— Так вы утверждаете, мистер Мастон, что женщины ничего не могут сделать для развития опытных и математических наук?

— К величайшему моему сожалению, миссис Скорбит, я вынужден это утверждать, — ответил Дж. Т. Мастон. — Конечно, среди женщин, особенно в России, встречались и встречаются замечательные математики — с этим я охотно соглашаюсь. Но у женщины такое строение мозга, что ей никак не стать Архимедом[1], а тем более Ньютоном[2].

— О мистер Мастон, позвольте мне возразить от имени всего нашего пола…

— Пола потому и прелестного, миссис Скорбит, что он вовсе не создан для отвлечённых занятий.

— Следовательно, по-вашему, мистер Мастон, ни одна женщина, увидев падающее яблоко, не могла бы открыть закон всемирного тяготения, как это сделал знаменитый английский учёный в конце семнадцатого века?

— Увидев падающее яблоко, миссис Скорбит, женщина просто решила бы съесть его… по примеру прародительницы Евы.

— Ну, вы, мне кажется, отказываете нам во всякой способности к теоретическим размышлениям…

— Во всякой способности? Нет, миссис Скорбит. Но должен вам указать всё-таки, что с тех пор как на земле живут люди, — а следовательно и женщины, — не рождалось ещё женщины, наделённой умом, которому в области научной мы были бы обязаны каким-либо открытием, подобным открытиям Аристотеля, Эвклида[3], Кеплера и Лапласа[4].

— А что это доказывает? Разве прошлое всегда определяет будущее?

— Гм! Не стоит больше ждать того, что не случилось ни разу в течение тысячелетий.

— Тогда, мне кажется, нам, женщинам, остаётся только смириться, мистер Мастон. Видно, мы умеем лишь…

— Быть добрыми! — подхватил Дж. Т. Мастон со всей любезностью, на которую только способен учёный, всецело поглощённый разными иксами.

Впрочем, миссис Эвенджелина Скорбит охотно этим удовлетворилась.

— Ну что ж, мистер Мастон, — продолжала она, — каждому своё на этом свете. Занимайтесь своими необычайными математическими выкладками. Отдайтесь великому делу, которому вы и ваши друзья решили посвятить свою жизнь. А я — как мне и подобает — буду просто доброй женщиной и окажу этому делу денежную помощь.

— Чем и заслужите вечную нашу благодарность, — ответил Дж. Т. Мастон.

Миссис Эвенджелина Скорбит покраснела самым очаровательным образом, потому что она питала если не ко всем учёным вообще, то во всяком случае к Дж. Т. Мастону особо нежные чувства. Поистине, неизмеримы глубины женского сердца!

Предприятие, на которое эта богатая вдова решила пожертвовать значительные средства, действительно было великим делом.

Вот в чём оно состояло и вот к какой цели стремились его участники.

По Мальтебрену, Реклю, Сен-Мартену и другим авторитетным географам, собственно арктическими землями считаются:

1. Северный Девон, то есть острова, покрытые льдами Баффинова залива и пролива Ланкастера.

2. Северная Георгия, состоящая из земли Банкса и многочисленных островов: Сабайн, Байам-Мартин, Гриффит, Корнуолл и Батерст.

3. Архипелаг Баффина-Парри и некоторые части околополярного континента, то есть Кэмберленд, Саутгемптон, Джемс-Сомерсет, Бутин-Феликс, Мелвилл и другие области, почти не известные нам.

Все эти земли ограничены семьдесят восьмой параллелью; суша занимает здесь один миллион четыреста тысяч квадратных миль, вода покрывает ещё семьсот тысяч миль.

К северу от этой параллели отважные исследователи нашего времени прошли почти до восемьдесят четвёртого градуса северной широты, нанесли на карту земли, скрытые за высокой грядой ледяных торосов, и дали названия многим мысам, полуостровам, заливам и бухтам этой обширной страны, которую можно было бы окрестить Нагорной Арктикой. Но за восемьдесят четвёртой параллелью лежит таинственное пространство, desideratum[5] картографов, и до сих пор никому не известно даже, земли или моря скрываются там на пространстве шести градусов под непреодолимыми скоплениями льдов Северного полюса.

И вот в 189… году у правительства Соединённых Штатов возникла довольно неожиданная мысль пустить с торгов эти ещё никем не открытые области, а некая американская компания, образованная именно с целью приобретения арктического колпачка, старалась получить на них концессию.

Правда, за несколько лет до того на конференции в Берлине[6] были установлены особые правила, на случай, если какая-нибудь из великих держав под предлогом колонизации или приобретения новых рынков вздумает захватить чужое добро. Правила эти, по-видимому, не были приложимы в данном случае, так как полярные земли никто не населяет. Но раз то, что не принадлежит никому, может в равной степени принадлежать всем, новая компания решила не захватывать, а «приобрести» их, чтобы избежать всяких посягательств в дальнейшем.

В Соединённых Штатах всегда найдутся люди, готовые взять на себя практическую сторону любого предприятия, даже самого смелого и трудно выполнимого; найдутся и необходимые для него средства. Так случилось и несколько лет назад, когда балтиморский Пушечный клуб задумал отправить на Луну снаряд, в надежде установить прямую связь с нашим спутником. Разве не нашлось тогда предприимчивых янки, которые предоставили огромные суммы, нужные для исполнения такой увлекательной попытки? И разве ради её осуществления двое членов названного клуба не отважились сами подвергнуться всем опасностям этого безумного опыта?[7] Если какой-нибудь новый Лессепс[8] затеял бы провести канал глубокого профиля через Европу и Азию, от берегов Атлантического океана до китайских морей, или какой-нибудь ловкий специалист по рытью колодцев предложил бы буравить землю, чтобы достичь жидких силикатных слоёв, покоящихся поверх расплавленных веществ, и подводить прямо к кухонному очагу жар из недр земного шара, или какой-нибудь предприимчивый электрик захотел бы собрать воедино все рассеянные по поверхности земли электрические токи для получения неиссякаемого источника света и тепла, или какой-нибудь дерзкий инженер задался бы целью сохранить в громадных приёмниках излишки летнего тепла и передавать его областям, страдающим от зимних холодов, или какой-нибудь выдающийся гидравлик постарался бы использовать живую силу[9] морского прилива, чтобы по желанию применять её в качестве тепловой или двигательной энергии, — какие только «анонимные компании» и разные «товарищества на паях» не возникли бы для выполнения хоть целой сотни таких проектов! Американцы были бы первыми среди вкладчиков, и реки долларов устремились бы в кассы акционерных обществ, как воды великих американских рек стремятся в лоно океанов.

Понятно поэтому, какое волнение вызвал внезапно распространившийся и, по правде говоря, странный слух, будто арктические области будут продаваться с торгов и останутся за покупателем, предложившим самую высокую цену. Впрочем, поскольку деньги вносились сразу, никаких акций выпущено не было. Это предполагалось сделать позже, когда дело дойдёт до использования земель, ставших собственностью новых владельцев.

Использовать арктические области! Поистине, такая мысль могла зародиться только в голове безумца!

Однако это был вполне деловой проект.

Действительно, вскоре в газеты Старого и Нового Света, в газеты европейские, африканские, азиатские, в газеты Океании и, конечно, в газеты американские было прислано одно объявление. Это было обращение ко всем заинтересованным — de commodo et incommodo[10]. Газета «Нью-Йорк геральд» напечатала его раньше других. И многочисленные подписчики Гордона Беннета в номере от 7 ноября прочитали следующее сообщение, быстро обежавшее весь мир, и научный и коммерческий. Впрочем, учёные и коммерсанты отнеслись к нему по-разному.

Конечно, можно было счесть такое объявление безумием! Но приходилось сознаться, что оно по крайней мере было чрезвычайно ясно и определённо. А его деловой характер подтверждался тем, что федеральное правительство уже выдавало концессию на арктические области, не дожидаясь, пока аукцион сделает Американское государство их действительным владельцем.

В конце концов мнения разделились. Некоторые предпочитали видеть здесь просто огромный американский «humbug» — дутое предприятие, на этот раз выходившее за обычные пределы, если только можно говорить о пределах человеческого легковерия. Другие думали, что предложение стоит принять всерьёз. Они обращали внимание на то обстоятельство, что новая Компания не взывала к общественному кошельку. Она рассчитывала приобрести эти полночные края на собственные средства. Для наполнения своей кассы она вовсе не собиралась вытягивать из простаков доллары, банкноты, золото и серебро. Ничего подобного! Она хотела заплатить за околополярную недвижимость своими деньгами.

Людям расчётливым казалось, что Компании следовало бы, опираясь на «право первого захватившего», просто вступить во владение страной, не устраивая аукциона. Но в том-то и была вся трудность: доступ к полюсу, видимо, по сей день закрыт для человека. И на случай, если Соединённые Штаты приобрели бы эту страну, концессионеры хотели иметь контракт по всей форме, чтобы потом никто не оспаривал их прав. Несправедливо было бы порицать их за это. Они действовали предусмотрительно: поскольку в таком деле обычно заключается договор, законные предосторожности не были лишними.

Между прочим, в объявлении была оговорка, относившаяся к возможным в будущем случайностям. Эта оговорка давала повод для различных толкований, так как точный её смысл ускользал даже от самых хитроумных людей. Она гласила, что «право собственности не может быть отменено в силу давности, даже если произойдут какие-либо перемены в географическом или метеорологическом состоянии земного шара».

Что означали эти слова? Какая случайность имелась в виду? Как могла земля подвергнуться таким изменениям, которые отразились бы на географических и метеорологических условиях территории, поступавшей в продажу?

«Наверное, — говорили некоторые дальновидные люди, — здесь что-то кроется!»

Посыпались различные толкования: одни упражняли свою прозорливость, другие тешили своё любопытство.

Филадельфийская газета «Гросбух» тотчас же опубликовала следующую шутливую заметку:

Фраза была длинновата, как это и надлежит фразе, которая претендует на научность, и, однако, она ничего не разъясняла. Кроме того, люди рассудительные не могли поверить в возможность столкновения с подобной кометой. И трудно было допустить, чтобы концессионеры беспокоились о такой маловероятной случайности.

«Может быть, — писала ново-орлеанская газета „Дельта“, — новая Компания воображает, что предварение равноденствий[11] когда-нибудь приведёт к переменам, благоприятным для эксплуатации арктических владений?»

«А почему бы и нет? Ведь это явление изменяет параллелизм осей земного шара», — замечал «Гамбургский корреспондент».

«В самом деле, — писало парижское „Научное обозрение“, — Адемар[12] в своей книге „Возмущение океанов“ допускает, что предварение равноденствий[13] в соединении с вековым перемещением большой оси земной орбиты может в конце концов воздействовать на среднюю температуру различных точек земного шара и повлиять на количество льдов, скопившихся у его полюсов».

«Это ещё не доказано, — возражало „Эдинбургское обозрение“. — И даже если бы так случилось, то ведь потребовался бы срок в двенадцать тысяч лет, чтобы в результате вышеуказанного феномена Вега стала нашей Полярной звездой и чтобы в арктических областях произошли климатические изменения».

«Ну что же, — подхватывал копенгагенский „День“, — через двенадцать тысяч лет мы и вложим в это дело свои капиталы, а до той поры — ни кроны!»

Во всяком случае, хотя «Научное обозрение» и имело основания ссылаться на Адемара, Арктическая промышленная компания едва ли возлагала надежды на перемены, которые сулило предварение равноденствий.

Так никто и не разобрался ни в том, что значила эта оговорка в знаменитом объявлении, ни в том, какие будущие космические изменения она имела в виду.

По-видимому, для выяснения достаточно было бы обратиться в правление новой Компании, в частности, к её председателю. Но никто не знал её председателя! Не знали также ни секретаря, ни членов вышеназванного правления. Не знали даже, от кого исходило объявление. В редакцию «Нью-Йорк геральд» его доставил некто Уильям С. Форстер из Балтиморы, почтенный владелец складов трески и агент торгового дома «Ардринель и К°» в Ньюфаундленде — лицо, очевидно, подставное. А он был так же нем, как всё то, что хранилось в его складах, и самые любопытные, самые ловкие репортёры не могли ничего из него выудить. Словом, Арктическая промышленная компания оказалась настолько анонимной, что никому не удалось выведать ни одного имени. Вот это уж действительно предел анонимности!

Хотя учредители нового коммерческого предприятия упорно хранили свои имена в глубокой тайне, зато их цель была точно и ясно указана в объявлении, которое обошло весь мир.

Дело заключалось в том, чтобы приобрести в полную собственность часть Полярной области, ограниченной с юга линией восемьдесят четвёртого градуса и центром которой являлся Северный полюс. Восемьдесят четвёртой параллели действительно не переходили даже те из исследователей новейшего времени, которые ближе всех подбирались к этой заветной точке земного шара, а именно Парри, Маркэм и Локвуд с Брэнардом. А прочие мореплаватели, бороздившие арктические моря, были остановлены в своём продвижении к полюсу значительно раньше. Пайен, продвинувшись немного северней земли Франца-Иосифа и островов Новой Земли, дошёл в 1874 году до 82°15′, Леу в 1870 году проник к северу от берегов Сибири — до 72°47′, Делонг с экспедицией «Жаннеты» в 1879 году достиг островов, носящих его имя, то есть 78°45′. Другие исследователи, обогнув Новосибирские острова и Гренландию и поровнявшись с мысом Бисмарка, приближались только к семьдесят шестому, семьдесят седьмому и семьдесят девятому градусу северной широты. Стало быть, между точкой, где побывали Локвуд и Брэнард (13°35′), и восемьдесят четвёртой параллелью оставался ещё промежуток, измеряемый по градусной сетке двадцатью пятью минутами, и, следовательно. Арктическая промышленная компания, как указывалось в объявлении, не покушалась на ранее открытые земли — её планы простирались на область совершенно девственную, где ещё не бывали люди.

Вот какова площадь той части земного шара, которая окружена восемьдесят четвёртой параллелью:

От 84° до 90° всего шесть градусов; так как расстояние между градусами равно шестидесяти милям, то длина радиуса составляет триста шестьдесят миль, длина диаметра — семьсот двадцать миль. Длина окружности, следовательно, две тысячи двести шестьдесят миль. Вся площадь в круглых цифрах будет равна четырёмстам семи тысячам квадратных миль[14]. Это почти десятая часть Европы, — изрядный кусочек!

Авторы объявления, как мы видели, считали бесспорным, что поскольку необследованные земли не принадлежат никому, то они принадлежат всем. Возможно, что большая часть государств и не подумает возражать против этого положения. Но следовало опасаться, что государства, граничащие с полярными областями, сочтут их продолжением своих владений к северу и пожелают воспользоваться правом собственности. Такие требования будут тем более основательны, что открытия в арктических областях сделаны благодаря отваге народов, населяющих эти государства. Федеральное правительство в лице новой Компании, предполагая, вероятно, что подобные требования будут предъявлены, рассчитывало возместить убытки этих государств суммой, полученной от аукциона. Как бы то ни было, сторонники Арктической промышленной компании твердили одно: «Это собственность общая, но раз никого нельзя заставлять владеть чем-либо сообща, то нельзя и возражать против продажи с аукциона всего обширного владения».

Государств, из-за близкого соседства имевших неоспоримые права на эту территорию, было шесть: Америка, Англия, Дания, Швеция с Норвегией, Голландия и Россия. Но и другие страны могли бы указать на открытия, сделанные их моряками и путешественниками.

Так, вправе была бы вмешаться и Франция, потому что её сыны участвовали в экспедициях, целью которых было исследование околополярных территорий. Нельзя не упомянуть между другими смелого Белло, умершего в 1853 году около острова Бичи во время плавания «Феникса», посланного на розыски Джона Франклина. Разве можно забыть доктора Октава Пави, умершего в 1884 году около мыса Сабайн, во время пребывания экспедиции Грили в Форт-Конгер? А разве справедливо предать забвению экспедицию, с которой в 1838–1839 годах побывали в омывающих Шпицберген морях Шарль Мартен, Мармье, Браве и их доблестные спутники?

И тем не менее Франция решила вовсе не вмешиваться в это предприятие скорее коммерческого, чем научного характера и отказалась от своей доли полярного пирога, о которой другие державы рисковали обломать себе зубы. Быть может, она поступила разумно и правильно.

Так сделала и Германия. Она могла бы похвастать экспедицией на Шпицберген гамбургского жителя Фридриха Мартенса ещё в 1671 году и плаванием кораблей «Германия» и «Ганза» в 1860–1870 годах под начальством Кольдервея и Хегемана, которые, держась берега Гренландии, поднялись к северу до мыса Бисмарка. Но, несмотря на блестящие открытия в прошлом, Германия не считала нужным увеличить Германскую империю куском полюса.

Так же поступила и Австро-Венгрия, хотя она и обладала Землёй Франца-Иосифа, расположенной к северу от берегов Сибири.

А Италия, не имевшая никаких оснований вмешиваться, не вмешивалась вовсе, хотя это и покажется, пожалуй, неправдоподобным.

Оставались ещё самоеды и другие сибирские народы, эскимосы, занимающие обширные территории Северной Америки, туземцы Гренландии, Лабрадора, архипелага Баффина-Парри, Алеутских островов и островов, находящихся между Азией и Америкой; наконец — те племена, которые под именем чукчей населяют старинную русскую Аляску (она стала американской[15] с 1867 года). Но хотя эти народности являются исконным населением Севера и его бесспорными владельцами, им тут вовсе не предоставлялось права голоса.

Да и как, чем бы расплачивались эти бедняки на аукционе, объявленном Арктической промышленной компанией? Раковинами, моржовыми клыками или тюленьим жиром?

Правда, эта арктическая область отчасти принадлежала им, — ведь они впервые её «открыли», они по праву ею владели, — а сейчас американцы собирались продать её с публичных торгов! Но ведь они всего-навсего самоеды, чукчи, эскимосы, — их даже никто и не спрашивал…

Таковы уж порядки на земле!

Объявление заслуживало отклика. В самом деле, если бы новая Компания приобрела северные области, они стали бы полной собственностью Америки, или, вернее сказать, Соединённых Штатов, а эта живучая федерация и без того всё время стремится приумножать владения. Совсем недавно Россия уступила правительству Соединённых Штатов территорию к северо-западу от Кордильер Северной Америки до Берингова пролива, что прибавило к Штатам изрядный кусок Нового Света[16]. Можно было предполагать, что великие державы не будут смотреть спокойно на присоединение к Федеральной республике арктических областей.

Однако, как уже говорилось, многие государства Европы и Азии, не граничащие с этими областями, отказались участвовать в необыкновенном аукционе, настолько результаты его казались им сомнительными. И лишь государства, берега которых доходят до восемьдесят четвёртой параллели, решили воспользоваться своим правом и послать официальных представителей. Мы увидим, что они не хотели тратить больше определённой, сравнительно умеренной суммы на сомнительную покупку, ибо вступить во владение этими землями могло оказаться невозможным. Ненасытная Англия всё-таки сочла нужным открыть своему представителю довольно значительный кредит. Поспешим объясниться: ведь передача кому бы то ни было полярных стран никоим образом не угрожала европейскому равновесию и не могла вызвать международных осложнений. Даже немецкий Юпитер — Бисмарк («Железный канцлер» тогда ещё был в живых) не хмурил из-за этого дела своих густых бровей.

На поле сражения вышли только Англия, Дания, Швеция с Норвегией, Голландия и Россия. На балтиморском аукционе они столкнутся с Соединёнными Штатами. Тому, кто предложит больше всех, достанется этот холодный полярный колпачок, рыночная стоимость которого является по меньшей мере весьма спорной.

Вот, впрочем, основания каждого из пяти европейских государств, вполне естественно желавших оставить эту землю за собой.

Скандинавия, владелица Нордкапа, расположенного под семидесятой параллелью, ничуть не скрывала, что считает себя вправе претендовать на обширные пространства, простирающиеся от её берегов до самого Шпицбергена и даже до самого полюса. Действительно, разве мало сделали норвежец Кейльхау и знаменитый швед Норденшельд на поприще географического исследования этих краёв? Тут возражать не приходилось.

Дания говорила, что она уже владеет Исландией и Фарерскими островами, расположенными почти у самого Полярного круга; ей принадлежат колонии, основанные далеко к северу в пределах Арктической области, например, остров Диско в Девисовом проливе, поселения Хольстейнборг, Провен, Годхавн, Упернивик в Баффиновом заливе и на западном берегу Гренландии. Кроме того, ведь знаменитый мореплаватель Беринг, датчанин по происхождению, состоявший на русской службе, прошёл в 1728 году через пролив, за которым осталось его имя, и тринадцать лет спустя погиб страшной смертью вместе с тридцатью моряками своего экипажа на берегу острова, тоже носящего теперь его имя! А разве ещё ранее, в 1619 году, мореплаватель Йенс Мунк не обследовал восточный берег Гренландии и не нанёс на карту многие точки, до него бывшие совершенно неизвестными? Поэтому у Дании было неоспоримое право выступать покупателем.

Голландия напоминала, что её моряки — Баренц и Хеймскерк — побывали на Шпицбергене и Новой Земле ещё в конце XVI века. Один из её сынов, Ян Майен, пустившись в дерзкое плавание к северу в 1621 году, присоединил к своей стране остров, названный его именем, расположенный под семьдесят первым градусом северной широты. И вот Голландия теперь опиралась на подвиги прошлого.

Но зато русские принимали видное участие в исследовании пролива, отделяющего Азию от Америки (ведь русскими моряками были Алексей Чириков (и Беринг под его началом), Павлуцкий, экспедиция которого в 1751 году пробралась в пределы Ледовитого океана[17], и капитан Мартын Шпанберг с лейтенантом Уильямом Уолтоном, побывавшие в этих неизвестных краях в 1739 году. Да разве русские не господствуют над половиной Ледовитого океана уже в силу самого расположения сибирских территорий, протянувшихся по огромному азиатскому побережью на сто двадцать градусов, до самой крайней оконечности Камчатки, — территорий, населённых самоедами, якутами, чукчами и другими племенами, подвластными русскому государству? А на семьдесят пятой параллели, всего лишь в девятистах милях от полюса, разве не владеют они Новосибирскими и Ляховскими островами, открытыми ими в начале XVIII века? Наконец, в 1764 году, раньше англичан, раньше американцев, раньше шведов, русский мореплаватель Чичагов разве не сделал попытку найти новый проход, чтобы сократить путь, разделяющий два континента?

Но американцы всё-таки были, по-видимому, более других заинтересованы в приобретении этих недосягаемых областей земного шара. Во время розысков сэра Джона Франклина, они, не жалея сил, тоже пробовали туда пробраться, — ведь американцами были Гринель, Кейн, Хейс, Грили, Делонг и другие храбрые мореплаватели. Американцы тоже могли ссылаться на географическое положение своей страны, северная часть которой, от Берингова пролива до залива Гудзона, переходит за Полярный круг. Все эти земли и острова (такие, как острова принца Уэльского, Виктории, короля Вильгельма, Баффина, а также Уолластон, Банке, Мелвилл и Кокбэрн, не считая сотен других островков), — разве не являются они как бы связующим звеном между материком и девяностой параллелью? И, пожалуй, земли, которые могут считаться продолжением Азии или Европы, не связаны с Северным полюсом такой непрерывной линией суши, как связана с ним Америка.

Поэтому вполне естественно, что предложение о продаже было выдвинуто федеральным правительством и притом в интересах некоей американской компании, — ведь если у какой-либо державы и были неоспоримые права на приобретение полярных областей, так это у Соединённых Штатов Америки.

Надо признать всё же, что владеющее Канадой и Британской Колумбией Соединённое королевство, многие моряки которого отличались в арктических плаваниях, тоже имело основательные причины желать присоединения этой части земного шара к своей обширной колониальной империи. Английские газеты обсуждали вопрос продолжительно и страстно.

«Пусть, — писал известный английский географ Клиптрингэн в своей нашумевшей статье, — пусть себе шведы, датчане, голландцы, русские и американцы хвастаются своими правами! Англия всё-таки без урона для себя не может дозволить, чтобы эти владения ускользнули от неё. Разве ей не принадлежит северная часть Нового Света? Эти земли, эти острова, относящиеся к ней, разве они не были захвачены её собственными мореплавателями, начиная с Уилсби, посетившего Шпицберген и Новую Землю в 1739 году, и до Мак-Клюра, корабль которого в 1853 году прошёл по Северо-Западному проходу?»

«И затем, — объявлял „Стандарт“ в статье, подписанной адмиралом Физе, — разве Фробишер, Девис, Холл, Уеймут, Гудзон, Баффин, Кук, Росс, Парри, Бичи, Белчер, Франклин, Мюльгрейв, Скорсон, Мак-Клинтон, Кеннеди, Нейз, Коллинсон, Арчер — по происхождению не англосаксы? У какой страны больше прав на эту часть полярных земель, даже если английским мореплавателям пока и не удалось до неё добраться?»

«Пусть так, — возражал „Курьер Сан-Диего“ (Калифорния), — но будем же рассуждать справедливо. Раз идёт спор между Соединёнными Штатами и Соединённым королевством, то хотя англичанин Маркам из экспедиции Нейрза и поднялся до 83°20′ северной широты, — американцы Локвуд и Брэнард из экспедиции Грили перегнали его на пятнадцать градусных минут и установили звёздный флаг Соединённых Штатов на 83°35′. Честь наибольшего продвижения к Северному полюсу теперь принадлежит им».

Таковы были атаки нападающих и ответные удары противников.

Наконец, перечисляя смелых моряков, побывавших в этих арктических областях, надо вспомнить также венецианца Кабота и португальца Кортереала, открывших в 1498 и 1500 годах Гренландию и Лабрадор. Но ни Италия, ни Португалия не собирались участвовать в предполагавшемся аукционе и нимало не беспокоились о том, кому достанутся эти земли.

Можно было предвидеть, что борьба разгорится сильнее всего между долларом и фунтом стерлингов, между Англией и Америкой.

Тем временем, по предложению Арктической промышленной компании, страны, граничащие с арктическими областями, рассмотрели этот вопрос вместе с приехавшими для его решения коммерсантами и учёными. Обсудив положение, государства постановили участвовать в аукционе, и открытие его было назначено на 3 декабря в Балтиморе. Делегатам были определены кредиты, которых они должны были придерживаться. Сумма, вырученная от продажи, в виде возмещения за убытки будет разделена между пятью менее счастливыми покупателями с тем, чтобы они отказались в дальнейшем от всяких претензий на продаваемую область.

Не обошлось без споров, но в конце концов дело уладилось. Заинтересованные государства согласились на предложение федерального правительства провести аукцион в Балтиморе. Получив соответствующие полномочия, делегаты из Лондона, Гааги, Стокгольма, Копенгагена и Петербурга выехали в Соединённые Штаты и прибыли туда за три недели до дня, назначенного для торгов.

Америка была представлена, всё тем же Уильямом С. Форстером, чьё имя стояло в объявлении Арктической промышленной компании, появившемся 7 ноября в «Нью-Йорк геральд».

Теперь хоть бегло опишем делегатов, которые приехали из Европы.

От Голландии — Якоб Янсен, бывший советник по делам Голландской Индии: толстяк пятидесяти трёх лет, небольшого роста; короткие ручки и короткие кривые ножки, на носу очки в алюминиевой оправе, лицо круглое, красное, волосы торчком, седеющие баки, — в общем, человек положительный, относящийся с известным недоверием к предприятию, практические цели которого ему не были ясны.

От Дании — Эрик Бальденак, в прошлом вице-губернатор Гренландии, коренастый, кривобокий, с толстым животом, с огромной головой, близорукий до такой степени, что при чтении он водил носом по страницам тетрадей и книг; он считал свою страну законной владычицей северных областей, а потому и слушать не желал ни о каких претендентах.

От Швеции и Норвегии — Ян Харальд, профессор космографии в Христиании[18], один из самых горячих сторонников экспедиции Норденшельда, настоящий северянин с румяным лицом, шевелюрой и бородой цвета спелой ржи, твёрдо уверенный в том, что полярный колпачок — это сплошное палеокристическое море и не представляет никакой ценности. Совершенно равнодушный ко всему делу, он явился сюда только для проформы.

От России — полковник Борис Карков, полувоенный, полудипломат, высокий, прямой, пышноволосый и бородатый, весь словно деревянный; его как будто стесняло штатское платье, и по временам он бессознательно искал рукой шашку, которая раньше висела у него на боку. Его очень интересовало, что же скрывалось за предложением Арктической промышленной компании и не грозит ли это в будущем международными осложнениями.

От Англии — майор Донеллан и его секретарь Дин Тудринк[19]. Эти двое воплощали в себе жадные стремления Соединённого королевства, его коммерческие и промышленные инстинкты, его способность считать своими по какому-то закону природы все территории, северные, южные и экваториальные, до сих пор никому не принадлежавшие.

Майор Донеллан — англичанин самого английского склада, высокий, худой, костлявый, узкоплечий, угловатый, с куриной шеей, с маленькой, как у Пальмерстона, головой, с журавлиными ногами, жилистый, ещё крепкий для своих шестидесяти лет и совершенно неутомимый, — это свойство он доказал, когда занимался исправлением границ Индии за счёт границ Бирмы. Он никогда не смеялся и, может быть, не умел смеяться, Да зачем ему было смеяться? Видано ли, чтобы смеялся подъёмный кран, паровоз или пароход?

