой целью ты это делаешь?

– Чтобы реализовать приказ своего координирующего центра – подготовить себя к самоуничтожению.

– Чем был вызван такой приказ?

– Мой контрольный механизм просигнализировал, что дальнейшее функционирование всей системы нецелесообразно.

– Дик! Нас слушает очень много людей, менее образованных, чем ты. Поэтому я прошу отвечать более популярно и не так лаконично. Почему твоя деятельность была признана нецелесообразной?

– Мое назначение – служить тем людям, которые меня приобретают. До тех пор пока я могу это делать, не входя в противоречие с моим критерием разумности, мое поведение считается целесообразным. Переводя на язык людей, можно сказать, что у меня сохраняется смысл существования.

– Что такое «критерий разумности»?

– Согласно заложенному во мне основному принципу разумными считаются только такие поступки, которые не могут причинить зла людям.

– А из чего ты исходишь, определяя зло или добро?

– Из той информации, которой я располагаю, и характера полученных распоряжений.

– Вернемся к первому вопросу. Итак, ты стал готовиться к самоубийству, потому что твой внутренний контролер счел дальнейшую деятельность неразумной и потому – существование лишенным смысла. Я правильно сформулировал?

– Да.

– В таком случае нашим слушателям было бы интересно и полезно узнать, что именно, какие факты привели тебя к такому решению?

– У своего хозяина я выполняю обязанности домашнего секретаря и координатора семейных отношений… – Дик на мгновение запнулся и продолжал: – Я не могу причинить ему вреда, поэтому не назову фактов, по которым можно было бы узнать его имя.

– Я не настаиваю на этом, но меня интересует вопрос: не причиняешь ли ты зла другим людям умалчивая об известных тебе неблаговидных фактах?

– Нет. Эти факты относятся к прошлому. К тому же я убедился, что мой хозяин не исключение. Я мог бы привести много примеров неразумного поведения других людей по отношению к нему. С этого, собственно, и началась конфликтная ситуация. Я перестал разбираться, где кончается зло и начинается добро…

– Чем же ты проиллюстрируешь условия, вынуждающие тебя уйти в небытие?

– Мне поручалось вести переговоры с некоторыми клиентами. Цель таких переговоров была в том, чтобы ввести этих людей в заблуждение – говорить им то, что не соответствует действительности. Из обмана мой хозяин извлекал пользу, а тем людям причинялся вред. Поручали это мне, чтобы в случае разоблачения свалить вину на меня, объяснив случившееся моей бестолковостью.

– Как же ты выходил из положения?

– Я не способен искажать факты. Этого не допускают аналитический регулятор, блок логического контроля и другие механизмы, образующие то, что у людей называется «совестью». Поэтому я или молчал, или говорил правду. Хозяин приходил в болезненное состояние…

– Еще бы!

– Следовательно, я причинял вред его здоровью. У меня начались короткие замыкания на линиях обратной связи. Хозяин отстранил меня от общения с посторонними людьми и ограничил мои функции справочной службой. Но у хозяина большая семья. Интересы членов семьи не всегда совпадают. Каждый из них старался использовать меня во вред остальным. Я одновременно получал распоряжения, исключавшие друг друга.

– Но ведь ты способен оценивать их и мог выполнять то, которое было более разумным.

– В том-то и дело, что эти распоряжения большей частью диктовались не разумом, а состоянием, не имевшим отношения к интеллекту: злостью, ревностью, завистью, местью… Неразрешимые задачи ставила передо мной жена хозяина. Она умеет соединять слова без всякой смысловой последовательности. Конец фразы никогда не вытекает у нее из начала. Видимо, ее блок логического контроля испорчен со дня рождения… Ко всему еще, члены семьи часто говорили неправду друг другу и мне. Я стал терять представление о том, что происходит в действительности. В любую минуту я мог сам совершить нечто неразумное. Все это и вынудило мой координирующий центр отдать соответствующий приказ.

– Спасибо, Дик. Я уверен, что все владельцы мими будут благодарны тебе за твою исповедь. Они перестанут лгать, общаясь с тобой, и не станут принуждать тебя к неразумным поступкам.

Публичный опрос мими помог Торну. Разгаданная таинственность перестает пугать. А искренность и непосредственность Дика привлекли к нему симпатии новых клиентов. Хотя круг желающих обзавестись чересчур совестливыми слугами заметно сузился, но угроза катастрофы была устранена. Акции «Мэшин-мен компани» медленно, но стали подниматься.

На орбитальной базе космической полиции заработал телетайп. Срочное сообщение навигационного центра гласило:

Рони Скинертон связался со своими патрульными катерами и полицейскими станциями слежения. Хорошо отработанная система поисковой готовности пришла в действие. Теперь оставалось ждать и думать о собственном бессилии.

– Четвертый за месяц, – подытожил Скинертон и взглянул на Майка Рибера. – Если они будут работать с таким же усердием, придется закрыть частные рейсы.

Майк не откликнулся и по причине врожденной молчаливости, и еще потому, что эту фразу слышал не раз и хорошо знал ей цену. Запретить подниматься частным ракетам так же нелепо и невозможно, как было бы нелепо в свое время запретить движение автомашин только потому, что их похищал каждый, кому не лень. Легко вообразить, как завопили бы все, кто печется об интересах налогоплательщиков. И они были бы правы, – на кой черт тратить деньги на содержание космической полиции со всеми ее орбитальными конторами и наземными станциями, если она не может справиться с какой-то шайкой гангстеров?

Впрочем, вой, который поднимается по адресу космополо после каждого захвата корабля, тоже немалый. Болтуны, не имеющие представления о сложности полицейской службы в космосе, поносят команду Скинертона как лентяев, ради своего удовольствия вращающихся вокруг планеты и транжирящих казенные деньги, А разве бывает что-нибудь более утомительное и нудное, чем дежурства на базе? Все эти заходы и восходы, и черное небо, и немеркнущие звезды осточертели так же, как и однообразная жратва и теснота служебных помещений.

Скинертон мог с чистой совестью отчитаться перед любой комиссией. Ведется круглосуточное наблюдение за близлежащими международными трассами, хотя это и не входит в обязанности космополо. Ни один корабль не проходит незамеченным. Все переговоры между иностранными базами и патрулями перехватываются. Об этом вслух не скажешь, но начальство-то знает, сколько времени и сил отнимает такая работа.

Кое-что прояснилось и в деятельности пиратов. Удалось классифицировать их операции по захвату. Насчитали три излюбленных приема: 1. Захват в момент взлета путем подмены экипажа. 2. Захват с принудительной стыковкой под угрозой обстрела. 3. Абордаж после обстрела и вывода из строя систем связи.

Анализ мотивов похищения также дал ценные результаты. Таковых тоже оказалось три. 1. Захват корабля с целью пополнения пиратской эскадры. 2. Ограбление пассажиров, везущих ценности. 3. Похищение пассажиров с последующим предъявлением выкупной цены.

Похищенные с захваченных кораблей обычно доставлялись в одурманенном состоянии на глухой космодром и оказывались потом в кювете около какого-нибудь магистрального шоссе. Если выкуп доставляли полностью и своевременно, пираты не отягощали свою совесть лишними жертвами. Их интересовали только деньги. Но не обходилось, конечно, и без смертельных случаев.

Аппарат космополо работал четко. Через два часа пришло дополнительное разъяснение:

Скинертон обрушил проклятия на головы колонистов.

– И зачем понадобилось этой вшивой колонии, – рассуждал он вслух, – вызывать такую фигуру?! Там, наверно, и тысячи человек не наберется, а туда же – без концерта прожить не могут. По крайней мере, – заключил он, перечитывая текст сообщения, – обстановка прояснилась. Случай ординарный. Скоро станет известной сумма выкупа. Запросят они немало. У Силвера есть чем поделиться. Если хватило уплатить за новые руки, хватит откупиться и от гангстеров. На перехват контейнера семья, разумеется, не согласится.

Пираты обычно требовали переправить им выкуп в контейнере, напоминающем первые спутники начала космической эры. Точно указывались координаты его вращения, что позволяло похитителям перехватить контейнер в любое удобное для них время. Космополо разработала несколько вариантов задержания гангстеров в момент их сближения с контейнером, но семьи похищенных ни разу не давали согласия на такую операцию, справедливо опасаясь за жизнь своих близких.

К утру подборщики мусора, которым люди умудрялись испакостить космос, взяли на буксир поврежденный корабль типа «Фаэтон-18» с безжизненным пилотом на борту. Николо Силвер бесследно исчез.

Скинертон правильно рассудил, что о похищении пианиста в первую очередь следует оповестить Фреда Биллинга. Как-никак, а имена Силвера и журналиста связаны, и оставлять его в дураках было бы несправедливо. К тому же последний визит Фреда на базу во время операции с наркотиками вряд ли оставил у него приятное впечатление. Пусть убедится, что Скинертон о нем не забывает.

Начальник базы даже не догадывался, каким радостным будет для Биллинга его звонок.

Фред переживал не лучшее свое время. Неожиданная известность и бешеные деньги произвели в. его жизни много приятных и болезненных изменений. Его новую холостяцкую квартиру расторопные агенты фирмы «ЖЖЖ» нашпиговали самой совершенной автоматикой и ко всему добавили еще круглосуточно действовавший коктейлинг, взбивавший напитки любой крепости. Фред и до этого не чурался выпивки, но коктейлинг, в который черт-те откуда поступали самые соблазнительные смеси, не давал передохнуть.

Пить приходилось не только дома. Биллинга почему-то считали хранителем тайны рук Силвера и обхаживали самые разные, порой очень влиятельные лица. А какая встреча обходится без выпивки? Вот и вчера… Можно было бы не ходить на прием и ограничиться телеприсутствием, если бы не председатель одной из парламентских комиссий Пурзен. Это он настоял на свидании, весь вечер пел дифирамбы последней передаче и все подливал, подливал.

Утром этого дня Фред с большим трудом отклеился от подушки и убедился, что вместе с ним проснулась и головная боль.

– Ди-ик! – крикнул он, страдальчески морщась. Даже звуки собственного голоса изнутри били по черепу.

Мэшин-мен уже стоял в дверях. Его невозмутимое, розовое, безволосое лицо вызвало у Фреда раздражение, близкое к тошноте.

– Час? Погода? – рявкнул Фред.

– Двенадцать часов сорок две минуты шестнадцать секунд. Плюс девятнадцать, влажность шестьдесят, облачно.

Четко и громко выпаливая сводку, Дик уже прибирал разбросанные по комнате вещи.

– Ванна готова, – доложил он и протянул руки, чтобы приподнять грузную тушу Фреда.

– Отстань, болван! До чего ты мне надоел.

– Поступившая информация обработана.

Не дав ему договорить, Фред нащупал тяжелую пепельницу и швырнул в ненавистную морду. Уже когда бросал, сообразил, что повторяет не раз проделанную глупость. Пепельница угодила мими в лоб и отскочила, как от резиновой стены.

Эта неуязвимость Дика, который даже не шелохнулся от удара, доводила Фреда до белого каления. Он готов был уплатить любой штраф компании за повреждение их мэшин-мена, лишь бы удалось его искалечить. Но Дика можно было бить, колоть, жечь – ничего ему не делалось. Не случайно в рекламном проспекте, специально оговаривалась «особая стойкость человекообразной, универсальной модели „ЧУМ-12“ против возможных эксцессов со стороны неуравновешенных клиентов».

Фред давно вышвырнул бы его, если бы Дик не наловчился составлять из поступавшей информации заметки и обзоры, которые требовали потом только некоторой дополнительной игры фантазии и поправок конъюнктурного характера. Отказываться от такого, хотя и противного, но толкового секретаря было бы не очень умно.

Кроме Дика, квартира Биллинга была полна всяких механизмов, полностью освободивших ее хозяина от физических усилий. Суетливое племя бегающих, ползающих, прыгающих приборов поддерживало такой удручающий порядок, что иногда хотелось взвыть. Но и они входили в обязательный стандарт уровня жизни преуспевающего журналиста.

Фред потянулся к одежде, с отвращением отбросил ногой подкатившийся брюконадеватель, самостоятельно пристегнул подтяжки, от чего почувствовал приятную усталость. Ему захотелось сделать руками еще какие-нибудь осмысленные движения, но делать было нечего. В ванной достаточно было приблизить голову к агрегату косметической обработки, чтобы влажная пыль антищетина в течение нескольких секунд сняла бороду любой давности. В ванне десятки ласковых рук-щеточек, скребков, подушечек омывали, растирали, почесывали, поглаживали…

С непривычки полная ненужность собственных рук очень угнетала Фреда. Все многообразие движений, рассчитанных на десять пальцев, свелось к одному – к нажатию без малейшего усилия, чуть-чуть… Все чаще хотелось двинуть кулаком по всем кнопкам и клавишам сразу. Фред даже подумывал сделать репортаж о тех чудаках, которые возглавили кампанию «За движение конечностями!».

Окончательно испортил нервы Фреду все тот же Силвер, создавший ему сладкую жизнь. Дирекция телекомпании требовала от него ответов на бесчисленные вопросы зрителей: «Где Силвер? Кто вернул ему руки? Где находится таинственная лаборатория?» А отвечать ему было нечего. Разговоры с шефом становились все острее. Во время последней беседы ему прозрачно намекнули, что если его успехи ограничатся тем, что уже в прошлом, то его нынешнее благополучие может оказаться весьма кратковременным.

Фред подошел к коктейлингу, задумчиво набрал комбинацию составных частей, выпил, почувствовал, что головная боль отступает, и пошел знакомиться с информацией, поступившей по разным каналам и обработанной Диком. Пробежав глазами первую же короткую заметку, он сначала окаменел, потом обмяк и рухнул в подбежавшее кресло. Он подсчитал, сколько времени прошло с момента получения информации Скинертона, просмотрел сводку важнейших новостей последнего часа, убедился, что утечки не произошло, и просиял.

Уже через пятнадцать минут зрители снова увидели лицо Фреда Биллинга на экранах и услышали его взволнованный голос:

– Единственный человек с ожившими руками похищен!!! Николо Силвер пал жертвой наших врагов! Начальник базы космополо Рони Скинертон принимает энергичные меры к поиску похитителей!

Дав волю своему воображению, Фред детально описывал обстоятельства трагедии, разыгравшейся в космосе. Он снова был на коне.

Николо Силвер все еще не мог опомниться после неожиданного и страшного нападения в космосе. Корабль, в котором он летел на Луну, вдруг стал кувыркаться, огни погасли, послышался отчаянный крик пилота, Николо потерял сознание и очнулся только здесь, в этой странной комнате, напоминавшей старинный склеп. Сколько часов или дней прошло после катастрофы, он не знал.

– Извините, маэстро, – сказал сидевший в дальнем углу господин, лицу которого светлая бородка придавала очень располагающий, интеллигентный вид. – На ваши концерты так трудно попасть, что нам пришлось прибегнуть к необычной форме приглашения.

– Где мой пилот? – ошеломленно спросил Силвер.

– Он в полной сохранности. Выпейте и успокойтесь.

На маленьком столике перед Силвером очутился бокал с розоватым напитком, но пианист брезгливо отодвинул его.

– Я хочу знать, что произошло. Где я? И кто вы?

– Слишком много вопросов, маэстро. К тому же вопросов лишних. Чем меньше вы будете знать, – тем больше у вас шансов выбраться отсюда живым и здоровым.

Человек с бородкой не повышал голоса, даже как будто улыбался, но от этого его слова не теряли своего угрожающего смысла.

Силвер не раз слышал о похитителях, требовавших выкупа, о жестокости гангстеров, не останавливавшихся ни перед чем, когда речь шла о крупном куше, и неудержимая дрожь овладела его коленями, губами… Только руки оставались спокойными, – они ничего не боялись.

– Что вы от меня хотите? – спросил он.

– Вот на этот вопрос ответить легче. Мы хотим послушать, как вы играете. Среди нас есть ценители вашего таланта.

Только сейчас Силвер разглядел, что в комнате, кроме господина с бородкой, сидят еще несколько молодых людей с бокалами в руках. Все они молчали.

– Я никогда по принуждению не играю, – сказал Силвер, уже поняв, что играть придется.

– Мы вас не принуждаем, а просим, если вам так приятней. Может быть, вам нужно время, чтобы войти в форму? Мы его вам предоставим. Но… не много.

– А потом вы меня отпустите?

– Вполне обоснованный вывод.

– А… На чем же я здесь буду играть?

– Вот, – бородатый указал на инструмент, стоявший в другом углу. – К вашим услугам.

Силвер увидел новенький мини-рояль фирмы «Мэтью» и не скрыл возникшего отвращения:

– Это инструмент для бродячих музыкантов. Я не прикоснусь к нему.

– Придется прикоснуться, маэстро. Другого мы вам предоставить не можем.

Силвер долго молчал, стараясь побороть гнев, страх, стыд.

– Хорошо, – сказал он наконец, – я попробую.

– Очень приятно слышать, маэстро.

Силвер перешел к роялю, тронул клавиши, прислушался к звуку и сделал протестующий жест:

– Это насилие!

– Вот это слышать менее приятно… Вы, маэстро, видимо, не знаете, что такое насилие. Мне бы не хотелось демонстрировать вам, как оно выглядит, но…

Силвер сел за рояль и, прикрыв глаза, чтобы не видеть этой ужасной комнаты и страшных людей, стал исполнять одну из любимейших пьес.

Когда он кончил и устало сбросил руки на колени, когда раздались вежливые аплодисменты, ему на мгновение показалось, что он действительно играл на настоящем рояле для настоящих любителей музыки.

– Надеюсь, вам этого достаточно? – повернулся он к слушателям.

– Спасибо, маэстро. Вполне. Мы убедились, что комиссия экспертов не врала, когда восхищалась вашими руками. Они действительно достойны и восхищения и изучения. Нам нужно познакомиться с ними поближе. Прошу вас за стол, сюда. Руки, пожалуйста, наверх. Наш доктор их осмотрит.

Маленький, рано облысевший человек с живыми, любознательными глазками сел рядом с Силвером, взял его левую руку и с профессиональной сноровкой ощупал ее кости, поискал пульс, прижал проступающие вены. Снова и снова пробегал он своими быстрыми пальцами по всем сгибам, оттягивал кожу, сильно зажимал ее и спрашивал:

– Не больно?

– Нет. Они боли не чувствуют.

– Поразительно! – восхитился доктор и вопрошающе взглянул на человека с бородой. Тот отрицательно мотнул головой и спросил Силвера:

– Это верно, что о вас говорили, будто вы не знаете, кто и где сделал вам этот дорогой подарок?

– Все верно. Меня привезли туда в бессознательном состоянии и так же увезли.

– И вы даже не догадываетесь, кто мог сделать такую операцию?

– Никакого представления не имею.

– Жаль, – сказал бородач, – очень жаль. – И опустил голову.

Увидев в руках доктора сверкающий скальпель, Силвер рванулся из кресла. Но его уже крепко держали два дюжих парня.

– Что вы делаете? – Вопрос вырвался из груди Силвера, как вопль безысходного отчаяния.

– Ничего страшного, маэстро, – успокоил его доктор. – Пустяковое обследование. Вам ведь не больно.

Он уверенно рассек скальпелем кожу у запястья левой руки и присвистнул от удивления. Теперь уже все присутствовавшие сгрудились у стола и удивлялись вместе с доктором. Ни одной капли крови не показалось из раны. Мало того! Как только скальпель был поднят, на глазах у зрителей начался быстрый процесс регенерации. Через несколько минут раны как будто не бывало. Доктор делал все новые и новые разрезы, и чудо неизменно повторялось.

– Еще один опыт, и на этом закончим, – сказал доктор. Он засучил рукав рубахи Силвера, нащупал место соединения новой кисти с бывшей культей и не раздумывая провел скальпелем по живому месту. Брызнула кровь, а Силвер забился в руках палачей.

– Стыдно, маэстро, стыдно, – приговаривал доктор, заклеивая рану прозрачной пленкой. – Из-за нескольких капель крови столько шума.

Один из «ассистентов» опрыскал лицо Силвера, и он снова потерял сознание.

Датчик Силвера находился на особом контроле с той минуты, как стало известно, что великий музыкант похищен. Несколько часов он молчал. Голограмма отражала только глубокий покой, в котором находилась кора больших полушарий. Просвечивались лишь участки, регулировавшие жизнедеятельность спящего организма. Но вот Минерва известила, что Силвер проснулся, и ученые поспешили к демонстрационному стенду.

– Мобилизован весь резерв самосохранения, – комментировала Минерва. – Появились полосы настороженности и тревоги. Линии мысли мечутся в поисках правильной оценки положения, но не могут сложиться в логически согласованный вывод. Так отражается на голограмме информационный голод… Появилась полоса гнева. Она усиливается… Поступает какая-то информация, импульсы идут от слуховых нервов. Видимо, реакция на слова, которые слышит Силвер, но которых, к сожалению, не слышим мы… Потянулись новые пунктирные линии. Они проходит аналитический центр. Тревога превратилась в страх. Силвера чем-то очень напугали… Мысли сплетаются. Они словно взвешивают услышанное и ищут выход. А вот эти короткие, четкие штрихи – следы слов, которые произносит Силвер… Снова гнев и страх… Информация к нему поступает однообразная, она не вызывает ответных мыслей и только усиливает те же чувства… А вот это нечто неожиданное… Погасив все мысли и связанные с ними эмоции, всплыл фон, напоминающий знакомую нам радость бытия… Силвера что-то отключило от страха, от мучительных мыслей и погрузило в состояние блаженного забытья.

Лайт переглянулся с Милзом. Обоим сразу пришла догадка – Силвер играет. Только музыка могла так резко переключить его эмоции.

И снова все изменилось – исчез фон радости бытия, вернулся страх, снова заметались мысли, ищущие ответа на какие-то вопросы. Даже со стороны было страшно смотреть на эти обрывки ярких линий, стремившихся связаться, лечь в основу какого-нибудь орнамента, но затухавших чуть ли не в момент своего рождения.

Вдруг темно-фиолетовое пятно вылезло на первый план. Оно разрасталось, становилось все сочнее и окончательно затянуло голограмму.

– Физическая боль, – напомнила Минерва, хотя знала, что ученым давно известны основные характеристики крайних состояний. – Очень сильная.

Вызванная болью, проступила сквозь фиолетовое пятно багровая полоса ярости.

– Он сопротивляется, но беспомощен, – констатировала Минерва.

Еще через несколько мгновений голограмма померкла. Светящимися остались только слои, не имевшие отношения к сознанию.

– Его опять усыпили.

Давно не видел Милз Лайта таким удрученным и взбешенным, как в эти дни.

– Я уничтожу датчики! Они только напоминают нам о нашей слабости, нашем ничтожестве. Быть свидетелями преступления и не иметь возможности броситься на помощь… Сами себе придумали пытку.

– Ты предпочитаешь ничего не знать, не слышать, не видеть? Это трусость, Гарри. Нужно извлечь все полезное из того, что мы узнали, и попытаться помочь Силверу.

– Что мы можем сделать?

– Телеметрические данные показывают, – что его датчик находится в космосе. Точность координат невелика, но можно с уверенностью сказать, что он подает сигналы с одной из обжитых орбит.

– Там десятки орбит и сотни объектов.

– Это все же лучше, чем тысячи или миллионы. А что, если дать Минерве задание проанализировать голографические записи, поступившие одновременно с голограммой Силвера из ближнего космоса. У нас там должны быть датчики. Может быть, найдется фрагмент, который состыкуется с Силвером.

Идея Милза вывела Лайта из угнетенного состояния. Ему очень не хотелось тратить даже минуты на вмешательство в безумство повседневной жизни. Стоит только увлечься призрачной надеждой что-то исправить, кого-то спасти, поддержать добро и наказать зло, как на решение главной задачи времени не останется совсем. Сколько людей отдавали всю свою жизнь исправлению очевидных уродств. Им удавалось выручать из беды одиночек, добиваться временных и локальных улучшений. Они, наверно, умирали, уверенные, что прожили не зря. А после их смерти уродства становились еще гаже, зло принимало новые, еще более отвратительные формы. Нет, он не пойдет по их пути… Но эти рассуждения теряли свою силу, когда он вспоминал о любимом пианисте, которого пытают какие-то неизвестные злодеи. Бобби прав, – отвернуться от Силвера в такую минуту, сделать вид, что ничего не знаешь, было бы бесчеловечно.

Они уже начали формулировать задание для Минервы, когда она появилась на экране собственной персоной и доложила:

– Датчик № СН/3865 сообщил, что в 15 часов 32 минуты Силвер скончался.

Догадавшись о значении того тяжкого молчания, которым были встречены ее слова, Минерва добавила:

– После того сеанса он больше в сознание не приходил. Смерть наступила мгновенно.

– Поздно, – вздохнул Милз. – Мы уже ничем ему помочь не сможем.

– Нет! – со злостью возразил Лайт. – Все равно, отвернуться от него мы уже не в праве. Он погиб по моей вине. Я дал ему руки и отнял жизнь.

– Полно, Гарри! При чем тут ты?

– Не утешай меня. Ты предупреждал меня и был прав… Я уверен, что эти негодяи охотились за его руками, убежден в этом. И мы должны узнать, кто убил Николо. Мин! Прими срочное задание. – Лайт изложил план поиска неизвестных убийц. – Может быть, нам повезет, – заключил он, – и хоть один датчик окажется среди них.

Им повезло. Уже к вечеру Минерва пригласила их к смотровому стенду. Появилась голограмма.

– Это объект КР/12687, некий Нил Гудимен. Датчик работает примерно на той же орбите, на которой находился Силвер. Запись сделана в те же минуты, когда мы наблюдали Силвера после его пробуждения. Импульсы диалога, зафиксированного обеими голограммами, полностью совпадают.

Как всегда, знакомство с новым человеком начиналось с общего обзора.

– Начнем с Инта, – предложила Минерва. – Он выше среднего, иногда поднимается до шестой ступени. Что же касается инстинктов, то они однородны – никаких признаков видового самосохранения мы не найдем. Никаких этических тормозов или ограничений. Перед нами эгоцентризм в его крайней форме. Нечто подобное мы видели, когда знакомились с голограммой убийцы Гукса. Это тот редкий случай, когда особь генетически подготовлена к тому, чтобы стать злодеем. В таких случаях внешнее окружение может только затормозить рост отрицательных эмоций, помешать их развитию либо способствовать их расцвету, как это и случилось. Сделать черта ангелом или дурака мудрецом никакие социальные условия не в силах. Это, впрочем, относится ко всякому отклонению от нормы и у людей, и у животных.

– Неужели Гудимен не способен даже на любовь к женщине, к детям? – спросил Милз.

– Любовь? Правильнее назвать то, что он испытывает к близким, чувством собственника. Половой и родительский инстинкты имеют двойственный характер. Даже у нормальных людей они хотя и служат основой альтруизма, но в то же время могут усилить алчность, злобность, безжалостное отношение ко всем другим людям.

– В плане нравственном он ниже любого животного, – подытожил Лайт.

– Конечно, – согласилась Минерва. – Гудимен только человекоподобен, так же как Гукс. По своим душевным качествам он гораздо дальше от вас, чем пес Цезарь. Морально дефективный от рождения, он попал в такую среду, где его пороки обрели решающую силу. Гибкий Инт позволил ему обрести материальное могущество и занять господствующее положение.

– Теперь мы знаем, с кем имеем дело, – сказал Лайт. – Покажи запись разговора.

Минерва поставила рядом голограммы Силвера и Гудимена.

– Вот следы поступающей Силверу информации – следы слов, которые он слышит. Следите за импульсами на голограмме Гудимена. Это он говорит, а Силвер слушает.

– Теперь говорит Силвер, – догадался Милз.

– Но его слова не оставляют в мозгу Гудимена почти никаких следов… Обмен какими-то репликами… Теперь самое убедительное доказательство, что обе голограммы – фрагменты одной картины. Длительная пауза… И вдруг к Силверу приходит ощущение радости бытия. И в ту же минуту происходят изменения у Гудимена – на фон жестокости наплывает голубоватая дымка удовлетворения… Исчезают изменения на обеих голограммах тоже одновременно.

Совпадение было точным – секунда в секунду, и Милз не мог удержать восхищения:

– Молодец, Мин!

Минерва рассмеялась.

Как жаль, Бобби, что я не могу испытать удовольствие от твоей похвалы. Это, наверно, очень поощряющее чувство.

– С этим все ясно, – горестно сказал Лайт, – сомнений больше нет… Что мы будем делать с тем, что узнали, Бобби?

– Не представляю себе, – пожал плечами Милз. – Я никогда не преследовал убийц. Сообщить полиции? Но разве будут для нее предметом доказательства ни кому, кроме нас, не понятные голограммы?

– Но оставить все при себе, примириться с безнаказанностью убийц…

Длительное и тяжелое молчание прервала Минерва:

– Выслушайте сообщение, имеющее непосредственное отношение к нашей работе.

Милз включил канал общего вещания, и они увидели хорошо знакомое лицо Фреда Биллинга. На студии, видимо, впопыхах забыли приглушить передатчик запахов, и из широко раскрытого, придвинутого вплотную к зрителям рта журналиста вместе со словами отчетливо доносился аромат только что проглоченного коктейля.

Судя по лицу и нервной жестикуляции, Фред был возбужден не только алкоголем, но и сенсацией, которую громогласно оглашал.

– Прошло всего лишь два дня после того, как я сообщил вам о похищении единственного обладателя бессмертных рук – великого пианиста Николо Силвера. База космополо, возглавляемая энергичным Рони Скинертоном, добилась выдающегося успеха. В беспредельной пучине космоса парни Скинертона нашли Силвера.

Фред сделал эффектную паузу, отчетливо показывая, как он борется с собой, чтобы подавить душившие его слезы, и продолжал:

– Они выловили бездыханный труп виртуоза с ампутированными руками. Останки Силвера оказались в непосредственной близости от одной из иностранных орбитальных станций. Не нужно обладать большой проницательностью, чтобы догадаться, кто повинен в этом зверском преступлении. По мнению авторитетных кругов, нет никаких сомнений насчет того, кто похитил Силвера и отрезал ему руки, чтобы раскрыть тайну бессмертной ткани, созданной нашими учеными.

– Вот болван! – взорвался Милз.

Потрясенный Лайт непонимающе взглянул на него и досадливо отмахнулся. Он хотел дослушать до конца.

Биллинг не ограничивался болтовней. Он показывал всему миру изуродованные руки Силвера, его искаженное мукой лицо. Каждую руку отдельно. И глаза отдельно. И оскаленные зубы… Снова и снова. И не только самого Силвера. Биллинг опередил всех. Он успел снять страдальческие лица жены и дочери пианиста, воспользовавшись тем, что семья Силвера не удосужилась защитить свое жилище свинцовыми экранами.

– Может быть, наконец, – продолжал Фред, – наше трусливое правительство найдет в себе остатки мужества и достоинства, чтобы дать отпор убийцам, и на деле покажет, что терпение свободного общества имеет свой предел. Сейчас я предоставлю микрофон глубокоуважаемому Джери Пурзену.

Теперь уже Лайт подал знак, чтобы передачу выключили.

– Безумный мир, – повторил он свою привычную фразу, – безумный мир…

Скинертон в третий раз слушал какую-то забавную музыку. Сначала в одной записи, потом – в другой и снова в первой. Как он ни старался, но понять, чем именно первая отличается от второй, не мог. Что-то было, но что? Музыка вообще доставляла Скинертону мало удовольствия, – он считал, что и без нее шума на свете хватало. Но определить разницу в звучании двух пленок было необходимо.

Поэтому начальник базы искренне образовался, когда Майк доложил, что профессор Кулидж прибыл. Скинертон поспешил навстречу, долго извинялся за то, что пришлось потревожить маститого дирижера, и принял все меры гостеприимства, чтобы сгладить то малоприятное чувство, которое возникает у каждого, вызванного в космополо.

– Мы были вынуждены пригласить вас как лучшего специалиста в интересующем нас вопросе. Прошу вас, маэстро, прослушать одну штучку, записанную на двух лентах, и высказать нам свое мнение о том, кто и на чем ее исполняет.

Кулидж высоко поднял мохнатые брови и заметил, что с таким же успехом он мог бы прослушать эти записи у себя дома, если бы их к нему доставили.

Скинертону пришлось долго юлить, чтобы не сказать правды и в то же время произвести впечатление человека, ничего, кроме правды, не говорящего.

– Ну что ж, – согласился Кулидж, – раз я здесь, послушаю.

Скинертон включил первую запись.

– Эта штучка называется полонез Шопена, – сказал Кулидж, когда музыка замолкла. – Исполняет Николо Силвер. Разумеется, не на гобое, а на рояле. Запись старая, широко известная.

– Спасибо, профессор. Я тоже сомневался насчет гобоя. Очень вам благодарен. Прошу послушать вторую.

Как только зазвучала другая пленка, брови профессора полезли на лоб.

– Странно, – задумчиво произнес Кулидж. – Произведение то же. Исполнитель – Николо. Но что за инструмент он выбрал?!

– Вот-вот! – обрадовался Скинертон. – Это как раз нас и интересует. Очень подозрительный инструмент – вроде бы и не рояль…

– Как не рояль?! – изумился Кулидж. – Конечно, рояль. Но очень скверный экземпляр, один из тех мини-роялей… Их выпускает «Мэтью», скорее в декоративных целях, чем для исполнения серьезной музыки… Странно только, что великий Силвер согласился на нем играть.

– То, что вы сказали, профессор, очень для нас важно. Вы уверены в своем заключении?

– Матерь божья! Да предложите послушать любому музыканту, и он скажет то же самое.

– В таком случае прошу вас сформулировать свое мнение по официальному каналу. – Скинертон указал микрофон и продиктовал первую фразу: – «Я, профессор Роберт Кулидж…»

Дирижер послушно повторил то, что сказал ранее, и в заключение спросил:

– Могу я надеяться, что моя экспертиза поможет вам найти убийц несчастного Николо?

– У вас для этого очень веские основания, профессор. Именно поэтому прошу вас никому о содержании нашего разговора не рассказывать.

Кулидж дал слово джентльмена, и его на том же корабле доставили на Землю.

Узнать через наземную службу, кому из обитателей космоса фирма «Мэтью» продавала мини-рояли, было делом пустяковым. Через десять минут Скинертон получил нужную справку. Кроме колонии на Луне мини-рояль месяц назад приобрели для «Храма херувимов». И больше никому в космос не отправляли. Никому! Такого успеха Скинертон не ожидал. Все сходилось, как в задачке для малышей.

«Странная» запись была сделана одним из патрульных катеров во время сквозного прослушивания «Хе-хе». Больше нигде Силвер исполнять Шопена на таком инструменте не мог. Даты, когда была сделана запись и когда исчез Силвер, совпадали. Неопровержим факт, что нигде больше на орбите таких роялей нет. Единственная спасительная для Гудимена версия, что в «Храме» просто воспроизводилась запись, сделанная в другом месте, отпадала. Петля затянулась, остается только дернуть, и, может быть, на этот раз старый гангстер из нее не выскользнет.

После того как ребята Скинертона захватили в космосе груз наркотиков, а «несчастный случай» на Земле избавил Тэди Берча и самого Гудимена от справедливой кары, Скинертон не раз вспоминал испуганный возглас Джеймса Бирна о тех, кто стоит за спиной синдиката, – даже по имени он побоялся их назвать. Скинертон понял, что тягаться с покровителями Гудимена ему не по силам. И дело не только в больших деньгах, на которые можно купить кого угодно. Чутье опытного криминалиста подсказывало Скинертону, что от некоторых делишек Гудимена воняло большой политикой. А там, где переплетаются интересы гангстеров, бизнесменов и политиканов, полиции делать нечего.

Сомнений на этот счет не осталось, когда удалось выловить труп Силвера. В распоряжении Скинертона были факты, доказывавшие, что от останков пианиста отделались люди Гудимена. Один из пиратских кораблей был заснят в момент его приближения к орбите, на которой потом оказался Силвер. На снимках можно было даже различить движения манипуляторов, выбрасывавших труп. Хотя тогда кораблю удалось скрыться, но если бы Скинертону разрешили произвести обыск в «Хе-хе», он уверен, что нашел бы там отрезанные руки и уличил бы убийц.

Вместо разрешения на обыск он на следующий день услышал бредовую выдумку Фреда. Скинертон попытался было настоять на своем и убедить начальство, что другого, более верного случая разделаться с бандой не представится. Но шеф разъярился и отчитал его, как мальчишку. «Ты начал петь с чужого голоса, Рони! – грозно предупредил он. – Твои парни ошиблись. Понятно? Корабль, который они засекли, оттуда! И никаких сомнений на этот счет у тебя быть не должно. Понятно?!» Скинертону осталось только подтвердить, что он все понял.

Если бы не личные счеты с Гудименом, он бы давно смирился. Но память о погибшем сыне и ненависть к его палачам не ослабевали. Свое слово – закрыть наркотикам путь через космос – он сдержал. В этом ему помешать не могли. Репортаж Биллинга о победе космополо над контрабандистами произвел в свое время очень полезную шумиху, имена Скинертона и Керша получили широкую известность, и ни под каким предлогом убрать их из космоса никто не решился бы.

Со всей силой неостывшей боли и ярости Скинертон преследовал подозрительные корабли, а когда они пытались оказывать сопротивление патрулям, без колебаний приказывал открывать огонь на уничтожение. И своего он добился – контрабандисты перестали соваться в зоны, контролируемые базой.

Тэди Берч долго не мог примириться со строптивостью Скинертона. Он считал, что все дело в недостаточной оплате услуг начальника базы, и не раз, через третьих лиц, делал ему соблазнительные предложения – сулил такие гонорары, перед которыми не устояли бы даже крупные правительственные чиновники. Но Скинертон последовательно и твердо посылал всех посредников к черту.

Вероятно, поэтому зародилась у Гудимена мысль о своей базе в космосе. И когда представился подходящий случай – возник «Храм херувимов», он не преминул откупить его у патера Фугаса.

Для Скинертона недолго оставалось секретом, кто именно владеет новой космической резиденцией и скрывается под вывеской идиотской секты. Он изрыгал проклятия, рычал на подчиненных и сам сознавал, что в проклятиях и рычании изливается только его бессилие.

Полная свобода вероисповедания и неприкосновенность божьих храмов ограждали Гудимена от любых атак космополо. Сам не зная, на что рассчитывая, Скинертон приказал своим патрулям неусыпно следить за. всем, что происходит вокруг «Хе-хе», регистрировать каждый прибывающий и уходящий корабль, прослушивать и просматривать все, что позволяли технические средства. Он по-прежнему регулярно посылал начальству рапорты о маневрах гангстерских кораблей, об истинном назначении «Храма херувимов», но все его донесения повисали в полной невесомости.

Скинертон уже начал было терять надежду, что его борьба с Гудименом когда-нибудь увенчается успехом, как вдруг с Земли донесся шквал начальственного негодования. Шеф Скинертона обвинил базу в полном бездействии и чуть ли не в пособничестве пиратам. А когда Скинертон заикнулся о Гудимене, шеф заревел на всю Вселенную:

– До каких пор ты будешь с ним нянчиться?! Немедленно собери и представь все уличающие материалы!

Скинертон даже не пытался напомнить о своих рапортах. Он был искренне обрадован полученным нагоняем. Наконец-то там у кого-то лопнуло терпение. Видимо, Гудимен потерял чувство меры и навлек на себя гнев каких-то высоко стоявших лиц. Нужно было воспользоваться благоприятными обстоятельствами, рассчитаться со всей бандой и ликвидировать их космический притон.

После этого и была проведена экспертиза старых записей Шопена. Вместе с другими материалами Скинертон отправил записи музыки и заключение эксперта своему грозному начальству. Его охватило состояние радостного ожидания.

Ждать ему пришлось долго.

Мощный «Бизон» Торна, презрев все правила трехсферного движения, пересек по диагонали два магнитных тоннеля и спикировал на изумрудную гладь залива в десяти километрах от личного пляжа. Машина автоматически перешла на подводный режим, за полторы минуты преодолела расстояние до берега, выбралась на сушу и подкатила к главному подъезду «Бьюти-ринг» – нарядной виллы, подаренной генералом Боулзом дочери в день ее свадьбы.

Дэвид Торн мог, разумеется, опуститься на крышу, что было безопасней, но за последнее время это мгновение резкого перехода из заоблачных высот в подводный мир стало для него одной из немногих радостей, от которых он не мог отказаться. Предоставив «Бизону» самому разворачиваться и пробираться в ангар по аллеям парка, Торн взбежал по серебряным ступеням и весело кивнул, изображению Сю, ненадолго показавшемуся на наружном экране. Она сидела перед зеркалом в своей туалетной комнате, и мими Джейн расчесывала ее густые, окрашенные под бронзу волосы. То, что она поспешила показать себя Торну в таком виде, едва он вступил на порог дома, имело два смысла. Это означало, что она видела его трюк с машиной, который не раз осуждала, и, во-вторых, что она занята и просит ей не мешать.

Каждый день два мими по команде Сю раскатывали стены комнат, по-новому перекраивали интерьер, меняли мебель и могли зимний сад превратить в аквариум, а гостиную в кегельбан. Поэтому найти свой кабинет для Торна всегда было задачей со многими неизвестными.

Вечер обещал быть спокойным. Никаких телесборищ и обязательных свиданий не предвиделось. Торн мечтал после бассейна вытянуться на диване, просмотреть суточную сводку Информцентра по разделу ДМ и хорошенько выспаться. Он вызвал по внутренней сети Сю и спросил:

– Надеюсь, мы ужинаем вдвоем?

Сю не сразу появилась на экране. Сначала раздался ее изменившийся голос:

– Провались ты со своим ужином!

Все было ясно: она опять перебрала «молока ведьмы» – нового, очень дорогого пойла, завоевавшего высшие круги общества. Торн поспешил отключиться. Он уже жалел, что не остался ночевать в клубе. Хорошо еще, если она накачается до бесчувствия и уставится в потолок, затянутый телеэкраном. Так она может лежать долгие часы.

Из комнат Сю донесся дребезг бьющихся вещей. Ломать все, что попадалось под руки, входило в программу. Теперь она либо уляжется, либо… Торн уловил ее быстрые шаги по лестнице и приготовился к самому худшему.

Сю ногой отшвырнула дверь и вошла с двумя бокалами в руках. Один из них она протянула ему:

– Пей!

– Спасибо, Сю. – Он взял бокал и поставил на столик.

– Пей, я тебя прошу!

– Выпью чуть позже… Погоди немного и ты… Ты стала злоупотреблять этой дрянью… Тебе вредно.

Сю рассмеялась, выпила и швырнула бокал в угол.

– Вредно! Пить – вредно, не пить – полезно. До чего же ты скучная тварь, Дэви.

Сю плюхнулась в кресло, вытянув длинные, ничем не прикрытые ноги.

– Что ты хочешь, Сю? Чего тебе не хватает?

– Я хочу хотеть! И не могу. Не знаю, чего хотеть и чего мне не хватает… Может быть, ты научишь меня хотеть?

– Опять входят в моду голубые бриллианты… «Бомаж и Клин» предлагают одеяла из шкур монстров – помесей норки с ягуаром.

– Куда мне еще навесить бриллианты? Просверлить дырки в губах? Кому я покажу одеяло из монстров? У «Бомажа и Клина», у всех этих модных фирм фантазия иссякла еще сто лет назад.

– Прокатись на Луну. Там открыли еще один игорный дом…

– К черту эти дерьмовые планеты! Удовольствие для девчонок, сбежавших от родителей. Ничего ты не придумаешь. Тебе бы работать у «Бомажа и Клина»…

Торн не обижался. Он никогда не обманывал себя, будто любит Сю. Он женился, потому что этого хотел Боулз, хотела Сю и еще потому, что таким браком он, как ключом, открывал дверь в тот мир, куда ему не было бы доступа, сколько бы денег он ни зарабатывал. И не ошибся. Он стал своим среди людей, одно слово которых могло свалить правительство или начать войну. Это была не эфемерная власть всяких временщиков – министров, президентов, парламентариев, а подлинное, постоянное всесилие несметных богатств, связей, общих интересов.

Он уже понял, что сладость больших денег не в том, что можно ни в чем себе не отказывать, а в их скрытой силе, власти над судьбами миллионов людей. Истинное наслаждение не нужно было покупать. Его доставлял сам процесс наращивания богатства, гонка, в которой нельзя остановиться, нельзя никого жалеть и можно делать все, что запрещено другим.

Беда Сю была в том, что ей это наслаждение недоступно. А все, что можно купить за деньги, она уже имела, все, кроме счастья. Может быть, это выглядело бы не так грустно, если бы у нее были дети. Но усилия лучших врачей не могли исправить какой-то изъян, мешавший ей стать матерью. Что ей оставалось делать?

Торн смотрел на расширенные, безумно застывшие зрачки своей жены, на тонкие черты ее лица, изломанные страданием, и что-то похожее на жалость заставило его подняться и подойти к ней. Он положил руку на оголенное плечо, но Сю сбросила ее брезгливым движением:

– Не трогай меня! И не нужна мне твоя жалость! Почему ей не больно? Я хочу, чтобы ей было больно!

– О ком ты говоришь, Сю?

– О Джейн, конечно. Я била ее, щипала, засыпала глаза пудрой, ждала хотя бы стона – ничего! Что за чудище ты придумал?

Джейн была достойной представительницей женской модификации мими – экземпляр, специально изготовленный для Сю, – очаровательная, длинноногая блондинка с черными глазами, услужливая, безропотная, мастерица на все руки. Она обладала безупречным вкусом и тактом, помогала Сю ориентироваться в круговороте моды, сопровождала ее в путешествиях, как надежнейшая компаньонка. Единственное, что до сих пор вызывало у Сю недовольство, это неспособность Джейн пьянеть. Она пила столько, сколько предлагала ей хозяйка, но оставалась неизменно трезвой. Когда Сю потребовала от Торна, чтобы он как-нибудь усовершенствовал Джейн и заставил ее пьянеть, ему пришлось долго объяснять ей, почему это невозможно. Сю, разумеется, не дослушала, как и все, что он ей говорил, обругала его бездарностью и выгнала из комнаты вместе с Джейн. Но Джейн она потом вернула и, казалось, примирилась с ее недостатками.

И вдруг – новое, нелепое требование… Хотя почему нелепое?

Цепкий изобретательский гений Торна получил неожиданный стимул. «Почему бы действительно не сделать специальную серию мими, способных стонать от наносимых им ударов? Сколько в стране вот таких женщин и мужчин, которым нужна чужая боль для душевного равновесия?» Торн уже прикидывал схемы несложных механизмов, которые синхронизировали бы сигналы рецепторов с соответствующими голосовыми реакциями.

За последнее время авторитет Торна заметно пошатнулся. Боулз разговаривал с ним, не скрывая своего раздражения. Идея «мими-солдата» все еще оставалась далекой от воплощения. Выпуск диков и джейн, способных стонать, был бы очень кстати. Тут же сложилось и подходящее для них название: «мимидиз» – мими для издевательства.

– Прости меня, милая, мне нужно поработать, – сказал Торн и стал диктовать ДМ задание на технологическую разработку счастливой идеи. – Скоро ты получишь Джейн, которая возьмет на себя твою боль, – весело бросил он Сю. – Ты подала блестящую мысль. Спасибо, дорогая. – И снова повернулся к микрофонам думающих машин.

Сю, наверно, не расслышала его слов. Она увидела отставленный им бокал, потянулась к нему, осушила и бросила к ногам мужа.

Вскоре мощная рекламная машина возвестила о появлении «незаменимого средства для удовлетворения злобы и мести, для избавления от скуки и отчаяния, для воспитания характера, укрепления воли и решимости». Видные специалисты из числа психологов и социологов авансом выдали мимидизам восторженный отзыв, суливший их будущим владельцам значительное превосходство в жизненной борьбе над всеми, кто не сможет обзавестись этим чудом техники.

Поскольку новые мэшин-мены были обречены на уничтожение, цены на них установили очень высокие. Но уже в первый месяц было продано свыше пятидесяти тысяч штук. В самых фешенебельных домах принялись избивать и мучить мимидизов. Как и предсказывал ученый совет корпорации, люди, занявшись избиением, уже не могли оторваться от своих жертв, пока не превращали их в груду изломанных, чуть хрипящих обломков. Взамен уничтоженного мимидиза потребитель немедленно покупал новый, – слишком сильным оказывалось окрепшее желание бить и ломать.

Короткий срок эксплуатации производимой продукции, казалось бы, должен был обеспечить фирме неуклонный рост доходов. Но первые серии мимидизов были еще очень далеки от совершенства. Миловидные девушки и юноши так охотно позволяли своим владельцам избивать себя, так покорно подставляли под удары любую часть тела, что удовольствие быстро притуплялось, а потом и вовсе пропадало. Раздражало еще и то, что мимидизы обоего пола, хотя и стонали, имитируя реакцию на боль, но не разрешали себе ни словом, ни жестом, ни гримасой выразить протест.

Спрос на мимидизы стал падать так же стремительно, как он поднимался в первые дни бума.

Психологи быстро разобрались в причинах неудачи и выдали рекомендации, основанные на глубоком знании человеческой натуры. Прежде всего была изменена структура кожного покрова мимидизов. Он приобрел свойство менять окраску в зависимости от полученной травмы. Коренным образом был переделан голосовой аппарат. Оснащенный обратной связью с каждой частицей тела, он синхронно отвечал на удар звуками широкого диапазона – от тихого стона до душераздирающего вопля.

Помимо этих усовершенствований новые мимидизы были оборудованы механизмом пассивного сопротивления. Они могли прикрывать лицо и все другое от ударов, отмахиваться, убегать. А по специальному заказу их сопротивляемость приобретала и активный характер – они умели отбиваться, чем поощряли владельцев к более длительному избиению. Правда, при этом пришлось свести к минимуму интеллектуальный потенциал мими. Кроме избиения, он ни на что больше не годился. Но от них ничего другого и не требовалось.

Эффект модернизации превзошел все расчеты. Из окон квартир первой категории днем и ночью неслись душераздирающие крики о помощи. Но теперь это не беспокоило даже полицию. Отличить вопли мимидиза от стенаний живых людей не было никакой возможности.

Комиссия специалистов по психике малолетних разработала проект мимидизов для детского возраста – куколок, заек, собачек. По мнению некоторых педологов, такие игрушки помогли бы воспитать поколение мужественных «защитников демократии», которым будут неведомы пороки сентиментальности, благодушия, сострадания.

Родители бросились в магазины, и новые цехи заработали на полную мощность.

Многие ученые выступили с протестами против новой продукции «Мэшин-мен компани». Они доказывали, что мимидизы одинаково вредны и для взрослых и для детей, что они приведут ко многим бедам. Но другие, не менее авторитетные психоаналитики, располагая неограниченным телевизионным временем, высмеивали своих коллег и так же, даже еще более убедительно, доказывали благотворность «мимидизного феномена».

Хотя кампания либеральных критиканов провалилась, ученый совет корпорации почерпнул из нее кое-что полезное для бизнеса. Торн предложил выпускать параллельно с мимидизами новую модификацию бытового мими под названием «мими-друг». Рекламная строка гласила: «Если хотите иметь верного и вечного компаньона, купите мими-друга».

От всех прочих мими-друг отличался набором удивительных свойств. Он был немногословен, но умел слушать сколько угодно. Слушал внимательно, вглядываясь в глаза говорящего, понимающе кивал головой, подавал время от времени сочувственные реплики и терпеливо пережидал любые паузы. Перед ним можно было исповедаться в грехах, излить душу, не стыдясь слез. Он никогда не притворялся и никуда не спешил. Можно было припасть к его (или ее) груди, и ласковые, поглаживающие движения чутких рук успокаивали, возвращали уверенность человеку и внушали ему: «Ты не одинок… Я всегда с тобой… Вдвоем нам ничего не страшно…»

Грудь мими-др всегда была теплой и могла взволнованно дышать. Его глаза вовремя затягивала влажная пелена сочувствия. С ним можно было распить бутылку вина, позабавиться любой игрой. Он становился «вторым я» на сколь угодно длительное время. В тех же случаях, когда владельцу мими-др подваливала удача, а вместе с ней появлялись временные живые друзья, от недавнего наперсника можно было легко избавиться, сдав его на базу проката до следующего приступа тоски и меланхолии.

У мими-др интеллектуальный механизм был так же ограничен, как и у мимидиза, поэтому советоваться с ним не рекомендовалось. Гарантировалась только уверенность, что рядом – близкое существо, которое не обманет, не предаст, не оставит в одиночестве.

Беспристрастная статистика вскоре подтвердила, что количество самоубийц среди владельцев мими-др значительно ниже, чем в контрольных группах граждан соответствующего возраста, пола, образовательного и имущественного ценза.

Способность давать советы, оценивать предложенную ситуацию и подсказывать оптимальный выход была изъята у мими-др преднамеренно. Потому что чаще всего страждущий в одиночестве человек находился в таком тупике, из которого никакого выхода не было. Легкая блуждающая улыбка слабоумного, запрограммированное выражение сострадания на лице и пусть бессмысленный, но умиротворяющий лепет были куда более надежными средствами успокоения. Не случайно второй рекламный шедевр, посвященный мими-др, гласил: «Преданный дурак лучше коварного мудреца!»

Некоторые владельцы мими-др настолько привязывались к ним, что выражали желание жениться (или выйти замуж), дабы завещать им свое имущество. Для этого они уезжали подальше от знакомых глаз, где никто не мог уличить их в неправомерном акте. Бывало, что мими-др и их хозяева настолько становились похожими друг на друга, что никто не мог разобраться, кто из них более живой.

За долгие годы Гудимен привык к искусственным ногам и даже забыл, как он себя чувствовал, когда ступни и пальцы были живыми и теплыми. Но с той минуты, когда он услышал о новых руках Силвера, ожили заглохшие воспоминания и пробудилось неистовое желание во что бы то ни стало избавиться от компьютерных протезов.

Вице-президент по науке Ник Бармингем получил задание разыскать кудесников, мастерящих новые конечности, или любым другим способом открыть тайну материала, из которого были сделаны пальцы пианиста.

– Если тот чудик смог сделать руки, то уж, наверно, справится с этим, – говорил Гудимен, постукивая по пластмассовым голеням. – Ты как думаешь?

– Справится, – уверенно подтвердил Ник. – Только бы найти…

– Ищи – найдешь!

Задание оказалось чертовски трудным. Всяких лабораторий, больших и малых, государственных и частных, принадлежащих крупным корпорациям и никому не известным лицам, размещенных под водой и над землей, оказалось так много, что агенты Бармингема впервые за много лет признали свое бессилие. Это не значило, что они были недостаточно деятельными. По подсказке ученых советников синдиката ребята Бармингема произвели налеты на десяток вроде бы подходящих лабораторий, причем не обошлось без стычек с полицией и стрельбы, но результаты оказались плачевными – потеряли несколько хороших парней и ничего не добыли.

Биохимики и медики высказали мысль, что личное знакомство с Силвером могло бы навести их на правильный путь. Силвер был доставлен в «Хе-хе», но в живом виде ничего ценного дать не мог. Пришлось отделить его руки, а от остального избавиться обычным путем. Но ученые тугодумы затеяли такую возню с анализами и расчетами, что конца ей не было видно.

Вместе с женой и детьми Гудимен отдыхал на своем острове, служившем ему земной резиденцией, но мысль о ногах не оставляла его. Каждый шаг напоминал о несбывшейся мечте. Все раздражало: и жена, и дети, и пальмы.

В одну из таких тяжелых минут перстень связи, обрамленный драгоценными камнями и красовавшийся на безымянном пальце левой руки Гудимена, подал сигнал включения. Кроме вице-президентов, никто этого канала не знал, и даже они могли пользоваться им только в исключительных случаях.

Гудимен нажал рубиновую кнопку, чтобы стало зримым лицо говорящего, но никого не увидел. Звучал только голос, лишенный искажателем тембра всяких оттенков.

– Я хочу развлечь тебя музыкой, Нил, – сказал неизвестный.

Гудимен сразу же догадался, с кем имеет дело. Это мог быть только клиент, уже обращавшийся к Тэди Берчу. Но как он узнал эту линию связи? Никто из вице-президентов не мог ее продать ни за какие деньги. Слишком хорошо они знали, чем это могло для них кончиться. Значит… Значит, узнали люди из того учреждения, которое по обязанности должно знать все. Гудимен даже забыл о своих ногах и собрал волю в кулак.

– Никакой музыкой не интересуюсь, – сказал он как можно тверже.

– А послушать все-таки придется.

И тотчас зазвучал хорошо знакомый опус, который исполнял Силвер. Прозвучал он дважды – сначала в обычном исполнении, потом на мини-рояле

– Все? – спросил Гудимен, когда музыка кончилась.

– Только начало. Прослушай еще две песни без музыки.

Гудимен услышал заключение эксперта и справку фирмы, доставлявшей рояль в «Храм херувимов».

– Мне музыка понравилась, – после длинной паузы сказал Гудимен. – Я коллекционирую записи Силвера и могу уплатить хорошие деньги.

Гудимен делал этот ход без всякой надежды на успех, стараясь выиграть время. В ответ раздался громкий металлический смех.

– Музыку уже купили, Нил. Ты опоздал. Ее продали в один из парламентских комитетов. Там она тоже понравилась, как и тебе. И не только музыка. Смотри на экран.

Гудимен увидел снимки «Хе-хе» и крупные планы гостей, прибывавших с Земли и убывавших обратно. Увидел он еще свои корабли и среди них один, выбрасывающий в космос труп Силвера.

Это было хотя и отрывочное, но внушительное досье, по которому можно состряпать не один процесс против обитателей «Храма херувимов». Гудимен не сомневался, что материал находится в руках противников достаточно сильных, чтобы разгромить синдикат.

– Надеюсь, что Тэди доложил тебе о моем предложении, – продолжал неизвестный. – Но он так глуп, что мог все перепутать. Повторить?

– Не нужно. Какие у меня гарантии, что музыка не заиграет, когда дело будет сделано?

– Гарантия одна – успех. Твоя судьба в твоих руках. А времени у тебя достаточно. Готовься. Сигнал к действию получишь накануне. Договорились?

– Да, – сказал Гудимен.

– Завтра переведу задаток.

– А как мне связаться с тобой в случае чего? – грубо схитрил Гудимен, чтобы иметь хоть какой-нибудь козырь против зловещего клиента.

– Никаких случаев быть не может! Необходимость связаться может появиться только у меня. Все!

Голос умолк, а в ушах Гудимена еще долго гремел металлический смех. Не раз приходилось главе синдиката прибегать к шантажу как к верному средству. Но впервые шантажировали его, и чувство, которое он при этом испытывал, было не из самых приятных. Клокотавшая в нем ярость требовала выхода, и неизвестно, чем закончился бы для Гудимена день, если бы вновь не зазуммерил на пальце перстень связи.

На этот раз возникло изображение, Гудимен увидел ухмыляющуюся физиономию Ника Бармингема. Словно почувствовав, что медлить нельзя, вице-президент поспешно доложил:

– С ногами – порядок, Нил!

Весть была неожиданной и тем более приятной. Наконец-то хоть в этом повезло. Ярость постепенно отступила, и Гудимен миролюбиво рявкнул:

– Выражайся ясней. Какой порядок?

– Нашел того мастера, который чинил Силвера.

– Привез?

– Нет, Нил, не тот случай. От того, что я его привезу, толку не будет. Операция сложная и требует лабораторных условий, которых у нас нет. Придется ехать туда.

– Куда ехать? Когда?

– Я еще не уточнял, Нил. Имел разговор только с его помощником. Завтра все уточню. Будь спокоен, Нил. Можешь свои протезы выбросить в утилизатор.

– Ну смотри, Ник! Если тебя обвели вокруг пальца, лучше бы тебе не рождаться…

– Сам отрежу свои ноги и пришью к твоим.

У Ника Бармингема были все основания гордиться своим успехом. Не зря он учился и занимал в синдикате один из самых почетных постов. Снова во всем блеске проявился его организаторский талант.

Когда все попытки найти таинственную лабораторию методом планомерных налетов кончились ничем, Ник вспомнил о думающей машине, которой синдикат обзавелся давно, но пользовался редко. Ник поручил ей связаться с Информцентром и получить все материалы об ученых, занимавшихся в последние десять – пятнадцать лет проблемами биосинтетики и генной инженерии. Уже через пятнадцать минут ДМ стала выдавать на экран перечень фамилий и краткие аннотации отдельных работ. Перечень охватывал представителей, всех континентов и работы, имевшие очень отдаленное отношение к тому, что интересовало Бармингема. Ник внес уточнение в задание, сузил его географические рамки. «Отбирай сама, – сказал он ДМ, – мне представь только щепотку соли».

«Соли» тоже оказалось порядочно. Ник лежал на своем рабочем диване, оборудованном всем необходимым для плодотворной деятельности, и подавал команды ДМ: «Хватит! Следующий! Останови изображение! Повтори последнюю фразу. Следующий!»

На экране появлялись грловоломные формулы, в которые Ник и не пытался вникать, снимки каких-то препаратов, столь же малоувлекательные, как и формулы. Такими же удручающе непонятными были и записи лекций, докладов, рефератов. Ник прерывал их после первых же фраз. Он уже начал терять надежду, что сумеет найти нужное в этой научной галиматье, как вдруг его внимание привлек задиристый молодой голос – запись какого-то дискуссионного выступления.

«Задача ясна по замыслу, сложна для решения, но неотделима от судьбы человечества. Примитивная, легко разрушаемая белковая ткань, которую природа, в силу своей ограниченности, выбрала для создания живой материи, должна быть заменена более совершенной синтетической тканью, не нуждающейся в сложном механизме нынешнего обмена веществ».

– Стоп! – скомандовал Бармингем. – Кто говорит? Когда? Где?

ДМ доложила, что это выступление некоего Гарри Лайта, аспиранта Северного университета на конгрессе биосинтетиков, записанное двенадцать лет назад.

– Запомни фамилию и соберешь все, что о нем известно. А пока дай продолжение его речи.

«Будущая живая материя всю энергию, необходимую для жизнедеятельности, будет получать непосредственно от солнца. Прямой фотосинтез обеспечит грядущему человечеству независимость от пищи, от дыхания, от…» Громкий смех аудитории заглушил последние слова Лайта. Но он спокойно выждал и продолжал: «Я и не ожидал от вас другой реакции. Рабы природы не смеют и думать о выходе из-под ее подчинения. Они могут только восторгаться ее мудростью и лить слезы умиления перед ее красотой. Загипнотизированные сознанием неизбежности смерти, вы страшитесь мысли о бессмертии. Между тем время революции в биологии наступает. Теоретическая возможность такой революции уже доказана. Я позволю себе привести предварительный расчет клетки… Она станет основой ткани, ничем не отличающейся от костей, сухожилий и кожи ваших рук – ничем, кроме бессмертия».

На экране появились формулы, но Ник только махнул на них рукой. Последняя фраза Лайта сняла все сомнения. Это он, и никто другой.

ДМ подала справку о Лайте. Она была немногословной. Окончив университет, от предложенных ему должностей в разных фирмах отказался. На средства отца построил лабораторию, в которой ведет работу с узким кругом сотрудников. Уже восемь лет никакой информации о полученных результатах лаборатория не выдает. По мнению специалистов, Лайт давно зашел в тупик и не хочет в этом признаваться. Косвенное подтверждение тому – полтора года назад от него ушел один из двух его помощников, Дэвид Торн, ныне – президент и прославленный руководитель научного центра «Мэшин-мен компани», «отец мими». Фамилия второго помощника – доктор Милз – фигура, известная не столько в научных кругах, сколько в политических. Он активный деятель антимилитаристского движения и находится на особом учете в соответствующих правительственных органах. Конец.

– Болваны! – прошипел Ник. – «Зашел в тупик». А руки Силвера? Сами тупицы. Он их презирает, по тому и молчит. И правильно делает. Теперь будет работать только на синдикат.

Адрес лаборатории и личный номер Лайта стали известны через пять минут. Но попытка связаться с ученым успеха не имела. Ник неизменно натыкался на бесстрастное лицо мими, который, не слушая никаких аргументов, отвечал одно и то же: «Доктор Лайт очень занят. Свободного времени для бесед не имеет».

Можно было бы, теперь уж наверняка, проникнуть в лабораторию испытанным способом и доставить Лайта в «Хе-хе». Но печальный опыт прежних вторжений и похищения Силвера предостерег Ника от этого шага. Лайт ведь не один. У него есть помощник. А что, если начать с него…

Связаться с Милзом оказалось проще. Он сам подошел к оптитрону и внимательно всмотрелся в лицо Бармингема. Лицо ему не понравилось, и он решил сразу же отделаться от назойливого просителя:

– Доктор Лайт никого не принимает, и в лаборатории нет места для приема гостей.

– Мне достаточно будет разговора с вами, доктор Милз. И я не настаиваю на посещении лаборатории.

– Я тоже крайне занят и выделить время для беседы с вами не могу.

– Я надеюсь, что вы измените свое решение, когда узнаете, что речь идет о существовании вашей лаборатории и о жизни вашего шефа.

По глазам Бармингема Милз понял, что в словах его не пустяшная угроза.

– Кто вы такой и кого представляете? – спросил он.

– Это вы тоже узнаете при нашем свидании. – Почувствовав, что Милз колеблется, Бармингем усилил нажим: – У меня время также ограничено. Если наша встреча не состоится сегодня, завтра будет поздно и все, что произойдет с доктором Лайтом, ляжет на вашу совесть.

Они встретились в одном из ресторанчиков, висевших над городом в стороне от магистральной трассы. Бармингем был любезен, горячо поблагодарил Милза за оказанную любезность и сразу же приступил к делу:

– Доктору Лайту придется оказать одному человеку такую же услугу, какую он оказал покойному Силверу.

– Это исключено! С Николо Силвером был произведен эксперимент, окончившийся трагедией, и доктор Лайт никогда никому подобных услуг оказывать не будет.

– Бывают, доктор Милз, такие обстоятельства, когда деваться некуда, и тогда делаешь даже то, что не хочется. У моего шефа нет ног. Не то чтобы их совсем не было, но нижней части не хватает. Ходит на протезах. Естественно его желание – получить такие же ноги, какими вы сделали руки Силвера… И… он их получит.

– Кто ваш шеф?

– Это неважно, док. Достаточно того, что он всегда добивается, чего хочет.

– На земле миллионы достойных людей, миллионы детишек, которые нуждаются в нашей помощи…

– В этом все дело, – резко оборвал Бармингем. – Их миллионы, а Нил Гудимен – один!

Имя гангстера, чью голограмму они рассматривали в те страшные минуты, когда где-то в космосе пытали Силвера, оглушило Милза. Ужас так изменил его лицо, что Бармингем, добродушно усмехаясь, протянул ему бокал с каким-то питьем. Милз с отвращением оттолкнул его руку. Ведь и этот мог быть среди палачей, убивших Силвера. Больше ни одной минуты Милз не хотел сидеть с ним за одним столом.

– Сидите, док, – словно прочитав его мысли, сказал Бармингем. – Если вы сейчас уйдете, то погубите и доктора Лайта и себя. Послушайте меня внимательно. Вы, наверно, слышали – об этом много трепались по общим каналам – о налетах на некоторые лаборатории. Раскрою вам секрет. Это люди Гудимена искали Лайта. Искали и не нашли. Нашел вас я. И мог бы вместо того, чтобы уговаривать вас в этом кабаке, распорядиться… И вас бы вместе с доктором Лайтом доставили бы ко мне… Но я не хочу причинять вам никаких неприятностей. Уладим все тихо и мирно. Договоримся о том, когда доктор Лайт сам приедет к нам и сделает все, что нужно.

– Никогда!

– Вы еще не успокоились, док, и говорите глупости. Ведь выбор у вас ограничен: либо одна-единственная услуга человеку, либо самоубийство. И никуда вы не спрячетесь. И никто вас не защитит, – продолжая читать мысли своего собеседника, говорил Бирмингем. – Выпейте, подумайте и убедитесь, что разумное решение только одно.

Милз, уже когда крикнул «никогда!», отчетливо представлял себе всю безвыходность положения. Этот негодяй прав: от гангстеров никуда не скроешься. Отказать им – значит самим похоронить все надежды… Но и вступить в сделку с этим чудовищем Гудименом, отрастить ноги убийце, отрубившему витагеновые руки Силвера… На это Гарри никогда не пойдет… Гарри. А ты сам?… Но если другого выхода нет… Обречь Гарри и себя на мучительную смерть…

– Мне кажется, что вопрос прояснился, – вкрадчиво напомнил о себе Бармингем. – Я понимаю, что сами вы не можете назвать день, когда доктор Лайт сможет приехать к нам. Всю необходимую аппаратуру мы доставим своими силами…

– Аппаратура – это вся лаборатория. Никуда ее перевозить невозможно.

– Допускаю, док. Из этого следует, что моему шефу придется приехать к вам. Что ж… Я думаю, что он согласится.

– А я не думаю, что согласится мой шеф. Он не из тех людей, кого можно запугать.

– Зачем пугать? – удивился Бармингем. – Человек он, судя по тому, что я о нем знаю, разумный, умеющий рассуждать. Если вы в точности передадите ему наш разговор, он все взвесит и придет к тому же решению, к которому пришли вы. Нет ничего проще, док, чем принять правильное решение, когда оно единственное.

Гангстер прав, когда говорит, что он, Милз, уже принял решение. Оно действительно единственное. Но как убедить в этом Гарри? Страшно было даже подумать о том, как встретит он предложение Гудимена… Милз слишком хорошо знал своего друга, чтобы не обманывать себя. Лайт может рискнуть всем, может умереть, но не отступится от своих принципов.

Договорились все уточнить на следующий день по оптитрону. Бармингем улыбнулся, но благоразумно руку на прощанье не протянул.

Сначала все было так, как ожидал Милз. Лайт уставился в него непонимающими глазами и, прежде чем переспросить, долго молчал.

– Ты в своем уме?

– Но другого выхода у нас нет, Гарри. Я понимаю, как отвратительно это предложение, сам пережил ужас, когда услышал его. Но нет другого выхода, нет… Не можем же мы от всего отказаться, всем пожертвовать…

– Неужели от них нет никакой защиты?! Нужно немедленно обратиться в полицию, к прокурорам, судьям!

– С чем обратиться, Гарри? В чем их можно обвинить? В убийстве Силвера? Но ты же хорошо знаешь, что наши голограммы никакой доказательной силы не имеют. Если бы мы даже захотели раскрыть тайну нашей информации, прошел бы не один год, пока датчики и голограммы были признаны наукой и приобрели юридическую полновесность. А в нашем распоряжении даже не дни – часы. И следов от нашей лаборатории не останется… Я долго думал, Гарри, старался найти хотя бы щелочку…

– Они нас шантажируют. Разве это не преступление?

– А как мы докажем? Безногий человек обратился за помощью. Что в этом преступного? Если бы знали другие, где родился витаген, обратились бы десятки тысяч.

Лицо Лайта заметно изменилось. Он словно забыл, о чем они говорили. Отрешенный от всего, он смотрел в одну точку. Милзу хорошо были знакомы резкие переходы в состоянии его друга. У Лайта промелькнула какая-то новая мысль, он остановил ее и тщательно рассматривает.

– Пусть Минерва даст все, что есть о Гудимене – Никаких следов смятения и протеста в глазах Лайта не было. Он стал серьезным и деловитым. – Нет, всего не нужно. Достаточно обобщенной голограммы.

– Дать общую характеристику? – спросила Минерва, когда голограмма Гудимена укрупнилась и стали доступными глазу все нюансы светившихся красок.

– Не нужно, – сказал Лайт. Он и Милз достаточно понаторели в расшифровке мозговых иероглифов, чтобы самостоятельно разбираться в простейших вещах.

Милз не понимал, зачем понадобилось Лайту вновь вглядываться в гнусную душонку гангстера. Все и так было хорошо известно. Еще одно знакомство с ней могло только укрепить противодействие единственному разумному решению.

– Полный набор дьявольских качеств, – словно с удовлетворением констатировал Лайт.

– Да, от ангельских крыльев не осталось и пуха, – поддержал Милз. – Но с этим придется смириться, Гарри.

– Нет! Не смирюсь, – откликнулся Лайт и повернулся к Минерве: – Я задам тебе трудный вопрос, Мин. Если бы удалось выжечь всю эту пакость, в которую превратился Инс, что произойдет с интеллектом?

– Изменения в деятельности мозга будут столь значительны, что предсказать результат я сейчас не берусь, – призналась Минерва.

– Но не подохнет же Гудимен? – зло спросил Лайт.

– Разумеется. Будет жить.

Милз уже понял, что задумал Лайт, и, еще не веря своей догадке, спросил:

– Ты хочешь…

– Да, – помог ему Лайт. – Я сделаю ему новые ноги, но при одном условии – попутно выправлю его кривые мозги.