В этом майор существенно отличался от своего секретаря Дина Тудринка, весёлого малого с узкими глазками, говорливого, большеголового и кудрявого. Он был шотландец по происхождению, любил посмеяться, и шутки и остроты создали ему славу в старинных кабачках. Но как ни любил он шутить и острить, а едва дело доходило до притязаний Англии, даже самых несправедливых, он начинал проявлять, под стать Донеллану, такую же непримиримость и несговорчивость.

Эти двое делегатов должны были оказаться, очевидно, самыми ярыми противниками Арктической компании. Северный полюс является их собственностью, он принадлежит Англии с доисторических времён, сам господь бог вверил англичанам ось вращения Земли, и они не допустят перехода её в чужие руки.

Следует также заметить, что хотя Франция не сочла нужным послать представителя — ни официального, ни неофициального, — всё ж некий французский инженер отправился в Америку, якобы желая из чистой любознательности последить за этим интереснейшим делом. Он появится в своё время.

Представители государств Северной Европы прибыли в Балтимору на разных пароходах, как и следовало людям, которые не хотели воздействовать друг на друга. Они были соперниками. Каждый из них вёз с собой средства, необходимые для будущего сражения. Заметим, кстати, что они были далеко не одинаково вооружены. Один располагал суммой меньше миллиона, другой — суммой, превышающей эту цифру. И, по правде сказать, за кусок земли, до которого почти невозможно добраться, не стоило платить слишком дорого! Лучше других был снабжён английский делегат, — Соединённое королевство открыло ему значительный кредит. Благодаря полученным средствам майор Донеллан мог без особого труда победить шведского, датского, голландского и русского соперников. Справиться с Америкой — это дело другое, нанести поражение долларам не так-то просто. Таинственная Компания, вероятно, имела в своём распоряжении значительные суммы. Главная схватка скорей всего произойдёт между Соединёнными Штатами и Великобританией; оружием в ней, наверное, будут миллионы.

С приездом европейских делегатов общественное мнение встревожилось ещё больше. Газеты были полны удивительнейших россказней. По поводу продажи с аукциона Северного полюса ходили самые странные предположения. Что с ним собирались делать? И какую пользу можно из него извлечь? Разве что подновить льдом глетчеры Старого и Нового Света! Парижская газета «Фигаро» придерживалась именно такого мнения. Но ведь для этого сначала надо перейти восемьдесят четвёртую параллель!

Тем временем делегаты, избегавшие друг друга во время переезда через океан, теперь, высадившись в Балтиморе, начали сближаться.

И вот по каким причинам.

Прежде всего каждый из них тайком от остальных пытался завязать отношения с Арктической промышленной компанией. Все они хотели получить различные сведения, чтобы использовать их при удобном случае, хотели узнать, каковы были тайные пружины этого дела и какую прибыль надеялась из него извлечь Компания. Но до сих пор никак не удавалось разыскать её отделение в Балтиморе. Ни конторы, ни служащих. За справками предлагалось обращаться к Уильяму С. Форстеру, на Хай-стрит. Но не похоже было, чтобы почтенный владелец складов для трески знал об этом деле больше, чем простой портовый грузчик.

Здесь делегатам не удалось ничего разузнать. Им оставалось довольствоваться нелепыми предположениями, которые плодила молва. Неужели в секреты Компании не удастся проникнуть до тех пор, пока она сама не обнародует их? Все терялись в догадках. А Компания, по-видимому, собиралась нарушить своё молчание лишь после того, как сделка будет совершена.

Вот потому-то делегаты стали сначала прощупывать намерения друг друга, затем — встречаться и, наконец, вступили в тесное общение, быть может, не без задней мысли — заключить союз против общего врага, то есть против американской Компании.

Однажды, вечером 22 ноября, они устроили нечто вроде совещания в гостинице «Уолсли», в комнатах, которые занимали майор Донеллан и его секретарь Дин Тудринк. По правде сказать, полковник Борис Карков, бывший, как уже говорилось, тонким дипломатом, положил немало усилий на то, чтобы делегаты перешли, наконец, к совместным действиям.

Разговор сразу же зашёл о тех коммерческих и промышленных выгодах, которые Компания предполагала извлечь из покупки арктических областей.

Профессор Ян Харальд спросил, не удалось ли его коллегам разузнать что-нибудь на этот счёт. Один за другим все признались, что они делали попытки подобраться к Уильяму С. Форстеру, у которого, судя по объявлению, следовало наводить справки.

— Однако у меня ничего не вышло, — сказал Эрик Бальденак.

— И я ничего не добился, — заметил Якоб Янсен.

— А я, — заявил Дин Тудринк, — придя от имени майора Донеллана в склад на Хай-стрит, застал там какого-то толстяка во фраке и в цилиндре, занавешенного от подбородка до сапог белым передником. Когда я стал его расспрашивать об этом деле, он мне ответил, что «Южная звезда» как раз прибыла из Ньюфаундленда с полным грузом и что он может устроить мне изрядную партию свежей трески в счёт торгового дома «Ардринель и К°».

— Вот, вот, — как всегда скептически заговорил бывший советник по делам Голландской Индии, — лучше уж покупать треску, чем топить деньги в Ледовитом океане.

— Дело вовсе не в этом, — произнёс майор Донеллан обычным своим резким и высокомерным тоном. — Речь идёт не о партии трески, а о полярном колпачке…

— …который Америке хочется нахлобучить на себя, — смеясь, прибавил Дин Тудринк.

— Кончится это для неё простудой, — сострил полковник Карков.

— Дело вовсе не в этом, — снова начал майор Донеллан, — и я не понимаю, какое отношение возможная простуда может иметь к нашему совещанию. Очевидно, по той или иной причине, Америка, представленная здесь Арктической промышленной компанией (прошу обратить внимание на слово «промышленной»), хочет купить около полюса площадь в четыреста семь тысяч квадратных миль, площадь, ограниченную в данное время (прошу обратить внимание на слова «в данное время») восемьдесят четвёртой параллелью северной широты…

— Нам всё это известно, майор Донеллан, — заявил Ян Харальд. — Но нам неизвестно, каким же образом вышеуказанная Компания собирается эксплуатировать эти территории (если это территории) или моря (если это моря) — эксплуатировать их в промышленном отношении.

— Дело вовсе не в этом, — в третий раз заговорил майор Донеллан. — Некое государство желает приобрести за деньги часть земного шара, которая по своему географическому положению должна принадлежать Англии…

— России, — сказал полковник Карков.

— Голландии, — сказал Якоб Янсен.

— Скандинавии, — сказал Ян Харальд.

— Дании, — сказал Эрик Бальденак.

Пятеро делегатов ощетинились, и разговор грозил перейти в ссору, но тут вмешался Дин Тудринк.

— Постойте, — сказал он примиряющим тоном, — дело вовсе не в этом, как любит говорить мой начальник майор Донеллан. Поскольку уже решено, что околополярные области будут пущены в продажу, они неизбежно станут собственностью того из государств, вами представленных, которое на этом аукционе предложит за них больше всех. Поэтому, раз Скандинавия, Россия, Дания, Голландия и Англия открыли своим посланцам кредиты, не лучше ли образовать синдикат[20]? Это даст нам возможность располагать такой значительной суммой, что американской Компании окажется не под силу с нами бороться.

Делегаты переглянулись. Дин Тудринк, пожалуй, нашёл хороший способ уладить дело.

Синдикат… Нынче без этого не обойтись… Хочешь дышать, есть, пить, спать — на всё синдикат! Это слово теперь в моде и в политическом и в деловом мире.

Однако ещё требовалось кое-что уточнить, вернее объяснить, и Якоб Янсен отлично выразил чувства своих коллег, спросив:

— Ну, а дальше?

Именно — что же будет, после того как синдикат осуществит покупку?

— Но мне кажется, что Англия… — резко начал майор.

— И Россия! — сказал полковник, грозно нахмурив брови.

— И Голландия! — проговорил советник.

— Раз бог даровал Данию датчанам… — заметил Эрик Бальденак.

— Простите, — вскричал Дин Тудринк, — есть только одна страна, которую её обитателям даровал бог! Это Шотландия.

— А почему? — спросил шведский делегат.

— Но разве не сказал поэт: «Deus nobis Ecotia fecit»[21], — возразил шутник, переделывая на свой лад слова «haec otia» в шестом стихе первой эклоги Вергилия.

Все, кроме майора Донеллана, расхохотались, и спор, который грозил окончиться довольно плохо, был прекращён во второй раз. Тут Дин Тудринк сказал:

— Не будем ссориться. К чему? Лучше сразу образуем наш синдикат!

— А дальше? — спросил Ян Харальд.

— А дальше, — сказал Дин Тудринк, — всё пойдёт проще простого. Купив полярные области, вы или оставляете их в нераздельном владении, или, возместив остальным справедливые убытки, передаёте их одному из государств соприобретателей. Ведь основная цель — окончательно устранить представителей Америки — будет уже достигнута.

Это было разумное предложение — на ближайшее время по крайней мере, потому что, едва придёт пора выбирать владельца для этой спорной и бесполезной недвижимости, делегаты не замедлят вцепиться друг другу в волосы, — а известно, что они отнюдь не были лысы!

Но всё же, — как проницательно заметил Дин Тудринк, — Соединённые Штаты будут решительно отстранены.

— Вот это, по-моему, благоразумно, — сказал Эрик Бальденак.

— Ловко, — сказал полковник Карков.

— Искусно, — сказал Ян Харальд.

— Хитро, — сказал Якоб Янсен.

— Совсем по-английски, — сказал майор Донеллан.

Каждый вставил своё слово, тая в сердце надежду впоследствии надуть почтенных коллег.

— Следовательно, — заговорил Борис Карков, — предполагается, что, входя в синдикат, каждое государство полностью сохраняет за собой право поступать в дальнейшем по своему усмотрению?..

С этим все согласились.

Оставалось только выяснить, какой кредит каждое государство отпустило своему делегату. Эти кредиты они сложат вместе, и несомненно общая сумма будет так значительна, что денежные возможности Арктической промышленной компании не превысят её.

И Дин Тудринк задал вопрос о кредитах.

Но тут случилось нечто неожиданное. Воцарилось мёртвое молчание. Никто не хотел отвечать. Показать, что у тебя в кошельке? Вывернуть карманы в кассу синдиката? Признаться, до какой цифры ты можешь идти? К чему так спешить? А если в дальнейшем между членами нового синдиката возникнут раздоры? А если дело пойдёт так, что придётся бороться только за самого себя? А если дипломата Каркова оскорбят ухищрения Якоба Янсена, а того обидят происки Эрика Бальденака, которого приведут в раздражение хитрости Яна Харальда, а тот откажется мириться с высокомерными замашками майора Донеллана, а последний нисколько не постесняется интриговать против каждого из коллег? Наконец объявить свои кредиты — значит раскрыть карты, а их, наоборот, нужно получше скрывать.

В самом деле, ответить Дину Тудринку на его законный, но нескромный вопрос можно по-разному. Надо либо преувеличить свои кредиты, от чего может произойти великая неловкость, когда придётся расплачиваться, либо преуменьшить свои средства курам на смех, чтобы просто ничего не вышло из этого предложения.

Такая мысль возникла сначала у бывшего советника по делам Голландской Индии, который, следует напомнить, не принимал дела всерьёз; и его коллеги сразу сообразили, что им лучше присоединиться к нему.

— Я очень сожалею, — сказала его устами Голландия, — но для приобретения арктических владений я располагаю всего пятьюдесятью ригсдалерами.

— А я — только тридцатью пятью рублями, — сказала Россия.

— А я — только двадцатью кронами, — сказала Скандинавия.

— А я — только пятнадцатью кронами, — сказала Дания.

— Ну, — произнёс майор Донеллан, и в голосе его послышалась спесь, характерная для Великобритании, — значит, полярная область останется за нами, потому что Англия может вложить в это дело только полтора шиллинга.

И этим ироническим заявлением окончилось совещание посланцев старушки Европы.

Почему же продажа, назначенная на 3 декабря, должна была состояться в обычном аукционном зале, где всегда продавалось всякое движимое имущество — мебель, домашняя утварь, орудия и инструменты, разные предметы искусства, картины, статуи, медали и прочие старинные вещи? Почему, раз дело шло о продаже недвижимости, она не производилась в конторе нотариуса или в отделении гражданского суда, где полагается устраивать такие сделки? И, наконец, к чему было участие оценщика, раз в продажу шла часть земного шара? Неужели можно уподобить движимому имуществу кусок земли, нечто самое недвижимое, что только есть на свете?

В самом деле, это казалось нелепым. И, однако, это было так. Арктические области продавались именно таким образом, купчая крепость имела обычную силу. Разве тем самым не доказывалось, что Арктическая промышленная компания считала данную недвижимость движимостью, словно её можно было переместить? Такая странность вызывала удивление у некоторых особо сметливых людей, — хоть их не так-то много даже в Соединённых Штатах.

Впрочем, уже известен подобный случай. Кусок нашей планеты был продан с молотка в аукционном зале, при посредстве оценщика. И как раз в Америке.

В самом деле, за несколько лет до того в Калифорнии, в городе Сан-Франциско, один тихоокеанский остров, под названием остров Спенсер[22], был продан богачу Уильяму У. Кольдерупу, который дал на пятьсот тысяч долларов больше своего конкурента Дж. Р. Таскинара из Стоктона. Остров Спенсер пошёл за четыре миллиона долларов. Правда, то был обитаемый остров, расположенный всего в нескольких градусах от берега Калифорнии, — остров с лесами, ручьями, плодородной и твёрдой почвой, с полями и лугами, годными для обработки, а здесь — неопределённое пространство, может быть даже море, таящееся за непроходимыми торосами и покрытое вечными льдами. Да ещё, по всей вероятности, к нему и не пробраться. Следовало поэтому предполагать, что цена за неведомую полярную область не достигнет на аукционе такой значительной суммы.

Тем не менее необычность дела привлекла в этот день на аукцион множество людей, и если среди них мало оказалось серьёзных покупателей, зато много было зевак, жадно ожидавших, чем всё это кончится. Борьба действительно обещала быть очень занимательной.

К тому же, едва европейские представители прибыли в Балтимору, как за ними все стали бегать, приставать к ним, и, конечно, все просили у них интервью. Не удивительно, что общественное мнение, как это часто случается в Америке, было возбуждено до крайности. Составлялись безумные пари — обыкновенная форма, в которую выливается общественное возбуждение у американцев, — пример заразительный! — последнее время ему охотно начинают следовать в Европе. Жители Американской федерации, а также Новой Англии, Восточных, Южных и Центральных штатов разбились на группы и придерживались различных мнений, хотя все они, в общем, стояли за своих соотечественников. Они надеялись, что Северный полюс в конце концов укроется под складками звёздного флага. Всё же они испытывали некоторую тревогу. Ни Россия, ни Швеция с Норвегией, ни Дания, ни Голландия не внушали особых опасений. Но имелась ещё Великобритания с её территориальными притязаниями, с упорным стремлением всё присвоить и поглотить, с её банкнотами, которых она не жалела. Тут пахло крупными суммами. На «Америку» и «Великобританию» делали ставки, как на скаковых лошадей, и приблизительно поровну. Ставить на «Данию», «Швецию», «Голландию» и «Россию» охотников не находилось.

Торги были назначены на полдень. Стечение любопытных уже с утра мешало движению на Болтон-стрит. Ещё накануне в городе царило волнение. По трансатлантическому кабелю газеты получили сведения, что большинство пари, предложенных американцами, было принято англичанами, и Дин Тудринк тотчас же велел объявить об этом в аукционном зале. Говорили, будто правительство Великобритании передало значительные фонды в распоряжение майора Донеллана… В «Нью-Йорк геральд» писали, что лорды адмиралтейства настаивали на покупке арктических земель, уже включали их в список английских колоний и т. д.

Что было достоверно в таких слухах и россказнях, никто не знал. Но в тот день в Балтиморе рассудительные люди полагали, что если Арктическая промышленная компания будет предоставлена только своим собственным силам, то борьба, возможно, закончится победой Англии. И некоторые из самых горячих янки уже старались оказать давление на вашингтонское правительство. А новая Компания в лице своего скромного агента Уильяма С. Форстера, по-видимому, вовсе не разделяла всеобщего возбуждения, словно она была совершенно уверена в своей победе.

Условный час приближался, и толпа на Болтон-стрит всё росла. За три часа до открытия дверей к аукционному залу нельзя было и подойти. Всё пространство, отведённое для публики, было заполнено до отказа. Только для европейских делегатов было оставлено несколько мест, отгороженных барьером, откуда они могли следить за ходом аукциона и вовремя делать свои надбавки.

Эрик Бальденак, Борис Карков, Якоб Янсен, Ян Харальд и майор Донеллан со своим секретарём Дином Тудринком сбились тесной кучкой, плечом к плечу, как солдаты, готовые идти на приступ: они ведь, и правда, собрались взять приступом Северный полюс!

Со стороны Америки никто не явился, если не считать рыбника, владельца складов; его грубое лицо выражало полнейшее равнодушие. Казалось, ему было безразлично всё окружающее и думал он лишь о том, куда девать грузы, ожидаемые им из Ньюфаундленда. Кто же были те капиталисты, от лица которых этот простак собирался ворочать миллионами долларов? Тут было над чем поломать голову.

Никто и не подозревал, что Дж. Т. Мастон и миссис Эвенджелина Скорбит имеют отношение к делу. Да и как об этом можно было догадаться? Оба они были тут, но вместе с некоторыми другими именитыми членами Пушечного клуба, коллегами Дж. Т. Мастона, скрывались в толпе, не занимая особых мест. По виду они казались обыкновенными, совершенно бескорыстными зрителями. Уильям С. Форстер даже как будто не был знаком с ними.

Разумеется, вопреки порядку, установленному на аукционах, на сей раз предмет продажи не был выставлен для всеобщего обозрения. Северный полюс ведь нельзя, как какую-нибудь старинную вещицу, передавать из рук в руки, рассматривать со всех сторон, разглядывать в лупу, а то и тереть пальцем, чтобы убедиться, старинная ли она в самом деле, или просто подделка. А полюс всё-таки был чрезвычайно старинным предметом, — ведь он возник ещё до каменного века, до железного, до бронзового, раньше всех доисторических эпох, потому что существует с начала мира!

Хотя самый полюс и не лежал на столе оценщика, зато на виду у всех заинтересованных висела большая карта, на которой очертания арктических областей были обведены яркой краской. По восемьдесят четвёртой параллели, на семнадцать градусов выше Полярного круга, шла отчётливая красная линия, ограничивающая ту часть земного шара, которая по предложению Арктической промышленной компании была пущена в продажу. Возможно, она представляла собой море, покрытое ледяной корой весьма значительной толщины. Но это уж дело покупателя. Во всяком случае, обмана тут быть не могло: всякий видел, что он покупает.

Ровно в двенадцать часов из маленькой резной двери в глубине зала вышел оценщик Эндрью Р. Джилмор и занял место у своего стола. Аукционист Флинт, известный своим громоподобным голосом, раскачиваясь, как медведь в клетке, тяжело прохаживался вдоль решётки, за которой была публика. Оба заранее предвкушали, какую огромную сумму положат они себе в карман в виде процента с продажи. Само собой разумеется, что покупка должна была производиться на наличные деньги, «cash», по выражению американцев. Как бы велика ни оказалась сумма, вырученная от продажи, она целиком передавалась в руки делегатов тех государств, которые не станут владельцами продаваемой области.

И вот в зале что было мочи зазвонил колокольчик и оповестил всех, собравшихся снаружи, так сказать urbi et orbi[23], что торги начались.

Какой торжественный момент! Во всём квартале, во всём городе дрогнули сердца. С Болтон-стрит и прилегающих улиц в зал донёсся отдалённый гул взволнованной толпы.

Эндрью Р. Джилмору пришлось подождать, пока волнение собравшихся уляжется, чтобы начать свою речь.

Наконец он встал и окинул собрание взглядом. Затем скинул пенсне и начал несколько взволнованным голосом:

— По предложению федерального правительства и с согласия государств как Нового, так и Старого Света назначается в продажу целым куском некая недвижимость, расположенная вокруг Северного полюса, ограниченная восемьдесят четвёртой параллелью и состоящая из материков, морей, проливов, островов, островков и ледяных торосов, со всем, что там есть твёрдого и жидкого.

Затем он указал на карту, висевшую на стене:

— Соблаговолите взглянуть на карту, составленную на основании самых последних данных. Как вы видите, общая площадь всего этого участка равняется, весьма приблизительно, четырёмстам семи тысячам квадратных миль. Для удобства продажи оценку решено производить из расчёта одной квадратной мили. Поэтому при надбавках один цент будет означать в круглых цифрах четыреста семь тысяч центов, а доллар — четыреста семь тысяч долларов. Пожалуйста, потише!

Эта просьба была не лишней, так как нетерпение публики выражалось громким шумом, который оценщику было трудно перекричать. Благодаря вмешательству аукциониста Флинта, голос которого звучал не слабее корабельной сирены во время тумана, спокойствие было отчасти восстановлено, и Эндрью Р. Джилмор получил возможность продолжать свою речь:

— Прежде чем приступить к торгам, я считаю своим долгом напомнить одно из условий продажи, а именно: полярная недвижимость поступает в полную собственность купившего и не может быть оспариваема продавшей стороной в пределах восемьдесят четвёртой параллели северной широты, независимо от каких-либо перемен в географическом или метеорологическом состоянии земного шара.

Опять эта имевшаяся в объявлении странная оговорка, которая, возбуждая шутки одних, у других будила подозрения!..

— Аукцион открыт! — прозвучал голос оценщика.

И, взмахнув молоточком слоновой кости, он по привычке прогнусавил обычное вступление к аукциону:

— Квадратная миля за десять центов!

Десять центов — то есть одна десятая часть доллара — это означало сумму в сорок тысяч семьсот долларов за всю арктическую недвижимость.

Однако оценка Эндрью Р. Джилмора была сразу же перекрыта Эриком Бальденаком, выступавшим от лица датского правительства.

— Двадцать центов! — сказал он.

— Тридцать центов! — сказал Якоб Янсен от лица Голландии.

— Тридцать пять! — сказал Ян Харальд от лица Скандинавии.

— Сорок, — сказал полковник Борис Карков от лица всей России.

Это уже составляло сумму в сто шестьдесят две тысячи восемьсот долларов, а между тем торги только начинались.

Надо заметить, что представитель Великобритании до сих пор ещё не сказал ни слова и даже не раскрыл плотно сжатого рта.

Уильям С. Форстер, владелец тресковых складов, тоже сохранял непроницаемое молчание. Он, видимо, был всецело погружён в чтение «Ньюфаундлендского Меркурия», где печатались сведения о товарах и о ценах на всех американских рынках.

— Сорок центов за квадратную милю! — соловьём заливался Флинт. — Сорок центов!

Четверо коллег майора Донеллана переглянулись. Неужели они исчерпали свои кредиты уже в самом начале борьбы? Неужели дальше им придётся молчать?

— Ну, ну, — снова заговорил Эндрью Р. Джилмор, — сорок центов! Кто больше? Сорок центов! А ведь этот полярный колпачок стоит подороже…

Казалось, он вот-вот добавит: «полярный колпачок из чистопробных вечных льдов».

Но тут датский представитель объявил:

— Пятьдесят центов!

А голландский делегат надбавил ещё десять.

— Квадратная миля идёт за шестьдесят центов! — выкрикнул Флинт. — Шестьдесят центов! Никто не надбавит?

Эти шестьдесят центов уже составляли почтенную сумму в двести сорок четыре тысячи двести долларов.

Собрание приветствовало надбавку Голландии одобрительными возгласами. Вот странное и вместе с тем частое явление: бывшие в зале бедняки с пустыми карманами, без гроша за душой, казалось, были больше всех увлечены этой схваткой долларов.

Между тем, как только выступил Якоб Янсен, майор Донеллан поднял голову и посмотрел на своего секретаря Дина Тудринка. Но тот сделал едва уловимый отрицательный знак, и майор так и не раскрыл рта.

Уильям С. Форстер не отводил глаз от своих рыночных отчётов и делал карандашом пометки на полях.

А Дж. Т. Мастон, в ответ на улыбку миссис Эвенджелины Скорбит, лишь кивнул головой.

— Ну, ну, нельзя ли поживее! Что мы так тянем? Слабо, слабо… — повторял Эндрью Р. Джилмор. — Ну-ка! Никто не даст больше? Можно кончать?

И его молоточек то поднимался, то опускался, как кропило причетника во время церковной службы.

— Семьдесят центов, — неуверенно сказал профессор Ян Харальд.

— Восемьдесят! — сразу же за ним объявил Борис Карков.

— Ну-ну! Восемьдесят центов? — выкрикнул Флинт, круглые серые глаза которого разгорались всё ярче с каждой надбавкой.

По знаку Дина Тудринка майор Донеллан вскочил, словно чёртик на пружинке.

— Сто центов! — отрубил представитель Великобритании.

Это значило, что Англия предлагала четыреста семь тысяч долларов.

Делавшие ставки на Соединённое королевство закричали «ура», часть публики подхватила их возгласы.

Ставившие на Америку переглянулись довольно разочарованно. Четыреста семь тысяч долларов? Это была уже очень крупная цифра для фантастической области у Северного полюса. Четыреста семь тысяч долларов за айсберги, ледяные поля и торосы?!

А представитель Арктической промышленной компании не издал ни звука, даже головы не поднял! Неужели он не решится сделать ни одной надбавки? Если он хотел дождаться, чтобы делегаты Дании, Швеции, Голландии и России исчерпали свои средства, то, казалось, сейчас как раз пора было выступить. Действительно, по их лицам было видно, что «сто центов» майора Донеллана заставляют их покинуть поле битвы.

— Квадратная миля идёт за сто центов! — два раза повторил оценщик.

— Сто центов! Сто центов! Сто центов! — кричал Флинт, сложив руки рупором у рта.

— Никто не даст больше? — спросил Эндрью Р. Джилмор. — Значит, решено? Все согласны? Жалеть никто не будет? Пристукнем?

И, опуская руку с молоточком, он обвёл выжидающим взглядом зрителей, в волнении затаивших дыхание.

— Раз! Два! — произнёс он.

— Сто двадцать центов, — спокойно сказал Уильям С. Форстер, даже не поднимая глаз и переворачивая газетный лист.

— Гип! Гип! Гип! — закричали те, кто делал большие ставки на Американские Соединённые Штаты.

Майор Донеллан в свой черёд горделиво приосанился. Его голова на длинной шее вертелась, как заводная, над угловатыми плечами, а тонкие губы клювом вытянулись вперёд. Он окинул испепеляющим взором бесстрастного представителя американской Компании, но в ответ не получил ни взгляда. Проклятый Уильям С. Форстер даже не шелохнулся.

— Сто сорок! — объявил майор Донеллан.

— Сто шестьдесят! — сказал Форстер.

— Сто восемьдесят! — прогремел майор.

— Сто девяносто! — пробормотал Форстер.

— Сто девяносто пять центов!.. — завопил делегат Великобритании.

Скрестив руки на груди, он как будто бросал вызов всем тридцати восьми штатам Федерации.

Стало так тихо, что, казалось, можно было услышать, как ползёт муравей, как плывёт маленькая плотичка, как порхает мотылёк, как перебирается с места на место червячок, как движется микроб… Все сердца бились тревожно, как будто самая жизнь присутствующих зависела от слов майора Донеллана. Голова его не вертелась больше. Что до Дина Тудринка, то он ожесточённо скрёб затылок и чуть не рвал на себе волосы.

Эндрью Р. Джилмор приостановился на несколько мгновений, показавшихся всем вечностью. Владелец тресковых складов продолжал читать газету и делать пометки, видимо не имевшие никакого отношения к аукциону. Неужели он тоже исчерпал свои средства? Неужели он не попытается сделать ещё одну, последнюю надбавку? Или заплатить сто девяносто пять центов за квадратную милю, то есть свыше семисот девяноста трёх тысяч долларов за всю недвижимость оптом, ему казалось поступком, выходящим за пределы здравого смысла?

— Сто девяносто пять центов, — начал оценщик. — Остаётся за…

И его молоток повис над столом.

— Сто девяносто пять центов! — повторил аукционист.

— Кончайте! Кончайте!

Это кричали некоторые нетерпеливые зрители, недовольные медлительностью Эндрью Р. Джилмора.

— Раз… два… — воскликнул он.

И все взгляды обратились на представителя Арктической промышленной компании.

Подумать только! Этот удивительный человек не спеша сморкался в большой клетчатый фуляровый платок, уткнув в него оба отверстия своей носовой полости.

Между тем Дж. Т. Мастон метал на него взгляд за взглядом, да и взоры миссис Эвенджелины Скорбит были устремлены в том же направлении. Их побледневшие лица выдавали, как велико было волнение, которое они старались побороть. Почему же Уильям С. Форстер медлил перекрыть надбавку майора Донеллана?

Уильям С. Форстер высморкался второй, затем третий раз с громом артиллерийских выстрелов. Но напоследок он тихо и скромно пробормотал:

— Двести центов!

Зал содрогнулся. Затем, по американскому обычаю, раздались такие крики: «Гип! Гип!», что стёкла задребезжали.

Майор Донеллан, ошеломлённый, смущённый, уничтоженный, рухнул на своё место рядом с Дином Тудринком, потрясённым не менее его. Такая оценка за квадратную милю давала в итоге огромную сумму в восемьсот четырнадцать тысяч долларов, и, очевидно, британскому представителю не разрешено было превышать её.

— Двести центов! — повторил Эндрью Р. Джилмор.

— Двести центов! — провозгласил Флинт.

— Раз!.. два!.. — кричал оценщик. — Никто не даёт больше?..

Майор Донеллан, движимый невольным побуждением, снова вскочил и посмотрел на остальных делегатов. Но те как раз считали, что только он один может отстоять Северный полюс от американцев. Это усилие было последним. Майор открыл рот, снова закрыл, и Англия тяжело шлёпнулась на своё место.

— Три! — прокричал Джилмор, ударив по столу своим молоточком слоновой кости.

— Гип! Гип! Гип! — орали делавшие ставки на победительницу Америку.

Известие о результате торгов мигом разнеслось по всем закоулкам Балтиморы, затем по телеграфным проводам разошлось по всей Федерации; а позже, по подводному кабелю, оно ворвалось в Старый Свет.

Собственницей арктических владений, находящихся за восемьдесят четвёртой параллелью, стала Арктическая промышленная компания (через своё подставное лицо — Уильяма С. Форстера).

И наутро, когда Уильям С. Форстер пришёл объявить, для кого сделана покупка, он назвал имя мистера Импи Барбикена, который представлял вышеупомянутую Компанию под фирмой «Барбикен и К°».

Барбикен и К°! Председатель клуба артиллеристов? Но какое дело артиллеристам до таких предприятии? Сейчас мы это увидим.

Нужно ли по всей форме представлять читателю Импи Барбикена, председателя балтиморского Пушечного клуба, и капитана Николя, и Дж. Т. Мастона, и Тома Хэнтера на деревянных ногах, и непоседливого Билсби, и полковника Блумсбери, и всех остальных? Конечно нет! Эти чудаки, правда, постарели на двадцать лет с тех дней, когда внимание всего мира было приковано к ним, но всё-таки остались такими, как были. У них у всех не хватало чего-нибудь, у кого руки, у кого ноги, но, в общем, и теперь это были всё те же горячие, отчаянные люди, готовые очертя голову кинуться в любое, самое необыкновенное приключение. Время не одолело этого легиона отставных артиллеристов. Оно щадило их, как щадит старинные пушки, вышедшие из употребления и украшающие музеи старых арсеналов.

Если Пушечный клуб уже в год своего основания насчитывал тысячу восемьсот тридцать три члена (мы говорим о людях, а никак не о членах их тела, не об их руках и ногах, которых многие из артиллеристов не досчитывались) да ещё тридцать тысяч пятьсот семьдесят пять человек имели честь состоять корреспондентами вышеназванного клуба, то теперь эти цифры нисколько не уменьшились. Как раз наоборот. Благодаря невероятной попытке установить прямую связь между Землёй и Луной[24] слава клуба возросла необычайно.

И хотя все, наверное, ещё помнят, сколько шуму наделал этот примечательный опыт, о нём следует всё же вкратце рассказать.

Несколько лет спустя после войны между Севером и Югом некоторые члены Пушечного клуба, тяготясь своей праздностью, вознамерились при помощи исполинского орудия отправить снаряд на Луну. На полуострове Флорида в городе Мун-Сити прямо в земле была торжественно отлита пушка, так называемая «Колумбиада», длиной в девятьсот футов при внутреннем диаметре, равном девяти футам; на заряд пошло четыреста тысяч фунтов пироксилина. Выпущенный из этой пушки цилиндроконический алюминиевый снаряд под напором шести миллиардов литров газа полетел к ночному светилу. В результате отклонения траектории снаряд облетел вокруг Луны, вернулся на Землю и погрузился в Тихий океан под 27°7′ северной широты и 41°37′ западной долготы. Там-то фрегат федерального флота «Сасквегана» подобрал на поверхности океана этот снаряд, вместе с его удачливыми постояльцами.

Да, самыми настоящими постояльцами!

В снаряде-вагоне поместились двое членов Пушечного клуба — его председатель Импи Барбикен и капитан Николь; третьим был один француз, известный сорви-голова. Все трое вернулись из своего путешествия целы и невредимы. Американцы охотно пустились бы сразу в какое-нибудь новое приключение, но с французом дело обстояло иначе. Мишель Ардан (так его звали) возвратился в Европу, кажется разбогател, хотя это удивило многих, и кончил тем, что стал сажать капусту, с удовольствием ел её, и даже, как утверждали наиболее осведомлённые репортёры, она шла ему впрок.

После своего громового выстрела Импи Барбикен и Николь жили, пользуясь славой и относительным покоем. Но, томясь жаждой великих подвигов, они мечтали о новой затее в том же роде. В деньгах у них недостатка не было. От их последнего предприятия из пяти с половиной миллионов, собранных по общественной подписке в Новом и Старом Свете, у них осталось около двухсот тысяч долларов. Кроме того, они разъезжали по Соединённым Штатам и везде показывались публике в своём алюминиевом снаряде, словно некое чудо природы в клетке; заработали они на этом предприятии изрядные деньги да ещё достигли громкой славы, о какой только могут мечтать честолюбцы.

Теперь Импи Барбикен и капитан Николь могли бы жить спокойно, если бы их не грызла скука. И вот, — вероятно, чтобы нарушить своё бездействие, — они и задумали купить арктические области.

Не нужно забывать, что затратить более восьмисот тысяч долларов на такую покупку оказалось возможным лишь потому, что миссис Эвенджелина Скорбит вложила в дело недостающую сумму. Благодаря этой щедрой женщине Америка победила Европу.

Вот что было причиной её щедрости.

Неслыханную славу, которая окружала после возвращения председателя Барбикена и капитана Николя, с ними делил ещё один человек. Вы, конечно, догадались, что речь идёт о Дж. Т. Мастоне, вспыльчивом секретаре Пушечного клуба. Разве не этот талантливый учёный сделал математические вычисления, позволившие осуществить смелую попытку, о которой говорилось выше? Если он и не сопровождал своих друзей в их межпланетном путешествии, то не из робости, — клянусь ядром! Дело в том, что у почтенного артиллериста не хватало кисти правой руки, а на черепе из-за одной несчастной случайности, которые нередки на войне, он носил гуттаперчевую заплатку. Показать это селенитам значило бы внушить им довольно жалкое представление об обитателях Земли, при которой Луна существует лишь как скромный спутник.

Поэтому, к своему глубокому огорчению, Дж. Т. Мастон вынужден был отказаться от полёта. Но он не сидел праздно. Он принимал участие в сооружении огромного телескопа, и после установления его на самом острие пика Лонга, одной из высочайших вершин в цепи Скалистых гор, Дж. Т. Мастон сам переселился туда. Как только снаряд, описывающий в небе свою величественную траекторию, был замечен, Дж. Т. Мастон уже не покидал своего наблюдательного поста. Не отходя от объектива гигантского инструмента, он всецело предался наблюдению за друзьями, пересекавшими пространство в своём воздушном экипаже.

Многие думали, что отважные путешественники навсегда потеряны для Земли. Действительно, существовала опасность, что снаряд из-за притяжения Луны сохранит свою новую орбиту и будет вечно носиться вокруг ночного светила в качестве субспутника.

Но нет! Некоторое, словно ниспосланное судьбой, отклонение изменило направление снаряда. Вместо того чтобы упасть на Луну, снаряд облетел вокруг неё и вернулся к земному шару, всё ускоряя полёт, так что к моменту своего погружения в глубины моря он достиг скорости более двухсот тысяч километров в час.

К счастью, водные массы Тихого океана смягчили падение, свидетелем которого был американский фрегат «Сасквегана». Новость тотчас же была передана Дж. Т. Мастону. Секретарь Пушечного клуба поспешно покинул обсерваторию на пике Лонга и бросился на выручку. В том месте, где упал снаряд, море было обследовано на большой глубине, и верный Дж. Т. Мастон ради спасения своих друзей не задумываясь решил и сам облечься в водолазный костюм.

Но ему незачем было так стараться. Алюминиевый снаряд, великолепно нырнув в воды Тихого океана и вытеснив количество воды весом больше его собственного, всплыл наверх. А чем же занимались Барбикен, капитан Николь и Мишель Ардан, когда их подобрали на поверхности океана? Они играли в домино в своей плавучей тюрьме.

Возвращаясь опять к Дж. Т. Мастону, надо сказать, что участие в этих необыкновенных приключениях весьма выдвинуло его.

Заплатка на черепе и металлический крючок вместо правой кисти, конечно, не красили Дж. Т. Мастона. Кроме того, он был уже и не молод: в пору нашего рассказа ему стукнуло пятьдесят восемь лет. Но его своеобразный нрав, живость ума, огненный взгляд, горячность, которую он вносил во всё, чем занимался, делали его идеальным человеком в глазах миссис Эвенджелины Скорбит. К тому же его мозг, тщательно прикрытый гуттаперчевой нашлёпкой, был в целости и сохранности, и Мастон заслуженно считался одним из замечательных математиков своего времени.

А между тем миссис Эвенджелина Скорбит, не увлекаясь математикой (простейшие подсчёты вызывали у неё головную боль), питала склонность к математикам. Она считала их существами высшими, особенными. Подумать только! Иметь голову, в которой разные иксы тарахтят, как орехи в мешке, мозг, забавляющийся алгебраическими знаками, руки, жонглирующие тройными интегралами, как жонглируют стаканами и бутылками руки фокусника, и ум, разбирающийся в формулах вроде

Каково?

Такие учёные казались ей достойными восхищения, они словно нарочно созданы были для того, чтобы женщину влекло к ним «прямо пропорционально массе и обратно пропорционально квадрату расстояния». И как раз Дж. Т. Мастон был достаточно толст, чтобы притягивать её с непреодолимой силой, а что касается расстояния, то оно равнялось бы нулю, если бы они, наконец, поженились.

Надо признаться, что всё это не переставало беспокоить секретаря Пушечного клуба, вовсе не собиравшегося искать счастья в таком тесном союзе. К тому же миссис Эвенджелину Скорбит в сорок пять лет нельзя было назвать особой ни первой, ни даже второй молодости. У неё был большой рот и длинные зубы, которые она ухитрилась сохранить все до единого, прилизанные на висках волосы цвета не раз перекрашенной тряпки, плоский стан и неизящная походка. Короче говоря, по наружности она была типичной старой девой, хотя и состояла когда-то в браке — правда, всего несколько лет. Но, в общем, она была отличная женщина и ничего в жизни так не желала, как появляться в балтиморских гостиных в качестве миссис Мастон.

Состояние вдовы считалось очень значительным. Правда, она не могла равняться с такими богачами, как разные Гульды, Макеи, Вандербилты и Гордоны Беннеты, с миллиардерами, перед которыми даже Ротшильд кажется нищим. Конечно, у неё не было трёхсот миллионов, как у миссис Мозес Карпер, или двухсот миллионов, как у миссис Стюарт, или восьмидесяти миллионов, как у миссис Крокер, — вот это вдовы так вдовы! И не была она так богата, как миссис Хамерслей или миссис Нелли Грин, миссис Мэффит, миссис Маршал, миссис Пара Стивенс, миссис Минчэри и некоторые другие! Но во всяком случае она с полным правом могла присутствовать на памятном празднике на Пятой авеню[25] в Нью-Йорке, куда приглашали только тех, у кого было не меньше пяти миллионов. Миссис Эвенджелина Скорбит как раз и располагала пятью миллионами долларов, оставленными ей покойным мужем Джоном Скорбитом, который нажил своё богатство в двух отраслях торговли сразу: он торговал модным платьем и солониной. И вот это состояние великодушная вдова с радостью принесла бы в дар Дж. Т. Мастону, которому сверх того досталась бы ещё её неистощимая нежная любовь.

А пока, по просьбе Дж. Т. Мастона, миссис Эвенджелина Скорбит согласилась вложить несколько сотен тысяч долларов в дело Арктической промышленной компании, не зная даже толком, в чём оно заключается. Правда, она была уверена, что предприятие, в котором участвовал Дж. Т. Мастон, не могло не быть грандиозным, великолепным и необыкновенным. Вся прошлая жизнь секретаря Пушечного клуба утверждала её в этом мнении.

Можно себе представить, как укрепилось её доверие ко всему делу, когда после аукциона она узнала, что правление нового общества возглавляет председатель Пушечного клуба под фирмой «Барбикен и К°».

А раз в эту «… и К°» входит сам Дж. Т. Мастон, то ей следовало только радоваться, что она стала самым крупным акционером Компании.

Таким образом миссис Эвенджелина Скорбит оказалась владелицей весьма значительной части полуночных краёв, расположенных за восемьдесят четвёртой параллелью. Чего уж лучше! Но как будет она, или, вернее, как будет Компания, извлекать прибыль из своих недосягаемых владений?

Вопрос продолжал оставаться вопросом, и если он глубоко беспокоил миссис Эвенджелину Скорбит по денежным соображениям, то весь остальной мир интересовался им из обыкновенного любопытства.

Этой превосходной женщине очень хотелось хоть что-нибудь выведать у Дж. Т. Мастона, прежде чем доверить свои деньги заправилам Компании. Но Дж. Т. Мастон хранил упорное молчание. Миссис Эвенджелине Скорбит предстояло узнать, «где зарыта собака», лишь позднее, когда весь мир поразило сообщение о целях новой Компании!

Несомненно, думала она, дело идёт о каком-нибудь таком предприятии, которое, по выражению Жан-Жака Руссо, «не имело примера и не будет иметь подражателей», о предприятии, которое далеко оставит за собой попытку членов Пушечного клуба установить прямую связь между Землёй и её спутником.

Но если она пробовала расспрашивать, Дж. Т. Мастон прикладывал свой крючок ко рту в знак необходимости молчать и говорил только:

— Имейте ко мне немножко доверия, дорогая миссис Скорбит!

И если уж она соглашалась ему довериться «до», то какую радость испытала она «после», когда пылкий секретарь сказал, что ей одной следует приписать честь победы Соединённых Штатов над северными странами Европы.

— Не могу ли я узнать, наконец, для чего всё это делается? — с улыбкой спросила она знаменитого математика.

— Вы скоро всё узнаете, — ответил Дж. Т. Мастон и крепко, по-американски, потряс руку соучастнице их общего дела.

И то, что он крепко пожал ей руку, немедленно успокоило великое волнение миссис Эвенджелины Скорбит.

Несколькими днями позже Старый и Новый Свет чрезвычайно потрясло (а какое потрясение ожидало всех в дальнейшем!) известие о совершенно безумном проекте, для выполнения которого Арктическая промышленная компания открыла подписку на свои акции.

Оказалось, что Компания купила приполярные области с целью эксплуатировать… каменноугольные залежи Северного полюса!

Такой вопрос сразу приходил в голову каждому сколько-нибудь логически мыслящему человеку.

— Откуда они взяли, что около Северного полюса есть каменный уголь? — говорили одни.

— А почему бы ему и не быть там? — возражали другие.

Залежи каменного угля, как известно, встречаются на земном шаре во многих местах. Им щедро наделены различные области Европы. Угольных залежей много в обеих Америках, и, пожалуй, особенно богаты ими Соединённые Штаты. Уголь есть также и в Африке, и в Азии, и в Океании.

Но разведка земных недр идёт вперёд, и пласты каменного угля открывают во всех геологических слоях: антрацит — в наиболее древних, а бурый уголь разных видов — во всех угленосных пластах. Горючие вещества встречаются и в слоях, насчитывающих всего несколько сотен лет.

Однако ежегодная добыча угля во всём мире равняется четырёмстам миллионам тонн (из них Англия одна добывает сто шестьдесят миллионов тонн). А ведь с возрастанием нужд промышленности потребление угля, очевидно, не перестаёт увеличиваться. Замена пара электричеством в качестве двигательной силы покрывает только расход угля для производства этой силы. Брюхо промышленности живёт одним углём, ничего другого оно не принимает[26]. Промышленность — животное «углеядное», и его надо хорошо кормить.

Уголь, кроме того, не только топливо, но также и вещество, из которого современная наука умеет извлекать множество побочных продуктов для самого различного употребления. Подвергнув уголь всевозможным изменениям в тиглях лабораторий, его применяют для окрашивания, для подслащивания, для придания аромата, для выпаривания, для очистки разных веществ, для отопления и освещения, даже для украшения — из него можно делать алмазы. Он так же полезен, как железо, — и даже больше.

К счастью, нечего бояться исчерпать запасы железа, — оно входит в самый состав земной коры. Ведь Земля представляет собой железную массу, более или менее расплавленную до огненно-жидкого состояния и прикрытую текучими силикатами, поверх которых уже располагаются каменные породы и океаны. Другие металлы, а также камень и вода, входят в состав нашей планеты в гораздо меньшем количестве, чем железо.

Но если в добыче железа мы можем быть уверены на веки вечные, то с каменным углём дело обстоит не так. И далеко не так. Людям осведомлённым, заглядывающим на сотни лет вперёд, нужно поэтому разыскивать каменноугольные залежи везде, где только в давние геологические эпохи могла их образовать предусмотрительная природа.

— Неужели? — говорили противники новой Компании.

Ведь в Соединённых Штатах, как и везде, немало людей, которые по зависти и злобе любят поносить все и вся, а немало и таких, которые спорят просто ради одного удовольствия.

— Неужели? — говорили эти люди. — Но откуда около Северного полюса взяться каменному углю?

— Как откуда? — отвечали сторонники Барбикена. — Да ведь весьма вероятно, что в эпоху образования земной коры масса Солнца, согласно теории Бланде, была значительно больше и разница температур экватора и полюсов не была столь велика. И вот задолго до появления человека, под постоянным воздействием жара и влаги, в северных областях земного шара произрастали огромные леса…

Газеты и журналы, державшие сторону Арктической компании, развивали это положение в тысячах различных статей, — как в научной, так и в шутливой форме.

В самом деле, из-за ужасных сотрясений, происходивших до того, как земной шар принял свой окончательный вид, эти леса оказались глубоко в земле и со временем под влиянием воды и внутреннего жара земли должны были, разумеется, обратиться в пласты каменного угля. Поэтому можно легко предположить, что полярные владения богаты углём, который только и дожидается кирки шахтёра.

Кроме того, были и факты, неопровержимые факты. Люди благоразумные, не привыкшие полагаться на простое предположение или вероятность, и то не могли подвергнуть их сомнению. Эти факты вполне оправдывали поиски различных видов угля в полночных краях.

Как раз обо всём этом и толковали через несколько дней майор Донеллан и его секретарь, сидя в самом тёмном уголке кабачка «Два друга».

— Неужели Барбикен — чтоб его чёрт побрал! — окажется прав? — говорил Дин Тудринк.

— Возможно, — отвечал майор Донеллан, — больше того, даже наверное.

— Но тогда они наживут огромные деньги на эксплуатации полярных областей!

— Непременно! — ответил майор. — Раз в Северной Америке имеются обширные залежи горючего и к тому же нередки сообщения об открытии там новых пластов, то, без сомнения, в будущем их обнаружится в этой стране ещё не мало, дорогой Тудринк. А ведь арктические земли составляют как бы придаток к американскому материку. Полное сходство по устройству и по виду. В частности, таким продолжением Нового Света является Гренландия. Гренландия определённо соединена с Америкой…

— Как лошадиная голова, на которую похожа Гренландия, соединена с туловищем лошади, — вставил секретарь Донеллана.

— Добавлю, — сказал майор, — что во время своих изысканий на гренландской территории профессор Норденшельд встретил осадочные образования, состоявшие из песчаника и сланцев с вкраплением бурого угля, содержащего значительное количество ископаемых растений. В одном только округе Диско датчанин Стенструп нашёл семьдесят один пласт с многочисленными отпечатками растений, бесспорно говорящими о мощной растительности, которая когда-то необыкновенно густо покрывала области вокруг полюсов.

— Ну, а дальше к северу?

— Там наличие угля тоже подтверждается новыми находками, — ответил майор, — и, по-видимому, в тех местах уголь попадается на каждом шагу. Если же уголь так часто встречается в этих краях на поверхности, то разве нельзя утверждать почти с уверенностью, что угольные пласты залегают здесь и в глубине земной коры?

Майор Донеллан несомненно был прав. Он глубоко изучил вопрос о геологическом строении арктических областей, и именно поэтому победа Компании раздражала его больше, чем других англичан. Может быть, они ещё долго говорили бы на эту тему, если бы не заметили, что завсегдатаи кабачка с любопытством прислушиваются к их разговору. Тогда Дин Тудринк и майор сочли за благо умолкнуть. Тудринк сделал только ещё одно, последнее замечание:

— Не удивляет ли вас здесь кое-что, майор Донеллан?

— А что именно?

— А то, что в этом предприятии дело касается полюса и каменноугольных залежей, и, значит, следовало бы поставить во главе его инженеров или хотя бы моряков, а им заправляют артиллеристы.

— Да, — ответил майор, — действительно, здесь есть чему подивиться…

А газеты каждое утро снова и снова бросались в бой по поводу угольных залежей.

«Залежи? Какие залежи?» — спрашивала газета «Всякая всячина» в своих яростных статьях, инспирированных деловыми кругами Англии, и разражалась потоком брани против Арктической промышленной компании.

«Как это „какие“? — возражали им решительные сторонники Барбикена на страницах чарлстонской газеты „Новости“. — Да те самые залежи, которые были открыты капитаном Нейрзом в 1875–1876 годах у восемьдесят второй параллели. Он обнаружил также и наслоения, указывающие на существование там флоры миоцена, „богатой тополями, буками, калиной, орешником и хвойными“.

«А в 1881–1884 годах, — прибавлял научный обозреватель нью-йоркской газеты „Свидетель“, — разве во время экспедиции Грили в бухте Леди-Франклин нашими соотечественниками не был найден угольный пласт на небольшом расстоянии от Форт-Конгер, в балке Большого потока? А доктор Пави разве не утверждал с достаточным основанием, что те края вовсе не лишены запасов угля, словно сама предусмотрительная природа предназначила эти залежи для того, чтобы люди когда-нибудь с их помощью одолели холода столь пустынных мест?»

Понятно, что на такие факты, хорошо проверенные и подкреплённые авторитетом отважных американских исследователей, противникам председателя Барбикена отвечать было нечего.

И защитники мнения: «Откуда там взяться угольным залежам?» — начали склонять знамёна перед защитниками мнения: «А почему бы им не быть там?» Да, угольные залежи там были и притом очень значительные. Земли вокруг Северного полюса таили пласты драгоценного горючего, скрытого в недрах этих областей, которые были покрыты некогда роскошной растительностью.

Но, потерпев поражение в вопросе об угольных залежах в сердце Арктики, в существовании которых теперь нельзя было сомневаться, враги в отместку стали нападать на вопрос с другой стороны.

— Будь по-вашему! — сказал однажды Донеллан, сойдясь с Барбикеном лицом к лицу во время публичного спора, устроенного в зале самого Пушечного клуба. — Будь по-вашему!.. Я согласен, даже сам утверждаю: во владениях, приобретённых вашей Компанией, эти залежи существуют. Но попробуйте-ка их разработать!

— Вот это мы как раз и сделаем, — ответил спокойно Импи Барбикен.

— Тогда переходите восемьдесят четвёртую параллель[27], северней которой ещё не заходил ни один исследователь!

— Мы её перейдём.

— Дойдите до самого полюса!

— И дойдём.

Видя, с каким хладнокровием, с какой уверенностью отвечает председатель Пушечного клуба, видя, как упорно и логично он защищает своё мнение, заколебались даже самые упрямые. Они понимали, что перед ними человек, ничего не потерявший из своих прежних свойств, спокойный, холодный, сосредоточенный, человек глубокого ума, точный, как хронометр, предприимчивый, дерзкий и неуклонно стремящийся к практическим целям даже в самых своих отчаянных предприятиях…

Все, знавшие бешеный нрав майора Донеллана, понимали, что почтенный джентльмен испытывает неистовое желание задушить своего противника.

А он держался крепко — этот председатель Барбикен. Ведь он был из тех американцев, которые, по образному выражению Наполеона, обладают моральной и физической «плавучестью», и, значит, не боялся штормовой погоды. Его враги, соперники и завистники прекрасно это знали!

Всё же, поскольку насмешникам нельзя воспретить насмешничать, именно в этой форме проявилось раздражение против новой Компании. Председателю Пушечного клуба приписывали самые нелепые проекты. Появились многочисленные карикатуры. Особенно распространены они были в Европе, а больше всего — в Соединённом королевстве, где никак не могли переварить поражения, которое фунт потерпел от доллара.

Вот как! Этот янки утверждает, что он достигнет Северного полюса! Он ступит туда, куда не ступала ещё нога человека! Он водрузит флаг Соединённых Штатов на единственной точке земного шара, вечно пребывающей в неподвижности, тогда как всё остальное на земле участвует в её суточном движении!

На витринах больших книжных магазинов и ларьков, как в столицах Европы, так и в главных городах Американской федеральной республики — в этой свободнейшей стране, — появились наброски и картинки, изображавшие, как Барбикен изыскивает самые необыкновенные средства, чтобы добраться до полюса.

Вот дерзкий американец и его коллеги по клубу, вооружившись кирками, долбят туннель сквозь плотные подводные льды от первых ледяных торосов до девяностого градуса, намереваясь вылезти на поверхность как раз в том месте, где проходит земная ось.

Вот Импи Барбикен в сопровождении Дж. Т. Мастона (очень похоже изображённого) и капитана Николя спускаются на воздушном шаре к этой желанной точке и ценою ужасных усилий, перенеся тысячи опасностей, наконец добывают кусок угля весом… в полфунта. Это всё, что оказалось в прославленных угольных пластах приполярных областей.

В одном номере английского журнала «Пэнч» был нарисован Дж. Т. Мастон, служивший мишенью карикатуристам не реже своего друга. На этом рисунке секретарь Пушечного клуба, влекомый непреодолимым притяжением магнитного полюса, никак не мог оторвать от земли своего железного крючка.

Знаменитый математик, заметим кстати, был человек слишком горячий, чтобы спокойно принять эту насмешку над своим физическим недостатком. Он чрезвычайно негодовал, и легко себе представить, что миссис Эвенджелина Скорбит вполне разделяла его справедливое негодование.

Карикатура в брюссельском журнале «Волшебный фонарь» изображала Импи Барбикена и членов правления Компании в виде несгораемых саламандр среди бушующего пламени: чтобы растопить льды полярного океана, они решили налить поверх льда спирту и затем подожгли спиртовое море, так что полярный бассейн стал похож на огромную миску с пуншем! Играя на слове «punch»[28], бельгийский художник дошёл в своей непочтительности до того, что изобразил председателя Пушечного клуба в образе смешного Петрушки! Но наибольший успех имела карикатура, напечатанная во французском журнале «Шаривари» за подписью художника Стоп. В уютно обставленном чреве кита Импи Барбикен и Дж. Т. Мастон сидели за столиком и играли в шахматы, ожидая благополучного прибытия. Как новоявленный пророк Иона, председатель Пушечного клуба не задумался дать себя проглотить — вместе со своим секретарём — огромному морскому млекопитающему; пройдя подо льдами при помощи этого нового способа передвижения, они рассчитывали добраться до недостижимого полюса Земли.

Но сколько ни бесновались карандаши и перья, невозмутимый председатель Компании сохранял спокойствие. Пусть говорят, кричат, рисуют, насмехаются!.. Он продолжал своё дело.

И вот правление Компании, в чьей полной власти было эксплуатировать полярные владения по праву, полученному от федерального правительства, вынесло решение открыть общественную подписку на сумму в пятнадцать миллионов долларов. Были выпущены акции, по сто долларов каждая, и притом сразу за наличные. И что же? Вера в Барбикена и К° была так сильна, что подписчики валом валили. Но, надо признаться, они состояли главным образом из обитателей тридцати восьми штатов Федеральной республики.

— Тем лучше! — восклицали участники Арктической промышленной компании.

— Предприятие будет чисто американским!

Короче говоря, репутация Компании Барбикена была так прочна, биржевики настолько не сомневались, что Компания выполнит свои обещания, так твёрдо верили и в существование угольных залежей у Северного полюса и в возможность их разработки, что к 16 декабря акции были раскуплены и капитал Компании составил наличными пятнадцать миллионов долларов.

Эта сумма почти втрое превышала сумму, собранную Пушечным клубом для великого опыта — отправки снаряда с Земли на Луну.

Барбикен не только утверждал, что верит в достижение своей цели; он действительно был уверен в полном успехе и только потому решился открыть подписку на акции.

Итак, в самом недалёком будущем Северному полюсу предстояло сделаться достоянием человека.

Очевидно, Барбикен и его товарищи нашли средство сделать то, что не удавалось до сих пор никому. Они задались целью перешагнуть восемьдесят четвёртую параллель, вступить во владение обширной областью, приобретённою с аукциона и, водрузив на ней американское знамя, прибавить к его голубому полю ещё одну звезду в честь нового штата союза.