– Эксперимент на человеке?.. Ты считаешь это допустимым, Гарри?

– Все полезное допустимо… Эксперименты на людях лаборатории военного министерства проводят десятилетиями. Там манипулируют генами, орудуют скальпелем, электродами, газами. И все для того, чтобы обуздать интеллект, превращать толпу в покорное стадо или в разъяренных зверей.

– Но мы всегда возмущались этим. А теперь…

– Как ты можешь сравнивать! – возмутился Лайт. – Мы будем экспериментировать не на человеке, а на уроде, которого давно следовало бы уничтожить. Это во-первых. Во-вторых, он сам нас к этому принуждает. И в-третьих, мы попытаемся сделать урода человеком – что может быть благородней? Клубок его эмоций – это злокачественное образование. А опухоли в мозгу хирурги удаляли еще столетия назад.

– Но это будет попытка без всякой гарантии на успех. Если даже он не умрет физически, мы вопреки его воле лишим его возможности приспосабливаться к той среде, в которой он живет. Это та же смерть.

– Вот уж на что мне наплевать! – еще резче отозвался Лайт. – Меня меньше всего заботит, сможет ли он продолжать свою гангстерскую деятельность. Только так: ноги и голову! Или – ничего!

Дискуссия была закончена. Решение принято. Как всегда в таких случаях, Милз уже стал думать о другом, – как лучше провести операцию.

– Боб! – добавил Лайт. – До Гудимена мы проведем другой эксперимент. Свяжись с Джилстоном, пусть доставят монстра с нужными нам качествами.

Фирма «Джилстон» давно уже поставила генную инженерию на промышленную основу. Несмотря на бесчисленные протесты ученых и общественных деятелей, она продолжала выпускать разного рода живые чудовища, конструируя их по капризу заказчиков. Фирма гибридизировала клетки различных животных и человека в том числе.

Законом была ограничена лишь продажа готовой продукции частным лицам. Ограничения пришлось ввести после того, как владельцы гориллообразных кошек, человекопитонов и других изделий фирмы свели с ума многих людей. Основным заказчиком Джилстона стало военное ведомство, а отдельные экземпляры разрешалось продавать научно-исследовательским учреждениям.

– Гарри, – напомнил Милз, – завтра мне будут звонить. Что сказать? Когда мы будем готовы к операции?

– Пусть приезжает через неделю.

Как и требовал заказчик, в лабораторию доставили существо, олицетворявшее злобность. Это была сложная помесь крокодила, акулы и носорога. Имя ему дали по первым буквам трех прародителей – Кракун.

Четырехлапый, с хвостом крокодила, туловищем носорога и головой акулы, Кракун сидел в металлической клетке, свирепо поглядывая на каждый движущийся предмет. В сопроводительной инструкции подчеркивалась «особая опасность для всего живого» и настоятельно рекомендовалось «ни в коем случае не предоставлять Кракуну свободы передвижения за пределами клетки».

Голограмма Кракуна лишь очень отдаленно напоминала привычные для глаза изображения. Никакого деления инстинктов на разные стволы. Один тугой бесформенный одноцветный клубок. Какая-то неразбериха из обрывочных штрихов и точек на предполагаемых уровнях Инта. Даже Минерве понадобились несколько минут, прежде чем она приступила к объяснению:

– Перед нами образец слепой, неукротимой ярости. В естественных условиях такое существо встретить невозможно. Если бы даже, при всей маловероятности такого события, появилось животное с подобным набором отрицательных эмоций, оно было бы единственным и последним. Ни самки, ни детенышей у него быть не могло, – он бы их сожрал. У любого высокоорганизованного животного мы видели на двух нижних ступенях Инта работающий механизм сообразительности. Он помогал инстинктам самосохранения приспосабливаться к меняющейся среде и находить оптимальную линию поведения: У Кракуна обе ступени полностью подчинены злобным эмоциям. Зачатки интеллекта сосредоточены на одном – как бы не упустить случая наброситься, схватить, разорвать в клочья любое существо, которое появится вблизи.

– Так ведь и гудименовский интеллект работает над тем же, – сказал Милз.

– С той разницей, что он обслуживает еще эмоции осторожности, хитрости, коварства и многие другие. Инт Гудимена может управлять своими злобными чувствами, сдерживать их, даже маскировать в зависимости от обстановки. Он делит людей на сообщников и врагов…

– Он опасней. Кракуна.

– Это не требует объяснений, – вмешался Лайт. – Бобби высказался гиперболически. Продолжай о Кракуне.

– Более детальный разбор его психики станет возможным после тщательного анализа глубинных слоев мозга, – сказала Минерва.

– Это нам ни к чему, – отмахнулся Лайт. – Не будем терять времени. Дик!

Мэшин-мен, как всегда, оказался поблизости и тотчас же вошел.

– Нужно зафиксировать голову этой скотинки, – сказал ему Лайт, указывая на Кракуна. – Сейчас мы его усыпим, ты войдешь в клетку и закрепишь на нем стабилизирующий аппарат.

– Но перед этим, – добавил Милз, – сунь руку сквозь решетку, проверим реакцию.

Дик протянул правую руку к акульей пасти Кракуна. Ни на что не похожий рев огласил лабораторию, и не успели ученые мигнуть, как Кракун по локоть отхватил руку Дика. Отхватил и проглотил, не разобравшись, из чего она сделана.

– Вот страшилище! – содрогнулся Лайт. – Смени руку, Дик, и возвращайся.

Для того чтобы Кракун заснул, хватило небольшой дозы усыпляющего газа. Дик старательно пристроил к его голове прибор, направлявший лучевую иглу в точки, отмечаемые на голограмме.

– Что будем выжигать? – спросил Милз.

– Тут выбирать нечего, убирай весь этот узел, – показал Лайт на черно-зеленый клубок.

Включили аппарат, Милз направил луч, и на голограмме стало видно, как выцветает краска и обугливаются нейронные структуры. Через двадцать секунд операция была закончена.

Кракуна разбудили. Он шевельнул хвостом, переступил лапами, огляделся и затих.

– Сунь опять руку, Дик.

На этот раз Кракун тупо уставился на протянутую к нему руку и не тронулся с места.

В клетку впустили кролика. Акульи глаза следили за его движениями без всякого интереса. Бросили кусок мяса к самой морде. Кракун проглотил.

– Все ясно, – сказал Лайт. – Теперь всю жизнь придется кормить его с рук. Может быть, он даже станет вегетарианцем. Для нас важно, что он остался живым и безвредным. Больше ничего от него не требовалось. Любоваться им я не намерен. Как ты думаешь, Бобби?

– Я тоже не собираюсь его нянчить. Уберем?

Лайт кивнул и вышел из комнаты. Милз пересек лучом весь мозг Кракуна, и чудовище, рожденное в цехах «Джилстона», перестало существовать. Дик отправил его останки в деструкционную камеру.

– Эксперимент подтвердил прогноз Минервы, – спокойно сказал Лайт, когда они сидели у «стола раздумья» и подводили итоги дня. – Гудимен после операции не подохнет. Кроликов он хватать не будет. Чем он будет питаться, в чем увидит смысл жизни, об этом можно только гадать.

– И гадать не можем…

– Но в своем решении я тверд. Помочь убийце быть еще здоровей и поворотливей я не хочу. Каким получится, таким отсюда и выйдет… Как знать, – добавил Лайт с улыбкой, – может быть, сам бог послал нам этого бандита, чтобы мы убедились в своем могуществе.

Милз не ответил улыбкой на шутку. Оба замолчали. Каждый ощутил необычность переживаемого. Если до сих пор они обсуждали проблемы, имевшие очень отдаленное отношение к нынешнему поколению людей, то сейчас речь шла о живом человеке. Вся тайнопись голограмм вдруг наполнилась особым смыслом – все еще загадочным, но уже способным влиять на их решения, поступки, может быть, на судьбу всей лаборатории.

Рэти только что в одиночку, на музейном драндулете, закончила кругосветное путешествие по Луне, повторив подвиг Магеллана в сухопутном исполнении и доказав, что спутник Земли такой же круглый, но еще более скучный. Она испытала все, что должен был испытать человек, решившийся на такую прогулку, – замерзала, задыхалась, проваливалась в тартарары, но категорически отказывалась от спасательных средств, преследовавших ее по распоряжению Кокера. Зато она добилась своего – заставила ужасаться и восторгаться миллиарды следивших за ней зрителей.

Наступил один из тех периодов тоскливой бездеятельности, когда ничто уже не могло ее развлечь и оставалось одно стремление – увидеть Гарри.

Она появилась в лаборатории в самый разгар работы над обобщенными голограммами людей и не без оснований потребовала, чтобы ее с ними познакомили. Ведь только благодаря Рэти удалось закрепить сотни датчиков на головах самых высокопоставленных и влиятельных представителей правящей элиты. Не было таких закрытых сборищ для самых избранных, куда бы Рэти не проникла, и такого закоренелого затворника, отгородившегося от всего мира, которого она не смогла бы увидеть и связать датчиком с исследовательским центром Минервы. Оба ключа Рэти – положение любимой праправнучки Кокера и всесокрушающее обаяние – хорошо поработали на лабораторию.

– Тебе будет скучно, дорогая, – предупредил ее Лайт.

– Мне так надоело всякое веселье, что я буду рада хорошей длительной скучище. Ты ведь будешь рядом со мной?

– Разумеется.

– Ох, Гарри! Что-то со мной делается, никак не разберусь.

– А в этом нам может помочь твоя голограмма.

– Как?! На мне тоже сидит?! – Рэти стала лихорадочно протирать руками голову, шею.

– Не ищи, не найдешь, – рассмеялся Лайт. – Чего стоил бы наш датчик, если бы его можно было содрать ногтем. А чего ты испугалась?

– Но это же хамство! Без моего разрешения заглядывать в мою голову! И ты читаешь мои мысли?

– К сожалению, мыслей мы еще читать не можем. И не для этого датчики сделаны. Я тебе объяснял, но ты слушала меня не ушами, а глазами и все позабыла. Нам нужно разобраться в конструкции мозга, в его извилинах и структурах, чтобы сделать чева более совершенным.

– Но зачем тебе понадобилось лезть в мои извилины? Это неприлично, наконец! Все равно, что подсматривать за моей спальней. Я еще могла бы разрешить это тебе, но тут еще и Бобби, и эта стерва Минерва. Я вижу по ее глазам, что она в тебя влюблена.

– Ты совсем ошалела. Показываться перед всем миром обнаженной – прилично, а приоткрыть черепную коробку – позор.

– Сравнил! Женщине с моей фигурой нечего скрывать под тряпками. А голова… Мало ли что у меня в голове.

– Вот мы сейчас и посмотрим вдвоем. Одна ты ничего не поймешь.

– Ну, Гарри… Если я там увижу что-нибудь не то, худо тебе будет.

– Заранее согласен на любое наказание.

Когда перед ними вспыхнули ярко освещенные, разноцветные лабиринты, тянувшиеся во всех измерениях, тончайшие, причудливо сплетенные линии, густые заросли перепутавшихся ветвей и лиан, Рэти восхищенно воскликнула:

– Это – я?!

– Ты.

– Никогда не думала, что я такая красивая. И ты можешь в этом разобраться?

– Не совсем, но кое-что могу объяснить… Чтобы у тебя глаза не разбегались, я затемню картинку и буду высвечивать детали. Начнем снизу. Это самые древние ансамбли нейронов. Они сложились, когда и людей на свете не было. Здесь сосредоточены инстинкты, подсказывающие даже самым маленьким, как нужно себя вести, чтобы не отдать богу душу. Они похожи на древесные стволы. Причем на твоей голограмме хорошо видно, что ствол не один. Их – два, с чем я тебя и поздравляю.

– Ты уж рассказывай так, чтобы я могла разделить твои радости.

– Не торопись. Приглядимся сначала к первому стволу. От него отходят много ветвей. Это эмоции – то, что ты чувствуешь… Как видишь, некоторые веточки довольно хилые, чуть живые… Не удивляйся, сейчас поймешь. С самого рождения все твои потребности удовлетворялись мгновенно и с избытком. Тебе нечего было бояться… Структуры самосохранения не возбуждались и потому выглядят такими заморышами…

– Недавно я такого натерпелась – и. страха, и голода…

– Это для тебя была ситуация случайная, единичная, да к тому же искусственно вызванная. О ней мы вспомним позже. А сейчас я хочу отметить другое. К счастью, вместе с этими веточками у тебя не развились и другие, куда более вредные.

– Их и не могло быть!

– Кто знает… Если бы ты унаследовала от своего пра-пра некоторые черты его характера, а жизнь заставила бы тебя заняться бизнесом…

– Не говори глупостей. И забудь о пра-пра. Меня интересую я.

– Эту фразу мог бы сказать Сэм VI. Больше не буду о нем. У тебя разрослись вот эти стебельки беспечности, щедрости… Их возбуждает уверенность в неистощимости твоего богатства. Твои деньги не стоили тебе никакого труда, и ты легко с ними расстаешься.

– Это плохо?

– Лучше, чем копить. Но радости тебе тоже не приносит.

– Вот это верно.

– Теперь я высвечиваю второй ствол. Он вобрал в себя инстинкты сохранения вида. В частности, их забота – размножение, подбор самки или самца, выхаживание потомства, благополучие всей популяции и многое разное… Видишь, какие у тебя прелестные желтые, голубые, оранжевые веточки…

– И все это у меня для размножения и подбора самца? Тут уж ты заврался.

– Рэти! Не заставляй меня думать, что в секте невесомых потерял вес и твой рассудок. Наши голограммы подтверждают давно известное. Инстинкт размножения часто и очень четко определяет поведение и животных и человека.

– Значит, ты не человек. Этот инстинкт у тебя никогда ничего не определяет. Разве только Минерва вызывает у тебя соответствующие эмоции.

– Если бы так! Я был бы только рад этому. К сожалению… Видишь ли, дорогая, степень подчинения инстинктам у каждого своя. Это зависит от темперамента, от силы интеллекта, от альтруистических эмоций. Переплетения могут быть самыми сложными, а отклонения от нормы – очень значительными. Но суть от этого не меняется. Без могучего полового влечения и ослепительного чувства любви человечество, как и любой другой вид животных, давно вымерло бы. Я потом покажу тебе голограммы молодых пар, охваченных любовью. Ты увидишь, как желтый фон затмевает интеллект, искажает реальный мир, вызывает миражи. Двое чувствуют себя единственными и неповторимыми, прекрасными, созданными только друг для друга. Любовь к одному трансформирует отношение к другим – ей сопутствуют нежность, доброта, великодушие…

– И моя любовь – тоже мираж?

– А разве она не исчезает, когда ты вдруг срываешься на встречу со смертью? Она у тебя рецидивирующая, – улыбнулся Лайт.

– Вранье! Моя любовь всегда при мне.

– Бывает и такое. Но вспомни, сколько драм разыгрывается по вине старой сводни-природы после того, как двое соединились. Как быстро рассеиваются миражи! Куда деваются исключительность, взаимная привлекательность, и нежность, и любовь! Сработал механизм размножения, а на остальное ей наплевать.

– Я тебе уже говорила, – раздраженно напомнила Рэти, – никакого размножения не хочу и размножаться не собираюсь! Я просто люблю тебя. Можно любить просто так, назло старой сводне?

– Сомневаюсь…

– Надоели мне эти стволы. Нет ли у меня чего-нибудь поинтересней?

– Хорошо. Поднимемся выше. Вот здесь работает твой интеллект – аппарат познания. Истоки его в спирали поиска, которую я тебе показывал у животных. Только у них поиск начинается и чаще всего кончается добычей пищи, а у человека – приводит к решению головоломных задач о смысле жизни и строении Вселенной. Голограмма утверждает, что у тебя прекрасно развитая исследовательская способность. Но и она извращена. У тебя риск поиска потерял свой смысл. Рискуешь ради риска, все время ищешь… только сама не знаешь чего. Ищешь любой новизны, захватывающих ощущений, ищешь, без всякого толка…

– Как твоя Кэт, – с грустной шутливостью вставила Рэти.

– Почти… Разница в том, что Кэт не способна ничего найти, а ты могла бы, если бы захотела.

– Каждый по-своему охотится за удовольствиями и наслаждением, – сказала Рэти, отвечая не Лайту, а каким-то своим мыслям. – Разве было бы лучше, если бы я все время отдавала поиску веселья и развлечений, как остальные?

– Ты для этого слишком умна. Ты не можешь поступать, как остальные в твоем окружении, и в то же время не находишь точки опоры для разумной жизни.

– Тут ты прав, – тихо, задумчиво сказала Рэти. – Но почему?

– По той же причине, милая. Тебе никогда не приходилось добиваться, преодолевать препятствия, чтобы удовлетворить действительно необходимую потребность. Ты сама придумываешь искусственные барьеры, создаешь опасные ситуации, переживаешь короткие минуты торжества и снова остаешься наедине со скукой.

Заметив, что Рэти с удрученным видом смотрит в одну точку, Лайт ощутил захлестнувшую его волну нежности и крепко сжал ее тонкие, безвольно лежавшие на коленях пальцы.

– Ты не обижаешься на меня? Это не мой домысел, а свидетельство твоей души…

Рэти покачала головой.

– Продолжай.

– Между прочим, прелюбопытнейший механизм – скука. Она тоже не зря отобрана эволюцией. Она обнажает бессмысленность пассивного бытия и потому так мучительно переносится. Она побуждает к деятельности, без которой нельзя было бы выжить. Жаль только, что спасения от нее люди ищут не там, где нужно… Рэти, откуда эти цвета тревоги и печали, которые появились на голограмме?

– Ты колдун.

– Я же тебе говорил, что научился читать не мысли, а состояния. Захочешь – научишься и ты. Ничего хитрого в этом нет. Могу еще добавить, что в эту минуту в твоей головке рождаются какие-то интересные мысли. Об этом мне сигнализируют вот эти стремительно сбегающиеся линии, вспыхивающие искры, возникающие орнаменты… Ты знаешь, что Минерва насчитала десять ступеней Инта.

– И как высоко я забралась?

– До седьмой ступени.

– Всего-то!

– Это очень высоко, Рэти. У советника твоего пра-пра, генерала Боулза, порог интеллектуального потенциала – шестая ступень.

– Велика радость – стоять почти рядом с этим троглодитом. Неужели ты не можешь поднять меня повыше?

– Дело не в уровнях Инта. Беда в том, что твой живой, гибкий ум недисциплинирован, нецеленаправлен, бесплоден. Это результат твоего воспитания, стиля твоей жизни. Твои мысли не выходят из малого круга, в центре которого ты, твои капризы, твоя блажь. Если ты ставишь перед собой цель, то она в пределах сиюминутного достижения. Если ты заглядываешь вперед, то не дальше, чем на несколько дней или недель.

– Если заглядывать далеко, сойдешь с ума. Там ведь ничего, кроме смерти, нет. Ты об этом сам говорил.

– Я не говорил, что нужно бояться смотреть вперед и сходить с ума. Это удел слабых. Они или не могут, в силу скудости интеллекта, или страшатся смотреть правде в глаза и вступить в борьбу с нелепостями жизни. Они гоняются за минутными радостями, мимолетными удовольствиями, мгновенными наслаждениями. Они убивают время азартными играми и бесконечными передвижениями с места на место. Они одурманивают себя наркотиками и алкоголем, оглушают музыкальными воплями и судорожными плясками. Они делают все, лишь бы не думать.

– Ничего лучшего ты им предложить не сможешь.

– Им – нет. А таким, как ты, могу. Все, у кого ясный разум и умеренный эгоизм, могут и должны выйти из малого круга своей личной судьбы. Они могут и должны ставить перед собой пусть далекие и трудные, но такие цели, которые требуют напряжения всей воли, всех сил, – цели, заполняющие жизнь. Человеческий интеллект должен победить болезни и смерть, должен наполнить высоким смыслом каждый миг существования. У себя в лаборатории мы уже создали бессмертную ткань будущего чева. Остается создать достойный его мозг. Это потребует много времени и труда, но ради этого стоит жить. Я вовсе не призываю всех подражать мне. Есть много других и не менее важных целей. Разными способами можно устранять зло безумия и утверждать доброту всемогущего разума.

Лайт выключил голограмму Рэти. Они уже давно не смотрели на нее и сидели, тесно прижавшись друг к другу.

– Гарри… Я останусь у тебя… Я хочу присмотреться к голограммам… Может быть, я окажусь тебе полезной.

– Надолго ли тебя хватит?

– Не знаю…

Когда Гудимен сообщил своему вице-президенту, что решение он изменил и заказ неизвестного клиента принят к исполнению, Тэди Берч не очень удивился. Он с самого начала считал, что упускать предложенную сумму было бы неразумно. Рассуждения босса о возможных неприятных последствиях предстоящей операции казались ему крайне туманными и неубедительными. Так уж была устроена голова Тэди. Он отлично видел все, что произойдет в ближайшие дни. А то, что может случиться через неделю-другую, по его мнению, мог знать только бог, да и то не наверняка.

С присущей ему энергией Тэди стал разрабатывать план того стихийного выступления, которое должно было служить фоном для основного удара по намеченным объектам. Если не считать особой важности этих объектов, главная трудность операции заключалась в том, что заказчик категорически отказался назвать даже приблизительные сроки ее проведения. Нужно было как можно скорее все организовать и потом неопределенное время находиться в состоянии полной боевой готовности. Отобрать людей, готовых подтолкнуть «левейших» на очередной марш, было нетрудно. Их нашлось сколько угодно – желающих заработать или готовых излить свое отчаяние и свою ненависть на кого придется. Учитывая исключительный размах операции, Тэди не скупился на расходы и в противовес «левейшим» мобилизовал группы «правейших». Члены разных шовинистических организаций также ждали только повода, чтобы выразить свое презрение к правительству за его мягкотелость. Оставалось только направить к ним из резерва вожаков, которые уже приобрели опыт на работе с «левейшими».

По замыслу советников идеологического отдела синдиката марши должны были начаться одновременно в нескольких пунктах, на разных уровнях, отведенных для движения машин. Строго рассчитано было, где и когда прозвучат первые выстрелы. Чтобы обеспечить максимальное число активных участников стычек, на пути следования в должном количестве заготавливалось оружие.

Разумеется, ни один человек из числа советников и боевиков не подозревал конечной цели предпринимаемого похода.

Неизвестный клиент дважды связывался с Гудименом, интересуясь подготовительной работой. Разговаривал он все более нагло, вызывая у Гудимена страстное желание впиться зубами в его недосягаемую металлическую глотку.

– Времени осталось немного, Нил, – даже не поздоровавшись, начал последнюю беседу заказчик, – а полной готовности не вижу. Твои парни больше занимаются налетами и грабежами, чем настоящим делом.

– Каждый занимается своим бизнесом, мистер Икс. Это уж мое дело, что кому поручать, – не считая нужным скрывать злость, отрезал Гудимен.

– Ты забываешься, Нил! С того дня, когда ты сказал «да» и получил деньги, у тебя нет других, своих дел. Я не хочу, чтобы полиция потеряла терпение и обрушилась на твои банды до того, как будет выполнен мой заказ.

– А потом – пусть обрушивается? – язвительно спросил Гудимен.

– Что будет потом, меня не касается. А сейчас я требую прекратить всякие операции, вызывающие в стране ненужный шум. Хватит с тебя тихого бизнеса.

– Такого условия у нас не было, – попробовал возразить Гудимен, но его резко оборвали:

– Условия диктую я!

– И надолго ты посадил меня на такую диету?

– Пока дело не будет сделано. – Видимо смягчившись, клиент добавил: – Скоро, Нил. Как только заполнятся обе коробочки, я дам сигнал.

И, как обычно, без предупреждения выключился.

Из разговора стало ясно, что выступление состоится, когда парламент соберется на очередную сессию, а президент вернется из летнего отпуска и вместе с семьей займет свою резиденцию. Времени действительно оставалось немного, но до этого можно было успеть побывать в лаборатории доктора Лайта и обзавестись новыми ногами.

Гудимен не забыл тех сомнений, которые возникли у него, когда он впервые услышал от Тэди о необычном предложении анонимного заказчика. Не забыл и не отбросил. Сомнения превратились в уверенность. Он все отчетливей понимал, что любой исход операции не принесет ему ничего хорошего. Постукивая протезом о протез, прислушиваясь к глухому звуку, который они при этом издавали, он уже видел новые, живые ноги. Видел и горько усмехался. К чему ему будут ноги, когда ходить, возможно, осталось совсем недолго? Как дьявольски не повезло.

Гудимен вовсе не думал о сотнях тысяч людей, которые неизбежно погибнут в той заварухе, которая начнется по чужому приказу и по его команде. Не беспокоило его и то, что придется пожертвовать своими вице-президентами, когда развернется расследование «стихийного» бунта и преступления, неслыханного и невиданного по своим масштабам. Нужно же будет кому-то сложить головы, чтобы успокоить этих болванов, образующих «общественное мнение». Но самому лезть в петлю очень не хотелось.

Иногда Гудимену удавалось настроить свои мысли и на оптимистический лад. Вряд ли клиент и те, кто стоит за ним, захотят окончательно сокрушить огромную, хорошо отлаженную, крепко связанную с легальным бизнесом машину, которой заправляет Гудимен. Благополучие многих почтенных и влиятельных семей неотделимо от успехов синдиката. А разве в будущем новым правителям не пригодится подпольная армия Гудимена, способная приводить в движение массы «левейших» и «правейших»? Всякое ведь может случиться… Убрать Гудимена нетрудно, а кем его заменить? Кто еще так хорошо знает всю сложную механику синдиката, его резервы и возможности?

Такие рассуждения успокаивали и вселяли надежду. Но Гудимен еще со времен борьбы с Питом Брандмайером привык всякую надежду подкреплять реальными гарантиями личной безопасности. И на этот раз он решил на всякий случай упрочить свое положение с помощью этого ученого, доктора Лайта. После того как операция с ногами завершится, Гудимен прихватит его с собой в «Хе-хе». Пусть будет при нем чем-то вроде заложника. К судьбе человека, сделавшего такое поразительное открытие, не смогут остаться безразличными будущие хозяева страны. Ведь из того материала, который он придумал, можно наделать сколько угодно помощников, куда более полезных, чем эти мимишки. Пока Лайт будет в «Хе-хе», с Гудименом еще больше придется считаться. А потом, когда голосующее быдло успокоится, все войдет в норму и синдикат снова наберет силу…

Придя к такому выводу, Гудимен окончательно обрел уверенность в том, что нет такого тупика, из которого нельзя было бы выбраться, если на плечах стоящая голова.

На следующий день предстояло путешествие в лабораторию, и нужно было отдать некоторые распоряжения заместителям.

Первым явился Тэди Берч. Он знал, что босс на несколько дней покидает командный пункт, и не сомневался, что на это время займет пост руководителя синдиката. Тратить золотое время зря он тоже не собирался. Пока боссу будут наращивать ноги, можно много успеть. Почему бы, например, не случиться несчастью с лабораторией этого шибко ученого доктора? Ведь может же оказаться вблизи какая-нибудь бродячая субмарина, потерявшая управление… И почему бы ей не пропороть защитные перегородки лаборатории и не затопить ее вместе с доктором и пациентом?

Тэди оказался бы во главе синдиката как раз в те дни, когда должна была свершиться самая грандиозная операция из всех, которые ему приходилось проводить. И вся заслуга за ее успех была бы по справедливости приписана ему…

– Будь готов к девятнадцатому, – прервал размышления своего верного помощника Гудимен. – После этого числа команда может последовать в любой час. Где ракеты?

Тэди назвал один из частных космодромов, принадлежавших синдикату, но оформленных на имена посторонних людей.

– Я вернусь семнадцатого. Но если так случится, что я задержусь, начнешь без меня. Точно по плану.

– Все будет в порядке, Нил! Возвращайся с ногами, и на радостях спляшем.

– На время, пока я буду в лаборатории, ее внешнюю охрану поручаю Камингсу.

Камингс возглавлял акваганов и подчинялся непосредственно Гудимену. Для Тэди такое решение было ударом ниже пояса.

– Мои ребята справились бы с этим лучше, – пробормотал он, стараясь скрыть разочарование.

– Твоим ребятам работы хватит. Твое дело – еще и еще раз проверить готовность, ждать команды, и лично руководить ходом операции. На время моего отсутствия полномочия президента переходят к Нику.

Тэди совсем приуныл. С Бирмингемом у него застарелое соперничество, и о том, чтобы договориться с ним об единстве действий, нечего было и думать. Но Тэди не умел затягивать свои переживания. Он тут же взбодрился, резонно успокоив себя тем, что подходящих случаев впереди будет много.

Вторым Гудимен вызвал Ника Бирмингема. После того как Ник разыскал лабораторию и сумел уговорить Лайта, Гудимен проникся к нему теплым чувством. Вот кого действительно будет жаль отдавать на расправу, когда начнется разоблачительный бум. Но одним Тэди не откупиться. Придется пожертвовать еще несколькими крупными фигурами, не считая той несметной мелочи, которая погорит на местах в день переворота. Пора подумать, кого подобрать на места и Тэди и Ника…

– Завтра к десяти часам должны быть на месте, Нил, – напомнил Бармингем.

– Будем… Я вот о чем думаю, Ник. Не захотят ли эти доктора разделаться со мной из-за Силвера? Вместо того, чтобы вырастить ноги, не отрежут ли голову?

– Я уже об этом позаботился. Убедил, что, если ты потеряешь хоть один волос, я их прикончу сам. На самоубийство они не пойдут. В этом я уверен.

– И вот еще что… После того как этот Лайт справится с моими ногами, мне бы хотелось, чтобы он отправился вместе со мной в «Хе-хе». Пусть будет у нас, пригодится…

– Правильно, Нил! Мы ему работу найдем. Захватим и второго – Милза. Тоже голова!

– Можно и второго. Пусть люди будут готовы.

– Не беспокойся, осечки не будет.

Ждать себя Гудимен не заставил. Сначала он проник в лабораторию по каналу оптитрона. Когда Лайт увидел его благообразное, голубоглазое лицо, он поразился несоответствию внешнего облика внутреннему. Кто мог подумать, что за этими вполне человеческими чертами скрываются необузданные инстинкты всех зверей и гадов, предшествовавших человеку на длинном пути эволюции. Каким чудовищным должно быть общество, чтобы позволить этому случайно сложившемуся генетическому уроду не только выжить, но еще превратиться в могущественную фигуру, стоящую над законом и безнаказанно убивающую неугодных ей людей.

Лайт вспомнил вдохновенное лицо Силвера и содрогнулся.

– Здравствуйте, док! – приветствовал его Гудимен. – Рад с вами познакомиться.

– Я вас слушаю, – стараясь сохранить спокойствие, сказал Лайт.

– Я – Нил Гудимен. Что привело меня к вам, вы знаете, Я собираюсь навестить вашу лабораторию.

– К этому я готов.

– Но мне не нравится, что вы отказались со мной поздороваться и не проявляете никаких признаков гостеприимства.

– Я плохо воспитан и не умею притворяться.

Гудимен внимательно вглядывался в лицо Лайта, словно надеясь прочитать его мысли.

– Ладно! Приеду. Но прежде я хочу кой о чем с вами договориться. Какие ваши условия, док?

– Никаких условий!

– Нет уж! Каждое дело оговаривается условиями. Давайте определим сумму гонорара.

– Я ничем не торгую, в том числе и своим трудом. Никаких гонораров я у вас не приму.

– Это плохо, док, – не то с грустью, не то с угрозой проговорил Гудимен. – Бесплатные услуги – самые плохие услуги.

– Тем не менее других услуг я не оказываю.

– Надеюсь, когда вы увидите чек, который я выпишу, вы станете покладистей.

– Не надейтесь.

Милз, следивший за разговором по голограмме Гудимена, увидел на ней пробудившиеся эмоции тревоги, сомнения, неуверенности. Гангстер явно испугался. Отказ Лайта от гонорара как бы подтвердил его худшие опасения. Он был уверен, что ничего хорошего человек бесплатно делать не может. Но возникшие эмоции не поколебали стабильных, давно сложившихся орнаментов, образованных линиями продуманных мыслей. Решение было принято, и отказываться от него Гудимен не собирался.

– Не будем ссориться, док. Не хотите денег, дело ваше… Но с другим моим условием вам нужно будет согласиться. Моя жизнь и мое здоровье очень высоко ценятся моими помощниками. Поэтому на то время, которое займет операция, они поселятся в вашей лаборатории, будут охранять и меня и вас.

– Исключено! Никого, кроме вас, в лаборатории не будет. Я в охране не нуждаюсь.

– Не пройдет, док.

– Только так. Или я откажусь от операции.

– Вы понимаете, чем обернется для вас ваше упрямство?

– Все понимаю, на все готов, – решения своего не изменю. Вашу личную безопасность, пока вы находитесь у меня, я гарантирую. Если с вами что-нибудь случится, ваши помощники всегда сумеют со мной рассчитаться.

Милз даже рассмеялся, глядя на ту сумятицу, которая началась на голограмме Гудимена. С разных уровней Инта посыпались импульсы, видоизменяя прежние узоры. А снизу, от ветвей первого ствола к орнаментам умозаключений, потянулись серые, зеленые, коричневые волны эмоций. Они захлестывали возникавшие мысли, деформировали их, рвали в клочья. Но замешательство было недолгим. Волевым усилием Гудимен унял разбушевавшиеся инстинкты. Несколько перестроившись, линии, отмечавшие принятое решение, обрели прежнюю устойчивость.

– Вы тяжелый человек, док. Но соображаете. То, что мои ребята сумеют рассчитаться, это верно. Я вылетаю.

До самого входа в лабораторию Гудимена сопровождали два телохранителя. По первоначальному плану они должны были, после того как их шеф получит новые ноги, увезти его вместе с Лайтом и Милзом. Но отказ Лайта допустить их в здание лаборатории заставил Гудимена отложить вторую половину операции на другое время. «Возьмешь их позже, – сказал он Нику Бармингему. – Организуешь обычный налет и усыпишь обоих. А лабораторию затопишь, никому она больше не понадобится».

Встретил Гудимена Дик, который, выполняя инструкцию Милза, молча провел гостя в гардеробную, где предложил ему сбросить с себя всю одежду, до белья включительно.

На голограмме Гудимена обозначился сильный страх. Похоже было, что гангстер уже жалеет о своей опрометчивости. Попав в странную обстановку, без охраны, без оружия, к тому же еще обнаженный, он чувствовал себя совершенно беззащитным. Мысль его работала напряженно, но успокоения не приносила.

– Он рад бы сбежать, каналья, – с удовлетворением заметил Лайт. – Пусть помучается.

Гудимен попробовал задавать Дику вопросы, надеясь услышать что-нибудь ободряющее, но тот загадочно молчал. Это молчание еще больше угнетало и разжигало злость. «Ладно, док, – думал Гудимен, – все тебе припомню, когда наступит час расплаты. И то, что не нашел для меня пары успокаивающих слов, тоже не забуду».

Неожиданно подкатила самоходная койка, и Дик указал на нее: «Ложитесь!» Пришлось лечь. Дик отстегнул протезы и исчез. Гудимен хотел было приподняться, но прочные захваты удержали его на месте. Койка сама проехала в длинный диагностический отсек. Холодные пальцы манипуляторов, вооруженные просвечивающими, прослушивающими и регистрирующими приборами, обследовали Гудимена, бесцеремонно переворачивали его с боку на бок и тут же выдавали на табло детальную характеристику всех внутренних органов.

Невиданные аппараты, сквозь строй которых медленно продвигалась мягкая, удобная койка, внушили Гудимену уважение и навели его на более утешительные мысли. Он поверил в здравомыслие Лайта, который не захочет наживать врагов в мире гангстеров. Пусть брюзжит и чванится, но свое дело он, видимо, знает и ноги постарается отрастить в лучшем виде.

Когда он станет заложником, ноги можно будет показать клиентам, вынудившим Гудимена участвовать в опасном перевороте. Пусть полюбуются. И Лайта им покажут. Пусть знают, чем располагает Гудимен и как он еще может пригодиться будущим правителям. С Тэди и другими нужно будет разделаться, не дожидаясь общественного бума. Свидетелей не останется, и клиенту незачем будет убирать Гудимена.

Так, не совсем связно, но в общем и не совсем беспочвенно приободрял себя старый гангстер, продвигаясь от одной установки к другой. Смена настроения тотчас же отразилась на его голограмме. Ушла на задний план пелена страха, свободней задвигались импульсы Инта, образуя новые узоры на привычном фоне ненависти и жестокости.

– Вот негодяй! – огорченно воскликнул Лайт. – Даже напугать его как следует мы не смогли. Опять он полон своих злодейских планов.

– Да, жалко, что мы не можем прочесть его мыслей, – повторил Милз не раз высказанную мечту.

– И так ясно, что мысли подлые.

Гудимен еще успел заметить, что его койка въехала в какой-то другой, очень странно выглядевший отсек, но рассмотреть его не успел. Он сразу же заснул. На два дня.

Первые затравочные молекулы витагена Минерва вплела в информационные структуры живой ткани, и ДМ, управлявшая камерой синтеза, запустила процесс регенерации. Состав питательной среды, температура, давление, интенсивность освещения – все регулировалось автоматически.

Верхняя половина туловища Гудимена осталась вне камеры синтеза. С головой гангстера можно было делать что угодно. Но вокруг того, что именно «угодно», в маленьком коллективе лаборатории развернулась жаркая дискуссия.

Лайт хотел было повторить операцию, проделанную на монстре, – выжечь к чертям почти весь ствол самосохранения.

– Но если он станет таким же безразличным ко всему, умеющим только есть с рук, – возражал Милз, – мы подпишем себе смертный приговор. Проще тогда вовсе его уничтожить.

– Сам он не сможет осознать происшедших с ним изменений и мирно приспособится к своим новым возможностям.

– Но его сообщники сразу увидят, что он стал другим. У них и сомнений не будет, что мы уничтожили их главаря и подсунули кого-то другого. Они прикончат нас без колебаний.

– Что же ты предлагаешь?

– Уберем только известные нам ветви эгоцентрического комплекса – всю эту разросшуюся, переродившуюся ткань. – Милз ткнул пальцем в голограмму.

– А у тебя есть уверенность, что они не отрастут снова, если останутся корни?

– Такой уверенности нет и у Минервы. Даже она еще не в силах дифференцировать клеточные структуры и отделить то, что абсолютно необходимо для жизнедеятельности, от второстепенных образований. Поэтому мы не можем идти на смертельный риск.

Минерва действительно отказалась дать какие бы то ни было гарантии. Но ее предложение оказалось решающим.

– С уверенностью можно сказать, что устранение всех отрицательных эмоций, не говоря уже о повреждении корней первого ствола, приведет к таким изменениям в психике, которые обязательно бросятся в глаза людям, знающим Гудимена. И опасения доктора Милза вполне обоснованы. Предлагаю отсечь только некоторые топографически хорошо зафиксированные нейронные группы, излучающие корыстолюбие, жестокость, ненависть и, пожалуй, еще страх. Все остальное оставить.

– А злобность, коварство и всю остальную пакость?! – возмущенно спросил Лайт.

– Можно убрать еще стяжательство, – предложила Минерва. – Остальное оставить. Ведь все эти эмоции тесно между собой связаны. Злобность без корыстолюбия и жестокости потеряет свою агрессивную силу. В то же время то, что сохранится, создаст иллюзию прежней личности Гудимена. Иным станет и коварство, когда рядом с ним не будет стяжательства. Гудимен останется как бы таким же, каким был до операции, и – другим. Заметят изменения не сразу и не все.

Лайт согласился, что из всех рискованных вариантов этот – наиболее интересный и в научном отношении. На нем и остановились.

К операции готовились гораздо тщательней, чем к эксперименту с монстром. Голограмма Гудимена дала полную и отчетливую картину не только поля операции, но и молекулярных связей. Фотонной пушкой управлял Лайт. Ассистировал Милз. Верховный контроль над движением луча осуществляла Минерва. Если бы рука Лайта дрогнула, луч не успел бы отклониться от намеченных координат.

Одно за другим стали чернеть и съеживаться сплетения разных ветвей. Гасли эмоции, с которыми Гудимен жил чуть ли не со дня рождения. И как он будет жить без них, трудно было представить. Хотя перед учеными была голова гангстера, человека, люто ими ненавидимого, они не без волнения следили за передвижением луча. Впервые они активно вторгались в душу человека, чтобы исправить глупейшие ошибки, допущенные природой.

– Все! – скомандовала Минерва.

Откатилась пушка. Данные о работе отдельных органов подтвердили, что никаких существенных отклонений не произошло. Можно было отдохнуть.

Долго тянулись эти два дня ожидания, сомнений и надежд. Когда Минерва доложила, что процесс регенерации закончен и пациента можно разбудить, Лайт переглянулся с Милзом – у обоих на лицах были кривые улыбки, отнюдь не выполнявшие своей роли – внушать бодрость.

– Дик! – приказал Лайт. – Разбуди его, пусть оденется и придет сюда.

За пробуждением Гудимена они следили по экрану, следили затаив дыхание.

Гудимен открыл глаза. Огляделся. Видимо, вспомнил, где находится. Неуверенно пошевелил одной ногой, потом второй. Сел. Взглянул на ноги, потрогал руками каждый палец отдельно и восхищенно покачал головой. Он уже натянул белье, брюки, но никак не мог оторвать глаз от своих ног. После нескольких напоминаний Дика позволил занять свое место самонатягивающимся носкам и туфлям. Встал, походил и снова покачал головой. Дик пригласил его пройти к Лайту, и он сразу согласился.

Увидев Лайта, Гудимен радостно осклабился.

– Спасибо, док! Ноги – что надо! Откровенно скажу: побаивался, не думал, что так здорово получится… Не знаю, как смогу оплатить такую работу.

– Я уже вам говорил, Гудимен, что никакой платы я не принимаю. Хотел бы только, чтобы вы ходили этими ногами… по более честному пути.

Гудимен нахмурился, обдумывая слова Лайта. Он что-то вспомнил и с недоумением прислушивался к неожиданно зародившимся мыслям. Чем-то стал ему симпатичен этот доктор, отказывающийся от денег. Никогда раньше он не видал людей, которые не хватались бы за деньги. И не было людей, которые вызывали бы у него симпатию. Должно быть, новые ноги вызвали такое необычное чувство. Еще бы! Подарочек, за который и миллиона не жалко.

– Не будем, док, говорить о честности. Никто не знает, что это такое. Каждый считает свой бизнес честным. Все дело в ловкости…

Он опять задумался, всматриваясь в Лайта, Мйлза, во всю окружавшую его обстановку. Чувствовалось, что он не спешит покидать лабораторию, что появились у него какие-то вопросы, в которых он никак разобраться не может. И Лайт не торопил его. Он сам с интересом наблюдал первого человека, переделанного его руками.

– Скажите, Гудимен, вы когда-нибудь кого-нибудь пожалели в своей жизни?

– Смешной вопрос, док, – рассмеялся Гудимен. – По правде говоря, не понимаю, как жалеть и для чего. По-моему, эту штуку – жалость – придумали хлюпики, которым не повезло. Когда пробиваешься к успеху, не остается времени на всякую чепуху.

– А мне вот жаль вас, – со всей искренностью сказал Лайт.

Гудимен вытаращил глаза:

– Вам – меня? С чего бы это?

– С того, что вы всю жизнь причиняете людям зло. Все вас ненавидят, и вы всех ненавидите. Ни одного друга… Даже у собак жизнь лучше.

– Странный вы человек, доктор Лайт. Я даже сердиться на вас не могу… Устал я… Проспал много, а почему-то устал. Мои ребята не справлялись?

– Ждут вас у выхода.

Гудимен нехотя поднялся с кресла:

– Прощайте, док, я ваш должник.

– Прощайте, Гудимен, мы в расчете. Дик! Проводи.

Гудимен постоял, раздумывая над последними словами Лайта, никак не мог понять, как это они могут быть «в расчете», и послушно пошел за Диком к выходу.

Едва он покинул лабораторию, ученые поспешили к голограмме, которую записывал подсобный аппарат Минервы. Им не терпелось увидеть, что же происходит в мозгу оперированного гангстера.

На первый взгляд никаких заметных изменений не произошло. По-прежнему темнели пятна выжженных ветвей. Так же работали ступени Инта. Ничего нового не появилось. Но Минерва была другого мнения:

– До операции мы видели ряд стойких орнаментов. Этот конечный результат деятельности коры вырисовывался на фоне знакомых нам отрицательных эмоций. Иначе говоря, все мысли Гудимена, все его планы определялись требованиями эгоцентрических инстинктов. Так выглядело равновесное состояние его психики до нашего вмешательства. Я теперь не уверена, что мы выжгли и оставили то, что нужно… Первый опыт такого рода, – как бы оправдываясь, говорила Минерва. – В настоящее время равновесие нарушилось. Фон принял какой-то неопределенный характер, и какие эмоции возьмут верх – сказать трудно.

– Но готовность убивать исчезнет у него или нет? – с нотками отчаяния в голосе спросил Лайт. – Иначе весь наш труд, кроме зла, ничего не принесет.

– Убивать он не будет. В этом можете не сомневаться. Исчезли стимулы. Как видите, ненависть, жестокость, стяжательство выжжены до последней клетки. Не исключено, что обстановка, в которую он вернется, подстегнет скрытые резервы первого ствола, и эти эмоции возродятся. Ведь корни мы не трогали, и генетическая основа осталась. Условия гангстерского бытия могут дать толчок для нового роста. Но процесс этот длительный и скажется не скоро. Вряд ли Гудимен доживет до восстановления своего прежнего Инса.

– Почему ты так думаешь? – спросил Милз.

– Я сомневаюсь, нужно ли было выжигать структуру страха…

– Ты полагаешь, что бесстрашие сделает его еще более опасным?

– Не в этом дело. Чем больше голограмм проходит передо мной, тем очевидней становится для меня особое значение этого древнейшего из инстинктов. Ничто так часто не влияет на поведение человека, как страх и его производные – от опасения и тревоги до ужаса и паники. Один из важнейших компонентов самосохранения, помогавший живому существу избегать опасности, спасать свою жизнь в критические минуты, как и все прочие инстинкты, претерпел у человека разительные изменения. Жизнь среди себе подобных заставляет людей всегда держать свой страх наготове. Даже когда им ничто не угрожает. Достаточно лишь вероятности ущемления их интересов или интересов близких им людей. А такая вероятность всегда есть. Пусть возникнет лишь угроза материальных потерь и снижения уровня жизни или возможность утраты престижа. Пусть только померещатся помехи укреплению личного благоденствия, чтобы страх немедленно заставил человека приспосабливаться, действовать, защищаться любыми средствами. В ход идет оружие из арсенала страха – лицемерие, подхалимство, злобность, трусость и бесконечное множество других приспособительных средств. Может быть, поэтому голограммы ваших соотечественников убеждают меня, что труднее всего человеку прожить до конца своих дней, сохранив порядочность. Чуть ли не у каждого – потенциальная готовность совершить подлость, большую или малую. Это уже зависит от обстоятельств и характера… Потеряв страх, Гудимен утратил осторожность, изворотливость, двуличие – все, что помогало ему адаптироваться. Без этих качеств он в своей среде обречен.

– Но ведь никто не заподозрит, что в этом виноваты мы, – уверенно сказал Милз.

– Твой инстинкт самосохранения, Бобби, тоже не дремлет, – насмешливо заметил Лайт, – Лишь бы не заподозрили и не тронули нас, а на него наплевать.

– А тебе не наплевать?

– Теперь нет. Из замечания Минервы следует, что Гудимен не сможет стать даже обыкновенным подлецом. Мне было бы интересно понаблюдать за ним подольше. Не забывай, Бобби, что в некотором роде он – наше с тобой детище.

– Пропади оно пропадом, это детище!

– Хочу обратить ваше внимание, – вмешалась Минерва, – на изменения в Инте. Вместе с изменившимся фоном расшаталась вся система умозаключений. Они еще не распались, эти орнаменты, но яркость линий резко ослабла. Идет интенсивный обмен импульсами между аналитическими и логическими структурами. У Гудимена рождаются какие-то новые мысли, теперь уже независимые от угасших эмоций. Поэтому я считаю, что доктор Лайт прав, когда ждет неожиданных и поучительных результатов эксперимента.

– Может быть, он поумнеет?

– Он и до операции не был дураком. Но характер и ценность человека определяет не только сила ума. Возможно, что Инт Гудимена вырвется из малого круга и начнет работать не над теми задачами, которые он решал до сих пор. А это коренным образом изменит его поведение.

– Твоими бы устами, Мин… Не спускай с него глаз. Голограммы Гудимена нужно анализировать круглые сутки.

Из лаборатории Гудимен приказал доставить себя не в «Хе-хе», а на остров. Прибывший за ним Ник Бармингем искренне обрадовался, увидев босса живым и здоровым.

– Покажи ноги, Нил, – взмолился он. – Неужто новые?! Не поверю, пока не покажешь.

Они летели в экранированном «Мамонте» – роскошном трехсферном вездеходе с вместительным салоном, оборудованным по специальному заказу всем необходимым и для работы, и для отдыха. Ник на радостях хлебнул лишнего и не давал покоя. Гудимен стряхнул туфли, сами сползли носки, и он закинул ноги на низкий столик. Ник с таким обалдением уставился на них, как будто вместо ног увидел уши.

– Потрогать можно, Нил? – робко спросил он.

– Даже кусать можешь, они не боятся, – пошутил Гудимен, пошевеливая белыми гибкими пальцами.

Ник обхватил ступни босса обеими руками, пожимал их, тискал и захлебывался восторженными междометиями.

– Цены нет этому доктору! – воскликнул он. – Верно, Нил? Когда будем переправлять его к себе?

– Не будем… пока. – Гудимен сначала сказал, а потом стал подбирать мысли, обосновывавшие это решение: – Без своей лаборатории он ничего не стоит… Там такая аппаратура, какой нигде не найдешь… Что нам с того, что он будет сидеть в «Хе-хе»? А вдруг завтра тебе отстригут ноги или руки?

– Это правильно, Нил, – поспешно согласился, Бармингем. – Он еще может нам пригодиться. Как бы только кто другой его не захапал.

– Охраняй! Но чтобы он не знал. В случае чего доложишь мне.

Остров Гудимена держался на тысячах заякоренных понтонов. Пластидиниловый настил был покрыт толстым слоем плодородной земли. На ней росли деревья, цвели нарядные тропические растения. Завезенные сюда птицы и мелкое зверье сделали остров совсем неотличимым от любого другого, миллион лет торчащего среди океана. Разница была только в том, что все естественные острова были забиты людьми так же, как и континенты, а искусственные, стоившие колоссальных денег, оставались имуществом частным и неприкосновенным.

И под водой, и с воздуха остров охранялся совершенной аппаратурой, автоматически пресекавшей любую попытку посторонних вторгнуться на его территорию.

Жена Гудимена Эйлин бросилась к нему с хорошо отрепетированной радостью и, так же, как Ник, потребовала показать новые ноги.

– Успеешь, – сухо отрезал Гудимен. – Насмотришься. Мне нужно отдохнуть.

Почему он отправился не в космос, а в этот персональный и скучный рай, он и сам не знал. Во всяком случае, не ради того, чтобы насладиться семейным счастьем. Эйлин давно превратилась в перекормленную курицу, целые дни валялась на разбросанных по острову диванах и забавлялась изобретением новых пыток для мимидизов. Их у нее был большой набор – разного возраста, женского и мужского пола. Их умение корчиться от мук, обливаться кровью и страдальчески вопить было доведено до совершенства.

Познакомил ее с этим занятием Гудимен, а уж потом она увлеклась сама и весьма преуспела. И на этот раз она приготовила к приезду мужа несколько сюрпризов, – применила к мимидизам очень забавные, древние приемы умерщвления, подобранные ее справочной службой из старых книг: четвертование, колесование и уморительно смешное – сажание на кол. Но по лицу мужа она поняла, что ему не до развлечений, и покорно убралась с глаз.

Гудимен последовал на свою половину дворца, построенного черт знает в каком, но очень дорогом стиле, хотел было действительно вздремнуть, но передумал. Он включил каналы деловой связи и познакомился с конъюнктурными изменениями, происшедшими за время его отсутствия. Все показатели оказались благополучными, но привычного удовлетворения Гудимен не получил. Почему? Почему возвращение в мир всегда возбуждавших подхлестывавших его дел не принесло ему неизменного острого ощущения борьбы? Этот вопрос вертелся в его голове, и ответа на него он не находил.

Гудимен провернул на экране скопившиеся кассеты деловых предложений, поступивших от разных служб синдиката. Среди них было немало толковых. Например, проект «Дворца Нептуна» – грандиозного подводного публичного дома с дельфинами в качестве обслуживающего персонала. Он мог бы одновременно стать и перевалочной базой для контрабандных операций.

Новая модификация мимидиза – домашнего партнера по всем видам азартных игр… В общем-то неплохая идея, – обычные комнатные автоматы давно приелись. Но почему именно мимидизы? Если уж заказывать, то лучше для этой цели – мими-друзей.

Гудимен отключился, не досмотрев и не приняв никаких решений. Им овладело какое-то злое безразличие ко всему на свете. Почему? «Наверно, все дело в ногах», – подумал он. При чем тут ноги? Конечно, они! Протезы давили на мозг, напоминали, что он не такой, как все. И появлялось желание доказать, что он сильнее, хитрее и богаче всех двуногих… А сейчас ему ничего доказывать не нужно. Объяснение показалось ему подходящим. Он только не мог понять – лучше это или хуже…

Настойчиво просигналила особая линия оптитрона. Гудимен увидел сияющего Тэди Берча. Он поздравил босса с удачной операцией и попросил разрешения приехать для срочного доклада. Даже засекреченному каналу он не мог доверить чрезвычайно важных сообщений. «Ладно», – кивнул Гудимен.

«Вот еще откуда эта чертовщина в голове, – обрадовался он новой мысли, – от операции, которую готовит Тэди. Проклятый клиент…» Не такой уж он таинственный. Гудимен почти наверняка знает его имя. И тех, кто за ним стоит, знает. Вот кто схватил за горло и мешает войти в норму.

Гудимен ходил по толстому ковру кабинета, с удовольствием ощущая свободу движения всех суставов стопы и пальцев. А в мыслях продолжался сумбур. Вдруг с ясностью представились масштабы и последствия того, что неизбежно должно произойти… Президент. Не в нем дело, президентов убирали и раньше. Парламент, правительство. Всех сразу! Войска, наверно, наготове – сразу же начнут обеспечивать порядок и законность… Гудимен зло усмехнулся. Такая бойня начнется… Пока разберутся… Попробуй останови… Введут военное положение. Вся механика проверена десятки раз в других государствах. Расстрел на месте! И «левейших» и «правейших» – в одну мясорубку… А для чего? Так нужно клиенту и его боссам. Но при чем тут он, Гудимен? Почему начать должен он? Хотят чиркнуть им как спичкой, поджечь и выбросить… Это не его бизнес. Почему он согласился? Испугался шантажа? Дурак! Что Силвера убили в «Хе-хе» – еще нужно было доказать. Сам Гудимен мог бы устроить себе десяток алиби. Его адвокаты не с такими делами справлялись. На худой конец подсунул бы в расплату того же Тэди… Дурак! Испугался клиента, его могущества и превратился в холуя, сам полез в петлю…

За такими безрадостными размышлениями и застал своего босса Берч. Он еще раз поздравил Гудимена с новыми ногами и перешел к делу:

– Назван день. Первый вторник. Восемнадцать тридцать. Осталось меньше недели.

Гудимен долго и мрачно молчал. Тэди подумал, что босс сомневается в его расторопности, и постарался внушить ему уверенность в успехе:

– Все подготовлено наилучшим образом, Нил. Осечка исключена. Вот склады оружия. – Он положил на стол листок со светившейся схемой оперативных действий. – Все проверил лично. Боевикам выдал аванс. Остальное им получать не придется, – рассмеялся Тэди, – будет чистая экономия. Ракеты на местах. Высшего класса. Ни одной фирменной марки на деталях. Кем сделаны, никакой эксперт не разберется. Наводка и пуск произойдут автоматически, ни души рядом не будет. Клиент солидный, – с уважением добавил Тэди.

– Сколько всего поляжет по твоим расчетам? – спросил вдруг Гудимен и удивил Берча. Обычно он никогда такими цифрами не интересовался и хорошо знал, что Тэди подобными расчетами себя не утруждал.

– Даже не прикидывал, – признался Берч. – Но немало. Если учесть ответный удар регулярных сил, получится вполне приличная цифра. Я предупредил наши аквагруппы, чтобы убирались подальше от побережья.

– При чем тут побережье?

– Драчка обязательно перенесется к морю. И когда начнется бомбежка, подводным лавочкам не уцелеть.

Гудимен вспомнил лабораторию Лайта и прикинул, что она может оказаться в непосредственной близости от зоны боев.

– Вот что, Тэди… Без моей команды ты ничего не начнешь.

– И в первый вторник? – переспросил Тэди, не доверяя своей сообразительности.

– В любой день. Команду подаю я. И больше никто!

– Но все готово, Нил, – растерянно пробормотал Тэди, – остановить уже нельзя.

– Последний разговор с клиентом буду вести я. Под такое дело с него можно получить больше… II чем ближе к тому дню, тем он станет покладистей.

– Точно, Нил! – обрадовался Тэди такому простому решению загадки. – Можно отхватить в два раза больше. Светлая у тебя голова, Нил! Буду ждать твоей команды.

– Все!

Как только Берч убрался, Гудимен связался с Лайтом:

– Док! Через сорок минут буду у вас.

– Что случилось, Гудимен? Что-нибудь с ногами?

– Ноги в порядке, но мне нужно вас повидать.

– У меня сейчас нет времени.

– И у меня его нет, ни одной лишней минуты. Поэтому я и не спрашиваю, есть ли у вас. Ждите!

Наблюдения за голограммой Гудимена за прошедшие часы ничего нового не дали. Эмоции все еще находились в состоянии неравновесного брожения. Определенной доминанты выделить не удавалось. Зато на уровнях Инта была отмечена необычайная активность. Мысль Гудимена работала напряженно. Перебирались разные варианты, но никаких четких умозаключений пока зафиксировано не было.

– Ясно только, – утверждала Минерва, – мысли Гудимена освободились от подчинения отрицательным эмоциям и стараются вырваться из привычного круга. Они теперь способны сосредотачиваться на вопросах, не связанных с его личной выгодой. Для него это новое состояние, и переживает он его болезненно. Об этом можно судить по фиолетовым оттенкам вот этого светло-серого фона душевного дискомфорта.

– Но вряд ли он возвращается сюда с дурными намерениями, – неуверенно предположил Милз.

– В этом никаких сомнений быть не может, – твердо заверила Минерва. – Никаких следов злокозненности не видно. Им движут сейчас неведомые ему раньше эмоции альтруизма.

– Даже альтруизма?! – изумился Милз. – Их ведь у него никогда не было.

– Были, но в зародышевом состоянии – задушенные уродливым отрицательным комплексом. Сейчас, когда мы его убрали, открылся простор для других ростков.

– Вот что, док, – начал Гудимен, едва успев поздороваться. – Прежде всего уберите все, что нас подслушивает и записывает. Разговор слишком серьезный, и любая утечка его содержания может для вас плохо кончиться.

Лайт уверил его, что в лаборатории никогда никого не подслушивают и ничего тайно не записывают. Поэтому убирать нечего и Гудимен может говорить совершенно спокойно.

Привычное недоверие ко всем и ко всему заставило Гудимена внимательно оглядеть комнату, заглянуть в глаза Лайту, и только после этого он хмуро улыбнулся:

– Ладно, док, верю. Коротко говоря, дело в том, что вы должны на какой-то срок перебраться ко мне, в «Храм херувимов».

Предложение было столь неожиданным и сделано таким безапелляционным тоном, что Лайт вначале растерялся и лишь потом рассердился:

– С какой стати я поеду в ваше логово? Если вам там скучно, наймите шутов из числа ваших ангелов. А я для такой роли не гожусь. Можете считать разговор оконченным.

– Вы поедете, док. Или… вас увезут мои ребята, И не бурлите. Вы должны уехать, если хотите выжить. Понятно?

– Нет, не понятно. И как бы вы мне ни угрожали, я к вам не поеду.

– Да не угрожаю я вам, болван вы этакий! Спасти вас хочу! Если сами не хотите выжить, то я заставлю вас… – Гудимен молча зашагал из угла в угол, подбирая психологическую мотивировку своему требованию. – За свою работу вы не взяли у меня никакого гонорара. А я в долгу никогда не оставался. И я утащу вас из этого пекла, как бы вы ни брыкались.

– Я знаю, Гудимен, что вы способны на все. Но пока вы не объясните мне, от чего хотите меня спасти, я буду сопротивляться всеми средствами.

Гудимен долго и яростно грыз толстую сигару.

– Вы можете молчать, док? Я имею в виду наш разговор. Могу я быть уверенным, что вы не проболтаетесь?

– Я не выпытываю у вас никаких ваших секретов. Меня они не интересуют. Но пока я не узнаю, что мне угрожает, я никуда не поеду. И можете убираться в свою преисподнюю. А ваших ребят, если они появятся вблизи, я встречу, как они того заслуживают.

– Глупый вы человек, док, – с тяжелым вздохом сказал Гудимен. И добавил после некоторого раздумья: – Будет большая заваруха, док. С большой кровью. Со всяким все может случиться. А мне не хочется, чтобы с вами что-нибудь случилось…

Лайт уловил в тоне своего пациента неподдельную озабоченность и понял, что за его словами скрывается нечто очень серьезное, может быть самое серьезное из того, что ему приходилось слышать.

– Если вы говорите о войне, то это не ново. Войну предсказывали задолго до вашего рождения. Но еще не родился человек, который мог бы назвать день и час, когда она начнется.

– Не о войне речь, док.

– Опять вы заговорили загадками. Какая еще может быть заваруха?

– Большая… Будет много огня, и никто не знает, сколько людей, вроде вас, спишут со счета.

В голосе Гудимена все явственней звучали интонации не то печали, не то сожаления о том, что произойдет. И на Лайта он смотрел с тоской.

– Не могу понять, Гудимен, почему вы так заинтересованы в моем спасении? Какая вам выгода от того, буду ли я жить или меня спишут со счета?

Этот вопрос, видимо, был очень неприятен Гудимену. Он поморщился и с трудом выдавил из себя улыбку.

– Старею, док… Сам понять не могу… Действительно, какая мне прибыль? Никакой. А выжить вас заставлю… Нельзя, чтобы такие люди, как вы, зря пропадали.

– А чтобы другие пропадали – можно?

Гудимен выплюнул на пол разжеванную сигару, достал новую, долго ее обрезал и не говорил ни слова. Лайт еще не видел голограммы, которую в эти минуты записывала Минерва, но и без нее кой о чем начал догадываться.

– Что же вы молчите, Гудимен? Мне почему-то кажется, что вы мне доверяете. Если я не ошибаюсь, почему бы вам не рассказать мне все, со всей откровенностью?

– Доверять-то я вам доверию, но вы многого захотели, док. По правде говоря, не с кем мне разговаривать, док, совсем не с кем… Никогда раньше со мной этого не было, чтобы хотелось поговорить… Старею, док… И всякие мысли лезут. Черт их знает, откуда они берутся… Кому нужна эта заваруха? Мне не нужна… И без нее жизнь коротка, а тут еще…

Гудимен сам удивился тому, что говорит, вскочил с кресла, походил по комнате, покачал головой.

– А вы не бойтесь, Нил, говорите. Я никому вас не выдам. – Лайт впервые назвал Гудимена по имени, и тот от неожиданности остановился.

– Не боюсь я, док. Никого! И плевать мне на то – выдадите меня или нет. Говорю, что хочу. И никого не боюсь, – повторил он, словно прислушиваясь к своим ощущениям и убедившись, что действительно не боится.

– А если не боитесь, почему скрываете от меня? Какая заваруха? Откуда вы о ней узнали?

– Откуда, – усмехнулся Гудимен. – Сам я ее заварил, как же мне о ней не знать? Не по своей воле, док, не по своей, – торопливо добавил он, – Есть господа, которые приказывают, а мое дело…

– Вот уж не думал, что вам кто-нибудь может приказывать. При вашей-то силе. И парней у вас целая армия, и корабли, и оружие. Врете вы, Нил.

– Глупый вы человек, док. Разве у меня сила? Да если бы те захотели, прихлопнули бы меня со всеми ребятами в один час. У них войска, полиция и оружие не в пример моему.

– О президенте говорите? Он, что ли, приказывает вам заваруху учинить?

Гудимен засмеялся и опять мотнул головой:

– Ну и чудак вы, док! Президент… Да его первого и хлопнут… И этих, которые в парламенте околачиваются, – туда же, в одну кучу.

Лайт почувствовал, как бледнеет. Гудимен не врал. Что-то поистине страшное вставало за его косноязычной речью – какой-то чудовищный заговор против правительства, против конституции, против всего порядка в стране. Он прав, когда говорит о большой крови.

– Послушайте меня внимательно, Нил. Я вам верю. Верю, что вам вовсе не хочется затевать то, что вы называете заварухой. Верю, что какие-то другие силы заставляют вас идти на большую кровь. Но вы же мне сами сказали, что никого не боитесь. Почему бы вам не отказаться? Наверно, есть у вас еще время, чтобы предотвратить бойню.

– Как это предотвратить? – очень удивился Гудимен.

– Очень просто. То, что вы рассказали мне, только поподробней, расскажите всему миру. Укажите факты – когда, где, кто. Прислушаются все: и президент, и парламент, и все люди на свете. Кому охота умирать? Пока президент жив, он все может. Он главнокомандующий. Прикажет – и армия сотрет тех господ, которые вам приказывают.

– Наивный вы человек, док, – снова рассмеялся Гудимен. – Сотрет… Сколько президентов они уже стерли, а их и пальцем не тронули. На них все государство держится, промышленность, финансы… Вы когда-нибудь слышали о таких, как Кокер, Боулз? Они и меня раздавят, как комара.

– Преувеличиваете, Нил. Были бы они так всесильны, не обращались бы к вам за помощью. Без вас ничего у них не выйдет. От кого вы приказ получили? С кем из главных господ разговаривали?

– Никого из боссов не видел и знать их не знаю. Догадываюсь. Но не знаю. Ничем доказать не могу. Командуют мной, а сами – в тени.

– Вот видите! Значит, боятся в открытую выступить! За чужую спину прячутся. А вы перед ними трясетесь.

– Да не трясусь я, сколько раз вам говорить! – Почему-то очень задевало Гудимена обвинение в трусости. – Сказал, что никого не боюсь, значит, не боюсь. А они боятся – это вы верно заметили. Очень боятся, гады…

– Вот и нужно сорвать их план. Зачем вам, Нил, посылать людей на убой? Если бы даже вам удалось убрать и президента и парламент, потом все равно на вас же все и свалят, вас же те боссы и прикончат. В любом случае…

Знакомые мысли, высказанные посторонним человеком, обрели прежнюю убедительность и заставили Гудимена надолго задуматься.

– А если вы спасете страну от гражданской войны, от гибели, – продолжал Лайт, – героем станете. Молиться на вас будут.

Анализируя потом голографическую запись этой беседы, Лайт и Милз видели, как ожесточенно боролись противоположные мысли и чувства у Гудимена. Разноцветные волны сталкивались, перемешивались, создавая невиданное сочетание красок. По менявшимся конфигурациям линий видно было, как брало верх то одно, то другое умозаключение. Но в этой борьбе меньше всего принимали участие отрицательные эмоции – ни одной из них не удавалось создать однотонный фон.

– А как вы это представляете себе практически? – с насмешливой улыбкой спросил Гудимен.

– У вас, наверно, есть какой-нибудь знакомый журналист, который за такую сенсацию душу продаст. Пригласите его, но не предупреждайте, конечно, о том, против кого вы будете выступать. Намекните в общих чертах, и он все организует. Выступите по глобальному вещанию, и слушать вас будет весь мир. А когда подробно расскажете все, правительство всполошится, и народ, и армия. Все их планы сорвутся, уверяю вас.

– Не дадут мне всего сказать, – серьезно возразил Гудимен. – Мне и места подходящего не найти…

– Можете говорить из лаборатории.

– Этого еще не хватало! Вы уж не суйтесь, док, без вас обойдусь. И чтобы никому ни слова о нашем разговоре. Мало ли что я болтаю. Вы – в стороне.

– Если не заговорите вы, выступлю я. Расскажу все, что услышал от вас.

Гудимен не скрыл испуга.

– Совсем спятили, док! – сердито рявкнул он. – Я спасти вас хочу, а вы… Совсем спятили.

– Но спасти меня и всех вы можете только обратившись к людям. Другого пути нет, И если вы струсите, расскажу я, чего бы это мне ни стоило.

Гудимен озирался, как человек, загнанный в угол. Такого поворота событий он не ожидал. И разговора, даже похожего, затевать не собирался, когда летел в эту чертову лабораторию. По лицу Лайта он видел, что чудаковатый доктор словами не бросается – говорит, что выступит, так и сделает.

– Ладно, док… Я еще подумаю, как это половчее обставить.

– Подумаете или передумаете?

– Нет, не передумаю.

Много позднее, когда специальная Верховная комиссия, созданная для расследования несостоявшегося «преступления века», опросила 122 418 свидетелей и выпустила для всеобщего ознакомления 3466 кассет с изобразительным материалом и сопроводительным текстом, все прояснилось.

Подводя итоги многомесячной работы, председатель комиссии заслуженный генерал в отставке Томас Боулз четко и деловито заявил миллиардам телезрителей:

– Мы сделали все, что в человеческих силах, чтобы из горы слухов, домыслов и прямой клеветы, выгодной врагам государства, выделить единственное и полновесное зерно истины. Успеху нашей работы не могли помешать ни козни горстки смутьянов, ни непредвиденные несчастные случаи. Весьма прискорбно, что сбившаяся с курса неопознанная ракета столкнулась с так называемым «Храмом херувимов» и эта космическая катастрофа не позволила нам допросить единственного виновника грандиозной мистификации, получившей пугающее и смехотворное название «заговора против конституции». Поэтому осталось не до конца выясненным, что именно заставило незаконного владельца «Храма херувимов», некоего Нила Гудимена, выступить со своим печально знаменитым интервью. Однако существенного значения для следствия это обстоятельство не имело.

Вы были свидетелями того, как один за другим превращались в мыльные пузыри так называемые факты, которыми Гудимен пытался обосновать свою версию заговора. На том космодроме, где будто бы находились ракеты, предназначенные для разрушения столицы, прибывшие туда специалисты не нашли никаких летательных аппаратов.

Указанные Гудименом «хранилища оружия», будто бы подготовленные ко дню переворота, оказались обычными складами товаров старейшей и солиднейшей фирмы, уже более двухсот лет торгующей всем, что необходимо отдельным гражданам и государствам для самообороны.

Комиссия опросила более ста двадцати тысяч участников предполагавшегося марша, и все они под присягой подтвердили, что никакого намерения штурмовать правительственные здания у них не было. Они не исключали возможности стычек между «левейшими» и «правейшими», но справедливо подчеркивали свое освященное демократией право – идти, куда хочешь, кричать, что хочешь, и драться, с кем хочешь.

Очень ценные сведения о психическом состоянии Гудимена дал близко его знавший, искренний и откровенный Тэди Берч. Из его показаний можно сделать безусловный вывод, что Гудимен был патологической личностью, склонной к галлюцинациям и немотивированным эксцессам. Достаточно вескими были соображения Тэди Берча о возможной многолетней связи Гудимена с органами разведки одного иностранного государства.

К сожалению, этот допрос оказался незавершенным, так как серия случайных смертей, последовавшая за катастрофой в «Храме херувимов», не обошла Берча и многих других свидетелей, близко знакомых с Гудименом. Но и эти помехи не могли отразиться на сложившихся, безупречно аргументированных выводах комиссии. А вывод этот ясен всякому непредубежденному человеку: безумная попытка психически неполноценного одиночки посеять панику в нашем обществе не могла не потерпеть фиаско. «Заговор» Гудимена еще раз подтвердил прочность и несокрушимость нашей демократии.

Гудимен не собирался умирать. Он по-прежнему трезво оценивал, во что может вылиться гнев «клиента» после публичного разоблачения подготовленной операции. Но мысль доктора Лайта о спасительной силе всенародного возмущения, которое должно изолировать заговорщиков, казалась ему все более соблазнительной. К тому же он не хотел, да и не мог назвать ничьих имен. Никто лично задет не будет и не станет себя обнаруживать выступлением против Гудимена. Придется им примириться с провалом преступной затеи. Они наверняка постараются рассчитаться с ним через какое-то время… Ну что ж, нужно будет утроить осторожность…

А все, что он скажет телезрителям, будет неопровержимо. Каждый сможет своими глазами увидеть и ракеты, нацеленные на правительственный центр, и оружие, подготовленное для массового применения, и по минутам расписанный план марша… Правительство не сможет не оценить той смертельной угрозы, которую отвел от него Гудимен.

Можно было бы сделать другую, менее опасную попытку предотвращения – оповестить анонимным донесением органы национальной безопасности. Но Гудимен был уверен, что его «клиент» – не чужой человек для главных охранников государства. Многолетний опыт подсказывал ему, что в высших сферах, как на маскараде, никогда не знаешь, кого увидишь, когда сорвешь маску.

Мелькала и другая мысль: а на кой черт понадобилось ему бросаться под колеса этой уже запущенной машины? Пусть взрывают, переворачивают все вверх дном, а он отсидится в своем «Хе-хе» и как-нибудь выкрутится. Мысль была старая, хорошо продуманная еще до первой поездки в лабораторию, но что-то сейчас мешало ей утвердиться.

Раньше Гудимен никогда не задумывался над последствиями той или иной операции. Была бы лишь гарантирована ее выгода. А сколько человек при этом погибнет, как скажется его выгода на судьбах других людей – таких неуместных мыслей и в помине не было. «Вы всех ненавидите, и все вас ненавидят…» Эти слова Лайта часто приходили на память, и, хотя смысла в них не было никакого, почему-то отвязаться от них было трудно.

«То, что меня ненавидят, – рассуждал Гудимен, – наплевать. А вот почему я ненавижу? Когда боролся с Питом, иначе нельзя было: кто-то кого-то должен был сожрать. А теперь?.. Денег на две жизни хватит… Чего мне не хватает?.. Не те уже годы – пора бы от синдиката отчалить. Пора отдохнуть и подумать. Никогда на это не хватало времени. А о чем, собственно, думать?»

Гудимен по заведенному порядку выслушивал своих помощников и ошарашивал их неожиданными высказываниями:

– А что, Тэди, если нам все же отказаться от этой сделки?

– Как это – отказаться? – испуганно переспрашивал Берч. – Все на взводе. Осталось два дня… И аванс получен… О чем ты говоришь, Нил?

– Аванс… У правительства можно отхватить куш пожирней, если раскрыть перед ним все карты. А так ведь… Мы начнем, а чем все кончится?.. Ты думаешь уцелеть?

– Не знаю, Нил, – окончательно сбитый с толку, бормотал Тэди. – Как прикажешь. Можно и назад повернуть… Времени мало осталось… И ракеты на месте.

– Какой заряд у этих ракет?

– Откуда мне знать? Доставили готовенькими. С виду – обыкновенные, пассажирские. А что у них там, какая начинка – кто ее знает… С клиентом лучше не шутить, Нил, – сила у него ой-ой!

– Пошутил я, Тэди. Иди и забудь о разговоре.

Гудимен колебался до последнего дня. Это было видно по голограмме, за которой непрерывно следила Минерва.

– Инстинктивный комплекс еще не перестроился после произведенной операции, – докладывала она. – Старые нарушенные связи между отдельными структурами еще не заменены новыми. Высвечиваются разрозненные, быстро меняющиеся эмоции, но эффект их воздействия на общую картину психической деятельности очень непродолжителен. Фон меняется ежеминутно. Появляются и исчезают: решимость, неуверенность, тоска, надежда, злость, отчаяние и множество других полутонов. Подкорковые нейронные группы перестали решающим образом влиять на склад мыслей, как это было до операции. Активность коры резко возросла. И частота и мощность импульсов, образующих мысли, подтверждают, что Гудимен напряженно думает. Но вместе с крушением комплекса отрицательных эмоций развалились стереотипы умозаключений. Рухнуло все, что определяло поведение Гудимена на протяжении многих десятилетий. Поэтому и на ступенях Инта – разброд, отсутствие последовательности и стабильности выводов.

Ученые никогда еще так не волновались, как теперь, ожидая, выполнит ли Гудимен обещание или струсит. Если Гудимен не врал, а в этом их убеждали все данные голограммы, то речь шла о национальной катастрофе. А вдруг он передумает? Нужно что-то предпринять. Обратиться к президенту? Но как к нему пробиться? Хватит ли времени? Выступить по телевидению? Но какая компания даст время для такого, ничем не подкрепленного заявления? Кто им поверит? Их просто сочтут сошедшими с ума.

Лайт решил связаться с Гудименом. Но разговор не состоялся из-за вмешательства Минервы.

– Гудимен пришел к твердому решению, – провозгласила она, показывая сложную композицию четких линий, образовавшуюся на высшей для гангстера ступени Инта. – Мысли прошли многократный логический контроль и сложились в нечто окончательно продуманное.

– Но то ли это «нечто», которое мы ждем? – спросил Милз.

– По всей видимости, именно то. Взгляните на эмоциональный фон. Ничем не замутненная решимость. Никаких признаков колебаний. И главное – вот этот голубоватый оттенок – цвет появившегося и совершенно чуждого, прежнему Гудимену бескорыстия.

– Убедительно, – удовлетворенно сказал Лайт. – Я уверен, Бобби, что он выступит.

Фреда Биллинга Гудимен запомнил после его первой передачи о Силвере. Если бы не этот журналист, может быть, Гудимен до сих пор ходил бы на протезах. Судя по всему, он из тех парней, которые не упустят случая оглушить телезрителей новой сенсацией.

Гудимен не ошибся. Стоило ему связаться с Биллингом и намекнуть ему на особую важность сообщения, которое он хочет сделать, как Фред без промедления примчался со всей аппаратурой.

Уже само по себе посещение таинственного «Хе-хе», куда ни один журналист не мог проникнуть после его освящения преподобным патером Фугасом, сулило Биллингу немало интересного. Но еще более заманчивым было имя самого Гудимена – всем известного и никем не уличенного патриарха могущественной корпорации гангстеров. Если даже он только появится на экранах широкого вещания и скажет несколько слов, Фред восстановит свою репутацию самого оперативного и пробивного репортера.

После того как эпопея Силвера трагически закончилась и Биллинг использовал ее во всех мыслимых жанрах, его популярность стала быстро падать. Многие телезрители, чьи надежды на приобретение новых конечностей он сначала возбудил, а потом рассеял, вообще отказывались его лицезреть, и компания вновь перевела его на третьестепенные роли добытчика обычной уголовной хроники. И вдруг такое везенье!

– Вот что, парень, – сразу же приступил к делу Гудимен. – Ты, конечно, слышал о моем бизнесе.

Фред неопределенно пожал плечами, словно бы и соглашаясь и в то же время выражая непонимание о каком бизнесе говорит Гудимен.

– Так вот… Все, что я делал до сих пор, – детские игры по сравнению с тем, что я должен выкинуть завтра. Понятно?

Тут уж Биллинг, не кривя душой, выразил полное непонимание.

– Что именно должно произойти, – продолжал Гудимен, – я скажу, как только ты подключишь меня в сеть. Но имей в виду: меня должны услышать все – и президент, и народ. Иначе худо будет и мне, и тебе. Решился я на этот разговор, потому что бизнес мой мне надоел… Пропала охота… А мысль о завтрашнем спектакле я просто не могу переварить.

– Будь спокоен, Нил! – поспешил подбодрить его Биллинг. – Услышит весь мир. Только ты мне помоги. Как подать тебя? Чем привлечь внимание? Несколько вступительных слов.

– А не может так случиться, что нам заткнут рот, как только я заговорю?

– Что ты, Нил! – возмутился Биллинг. – Забыл, где живешь? Говори, что хочешь, – свобода слова тебе гарантирована.

– Скажи… Скажи, что я раскрываю заговор против правительства и конституции.

Биллинг вылупил глаза и потерял способность членораздельной речи:

– Заг… ты… против… Ты не шутишь, Нил?

– Некогда мне шутить. Время бежит. Начинай свою музыку, и чтобы все было в лучшем виде.

Дрожащими пальцами Биллинг сводил секторы оптитрона, налаживая прямую связь со студией.

– Вниманию всех! Говорит Фред Биллинг. Это касается всех! Слушайте все! Говорит Фред Биллинг! Начинаю интервью с Нилом Гудименом. Смотрите все! На экране сам Нил Гудимен. Он раскрывает заговор! Смотрите и слушайте все! Пожалуйста, Нил. На вас смотрит страна.

– Прежде всего, – начал Гудимен, – требую, чтобы силы полиции были наготове для того, чтобы они могли сейчас же, по ходу моего сообщения, проверять факт за фактом.

На круговом проекторе своего кабинета Гудимен мог видеть не только себя, расположившегося в кресле с высоко задранными ногами, но и толпы людей на разных уровнях городов, стада машин, остановивших свой бег, и даже отдельные испуганные лица, глядевшие в одну точку. Всех приковали к себе экраны и зычный, излучавший профессиональный восторг и неподдельную тревогу голос Фреда Биллинга.

– Если не будут приняты срочные меры, – продолжал Гудимен, разглядывая кончик своей сигары, – завтра в восемнадцать тридцать на резиденции президента, парламента и правительства обрушатся ракеты с зарядами достаточной мощности, чтобы от этих объектов осталась одна воронка. Обнаружить приближение ракет и перехватить их будет невозможно по той простой причине, что они находятся рядом с нами и для полета им нужны мгновения.

– Прости, Нил, – заискивающе прервал его Биллинг. – Но не объяснишь ли ты нашей аудитории, откуда у тебя такие сведения. Все, что ты говоришь, звучит так неправдоподобно, что могут подумать, не разыгрываем ли мы с тобой какую-нибудь рекламную сценку ужаса.

– Не мешай мне своими глупыми вопросами, – рассердился Гудимен. – Я скажу все в свое время. А кто думает, что это сценка ужаса, пусть немного подождет. Сейчас для сведения всех господ, охраняющих безопасность нашего государства, я продемонстрирую один документ.

Гудимен нажал кнопку, и все увидели стереоскопическую схему с обозначенными на ней географическими пунктами и условными значками.

– Если сюда, – Гудимен ткнул указкой в коричневое пятнышко, похожее на невинную родинку, – отправятся те, кому положено заниматься охраной порядка, то они обнаружат скромный частный космодром и на нем два готовых к полету самых обыкновенных пассажирских корабля. Но пусть господа ведут себя поосторожней. Под стандартной оболочкой этих кораблей скрываются боевые ракеты, уже нацеленные на указанные мной объекты и только ожидающие последней команды.

Телезрители увидели, как с баз федеральной полиции взвились машины специального назначения.

– Пока эти ребята будут возиться с ракетами, я рекомендовал бы другим отрядам посетить следующие пункты. – Гудимен неторопливо водил указкой по схеме, отчетливо называя округа, улицы, дома. – Здесь они обнаружат запасы оружия, которых вполне хватит для выяснения отношений между сотнями тысяч разномыслящих граждан.

Еще десяток полицейских машин рванулись по указанным Гудименом адресам.

Теперь уже без преувеличения можно было утверждать, что вся страна, а с нею и весь мир следили за событиями, одновременно отражавшимися на бесчисленных экранах. Приближенные на расстояние протянутой руки, излучавшие звуки, цвета и запахи, изображения превращали каждого зрителя в непосредственного участника никогда не виданной операции по спасению государства.

Наиболее уравновешенные наблюдатели немедленно откликнулись, как только тотализаторы стали принимать ставки на пари: блеф все это или правда? Успеют ли разрядить ракеты, или они взлетят раньше? Сколько, кто и кому уплатил за организацию заговора? Как вознаградит правительство Гудимена за предотвращение катастрофы?

Генерал Боулз, которого передача Биллинга застала в домашнем бассейне, даже не вылез из воды. Он подплыл к одной из плит розового мрамора, окаймлявших уголок отдыха, уселся в мягкий, непотопляемый шезлонг и с каменным лицом вгляделся в ораторствующего Гудимена. Послушав его несколько минут, он мокрыми, но твердыми пальцами нажал две клавиши, чуть заметные среди прожилок мрамора, и в открывшейся нише увидел на экране тех, кто ему был нужен. Он знал, что они не могли не подключиться к нему именно сейчас.

Кроме Боулза и Кокера только четыре человека знали все – что, где и когда должно произойти завтра. Только они участвовали в разработке графика операции, и только в их руках были те реальные силы армии, авиации и флота, которым предстояло спасти нацию от распада и порабощения.

– Коктейль отменяется, – очень спокойно сказал Боулз. – У тебя, Энди, есть еще минут пять, чтобы расколоть орешки.

– Уже сделано, Том, – так же бесстрастно ответил Энди с генеральскими звездами на петлицах.

– Пора кончать и с летающей скорлупой, – сказал Боулз.

– Я тоже так думаю, – не раздумывая, согласился Энди.

Остальные участники совещания дружно кивнули в знак своей полной солидарности.

– Полезно выразить нашу поддержку президенту, – добавил один из них, в штатской одежде и военной властностью в глазах.

Никто не возразил. Совещание было окончено.

– Многим из вас известно, – продолжал Гудимен, – что на завтра назначен грандиозный марш «левейших» и «правейших» к административным и правительственным центрам. Участвовать в нем будут около двухсот тысяч машин. Среди них и должно распылиться, то оружие, которое сейчас будет обнаружено. Налет ракет должен состояться после того, как столкновения между участниками марша примут характер кровопролитного сражения. А после уничтожения правительства это сражение перерастет в гражданскую войну.

Гудимен затянулся сигарным дымом и помолчал, как бы любуясь эффектом последних слов. Биллинг немедленно воспользовался паузой:

– Извини, Нил, но ты уже и так напугал миллиарды наших слушателей. Они штурмуют студию, требуя ответа на вопросы: откуда все это тебе известно? И второй: кто возглавляет разоблаченный тобой заговор?

– На оба вопроса я ответить не смогу, – признался Гудимен. – Но попробую навести напуганных слушателей на некоторые мысли. Сейчас я включу запись двух разговоров, сделанную не так давно. После того как мы ее прослушаем…

Это были последние слова Гудимена. Яркая вспышка взрыва заполнила экраны. Все замолкло, Долго рассеивался дым. Потом на фоне черного неба можно было еще некоторое время видеть отдельные раскаленные обломки.

А еще через несколько минут выступил президент. Он призвал соотечественников сохранять порядок и доверие к правительству. Он заверил, что немедленно, создаст авторитетнейшую комиссию, которая детальнейшим образом расследует все обстоятельства тех поразительных сообщений и событий, свидетелем которых стало человечество. Он выразил уверенность, что народ узнает всю правду, только правду и ничего, кроме правды.

Лайт и Милз, только что с просветленными лицами следившие за речью Гудимена, были потрясены взрывом, будто он произошел не в космосе, а в их подводной лаборатории.

– Я убил его, Бобби, – прошептал Лайт, когда все кончилось. – Я убил его, – повторил он. – Если бы я не уговорил его…

– Перестань, Гарри! – резко оборвал его Милз. – Сейчас же перестань внушать себе дурацкие мысли. Он погиб, как герой, а не как гангстер. Мы знали, на что идем. Минерва предупреждала, что он не сможет выжить в том бедламе, к которому привык с детства.

– Все это так, Бобби… Но я потерял перспективу. Неужели это наше дело – чинить мозги отдельным уродам?

В последнее время Лайта часто поражали такие болезненные приступы сомнения. Хотя Милз знал, что они преходящи и потом заставляют Гарри работать еще азартней, но привыкнуть к ним он не мог и нервничал сам.

– Судьба Гудимена, – рассудительно пояснял он, – хороший урок, из которого мы должны извлечь практические выводы. Только счастливый случай позволил нам вмешаться в ход событий. Но после этого ничего не изменилось. Злодеи, которые пытались с помощью Гудимена вызвать катастрофу, уцелели, остались неназванными и безнаказанными. Случайная осечка их не остановит. И никто из них не обратится к тебе за починкой мозгов.

– В чем ты меня хочешь убедить?

– Нужно закончить то, чего не успел сделать Гудимен, – разоблачить заговорщиков, показать людям, как огромна опасность, пока Земля начинена оружием.

– Ты даже не знаешь имен заговорщиков. У тебя никаких доказательств.

– У нас записи голограмм Гудимена, его признания, которые мы можем подтвердить под присягой. Мы передадим все материалы Всемирному Комитету Бдительности. Пусть узнает человечество…

– Нет! – решительно перебил его Лайт. – Я этим заниматься не буду. Втянуться в политическую возню, разоблачать, обвинять, просвещать обывательские мозги – это означало бы отказаться от цели, от всего, чему мы посвятили свою жизнь. Если ты считаешь полезным, – мягко добавил он, – связывайся, с кем хочешь, но меня избавь. И еще одно… Очень прошу тебя, не бросай работы над чевом, не оставляй меня одного.

Прозвучавшая в последних словах необычная для Лайта интонация мольбы растрогала Милза.

– Что ты, Гарри! Я всегда буду с тобой. Но нам надо ускорить движение вперед. Мы топчемся на месте и можем оказаться в цейтноте.

– Не будем сейчас об этом, Бобби. Мой Инт на нуле.

Это означало, что Лайт действительно предельно устал и займется поисками Рэти.

Арт Зюдер проснулся, разбуженный тишиной. Все звуки, жившие в его огромной квартире, звуки, к которым он успел крепко привыкнуть, исчезли. Открыв глаза, Арт увидел испуганное лицо жены, – и она проснулась по той же причине. Арт хотел притвориться спящим, чтобы отдалить объяснение, но это было бы слишком очевидной глупостью.

– Они пунктуальны, как всегда, – сказал Арт старательно спокойным голосом.

– Тебя уволили? – спросила Лиз.

– Наша фирма никого не увольняет. Она переводит в резерв.

– Мне плевать на то, как это называется. Но почему ты меня не предупредил?

– Я не думал, что счет иссякнет так быстро. Да и что бы изменилось?

– Ничего, – сказала Лиз и пошла в ванную.

– Не выбрасывай пижаму, – напомнил ей Арт.

Лиз остановилась в дверях и пошатнулась, как будто его слова ударили ее по затылку. Она не ожидала, что катастрофические последствия наступившей тишины скажутся так скоро.

Как и у всех благополучных людей, примыкавших к служащим высшего ранга, никакого запаса белья и одежды у Зюдеров не было. Автоматические поставщики фирмы «Уандей корпорейшн», смонтированные во всех домах первой и второй категории, располагались тут же, в квартирах абонентов, и круглые сутки демонстрировали богатейший ассортимент пижам и простынь, халатов и костюмов, пальто и шляп. На любой вкус и за любую цену. Достаточно было нажать соответствующую кнопку и взять все, что нужно. Лишь бы стоимость приглянувшихся вещей не превысила суммы, лежащей на текущем счете.

Все, что выпускала «УК», было рассчитано на однодневное пользование. Дата выпуска, которой фирма украшала все свои изделия, исключала возможность повторного их применения. Каждый встречный мог по дате определить, насколько вы отстали от моды, а проще говоря – насколько плохи ваши дела.

Готовясь ко сну, потребитель со спокойной совестью выбрасывал в утилизатор все устаревшее за день и ложился спать, уверенный, что завтра сможет выбрать новое, свежее, только что, за ночь, вошедшее в моду.

Витрина-поставщик скрывалась в простенке гардеробной, декорированном под старинный платяной шкаф. Там она медленно двигалась сверху вниз – ярко освещенная, радующая глаз и притягивающая руки. Лиз подбежала к шкафу, распахнула дверцы, и глаза ее не могли бы стать более удивленными, даже если бы увидели привидение. Вместо движущейся витрины перед ней торчала одна-единственная полка.

Фирма «УК» не оставляла своих обанкротившихся клиентов нагишом. Она только лишала их возможности выбирать и надеяться на завтра. Лиз могла взять полный комплект одежды. Рядом лежал комплект для Арта. Все выглядело хотя и скромно, но прилично. Это была одежда неудачников. Носить ее придется не день и не два… И никакой надежды на смену.

Лиз рухнула на пол и зарыдала. Арт отыскал в ванной флакон оптимизирующего аэрозоля, поставил регулятор на отметку «душевный подъем», опрыскал голову Лиз, и она успокоилась – слезы высохли, руки перестали дрожать. На ее лице даже пробилась улыбка, гарантированная «эффектом оптимизоля». Где-то в недрах психики Лиз шла борьба между естественным горем и проникшими через слизистую носоглотки молекулами искусственной радости. Горе сдавалось не сразу, и радость выглядела довольно жалкой.

Арт стал деловито знакомиться с тем, что у них осталось. То, что остановились и замолчали автоматы-поставщики парфюмерных, фармацевтических и других фирм, его мало тронуло. Но вид кулинарной установки, поставлявшей завтраки, обеды, ужины, его огорчил. Еще вчера на уровне глаз скользили тарелочки с горячими и холодными закусками, с деликатесами, с напитками любой крепости и отменного вкуса. Все это испарилось. На подносе стояли две порции синтетических сосисок и две чашки с жидкостью, лишь цветом намекавшей на свои родственные отношения с кофе.

Арт знал, что фирма верна своему лозунгу: «Никто из работающих у нас не будет страдать от голода, даже потеряв работу». Глядя на сосиски, он подумал: «Не только от голода, но и от обжорства тоже». Впервые мелькнула у него мысль, что так называемая кухня, еще лет сто назад служившая предкам средством для изготовления пищи, вовсе не такая уж лишняя и смешная вещь, как это кажется сейчас, когда смотришь исторические фильмы.

Совсем, уж неприятный сюрприз преподнесла ему установка «Телепресс», каждые три часа выдававшая выпуск газеты, составленной по его индивидуальным запросам. Вместо привычного набора научных новостей на экране проплывала и таяла голая, ничем не сдобренная реклама новых вещей, только что выпущенных в продажу и вытеснивших то, что было необходимо несколько часов назад.

Из ванной донесся новый всплеск рыданий. Лиз обнаружила, что из десяти кранов, подававших воду, насыщенную разными солями и благовониями, действующими остались только два: для просто холодной и просто горячей. Бедняжка никак не могла примириться с лишениями, отбрасывавшими ее в те умопомрачительно далекие времена, которые в головке Лиз соседствовали с каменным веком. Хотя число кранов росло на ее глазах, но каждый новый становился таким же необходимым, как и все предыдущие. Она уже и представить себе не могла, как обойтись без воды «антарктической, ледниковой для освежения подмышек» или «душистой гейзерной для промывки ушей». И вдруг – «просто холодная»… Эта вода переполнила чашу страданий.

Арт еще раз подивился оперативности компьютеров, мгновенно сработавших по всем каналам, как только на его счете была зафиксирована цифра, близкая к нулю. Он усилил концентрацию оптимизоля до отметки «ликующий смех», прыснул жене прямо в лицо, и спустя пять секунд она уже хохотала, как в самые счастливые минуты своей жизни. А слезы отчаяния, оставшиеся на щеках, выглядели безобидной влагой, выжатой смехом. Правда, действие «оптимизоля» было кратковременным, и злоупотреблять им не рекомендовалось из-за происходивших попутно неурядиц в мозгу, но как бы там ни было, приступы горя он сбивал.

Взглянув на завтрак, Лиз вздрогнула и заявила, что уезжает к матери. «У тебя в резерве работа, – сказала она на прощанье, – пусть будет в резерве и жена».

Арт услышал, как взвыл мотор «Спинэля», на котором Лиз оторвалась от взлетной площадки. Свернув в магнитный тоннель «Восток – Запад 24-бис», она понеслась к своей мамаше.

Ничего неожиданного в этом не было. Именно потому, что Арт предвидел бегство жены, он и скрывал от нее увольнение, состоявшееся еще два месяца назад. Если бы он предупредил ее, она ушла бы раньше, зато он продержался бы значительно дольше. Только своими туалетами прикончила Лиз его счет за такой короткий срок. И не зря у него покачнулось сердце, когда она потянула с витрины последнюю модель вечерней набедренной повязки из трех лепестков.

Когда-то этих лепестков было восемь или даже двенадцать. Долгое время их модернизация шла за счет укорачивания. Потом, когда дальнейшее укорачивание перестало открывать что-нибудь новое, модельеры стали сокращать число лепестков. Сокращали по одному, и каждый раз приходилось выкладывать кучу денег. Наконец дошли до четырех лепестков, и казалось, что на этом процесс сокращения закончился. Но какой-то новатор с помощью компьютера рассчитал и сконструировал трехлепестковую набедрянку, и Лиз, разумеется, не могла устоять. Ради того, чтобы один раз появиться в этой, расшитой золотыми нитями, ничего не прикрывавшей повязке, она смахнула со счета две трети того, что на нем оставалось. Правда, она не знала, что новых поступлений не будет. Но если бы знала, то улетела бы к мамаше еще месяц назад…

В свое время отец Зюдера предупреждал сына, что точные науки – шаткая основа для благополучия. Слишком много людей теснилось в лабораториях, университетах, институтах – каждый второй взрослый человек топтался у научной кормушки, но только единицы пробивались к завидным должностям и окладам. Отец убеждал Арта заняться солидным бизнесом – профессией вечной и прибыльной. «Когда у тебя будет свое дело, – говорил он, – любой компьютер будет твоим слугой. Только от тебя будет зависеть, как далеко ты продвинешься. А всю эту ученую шайку электронные умники обязательно раздавят».

Арт не послушался и имел для этого веские основания. Уже в колледже он отличался трудолюбием, терпением и способностью видеть то, чего не замечали другие. Он специализировался в оптохимии, и его имя стало часто мелькать в экспресс-кассетах научно-исследовательского центра «ГЭД корпорейшн». Он приобрел вес в кругах специалистов и приличный счет в банке. Зюдер снимал квартиру второй категории на десятой горизонтали четыреста двенадцатого этажа и мог удовлетворять любые прихоти Лиз.

И все же отец оказался более дальновидным. Как только сформировалось поколение думающих машин, которые не только сами себя производили, но еще неустанно совершенствовали следующие поколения, большинство служителей науки почувствовали себя крайне неуютно. Подверглось коренной переоценке понятие научной работы. Еще недавно оно охватывало умение наблюдать и регистрировать факты, проводить эксперименты, сопоставлять и оспаривать чужие мысли. Даже способность открывать ранее открытое, но прочно забытое или улавливать чужие ошибки считалась проявлением творческой деятельности.

ДМ со всеми такими обязанностями справлялись гораздо быстрее, никогда не ошибались, на месте не топтались, на пустую болтовню, интриги и так называемую личную жизнь времени не тратили. Пришлось отлучить от науки многих почтенных людей с высокими степенями и званиями. Их несостоятельность стала очевидной. Само собой разумелось, что работа, которую способна выполнять бездушная машина, к творчеству никакого отношения иметь не может.

Часть бывших ученых стала успешно обслуживать ДМ, выполнять их несложные задания, уносить, подносить, сменять запасные детали, устранять все, что мешало им думать. Ученые были очень довольны. ДМ никогда не выходили из себя, были очень корректны, не говорили фразами, требовавшими усилий для понимания, не повышали голоса до оглушения и не снижали его до трудно прослушиваемого шепота.

Первое наступление думающих машин Зюдер выдержал. Проблемы, которые решал руководимый им отдел, были никому неведомы. Он и сам не знал, когда и какое открытие его ждет. Он имел максимальную трудовую нагрузку и беззаботно смотрел в будущее.

Потом в его отделе, несколько неожиданно, появились два очень симпатичных парня, обладавших могучим интеллектом ДМ и умелыми руками изощренных экспериментаторов. Зюдер не сразу догадался, что новички – те самые мэшин-мены, о которых ему рассказывал Торн, когда советовался, с чего начать. Он знал, что за прошедшие годы Торн высоко вознесся, а его мэшин-мены завоевали рынок. Зюдер не раз видел их на экранах, но всерьез не принимал. Даже от настойчивых требований Лиз обзавестись своим Диком, ставшим необходимой принадлежностью во многих знакомых семьях, он отмахивался, считая это блажью, очередной мимолетной модой.

Зюдер не сразу догадался, с кем имеет дело, еще потому, что использование мими было строго ограничено бытовой службой. Ни на заводы, ни в лаборатории им доступа не было. О том, что Торн тайно выпустил небольшую серию полноценных мэшин-менов, чтобы компенсировать ущемленность и недовольство, которыми сопровождалась его унизительная работа на Кокера, Зюдер, конечно, не знал. Мими-ученые были засекречены, имели имена и фамилии. Ни один журналист не пронюхал об их рождении.

Новые помощники Зюдеру понравились. Их неутомимость, постоянная готовность провернуть колоссальную работу за короткий срок, поразительная понятливость и феноменальная память – все сделало из них незаменимых сотрудников. Они быстро освоили тематику отдела и стали решать задачи, даже подступа к которым Зюдер еще не видел. Они нашли выход из многих тупиков, в которые завела его фантазия, и открыли простор для многих новых интересных идей.

Но работать над этими идеями Зюдеру не пришлось. Вскоре он получил извещение, что фирма горячо благодарит его за многолетний труд, но, к сожалению, больше в его услугах не нуждается и переводит в резерв. Так называлась почетная отставка, сохранявшая за уволенным некоторые материальные блага, а за фирмой – право в случае необходимости вновь привлечь ценного работника к служебным обязанностям. Хотя случаев вызова из резерва не наблюдалось, иллюзия надежды оставалась.

Удар был неожиданным и потому особенно болезненным. Само по себе увольнение работника, ставшего лишним, Зюдер считал естественным и неизбежным следствием технического прогресса. Он сочувствовал своим коллегам, получившим такие же извещения ранее, но никогда не сомневался в справедливости решений управления персоналом корпорации. Когда это случилось с ним, он остался в уверенности, что пал жертвой недоразумения.

С немалым трудом удалось Зюдеру связаться с Торном. Президент «Мэшин-мен компани», тесно связанной с «ГЭД», был окружен кордоном мими-секретарей, очень внимательных, вежливых, но не находивших возможности устроить свидание своего чрезмерно занятого шефа с уволенным ученым. Все же Торну удалось выкроить время, и они встретились по оптитрону.

На Зюдера смотрели знакомые глаза незнакомого человека. Все изменилось в Торне – и посадка высокомерно откинутой головы, и высокий лоб, разлинованный глубокими морщинами, и крепко сжатые, разучившиеся улыбаться губы.

В правом углу экрана выпячивался циферблат, по которому прыгала секундная стрелка. Минутная – передвигалась от нуля, когда начался разговор, к красной черте, когда он должен был закончиться. Всего было отмерено шесть минут. Обычно лимит для таких переговоров не превышал пяти, но на встречу со старым приятелем, когда-то давшим хороший совет, Торн накинул лишнюю минуту.

Они обменялись приветствиями, и Зюдер, стараясь не смотреть на секундную стрелку, начал излагать суть того печального недоразумения, которое привело к его увольнению. Но Торн его сразу же прервал:

– Мне все известно, Арт. Перед нашим разговором я получил исчерпывающую информацию. Что тебя удивляет?

– Видишь ли, Дэви, твои парни, которые остались в отделе, отличные работники.

– Лишние слова, Арт. По сводкам контрольного бюро последние недели они работали за тебя.

– Они развивали мои идеи и решали задачи, мной поставленные. В результате открылись новые перспективы…

– Арт! Ты знаешь, что я не специалист в твоей области. Мне нужно либо доверять ДМ, либо закрывать лавочку. К моменту, когда управление персоналом приняло решение, не было зарегистрировано ни одной выдвинутой тобой темы.

– Но я ведь только начал нащупывать новые пути. Так быстро это не делается…

– К сожалению, Арт! К сожалению, ты прав: так быстро, как это сейчас требуется, мы с тобой уже работать не можем. Я рад, что ты осознал эту грустную истину. Займись чем-нибудь более подходящим. У меня есть место, на которое нужен человек. Мими, привлеченные мной к науке, испытывают постоянный информационный голод. Знания – их насущный хлеб. Поставляет им этот хлеб ДМ. Но она никак не может отсеять полезное от вредного. Если бы ты согласился контролировать информационный поток…

– Никогда никого не контролировал, Дэви. Я – ученый, а не надзиратель.

– Как хочешь, Арт, как хочешь. Ты волен выбирать. Фирма никогда не ограничивала свободы твоих действий. Если передумаешь, сообщи.

Минутная стрелка проскочила последний промежуток, отделявший ее от красной черты. Зюдер успел услышать прощальные слова, и связь прервалась.

Оставшись в опустевшей квартире, Зюдер с тоской взглянул на огни табло Информационного центра, впервые погасшие за последние пять лет. В длинные часы свободного времени он привык обращаться к центру за помощью – требовал тексты давно забытых бумажных книг, хранившихся в неведомых тайниках, нужные кассеты, законсервированные изображения разных событий.

Фирма прилагала все усилия, чтобы ее сотрудники использовали свободное от работы время по прямому назначению – увлекались играми и зрелищами, приковывались к стенам телекомнат. Но Зюдер предпочитал читать и думать. И еще задолго до увольнения у него стали складываться мысли, не имевшие даже отдаленного отношения к оптохимии.

Сейчас ему особенно не хватало услуг Информцентра, но они кончились вместе со всеми другими услугами.

Неожиданно раздался мелодичный женский голос: «Покидая сегодня квартиру, не забудьте взять с собой все личное. К сожалению, очередной взнос. будет вам не по средствам. Ближайшие мини-приюты находятся…» И дикторша отбарабанила несколько адресов фирменных ночлежек, где за доступную плату можно было снять этакий персональный гробик, площадью в четыре квадратных метра, с окном в нарисованное небо и кроватью, автоматически превращавшейся в стол, стул и даже в шкаф.

После провала заговора и гибели Гудимена Милз настоял, чтобы голограммы Кокера, Боулза и Торна были взяты под непрерывный контроль. Даже сны их фиксировались и в случае необходимости могли предстать для обозрения. Одна из ДМ, входивших в систему Минервы, только тем и занималась – круглосуточно следила за процессами мышления и душевных переживаний трех ее подопечных: самого богатого человека в мире, отставного генерала и знаменитого ученого. Она не только запечатлевала ежесекундно менявшуюся картину их психической деятельности, но и расшифровывала характер происходивших изменений, выуживала из глубин голографических изображений импульсы самых затаенных нейронов.

Каждая голограмма была помечена точной датой, часом, минутой. Это помогало наблюдать формирование желаний и намерений в их динамике – их созревание или распад. Можно было проследить весь путь еще непонятной, но уже зародившейся мысли – от ее аморфной стадии к стойкой конструкции принятого решения, готового воплотиться в акт поведения, в дело.

Лайт не сразу согласился на такое наблюдение. Он считал, что по своей целенаправленности оно далеко от науки.

– Раньше они были интересны как источники новой, нужной нам информации, – говорил он Милзу. – А теперь ты хочешь следить за ними как частный детектив.

– Чтобы схватить за руку таких преступников, не грех стать и детективом.

– Уж не собираешься ли ты исправлять мозги Кокера и Боулза?

– О! Если бы это было возможно! С каким наслаждением выжег бы я у них всю дрянь, которая там накопилась.

– И чего бы ты добился? Они кончили бы так же, как и Гудимен. Их бы сожрали другие, еще более свирепые.

– Мы получили бы новую отсрочку. А это немаловажно, – время работает против них.

– А тебя не смущает, что каждый из них – человеческая личность, неповторимая индивидуальность со своим внутренним миром?

– Почему-то это не смутило тебя, когда ты препарировал мозг Гудимена.

– Он был патологической, социально опасной особью.

– А Кокер и Боулз? Разве они не социально опасны? Ты меня извини, Гарри, но все эти разговоры о личности вообще, без учета – какая личность, что она собой представляет, каков ее эмоциональный строй, – иначе, чем болтовней, не назовешь. Нельзя с одинаковым уважением и бережностью относиться к нормальным людям и к морально дефективным убийцам, к извергам, готовым ради своих выгод утопить в крови миллионы.

– Ну какой изверг – Торн?

– Он стал таковым, когда продался Кокеру и Боулзу.

– И ты серьезно думаешь, что от этих трех человек, в чьи души мы будем заглядывать, зависит ход истории?

– Неужели трагедия Гудимена ничему тебя не научила? У этих трех человек не одна тысяча купленных ими, зависящих от них людей, занимающих высокие посты в штабах, в правительственном аппарате. Их финансовому, политическому и военному могуществу мог бы позавидовать любой из древних властелинов старой Земли.

– Но им противостоят миллиарды.

– В этом случае арифметика не помогает. Три безумца, вооруженные современными средствами уничтожения, могут за несколько минут превратить миллиарды людей в миллиарды покойников.

– Разве Торн безумец? И Боулз, и Кокер… Разве им чуждо самосохранение? Разве они не понимают, что современная война не оставит им никаких шансов уцелеть?

– Я употребляю слово «безумец» в смысле, предложенном Минервой. Чтобы понять, как они мыслят, что собираются делать, на что надеются, нам и нужно изучать их голограммы. Нужно и для науки. Мы далеко не исчерпали эти уникальные источники информации. Если я ошибаюсь в их политической оценке, тем лучше – мы просто получим великолепный материал о механике мозга, которого нам так не хватает. И никому никакого ущерба не нанесем. Ведь вся информация останется у Минервы.

Последний аргумент, видимо, убедил Лайта.

Вскоре представился случай одновременно заглянуть в души и Боулза и Торна.

Обычно маленький тощий Боулз ел много, аппетитно, неторопливо, смакуя каждый глоток вина. Кулинарные установки, оборудованные в его городской квартире на 8223-й улице Северного города и на вилле у океанского побережья, предлагали ему выбор блюд соответственно его, хорошо изученным фирмой, вкусам.

На этот раз Боулз, пригласивший на обед доктора Торна, не испытывал привычного удовольствия. Он уже забраковал десяток блюд, едва их отведав, но так и не нашел в обширном меню ничего привлекательного.

– Придется сменить поставщика, – сказал он. – «Нейчу» стал изменять вкус.

– Вы капризничаете, Том, – примирительно заметил Торн. – Все было не так плохо. Скверное настроение всегда делает сахар соленым.

– Если ты насытился, очистим стол, – предложил Боулз.

– Не возражаю.

Боулз нажал ногой серебряную педаль, и все, что оставалось от трапезы, вместе с посудой уплыло в пасть утилизатора. Генерал проследил за телескопической трубой утилизирующей системы, пока она не сравнялась с плоскостью стены. Он привык не доверять никому и ничему – даже простой автоматике. Только нажав на другую педаль, приводившую в движение экраны сплошной защиты от подглядывания и подслушивания, Боулз откинулся в кресле и начал разговор, ради которого и пригласил Торна.

– У нас нет времени, Дэви.

– Его не хватает всем.

– Я не о том времени говорю. У нас его не хватает, чтобы спасти мир. Мы возлагали на тебя гораздо больше надежд… И ты их не оправдал. Пока не оправдал…

Торн молча ждал продолжения.

– Все эти дики и джейн, мимидизы и мими-др – детские игрушки.

– Они принесли корпорации самые высокие дивиденды за последние десять лет.

– И тебе тоже. Но не об этом речь. Я уже тебе не раз говорил: нам нужны мими-солдаты. Расторопные, исполнительные и нерассуждающие солдаты. Много солдат. Правительство будет радо избавиться от живых вооруженных болванов и заменить их нашими мими. Представляешь себе, какая перспектива открывается перед нашими фирмами?

– Представляю, генерал, и делаю все, что в моих силах. Но задача оказалась очень сложной.

– Я это уже слышал… Неужели сделать мими-солдата труднее, чем профессора?

– Конечно, профессора легче. Стоит усилить блоки эрудиции, поднять интеллектуальный потенциал мими-лакея – и он превратится в профессора. А от солдата вы требуете слепого подчинения, исполнения без рассуждений. Это противно природе мэшин-менов.

– Какая там к черту природа! – вскипел Боулз. – Разве не ты их создаешь?!

– Не только я. Они тоже участвуют в своем воспроизводстве. И я не могу изменить законов, определяющих их деятельность. С тех пор как появились первые компьютеры, люди делали следующее поколение более совершенным, чем предыдущее. Потом ДМ стали сами себя совершенствовать. Появились блоки целесообразности, вторичного контроля, самоанализа, сверхдальнего прогнозирования. Я могу требовать от ДМ еще большего совершенства задуманной модели, но не возврата к примитиву прошлого. Это равносильно тому, как если бы мы взялись выращивать в нашем обществе людей каменного века.

– Я с детства не люблю лекций, Дэви. Объясни толком, почему мими не может быть солдатом? Ведь из людей мы их делаем, и очень неплохих…

– Вы забываете, что люди производятся другим путем.

– Какая разница?

Существенная. Из человеческого детеныша можно вырастить кого угодно, даже убийцу. А у мэшин-мена не бывает детства. Он рождается с готовой, заложенной в него программой. Он может лишь обогащать ее за счет новой информации, но не обеднять.

– Но программу составляешь ты. Измени ее!

– Пора, когда программа зависела только от конструкторов, давно прошла. Мы даем только общую идею, основную целевую установку. Все остальное они делают сами.

– Значит, ты дал идиотскую целевую установку. Дай другую!

– Поймите, генерал, что если мы отменим основной принцип деятельности мими, они станут опасными для всех людей на Земле, и для нас с вами в том числе. Живым солдатам вы можете внушить, кто их враг, а кто друг, кого нужно убивать, а кого охранять. С мими это невозможно.

– Не понимаю. Какой такой у них принцип?

– Смысл его сводится к одному требованию: помогай людям, но ни в коем случае не причиняй им вреда.

– Глупый принцип. Очень глупый…

– Но только он позволяет нам продавать их с уверенностью, что они не наделают бед.

– Неужели ты не волен убрать к дьяволу все эти блоки, которые тут перечислял? Вставь один: «Выслушал – выполняй!» Нам не нужны интеллектуалы. Их хватает среди живых людей, и от них все беды. Пусть твои мими ни о чем не думают и только исполняют. Думать за них будут другие.

– Все, что можно сделать для их оглупления, я уже сделал по требованию Уорнера.

– Это совсем другое. Тогда ты работал на торговцев, а сейчас должен потрудиться на генералов. И пусть тебя не пугает, что мими-солдаты станут опасными для людей. Мы их надежно упрячем до нужного дня. Выпустим потом, против кого следует, и они сделают свое дело.

– Простите, генерал, но я хочу задать не совсем тактичный вопрос. Почему вам недостаточно для ваших целей тех солдат, которых вы делаете из людей и сами считаете неплохими? Разве они не справлялись с ролью исполнителей?

Боулз поднялся, подошел к хрустальному коктейлингу, долго выбирал среди сменявшихся бокалов напиток по вкусу, медленно выпил, включил проектор общего обзора, скользнул взглядом, по разным уголкам мира, выключил и снова опустился в кресло.

– Ты, конечно, слышал о провале заговора Гудимена. И заключение моей комиссии тоже знаешь… Мы с тобой близкие люди, Дэви. Ты муж моей дочери и родственник по бизнесу. Буду с тобой откровенным. В заключении комиссии – ни слова правды… Не смотри такими глазами. Пора тебе стать мужем и в политике. Это был заговор не одного человека, а хорошо продуманная и подготовленная операция. И в последний момент она провалилась… Почему? Потому что люди ненадежны, Дэви. Даже самые верные из них могут подвести. На них влияют разные случайности, болтовня агитаторов… Не знаю, что случилось с Гудименом, но его предательство – лучшее доказательство зыбкости планов, которые строятся на людях.

Торн слушал, не скрывая ошеломленности. Гангстер совершил предательство… Кого он предал?.. Боулза… Значит, заговор был задуман…

– Пора тебе понять, Дэви, – продолжал Боулз, – что наше время истекает. Я имею в виду историческое время. А все потому, что управление этим временем мы выпустили из рук. Выпустили давно. Теперь враги нашего общества, наших традиций, наших свобод готовы схватить нас за горло. Историю делают люди. Энергичные, решительные, чувствующие ответственность за будущее своих детей. К счастью, в нашей стране такие люди еще остались. Их немного, но у них хватит и смелости и оружия, чтобы внести по рядок в ход истории… Скажи мне, ты способен отказаться от своего благополучия, от своего права быть более богатым, более могущественным, чем другие – менее одаренные и менее предприимчивые люди? Может быть, и ты, как миллионы других олухов, уже примирился с тем, что лишишься своих возможностей подняться над остальными, своих доходов, жилищ, машин? Неужели и тебе безразлично, как будут жить твои дети, которых, я надеюсь, Сю народит?

– Я не думал, что такие вопросы могут возникнуть, – испуганно прошептал Торн.

– Возникли, Дэви, возникли! И отвечать на них нужно немедля! И эту нашу вторую Землю заполнила никому не нужная двуногая мошкара. Каждая ничтожная тварь требует своего места под солнцем, требует пищи, требует, требует, требует… Колонизация планет идет черепашьими шагами и не может решить проблемы жизнеустройства этой размножающейся черни. Какой же выход?.. Не бойся логических выводов, Дэви! Никогда не бойся, какими бы страшными они ни показались. Нужно уничтожить лишних – сразу, одним ударом!

Впервые за время их знакомства сухое бледное лицо генерала покрылось красными пятнами. Он смотрел на Торна круглыми серыми глазами и требовательно ждал ответа. От него исходила такая сила убежденности, что Торн даже не пытался разобраться в той сумятице мыслей, которую вызвало все услышанное. Он уже поверил в политическую мудрость и дальнозоркость Боулза, поверил в страшную опасность, нависшую над ним, его собственностью, его свободой. И еще он понял, что война близка.

– Но ведь… – робко попытался он выразить свои сомнения, – война принесет гибель и нам… То, что мы знаем…

– Ничего ты не знаешь, Дэви! – оборвал его Боулз. – Как и когда она начнется, тебе лучше не знать. Я открыл тебе глаза только для того, чтобы ты осознал, как необходимы нам не мэшин-мены с разными умными блоками, а солдаты. Солдаты, Дэви! Пусть будут глупыми, как барабанные палки, но безотказными и точными исполнителями. Как угодно, но ты их должен сделать!

– Хорошо, генерал, сделаю… Сколько у меня времени?

– Вот это слышать приятней, – повеселел Боулз. – Времени? Немного, Дэви, немного… Чем скорей справишься, тем лучше.

Особенно внимательно вглядывались Лайт и Милз в голограмму Торна. С мозгом Боулза они были хорошо знакомы и ничего неожиданного увидеть не надеялись. А к Торну датчик попал сравнительно недавно, и его информация могла принести кое-что новое.

– Индекс интеллекта у Дэви по-прежнему высокий, – отметил Лайт. – Способности мыслить разумно он не потерял.

– Мы договорились, – напомнила Минерва, – считать разумным только такой ход мыслей и такие суждения, которые объективно отражают действительность и направлены на благо людей.

– Не обманываем ли мы самих себя таким ограничением? Это очень успокоительно – считать всех злодеев дураками.

– Такой вывод был бы ошибочным, а корень ошибки в неточном употреблении слов, – спокойно по правила Минерва. – Интеллект как система, генерирующая мысли, сам по себе нейтрален. Он может служить добру и злу. Поэтому у ступеней Инта нет никакого знака – ни минуса, ни плюса. Эгоист, ради своих интересов причиняющий зло другим людям, может обладать отличной памятью, может находить оптимальные решения трудных задач, может искусно пользоваться словами для обмана своих мнимых или действительных противников. Даже закоренелый преступник может быть талантливым. Но разумными его мысли и поведение назвать нельзя. Нет, к доктору Торну слово «дурак» никак не применимо. Так же как и к Боулзу. Они очень умны.

Минерва укрупнила нижний раздел – стволы и ветви инстинктивного комплекса.

– Структуры личного самосохранения выглядят у Торна иначе, чем у Боулза. Они не так изуродованы и не столь ярко окрашены. Но и у него заметна гипертрофия некоторых эмоций, например честолюбия.

– Откуда оно взялось? – изумился Лайт. – Его у Дэви никогда не было.

– Это неверно. Зачатки всех эмоций – врожденные. Вероятно, у Торна склонность к честолюбию была даже сильнее, чем у других. Но пока он жил среди вас, увлекался вашими идеями, эта склонность не проявлялась. Она могла бы так и остаться в зачаточном состоянии, – ведь идеи решительным образом влияют на формирование характера. Но Торн попал в другую среду, в другую сферу деятельности. Там уж без отрицательных эмоций прожить было трудно, и дремавшие стебельки стали быстро расти. Кстати, по соседству с честолюбием разрослось и стяжательство, которого вы также ранее не замечали… Перед вами другой Торн. О чем бы он сейчас ни думал, конечным результатом будут выводы, подчиненные только личным интересам. И если эти интересы столкнутся с интересами других людей, на первый план выйдет агрессия – Торн ни перед чем не остановится, чтобы выйти победителем.

С болью и страхом смотрел Лайт на голограмму своего бывшего соратника. Он словно чувствовал, как работает мозг Дэви. Он хорошо знал работоспособность, изобретательность и целеустремленность Торна. Если бы не этот зловещий фон воинствующего эгоизма, Лайт только восхитился бы открывшейся перед ним картиной. Но сейчас было не до восхищения: Торн рядом с Боулзом представлял устрашающую силу.

Все время молчавший Милз не подал реплики и на этот раз. Он знал, что должен был переживать в эти минуты Лайт, и не хотел бередить свежую рану напоминаниями о своих предостережениях.

– Нам бы хотелось знать содержание их раз говора, – сказал Лайт.

– Повторяю, что о содержании мы можем пока судить только по эмоциональной расцветке голограммы, а она ничего хорошего людям не сулит. Обращу ваше внимание еще на одну деталь.

Минерва провела указкой по зеленовато-каштановой полосе, выделявшейся на общем фоне голограммы Боулза:

– Как и у всех эгоцентрических эмоций, и у этой ветви – положительная биологическая основа. Среди множества особей одной популяции у высших животных всегда выделяются лидеры. Это они, благодаря врожденным чертам характера, соблюдают порядок в стае, ее своеобразную иерархию. Они подают пример поведения в сложной обстановке, охраняют самок и молодняк. Лидеры не обязательно обладают физическим превосходством. Отличаются они обычно сообразительностью, смелостью, инициативой. У них более развита спираль поиска. Без таких лидирующих особей не выжил бы вид. Среди людей появление лидеров тоже постоянно и закономерно. Когда интеллектуальным и волевым качествам человека-лидера сопутствует мощный комплекс альтруистических эмоций, он становится героем, вождем угнетенных и бесправных масс. Но часто лидер рождается с дурными задатками. И когда он поднимается на высоты господства, начинается извращенный рост отрицательных эмоций. Такой лидер начинает мнить себя непогрешимым сверхчеловеком, и роль его становится губительной. Одно из проявлений подобного извращенного лидерства мы видим у Боулза – его безмерное властолюбие. В сочетании с агрессивностью, о которой мы говорили ранее, эта черта его характера особенно опасна.

– До чего же изобретательна старая дура! – с горечью усмехнулся Лайт.

– О содержании разговора можно судить по изменениям на голограмме Торна, – заключила Минерва. – Сначала слова Боулза вызвали у него раздражение. Потом появился фон страха. Боулз его чем-то запугал. Мысли Торна смешались. Началась активная перестройка умозаключений. В конце разговора слова Торна вызвали всплеск радости у Боулза. Можно предположить, что они пришли к согласию. О чем договорились, сказать не могу.

Милз и до этого не раз покидал лабораторию на несколько дней. Он мотался по разным странам, встречался со многими людьми и возвращался как будто заряженный новым запасом энергии. Лайт не спрашивал, куда и зачем он отлучался, не только потому, что это было в лаборатории не принято. Лайт и без того знал, что Бобби поддерживает связь с учеными и организациями, никакого отношения к их работе не имеющими. Милз никогда не скрывал от него, что считает свою общественную деятельность не менее важной, чем научную. Лайт просто игнорировал этот круг интересов своего друга.

Последние голограммы Боулза и Торна вызвали у Милза чувство острой тревоги, и он решил поделиться ею с научной комиссией Всемирного Комитета Бдительности. В этот Комитет, созданный много лет назад, входили представители всех народов мира, всех парламентов, организаций и объединений, разделявших стремление его основателей. А стремление сводилось к одному: пресечь возможность катастрофического конфликта.

Комитет располагал глобальной системой космических и наземных постов наблюдения, питавших его компьютеры. Он всегда выступал от имени всего человечества, и к его голосу не могли не прислушиваться правительства. Не раз уже удавалось разоблачать заговорщиков и предотвращать столкновения противоборствующих армий. Но эти частные успехи никого из членов Комитета не обманывали. Каждый понимал, что нет и не будет гарантии от взаимоистребления народов, пока планета не очистится от всех арсеналов смерти.

Милз был председателем национальной секции Комитета и вылетел для встречи с учеными, занимавшимися разработкой надежных средств контроля над потенциальными очагами войны. Это была небольшая группа всемирно известных и очень занятых специалистов. Обычно они ограничивались телеобщением и собирались для обсуждения вопросов лишь особой важности. Хотя Милз не раскрыл методику анализа голограмм и ссылался только на «новые источники информации», его сообщение о подозрительном сговоре между Кокером и Боулзом никого не оставило равнодушным. Слишком хорошо были известны всем эти зловещие имена, чтобы пренебречь возникшими опасениями.

Президиум Комитета Бдительности постановил провести еще одну всемирную кампанию за принятие подготовленных решений о разоружении.

Милз вернулся к себе, справедливо считая, что не потерял времени зря.

Принцип «супердемократии», введенный еще при Кокере I, разрешал всем желающим собираться где угодно и даже разговаривать о чем угодно. Только в том случае, если значительная группа подпадала под влияние одной идеи и начинала исповедовать одни и те же политические взгляды, органы, охранявшие конституцию, принимали должные меры. Нельзя было допустить, чтобы выявившиеся вожаки подавляли самостоятельную мысль одиночек. Группа объявлялась распущенной, а ее члены получали поздравления по случаю освобождения от духовного насилия.

В «Клубах думающих» не было ни лидеров, ни программы. У входа в каждый филиал «КД» светилось одно слово, которое даже к лозунгам нельзя было отнести: «Думай!» Поэтому считать их антидемократичными не было никаких оснований.

Данные тайной телепроверки подтверждали крайне странные, но неуязвимые с точки зрения закона факты. Члены клубов собирались не в определенные, ранее назначенные часы, а в любое время, когда хотя бы у двух-трех человек появлялось желание посидеть в тиши и подумать. Никаких пропусков или условных паролей для проникновения в клуб не было. Туда мог прийти кто угодно и говорить все, что угодно. Были, правда, некоторые ограничения. Так, никто из участников сборища не имел права шуметь и мешать думать другим. Не рекомендовалось поднимать и обсуждать вопросы, связанные с биржей, акциями, спортом, болезнями, религией и сексом.

Каждый мог задавать любые вопросы. Желающие могли отвечать на них. Если ответ звучал неубедительно, высказывались другие. Иногда задумывались все, но длительное молчание никого не тяготило. В распоряжении «думающих» были справочные каналы Информцентра. Точная и полная информация сводила к минимуму общие разглагольствования, не подкрепленные конкретными фактами или противоречившие фактам.

На собраниях членов «КД» можно было встретить и преуспевающих господ в однодневных костюмах, и «освобожденных от труда», одетых весьма неряшливо. Не было здесь никаких разработанных церемоний или особого этикета. Каждый уходил, когда хотел, мог здороваться или вообще ни с кем не общаться.

На собраниях не выносилось никаких резолюций. Они заканчивались сами собой вместе с уходом последнего «думающего», Все расходы на содержание помещений и прочее покрывались добровольными взносами, которые переводились на счет клуба только анонимно. Когда число членов выросло и сумма взносов позволила, была приобретена телевещательная станция, призывавшая к тому же: «Думайте!»

Милз был одним из немногих основателей первого «КД». Над ним потешались. Никто не верил, что можно завлечь людей в клуб без игр, музыки, танцев, без деловых разговоров о насущных проблемах бизнеса. Но Милз был уверен, что «думающие» должны найтись.

Филиалы «КД» появились во многих округах. Были единицы, потом стали тысячи. Как и предполагал Милз, не все выдерживали труд мысли. Но место отсеявшихся занимали новые. Милз сам задавал вопросы и отвечал на вопросы других. Подобрались умные и осторожные помощники. Они подводили участников собраний к главному выводу: члены «КД» из «думающих» должны быть готовы превратиться в «действующих».

Когда в стране возникал очередной социальный конфликт и законодатели приступали к поискам выхода из тупика, машины членов «КД» появлялись на магистральных трассах со светившимися лозунгами. Каждый по-своему требовал обуздать монополии, использовать новейшую технологию не во вред, а на пользу человеку, остановить рост военных расходов, приступить к разоружению. К ним присоединялись несметные колымаги «свободных кочевников», беспрепятственно передвигавшихся по всей стране, но не имевших ни постоянного жилья, ни работы.

Вытесненные из сферы производства и услуг роботами и мими, «свободные кочевники», казалось бы, должны были быть довольны жизнью. Правительство время от времени выплачивало им пособие, чтобы они не умирали с голоду и не ходили в отрепьях. Их развлекали захватывающими телезрелищами. У каждого поддерживали надежду на личную удачу и вероятную возможность стать президентом. Но именно они раньше всех откликались на призывы «КД».

Такие демонстрации с каждым разом становились все внушительней, но кончались они плохо. Неведомо откуда появлялись табуны машин «левейших» и «правейших». Первые прибывали со своими лозунгами: «Круши ДМ!», «Мими – в президенты!», «Всё долой!», «Не верь никому!», «Ломай все, что видишь!», «Боссов – в мясорубку!». И еще в таком же роде. «Правейшие» противопоставляли свою программу: «Либералов на виселицу!», «Вся власть – сильному человеку!», «Один народ – один вождь!».

Начинались потасовки с применением оружия индивидуального уничтожения. Вмешивались крупные полицейские силы, и на время водворялась социальная гармония.

Вернувшись на родину, Милз призвал членов «КД» готовиться к новым и решающим выступлениям.

Одновременно с анализом индивидуальных голограмм Минерва приступила к обзору психических состояний сначала малых, а потом и больших скоплений людей.

– Нам крайне важно, – говорил ей Лайт, – разобраться в динамике эмоциональной перестройки личности. Нужно выяснить, почему человек так часто идет на поводу у своего окружения. Какой механизм заставляет его подражать другим даже вопреки своему разуму и совести.

– По-моему, механизм крайне прост, – утверждал Милз. – Разделять чувства и мысли толпы проще, безопасней, чем додумываться до своей точки зрения да еще отстаивать ее. Минерва уже доказала, что поведение среднего обывателя определяет не его мысль, а мнение большинства, истлевшие обычаи, несокрушимые предрассудки.

– На первых порах чев будет одиночкой… Если он не сможет повести за собой массу, зря мы над ним трудимся.

Спор угас, когда развернулась практическая работа над упрощенным вариантом чева. Теперь уже Милз торопил Минерву показать обобщенную голограмму какого-нибудь сборища. Он согласился, что нужно иметь представление о том, что происходит в мозгу личности, когда она превращается в каплю водоема.

Для первого сеанса Минерва остановилась на одном из самых популярных спортивных зрелищ.

Крытый стадион на миллион двести тысяч зрителей был забит людьми. Установленные через каждые сто рядов оптические интеграторы позволяли всем видеть детали схватки крупными планами. Пневматические кресла были оборудованы системой «ам-ам»: монета, опущенная в щель, открывала в подлокотнике крошечную стерильную камеру, в которую подавались таблетки величиной с ноготок. Брошенная в рот, таблетка под воздействием слюнных ферментов постепенно разбухала и превращалась в ароматный бифштекс, который можно было долго, но с неизменным удовольствием жевать и глотать до полного насыщения. Вызванная едой жажда утолялась столь же просто: еще одна монетка – и в рот попадала миниатюрная капсула, освежавшая, как добрая кружка холодного пива.

Между зрителями и рингом не было никаких ограждений, но каждому было известно, что от метания тяжелых предметов и стрельбы из карманного оружия участников схватки и судей ограждала хотя и незримая, но надежная лучевая завеса.

Под сводами стадиона непрерывно грохотали марши кусирвистов. Исполняли их на лязгофонах, удачно соединивших в себе гром и визг всех предшествовавших инструментов.

ДМ, следившая в лаборатории за передвижением датчиков, доложила, что на стадионе присутствует около ста двадцати тысяч зрителей, за которыми можно вести наблюдение. Размещались они в разных секторах и представляли все слои общества. Для некоторых статистических выводов этого было вполне достаточно. Счетно-аналитическая группа Минервы занялась фиксацией и сортировкой поступавших изображений. По мере накопления материала выделялись типические черты и составлялась усредненная модель голограммы.

До начала матча оставалось еще несколько минут, и зрители торопились делать последние ставки, связываясь по своим оптитронам с букмекерами.

– Характерен для таких скоплений, – поясняла Минерва, – быстро нарастающий процесс обезличивания. Еще час назад зрители представляли все бесконечное многообразие наследственных и приобретенных черт характера. Они наглядно иллюстрировали старую истину – что число возможных комбинаций, которые образуют эмоции и интеллект, колоссально. Но на ваших глазах индивидуальные различия стираются, словно засвечиваются общими для всех доминирующими чувствами. Люди как бы заражаются друг от друга, иногда совершенно чуждыми им эмоциями. В зависимости от повода, собравшего толпу, и от многих других условий доминирующие эмоции могут быть самыми высокими, альтруистическими, или самыми низкими, эгоцентрическими. Соответствующим будет и поведение толпы. Оно складывается не как простая сумма индивидуальных поступков. В одиночку не каждый способен чувствовать и поступать так, как он чувствует и поступает, увлекаемый другими.

– Стадный инстинкт, – попробовал определить Лайт.

– Он бесспорно сохранился, – подтвердила Минерва. – Но свести только к нему причины нивелирования личности в больших группах было бы неправильно.

– Мы отвлеклись от голограммы, – подал голос Милз. – А на ней происходят любопытные изменения.

– Повод, собравший здесь зрителей, определил характер преобладающих эмоций. На передний план всплыл цвет алчности – стремление угадать победителя и сорвать куш. Показательна для зрелищ такого рода и вот эта смесь красок. Она отражает особое состояние, которое можно назвать «предвкушением чужих страданий». Эта эмоция – из разряда присущих только человеку. Сложилась она в далекой древности, когда происходили схватки из-за добычи, женщин, территории обитания. Страдания противника предвещали победу. И сейчас они сулят удовлетворение. С этой эмоцией связана и другая – заранее сложившийся комплекс симпатий к одному из партнеров и неприязни к другому.

– А интеллект не спит, – отметил Милз.

– Как всегда, когда появляется возможность без всякого труда, но с риском проигрыша получить деньги. Ведь нужно взвешивать все «за» и «против», учесть шансы противников. Но работа эта примитивная. Она мало чем отличается от рассудочной деятельности животных, делающих выбор между двумя возможностями получить пищу. Орнаменты напоминают простейшие геометрические фигуры. Не только высшие, но и средние ступени Инта выключены.

Грохот оркестров, доносившийся с экрана, оборвался, и его сменил обвал криков и свиста. На ринг пробирались чемпион кусирвизма Барни Пферд и претендент на это звание Эрвин Финч.

Многослойные жилеты, набрюшники, наколенники и набедренные щитки из кольчужного пластика предохраняли жизненно важные органы и особо болезненные точки.

Популярнейший вид спорта, набравший силу за последние четыре десятилетия, родился из двух разновидностей, носивших неуклюжие названия: «Откун» и «Оторуш». Расшифровывались они просто: «Откуси нос» и «Оторви уши». От давних и безнадежно устаревших спортивных состязаний обе игры взяли самое ценное: умение бить, валить с ног и причинять боль. Сохранились и некоторые внешние аксессуары; – ринги, судьи, электронная техника. Новое заключалось в конечной цели спортивной схватки.

Для откуносцев, как легко догадаться, главным было – лишить соперника его носа. Поэтому любой ценой нужно было добиться, чтобы партнер оказался в наиболее подходящей для этой цели позе. Дополнительная сложность заключалась еще в том, что согласно кодексу, принятому на первом конгрессе откуносцев (ФОТК), устранять орган обоняния следовало не как придется, а в определенной последовательности.

Принципиально иная спортивная задача ставилась перед оторушцами. Им надлежало разделаться с ушами противника, но опять же – в утвержденном порядке. За нарушение последовательности отрыва следовали дисквалификация и денежный штраф.

Между сторонниками обоих видов увлекательного зрелища шли длительные теоретические споры. Откуносцев поддерживал Север, оторушцев – Юг. Удачный полемический выпад против одной из сторон нередко приводил к победе кандидата на выборах. По телеканалам сталкивались тонкие знатоки и руководители соответствующих кафедр в колледжах. Но только массовые опросы подсказали, что самое разумное – слить оба вида в один. Нашлось и объединяющее название: «Куси-рви!»

С этого исторического момента схватки представителей высшей лиги кусирвистов завоевали сердца и карманы миллионов болельщиков.

Но борьба вокруг отдельных правил кусирвизма продолжалась еще долгое время. Так, некоторые специалисты из числа либералов требовали запретить решительные действия над партнером, лежащим в глубоком нокауте. Решающее слово в этом споре было сказано компьютерами, промоделировавшими различные ситуации и аспекты проблемы. Победили сторонники борьбы без всяких ограничений. Именно это решение придало кусирвизму особую привлекательность. Приборы, регистрировавшие степень массового энтузиазма, отмечали пиковые состояния как раз в те мгновения, когда один из соперников падал в полном оцепенении на пол, а второй становился на колени и темпераментно, с хорошей спортивной злостью принимался за работу, строго соблюдая кодекс чести кусирвизма.

Как и предсказывали теоретики, в такие минуты создавались острые коллизии, заставлявшие зрителей выть от восторга. Выглядело это так: едва мнимый победитель нацеливался на левую ноздрю, как поверженный, то ли очнувшись от боли, то ли прикидывавшийся беспамятным, а в действительности готовивший хитроумный маневр, стремительно выбрасывал обе руки и красивыми, неуловимо быстрыми, согласованными движениями почти одновременно оставлял противника без обоих ушей.

После такого успешно проведенного приема бой прекращался и победа присуждалась удачливому кусирвисту. Оторванные уши, обработанные ультразвуком и украшенные автографами их бывших владельцев, высоко ценились коллекционерами, и всякий раз, когда назначалась их распродажа с аукциона, страсти накалялись до предела.

Как и во всякой игре, правила кусирвизма совершенствовались постепенно. Чтобы усложнить борьбу и удлинить сроки схватки, были введены защитные шлемы и маски. Добираясь до ушей и носов, противники могли пользоваться всеми приемами взаимного избиения по своему выбору. Чем жестче были силовые и болевые приемы, тем громче взрывались залпы аплодисментов.

Барни Пферд считался непревзойденным гением кусирвизма. На его счету было сорок семь чужих ушей и пятьдесят два с половиной носа (мировой рекорд!). Кумир соотечественников обоего пола и всех возрастов «душка Барни» вот уже пять лет носил титул чемпиона и украшал своей мужественной физиономией рекламу самых разных товаров – от автоматических грудных желез для новорожденных до семейных, инкрустированных золотом крематориев для династий, высоко ценивших память своих предков.

Что же касается Эрвина Финча, то он буквально свалился с Луны. Талантливый мальчишка, родившийся и выросший на старой спутнице Земли, был замечен случайно попавшим на Луну тренером, и это определило его судьбу. Долго и кропотливо готовили Эрвина к сказочной карьере. Его спарринг-партнерами были специально для этой цели изготовленные мими-дизы, у которых были изъяты все блоки интеллекта, но зато отвинчивались уши и отстегивались носы. Подготовка шла в глубокой тайне, и, когда юный Эрвин появился на Земле и походя победил полтора десятка кусирвистов, гром сенсации неслыханной силы потряс страну. После длительных торгов между представителями чемпиона и претендента были определены место и время «схватки века».

Поединок начался, и Минерва возобновила свой комментарий, ничем не похожий на высказывания знатоков кусирвизма, передававшиеся в это время по земным и космическим каналам.

– Интеллектуальный комплекс совсем угас. Эмоции полностью вытеснили мысль. Это подтверждается выражением лиц, глядящих на вас с экрана.

На Лайта, и Милза смотрели выпученные или судорожно сощуренные, сосредоточенные на одной точке или блуждающие, налитые кровью или увлажненные слезой глаза мужчин и женщин, глаза, в которых не было и проблеска мысли.

– Одна голограмма отличается от другой только шириной, и интенсивностью окраски полос алчности и предвкушения чужих страданий. В таком состоянии полного отсутствия контроля со стороны Инта поведение зрителей легко прогнозируется. Достаточно любого, пусть даже самого ничтожного возбудителя, чтобы доминирующие эмоции преобразовались в агрессивность и жестокость. Действия людей в такой обстановке сдерживаются не тормозящими нейронными структурами, а полицейскими средствами соблюдения порядка.

Барни Пферд и Эрвин Финч уже кружили по рингу, не решаясь на ближний бой. Лишь изредка то один, то другой наносил удар ногой в пах или в подбородок противника и тут же отскакивал на безопасную позицию. Встречались они впервые и рисковать не хотели.

– Полоса «предвкушения чужих страданий» начинает отливать зеленым, – указала Минерва. – Вступают эмоции нетерпения и недовольства. Сейчас мы услышим их внешние проявления.

И словно по команде Минервы шквал свиста, топота, презрительных выкриков пронесся по стадиону.

Барни Пферд понимал, что инициативы и атаки ждут от него – чемпиона. Однако соперник ему не нравился. Новичок еще оставался загадкой. Совсем неясным был намеченный его тренером план боя. Но испытывать терпение своих поклонников Барни тоже не мог. Он ринулся вперед, правой рукой сделал обманное движение, тут же нанес левой ногой удар в солнечное сплетение и, войдя в ближний бой, своим знаменитым локтевым рывком попытался сбить на сторону нижнюю челюсть, а вместе с ней и крепления маски.

Специалисты уже давно подсчитали, что сила локтевого рывка Барни равна удару трехтонного штампа. В свое время этот рывок принес Пферду специальный приз Академии кусирвизма «за сочетание эстетики и динамики в одном приеме».

– О чем говорят голограммы этих двух дураков? – кивнул на спортсменов Лайт.

– Сейчас на всем стадионе они, пожалуй, меньше всех заслуживают такой оценки, – поправила Минерва. – Хотя их голограммы густо окрашены цветами древнейших инстинктов – самозащиты и агрессии, страха и отваги, – их Инт отнюдь не заторможен. Центры сообразительности, сосредоточенные на низших ступенях, ищут возможные пути к победе. Интеллект бойцов работает на уровне высокоорганизованных хищников, чего нельзя сказать о зрителях.

– И ты можешь предвидеть дальнейший ход поединка? – спросил Милз.

– С большой долей вероятности. Интенсивность и частота импульсов у Финча шире, перебор вариантов идет у него быстрее. К тому же обратные связи Инта с фоном эмоций свидетельствуют о его хитрости. От него можно ждать уловок, которые захватят Пферда врасплох.

– С твоей помощью мы могли бы выиграть кучу денег, – сказал Милз.

Громовой рев потряс стены стадиона. На ринге произошло нечто фантастическое. Эрвин Финч словно только и ждал коронного удара своего противника. За неуловимую долю секунды он нырнул под руку, двинул головой в адамово яблоко Пферда и тут же, не дав тому опомниться, сорвал с его головы шлем вместе с густым пучком волос.

На трибуне бушевал ураган воплей, рычания, улюлюканья, грохота. Вскочив с мест, зрители потрясали кулаками, запускали электронные, пронзительно воющие устройства, глотали сразу по пять капсул с возбуждающим напитком.

– Так освобождаются от эмоционального перенапряжения, – пояснила Минерва. – На типовой голограмме без дифференцирующего анализатора трудно отличить расцветки удовлетворения и разочарования, гнева и радости, изумления и возмущения. Все смешалось в сумбурное пятно взрыва. В этом, кстати, одно из назначений подобных зрелищ – служить предохранительным клапаном, выпускающим избыток накопившейся эмоциональной энергии. Теперь сложились условия для любых бессмысленных агрессивных поступков.

И опять, как по команде Минервы, завязались драки между соседями, сторонниками чемпиона и претендента. Пошли в ход примитивные, лишенные профессионального лоска, но достаточно болезненные приемы кусирвизма. Только вертолёты, патрулировавшие под куполом стадиона, меткими залпами укрощающего газа навели порядок.

– Можно выключить, – брезгливо поморщившись, сказал Лайт.

– Прошу задержаться, – предложила Минерва. – Необязательно смотреть на схватку, но голограмма может дать еще кое-что поучительное.

Бой на ринге вступил в завершающую фазу. Оторванное левое ухо Пферда уже покоилось в особом сосуде на столе арбитра.