— Фантазёры! — продолжали повторять европейские делегаты и их сторонники в Старом свете.

А между тем ничего не могло быть проще, практичнее и разумнее того средства, которое «Арктическая промышленная компания» готовилась применить для того, чтобы овладеть Северным полюсом. Это средство было уже изобретено Мастоном, знаменитым математиком. Его мозг, прикрытый гуттаперчевой заплатой, был очагом фантастических и смелых планов.

Секретарь Пушечного клуба, как не раз было сказано, отличался необыкновенной способностью к математическим вычислениям, выкладкам и т. п. Для Мастона не существовало затруднений в математике.

Ах, эти коэффициенты, показатели степени, радикалы и другие знаки алгебраического языка! С какой лёгкостью они выпархивали из-под его пера или, вернее, из-под мелка, укреплённого в его железном крючке, так как он предпочитал работать на чёрной доске. Здесь, на пространстве десяти квадратных метров — меньше ему бы не хватило — он с жаром предавался алгебраическим вычислениям. На его доске не было обыкновенных мелких цифр: это были цифры огромные, фантастические, начертанные рукою пылкого гения. Цифры 2 и 3 выступали важно, как бумажные петушки; цифра 7 возвышалась, как виселица, не хватало только повешенного; 8 — смотрела на вас, как большие очки, а 6 и 9 — далеко расчёркивались своими длинными хвостами.

А буквы в его формулах, первые буквы алфавита — a, b, c, которыми он обозначал величины, известные или данные, и самые последние буквы — x, y, z, которые применялись у него для величин неизвестных, — какая жирная определённая линия, без теней и недомолвок! Особенно замечательна была буква z: она судорожно извивалась, как молния в небе. А какое изящество в греческих буквах δ, ω, α — им позавидовали бы Архимед и Евклид!

Чисто и безупречно начертанные мелом знаки действия были просто чудесны: + определённо указывал, что он означает сложение двух количеств; — был скромнее, но выглядел всё же вполне прилично. = эти две чёрточки, неоспоримо одинаковые, говорили о том, что Мастон гражданин страны, где равенство не является пустым звуком, по крайней мере в отношении белокожих. С тем же размахом и также внушительно были выполнены знак <, знак > и знак::, используемый в выражении пропорций.

Но что было его настоящим триумфом, так это знак √ который обозначает корень числа или количества. Когда Мастон заканчивал его длинной горизонтальной чертой, вот так:

казалось, что эта протянутая рука выходит за пределы чёрной доски и угрожает всему миру, грозит всё подчинить себе.

Не подумайте только, что математические познания Мастона ограничивались пределами элементарной алгебры. Нет! Ни дифференциальное, ни интегральное исчисления не были ему чужды; твёрдой рукой выводил он знаменитый знак интеграции, которым обозначают сумму бесконечного числа бесконечно малых элементов, букву простую и всё же страшную:

Словом, для Мастона в этой науке не было преград и пределов.[29]

Таков был уважаемый секретарь Пушечного клуба. И вот почему его друзья, возлагая на Мастона решение какого-нибудь вопроса, требующего математических познаний, вполне доверялись ему. Вот почему Мастону было поручено членами Пушечного клуба решить задачу о полёте пушечного ядра на Луну! И вот почему украшенный ореолом славы он пленил сердце Еванжелины Скорбит.

Впрочем, в данном случае, то есть в решении проблемы овладения Северным полюсом, Мастон не предвидел для себя особых трудностей. Предстоящая задача, очень сложная для всякого другого, для него была сущим пустяком.

Да, Мастону можно было довериться! Даже в таком деле, где ошибка могла обойтись в миллионы долларов! Никогда ещё во всю свою жизнь, начиная с детского возраста, когда его юная голова работала над решением какой-нибудь несложной арифметической задачи, не сделал он ни единой ошибки даже на тысячную долю микрона[30]. И если бы когда-либо в жизни с ним случилась подобная беда, он, не колеблясь, пустил бы пулю в свой гуттаперчевый череп.

Нам важно было остановить внимание читателей именно на этой особенности Мастона. Прежде чем продолжать рассказ, необходимо вернуться к событиям, которые произошли несколько недель назад.

Почти за месяц до опубликования известного читателям объявления о продаже Северного полюса, обошедшего Старый и Новый свет, Мастон получил поручение сделать все нужные для своего проекта вычисления.

Секретарь Пушечного клуба уже много лет жил в доме № 179, на Франклин-стрите — одной из самых тихих, спокойных улиц Балтиморы, вдали от беспокойных деловых кварталов города. Здесь к нему не достигал шум толпы, столь ему ненавистный.

Не имея никаких средств, кроме небольшой пенсии артиллерийского офицера в отставке и жалованья секретаря Пушечного клуба, Мастон занимал очень скромное жилище, известное под названием Баллистик-коттеджа. Он жил один, с слугой, которого он иначе не звал, как Пли-Пли — прозвище, достойное старого артиллериста. В сущности, это был не слуга, а скорее друг. Старый служака-бомбардир ухаживал за своим хозяином, как ухаживал он когда-то за своей пушкой.

Мастон причислял себя, и не без основания, к закоренелым холостякам, давно усвоившим убеждение, что если на свете и можно ещё существовать, то исключительно человеку, не связавшему себя брачными узами. Если он жил так одиноко в своём Баллистик-коттедже, то по доброй воле. Ему стоило только выразить малейшее желание, и одиночество его мгновенно сменилось бы на жизнь вдвоём, а его скудные средства — на миллионное состояние. Он не мог сомневаться в том, что миссис Скорбит сочла бы за счастье… Но в том-то и дело, что сам Мастон, по крайней мере до сей поры, не мог счесть за счастье…

Баллистик-коттедж был простым домиком в два этажа: нижний этаж состоял из гостиной с верандой, из столовой и пристройки, прилегающей к дому, в которой помещались кухня и кладовая. Во втором этаже была спальня, окнами на улицу, и кабинет почтенного математика, выходивший окнами в сад; это было тихое убежище, в стенах которого было сделано столько вычислений, что им позавидовали бы Ньютон, Лаплас и Коши[31], взятые вместе.

Великолепный дом, занимаемый вдовой Скорбит, представлял совершенную противоположность скромному коттеджу её друга. Он находился в одном из самых богатых кварталов Нью-парка и затейливой своей архитектурой, с резными балкончиками и колоннами, не то в готическом стиле, не то в стиле ренессанс, своими роскошно меблированными гостиными, высокой залой, картинной галереей, в которой преобладала французская живопись, лестницей на две стороны, наконец всей обстановкой богатого дома — невольно приковывал к себе внимание. Позади дома тянулся прекрасный сад, с лужайками, с большими деревьями и фонтанами. А над ним возвышалась башня, на которой развевался голубой с золотом флаг миссис Скорбит.

Целых пять километров, если не больше, отделяли особняк в Нью-парке от Баллистик-коттеджа. Чувствовать себя на столь далёком расстоянии от друга было слишком тяжело для Еванжелины Скорбит, и, по её настоянию, оба дома были соединены прямым телефонным проводом. Это позволяло их обитателям разговаривать друг с другом в любой час дня и ночи. Разговаривающие, правда, не могли видеть один другого, но слушать — сколько угодно. Никто, вероятно, не удивится, если мы скажем, что миссис Скорбит чаще вызывала к телефону Мастона, чем Мастон — миссис Скорбит. Когда в кабинете математика раздавался телефонный звонок, он нехотя оставлял свою работу, не спеша подходил к телефону и, проворчав что-то на дружеское приветствие миссис Скорбит, спешил вернуться к своим расчётам. Телефонная проволока, надо полагать, несколько смягчала резкий тон Мастона, так как богатая вдова отходила от аппарата вполне удовлетворённой.

3 октября, после окончательного, довольно продолжительного совещания, секретарь Пушечного клуба простился с товарищами и удалился в свой домик с целью приняться за работу. Важное дело, порученное ему, состояло в том, чтобы сделать вычисления по механике, относящиеся к предполагаемой эксплуатации каменноугольных копей в области полярных льдов.

На эти вычисления Мастон предполагал употребить не меньше семи-восьми дней. Чтобы избежать помехи в занятиях, было заранее условлено, что в это время никто не будет беспокоить математика в его домике. Такого рода решение было большим горем для Еванжелины Скорбит, но… она вынуждена была покориться. Накануне добровольного затворничества Мастона к нему зашли, в последний раз, Барбикен, Николь, Билсби и ещё несколько членов Пушечного клуба, чем воспользовалась миссис Скорбит и тоже присоединилась к друзьям математика.

— Нет сомнения, дорогой Мастон, что успех за вами! — сказала она ему, прощаясь.

— А главное, Мастон, смотрите, не сделайте ошибки! — улыбаясь, шутливым тоном прибавил Барбикен.

— Разве можно допустить, что Мастон ошибётся!.. Да что вы!.. — воскликнула вдова, оскорблённая за своего друга.

После обмена дружескими рукопожатиями, нескольких сдержанных вздохов вдовы, пожеланий полного успеха и просьб не изнурять себя чрезмерной работой, все простились и ушли. Дверь Баллистик-коттеджа была заперта на двойной замок, и Пли-Пли получил приказание до нового распоряжения не принимать ни единой души, хотя бы явился сам президент Соединённых Штатов.

Первые два дня своего затворничества Мастон посвятил обдумыванию данной ему задачи и не брал в руки мела. Он пробежал несколько известных сочинений, содержавших сведения об элементах Земли, её массе, плотности, объёме, форме, движении вокруг оси и вокруг Солнца, — словом, всё то, что должно было лечь в основание его вычислений. Вот те данные, с которыми нелишне будет познакомить и читателей[32].

Форма Земли: эллипсоид, большая полуось которого равна 6 378 388 метрам, а малая — 6 356 909 метрам. Таким образом, разница полуосей, вследствие сплюснутости эллипсоида, равняется 21 479 метрам.

Окружность Земли по экватору составляет 40 000 километров.

Поверхность Земли равна приблизительно 510 миллионам квадратных километров. Объём же — около 1083 миллиардов кубических километров.

Плотность Земли приблизительно в пять с половиной раз больше плотности воды.

Время обращения Земли вокруг Солнца совершается в 365 суток с четвертью, что составляет сидерический (астрономический) год, или, точнее, 365 суток 6 часов 9 минут 10 секунд. Скорость составляет 30 километров в секунду.

Каждая точка земной поверхности на экваторе при обращении Земли вокруг оси пробегает 465 метров в секунду.

За единицы длины, силы, времени и угла Мастон принял метр, килограмм, секунду и центральный угол, соответствующий дуге круга, равной радиусу.

5 октября, около пяти часов пополудни, — дело идёт о важных событиях и необходимо быть точным, — почтенный математик, обдумав всё зрело, приступил, наконец, и к письменным выкладкам. Начал он с числа, выражающего окружность большого круга Земли, иначе сказать, — с экватора.

Чёрная доска, на полированной дубовой подставке, стояла в углу кабинета, и свет падал на неё из окна, выходящего в сад. На рейке внизу доски лежали аккуратно сложенные мелки. Тут же, слева, висела и намоченная губка. Своей правой рукой с крючком математик будет чертить и писать.

Прежде всего Мастон начертил необыкновенно правильно и отчётливо круг, изображающий нашу планету. Чтобы сферичность фигуры выступала рельефнее, лицевая, видимая линия экватора была обозначена непрерывной линией, а заслонённая, невидимая — пунктиром. Земная же ось, начинаясь у полюсов, шла в виде перпендикуляра к плоскости экватора и на концах обозначена была буквами N и S.

Затем в углу доски Мастон написал число

длину окружности Земли в метрах.

Покончив с этим, математик стал перед доской, собираясь приступить к вычислениям. Он так углубился в свои занятия, что не обратил внимания на состояние неба, с полудня покрывшегося тёмными грозовыми облаками. Уже больше часа собиралась гроза, которая обычно оказывает сильное влияние на организм людей и животных. По тёмносерому свинцовому небу, низко опустившись над городом, медленно плыли тучи. Вдали раздавались раскаты грома. Два или три раза молния зигзагами прорезала душный воздух.

Но Мастон, всё больше углубляясь в занятия, ничего не видел и не слышал. Вдруг тишина кабинета была нарушена резким звонком телефона.

— Этого ещё недоставало! — проворчал Мастон. — Вот они, люди! Никогда-то от них не отделаешься! Нельзя в дверь, так по телефону!.. Нечего сказать, прекрасное изобретение для людей, ищущих покоя!.. Ну, да я положу этому конец: велю разъединить телефон на всё время, пока буду занят!..

С мелом в руке он не спеша подошёл к телефону.

— Что нужно? — спросил он.

— Сказать вам несколько слов!.. — ответил женский голос.

— Кто говорит?

— Неужели, милый Мастон, вы не узнали моего голоса?.. Это я, миссис Скорбит!..

— Миссис Скорбит!.. Она, кажется, никогда не оставит меня в покое!..

Последнее замечание, не особенно лестное для вдовы, было сказано на таком расстоянии от аппарата, что не могло долететь до телефона. Зная, что ответить всё-таки следует, Мастон сказал более любезным тоном:

— А, это вы, миссис Скорбит?

— Да, да, это я, мистер Мастон!

— Что угодно от меня, миссис Скорбит?

— Предупредить вас, что над городом сейчас разразится страшная гроза!..

— При чём же я тут?! Ведь не в моей власти помешать этому…

— Но я хотела только спросить, закрыты ли у вас окна…

Едва успела миссис Скорбит выговорить последнее слово, как раздался страшнейший треск и долгий раскат грома, точно кто-то раздирал длинный кусок шёлковой материи. Молния упала рядом с Баллистик-коттеджем, и электрический разряд пробежал по телефонной проволоке. Мастон, державший в руке приставленную к уху телефонную трубку, получил такую электрическую пощёчину, какой, наверно, не получал ни один учёный в мире. Молния, пройдя по его металлическому крючку, повалила почтенного Мастона на пол, точно бумажного солдатика. Падая, он толкнул чёрную доску, и она отлетела в другой угол. Наделав таких бед, молния ушла в землю.

Ошеломлённый толчком, Мастон встал с пола и стал ощупывать себя, чтобы убедиться, всё ли у него цело. Проделав это, нисколько не теряя самообладания, как и подобало старому артиллерийскому служаке, он поднял прежде всего доску, поставил её на прежнее место, подобрал обломки мела и снова принялся за работу, прерванную так неожиданно и грозно. Взяв мел, Мастон заметил, однако, что написанное им в углу доски число, выражавшее в метрах окружность нашей планеты, стёрлось. Он стал было писать это число заново, как вдруг в комнате снова раздался телефонный звонок.

— Опять! — воскликнул Мастон, отрываясь от работы и подходя к аппарату. — Кто говорит?..

— Миссис Скорбит.

— Что угодно от меня, миссис Скорбит?

— Скажите, не ударила ли эта страшная молния в Баллистик-коттедж?

— Имею основания думать, что это случилось…

— Ах! Боже мой!.. Какая молния!..

— Успокойтесь, миссис Скорбит…

— Она не повредила вам, дорогой Мастон?

— Ни малейшим образом…

— Вы уверены, что она не тронула вас?..

— Если я чем-либо тронут, то исключительно вашей любезной заботливостью обо мне, — галантно ответил математик.

— До свиданья!

— До свиданья, миссис Скорбит!

— Чёрт бы побрал эту прелестную особу! — ворчал математик, отходя от телефона. — Не позови она меня так некстати к телефону, я не подвергся бы риску быть убитым на месте!

Но помеха была на этот раз уже последней. Больше в продолжение всего времени, пока Мастон был занят, никто его не потревожил. Для этого он принял самые энергичные меры и велел выключить провод, соединявший его домик с особняком вдовы.

Взяв за основание начертанное им число, он ввёл его в ряд уравнений, затем, сделав конечный вывод, записал его на левой стороне доски, стерев все предыдущие цифры, и уже после этого пустился в бесконечные дебри алгебры.

Через восемь дней, 11 октября, вычисления были окончены, и секретарь Пушечного клуба торжественно преподнёс свою работу друзьям, ожидавшим этой минуты с понятным интересом.

Способ добраться до Северного полюса и приняться там за разработку каменноугольных залежей был найден при помощи математики. Следствием этого было немедленное основание нового акционерного общества, присвоившего себе наименование «Арктической промышленной компании», которой вашингтонское правительство обещало концессию в том случае, если Полярная область останется за американцами.

Читателям уже известны результаты аукциона и его последствия.

Двадцать второго декабря акционеры «Барбикена и К°» были приглашены на общее собрание. Нечего и говорить, что местом собрания были залы Пушечного клуба, в особняке на Юнион-сквере. По правде говоря, даже самый сквер едва вместил бы густую толпу собравшихся акционеров. Но нельзя же было устраивать собрание на одной из площадей Балтиморы, на открытом воздухе, когда ртутный столбик показывал десять градусов ниже точки замерзания.

Обширный зал Пушечного клуба, — читатели его, вероятно, не забыли, — обычно был уставлен всевозможными орудиями, имеющими отношение к благородной профессии членов клуба. Это был настоящий артиллерийский музей. Даже стулья и столы, кресла и диваны напоминали своей причудливой формой смертоносные орудия, переправившие в лучший мир немало порядочных людей, затаённой мечтой которых было умереть своей смертью.

Но в тот день из зала пришлось убрать все лишние вещи: Импи Барбикен вёл на этот раз собрание, посвящённое отнюдь не воинственным, а мирным, промышленным целям. Для многочисленных акционеров, съехавшихся со всех концов Соединённых Штатов, освободилось немало места. Но всё-таки и в большом зале и в других, к нему примыкающих, была теснота, давка, а длинная очередь ко входу тянулась до середины Юнион-сквера.

Первые места, разумеется, занимали члены Пушечного клуба, первыми подписавшиеся на акции новой Компании. Издали можно было различить торжествующие лица полковника Блумсбери, Тома Хэнтера с деревянными ногами и непоседливого Билсби. Для миссис Эвенджелины Скорбит заранее приготовили удобное кресло; внеся за арктическую недвижимость больше других, она по праву могла восседать рядом с самим председателем Барбикеном. В шумной толпе, теснившейся в зале со стеклянным потолком, виднелось изрядное количество женщин всех сословий, в нарядных шляпках с пёстрыми цветами, экстравагантными перьями и разноцветными лентами.

Огромное большинство акционеров, явившихся на это собрание, в сущности, были не только сторонниками, но и личными друзьями Барбикена и других заправил Компании.

Правда, занимая специально отведённые им места, на собрании присутствовали и европейские делегаты — швед, датчанин, голландец, англичанин и русский. Они явились сюда, так как каждый из них подписался на известное количество акций и получил право решающего голоса. Выказав полное единодушие, когда дело шло о покупке арктической области, они теперь не менее единодушно собирались издеваться над теми, кому удалось купить её. Легко представить, какое жгучее любопытство вызывала в них предстоящая речь Барбикена. Уж, наверное, его речь прольёт свет на то, каким способом надеется он проникнуть к Северному полюсу. А ведь проникнуть туда — ещё трудней, чем разрабатывать на полюсе угольные месторождения! Если найдётся в его речи, к чему придраться, Эрик Бальденак, Борис Карков, Якоб Янсен и Ян Харальд не задумаются попросить слова. А майор Донеллан, по подсказке Дина Тудринка, намеревался опровергать все доводы своего соперника.

Было восемь часов вечера. Свет электрических ламп заливал зал, гостиные и площадку перед домом Пушечного клуба. С того мгновения, как публика, осаждавшая двери, ворвалась внутрь, в доме стоял непрестанный гул разговоров. Но всё смолкло, как только было объявлено, что члены правления прибыли.

На задрапированных подмостках, за ярко освещённым столом, покрытым тёмным сукном, появились председатель Барбикен, секретарь Дж. Т. Мастон, их друг капитан Николь. В зале раздалось троекратное «ура», подкреплённое криками: «Гип! Гип!» По соседним улицам прокатились приветствия.

Дж. Т. Мастон и капитан Николь торжественно, в сиянии своей славы, заняли места за столом.

Председатель Барбикен, оставшийся стоять, сунул левую руку в карман, а правую заложил за вырез жилета и так начал свою речь:

— Владельцы и владелицы акций! Правление Арктической промышленной компании пригласило вас в залы Пушечного клуба, чтобы сделать важное сообщение.

Вы уже знаете из газет, что наша Компания поставила своей целью разработку угольных залежей в арктических областях, концессию на которые нам предоставило федеральное правительство. Эти владения, приобретённые с публичных торгов, являются вкладом собственников в то дело, о котором идёт речь. Средства, поступившие в их распоряжение в результате подписки, закрытой одиннадцатого декабря, позволяют организовать предприятие, которое сулит нам прибыли, ещё небывалые ни в торговле, ни в промышленности.

Здесь речь оратора была прервана одобрительными возгласами.

— Вам небезызвестно, — продолжал председатель, — что привело нас к уверенности в существовании около полюса богатых каменноугольных пластов. Возможно, что околополярные области богаты также и бивнями ископаемых мамонтов. Данные, приводимые в мировой прессе, не позволяют сомневаться в наличии полярных угольных месторождений.

А ведь каменный уголь есть основа всей современной промышленности. Не говоря уже об использовании угля или кокса в качестве топлива и его роли в производстве пара и электричества, можно указать, что из него получают самые разнообразные продукты, например, краски — краповую, индиго, фуксин, кармин; ароматические вещества, заменяющие ваниль и горький миндаль, таволгу, гвоздику, винтёр-грин, анис, камфору, тимол и гелиотроп; а также и пикраты, салициловую кислоту, нафтол, фенол, антипирин, бензин, нафталин, гидрохинон, таннин, сахарин, асфальт, дёготь, смазочные масла, лаки, цианистые соединения, горечи и так далее.

Окончив эти перечисления, председатель перевёл дыхание, как запыхавшийся бегун. Затем, набрав побольше воздуха, продолжал:

— Совершенно очевидно, что из-за чрезмерного расходования каменного угля месторождения, хранящие это драгоценнейшее вещество, будут исчерпаны в довольно короткий срок. Не пройдёт и пятисот лет, как эксплуатируемые в настоящее время залежи будут опустошены…

— Даже трёхсот! — крикнул кто-то из присутствующих.

— Двухсот! — закричал другой.

— Скажем: в более или менее близком будущем, — продолжал председатель Барбикен, — и постараемся открыть новые места добычи, как если бы уголь должен был истощиться уже к концу девятнадцатого века.

Здесь он сделал остановку, чтобы сильнее возбудить внимание слушателей, и затем объявил:

— А посему, акционеры и акционерши, собирайтесь! Вперёд, за мной, к Северному полюсу!

Все в самом деле стали подниматься, готовые схватиться за чемоданы, как будто председатель Барбикен уже показывал им корабль, отходящий в арктические области.

Однако едкое замечание, сделанное пронзительным голосом майора Донеллана, сразу остановило этот первый порыв, — порыв столь же пылкий, сколь и безрассудный.

— Но прежде чем отчаливать, — спросил он, — я хочу узнать, как нам попасть на полюс? Вы предполагаете ехать морем?

— Ни морем, ни сушей, ни по воздуху, — спокойно ответил председатель Барбикен.

И слушатели уселись, охваченные вполне понятным любопытством.

— Вам, конечно, известно, — заговорил оратор, — какие попытки предпринимались с целью добраться до этой недосягаемой точки земного шара. Всё-таки мне придётся вкратце напомнить о них. Этим мы только воздадим должное отважным пионерам, и тем, кто остался в живых, и тем, кто погиб, не вынеся сверхчеловеческих трудностей путешествия.

По рядам слушателей, независимо от их национальности, пронёсся гул единодушного одобрения.

— В тысяча восемьсот сорок пятом году, — заговорил председатель Барбикен, — англичанин сэр Джон Франклин отправляется в своё третье путешествие с намерением достичь полюса. Экспедиция, в составе кораблей «Эребус» и «Террор», углубилась далеко в северные края, но больше о ней не было вестей.

В тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом году американец Кейн и с ним лейтенант Мортон пускаются на поиски Джона Франклина. Правда, они возвратились живыми из этой экспедиции, но их корабль погиб.

В тысяча восемьсот пятьдесят девятом году англичанин Мак-Клинток находит документ, из которого явствует, что никого из отплывших на «Эребусе» и «Терроре» больше нет в живых.

В тысяча восемьсот шестидесятом году американец Хэйс покидает Бостон на шхуне «Соединённые Штаты», переходит восемьдесят четвёртую параллель и в тысяча восемьсот шестьдесят втором году возвращается, не будучи в состоянии пройти дальше к северу, несмотря на героические усилия, проявленные им и его спутниками.

В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году капитаны Колдервей и Хегеман, оба немцы, отплывают из Бремерхафена на «Ганзе» и «Германии». «Ганза», раздавленная льдами, затонула немного ниже семьдесят первого градуса северной широты, а экипаж спасся благодаря шлюпкам, на которых моряки добрались до гренландских берегов. «Германии» повезло больше, но она вернулась в Бремерхафен, не дойдя даже до семьдесят седьмой параллели.

В тысяча восемьсот семьдесят первом году капитан Холл отплыл из Нью-Йорка на пароходе «Полярис». Через четыре месяца, во время трудной зимовки, этот храбрый моряк пал жертвой перенесённых лишений. Годом позже «Полярис», увлечённый айсбергами, потерпел крушение среди дрейфующих льдин, не перейдя восемьдесят второго градуса северной широты. С борта корабля сошли восемнадцать человек под начальством лейтенанта Тайзона; отдавшись на волю арктических течений, они на льдине достигли материка; тринадцать человек с «Поляриса» так и не были найдены.

В тысяча восемьсот семьдесят пятом году англичанин Нейрз покидает Портсмут с кораблями «Бдительный» и «Находка». Во время этой прославленной экспедиции экипажи кораблей расположились на зимовье между восемьдесят второй и восемьдесят третьей параллелями. Капитан Маркэм, продвигаясь к северу, остановился, не дойдя всего четырёхсот миль до полюса. Так далеко не заходил ещё никто.

В тысяча восемьсот семьдесят девятом году наш великий соотечественник Гордон Беннет…

При словах «великий соотечественник», относившихся к владельцу газеты «Нью-Йорк геральд», собрание разразилось троекратным громовым «ура».

— …снарядил «Жанетту» и доверил её командиру Делонгу, происходившему из французской семьи. «Жанетта» отплывает из Сан-Франциско с тридцатью тремя моряками и проходит по Берингову проливу; затёртый льдами на широте острова Геральда, корабль затонул около острова Беннета, почти у семьдесят седьмой параллели. Единственной возможностью спасения для моряков было направиться к югу на шлюпках, уцелевших при крушении, или идти по ледяным полям. Бедствия их преследуют. Делонг умирает в октябре, многие из его спутников погибают подобно ему, и только двенадцать человек возвратились из этой экспедиции.

Наконец в тысяча восемьсот восемьдесят первом году американец Грили отплывает на пароходе «Протеус» из порта Сент-Джонс в Ньюфаундленде; его цель — устройство постоянного лагеря в бухте Леди-Франклин на Земле Гранта, немного южнее восемьдесят второй параллели. Там основывается Форт-Конгер. Оттуда смелые зимовщики исследуют западную и северные стороны бухты. В мае тысяча восемьсот восемьдесят второго года лейтенант Локвуд и его спутник Брэнард добираются до восьмидесяти трёх градусов тридцати пяти минут северной широты, пройдя на несколько миль дальше капитана Маркэма.

Севернее не заходил никто и по сей день. Это Ultima Thule[33] околополярной картографии.

В честь американских исследователей снова раздалось «ура», перебиваемое криками: «Гип, гип!»

— Но, — продолжал председатель Барбикен, — кампания окончилась печально: «Протеус» затонул. Двадцать четыре моряка были обречены на ужасные бедствия. Француза доктора Пави и ещё многих постигла смерть. Грили, спасённый в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году кораблём «Фетида», привёз обратно только шестерых своих товарищей. Один из героев-разведчиков, лейтенант Локвуд, тоже погиб, прибавив своё имя к печальному списку погибших в этих краях.

На этот раз слова председателя Барбикена были отмечены почтительным молчанием всего собрания, разделявшего его вполне естественное волнение.

Затем он продолжал дрогнувшим голосом:

— Итак, несмотря на проявленные мужество и терпение, восемьдесят четвёртая параллель так и не была пройдена. Скажу больше: этого нельзя сделать способами, испробованными до сих пор, то есть продвигаясь на кораблях до торосов, а дальше через ледяные поля на санях. Человеку не по силам такие опасности и такие холода[34]. Для завоевания Северного полюса надо избрать другой способ.

Трепет охватил слушателей: оратор, казалось, приближался к самой сущности своей речи, к тайне, раскрытия которой так жадно ожидали все.

— А как вы туда проберётесь? — задал вопрос английский делегат.

— Вы сейчас это узнаете, майор Донеллан, — ответил председатель Барбикен. — А всем нашим акционерам я скажу: вы можете вполне довериться нам, ибо учредители предприятия — это те самые люди, которые осмелились пуститься, в цилиндро-коническом…

— …цилиндро-комическом! — выкрикнул Дин Тудринк.