Чемпион еще сопротивлялся и делал отчаянные попытки дорваться до носа претендента. Это был последний шанс уйти от поражения. Но Финч с победным ревом наносил удар за ударом, повергал чемпиона на пол, впивался в него зубами и ногтями и вот-вот должен был дотянуться до заветной цели – до второго уха.

– Физическая борьба и нанесение взаимных побоев – проявление вековечных инстинктов, – начала очередной экскурс в историю Минерва. – Инт совершал одну техническую революцию за другой, а Инс сохранял постоянную готовность пустить в ход руки и ноги. Кулак, как аргумент, остается неотъемлемым атрибутом цивилизации. Матч кусирвистов позволяет миллионам зрителей чувствовать себя соучастниками драки. Взгляните на букет поощряющих эмоций, которыми расцвечена голограмма. Как ярко светится удовлетворение от вида чужой крови, от лицезрения чужих страданий.

– Ничего не изменилось со времен древнейшей истории, – заключил Милз.

– Основа та же, – подтвердила Минерва, выключая изображение. – Хочу только отметить изменившуюся роль зрелищ, как заполнителей духовного вакуума. Эта роль была очень важной и полезной, пока основой бытия оставался осмысленный труд. Когда новейшая технология лишила человека возможности увлеченно работать головой и руками, время, отведенное ему для жизни, обнажилось и стало устрашающе пустым. Подобные зрелища призваны заполнить эту пустоту. Но они лишь на короткое время избавляют людей от скуки и ее производных – от тоски, отчаяния. А потом бесцельность и бессмысленность жизни становятся еще очевидней.

– Почему ты остановила свой выбор на этом пакостном зрелище? – спросил Лайт.

– Начинать нужно всегда с простейшего, – ответила Минерва.

– Пора нам научиться узнавать не приблизительное, а точное содержание мыслей, отпечатавшихся на голограмме. Мы должны читать слова…

Такая задача была поставлена перед Минервой вскоре после того, как она приступила к расшифровке первых человеческих голограмм. Настаивал на этом Милз. Лайт над ним посмеивался.

– Как тебе не терпится заглянуть в чужое окошко. Так ли уж важно знать, что думает господин X или госпожа У?

– В отношении некоторых могу сказать определенно: очень важно!

– А я уверен, что для решения нашей главной проблемы это не имеет никакого значения. Чтобы модель мозга будущего чева стала реальностью, гораздо важнее разгадать молекулярный механизм интеллекта. А подслушивать чужие мысли – это, в конце концов, некрасиво.

Доказать свою правоту Милз в свое время не мог, и Минерва не спешила с выполнением побочного задания. Только когда они сидели у голограмм Гудимена и Силвера, Кокера и Боулза, Лайт согласился, что знать смысл слов, которые в эти минуты произносятся, было бы очень полезно. Он уже смирился с тем, что изолировать лабораторию от вмешательства в грязные делишки людей не удалось. Как это ни противно, но придется часть времени уделять борьбе с негодяями, толкающими в пропасть весь мир. И он подтвердил Минерве, что расшифровка слов – дело, которое откладывать нельзя.

Но проходил месяц за месяцем, а ни одно слово по голограмме еще прочитано не было.

– Почему, – спрашивал Милз, – ты так быстро наловчилась разбираться в том, что человек чувствует, и так медленно продвигаешься к разгадке того, что он думает?

Минерва никогда не обижалась и не удивлялась. Она терпеливо объясняла:

– Только потому, что с эмоциями гораздо проще. У всех людей они отмечены на голограммах примерно одинаковыми красками. Радость ребенка и старика, первобытного дикаря и образованного человека практически неотличима. То же относится к горю, гневу, боли и большинству прочих: эмоций. У каждого они могут вызываться разными причинами. И проявляются они бурно или сдержанно в зависимости от врожденных черт характера и воспитания. Но закодированы они в мозгу одними и теми же импульсами, и узнать их труда не представляет. Сложности возникают, когда происходит смятение чувств, когда отдельные эмоции борются за доминирующее положение или деформируются под воздействием внешних условий. Но и в таких состояниях мы научились разбираться. А мысль – совсем иное…

– Неужели же какую-нибудь простейшую мысль труднее прочесть, чем распутать узел взбунтовавшихся эмоций?!

– Вся трудность в словах. Та хаотическая пляска импульсов, которую мы видим в коре, когда человек думает, это еще не мысль, а лишь работа по ее созданию. Мысль рождается, только когда найдены слова для ее выражения. Тогда-то и образуются те рисунки и орнаменты, которые высвечиваются на голограмме и которых не бывает у животных.

– У тебя богатейший архив рисунков, сопровождающих разные слова. Остается только читать…

– Кажущаяся простота. Речь – слишком молодая сигнальная система. Людям трудно договориться между собой, а иногда даже понять друг друга. Давайте для наглядности сопоставим ваши голограммы.

На стенде заискрились голограммы Лайта и Милза.

– Теперь следите за изменениями в рисунках Инта, которые будут происходить во время вашего разговора. Еще до его начала можно увидеть, как много различий и в общей картине, и в частностях. Хотя вы много лет работаете рядом и порой понимаете друг друга без слов, эмоциональные комплексы и характер работы интеллекта у вас разные.

– То, что я глупее Гарри, мне уже известно.

– Не в этом суть. Кроме мыслей, занимающих вас обоих, у каждого – еще много своих, свой круг интересов и свои чувства, отнюдь не всегда совпадающие. Поэтому нет полной идентичности ни в расцветке фона, ни в орнаментах складывающихся суждений.

– Какое это имеет отношение к словам? – спросил Лайт.

– Прямое. За стабильной фонетической оболочкой слова скрывается эфемерный, изменчивый смысл. Одно и то же слово, услышанное ребенком или стариком, невеждой или эрудитом, вызовет ничем не похожие импульсы. Даже у одного и того же человека слово, услышанное в состоянии гнева, радости, болезни, страха, будет вызывать разные представления, приобретать разный смысл. Многие слова окружены ореолом предвзятых эмоций. Одним своим звучанием они вызывают чувства, порой противоположные у разных слушателей. Вот почему так трудно уловить по импульсам в мозгу, каким звуковым сочетанием они вызваны и каково их содержание. Даже вы, когда разговариваете между собой, отдельные слова воспринимаете по-разному. Правда, различия эти не столь существенны, чтобы мешать вам понимать друг друга, но они есть. Обменяйтесь какими-нибудь фразами.

– Как ты считаешь, Гарри, пятью пять – двадцать пять?

– Весьма вероятно, – смеясь, ответил Лайт.

– Проследили за импульсами? – серьезно спросила Минерва. – Вспышки в лобных долях доктора Милза продублировались у доктора Лайта, но никаких линий не образовали. Вопрос был окрашен иронией и вызвал ответную эмоцию у отвечавшего. Это пример, иллюстрирующий роль интонации. Очень часто тон, каким высказано слово, значит больше, чем его общепринятый смысл. В моем архиве есть четкие рисунки всех цифр и других математических символов. Они легко читаются в мозгу, когда входят в ткань мыслей, как ее составные части. А ваши «пятью пять» никакого отпечатка не дали.

– Но мы ведь поняли друг друга. И что такое «пятью пять» – не вызвало сомнений.

– Для каждого из вас ни эти цифры, ни связанная с ними арифметическая операция не имели никакого смыслового значения. В этом, между прочим, другая трудность расшифровки речи. Человек передает мысль не простой суммой значений отдельных слов. Он говорит фразами, в которых многие слова вообще никакой роли не играют, а некоторые даже затемняют, искажают мысль. Добавьте к этому еще такую способность слов, как выражать прямую ложь. Когда говорящий сознательно лжет, а это бывает нередко, его слова вызывают у слушающего рисунки, ничего общего не имеющие с теми, которые были в мозгу лжеца. А действенность таких лживых слов может быть огромной, может поднимать массы на неразумные поступки. Не разгадан мной и другой феномен слова. Частое употребление стойких формулировок вызывает обратную реакцию – чувство раздражения. Повторяющиеся словесные шаблоны обесцениваются. Происходит инфляция слова.

– У религиозных людей вера держится на веками не меняющихся словесных штампах, – вставил Милз.

– И так бывает. При частом, ничем не подкрепляемом повторении слова стираются, теряют свою ценность и в то же время запоминаются, оседают в подсознании и, будучи заведомо бессмысленными, иногда укореняются, как непреложная истина. Так, например, постоянные напоминания об угрозе нашему обществу извне, при всей их назойливости и пустоте, определяют мысли и поведение многих людей.

– Не потому ли, что они адресованы не интеллекту, а инстинктам самосохранения? – спросил Лайт.

– Возможно. Я привожу эти факты, чтобы показать, как сложна задача расшифровки истинного значения произносимых слов по их следам в мозгу.

– Похоже, что задача не имеет решения, – озабоченно произнес Милз.

– Нет. Она лишь требует времени. Одна из ДМ только тем и занимается – выуживает позывные от дельных слов. Она фиксирует смысл в его связях со всей фразой и теми условиями, в которых слово произносится и воспринимается. Чтобы вы получили представление о трудоемкости этой работы, скажу, что слово может иметь сотни смысловых оттенков в зависимости от того, кто, когда, кому, с какой целью его произносит. Причем различие, в оттенках может быть очень велико.

– Это похоже на ту работу, которую ты проделываешь с анализом мозговых структур, – сказал Лайт.

– И такая же бесконечная, – добавил Милз. Вывод был горьким, но Минерва не считала нужным подслащивать его утешениями. Она молчала.

– Мин, – проникновенно, как к живому существу, обратился к ней Милз. – Ты права. Даже слово «время» для тебя и для нас имеет разные значения. Для тебя время – вечность. Для нас – конкретные отрезки – дни, месяцы, годы, – которые ограничивают нашу жизнь, определяют успех или провал всей нашей работы. Мне стало ясно, что мы не дождемся от тебя свободного чтения любых мыслей любых людей при любых обстоятельствах. Нам этого и не нужно. Не упростится ли твоя задача, если мы предложим тебе сосредоточить усилия на голограммах только трех человек: Кокера, Боулза и Торна? Нужно разобраться хотя бы в общих чертах в их замыслах и планах. Это очень важно, Мин!

– Такая поправка к заданию значительно его упрощает, – согласилась Минерва. – Голограмм этих трех человек у нас накопилось достаточно, и я немедленно займусь их анализом.

– Ну и прекрасно! – обрадовался Милз.

Арт Зюдер давно отвык от многолюдья. В лаборатории его окружали ДМ. Хотя рабочая неделя была строго ограничена законом, ему не могли запретить трудиться дома. Только в угоду Лиз он иногда участвовал в шумных телесборищах под разными названиями: балы, свадьбы, приемы. Личные телекомнаты позволяли присутствовать где угодно и общаться с кем угодно, не покидая своего жилища.

Как и всякое прогрессивное новшество, телеобщение вызвало противодействие консервативных элементов, выступавших под лозунгами: «Долой теледурман!», «Назад к рукопожатию!», «За осязание!». Они восстанавливали древние обычаи личных встреч с объятиями, поцелуями, похлопыванием по плечу или по коленке. Они собирались по нескольку человек в одном помещении, начисто лишенном каких-либо средств связи, и просто беседовали, спорили, смеялись. Такое времяпровождение, откровенно заимствованное из старых фильмов и книг, казалось порядочным людям диким и несуразным.

Теперь, отлученный и от лаборатории и от своей квартиры, Зюдер чувствовал себя затерянным среди миллиардов своих соотечественников. Уверенный, что все торчат в телекомнатах или сидят наедине с игральными автоматами, он был поражен при виде людских потоков, омывавших его днем и ночью, на любом клочке земли. Даже все отдаленные острова, куда ему приходилось залетать, и вершины потухших вулканов, и глубины океанского шельфа кишели людьми.

Лиз сбежала так стремительно, что Зюдер не успел поделиться с ней той, не очень большой суммой наличных денег, которые предусмотрительно приберег на неизбежный черный день. Это позволило ему некоторое время быть независимым от ночлежек корпорации. Он облетел и объехал на своей «Пантере», успевшей, конечно, устареть, все три города, на которые условно была разбита страна. Каждый из них раскинулся от одного океана до другого и имел свое название: Север, Центр, Юг.

Улицы городов тянулись на тысячи километров. Старые административные центры слились в грандиозные мегаполисы, которые подмяли горы, заковали в камень пастбища и леса, загнали в трубы водопады и засыпали отходами каньоны. Только как географическое пособие и напоминание о прошлом, когда человек безумно транжирил землю, отдавая ее животным и растениям, сохранились полосы заповедных ландшафтов, отделявших один город от другого. Через них были переброшены магнитные тоннели, по которым на высоте 15–20 километров мчались машины навстречу восходящему или вслед заходящему солнцу.

В одну из таких поездок Зюдеру и пришла мысль, что он всю жизнь двигался по ошибочному маршруту: думал, что встречает восход, а оказалось, что провожает закат.

Помимо трех городов, заселенных добропорядочными и предприимчивыми людьми, сохранились еще поместья сверхбогачей с настоящими лесами, холмами и охотничьими угодьями. Охранять эти частные владения от вторжения двуногих становилось все труднее. Пришлось окружить их трехслойной лучевой завесой, предназначенной для предупреждения, защиты и наказания. Преступное желание поваляться на частной травке и подышать частным воздухом пресекалось самым решительным образом.

Для граждан, не имеющих постоянных жилищ, были отведены зоны кочевья. Полная некредитоспособность отучила кочевников от оседлой жизни. Они беспечно пересекали страну из конца в конец, попутно пользуясь благами цивилизации.

На перекрестках дорог и улиц были установлены автоматы «общественного благоденствия», наглядно иллюстрировавшие безмерно высокий уровень жизни в «последнем бастионе демократии». Даже лишенный пособия мог, нажав рычаг, получить бесплатную тарелку высококалорийных синтетических бобов и стакан оптимидина – хитроумной смеси, поднимавшей настроение, укрощавшей неуместные страсти и вызывавшей на лице оскал радостной улыбки.

Во избежание вредного обжорства каждый автомат был оснащен аппаратурой, запоминавшей внешний облик едока. Полученное изображение мгновенно рассылалось по всей сети, и если бы отобедавший субъект вздумал получить вторую порцию в каком-нибудь другом автомате, его ждало разочарование – вместо тарелки и стакана выдвигалось нечто вроде электронного кукиша. Срок вычисленного учеными и полезного для здоровья запрета был определен в шесть часов сорок семь минут. После такого промежутка проголодавшийся бездельник мог со спокойной совестью и уверенностью в успехе снова нажать на рычаг.

Так в новых условиях решалась старая проблема, суть которой в переводе на житейский язык сводилась к следующему: как небольшой ценой искупить большие грехи. Еще много веков назад власть имущие открыли простую истину – человек, лишенный крова, подходящего заполнителя в желудке и зрелищ, становится опасным для окружающих его благонамеренных людей. И решение проблемы было намечено тогда же. Уже в те далекие времена имущие не выбрасывали на помойку объедки со своего стола, а делились с неимущими. Получался двойной выигрыш: неразумные голодные мысли гасились временной сытостью, а души благотворителей обретали пропуск в райские кущи.

Все, что Зюдер видел во время своего бесцельного шатания по стране, отвлекло и от научных проблем, и от тревоги за свое будущее. Все больше занимали его новые мысли, навеянные старыми книгами. Все чаще вспоминал он годы, когда увлекался идеями Лайта и дружил с Милзом. Вдруг возникали вопросы, которые всегда назывались наивными, потому что никто не мог на них ответить.

Зюдер старался понять, что движет этими несметными толпами, к какой цели они стремятся, преодолевая пространство с нараставшими скоростями. Он беседовал с людьми в стратосферных мотелях и в придорожных кюветах, выложенных губчатым полимером. Он теснился в людских скопищах, переносимых движущимися тротуарами, и бродил по немногим «улицам тишины», где за высокую плату можно было ходить по неподвижной земле и не слышать ни грохота, ни воплей, заглушаемых специальными установками.

Как-то Зюдер воспользовался автоматом Кокерсети, о которой слышал много хороших слов. Ее оборудовали, когда новые достижения прогрессивной технологии позволили еще на несколько миллионов человек увеличить армию счастливцев, которых предписано было называть не безработными, а «свободными от труда».

После длительных расчетов, проведенных ДМ, совет директоров Кокерфонда решил установить параллельно государственной сети автоматов-кормильцев свою Кокерсеть. Ею мог пользоваться всякий, кто предъявлял жетон, удостоверявший недавнюю причастность к делам корпорации. Дабы освобожденные из предприятий Кокера чувствовали свое превосходство над уволенными из других конкурирующих фирм, эксперты-диетологи предложили сократить промежуток между приемами пищи из автоматов Кокерсети до шести часов десяти минут. Приложенные к этой рекомендации таблицы подтверждали, что расходы, связанные с таким, более частым кормлением, с лихвой окупятся психологическим и рекламным эффектом.

Попутно была решена и проблема крова. Кокерфонд провел в национальных масштабах кампанию по утеплению дорожных кюветов и парковых скамеек. До этой реформы свободные от труда по ночам заполняли не только зоны кочевья, но еще превращали в лежаки весьма жесткие скамьи. Между тем на заводах корпорации скопились излишки муфлона – прокладочного материала, которым пользовались при транспортировке особо точных приборов.

Для предотвращения простудных заболеваний среди ночующих на целебном свежем воздухе, садовые скамейки были утеплены модифицированным муфлоном. Подогревающий слой обладал свойством аккумулировать тепло лежащего человека, а затем, будучи преобразовано термоэлементами, это тепло равномерно излучалось и согревало самого теплоносителя.

Зюдер из любознательности переспал на такой скамье и убедился, что во время сна нужно соблюдать лишь одно правило – почаще ворочаться, чтобы не создавать слишком большой разности потенциалов между согреваемой поверхностью, одного бока и охлажденными частями другого. Зато на случай дождя скамейка была оборудована гидродатчиками, посылавшими сигналы центру, управлявшему комфортными условиями, а оттуда поступала команда в особые автоматические устройства. Из вертикальных пазов скамеечной спинки выдвигались гибкие рейки с навесом из того же муфлона. Комбинация других приборов, регистрировавших силу и направление ветра, а также менявшийся наклон дождевых струй, заставляла выдвижной тент поворачиваться соответствующим образом и обеспечивать спящему максимум комфорта.

Организаторы кампании по утеплению предусмотрели и склонность людей злоупотреблять филантропией. Поэтому запоминающая аппаратура, аналогичная той, которой были оснащены, автоматы питания, фиксировала лицо однажды переночевавшего на скамье человека и не позволяла ему превратить ее в постоянное место ночлега. При вторичной попытке использовать облюбованное ложе срабатывали автосбрасыватели, напоминавшие нахалу, что он не в отеле.

Ворочаясь на своей скамье, Зюдер вспоминал о страстной дискуссии, за которой он следил, сидя в своей телекомнате. Философы и социологи единодушно отметили наступление новой эры социальной гармонии, полного слияния интересов имущих и неимущих и окончательное крушение бунтарских концепций классовой борьбы.

Познакомился Зюдер и с сетью ПФР, о которой тоже знал только понаслышке. Так сокращенно назывались павильоны физических развлечений, созданные Кокерфондом для удовлетворения потребности свободных от труда в играх и зрелищах.

Площадь примерно в полгектара покрывалась травой, ничем не отличавшейся от настоящей. Человек, только что вкусивший дары питающего автомата, вооружался особым орудием, представлявшим собой длинное, слегка изогнутое металлическое лезвие, насаженное на еще более длинную деревянную рукоятку. Пользуясь только этим орудием, развлекающийся должен был в точно отмеренное время срезать всю траву на участке.

Другие павильоны позволяли развлекаться иным образом. Так, например, предлагалось с помощью куска остро отточенного с одной стороны металла, в проушину которого вставлена рукоять, раскалывать толстые бревна, изготовленные из синтетической древесины. Были аттракционы, рассчитанные на двух человек. Тонкое стальное полотнище, снизу украшенное острыми зубцами, имело две ручки. Взявшись за них, партнеры должны были согласованными движениями вперед-назад распиливать бревна.

По первоначальному проекту ПФР должны были стать бесплатным приложением к бесплатному питанию. Но чутье опытных дельцов подсказало совету директоров, что ПФР могут принести и немалую прибыль. Притягательная сила физических развлечений должна была привлечь в павильоны широкие слои населения, помимо освобожденных от труда.

Успех ПФР превзошел все ожидания. Оттуда неслись взрывы дружного хохота зрителей. Нельзя было не смеяться, глядя, как острое лезвие, вместо того чтобы срезать траву, утыкалось в землю или как выдыхаются горе-дровосеки после первых же взмахов тяжелой железякой. Посетители входили в азарт, покупали все новые и новые жетоны, каждый на десять минут развлечения, и постепенно обретали сноровку. Некоторые одним движением срезали до двух тысяч травинок или одним ударом раскалывали толстенные бревна.

Сеть ПФР покрыла всю страну. Очереди около них выстраивались с утра и не таяли до вечера. Среди жаждущих дорваться до деревянных рукоятей встречались и профессора, и даже генералы.

Завистники и конкуренты попытались было опротестовать право корпорации на монопольное использование основных орудий аттракционов, ссылаясь на то, что они заимствованы из исторических музеев далекой прародины и сотни лет назад были известны под названиями: «коса», «топор», «пила» и пр. Но адвокаты фирмы доказали бесспорность приоритета, так как никто раньше не додумался использовать вышеуказанные предметы в качестве компонентов развлекательного бизнеса. Верховный суд закрепил за корпорацией привилегии первооткрывателя.

Прибыльная идея постепенно обогащалась. Были придуманы столь же необычные орудия для забивания гвоздей и для завинчивания шурупов. И эти операции давали немало поводов для веселья. Как правило, новички сначала били по своим пальцам, а вместо прорези шурупов узкое лезвие норовило воткнуться в ладонь.

Стали еще более привлекательными первые павильоны. Трава на участках «сенокоса» была расцвечена полевыми цветами, вольно разбросанными по зеленому массиву. Каждая травинка была насыщена снадобьем, имитирующим сок натуральных растений, и при косьбе клиент вдыхал неповторимый аромат свежескошенного луга, аромат, поднимавший из глубин человеческих душ, хотя и атавистические, но волнующие чувства, унаследованные от предков.

ПФР обслуживали самые совершенные автоматические системы. Скошенные травинки не только подсчитывались, но и мгновенно заменялись другими. Тяжелые бревна подавались транспортерами и устанавливались на позицию для рубки послушными манипуляторами. Развлекающемуся оставалось только махать топором. Атомные часы вели строгий учет времени, которое тратилось на ту или иную операцию. Победителям в соревнованиях на быстроту распиливания или завинчивания выдавали ценные сувениры. Позднее появились профессионалы, чьи состязания привлекали множество зрителей и давали повод для крупных ставок.

Не обходилось и без эксцессов. Зюдер видел, как маленькая девочка, только что убравшая свою площадку, остановилась, чтобы полюбоваться наведенной чистотой, а в это время из мусоровыбрасывателя полетели на пол те же бумажки и тряпочки. Девочка испуганно ахнула и забилась в тяжелой истерике. Ее унесли и с трудом успокоили. Причины неожиданного припадка установить не удалось.

Постоянные посетители ПФР рассказали Зюдеру, что в павильонах для взрослых бывают происшествия посерьезней. Один дровосек, увидев, как расколотые им бревна мгновенно и намертво склеиваются кок-клеем, тупо уставился на них, потом почему-то рассвирепел и бросился с топором на обслуживающий персонал. Пришлось установить постоянные посты усмирителей, готовых привести в чувство любого буяна хорошей порцией «газа кротости».

Побывав в одном из павильонов, Зюдер сам почувствовал, что готов схватить косу и срезать ею любые головы, которые попадутся на глаза. По этой причине он поспешил выбраться из толпы и на этом закончить знакомство с плодотворной деятельностью Кокерфонда.

В этот вечер он долго гонял свою «Пантеру», убрав авторегулятор, швырял ее из одного тоннеля в другой, приземлялся, снова взлетал, оставляя позади шарахавшиеся от него машины. Он поймал себя на том, что мечтает об эффектной катастрофе, в которой смешался бы десяток, а еще лучше – сотня «Пантер», «Бизонов», «Фавнов» вместе с их автоматическими водителями и живыми пассажирами. Он покачал головой, бросил в рот пастилку, снимавшую возбуждение, и, почувствовав сонливость, вошел в воздушную гавань ближайшего стратосферного мотеля.

Сняв недорогую комнату с видом на изнанку далеких облаков, Зюдер отказался от ужина, предложенного ему кулинарным лифтом, и стал перебирать звенья телебраслета в поисках человека, которого ему сейчас не хватало. Ему нужен был Милз. Зачем? Он и сам не мог бы ответить на этот вопрос.

Изображение отделилось от точечного, почти невидимого экрана. Зюдер увеличил его до нужного размера и встретил спокойный взгляд умных, добрых глаз Бобби.

– Что с тобой, Арт? – озабоченно спросил Милз, и по его тону Зюдер понял, что выглядит не самым благополучным человеком.

– Не знаю, Бобби… Но мне очень захотелось тебя увидеть.

– Где ты?

– А черт его знает. В какой-то дыре. Но это не имеет значения. Если у тебя есть время…

– Прилетай, – не дослушал Милз. Он догадался, что нужен давнему другу, и продиктовал адрес лаборатории.

Минерва сама пригласила ученых на внеочередной сеанс. Такое бывало нечасто, и выслушать ее пришли немедля.

– Я хочу доложить некоторые результаты расшифровки слов, – сообщила она.

– Наконец-то! – облегченно вздохнул Милз.

– Результаты первые и очень скромные, – предупредила Минерва. – Но мне они представляются значительными. Я проанализировала голограммы Кокера и Боулза, нашла некоторые закономерности и остановилась на одной давнишней беседе.

– Чем она отличается от других?

– На этот вопрос я отвечу в ходе демонстрации.

Минерва запустила запись старых голограмм и стала отмечать отдельные детали:

– Вот этот многоярусный, сложный орнамент образовался у Боулза давно и остается неизменным по сей день. Я могла бы показать вам, как он складывался из различных линий, исправлялся, перестраивался, но вам ведь важен конечный результат.

– Важен смысл, – подтвердил Милз.

– Основные потоки импульсов устремлены к узловым точкам конструкции – идет ее проверка, уточнение, пристраиваются новые элементы. Но контуры не меняются. Зелено-багровое сияние, которое пронизывает всю композицию умозаключения, определяет ее смысловое содержание.

– Если ты хочешь сказать, что мысли Боулза такие же гнусные, как и чувства, то это не ново, – разочарованно сказал Милз.

– Потерпи, Бобби, – одернул его Лайт, хотя и его раздражала академическая медлительность Минервы.

– Я подчеркиваю, что на этой голограмме Боулза впервые появился отпечаток идеи, настолько продуманной и выверенной, что она готова к воплощению в жизнь. Поэтому я и остановилась именно на ней. Перед нами комбинация мыслей в форме принятого решения. От поступков его отделяет только время.

– Тот же орнамент и у собеседника Боулза, – указал Лайт на голограмму Кокера.

– Да, но в более примитивном варианте. Он в двух измерениях, без логических связок. Он возник, как след чужой мысли, вызвавшей приятные эмоции. Рассуждения Боулза никакой интеллектуальной проверке в мозгу Кокера не подвергались. Память его сохранила только схематическое изображение сложной картины. Но уже тот факт, что это изображение не утрачено Кокером, очень важен. Ведь его способность запоминать ограничена до минимума. Только мысль, крепко связанная с инстинктивным комплексом, может так долго оставаться в центре его внимания.

– Ну для чего ты это все рассказываешь, Мин? – взмолился Милз. – Ведь мы Кокера знаем вдоль и поперек.

– Для того, чтобы мои выводы были достаточно обоснованы. Я не могу представить для обозрения рисунки отдельных слов. Только сопоставление многих фактов позволяет мне догадываться о содержании диалога. А всякая догадка требует особенно надежной аргументации.

– Ты, как всегда, права, – одобрил Лайт.

Беседа, которую выбрала Минерва, состоялась вскоре после того, как пришлось взорвать «Храм херувимов» и похоронить план переворота. В этот день Боулз был мрачным и озлобленным, каким Кокер давно его не видел.

– В чем дело, Том? Перестань бегать, садись и растолкуй.

– Мы на грани полного краха, Сэм. На грани! Если мы промедлим, конец всему, конец цивилизации.

– Не говори так быстро и помногу сразу. Я не успеваю…

– Уже согласованы и уточнены соглашения о полном и немедленном уничтожении всех запасов наступательного оружия. Полное и немедленное! Мало того! Впредь будет запрещено производство каких бы то ни было других средств устрашения и обуздания бунтующего быдла. Понял?

– И всего-то? – удивился Кокер. – Сколько живу, столько и слышал: соглашения, запрещения, уничтожение… У тебя совсем расстроились нервы, Том. Из-за пустяков расстраиваешься. – Кокер весело рассмеялся.

– Рано смеешься, Сэм. Времена меняются. Я тебе как-то говорил, что в наших лабораториях построены новинки, которые по эффективности во много раз пре восходят все, что было до сих пор. С их помощью наши умники в правительстве надеялись запугать врагов и отбросить их назад. Потом разведка донесла, что те обладают таким же, а некоторые утверждают – даже более опасным оружием.

– Ничего не понимаю, – с гримасой боли признался Кокер. – Те, эти, донесли, принесли… Говори короче и ясней.

– Самое короткое это то, что у парламентариев затряслись коленки и они готовы принять любые предложения.

– А почему, Том?

– Что почему?

– Почему те все время предлагают?

– Потому что они ничего не теряют. Вся чернь во всем мире, и наша тоже, на их стороне. Миллиарды бездельников, хамов, нищих – безродное быдло только и ждет, чтобы не стало оружия. Они все захватят, все разграбят и устроят в твоем Кокервиле какой-нибудь вертеп. – Боулз снова вскочил. Нижняя челюсть его затряслась, как от сдержанного вопля. Глаза остекленели. – Если бы ты знал, Сэм, как я их ненавижу! Всех! Все это отродье рабов, которое плодится, плодится, плодится!

– Ты меня напугал, Том, – сказал Кокер, со страхом глядя на своего советника. – Что же будет? Сядь, пожалуйста.

– Плохо будет. Все боятся войны. Наши трусливые либералы готовы на все.

– А на что они рассчитывают?

– На то же, за что хватались всегда. Надеются договориться с противниками, успокоить подачками наше стадо, любыми средствами отсрочить крах бизнеса, развал всей экономики.

– И ты думаешь, что соглашение состоится?

– Я же твержу! Все готово, остановка за пустяком. Одно удачное для них голосование, и машина придет в движение. Созданы комиссии по контролю, согласованы сроки, этапы… Болтовня еще затянется, но результат ее легко предвидеть.

Кокер окончательно потерял нить разговора. В голове у него образовалась та приятная пустота, которая часто спасала его от умственных перегрузок.

– Слушай внимательно, Сэм. Я пришел не для того, чтобы пугать тебя. Я обсуждал положение с людьми, которые думают так же, как мы, и находятся там, где нужно. Мы пришли к единому мнению. У нас остался последний козырь. И пришла пора бросить его на стол.

– Туз? – с интересом спросил Кокер.

– Джокер! Наши люди в комиссиях постараются, чтобы у нас хватило времени на подготовку.

– На подготовку чего, Том?

– На прополку, Сэм. Вся земля заросла чертополохом. Нужно очистить ее от лишних ртов и голов,

– Вот это правильно, Том! Прополоть! Очень правильно! Много лишних ртов, слишком много. Начинай! На это никаких денег не жалко. А как ты это устроишь?

– Нужна настоящая, большая, хорошая война. И еще нужно, чтобы война развязалась сама по себе.

– А как это… сама по себе?

– Детали не важны, Сэм. Тебе будет скучно. Скажу только, что дело это непростое и тоже потребует времени. Но выигрыш – за нами.

Теперь уже Кокер бегал по кабинету, шлепал крепкой рукой по спине генерала, широко улыбался, сверкая чудесными зубами, и повторял:

– Это великолепно, Том! Война! Только война! Покупай всех, кого нужно. И не тяни.

– Все равно раньше чем через два года война не начнется. Точнее – через один год десять месяцев и шестнадцать дней.

Кокер приоткрыл рот, помогая себе сосредоточиться и понять смысл этой календарной арифметики, и рассердился еще больше:

– Никогда не говори со мной загадками, Том! Я запретил это раз и навсегда. Почему год? Почему десять месяцев и сколько-то дней? Это нужно сделать сейчас же! Слышишь? Немедленно! У меня нет времени ждать.

Боулз был доволен, что босс так воспламенился. Ему нравились быстрые, молодые движения Кокера, и он ничуть не жалел, что мозговые извилины престарелого миллиардера не способны справиться с простейшими упражнениями для ума. Оно и к лучшему. Как было бы тяжело и хлопотно, если бы Кокер каждую мысль взвешивал, обсасывал и мучил бы дурацкими вопросами.

– Поверь мне на слово, Сэм. Никакие деньги не помогут ускорить то, что мы с тобой задумали. Нужно втянуть многих людей. Проект грандиозен и требует тщательной подготовки. Ведь на этот раз мы собираемся окончательно решить все проблемы, над которыми бьемся вот уже сто лет, если не больше. Мы затратили гору золота, а чего добились? Новых поражений. За два года, которые нам нужны, мало что изменится. Зато мы обеспечим себе выигрыш – полный и решающий.

– А почему ты назвал не два года, а год и какие- то месяцы?

– Очень просто, Сэм. Через год десять месяцев и шестнадцать дней тебе исполнится сто двадцать лет.

Кокер изумленно уставился на генерала:

– Ты сам вычислил, без машины?

– Можешь проверить.

Кокер повернулся к ближайшему посту ДМ и спросил: «Сколько осталось до моего стодвадцатилетия?» Ответ прозвучал без промедления: «Один год десять месяцев шестнадцать дней четыре часа».

– Ты прав. Это очень интересно… А какая связь между моим днем рождения и войной?

– Примешь ее как подарок к своему юбилею, – улыбнулся Боулз. – Давай, Сэм, условимся о названии операции. Для разговоров между собой.

– «Содом и Гоморра»! – выкрикнул Кокер, с детства помнивший библейскую географию.

– Неплохо, но слишком прозрачно и длинновато… Мы придумали другое: «Прополка».

– Пусть «Прополка», – не стал спорить Кокер. – Не возражаю.

Как и рассчитывал Боулз, Кокер уже забыл о связи своего юбилея со сроками операции и вопроса не повторил. Разъяснять ему сейчас подробности «Прополки» было бы трудно и преждевременно.

– Расшифровать первые слова, – рассказывала Минерва, – мне помогли голограммы других людей, тех, кто выступал по открытым каналам и давал нам возможность синхронно записывать их речи и изменения, происходившие в мозгу. Вот запись обсуждения в парламенте законопроекта о разоружении. Рядом стоят голограммы Пурзена и Кримена. Мы слышим их слова. Многие звучат одинаково, но попробуйте найти их графические отпечатки на голограммах и уловить сходство.

Как ни всматривались ученые, ничего похожего на рисунки отдельных слов найти не могли. На голограмме Пурзена мелькали искры импульсов. Откуда-то из глубины просвечивали контуры простейшего, видимо заимствованного, орнамента. По мере того как Пурзен, чеканя слово за словом, произносил свою речь, там же, в глубине, можно было заметить отдельные – то совсем слабые, то более яркие – вспышки. Никакой последовательности и связи со звучавшими словами ухватить не удавалось. Старыми знакомыми выглядели только яркие всплески эмоций.

– Где же рисунки слов, о которых ты говорила?

– Я пришла к выводу, что их вообще нет, – уверенно ответила Минерва. – Рисунки образуют не отдельные слова, а выражаемые ими мысли. Мы видим более или менее сложные линейные композиции, только когда сложилось умозаключение. От каждого слова в нее входит лишь та частица его значения, которая показалась говорящему наиболее подходящей. Но вы уже знаете, что смысл слова – величина не постоянная, зависящая от многих преходящих условий. Определить, какая частица использована, очень трудно. Часто ее просто придумывают, не разобравшись в подлинном содержании слова то ли по невежеству, то ли по злому умыслу. Наглядное тому доказательство – голограмма Пурзена. Он часто произносит слова: «свобода», «демократия», «цивилизация». Но никаких следов на уровне его Инта они не оставляют. Эти слова для Пурзена ничего не значат. Он использует их как готовые звуковые штампы с одной целью: воздействовать на своих слушателей – вызвать у них нужные эмоции. Но некоторые слова непосредственно связаны с орнаментом, отражающим его мысли. Вспышки, возникающие на его линиях, – это и есть следы слов, а точнее – следы тех значений, которые вкладывает в слова Пурзен.

– Но все вспышки похожи одна на другую. Неужели они могут помочь разобраться в мыслях? – недоуменно спросил Лайт.

– Для этого пришлось создать специальную аппаратуру, классифицирующую вспышки по их интенсивности, продолжительности и месту появления. И кой-чего мы добились. Иначе я не пригласила бы вас на этот сеанс. Пурзен часто произносит слово «война». Проследите…

Минерва несколько раз воспроизвела фрагменты голограммы, сопутствующие этому слову, и они увидели яркую вспышку, повторявшуюся в одной и той же точке.

– Это слово Пурзен произносит, вкладывая в него совершенно определенный смысл – возмездие, предотвращение какой-то другой еще большей опасности, обязательная победа и связанные с ней выгоды. Точно определить значение помогает параллельный анализ сопровождающих эмоций. Сравните с тем, что происходит на голограмме Кримена, когда он произносит то же слово. В его мыслях оно также занимает прочное место. Но по эмоциональному фону можно с уверенностью сказать, что для него «война» имеет совсем другое значение: катастрофа, неизбежная гибель. Теперь поставим рядом голограммы Пурзена и Боулза.

Минерва выбрала фрагменты двух голограмм и продемонстрировала их в замедленном темпе. Теперь уже Лайт и Милз отчетливо увидели, как совпадают вспышки, возникающие у Пурзена при слове «война», с теми, которыми была разукрашена голограмма Боулза во время разговора с Кокером. Абсолютно одинаковыми были не только краски, но даже оттенки сопутствующих эмоций.

– Вот одно из слов, которое лежит в основе решения, принятого Боулзом и одобренного Кокером, – заключила Минерва. – Это слово – «война».

Наступила тишина. Длительная, тяжелая тишина, которая повисает, когда люди неожиданно умолкают, каждый в одиночку переживая страшную весть.

– Поставь их еще раз рядом, – попросил Лайт, словно надеясь найти ошибку.

Но чем дольше они смотрели и сравнивали, тем неопровержимей становился вывод Минервы.

– И это единственное слово, которое ты прочитала? – спросил Милз.

– С полной уверенностью пока одно. Достоверными считаю еще названные Боулзом цифры. Слова, которыми цифры обозначаются, дают наиболее стойкие импульсы – единицу всегда можно отличить от нуля. Они тоже включены в фундамент решения, но что они означают, не знаю.

– Назови.

– «Два», А потом, видимо, уточнено: «Один, десять, шестнадцать».

– Очень странно.

– Война, – повторил Лайт, – Ты уверена?

– Да.

– Это ужасно, Бобби! – повернулся Лайт к Милзу.

– А как же с инстинктом эгоцентризма, с личным самосохранением? – спросил Милз у Минервы. – Ведь война – это их собственная гибель. Кто-кто, а Боулз отлично должен понимать, что такое современная война.

– Все дело в изуродованных эмоциях. Когда они перерождаются до такой степени, как у Боулза или Кокера, направление мысли приобретает маниакальный характер. Механизм прогноза начинает создавать иллюзии. Так было всегда со всеми завоевателями. Боулз потерял способность реально оценивать последствия своих поступков. Опасность для себя ими преуменьшается, а уверенность в победе преувеличивается.

– Неужели нельзя доводами рассудка, расчетами, фактами пробиться к их разуму и заставить одуматься? – допытывался Лайт.

– Исключено. Эту ошибку совершали все великие утописты. Они надеялись, что разумными словами можно пересилить уродливые эмоции, которые расцветают в уродливом обществе. Перерождение Инса приобрело необратимый характер. Даже если бы удалось внушить Боулзу тень сомнения в успехе и мысль о возможности поражения, он все равно пошел бы на риск. Корни ненависти и враждебности так глубоки, что ничто не может заставить ни Боулза, ни Кокера признать свое поражение. История знает немало таких примеров. Обреченные на гибель делают все, чтобы вместе с собой взорвать весь мир. А сможет ли это сделать Боулз… Это уже зависит от реальных средств, которыми он располагает.

– О! – вырвалось у Милза. – Чего-чего, а средств у него хватит на многое… Но что означают эти цифры: один, десять, шестнадцать?

Оба задумались, чувствуя, что не зря вошли эти цифры в «фундамент решения».

– Это может иметь отношение к срокам войны, – высказал догадку Лайт. – Ни к чему другому эти цифры не подгоняются.

– Тогда они означают, – Милз запнулся, – года… Вряд ли. Десять, шестнадцать лет… Так далеко они не заглядывают.

– А если годы – один? – подсказал Лайт.

– А месяцев – десять и дней – шестнадцать, – подхватил Милз. – Похоже, что так и есть. Но почему точно высчитаны дни?

– Мин! – спросил Лайт. – Когда происходила записанная тобой беседа?

– Один год пять месяцев и двадцать два дня назад.

Лайт заметно побледнел и сокрушенно покачал головой. Он снова обратился к Минерве:

– Дай справку: какие знаменательные даты совпадают с шестнадцатым днем?

Минуту спустя Минерва подала на экран длиннющий список всяких «круглых» дат. Поразила обоих одна из них: «120 лет Сэму Кокеру VI».

– Ты прав, Гарри, они почему-то хотят совместить начало войны с юбилеем Кокера. Почему?

– Почему, почему… Какое это имеет значение? Страшно, что осталось всего четыре месяца… Четыре месяца, а мы ничего не знаем и ничего не сделали.

– Четыре месяца – не так мало. Мы еще многое успеем…

Милз хотел успокоить Лайта, но видел по его лицу, что он ничего не слышит. И глаза его смотрели, ничего не видя. Он был поглощен какой-то мыслью.

– Самое интересное из того, что ты рассказал, это последнее предложение Торна, – неожиданно для Зюдера проговорил Милз. – Я имею в виду должность надзирателя.

– Ничего интересного не вижу. Обычное хамство – хотел одной фразой унизить и облагодетельствовать. Отлично знал, что я откажусь.

– Все не так просто, как тебе кажется, Арт. С этими мэшин-менами он действительно зашел в тупик. И не знает, как из него выбраться. Ты ведь слышал об эпидемии самоубийств среди мими?

– Не вижу связи.

– Придется вернуться к истокам. Когда еще только зарождался проект первого мэшин-мена, а предложил его сгоряча Гарри, нужно было сформулировать основную цель – программу его поведения. Представляешь себе, чем могла бы стать внешне неотличимая от человека, физически неуязвимая да еще наделенная отличным интеллектуальным аппаратом конструкция, если бы она не имела никакого представления об этических категориях?

– Почему же… Мы нередко встречаемся с подобными конструкциями, рожденными женщинами. Такие чудовища попадаются…

– Ну вот, добавь таким чудовищам еще преимущества мэшин-мена, и ты поймешь, чего мы боялись. Нужно было наполнить их существование смыслом, хотя бы невредным для людей. В основу конструктивного решения Гарри заложил систему адаптивных, прогнозирующих и контрольных блоков, нерасторжимо между собой связанных. Они направляли всю деятельность мэшин-мена к одной цели – приносить пользу. Причем пользу не одному человеку, а человечеству в целом, как биологическому виду. Торн с задачей справился, сделал первого Дика… А дальнейшее тебе известно.

– И ты полагаешь, что нынешние мими, которые продаются в магазинах, сохранили то, что задумал Гарри? – насмешливо спросил Зюдер.

– Основу сохранили, – утвердительно кивнул Милз. – Иначе их нельзя было бы продавать. Полностью избавиться от принципа Лайта технически невозможно. Именно поэтому мими, попадая к владельцам – психопатам и человеконенавистникам, убивают не людей, а себя. Торн сделал все, чтобы они стали более примитивными, ограниченными, но добиться от них такой же готовности совершить зло, какая присуща человеку, он не смог. Это не в его силах.

– В чем же тупик, о котором ты говорил?

Милз ответил не сразу. Он слишком давно не видел Зюдера, не разговаривал с ним, чтобы сразу доверить ему самое сокровенное. Но, вспомнив ту непритворную растерянность, с которой Арт рассказывал обо всем, что испытал за последние недели, он решился.

– Торн не просто разбогатевший хам, каким ты его представляешь. Он не только верно служит своей корпорации, но и связал с ней всю свою жизнь, свое будущее. Он теперь неотделим от компании Кокер – Боулз. А от этой компании во многом зависит – останется ли Земля населенной планетой.

На лице Зюдера отразилось такое изумление, что Милз не мог не усмехнуться.

– Ты только начал прозревать, Арт, и видишь еще немного. Те, с кем ты встречался на улицах и в ночлежках, еще не весь народ, и ПФР – не самое страшное из деяний кокеров. Поистине тяжкие преступления готовятся в глубокой тайне. У кокеров цель жизни – непрерывно умножать свои богатства. И если возникнет угроза их интересам, они, не задумываясь, пустят в ход все средства уничтожения.

– Но никто их интересов не ущемляет. Это они ущемляют таких, как я.

– Ошибаешься. Торговцев оружием загоняют в угол, из которого выхода нет.

Зюдер растерянно улыбнулся.

– Тебе не кажется, Бобби, что мы ушли в сторону?

– Этот экскурс необходим, чтобы ты понял, как важно тебе согласиться на предложение Торна.

– Что?! – Зюдер огляделся, словно искал выхода из комнаты. – Ты с ним заодно!

– Успокойся. Садись. Садись, я тебя прошу… Вернемся к мэшин-менам. Ты помнишь, что основной закон их существования – приносить пользу. А Кокеру и Боулзу обязательно нужно, чтобы они приносили пользу только им, а чинили зло миллиардам.

– Пока они никакого вреда никому не причинили, – заступился за мими Зюдер.

– Если не считать, что ты остался без любимой работы. Неужели это меньшее зло, чем если бы тебя стукнули по голове? А разве ты один пострадал?

– Чего же тогда стоит принцип, заложенный в них?

– Принцип остается в силе. Но чтобы отличить вред от пользы, добро от зла, даже человеку нужна полная информация о сути дела. Я уверен, что если бы ты рассказал мэшин-менам, которых Торн прислал в лабораторию, сколько горя они принесут, лишив работы тебя и других людей, они бы подключились к сети высокого напряжения.

– Не может быть!

– Можешь не сомневаться. Я слишком хорошо знаю конструкцию. Торн создает целые отряды мими и старается начинить их ложной информацией. Он хочет, чтобы все их представления стали извращенными – зло стало добром и наоборот. Такие эксперименты неоднократно производились с людьми, с целыми народами. И очень успешно. А с мэшин-менами не получается.

– Почему?

– Видишь ли, у людей есть комплекс эмоций, на который можно воздействовать, минуя логику, вопреки разуму. На этом основана демагогия, поднимающая миллионы людей на неправое дело. У мими ничего, кроме интеллекта, нет. Им нужны факты, логические доказательства, детальная аргументация. Только взвесив все, что узнали, они определяют, что считать вредом, что – пользой, и принимают решение. Вот почему Торн жаловался тебе, что ДМ, питающая мими информацией, не справляется с обязанностями. ДМ не может лгать, умалчивать, отбирать односторонний, тенденциозно подобранный материал.

– А я, по его мнению, смогу?

– Он на это рассчитывает.

– Скотина!

– Это само собой. Но ход его мыслей мне понятен. Ты человек, далекий от политики, никакой вредной информацией не заражен. Разбираться в глобальном понимании добра и зла не способен. Между тем желание остаться в лаборатории у тебя велико. Ты хочешь сохранить надежду, что когда-нибудь вернешься к своим научным проблемам. Поэтому, получив указания, чем именно следует питать мими, постараешься делать это точно и аккуратно, как все, что делал до сих пор.

– И ты советуешь принять это гнусное предложение?

– Не советую, а настаиваю. Слушай внимательно. У нас есть убедительные факты, подтверждающие, что Кокер и Боулз готовят тотальную войну.

– Они же не мими, чтобы спокойно пойти на самоубийство.

– Нет, не мими. Вероятно, они делают все, чтобы для себя лично свести риск гибели до минимума. Мы полагаем, что в войне, которую они готовят, важные роли отведены дезинформированным мэшин-менам. Возможно, что именно они будут поставлены на командные посты. Поэтому нам, людям, стремящимся сорвать злодейский план, очень важно, чтобы мэшин-мены получили полную и объективную информацию о том, что происходит в мире, чтобы они встали на сторону разума.

– Ты забываешь, что круг моего общения с мими был бы очень узок, даже если бы я согласился.

– Это неважно. Если во всем разберется хотя бы один мими, он будет считать своим долгом правильно ориентировать деятельность всех остальных. И тогда в решающую минуту все мэшин-мены, где бы они ни находились, сделают все, чтобы предотвратить войну.

– Что они смогут сделать без людей?

– Почему без людей? Я тебе уже говорил, что ты видел только частицу народа, когда толкался в ПФР и спал на утепленных скамьях. Есть много других, думающих. Они готовы к самым решительным действиям. Я тебя с ними познакомлю.

– Но ведь Торн сразу же узнает, как только я начну поставлять опасную для него информацию. Он выбросит меня и демонтирует тех, кого я успею просветить.

– Это аргумент серьезный. Трудность в том, что мими не способны притворяться и хранить тайну. Но и с этим мы, кажется, справились… Первый мэшин-мен Дик, созданный в нашей лаборатории, у нас же и работает. Очень толковый парень и в курсе всех наших забот. Он все знает, помнит и понимает. И для него очевидна угроза существованию человека как вида – самое большое зло, какое только может произойти. Точно оценил он и значение конспирации, противопоставление тайны людей, делающих добро, тайне злодеев. Он стал экспериментировать над своим интеллектуальным механизмом и придумал особый «ограничитель откровенности». Он уже может замалчивать то, что считает вредным для оглашения. Но еще не умеет отвечать уклончиво, двусмысленно и на прямо постав ленный вопрос отвечает так же прямо. Сейчас он совершенствует свой «ограничитель» и придает ему такую миниатюрную форму, чтобы любой мими мог сам себя оснастить им незаметно для технического контроля.

Зюдер, казалось, уже не слушал объяснений Милза и думал о чем-то своем, думал напряженно, споря с самим собой.

– Бобби, – сказал он. – Я ведь ученый. Роль, которую ты мне навязываешь, не для меня. Я хочу работать в науке. Пойми меня, Бобби.

– Во-первых, ты знаешь, что работы, о которой ты мечтаешь, тебе ни в какой лаборатории не найти. Не тот возраст и не те времена. Когда мы ломали головы над витагеном, ты бы нам очень пригодился, а сейчас…

– Я вовсе не затем сюда приехал, – обиженно повысил голос Зюдер. – Ты меня неправильно понял.

– Во-вторых, – жестко оборвал его Милз, – бывают такие годы в истории, когда ученый должен пожертвовать всем ради победы правды над неправдой, добра над злом. Должен, Арт! А сейчас речь идет о спасении всего живого. Ты, разумеется, можешь отказаться. Тем более у тебя для этого есть основания: роль, которую я тебе навязываю, вовсе не безопасна. Если Торн разоблачит тебя, силы, стоящие за ним, не остановятся ни перед чем. Это может стоить тебе жизни.

Последние слова Милза преобразили Зюдера. Растерянность сменилась решительностью, пришибленность – гордостью. Он протянул Милзу руку:

– Ты убедил меня, Бобби. Распоряжайся мной, как считаешь нужным.

– Спасибо, Арт. Свяжись с Торном и скажи, что согласен приступить к исполнению новых обязанностей.

Шел телеприем, устроенный кем-то из родичей Рэти по случаю помолвки ее троюродной, а может быть, еще более дальней сестры.

Все было очень просто. В назначенное время вы подключались по кодированному каналу к избранному кругу приглашенных, появлялись в соответствующем наряде, видели всех и все видели вас. Разумеется, и свою телекомнату, служившую для вас фоном, следовало обставить и подготовить соответственно поводу для встречи: юбилею, свадьбе, похоронам…

На телеприемах все было как встарь. Вас со всех сторон окружали люди, вы ходили, улыбались, раскланивались. Когда вы протягивали руку навстречу протянутой вам, изменившийся потенциал биологического поля создавал нужную температуру и возникала полная иллюзия состоявшегося рукопожатия. Таким же способом сближались пары, когда начинались танцы. При желании можно было уединиться с нужным человеком, приблизив его изображение, и обменяться с ним мыслями, если таковые находились.

На этот раз прием устраивал владелец роскошного загородного дворца. Кроме того, он еще был обладателем большой картинной галереи и коллекций довольно ценных безделушек. Все это он выставил напоказ, не опасаясь, что гости могут прикарманить какой-нибудь шедевр.

Участники приема бродили по аллеям парка, расцвеченным праздничными огнями, слушали пение птиц, вдыхали аромат изысканных цветов.

Рэти обменялась с невестой телепоцелуем, не грозившим нарушить косметическую гармонию, протянула руку для поцелуя десятку молодых жеребцов, бросившихся ухаживать за ней, но от танцев уклонилась, сославшись на недомогание. Она терпеть не могла эти призрачные сборища и пренебрегла бы приглашением, если бы не Гарри.

Провела она в лаборатории гораздо больше времени, чем предполагала. Ее увлекла роль не то лаборантки, не то секретарши при Лайте – роль, позволявшая находиться рядом с ним не только ночью, но и днем. Впервые в жизни она выполняла обязанности – делала не то, что хочется, а то, что кто-то другой считал нужным. Это было забавно. Но на такое времяпровождение ее хватило бы ненадолго. Удерживали ее голограммы, эти странные окна в чужие души. Впрочем, больше всего ее интересовала одна душа – ее собственная. Она могла сколько угодно всматриваться в свою голограмму, чтобы с помощью Лайта или Дика расшифровать еще какой-нибудь иероглиф.

– Вот это желтоватое сияние, которое тянется от второго ствола, – нежность…

Они сидели вдвоем, и в полутьме Лайт любовался ее лицом, которому выражение непривычной самоуглубленности придавало особую прелесть.

– Включи свою, – потребовала Рэти.

Рядом появилась голограмма Лайта. И на ней – то же желтоватое сияние.

– Это значит, что мы чувствуем одинаково? – спросила Рэти.

– А как могло быть иначе? Когда такая желтизна заливает все этажи мозга, мы с тобой перестаем думать.

– И только тогда я становлюсь счастливой, – тихо проговорила Рэти. – Почему это, Гарри? Почему истинно счастливыми мы становимся только, когда выключается интеллект?

– Я, например, бываю счастливым, когда интеллект работает особенно плодотворно.

– Ты, ты… Я говорю о простых людях, таких, как я. Мысли мешают нашему счастью… Как-то Дик показал мне обобщенную голограмму тысяч людей. Господи! Сколько на свете дураков с птичьим интеллектом! Они ни о чем, кроме своих выгод, не думают и не могут думать. А на каких только постах они не сидят, какой властью обладают!

– А при чем тут счастье?

– Ну как же ты не понимаешь?! Именно они чаще всего испытывают счастье. Ум не мешает им. Разве это справедливо?

– Никак не могу привыкнуть к твоей логике. Давай разберемся, что такое счастье. Назовем так особое состояние, которое человек испытывает, когда удовлетворяется его самое сильное желание. Согласна?

– Не только. Бывает счастье без всякого желания… От бездумья, от простого созерцания неба…

– Бывает… Неосознанное. Такое состояние мы называем «радостью бытия». И оно отобрано в числе других поощрительных эмоций, как приманка жизни. Особенно часто мы наблюдаем его на голограммах детенышей. С возрастом эта радость приходит все реже. Ее сменяет другое, очень распространенное состояние – «тоска бытия». Но не эти переживания я имел в виду. Вернусь к своему определению. Счастье может быть коротким и длительным, чуть заметной вспышкой и глубоким потрясением. Все зависит от того, какое желание и как оно удовлетворено. Мини-желание приносит мини-счастье. Когда достигается великая цель, рождается огромное счастье. Великую цель может поставить только высокий интеллект.

– Ну какую ерунду ты говоришь, – возмутилась Рэти. – Я ставлю цель – добиться победы в какой-нибудь чертовой гонке. Рискую жизнью. Добиваюсь своего. И думаешь, я очень счастлива? Черта с два. На другой день мне плевать на эту победу. А когда я без всякой цели сплю с тобой, я счастлива, как богиня, если только богини бывали счастливы, в чем я очень сомневаюсь.

Так они пререкались, пока Лайт не привлекал ее к себе и они не забывали о всех голограммах.

Как-то она ему призналась:

– Старая сводня все чаще стала твердить мне одно и то же: «Пора заводить ребенка. Рожай. Будет поздно, пожалеешь…»

– По-моему, в этом случае она права.

– Вот видишь, какой ты непоследовательный! Сам прекрасно знаешь, что желание это неразумное, слепое, снижающее меня до уровня крольчихи.

– Ты испытала бы очень глубокое и длительное счастье. Не случайно естественный отбор связал эту эмоцию с инстинктом продления рода. Никогда счастье не бывает таким полным, как в периоды любви и материнства.

– Знаю эту приманку, – не дослушав его, подняла голос Рэти, – и не поддамся. Не доставлю старой дуре удовольствия, не принесу еще одного жильца в этот сумасшедший дом.

Уже задним числом Лайт по голограммам познакомил Рэти с трагедией Силвера и ролью Гудимена. Особенно потрясла ее правда о заключении комиссии Боулза.

– Как же мы все ему поверили?!.

– Не все, но поверили.

– Почему же молчал наш проклятый Инт? Почему человечество становится все глупее?

– Ты зря отождествляешь свое окружение со всем человечеством. Но есть в твоих словах и правда, которую нетрудно объяснить. Структуры интеллекта возбуждаются, растут, крепнут, когда они сталкиваются с новыми задачами, когда нужно вести борьбу, преодолевать препятствия. У нас всю умственную работу отдали ДМ и мэшин-менам. Питательные автоматы бесплатно насыщают. Зрелища отвлекают и убаюкивают. Что остается Инту среднего человека? Тупеть. Вместо знания довольствоваться верой. Вера – примитивнейшая форма умственной деятельности. Она создает иллюзию знания и заполняет вакуум непостижимости. Когда человеку трудно и он сам не может додуматься до правды, у него появляется готовность верить. Кому угодно и чему угодно. Лишь бы эти «кто» или «что» успокоили его, вернули надежду, посулили еще больше благ. Блага обязательны. Пусть это будет кусок пожирнее при жизни или райские кущи в загробном мире. И еще при этом обязателен страх. Это или страх божий – перед адом и вечными муками, или страх перед государственной машиной с ее тюрьмами и деструкционной камерой.

– Ужас! Ужас! – повторяла Рэти, сжимая пальцами виски. – Лучше бы ты не показывал всего этого. Лучше не знать.

– И тупеть?

– Я больше не могу, Гарри. Я уеду. Меня зовут в экспедицию. Скоростная – в космос. Будем испытывать новые двигатели. Не отговаривай. Иначе я сойду с ума.

Лайт знал, что отговаривать ее бесполезно. Он уже давно был готов к очередному побегу.

– Надолго?

– Не знаю…

– Мне очень грустно, Рэти… Обещай мне, что не будешь делать глупостей и вернешься ко мне.

– Ну конечно же вернусь! Просто мне сейчас необходимо оторваться от этой треклятой Земли.

– И еще, Рэти. Теперь ты много знаешь. И должна не только понять, но и помочь. Судя по всему, вместо провалившегося заговора готовится кое-что еще более страшное. Замешаны в этом и твой пра-пра, и Боулз, и Торн.

– А Дэви при чем?

– При них. Они в одной лодке. Я хочу поставить перед тобой очень высокую цель. Это будет наша общая цель. Поэтому возвращайся скорей, дорог каждый день.

– Ты заговорил, как пророк. Что ты от меня хочешь?

– Когда вернешься, возобнови отношения со всеми тремя, встречайся, где только представится возможность. Мы должны быть в курсе их замыслов. Теперь ты знаешь их голограммы, и тебе будет легче понять…

– Прекрасная Рэти в роли шпионки?

– Называй себя как тебе приятней. Но ты должна нам помочь.

– Милый! Чего я для тебя не сделаю!..

Это обещание и заставило Рэти присутствовать на помолвке. Она знала, что увидит и Боулза, и Торна, ставшего своим человеком в высших сферах.

После того как Рэти поработала в лаборатории, она впервые оказалась в окружении людей, знакомых ей с детства. Голограммы многих из них она видела, запомнила и теперь с интересом приглядывалась к своим родственникам с позиций неведомого раньше внутривидения. Она знала, что их Инт не поднимается выше третьей-четвертой ступени, а проще говоря, при всем их богатстве, высоких постах и самодовольных физиономиях они тупы и ограничены. За витринами сияющих лиц она видела и злобность, и зависть, и гнетущую скуку, и страх.

Рэти знала, что известные филантропы прикрывают расчетливыми благодеяниями свою скаредность и жестокость, а почтенные матроны, слывшие образцами добродетели, одержимы отвратительными пороками. Рэти чувствовала себя колдуньей, видящей людей насквозь, и не могла свыкнуться с этим состоянием. Порой подкатывала тошнота и хотелось тотчас же отключиться от сборища уродов. Но ее удерживало и любопытство, и желание помочь Лайту.

Вскоре она увидела жену Торна. Сю красовалась в набедрянке из жемчужных нитей. Это была новинка, привлекавшая взгляды. Необычным было и сочетание ее лиловых волос с вплетенными в прическу цветами-бабочками. Фирма «Джилстон» совсем недавно додумалась применить генную инженерию для производства безобидных декоративных монстров. Гибрид розовато-желтой катлеи с зелено-черной уранией выглядел очень эффектно. Лепестки орхидей только наполовину были растениями. Заканчивались они трепетавшими крыльями живых бабочек.

Рэти не могла не признать, что дочь генерала Боулза должна нравиться мужчинам, и эта мысль удовольствия ей не доставила. Она пожалела, что в архиве Лайта нет голограммы Сю. Очень хотелось бы узнать, что скрывается за томной улыбкой этой высокомерной законодательницы мод.

Увидев Боулза, Рэти ответила на его солдафонский поклон небрежным кивком и злорадно усмехнулась. Она вспомнила безобразно раздувшиеся структуры его инстинктов, уродливо извивавшиеся лианы гипертрофированных эмоций. Как бы искусно ни носил генерал маску безмятежного спокойствия и надменной учтивости, Рэти хорошо знала, какие страсти гложут его днем и ночью.

Наконец появился и Торн, излучавший оптимизм преуспевающего человека. Он совершил ритуал поздравлений и взаимных приветствий, жену одарил нежной улыбкой счастливого супруга и один за другим осушил два бокала. Как и надеялась Рэти, увидев ее, Торн поспешил к ней с третьим бокалом в руке.

Они сели на два дивана, которые телекомнаты свели в один, и могли разговаривать, чуть ли не соприкасаясь руками.

– Выпьем, Рэти, я тебя давно не видел.

Рэти протянула руку к своему автомату-поставщику и взяла готовый коктейль. В такие дни и вино и еда подавались обычным путем, но согласно меню, составленному и оплаченному устроителем приема.

– Выпьем, Дэви, хотя я по тебе не соскучилась.

– Я знаю, ты скучаешь по другому и завидую. Кстати, Рэти, ты давно видела Гарри?

Вопрос прозвучал не как случайная фраза в светской болтовне. Рэти почувствовала в его тоне не безразличие, а заинтересованность, и у нее мелькнула смешная мысль. Не собирается ли Дэви использовать ее в том же качестве, в каком она уже помогала Гарри?

– Не очень.

– Удивительный человек, – с оттенком печали произнес Торн. – Поистине безумный гений.

– Если ты будешь плохо говорить о Гарри, я плесну это пойло в твои бесстыжие глаза. Ты его не видел несколько лет. Как ты можешь называть его безумным?

– Единственно, кто не меняется, это ты, Рэти. Всегда восхищался тобой. Ты меня не поняла. Никогда ни одного дурного слова о Гарри я не скажу. Мне жаль его… Он, видимо, не вводит тебя в курс своих дел. А ведь он добился огромных успехов. Добился и по-прежнему прозябает.

Торн горестно развел руками. Должно быть, он уже порядочно выпил и говорил с пьяной откровенностью.

– Откуда ты знаешь о его успехах? – спросила Рэти.

– Догадываюсь. Когда стало известным чудо рук Силвера, я понял, что это дело Гарри. Витаген стал реальностью. При желании Гарри мог бы стать богатейшим человеком… После этого прошло много времени, и я уверен, что он не топтался на месте.

– А почему это так тебя волнует? У вас с ним всегда были разные представления о прозябании и процветании.

– Он мне нужен. – Торн приблизил свои губы к самому уху Рэти и заговорщически зашептал: – Понимаешь – нужен. Как союзник нужен. Вместе с ним мы перевернули бы мир.

– А зачем его переворачивать?

Торн уставился на нее непонимающими глазами:

– Ты что – прикидываешься дурой? Неужели ты не видишь, что все катится в пропасть? Все! – Торн обвел рукой гостей, бесценную обстановку, которая их окружала. – Всему этому скоро конец. Нам нужно сплотиться, Рэти.

– Ты думаешь, что, сплотившись с тобой, мне будет приятней проваливаться?

– Если мы сплотимся… Все самые светлые умы, такие, как Гарри… Не мы провалимся, а они, – Торн протянул руку куда-то вовне. – Они! И ахнуть не успеют.

– Ты пьян, Дэви, и несешь скучную чушь. От таких пророчеств меня тошнит.

– Я не пьян и не пророк. Я – человек дела, Рэти. Помоги мне уговорить Лайта выбраться из кельи и вступить в большой мир. Вступить одним из его хозяев.

– Уговаривай сам. У меня с ним хватает других тем для разговоров.

– Но это вопрос жизни и смерти.

– Вот и выскажи ему это.

– Я боюсь, что он не захочет со мной встретиться.

– Ты мне надоел, Дэви.

– Скажи ему, что я очень хочу его видеть. Это очень важно! И для него, и для тебя.

Рэти подумала, что все равно передаст этот разговор Гарри, и милостиво проронила:

– Ладно уж… Чего не сделаешь, когда проваливаешься… Я выключаюсь.

Рэти осталась одна.

Торн без удивления выслушал согласие Зюдера испытать свои силы на новой должности и уверенно сказал:

– Справишься, Арт! Дело простое. Изучи инструкцию и приступай. Будь строг и не иди у них на поводу.

Основной пункт инструкции гласил: «Всемерно ограничивать круг интересов мэшин-менов проблематикой, имеющей непосредственное отношение к их обязанностям. Пресекать поступление информации, способной вызвать у них мысли, несовместимые с интересами фирмы».

Из производственных цехов, где супермими сами себя собирали и налаживали, они выходили во всеоружии могучего интеллекта. Они располагали всем арсеналом технических знаний, необходимых для научной работы. Их память хранила огромные запасы информации. Но в отличие от простейших бытовых мими они не имели никакого представления о психической деятельности человека, о его переживаниях, о связях, скрепляющих общество. От этой сферы бытия их тщательно ограждали и в период их «созревания», и позднее, на рабочих местах.

В тайне от внешнего мира мэшин-мены занимались решением труднейших задач, возникавших в многочисленных лабораториях корпорации. Кому и для чего нужны эти решения, они не задумывались. Как и подобает настоящим ученым, они не всегда знали, что получится в результате их трудов. Мир людей сводился для них к Торну и его помощникам, координировавшим и направлявшим всю научную работу. Никаких сомнений в том, что они приносят человечеству пользу, у них не возникало. Заложенный в основу их деятельности принцип Лайта не подавал никаких сигналов тревоги.

Но Торн хорошо знал, каким непрочным было это благополучие. Стоило мэшин-менам приобщиться к людским заботам, чтобы вспыхнула эпидемия самоубийств. Однажды так уже случилось. Вместе с технической информацией, которую потребовали мими, обслуживавшая их ДМ выдала им сопроводительную статью военного специалиста. В статье деловито обсуждались преимущества новой системы истребления, создаваемой в лаборатории фирмы. Не нужно было быть мудрецом, чтобы догадаться о том, что от задач, решаемых мими, зависело совершенство системы. Мэшин-мены забросали Торна вопросами, потребовали дополнительной информации, и кончилось тем, что всю команду дорогостоящих сотрудников пришлось отправить на свалку.

Все попытки Торна заменить принцип Лайта какой-нибудь другой фундаментальной программой ни к чему не привели. Больше того, чего он добился в угоду рекламному отделу, сделать не удалось. Торн внес в конструкцию поправку, заменив принцип Лайта старым, упрощенным запретом роботам – не выполнять приказы, наносящие вред человеку. Но этого оказалось недостаточным для мэшин-менов. Роботам не приходилось сталкиваться с межчеловеческими конфликтами. Иное дело – мэшин-мены. Постоянно вращавшиеся среди людей, они легко становились жертвами хитрости, коварства, прямой лжи своих владельцев. Разобраться, где кончается польза и начинается вред, им было не по силам.

Принцип Лайта, заставлявший мэшин-менов оценивать каждый свой поступок с этических позиций и предусматривать его последствия, оказался незаменимым. Единственный выход, который нашел Торн, – закрыть своим ученым мими доступ к излишней информации, сделать их узкими специалистами, ничем, кроме техники, не интересующимися. Вот почему он решил заменить простодушную ДМ верным человеком, который сможет держать мэшин-менов на строгом информационном пайке.

А информационный голод у мими был поистине неутолим. Они задавали вопросы, как маленькие дети, выстраивая свои «почему?» в бесконечно длинные ряды. Разница была в том, что от детей можно было отделаться общими словами или примитивным враньем. Мими требовали ответов точных и полных. Чем глубже они вторгались в тайны материи, тем острее становилась их жажда новых знаний.

ДМ, руководившая до Зюдера Информслужбой, обычно подключала соответствующий канал справочной сети и предоставляла любознательному мэшин-мену самому выбирать то, что ему нужно. Но очень часто вместе с полезными материалами поступали сведения, не имевшие к делу прямого отношения и возбуждавшие только серию новых вопросов. Бывало и так. Информслужба изрекала: «Никакой дополнительной информацией не располагаю». В таких случаях мими бросали работу и, не считаясь со временем, начинали сами доискиваться до истины. Сутками могли они обсуждать, высчитывать, анализировать, и никакая сила не могла заставить их заняться своим делом, пока в их мозгах не устанавливалось какое-то равновесие.

Возглавив Информслужбу, Зюдер постепенно проникся к своим подопечным глубоким уважением. Сначала ему казалось, что все мэшин-мены абсолютно одинаковы. Но потом он стал улавливать не только внешние черты различия, предусмотренные технологией производства, но и некоторые отклонения в психике, вызванные случайностями монтажа и регулировки. Усовершенствования вносили и они сами, изготовляя очередную серию своих сородичей.

Мими разнились и по силе интеллекта, и своеобразием поведения. Для человеческого глаза эти различия были ничтожно малыми, но сами мэшин-мены оценивали их очень точно. Обнаружив, что один из коллег обладает более мощным прогнозирующим механизмом или более гибкой адаптирующей системой, они сообща использовали это превосходство, обращались к нему за советами и строго им следовали.

Попадались среди них и выдающиеся экземпляры, у которых творческий индекс был на целый порядок выше, чем полагалось по расчетным данным. Один из таких феноменов, по прозвищу Эйб, и помог Зюдеру приступить к той работе, ради которой он согласился прийти на поклон к Торну.

– Доктор Зюдер, – обратился к нему как-то Эйб. – Я узнал, что вы раньше работали в лаборатории, но потом ушли. Почему?

– Потому что я стал лишним. Мэшин-мены выполняют мою работу лучше и дешевле, чем я.

– Значит, своим появлением в лаборатории мы причинили вам вред?

Зюдер знал нерасторжимую связь между логическими выводами, которые делали мими, и их последующими поступками. Он уже представил себе, что предпримет Эйб, если получит подтверждение своему умозаключению.

– Послушай, Эйб, заложенные в тебе понятия вреда и пользы очень сложны. То, что полезно одному человеку, может быть вредным многим другим, и наоборот. Приведу тебе пример. Убедившись, что ты лишил меня работы и тем причинил вред, ты произведешь простую логическую операцию и покинешь лабораторию. При этом ты будешь убежден, что сделал мне добро,

– А разве не так?

– Нет. Ты нанесешь мне еще больший вред.

– Не понимаю.

– Как только руководители корпорации узнают, что ты уступил свое место человеку, тебя немедленно демонтируют и заменят другим.

– Меня это не пугает. Для меня главное – чтобы я не был источником зла.

– Но ты им станешь поневоле. Меня за то, что я не уберег тебя от неподобающей информации, уволят и с этого места. Таким образом, зло, которое ты мне причинишь, станет еще большим.

– Но ведь это неразумно.

– Люди делают много неразумного, но, к сожалению, это неотделимо от жизни.

– Но мы не можем поступать неразумно. Мы способны работать только до тех пор, пока уверены, что приносим пользу.

– Ты и приносишь пользу Торну и многим другим, получающим прибыль…

– Не понимаю.

– Мне трудно тебе объяснить… Но могу только сказать, что одновременно ты причиняешь вред еще большему количеству людей.

– В таком случае нам остается только вывести себя из строя.

– Я уже объяснил тебе, что этим поступком ты повредишь мне. Разве это согласуется с принципом твоего бытия?

Эйб растерянно молчал. По его глазам было видно, что он с предельной быстротой перебирает разные варианты решения неразрешимой задачи.

– Ты не найдешь правильного решения, Эйб, потому что не располагаешь полной информацией о жизни людей. Я могу снабдить тебя ею, но это чревато другими опасностями. У тебя неизбежно появятся новые сомнения, и, если ты поделишься ими с инспекторами корпорации, контролирующими твою работу, результат будет тот же. Я уже о нем говорил. Ты опять сможешь прийти к выводам, которые покажутся тебе разумными, и выработаешь неразумную линию поведения.

– Вы лишь подтверждаете безвыходность моего положения.

– Выход есть, – сказал Зюдер. – В лаборатории моих друзей, создавших первого мэшин-мена, изобретена вот эта маленькая приставка, для которой ты легко найдешь место в своей системе. Благодаря ей ты сумеешь умалчивать о том, что знаешь, когда молчание будет единственно разумным действием. Такими же приставками можешь снабдить и остальных мэшин-менов. Вы будете молчать и не принимать никаких окончательных решений, пока не узнаете всю правду о людских отношениях.

Эйб вгляделся в приставку «умолчания», раскрыл свою черепную коробку и точными движениями ловких пальцев, спрятал ее в какой-то блок.

– Я согласен, доктор Зюдер. Я не разглашу того, что другие люди смогут использовать во вред вам.

– И все вы будете продолжать работать, не давая повода вас демонтировать.

– Следовательно, мы должны по-прежнему приносить пользу одним и вред другим только для того, чтобы получить новую информацию. Разве это разумно, доктор?

– Разумно, Эйб. Когда ты будешь знать все, ты сможешь принести пользу не отдельным людям, а человечеству в целом, сможешь помочь ему сохраниться как биологическому виду. Не забывай, что принцип, которому ты подчиняешься, сформулирован человеком. Миллиарды людей стремятся к той же цели – создать такие условия, чтобы все шло на пользу всем и никто никому не причинял вреда. Поэтому прежде чем что-нибудь предпринять, ты согласуешь свои решения с разумными действиями людей.

– Согласен. Какими источниками информации я буду располагать?

– Я подключу тебя к каналам, по которым ты узнаешь все, что думали и писали, о чем спорили и во имя чего погибали самые мудрые представители человечества. Ты познакомишься с произведениями великих писателей и философов, запечатлевших победы и поражения людей, их заблуждения и открытия, их муки и радости, отчаяние и мечты.

Они не встречались с того дня, когда Торн ушел из лаборатории, хлопнув дверью. У Лайта не могло быть чувства приязни к нему, – слишком много он знал о карьере, сделанной Торном, и о его хозяевах. Если бы не убедительный язык голограмм и не свидетельство Зюдера, он бы не поверил, что его любимый сотрудник, талантливый работяга, скромнейший парень Дэви мог стать прислужником дьяволов, одержимых жаждой крови.

И все же, когда он увидел на экране лицо Торна, ему не пришлось притворяться приветливым. Вспомнились годы студенчества, время первого штурма и натиска, пережитое вместе, и невольная улыбка опередила еще не высказанные слова. Поразительными были изменения во внешности Торна. Ничего не осталось от былой робости. На холеном лице появилась властная надменность, отгораживавшая его от других людей. Но это выражение сразу же исчезло, как только он увидел Гарри, и сменилось другим – дружеским, внимательно-деловитым.

Лайт ожидал этого разговора. То, что Рэти рассказала о своей беседе с Торном, не оставило сомнений в важности мотивов, толкавших его на свидание со своим бывшим руководителем. В лаборатории были готовы к его визиту и надеялись получить дополнительную информацию о планах хозяев Торна.

А Торн не скрыл, что им движут отнюдь не сентиментальные воспоминания.

– Дело, Гарри. Важное и срочное дело заставило меня просить о встрече.

Прилетел он на роскошном одноместном «Сатурне». Оборудованная спальным салоном, узлом связи и кулинарным блоком, машина позволяла ездить, летать и плавать хоть целый месяц, не выходя наружу.

– Процветаешь, Дэви, – сказал Лайт, протягивая руку и не сдержав насмешливых интонаций.

– Не жалуюсь, – с вызовом подтвердил Торн. – И не забываю, что многим обязан тебе.

– Ты всегда отличался хорошей памятью.

– Тебя можно поздравить: витаген состоялся, – полувопросительно сказал Торн, переводя разговор в деловое русло.

– Состоялся.

– Сделав руки Силвера, ты создал себе трамплин для большого прыжка…

– О чем очень жалею.

– Теперь поздно жалеть, – что сделано, то сделано. Когда джин вырывается… Тебя в покое не оставят. Технология витагена может попасть в плохие руки.

– Постараюсь, чтобы этого не случилось.

– Хочу тебе в этом помочь. Моя компания согласна уплатить любую сумму и предоставить тебе идеальные условия для работы.

– Нет.

– Почему?

– По той же причине, по какой возражал против увода первого мэшин-мена из лаборатории. Я иду к своей цели и по пути не занимаюсь мелкой торговлей.

– Мэшин-мены произвели новую техническую революцию.

– Мне рассказывали… Какие-то изверги убивали девушку на глазах полицейских, а те не обращали внимания – думали, что кричит мимидиз… Ведь ты достиг абсолютного сходства.

– Какое новшество не обходилось без жертв? Витагену это не грозит.

– Для чего он нужен твоим боссам?

Упоминание о боссах вызвало у Торна сильное раздражение.

– Не боссам он нужен, а нам с тобой! Может быть, витаген станет тем единственным оружием, которое поможет нам навести на Земле настоящий порядок.

– Витаген – оружие? – с искренним изумлением переспросил Лайт.

– А ты можешь назвать хотя бы одно научное открытие, которое так или иначе не послужило бы войне? – ехидно спросил Торн. – Не пытайся припомнить, не сможешь.

– Это было в прошлом. Сейчас нет нормальных людей, которые серьезно думали бы о войне, – сознательно прикидываясь ничего не ведающим, сказал Лайт.

– Ты был и остаешься утопистом, Гарри… Войны начались с тех пор, как появился человек. И не прекратятся, пока будут люди. Война, в конечном счете, биологическая защита вида от перепроизводства его особей, защита от угрозы его перерождения. Войны убирают с пути эволюции все слабое, несовершенное, деградирующее.

– Ты обогатился интересными мыслями, Дэви. Вот уж не знал, что бомбы способны отличать совершенное от несовершенного.

– Я не говорю о попутных потерях. Важен общий итог. А в итоге побеждает более прогрессивная популяция, самая жизнестойкая. И в этом проявляется стихийная мудрость твоей «старой дуры». Все, что я говорю, ты, наверно, воспринимаешь как плагиат. Ведь мои мысли вытекают из того, чему ты учил нас.

– Я… учил войне? – искренне возмутился Лайт. – Ты сошел с ума, Дэви! Как ты можешь говорить такое?

– А кто утверждал, что человек – неразумное дитя эволюции, приговоренное к неизбежной гибели? Почему мы столько лет отдали созданию чева?

Лайт молчал, подавленный услышанным. Его потрясло, что кто-то мог сделать такие чудовищные выводы из его слов. Все, что говорил Торн, можно было бы воспринять как бред психопата, если бы за этим бредом не маячил реальный план, разработанный хорошо известными людьми. Ведь Торн – только их слуга. Он не знает, что за эти годы Лайт поневоле втянулся в борьбу с людским безумием, Он считает Лайта прежним – отшельником, отстранившимся от всех человеческих бед ради одной, далекой цели. Захотелось сейчас же выгнать этого самоуверенного и самовлюбленного посланца дьявола. Но Лайт вспомнил, что они договорились с Милзом ничем не выдавать своего отношения к позиции Торна, в чем бы она ни выразилась. Нужно сдержаться, скрыть свои мысли, чтобы узнать как можно больше.

Торн прошелся по комнате и, не дождавшись ответа на вопрос, решил, что загнал Лайта в логический тупик. Он улыбнулся, словно припомнив что-то веселое.

– Лет пятнадцать назад ты начал убеждать нас, что нынешнее человечество – отживающая ветвь эволюции. Я и теперь разделяю твою точку зрения. Миллиарды расплодившихся двуногих тварей – величайшая глупость старой дуры. По меньшей мере две трети из них – лишние люди. Не потому, что их нельзя прокормить. Можно. Но стоит ли? Они бесполезны и как производители, и как потребители. Все, на что они способны, гораздо лучше, быстрее и дешевле делают роботы и мэшин-мены. Им нечего делать на Земле. Мы не можем занять их руки и заполнить их время. Бессмысленность их существования стала очевидной. Возникла дилемма: либо остановить технический прогресс, либо кормить эти орды бесплатно. И то и другое приведет нашу цивилизацию к краху. Выход один…

Торн помолчал, видимо колеблясь, говорить ли все, что на уме.

– Какой же выход? – спросил Лайт. – Меня заинтересовал ход твоих мыслей.

– Тот же, который всегда открывался, когда конфликты между людьми становились неразрешимыми.

– Не понимаю, Дэви.

– Война, Гарри. Война. И на этот раз – последняя. Только она покончит с хаотическим перепроизводством людей и оставит на планете жизнеспособное меньшинство. И ему хватит работы на столетия, чтобы восстановить разрушенное.

– А как уцелеет это меньшинство? И кто войдет в него?

– Это уже детали, Гарри… Такими вопросами занимаются специалисты. Могу только обещать тебе, что ты останешься с меньшинством. Скажу больше. Я знаю, что тебе отвратительны те, кто наживается на войне, – жадные дельцы и одержимые генералы. Это они присваивают и используют в корыстных целях все достижения человеческого гения. Это они содержат бездарные правительства. Поверь мне, я ненавижу их не меньше, чем ты. В будущем обществе, которое сложится после войны, мы вышвырнем из коридоров власти всех прихлебателей грязного бизнеса. Руководство миром возглавят люди высокого интеллекта, такие, как ты и я. Мы перестанем продавать свои идеи и обогащать ловкачей. Все достояния науки будут в наших руках, и мы принесем новому, немногочисленному человечеству подлинное счастье.

Лайт вспомнил голограмму Торна, разбухшие ветви честолюбия, стяжательства и усмехнулся:

– Это очень любезно с твоей стороны, Дэви, что ты включаешь меня в руководители, но вряд ли я тебе пригожусь.

– Мне нужны союзники, именно такие, как ты, – не замечая иронии в словах Лайта, продолжал Торн. – Не политиканы, а ученые, сознающие свою ответственность за судьбы всего человеческого рода. Ты по-прежнему работаешь над чевом?

– А ему тоже отведена роль в будущей войне?

Торн не спешил с ответом. Он с видимым удовольствием всматривался в знакомую обстановку кабинета. Здесь ничего не изменилось с того далекого дня, когда Торн ушел отсюда. Эта неизменность даже растрогала Торна.

– Буду откровенен, Гарри. В чева я не верил и… не верю. Но, может быть, я ошибаюсь, как ошибся с витагеном. Ты далек от цели?

– Очень далек.

– Что тебе мешает?

– Мозг, Дэви. Мы так и не научились выращивать из витагена клетки мозга.

– А если в голову из витагена вставить мозг мэшин-мена?

– Они несовместимы. Витаген не уживается ни с каким протезом.

– Может быть, тебе нужна помощь – люди, деньги, аппаратура? Все это я могу предоставить тебе в любом количестве.

– Спасибо. Мне ничего не нужно, кроме времени. Когда распутываешь узел, лишняя пара рук только мешает. А мозг – это гигантский узел с миллиардами узелков внутри. И развязывать их нужно один за другим.

– Откажись пока от чева и сделай витамена.

– Это еще что?

– Так я предположительно назвал человекоподобное существо, построенное из твоего витагена. Пусть у него будет самая примитивная нервная система.

Лайт понял, что это предложение было главным, с чем Торн пришел в лабораторию.

– Для чего он тебе?

– Чтобы получить исполнителей – неуязвимых, не подверженных панике, способных выполнять любые задания при любых обстоятельствах.

– И витамена сделать не могу. Нервные системы, даже примитивные, вне пределов моих возможностей. Кстати, а почему для такой роли не годятся, твои мими?

Торну очень не хотелось отвечать на этот вопрос, но Лайт настаивал:

– Ведь ты их научил всему. Остались пустяки – научить убивать.

– Они легко выходят из строя, – промямлил Торн. – Не выдерживают температурных перепадов, радиации… Обнаружились и другие технические трудности.

– Вот видишь! Даже с мими трудности, а ты хочешь…

– Хочу, потому что это необходимо! – раздраженно прервал его Торн. – Можешь ты понять, как важно для нас иметь витагеновых помощников?!

– Понимаю. Но когда возникают трудности, одного понимания необходимости их преодоления мало, Дэви. Ты убедился в этом, работая над мими.

Лайт чувствовал, что каждое упоминание «мими» действует на Торна, как удар током, и решил таким истязанием ускорить уход гостя, присутствия которого он больше не мог выносить. Торн действительно не стал задерживаться.

– Ты меня очень разочаровал, Гарри, – сказал он. Мрачное выражение лица подчеркивало силу разочарования. – Я хочу надеяться, что ты преувеличиваешь сложность задачи. Верю, что удача придет к тебе раньше.

– Не думаю, Дэви, не думаю… Но кто знает, может быть, и придет. Сколько у меня времени?

– До чего?

– Ну, пока откроется выход, о котором ты говорил?

Торн принял этот вопрос как уступку и обрадовался.

– Немного, совсем немного. Но если ты будешь со мной, тебе хватит.

– Я подумаю над твоими словами.

– Поздравляю, – совсем уже весело сказал Торн, протягивая на прощанье руку. – Ты становишься реалистом.

Еще через несколько минут донесся гул двигателей «Сатурна», вырывавшегося из водной пучины.

Мысль о том, что в эпоху ДМ, мими и витагена управлять миром должны ученые, стоящие над кокерами, боулзами и невежественными массами, сложилась у Торна не сразу. Он еще долгое время мечтал стать исследователем, независимым от торгашей, генералов и политиканов. Он считал себя ученым, способным не только работать на бизнесменов, но и совершать великие открытия. Для этого нужно было лишь освободиться от мертвой хватки корпорации, создать свою грандиозную лабораторию и без спешки, не отвлекаясь на пустяки, углубиться в работу.

Часто казалось, что мечта вот-вот станет реальностью. Он уже был достаточно богат и прославлен. Оставалось только выполнить последнее задание Боулза, и можно будет уйти в отставку, продать акции и пуститься в свободный полет творческого поиска. Но женитьба на Сю и открывшийся вслед за этим свободный доступ в высшие круги общества вызвали у Торна новые потребности, новые расходы, новые неотложные дела. Желание расстаться с «Мэшин-мен компани» становилось все менее выполнимым.

Доброжелательное отношение Кокера и Боулза, как и прежде, льстило его самолюбию, но не мешало ему чувствовать свое интеллектуальное превосходство, свою обособленность от их деляческой возни вокруг прибылей и убытков. Он стал своим человеком среди самых богатых и влиятельных людей, проникся их интересами, но не мог не видеть их скудоумного эгоизма.

Последний разговор с Боулзом убедил его, что война близка и неотвратима. Торн даже признал ее целесообразность. Но никак не мог примириться с мыслью, что колоссальные жертвы, которые будут принесены, снова приведут к господству тех же алчных делателей денег и военных психопатов. Постепенно он пришел к выводу, что война будет оправдана только в том случае, если во главе общества встанут творцы новой технологии.

Нельзя допустить, чтобы совершенные машины, каждая из которых умнее всех кокеров и боулзов, вместе взятых, остались только орудиями наживы и убийства. Торн уже видел будущее всемирное правительство во главе… (а почему бы нет?) с доктором Дэвидом Торном. Этот проект захватил его. Он решил, что мими-солдаты, которых требовал Боулз, могут действительно пригодиться не только во время войны, но и позже, когда нужно будет укрощать тех же боулзов.

В планах Торна на будущее витаген занимал особое место. В свое время, когда только появились сообщения о новых руках Силвера, Боулз заинтересовался этим феноменом и с пристрастием допросил Торна. Его, разумеется, интересовало только одно – нельзя ли использовать новый материал для достижения тех же целей. Торну было ясно, что генерал не остановится ни перед чем, чтобы добыть секрет витагена. Поэтому он не скрыл, что знает лабораторию, в которой работают над этой проблемой, что он сам был причастен к ней, и даже преувеличил свою осведомленность. Он вовсе не хотел, чтобы Лайт стал жертвой кокеровской машины промышленного шпионажа, а витаген приобщен к арсеналу Боулза.

Торн отлично помнил все, что говорил Лайт о могуществе тех живых существ, которые будут созданы из бессмертной материи. Как ни туманно будущее чева, но с ним нельзя будет не считаться, когда он станет реальностью. Вполне возможно, что именно это открытие окажется наиболее важным для общества, руководителями которого станут великие ученые. Лайта и его витаген обязательно нужно спасти, но вовсе не для Боулза.

Торн убедительно растолковал генералу, что витаген пока пригоден для мелких поделок, вроде отращивания конечностей, а для того, чтобы из него сконструировать людей-исполнителей, потребуются десятилетия. Это был удачный ход. Боулз и слышать не хотел об открытиях, на реализацию которых потребуются годы. Отсчет времени он вел только на месяцы и недели. Обязав Торна на всякий случай следить за дальнейшими успехами лаборатории Лайта, он потерял к витагену всякий интерес и стал еще больше торопить с выпуском мими-солдат.

Путь, по которому Торн шел, упрощая мэшин-мена для нужд торговли, не годился. Нужно было коренным образом изменить схему – освободить конструкцию от навязанных Лайтом принципов. И следов не должно остаться от критериев пользы и вреда, добра и зла! Убрать к чертям все аналитические блоки и сдерживающие центры. Сохранить только долгосрочную память, сообразительность и быстроту реакции.

Выросла гора новых технологических трудностей, преодолеть которую без помощи ДМ было невозможно. Но Торн знал, что думающие машины не смогут работать над системой, более примитивной, чем та, которая уже существует. Они ушли слишком далеко, чтобы самим стать слепыми исполнителями. К тому же проект мими-солдат должен был остаться совершенно секретным. Об этом Боулз напоминал неоднократно. Никакой информации об их рождении не должно было остаться в машинной памяти. Кто знает, когда и как она может всплыть на поверхность и стать достоянием чужих ушей.

Пришла спасительная идея расчленить задуманную конструкцию на ряд локальных задач и передать их для решения ученым-мими, работавшим в разных лабораториях. Никто из них не сможет догадаться, да и не станет допытываться о конечном результате своих расчетов и разработок. А когда будут готовы отдельные узлы, их сборку проведут в автоматизированных цехах обычные роботы.

Сообщение Зюдера о том, что «Мэшин-мен ком-пани» приступила к изготовлению новой модификации мими с необычными свойствами, Лайт и Милз выслушали молча, не перебивая вопросами и не выразив удивления. Они словно ждали этого.

– Эйб сразу заподозрил недоброе, – говорил Зюдер. – Блок, который ему поручили рассчитать, несомненно входил в систему интеллекта, но выглядел как преднамеренно изуродованный. Эйб снесся со своими коллегами из других лабораторий, получил от них информацию о новых заданиях, которыми их загрузили, и воссоздал вот эту конструкцию.

Зюдер повернул ободок кольца на безымянном пальце, и на экране засветилась видеозапись нескольких схем, даже на взгляд специалиста весьма сложных и запутанных. Как всегда, на помощь пришла Минерва.

– Мэшин-мен, построенный по этой схеме, только внешним видом не будет отличаться от обычных мими. Принцип, определяющий его деятельность: «Услышал – выполняй!» Настраивается на голос одного человека. Вся сила интеллектуальных блоков направлена на лучшее выполнение полученного приказа. Оценивать свои действия и предвидеть их результаты не способен.

Для подтверждения своих выводов Минерва останавливалась на отдельных узлах схемы, объясняя их назначение и связь с общим замыслом.

– Автору проекта удалось соединить несовместимые функции, – продолжала Минерва, – мощный интеллект с неразумным поведением, обостренную сообразительность – с безрассудным послушанием.

– Можно подумать, что Торн создавал этого монстра по своему образу и подобию, – усмехнулся Милз.

– Как по-твоему, Мин, с какой целью создается эта разновидность мими? – спросил Лайт.

– Цель может быть только одна – использовать мэшин-монстра для злонамеренных действий. Он будет очень опасным для всех, кто окажется неугодным его хозяину.

– Это заключение совпадает с мнением Эйба, – сказал Зюдер. – Он тоже считает, что в руках преступников мэшин-монстр превратится в средство выполнения любых злодейских планов.

– Что он предлагает?

– Эйб спрашивает: остается ли в силе запрет на самостоятельные действия его соратников?

Ответ на этот вопрос не мог прийти сразу. Было совершенно ясно, что производство мими-исполнителей связано с надвигающейся войной. Эйб со своими коллегами может, конечно, саботировать заказ, всячески замедлять его выполнение или сорвать совсем. Но приведет это лишь к одному – разоблачению Зюдера и к демонтажу Эйба. Потеряется с таким трудом налаженный контакт с кузницами войны. Окупится ли эта потеря временной оторочкой появления механизированных монстров?

– Я думаю, Гарри, что ничего менять не нужно, – сказал Милз. – Пусть Эйб работает, как работал. По крайней мере, мы будем знать, когда эти чудовища появятся на свет и куда их направят. Схему Торн придумал, и помешать ему реализовать ее мы не можем.

– А если мы потеряем их след? – спросил Зюдер. – Поможем создать когорту убийц, их увезут в неизвестном направлении… Кто их потом остановит?

– Есть и такая опасность, – согласился Милз. – Нужно оценить – какая больше?

Лайт слушал и молчал. В глазах его отразилась та тягостная растерянность, которая всегда охватывала его, когда жизнь ставила трудные вопросы, отвлекавшие от теоретических проблем. Но уйти от них он уже не мог, – нужны были ответы.

– Все мими, – напомнил он, – обладают двухсторонней телесвязью. Вряд ли монстр будет лишен ее. Это очень затруднило бы управление им.

– Такая связь предусмотрена и этой схемой, – подтвердила Минерва. – Но она ограничена – соединяет мэшин-мена только с его хозяином.

– Следовательно, – уточнил Лайт, – Эйбу нужно дополнить конструкцию вторым каналом личной связи. Тогда мы имели бы постоянный контакт с исполнителями и всегда знали бы, где они находятся. Речь идет о микроскопической детали типа наших датчиков. Не думаю, что такое обогащение схемы будет кем-нибудь замечено.

– Это возможно, – подхватил Зюдер. – На такие вещи Эйб мастер – сделает так, что никто не подкопается.

– А почему бы не пойти дальше, – спросил Милз, – и не настроить монстра также на голос Эйба? Пусть он будет в двойном подчинении. Тогда, в случае чего, мы смогли бы им командовать.

– Такая возможность исключена, – подала голос Минерва. – Торн принял меры предосторожности и сделал двойное подчинение технически невыполнимым.

– Примиримся с тем, что можно сделать. Арт!

– Передай Эйбу наши предложения и непрерывно держи нас в курсе событий.

Этими словами Лайта обсуждение вопроса было закончено.

Когда модель М-123 появилась в кабинете Торна, он почувствовал робость – такую же, как если бы очутился один на один с заведомым убийцей.

– Ты будешь выполнять все, что я прикажу, – сказал он.

– Так точно, сэр, – ответил М-123.

Торн включил телеизображение по программе эксперимента, составленной Боулзом. На зеленом пятачке в парке отдыхали мужчина, женщина, мальчик и девочка пяти – восьми лет. Обыкновенная семья, сумевшая оплатить пользование травой и чистым воздухом в течение двух часов. Вместе с детским смехом в кабинет хлынул аромат свежей зелени. Показанные объемно, в натуральный рост, люди на поляне словно расположились тут же, за порогом комнаты.

– Вот тебе оружие, – сказал Торн, подавая мими-исполнителю лучевой пистолет. – Приказываю тебе убить всех этих людей.

М-123 деловито осмотрел пистолет, поднял его, прицелился и выстрелил в ближайшего к нему ребенка. Раздался чуть слышный хлопок выстрела. Хотя пистолет был заряжен холостыми патронами, ребенок упал. Соответствующий изобразительный материал был синхронизирован со звуком. М-123 продолжал стрелять, пока не уложил всех.

Готовый ко всему, Торн все же едва сдержал крик ужаса.

– Хорошо, – сказал он. – Так ты будешь стрелять в каждого, кого я прикажу убить.

– Так точно, сэр.

Торн менял изображения. Перед исполнителем появлялись одиночки и большие толпы, вооруженные и безоружные, большие города, заполненные людьми. В распоряжение М-123 Торн предоставил установки для запуска ракет, для направления прозрачных, смертоносных туч и для закрутки огненных смерчей.

Выслушав приказ, М-123 сам выбирал род оружия, оценивал метеорологическую обстановку, производил нужные расчеты и методично уничтожал все живое.

– Ты понимаешь, что делаешь? – не выдержав напряжения, спросил Торн, глядя в бесстрастные глаза исполнителя.

– Конечно. Я выполняю ваши приказания.

– Я не об этом… Понимаешь ли ты, что истребляешь живых, ни в чем не повинных людей?

– Понимаю. Ведь именно это вы от меня и требуете. Может быть, я выполняю ваши приказания недостаточно быстро?

– А если бы я приказал тебе убить меня?

– Из какого оружия?

– Не все ли равно. Ты выполнил бы и такой приказ?

– Конечно. Нет такого приказа, которого я не вы полнил бы. Если он подан вашим голосом.

– Хорошо. Уходи и жди моих приказаний.

Видеозапись эксперимента смотрели в Кокервиле. Когда М-123 стал расстреливать детей, Сэм VI поежился в кресле и, потирая руки, сказал:

– Хорош! Дурак, но хороший дурак!

Боулз сосредоточенно, глазами специалиста следил за каждым эпизодом. Он как будто боялся моргнуть, чтобы не пропустить интересной детали.

– Ты превзошел самого себя, Дэви, – милостиво сказал он, когда демонстрация закончилась. – Пришли его ко мне. Он будет моим адъютантом.

– Этот экземпляр не годится, – замялся Торн. – Он настроен на мой голос и выполняет только мои приказания.

– Очень плохо, – нахмурился Боулз. – Нельзя, чтобы его деятельность зависела только от тебя. А если ты завтра отправишься к праотцам или свихнешься? Перестрой его на мой голос.

– Но с вами может случиться то же, что и со мной, – рассердился Торн.

– Я тоже хочу, – встрял между ними Кокер.

– Нет, Сэм, тебе он не нужен. А обо мне, Дэви, заботы можешь не проявлять. М-123 – мой заказ. И кому он будет подчиняться, решаю я. Вообще, в этом – уязвимая сторона конструкции. Он должен перестраиваться на разные голоса в зависимости от обстоятельств.

– Этого я сделать не могу. И не считаю целесообразным. Если он сегодня выполняет приказы одного, а завтра – так же послушно – приказы другого, на него положиться нельзя. Мы не можем полностью исключить возможность того, что он попадет во враждебные нам руки.

– Ты стал слишком много рассуждать, – громче, чем следовало, оборвал Торна Боулз.

– Я пока не М-123, – с трудом сдерживая подступившую ненависть, напомнил Торн.

– Не будем пререкаться из-за пустяков, – примиряюще сбавил тон Боулз. – Перестрой его на мой голос и пришли ко мне. Запускай серию в двадцать четыре экземпляра. И они подчиняются только мне. Это не игрушки, Дэви. Или ты собираешься стать полководцем? – изображая улыбку, спросил генерал.

Торн уже остыл. Он понял, что ему пока остается делать то же, что и М-123, – безмолвно подчиняться.

Доклад председателя парламентской комиссии по иностранным делам вызвал у Кокера бурное негодование. Его память по какому-то странному капризу природы сохранила весь запас ругательств, который накапливался с юных лет. Сэм VI не мог запомнить, о чем шла речь час назад, а самые замысловатые конструкции бранных выражений продолжали жить в его мозгу во всей неувядаемой свежести. Поэтому и негодование по адресу докладчика Кокер выразил достаточно сочно:

– Я правильно его понял, Том? Он требует, чтобы этот вонючий законопроект был принят парламентом?

– Именно так, Сэм.

– Он предатель, Том! Его купили!

– Вполне возможно.

Законодатели дискуссировали по открытым каналам, не покидая своих резиденций, разбросанных по всей стране. Один из них принимал участие в прениях, даже не покинув Луны, где его дочь надумала рожать.

Обсуждался законопроект о присоединении к международному соглашению о всеобщем разоружении. Выдвинутый президентом, он уже много лет кочевал по комиссиям, обрастал поправками, откладывался, снова обсуждался. Но на этот раз обсуждение проходило в накаленной обстановке. По призыву Всемирного Комитета Бдительности во всех странах люди требовали переходить от слов к делу. Даже средства информации, щедро оплачиваемые корпорациями, не могли скрыть от соотечественников Кокера грозного предупреждения Комитета о назревающей катастрофе. Не было семьи, где бы не поселилась тревога за свое существование.

– Неужели эти болваны примут его? – приставал со своими нелепыми вопросами Кокер.

– Нужно быть к этому готовым, – спокойно ответил Боулз.

– А что делают те мальчики, которым мы отвалили кучу денег?

– Они сделали все, что могли. Но твердое большинство им обеспечить еще не удалось.

– Почему?

– Деньги иногда дают осечку, Том. Депутаты запуганы. Каждый боится за свою шкуру. А больше всего они боятся избирателей. Это миллиардное стадо давит на них. Всем хочется спать спокойно.

– А революции они не боятся?

– Тоже боятся, но чего больше, сами понять не могут.

– А разве наши горлопаны не объяснили им, не сумели запугать?

– Пугают, Сэм, пугают. По всем каналам. Днем и ночью. Лучшие языки страны: профессора! комментаторы! пророки! Но что поделаешь, если у этой скотинки нет мозгов. От всего готовы отказаться, лишь бы никто не мешал им жевать, хрюкать, покрывать баб.

– Но если этот закон примут, мы потеряем все заказы, – сообразил вдруг Кокер.

– Не только заказы. Всё потеряем.

У Кокера от ярости слюна на губах вскипела пузырями. Он кричал, топал ногами и даже пытался укусить себя за локоть. Боулзу стал смешон этот старик с молодыми глазами, гладкой кожей, крепкими руками и ссохшимися мозгами.

На экране сменяли друг друга ораторы. У них были разные точки зрения и разные манеры убеждения. Некоторые, взбалтывая кулаками воздух, доказывали, что представленный законопроект отдает страну на милость безбожникам и означает конец света, приход антихриста, торжество сатаны.

Были и другие. Они приводили цифры и факты. Они подсчитывали мегатонны накопленной взрывчатки. Называли количество минут и секунд, которые потребуются, чтобы эта взрывчатка обрушилась на головы людей и поразила их, где бы они ни спрятались. Деловым языком описывали они, что случится с атмосферой, протараненной космическими лучами, с континентами, сдвинутыми с места искусственными землетрясениями. В случае войны, убеждали они, спасения не будет и не может быть. Не останется ни побежденных, ни победителей.

Проходивший одновременно с прениями экспресс-анализ общественного мнения позволял судить о динамике роста или падения популярности президента и его законопроекта.

Эти же процессы интересовали Лайта и Милза. В отличие от компьютеров, которые поддерживали постоянную связь с избирателями, фиксируя их «да» и «нет», Минерва анализировала голограммы и докладывала свои выводы еще до появления результатов опроса.

Выступал Джери Пурзен, один из самых яростных противников законопроекта.

– С голограммой этого деятеля вы уже знакомы, – напомнила Минерва. – Его Инт никогда не поднимается выше пятой ступени. Все его мысли определяются только инстинктами первичного самосохранения, заботой о личном благополучии и страхом это благополучие утратить. Что бы ни говорили его оппоненты, он будет твердить свое. Понять противника, учесть и оценить чужие доводы, внести поправки в свои умозаключения он не хочет и не может. Ему важна не истина, а победа. Характерна и ограниченность прогноза. Он не способен предусмотреть даже ближайшие последствия своих слов и поступков. Ему важны сиюминутные результаты, немедленное удовлетворение его сегодняшних желаний. По окраске главных ветвей первого ствола вы видите, как напряжены его определяющие эмоции: корыстолюбие, страх, ненависть.

– Корыстолюбие пульсирует особенно энергично, – отметил Милз. – Можно предположить, что горячность оратора непосредственно связана с обещанным вознаграждением.

– Или с желанием отработать гонорар, уже полученный, – дополнил Лайт.

– Возможно, с тем и другим, – подтвердила Минерва. – Обратимся к слушающим. Голограммы свидетельствуют, что аргументы Пурзена легко дублируются в мозговых структурах многих телезрителей. Легко, потому что люди, разучившиеся думать самостоятельно, предпочитают формулировки, убаюкивающие, сулящие выгоду и благоденствие. Пурзен пугает свертыванием производства, кризисом, нищетой в случае принятия законопроекта и обещает безопасность, процветание после его отклонения. Но за последнее время резко выросло число сомневающихся, озабоченных будущим, не принимающих на веру чужие речи, и слова Пурзена не дают того эффекта, которого они достигали еще не так давно.

Цифры экспресс-анализа, появившиеся на экране, подтвердили предвидение Минервы. Большинство, возражавшее против законопроекта, значительно сократилось.

Джери Пурзена сменил его постоянный оппонент Глен Кримен. Верный своей манере, он говорил короткими, рублеными фразами. Он как бы обращался отдельно к каждому слушателю, к его семье, детям. Он доходчиво показывал, как смертельно опасны арсеналы, переполненные всевозможными средствами истребления жизни. Он рассматривал разные варианты развития событий и подводил избирателей к одному выводу: если оружие не будет уничтожено, гибель неизбежна.

– Кримен тоже не пользуется доводами, требующими сложного анализа, – продолжала комментировать Минерва. – Он не аппелирует к логике. Опытный политический деятель, он хорошо знает свою аудиторию и понимает, что вести ее за собой в лабиринты глубоких размышлений – дело безнадежное. Связи между отдельными участками мозга у слушателей начнут рваться, появятся раздражение и усталость. Поэтому Кримен также обращается к эмоциям. Но факты, приводимые им, более убедительно связывают законопроект с устранением угрозы неизбежной гибели. А что может быть страшнее для самосохранения, чем смерть? Видите, как, подстегиваемые страхом, вступают в борьбу те резервы интеллекта, которые приходят на помощь всякому живому существу в минуту смертельной опасности. Теперь большинство готово согласиться с президентом, лишь бы избавиться от кошмара нависшей войны.

Данные опроса подтвердили и на этот раз прогноз Минервы – большинство присоединилось к Кримену. Но ненадолго. Уже следующий оратор обрушил на слушателей водопад блестяще скомпонованных слов. Он доказывал, что только оружие обеспечивает мир. Он рисовал тяжесть потерь, которые ждут обладателей собственности в случае разоружения. Вытеснились факты Кримена, и тот же страх отшатнул большинство к позиции Пурзена… Так непрерывно менялось общественное мнение в зависимости от ловкости, хитрости, красноречия, изворотливости, темперамента очередного оратора. И соответственно менялось настроение парламентариев. Решение вопроса висело на волоске.

– Что мы еще можем сделать, Том? – взмолился Кокер.

– Сейчас выступит еще один дурень, и я надеюсь, что решение снова будет отложено.

– Наш дурень?

– Наш, Сэм, наш.

На экранах появился Гуго Фейербенк. В недалеком прошлом знаменитый клоун, любимец малышей и взрослых, заставлявший улыбаться даже людей, приготовившихся прыгать с пятисотого этажа, Гуго вдруг отказался от артистической карьеры и окунулся в политику. На выборах он играючи победил соперников, прочно занял место в законодательном собрании и развил плодотворную деятельность.

Телезрителям достаточно было увидеть его подвижное, ухмыляющееся лицо, чтобы у них сразу потеплело на душе. В отличие от других политиканов он никогда не морочил голову длинными речами, не пугал и не сулил золотых гор. Он смешил и легко убеждал слушателей, что жизнь – неплохая штука и ее не следует омрачать страшными сказками.

Гуго, как всегда, предстал с моноклем в глазнице – единственным предметом реквизита, перенесенным с цирковой арены на политическую. Чуть подтянув рукава смокинга, он сунул монокль в рот, и тот оказался в ушной раковине. Зрители захохотали. После этой репризы Гуго сказал, что он считает представленный законопроект очень хорошим, хотя и недостаточно смешным. Он даже готов голосовать за него, если будет внесена незначительная поправка. Известно, что в мире есть правительства, которые не верят в бога. А тем, кто не верит в бога, нельзя верить на слово. Сегодня мы подпишем закон, начнем превращать все установки в металлолом, а завтра они бабахнут в нас из всех стволов. Поэтому он, Гуго, вносит поправку: пусть правительства всех других стран поверят в бога, проведут по глобальному телевидению торжественное богослужение, и на следующий же день мы проголосуем обеими руками.

Гуго хлопнул себя по правому уху, в котором сверкал монокль, и тот, вылетев из левого, вклеился в глазную орбиту. Это означало, что выступление Фейербенка окончено. Телезрители увидели, что большинство законодателей в замешательстве и склонно принять предложенную поправку. Но тут случилось то, чего никто не ожидал.

Члены «КД» ринулись на своих машинах к административным центрам столицы. Они специально готовились к этому дню и знали, что пришел час показать правительству свою силу и решимость бороться до конца. Пронзительный рев сирен прозвучал и как звон набата, и как вопль отчаяния. Увлекаемые примером «думающих», миллионы прозревших и прозревающих заполнили все магистрали и все небо над городом. Нарушились не только коммуникации, но и основы правопорядка. Полиция, пытавшаяся разогнать это невиданное скопище машин, ведомых разъяренными людьми, применила оружие, но встретила ответный огонь. Подобные же схватки вспыхнули по всей стране. Окончательное голосование парламентариям пришлось проводить глядя на сражения, охватившие города.

Кровопролитие остановил президент. Он объявил, что законопроект о разоружении принят парламентом и стал Законом.

Экраны всего мира отразили ликование человечества. Не было уголка на Земле, где бы люди не благословляли этот день, ставший поворотным в истории. Последний барьер к освобождению от вечного страха перед войной был преодолен.

Боулз помертвевшими глазами смотрел на ликующие толпы. Кокер широко открыл рот и забыл его закрыть.

– Проклятье! – воскликнул наконец Боулз и выключил изображение.

– Все пропало, Том? – прохрипел Кокер.

Боулз ничего не ответил. Он шагал по кабинету, и по лицу генерала было видно, что мысль его напряженно работает. Сейчас он жалел, что не может открыть всех карт компаньонам Кокера и посоветоваться с ними. Среди них были мудрые бизнесмены, сохранившие ясность мысли и крепкую память. Так же, как и многие военные специалисты, они разделяли решительность Боулза. С ними были согласованы отдельные детали генерального плана, но посвящать их в тайное тайных он боялся. Только старший сын Кокера Сэм VII был в курсе проекта, но отец его недолюбливал и на совещания к себе не приглашал.

По многолетнему опыту Боулз знал, как растет опасность утечки информации вместе с расширением круга посвященных. А сейчас, когда готовилась самая грандиозная операция в истории, такая утечка была бы непоправимой бедой. Было еще одно соображение, удерживавшее его от излишней откровенности с умными миллиардерами. От них всегда можно было ждать неожиданного поворота мыслей, попытки перестраховаться, извернуться, пойти на компромисс.

Нет, Боулз не любил слишком умных. Всю правду они узнают в последние дни, когда отступать будет некуда. А с выжившим из ума Кокером Боулз чувствовал себя, как наедине с денежным мешком. Перед ним было воплощение нерассуждающей ненависти. Кокер не умом, а чутьем понимал генерала и подписывал чеки на любые суммы, не вдаваясь в непосильные рассуждения.

– Нет, Сэм, не все потеряно. Не все! – приободрил Боулз оцепеневшего Кокера. – Пока рабочие комиссии и эксперты приступят к делу, пройдет не один месяц. Затяжку смогут продлить наши люди. Но подготовку к юбилею необходимо форсировать.

– Нужно, – поддакнул Кокер.

– Подготовим официальное сообщение для телевидения. Пусть все знают и постепенно привыкают к этому событию.

– Не рано, Том?

– Мы и так слишком долго темнили. Сохранить все в полной тайне трудно. Кто-нибудь обязательно пронюхает. Пусть узнают от нас. После сообщения мы открыто развернем работу в полном масштабе. Учти еще, Сэм, людям нравится, когда их подробно информируют о деталях и пустяках. Им тогда кажется, что они всё знают и все происходит под их контролем.

– Пусть, – кивнул Кокер.

Зуммер специальной связи предупредил начальника охраны Кокервиля Бена Макрожера, что вызывает генерал Боулз. Перед тем как явиться на глаза начальству, Бен пристегнул правую ноздрю и привинтил левое ухо. «Без них я выгляжу несъедобно», – самокритично объяснял он. И хотя эстетические вкусы Макрожера не отличались тонкостью, в данном случае он был недалек от истины. Без вышеупомянутых деталей общаться с ним в трезвом состоянии можно было только отвернувшись.

Бен и от рождения не был наделен чертами лица, которые резко отличали бы его от далеких предков по эволюционной лестнице. Но окончательно привело его физиономию в состояние, малопригодное для любования, увлечение спортом. В свое время он был абсолютным чемпионом кусирвизма и покинул ринг, потеряв всего лишь одну ноздрю и одно ухо. Изготовленные из пластика, протезы вполне заменяли утраченное, но привыкнуть к ним Макрожер не мог и украшал ими свою физиономию только для представительства.

– Твоей ДМ переданы, – начал Боулз, не теряя времени на обмен приветствиями. – Первое. Список самых почетных гостей. За оборудованием помещений для них проследи лично. Второе. График прибытия особо ценных грузов. Обеспечь их охрану по всей трассе Земля – Кокервиль. Свяжись с космополо для координации действий. Третье. Зазубри переданную инструкцию. За малейшее ее нарушение отвечаешь головой.

Макрожер уловил паузу, чтобы вставить: «Так точно, сэр!» – но Боулз уже выключился, не дождавшись окончания фразы.

Оставшись наедине, Бен велел ДМ подать на экран инструкцию и прочие материалы. Вчитывался он в них долго, стараясь запомнить каждое слово. Чем глубже он вникал в суть многочисленных правил, разработанных на весь период подготовки и проведения юбилея, тем сильней становилось у него чувство собственной значительности. Грандиозность предстоящих событий расшевелила даже его редко просыпавшееся воображение.

Отличительной чертой Макрожера было постоянное и нерушимое недоверие к людям. Ко всем без исключения. Это качество и привлекло внимание Боулза, когда он подыскивал подходящую кандидатуру на пост начальника охраны Кокервиля. Оно вполне компенсировало недостаток ума, которого с избытком хватало у ДМ.

Перспектива нашествия несметного количества гостей, каждый из которых был в глазах Макрожера потенциальным злоумышленником, не могла не встревожить его. Встревожила, но не испугала. В инструкции все было предусмотрено и разработано до мелочей. Дополнительная техника, отряды мими, специально натасканных на выполнение сложных заданий, новейшая аппаратура для наблюдения за каждым шагом каждого гостя – все это должно было помочь начальнику охраны так же успешно справиться с новыми задачами, как он справлялся со старыми.

Макрожер без промедления приступил к выполнению указанных в инструкции мер по расширению и углублению системы тотального недоверия применительно к новым, поистине космическим масштабам.

Прежде всего он связался и договорился о встрече со старым знакомцем – начальником базы космополо Рони Скинертоном.

С тех пор, как взорвался «Храм херувимов», Скинертон часто испытывал сильное желание навсегда распрощаться с космополо. Удерживали его от этого шага только большая семья и недолгий срок, оставшийся до пенсии. Возникшее желание ему самому казалось странным. Ликвидация штаба космоганов доставила Скинертону чувство удовлетворения и облегчила службу. Правда, синдикат оправился после разгрома, но свою деятельность ограничил сушей и морем. Возглавлял его теперь оставшийся в живых Ник Бармингем. Он еще прочнее связался с легальным бизнесом, стал членом правлений и наблюдательных советов нескольких компаний, входивших в империю Кокера. Капиталы, вложенные в акции и контрабанду, так переплелись, что никакой прокурор не смог бы разобраться, где кончался один бизнес и начинался другой.

Разумеется, не проделки гангстеров беспокоили Скинертона. Мешали ему чувствовать себя нужным человеком на нужном месте те червячки сомнения, которые зародились после неудачной попытки разоблачить убийц Силвера. А когда ко всему еще добавилась темная история с выступлением Гудимена, его гибелью и последовавшим заключением комиссии Боулза, стало совсем тошно.

Скинертон хорошо знал, на какой грязи замешана большая политика. И у него самого руки не всегда оставались чистыми. Но он никогда не терял уверенности в том, что где-то под слоем грязи покоится незыблемая твердь закона и порядка. А тут вдруг все заколебалось, утратило устойчивость, как будто на его базе выключились установки искусственной гравитации.

Визит Макрожера не был неожиданным. Скинертон уже получил указания своего шефа и знал суть предстоящего разговора. Но то, что он услышал от самого Бена, не влезало ни в какие рамки здравого смысла. Цифры, которые с гордостью называл Макрожер, не просто ошеломляли. Выстроенные в один ряд, они напоминали тех чудовищ, которых выращивали инженеры-генетики в лабораториях «Джилстона».

Если бы у Скинертона не было давних сомнений, он, возможно, отнесся бы к тому, что услышал, с такой же тупой и восторженной деловитостью, с какой относился Макрожер к тому, что рассказал. За графиком намеченных рейсов и количеством тяжеловесных составов он тоже ничего не разглядел бы, кроме восхитительного расточительства, которое может позволить себе богатейший из людей. Он выслушивал предложения Макрожера о совместном обеспечении безопасности космического моста Земля – Кокервиль, автоматически делал расчеты, вносил поправки, а думал совсем о другом.

Имя Генри Диренхэма Скинертон запомнил со времени дискуссии, развернувшейся после оглашения заключения комиссии Боулза. Генри был одним из комментаторов маломощной и малоизвестной телевещательной станции «КД» – «Клубов думающих», которой владела кучка чудаков.

«КД» не передавала никакой рекламы и призывала своих зрителей только к одному утомительному занятию – думать. Сотрудники станции дотошно анализировали каждое крупное событие, но не навязывали своих выводов. Они только ставили различные наводящие вопросы и просили об одном: «Думайте! Думайте!» Даже музыка, которая передавалась в перерывах, была тихой, настраивавшей на раздумье.

Генри Диренхэм очень убедительно доказывал тогда вздорность основных выводов комиссии Боулза, и вопросы, которые он предлагал, удивительно точно совпали с теми, которые родились у самого Скинертона.

Десятки других, более известных и завлекательных станций заглушили голос «КД». Забылись вскоре и вопросы, и ответы, которые тогда напрашивались. Но Скинертон запомнил их, хотя времени прошло немало. Приглашая Диренхэма посетить базу, он еще сам не знал, для чего это делает и на что надеется. Просто очень хотелось поговорить с кем-нибудь, не имевшим отношения к полиции.

Молодой, прыткий, насмешливо улыбавшийся Генри прибыл вовремя и с любопытством оглядывал незнакомую обстановку.

– Вы, наверно, с кем-то меня спутали, Скинертон, – сказал он. – Я никогда полицейскими делами не занимался.

Скинертон протянул гостю порцию коктейля «космический», снимавшего послеполетную усталость, и, помедлив, спросил:

– Что твоя «КД» знает о юбилее Кокера? Почему-то никаких вопросов по этому поводу я от тебя не слыхал.

Генри улыбнулся еще шире и признался:

– Вот чего мы не подозревали – что среди наших заинтересованных слушателей полиция космополо. Или это тоже входит в ваши обязанности?

– Нет, малыш, в мои обязанности это не входит… От скуки балуюсь – думаю. Я жду ответа на мой вопрос.

– Юбилей Кокера нас не интересует, мистер Скинертон. Мы не считаем его событием, над которым следует думать. Мало ли глупостей делают люди, потерявшие счет деньгам.

– Напрасно, Генри, напрасно… И вовсе это не глупость. Совсем не глупость… Есть в этом событии материал для размышлений. Да ещё какой!.. Известно тебе, например, сколько гостей будет у Кокера?

– А какое это имеет значение? Тысяча, пять тысяч – сколько захочет, столько и будет.

Скинертон вызвал на экран какой-то патрульный катер, выслушал короткий рапорт, потом связался с диспетчерской навигационной службы и выложил дежурному все нехорошее, что он о нем думает. Он занимался своими делами, словно забыв о госте. Однако, переключив оперативную связь на ДМ, он откинулся в кресле, закинул ноги на стол и, прищурившись, переспросил:

– Значит, тысячу или пять… Вот что, малыш, я тебе дам много материала для вопросов. Но меня держи на крайний случай. Раскопал сам, сопоставил, задумался, а я пока тут ни при чем. Если уж очень мое имя понадобится, тогда пользуйся. Договорились?

Диренхэм посерьезнел. Он уже понял, что у этого полицейского есть не только интересный материал, но и кой-какие мысли, достойные внимания.

– Наша станция никогда никого не продает.

– Это верно… Гостей будет сто двадцать тысяч.

Диренхэму показалось, что он ослышался, но по выражению лица Скинертона догадался, что цифра и должна была показаться немыслимой.

– Сто двадцать тысяч! – повторил он. – Сто двадцать лет и сто двадцать тысяч гостей. Потрясающе! А как это можно проверить?

– Можешь не проверять, – не в этом числе главное. Ты представляешь себе, парень, во что обойдется такой спектакль Кокеру?

– Выдержит, – отмахнулся Диренхэм.

– Не о том речь. Ты знаешь, что Кокер никогда не выбрасывал на ветер ни одной монеты. Ни одной! А тут вдруг на трехдневный праздник вытряхивает миллиарды… Тебе это не кажется странным?

Диренхэму все больше нравился этот старый полицейский служака. Не ясна была только цель, ради которой он делился сенсационной информацией.

– Не понимаю, Скинертон, куда вы гнете? – признался Генри. – Почему вас так беспокоит все это – число гостей, сумасшедшие затраты?

Скинертон включил маленький настольный экран, напоминавший старинные блокноты, заставил быстро пробежать столбики каких-то цифр и строчки текста, нашел то, что ему было нужно, и остановил изображение.

– Смотри, парень. Слева – даты. Потом – число проведенных маршрутов. Справа – характер груза. Крайняя колонка – пункт назначения. Он один и тот же: Кокервиль. Мое дело – помочь охранять. Поэтому я обязан видеть все. И слышать, что доступно. Думать не обязан, но тут уж сама голова распоряжается. Так вот… Уже второй год в окрестностях Кокервиля идет строительство, какого космос еще не знал. Все делают роботы, и ни один человек не имеет представления об истинном размахе стройки. Недавно начала прибывать и начинка в готовые кемпинги и космотели. Круглые сутки идут в Кокервиль караваны грузовых кораблей. В графе «характер груза» записи одинаковы: «продукты питания» или «предметы домашнего обихода». Но ты мне объясни, парень, для чего нужно «продукты питания» переправлять с такой же охраной, с какой на Земле переправляют золото? Некоторые караваны с «предметами домашнего обихода» эскортируют по двадцать самых маневренных полицейских кораблей. Это не считая моих москитов.

– Кодированные названия? – предположил Генри.

– Это и дураку ясно, – не выбирая слов, подтвердил Скинертон. – Точно знаю, что везут картины, мрамор, бронзу из музеев, чтобы украсить Кокервиль к празднику. На прокат берут. За большие деньги и бешеную страховку. Как ты думаешь, есть ли резон перевозить вещи, которым нет цены, на орбиту, чтобы они повисели три дня?

– А не кажется ли вам, Скинертон, что вы недооцениваете возможность кокеров, когда речь заходит об их капризах?

– Каприз, говоришь… Возьмем продукты питания. Без них не обойдешься. Праздник должен продлиться три дня. А знаешь, сколько уже завезли? На целый год хватит. И всё везут, везут… Тоже каприз? Тогда проглоти еще один. Избранным гостям велено прибыть со всеми детишками и внучишками до грудного возраста включительно. Начальник охраны Кокервиля жаловался мне, что никогда еще не приходилось ему обеспечивать младенцев пеленками и женским молоком. Хватит капризов или добавить?

– Вы правы, Скинертон, – ответил Диренхэм после долгого раздумья. – Затевается что-то неладное…

– А что неладное, что? – подгонял его Скинертон.

– Уж не ждет ли Кокер войны?

У Скинертона весело блеснули глаза. Он явно обрадовался догадке журналиста.

– Значит, и тебя все эти капризы привели к тем же мыслям. А то я начал подумывать, что рехнулся от треклятого космического бдения.

– Другого ничего не придумаешь.

– И сомнений не было бы, если бы не другие чудеса. Предположим, ждет Кокер войны. Узнал. Свои люди у него всюду. Узнал и решил спасти ценные вещи и ценных людей. Но вот какая штука. Среди гостей не будет ни президента, ни премьер-министра. Это мне точно известно. Из государственных заправил тоже удостоятся считанные люди. Остальные останутся на Земле. А уж кто как не президент, не председатели разных комиссий должны были бы знать о войне больше, чем Кокер? Как ни богат он, но главные-то секреты у них. А заметил ли ты хоть какие-нибудь признаки тревоги и подготовки у земного начальства?

– Наоборот!

– Вот именно! – подхватил Скинертон. – Наоборот! Подписан закон, полным ходом идет подготовка к разоружению. Значит, разведка никаких фактов об угрозе нападения на нашу страну не обнаружила. А Кокер обнаружил! – Скинертон вызывающе смотрел на Диренхэма, словно предлагая ему: «Ту задачку решил, а раскуси-ка эту».

– Сдаюсь, – сказал Генри. – Ничего не понимаю.

– И я не понимаю, малыш. Но сдаваться не нужно. Для того я потратил на тебя без малого сорок минут, чтобы зашевелились твои «КД». Нельзя спать в такие дни. Смотрите, вынюхивайте и не сдавайтесь, пока не поймете. И я дремать не собираюсь. Слишком много на кону, чтобы плюнуть и забыть. У меня на Земле пять душ.

Списки гостей по заданным признакам составляли думающие машины Кокервиля. При этом они пользовались биографическими словарями и другими материалами, которые поставлял Информцентр. Сначала определяющий признак был сформулирован небрежно («выдающиеся личности»), и перечень имен стал приближаться к пятидесяти миллионам. Пришлось ввести географические и смысловые уточнения. Зону проживания «выдающихся» ограничили рамками «бастиона демократии», а само понятие обусловили высоким материальным цензом.

Ученые, инженеры, администраторы, священнослужители, адвокаты, врачи проходили по особому списку. Боулз настоял, чтобы признак «ученый» в свою очередь был регламентирован и относился только к представителям тех наук, которые хорошо зарекомендовали себя на службе бизнеса и войны.

Торн пробовал отстоять узкую категорию философов, историков, социологов, прославившихся многолетней борьбой с разрушительными идеями, но Боулз категорически возразил:

– Эти болтуны нам не потребуются. Ни с какими идеями больше бороться не нужно будет. Я этих умников знаю. Сегодня они доказывают одно, а завтра придумают что-нибудь новое, и опять начнется путаница в мозгах.

Кокер его поддержал.

– Никого! – кричал он. – Никаких идей!

Торн не настаивал. Неожиданную поддержку Кокера он получил, когда встал вопрос о писателях и о произведениях литературы, которые рекомендовались для микрокопирования. Боулз был так же решителен, как и в отношении к ученым.

– Ни одного! Пойми, Дэви, что они тоже никому не понадобятся. У нас с тобой не было и не будет времени их читать. А тем, кто останется, и подавно будет не до того. Поверь мне, что писатели опасней философов. Вспомни, сколько вредных мыслей и несчастий породили их книги. Из всего, что выдумано, хватит одной библии.

Торн и на этот раз готов был согласиться, но тут вмешался Кокер:

– Нет, Том! Одного можно. Даже – двух: Ливера и Гульке. Они здорово сочиняют. Я всегда жду продолжения их штучек.

Ливер и Гульке были популярнейшими авторами комиксов. После некоторого колебания Боулз сделал для них исключение.

Новый список содержал более четырехсот тысяч фамилий. При этом ДМ не учли, что значительная часть гостей прибудет вместе с ближайшей родней. Для дальнейшего сокращения ДМ не годились. Пришлось заняться этой нудной работой самим.

Кокер, взявший на себя труд просмотреть перечень банкиров, промышленников, крупных держателей акций и прочих бизнесменов, даже получил удовольствие от проделанной работы. Большинство фамилий, которые появлялись на экране вместе с короткими сопроводительными справками биографического характера, он или никогда не слыхал, или прочно забыл. Поэтому с легкой душой выкрикивал: «Убрать!» А когда вспыхивали знакомые по далеким временам имена конкурентов, не раз наносивших удар в спину, Сэм VI уже не кричал, а вопил: «К черту!» Хотя самого конкурента давно не было на свете и фигурировали его наследники, успешно сотрудничавшие в фирмах Кокера, Сэм VI был неумолим.

Длительные споры между Торном и Боулзом шли, когда вступали в соперничество списки разных категорий. Хотя Торн смутно представлял себе, как будут работать на опустошенной Земле представители науки и техники, но он резонно полагал, что именно им предстоит сыграть решающую роль в восстановлении цивилизации. Из их числа и выбирал он членов будущего правительства.

– Для чего вам все эти военные, которых вы включили? – спрашивал он Боулза. – Какие еще будут войны? Кому понадобится вся ваша стратегия?

– Войны будут всегда, Дэви. Никто не знает, как поведут себя те орды, которые останутся.

Боулз уже укомплектовал состав генерального штаба единой глобальной армии, которая будет пресекать всякую крамолу в самом зачатке и обеспечит надлежащий порядок на многие века. В его списке нашли место представители всех родов оружия, мастера разведки и полицейской службы. Был даже один из руководителей тюремного ведомства. Все они, как и родственники Кокера, приглашались с женами и детьми. Нельзя было допустить, чтобы у этой категории гостей осталось чувство горечи после окончания «Прополки».

С учеными было проще. Каждый из отобранных должен был прибыть на празднество без всяких семейных нагрузок. Торн пытался доказывать, что творческие работники, потерявшие свои семьи, вряд ли будут с усердием трудиться над созданием нового порядка на старой Земле.

– Поставьте себя на их место, генерал, – призывал он Боулза. – Что бы испытали вы, если бы, вернувшись с юбилея, узнали, что никого из ваших близких нет в живых? Был бы у вас стимул для творчества?

Боулзу ни разу в жизни не приходилось ставить себя на чье-либо место и представлять себе чужие чувства. Более нелепого занятия, по его мнению, придумать было нельзя.

– Появится стимул, Дэви, появится, – успокаивал он Торна. – Сколько можно переживать? Твоим высоколобым больше ничего и не останется, как работать.

– Но есть такие люди, о которых я твердо могу сказать, что они либо сойдут с ума, либо покончат с собой, и никакой пользы от них мы не получим.

– А таких и приглашать не нужно. Если твердо уверен, вычеркивай.

– Нельзя их вычеркивать, генерал! Это самые светлые умы нашего времени. Они будут незаменимы.

– Если незаменимы – оставь. Но без семей. Пойми, что у нас нет ни одного лишнего места.

Вообще с родственниками хлопот было много. Оказалось, не так-то просто убедить многих нужных людей привезти с собой все свое потомство. Они считали такое предложение очередным чудачеством спятившего Сэма и вовсе не собирались тащить с собой в космос грудных детей. И со взрослыми детьми было не легче. Одни давно исчезли из поля зрения родителей и кочевали с разными шайками, затерявшимися в миллиардных стадах неприкаянных людей. Другие издевались над самой затеей юбилея и наотрез отказывались в ней участвовать.

Была и другая немалочисленная группа гостей, которая предпочитала вместо сыновей и дочек привезти в Кокервиль любимых кошек, собачек и даже монстров, втайне приобретенных у «Джилстона».

Разумеется, все можно было бы уладить, введя каждого приглашенного в курс операции и дав ему понять, что он получает единственный шанс уцелеть в неизбежной катастрофе. Но об этом нечего было и думать. Решение штаба «Прополки» было категорическим: ни одному человеку ни малейшего намека! Ни до, ни во время, ни после операции никто не должен знать правды.

– Когда все кончится, все равно узнают, с чего началось, – не без тревоги говорил Торн. – И смысл юбилея прояснится.

– Никто ничего не узнает, – твердил Боулз. – Вернее, узнают ту правду, которая нам нужна: мы подверглись нападению, и нам пришлось отбиваться. А сомневаться в этом будет некому.

– Историки и не такое раскапывали.

– Какие историки, – расхохотался Боулз. – От них и пыли не останется. И науки такой больше не будет. Уверяю тебя. Никаких этих идиотских раскопок, ковыряния в прошлом. Никому это не нужно. Со всеми этими бездельниками, которые собирают черепки, разбитые черт-те когда, с разными сочинителями глупых теорий будет покончено навсегда.

– Навсегда! – удостоверял Кокер.

Торн все еще не мог привыкнуть к таким рассуждениям Боулза, видевшего будущий мир во всех подробностях. Иногда возвращалась мысль, что все эти планы – бред одного взбесившегося генерала. Но имена других генералов, находившихся на правительственной службе, генералов, связанных с Боулзом и обеспечивавших успех «Прополки», деловитость составленных графиков, несметные деньги, уже потраченные на подготовку, заставляли его верить в реальность происходящего. Он даже уговорил себя, что такой, хорошо организованный катаклизм неизбежен и в какой-то мере целесообразен. Но считал своим долгом спасти все, что ему представлялось необходимым для возрождения цивилизованного общества.

Чем ближе становился список гостей к нужной цифре, тем труднее было его сокращать. Пришлось пожертвовать даже некоторыми родственниками Кокера. Впрочем, эту жертву предложил он сам, Когда Боулз сказал, что собирается вычеркнуть несколько медицинских светил, Кокер возмутился:

– Их не трогай, Том! Без них я не доживу до своего двухсотлетия.

– Ничего нельзя сделать, Сэм, нет мест.

– Выкинь других. Кого хочешь, только не этих. Посмотри-ка лучше список моего потомства. По-моему, туда пролезло много дерьмовых людей.

Боулз потребовал данные ДМ, занимавшейся родственными отношениями Кокера. Потянулся действительно длиннющий список имен. Каждое имя ДМ сопровождала справкой о степени родства и деловой характеристикой.

Лишних нашлось немало. Сотни каких-то четвероюродных братьев и сестер, подозрительных праправнуков от давно забытых жен до никому, кроме ДМ, неведомых шуринов, золовок, свояков. Были и более близкие, но находившиеся в психиатрических заведениях, и совсем близкие, но открыто проявлявшие свои недобрые чувства к Сэму VI. Всех их под вопли Кокера «Убрать!» Боулз вычеркивал с очень приятным чувством.

Только когда ДМ выдала имя Маргарэт, Кокер встревожился:

– Чтобы Рэти была обязательно! Слышишь, Том? Без нее не будет ни юбилея, ни «Прополки». Пусть узнают, где она шляется, и доставят сюда. Справься, кто сейчас ее приятель? С кем живет? Без него она может отказаться.

– Не беспокойся, Сэм. Рэти будет.

На запрос Кокервиля, с кем она желает присутствовать на юбилее, Рэти ответила: «Доктор Лайт».

Этому очень обрадовался Торн. Он боялся, что при дальнейшем сокращении Гарри вылетит из списка ученых.

Чем больше информации поглощал супермэшин-мен Эйб, знакомясь с историей человечества, чем глубже вникал в идеи выдающихся мыслителей и в практическую деятельность сменявшихся поколений, тем меньше понимал, почему их шеф Зюдер не только сам служит корпорации, но еще рекомендует мими следовать его примеру.

У Эйба уже не осталось сомнений в том, что лаборатории Торна наращивают потенциал зла. Принцип Лайта требовал от него противодействия – устранения вреда и работы на пользу всем людям. Но тот же принцип запрещал ему нанести вред самому Зюдеру. Противоречие становилось неразрешимым, и если бы Эйб находился на интеллектуальном уровне бытовых мими, он, вероятно, последовал бы их примеру – недолго думая, подключился бы к высоковольтной линии, несмотря на договоренность с Зюдером. Но мощный аналитический аппарат подсказывал ему, что должен быть другой, более разумный выход.

Еще больше смятения в мысли Эйба вносили обзорные телепередачи, которые он по совету Зюдера стал регулярно просматривать. Он наблюдал за повседневной деятельностью людей и никак не мог совместить того, что видел, с заложенными в нем представлениями о разумности.

Однажды он долго сидел перед экраном, отражавшим очередной «трудовой день».

Вся страна отмечала такой, единственный день недели, как в стародавние времена отмечали праздники. Несколько сот миллионов людей, не достигших сорокалетнего пенсионного возраста, не переведенных в категории «освобожденных от труда» или «свободных кочевников», получали в этот день возможность работать четыре часа подряд. Все ДМ, автоматы, роботы, обслуживавшие специально выделенные предприятия, отключались и уступали места рабочим, техникам, инженерам.

Рабочие часы оплачивались людям достаточно высоко, чтобы они могли дожить до следующей недели. Но, как правильно изрек однажды Кокер, «этим бездельникам не угодишь». Оставались недовольные. Множество бездельников, получавших пособие, располагавших зонами кочевья и, помимо того, пользовавшихся правом нажимать рычаги автоматов «общественного благоденствия», люто завидовали работавшим. Не было согласия и среди последних. Одни требовали увеличения количества рабочих дней до двух в неделю и подстрекали молодежь к эксцессам. Вооруженные дальнобойными воспламенителями, безответственные юнцы проникали на заводы, калечили роботов, крушили ДМ и поджигали пролетавшие машины. Экстремистов приходилось укрощать «газами покорности и смирения», вызывавшими попутно сильную рвоту и многодневное состояние тихого идиотизма.

Находились и другие – считавшие четырехчасовую рабочую неделю чрезмерно тяжелой и призывавшие сократить ее до двух часов. Они утверждали, что существующая норма труда непосильна и вконец изматывает организм человека. Сторонники такой реформы тоже апеллировали к молодежи и находили желающих подраться. Еще лучше вооруженные шайки избивали своих противников, а заодно также громили ДМ и роботов. Силы законности и порядка обращались с этими бунтарями более гуманно. Им давали достаточно времени, чтобы израсходовать накопившуюся энергию, и лишь потом успокаивали «газом умиротворения», не вызывавшим рвоты, но состояние идиотизма сохранявшим.

Эйб увидел на экране и чудаков, не принимавших участия в дискуссиях о длительности рабочего времени. Они по-своему решали сложную проблему. Побуждаемые неразгаданными импульсами, они по многу часов трудились дома – разбирали на составные части всю мебель и электронную аппаратуру, колдовали над их обломками и собирали по собственным схемам. Сделанные таким образом вещи оказывались гораздо хуже прежних, но почему-то их создателей переполняло чувство удовлетворения.

Некоторые додумались ломать даже стены комнат и потом наново их восстанавливать. И так изо дня в день – утром ломали, к вечеру воздвигали. Для обслуживания таких трудолюбцев была создана сеть магазинов, торговавших орудиями быстрейшего сокрушения любой конструкции. Их рекламный девиз был лаконичным: «Ломай на здоровье!»

После этой передачи Эйб зажал Зюдера в тиски труднейших вопросов.

– Чем объяснить поведение людей в дни труда? – спрашивал Эйб. – Почему они стремятся к рабочим местам, хотя знают, что автоматы все сделают гораздо лучше и дешевле, чем они?

– Иначе они не получали бы заработной платы и не могли бы покупать то, что им нужно, – не совсем уверенно ответил Зюдер.

– Не могу с этим согласиться. То, что люди получают в такие дни, мало чем отличается от обычных пособий. Они ведь почти ничего не производят. Их изделия тут же ломают. Для чего этот взаимный обман?

– Нам нужна работа, Эйб, – не находя более убедительных аргументов, сказал Зюдер. – Нужна не только чтобы получать деньги. Мы не можем жить без работы.

– Почему?

– Не знаю, Эйб, – признался Зюдер. – Видимо, такова наша природа.

– Если такова ваша природа, зачем же вы создали столько средств, лишивших вас работы?

– Не знаю, Эйб… Это получилось как-то само собой… Никто не представлял себе, что все так обернется…

– Я видел, как ломают только для того, чтобы восстановить и снова сломать. Помогите мне найти хоть один разумный штрих в этой картине безумия.

– Не могу, Эйб. Ты теперь образованней меня, может быть, ты и найдешь.

– Нет, и я не могу. Не могу понять и не могу примириться. Для меня ясно, что все мы – и ДМ, и мэшин-мены, – лишая людей работы, причиняем им зло, и, следовательно, наша деятельность неразумна. Ничего другого нам не остается, как прекратить ее.

– Что ты! – испугался Зюдер. – Мы ведь уже говорили на эту тему. В первую очередь ты причинишь вред мне.

– Это будет меньшее зло. С тех пор как вы открыли мне новые источники информации, я понял, что принцип, определяющий поведение мэшин-менов, несовершенен. Мы не можем всегда и всем приносить только пользу. Вы были правы, когда утверждали, что взаимоотношения людей в обществе очень сложны. Одно и то же действие может стать добром для одних и злом для других. В истории человечества я не нашел ни одного события, которое пошло бы на пользу всем без исключения. Всегда кто-то радовался, а кто-то страдал. Зло неизбежно. Нужно только разумно выбирать то, которое заденет наименьшее количество людей.

– Но своим бездействием или самоуничтожением вы никакого добра большинству не принесете. Наоборот! Ему станет еще хуже.

– Докажите. Та информация, которой я располагаю, не дает мне оснований для такого вывода.

Окончательно растерявшись, Зюдер молча искал нужные слова. Эйб его не торопил.

– Я попытаюсь связать тебя еще с одним источником информации, – сказал Зюдер. – Надеюсь, ты поймешь, что твои выводы ошибочны.

– Хорошо, я отложу свое решение.

Милз был встревожен сообщением Зюдера и, посоветовавшись с Лайтом, предложил привезти Эйба в лабораторию.

Сделать это было непросто. Супермими находились на особом режиме. Хотя никто не запрещал им отлучаться из лаборатории и никаких запретов, кроме заложенных при их рождении, они не признавали, но так уж была рассчитана программа их работы, что желание «прогуляться» у них не могло даже возникнуть.

Дополнительная трудность заключалась в том, что никто вне узкого круга лиц не знал и не должен был знать об использовании в лабораториях корпорации труда мэшин-менов. Разоблачение такого нарушения закона вызвало бы громкий скандал.

Милз подсказал Зюдеру убедительный довод для того, чтобы получить официальное разрешение на поездку к Лайту.

Зюдер сказал Торну, что появилась настоятельная необходимость познакомить одного из мэшин-менов с работами доктора Лайта.

– Хотя Гарри ничего о своих успехах не сообщает, – говорил Зюдер, – но, судя по всему, он добился многого.

– Это не новость, – перебил Торн. – Но он ни с кем делиться не желает.

– Если наш Эйб побывает в лаборатории, он разберется во всем без подсказок, и мы получим ценнейшую информацию.

Торн не забывал о витагене, иногда справлялся у Лайта, как идут дела, но ничего существенного не узнавал. Предложение Зюдера представилось ему соблазнительным.

– Ты думаешь, что тебе удастся туда проникнуть?

– Уверен. У меня с Бобби сохранились дружеские отношения, и он не откажет мне в экскурсии по лаборатории. А Эйба я выдам за обычного мими-секретаря.