— …снаряде на Луну…

— И, видно, вернулись обратно ни с чем! — добавил секретарь майора Донеллана, своими неприличными замечаниями вызывая всеобщее яростное возмущение.

Но председатель Барбикен только пожал плечами и твёрдо заявил:

— Да, акционеры и акционерши, не пройдёт и десяти минут, как вы будете знать, что вам делать.

Это заявление было встречено хором восклицаний, словно оратор сказал собравшимся: «Не пройдёт и десяти минут, как вы будете у полюса!»

Барбикен продолжал:

— Прежде всего: является ли этот арктический колпачок материком? Может быть, это просто море и капитан Нейрз справедливо называл его палеокристическим морем, то есть морем древних льдов? На такой вопрос я отвечу: мы этого не думаем.

— Ответ неудовлетворительный, — вскричал Эрик Бальденак. — Тут нельзя говорить «не думаем», тут надо знать наверное.

— Ну что ж? Мы знаем наверное, отвечу я моему вспыльчивому оппоненту. Да, Арктическая промышленная компания приобрела кусок твёрдой земли, а не водный бассейн! Теперь эта земля принадлежит Соединённым Штатам, и никакие европейские государства не смеют заявлять на неё никаких прав.

Ропот на скамьях представителей Старого Света.

— Вот как! Просто лужа! Лоханка с водой, которой нам, однако, не опорожнить, — снова воскликнул Дин Тудринк.

Коллеги тотчас бурно поддержали его.

— О нет, — горячо перебил Барбикен. — Там есть материк, плоскогорье, которое поднимается, подобно пустыне Гоби в Центральной Азии, на три-четыре километра над уровнем моря. И это легко и убедительно доказывается данными, взятыми из наблюдений над прилегающими землями, простым продолжением которых являются полярные области. Так, во время своих путешествий Норденшельд, Пири и Маагард установили, что Гренландия по направлению к северу всё поднимается. В ста шестидесяти километрах от острова Диско её высота равна уже двум тысячам трёмстам метрам. Учитывая эти наблюдения, а также разные животные и растительные остатки, встречающиеся в недрах вечных льдов, как, например, скелеты мастодонтов, бивни и зубы мамонтов, стволы хвойных деревьев, можно с уверенностью утверждать, что этот материк, когда-то покрытый плодородной почвой, был населён животными, а может быть, даже и людьми. Густые леса доисторической эпохи, погребённые в недрах земли, образовали пласты каменного угля, которые мы сумеем разработать! Да! Вокруг полюса расстилается материк, материк, на который не ступала нога человека и на котором будет развеваться флаг Соединённых Штатов!

Гром аплодисментов.

Когда в отдалённых улицах квартала стихли последние отзвуки рукоплесканий, послышался резкий, лающий голос майора Донеллана.

— Прошло уже семь минут из тех десяти, — говорил он, — которые требуются нам, чтобы добраться до полюса.

— Мы и будем там через три минуты, — хладнокровно возразил председатель Барбикен и продолжал: — Но если наша новая недвижимость состоит из суши и если эта суша приподнята над морем, как мы имеем право думать, путь к ней всё-таки покрыт льдами, заперт айсбергами и ледяными полями. Эксплуатировать наш материк при таких условиях будет трудно…

— Невозможно! — сказал Ян Харальд, подкрепляя свои слова взмахом руки.

— Невозможно, я согласен, — ответил Импи Барбикен. — Вот мы и стараемся победить эту невозможность. Нам не понадобятся ни корабли, ни сани для того, чтобы добраться до полюса; благодаря нашему способу льды — древние и новые — растают, как по волшебству, и притом это не будет нам стоить ни труда, ни денег!

Тут оратор сделал паузу. Слушатели замерли.

Дин Тудринк сразу же стал нашёптывать Якобу Янсену, что, мол, дело доходит до «вздорологии», как он изящно выразился.

— Архимеду, — продолжал председатель, — нужна была точка опоры, чтобы перевернуть мир. Мы её нашли, эту точку опоры. Великому сиракузскому геометру не хватало также рычага, и этим рычагом мы владеем. Следовательно, мы в состоянии переместить полюс…

— Переместить полюс! — вскричал Эрик Вальденак.

— Перетащить его в Америку? — вскричал Ян Харальд.

Председатель Барбикен явно не хотел говорить яснее и потому только сказал:

— А точка опоры…

— Молчите! Молчите! — завопил кто-то из присутствующих.

— А рычаг…

— Не выдавайте тайны! Не выдавайте тайны! — послышалось со всех сторон.

— Хорошо, мы её не выдадим! — ответил председатель Барбикен.

Можно себе представить, как раздосадованы были представители европейских государств! Но, несмотря на их требования, оратор не пожелал ничего сообщить о своих действиях. Он только прибавил:

— Что касается работ (работ, беспримерных в анналах промышленности), которые мы собираемся предпринять и благодаря вашим средствам надеемся довести до благополучного конца, то я доложу вам о них сейчас же.

— Слушайте! Слушайте!

Ещё бы не слушать!

— Прежде всего скажу, что замысел нашего предприятия принадлежит одному из наших учёнейших, преданнейших и знаменитейших коллег. Ему также обязаны мы вычислениями и расчётами, которые позволят осуществить этот замысел, так как, хотя разработка арктических угольных месторождений и является пустячной задачей, перемещение полюса есть задача, которую может разрешить только высшая механика. Вот почему мы и обратились с этим к уважаемому секретарю Пушечного клуба Дж. Т. Мастону.

— Урра! Гип, гип, гип! Ура Дж. Т. Мастону! — закричали все собравшиеся, возбуждённые присутствием столь выдающегося, необыкновенного человека.

Ах, как миссис Скорбит была потрясена овациями в честь знаменитого математика, как сладостно билось её сердце!

Сам он ограничился лёгким кивком головы сначала вправо, потом влево и, подняв вверх свой крючок, приветствовал взволнованное собрание.

— Ещё в тот день, дорогие акционеры и акционерши, — продолжал председатель Барбикен, — когда мы собрались здесь, чтобы отпраздновать прибытие в Америку Мишеля Ардана, за несколько месяцев до нашего отъезда на Луну…

Неугомонный янки говорил о путешествии на Луну, как о простой поездке из Балтиморы в Нью-Йорк!

— …Дж. Т. Мастон предложил нам: «Изобретём необходимые орудия, найдём точку опоры и повернём земную ось!» Так знайте же все, кто меня слушает! Орудия изобретены, точка опоры найдена, и теперь мы приложим все наши усилия к тому, чтобы повернуть земную ось!

На несколько мгновений воцарилась гробовая тишина. Все оцепенели. Чувства слушателей можно было бы верно передать грубоватым выражением: «Вот это здорово!»

— Как! Вы собираетесь повернуть земную ось? — вскричал майор Донеллан.

— Именно так, — ответил председатель Барбикен. — Точнее, у нас есть способ создать новую ось, вокруг которой отныне будет совершаться суточное вращение Земли…

— Изменить суточное вращение! — повторил полковник Карков, и глаза его загорелись.

— Совершенно изменить, притом нисколько не нарушая его продолжительности! — ответил председатель Барбикен. — Эта операция перенесёт полюс к шестьдесят седьмой параллели, то есть поставит Землю в положение Юпитера, ось которого почти перпендикулярна плоскости его орбиты. А такое перемещение на двадцать три градуса и двадцать восемь минут позволит нашей полярной недвижимости получать тепло в количестве, достаточном для того, чтобы растопить льды, накопившиеся там за многие тысячи лет.

Слушатели затаили дыхание. Никто не хотел перебивать оратора даже рукоплесканиями. Всех захватила эта остроумная и вместе с тем простая мысль — переместить ось, вокруг которой движется земной шар.

Что касается европейских делегатов, то, ошеломлённые, оглушённые и уничтоженные, они сидели молча, пребывая в крайнем изумлении.

Но какая буря аплодисментов разразилась, когда председатель Барбикен закончил свою речь таким великолепным по своей простоте заключением:

— Стало быть, солнце само растопит айсберги и ледяные торосы и облегчит нам доступ к полюсу!

— Значит, — спросил майор Донеллан, — раз человек не может подойти к полюсу, то полюс подойдёт к человеку?

— Именно так, — ответил председатель Барбикен.

Да, Юпитера!

Когда на достопамятном собрании в честь Мишеля Ардана (собрании, о котором оратор весьма кстати напомнил) Дж. Т. Мастон пылко вскричал: «Переместим земную ось!», то поводом для такого предложения была речь отважного француза. Спутник председателя Барбикена и капитана Николя, один из героев путешествия «С Земли на Луну», произнёс настоящий дифирамб в честь самой значительной из планет солнечной системы. В своём пышном панегирике он не забыл превознести особые преимущества Юпитера; их мы вкратце перескажем читателям.

Итак, вычисления секретаря Пушечного клуба давали возможность старую ось, на которой Земля вертится испокон веков, заменить новой. Более того, эта новая ось вращения будет перпендикулярна плоскости орбиты движения Земли вокруг Солнца. Тогда климат прежнего Северного полюса совершенно уподобится климату Тронхейма в Норвегии в весеннюю пору, и броня древних льдов самым естественным образом растает под лучами солнца. В то же время распределение климатических поясов будет то же, что и на Юпитере.

В самом деле, наклон оси у этой планеты, или, другими словами, угол, который ось вращения составляет с плоскостью его эклиптики, равняется 88°13′. Если добавить ещё 1°47′, то ось Юпитера стала бы совершенно перпендикулярна плоскости орбиты, которую эта планета описывает вокруг Солнца.

Впрочем, следует заметить, что попытка, которую Компания Барбикена собиралась произвести для изменения настоящего положения Земли, собственно говоря, клонилась не к тому, чтобы выпрямить её ось. Никакая механическая сила, как бы значительна она ни была, не может этого сделать. Земля — не курица на вертеле, которая крутится на твёрдой оси и которую можно взять в руки и по желанию насадить на вертел другим манером. Но всё же создание новой оси стало бы возможным, — следовало бы сказать, стало бы лёгким, — если бы точка опоры, о которой мечтал Архимед, и рычаг, который мерещился Дж. Т. Мастону, были в распоряжении дерзких инженеров.

Но раз они, казалось, решили держать своё изобретение в тайне, приходилось пока ограничиваться изучением следствий будущего перемещения.

Этим прежде всего и занялись газеты и журналы, напоминая в своих статьях учёным и сообщая невеждам, что делается на Юпитере из-за почти перпендикулярного положения его оси относительно плоскости орбиты.

Юпитер вместе с Меркурием, Венерой, Землёй, Марсом, Сатурном, Ураном и Нептуном входит в состав солнечной системы; его путь пролегает на расстоянии свыше восьмисот миллионов километров от Солнца, их общего фокуса; объём Юпитера в тысячу триста раз больше объёма Земли.

Если на поверхности Юпитера имеется что-нибудь живое, если там имеются обитатели, то вот какие преимущества представляет для них жизнь на указанной планете, — преимущества, о которых так много и горячо говорилось на собрании, предшествовавшем полёту на Луну.

Прежде всего при суточном вращении Юпитера, которое длится только 9 часов 55 минут, дни на любой широте постоянно равны ночам: 4 часа 57 минут длится день, 4 часа 57 минут — ночь.

— Ну, что ж, — говорили верившие в существование «юпитерцев», — это подходит людям — сторонникам размеренного образа жизни. Они будут охотно подчиняться такому правильному распорядку!

То же самое происходило бы на Земле, если бы Барбикену удалось осуществить свой замысел. Но так как скорость вращения вокруг оси не увеличилась бы и не уменьшилась, то ночи и дни были бы равны точно двенадцати часам на любой точке земного шара. Пришлось бы постоянно жить при равноденствии, которое случается 21 марта и 21 сентября[35] на всех широтах земного шара, когда лучезарное светило движется по кривой, расположенной в плоскости экватора.

— Но ещё любопытней и интересней, — справедливо прибавляли энтузиасты, — была бы отмена времён года!

И правда, только благодаря наклону оси к плоскости орбиты происходят ежегодные изменения, известные под названием «весна», «лето», «осень», «зима». Юпитерцы не знают времён года. Жители Земли тоже не будут их знать. С того момента, когда новая ось станет перпендикулярна эклиптике, не будет больше ни холодных, ни жарких поясов — вся Земля окажется в умеренном поясе.

И вот почему.

Что такое жаркий пояс? Это часть земной поверхности, расположенная между тропиками Рака и Козерога. Все точки этого пояса пользуются счастьем видеть Солнце два раза в году в зените, на самих же тропиках это явление отмечается только раз в год.

Что такое умеренный пояс? Это часть земного шара между тропиками и полярными кругами: от 23°28′ до 66°72′, — там Солнце никогда не бывает в зените, но каждый день появляется над горизонтом.

Что такое полярный пояс? Это та часть околополярной области, в которой Солнце значительный промежуток времени вовсе не показывается, а на самом полюсе ночь длится полгода.

Следствием различной высоты, на которую Солнце поднимается над горизонтом, и является то, что в жарком поясе чрезмерно жарко, в умеренном поясе умеренно тепло, и тем прохладнее, чем дальше от тропиков, а в холодном поясе, от самого Полярного круга до полюсов, царит чрезвычайный холод.

Так вот, на поверхности Земли всё пойдёт по-иному благодаря перпендикулярному положению новой оси. Солнце будет неизменно находиться в плоскости экватора. Круглый год изо дня в день оно будет невозмутимо проходить свой путь за двенадцать часов, приближаясь к зениту на расстояние, равное широте данного места, и, следовательно, оно будет подыматься всё выше по мере нашего приближения к экватору. Так в местах, расположенных на двадцатой параллели, оно каждый день будет подниматься над горизонтом на высоту семидесяти градусов, в местах, расположенных на сорок девятой параллели, — до высоты сорока одного, а в местах, находящихся на шестьдесят седьмой параллели, — до высоты двадцати трёх градусов. Поэтому дни будут всегда одинаковые, отмеренные Солнцем, которое будет подниматься и закатываться всё в той же точке горизонта.

— И смотрите, как это удобно! — твердили друзья председателя Барбикена.

— Каждый в зависимости от здоровья выберет себе постоянный климат, наиболее подходящий для своего насморка или ревматизма, и никто на Земле не будет больше опасаться неприятных колебаний температуры.

Короче говоря, современные титаны — Барбикен и К° — решили изменить порядок вещей, установившийся с тех пор, как наша планета начала кружиться по своей орбите и стала той Землёй, какую мы знаем.

Правда, астрономы недосчитаются одного-двух созвездий из числа тех, которые они привыкли видеть на небесном своде. Поэты лишатся длинных зимних ночей и долгих летних дней, которые они нынче так любят поминать в своих стихах, злоупотребляя рифмами с «опорной согласной».

Но зато какие выгоды сулит это остальному человечеству![36]

«К тому же, — твердили газеты, поддерживавшие председателя Барбикена, — урожаи будут упорядочены, и агрономы подберут для всякого растения наиболее подходящую ему температуру».

«Как бы не так! — возражали враждебные газеты. — А разве прекратятся дожди, грады, бури, ураганы, грозы — все эти атмосферные явления, которые подчас подвергают страшной опасности урожай и благоденствие землевладельцев?»

«Без сомнения, эти несчастья будут случаться, — отвечал хор друзей, — но, наверное, гораздо реже благодаря ровному климату, который препятствует дурной погоде. Да, да, человечество весьма выиграет от нового устройства! Да, это будет подлинный переворот на земном шаре! Да, Барбикен и К° окажут услугу человечеству и будущим поколениям, покончив с неравенством дней и ночей, с досадными перебоями, какими являются времена года!.. Да, наш земной шар, на поверхности которого всегда то слишком жарко, то слишком холодно, больше не будет планетой, где царят насморки, катары дыхательных путей и воспаления лёгких! Простудится только тот, кто сам этого захочет, раз каждому всегда можно будет найти себе страну, благоприятную для его бронхов».

И в номере от 27 декабря нью-йоркской газеты «Солнце» автор одной красноречивой статьи восклицал:

Вот какие выгоды сулили нововведения, которые Барбикен собирался внести во вращение Земли. Впрочем, по-видимому, эти нововведения почти не должны были отразиться на обращении нашей планеты вокруг Солнца. Земля по-прежнему будет совершать свой неизменный путь в пространстве, и условия солнечного года останутся непреложными.

Разъяснение последствий, которые сулило смещение оси, вызвало во всём мире чрезвычайное волнение.

Сначала все обрадовались этим новостям из области высшей механики. Было чрезвычайно соблазнительно представлять себе, что времена года сравняются и что, «по желанию клиента», в зависимости от избранной широты, можно будет пользоваться любой погодой.

Наперебой кричали, как люди будут наслаждаться вечной весной, которую певец Телемака даровал острову Калипсо; им останется только выбирать между весной прохладной и весной тёплой. Правда, положение новой оси, вокруг которой будет совершаться суточное вращение, оставалось тайной; ни председатель Барбикен, ни капитан Николь, ни Дж. Т. Мастон, по-видимому, не собирались её обнародовать. Раскроют ли они эту тайну, или она станет известна, когда уже всё совершится? Одного уж этого было достаточно, чтобы общественное мнение стало проявлять беспокойство.

У всех невольно возникал один и тот же вопрос, который стали горячо обсуждать газеты. Какими же механическими средствами осуществится это перемещение, явно требующее приложения огромной силы?

Солидный нью-йоркский журнал «Форум» справедливо замечал следующее:

Это была истинная правда. Да и любопытно было бы узнать не только, какой толчок задумали произвести инженеры Арктической промышленной компании, но и то, как они намерены осуществить перемещение — постепенно или вдруг? И не вызовут ли в последнем случае действия Барбикена и К° ужасных катастроф на поверхности земного шара?

Было здесь над чем призадуматься и учёным и невеждам обоих полушарий. Ведь толчок есть толчок, и не так уж приятно подвергаться толчкам. Похоже было, что задумавшие это дело люди заботились только о своих прибылях и совсем не беспокоились о потрясениях, которые их опыт вызовет на нашей несчастной планете. И европейские делегаты, взбешённые своим поражением, решили воспользоваться этим обстоятельством и весьма ловко стали возбуждать общественное мнение против председателя Пушечного клуба.

Франция, как уже говорилось, не заявила никаких претензий на околополярные области и не присутствовала среди держав, участвовавших в аукционе. Однако, хотя официально это государство устранилось от дела, говорили, что в Балтимору решил приехать на свои личные средства некий француз, чтобы по своему собственному почину следить за ходом этого гигантского предприятия.

Он был горный инженер, лет тридцати пяти. Он отличился на экзаменах, поступая в Парижскую высшую политехническую школу, и окончил её отлично, так что его можно смело представить читателям в качестве выдающегося математика. Очень возможно, что он стоял выше Дж. Т. Мастона, в конце концов знаменитого только своими вычислениями, потому что нельзя ведь сравнивать, например, Леверье[37] с Лапласом или Ньютоном.

Будучи инженером — что нисколько не вредило делу, — он был человек умный и своенравный, из тех чудаков, которые встречаются иногда среди инженеров-путейцев и очень редко среди инженеров-горняков. Говорил он своеобразно и очень забавно. В беседе с друзьями, даже разбирая научные вопросы, выражался лихо, как парижский уличный мальчишка.

Он любил вставлять простонародные словечки и выражения, которые последнее время в ходу у всех парижан. В минуту увлечения его язык будто вовсе не желал согласовываться с академическими правилами: этот инженер подчинялся им только берясь за перо. В то же время он страстно любил свой труд и мог по десять часов сидеть за письменным столом, исписывая целые страницы алгебраическими знаками так быстро, как другие пишут письма. Его любимым отдыхом после многочасовых занятий высшей математикой была игра в вист; играл он посредственно, несмотря на то, что рассчитывал вперёд все ходы. И надо было слышать, как он восклицал, заменяя студенческой латынью обычные возгласы игрока: «Cadaveri poussandum est!»

Этого чудака звали Альсид Пьердэ, и от пристрастия к математическим сокращениям, — которое он, впрочем, разделял со своими товарищами, — он обычно подписывался просто АП. Он так горячился в спорах, что товарищи прозвали его «Альцидус сульфурикус»[38]. Альсид Пьердэ был не только величиной, но даже изрядной величиной. Товарищи по школе утверждали, что его рост равняется одной пятимиллионной части четверти меридиана, то есть почти двум метрам, и если они и ошибались, то не очень. Голова его была несколько мала по его широким плечам и мощному телосложению, но зато как весело он ею встряхивал, как живо, через стёкла пенсне, смотрели его голубые глаза! Особенностью его серьёзного лица было весёлое выражение, которому не мешала преждевременная лысина, появившаяся ещё в школе из-за усиленных занятий алгеброй при свете газовых рожков. В школе о нём сохранилась память, как о славном и простом малом. Несмотря на свой открытый, независимый характер, он всегда подчинялся неписанным студенческим правилам и был известен в Политехнической школе как прекрасный товарищ, умеющий беречь честь мундира. Его ценили и на прогулках во дворе школы, который потому и назывался «Под акациями», что там не было никаких акаций, и в спальне, где его вещи в студенческом шкафчике всегда лежали в полном порядке, а уже одно это свидетельствовало о вполне методическом уме.

Правда, голова Альсида Пьердэ казалась слишком маленькой для его большого тела! Зато, уж поверьте, она была плотно набита. Он, как и его товарищи по школе, был прежде всего математиком, но занимался математикой ради её применения к опытным наукам, которые ценил лишь постольку, поскольку они находили себе применение в технике. В этом была — и он это сам вполне сознавал — его слабая сторона, но что поделать? Человеку ведь далеко до совершенства. В общем, его специальностью было изучение таких наук, которые идут вперёд быстрыми шагами и всё же хранят и будут всегда хранить тайны даже от посвящённых.

Заметим мимоходом, что Альсид Пьердэ был холостяк. Как он часто говорил о себе, он был «равен единице», хотя испытывал горячее желание «удвоиться». Друзья уже подумывали, не женить ли его на одной прелестной, весёлой и умной молодой девушке, жившей в Провансе. К несчастью, у неё был отец, который на все их подходы возражал колко: «Нет, ваш Альсид слишком учён! Он уморит мою дочку разными непонятными для неё речами…»

Как будто настоящий учёный не бывает скромным и простым человеком!

С досады наш инженер решил уехать подальше от Прованса, — хоть за море. Он попросил годичный отпуск, получил его и не мог придумать ничего лучшего, как на это время отправиться в Америку и посмотреть самому, что затеяла Арктическая промышленная компания. Вот почему он и оказался сейчас в Соединённых Штатах.

Со дня своего приезда в Балтимору Альсид Пьердэ не переставал размышлять о «великом» предприятии Барбикена и К°. Его ничуть не беспокоило, что Земля уподобится Юпитеру. Но каким образом это можно сделать? Вот что возбуждало его законное любопытство.

— Очевидно, — размышлял он вслух наедине с собой, — председатель Барбикен собирается закатить нашему шарику здоровую оплеуху! Но как? В этом всё дело! Чёрт побери! Похоже, что он хочет двинуть его в бок, словно бильярдный шар. Если это ему удастся, Земля выбьется из орбиты и полетят вверх тормашками наши годы и месяцы! Всё спутается! Ну, этим молодцам, видно, ни до чего нет дела — лишь бы заменить старую ось новой! Только никак я не возьму в толк, где они найдут точку опоры и силу для толчка извне! Если бы не существовало суточного вращения, тогда хватило бы простого щелчка. Но оно существует, это суточное вращение! Его никуда не денешь! Тут-то и загвоздка! Во всяком случае, что бы они ни учинили, встряска будет изрядной!

И как ни ломал себе голову наш учёный, он не мог разгадать, что задумали Барбикен и Мастон. Это было тем досадней, что, реши он только эту загадку, за выведением механических формул дело бы не стало.

Вот почему 29 декабря инженер французского горного департамента Альсид Пьердэ мерил своими большими шагами оживлённые улицы Балтиморы.

Прошёл месяц со дня общего собрания в Пушечном клубе. За это время в общественном мнении произошли значительные сдвиги. Забыты были все выгоды, которые сулило перемещение оси! Зато различные невыгоды стали вырисовываться всё явственней. Раз перемещение, по-видимому, предполагалось произвести посредством страшного толчка, то не исключалась возможность катастрофы. Нельзя было только предсказать, какова она будет на деле. А смягчение климата — так ли уж оно нужно? По сути дела, от этого выигрывали только эскимосы, лапландцы и чукчи, и то потому, что им нечего было терять.

Надо было слышать, как теперь поносили предприятие Барбикена делегаты европейских государств! Они представляли отчёты своим правительствам, непрестанно обменивались с Европой депешами по подводному кабелю, запрашивали и получали указания… Что это были за указания, — всем известно. Составленные по незыблемым формулам дипломатического искусства, они заканчивались обычными милыми оговорками: «Высказывайте настойчивость, но не компрометируйте ваше правительство», «Действуйте решительно, но не нарушайте status quo!»[39] Время от времени майор Донеллан и его коллеги выступали с протестом от имени своих стран и вообще от имени всего находившегося под угрозой Старого Света.

— Всё-таки, — говорил Борис Карков, — американские инженеры, наверное, сделают всё возможное, чтобы уберечь территории Соединённых Штатов от последствий толчка.

— Но что они могут сделать? — сказал Ян Харальд. — Когда во время сбора маслин трясут оливковое дерево, разве не вредит это всем его ветвям?

— А если вас ударят кулаком в грудь, — поддержал его Якоб Янсен, — разве не содрогнётся всё ваше тело?

— Вот что означала пресловутая оговорка в их объявлении! — воскликнул Дин Тудринк. — Вот куда они метили, говоря о географических или метеорологических переменах на земном шаре!

— Да! — промолвил Эрик Бальденак. — И ещё может случиться, что от перемещения оси моря выйдут из своих берегов!

— А если уровень океана в иных местах понизится, — заметил Якоб Янсен, — не окажутся ли обитатели этих краёв на такой высоте, что для них будет невозможна всякая связь с остальным человечеством?

— Если только они не попадут в слои воздуха, до того разрежённые, — прибавил Ян Харальд, — что там нечем будет дышать!

— Представьте себе Лондон на высоте Монблана! — вскричал майор Донеллан.

И, расставив ноги, закинув голову, этот джентльмен воззрился вверх, как будто Соединённое королевство уже улетело за облака.

Так или иначе, человечеству угрожала опасность; беспокойство всё нарастало, тем более что некоторые последствия перемещения земной оси уже можно было предугадать.

В самом деле, ведь речь шла ни больше ни меньше, как о повороте на 23°28′, — повороте, который должен был вызвать значительное смещение океанов вследствие сплюснутости Земли на месте старых полюсов. Не угрожали ли Земле потрясения вроде тех, которые, как говорят, недавно отмечались на планете Марс? Целые материки погрузились в воду, между ними Либия, открытая Скиапарелли; на это указывает появление тёмно-голубой окраски там, где прежде была красноватая. Исчезло озеро Мэрис. Ближе к северу произошли изменения на площади в шестьсот тысяч квадратных километров, а на юге вода океана ушла с тех обширных пространств, которые занимала раньше. И если иные добросердечные люди волновались по поводу наводнений на Марсе и предполагали открыть подписку в пользу пострадавших марсиан, то как же было не волноваться по поводу наводнений на Земле?

Со всех сторон стали раздаваться протесты, и правительство Соединённых Штатов вынуждено было обратить на них внимание. В конце концов лучше уж совсем не допускать этой попытки, чем подвергаться опасностям, которыми она наверняка грозила. Мир устроен хорошо. Нет никакой надобности безрассудно покушаться на его целость…

И что же? Нашлись легкомысленные люди, осмелившиеся шутить даже с такими серьёзными вещами.

— Полюбуйтесь на этих янки! — твердили они. — Насадить Землю на другую ось! Добро бы ещё старая стёрлась, покрутившись миллионы лет; может быть, тогда и следовало бы сменить её, как сменяют ось в блоке или в колесе. Но ведь она ничуть не стала хуже, чем была с начала мира?

Ну что тут скажешь?

Под шум этой перебранки Альсид Пьердэ продолжал доискиваться, какой же толчок и в каком направлении задумал Дж. Т. Мастон и в каком именно месте земного шара он собирался его произвести. Раскрыв это, легко было бы определить, каким странам опасность угрожает прежде всего.

Мы уже говорили, что тревоги Старого Света не разделялись жителями Нового, — по крайней мере жителями Северной Америки, которая принадлежит, собственно говоря, Соединённым Штатам. Неужели Барбикен, капитан Николь и Дж. Т. Мастон, будучи американцами, не постараются уберечь Соединённые Штаты от поднятий и опусканий почвы, которые перемещение оси вызовет в различных местах Европы, Азии, Африки и Океании? Ведь все трое были чистокровные янки, чистокровные и чистопородные, как называли Барбикена в ту пору, когда он разрабатывал план своего путешествия на Луну.

Очевидно, этой части Нового Света между арктическими землями и Мексиканским заливом нечего было опасаться предполагаемого толчка. Возможно, что Америка в конце концов даже выиграет от катастрофы, значительно увеличив свою территорию. Как знать! Может быть, на месте бассейнов, покинутых водами омывающих её теперь океанов, Америка захватит столько новых земель, сколько виднеется сейчас звёзд на её широком флаге?