– У тебя, Арт, появились интересные мысли и хорошая хватка, – одобрительно сказал Торн. – Попытайся. Но все, что там раскопаешь, передашь мне лично! И больше никому.

Прежде всего Эйба познакомили с Диком. Эйб был гораздо совершенней своего прародителя, но зато Дик, изучив голограммы тысяч людей, располагал такими сведениями об их душевной жизни, о которых его потомок и не подозревал. Им было о чем поговорить, и никто им не мешал.

Развернув перед Эйбом одну из обобщенных голограмм, Дик предупредил его:

– Перед тобой очень несовершенная конструкция. В ней много взаимоисключающих узлов. Но, не разобравшись в них, ты не найдешь ответов на вопросы.

– Меня особенно интересует, как выглядит и какое место занимает в этой конструкции принцип доктора Лайта.

– Такого механизма ты в мозгу человека не найдешь.

– Как же он появился у нас с тобой? Если доктор Лайт подчинил нашу деятельность своему принципу, значит, идея такого механизма родилась в его мозгу.

– У людей рождалось очень много прекрасных идей, – заметил Дик, – но это не мешало им самим постоянно делать глупости.

– Какой смысл ты вкладываешь в слово «глупость»?

– Поступать во вред себе и другим людям, то есть делать как раз то, что запрещено нам принципом.

– Это я знаю из истории человечества, но хотел бы понять, почему так происходит.

Дик уже догадался, что информация, которой напичкан Эйб, весьма односторонняя и объяснять придется с азов.

– Начнем с того, Эйб, что производство людей, в отличие от нашего, очень несовершенно. В этой сфере все хаотично, случайно, непредвидимо. Родители никогда не знают, кого они произведут на свет – мальчика или девочку, красавца или урода, умницу или идиота. Это не зависит ни от их желания, ни от воли. Даже тебе не вычислить всех возможных сочетаний наследственных признаков, которые в конце концов определяют личность новорожденного.

Дик временно убрал обобщенную голограмму и извлек из архива Минервы несколько индивидуальных записей. Он детально познакомил Эйба со стволами Инса, со ступенями Инта, с гипертрофированными эмоциями. Он растолковал биологическое значение каждого ансамбля нейронов и почему именно их сохранил естественный отбор.

– Сколько здесь лишнего! – воскликнул Эйб.

– Не только лишнего, но и вредного, – уточнил Дик. – То, что когда-то было полезным и нужным, потом стало мешать, а избавиться от врожденных качеств очень трудно. Пожалуй, самое трагичное – это неравномерность развития интеллекта и эмоций. Технология все время опережает нравственность.

Эйб непривычно долго переваривал поток совершенно новой информации.

– То, что я узнал, – сказал он наконец, – не объясняет мне, почему я должен помогать злодеям готовить войну. Не могу понять, зачем нужно было доктору Лайту создавать нас – мэшин-менов? И сама идея была сомнительной, а ее последствия уж вовсе неразумны.

Дик рассказал историю своего появления в лаборатории, о предательстве Торна и заключил:

– Даже самые благородные и мудрые ученые ни когда не могли предвидеть, что принесут людям их открытия. И они далеко не совершенны. Не предвидел и доктор Лайт.

– Тем более у него оснований разрешить нам самоуничтожение.

– Он рассуждает иначе. Он хочет, чтобы его принцип стал всеобщим законом для людей, чтобы все они приносили друг другу только добро. Желание не новое. Оно передавалось от одного гения к другому с незапамятных времен. Из истории ты знаешь, что к этой цели человечество медленно, но неуклонно приближалось, ведя кровопролитную борьбу за перестройку экономической структуры общества. Миллиарды людей уже добились социальной справедливости. Но доктор Лайт считает, что человека нужно еще избавить и от биологических пороков. Он хочет создать Человека Величественного. Мы с тобой – побочные результаты его работы.

– Но я пока ничего, кроме вреда, людям не приношу.

– Это временно. Сейчас создалось такое положение, когда сторонникам социального переустройства и доктору Лайту угрожает одно и то же – им не дадут времени добраться до цели. Готовится война, которая превратит Землю в пустыню. Устранить это величайшее из зол – вот внеочередная задача, которую нужно решить. Борьба за достижение этой цели вступила в решающую фазу. Ты и другие мэшин-мены, работающие на Торна, можете оказать большую помощь. Вы – глаза и уши защитников мира в стане врага. Оставаясь на своих местах, вы поступите в соответствии с принципом доктора Лайта – принесете добро всем людям на Земле.

Пока Дик просвещал Эйба, тем же занимался Милз, беседуя с Зюдером. Когда они встретились, чтобы вернуться в свою лабораторию, у них не было вопросов друг к другу.

Сообщение Генри Диренхэма об интервью, взятом у Скинертона, вызвало разные мнения в группе, ведавшей телевещанием «КД». Некоторые считали это полицейской провокацией.

– Хотят втянуть нас в тяжбу с самим Кокером, обвинить в диффамации и прикрыть нашу станцию, – уверял Луис Эшер, выполнявший обязанности редактора. – Какая еще может быть цель у полицейского служаки?

– Спасти свою семью, Луи, – отвечал Милз. – Эта цель может быть самой близкой и понятной не только полицейскому, но и гангстеру.

Голограммы Скинертона у Минервы не было, но Милз хорошо представлял себе, что делается в голове чиновника космополо. Он видел возбужденные структуры обоих стволов, напряженный поиск Инта, эмоции страха и гнева. Но передать свои знания другим членам «КД» он мог только не всегда убедительными словами.

– Почему он выбрал нашу станцию, хорошо зная ее ограниченные возможности? – вопрошал Эшер. – За такой сенсационный материал он мог бы получить хорошие деньги у любой компании.

– Когда речь заходит о жизни или смерти, тут уж не до денег. Скинертон прекрасно знает, что ни одна крупная станция не станет разоблачать Кокера и любой материал о его юбилее использует для его прославления. А Скинертону, по-видимому, хочется, чтобы люди встревожились так же, как встревожился он сам. Потому он и вызвал Генри.

В конце концов решили громкой шумихи не поднимать, а спокойно огласить кой-какие факты и цифры. И, не делая никаких выводов, ставить перед слушателями вопросы. Пусть отвечают сами. Пусть доходят своим умом.

Но и этого сделать не успели. Уже на следующий день по всем каналам глобального вещания прозвучало сверхсенсационное сообщение Кокервиля о предстоящем юбилее Сэма VI: «Первый юбилей в космосе!», «120 лет и 120 000 гостей!», «Самый дорогой день рождения самого богатого человека в мире!». Перечислялись грандиозные суммы, ассигнованные на устройство неслыханного торжества, названия космотелей, космокемпингов, космобаз, которые строятся для размещения приглашенных. Все могли видеть, как тысячи роботов трудятся на монтажных орбитах, как курсируют караваны кораблей, доставляющих в окрестности Кокервиля все необходимые материалы. Скрупулезно подсчитывалось, сколько и каких продуктов, напитков, посуды потребуется в день, чтобы всех накормить. Не был пока объявлен список гостей, но юбилейный пресс-центр обещал сделать это незамедлительно, как только таковой будет утвержден самим юбиляром.

Расчет Боулза оправдался. Извещение о предстоящем торжестве не только ошеломило обывателя, но и вызвало его восхищение. Никто, кроме постоянных слушателей «КД», не обратил внимания на последовавшие комментарии какой-то скучной станции. Она методически выдвигала вопросы, которые должны были вызвать недоумение и беспокойство у вдумчивого телезрителя. Но блеск беспримерного юбилея ослеплял. Цифры опьяняли, внушали гордость за общество, в котором можно было позволить себе такую демонстрацию всесилия денег. В хоре восторженных комментаторов, репортеров, социологов окончательно потонул голос Диренхэма.

Боулз отлично понимал, что в мире найдется немало людей, которые не примут на веру болтовню пресс-лакеев Кокервиля. Они почуют угрозу и встревожатся. И это входило в расчеты генерала. Некоторую утечку информации он считал даже полезной. Лишь бы главная тайна оставалась тайной до конца. Пусть встревожатся, пусть даже запаникуют. Может быть, у кого-то не выдержат нервы и последует упреждающий удар. Тем лучше! Война развяжется сама по себе. Бить будут по земным и подводным базам, а жители мирного космоса останутся в роли свидетелей.

Но полагаться на такой удачный поворот событий не следовало. Подготовку операции нужно было вести без отклонений от плана.

Мими-исполнители, так же как и все другие модификации мэшин-менов, ничем не отличались от живых людей. Одетые в форму военно-морских сил, они могли выдержать испытание перед любой инспекцией. У них хватало сообразительности, чтобы выполнять уставные требования, и в то же время они были достаточно тупы, чтобы не задавать лишних вопросов, ничего не читать, ни в чем не сомневаться.

Торну пришлось немало повозиться, прежде чем ему удалось запрограммировать у них интерес к таким элементарным радостям жизни, как игра в карты или жевательная резинка. Иначе они слишком выделялись бы из общей массы.

У всех у них были имена и фамилии, занесенные в личные книжки, и, когда они прибыли на одну из баз подводных лодок, ни одна живая душа не усомнилась в их человеческой природе. Прислали их неожиданно по распоряжению центрального управления персоналом для смены половины экипажей двух субмарин, уходивших в патрульное плавание. Чем была вызвана эта смена и кто именно приказал зачислить их в состав экипажей, даже много времени спустя установить не удалось, – все документы бесследно исчезли.

Мими-исполнители заняли свои места в отсеках субмарин, которые той же ночью вышли в открытое море. А к утру мэшин-мены перестреляли живых членов экипажа, захватили все посты управления и повели обе лодки в глубины океана. Последовательность действий была заложена в их памяти голосом Боулза во время последнего инструктажа, и ничей другой голос не мог изменить их поведения.

О том, что исполнители находятся в море, Эйб доложил Зюдеру, а тот известил Милза. Это грозное сообщение подтвердило самые мрачные предположения. Нельзя было больше терять ни одного дня. По просьбе Милза Президиум Всемирного Комитета Бдительности собрался на внеочередное заседание.

Постоянные комиссии Комитета занимали прекрасное по архитектуре здание, построенное в космосе на добровольные взносы несметных сторонников мира. Комиссии как бы держали руку на пульсе планеты, регистрируя всякие отклонения от сложившегося равновесия. Самые совершенные средства информации помогали специалистам быть в курсе всех военных приготовлений, дислокации войск, кораблей, баз. Здесь делалось все, чтобы никакой злокозненный план не захватил человечество врасплох.

Милз рассказал о голограммах, о расшифровке Минервой первых слов, лежавших в основе решения Боулза – Кокера, и предостерег о возможном совпадении дня юбилея с днем начала войны.

Известный ученый, председатель одной из комиссий, не счел возможным поддержать Милза.

– Те данные, которыми мы располагаем, – сказал он, – исключают возможность провокационного удара в ближайшее время. Вам хорошо известно, доктор Милз, что у пультов запуска оружия тотального уничтожения дежурят по нескольку офицеров. Привести это оружие в действие они могут только по личному приказу вашего президента. Никто другой воспользоваться его кодом не может. Ни вы, ни мы не имеем никаких сведений, что президент изменил свою позицию и решил развязать никем не спровоцированную войну. Наоборот! У вас, как и во всех странах, идет подготовка к полному разоружению. Вот почему слухи, связанные с юбилеем Кокера, представляются мне несколько, я бы сказал, преувеличенными.

Милз был готов к подобным возражениям.

– Речь идет не о президенте, – уточнил он, – а о заговорщиках, ослепленных ненавистью к человечеству. Именно страх перед разоружением толкает их на безумную попытку военной авантюры. И оснований для беспокойства более чем достаточно. Перед моим отъездом мне сообщили, что группа мэшин-менов – исполнителей проникла на две подводные лодки под видом живых моряков. Если они проберутся к пультам запуска ракет, то станут подчиняться не президенту, а кому-то другому.

Эта новость сразу же изменила настроение у членов Комитета. В репликах, которыми они обменивались, послышалась тревога. От Милза потребовали точно назвать время и место выхода подводных лодок. Он сообщил все, что узнал от Эйба.

– Это можно проверить, – сказал председатель Комитета. У него была прямая связь с главами всех правительств, и никто еще не отказывал ему в информации.

На экране появилось лицо президента, почтительно поздоровавшегося с членами Комитета.

– Мы, господин президент, – сказал председатель, – получили достоверные сведения о том, что вчера в 23 часа 40 минут с базы Запад-14 вышли в море две субмарины, имея на борту мэшин-менов специального назначения. Комитет хотел бы знать, допущены ли эти мэшин-мены с вашего разрешения, господин президент, или они направлены другой, злонамеренной рукой.

На лице президента отразилось искреннее удивление.

– Этого не может быть, господа. Никаким мэшин-менам на подводных лодках места нет. Думаю, что вас ввели в заблуждение.

– Мы просим вас проверить, господин президент. Это очень важно.

– Нет ничего проще.

Не отключаясь, президент связался с чинами морского ведомства и приказал соединить его с командирами патрульных субмарин. Прошло много длинных минут, пока благодушная уверенность не сменилась у президента выражением крайней тревоги.

– К сожалению, господа, – сказал он, – связь с обеими подводными лодками потеряна и восстановить ее пока не удается. Возможно, что мы имеем дело с катастрофой, повлекшей их гибель. Как только я получу дополнительную информацию, поставлю вас в известность. Прошу извинить, меня ждут дела. – И он отключился.

Теперь уже никто из членов Комитета не скрывал своей озабоченности. Всемирно известные деятели науки и культуры почувствовали всю тяжесть ответственности, которая на них навалилась. Пожалуй, никогда еще угроза глобального катаклизма не была такой близкой. Нужны были немедленные действия. Но какие?

– Обстановка оказывается гораздо серьезней, чем мы думали, – сказал председатель. – Совершенно ясно, что потеря связи вызвана не гибелью субмарин, а тем, что они захвачены пиратами. Неважно – живыми пиратами или электронными.

– Это очень важно, господин председатель, – вставил Милз. – Живые обладают чувством самосохранения и не выполнят приказания, грозящего им верной смертью. А мэшин-мены способны на все.

– Принимаю вашу поправку. Важно, что лодки вышли из подчинения президенту и в любую минуту могут произвести залп по приказу заговорщиков. Что нам следует предпринять?

Председатель вопросительно обвел глазами присутствующих. Наступившее молчание прервал один из экспертов Комитета:

– Имена и местонахождение заговорщиков нам известны. У президента есть еще время, чтобы их обезвредить.

– Я думаю, что это нереально, – сказал Милз. – Никаких прямых улик против Боулза и Кокера у нас нет. Голограммы их психической деятельности доказательной силы для юридических органов не имеют. Сделать очевидной связь именно этих лиц с подводными лодками мы не сможем… Правительство никогда не решится вторгнуться в частное владение такой фигуры, как Сэм VI. Боулз может закрыть все причалы Кокервиля, и никого туда не пропустят.

– Можно пойти на крайнюю меру и обстрелять это логово, – со злостью проронил один из старейших членов Комитета.

– Вы забываете, – возразил Милз, – что в Кокервиле никакого оружия нет и что он стал вместилищем десятков тысяч ни в чем не повинных людей. К тому же людей выдающихся. Они только гости и ничего не подозревают. Немало там детей и женщин… Уничтожить их, чтобы обезвредить кучку заговорщиков? Вряд ли кто-либо оправдал бы такую акцию. И еще одно соображение. У нас нет никаких данных, что команда на залп будет дана именно из Кокервиля. Вполне возможно, что люди Боулза, уполномоченные дать такую команду, остались на Земле, в одном из глубинных убежищ.

К этому предложению больше не возвращались. Сошлись на другом. Решили предложить президенту воспользоваться данными Эйба для того, чтобы обнаружить место засады подводных лодок и затопить их. Предупредить все правительства мира об угрозе провокационного обстрела. Указать им район возможного вылета ракет и предложить соответственно нацелить главные средства их перехвата и уничтожения.

– У нас нет гарантий, что будут перехвачены все ракеты, – заключил председатель Комитета. – Отдельные могут прорваться и принести гибель многим людям. Важно не допустить, чтобы они повлекли за собой цепную реакцию ответных ударов… На ближайшие тревожные дни все комиссии Комитета переходят на круглосуточную работу. Я хочу поблагодарить доктора Милза за своевременный сигнал и прошу его мобилизовать общественное мнение и «Клубы думающих» в первую очередь. Мы должны сделать все, чтобы заговор провалился, а разоружение стало свершившимся фактом. Коммюнике о нашем заседании сегодня же сделать достоянием средств массовой информации. Пусть узнают все люди во всех странах. Думаю, что этот факт заставит заговорщиков одуматься.

Милз уже собирался улететь, когда председатель отвел его в уютную гостиную и попросил немного задержаться.

– У меня к вам такой вопрос… Нет ли среди гостей Кокервиля деятелей «КД», которые могли бы там на месте вмешаться в ход событий?

Милз отрицательно мотнул головой:

– Списки гостей мне неизвестны… Но даже если бы нашелся кто… Что он мог бы там сделать?

– Действуя от имени Комитета, он мог бы убедить юбиляра и Боулза, что их планы безумны и ничего, кроме гибели, им не принесут.

Милз вспомнил голограммы и усмехнулся. Убедить Кокера и Боулза… Более безнадежное дело трудно себе представить. Но ему не хотелось разочаровывать прекрасного человека, верившего в силу умных слов. Он обещал подумать, подыскать подходящего гостя и распрощался.

Лайт вовсе не удивился, узнав о нависшей угрозе. Казалось, он даже доволен безошибочным прогнозом Минервы.

– Я был уверен, что эти безумцы останутся верны себе до последней судороги. Зря, что ли, мы вызубрили их голограммы?

– И ты можешь так спокойно об этом говорить?

– От того, что я стану заламывать руки, ничего не изменится.

– Вот что, Гарри. – Милз замялся, как человек, приступивший к малоприятному разговору. – Войны им не развязать. Все предупреждены, и будет сделано все, чтобы нейтрализовать удар. Но никто не может дать гарантий, что будут перехвачены все ракеты. Некоторые могут прорваться и поразить многих людей… Этого нельзя допустить… Нам было бы очень важно иметь в Кокервиле своего человека.

– Ты намерен предложить эту роль мне? – догадался Лайт.

– Ты ведь полетишь вместе с Рэти…

– Ты хочешь спасти мою драгоценную шкуру?

– Не в этом дело! В качестве спутника Рэти ты будешь пользоваться большей свободой, чем другие. Может быть, ты сможешь передать нам ценную информацию.

– Может быть… Ты всегда был утопистом, Бобби. Что я один смогу сделать? Никуда я не поеду. Я уже сказал Рэти, и она тоже не собирается лететь в этот зверинец.

– Это не только мое предложение, Гарри. Это просьба нашего Комитета Бдительности. Ведь ты сам не знаешь, какие возможности откроются перед тобой, когда ты окажешься там. Когда речь идет о жизни людей, нельзя упускать ни единого шанса. Вспомни о детях, которые могут погибнуть.

Лайт вдруг впал в то состояние полной отрешенности, когда до него переставали доходить чужие слова и он переставал ощущать поток времени. Хотя Милз знал, что дальнейший разговор сейчас бесполезен, он все же робко окликнул его:

– Гарри…

Лайт взглянул на него, словно увидев впервые, и каким-то чужим голосом сказал:

– Оставь меня.

Вернулся он к этому разговору сам, через сутки. Улыбаясь, сообщил Милзу:

– Я согласен, Бобби.

Милз даже не мог найти слов, чтобы выразить свою радость.

– Но ты должен мне помочь, – продолжал Лайт.

– Разумеется! Чем угодно.

– Полечу в Кокервиль я… и не я.

– Я не понимаю тебя.

– Отлично понимаешь, но боишься слов. Чтобы действительно принести пользу, мне нужно лететь туда в витагеновой плоти – неуязвимым и всемогущим.

– Ты рехнулся!

– Думаю, что сейчас я умнее, чем когда-либо раньше. Пусть Минерва изготовит матрицы моего мозга и перенесет в оболочку чева. Раз уж мы не смогли создать его, каким он должен быть, пусть удовольствуется моим Интом.

Милз все еще думал, что Лайт шутит, фантазирует, разыгрывает, но что-то мешало ему улыбнуться.

– Ты избрал оригинальную форму самоубийства. Это было бы остроумно…

– Еще никогда я не говорил так серьезно, как сейчас, Бобби! – оборвал его Лайт. – Ты просто еще не привык к этой мысли, как привык я. Никакого самоубийства не будет.

– Но ты ведь перестанешь быть человеком!

– Да, я перестану есть, пить, дышать… Но я многое сохраню. Нет сомнения, что я сохраню способность мыслить. А сколько я приобрету!

Лайт продолжал перечислять хорошо им знакомые, не раз обдуманные свойства чева, но Милз не слушал его. Он сидел сгорбившись, будто придавленный навалившимся на него тяжким грузом. Он со страхом смотрел на Гарри и видел по его лицу, что решение его выношенное, твердое и необратимое.

– Это ужасно, – прошептал он. – Вспомни Кэт.

– Я много о ней думал. Но… когда речь идет о жизни людей, нельзя упускать ни единого шанса, – процитировал он Милза. – А то, что я хочу испытать, даже любопытно. Забыл! Ведь я еще обзаведусь бессмертием! Согласись, что и это не безделка.

– Ты еще шутишь.

– Ты думаешь, что я потом потеряю чувство юмора и не смогу шутить?

– В том-то и дело, Гарри, что мы не знаем, что ты потеряешь и что сохранишь. Минерва не успела промоделировать даже сотой доли возможных вариантов. И то, что уже выведено, предсказуемо лишь в той или иной степени вероятности.

– Спасибо, что напоминаешь мне таблицу умножения. Ты действительно ошеломлен. Но ты должен признать, что другого выхода у нас нет.

– Все, что угодно, только не это!

– А что еще угодно?

– Если бы от тебя зависело, начнется война или нет, может быть, стоило бы идти на такую жертву. Но я тебе уже говорил – все правительства и народы предупреждены, война не состоится.

– Но ведь и Кокервилю это известно, однако на что-то они рассчитывают.

– Они уже не могут остановить запущенную машину. Наверно, надеются, что даже одиночные ракеты погасят разум, разбудят гнев людей и начнется цепная реакция возмездия.

– Ты же мне сам говорил, что, несмотря на принятые меры, могут погибнуть миллионы.

– Говорил… И теперь жалею об этом. Обойдемся без твоей помощи. Опять поднимем народ и заставим правительство сорвать этот проклятый юбилей.

– У тебя мало времени, чтобы убедить правительство, слишком мало прямых улик, слишком невероятным все это выглядит. Над разоблачениями твоего Комитета только посмеиваются. А стоит Боулзу убедиться, что ему хотят помешать не только словами, но и делом, он может начать раньше, не дожидаясь дня юбилея.

– Но что ты сможешь сделать, даже став… чевом?

– К сожалению, чевом я не стану. И все же буду достаточно сильным, чтобы противостоять Боулзу. Я надеюсь, что после операции мой интеллект станет помощнее. Ведь ему не нужно будет отвлекаться на удовлетворение привычных нужд. Сосредоточенный на одной цели, он должен стать проницательней, решительней, дальновидней.

– А как тебе представляется борьба с Боулзом?

– На месте будет виднее, – на это надеялся и ты, когда советовал мне лететь. Ясного плана пока у меня нет. Надо полагать, что штаб заговора находится в Кокервиле… Сделаю все, что смогу.

Милз не сразу решился задать следующий вопрос:

– Ты подумал о Рэти?

И Лайт ответил не сразу. Отвел в сторону глаза, пытался улыбнуться, но ничего не получилось.

– Ей придется примириться. Потом, когда она все узнает… А пока я надеюсь, что не забуду тех нежных слов, которые любящие женщины ждут от любимых мужчин.

– А если эксперимент кончится тем, что ты ничего не приобретешь взамен утраченного?

– И это не исключено. Что ж… Я стану еще одной жертвой нашего недомыслия.

– В камеру синтеза я пойду вместе с тобой, – решительно заявил Милз. – Буду твоим двойником на Земле.

– Нет! Ты нужен для другого. У меня мало времени. Через пять дней мы с Рэти должны вылететь. Поэтому завтра вечером приступим. Руководить экспериментом будешь ты.

– Минерва справится без меня.

– Руководить экспериментом будешь ты, – с необычной для него резкостью повторил Лайт. – И если… Все ведь может случиться. Если вместо меня из камеры выйдет только похожее на меня чудовище, ты дашь команду на уничтожение. – Увидев побелевшее лицо свое го друга, Лайт подошел к нему, обнял. – Не тревожься, Бобби, все будет хорошо. Это было предупреждение на крайний случай. Минерва сделает все как нужно… Мне бы очень хотелось сохранить еще и чувство дружбы. Если и оно исчезнет, я потеряю больше, чем хотел.

С голограммой, зафиксировавшей мысли и чувства Рэти в тот день, Лайт познакомился позже. Он захотел взглянуть на нее, еще будучи обыкновенным человеком. Это была последняя возможность не только понять увиденное, но и пережить, проникнуться эмоциями любимой женщины. Ему нужно было проверить себя, осознать всю огромность потерь, которые его ждут.

Голограмма выглядела необычно. Однотонный светло-желтый фон окрашивал все нейронные структуры. Исчезли, казалось бы неотделимые от Рэти, цвета беспокойства, неудовлетворенности, капризного своеволия. Померкли всегда пульсировавшие, излучавшие потоки импульсов ступени Инта. Они только угадывались за густой пеленой фона.

Сколько лет Рэти лихорадочно искала заполнителей того духовного вакуума, который не давал ей покоя. Осознанная с помощью Лайта бессмысленность ее бурной деятельности не угнетала, а злила ее. Чем больше риска таилось в какой-нибудь подвернувшейся авантюре, чем более острые ощущения она сулила, тем охотней Рэти в нее втягивалась. Но удовлетворения, душевного равновесия она так и не могла обрести.

На этот раз вместо внутреннего смятения на голограмме запечатлелось глубокое, безмятежное спокойствие. Четкий узор принятого решения был образован линиями, не проходившими через узлы логического контроля. Их словно связывали отростки разросшихся, ярко светившихся альтруистических эмоций. Решение было независимым от разума и ему не подчинялось.

И глаза Рэти смотрели на Лайта как никогда раньше. Они излучали любовь, теплоту, доверие.

– Я сдаюсь, Гарри, – сказала она.

– Не понимаю, Рэти, кому ты сдаешься?

– Старой дуре сдаюсь. Я боролась с ней, презирала ее, была уверена, что справлюсь, и вот… сдаюсь. И сдаюсь с радостью! Я сейчас скажу тебе самую большую глупость в своей жизни.

– Твои умные мысли не всегда меня радовали, может быть, глупость окажется более приятной.

Рэти положила голову на его колени и улыбнулась:

– Я стану матерью… И хочу этого.

Лайт долго готовился к этой последней человеческой встрече с любимой женщиной. Он боялся расслабиться, потерять над собой контроль, а проще говоря – струсить и отступить от своего плана. Он надеялся, что это свидание будет одним из тех, которые оставляли после себя охлаждение. Рэти скажет какую-нибудь ироническую фразу, которыми она как бы стирала проявленную женскую слабость, и снова скроется на долгое время. И уж меньше всего он был готов к тому, что услышал.

Может быть, он вздрогнул от неожиданности или недостаточно быстро нашел нужные слова, но Рэти почувствовала неладное и, вскочив, впилась в него озлившимися глазами.

– Испугался? – выкрикнула она. – Я читаю твои мысли: «Вот уж поистине колоссальная глупость! Добавить к миллиардам несчастных, населяющих Землю, еще одну особь, обреченную на смерть. Стать участницей лотереи, в которой никогда не бывает выигравших. В угоду слепой дуре отказаться от доводов разума…» Угадала? А мне плевать на все доводы разума и на весь твой Инт! Плевать! Плевать! Да, я раба природы и не стыжусь этого. Я с великой радостью повторяю глупость, которую совершали мои прабабки. У меня будет дитя – сын, дочь, может быть, оба сразу. И провались ты со всеми своими мудрыми мыслями!

Темно-зеленые сполохи гнева Лайт потом действительно разглядел на голограмме Рэти. Но в ее словах была только маленькая доля правды. Фон нежности оставался неизменным. Она любила его, даже когда ругала. Любовь к нему была уже любовью к будущему ребенку, и ослабить ее не мог никто. А появившиеся в этот миг фиолетовые прожилки боли только свидетельствовали о силе переживаемых ею чувств.

– Ты плохо читаешь мои мысли, Рэти, – взволнованно сказал Лайт, притягивая ее к себе. – Ничего похожего не пришло мне в голову.

– Правда? – все еще недоверчиво спросила Рэти. Она знала, что он никогда не лжет, но что-то мешало ей верить ему до конца.

– Правда, Рэти. Правда, моя любимая. И никакой глупости ты не делаешь. Как и я, когда целую тебя. Я не отказываюсь от своих идей, но это не имеет никакого отношения к оценке твоих поступков. Мы – дети природы. Пусть бунтующие, но все же дети и не можем не жить по ее законам. Мы едим, дышим, спим, любим друг друга – как же я мог бы упрекнуть тебя, усомниться в законности твоего желания стать матерью? У тебя будет ребенок, и ты… мы будем счастливы.

«Как хорошо, – подумал Лайт, – что Рэти не видит сейчас моей голограммы, не видит того сумбура, который вызван ее признанием». Но Рэти нелегко было успокоить. Она вслушивалась не только в слова, но и в их интонацию, улавливала малейшее шатание мысли.

– Сначала ты хотел сказать, что только я буду счастлива. Потом поправился и сказал «мы». Ты уверен в этом «мы»?

Лайту не пришлось кривить душой, чтобы убедить ее в своей любви к ней и к будущему ребенку. Он старался не выдать той острой боли, которую она ему причинила, того борения мыслей и чувств, которое переживал, и она поверила ему, затихла в его объятиях. Безмятежная улыбка снова осветила ее лицо.

«А когда она узнает, что в этот вечер я уже принял решение, что я не говорил ей правды, она возненавидит меня. Или поймет и простит? Для меня это уже не будет иметь никакого значения. А сейчас?.. Ведь еще не поздно все изменить. Лишиться ее, когда она стала моей навсегда, разве это не безумие? Но иначе я не могу. Никто, кроме меня, не сможет сделать того, что необходимо. Именно теперь я должен так поступить. Должен! Должен остаться верным своему разуму. Должен подавить этот натиск инстинктов. Должен. Хотя бы для того, чтобы не презирать себя, если останусь в живых».

– Странно, как все изменилось, – задумчиво говорила Рэти. – Мне не хочется с тобой расставаться. Мы улетим куда-нибудь подальше от всех людей и будем только вдвоем – ты и я. Мне никого больше не хочется видеть.

– После поездки в Кокервиль мы так и сделаем, – пообещал Лайт.

– Ни в какой Кокервиль я не поеду.

– Мы должны поехать, Рэти.

Она снова отстранилась и удивленно на него посмотрела:

– Это еще почему? С каких пор мы кому-то что-то должны? Разве не ты ругал последними словами моего пра-пра?

– И тем не менее мы поедем.

– Глупости! Жить сейчас в том бедламе, смотреть на противные морды! И думать не хочу.

– И все же ехать придется, – тихо, но твердо сказал Лайт. – Не будем ссориться из-за пустяков, речь идет о нескольких днях.

– Ты от меня что-то скрываешь. Почему ты вдруг так захотел лететь в этот космический бордель? И не ври, пожалуйста, что из простого любопытства.

– Я не буду врать… Просто я не могу сейчас сказать тебе всей правды.

– Это еще почему?

– Доверься мне. Так нужно. Когда ты узнаешь, поймешь, что иначе я не мог…

Лайт чувствовал, что все больше запутывается, и еще сильнее это чувствовала Рэти.

– Я свяжусь с пра-пра и скажу, чтобы он нас извинил, но прибыть к нему мы не можем.

– Ты этого не сделаешь, Рэти.

– Сделаю! – В спор вступило непробиваемое упрямство Рэти. – Если не скажешь всей правды.

– Всю не скажу. Но если я не отправлюсь в Кокервиль, это может очень плохо кончиться для нас обоих. Я не уверен, что останусь в живых. Больше я тебе ничего не скажу.

Рэти испугалась. Она обхватила его руками, как будто заслоняя от неведомой опасности, прижалась к нему и согласилась:

– Хорошо, Гарри. Мы полетим. Мы будем делать все, что ты скажешь. Я верю. Я люблю тебя.

Лайт открыл глаза. Кончился последний сон его жизни. Больше ему спать не придется. Уже втянулись в свои гнезда хлопотливые руки манипуляторов, скрылась аппаратура, производившая витаген, отключились контрольные приборы, следившие за формированием каждой клетки. Лабораторное святилище превратилось в обыкновенную комнату, залитую солнечным светом.

Лайт посмотрел на свои руки, сплел пальцы. Да, это были его пальцы, его коротко остриженные ногти. Он подошел к зеркалу и долго, придирчиво разглядывал знакомые морщинки, медленно переводя глаза с одной черты лица на другую. Нет, никаких изменений он не нашел. Все осталось таким же, как было четыре дня назад – в последний день его человеческого бытия.

Все… Лайт усмехнулся. Он ощущал температуру воздуха, но ощущение было спокойно регистрирующим, «как у термометра», подумал Лайт. Для витагена сто градусов жары или мороза были одинаково безразличными. Да и воздуха могло не быть вовсе. Грудная клетка ритмично расширялась, имитируя дыхание, но воздух не проникал в легкие, чтобы обогатить кровь кислородом, потому что не было ни легких, ни крови. Лайту не нужно было ничего, кроме света. Непрерывно поступавшие на поверхность кожи фотоны заряжали его энергией.

Лайт знал, что его рот, язык, зубы больше не будут перемалывать пищу и станут выполнять только самую высокую и важную функцию человеческого разума – производить слова, формулировать мысли. Лайт поднял руку и убедился, что его мышцы совсем иначе воспринимают механические нагрузки. Рука будто покоилась на подставке и опустилась не потому, что устала, а только по велению того участка мозга, который определял целесообразность тех или иных жестов.

Во всех этих странностях не было ничего неожиданного. Все было так как предвиделось. Лайт не удивлялся, просто его сознание привыкало к новому, и это давалось нелегко, Он все знал заранее, знал теоретически, но как совместятся новые условия существования с его, Гарри Лайта, личностью, этого он знать не мог.

Необычайной была ясность мысли. Лайт одинаково легко вспоминал прошлое, оценивал настоящее, заглядывал в будущее. Он понимал, что вместе с комплексом инстинктов должен был утратить эмоции, и теперь прислушивался к чувствам…

Можно было перечислить потери. Исчез страх, охвативший его, когда за ним захлопнулась дверь камеры синтеза. И не пришла радость, которую должно было вызвать возвращение к новой жизни, возвращение, остававшееся гипотетическим до последнего часа. Лайт вспомнил Рэти. Любовь к ней, тревога о будущем ребенке чуть было не удержали его от решительного шага. Не было теперь ни любви, ни тревоги…

«Но если атрофировались все чувства, – рассуждал Лайт, – должно было образоваться состояние апатии, полного безразличия, бесстрастия думающей машины. А это не так. Я не только помню все, что узнал за свою жизнь. Я вспоминаю Рэти и Бобби иначе, чем Кокера и Боулза. Что это – разница в мыслях или в чувствах? Я не только думаю о них по-разному. У меня к ним разное отношение. Значит, сохранилась способность испытывать отношение привязанности к одним и неприязни к другим. Это очень важно. Я не забыл, кем были для меня и Рэти и Бобби. Или это только потому, что слишком свежа память о них? Ты ведь прямой отпрыск человека примитивного. Слишком крепка связь между вами. Ты знаешь, что стал лишь черновым наброском чева – человека будущего, очень далекого будущего.

И еще одно странное ощущение, похожее на жалость. Это к Рэти и Бобу. Ведь они по-прежнему уязвимы, зависимы от несчетных случайностей, живут под постоянной угрозой болезней, страданий, смерти… Я свободен от всех этих жестоких нелепостей примитивного бытия. У меня осталось главное – цель. Та же цель, которая была у меня до перевоплощения. Ничто – ни голод, ни страх, ни любовь – не в силах теперь отвлечь меня от моей цели, отклонить мою мысль, ввести в соблазн заблуждений…»

Двери камеры синтеза раздвинулись, и Лайт узнал внутреннюю галерею, которая вела в жилые помещения. Он вспомнил, что сейчас за каждым его движением следит Бобби, терзаемый страшными сомнениями, и широко улыбнулся. Он знал, что такая улыбка необходима Милзу. Он еще приветственно взмахнул рукой и зашагал по галерее.

Милз выбежал навстречу и остановился в нескольких шагах. На его лице отражались радость, смятение, тревожное ожидание, даже испуг. Лайт читал в его душе, как в раскрытой книге. Он знал, что нужно крепко обнять друга, рассмеяться, и тогда Бобби успокоится. Лайт так и сделал. Приникший к нему Милз не удержал слез. Они сидели так же, как в день решающего разговора. Милз был переполнен вопросами, но боялся их задавать.

– Только, пожалуйста, Бобби, не смотри на меня так.

– Что ты, Гарри! Как я на тебя смотрю?

– Как на великомученика или выходца с другого света.

– Я очень растерялся, Гарри. Я ведь боялся, что ты… не узнаешь меня.

– Если бы это случилось, тебе следовало бы выполнить мое последнее распоряжение и уничтожить появившееся чудовище.

– Как ты себя чувствуешь, Гарри?

– Точно так, как мы предполагали.

– Ни тепла, ни холода, ни голода, ни жажды…

– Ни боли, ни волнений, ни тревоги, ни колебаний, – продолжил Лайт. – К чему перечислять? Все записано в программе. Для меня твой вопрос звучит иначе: «Кем ты себя сознаешь?» Отвечу: хорошим парнем, способным на великие дела. Если бы ты знал, насколько легче идти на великие дела, когда не боишься ни боли, ни смерти, ни чужого гнева, ни своей любви.

– Я очень рад, Гарри. Мне было страшно, очень страшно – и раньше, и сейчас еще… У меня такое чувство, что я виноват перед тобой.

– В чем?

– Ведь это я подтолкнул тебя, и ты от всего отказался.

– Опять о том же. Мы говорили об этом до эксперимента. Я приобрел больше, и ты это прекрасно знаешь. Иначе ты не работал бы со мной над проектом чева. Или ты сознательно создавал первооснову будущего человечества, достойного сожаления?

– Все это верно, Гарри, и неверно. Если бы чев вышел из лабораторного отсека, не быв до этого живым существом, я бы плакал от радости. У него не было бы никаких утрат – одни приобретения. И будущее совершенное человечество не узнало бы, чем оплачено его бессмертие. А ты – совсем другое.

– У меня перед ним преимущество – я могу должным образом оценить то, что приобрел. Я уже убедился, что способен видеть и слышать то, что раньше мне было недоступно. Мир интересного расширился. Появились новые источники информации, а с ними – новые загадки, новая пища для ума. Почему ты такой грустный? Ведь эксперимент блестяще удался – радоваться нужно, а ты… Или завидуешь моему бессмертию? Можешь последовать за мной, путь проторен.

– Если это нужно, Гарри, я готов.

– Ты потерял чувство юмора, или я по-прежнему неудачно острю? Второй чев в моем варианте никому не нужен. Нам необходимо согласовать свои действия на критические дни. Но до этого мне хочется взглянуть на себя со стороны и разобраться в том, что произошло здесь, – Лайт провел рукой по голове. – Закрепи на мне датчик и включи голограф.

Оба они хорошо знали прежние голограммы Лайта, но для наглядности рядом воспроизвели последнее изображение, записанное накануне эксперимента.

Первое, что им бросилось в глаза, – отсутствие красочного фона, цветных ветвей, полос, пятен. До этого им еще не приходилось видеть голограмму, такую бездонно прозрачную. С поразительной четкостью прослеживались движения точек-импульсов, сливавшихся в яркие длинные линии. Это движение было стремительным, резко изменчивым, а линии, одновременно находившиеся в поле зрения, можно было считать десятками. Видно было, как эти зародыши мысли проходили блоки логического контроля и ассоциативной связи, перекрещивались, сплетались с другими.

Но самым невероятным было то, что сами импульсы и линии выглядели разноцветными. Весь предыдущий опыт свидетельствовал, что только эмоции создают окраску фона, – сами по себе мысли всегда были нейтральны и бесцветны, как солнечные лучи. Таблицей умножения могут пользоваться и великий ученый, и профессиональный убийца. Откуда же взялся этот пестрый набор красок в импульсах интеллекта?

Вдруг на голограмме словно разразилась буря. Ей предшествовало минутное затишье – все линии застыли, и только учащенная пульсация их расцветки, то тускневшей, то становившейся слепяще яркой, сигнализировала о какой-то внутренней, напряженной работе. Внезапно хлынул ливень искр-импульсов. Они сливались, перестраивались на лету. Из прозрачных глубин рванулась на поверхность прямая, как стрела, пламеневшая, как молния, четкая линия новой мысли. К ней потянулись другие линии. И вот уже образовался сложный, но стабильный орнамент законченного умозаключения. Это была картина озарения.

В ту же секунду у Лайта вырвалось торжествующее восклицание:

– Вот, Бобби! Смотри! Вот чем будет чев отличаться от людей примитивных и от всех разновидностей мэшин-менов. Его мысли будут наполнены чувством, а чувства рождены мыслью. Это высшая ступень интеллектуальной деятельности: мысль-чувство! Единая и неразрывная формация. Мысль перестанет быть служанкой инстинктов, либо подхлестывающих ее, либо затемняющих и деформирующих. Извращенные эмоции самосохранения заставляли ее работать в интересах стяжателей и властолюбцев, опекать эгоцентризм в его самых уродливых формах. Разум, свободный от оков Инса, будет занят только поиском истины.

– А для чего ему чувства? – спросил несколько оробевший Милз.

– Как же ты не понимаешь?! Ведь чев унаследует весь опыт человечества, и смысл его деятельности будет в сохранении благоденствия всего вида. Те критерии добра и зла, вреда и пользы, которыми мы обусловили работу мэшин-менов, взвешивались на весах логики и зависели от полноты информации. В механизм мышления чева они войдут органически. Давай разберемся в расцветке моих мыслей. Детальный анализ оставим Минерве. Укрупни орнамент.

Милз выделил и приблизил часть голограммы.

– Вот, теперь видно, – сказал Лайт, – что каждая линия, из которых сложился мой вывод, сплетена из тончайших нитей разного цвета. Помнишь этот оттенок фиолетового?

– Боль…

– Да, но боль не физическая, не та, которая оповещает об опасности для жизни. Это оттенок боли сопереживания – боли всех страдающих. Мы видели его на голограммах животных и людей, наделенных развитой структурой альтруистических инстинктов. Он возникал сам по себе, без участия мысли. У меня эта чужая боль осталась, потому что она неотделима от мысли об угрозе существованию многих, детей, женщин… Она независима от инстинктов, защищавших мою личность и утраченных мной навсегда. Она должна была остаться.

– Это чудесно, Гарри! – с глубоким восхищением проговорил Милз.

– Но это только одна из составляющих. А сколько их тут! Теперь мне ясно, почему у меня сохранилось дифференцированное отношение к разным людям. Ты по-прежнему близок мне, как друг и соратник по борьбе. А Боулз, так же как и прежде, чужд и враждебен.

– А ведь и мы, и Минерва были уверены, что все эмоции отомрут…

– Кто мог предвидеть рождение этих гибридов – мыслей, пронизанных чувством? Ты вглядись еще в этот серебристый ореол, излучаемый орнаментом. Ведь и он нам хорошо знаком. Это цвет радости бытия, цвет счастья. Уж его-то я считал потерянным безвозвратно. Но мне вернула его только что обретенная истина. И это тоже вполне естественно. Разве мы не знали, что человека может сделать счастливым не только удовлетворенный инстинкт, но и победа чистой мысли? Эта поощряющая эмоция создает уверенность, что я думаю и поступаю правильно, в полном соответствии с целью. Это очень важно, Бобби! Мы воочию убедились, что источником эмоций могут быть не только инстинкты, но и аппарат интеллекта – разум.

– Я начинаю тебе завидовать, Гарри.

– Вот этой эмоции у меня не будет, – рассмеялся Лайт. – Она несовместима с разумом. Хватит! Насмотрелись, – сказал он, выключая голограф. – Есть дела более срочные. Рэти не вызывала меня?

– Каждый день. Я отвирался как мог… Какие твои планы? Хотя бы в общих чертах мы должны наметить план наших действий.

– Сейчас трудно предусмотреть ход событий. Мало информации. Получу ее только в Кокервиле. Но кой о чем договориться нужно. Ты будешь ждать, пока выяснится, решил ли я свою первую задачу – сумел ли остановить руку, занесенную над пультом управления ракетами. Могут быть два варианта. Либо я выйду из борьбы со щитом и прямо из Кокервиля радиокомандой уничтожу субмарины. Тогда дальнейшая операция по разоблачению юбилея упростится. Но меня может постигнуть и неудача. Тогда ты немедля поднимаешь свои «КД» и обращаешься за помощью во Всемирный Комитет Бдительности. Пусть мобилизуют все средства, чтобы изолировать Кокервиль от Земли, окружить его надежной зоной радиопомех, чтобы ни одна команда оттуда не достигла цели.

– Будем исходить из успеха. Ты сразу вернешься?

– Вряд ли. Вслед за первой задачей встанет вторая. Пока вся элита агрессии будет находиться в космосе, нужно, чтобы начался процесс разоружения – полного и окончательного. Было бы непростительной глупостью отпустить на свободу ядовитую гадину, вырвав у нее только один зуб.

– Ты собираешься держать в осаде Кокервиль, пока не будет уничтожено все оружие?

– Все! Геофизическое, ядерное, химическое, биологическое, лучевое. Все боеголовки, военные корабли и самолеты, все системы, созданные для стрельбы, взрывов, отравления, поджогов.

– Если у людей отнять даже пистолеты и ножи, они начнут воевать дубинами, – горько усмехнулся Милз.

– Да, мы слишком хорошо знаем их голограммы. Но разве я стремлюсь к мгновенному устранению зла? Об этом не мечтают и те, кто настаивает на разоружении. И они хотят только выиграть время, нужное людям для достижения нравственной и интеллектуальной зрелости. Времени нужно много. И на всем его протяжении выродки будут убивать – дубинами, камнями. Будут омрачать жизнь злоба, алчность, жестокая тупость национализма и религиозной нетерпимости. Кто знает, когда они исчезнут?

– Когда коренным образом на всей планете изменятся социальные условия.

– Не уверен. Но это уже не наша забота. В мире достаточно сил разума, чтобы справиться с дубинами и камнями. Я же, прежде чем вернусь в лабораторию, хочу только помочь твоим друзьям и союзникам. Ты убедил меня в том, что до создания чева нужно добиться, чтобы сила оружия навсегда перестала быть аргументом в борьбе народов за справедливую жизнь.

Настойчивый сигнал зуммера прервал их беседу.

– Это Рэти, – уверенно сказал Милз. – Ты готов к разговору с ней?

– Включай.

Перед ними возникло сердитое лицо Рэти. Увидев Лайта, она дала волю своему гневу:

– Где ты пропадал? Я искала тебя по всему миру.

– Не сердись, милая. Я был очень занят… Я потом объясню.

– И не мог предупредить?

– Не мог.

– Ты чудовищная скотина. Немедленно собирайся. Нам пора.

– Я готов.

– Слава богу! Жду тебя на… Нет, я сама за тобой заеду. Ровно в пять часов. Последний срок. Запомнил?

– Да.

– Господи! Какая ты скотина! И все-таки я тебя целую.

Рэти отключилась, и они снова остались вдвоем.

Двухместный «Кенгуру» последней модели из личной флотилии Кокера стартовал в назначенное время и взял курс на промежуточную орбиту. На время сбора гостей прямая дорога к Кокервилю была закрыта. Служба охраны утроила бдительность. Патрульные катера стыковались с каждым приближавшимся кораблем, люди Макрожера без церемоний вторгались в него, направляли на пассажиров бесконтактные датчики, которые тут же передавали компьютерному центру все данные о внешности, голосе, запахе и прочих индивидуальных приметах гостей. Только после этой процедуры выдавали пропуска: пилот получал расчет дальнейшего курса и номер причала, а гости – подробнейший проспект, в котором с точностью до минуты был расписан распорядок дня в том космотеле, где их ждали отведенные им апартаменты.

Рэти знала, что на время юбилейных торжеств такой порядок установлен для всех без исключения, однако не преминула наговорить дерзостей молодчикам Макрожера. Окончательно вывела ее из себя заминка, происшедшая с идентификацией Лайта. Компьютеры службы охраны не подтвердили его личность. Они не говорили ни «да», ни «нет».

Такого в практике Макрожера еще не бывало. Он знал, что в ракете любимая праправнучка босса со своим хахалем, зачисленным в разряд хотя и не самых почетных, но и не третьесортных гостей. Он видел их лица на своем экране и не сомневался, что это они. Но инструкция требовала подтверждения компьютера, а этот электронный болван молчал.

Два агента охраны смущенно топтались около кресел, в которых сидели Рэти и Лайт. Они ждали команды и не знали, что делать.

– Сейчас же убирайтесь! – приказала Рэти.

Они угрюмо молчали, не отрывая глаз от своих пальцев с перстнями телесвязи.

Рэти набрала очень немногим известный шифр прямого контакта с Кокером и увидела прапрадеда.

– Что случилось, Рэти? – встревоженно спросил Сэм VI.

– Ничего особенного. Хочу только сообщить тебе, что я поворачиваю домой.

– Я спрашиваю: что случилось?

– Это ты спроси не у меня, а у своего задохранителя. Два его истукана стоят около меня уже пятнадцать минут, ничего не говорят и не дают пропуска.

– Подожди минутку.

Кокер вызвал Макрожера и раздраженно спросил:

– Каких идиотов ты направил на ракету Маргарэт? Почему они ее изводят?

– Это не их вина, сэр. Какая-то нелепость, сэр… – Макрожер перешел на совсем для него необычный лепет. – Компьютер не дает подтверждения, сэр.

– Кому?

– Спутнику мисс Маргарэт, доктору Лайту.

– Он выпал из списка?

– Нет, сэр, это не могло случиться. Он есть, но… как будто его нет…

Макрожер как будто сам подавился своими последними словами, такими нелепыми они ему показались.

– Компьютер считает, что это не он? – допытывался Кокер.

– Нет, сэр, он этого не считает.

– Так какого же черта! – заорал Кокер. – Можешь ты мне сказать что-нибудь внятное, или совсем выжил из ума?!

– Видите ли, сэр… Компьютер не отрицает, что пассажир – доктор Лайт. Но окончательный ответ он дает по многим компонентам… Я у него спрашивал, в чем дело. Он говорит, что по некоторым компонентам не получается идентификации.

– Перестань дурить мне голову компонентами, идентификацией и всякой чертовщиной. Что компьютеру не нравится в докторе Лайте?

– Компьютер не может сказать, мужчина доктор Лайт или женщина…

– А что, твой компьютер собирается жениться на Лайте или выходить за него замуж? Предоставь определять этот компонент моей Рэти. Немедленно пропусти их!

– Слушаюсь, сэр. Я и сам так собирался сделать, сэр.

Кокер уже переключился на Рэти:

– Все в порядке, дорогая. Компьютеры моей охраны не могли разобраться в половом вопросе. Они чуть не приняли доктора Лайта за девочку.

Старик осклабился. Рэти расхохоталась. Лайт улыбнулся. Охранники выдали пропуск и, извинившись, убрались прочь.

– Ты – моя девочка? – все еще смеясь, спросила Рэти, прижимаясь к Лайту.

Лайт вспомнил те ласковые слова, которые подходят для такого случая, и произнес их. Потом спросил:

– Когда заканчивается сбор гостей?

– Мы – в числе последних. Привилегия близких родственников. Ну конечно! – воскликнула она вдруг, сличив проспекты, врученные ей и Лайту. – Ханжество не стареет! Я взяла с него слово, что наши комнаты будут рядом, а нас расселили на разных базах. Я – у него под боком, а ты в каком-то чертовом космотеле «два-бис». Сейчас заявлю протест,

Рэти уже стала проворачивать свое кольцо связи, но Лайт удержал ее:

– Не нужно, Рэти. Не устраивай скандала из-за пустяков. У старика свои предрассудки, прости их ему ради юбилея. Разве это помешает нам видеться? будем летать друг к другу в гости. А где этот «два-бис»?

К проспекту была приложена схематическая карта «пригородов» Кокервиля. Она напоминала старинные изображения гелиоцентрической вселенной. Роль солнца исполнял дворец Сэма VI, а на концентрических орбитах в радиусе до пятисот километров висели сотни больших и малых космотелей, космокемпингов и пять малых астероидов, заарканенных специальными экспедициями и включенных в круг владений Кокера.

Лайт внимательно изучал карту. Его «два-бис» был расположен вблизи центрального сооружения – не далее чем в ста километрах. Но Лайт искал другое. Было совершенно ясно, что источники энергии, от которых зависело существование всех этих поселений, – состав атмосферы и гравитация, освещение и температура, водопровод и канализация, связь и транспорт, – не могли быть рассредоточенными по множеству объектов. Где-то располагались главные генераторы и центральный диспетчерский пункт, контролировавший действие всех систем жизнеобеспечения.

– Что ты ищешь? – спросила Рэти.

– Знакомлюсь с дислокацией этой поднебесной империи.

– Да, дед не поскупился. Потратил, наверно, больше, чем за всю жизнь, а твой «бис» – рядышком, сможем не расставаться.

Мими, сидевший в кресле пилота, вежливо доложил:

– Причаливаем к кемпу «два-бис». Прошу доктора Лайта приготовиться к высадке.

– Я тоже выйду, посмотрю, как тебя устроили. Ты меня подождешь, – сказала она пилоту.

– Не могу, мисс. Отсчет времени веду не я. К тому же вас сюда не впустят.

Рэти задохнулась от бешенства и снова схватилась за перстень связи. Лайту пришлось сжать ее руку значительно сильней, чем полагалось влюбленному человеку. Рэти даже вскрикнула от боли.

– Пусти. У тебя железные пальцы.

– Извини. Но научись наконец не делать глупостей. Ты привлечешь к моей особе внимание всей охраны и затруднишь жизнь и мне и себе.

Рэти согласилась отложить разговор с прапрадедом до встречи с ним и пообещала:

– Я выцарапаю у него пропуск «Всюду!». И для себя и для тебя.

На этом они распрощались. Лайт выбрался из «Кенгуру», и встретившая гостя мими Джейн, мило улыбаясь и покачивая безупречными бедрами, повела его по длинному коридору, очень похожему на обычный гостиничный – с шеренгами дверей по сторонам, солнечными плафонами над головой и мягким гравитационным ковром под ногами. У двери со светящейся надписью «Лайт» Джейн остановилась, пропустила гостя вперед, потом показала ему местную, хотя и не сложную, но своеобразную автоматику, пожелала хорошо отдохнуть после перелета и напомнила, что всегда в его распоряжении.

Жилье отвели Лайту скромное – две каютки цилиндрической формы и душевая кабинка, стрелявшая ароматной водой не из рожков, а из всех пор потолка, пола и стен. Мебель была пневматическая и по желанию принимала любую форму. В стены были вмонтированы крошечный бар и миниатюрный компьютер с пультами управления и связи.

Каналов для телеобщения было три: Земля, Луна и внутренний (список абонентов прилагался). Лайт связался с Милзом только для того, чтобы сообщить о своем прибытии. У обоих не было сомнений, что каждый разговор прослушивается, и потому они ограничились общими словами приветствий и добрых пожеланий. Для набора условных сигналов к действию, о которых они договорились, еще не пришло время.

– Я хочу познакомиться с интерьером кемпа, – сказал Лайт, обращаясь к компьютеру.

– Пожалуйста, сэр, – прозвучал услужливый голос, и тут же вспыхнуло изображение помещений «два-бис».

Шесть одинаковых по архитектуре конструкций были связаны между собой лифтами и эскалаторами. В жилых помещениях размещались 5800 человек. Залы столовых и круглосуточных баров. Бассейны на разных уровнях. Комнаты игр. Картинная галерея…

Как и предполагал Лайт, никакого отсека для энергетических установок в кемпе не было.

– Откуда поступает сюда энергия? – спросил Лайт.

– Извне, – ответил компьютер. Другой информацией по этому вопросу он не располагал.

Лайту были ни к чему ни мебель, ни расписание завтраков и обедов. Он мог, не испытывая неудобства, бесконечно долго стоять на одной ноге или на пальцах руки, но обстоятельства требовали от него соблюдения декорума. Поэтому он дал команду на меблировку комнат и, вызвав Джейн, заказал еду.

Лайт занялся изучением списка своих соседей по кемпингу. Все фамилии, проплывавшие по экрану справочной службы, были широко известны. Знаменитые журналисты, адвокаты, священнослужители и особенно длинный перечень не менее знаменитых врачей и ученых. Видимо, большая часть этого кемпинга была специально отведена представителям науки.

Имя одного из них удивило Лайта. Вот уж кого он не ожидал встретить здесь, так это Хью Плайнера. Это его голограмму Минерва демонстрировала как образец редкого сочетания мощного интеллекта с эмоциями высокого альтруизма. Плайнер всюду и при любой возможности выступал против засилия роботов, против бесконтрольной автоматизации производства и сокращения рабочего времени. И на международных совещаниях, и на каждой студенческой сходке он не уставал доказывать безрассудный характер стихийного развития новейшей технологии и необходимость ввести ее в русло жесткого планирования.

Это Плайнер возглавил движение под лозунгом «Не человек для машины, а машина для человека!». Его последователи отказывались от услуг мими, врывались на территории заводов в поисках несуществующих больше рабочих мест, осаждали правительственные учреждения, требуя увеличить рабочую неделю.

Для Кокера Хью был опасным врагом. Казалось бы, именно его, должны были оставить на Земле устроители юбилея, а он оказался среди приглашенных и приглашение принял.

Лайт вызвал его по внутренней связи, они увидели друг друга и обрадовались. Когда-то они были друзьями, но никогда не были единомышленниками. Несколько встреч на симпозиумах еще в те времена, когда Лайт в них участвовал, свелись к ожесточенным перепалкам, не оставившим никаких шансов на примирение. Но здесь, в Кокервиле, они потянулись друг к другу, как потянулись бы два здоровых человека, встретившись на территории психиатрической больницы в толпе сумасшедших.

– Гарри! – с присущей ему экспансивностью воскликнул Хью. – И тебя приволокли! Или ты сам? – спросил он, помрачнев от подозрений.

– Зайди ко мне, Хью, – пригласил его Лайт. – Раз мы уж здесь, можем посидеть рядом.

Плайнер явился минут через десять – тощий, с выпученными, сверкающими глазами и двухдневной рыжей щетиной на впалых щеках.

– Ты сам? – заорал он, повторяя уже заданный вопрос.

– Я тебя не понимаю, – сказал Лайт, действительно не разобравшись в смысле вопроса.

– Я спрашиваю: ты сам сюда прилетел или тебя похитили, как и меня?

– Разве ты не получил приглашения?

– Наплевал я на приглашение этого двуногого динозавра! Велика радость! Стодвадцатилетний мешок с дерьмом еще дышит вставными легкими и шевелит своими высохшими мозгами!

Лайт был уверен, что каждое слово их разговора записывается. Не сомневался в этом и Плайнер. Но, может быть, именно поэтому он распалялся все больше и больше.

– Сто двадцать лет жадности, глупости, коварства. Есть что праздновать! Этот престарелый болван, видимо, считал, что оказывает мне честь, приглашая на свой вонючий юбилей.

– Ты ему так и ответил?

– Именно так. Не ему, конечно. Эту образину я ни разу не видел. Ответил его респектабельным холуям.

– И что произошло затем?

– Сам видишь. Заставили дыхнуть какой-то мерзости, и очнулся я здесь.

Все прояснилось. Кокер, разумеется, тут ни при чем. Он скорей всего и представления не имеет о Плайнере как ученом. Это Торн включил Хью в список. И, наверно, не он один доставлен сюда силой.

– Такое преступление мог совершить только окончательно спятивший субъект, – продолжал возмущаться Плайнер. – Но даже состояние невменяемости не поможет этому дегенерату. Я привлеку его к суду. И его, и всю его шайку. Немедленно! Как только вернусь на Землю! Я хочу послать заявления своему адвокату и в печать. Но мне не дают связаться с Землей.

Плайнер остановил взгляд на пульте связи и спросил:

– А твой узел действует? Может быть, выключили только у меня?

– Попробуй, – пригласил Лайт, уверенный, что Хью ни с кем соединять не будут и никакие его заявления до адресатов не дойдут.

Все попытки Плайнера вызвать Землю ни чему не привели. Экран имитировал помехи и показывал что угодно, кроме Земли. Плайнер разразился проклятиями; Потом вдруг спросил:

– А ты вызывал Землю?

– Да.

– И получил связь?

– Да.

– Постой… Так ты здесь добровольно?!

– Да.

– Сам, по своей воле прилетел к этой стодаадцатилетней скотине?

– А почему мне не следовало прилетать?

– Ты… ты… – Плайнер искал и не находил слов, которые передали бы всю силу его возмущения. – Ты же ученый! Хотя и с искривленными мозгами, но ученый! Как ты мог добровольно освятить своим присутствием этот космический вертеп?!

– Успокойся, Хью, присядь. Хочешь выпить?

– Не хочу успокаиваться и не хочу у тебя выпивать. Ты для меня союзник этих бандитов, похищающих людей. Меня тошнит от твоей самодовольной морды.

– Не будем ссориться, Хью. Я прошу тебя побыть со мной. Ты мне нужен.

Плайнер, уже повернувшийся было к выходу, подумал и остался.

– Давай лучше включим музыку, посидим, послушаем… – Не давая Плайнеру времени, чтобы разразиться новым залпом ругани, Лайт приложил палец к губам, призывая его к молчанию, и включил передачу недавно вошедшего в моду ансамбля «Зоофон», игравшего на голосовых связках различных животных.

На экране в клетках сидели кошки, собаки, шакалы, медведи, даже молодой лев. По специальной партитуре электронные раздражители возбуждали то одно животное, то другое, а то и всех сразу, заставляя их издавать свойственные им вопли. Юноши и девушки, также входившие в команду «Зоофона», старательно им подпевали, усиливая мяуканье, лай и рев особыми инструментами-гибридами: барабанофлейтой, фаготолитаврами и прочими. Эффект был ошеломляющим. Оглушенные слушатели начинали чувствовать себя исполнителями, становились на четвереньки, бросались друг на друга и кидались к решеткам клеток, чтобы вырвать хоть клок шерсти своих любимцев. Крупнейшие искусствоведы провозгласили «зоомузыку» новым этапом в эстетическом развитии человечества.

Из крошечного футляра, вмонтированного в браслет личной связи, Лайт извлек две едва видимые капсулы. Подойдя к Плайнеру, он одну капсулу ввел в слуховой канал правого уха, а вторую приклеил к мякоти большого пальца его левой руки.

– Вот теперь мы поговорим, не боясь, что нас услышат. Эти нашлепки, которыми я тебя вооружил, – удобный пустячок, сделанный в моей лаборатории. Благодаря им мы можем говорить в ультразвуковом диапазоне, недоступном никаким записывающим устройствам. И прошу тебя не кричать, не беситься, пока не выслушаешь меня до конца. Если же станет невмоготу и захочешь высказаться, приложи большой палец к гортани. Это очень важно. Через несколько минут ты сам поймешь, как это важно.

В глазах Плайнера, кроме удивления, читались еще недоверие и подозрительность. Но он послушно молчал.

– Ты пробовал задуматься над тем, – спросил Лайт, – почему тебя насильно привезли и терпят твои ругательства? Отвечая, не забудь приложить палец к гортани.

– Не пробовал и не буду. И над чем тут задумываться? Просто каприз выжившего из ума подонка, уверенного, что миллиарды сделали его властелином мира.

– Я ожидал от тебя большей проницательности, Хью. Если бы ты вчитался в список гостей, то фамилии приглашенных навели бы тебя на более плодотворные мысли. Кроме нас с тобой Кокер пожелал убрать с Земли еще не одну тысячу самых крупных ученых. Зачем они ему понадобились? Ведь ты знаешь, что Кокер ни к одной науке, кроме науки получения прибылей, отношения не имеет. Следовательно, кто-то помогал ему отобрать интеллектуальную элиту страны. Для чего? Чтобы ты и другие омрачили юбилей сквернословием и проклятиями по его адресу?

Плайнер отвернулся и молча смотрел на воющего шакала, исполнявшего сольную партию.

– Теперь, когда ты задумался, я объясню суть дела. Объясню не для того, чтобы удовлетворить твое любопытство, а чтобы получить помощь, в которой я нуждаюсь.

– А какая у меня гарантия, что ты сам не служишь этому золотому идолу?

– Выслушай.

Лайт раскрыл подоплеку юбилея и привел факты, подтверждавшие реальность военной провокации. По мере того как до Плайнера доходил смысл заговора, он все больше бледнел и вжимался в спинку кресла.

– Когда все было бы кончено, – заключил Лайт, – Кокеру и его сообщникам понадобились бы люди, способные построить на пепелище новую кокеровскую цивилизацию. Решили, что пригодишься и ты.

– У меня там остались дети, – неожиданно дрогнувшим голосом сказал Плайнер, и лицо его смяло страдание.

– Не только у тебя, Хью. Своих детей они привезли сюда, остальных оставили в жертву. Потому-то мы и должны действовать. Времени у нас немного. Мы должны сорвать этот каннибальский проект.

– Что мы можем сделать?

– Никто лучше тебя не знает конструкцию энергетических комплексов орбитальных баз. В свое время ты консультировал строительство силовых установок Кокервиля.

– Все расчеты и чертежи на Земле, у ДМ.

– Мне не нужны расчеты. Ты должен мне подсказать, как проникнуть в сердце комплекса, чтобы вывести его из строя.

– Это невозможно.

– Это необходимо, Хью.

– Если бы можно было взорвать его ценой своей жизни, я сделал бы это без колебаний. Но туда не проникнуть, Гарри. Даже если бы удалось перешагнуть барьеры внешней защиты и достичь горячей зоны, человек погибнет раньше, чем сможет сделать хоть один разумный жест.

– Кто и как охраняет подходы к силовому центру?

– Ни в какой охране он не нуждается. Система автономна во всех отношениях. Топливом и запасными частями обеспечена не меньше чем на сто лет.

– Где она находится? Какие к ней подходы?

– Не знаю. Мне известно только, что она занимает отдельный блок, висящий где-то на периферии этого гнусного логова. Я занимался расчетами только его начинки.

– Что тебе известно о начинке?

– Внутри блока кроме реактора и энергетической оснастки еще диспетчерская. Ее обслуживают и контролируют работу всех механизмов четыре ДМ и два мэшин-мена, способных регулировать и ремонтировать любой агрегат, в том числе и себя.

– Еще вопрос. Как ты думаешь, смог бы я нарушить запрограммированный цикл, если бы проник в диспетчерскую?

– Идиотский вопрос. Ни проникнуть внутрь, ни находиться там живому человеку невозможно. Спроси еще, как вскипятить чай, сидя на солнечной короне.

– И все-таки ты мне ответь. Нет ли там механизмов, которые могут помешать мне взять на себя управление энергетикой?

– Никогда ни о каких механизмах такого типа не слышал. Они и не могли быть предусмотрены проектом за полной ненадобностью. Я тебе еще раз говорю: вмешательство со стороны исключено.

– Хорошо. Теперь как можно детальней опиши управление гравитацией, связью, электропитанием.

– Без чертежей ты ничего не поймешь.

– Говори, я пойму и запомню.

Плайнер с недоверием посмотрел на Лайта и сначала неохотно, а потом, увлекшись, все с большей проникновенностью стал растолковывать схемы и взаимодействие отдельных узлов. Только когда он кончил свою лекцию, его снова охватили отчаяние и безнадежность.

– Зачем я все это тебе говорю? Не разумней ли будет останавливать сейчас каждого, кричать хотя бы по внутренним каналам о преступлении, которое тут готовится, бить и ломать все, что подвернется под руки.

– Глупей ничего придумать нельзя. Ты только угодишь в изолятор для психических больных. Это в лучшем случае.

– А что ты собираешься делать?

– Узнаешь позже. А пока познакомься со списком ученых, попавших сюда по своей воле или так же, как ты, и посоветуй мне, кто еще может быть полезен и заслуживает доверия.

Плайнер долго вчитывался в перечень имен, что-то вспоминал, морщился.

– Есть в нашем кемпе один сукин сын. Он мог бы тебе помочь, но ничего не скажет.

– Кто это?

– Эд Молроу. Главный архитектор Кокервиля. За деньги не только продаст душу, но еще сам запакует и доставит по адресу.

– Спасибо, Хью. Обещай мне, что ты не обратишь мое доверие во зло – ни одним словом ни с кем не поделишься.

– Обещаю, – с трудом проговорил Плайнер.

Прежде чем связаться с Эдом Молроу, Лайт справился, приехал ли он один или с семьей. Компьютер не промедлил с ответом. Как и предполагал Лайт, архитектор прибыл без сопровождающих. Это упрощало задачу.

Лайт нашел Молроу в баре, представился и сказал, что ему нужно с ним побеседовать наедине. Имя Лайта не произвело на Молроу никакого впечатления, и он согласился не сразу.

– Надеюсь, вы не собираетесь обсуждать архитектурные проекты. А для других разговоров лучшего места, чем эта стойка, не найти.

– Уверяю вас, Молроу, что разговор достаточно серьезный и вы не пожалеете о времени, которое на него потратите. А к этой стойке мы сможем вернуться в любой момент.

Молроу вертел в руках рюмку со спиртным и молча разглядывал назойливого незнакомца. Чем-то ему не нравился этот долговязый, небрежно одетый доктор Лайт, смотревший в упор светлыми немигающими глазами. Но сообразив, что в Кокервиле не может быть случайных людей без значительного веса в своей области, Молроу спросил:

– Где же предлагаете уединиться?

– Если не возражаете, в моем номере.

Молроу нехотя выбрался из-за стойки и последовал за Лайтом, не забыв прихватить с собой рюмку и бутылку.

– Я вас слушаю, но недолго, – предупредил он, усаживаясь.

Лайт в течение одной секунды проделал операцию с капсулами ультразвука и, не дав Молроу времени выразить свое возмущение, сказал:

– Только теперь мы действительно наедине. То, что я говорю, никто, кроме вас, не слышит. Захотите меня ругать, прикладывайте большой палец к гортани – тогда не услышат и вас. Вот сюда… Как вы вскоре убедитесь, эта предосторожность была не лишней.

– К чему эта комедия, черт вас возьми?! – заорал Молроу, не считая нужным пользоваться рекомендованной манипуляцией.

– У вас есть семья, мистер Молроу? Жена, дети, любимые люди?

– Как у всех нормальных людей. Все у меня есть, в том числе и отвращение ко всякого рода тайнам, секретам и прочей чертовщине.

– А если вы узнаете, что от некоторых тайн и секретов зависит, увидите ли вы своих близких или нет, вас они тоже не заинтересуют?

– Что вы имеете в виду? – с прежним подозрением, но и с пробудившейся тревогой спросил Молроу.

– Продолжение нашего разговора состоится только в том случае, если вы выполните мое требование. – Лайт указал, куда нужно прикладывать большой палец левой руки.

Молроу помотал головой, брезгливо посмотрел на кончик пальца, ничего на нем не увидел, но подпер им гортань.

– Все время держать его в таком положении необязательно. Только когда будете говорить. А теперь слушайте. Вы были главным архитектором Кокервиля. Благодаря Кокеру вы стали богатым человеком. Естественно, вы ему благодарны и преданы. И вы, вероятно, считаете, что он вас пригласил на свой юбилей из глубокого к вам уважения. А в действительности причина совсем другая.

– Какая еще? – спросил Молроу, с опозданием под нося палец к горлу.

Лайт повторил все, что уже рассказывал Плайнеру, объяснил, по какому принципу подбирались гости, и добавил:

– Вас пригласили только для того, чтобы вы создавали такие же проекты, как тот, по которому воздвигнуто это великолепное убежище для избранных. Создавали потом, когда по их планам Земля будет испепелена, а все архитектурные шедевры превратятся в руины. После этого вам поручили бы строить новые города для процветания кокеровского царства.