— Так-то оно так, — возражали робкие души, из тех, что опасаются всего на свете, — но можно ли в этом мире полагаться твёрдо хоть на что-нибудь? А вдруг Дж. Т. Мастон ошибётся в своих расчётах! А вдруг Барбикен ошибётся, применяя их на практике? Это случалось и с самыми искусными артиллеристами! Не всегда удаётся попасть пулей в середину мишени, а то и бомбой в бочку!

Надо ли говорить, как старательно раздували делегаты европейских государств всеобщее беспокойство? Секретарь Дин Тудринк нарочно напечатал ряд негодующих статей в газете «Стандарт», Ян Харальд проделал то же самое в шведской «Вечерней газете», а полковник Борис Карков — в широко распространённой газете «Новое время». Даже в самой Америке мнения разделились. Если «республиканцы», которые придерживаются либеральных взглядов, оставались сторонниками Барбикена, то «демократы» — консерваторы по убеждениям — выступали против него. Часть американских газет — «Бостонская газета», «Нью-Йоркская трибуна» и другие — присоединялась к европейской прессе. А в Соединённых Штатах, с организацией агентств Ассошиэйтед Пресс и Юнайтед Пресс, газеты становятся могучим средством информации; ведь они теперь на одни только местные и иностранные известия затрачивают огромную сумму, намного превышающую двадцать миллионов долларов ежегодно.

Напрасно другие газеты — не менее широко распространённые — пытались вступиться за Арктическую промышленную компанию! Напрасно миссис Эвенджелина Скорбит платила по десять долларов за строчку любой научно-фантастической статьи или фельетона, лишь бы там производилась расправа над этими воображаемыми страхами! Напрасно пылкая вдова пыталась доказать, что если где и кроется ошибка, так только в предположении, будто Дж. Т. Мастон может сделать ошибку в своих вычислениях! Наконец охваченная страхом Америка подняла такой же крик, как и Европа.

Но ни председатель Пушечного клуба, ни его секретарь, ни члены правления не отвечали ни слова на все эти нападки. Они предоставляли каждому говорить, что вздумается, а сами и в ус не дули. Не было заметно даже, чтобы они занимались огромными приготовлениями, каких требовала такая операция. Может быть, на Барбикена и К° подействовала перемена настроения и всеобщее недовольство, которое теперь вызывал проект, принятый вначале с таким восторгом? Едва ли.

Вскоре, несмотря на всю преданность миссис Эвенджелины Скорбит, несмотря на огромные суммы, затраченные ею на поддержку Барбикена, капитана Николя и Дж. Т. Мастона, их стали считать людьми, угрожающими безопасности всего мира. Европейские державы официально призывали федеральное правительство вмешаться в дело и запросить по этому поводу учредителей Компании. Предполагалось, что их заставят открыто объявить свои намерения, сообщить, каким способом они собираются заменить старую ось новой (что позволило бы выяснить возможные последствия для общественной безопасности), и, наконец, назвать части земного шара, находящиеся под непосредственной угрозой; одним словом, рассказать всё, что хотели знать перепуганные и просто осторожные люди.

Вашингтонское правительство не заставило себя просить. Волнение, охватившее Северные, Центральные и Южные штаты республики, не позволяло медлить. Девятнадцатого февраля был издан декрет об образовании Комиссии для расследования этого дела, составленной из механиков, инженеров, математиков, гидрографов и географов, — всего в количестве пятидесяти человек, под председательством известного Джона Х. Престиса; комиссия получала полное право требовать отчёта от предприятия и в случае надобности вынести запрещение его.

Прежде всего в эту комиссию было предложено явиться Барбикену.

Барбикен не явился.

За ним на его квартиру в Балтиморе по Кливленд-стрит № 95 были посланы полицейские.

Барбикена там не оказалось.

— Где он?

— Неизвестно.

— Когда он уехал?

— Больше месяца тому назад, одиннадцатого января, он вместе с капитаном Николем покинул столицу штата Мэриленд и самый штат Мэриленд.

— Куда он уехал?

Никто не мог этого сказать.

Очевидно, оба члена Пушечного клуба направились к тому таинственному месту, где под их руководством уже производились подготовительные работы.

Но где же оно находится?

Ведь это необходимо узнать и, пока ещё не поздно, уничтожить в зародыше замыслы зловредных инженеров.

Исчезновение Барбикена и капитана Николя вызвало великое разочарование. Вскоре, как буря на море в дни равноденствия, волны гнева стали вздыматься против руководителей Арктической промышленной компании.

Однако существовал человек, который должен был знать, куда направились Барбикен с Николем, — человек, который знал, как справиться с гигантским вопросительным знаком, вздымавшимся над земным шаром.

Этот человек был Дж. Т. Мастон.

Дж. Т. Мастон по настоянию председателя Джона Х. Престиса был вызван в комиссию.

Дж. Т. Мастон и не подумал явиться.

Может быть, он тоже уехал из Балтиморы? Может быть, он направился к своим друзьям, чтобы помочь им в предприятии, результатов которого весь мир ожидал с понятным страхом?

Нет! Дж. Т. Мастон жил всё там же, в своём Баллистик-коттедже, на Франклин-стрит № 179, отдыхая от одних вычислений за другими, и неустанно работал. Лишь иногда по вечерам он посещал гостиные роскошного особняка миссис Эвенджелины Скорбит в Нью-Парке.

Тогда председатель Комиссии по расследованию отправил на Франклин-стрит полицейского с приказом привести Мастона.

Полицейский подошёл к коттеджу, постучал в дверь и вошёл, не стесняясь, в дом, где его довольно худо принял негр Пли-Пли, а ещё хуже хозяин.

Дж. Т. Мастон не счёл возможным отказаться от приглашения. Но, явившись к членам следственной комиссии, он ничуть не скрывал, что ему ужасно досаждают, нарушая его привычные занятия.

Первый вопрос, поставленный ему, был следующий:

— Известно ли секретарю Пушечного клуба, где находится в настоящее время председатель Барбикен, а также капитан Николь?

— Известно, — твёрдо ответил Дж. Т. Мастон, — но я не считаю себя вправе рассказывать об этом вам.

Второй вопрос:

— Правда ли, что они заняты подготовительными работами для перемещения земной оси?

— Это, — ответил Дж. Т. Мастон, — составляет часть тайны, которую я обязался хранить, и потому я отказываюсь отвечать.

— Не угодно ли вам в таком случае сообщить комиссии результаты своей работы, чтобы комиссия сама решила, можно ли дозволить Компании выполнять свой проект?

— Нет, не угодно! Я не стану их сообщать вам! Я их лучше уничтожу. Моё право свободного гражданина свободной Америки — не сообщать никому о результатах своей работы.

— Но если это ваше право, мистер Мастон, — сказал председатель Джон Х. Престис строго, как будто он говорил от лица всего мира, — то, может быть, ваш долг сейчас, ввиду всеобщего волнения, сказать всё откровенно и положить конец смятению народов?

Дж. Т. Мастон не считал этого своим долгом. Он считал, что у него один долг — молчать, и продолжал молчать.

Несмотря на увещания, уговоры и даже угрозы, члены Комиссии по расследованию ничего не добились от человека с железным крючком вместо правой руки. Нельзя, никак нельзя было и предполагать, что под гуттаперчевым черепом может таиться столько упорства.

С тем Дж. Т. Мастон и ушёл. Нечего говорить, что миссис Эвенджелина Скорбит не могла нахвалиться его доблестным поведением.

Когда стало известно, чем закончился допрос Мастона в комиссии, общественное негодование стало принимать формы, поистине угрожающие безопасности отставного артиллериста. Давление общественного мнения на высших сановников федерального правительства и вмешательство европейских делегатов так усилились, что государственный секретарь Джон С. Райт счёл нужным потребовать у правительства права действовать manu militari[40].

Вечером 13 марта Дж. Т. Мастон, погрузившись в цифры, сидел в своём кабинете в Баллистик-коттедже, как вдруг затрещал телефонный звонок и послышался дрожащий от волнения голос.

— Алло! Алло! — бормотала мембрана.

— Кто говорит? — спросил Дж. Т. Мастон.

— Миссис Скорбит.

— Что вам угодно, миссис Скорбит?

— Предостеречь вас… Я только что узнала, что сегодня вечером…

Едва слова эти достигли слуха Дж. Т. Мастона, как входную дверь Баллистик-коттеджа с грохотом высадили сильным ударом плеча.

Послышалась ужасная суматоха на лестнице, ведущей к кабинету. Кто-то громко кричал. Кто-то другой приказывал ему замолчать. Затем послышался шум падения.

Это негр Пли-Пли покатился с лестницы после тщетных попыток защитить от нападавших неприкосновенность жилища своего хозяина.

Через мгновение дверь кабинета распахнулась, и появился констебль[41] в сопровождении взвода полицейских.

Констебль имел приказ произвести в коттедже обыск, захватить все бумаги Дж. Т. Мастона и забрать его самого.

Вспыльчивый секретарь Пушечного клуба схватил револьвер, грозя выпустить в полицейских все шесть зарядов.

Но благодаря численному превосходству его в одно мгновение обезоружили, и полицейские стали собирать испещрённые формулами и цифрами бумаги, которыми был завален стол.

Тогда, внезапно вырвавшись из рук полицейского, Дж. Т. Мастон схватил со стола записную книжку, в которой, вероятно, были итоги его вычислений.

Полицейские кинулись к нему, чтобы отнять её, пусть даже вместе с жизнью…

Но Дж. Т. Мастон успел быстро развернуть книжку, вырвать последнюю страницу и ещё быстрее проглотить её, как глотают пилюли.

— Попробуйте, возьмите её теперь! — закричал он, как Леонид при Фермопилах.

Часом позже Дж. Т. Мастон был заключён в балтиморскую тюрьму.

И, без сомнения, это было счастьем для него, потому что озлобленные жители города могли бы прибегнуть в отношения его особы к крайним мерам, весьма для него печальным, и тут уж полиция была бы не в силах ничем помешать.

Захваченная стараниями балтиморской полиции записная книжка заключала страниц тридцать, испещрённых формулами, уравнениями, наконец числами, подводившими итоги вычислений Дж. Т. Мастона. Эту сложную работу по механике могли оценить только настоящие математики. Там фигурировало, между прочим, и уравнение живых сил[42]:

которое применялось в задаче о посылке снаряда на Луну и содержало выражения, относящиеся к лунному притяжению.

Обыкновенные люди ничего бы не поняли в работе Мастона. Однако решено было опубликовать из неё некоторые данные и выводы, чтобы успокоить мир, уже несколько недель терзаемый тревогой.

Ознакомившись с формулами знаменитого математика, учёные из Комиссии по расследованию передали в прессу следующее сообщение, которое все газеты, без различия направлений, перепечатали для всеобщего сведения.

Но прежде всего заметим, что не могло быть никаких споров о самих вычислениях Мастона. Есть поговорка, что «ясно изложенная задача — наполовину решённая задача»; здесь как раз так и было. И вычисления были слишком точны, чтобы комиссия могла усомниться в их правильности или в их выводах. Если дело Компании будет доведено до конца, то земная ось неминуемо изменит своё положение и предполагаемая катастрофа разразится с полной силой.

Именно такой способ и предугадывал проницательный Альсид Пьердэ!

Итак, сначала при помощи пушки отправляли снаряд на Луну, теперь при помощи пушки хотят переместить земную ось! Пушки! Опять пушки! У этих артиллеристов из Пушечного клуба, как видно, нет на уме ничего другого! Они помешались на своих пушках! Они больны «острым пушкизмом»! Для них пушка это всё!

Неужели жестокое орудие станет владыкой мира? Неужели канонадное право будет царить в промышленности и во вселенной подобно тому, как каноническое право господствует в теологии?

Да, приходится признать, что пушки всё время вертелись на уме у Барбикена и его друзей. Недаром же они посвятили всю свою жизнь баллистике. Сначала они соорудили во Флориде свою «Колумбиаду», чтобы лететь на Луну, теперь, где-то в точке «х», они сооружают пушку ещё более чудовищную.

Вот они уже объявляют громогласно: «Наводи на Луну! Первое орудие… Огонь!», «Переставляй земную ось! Второе орудие… Огонь!»

И слушая, как они командуют, всему миру не терпится крикнуть: «В сумасшедший дом! Третье орудие… Огонь!»

Их предприятие действительно нужно обозначить словами, которые стоят в заглавии этой книги, — «Вверх дном». Всё действительно будет поставлено вверх дном — и последует, как выражался Альсид Пьердэ, всеобщая «встряска».

Как бы то ни было, но заметка, опубликованная комиссией, произвела впечатление, которое и описать нельзя. Надо признаться, в выводах комиссии не было ничего утешительного. Судя по вычислениям Дж. Т. Мастона, задача, во всём, что касалось механики, была им полностью разрешена. Операция, затеянная Барбикеном и капитаном Николем (это было ясно всему свету), внесёт самые неприятные изменения в суточное вращение Земли. Старую ось заменит новая… и уже известно, какие последствия будет иметь эта замена.

Предприятие Барбикена и К° было строго обсуждено, осуждено и предано всеобщему проклятию. И в Старом и в Новом Свете главари Арктической промышленной компании всех восстановили против себя. Если у них и оставались приверженцы, то только среди разных американских сумасбродов, да и тех было не много.

Для своей личной безопасности председатель Барбикен и капитан Николь поступили действительно разумно, покинув Балтимору и Америку. Были основания думать, что иначе с ними могла бы приключиться беда. Нельзя безнаказанно пугать полтора миллиарда обитателей Земли, переворачивать вверх дном весь их распорядок, учиняя перемены в условиях жизни на Земле, и угрожать страшной катастрофой самому их существованию!

Но каким образом могли бесследно исчезнуть двое членов Пушечного клуба? А материалы, а люди, без которых не состоялись бы работы, — как можно было не заметить их отправки? Для того чтобы перевезти такие грузы металла, угля и мели-мелонита по суше, потребовались бы сотни вагонов, чтобы отправить их по морю — сотни кораблей. Совершенно непостижимо, как можно было увезти всё это втайне. Однако это было сделано. Больше того: по наведённым справкам оказалось, что ни один металлургический завод и ни одна фабрика химических изделий ни в Старом, ни в Новом Свете не получали никаких заказов. Это и в самом деле было необъяснимо. Объяснений надо было ждать от будущего… если только доведётся дожить до будущего!

Всё же, хотя Барбикен и капитан Николь, таинственно исчезнув, избегли непосредственной опасности, их сотоварищ Дж. Т. Мастон, вовремя засаженный в тюрьму, мог опасаться общественного возмездия. Ну, он не слишком-то волновался! Удивительный упрямец был этот математик! Он был твёрд, как железо, как крючок, заменявший ему правую руку. Ничто не могло заставить его уступить.

В тёмной камере балтиморской тюрьмы секретарь Пушечного клуба предавался неотвязным думам о своих далёких друзьях, за которыми он не мог последовать. Он живо представлял себе, как Барбикен и капитан Николь готовят свой великий опыт в неведомом пункте земного шара, где никто не мог им помешать. Он видел, как они сооружают огромное орудие, как составляют мели-мелонит, как отливают ядро, которое Солнце скоро причислит к своим спутникам. Новая звезда будет называться прелестным именем «Скорбетта». Это будет данью уважения и признательности щедрой миллионерше из особняка в Нью-Парке. И Дж. Т. Мастон уже считал дни (слишком долгие, по его мнению), оставшиеся до назначенного срока.

Было уже начало апреля. Через два с половиной месяца дневное светило, постояв над тропиком Рака, направится вспять к тропику Козерога. А ещё через три месяца, в день осеннего равноденствия, оно пересечёт экваториальную линию. И тут придёт конец временам года, которые столько миллионов лет так правильно и так «глупо» ежегодно сменяли друг друга. В последний раз в 189… году земной шар претерпевал неравенство дней и ночей. Впредь между восходом и заходом солнца в любой точке земного шара будет проходить всегда одно и то же количество часов.

Поистине великое, сверхъестественное, непостижимое предприятие! Дж. Т. Мастон, забывая об арктических владениях и разработке угольных залежей полюса, видел перед собой только космографические следствия выстрела. Главную цель новой Компании отодвигали в тень преобразования, которые изменят лицо мира.

И подумать только! Мир вовсе не хотел менять своё лицо. Он был всё так же молод и ничуть не постарел со дня творения!

А упорный Дж. Т. Мастон, одинокий и беззащитный в своей камере, держался по-прежнему стойко, несмотря на всяческое давление. Члены Комиссии по расследованию ежедневно посещали его, но не могли ничего с ним поделать. Наконец председателю комиссии Джону Престису пришло в голову использовать влияние, которое могло оказаться посильней, — влияние миссис Эвенджелины Скорбит. Все знали, на какое самопожертвование способна была почтенная вдова, когда дело касалось Дж. Т. Мастона, как безгранично была она ему предана и какое горячее участие она принимала в его судьбе.

Поэтому, посоветовавшись между собой, члены комиссии предоставили миссис Эвенджелине Скорбит право посещать заключённого, когда ей вздумается. Разве выстрел чудовищной пушки был для неё менее опасен, чем для остальных обитателей Земли? Разве её богатый дом в Нью-Парке не так пострадает от грозной катастрофы, как бедная хижина лесного охотника или шалаш индейца в прериях? Разве дело не шло о её жизни, так же как и о жизни бедного якута или неведомого обитателя какого-нибудь островка на Тихом океане?

Вот это и объяснил ей председатель комиссии, вот потому он и просил миссис Скорбит употребить своё влияние на Дж. Т. Мастона.

Если, наконец, он заговорит, если он согласится сказать, где находится председатель Барбикен и капитан Николь, если он укажет, где они (а вместе с ними и многочисленный штат рабочих, которых они, вероятно, увезли с собой) ведут свои подготовительные работы, — то ещё не поздно отправиться на поиски, выследить обоих и положить конец страхам и тревогам человечества.

Итак, миссис Эвенджелина Скорбит получила доступ в тюрьму. Больше всего на свете она желала вновь видеть Дж. Т. Мастона, которого руки полицейских так грубо оторвали от мирной жизни в его коттедже.

Но, должно быть, плохо знали решительную Эвенджелину те, кто предполагал, что она окажется рабой своих человеческих слабостей! И если бы 9 апреля, когда миссис Скорбит впервые вошла в тюремную камеру, чьё-нибудь нескромное ухо приникло к замочной скважине, вот что — не без некоторого изумления — услыхал бы подслушивающий:

— Наконец-то, дорогой Мастон, я снова вижу вас!

— Это вы, миссис Скорбит!

— Да, мой друг. Целых четыре недели, четыре долгих недели длилась разлука…

— То есть как раз двадцать восемь дней пять часов и сорок пять минут, — сказал Дж. Т. Мастон, взглянув на свои часы.

— Наконец-то мы опять вместе!

— Но как вас допустили ко мне, дорогая миссис Скорбит?

— С условием, что я буду воздействовать всей своей безграничной любовью на того, кто мне её внушает…

— Что? Эвенджелина! — воскликнул Дж. Т. Мастон. — Вы решаетесь давать мне такие советы?! Вы могли подумать, что я предам наших друзей!..

— Дорогой Мастон! Неужели вы так дурно думаете обо мне? Я стану уговаривать вас жертвовать честью ради безопасности? Я стану толкать вас на поступок, который мог бы покрыть позором жизнь, всецело посвящённую глубоким размышлениям о высших проблемах механики?!

— Ну вот и хорошо, миссис Скорбит! Я рад видеть в вас прежнюю великодушную акционершу нашей Компании! Нет, я никогда не сомневался в вашем мужестве.

— Благодарю вас, дорогой Мастон!

— Ну, а мне самому… разгласить тайну нашего дела, указать, в какой точке земного шара состоится наш чудесный выстрел, выдать тайну, которую, к счастью, мне удалось скрыть, так сказать, в глубине самого себя, позволить этим варварам пуститься по следам наших друзей и прервать их работу, сулящую нам и славу и деньги?!. Нет, лучше мне умереть!

— О, благороднейший Мастон! — воскликнула миссис Эвенджелина Скорбит.

Эти два существа, тесно связанные своей преданностью одному и тому же делу, оба увлечённые им до безумия, не могли не понять друг друга.

— Нет, никогда, никогда не узнать им, какая страна предназначена моими вычислениями для совершения в ней великого замысла! — добавил Дж. Т. Мастон.

— Пусть меня убивают, если угодно, но им не вырвать у меня этой тайны!

— Пусть и меня убьют вместе с вами! — воскликнула миссис Эвенджелина Скорбит. — Я тоже не вымолвлю ни слова…

— К счастью, дорогая Эвенджелина, они не знают, что вам эта тайна известна!

— Неужели вы думаете, дорогой Мастон, что я способна выдать её, потому что я слабая женщина? Предать наших друзей и вас? Нет, мой друг, и ещё раз нет! Пусть эти пошлые люди поднимут против вас всех и вся, пусть весь мир придёт сюда, в эту камеру, чтобы вырвать у вас тайну… что ж! Я буду с вами, и нашим утешением будет сознание, что мы умираем вместе!

И если этим можно утешиться, то Мастону не стоило и мечтать об утешении более приятном, чем умереть в объятиях миссис Эвенджелины Скорбит!

Так заканчивалась их беседа всякий раз, когда эта превосходная женщина навещала узника.

А когда члены Комиссии по расследованию спрашивали её о результате свидания, она отвечала:

— Пока ничего… Может быть, со временем мне удастся добиться…

О женское коварство!

«Со временем!» — говорила она. Но время шагало большими шагами. Недели мчались, как дни, дни — как часы, а часы — как минуты.

Наступил май. Миссис Эвенджелина Скорбит ничего не добилась от Дж. Т. Мастона, а если уж такой сильной женщине пришлось потерпеть неудачу, то никто другой уже не смел рассчитывать на успех у него. Но неужели оставалось лишь покорно ждать ужасного несчастья? Неужели так и не представится случая предотвратить его?

Нет и нет! В подобных обстоятельствах бездействие недопустимо. И представители европейских государств стали ещё деятельней, чем когда-либо. Между ними и членами комиссии, которых теперь винили во всём, шла настоящая война. Вялый Якоб Янсен, несмотря на мирный нрав, присущий голландцам, ежедневно осыпал членов комиссии бранью и упрёками. Полковник Борис Карков вызвал на дуэль секретаря комиссии. Дуэль, правда, кончилась тем, что он только ранил своего противника. Майор Донеллан не брался ни за огнестрельное, ни за холодное оружие, — это против английских обычаев, — но зато в присутствии секретаря Дина Тудринка он, по всем правилам бокса, обменялся десятком кулачных ударов с Уильямом С. Форстером, флегматичным владельцем рыбных складов, подставным агентом Арктической промышленной компании, который в сущности не имел ровно никакого отношения к делу.

Действительно, весь мир считал американцев из Соединённых Штатов ответственными за поступки самого прославленного их соотечественника — Импи Барбикена. Уже толковали о том, чтобы отозвать посланников и послов, аккредитованных при неосмотрительном вашингтонском правительстве, и объявить ему войну.

Несчастные Соединённые Штаты! Они ничего так не хотели, как изловить Барбикена и К°! Напрасно они заявляли, что Европа, Азия, Африка и Океания могут с полным правом сами засадить его, где бы он ни нашёлся, — их никто не желал и слушать. А место, где председатель Пушечного клуба и его коллега занимались подготовкой своей проклятой операции, так и оставалось неизвестным.

Европейские державы твердили одно:

— В ваших руках Дж. Т. Мастон — их соучастник! Ведь Дж. Т. Мастон знает всё о Барбикене. Заставьте же Дж. Т. Мастона говорить.

Заставить говорить Дж. Т. Мастона! Легче было вырвать слово из уст бога молчания Гарпократа или из уст директора Нью-йоркского института глухонемых!

Всеобщая тревога всё усиливалась, а с нею нарастало и раздражение; наконец некоторые практичные люди вспомнили, что здесь могли бы пригодиться средневековые пытки, например, «испанский сапог» палача, клещи и расплавленный свинец, которые развязывали язык самому упрямому молчальнику, а также кипящее масло, испытание водой, дыба и т. д.

Почему бы не воспользоваться этими средствами? Ведь в былые времена суд, не задумываясь, применял их в делах значительно менее важных, очень мало затрагивавших интересы народов.

Но надо всё-таки признаться, что эти средства, которые оправдывались нравами прежнего времени, не годится употреблять в век доброты и терпимости, в век столь гуманный, как наш XIX век, ознаменованный изобретением магазинных ружей, семимиллиметровых пуль с невероятной дальностью полёта, в век, который в международных отношениях допускает применение бомб, начинённых мелинитом, робуритом, беллитом, панкластитом, меганитом и другими взрывчатыми веществами с окончанием на «ит», которые, впрочем, и в сравнении не идут с мели-мелонитом.

Поэтому Дж. Т. Мастону нечего было бояться пыток ни первой, ни второй степени. И оставалась лишь надежда на то, что он, наконец, сам уяснит свою ответственность и решит заговорить, а если нет — то, может быть, хоть случай скажет за него своё слово.

Между тем время двигалось вперёд, и, весьма вероятно, продвигались вперёд, неведомо где, также и удивительные работы Барбикена и капитана Николя.

Как же всё-таки могла совершаться втайне постройка целого завода и сооружение доменных печей, необходимых для отливки орудия в миллион раз большего, чем двадцатисемисантиметровая морская пушка, а также снаряда весом в 180 тысяч тонн? Ведь при этом ещё понадобилось бы нанять тысячи рабочих, понадобилось бы их отправить, устроить на месте. В какой части Старого или Нового Света Барбикен и К° могли обосноваться так скрытно, что этого не заметил никто из живущих по соседству? Может быть, они поселились на каком-нибудь острове, затерянном в Тихом океане? Но в наши дни не осталось необитаемых островов, — они все захвачены англичанами. Разве что новая Компания открыла его нарочно для этого дела! Предположить, что завод построен где-нибудь в Арктике или Антарктике, просто нелепо. Ведь именно потому, что к таким широтам нельзя пробраться, Арктическая промышленная компания и задумала их переместить.

Впрочем, искать Барбикена и Николя по всем материкам и островам — даже относительно доступным — значило бы попусту терять время. Ведь в записной книжке, захваченной у секретаря Пушечного клуба, упоминалось, что выстрел надо произвести у самого экватора. А в тех местах имеются обитатели, хотя и не очень цивилизованные. Если Барбикен и Николь устроились около линии экватора, то во всяком случае не в Америке, — то есть не на пространстве, занимаемом Перу и Бразилией, — и не на Зондских островах, не на Суматре, Борнео, Целебесе, не на Новой Гвинее. Если бы там велись подобные работы, население знало бы о них. Весьма вероятно, что такие работы нельзя провести тайно и в Центральной Африке — в области великих озёр, пересекаемой экватором. Правда, остаются ещё Мальдивские острова в Индийском океане, острова Адмиралтейства, Гилберта, Рождества и Галапагос в Тихом океане, остров Сан-Педро — в Атлантическом. Но розыски, предпринятые во всех этих местах, не привели ни к чему. Приходилось довольствоваться смутными предположениями, которыми нельзя было успокоить всеобщую тревогу.

А что думал обо всём этом Альсид Пьердэ? Со свойственной ему «въедливостью» он не переставал размышлять о различных сторонах проблемы. Чтобы капитан Николь изобрёл сильнейшее взрывчатое вещество, чтобы он действительно открыл свой мели-мелонит, взрывная мощь которого в три-четыре тысячи раз превышает мощь самых страшных взрывчатых веществ, применяемых на войне, и который в пять тысяч шестьсот раз сильнее доброго старого ружейного пороха наших предков, — это само по себе было бы весьма удивительно и даже скоропалительно, рассуждал он, но всё же не невозможно. Кто знает, какой прогресс в этом деле сулит нам будущее? Быть может, скоро найдут средства уничтожать целые армии на любом расстоянии. Во всяком случае, перемещение земной оси посредством отдачи орудия не поставило бы в тупик французского инженера. Он обращался in petto[45] к зачинщику всего дела со следующей речью:

«Разумеется, председатель Барбикен, Земля отзывается на все толчки, которые каждодневно происходят на её поверхности. Конечно, когда сотни тысяч людей развлекаются тем, что выпускают в воздух тысячи снарядов, весом в столько-то килограммов, или миллионы пуль, весом в столько-то граммов, когда я просто хожу, прыгаю, вытягиваю руку, даже когда маленький кровяной шарик прогуливается по моим артериям, — всё это сказывается на массе нашей планеты. Стало быть, и твоя большая пушка, Барбикен, в состоянии нанести нужный удар. Однако — клянусь интегралом! — хватит ли силы этого удара, чтобы повернуть Землю? А надо признать, что скотина Мастон в своих вычислениях это определённо доказывает».

Впрочем, Альсид Пьердэ не мог не восхищаться искусными вычислениями секретаря Пушечного клуба: члены следственной комиссии не скрывали их от тех учёных, которым они были по силам. И Альсид Пьердэ, читавший алгебраические вычисления, как другие читают газету, перечитывал их с истинным удовольствием.