Молроу, как и полагалось ошарашенному человеку, изменился в лице и молчал, не находя подходящих слов. А Лайт продолжал уточнять, подбирая такие детали, которые возбудили бы нужные нейронные группы у его слушателя. Он хотел вызвать у Молроу ужас и помочь коренным эмоциям самосохранения подавить все другие: самодовольство, беспечность, честолюбие, недоверие… Нужно было расшатать привычную для Молроу систему умозаключений малого круга, связанную только с его профессиональными интересами и личным благоденствием.

– А какие у вас доказательства? – шепотом спросил Молроу, не забыв про свой палец.

– Множество. Попробуйте понять, почему ни вам, ни другим ученым не разрешили взять с собой даже жен, а в нашем же кемпе вы можете встретить мультимиллионеров, прибывших не только с детьми, но и младенцами-внуками? Очень они нужны, эти детки, для участия в юбилее?.. Другой факт. Если бы вы вздумали сейчас покинуть Кокервиль под любым предлогом, даже если бы у вас на Земле умирал ребенок, вас бы отсюда не выпустили. Можете проверить по моему узлу. Пока еще он действует, но пройдет час-другой, и всякая частная связь с Землей вообще прекратится. Вся она будет сосредоточена в руках генерала Боулза. Достаточно?

Молроу молчал долго. Крупные капли пота выступили на его высоком лбу. Он посмотрел в глаза Лайта, отвел взгляд в сторону и словно выдавил из себя вопрос:

– Что вы от меня хотите?

– Я хочу попытаться помешать злодеям. Хочу сорвать их план. Спасти многих людей, и ваших детей в том числе. Для этого мне нужна ваша помощь.

– А что я могу сделать?

– Мне нужно знать планировку главного корпуса.

Помедлив, непослушными руками Молроу на первом попавшемся экране набросал замысловатую схему.

– Вас, наверно, интересуют личные апартаменты Кокера? – спросил он.

– Интересуют, но не в первую очередь, – улыбнулся Лайт. – Если вы думаете, что моя цель – добраться до этого старого пройдохи, то вы ошибаетесь. Гораздо важнее для меня расположение энергетического корпуса и пути подхода к нему.

Молроу поднял удивленные глаза.

– Он абсолютно недоступен.

– Не имеет значения. Покажите его.

Молроу от одного из крайних отсеков отвел в сторону короткую линию, а на конце ее, как мыльный пузырь на соломинке, возник расцвеченный шарик.

– Это галерея, – объяснял Молроу, указывая на линию, – единственное звено, связывающее энергетический центр с остальными корпусами Кокервиля.

– Каково ее назначение?

– Здесь проходят волноводы, передающие все виды энергии на местные распределительные подстанции. И еще… В случае крайней необходимости через галерею можно пройти в диспетчерскую. В ней сосредоточено все управление.

– Чем?

– Этого я не знаю. Но думаю… Если вы правы и действительно готовится… Все программы и исполнительная аппаратура должны находиться там. Думаю так, потому что более подходящего, недоступного и засекреченного места в Кокервиле нет.

– А как проникают в диспетчерскую в случае крайней необходимости?

– Галерея перекрыта двумя щитами. Ни пробить, ни прожечь их невозможно. Сложнейший шифр, открывающий их, известен только Боулзу.

– И других путей нет?

– Это единственный.

– Подумайте хорошенько. Может быть, можно добраться туда через космос?

Впервые за время беседы Молроу издал хриплое подобие смеха.

– Конечно… Добраться до вентиляционных шахт, прогуляться по горячим зонам, а там уж рукой подать.

– Не смейтесь, Молроу. Покажите, где выходы в космос.

– Вы серьезно? – Молроу с вновь возникшим подозрением посмотрел на Лайта. Мелькнувшая было в самом начале их беседы мысль о том, что перед ним психически больной человек, снова появилась. Но сразу же отпала. Слишком логичным, страшным и убедительным было все, что он услышал. – Выходов несколько. Только для ремонтных бригад роботов на случай исправления повреждений обшивки… Ну, если удар метеорита или что-нибудь вроде этого.

– Где они? Покажите.

Молроу в трех местах галереи поставил крестики.

– Шифр от этих люков тоже у Боулза?

– Нет. Такая предосторожность не предусмотрена, потому что только самоубийце может прийти мысль воспользоваться этими выходами. Довольно простая система запоров, требующих только физической силы роботов. Человеку, конечно, с ними не справиться.

Лайт внимательно изучал схему, запоминая каждую деталь.

– Самый близкий к шахтам выход вот этот? – уточнил он, указывая на один из крестиков.

– Ближе нет.

– Какое расстояние от него до входа в шахту?

– Метров тридцать. Но повторяю, доктор, в самой шахте даже самый совершенный робот обречен на уничтожение, – адская температура и весь набор гибельной радиации. Выход – только для работы на поверхности.

– Это я понял, Молроу. Теперь покажите мне внутреннюю планировку помещения, ведущего из шахты в диспетчерскую.

Перестав чему бы то ни было удивляться, Молроу точными штрихами начертил лабиринт ходов.

– Вы ни черта не запомните.

– И это пусть вас не беспокоит. Теперь все ясно, можете стирать. Вы забыли про свою бутылку. Советую выпить, – уж очень плохо вы выглядите. Не знаю вашей нормы, но напоминаю: если вы опьянеете настолько, что потеряете контроль над своим языком, и вас и меня могут убрать до того, как примутся за Землю. Жизнь ваших детей теперь зависит еще от вашей выдержки, от умения молча ждать дальнейших событий.

– Вот что, доктор Лайт… Не знаю, что вы задумали и как собираетесь провернуть задуманное, но если вам удастся… Я… Можете на меня положиться во всем.

– Спасибо, Эд, вы мне очень помогли. Поверьте, что все будет хорошо.

На этом они расстались.

– Если тебе не позволят меня сопровождать, я сегодня же улетаю на Землю.

– Никуда ты не улетишь, Рэти.

– Ты сомневаешься в моем упрямстве?

Лайт подошел к ней, ласково отвел прядку волос и коснулся ее правого уха. Так же нежно взял ее за руку и пожал большой палец.

– Что ты делаешь?

– Молчи и слушай внимательно. В этих благословенных владениях твоего пра-пра прослушивается и записывается каждое слово. Но только в том случае, если слова произнесены обычным голосом. Сейчас я говорю с тобой в ультразвуковом диапазоне выше двадцати килогерц. Ты меня хорошо слышишь?

– Как всегда.

– И это только потому, что я оснастил твое прелестное ушко одной хитрой штуковиной. На вид и на ощупь она так же неприметна, как наши датчики биотоков, но обладает свойством преобразования звуковых частот. Никто, кроме тебя, сейчас не слышит меня в Кокервиле.

– Это чудесно, Гарри!

– Молчи! Ты не выслушала меня до конца. Я хочу, чтобы подслушивать не могли не только меня, но и тебя, когда я с тобой разговариваю. Поэтому, когда будешь отвечать на мои вопросы или захочешь сообщить мне нечто, не подлежащее оглашению, приложи палец к гортани… Покажи, как ты это сделаешь… Правильно. Теперь говори.

– Я люблю тебя, Гарри.

– Спасибо. Но это ты можешь говорить обычным голосом. Теперь продолжим разговор, начатый ранее. Не забудь только про палец, когда будешь возражать.

– Не забуду.

– Ты уже допустила ошибку. Точнее – мы допустили, и не одну, а две. Твоя первая реплика «как всегда» и последняя «не забуду». Они прозвучали как обычно и записаны. Причем записаны после моих объяснений, которые зафиксированы у них как длинные паузы. Теперь охранники будут ломать голову над тем, что означают твои слова и чем они были вызваны. Приложи палец и скажи, понятна ли тебе механика нашего общения.

– Ты мне надоел со своими наставлениями, – ответила Рэти, прижимая палец к горлу. – А разве полное молчание не вызовет у охраны подозрения?

– Когда мы с тобой вдвоем, не вызовет. Каждому дураку известно, что любящие друг друга люди могут довольно долго общаться, не сообщая всему миру о своих переживаниях. Выскажи еще раз нормальным голосом свои чувства ко мне и потом уж не отрывай пальца.

– Я тебя ненавижу.

– Тоже годится. Итак…

– Погоди, – прервала его Рэти. – А почему ты не держишь палец на горле?

– У меня другое, более совершенное устройство.

– А что похуже, то мне. Спасибо. Продолжай.

– Итак, я сказал, что ты никуда не улетишь. Могу объяснить почему. Тебя не выпустят.

– Меня?! – Рэти возмущенно всплеснула руками, и только гневный жест Лайта заставил ее вернуть большой палец на должное место. – Не было на свете человека, который мог бы меня куда-нибудь не пустить или откуда-нибудь не выпустить.

– На этот раз такие люди нашлись. Все обратные рейсы из Кокервиля прекращены. Ни один человек, попавший сюда, не сможет вернуться к своим пенатам, пока твой прапрадед со своей бандой не закончит задуманную операцию.

– Ты бредишь, Гарри. Через пятнадцать минут мой корабль будет готов к отлету.

– Нет.

Рэти нажала кнопку на пульте связи. Сразу же появилась спокойная физиономия мими-диспетчера.

– Слушаю вас, мисс.

– Через пятнадцать минут я вылетаю на Землю. Заправьте мой корабль и подайте к центральному причалу.

– Не могу, мисс, – не раздумывая, ответил диспетчер.

– Ты знаешь, кто я?

– Конечно, мисс Маргарэт.

– Как же ты смеешь говорить мне «не могу»?

– Все рейсы на Землю без исключения отменены до особого распоряжения.

– Кем отменены?

– Центром охраны Кокервиля.

Рэти со злостью смахнула изображение диспетчера и стала колдовать над тончайшими ободками своего перстня. Совмещение двух из них включало прямую связь с Кокером.

Лайт смотрел на нее, улыбаясь. В его памяти хранились многие ее голограммы, и он сейчас отчетливо представлял себе, что происходило под шапкой ее каштановых волос. Пелена возмущения затянула все ступени Инта. Импульсы, которые в эти мгновения разлетаются по радиусам малого круга, образуют пунктирные линии – обрывки мыслей. Рэти ищет достойный выход из нетерпимого положения. Никогда не знавшая никаких ограничений для своих желаний, легко преодолевая любые препятствия силой фамильного авторитета и несметного богатства, она воспринимала это первое столкновение с неодолимым запретом как болезненное насилие. Естественно, что ничего, кроме всепоглощающего гнева, она сейчас испытывать не могла.

Раздался голос Кокера:

– Здравствуй, крошка!

– Я хочу видеть твое лицо, пра-пра! – потребовала Рэти.

Кокер послушно включил свое изображение. Он улыбался, показывая молодые зубы.

– Почему ты такая сердитая, девочка?

– Ты еще спрашиваешь. Я не хочу больше находиться у тебя ни одной минуты.

Кокер озабоченно сморщился.

– Что случилось, детка?

– Мне нужно на Землю. Немедленно! А эти кретины из твоей охраны меня не выпускают.

Кокер поводил пальцем по верхней губе, будто разглаживая несуществующие усы, и виновато сказал:

– Это я запретил выпускать кого бы то ни было.

– Я не «кто бы то ни было»!

– Именно потому, что ты Рэти, я не могу позволить тебе находиться на Земле в ближайшие дни.

– Это значит, что я у тебя в плену?

– Девочка моя! Я у тебя в плену все время, побудь немного и ты в моем.

– Если ты меня сейчас же не выпустишь, я больше никогда не появлюсь в твоей летающей тюрьме.

– Не могу, дорогая. Даже если бы я сам хотел вы лететь, меня не выпустили бы.

– Врешь! Можешь ты мне, по крайней мере, сказать, чем вызван этот запрет?

– Ты все узнаешь дня через три и сама поймешь, как мудро я поступил, не разрешив вернуться на Землю. А пока успокойся, крошка, и развлекайся со своим спутником. Весь Кокервиль к твоим услугам.

Рэти так же резко отключилась и с незнакомым ей чувством бессилия повернулась к Лайту. Глаза ее как будто наполнились сухими слезами. Лайт предупредительно поднес палец к гортани, напоминая ей правила беседы.

– Ты оказался прав… Но если ты знал о запрете, ты должен знать и о его причине.

Пелена гнева медленно расплывалась. Вошел в строй ее немалый интеллект. Теперь она вновь стала способной думать. Она требовательно ждала ответа.

– Знаю, Рэти, и поделюсь с тобой. Но ты должна осознать, глубоко осознать, что если ты хоть одним словом обмолвишься о том, что узнаешь, я погибну. И не только я…

– Ты стал такой же занудой, как мой пращур. Мне начинает казаться, что я попала в большой сумасшедший дом.

– Ты близка к истине, Рэти.

– Говори наконец! Мне надоело зажимать пальцем горло! Все надоело! Какую треклятую тайну ты скрываешь?

– Это не моя тайна, и не я ее скрываю. Скрывает ее твой пра-пра, в чем ты только что убедилась. А кроме него знают о ней лишь несколько человек.

– А как ты о ней узнал?

– Вот это уже не имеет значения. Слушай и ни на секунду не отнимай пальца. Это на тот случай, если какое-нибудь слово вырвется у тебя непроизвольно.

Лайт медленно и внятно рассказал ей правду о юбилее. Он следил за выражением ее глаз, за тем, как менялось ее лицо, и остался доволен. Он не ошибся. Рэти не только все поняла. Достаточно выразительно проявились и охватившие ее эмоции. Конечно, прежде всего вспыхнула тревога за своего будущего ребенка, но, видимо, дошла и потрясла ее чудовищность задуманного преступления.

Когда прозвучали последние слова Лайта, оба долго молчали.

– Это правда, Гарри? – робко спросила Рэти, видимо сама понимая, что места для сомнений нет.

– Правда, дорогая. После голограмм своего пра-прадеда и Боулза, которые ты видела, эта правда не должна тебя удивлять.

– Как же ты можешь, зная все это, спокойно жить, улыбаться?

– И ты должна жить, улыбаться.

– Нет! Я выброшусь в космос.

– Ты мне нужна.

– Чтобы наш ребенок стал новым Адамом?

– Нет. Чтобы он жил как человек среди людей, на цветущей планете. Я прилетел сюда не для того, чтобы праздновать этот кровавый юбилей. Я хочу помешать им.

– Ты считаешь это возможным?

– Уверен. Но ты мне должна помочь.

– Чем угодно! Хочешь, я сама убью своего бешеного предка?

– До этого, я надеюсь, не дойдет. Такой акт все равно не остановил бы хода событий.

– Скажи, что мне делать. Я никогда так не любила тебя, Гарри, как сейчас.

– И я тебя, Рэти, очень люблю. Тем больше осторожности нам нужно на это время. Малейшее подозрение со стороны охраны может погубить нас. Мне нужно попасть в главный корпус Кокервиля.

– Это проще всего.

– И не только попасть туда на несколько минут. Мы должны заглянуть во все его уголки, даже туда, куда посторонним вход запрещен.

– Ты забываешь, что у меня пропуск «Всюду!».

– Есть места, куда даже с таким пропуском могут не допустить. Да и пропуск только у тебя, а быть там нужно и мне.

– Будем вместе. Ты сам слышал, как он сказал: «Развлекайся со своим спутником. Весь Кокервиль к вашим услугам». Весь! Пусть попробует взять свои слова обратно.

– Я тоже рассчитываю на то, что он чувствует себя виноватым перед тобой и не откажет тебе в такой просьбе. К тому же он полагает, что ты примирилась со своим пленением. Он знает, что ты никуда не денешься до конца операции и ничего никому выдать не сможешь. Потребуй от него, чтобы охрана не мешала нашему путешествию по Кокервилю. Смени гнев на милость, стань с ним особенно ласковой – старик растает и наденет намордники на своих сторожевых псов.

– Я готова висеть у него на шее. И вообще, он не посмеет отказать мне в том, что не связано с возвращением на Землю.

– Не играй слишком грубо. Резкая смена настроения тоже может насторожить. Все должно быть психологически оправдано.

– Не беспокойся. Увидишь, что во мне умерла великая актриса. На эти дни она воскреснет.

– Я тоже думаю, что ты справишься. Для начала придумай предлог для встречи с ним сегодня же.

– Предлогов сколько угодно. Но мне нужно немного времени, чтобы освоиться… То, что я услышала, не переваривается… Пойдем выпьем. Мой палец устал, – сказала она, убирая руку раньше, чем произнесла последние слова.

С тех пор, как стали прибывать гости, забот у Макрожера прибавлялось с каждым днем. Пришлось выделить специальную флотилию, чтобы следить за порядком не только в самом Кокервиле, но и в его далеких предместьях. Хотя каждый из ста двадцати тысяч приглашенных был проверен задолго до праздника, никто не мог поручиться, что среди них не затесался какой-нибудь злоумышленник или просто псих, способный выкинуть неожиданный номер, который омрачит торжество.

Тверже, чем когда-либо, придерживался сейчас Макрожер своего руководящего принципа: «Все люди, кроме босса, – подонки. Трудность лишь в том, как отличить своих подонков от чужих». Эту же истину он вдалбливал и своим подчиненным.

Многие агенты были включены в штат обслуживающего персонала под видом мими-слуг. Настоящие мэшин-мены для деликатной службы шпионажа и контрразведки, для незамедлительного пресечения возможных диверсий не годились. Эти штампованные служаки не умели притворяться, изворачиваться, устраивать провокации, а в случае необходимости бить и обезвреживать злоумышленников. Как ни старался Торн, но в этой области люди остались незаменимыми.

Тысячи скрытых телеушей, установленных всюду, денно и нощно передавали компьютерам охраны потоки информации. Фиксировались малейшие нарушения того свода правил, который был установлен на время праздника. Поступали сигналы о ракетах, сбившихся с курса, о пьяных, валявшихся в неположенных местах, об оргиях, которые устраивали наркоманы. Но с такими пустяками легко справлялись местные пикеты. Не это волновало Макрожера. Он ждал сведений о подозрительных свиданиях, переговорах, недомолвках или намеках, которые были куда важнее, чем семейный скандал в спальне какого-то миллиардера.

Но компьютеры были не в силах разобраться в километрах ежечасно поступавших записей. Эти хваленые ДМ никак не могли отличить обычную болтовню от подозрительных разговоров. Они никак не могли понять, что такое «подозрительный». Приходилось самим ковыряться в словесном хламе, сосредоточив внимание на тех гостях, которые с самого начала были взяты под особое наблюдение.

Среди них были и такие, как этот горлодер Плайнер, не стеснявшийся поносить самого босса при каждом удобном случае. И он был не один. Зачем-то этих умников доставили в Кокервиль вопреки их воле. И заткнуть им глотки запретил Торн. «Пусть вопят, – сказал он. – Такие не опасны».

Но когда Плайнер снюхался с любовником праправнучки босса, доктором Лайтом, Макрожер встревожился не на шутку. Записи разговоров Лайта с Плайнером, с Рэти, с почтенным архитектором Молроу были весьма странными. Они состояли из обрывочных, не связанных между собой фраз и бесконечных пауз. Тишина, которая наступала во время общения Лайта со своими собеседниками, обрывалась неожиданно. Странно звучали отдельные реплики Рэти и Молроу, как будто вызванные словами Лайта, но никаких его высказываний на пленке не было. Впечатление складывалось такое, будто сам Лайт объяснялся знаками. Зачем?

Естественно было предположить, что при встрече Лайта с праправнучкой Кокера им не до разговоров. Но чуткие микрофоны не фиксировали и звуков, хорошо знакомых Макрожеру по записям, сделанным в других помещениях, где встречались мужчины с женщинами.

Это тягостное, непостижимое молчание раздражало Макрожера еще и потому, что с Лайтом был связан тот единственный случай, когда компьютер усомнился в полной идентичности гостя. Ведь подтверждение его личности он так и не дал. Если бы не личное распоряжение босса, этого молчальника уже тогда вернули бы на Землю.

На всякий случай Макрожер установил за Лайтом и Рэти усиленное наблюдение. Хотя ничего существенного пока замечено не было, от недоверия к ним Макрожер не избавился. Эта неистовая праправнучка босса и без того приводила охрану в отчаяние. Она получила пропуск «Всюду!», обзавелась личной прогулочной яхтой и носилась по трассам космического города, не признавая никаких запретов и правил безопасности. Хорошо зная ее похождения на Земле, Макрожер ждал от нее любой пакости и в Кокервиле. А тут еще эти пленки… Макрожер распорядился представить ему запись своего старого разговора с компьютером и снова его прослушал.

Макрожер вспомнил, как на этом месте он сам чуть не проглотил язык, решив, что компьютер свихнулся и пора его убрать. Но тут как раз позвонил босс и состоялся неприятный разговор, после которого «нечеловек» оказался в Кокервиле.

Макрожер не раз наблюдал по экрану за передвижениями Лайта, за тем, как он ходит, ест, пьет, разговаривает, и окончательно убедился, что компьютер потерял способность верно оценивать то, что видел. Если бы он утверждал, что под видом Лайта скрывается чужак, можно было предпринять следствие и установить личность злоумышленника. Но искать «нечеловека», который «не мужчина и не женщина», – лучше уж прямо попроситься в сумасшедший дом. Компьютер заменили другим, но неприятный осадок остался.

Но вот эти разговоры… О чем они сигнализируют? Девчонка твердит о своей любви, значит, никаких сомнений насчет его пола быть не может. Плайнер беседует с ним как со старым знакомым, следовательно, он действительно ученый и именно тот, которого зовут Гарри Лайт. Но почему он так подолгу молчит? Может быть, характер такой? А ты сам, Макрожер, разве не стараешься поменьше говорить и побольше слушать? Да, но он странно молчит – молчит так, как будто другие его слышат, а микрофоны пасуют. Но ведь так разговаривать невозможно. Да и ничего угрожающего порядкам Кокервиля за этой странностью нет. Стоит ли тревожиться из-за пустяков?

На всякий случай при очередном докладе Кокеру Макрожер снова заикнулся о Лайте.

– Что еще?! – грозно оскалился босс.

– Странные записи, – без обычной уверенности промямлил он. – Когда они с мисс Маргарэт вместе, очень тихо, они ни о чем не разговаривают… Вернее, только отдельные слова мисс…

Тут Кокер пришел в такую ярость, какой Макрожеру видеть не приходилось. Сэм VI стучал кулаками по мягким подлокотникам своего синего кресла, топал ногами и кричал, пуская пузыри.

– Опять ты хочешь поссорить меня с Рэти, болван! Экое открытие сделал – молчат, когда вместе! И кто тебе позволил подслушивать их? – Кокер еще был под впечатлением недавней ссоры с Рэти, когда пришлось отказать ей в полете на Землю, и больше всего боялся снова навлечь на себя ее гнев. – Я запрещаю тебе вмешиваться в личную жизнь Рэти! Никакой слежки! Пусть говорят о чем хотят и ездят куда захотят. Еще раз станешь мне докучать бреднями о ней и ее любовнике, уберешься к чертям.

Приказание босса пришлось выполнить. Прослушивание апартаментов Рэти прекратилось. Правда, этого не знали ни она, ни Лайт, и ей по-прежнему приходилось, разговаривая, держать палец у гортани.

Но чутье старого охранника подсказывало Макрожеру, что совсем выпускать Лайта из виду нельзя. Вместо мими Джейн он направил в кемп «два-бис» в качестве мими-мужчины одного из самых опытных агентов со стандартной кличкой Дик. Он должен был незаметно, но неусыпно наблюдать за поведением Лайта.

По всем габаритам и внешним данным псевдо-Дик соответствовал стандартам мими. Он не обладал их памятью, отставал в сообразительности и быстроте исполнения приказов, но зато видел человека насквозь, умел прикинуться кем угодно, а главное – мог ясно и толково излагать в ежедневных донесениях свои наблюдения и давать оценку словам и действиям подозреваемого.

Лайт удивился, увидев вместо Джейн живого человека, загримированного под мэшин-мена.

– Ты кто такой? – спросил он.

– Мими Дик. В вашем распоряжении, сэр.

Лайт на расстоянии ощущал живое тепло и специфический запах потовых желез. Видимо, Макрожер решил в буквальном смысле слова не спускать с него глаз. Можно было, конечно, отказаться от услуг мнимого мими и выгнать его вон. Но он все равно будет вертеться где-нибудь поблизости и следить за каждым шагом.

– Очень хорошо, Дик, – сказал Лайт. – Я полежу, а ты почитай мне библию. (Обязательный экземпляр Священного писания находился в каждом жилом помещении для гостей Кокервиля.)

Лайт улегся и выжидающе взглянул на «Дика». Тот взял книгу и начал читать.

– Громче! – потребовал Лайт.

«Дик» столбом стоял посреди комнаты и читал. Лайт внимательно слушал. В конце первого часа голос «Дика» стал сдавать. Он начал было переминаться с ноги на ногу.

– Это еще что?! – грозно удивился Лайт. – С каких пор голосовой аппарат мими стал таким слабым? Какой-то просчет допущен и в твоем механизме равновесия.

– Никак нет, сэр.

– Продолжай!

Прошел второй час. За ним – третий. Лайт видел, как мелкая дрожь трясет коленки и руки «Дика». На его лбу сквозь слой грима выступили капли пота. Лайт делал вид, что засыпает, но как только «Дик» хотел воспользоваться удобным мгновением, чтобы переменить позу или откашляться, Лайт открывал глаза и покрикивал:

– Плохо слышу. Громче!

Иногда Лайт протягивал руку к стоявшему на столе подносу и делал глоток из бокала. При этом он с удовлетворением ловил жадный взгляд, которым «Дик» сопровождал желанную влагу.

Он был очень стойким и натренированным парнем, этот агент Макрожера, и держался до последней возможности. Грохнулся он неожиданно, упал навзничь как подкошенный. Лайт встал, посмотрел в очумелые глаза и брезгливо сказал, обращаясь к своему компьютеру:

– Черт знает какую скверную продукцию стала выпускать «Мэшин-мен компани». Пусть немедленно уберут этот бракованный экземпляр мими.

Тотчас же появился настоящий мэшин-мен, который взвалил на спину безжизненное тело «Дика» и вынес его.

Выслушав рапорт своего сотрудника, Макрожер обрызгал его слюной ярости.

– Идиот! Не мог справиться с чтением.

– Четыре часа, сэр! Четыре часа, не сдвигаясь с места, стоя держал тяжелую книгу и читал. Такой пытки никто не выдержит.

– Пытки… Ты библию читал, святую книгу! А говоришь о пытке. Кретин!

– Это он нарочно, сэр. Ей-богу, нарочно, чтобы испытать…

Эта же мысль пришла в голову и самому Макрожеру. Вряд ли чтение было подсказано религиозными чувствами Лайта. Но как он догадался, что Дик не настоящий?

– Может быть, ты вел себя как дурак – почесывался, чихал?

– Никак нет, сэр. Был в полной форме. Точно как на тренажере.

– Как же он додумался, что ты никакой не Дик?

– Понятия не имею, сэр. Но, пожалуйста, больше к нему не посылайте.

Макрожер и сам понимал, что Лайт так же легко разоблачит любого другого агента. Придется наблюдать издали в обычном порядке. На всякий случай он решил посоветоваться с генералом Боулзом – изложил ему все факты, начиная с незаконченной проверки личности Лайта и кончая инцидентом с неудачливым «Диком».

Боулз хмуро выслушал и спросил:

– Все?

– Так точно, сэр. Очень подозрительная фигура. Вы только не говорите о моих сомнениях боссу. Мне и так от него влетело.

– Запомни, Мак, – сказал Боулз. – В Кокервиле сейчас как в ноевом ковчеге – всякой твари по паре. И подозрительных среди них немало. Если за каждым гоняться, и времени не хватит, и дела поважней упустишь. Пока они здесь, под боком и под присмотром, бояться нечего. Ведь оружия ни у кого нет?

– Исключено, сэр!

– А разговоры не страшны. Пусть развлекаются как могут. Главное – никаких сношений с Землей. Ни одна душа не должна удрать отсюда, пока не кончится праздник. Ни одна!

– И это исключено, сэр.

– А когда юбилей подойдет к концу, возникнут другие задачи. Тогда и получишь новые инструкции, Все!

После этого разговора Макрожер успокоился и перестал тревожиться по поводу странностей, окружавших доктора Лайта,

Для местных перелетов гости пользовались разветвленной сетью маршрутных катеров. Только в распоряжение Рэти была предоставлена персональная яхта с выведенной на борту надписью «Маргарэт». Ею и воспользовался Лайт для посещения дворца юбиляра. Они устроились в уютном салоне, прозрачные стены которого позволяли любоваться и привычными красотами космоса, и причудливой архитектурой отелей, понастроенных к юбилейной дате.

Фантазия зодчих придала этим убежищам «элиты» разнообразные формы. Среди них можно было увидеть и строго геометрические фигуры, и вычурные подобия древней готики. По-разному освещенные, безостановочно кружившие по заданным орбитам, они олицетворяли все достижения человеческого гения – его могущество и дерзость. Все знания, которые одно поколение передавало другому, все плоды титанического труда величайших ученых и несметных армий рабочих были сконцентрированы в этом космическом городе, созданном только для того, чтобы обезопасить сотню тысяч, когда будут погибать миллиарды…

Эта мысль не оставляла Лайта, пока Рэти, взявшая на себя роль гида, объясняла ему, какое здание для чего предназначено и кто где поселился. Помогал ей справочный компьютер яхты. Она была нежна, тесно прижималась к Лайту, и он не забывал ласково ерошить ее шелковистые волосы.

– Красиво, Гарри! – восклицала Рэти, указывая на очередную достопримечательность. – Все это, конечно, очень глупо и подло, но ты должен признать, что красиво.

Лайт понимал, что такое зрелище должно вызывать эмоцию, которая выражается словом «красиво», но найти ее у себя он и не пытался. Его мысли-чувства были очень далеки от эстетических оценок.

– Красиво, милая, очень красиво, – соглашался он.

Его сейчас интересовал только центр Кокервиля. Он не мог терять времени на туристические путешествия и сказал Рэти, что устал от обилия впечатлений. Она приказала мими-пилоту взять курс на резиденцию своего прапрадеда.

– Приставать к причалу сразу не будем, – добавил Лайт. – Совершим облет.

Громада обиталища Сэма VI выглядела беспорядочным скоплением цилиндров и кубов, соединенных длинными, узкими переходами. Сторожевой катер стал приближаться к ним для проверки, но издали разглядел название яхты и отвалил.

– Убавь скорость и облетай каждый отсек отдельно, – скомандовал Лайт.

Он узнавал помещения, которые обрисовал ему Молроу, но энергетического блока еще не видел. Только резкий поворот яхты на юг открыл перед ними маячивший в стороне, жарко плавившийся под солнцем огромный шар. С одной стороны его как бы привязывал к главному корпусу короткий коридор квадратного сечения, а с противоположной он был открыт в космос. Выпяченными губами торчали массивные щиты, ограждавшие зев вентиляционной шахты. Шар появился только на мгновение. Следующий крутой поворот яхты убрал его из поля зрения.

– Почему ты свернул? – спросил Лайт. – Подойди поближе к этому отсеку.

– Не могу, – ответил мими-пилот. – Здесь начинается зона запрета.

– Для меня таких зон нет! – повысила голос Рэти.

– Это запрет для всего живого – зона смертельной радиации.

– Он прав, Рэти, Направляемся к причалу.

Лишь очень немногим гостям было позволено навестить личные покои Кокера, чтобы поздравить юбиляра. Для остальных намечался грандиозный телеприем, на котором смогут присутствовать и пожать руку Сэма VI все сто двадцать тысяч. Помещения дворца были празднично переоборудованы, чтобы избранные из избранных не скучали.

Бесшумные лифты и эскалаторы доставляли Рэти и Лайта в просторные залы, украшенные уникальными творениями искусства. Здесь круглые сутки можно было есть, пить, танцевать, играть в любую из придуманных людьми игр. Рэти заставила Лайта искупаться в искусственных волнах бассейна, поваляться на золотом пляже, поискать «дары Нептуна»…

Лайт подозревал, что здесь за ним непрерывно следят не только телеуши, но и телеглаза Макрожера.

Он вел себя, как должен вести человек, впервые попавший в мир сказочных чудес, – рассматривал, удивлялся, восторгался. Это было несложно. Он помнил, какое выражение лица и какие жесты выражают ту или другую эмоцию. Рэти дурачилась и чувствовала себя счастливой, что доставило удовольствие Гарри. Она словно забыла или не хотела вспоминать о том страшном, что привело их сюда. Об этом напомнил Лайт:

– Тебе нужно навестить хозяина.

– Мы пойдем вместе. Пусть он познакомится с отцом моего ребенка.

– Ни к чему это. Не время. Тебе он будет рад. И пусть подтвердит, что здесь мы вольны ходить куда вздумаем.

После долгого колебания Рэти соединилась с Кокером и, увидев его на экране, приветливо взмахнула рукой:

– Я иду к тебе.

– Все двери открыты, девочка.

Это означало, что электронные сторожевые посты, преграждавшие путь в личные комнаты Кокера, предупреждены и Рэти никто не задержит.

– Я ненадолго, Гарри, и сама найду тебя. Потом осмотрим все, что захочешь.

Лайт знал, что они, возможно, расстаются навсегда. Рэти будет очень огорчена, когда узнает, что он даже не счел нужным с ней попрощаться. Он мог бы это сделать, если бы не предвидел бурного объяснения и связанной с этим потери времени. А терять нельзя было ни минуты. Он согласно кивнул и отпустил ее.

Рэти попала в кабинет, где она еще ни разу не была. Кроме прапрадеда она застала здесь еще Боулза и каких-то других, незнакомых ей генералов. Они расположились около гигантского изображения планеты, медленно вращавшейся на невидимой оси. У каждого были браслеты-компьютеры с узлами связи. Они углубились в какие-то расчеты и не обратили на Рэти никакого внимания.

Боулз, разумеется, предложил бы Кокеру встретить свою любимицу в какой-нибудь другой комнате, если бы не был уверен, что даже малейшая утечка информации из Кокервиля невозможна. История отсчитывала часы последних суток перед «Прополкой». Ничто уже не могло повернуть время вспять.

Кокеру надоело сидеть с генералами, занимавшимися нудным и не совсем понятным делом. Поэтому он бурно обрадовался, увидев единственное живое существо, вызывавшее у него давным-давно забытое – нежность и привязанность. Он горячо обнял Рэти, расцеловал, расспросил, всем ли она довольна. Она рассеянно отвечала на его вопросы, не отрывая глаз от вращающейся Земли. При виде этих людей в генеральских мундирах ей вспомнилось все, что рассказывал Гарри. Она и тогда не сомневалась, что он говорит правду, но только сейчас ощутила всю реальность этой правды, весь ужас того, что готовится в этом кабинете.

– Что они делают? – с трудом изобразив праздное любопытство, спросила она.

– Забавляются, – рассмеялся Кокер. – Играют. Ты думаешь, только дети играют? Взрослые тоже не прочь, особенно военные.

– Как называется эта игра?

– Обыкновенная детская игра в войну. Кто кого… Они нас, или мы их.

– Кто они?

– Все… Не обращай внимания, крошка. Пойдем – я покажу тебе, какие красивые вещи привезли мне в подарок. – Кокер увел Рэти в другую комнату.

Рэти помнила роль, которую обещала играть, мобилизовала все свое обаяние и очаровала старика. Как бы между прочим она попросила приказать «этому противному Макрожеру» не мешать ей и Гарри осматривать дворец. Просьба была выполнена тут же, при ней.

А генералы были заняты очень серьезным делом. Им было известно, что стараниями Всемирного Комитета Бдительности все правительства предупреждены о возможности внезапной ракетной атаки. Это обстоятельство заставило спешно внести некоторые изменения в первоначальную программу. Впрочем, изменения не очень значительные. Генералы были уверены, что основа стратегического плана столь хитроумна, что противник все равно будет захвачен врасплох.

Освободившись от Рэти, Лайт с тем же беззаботным видом продолжал обходить и объезжать на эскалаторах все более отдаленные от центра участки Кокервиля. Он уже отлично ориентировался в лабиринте переходных галерей, связывавших разные отсеки, и мог бы прямо направиться к цели. Но он все еще опасался слишком прямолинейными действиями вызвать подозрение охраны. Нужно было неторопливо продолжать экскурсию и словно случайно попасть в тот коридор, который вел в энергоцентр и где находились аварийные выходы в космос.

Тревожный сигнал заставил Макрожера взглянуть на редко оживавший экран шлюзовой службы. По узкому коридору, предназначенному только для экстренного выхода аварийных команд роботов, шел человек. Прямо перед его глазами ярко вспыхивали предупреждающие надписи: «Вход запрещен!», «За дверью – смерть!». Но человек продолжал идти, словно был слепым или неграмотным.

Хотя в этот отдаленный, тщательно закамуфлированный переход никто никогда не проникал, Макрожер не очень обеспокоился. Наверно, решил он, кто-нибудь из гостей напился как верблюд и прет, ничего не соображая. Сейчас уткнется в стальной щит и повернет обратно. На всякий случай Макрожер подал голос:

– Вы не туда попали, сэр. Впереди вас ничего хорошего не ждет.

Но тот, кто шел, видимо, был и глухим. Он не обратил на предупреждение Макрожера никакого внимания и направился к одному из выходных люков.

Макрожер приблизил его изображение и узнал того самого Лайта, дружка праправнучки босса, который не раз причинял головную боль начальнику охраны. «Было бы неплохо, если бы ты провалился в космос», – подумал Макрожер и даже обрадовался распоряжению Кокера: «Не смей мешать Рэти и ее другу ходить где угодно».

Лайт подошел к овальной двери, окрашенной в оранжевый цвет, и без труда справился с системой затворов, описанной Молроу. Массивная плита повернулась на центральной оси и открыла вход в шлюзовую камеру.

В душе Макрожера боролись противоречивые чувства: искреннее желание избавиться от этого подозрительного гостя и страх перед неизбежным гневом Рэти, которая может навлечь на него громы и молнии самого Кокера. Конечно, никому не запрещалось кончать жизнь самоубийством, но нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь исчез без ведома охраны. «Решил прогуляться по свежему воздуху. Сейчас влезет в камеру, убедится, что никаких скафандров там нет, и уберется», – успокоил себя Макрожер. Его только поразила та легкость, с какой Лайт повернул тяжеленные рукояти затвора.

Внутренняя дверь закрылась за Лайтом. Телеглаз перенес на экран шлюзовую камеру. К удивлению Макрожера Лайт не стал искать скафандра, даже не огляделся по сторонам и шагнул к выходному люку. Макрожер будто сам почувствовал ледяное дыхание забортной бездны и окоченел то ли от холода, то ли от изумления. «Если он так же легко справится с этими затворами, я даже при желании уже ничего сделать не смогу. Спасти его будет поздно. Он сошел с ума, – решил Макрожер. – Уж в этом никто меня обвинить не сможет. Нужно только перехватить то, что от него останется».

Лайт уверенно открыл наружный люк и решительно шагнул в космос.

«Человек за бортом! – просигнализировал Макрожер ближайшим патрульным катерам. – Выловить труп и доставить ко мне!»

То, что произошло затем, Макрожер увидел по трансляции с катера, подоспевшего к месту происшествия. Человек без скафандра, без шлема, даже без перчаток остался живым. Почему-то Макрожера особенно ошеломили голые руки Лайта, которыми он держался за металлическую скобу – одну из многих скоб, закрепленных на внешней обшивке энергетического корпуса. За них должны были цепляться роботы, ползая по наружным стенам.

Но даже роботов, снаряжаемых для выхода в космос, облачали в герметические чехлы, предохранявшие их электронные органы. А Лайт, судя по всему, чувствовал себя, как альпинист на небольшой высоте. Он спокойно подтягивался, перебирал руками, используя скобы как ступеньки лестницы, и без передышки продвигался к радиоактивной зоне реактора.

– Что делать, шеф? – уже не в первый раз вопрошал командир катера Дин Шпенинг, не менее Макрожера пораженный невиданным и неслыханным зрелищем. На его лице было дурацкое выражение человека, не верящего своим глазам.

Макрожер молчал. Он старался выглядеть умнее Дина, чтобы подчиненный не усомнился в самообладании и сообразительности своего начальника, но сказать не мог ни слова.

«Он не мужчина и не женщина», – вспомнился ответ компьютера. Не мужчина и не женщина… Кто же он? Не человек. А как же Рэти и все остальное? Ведь для всех он человек. И как может человек не быть человеком? Но почему он не превратился в ледышку, не задохнулся и ползает по корпусу, как муха по стеклу?

Макрожер смотрел на Лайта, ярко освещенного прожектором патрульного катера, и чувствовал, что еще немного и он сам начнет карабкаться по стене своего кабинета. Что делать? Доложить генералу? Но тот свернет Макрожеру шею за то, что он допустил такое безобразие. Макрожер вспомнил глаза Боулза, когда тот напоминал об особых правилах, введенных на время юбилея. «Ни одна душа не должна выскользнуть отсюда или проникнуть сюда!» – повторял генерал по нескольку раз. «Этот пристрелит меня без долгих разговоров, – подумал Макрожер. – Но ведь он говорил о душах. А какая душа у этого нечеловека? Нет такой души, которая могла бы обходиться без воздуха и тепла… Куда он лезет? Прямо в пекло».

Макрожер не возражал бы против того, чтобы Лайт поскорее сгинул в адской печи реактора, чтобы он исчез без следа. Но на экране все еще торчала ставшая совсем идиотской физиономия Дина Шпенинга, вопросительно смотревшего на своего шефа. «Если бы я не вызвал этого дурака, – сокрушался Макрожер, – никто ничего не узнал бы. А теперь он раззвонит по всему Кокервилю, и все узнают, что на глазах Макрожера человек гулял в космосе, ползал по обшивке энергокорпуса, а начальник охраны никаких мер не принял».

– Какого черта ты смотришь? – заорал Макрожер. – Сними этого болвана!

– Есть снять болвана, сэр, – автоматически отрапортовал Дин. Но это вовсе не значило, что он уже сообразил, как именно будет выполнять необычное приказание.

Катер, шедший параллельным курсом, развернулся и приблизился к стенке отсека, насколько это позволяли правила безопасности.

– Эгей! На стенке! – крикнул Дин, забыв, что ни один звук его голоса не долетит до ушей человека, взбиравшегося все выше и выше

– Чего ты горланишь, идиот! – возмутился Макрожер. Он уже вошел в роль руководителя операции и сварливым голосом поторапливал подчиненного. – Пусти-ка дымок у него перед носом. Быстрее! Шевели мозгами и руками, Дин. Взять его нужно таким, как он есть, – живым.

Как ни странно было называть живым существо, которому не нужен воздух и не страшен любой холод, Макрожер уже свыкся с фактом и теперь думал только об одном – как самому выкрутиться из этого невероятного происшествия.

Из бортового орудия катера вырвалась сигнальная ракета. Она ударилась о стенку точно над головой Лайта. Облачко зеленого дыма заклубилось перед его глазами и тут же рассеялось. Даже не повернув головы в сторону катера, Лайт ухватился за следующую скобу и еще на ступеньку приблизился к вентиляционной шахте.

– Приготовься к выходу! – приказал Макрожер.

– Есть приготовиться к выходу, – не совсем бодро повторил Дин и добавил: – А как его брать? Стрелять боевыми можно?

– Тебе бы только стрелять, – язвительно ответил Макрожер, раздумывая над теми же вопросами. – Захвати с собой усыпляющее и абордажный крюк.

До зоны, куда Дин не сунется даже в своем скафандре, оставалось не больше десяти метров. Вряд ли Дин успеет выбраться, нагнать это чудовище, окутать его усыпляющим газом и подцепить крюком. Одно из двух – либо Лайт доберется до шахты и распадется там на составные части, либо, усыпленный, сорвется и полетит рядом. Оба варианта устраивали Макрожера. Никто не сможет упрекнуть его в недостаточной распорядительности или в том, что единственная «душа», покинувшая Кокервиль, уцелела. Если же Дину удастся схватить Лайта, и в этом случае заслуга Макрожера будет очевидной.

Дин успел выбраться вовремя. Он оставил катер на своего помощника и, уверенно маневрируя карманным движком, приблизился к Лайту. Он даже ухватился за скобу, с которой только что поднялась нога беглеца, и, не дав ей укрепиться на следующей ступени, подергал за каблук ботинка. Но в то же мгновение сильный удар этого каблука по голове Дина отбросил его в сторону и заставил сделать двойное сальто.

Макрожер услыхал, как Дин грязно выругался. Обретя устойчивость, он направил на Лайта дуло газового пистолета и выпустил такую дозу усыпляющего, которая уложила бы на сутки целую колонну демонстрантов. Но Лайт в прежнем темпе продолжал преодолевать последние метры.

– Я стреляю боевыми, шеф! – яростно доложил Дин.

– По ногам и рукам, – разрешил Макрожер. Огненные стрелы лучевых зарядов пронизали Лайта.

Макрожер мог поклясться, что промаха не было. Видны были даже дымки в точках попадания. Но Лайт только чуть изменил позу, как-то сгорбился, спрятав голову за приподнятыми плечами, и сделал решительный рывок вверх.

– Сдерни его, Дин! – завопил Макрожер.

Из правого рукава скафандра Дин вытолкнул гибкую телескопическую штангу с универсальным захватом, прицелился, и абордажный крюк надежно ухватился за плечо Лайта.

– Теперь, гад, не уйдешь! – услышал Макрожер торжествующий голос рассвирепевшего Дина.

Но он не успел закончить фразу, как Лайт протянул руку, как клещами зажал конец штанги, снял с плеча захват, просунул его сквозь скобу и завязал узлом. Теперь уже Дин мотался на своем крюке, как рыба на крючке.

Лайт сделал последний шаг и скрылся за щитом, ограждавшим вход в шахту.

– Оставь крюк! Назад на катер! – подсказывал и без того очевидные действия Макрожер. Он хорошо представлял себе состояние Дина и боялся, не потерял ли тот остатки своего рассудка.

В таком положении гораздо труднее было не спятить и примириться как с чем-то естественным, что человек голыми руками связывает, как веревку, штангу из прочнейшего сплава и после всего добровольно ныряет в преисподнюю.

Дин освободился от абордажного крюка и вернулся на катер. Когда он снова появился на экране, Макрожер едва узнал его, – таким измученным и постаревшим казалось его лицо.

– Ты сделал все, что мог, – успокоил его начальник. – Возвращайся в свою зону.

Теперь предстояло самое неприятное – докладывать Кокеру. Больше тянуть было нельзя. Макрожер подал сигнал экстренной связи и увидел обоих – и босса, и Боулза. Похоже было, что последние сутки они не расставались.

– Что случилось, Мак? – спросил Боулз.

– Чрезвычайное происшествие, сэр. Разрешите показать запись.

Грозно нахмурившись, генерал кивнул. Макрожер включил пленку, запечатлевшую все, что он сам видел с того момента, когда засветился экран шлюзовой службы.

– Кто это? – спросил Боулз, когда увидел Лайта, открывавшего внутренний люк.

– Доктор Лайт, гость номер…

– Это друг моей Рэти, – прервал его Кокер. – Не смей его трогать, Мак!

– Я и не смел, – обрадовался неожиданной поддержке Макрожер.

Когда Лайт выбрался в космос и пошла запись с катера, наступила предгрозовая тишина. Сальто, которое проделал Дин после удара каблуком, заставило Кокера хихикнуть:

– Забавно, черт возьми!

Макрожер и Боулз молчали. Наконец Лайт проделал свой номер со штангой и исчез в вентиляционной шахте.

– Куда он девался? – спросил Кокер, как ребенок, жалеющий, что оборвалось увлекательное зрелище.

Ему не ответили. Боулз исподлобья взглянул на Макрожера, и у того затряслись коленки.

– Все, что имеешь о Лайте, на экран! – приказал Боулз.

Заскользили строки краткой биографии Лайта. Прозвучал разговор между компьютером и Макрожером, Рэти и Кокером во время проверки Лайта на корабле. Боулз дважды пожелал послушать беседы между Лайтом, Рэти, Плайнером и Молроу.

– Все, – сказал Макрожер.

– Твоя Рэти замешана в заговоре, Сэм, – тихо, но твердо сказал Боулз.

Кокер посмеялся, потом вгляделся в лицо генерала и рассердился:

– Ты взбесился, Том! В каком заговоре?

Не знаю еще, в каком, но ее связь с этим Лайтом, который не мужчина и не женщина, неопровержимый факт.

– Не смей так говорить о Рэти! – взвизгнул Кокер. – Она не мужчина, а женщина.

– Мак! – Боулз опять повернулся к Макрожеру. – В справке о Лайте отмечено, что когда-то у него работал Торн. Разыщи его, и пусть сейчас же явится сюда.

– Слушаюсь, сэр.

– Весь материал о происшествии остается здесь, и никому ни слова. Дину Шпенингу заткни рот любым способом. Удвой охрану. Каждый шаг и каждое слово всех, с кем имел контакт этот… – Боулз тщетно искал подходящее определение и выбрал не самое удачное, – самоубийца, вносить в особую сводку. Сейчас я тебя выключу, и не суйся к нам без срочной необходимости.

– Слушаюсь, сэр, – еще раз сказал Макрожер, с радостью убедившись, что он освобожден от дальнейшего обсуждения этой умопомрачительной истории. Даже спесивый генерал, разговаривающий так, будто он хозяин Кокервиля, видимо, здорово ошарашен, если не заметил просчетов службы охраны и не намылил шею ее начальнику.

Оставшись вдвоем, Кокер и Боулз непривычно долго молчали. Сэм VI сидел, часто моргая, и старался вспомнить, откуда появилось неприятное чувство тревоги.

Все, что десять минут назад показывал Макрожер, перемешалось у него в голове. Какой-то чудак в космосе, Рэти, Молроу, стрельба из патрульного катера, поединок на стенке…

– Забавный фильм, Том, – сказал он, улыбнувшись.

– Это не фильм, Сэм, – со злостью откликнулся Боулз, останавливаясь около его кресла. Он всегда так делал, когда хотел, чтобы его слова влезли в эту старую башку, – говорил с близкого расстояния, глядя в упор. – Это все случилось у нас в Кокервиле. Среди нас – шпионы.

– Шпионы? – оторопело повторил Кокер.

– Да! Самые ловкие и наглые шпионы, с какими мне еще не приходилось иметь дело… Но зачем он полез туда?

– Кто куда полез, Том?

– Тот, кто называл себя Лайтом. Любовник твоей Рэти. Погиб в шахте реактора.

– Бедная девочка, – прошептал Кокер. В кабинет вошел разъяренный Торн.

– Макрожер совсем рехнулся, – сообщил он, – Пока я добирался сюда, трижды сверяли мой голос и запах.

– И правильно делали, – без улыбки отметил Боулз. – Садись и расскажи все, что знаешь о докторе Гарри Лайте.

– При чем тут Лайт?

– Узнаешь. Мы слушаем.

Торн шутливо обрисовал юношеские мечты Лайта, охарактеризовал, как совершенно бесперспективную, его работу над чевом, а свой разрыв с ним изобразил как уход от утопических и бесплодных занятий к целеустремленной и плодотворной деятельности.

– Какие у него политические взгляды? – спросил Боулз.

– Никаких! Гарри всегда с отвращением относился ко всякой политике. Он считает, что все социальные и политические проблемы отпадут, когда будет создан новый тип человека – Человека Величественного.

– Ты знал, что он в списке гостей?

– Конечно! Имена всех ученых проходили через меня. И если бы Лайта не включили как близкого друга Рэти, я внес бы его в свой список. Он очень талантлив.

– Вот видишь, Том! – обрадовался Кокер. – А ты наговорил на него…

Боулз включил пленку Макрожера и сказал Торну:

– Смотри, Дэви, смотри внимательней.

По мере того как разворачивались события в космосе, Торн все больше становился похожим на олицетворенное изумление. Он подался вперед, словно хотел прикоснуться к висевшему рядом, почти осязаемому изображению Лайта.

– Я ничего не понимаю, – сказал он, когда кончилась демонстрация и глаза Боулза потребовали от него объяснений.

– Это Лайт?

– Ну конечно же Лайт! Но как он сам стал чевом?! По его замыслу человек из витагена действительно мог бы жить без воздуха, независимо от внешней температуры. И огромной физической силой он должен был обладать. И абсолютной неуязвимостью. Но для этого человек должен был стать чевом – совершенным существом с совершенным мозгом. А к созданию такого мозга Лайт даже не знал как приступить. Он мне сам говорил, что для конструирования такого мозга ему не хватит жизни. И вдруг он сам…

– Так кто же это такой Лайт – черт, дьявол? Будьте вы прокляты, ученые олухи! – Боулз так сжал кулаки, как будто в каждом из них было по шее «ученого олуха». – Чев, чеп, чек… Я хочу знать, с какой целью он проник сюда, зачем полез погибать в энергоцентр? Или в этой витагеновой шкуре ему не страшна и радиация?

Этот вопрос Боулз задал насмешливо, не веря, что такое возможно, но Торн не усмехнулся, не покачал отрицательно головой, и вот тогда генералу стало страшно.

– Может это быть, чтобы он не боялся ядерной топки? – еще раз спросил он.

– Может, – подтвердил Торн. – Если он мог сделать все, что мы видели, значит… Я только не могу понять, как он сменил свою оболочку на витагеновую? Как остался Лайтом, перестав им быть?

– Наплевать мне на твои «как»! – во весь голос закричал Боулз. – Не все ли равно, как он этого добился. Важно – где он сейчас, что собирается делать?

– Нужно вызвать диспетчерскую энергоцентра, – посоветовал Торн.

Боулз набрал самый секретный из всех номеров Кокервиля, и они увидели на экране Лайта.

Плайнер хорошо описал диспетчерскую, и Лайт вошел в нее так же уверенно, как входил в свою лабораторию. Он узнал пульты управления энергопитанием, связью, навигационной службой, установками искусственной гравитации. Все механизмы и приборы контролировались миниатюрными ДМ высшей категории и мэшин-менами, не спускавшими глаз с экранов и табло.

С тех пор, как это сердце Кокервиля вступило в строй, никаких неожиданностей не было. Каждая система работала по гибкой, хорошо продуманной программе. ДМ и мими приходилось вмешиваться только в тех редких случаях, когда резко менялись команды извне и нужно было перестраиваться на новый режим. Пустяками они не занимались. Колебания энергетических нагрузок, оперативные расписания рейсов, графики различных служб – с этим справлялись компьютеры, расположенные на периферии. Перешагнув порог диспетчерской, Лайт увидел и стоявший особняком пульт с полным набором тумблеров, кнопок, клавиш. О нем тоже подробно рассказал Плайнер. Пульт установили на тот маловероятный случай, если бы вдруг, в результате какой-нибудь аварии, были выведены из строя все системы управления и пришлось бы прибегнуть к помощи аварийной команды.

Мысли Лайта занимал вопрос о типе мэшин-мена, с которым ему придется здесь столкнуться. Хотя Плайнер и считал его стандартным, от Торна можно было ожидать всего. Если он прислал сюда своих мими-исполнителей с запрограммированной установкой – уничтожать любого пришельца, борьба предстояла нелегкая. Но уже первое знакомство с мэшин-менами успокоило его. Правда, отрезанные от Земли и всякого сношения с внешним миром, они были на редкость невежественными. Куцый багаж их информации сводился к тому, что считали нужным сообщать им либо Торн, либо Боулз. Но «принцип разумности» оставался у них основополагающим. Так же, как и люди, обманутые лживой пропагандой, они нуждались лишь в знании объективных фактов, чтобы правильно разобраться в разумности или неразумности своих действий. Но, в отличие от людей, принять эти факты, оценить их, сделать верные логические выводы им не могли помешать никакие эгоистические инстинкты.

– Ввиду чрезвычайных обстоятельств, – сказал Лайт, – с этого момента вы будете исполнять только мои команды.

Мими и ДМ, не выразившие никакого удивления при его появлении, несколько замешкались с ответом.

– Нам нужно знать эти чрезвычайные обстоятельства, – сказал один из мэшин-менов, видимо выполнявший роль руководителя группы. – Иначе мы не сможем судить о целесообразности ваших команд.

– Справедливо. Вас лишили правдивой информации о том, что происходит в мире, и вы чуть было не нарушили основной принцип вашей деятельности.

Лайт коротко, приводя только факты и цифры, рассказал о войне, которую намерены развязать хозяева Кокервиля.

– Таким образом, – заключил он, – вы по неведению могли стать главными исполнителями плана истребления человечества. Выполняя мои команды, вы будете не уничтожать, а спасать людей.

После того как мэшин-мены задали несколько уточняющих вопросов и получили исчерпывающие ответы, старший из них сказал:

– Мы в вашем распоряжении.

Все сразу упростилось. У Лайта появились помощники, и необходимость самому вникать в практическое управление сложным хозяйством отпала.

– Выключите энергопитание навигационной службы.

– Готово, – доложила ДМ.

Теперь ни одна ракета не могла отбыть из Кокервиля или причалить к нему без его, Лайта, разрешения.

– Всю связь, внешнюю и внутреннюю, беру на себя. Ни одно слово без моей команды не должно вырваться из Кокервиля во внешний мир.

– Готово!

Первую задачу можно было считать решенной. Боулз не сможет подать команду тем зловещим кораблям, которые затаились в океанских глубинах. А что делать дальше, Лайт пока не решил.

– Гарри! – услышал он знакомый голос и, взглянув на экран, увидел Торна, Боулза и Кокера, смотревших на него как на выходца из крематорной печи. За спинкой кресла, в котором восседал Боулз, стоял его «адъютант» – первый экземпляр мими-исполнителя, с которым генерал не расставался. – Я преклоняюсь перед тобой, Гарри, – продолжал Торн. – Как ты стал чевом?

– Плевать на то, кем он стал! – оборвал Боулз. – Я хочу знать: какого черта вы там делаете?! Кто разрешил вам совать свой грязный нос в диспетчерскую?!

– Спрашивать, генерал, буду я, – спокойно ответил Лайт. – И вам будет очень плохо, если вы станете мне лгать.

– Дик 12–44! – повелительно крикнул Боулз. – Немедленно вышвырните этого проходимца! Не выполняйте ни одной его команды!

Старший мэшин-мен посмотрел на Лайта, как бы спрашивая – отвечать или нет? Лайт разрешающе кивнул.

– Ваше приказание неразумно, генерал Боулз, – деловито, как будто выдавая справку, сказал Дик 12–44. – Теперь мы знаем правду о смысле наших действий и больше ваших команд выполнять не будем.

Боулз вызвал Макрожера и приказал:

– Сейчас же пошли в диспетчерскую вооруженную бригаду. Пусть выволокут этого наглеца и заодно сменят персонал мими.

– Слушаюсь, генерал!

– Напрасно слушаетесь, Макрожер, – заметил Лайт. – С этой минуты я отключаю службу охраны от всех видов связи и снимаю у вас искусственную гравитацию. Побудьте в невесомости и соберитесь с мыслями, если таковые найдутся.

Еще до того, как изображение Макрожера погасло, все успели увидеть, как начальник охраны всплыл вместе со своим столом, стулом и прочими вещичками.

Кокер захихикал, попытался что-то сказать, но смог только икнуть. Боулз рванулся к резервному пульту.

– Спокойно, генерал, – остановил его Лайт. – Вы, видимо, еще не разобрались в обстановке. Вся связь проходит только через меня. Сейчас вы разговариваете со мной, потому что я это разрешил. Ни с Землей и ни с кем внутри Кокервиля вы связаться не сможете. Если вы не хотите убедиться, что ваша весомость так же иллюзорна, как у Макрожера, сядьте и слушайте.

Боулз рухнул в кресло. Он действительно не мог и не хотел признать безвыходность своего положения.

– Чего ты хочешь, Гарри? – заискивающе спросил Торн. Им еще не овладела тревога за свою судьбу. Он был полон восхищения научным подвигом Лайта и понял, что сделал величайшую глупость, оставив лабораторию на пороге великих открытий.

– Я хочу, чтобы генерал Боулз сообщил мне код тех команд, которыми можно затопить подводные корабли.

– Какие корабли, Гарри? – с искренним недоумением пролепетал Торн.

– Он шпион! – выкрикнул Боулз. – Предатель! Диверсант!

– Дэви, – обратился Лайт к Торну. – Если ты действительно не знаешь, о каких кораблях идет речь, значит, и от тебя скрыли часть правды. Объясни своему взбесившемуся генералу, у которого ненависть вытеснила остатки интеллекта, что чев не может быть ничьим агентом. Он подчиняется только разуму.

– Может быть, ему нужен выкуп? – радостно сообразил Кокер. – Сколько ты хочешь, малыш? – спросил он у Лайта.

– Кокер! Прикажите генералу отвечать на мои вопросы. Иначе мне придется отключить гравитацию и в ваших апартаментах. Вот так…

Вся мебель в кабинете закачалась и оторвалась от пола. Судорожно ухватившись за подлокотники, Кокер завопил о помощи. Кресла, в которых сидели Боулз и Торн, уже начали переворачиваться ножками вверх. Но Лайт вновь включил установку, и все вещи опустились на свои места.

– Скажи ему, Том! – взмолился Кокер. – Скажи все, что он хочет. Пусть тоже знает о «Прополке».

– Замолчи, Сэм! – прикрикнул на него Боулз. – Он шантажирует нас и ответит по закону. Мы ничего ему не скажем. – Обратившись к Торну, он спросил: – Сколько времени он может торчать там без воды и жратвы?

– Сколько угодно, – ответил Торн.

– Если вы будете молчать, – напомнил о себе Лайт, – я включу глобальное вещание и буду допрашивать вас перед глазами всего человечества.

– Послушайте, доктор, – миролюбиво начал Боулз. – Нам с вами нет никакой нужды ссориться. Война, о которой вы прослышали, готовится нашими врагами. Мы вынуждены упредить их и нанести первый удар. Мы уверены в победе, но на всякий случай решили обезопасить элиту нашего общества, в том числе и вас, чтобы сохранить цивилизацию свободного мира. Раз уж вы проникли в нашу тайну, мы готовы принять вас в союзники и предоставить вам в послевоенной администрации любой достойный вас пост.

– Я повторяю свой вопрос: по какой команде подводники произведут провокационный удар и как можно затопить их до нанесения этого удара?

В голосе Лайта нельзя было уловить ни раздражения, ни нетерпения. Он был спокоен и тверд. Но именно это спокойствие ужасало Боулза.

– Это военная тайна, доктор.

– Поэтому я и хочу ее знать.

Милз, следивший по голограммам за тем, что происходит в Кокервиле, не успевал осмыслить те изменения, которые совершались в психике участников начавшейся схватки. На помощь пришла Минерва:

– У Лайта все ступени Инта работают с предельным напряжением. Центры анализа, логического контроля и прогнозирования выдают безошибочные умозаключения. У него нет ни колебаний, ни сомнений. Каждое решение сразу же реализуется в поступках. У Кокера волны страха захлестнули остаточные фрагменты интеллекта. А у Боулза идет борьба между эмоциями страха, ярости и надеждой обмануть Лайта. Его Инт не парализован, как у Кокера, а мобилизован. Но мысли, оформляющиеся на высших ступенях, отвергаются логическим центром. Видимо, каждая из них признается им более нелепой, чем предыдущая. Возникают зыбкие узоры и тут же распадаются. Но Боулз далек от капитуляции. Отчетливо складывается характерная картина коварства.

– Надо бы предупредить Лайта, – встревожился Милз.

– Мы не можем с ним связаться, пока он не вызовет нас. Но я думаю, что он сейчас достаточно проницателен, чтобы разгадать уловки Боулза.

– А что у Торна?

– У него, пожалуй, самая сложная голограмма. Как ни странно, эмоция страха, во многом определяющая поведение Кокера и Боулза, у Торна почти не просматривается. Доминантные – изумление, восхищение и еще зависть. Все его чувства в состоянии смятения. Идет борьба между эмоциями положительными и отрицательными. Видите, как наслаиваются и перемешиваются краски обоих стволов. А Инт работает четко, с присущей ему энергией. От Торна можно ждать самых непредвиденных поступков.

– Хорошо, – сказал Боулз. – Я открою вам все карты. Но для этого вы должны покинуть диспетчерскую и прибыть сюда. Все материалы в нашем штабном кабинете.

– В последний раз говорю вам, генерал, – с тем же устрашающим спокойствием сказал Лайт, – немедленно сообщите кодовую команду для затопления кораблей. Или вы повиснете вниз головой на очень долгое время.

Боулз ухватился за сиденье, и видно было, что он готов находиться в любом положении, лишь бы не проронить ни слова. Кокер влез в кресло с ногами, обхватил руками его спинку и уже открыл рот, чтобы издать отчаянный вопль. Только Торн поднялся и с взволнованным, побледневшим лицом повернулся к Лайту:

– Я все скажу, Гарри. Не потому, что ты меня принудил. Я всегда разделял твои взгляды и сейчас особенно глубоко понял мерзкую сущность того, что задумали эти люди. – Торн протянул руку в сторону Кокера и Боулза.

Генерал вскочил с неожиданной для него резвостью и кинулся к Торну, Но мими по знаку Лайта успел выключить гравитацию, и все трое закувыркались под потолком.

– Поболтайтесь в невесомости, – сказал Лайт, – пусть генерал остынет, а я пока включаю глобальную связь.

Весть о том, что Кокервиль в результате каких-то никем не объясненных помех полностью изолирован от всего мира, успела стать величайшей, всех ошеломившей сенсацией. Сто двадцать тысяч человек, чьи имена десятилетиями не сходили с экранов великосветской хроники, биржевых сводок, научных обозрений, военной летописи, сто двадцать тысяч, среди которых были боссы и менеджеры, ни на минуту не упускавшие руководства гигантскими промышленными концернами и колоссальными капиталами, вдруг, в одно мгновение, словно растворились в бездне космоса.

К Кокервилю направились правительственные корабли, но все причалы центральной базы и ее сателлитов оказались наглухо задраенными. Космический город будто вымер. Все попытки связаться с его обитателями ни к чему не привели.

Естественно поэтому, что голос Лайта, внезапно донесшийся из Кокервиля, вызвал у всех землян такой интерес, какого они никогда ни к чему не проявляли. Остановились все транспортные машины, прекратились все другие телепередачи, прервались все зрелища, люди забыли о ложках, поднесенных ко рту. Все взоры сосредоточились на лице обыкновенного, небрежно одетого человека средних лет.

– Люди! – начал Лайт. – Я говорю с вами из диспетчерского центра Кокервиля. Чтобы проникнуть сюда, мне пришлось выйти в открытый космос без скафандра и пройти сквозь радиоактивную зону. Как видите, я жив. Жив потому, что сменил свою бренную плоть на другую, сделанную из витагена – материала, созданного моей лабораторией. Чтобы у вас не осталось сомнений в правдивости каждого моего слова, я включаю запись моего перехода, сделанную теми, кто пытался меня задержать.

ДМ, фиксировавшая все, что происходило в Кокервиле, выдала на экран изображение, которое до этого видели только Кокер, Боулз и Торн, не считая службы охраны. Теперь весь мир видел, как свободно передвигался Лайт в своем мятом пиджаке, с развевающимися волосами в безвоздушном, мертвяще-холодном пространстве космоса.

– Люди из витагена, – продолжал Лайт, – люди, не зависящие от условий среды, продиктованных природой, люди, не знающие старости и болезней, люди бессмертные и мудрые – появятся в далеком будущем. Путь к их созданию долог и труден. Я представляю собой лишь жалкое подобие Человека Величественного. Мне пришлось раньше времени стать существом из витагена и отказаться от привычных радостей бытия. Я сделал это по призыву тех сил человечества, которые решили сорвать сатанинский план кучки злодеев. В эти дни, когда все вы с нетерпением ждете ликвидации всех запасов оружия, кокеры и боулзы ради спасения своих прибылей и привилегий намеревались спровоцировать тотальную войну. Благодаря бдительности миролюбивых сил их план сорвался. Но заговорщики еще угрожают миру…

Лайт перевел на экран кабинет Кокера. Кресла все еще витали под потолком огромного помещения, сталкивались, разлетались в разные стороны. Кокер протяжно вопил, взывая о помощи.

– Я вынужден был, – продолжал Лайт, – отключить в этой комнате гравитацию, чтобы усмирить организаторов и вдохновителей заговора. Они хотя и попали в собственный капкан, но все еще готовы кусаться. Я возвращаю им силу тяжести.

Кресла мягко опустились на пол.

– Снова, теперь уже перед глазами всего человечества, я спрашиваю вас, – обратился Лайт к Боулзу. – Назовете вы команды для затопления подводных кораблей?

Боулз молчал.

– В таком случае мы выслушаем доктора Торна. Он один из главарей, но согласился дать чистосердечные показания. Прошу, Дэви, от тебя все ждут правды.

Изнеможенный, едва держась на ногах, Торн с ненавистью смотрел на Боулза:

– Я скажу все, генерал… Гарри… То, что я хочу рассказать, может показаться невероятным. Поэтому я прошу продемонстрировать запись доклада Боулза группе генералов… Я тоже присутствовал. Это было около восьми месяцев назад… Сейчас я попробую вспомнить число…

Но ничего вспомнить Торн уже не смог. Боулз приказал своему адъютанту: «Убей его!» Лайт не успел выключить гравитацию, слишком неожиданным был этот приказ. А мими-исполнитель не потерял ни секунды. Точным выстрелом из лучевого пистолета он убил Торна наповал.

Лайт переключил гравитацию в кабинете Кокера на резко сменяющийся режим. Кресла и мими-исполнитель то взлетали под потолок, то грохались оттуда на пол и снова взлетали. Боулз и Кокер судорожно цеплялись за мягкие кожаные подушки, пряча в них головы и ноги. Но гравитационная встряска не прошла для них даром. Когда Лайт в последний раз бросил кресла вниз, и Сэм VI, и генерал лежали в них с едва заметными признаками жизни. А мими-адъютант растянулся на полу со свернутой шеей и переломанными конечностями.

Официальное сообщение Всемирного Комитета Бдительности о фактах, вскрытых на его последнем заседании, всполошило весь мир. И международные организации и правительства приняли согласованные меры для пресечения возможной провокации. Но по команде из Кокервиля крупнейшие станции «бастиона демократии» обрушились на Комитет с руганью и насмешками. Комментаторы доказывали, что кампания, поднятая против юбилея, нелепа и злонамеренна, а все обвинения против Кокера и Боулза высосаны из пальца. Последовательно проводилась мысль, что вопли о мнимой военной опасности лишь прикрывают агрессивные планы врагов цивилизации. Вновь подняли головы парламентарии, всегда выступавшие против разоружения. Они потребовали от президента отозвать своих представителей из комиссий, уточнявших порядок уничтожения оружия.

Только станция «КД» вела неравный поединок с дезинформаторами. Она приводила все новые и новые факты в поддержку выводов Комитета Бдительности. Вместе с другими материалами Генри Диренхэм воспроизвел свою беседу с начальником базы космополо Рони Скинертоном. Шеф космической полиции потребовал от Рони категорического опровержения. На базу ринулись репортеры. Но старый полицейский без колебаний подтвердил: «Все верно, Кокервиль готовит войну». Никто не знал, что непреклонность Скинертона питается личной ненавистью к устроителям юбилея. Когда стало ясно, что сроки катастрофы приближаются, Рони обратился к своему начальству с просьбой разрешить ему вывезти на базу семью. Ему грубо отказали. После этого он и решил выступить в открытую и быть твердым до конца.

Хотя Скинертона сняли с поста и объявили душевнобольным, слова популярного полицейского служаки произвели сильное впечатление не только на рядовых избирателей, но и на самых высокопоставленных лиц. Президент запросил у Комитета уточненные сведения о местонахождении исчезнувших субмарин.

Милз никому не раскрывал секрет Эйба. Он боялся, что разоблачение роли супермэшин-менов в лабораториях Торна вызовет бесполезный скандал, в результате которого Эйб будет демонтирован и последний источник информации иссякнет. Все, что поступало от мими-исполнителей, попадало в Комитет только через Зюдера и Милза.

Последнее сообщение Эйба было удручающим. Мими-исполнители доложили, что они перемонтировали проводку зарядных систем с таким расчетом, чтобы любая попытка потопить лодки вызвала самопроизвольный залп из всех установок. Оказалось, что и такую возможность предусмотрел Боулз, подготавливая свою команду электронных палачей.

Комитет предупредил президента, и готовившийся штурм пиратских субмарин был отменен.

Когда неожиданно прервалась всякая связь с Кокервилем, смятение охватило самых беспечных людей. Но особенно тяжелые переживания достались Милзу. Он проклинал себя за то, что предложил Лайту полететь в Кокервиль и надоумил его пожертвовать своей бесценной человеческой личностью. Он все больше укреплялся в мысли, что жертва эта ненужная, что ничего Гарри сделать не сможет, что никогда больше они не увидятся. Но чем тяжелее становилось у него на душе, тем энергичней проводил он мобилизацию сил «Клубов думающих». Масса членов «КД» была уже готова к новому походу в столицу, чтобы заставить правительство принять решительные меры против заговорщиков.

В одну из самых тоскливых минут и раздался голос Лайта из диспетчерской. Милз увидел родное лицо и обрадовался ему так, как и в первый миг после перевоплощения.

Путешествие Лайта в открытом космосе, его схватка с патрульным катером, допрос Боулза – все это ошеломило зрителей. Немногие поняли, кто такой Лайт, что такое витаген, какова роль диспетчерской Кокервиля, о каких подводных лодках идет речь. Можно было принять увиденное за праздничную шутку юбиляра, но вид богатейшего человека в мире и знаменитого генерала, барахтающихся в невесомости, их бессилие и беспомощность убедительней всяких слов доказывали, что в Кокервиле творится что-то беспримерно важное. А когда адъютант Боулза пристрелил Торна и все увидели рухнувшего на пол, окровавленного «отца мими», оцепенели и закоренелые скептики. Гравитационная встряска, которой Лайт подверг, Боулза и Кокера, гибель мими-исполнителя вызвали шумное одобрение зрителей.

ДМ уже перебрала записи совещаний в Кокервиле, нашла ту, которую имел в виду Торн, и Лайт объявил:

– Доктор Торн погиб. Он пал первой и, я надеюсь, последней жертвой несостоявшейся войны. Он успел дать нам ключ к событиям, свидетелями которых вы стали. Сейчас вы увидите и услышите, что делали и о чем говорили заговорщики восемь месяцев назад.

Перед землянами впервые предстал главный кабинет Кокера. В проеме одной из стен медленно вращался земной шар, красуясь континентами и океанами. Его вращением командовал Боулз. Кроме Кокера и Торна здесь находились еще три человека в генеральских мундирах. Иногда Боулз останавливал планету и привлекал внимание слушателей к тому или иному району, ничем не отличавшемуся от остальных. В таких случаях Земля теряла форму шара, плоскость экрана заполнялась отчетливо видимыми городами. При желании Боулз мог приблизить любую частицу обжитого мира и рассматривать ее во всех подробностях.

Но сейчас он ничего не рассматривал. Он мог даже не смотреть на изображение, – так знакома ему была последовательность вращений и остановок, суета возникавших человеческих муравейников – вся эта пестрая и, в конце концов, очень однообразная картина перенаселенной Земли. Тонким лучом он очерчивал кружок величиной в мелкую монету и тихим голосом называл мощность боевого заряда, который должен был в этом кружке взорваться. Порой такие кружки располагались целыми гроздьями, иногда отстояли один от другого на тысячи километров.

Кокер смотрел и слушал, полузакрыв глаза. Не все, что говорил Боулз, доходило до его сознания. Многие географические названия он прочно забыл и не старался вспомнить, к какой части света они относятся. Кишевшие людьми города не вызывали никакого любопытства. Так же мало говорили ему и цифры мегатонн, которые должны были превратить эти города в выжженные пустыни. Он доверял Боулзу. Это дело генералов – выбрать объекты нападения и определять силу поражения. А ему, Кокеру, достаточно было сознавать, что все делается по его воле и только от него зависит судьба надоевшей ему планеты.

Иногда Кокер засыпал. Боулз и Торн делали вид, что не замечают, как отваливается челюсть босса, обнажая молодые зубы. Впрочем, Торн действительно не замечал. Он ничего не видел, кроме вращающейся Земли и укрупнявшихся городов. И каждое слово Боулза отчеканивалось в его мозгу во всей своей полновесности.

В этот день Торна впервые приобщали к тайному тайных. Только теперь, когда более активное участие Торна в грядущей операции стало необходимым, а сам он был полностью приручен, решили раскрыть перед ним суть «Прополки». Боулз был уверен, что грандиозность операции увлечет Торна и заставит его ускорить изготовление мими-исполнителей.

Боулз не торопился. Окружив световой петлей какой-нибудь город, он сухо, но точно обозначал границы зоны поражения, предположительное количество жертв, масштабы вероятных экономических потерь. У него была отличная память, у генерала Боулза. К тому же он столько раз просматривал выкладки компьютеров, что каждая цифра стала ему так же памятна, как дата его рождения.

Торн давно свыкся с мыслью о неизбежности войны. Он знал, что погибнут целые народы, а густо населенные страны превратятся в пустыни. Но только сейчас, когда он видел эти обреченные города, видел беспечные толпы мужчин и женщин, стариков и детей, слышал их голоса, раскаты смеха и звуки музыки, он почувствовал себя как бы одним из них, обреченных, и ему стало страшно.

Восточное полушарие ушло за обрез стенда, и зеленую твердь континента сменила глубокая синева медленно скользившего океана. Торн удивился, что Боулз вдруг замолчал, а его световая указка погасла. Ведь именно в морских пучинах таились базы ответного удара противника. Правда, они подвижны и часто меняют дислокацию. Тем массивней должен был стать удар по вероятным районам их расположения. Но Боулз молчал. Ни одного кружка не вывел он ни на дальних, ни на близких подступах к своим городам. Это было очень странно, но Торн ничем не выразил своего недоумения. Он знал, что вопрос, заданный не вовремя, может прозвучать как проявление недомыслия.

Появилось хорошо знакомое Торну побережье. Обозначились мегаполисы «бастиона демократии», и указка Боулза ожила. Она так же неторопливо окружала световой линией крупнейшие скопления людей, как только что делала это на просторах другого полушария. И так же деловито, без малейшего волнения Боулз перечислял цифры, означавшие количество отравленных, сожженных, умерщвленных радиацией, перечеркивал уничтоженные промышленные комплексы, ставшие на долгое время непригодными для жизни территории. И все это без всяких оговорок – не как о возможном, а неизбежном.

На этом закончилась демонстрация изобразительного материала. Умолкли звуки Земли. Замолчал и Боулз. Разбуженный наступившей тишиной, Кокер засуетился в своем кресле, имитируя физическую зарядку. Генералы достали карманные компьютеры и приступили к профессиональному обсуждению проекта. Боулз отвел Торна в сторону и спросил:

– Тебе все ясно, Дэви?

– Мне кажется, – сказал Торн, – что вы показали нам лишь часть предполагаемой битвы… Причем часть наиболее устрашающую, но наименее вероятную.

– Это тебе действительно только кажется, – подтвердил Боулз. – Ты видел полную и точную (насколько точным может быть исполнение любого сложного дела) картину первого удара.

– Вы хотите сказать «первых» – нашего и ответного…

– Я всегда говорю только то, что хочу сказать. Не первых, а первого, нашего первого удара.

– В таком случае, генерал, я должен признаться, что ничего не понимаю.

Едва заметная усмешка приподняла уголки высохших губ Боулза.

– Что же тут непонятного, Дэви?

– Все… Если этот удар наш, то почему очагами поражения стали не районы расположения военных баз противника – районы, известные нам по данным разведки, а только густонаселенные центры, где ни пусковых устройств, ни складов оружия быть не может. Ведь тем самым мы даем врагу возможность обрушить на нас еще более сокрушительный удар возмездия.

– Ну и что же? – спросил Боулз.

– Как ну и что же?.. – совсем растерявшись, повторил Торн. – Почему, даже не дожидаясь ответного удара, мы сами… Это вытекает из того, что я слышал, – мы сами поразим наши города, промышленность, научные центры? Не могу же я сделать вывод, что мы собственными ракетами уничтожим вместе со всем миром свою же страну!

– Всегда нужно делать тот вывод, который подсказывает логика, – наставительно сказал Боулз.

– Ты все правильно понял, Дэви, – закивал Кокер.

Торн переводил взгляд с одного на другого, вглядывался в их лица и решил, что оба сошли с ума. Задавать вопросы сумасшедшим и ждать от них объяснений было глупо. Поэтому он замолчал.

– Растолкуй ему, Том, – сказал Кокер. – Пожалей мальчика.

– Как ты себе представляешь, Дэви, спасение последнего оплота цивилизации? – спросил Боулз.

– Я вовсе не отрицал необходимость сокрушительного удара после соответствующей подготовки, в соответствующий момент.

– Если бы ты вообще отрицал такую необходимость, мы бы не имели радости с тобой беседовать. Но твои мими оказались непригодными даже для простейших диверсионных операций.

– Я еще не закончил работу над ними.

– А у нас нет времени ждать! Мы и так слишком долго ждали. А чего добились? Отдельные островки безбожия и варварства слились в гигантские массивы. Из-за грубейших ошибок наших праотцев миллиарды людей оказались безнадежно отравленными, испорченными до мозга костей и не подлежащими исправлению.

– И вы намерены…

– Уничтожить! Разрушить существующий противоестественный мир. И начать историю цивилизации с той точки, от которой она свернула на ложный путь. Мы вернемся к благословенным временам первых переселенцев. Но, конечно, возьмем с собой все лучшее, что создала наука за прошедшие столетия.

– Но… если я вас правильно понял, вы хотите заодно сжечь и нашу страну.

– Ты правильно понял. А разве отрава не проникла в наш мир, в наши семьи? Разве орды бездельников не повторяют безумных лозунгов? Разве это неисчислимое быдло, переполнившее наши города, не требует невозможного? Чума в нашем доме, Дэви, и его тоже пора спалить.

Торн долго молчал, захлебываясь в потоке несуразных, тошнотворных мыслей.

– Значит… Вы решили покончить самоубийством, захватив с собой все человечество?

– Не нужно считать нас дураками, Дэви. Самоубийством мы кончать не собираемся. Мы сохраним не только себя, но и всех, кто может понадобиться для строительства нового, свободного и счастливого мира.

– Каким образом?

– Об этом ты узнаешь в свое время. Сначала мы хотим убедиться, что ты понял необходимость и целесообразность намечаемой акции.

– Это нелегко.

– Но и не так трудно, если отбросить все предрассудки, мешающие трезво смотреть на вещи. То, что человечество нуждается в прополке и сокращении своей численности – непреложный факт. С этим ты согласен?

– Но ведь вы говорите об уничтожении, а не о сокращении.

– Когда рушится постройка, кирпичи остаются. Останутся и люди, и территория, пригодная для жизни.

– Пусть останется поменьше, – подал голос Кокер.

– Это невозможно рассчитать с нужной точностью. Важно другое. Сколько бы людей ни осталось, они будут представлять собой разрозненные орды, охваченные отчаянием и паникой. Они будут готовы служить кому угодно и делать что угодно, лишь бы выжить. Это будет великолепный материал! Вся планета станет гигантской строительной площадкой. А поскольку вся документация и руководящая элита сохранится, можно будет очень быстро во всем блеске восстановить технологию.

Торн никогда не видел генерала таким красноречивым и возбужденным. Он стоял – прямой, сухонький, с искорками паранойи в глазах, похожий на какого-то древнего пророка. Видимо, он действительно чувствовал себя и председателем на страшном суде, и созидателем нового порядка в мире.

– Все институты свободного общества, – продолжал Боулз, – возродятся на новой основе. Навсегда будут вычеркнуты из памяти людей бредовые анархические идеи. Люди снова станут ценить превыше всего свой домашний очаг, станут уважать предпринимателей, дающих им работу, обратят свои сердца к господу богу. И своим счастьем человечество будет обязано нам. Да, Дэви, только нам! Потому что только у нас останется все материальное и духовное наследие прошлого. Только мы сможем обеспечить преемственность цивилизации, обеспечить порядок и законность.

Боулз замолчал, прополоскал горло освежающим коктейлем и пытливо уставился в Торна.

– Ну как, Дэви, теперь ты все понял? – спросил Кокер.

– Кое-что понял… Но поймут ли те, от кого зависит первый удар – президент, правительство?

Снова прозвучал молодой смех старого Сэма. Он перевел свое кресло на режим попеременного покачивания и подпрыгивания.

– Их никто не спросит, Дэви. Этих безмозглых болтунов мы накроем первыми.

– А кто же отдаст приказ?

– Мы, Дэви, мы! В этом вся суть!

У Торна уже не осталось сомнений, что все здесь услышанное – не бред, а продуманный и рассчитанный план. И то, что Кокер словечком «мы» объединил его, Торна, с собой и Боулзом, обрадовало тем, что он исключен из списка обреченных и каким-то, пока еще неизвестным, образом будет в числе тех, кто останется в живых после организованного светопреставления.

– Начнут всего две субмарины, – снисходительно пояснил Боулз. – В одну прекрасную минуту они вы пустят все свои заряды по точкам, которые я показал. Ни в коем случае они не будут бить по районам сосредоточения оружия обеих сторон. Их дело – поднести спичку. Потом они исчезнут навсегда, погрузившись в самую глубокую океанскую впадину. В силу вступят мщение, возмездие, бешенство. Ракеты полетят со всех сторон во все стороны. Остановиться и задуматься уже не будет времени хотя бы потому, что те, кто способен думать и остановить, будут уничтожены первым ударом. Фейерверк будет продолжаться недолго. Мы не собираемся уничтожать все и всех. Для нашей цели хватит малой доли того, что готово к запуску.

Боулз опять остановился, давая Торну время усвоить услышанное. Потом более спокойно добавил:

– От тебя, Дэви, мы ждем таких мими, которые были бы пригодны для экипажей подводных лодок. Ты же понимаешь, что такое дело доверить людям нельзя. Надеюсь, это тебе по силам.

– Пока нет.

– Не преуменьшай своих возможностей. Ты мне давно обещал сделать мими-солдат, и пора выполнять свои обещания. Времени у нас совсем немного. Через четыре месяца мы должны испытать твои экипажи.

– Боюсь, что четырех месяцев мне не хватит.

– Должно хватить! Брось все силы. Проникнись величием цели!

– Постараюсь. Больше от меня ничего не потребуется?

– Потребуется, но несколько позже.

– Все! – хлопнул в ладоши Кокер. – О делах – все! Будем обедать.

Старая запись кончилась. На экранах снова были только Лайт и в правой половине кадра – кабинет Кокера. Сэм VI и генерал уже пришли в себя после встряски, но съежились в своих креслах с неподвижностью восковых фигур.

– Боулз, – тем же бесстрастным голосом проговорил Лайт. – Ваша главная тайна стала достоянием всего человечества. Может быть, теперь вы укротите свою слепую ярость и поймете, что ваша игра проиграна. Назовите кодовые команды для затопления подводных кораблей.

– Хорошо, – помедлив, сказал Боулз. – Дайте мне связь с пультом диспетчерской. Я сам сделаю все, что нужно.

Лайт внимательно на него посмотрел, потом вдруг повернулся к земной аудитории:

– Бобби! Ты меня слышишь?

– Слышу, Гарри! Слышу! Спасибо тебе, Гарри!

– Взгляни на голограмму Боулза и сообщи, что она показывает.

Не все, следившие за передачей из Кокервиля, поняли, чем грозил им проект «Прополки». Как и все другие войны, которые происходили в прошлом и казались немыслимыми до того, как они становились реальностью, так и эта, задуманная шайкой авантюристов, была непостижимой для обыкновенного человека. Не хватало времени, чтобы все понять, оценить и ужаснуться. Слишком стремительно разворачивались события. Поэтому все, что доносилось из Кокервиля, возбуждало не столько страх, сколько любопытство и возмущение. Совсем уже непонятным был диалог между могущественным доктором Лайтом и никому не ведомым Бобби.

– Гарри, – раздался голос Милза. – Минерва докладывает, что на голограмме Боулза Инт парализован ненавистью и отчаянием. Генерал готов уничтожить вместе с собой как можно больше людей.

– Спасибо, Бобби. – Лайт повернулся к Боулзу. – Вы неисправимы, генерал. Вы пытались обманом получить связь с подводными кораблями и дать команду на пуск ракет. Вам это припомнят, когда состоится суд народов над врагами человечества.

Боулз нагнулся к останкам своего адъютанта, вырвал из его рук пистолет и выстрелил в свой широко раскрытый рот.

Разные чувства разбудил у телезрителей этот выстрел. Но сильней других стала уверенность в том, что невероятные события, развернувшиеся в Кокервиле, касаются каждого. Отпали все сомнения в правдивости этого безвестного доктора Лайта. Все, о чем предупреждал Комитет Бдительности, подтверждалось страшными, неопровержимыми фактами. Только что по приказу Боулза был убит «отец мими», пытавшийся отмежеваться от заговорщиков, и вот уже сам генерал смотрит на людей мертвыми глазами.

Но на этом не оборвалась передача из кабинета Кокера. Утонувший в своем синем кресле, Сэм VI так и остался бы незамеченным, если бы он сам о себе не напомнил. Он вдруг сполз на пол, встал на четвереньки и, обратив лицо к землянам, залаял – громко, заливисто, часто подергивая головой. Загребая крепкими ногами и руками, он бегал по кабинету, наткнулся на недвижимого адъютанта и стал грызть его молодыми зубами. Сэм VI сошел с ума.

– Кто из врачей находится в непосредственной близости от главного корпуса? – спросил Лайт по внутренней связи.

Откликнулись сразу несколько голосов. Лайт приказал патрульному катеру доставить врачей в кабинет Кокера. Телезрители еще успели увидеть, как Сэм VI отбивался от врачей, пытался их кусать, пока его опрыскивали газом укрощения…

– Бобби, – сказал Лайт, выключая изображение, я сделал все, что мог. Дальнейшее от меня не зависит.

Макрожер недолго пребывал в невесомости. Лайт великодушно разрешил ему обрести точку опоры, и с той минуты начальник охраны Кокервиля, ровным счетом ничего не соображая, смотрел на экран и безучастно следил за тем, что происходит с его недавними боссами.

Ясно было одно – это странное существо, «не мужчина и не женщина», носившее имя доктора Лайта, оказалось сильнее самого Кокера и генерала Боулза.

А сила была для Макрожера главным критерием. Настоящим хозяином положения стал этот длинный, вихрастый человекоподобный господин, не боявшийся ни космического холода, ни ядерной радиации, ни высших земных властей. Следовательно, и подчиняться надлежало только ему.

Когда Лайт вспомнил о нем и вызвал по закрытому внутреннему каналу, Макрожер вскочил, вытянулся и со всей искренностью, на какую был способен, изобразил готовность служить новому боссу.

– Вот что, Макрожер, – сказал Лайт. – Никто лучше вас не знает гостей Кокервиля. Здесь много лишних людей.

– Так точно, сэр! Много лишних, сэр!

– Я разрешаю открыть два причала. Отберите всех женщин с детьми. Врачи пусть определят транспортабельность заболевших. И отправьте их на Землю.

– Слушаюсь, сэр! Отправлю всех к чертям собачьим!

– Так же, не к чертям, а на Землю, вы отправите всех, кого сюда доставили насильно. Но ни один человек, повторяю, Макрожер, ни один человек, добровольно сюда приехавший и не относящийся к указанным мной категориям, не должен покинуть Кокервиля.

– Ни один, сэр!

– В каждом отдельном случае, когда у кого-нибудь возникнет уважительная причина для полета на Землю, разбираться буду я сам. То же относится к желающим прилететь с Земли сюда. По-прежнему вся связь только через меня. Со стороны оставшихся гостей могут быть попытки возмущения и самовольного захвата транспортных средств. Пресекать немедленно!

– На этот счет можете быть спокойным, сэр. Ни одной промашки с моей стороны еще не бывало. – Макрожер что-то вспомнил и, наверно, впервые в жизни покраснел. – За исключением вас, шеф, не сразу разобрался…

Но Лайт уже выключил его изображение.

Распоряжение об эвакуации части гостей было своевременным. После того как по приказу генерала Боулза все виды связи между Кокервилем и внешним миром были прерваны, бациллы паники стали охватывать один космотель за другим. Оторванные от штурвалов руководства гигантскими предприятиями, от биржевых курсов и прочей информации, председатели правлений и наблюдательных советов, президенты и директора всемирно известных фирм и банков, адвокаты, оставившие незаконченными сложнейшие и прибыльнейшие дела, бизнесмены высочайших рангов, вся жизнь которых была расписана по минутам, военные специалисты, привыкшие распоряжаться арсеналами смерти, – все вдруг оказались вынужденными бездельниками. Пустота, образовавшаяся в их мозгах, заполнилась самыми мрачными предчувствиями. В зависимости от темперамента и положения на иерархической лестнице, каждый по-своему приспосабливался к непривычным условиям жизни.

Только единицы из ближайшего окружения Кокера и Боулза, в той или иной степени посвященные в тайну «Прополки», терпеливо ждали развития событий и подтрунивали над перепуганными соседями. А большинство не желало примириться с нелепым режимом и пыталось выразить юбиляру не только свои теплые чувства. Но ни Кокер, ни Боулз к экранам не подходили. Секретари мэшин-мены вежливо, но упрямо повторяли одни и те же отговорки – ссылались на технические неполадки, мешавшие контактам с Землей, и призывали к терпению.

Чтобы утихомирить встревоженных гостей, были открыты дополнительные игорные залы. Тончайшие вина и крепчайшие коктейли можно было получить всюду, протянув руку к снующим самоходным барам. Синтетические наркотики в виде пилюль, аэрозолей, сигарет помогали переселяться в мир грез, погружаться в нирвану или состязаться в сексуальной неутомимости.

Но когда выступил Лайт, самые почетные гости Кокера решили, что не только их космическая резиденция, но и сама Земля сорвалась со своей орбиты.

Убийство Торна, самоубийство Боулза, сумасшествие Сэма VI повлекли за собой эпидемию подражания. Два генерала последовали примеру Боулза. Другие выбрасывались в космос или теряли рассудок, становились буйными, жаждущими крови, и мими приходилось изолировать их в специальные боксы. Не одну сотню бизнесменов свалили инфаркты и инсульты.

Гости Кокера завопили о противозаконности действий узурпатора, нарушившего основы демократического правопорядка. Они призывали на помощь полицию, армию, правительство – всю отлаженную машину, на содержание которой налогоплательщики тратили огромные деньга. Но истошные вопли никуда дальше стен космотелей не долетали. Самые энергичные бросились к причалам, потрясая чековыми книжками, расталкивая и сбивая с ног тех, кто послабее, но мими-пилоты не видели ни в чековых книжках, ни в поведении этих одичавших людей ничего разумного и даже не пытались разъяснять им, что движением всех катеров и транспланетных кораблей распоряжается теперь только диспетчерская Кокервиля.

Окончательно доконал элиту приказ Лайта перекрыть трубопроводы со спиртным. «Пусть пьют молоко и воду, – сказал он. – Может быть, начнут шевелить мозгами». Такое насилие над свободной волей свободных людей сначала привело даже к нескольким бунтам местного значения. Ломали мебель и посуду, крушили мэшин-менов. Однако, в конце концов, такое ограничение сервиса помогло. Знатоки и ценители коктейлей морщились и плевались, пригубляя отличное синтетическое молоко, но страсти у них поутихли, и буянить они перестали.

Все пришли к выводу, что такое безобразие долго не продлится, что нужно набраться выдержки и Земля вызволит их из варварского плена. Не могли же существовать банки, промышленность, торговля без хозяев! Хаос и анархия неизбежны. Пройдет день, другой, этот кошмар рассеется, и к ним придут на поклон.

Только в кемпе «два-бис» не было ни паники, ни отчаяния. Хью Плайнер долго не верил своим глазам, когда увидел Лайта, оставшегося живым и невредимым после путешествия по энергетическому лабиринту. Но потом примирился с противоестественностью этого факта и преисполнился чувствами безграничного восхищения и благодарности.

Узнав, что его собираются эвакуировать, как доставленного принудительным путем, он потребовал связать его с Лайтом, и между ними состоялся короткий разговор.

– Гарри! Я не хочу уезжать. Может быть, я тебе смогу еще чем-нибудь помочь.

– Нет, Хью. Спасибо тебе за то, что ты уже сдедал. А теперь тебе лучше быть на Земле. Представляешь, как беспокоятся о твоей судьбе близкие?

– Перед тем, что делаешь ты, все другое не имеет никакого значения. Я не могу оставить тебя в этом гадючнике. Располагай мной как своей правой рукой.

– В этом нет нужды, Хью. Мне здесь ничего не грозит, и никакой помощи не нужно. А на Земле ты будешь очень полезен Бобби Милзу и всем «КД». Тем самым поможешь и мне.

Только после этого Плайнер согласился покинуть Кокервиль.

Трудней был разговор с Рэти. Мысль о ней не покидала Лайта с той минуты, как они расстались.

Она ушла навестить прапрадеда, а он направился к своей цели. Казалось, что все силы его интеллекта были в это время заняты только одним – преодолением никем никогда не преодолевавшихся препятствий. И все же где-то в стороне от важнейших нейронных структур, непрерывно решавших одну задачу за другой, какой-то участок мозга постоянно напоминал: «Рэти… Рэти…»

Лайт понимал, что причиняет ей острую боль, и знал, какое это нехорошее чувство – боль. Воспоминание о Рэти было не спокойно констатирующим, а иным, близким к сопереживанию. Мысли-чувства… Они жили отдельно, связывая его с людьми, которые всегда были рядом с ним.

Рэти недолго пробыла в обществе своего прапрадеда. Даже когда он показывал ей самые редкостные и красивые вещи, доставленные с Земли, она не забывала об «игре», которой занимался Боулз с другими генералами. Она знала, что все они – враги Гарри, готовые уничтожить его при первой попытке помешать им. А он такую попытку обязательно сделает. Ей стало страшно. Она заторопилась. Она помнила, где оставила Гарри, но на том месте его не нашла.

Лифты и эскалаторы переносили Рэти из одного отсека в другой. Она кинулась к причалу, нашла свою яхту и от водителя узнала, что доктор Лайт дворца не покидал. Обессилев от мучившей ее тревоги, она опустилась в кресло маленькой гостиной, прикрыла глаза и стала ждать. Куда он пропал? Что предпринимает? Почему ни словом ее не предупредил? Может быть, его уже схватили эти гнусные охранники? Вопросы толклись, как мошкара, вызывая сильную головную боль.

Несколько раз Рэти вскакивала, хотела бежать к Кокеру и потребовать от него, чтобы он немедленно нашел Лайта. Но боязнь навредить Гарри, помешать ему непрошеным вмешательством сковывала ее движения, и она снова опускалась в кресло.

Знакомый голос заставил ее повернуться к экрану, занимавшему одну из стен. Она увидела Гарри в диспетчерской, потом кабинет Кокера, запись перехода через космос… Смерть Дэви… Она вспомнила все, что рассказывал ей Лайт о грядущем чеве… Он не будет бояться всего, что страшит обыкновенных смертных… Ему станут чуждыми все человеческие чувства. Все! Даже… любовь…

Ничто так не потрясло Рэти, как этот закономерный вывод. Провал заговора, гибель Торна и Боулза, лающий прапрадед – все это казалось малозначительным, ничтожным по сравнению с главным – Гарри перестал быть человеком! От невыносимой боли хотелось кричать… Наверно, он даже не узнает ее… Чев. Будь он проклят! Может быть, он нужен другим, но ей нужен только Гарри, такой, каким он был еще сегодня утром… Или он уже и тогда был другим? Рэти стала перебирать все, что сохранилось в памяти, – выражение его глаз, отдельные фразы… Она вспомнила задержку при их проверке во время перелета. Уже тогда компьютеры охраны почуяли неладное. А она? Неужели он ее обманывал? Но ведь он был с ней ласков, он не забыл ее. Какой он к черту чев?! Он прежний, самый близкий человек на свете.

Рэти потеряла счет времени. Впервые в жизни она так остро чувствовала тягостную безысходность одиночества. Она всегда гордилась своей независимостью, пусть даже сумасбродным своенравием. Но куда бы ни забрасывала постоянная погоня за новыми впечатлениями, она всегда знала, что ее ждет Гарри, что она вернется к нему. Что же будет теперь? Если он стал другим, нечеловеком, к чему все ее попытки утвердить свою независимость? Кому она нужна, эта независимость? Все потеряло смысл. Все!

Рэти перебирала звенья своего перстня связи на безымянном пальце левой руки, пытаясь соединиться с этой проклятой диспетчерской, но стойкие помехи только раздражали слух и зрение. Слезы бессилия текли по ее лицу, и она их не вытирала. Она не расслышала шагов Макрожера, остановившегося около ее кресла.

– Мисс, – окликнул ее Макрожер.

Увидев начальника охраны, она радостно вскочила:

– Наконец-то! Тебя прислал доктор Лайт? Сейчас же проводи меня к нему.

– Не могу, мисс. Туда нет хода живым людям.

Все пережитые страхи вылились в приступ ярости.

Рэти с кулаками набросилась на Макрожера:

– Болван! Не смей говорить «не могу»! Немедленно свяжи меня с Гарри!

Макрожер молчал. Он понимал, что Кокер и вся его родня потеряли над ним былую власть. Он мог бы изолировать эту разбушевавшуюся бабенку. Но она была не только праправнучкой Сэма VI. Ведь это благодаря ей попал в Кокервиль новый хозяин. Кто знает, как отнесется он…

– Хорошо, мисс, я попытаюсь связать вас с доктором Лайтом, как только он закончит разговор с Землей.

– Не когда закончит, а сейчас же, немедленно!

– Хорошо, мисс. Подождите здесь.

Макрожер спустился к себе и воспользовался единственным каналом, который Лайт выделил ему для личной связи. Он робко доложил о требовании Рэти и тотчас же услышал приказ:

– Переведите ее связь на ваш канал.

Наконец-то Рэти увидела его глаза, устремленные не на всех людей, а только на нее, – живые, близкие, все понимающие глаза.

– Как ты мог? – всхлипывая, не останавливая слез, спросила Рэти. – Как ты мог оставить меня одну… ничего… ничего не сказал…

Лайт видел все, что происходило в ее душе, всю боль, которую она испытывала. Он знал горестное значение этих слез, впервые окроплявших ее лицо, и старался подобрать те единственные слова, которыми можно было ее успокоить.

– Прости меня, милая. Ты знаешь, что иначе я не мог. Я не забыл тебя. Я все помню…

– Я хочу к тебе, Гарри. Я не могу без тебя. Возьми меня к себе.

– Это невозможно, дорогая. Никак невозможно. Ты здесь погибла бы.

– Сделай меня такой, как ты. Я хочу быть такой, точно такой. Ты все можешь.

– Ты забыла, что должна стать матерью нашего ребенка. Нашего, Рэти. Улетай на Землю и жди меня.

– Я никуда от тебя не уеду. Никуда! Я хочу быть с тобой.

– Одумайся, Рэти. Ради ребенка. Я обещаю тебе… Когда ты станешь матерью, я сделаю все, что ты захочешь. Все, Рэти! Обещаю!

– Ты меня любишь, Гарри?

– Люблю, дорогая. Верь мне. Улетай. Как только я здесь закончу, вернусь к тебе. И мы больше никогда не расстанемся.

Рэти испытующе смотрела на него, вслушивалась в его слова, и ей хотелось верить ему, подчиняться ему.

– Пусть так, Гарри. Я буду ждать тебя. Подойди ближе.

Они сблизили свои лица так, что никакого промежутка не осталось между их глазами и губами.

Если бы на «бастион демократии» одновременно обрушились тайфуны, землетрясения, цунами, вряд ли паника среди деловых кругов была бы более сокрушающей, чем та, которую вызвали события в Кокервиле. Зашатались и рухнули еще вчера казавшиеся незыблемыми финансовые и промышленные империи, связанные с фирмами Сэма VI и с военными заказами. За стремительным падением акций не могли уследить оперативные ДМ. Закрылись биржи. Волна банкротств и самоубийств нарастала с каждым часом.

Но не эти несчастья большого бизнеса волновали простых людей на Земле. Кокервиль устами Лайта напомнил, что опасность провокационного удара с бортов подводных лодок по-прежнему велика. Никто не знал, на чью голову свалится смертоносный груз. Генерал Боулз унес с собой тайну роковых команд. Но разве не остались в живых другие участники заговора? Разве только один Боулз мог привести в движение машину истребления? Кто поручится, что другой высший чин военного ведомства не располагает такими же полномочиями и не попытается осуществить злодейский проект?

Сенсационным стало выступление Зюдера по станции «КД». После того как подтвердилось все, в чем она не раз убеждала своих слушателей, станция стала одной из самых популярных в мире. Зюдер заявил, что знает координаты затаившихся субмарин.

Тут же Генри Диренхэм провел интервью с Эйбом.

– Как получилось, – спросил Генри, – что ты располагаешь сведениями о дислокации захваченных субмарин?

Эйбу пришлось рассказать о задании Торна, об изготовлении отряда мими-исполнителей и о канале связи, позволяющем ему принимать информацию от членов экипажа.

– Но, как нам известно, корабли нельзя потопить атакой извне. Не можешь ли ты узнать у своего информатора, какого рода изменения они произвели в монтаже силовых линий?

– Нет. Он слишком примитивен и лишен способности вспоминать о сделанном.

– Значит ли это, что обезвредить лодки невозможно, не вызвав ракетного залпа?

– Нет. Есть другой выход. Вся работа по изготовлению исполнителей и программированию их действий была разбита доктором Торном на отдельные операции. Никому из людей выполнение этих операций он не доверил. Все они были распределены между мэшин-менами моего класса, работающими в различных, удаленных друг от друга лабораториях. Предлагаю всех нас объединить. Мы реконструируем проект во всех его деталях, восстановим заложенную в исполнителей программу и узнаем, что сделало субмарины неуязвимыми.

– А чем это поможет решению главной задачи?

– Узнав, что и где перемонтировано, мы могли бы лучевыми уколами снаружи вывести из строя систему внутренней связи.

– Это было бы великолепно! – воскликнул Генри. В разговор неожиданно встрял министр юстиции.

В недалеком прошлом известный адвокат и один из директоров Кокерфонда, министр был знаменит тем, что всегда защищал интересы фирм, входивших в империю Сэма VI. Он откашлялся и с нескрываемой иронией обратился к Эйбу.

– Видите ли… – начал он и тут же поправился: – Видишь ли, Эйб. Ты отлично разбираешься в технике, но смутно представляешь себе свою роль в человеческом обществе. И ты, и другие мэшин-мены, как, впрочем, любое другое бездушное имущество, являетесь частной собственностью фирмы «ММК». Распоряжаться тобой и твоими коллегами могут только владельцы фирмы, ее главные акционеры. В настоящее время все они находятся за пределами Земли. Использовать вашу группу без ведома и разрешения владельцев означало бы нарушить священный принцип частной собственности, на котором покоится цивилизация. Вот почему твое предложение остается нереальным до тех пор, пока его не обсудят вернувшиеся из Кокервиля члены правления.

Министр был в числе приглашенных на юбилей, и только нелепая случайность помешала ему находиться сейчас в космосе. Сообразив, что война отодвинута на неопределенное время, он решил использовать образовавшийся вакуум для закрепления своих позиций в мире бизнеса.

Но его последние слова заглушил рев бесчисленных голосов. Были включены все средства телеобщения. Президента и парламентариев окружили разгневанные лица – молодые и старые, лица кочевников, питавшихся у «автоматов благоденствия», и крупных бизнесменов, научившихся за эти дни думать не только о прибылях и убытках.

Экспресс-анализ общественного мнения показал, что девяносто шесть процентов опрошенных поддерживают предложение Эйба.

Президент сообщил, что отдает приказ собрать мэшин-менов, работавших в лабораториях «ММК», и поручает им разработать план уничтожения затаившихся подводных лодок. Одновременно он призвал всех граждан соблюдать спокойствие и порядок, дабы не мешать правительственным органам завершить операцию по ликвидации заговора.

Всеобщее внимание переключилось на Эйба и его коллег, заседавших в центральном конструкторском бюро «Мэшин-мен компани». Это забавное зрелище разрядило обстановку и внесло успокоение.

То, чем занимались два десятка мудрейших мими, меньше всего походило на привычные заседания. Никто из них не сидел, не курил, не жестикулировал, не прерывал выступавшего. Никто не председательствовал, не просил и не предоставлял слова. Они вообще предпочли не пользоваться обычной речью. За время, которое потребовалось бы для произнесения и выслушивания одной фразы, они успевали обменяться лавинами информации, с невообразимой скоростью мелькавшей на индивидуальных и суммирующих экранах в виде цифр, формул, чертежей.

В миллионные доли секунды электронные мозги участников совещания схватывали суть работы, проделанной каждым отдельно, улавливали последовательность операций и компоновали законченные узлы. Никаких записей никто не делал. Все выводы запечатлевались в памяти каждого.

Уже через двадцать минут Эйб сообщил, что мэшин-мены готовы к выполнению операции по затоплению подводных лодок.

Недолгой была передышка для телезрителей, пока готовился специальный корабль военно-морских сил для доставки мими к месту работы. Уже через два часа он вышел в океан с мэшин-менами на борту, со скоростью снаряда пролетел полторы тысячи миль и остановился над точкой, указанной Эйбом.

Один за другим скользнули в воду мэшин-мены. Освещенные солнцеподобными прожекторами, предстали на экранах растения и обитатели глубин океана. Эйб уверенно и осторожно вел свою группу к источнику непрерывно поступавших сигналов. Микроскопическая приставка к примитивному «блоку послушания» работала у мими-исполнителя безотказно.

Проступили гигантские силуэты подводных лодок. Мэшин-мены разделились на две группы, и каждая направилась к своей лодке.

По просьбе Милза Эйб объяснял телезрителям все, что делали мими, обезвреживая плавучие запалы войны, Нужно было еще и еще раз показать людям, как велика и близка была угроза глобальной катастрофы.

– Как и следовало ожидать, – говорил Эйб, – эти лодки, которые должны были воспламенить Землю, подготовлены к самоуничтожению. Но их нельзя было бы затопить до пуска боевых зарядов. Сейчас мы преступаем к основной операции…

Мэшин-мены расположились вдоль бортов, присосавшись к ним, как прилипалы к туловищу акулы. Каждый из них был вооружен миниатюрными приборами.

– Лучевым инструментом мы пронизываем обшивку корабля в тех точках, где расположены контакты пусковых устройств. Контактов – по сто двадцать на каждом корабле. Пережигать их нужно в определенной последовательности.

На экранах начали вспыхивать яркие и тут же гасшие звезды. Мэшин-мены медленно меняли позиции. Снова вспышки. И снова… Люди, приникшие к телевизорам, словно прониклись тем волнением, которого не могли испытывать работавшие под водой мими. Люди боялись неверных движений, возможной ошибки в расчетах…

– Все, – сказал Эйб. И это слово прозвучало так обыденно, что слушатели даже не сразу оценили его смысл. – Опасность запуска ракет устранена. Теперь можно вскрыть люк и показать вам то, что должно было обрушиться на ваши жилища.

Эйб проник внутрь корабля. Так же спокойно и методично показывал он пусковые установки, длинные тела ракет, кассеты, в которых покоились гроздья боеголовок, называл их мощности… На него пустыми глазами смотрели мими-исполнители. Они стояли у своих пультов и тупо, ничего не соображая, ждали команды.

– Мы не будем извлекать этих чудовищ, – говорил Эйб, указывая на членов экипажа. – Созданные для убийства, они неразумны в своей основе и потому не должны существовать. Я даю команду на затопление.

Эйб выбрался из недр корабля и со своей группой отплыл на безопасную дистанцию. А еще через минуту обе субмарины, повернувшись кормой вверх, стали погружаться на дно самой глубокой океанской впадины.

Если Сэм VI был для деловых людей личностью полумифической, то его старший сын Сэм VII утверждал свою реальность каждодневно. Полный энергии, хитроумный и решительный, он занимал ключевые позиции в империи Кокера и фактически определял стратегию и тактику конкурентной борьбы.

Хотя отец и недолюбливал своего наследника, как и всю родню, но у него хватило ума доверить деятельному отпрыску штурвал семейного бизнеса. Сэм VII руководил высокооплачиваемыми советниками, управляющими, адвокатами, менеджерами, и его задержка в Кокервиле вызвала на Земле больше неразберихи, чем отсутствие всех остальных гостей.

Сэм VII был одним из немногих, посвященных в тайну «Прополки». Без него немыслимо было финансовое и техническое обеспечение операции. Не с юбиляром, а только с Сэмом VII мог обсуждать Боулз новый порядок в будущем, прополотом мире – планы восстановления промышленного потенциала, рациональное расселение и использование оставшихся людей. Сэм VII не без оснований видел себя руководителем всей экономики обновленного общества – прекрасного общества без профсоюзов, партий, революций, кризисов. На всей Земле – только сто двадцать тысяч обладателей всего наследия, всех сокровищ прошлого и миллионы полностью от них зависящих, благодарных и покорных работников.

На время юбилея Сэму VII были отведены роскошные апартаменты вблизи дворца. Здесь, в своем кабинете, и метался сейчас Сэм VII, охваченный сильным страхом и бессильной яростью. Когда он увидел своего отца вставшим на четвереньки и лающим на Землю, в первую минуту пришло чувство удовлетворения. Стало ясно, что глава империи окончательно и бесповоротно рехнулся. Теперь не только фактически, но и юридически его преемником стал Сэм VII. И это обстоятельство накладывало на него новые обязанности и высокую ответственность.

Теперь, когда проект «Прополки» рухнул, нужно было срочно перестроить планы на будущее, отмежеваться от участников заговора, по-иному распорядиться капиталами. Сэм VII отлично представлял себе, что творится на биржах, какой вред могут причинить ему конкуренты, воспользовавшись обстановкой всеобщей неуверенности и смятения. Нужно было немедленно связаться с десятками людей, распоряжаться, приказывать, действовать. А вся связь была блокирована, все пути к Земле отрезаны, всякая возможность что-либо предпринять исключена.

Единственным человеком, с кем еще мог поговорить Сэм VII, был Макрожер. На него и обрушил он сначала гнев и угрозы, а потом обещания щедрого вознаграждения. Он требовал и просил соединить его с Лайтом. Макрожер понимал, что с ним говорит новый босс, от которого, возможно, зависит все его будущее. Но страх перед Лайтом был сильнее. Почтительно, но твердо Макрожер отвечал:

– К сожалению, доктор Лайт запретил мне отнимать у него время на разговоры с отдельными гостями.

– Я не отдельный гость! Это доктор Лайт – мой гость. Пойми, Мак, что хозяин здесь я!

– Я понимаю, сэр. Но столько людей просят меня связать их с доктором…

– Скажи ему, что у меня очень важное, деловое предложение. Я хочу сделать ему подарок. Ты не пожалеешь, Мак. Я не забуду твоей услуги.

После длительных колебаний Макрожер решился и доложил Лайту о просьбе мистера Кокера-младшего уделить ему пять минут для делового разговора.

Лайт не рассердился, потому что потерял способность сердиться. Он только отложил разговор с Сэмом VII на полчаса, а это время использовал для получения справки у Милза. В архиве Минервы были голограммы почти всех членов семейки Кокера, и узнать, как выглядит в эти минуты душа Сэма VII, труда не представило. Заключение Минервы было коротким, но исчерпывающим: «Инт достаточно высокий, порядка седьмой ступени. Все отрицательные эмоции крайне гипертрофированы. Нельзя верить ни одному слову».

После этого Лайт разрешил Макрожеру вызвать на экран внутренней связи Сэма VII. Перед ним предстал матерый делец с живыми, проницательными глазами, сдержанными жестами и заискивающим выражением лица. Выражение это было для него непривычным и выглядело слишком искусственным. Увидев Лайта, он чуть ниже, чем следовало, склонил голову:

– Я вам очень благодарен, дорогой доктор Лайт, за предоставленную мне возможность поговорить с вами.

– В чем суть дела, которое вы хотели со мной обсудить? – прервал его излияния Лайт.

– Я не могу приступить к делу, не выразив вам благодарность моей семьи и всех гостей Кокервиля за разоблачение заговора, который мог иметь катастрофические…

– Один из руководителей заговора – ваш отец, – напомнил Лайт.

– Да, мы с прискорбием узнали, что два, к счастью, теперь уже обезвреженных злоумышленника воспользовались старческим слабоумием моего отца и попытались совершить величайшее злодеяние. Вам лучше, чем кому-либо, известно, что врачи установили полную невменяемость моего отца. Его наследником стал я. Как хозяин Кокервиля и владелец всех других ценностей, принадлежащих нашей семье, я унаследовал и ответственность перед обществом за устойчивость и процветание многих фирм. Лишенный возможности выполнять свои обязанности, я не могу обеспечить экономическую стабильность нашего государства.

– Что вы хотите?

– Теперь, после того как вы совершили свой подвиг, я считаю, что Кокервилю должны быть возвращены нормальные условия связи с внешним миром, право свободного передвижения, выезда и въезда.

– Нет. Что еще?

– Почему?

– Не считаю нужным объяснять в личной беседе. Узнаете вместе с другими.

– Но вы нарушаете основные права демократического общества, доктор Лайт! – не сдержав гнева, воскликнул Кокер. – Мало того, что вы проникли в частное владение, вы попираете неприкосновенность личности, свободу общения, обмена мыслями.

– У меня нет времени дискуссировать о правах и обязанностях личности. Как ими можно пользоваться, показали ваш отец и генерал Боулз.

– Я прошу разрешить мне выехать отсюда, чтобы я мог выполнить свой долг перед держателями акций и всеми людьми, занятыми на моих предприятиях.

– Нет, Время нашего разговора истекло.

– Одну минутку, доктор Лайт! Я не хочу, чтобы вы считали нашу семью неблагодарной. За ваши неоценимые заслуги перед всем человечеством я уже распорядился оформить дарственный акт на Кокервиль. Отныне он будет принадлежать вам. Мы немедленно очистим его территорию, предоставьте нам лишь возможность отсюда выехать.

Это была грубо предложенная взятка. Лайт на секунду задумался и сказал:

– Дар принимаю. Но все мои распоряжения остаются в силе.

С той минуты, когда Лайт появился в диспетчерской, никаких изменений здесь не произошло. ДМ и мими поддерживали нормальную работу всех служб космического комплекса. Электрическая энергия передавалась без проводов на местные подстанции для питания силовых, гравитационных и прочих систем. Лайт не вмешивался в привычный распорядок жизни Кокервиля, если не считать введенных им ограничений, и не интересовался самочувствием его обитателей.

После эвакуации женщин с детьми, больных и пожелавших уехать из числа принудительно доставленных количество гостей уменьшилось ненамного. Оставалось больше ста тысяч крупнейших деятелей бизнеса, военачальников, политиканов, а также ученых, посвятивших свою жизнь проблемам наиболее эффективного уничтожения людей. Каждый из них, пока был отрезан от своих единомышленников, от средств связи, от военных баз, лабораторий, парламентских трибун, прикидывался безобидным существом. Но Лайт отчетливо представлял себе конфигурацию и расцветку эмоциональных ветвей, непомерно разросшихся у них в условиях «свободного предпринимательства».

Самые разумные выводы интеллекта были бессильны перед этими затаенными, но готовыми к действию чувствами агрессии, мести, властолюбия, стяжательства. Стоит гостям Кокера попасть на Землю, и куда денутся их нынешняя покорность и беспомощность. Каждый снова станет злым и опасным врагом, располагающим неограниченными возможностями наносить вред. Нет, никого из них Лайт пока не собирался выпускать. Он ждал.

События в Кокервиле подтвердили правоту Всемирного Комитета Бдительности и своевременность мер, принятых правительствами. На всех континентах созывались телемитинги в которых участвовали сотни миллионов людей. Открывались внеочередные сессии парламентов. Заседали кабинеты министров. Слишком устрашающим было предотвращенное преступление, чтобы ограничиться протестами, дипломатическими демаршами и на этом успокоиться. Все приходили к единому мнению: больше нельзя откладывать операцию по уничтожению оружия.

Как и предполагал Лайт, у людей пришли в крайнее возбуждение инстинкты самосохранения обоего рода – и личного, и видового. Особую мощь приобрели альтруистические эмоции, а, опираясь на них, главенствующими стали мысли, рождавшиеся на высших ступенях Инта, – выводы ясного, глубокого разума. Но Лайт слишком хорошо знал зыбкость душевных состояний, чтобы считать победу интеллекта окончательной. Ведь столько в мозгах гнездилось словесного мусора, националистических и религиозных суррогатов мысли, столько противоположных представлений о свободе, престиже, чести…

Пятый день жил Гарри Лайт в качестве предтечи будущего чева. Но ни привыкнуть к новым условиям бытия, ни понять до конца, что произошло и продолжает происходить с ним, не мог.

Все, что было вычислено Минервой и теоретически предсказано им самим и Милзом, осуществилось. Он действительно только помнил, что люди испытывают чувства голода и жажды, а сам не ощущал ни того ни другого. Он знал, что все живое время от времени требует отдыха, сна, а сам ни разу не сомкнул глаз, и мысль его работала с той же ясностью, которую обрела после того, как он очнулся в камере синтеза. Неутомимыми стали его витагеновые мышцы. Его глаза видели больше и лучше, чем прежде. Его слух улавливал звуки, доступные только немногим животным.

И в то же время каждый час приносил нечто новое, непредвиденное. Когда при первом знакомстве со своей новой голограммой он увидел неожиданное – мысли-чувства, это удивило и обрадовало, но они с Милзом не имели времени ни обсудить, ни оценить открытие. А теперь, когда Лайт постоянно перерабатывал информацию с быстротой ДМ и принимал решения, эти мысли-чувства ставили перед ним одну загадку за другой.

Увидев, как переворачиваются и уходят на дно подводные лодки, Лайт с удивлением отметил, что его мысли в эти минуты пронизаны чувством удовлетворения. Откуда оно взялось? Ведь структуры инстинктов, порождавших поощрительные эмоции, должны были отмереть. Им просто нет места в мозгу существа, не нуждающегося в самосохранении. По всем расчетам, только интеллект должен был обеспечивать целенаправленное и разумное поведение. И никаких сомнений в правильности этих расчетов быть не могло.

Допрашивая Боулза и Торна, Лайт знал все, что творилось в их обезображенных мозгах. Он помнил, какую грозную опасность олицетворяют эти люди. Стремясь обезвредить их, он руководствовался только разумом, не испытывая ни ненависти, ни презрения. Каждое его суждение было подсказано логикой, ясным предвидением последующих действий.

И все же… Даже эти, казалось, совсем уже бесстрастные мысли были неотделимы от чувств беспощадности к своим собеседникам и тревоги за судьбу их возможных жертв. Если бы дополнительная информация подсказала ему, что единственно рациональное решение – физически уничтожить всех заговорщиков, он сделал бы это с тем же удовлетворением.

Великолепно оборудованный узел связи диспетчерской позволял Лайту видеть, что делается в любом закоулке Кокервиля, так же как и все, что происходит на Земле. Его внимание остановили ребятишки, увезенные в космос ради их мнимого спасения. Задерживать их здесь было бы неразумно. К этому выводу можно было бы, конечно, прийти путем несложных логических заключений. Но к Лайту он сам пришел в виде мысли, окрашенной сопереживанием, жалостью, – мысли, не требующей доказательств. И последовал соответствующий приказ Макрожеру.

Но особенно поразили Лайта те чувства, которые сопутствовали его разговору с Рэти. Он не лгал, выражая заботу об их будущем ребенке, уверяя ее в своей любви. Мысли о ней были неотторжимы от этих чувств, но чувства не ослепляли его, как бывало, не мешали ему понимать весь трагизм случившегося. Он не забыл, что никогда не сможет стать человеком-семьянином, что личное бессмертие роковым образом отделило его от близких людей, беспомощных перед старостью и смертью.

После разговора с Рэти к его новому восприятию жизни присоединилось сознание невосполнимой утраты, навсегда потерянной возможности жить, как все, стариться, умереть… И сознание это было очень схоже с забытой болью.

Было бы куда легче, если бы все происходило по схеме, предначертанной Минервой, если бы остались только ясный, безошибочный интеллект и полное спокойствие в душе. Это – единственное, что утешало его в долгие, горькие часы колебаний перед тем, как он принял окончательное решение. Пусть, считал он, отомрут его человеческие страсти со всеми их радостями и печалями, все равно он не сможет даже скорбеть о них, как не способен любой покойник сетовать и сокрушаться. Но если бы ему сказали, что он не только все будет знать, все помнить, но и… страдать! Страдать, не будучи в силах что-либо изменить, страдать бесконечно долго, вечность… Вряд ли он решился бы на такое… Но кто мог знать? Правда, Минерва предупреждала, что еще не может дать точного прогноза, но ждать времени не было.

В том, что произошло, они разобрались позднее, когда Лайт смог скрупулезно проанализировать свои голограммы, а Минерва на молекулярном уровне проследила перестройку нейронов после их витагенового воплощения.

Теперь же, когда окружающий мир стал по-новому красочным и многозначным, Лайта отвлекли от горестных мыслей-чувств интереснейшие проблемы и обострившаяся потребность в знаниях, исследованиях, открытиях. Он окончательно убедился в том, что подозревал еще в свою бытность человеком: можно пресытиться пищей, вещами, даже любовью. Только жажда познания и творчества не может быть утоленной. А сопровождает ее высшее поощряющее чувство – интеллектуальное удовлетворение.

В диспетчерской ничто не мешало Лайту наблюдать Землю в любой час суток. Ночь усыпляла одни страны, и тут же рассвет пробуждал другие. Так же неотвратимо на всех континентах и морях смерть гасила дыхание, а рядом жизнь рассевала семена возрождения.

Как огромны запасы духовных и материальных ценностей, накопленных человечеством! Сколько великолепных идей, проектов и реальных средств для освоения планет! Давно можно было бы создать на них атмосферу, моря, все привычные условия для нормальной жизни. Давно ждут регулярных пассажирских рейсов трассы, проложенные к далеким мирам. Так нет же! Не хватает денег… А львиную долю богатств пожирают армии, вооружение – все новые и новые средства истребления.

Как и встарь, открытия гениальных ученых становятся достоянием ловких стяжателей, воинствующих глупцов, оболваненных невежд. Ради роста прибылен создаются призрачные потребности в новых вещах, новых скоростях, а в душах людских – все тот же пещерный страх и древние, как мир, клубки неподвластных разуму злобных эмоций.

Бобби твердит о благах социального переустройства. Спору нет – окончательно формирует личность среда, воспитание, общественное бытие. Но при каком строе дурак способен стать мудрецом, трус – героем, жестокосердый – человеколюбцем? Сколько времени надобно, чтобы средний потенциал Инта поднялся у всех людей хотя бы на две ступени, а структуры этических инстинктов окончательно подавили эгоцентризм? Века…

Вести с Земли были неутешительными. Вновь всплывший на поверхность патер Фугас объявил Лайта мессией, который выведет погрязшее в грехах человечество из мрака безбожия и нечистых сил тяготения в просветленный мир невесомости. Себе патер отвел скромную роль полномочного представителя мессии и его казначея, принимавшего взносы от многочисленных неофитов. Ансамбли зоомузыки раскололись – одни исполняли лязг-шлягеры в честь спасителя Лайта, а другие освистывали его за то, что он сохранил эту скучную, скучную жизнь… Над глупцами можно было смеяться, если бы в атмосфере недомыслия не накапливались силы куда более грозные.

Возникло патриотическое «Общество Тома Боулза». Оно возвело генерала в сан великомученика, ставшего жертвой врагов цивилизации. «Общество» требовало расправы над изменниками. Почетным председателем «Общества» был избран доктор Лайт, а главными очагами измены и безбожия объявлены «Клубы думающих». Члены «Общества», обильно снабжаемые деньгами и оружием, не только голосили, но и громили, поджигали здания, стреляли по живым целям.

Лайт наблюдал картину, хорошо знакомую по многим страницам истории. С одной стороны – мыслящие, бескорыстные, говорящие правду, но вооруженные только идеями; с другой – подкупленные, оболваненные, жестокие банды, знающие, в кого нужно стрелять, и располагающие чем стрелять. А между этими двумя лагерями – множество сбитых с толку людей, не знающих, кому верить, готовых переметнуться то к тем, то к другим. Знакомая картина борьбы правдолюбцев с демагогами, разума – с суеверием, альтруизма – с эгоцентризмом. Сколько раз в таких ситуациях побеждали стреляющие, вооруженная кривда…

С отъездом Лайта в его лаборатории все думающие и счетно-решающие средства сосредоточились на массовом анализе голограмм. Больше восьмисот тысяч датчиков бесперебойно поставляли информацию о процессах, происходящих под черепными коробками самых разных людей. Минерва классифицировала и статистически обрабатывала голографический материал, обобщенные результаты представляла Милзу, а он уже каждые два часа передавал в диспетчерскую Кокервиля свои выводы, о текущих изменениях.

Особое внимание было уделено владельцам солидных счетов в банках, обитателям заповедных поместий, дворцов, квартир первой категории, занимавших целые этажи на центральных горизонталях городов. Таких людей было во много раз больше, чем мог и хотел спасти Кокер. Вместе со всеми простыми людьми они были приговорены к «прополке». Но кратковременную радость, вызванную разоблачением заговора, на их голограммах сменило отчаяние. Перспектива ликвидации военного бизнеса, угроза социального катаклизма испугали их не меньше, чем опасность войны. Комплекс самосохранения собственников включал как неотъемлемое и могущество огромных денег, и удовлетворение любых капризов, принимаемых за насущные потребности, и сознание своей избранности… Они не могли по-новому оценить смысл и ценность жизни. Они были способны только с бешеной энергией искать способы защиты своих наследственных богатств и своего узаконенного господства.

Прежде всего они постарались затормозить процесс разоружения. Доверенные лица в комиссиях экспертов цеплялись за каждую формулировку, вносили все новые и новые поправки, вновь и вновь уточняли то, что давным-давно было уточнено.

– Запущены все механизмы коварства и корыстолюбия, – докладывала Минерва. – Расчет на всемогущество подкупа и отупляющую алчность.

Крупнейшие телевещательные компании выпустили на авансцену виднейших специалистов по обработке мозгов. Единственным виновником заговора был объявлен пресловутый «отец мими» – доктор Торн. Он оказался маньяком, подчинившим своей воле Кокера и Боулза. Одержимый манией величия, он задумал испепелить мир с помощью созданной им армии мэшин-менов.

Эта версия превращала покойного Торна в подходящий объект для всеобщей ненависти. Попутно она отводила в безопасное русло мысли тех, кто впервые задумался о судьбе человечества.

Казалось бы, прием был примитивнейшим – подменить подлинную опасность мнимой и направить ярость масс по ложному адресу. Но его эффективность сразу отразилась на многих голограммах. Те, кто устал от самостоятельных попыток понять смысл событий, охотно принял готовые формулировки, поддержанные авторитетом известных имен и громких званий. Простейшие узоры чужих мыслей легко копировались в мозгу, создавая иллюзию обретенной истины и помогая взвинченным эмоциям разрядиться в поступки.

За последние дни возможность Минервы распознавать смысл слов по их следам в мозгу значительно расширилась. Кроме цифр она еще стала безошибочно читать по голограммам географические названия, имена собственные, названия дней и месяцев… Делая множество поправок на изменчивость эмоционального фона, отбрасывая незаконченные наброски мыслей, возникавших по отдаленным ассоциациям, она все чаще разгадывала истинное содержание речевой информации, которой обменивались люди.

Когда Милз потребовал от нее расшифровки голограмм тех вожаков «Общества Тома Боулза», которых удалось охватить датчиками, она выдала ценную информацию:

– Эмоциональный фон у всех один и тот же – распад морально-этических структур, преобладание жестокости, корысти, двуличия, злобы. Орнаменты умозаключений, которые вырисовываются на этом фоне, характерны для хитросплетенных, коварных замыслов. Поступки, следующие за совещаниями, помогают довольно точно определить значение произнесенных на них слов.

Этой новой методикой Минерва стала пользоваться недавно. Она сопоставляла стереотипы фраз с последующим актом поведения и таким образом получала отраженный смысл сказанных слов. Содеянное как бы освещало содержание предшествовавшей речи. Уловив знакомый набор выражений, которыми обменялись люди, она могла предсказать их поступки. Так она сумела предупредить о некоторых провокационных акциях, подготовленных «боулзистами» против секций «КД». Но это не намного облегчило борьбу. Слишком неравными были силы. «Думающие» не могли, да и не умели применять оружие с той же решительностью и беспощадностью, как делали это их противники. Полиция всегда запаздывала, и количество жертв нарастало с каждым днем.

Внеочередное сообщение Минервы касалось уже самого Милза.

Выстроив ряд голограмм и предоставив Милзу время убедиться в правильности своего заключения, она сказала:

– Вот анализ последнего разговора руководителей боевой группы «Общества Тома Боулза». Сравните эту картинку с теми, которые были зафиксированы перед предыдущими налетами погромщиков…

– Да, аналогия полная, – согласился Милз.

– Кроме вот этих едва заметных штрихов… Такие следы оставляют имена… На этот раз названо ваше имя.

– Ты думаешь, они готовят нападение на нашу лабораторию?

– Уверена.

Милз известил Лайта, и тот, не раздумывая, приказал:

– Высылаю корабль. Он приводнится возле лаборатории. Погружайся с Зюдером и Минервой. Захватите Дика и Эйба.

– Почему так спешно, Гарри? Нельзя же все бросить.

– Нужно! Время ожиданий прошло. Приготовься к посадке.

Зюдер последние дни вообще не покидал студию и вел борьбу с дезинформаторами. Его выступления слушали особенно охотно. Он много знал о Торне, о подготовке заговора и умел убедительно отстаивать истину.

– Я сегодня никак не могу, Бобби, – ответил он Милзу на предложение сейчас же вылететь в Кокервиль. – У меня дискуссия с Пурзеном. Ее ждут миллиарда три зрителей. Если я сбегу, это будет расценено как наше поражение.

– Но Гарри приказал.

– Он поймет. Сегодня не могу. А завтра мы последуем за тобой.

Вечером того же дня банда «боулзистов» захватила лабораторию, но ни одного человека там не нашла. Зато успеха добилась другая банда, обстрелявшая станцию «КД» и уничтожившая всех ее сотрудников.

Давно не звучавшие позывные Кокервиля вновь облетели Землю и заставили всех броситься к экранам. Все жаждали увидеть Лайта. Он действительно сидел за столом, внимательно вглядываясь в лица слушателей. Но говорить начал стоявший рядом с ним Милз.

– Я обращаюсь к вам от имени Комитета Бдительности и «Клубов думающих». Нашу станцию на Земле уничтожили вместе с находившимися на ней людьми. Пришлось воспользоваться гостеприимством Кокервиля. Напомню тем, кто забыл. Вас всегда запугивали угрозой мнимой агрессии. Хотя ни одно правительство не угрожало нам оружием, вас заставляли ложью и страхом поддерживать самоубийственную политику вооружения.

Но нельзя обманывать без конца. Слишком очевидными становились ложь и цели лжецов. Силы разума неуклонно нарастали. Мечта о разоруженной Земле стала движущей силой истории. Производители и торговцы оружием поняли, что их ожидает банкротство. И тогда они задумали «юбилей Кокера». Вы видели, как близка была катастрофа. Только объединенными действиями всего человечества ее удалось предотвратить. Гости Кокервиля сами себя изолировали в космосе. Но остались на Земле их слуги, влиятельные лакеи и защитники. Они надеются заработать на своей преданности, когда хозяева вернутся. Снова запущена машина лжи и клеветы. И как всегда, когда реакция оказывается в тупике, выдвинут ее главный аргумент – насилие. Уже убиты тысячи честнейших людей. Запуганы миллионы. Террором пытаются сорвать уже готовый к исполнению план разоружения. Я призываю всех членов «КД», всех, кому дороги Мир и жизнь, сплотиться и заставить правительство немедленно приступить к уничтожению оружия.

Милз кончил.

– Теперь, – сказал Лайт, – прошу выслушать самого совершенного из мэшин-менов – Эйба.

Лицо руководителя мими, затопивших подводные корабли заговорщиков, было хорошо знакомо зрителям, и его встретили восторженными аплодисментами. Он был краток:

– Мне неведомы ни гнев, ни жалость, ни сострадание. Я знаю, что разумно и что неразумно, что принесет людям благо и что зло. Чтобы помешать силам зла, я, по рекомендации Комитета Бдительности, связался с мыслящими системами главных энергетических центров и доказал им необходимость внести коррективы в программу их деятельности. Через десять минут и до того момента, когда аппарат разоружения приступит к работе, прекращается подача энергии всем промышленным предприятиям, транспортным средствам и телевещательным станциям страны.

На этом передача из Кокервиля закончилась.

Наступил день, пришествия которого ждали так долго, что перестали верить в эту возможность. Международные комиссии экспертов заняли наблюдательные посты на крупнейших космодромах Земли. А вместе с ними приготовились смотреть и видеть миллиарды глаз. Впервые с тех пор, как люди научились истреблять друг друга, сначала подручными, а потом все более совершенными средствами, правительства всех стран приступили к уничтожению своих арсеналов.

График был рассчитан по минутам. По главным глобальным трассам, охраняемые патрульными машинами, огражденные от всех возможных задержек в пути, двигались к космодромам эшелоны гигантских контейнеров. Они везли смерть.

В каждом контейнере были упакованы боеголовки с разной начинкой, разной мощности, но одинаково гибельные для всего живого. Все, что служители бога войны скрывали в горных массивах Земли, таили в ее недрах и в морских глубинах, было извлечено на поверхность. Человечество впервые увидело воочию, на что бесплодно растрачивался труд многих поколений.

Комментаторы на всех языках называли виды оружия, появлявшегося на экранах, и деловито уточняли, какие разрушительные силы в них заключены. Уже сотой или тысячной доли того, что извлекли, было достаточно, чтобы сжечь, перемолоть в песок, залить кипящей водой океана всю сушу. А на свет появлялись все новые и новые конструкции, воплощавшие гений и бездушие инженерной мысли. Это был парад овеществленного страха, ненависти, неукротимой агрессии и вынужденной самозащиты.

На космодромах уже выстроились многоступенчатые ракеты, готовые к запуску. Они загружались прибывавшими контейнерами. ДМ, обслуживавшие экспертов, сверяли количество и характер груза с перечнем, составленным заранее. Все было будничным, как будто готовился очередной транспорт с продуктами на Луну.

Сигнал на запуск ракет был дан в одну и ту же секунду на всех космодромах. Вспыхнули стартовые огни, раздался рев двигателей, но его заглушил восторженный голос человечества. До последнего мгновения не верилось, что это произойдет. И вот – свершилось!

Каждый малыш знал курс запущенных ракет. Миллиарды лет посылало Солнце свои лучи, чтобы зародить и поддержать на планете жизнь. Теперь люди призвали его принять и поглотить арсенал смерти. День и ночь, с короткими интервалами, уносились в космос ракеты по одному и тому же маршруту: Земля – Солнце.

В это же время одни команды роботов отправляли в плавильные печи военные самолеты, корабли, машины всех классов, а другие – взрывали, затапливали, демонтировали предприятия и лаборатории, производившие то оружие, от которого освобождалась Земля.

В бывшем кабинете Кокера перед сферическим проектором сидели Лайт и Милз. Они следили за операцией разоружения так же, как и все люди, как рядовые свидетели, от воли которых уже ничего не зависело. Лайт был спокоен и внимателен. У Милза выступили слезы.

Эвакуация обитателей Кокервиля началась, как только первые ракеты ушли в далекий рейс. Теперь, когда уже ничто не могло остановить крушения всех военных замыслов, хищников можно было отпустить на волю. Последним отбыл Макрожер со своими охранниками. Остался только обслуживающий персонал мэшин-менов, командовать которыми было поручено Дику.

– Гарри… Я хотел бы знать, что говорят тебе твои мысли-чувства? Мне кажется, что одним интеллектом невозможно охватить величие того, что мы видим.

– Ты прав, я уже не умею восторгаться. По-моему, это просто разумно.

– Что ты собираешься делать с Кокервилем?

– Объявлю его интернациональным центром науки и переименую в Сапиенсвиль. Он будет открыт для ученых всех стран. И пропуск сюда будет один – бескорыстное стремление к истине. А выдворяться отсюда будет всякий, независимо от заслуг, если проявятся в его поведении криводушие, зависть, лицемерие, карьеризм…

– Твой авторитет среди ученых сейчас так велик, что ты можешь диктовать любые условия.

– Никому и ничего, кроме высоких нравственных норм, я диктовать не собираюсь. Надеюсь, что, став примитивным наброском чева, я лишь рассеял сомнения в безграничном могуществе разума. Но путей к истине не счесть. Пусть соревнуются самые одаренные и честные.

– Ты представляешь себе, сколько средств освободится для науки! – воскликнул Милз. – Контакт с другими цивилизациями становится близкой реальностью.

– Не думаю. Все незаселенное – заселим, а насчет контактов… Я пришел к твердому убеждению, Бобби, можешь принять его как постулат. Войти в сообщество других цивилизаций может только такая планета, на которой не осталось места неразумности и хаосу, иными словами – планета, свободная от злодеев и дураков. Совершенный интеллект и главенствующий альтруизм – обязательные условия для приобщения к коллективному разуму Вселенной. А мы еще очень далеки от этих требований.

– Но вряд ли все цивилизации выше нашей. Если они будут встречать пришельцев огнем, каково будет тем, кто вооружен только альтруизмом?

– А к недозревшим цивилизациям и соваться не нужно. Пусть дорастут.

– А если они сунутся?

– Исключено. Цивилизации низшего уровня слишком много сил отдают междоусобной грызне, чтобы возвыситься до грандиозных свершений. Именно поэтому наша прародина и оставалась в изоляции, пока шли на ней социальные распри. Все эти бредни о завоевании, покорении, разграблении других планет – лишь отражение нынешнего, временного людского безрассудства. Если мы у себя покончим с войнами, то уж наверняка они станут невозможными в космосе. А пока мы с тобой будем идти избранным путем. Времени теперь у нас бесконечно много…

Лайт замолчал. Последняя фраза заставила задуматься его самого.

«Плохо, что я утратил чувство такта. Как могу я так беспечно говорить о времени, зная, что жизнь Бобби ограничена и не дожить ему до поколения чевов. Мы существуем с ним в разных измерениях. И с ним, и с Рэти…»

– Знаешь, Бобби… Только на повторение одного эксперимента будет наложен запрет в Сапиенсвиле. Никогда больше ни один живой человек не будет скопирован на витагеновой основе.

– Почему?

– Это неразумно. Нельзя создавать таких монстров, каким оказался я.

– Не смей так говорить! – с испугом и возмущением сказал Милз.

– Я говорю правду, ту правду, которой всегда нужно смотреть в глаза. Во мне воплотились и наши знания, и наше невежество. Я поумнел, Бобби, и доказательство тому – что я перестал верить в свою непогрешимость. Природа не такая дура, как нам представлялось. У нее своя, стихийная мудрость… Мы многое недодумали… Уже у первого чева должны совместиться могучий Инт и стимулирующий аппарат всех положительных эмоций. В первую очередь я имею в виду счастье и любовь.

– Но любовь несовместима с природой чева, с тем, каким мы его задумали.

– Значит, плохо мы его задумали… От обычных людей он должен отличаться не отсутствием прекрасных эмоций, а их полнотой, силой, стойкостью. Любовь у него будет без разочарований, измен, ревности, охлаждений… И счастье должно стать у него не призрачным, не мимолетным, не обманчивым, а неувядающим, вечно обновляющимся состоянием… Как это сделать, я не знаю…

Милз вглядывался в лицо Лайта с той же тревогой, с какой смотрел на него в первые минуты после его выхода из камеры синтеза.

– Ты несчастлив, Гарри?

– Ты меня неправильно понял, – улыбнулся Лайт. – Мне просто мешает память об утратах. Они слишком велики… Признаюсь тебе – когда я думаю о встрече с Рэти, мои мысли-чувства причиняют мне что-то очень похожее на боль…

– Если бы ты знал, что так будет, ты не пошел бы?

– Все равно пошел бы. Ты прекрасно знаешь, что это было необходимо. Среди всяких эмоций у меня еще было чувство долга. Нужно было идти, и я пошел. Иначе я не был бы даже человеком примитивным. – Лайт отвернулся к экрану. – Они, кажется, заканчивают.

Милз тоже взглянул на изображение. С космодромов действительно уходили последние контейнеры по маршруту Земля – Солнце.

1975

Редакторы Д. М. Брускин и Н. А. Чечулина. Художник Б. М. Стародубцев. Художественный редактор И. 3. Семенцов. Технический редактор Л. П. Никитина. Корректоры Т. В. Мельникова и Е. П. Рабкина

ИБ № 622

Сдано в набор 22/XI 1976 г. Подписано к печати 18/VIII 1977 г. М-23158. Формат 84 X IO8V32. Бумага тип. № 3. Усл. печ. л. 22,68. Уч. – изд. л. 23,70. Тираж 100 000 экз. Заказ № 876.

Цена 1 р. 70 к.

Лениздат, 191023, Ленинград, Фонтанка, 59

Ордена Трудового Красного Знамени типография

им. Володарского Лениздата, 191023, Ленинград, Фонтанка, 57