Но если эта «встряска» случится, сколько катастроф произойдёт на поверхности земного шара! Страшные потрясения, города в развалинах, обвалившиеся горы, миллионы погибших, воды, покинувшие своё ложе и несущие с собой ужасные бедствия!

Это будет как бы землетрясение неслыханной силы.

— Если бы ещё, — ворчал Альсид Пьердэ, — если бы ещё проклятый порох капитана Николя оказался недостаточно сильным, можно было бы надеяться, что снаряд, облетев земной шар, снова упадёт на Землю — перед пушкой или позади неё. В таком случае всё довольно скоро встанет на своё место, хотя, впрочем, и тут не обойдётся без порядочных бедствий. Но попробуй положись на это! Благодаря их мели-мелониту снаряд опишет полуветвь гиперболы и не подумает возвращаться к Земле ни с извинениями по поводу учинённого беспорядка, ни с предложением расставить всё по местам!

И Альсид Пьердэ размахивал руками, как семафор, рискуя перебить всё вокруг себя на расстоянии двух метров.

— Если бы, — говорил он, — узнать место выстрела, я скоро определил бы, на каких широтах всё останется по-прежнему и где смещения достигнут максимума. Удалось бы хоть предупредить людей, чтобы они выехали вовремя, пока дома и целые города не начнут валиться им на головы. Но как это узнать?

И, запустив пальцы в остатки волос, украшавших его череп, он восклицал:

— Ох, я думаю, что последствия толчка будут сложней, чем можно себе представить! Почему бы вулканам не воспользоваться случаем и не предаться неистовым извержениям, изрыгая из себя всё, что накопилось у них во чреве, как это случается с пассажирами на корабле во время морской качки? Почему бы вздыбившимся водам не ринуться в их кратеры? Чёрт побери! Тут последуют такие взрывы, от которых разлетится вся земная машина! А проклятый Мастон упрямо молчит! Он, видите ли, играет с нашим шариком, пробует разные хитрые удары на бильярде Вселенной!

Так рассуждал Альсид Пьердэ. Вскоре эти предположения подхватили и стали обсуждать газеты обоих полушарий. Что по сравнению с бедствиями, которыми грозит операция Барбикена и К°, все смерчи, потопы и наводнения, иногда опустошающие тот или иной кусок Земли! Это катастрофы местного значения! От них погибает всего несколько тысяч человек, и это ничуть не тревожит покоя неисчислимого количества оставшихся в живых! Теперь, с приближением рокового срока, тревога охватывала даже самых храбрых. Разные проповедники по всем углам предсказывали конец мира. Можно было подумать, будто снова наступал ужасный тысячный год нашей эры, когда люди воображали себе, что будут заживо ввергнуты в царство мёртвых.

Вспомните только, что происходило тогда. Основываясь на пророчестве Апокалипсиса, люди верили, что приближается дань Страшного суда. Все ожидали знамений гнева, предсказанных в писании. Вот-вот должен был появиться сын погибели — Антихрист.

«В последние годы Х века, — пишет А. Мартэн, — всё остановилось: развлечения, деловая жизнь, — всё, даже земледельческие работы. „Зачем, — говорили, — думать о будущем, которого не будет? Подумаем о вечности, которая наступит завтра!“ Все ограничивались исполнением дел первой необходимости. Люди завещали свои земли, свои замки монастырям, желая приобрести покровителей в небесном царстве, куда всем скоро придётся отправиться. Многочисленные дарственные грамоты церквам начинались словами: „Близится конец мира, и гибель его неминуема…“ Когда наступил роковой срок, население бросилось толпами в базилики, часовни, в здания, посвящённые богу; охваченные ужасом, люди прислушивались, не звучат ли с неба семь труб семи ангелов последнего суда».

Как известно, первый день тысячного года начался, а законы природы ничем не были нарушены. Но на этот раз дело шло не о перевороте, предсказанном тёмными библейскими писаниями. Теперь дело шло о попытке нарушить равновесие Земли, — попытке, основанной на вычислениях точных и неоспоримых, попытке, которую развитие баллистики и механики делало вполне исполнимой. На этот раз море не только не выдаст своих мёртвых, но миллионами поглотит живых и скроет их в глубине своих новых бездн.

И хотя в умах человеческих под влиянием новейших идей произошли большие перемены, тревога доводила людей до потери рассудка, и они, как в тысячном году, бросались составлять завещания. Никогда ещё не готовились в такой спешке к переходу в лучший мир. Никогда в исповедальни не тянулись такие длинные вереницы грешников! Никогда не давалось столько отпущений грехов in extremis[46]. Хотели даже просить папу дать своей грамотой общее отпущение грехов всем добрым людям на земле, — и не только добрым, но и очень перепуганным.

При таких обстоятельствах положение Дж. Т. Мастона с каждым днём становилось всё затруднительней. Миссис Эвенджелина Скорбит трепетала, как бы он не пал жертвой народного гнева. Возможно, теперь у неё самой мелькала мысль посоветовать ему произнести слова, которые он с беспримерным упрямством отказывался вымолвить. Но миссис Эвенджелина Скорбит не осмеливалась просить об этом, и хорошо делала. Она всё равно получила бы решительный отказ.

Понятно, что в Балтиморе, охваченной страхом, становилось всё трудней сдерживать население, возбуждаемое многими американскими газетами и телеграммами «со всех четырёх концов света», выражаясь апокалиптическим языком святого Иоанна Евангелиста, жившего при Домициане. Наверное, если бы Дж. Т. Мастон жил в царствование этого гонителя христиан, его дело было бы решено очень скоро. Его просто отдали бы на растерзание диким зверям. А он сказал бы только: «Я и так живу среди них!»

А непоколебимый Дж. Т. Мастон по-прежнему не соглашался указать место «x»; ведь стоило ему только раскрыть рот, и председатель Барбикен с капитаном Николем были бы лишены возможности продолжать свою работу.

Всё-таки было что-то величественное в таком поединке одного человека с целым миром. Это ещё более поднимало Дж. Т. Мастона в мнении миссис Эвенджелины Скорбит и его коллег по Пушечному клубу. Надо сказать, бравые вояки, упрямые, как и надлежит отставным артиллеристам, стояли грудью за проект Барбикена и К°. Секретарь Пушечного клуба достиг такой известности, что ему, словно знаменитому преступнику, многие коллекционеры уже писали письма, в надежде получить в ответ несколько строк, начертанных рукой, которая собиралась перевернуть мир.

Но хотя положение Мастона и было величественно, оно становилось всё опасней и опасней. Вокруг балтиморской тюрьмы днём и ночью толпился возбуждённый народ. Раздавались яростные крики. Взбешённые люди хотели hic et nunc[47] линчевать Дж. Т. Мастона. Полиция опасалась, что наступит час, когда она не будет в силах защитить его.

Желая удовлетворить и американцев и жителей других стран, вашингтонское правительство решило, наконец, предать Дж. Т. Мастона уголовному суду.

Охваченные безумным страхом, присяжные заседатели «управились бы с ним в два счёта», как говорил Альсид Пьердэ, начиная чувствовать даже некоторое уважение к твёрдому характеру математика.

И вот утром 5 сентября председатель Комиссии по расследованию появился в камере узника.

По настоятельной просьбе миссис Эвенджелины Скорбит ей тоже было разрешено посетить заключённого. А вдруг в последнюю минуту влияние этой милой женщины возьмёт верх? Не следовало ничем пренебрегать. Здесь все способы были хороши, лишь бы, наконец, разгадать загадку.

— А если ничего не выйдет, тогда увидим! — говорили члены комиссии.

— Что же это вы увидите? — возражали прозорливые люди. — Какой прок вешать Дж. Т. Мастона, если ужасная катастрофа всё равно разразится!

Итак, около 11 часов перед Дж. Т. Мастоном появились миссис Эвенджелина Скорбит и Джон Х. Престис, председатель Комиссии по расследованию.

Сразу же приступили к делу. Разговор состоял из вопросов и ответов — вопросов весьма резких, ответов совершенно спокойных.

И кто бы поверил, что спокойным окажется Дж. Т. Мастон!

— В последний раз спрашиваю вас: будете ли вы говорить? — спросил Джон Х. Престис.

— О чём? — иронически осведомился секретарь Пушечного клуба.

— О том, куда уехал ваш друг Барбикен.

— Я уже говорил об этом сто раз.

— Повторите в сто первый!

— Он там, где будет произведён выстрел.

— А где будет произведён выстрел?

— Там, где сейчас мой друг Барбикен.

— Берегитесь, Дж. Т. Мастон.

— Чего же?

— Последствий запирательства, которое может…

— Помешать вам узнать то, чего вам и знать не следует.

— Но мы имеем право знать!

— Я этого не считаю.

— Мы привлечём вас к уголовной ответственности!

— И привлекайте!

— Суд осудит вас!

— Это дело судей.

— Приговор будет тотчас приведён в исполнение.

— Ну и пусть!

— Дорогой Мастон!.. — осмелилась произнести миссис Эвенджелина Скорбит, чьё сердце сжалось при этих страшных словах.

— О… миссис! — сказал Дж. Т. Мастон.

Она склонила голову и замолкла.

— Угодно вам узнать, каков будет приговор? — спросил председатель Джон Х. Престис.

— Если уж вам так хочется… — сказал Дж. Т. Мастон.

— Вы будете присуждены к высшей каре… Чего вы и заслуживаете!

— Вот как!

— И будете повешены, сударь. Это так же верно, как то, что два да два четыре!

— Ну тогда, сударь, у меня есть ещё надежда, — хладнокровно ответил Дж. Т. Мастон. — Будь вы хоть немного сведущи в математике, вы не сказали бы «так же верно, как то, что два да два четыре». Не все математики безумны настолько, чтобы утверждать, будто сумма двух чисел равна сумме их частей, то есть, что два и два дадут ровно четыре!

— Сударь! — воскликнул председатель, совершенно сбитый с толку.

— Если бы вы сказали, — возразил Дж. Т. Мастон, — «так же верно, как то, что один и один будет два», — тогда другое дело! Это совершенно очевидно, потому что это вовсе не теорема, а просто определение!

Получив этот урок арифметики, председатель комиссии повернулся и ушёл, а миссис Эвенджелина Скорбит послала самый пламенный взгляд властителю своих дум!

К счастью для Дж. Т. Мастона, федеральное правительство вдруг получило следующую телеграмму от американского консула в Занзибаре:

Вот как обнаружилась тайна Дж. Т. Мастона. И вот почему, хотя секретарь Пушечного клуба и содержался в заключении, он не был повешен.

Но — как знать? — может быть, впоследствии ему самому пришлось пожалеть о том, что он не умер во всём блеске своей славы!

Итак, вашингтонскому правительству стало теперь известно, где действовали Барбикен и К°. Не приходилось сомневаться в точности указаний, — занзибарский консул известен был как человек положительный, и его слова следовало принять на веру. К тому же сообщение подтверждалось и другими телеграммами. Именно там, в Африке, в Вамасаи, среди гор Килиманджаро, в сотне миль к западу от берега, немного южнее линии экватора, инженеры Арктической промышленной компании заканчивали свои гигантские работы.

Как они могли тайно пробраться в эти места, к подножью знаменитой горы, о которой впервые сообщили в 1849 году доктор Ребвиани и доктор Крапф и первое восхождение на которую было совершено путешественниками Отто Элерсом и Абботом? Как удалось устроить там мастерские, соорудить литейный завод, собрать необходимое количество рабочих? Каким способом завязаны были отношения со свирепыми племенами этой страны, с их коварными и жестокими повелителями? Этого никто не знал. Да и едва ли это могло открыться когда-нибудь, потому что до 22 сентября оставались считанные дни.

По этой же причине, узнав от миссис Эвенджелины Скорбит, что телеграмма из Занзибара раскрыла тайну Килиманджаро, Дж. Т. Мастон фыркнул, гордо взмахнул своим железным крючком и объявил:

— Не беда! По телефону и телеграфу пока ещё нельзя передвигаться, а через шесть дней — трах-тарарах, и дело в шляпе!

Всякий, услышав, как звучно выпалил это Мастон (так выпалила когда-то «Колумбиада»), только подивился бы, сколько ещё жизненной силы сохранилось в старых артиллеристах!

По-видимому, Дж. Т. Мастон был прав. Посылать в Вамасаи полицейских с приказом арестовать Барбикена было уже поздно. Даже если допустить, что такой отряд, отправившись из Алжира или из Египта, из Адена, из Массуана, с Мадагаскара или Занзибара, быстро перебрался бы на африканский берег, — надо ещё принять во внимание трудности передвижения по этой стране, всякие задержки из-за различных препятствий, обычных при переходе по гористой местности, и, наконец, сопротивление американцев и их рабочих, которое, наверно, поддержит в своих корыстных целях совершенно самовластный и совершенно чёрный султан.

Поэтому нечего было и надеяться, что удастся арестовать Барбикена и предотвратить выстрел.

Но если это оказывалось невозможным, зато легко было определить роковые последствия выстрела, потому что теперь стало известно точно, откуда он будет произведён. Теперь это дело вычислений, — вычислений, очевидно, довольно сложных, но с ними всё-таки вполне могли справиться алгебраисты и вообще математики.

Телеграмма занзибарского консула прибыла в адрес государственного секретаря в Вашингтоне, и федеральное правительство держало её сперва в секрете. При её опубликовании оно предпочитало указать, как смещение оси повлияет на изменение уровня морей, чтобы каждый мог сразу определить, какая судьба его ожидает и что случится с той или другой частью земного сфероида.

Можно себе представить, как жадно все стремились узнать, что им делать в этом случае!

Четырнадцатого сентября телеграмма была препровождена на Вашингтонскую обсерваторию, с просьбой выяснить последствия, учитывая законы баллистики и все географические данные. Через день они были точно установлены. По подводному кабелю заключение было немедленно доведено до сведения держав Нового и Старого Света. Затем тысячи газет перепечатали его под самыми громкими заголовками, и во всех больших городах мира газетчики стали выкрикивать их.

— Что же будет?

Этот вопрос задавали на всех языках жители всего земного шара.

И вот каков был ответ обсерватории.

Судя по напечатанному предостережению, надо было принять меры против грозивших бедствий, предотвратить их или по крайней мере постараться избежать опасности, переселившись на нейтральные линии, где она будет наименьшей. Ведь людям угрожало либо удушение, либо потопление.

Одни расценивали сообщение так, другие иначе, но все одинаково выражали бурное негодование.

Среди тех, кому предстояло задохнуться, были американцы, французы, англичане, испанцы и т. д. Согласиться с такой возможностью не могла их вынудить даже перспектива захвата территории бывшего морского дна. Париж, оказавшись почти на том же расстоянии от нового полюса, на каком он теперь находится от старого, ничего не выиграл бы. В Париже, правда, будет тогда царствовать вечная весна, зато воздух над ним поредеет значительно. А это не очень обрадует, парижан, которые за отсутствием озона привыкли без счёту пользоваться кислородом, — с какой стати им ограничивать себя!

Среди подлежащих затоплению были обитатели Южной Америки, а также австралийцы, канадцы, индусы и жители Зеландии. Ну, Англия-то, конечно, не потерпит, чтобы Барбикен и К° лишили её самых богатых колоний: там англосаксы с успехом начинают вытеснять туземцев! Наверное, когда на месте опустевшего Мексиканского залива образуется обширное Антильское королевство, янки предъявят на него свои права, опираясь на доктрину Монро — «Америка американцам!» И, конечно, когда море отступит от Целебеса, от Зондских и Филиппинских островов, англичане и испанцы потребуют себе обнажившиеся там обширные пространства. Какие пустяки! Этим ведь не возместить убытков и потерь от ужасного наводнения.

Если бы под новыми морями исчезли только лапландцы или сибирские якуты, жители Огненной Земли, патагонцы, даже монголы, китайцы, японцы и аргентинцы, может быть цивилизованные государства и согласились бы на такую жертву! Но катастрофа грозила самим великим державам, и поэтому они не собирались молчать.

Так, оказывалось, что центральная часть Европы останется почти в целости, но запад её приподнимется, а восток опустится, — то есть одна её сторона будет полузадушена, а другая полупотоплена. Вот это было уже вовсе неприемлемо. К тому же Средиземное море почти опустеет, а на это никак не согласятся ни французы, ни итальянцы, ни испанцы, ни греки, ни турки, ни египтяне, которые, как жители побережья, владеют неоспоримыми правами на это море. И к чему будет тогда Суэцкий канал, который не пострадает, оказавшись как раз на нейтральной линии? Какой будет прок от удивительного творения Лессепса, если по эту сторону перешейка почти исчезнет Средиземное море, а по другую сторону останется очень мало от Красного? Неужели придётся рыть канал ещё на сотни лье дальше?

Да ведь и Англия никогда, никогда не допустит, чтобы Гибралтар, Мальта и Кипр превратились в скрытые за облаками горные вершины, к которым не пристать английским военным судам. Нет, нет! Её не примирит с этим даже присоединение территорий, которые придутся на её долю из земель, лежащих на дне бывшего Атлантического океана. Всё-таки майор Донеллан уже подумывал о возвращении в Европу, чтобы от имени своей страны заявить права на новые территории, на случай, если предприятие Барбикена и К° увенчается успехом.

Со всех сторон неслись протесты, протестовали даже государства, расположенные на нейтральной линии, где почти не предполагалось смещения уровня воды, потому что даже и они — хоть в разной степени — должны были пострадать. Протесты стали, пожалуй, ещё яростнее, когда телеграмма из Занзибара, указав место выстрела, позволила составить вышеуказанное малоутешительное сообщение.

Одним словом, на председателя Барбикена, капитана Николя и Дж. Т. Мастона ополчилось всё человечество.

Зато какие счастливые дни наступили для газет всего мира! Какой спрос! Какие дополнительные тиражи! Выражая всеобщее возмущение, пожалуй, впервые высказали единодушие газеты, до сих пор не сходившиеся ни в одном вопросе: «Новости», «Новое время», «Кронштадтский вестник», «Московская газета», «Русское дело», «Гражданин», «Карлскронская газета», «Хандельсблат», «Фатерланд», «Фремденблат», «Новая Баденская крестьянская газета», «Магдебургская газета», «Нейе фрейе прессе», «Берлинер тагеблат», «Экстраблат», «Почта», «Народная газета», «Биржевой курьер», «Сибирская газета», «Газетт де ля круа», «Газетт де Восс», «Рейхсанцейгер», «Германия», «Эпоха», «Коррео», «Независимый», «Корреспонденция», «Иберия», «Тан», «Фигаро», «Энтрасижан», «Голуа», «Юнивер», «Жюстис», «Репюблик Франсэз», «Оторитэ», «Пресс», «Матэн», «Девятнадцатый век», «Либертэ», «Иллюстрасион», «Мир в картинах», «Ревю де де Монд», «Космос», «Голубое обозрение», «Природа», «Трибуна», «Оссерваторе романо», «Эссерсито романо», «Фанфулла», «Капитан Фракасса», «Реформа», «Пестер Ллойд», «Эфимерис», «Акрополис», «Палингенезия», «Кубинский курьер», «Аллахабадский колонист», «Српска незавиность», «Независимость Румынии», «Норд», «Независимость Бельгии», «Сидней морнинг геральд», «Эдинбургское обозрение», «Манчестер гардиан», «Шотландец», «Стандарт», «Таймс», «Труте», «Сан», «Сентрал ньюз», «Пресса Аргентина», бухарестская «Ромынул», «Курьер Сан-Франциско», «Коммерческая газета», калифорнийская «Сан-Диего», «Манитоба», «Эхо Тихого океана», «Наука в Америке», «Вестник Соединённых Штатов», «Нью-Йорк геральд», нью-йоркская «Уорлд», «Дейли кроникл», «Буэнос-Айрес геральд», «Заря Марокко», «Ху-Пао», «Цинг-Пао», «Курьер Гонконга», «Вестник республики Кунани». Даже «Мак Лейн экспресс» — английская газета, посвящённая только вопросам политической экономии, — и та высказывала предположение о голоде, который охватит разорённые территории. Ведь под угрозой оказывалось не европейское равновесие — это было бы пустяком! — а равновесие целого мира. И поэтому легко себе представить, что творилось с обезумевшими обитателями земного шара, и без того, по чрезмерной нервозности, характерной для XIX века, склонного ко всяким глупостям и припадкам! Сообщение было бомбой, попавшей в пороховой погреб!

Для Дж. Т. Мастона, казалось, пробил последний час. Вечером 17 сентября взбешённая толпа ворвалась в тюрьму, намереваясь линчевать его, и, надо сказать, полицейские не чинили ей никаких препятствий.

Камера Дж. Т. Мастона оказалась пуста. Миссис Эвенджелина Скорбит устроила его побег, несмотря на то, что тюремщик оценил почтенного артиллериста на вес золота. Страж мистера Мастона легко поддался искушению, ибо рассчитывал пользоваться свалившимся на него богатством до глубокой старости. Ведь Балтимора, так же как Вашингтон, Нью-Йорк и другие крупнейшие города этой части Америки, должна была подняться вверх не очень высоко, и жителям вполне хватило бы воздуха для ежедневного потребления.

И вот Дж. Т. Мастону удалось тишком скрыться и ускользнуть от расправы возмущённой толпы. Так жизнь великого нарушителя мирового порядка была спасена любящей и преданной женщиной. Да кроме того, оставалось выдержать четыре дня — всего четыре дня! — и замысел Барбикена и К° будет приведён в исполнение!

Разумеется, срочное оповещение, насколько это было возможно, уразумели все.

Если раньше находились скептики, не верившие в близкую катастрофу, то теперь их больше не осталось. Каждое правительство спешило предупредить жителей своей страны: и тех, кому предстояло подняться в разрежённые слои воздуха (их было сравнительно немного), и тех, чьи территории должны были скрыться под водой (последних было значительно больше).

После предупреждений, разнесённых телеграфом по всем пяти материкам, началось переселение, какого свет не видывал — даже во время великого переселения народов с востока на запад. Это был исход племён и ветвей их. Двинулись — готтентоты, меланезийцы, негры, двинулись красные, жёлтые, чёрные, белые…

К несчастью, было уже поздно. Оставались считанные часы. Имея отсрочку на несколько месяцев, китайцы успели бы покинуть Китай, австралийцы — Австралию, патагонцы — Патагонию, жители Сибири — Сибирь и так далее.

Однако, когда опасность определилась, когда выяснилось, что на земном шаре есть места почти безопасные, кое-где страхи начали униматься. Некоторые области, даже целые государства, стали успокаиваться. И тех, кто не жил в местности, которой грозила непосредственная опасность, мучила лишь смутная тревога, которую каждый испытывает в ожидании ужасного удара.

Тем временем Альсид Пьердэ всё повторял, размахивая руками, как сигнальщик былых времён:

— Но как этому дьяволу Барбикену удалось соорудить пушку в миллион раз больше нашей двадцатисемисантиметровой? Проклятый Мастон! Попадись он мне — уж я бы его повыспросил! Ну, куда же это годится, ведь здесь ни на волос смысла нет! Нас просто-напросто хотят взять на пушку!

Как бы там ни было, а для многих стран единственная надежда избежать страшной катастрофы состояла в неудаче предприятия Барбикена и К°.

Страна Вамасаи лежит в восточной части Центральной Африки, между занзибарским берегом и областью великих озёр, из которых Виктория-Ньянца и Танганьика являются настоящими внутренними морями. Отрывочные сведения об этой стране сообщили посетившие её англичанин Джонсон, граф Текели и немец — доктор Мейер. Горная страна эта подвластна султану Бали-Бали, её население состоит из тридцати — сорока тысяч негров.

В трёх градусах к югу от экватора высится горная цепь Килиманджаро, вздымающая отдельные свои вершины (между ними — Кибо) на высоту пяти тысяч семисот метров[49]. К югу, северу и западу от этого горного массива лежат плодородные равнины Вамасаи, простирающиеся через область Мозамбика до озера Виктория-Ньянца.

Неподалёку от первых склонов Килиманджаро находится Кисонго — обычная резиденция султана. Эта столица, по правде говоря, похожа просто на большую деревню. Население её — очень даровитое и сообразительное. Под железным игом султана Бали-Бали трудятся и свободные и рабы.

Султан справедливо слывёт одним из выдающихся вождей Центральной Африки, которым до сих пор удаётся избежать английского влияния, или, вернее, английского господства.

В начале января в селение Кисонго прибыли председатель Барбикен и капитан Николь, которых сопровождали всего лишь десять отлично обученных и преданных рабочих. Об их отъезде из Соединённых Штатов знали только миссис Эвенджелина Скорбит и Дж. Т. Мастон. Они отправились из Нью-Йорка на корабле, шедшем к мысу Доброй Надежды, и пересели там на другой корабль, который доставил их в порт Занзибар на острове того же названия. Оттуда тайно зафрахтованное судно переправило их в порт Момбаса на африканском берегу, по ту сторону пролива. В этом порту их уже ожидал отряд воинов, высланный султаном. Сделав около ста миль мучительно трудного пути по местности, то преграждённой лесами и трясинами, то изрезанной руслами высохших рек, они достигли, наконец, резиденции султана.

Ознакомившись с вычислениями Дж. Т. Мастона, Барбикен через одного шведского исследователя, несколько лет прожившего в этой части Африки, тотчас вошёл в деловые сношения с Бали-Бали. Со времени знаменитого путешествия на Луну, отголоски которого дошли и до этой отдалённой страны, султан был горячим поклонником Барбикена и теперь сразу вступил в дружбу с предприимчивым янки. Не раскрывая своей цели, Импи Барбикен легко добился от повелителя Вамасаи разрешения произвести необходимые работы у южного подножия Килиманджаро. За изрядную сумму в триста тысяч долларов Бали-Бали обязался предоставить и нужных рабочих. Кроме того, он дал Барбикену право делать с Килиманджаро всё что угодно. Барбикен мог распоряжаться Килиманджаро по своему произволу, мог срыть все горы, если бы ему захотелось, и унести их с собой, если бы достало силы. Подписав ряд солидных договоров, которые султан считал для себя выгодными, Арктическая промышленная компания вступила во владения этими африканскими горами, как раньше она стала собственницей арктических земель.

Барбикен и его друг встретили в Кисонго самый радушный приём. Два знаменитых путешественника, смело пустившихся в межпланетное пространство, чтобы достичь Луны, внушали султану восхищение, казались ему чуть ли не богами. К тому же Бали-Бали ужасно нравилось, что эти люди собираются производить в его государстве такие таинственные работы. И за себя и за своих подданных, обязанных работать у американцев, он обещал хранить полное молчание. Ни один из негров, под страхом самых мучительных наказаний, не смел даже на день уйти из мастерских.

Вот почему работы были окружены такой тайной, что даже самым ловким сыщикам Америки и Европы не удалось проведать о них. Если эта тайна и была под конец обнаружена, то, во-первых, из-за того, что султан ослабил строгости по окончании работ, а во-вторых, из-за того, что предатели и болтуны всюду найдутся даже среди негров. Тут занзибарский консул Ричард Траст и пронюхал о том, что творилось у гор Килиманджаро. Но тогда, 13 сентября, нечего было надеяться помешать Барбикену: было уже слишком поздно.

Но почему же работы Барбикена и К° происходили в Вамасаи? Барбикен выбрал это место прежде всего потому, что, ввиду своего расположения в малоисследованной части Африки и своей отдалённости от мест, обычно посещаемых путешественниками, оно было удобно для выполнения этого замысла. Кроме того, горы Килиманджаро по своему расположению и по плотности породы удовлетворяли всем требованиям его предприятия. И, наконец, здесь имелись необходимые ископаемые, а условия добычи были особо благоприятны.

За несколько месяцев до своего отъезда из Нью-Йорка председатель Барбикен как раз узнал от упомянутого шведского путешественника, что у подножия горной цепи Килиманджаро железо и каменный уголь встречаются в изобилии на самой поверхности земли. Незачем было ни пробивать шахты, ни определять залегания угольных пластов в глубине земли. Угля и железа там было даже больше, чем требовалось по расчётам, только нагнись и поднимай. Поблизости от горы имелись богатейшие залежи селитры и железного колчедана, необходимого для производства мели-мелонита.

Председатель Барбикен и капитан Николь, как уже говорилось, привезли с собою только десяток опытных рабочих. Зато на них вполне можно было положиться. Эти рабочие должны были руководить десятью тысячами негров, предоставленных в их распоряжение султаном Бали-Бали. Им-то и выпало на долю изготовить чудовищную пушку и не менее чудовищный снаряд.

Через две недели после приезда Барбикена и его товарища в Вамасаи у южного подножья Килиманджаро были выстроены три обширных помещения — одно для отливки пушки, другое для отливки снаряда и третье для производства мели-мелонита.

Прежде всего как председатель Барбикен решил задачу отливки орудия столь громадных размеров? Это сейчас будет объяснено, и тогда станет ясно, что последняя надежда на спасение, которая держалась на сомнении в возможности соорудить такую пушку, исчезла для обитателей земного шара.

Действительно, отлить орудие, по объёму в миллион раз превосходящее двадцатисемисантиметровую французскую пушку, — дело, превышающее человеческие силы. Значительные трудности представляет собою даже сооружение сорокадвухсантиметровых пушек, при снарядах в семьсот восемьдесят килограммов, с затратой двухсот семидесяти четырёх килограммов пороха на заряд. Но Барбикен и Николь и не собирались сооружать такую пушку. Им не нужна была ни пушка, ни мортира, — они намеревались просто пробуравить в толще Килиманджаро галерею, своего рода шахту. Такая шахта, такой огромный туннель, разумеется, с успехом мог заменить металлическое орудие, гигантскую «Колумбиаду», соорудить которую было бы очень трудно и дорого, так как для предотвращения всякой возможности взрыва пришлось бы придать стенкам ствола невероятную толщину. Барбикен и К° с самого начала предполагали выполнить свой проект именно таким образом, а если в записной книжке Дж. Т. Мастона упоминалась пушка, то лишь потому, что за основу вычислений было принято двадцатисемисантиметровое орудие.

Место выбрали на высоте ста футов по южному склону хребта, у подножия которого лежала бескрайняя равнина. Здесь ничто не могло препятствовать полёту снаряда, когда он вырвется из «ствола», просверлённого в толще Килиманджаро.

Долбить туннель надо было соблюдая чрезвычайную точность, а работа требовала тяжкого труда. Но Барбикен сумел быстро изготовить свёрла, представлявшие собой довольно простой инструмент: они приводились в действие сжатым воздухом, для производства которого применялась сила мощных горных водопадов. В скважины, пробуравленные свёрлами, закладывался затем мели-мелонит. Только при помощи этого сильнейшего взрывчатого вещества и взлетали на воздух скалы, образованные из необычайно твёрдой породы — сиенита, в состав которого входят полевой шпат и роговая обманка. Впрочем, эта твёрдость была кстати: ведь скале предстояло выдержать огромное давление расширяющихся при взрыве газов. Но при высоте и ширине горной цепи Килиманджаро можно было не опасаться образования трещин или расщелин.

И вот тысячи работников, под началом десяти мастеров и под общим надзором самого Барбикена, взялись за дело так усердно и умело, что работа была закончена меньше чем в полгода.

Галерея имела двадцать семь метров в диаметре и уходила на шестьсот метров в глубину. Так как снаряд во избежание потери силы взрывных газов должен был пройти по совершенно гладкому стволу, то внутри галереи была сделана литая полированная облицовка.

По правде сказать, всё это было гораздо трудней соорудить, чем знаменитую «Колумбиаду», в городе Мун-Сити, из которой был выпущен на Луну алюминиевый снаряд. Но разве есть что-либо невозможное для современных инженеров?

Пока в толще Килиманджаро сверлили галерею, во второй мастерской люди тоже не сидели сложа руки: там одновременно изготовлялись и металлическая облицовка галереи и огромный снаряд, а сделать его значило отлить цилиндро-коническое тело весом в сто восемьдесят миллионов килограммов, то есть в сто восемьдесят тысяч тонн.

Разумеется, нечего было и пытаться отлить такой снаряд целиком. Его отливали отдельными частями по тысяче тонн каждая и одну за другой подвозили к отверстию галереи, где укладывали перед камерой, предварительно наполненной мели-мелонитом. Скреплённые между собой болтами, эти части образовали цельный снаряд, который мог легко скользнуть по каналу галереи.

Во вторую мастерскую необходимо было доставить около четырёхсот тысяч тонн руды, семьдесят тысяч тонн известкового флюса и четыреста тысяч тонн жирного каменного угля, который после переработки в коксовальных печах дал бы двести восемьдесят тысяч тонн кокса. Так как угольные пласты находились поблизости от Килиманджаро, всё дело сводилось почти к одной доставке.

Пожалуй, наибольшую трудность представляло сооружение доменных печей для выплавки руды. И тем не менее к концу месяца были готовы десять доменных печей высотою в тридцать метров и производительностью в сто восемьдесят тонн в день. За сто рабочих дней они должны были дать сто восемьдесят тысяч тонн.

В третьей мастерской, где изготовляли мели-мелонит, работа велась успешно и в такой тайне, что состав этого взрывчатого вещества и по сей день не удаётся определить окончательно.

Одним словом, всё шло гладко. С большим успехом эти работы нельзя было бы выполнить даже на заводах Крезо, Кайля, Индрета, Сейна, Биркенхеда, Вулвича и Кокерилла. На каждые триста тысяч франков, затрачиваемых на работы, приходился едва один несчастный случай.

Разумеется, султан был в восторге. Он с неутомимым вниманием следил за работой. Можно себе представить, как рвение верноподданных подгонялось присутствием его грозного величества.

По временам, когда Бали-Бали спрашивал, чего ради ведутся работы, Барбикен отвечал:

— Ради того, чтобы изменить лицо мира!

— И упрочить за султаном Бали-Бали неувядаемую славу меж государями Восточной Африки! — прибавлял капитан Николь.

Нечего и говорить, как это льстило гордости повелителя Вамасаи.

К 29 августа работы были полностью закончены. Шестисотметровая галерея на всём протяжении была облицована полированной сталью. В глубине канала заложили две тысячи тонн мели-мелонита, к которому протянули провод от взрывателя. Затем лежал снаряд длиною в сто пять метров. За вычетом места, занимаемого взрывчатым веществом и самим снарядом, последнему оставалось пройти до самого жерла ещё четыреста девяносто два метра, и этим обеспечивалось его полезное действие под влиянием напора расширившихся газов.

Далее возникал вопрос — вопрос из области чистой баллистики: не отклонится ли снаряд от траектории, назначенной для него в вычислениях Дж. Т. Мастона? Никоим образом! Вычисления были точны. Они указывали, насколько снаряд должен отклониться к востоку от меридиана Килиманджаро из-за вращения Земли вокруг своей оси, и определили форму гиперболической кривой, которую он опишет вследствие своей огромной начальной скорости.

Второй вопрос: будет ли снаряд видим во время полёта? Нет, не будет видим, потому что, вырвавшись из галереи, он погрузится в тень, отбрасываемую Землёй, и, кроме того, при небольшой высоте полёта его скорость будет слишком велика. Когда же он выйдет на освещённое пространство, то не будет заметен даже в самый мощный телескоп, так как его размеры слишком малы для этого. Не виден он будет и позже, когда, разорвав узы земного притяжения, станет вечно вращаться вокруг Солнца.

Барбикен и капитан Николь, безусловно, могли гордиться делом, которое они таким образом довели до самого конца.

Зачем не было здесь Дж. Т. Мастона? Он полюбовался бы прекрасным выполнением этой работы, выполнением, достойным тех точных расчётов, которые легли в её основу. Зачем он будет находиться так далеко-далеко, когда ужасный взрыв отзовётся эхом по всей Африке до крайних её пределов?

Вспоминая о Дж. Т. Мастоне, его друзья и не подозревали, что секретарь Пушечного клуба, бежав из балтиморской тюрьмы, не смел показаться в Баллистик-коттедже и вынужден был скрываться, спасая свою драгоценную жизнь. Они и не предполагали, до какой степени общественное мнение было возбуждено против инженеров Арктической промышленной компании, не знали, что, попадись они только, их зверски убили бы, четвертовали, сожгли на медленном огне. Поистине, счастье, что их выстрел будут приветствовать только клики одного африканского племени!

— Наконец-то! — сказал капитан Николь Барбикену, когда вечером 22 сентября они гордо взирали на завершённую работу.

— Да… Наконец-то!.. Уф! — И Барбикен с облегчением вздохнул.

— А если бы пришлось начинать сызнова?

— Ну что ж… Мы начали бы сызнова!

— Какая удача, — сказал капитан Николь, — что у нас есть этот чудесный мели-мелонит!

— Его одного достаточно, чтобы прославить ваше имя, Николь!

— Без сомнения, Барбикен, — скромно ответил капитан Николь. — Но знаете ли вы, сколько галерей пришлось бы пробуравить в склоне Килиманджаро ради той же цели, если бы у нас был только пироксилин, вроде того, который отправил наш снаряд на Луну?

— Не знаю, Николь.

— Сто восемьдесят галерей, Барбикен.

— Ну что ж! Мы пробуравили бы их, капитан!

— И понадобилось бы сто восемьдесят снарядов весом в сто восемьдесят тысяч тонн каждый!

— И мы тоже отлили бы их, Николь!

Вот и попробуйте убедить людей такого закала! Уж если эти артиллеристы облетели вокруг Луны, то они способны решительно на всё!

Был вечер 22 сентября — памятное число, от которого все ожидали не менее гибельных последствий, чем в своё время их ждали от 1 января тысячного года.

Через двенадцать часов после прохождения Солнца через килиманджарский меридиан, то есть в полночь, капитан Николь должен был собственноручно произвести вспышку у заряда своего ужасного орудия.

Надо заметить, что так как Килиманджаро отстоит на тридцать пять градусов к востоку от Парижского меридиана, а Балтимора на семьдесят девять градусов к западу от него, то между ними получается разница в сто четырнадцать градусов, а во времени — в четыреста пятьдесят шесть минут, то есть семь часов двадцать шесть минут. Следовательно, в тот миг, когда произойдёт выстрел, в столице штата Мэриленд будет пять часов двадцать четыре минуты пополудни.

Погода была великолепная. Солнце только что село. Небо над равнинами Вамасаи было совершенно чисто, и чтобы отправить снаряд в звёздное пространство, нельзя было желать ночи ни яснее, ни тише. Единственным облаком над Землёй будет искусственное облако от взрыва мели-мелонита.

Как знать? Может быть, Барбикен и капитан Николь сожалели, что не могли сами залезть в этот снаряд. За одну секунду они пролетели бы две тысячи восемьсот километров. Проникнув сначала в тайны лунного мира, они теперь изучили бы тайны солнечной системы, и притом при обстоятельствах чрезвычайно любопытных, свидетелем которых не был даже француз Гектор Сервадак, перенесённый на планету «Галлия»[52].

Султан Бали-Бали и самые важные лица его двора, то есть министр финансов и придворный палач, а также все чернокожие рабочие, принимавшие участие в грандиозных работах, собрались посмотреть, как будет производиться выстрел. Однако, чтобы не пострадать от страшного сотрясения воздуха, все они предусмотрительно расположились в трёх километрах от галереи, пробуравленной в склоне Килиманджаро.

Позади них толпились тысячи туземцев, явившихся из Кисонго и других селений, лежащих в южной части страны, чтобы по приказу султана Бали-Бали присутствовать при этом изумительном зрелище.

От электрической батареи к взрывателю в глубине галереи тянулась проволока для передачи тока, который вызовет искру и заставит вспыхнуть мели-мелонит.

Для начала султан, американские гости и именитые люди столицы сошлись за столом. Угощение было прекрасное, и всё за счёт Бали-Бали, который не скупился на расходы, потому что их взялась оплатить Арктическая промышленная компания.

Пиршество, начавшееся в половине восьмого, закончилось в одиннадцать тостом Бали-Бали, провозглашённым за инженеров Арктической промышленной компании и за успех предприятия.

Ещё час, и изменение географических и климатических условий Земли станет совершившимся фактом.

И вот Барбикен, его товарищ и десять старших рабочих подошли к будке, в которой была установлена электрическая батарея.

Поглядывая на свой хронометр, Барбикен отсчитывал минуты; они тянулись как никогда, — каждая минута казалась ему вечностью!

Без десяти минут двенадцать. Барбикен и капитан Николь приблизились к аппарату, соединённому проводом с галереей Килиманджаро.

Султан и его двор стояли тут же, толпа туземцев окружала их всех огромным кольцом.

Выстрел надо было произвести, по вычислениям Мастона, как раз в то мгновение, когда Солнце будет пересекать экватор, по которому ему отныне надлежало всегда описывать свой видимый путь вокруг Земли.

До полуночи остаётся пять минут!.. Четыре! Три! Две! Одна!

Барбикен следил за стрелкой своих часов, которые освещал фонарём один из старших рабочих. Капитан Николь держал палец над кнопкой аппарата, готовясь включить электрический ток.

Осталось только двадцать секунд! Десять! Пять! Одна!

Рука невозмутимого капитана ни разу не дрогнула. Он и его сотоварищ выказывали не больше волнения, чем в ту минуту, когда, сидя внутри снаряда, они ожидали выстрела «Колумбиады», который должен был переправить их в лунные области.

— Огонь! — крикнул Барбикен.

И указательный палец капитана Николя нажал кнопку.

Раздался страшный взрыв, раскаты которого отдались эхом у дальних пределов Вамасаи. С пронзительным свистом огромное тело прорезало воздух. Гонимый миллиардами миллиардов литров газа, возникшего от мгновенного взрыва двух тысяч тонн мели-мелонита, снаряд пролетел над Землёй, как некий метеор, несущий с собой все бедствия, какими только располагает природа. Впечатление было такое ужасное, будто пушки всех артиллерий земного шара загрохотали враз со всеми небесными громами!

Все столицы Старого и Нового Света, большие города и даже самые скромные селения с ужасом ожидали этого момента. Благодаря вездесущим газетам каждый человек на земле точно знал, какой час по местному времени, в зависимости от различий по долготе, соответствует полуночи у Килиманджаро, расположенного на тридцать седьмом градусе.

Так как Солнце проходит один градус в четыре минуты, то в главнейших городах в это время было:

В Балтиморе, спустя двенадцать часов после прохождения Солнца через килиманджарский меридиан, должно было быть пять часов двадцать четыре минуты вечера.

Не стоит и говорить, какой ужас охватил всех в это мгновение. Самый талантливый из современных писателей не сумел бы передать, это не удалось бы даже изощрённейшему стилисту декадентской школы.

Пусть жителям Балтиморы не грозила опасность, что их сметут взбаламученные воды поднявшихся морей! Пусть им только предстояло увидеть, как Чесапикский залив опустеет, а замыкающий его мыс Гаттераса горной вершиной поднимется над высохшим Атлантическим океаном! Но не будет ли самый город, подобно другим городам, которым не угрожает ни потопление, ни вознесение, не будет ли сам город разрушен этим толчком? А если обвалятся здания и разверзшиеся в земле пропасти поглотят целые кварталы? А значит жители тех частей земного шара, которые не будут залиты сместившимися водами, тоже имели полное основание испытывать страх?

Очевидно, имели!

Каждый в этот роковой час чувствовал, что его до мозга костей пробирает дрожь ужаса. Да, все трепетали, за исключением одного человека — инженера Альсида Пьердэ. Не успев огласить сделанное им только что открытие, он отправился в один из лучших ресторанов города, чтобы выпить там бокал шампанского за здоровье старого мира.

Пять часов двадцать четыре минуты — время, соответствующее полуночи у гор Килиманджаро… Двадцать четвёртая минута минула…

В Балтиморе — ничего!

В Лондоне, в Париже, в Риме, в Константинополе, в Берлине — ничего!.. Ни малейшего сотрясения!

Джон Мильн[54], следивший за тропометром[55], помещённым им в шахте угольных копей Такашима в Японии, не отметил никаких ненормальных колебаний земной коры в этой части света.

В Балтиморе — по-прежнему ровно ничего.

Впрочем, хотя и наступил вечер, но небо, затянутое облаками, не давало возможности проверить, изменилось ли видимое движение звёзд, что указывало бы на смещение земной оси.

Какую ночь провёл Дж. Т. Мастон в своём тайном убежище, известном только миссис Эвенджелине Скорбит! Нетерпеливый артиллерист сходил с ума! Он места себе не мог найти! Как ему не терпелось стать старше на несколько дней и увидеть наконец, что путь Солнца изменился. Это неопровержимо доказало бы успех предприятия! Ведь утром 23 сентября изменение не могло быть установлено, потому что в этот день светило поднимается неизменно на востоке во всех точках земного шара.

Наутро Солнце, по свойственной ему привычке, показалось на горизонте.

Все европейские представители собрались на террасе своей гостиницы. Они взяли с собой точнейшие инструменты, чтобы определить, движется ли Солнце в плоскости экватора.

И вот через несколько минут выяснилось, что сияющий диск начал склоняться в сторону Южного полушария.

Его видимый путь, следовательно, остался прежним.

Майор Донеллан и его товарищи приветствовали небесное светило дружными возгласами, как приветствуют появление любимого актёра. Небо в эту минуту было ясное, последние остатки ночного тумана исчезли, и никогда ещё ни один великий актёр не появлялся на такой прекрасной сцене, в таком великолепном наряде и перед такими восхищёнными зрителями.

— Солнце-то снова на месте, назначенном ему астрономическими законами! — крикнул Эрик Бальденак.

— А эти безумцы, — заметил Борис Карков, — собрались было отменить старушку астрономию!

— Да, они безумцы, к своему стыду и на свою собственную голову! — добавил Якоб Янсен, устами которого, казалось, говорила сама Голландия.

— И арктические области останутся навеки под скрывающими их льдами! — подхватил профессор Ян Харальд.

— Да здравствует Солнце! — воскликнул майор Донеллан. — Мир доволен Солнцем, таким, какое оно есть!

— Урра! Урра! — хором закричали представители старой Европы.

Но Дин Тудринк, до сих пор не промолвивший ни слова, выступил с довольно здравым соображением:

— А может быть, они и не стреляли?

— Не стреляли? — воскликнул майор. — Надеюсь, что стреляли, и даже не один, а два раза!

Как раз об этом толковали и Дж. Т. Мастон с миссис Эвенджелиной Скорбит. И такой же вопрос, объединившись под давлением обстоятельств, задавали себе и учёные и невежды.

Об этом же размышлял Альсид Пьердэ, решивший в конце концов:

— Стреляли они или не стреляли — это не важно. Суть в том, что Земля не перестала вертеться и кружиться на своей оси по-старому!

И никто не мог догадаться, что же случилось у гор Килиманджаро. Но к вечеру был получен ответ на вопрос, который мучил всё человечество.

В Соединённые Штаты пришла телеграмма от занзибарского консула Ричарда У. Траста. И вот что в ней было сказано:

Действительно, всё обстояло благополучно, потому что в мире не произошло никаких изменений, если не считать бедствий, учинённых в области Вамасаи, почти сметённой с лица земли этим искусственным ураганом, да гибели нескольких кораблей от сотрясения воздушных слоёв. Не то ли случилось, когда знаменитая «Колумбиада» швырнула свой снаряд к Луне? Сотрясение передалось почве всей Флориды и ощущалось на сто миль вокруг! И ещё как! Разумеется, на этот раз действие должно было быть в сто раз сильней.

Как бы то ни было, население Старого и Нового Света узнало из этой телеграммы две вещи: во-первых, что огромная пушка была сооружена в самом склоне Килиманджаро, во-вторых, что выстрел был произведён в назначенный час.

И тогда весь мир испустил вздох облегчения; затем последовал невероятный взрыв смеха.

Попытка Барбикена и К° провалилась самым плачевным образом! Формулы Дж. Т. Мастона годились лишь на растопку печей! Арктической промышленной компании оставалось только объявить о своём банкротстве!

Что же случилось? Может быть, секретарь Пушечного клуба ошибся при вычислениях?

«Скорее я поверила бы, что ошиблась, полюбив его», — говорила себе миссис Эвенджелина Скорбит.

И уж наверное не было в этот день на свете человека более смущённого и растерянного, чем Дж. Т. Мастон. Увидев, что условия, в которых испокон веков совершается движение Земли, остались прежними, он тешил себя надеждой, что, быть может, Барбикен и Николь по какой-нибудь случайности отложили исполнение замысла…

Но после телеграммы из Занзибара ему пришлось всё-таки признать, что предприятие не удалось…

Не удалось!.. А уравнения, а формулы, которые предвещали ему успех предприятия? Неужели орудие в шестьсот метров длины и с внутренним диаметром в двадцать семь метров, выбросившее силою взрыва двух тысяч тонн мели-мелонита снаряд весом в сто восемьдесят миллионов килограммов с начальной скоростью в две тысячи восемьсот километров в секунду, — неужели такое орудие не могло вызвать смещения полюсов? Нет! Этого быть не может!

И всё-таки…

Объятый страшным волнением, Дж. Т. Мастон заявил, что желает покинуть своё убежище. Напрасно миссис Эвенджелина Скорбит пыталась удержать его. Она больше не боялась за его жизнь, потому что опасность миновала. Но ей хотелось уберечь его от насмешек, которым подвергнут автора злополучных вычислений, от шуток, которые посыплются на него со всех сторон, от издевательств, которые обрушатся на его великое дело.

И, что ещё важнее, как его примут коллеги по Пушечному клубу? Не станут ли они обвинять своего секретаря в неудаче, так опозорившей их всех? Не на него ли — автора вычислений — падёт вся ответственность за провал предприятия?

Дж. Т. Мастон и слушать ничего не желал. Он остался глух к мольбам и слезам миссис Эвенджелины Скорбит. Он вышел из дома, где скрывался. Он появился на улицах Балтиморы. Его узнали. И те, чьей жизни и имуществу он угрожал и чьи страхи он ещё усиливал своим упрямым молчанием, теперь, в отместку, старались всячески осрамить его и поднять на смех.

Надо было послушать американских уличных мальчишек! Они оказались не хуже парижских:

— Эй, ты! Выпрямитель оси!

— Ну что, подправил наши часы?

— А ну-ка покопайся в моём будильнике!

Растерянный, испуганный, секретарь Пушечного клуба вынужден был укрыться в особняке в Нью-Парке, и миссис Эвенджелина Скорбит исчерпала все запасы своей нежности, стараясь его утешить. Но всё было напрасно. Дж. Т. Мастон, по примеру греческой Ниобеи, noluit consolari[56]; ведь действие его пушки оказалось для земного шара не страшнее треска ёлочной хлопушки!

Через две недели мир, избавленный от былых страхов, и думать перестал о проектах Арктической промышленной компании.

И за эти две недели — никаких известий о Барбикене, о капитане Николе! Может быть, они погибли от сотрясения при выстреле, опустошившем страну Вамасаи? Может быть, они поплатились жизнью за эту величайшую мистификацию нашего времени?

Ничуть не бывало!

Сбитые с ног взрывом, они кувырком полетели наземь вместе с султаном, его двором и несколькими тысячами туземцев, но поднялись с земли целые и невредимые.

— Ну что, вышло? — спросил Бали-Бали, потирая себе плечи.

— А вы сомневаетесь?

— Я? Ничуть! Но когда это выяснится?

— Через несколько дней! — ответил Барбикен.

Догадался ли он, что предприятие не удалось? Может быть! Но он ни за что не сознался бы в этом перед правителем Вамасаи.

Через двое суток оба американца распростились с Бали-Бали. Правда, им пришлось заплатить кругленькую сумму за опустошения, произведённые в его государстве. Так как все деньги попали в личную казну султана, а подданным не досталось ни доллара, то его величеству нечего было жаловаться на это прибыльное дело.

Затем оба друга в сопровождении десяти мастеров переправились в Занзибар, где оказался корабль, отплывавший в Суэц. Отсюда, под чужими именами, на французском пассажирском пакетботе «Морис» они были доставлены в Марсель, и почтовый поезд без всяких крушений и несчастий быстро привёз их в Париж; затем по западной железной дороге они добрались до Гавра и, наконец, на трансатлантическом пароходе «Бургонь» прибыли в Америку.

В двадцать два дня друзья добрались из Вамасаи в Нью-Йорк.

И 15 октября, в три часа пополудни, они стучались у дверей особняка в Нью-Парке.

Спустя мгновение они стояли перед миссис Эвенджелиной Скорбит и Дж. Т. Мастоном.

— Барбикен? Николь?

— Мастон?

— Мы.

В этом слове, произнесённом обоими товарищами одновременно с довольно странным выражением, слышалось очень много иронии и упрёка. Дж. Т. Мастон провёл по лбу железным крючком. Затем спросил, задыхаясь:

— Ваша галерея в Килиманджаро имела точно шестьсот метров длины при диаметре в двадцать семь метров?

— Да!

— А весил ли ваш снаряд сто восемьдесят миллионов килограммов?

— Да!

— И орудие было заряжено двумя тысячами тонн мели-мелонита?

— Да!

Эти три «да», как три тяжких удара, упали на череп Мастона.

— Тогда я полагаю… — начал было он.

— Что? — спросил председатель Барбикен.

— А вот что, — сказал Дж. Т. Мастон. — Если операция не удалась, значит порох не придал снаряду начальной скорости в две тысячи восемьсот километров.

— Вот как? — сказал капитан Николь.

— И вашим мели-мелонитом только игрушечные пистолеты заряжать!

При этом кровном оскорблении капитан Николь даже подпрыгнул.

— Мастон! — закричал он.

— Николь!

— Если вы хотите стреляться мели-мелонитом…

— Нет, пироксилином! Это вернее!..

Миссис Эвенджелине Скорбит пришлось вмешаться и утихомирить разгорячившихся артиллеристов.

— Ведь вы же друзья! Ведь вы же друзья!.. — повторяла она.

Тогда председатель Барбикен сказал уже гораздо спокойнее:

— К чему эти ссоры? Правильность вычислений нашего друга Мастона несомненна. Несомненно и высокое качество взрывчатого вещества, изобретённого нашим другом Николем! И мы в точности осуществили на деле все требования науки! И всё же опыт не удался! По какой причине? Возможно, мы никогда не узнаем этого…

— Ну что ж! — воскликнул секретарь Пушечного клуба. — Начнём сызнова!

— А деньги, потраченные зря? — сказал капитан Николь.

— А общественное мнение? — прибавила миссис Эвенджелина Скорбит. — Кто позволит вам второй раз ставить на карту судьбу всего мира!

— Что будет с нашими приполярными владениями! — прибавил капитан Николь.

— Как упадут акции Арктической промышленной компании! — воскликнул её председатель.

Полный крах!.. Он уже совершился, и акции предлагали пачками по цене обёрточной бумаги.

Таков был исход этой гигантской затеи. Таков был памятный провал, к которому свелось великое предприятие Барбикена и К°.

Никогда ещё никто не подвергался такому открытому и беспощадному осмеянию, как незадачливые инженеры; ни на кого не обрушивались с такой силой газетные фельетоны, карикатуры, песенки и пародии. Председатель Барбикен, заправилы новой компании, их коллеги из Пушечного клуба были буквально оплёваны. Им давали насмешливые клички, подчас настолько… галльские, что их неудобно воспроизвести даже на латинском языке, даже на языке воляпюк. В Европе так изощрялись на их счёт, так издевались над ними, что янки под конец обиделись. И припомнив, что Барбикен, Николь и Мастон всё-таки соотечественники и являются членами знаменитого Балтиморского клуба, американцы чуть было не заставили федеральное правительство объявить войну Старому Свету.

Наконец последний удар был нанесён французской песенкой, которую пустил в ход знаменитый Паулюс, — он был ещё жив тогда. Эта песенка обежала кафе всего мира.

Вот один из куплетов, пользовавшихся особым успехом:

Выяснится ли когда-нибудь, что было причиной неудачи этого предприятия? Свидетельствует ли самая неудача о невыполнимости такой попытки, о том, что человечество никогда не будет располагать средствами, при помощи которых можно изменить суточное движение Земли, и что арктические области нельзя сдвинуть на другие широты, где льды и торосы сами растают от солнечных лучей?

Всё разъяснилось спустя несколько дней после возвращения председателя и его друга в Соединённые Штаты.

Издатель Гебрар 17 октября напечатал в своей газете «Тан» короткую заметку, которая помогла всему миру разобраться в деле, важном для всеобщей безопасности.

Вот что в ней говорилось:

Так, значит, причиной позорной неудачи Барбикена и К° была рассеянность Дж. Т. Мастона, ошибка в три нуля, сделанная им в начале вычислений!

Но если члены Пушечного клуба теперь впали в ярость и стали осыпать его проклятиями, то общественное мнение повернулось в пользу бедняги. В конце концов в его ошибке было всё несчастье, вернее, всё счастье, потому что она избавила мир от ужаснейшей катастрофы.

И теперь со всех сторон посыпались приветствия, и в миллионах писем Дж. Т. Мастона поздравляли с ошибкой в три нуля.

Смущённый и подавленный, Дж. Т. Мастон не радовался бешеным рукоплесканиям, которыми награждал его весь мир. Ведь председатель Барбикен, капитан Николь, Том Хэнтер на деревянных ногах, полковник Блумсбери, непоседливый Билсби и их коллеги никогда не простят ему…

Правда, рядом была миссис Эвенджелина Скорбит. Эта превосходная женщина не питала к нему никакой вражды.

Первым делом Дж. Т. Мастон решил наново сделать все свои вычисления, не веря, что он мог оказаться до такой степени рассеянным.

Однако это было именно так. Инженер Альсид Пьердэ был прав. Вот почему, обнаружив ошибку в последнюю минуту, когда уже не было времени сообщить о ней всему человечеству, этот чудак и был совершенно спокоен вопреки всеобщему смятению. Вот почему в тот миг, когда у гор Килиманджаро раздался выстрел, он спокойно пил вино за здоровье старого мира.

Да! Три нуля были пропущены в числе, выражающем длину земной окружности!..

Внезапно Дж. Т. Мастону пришло на ум одно воспоминание. Это случилось в самом начале его работы, когда, замкнув дверь своего кабинета в Баллистик-коттедже, он старательно выписывал на чёрной доске число 40.000.000…

Вдруг раздаётся нетерпеливый телефонный звонок… Дж. Т. Мастон подходит к аппарату… Обменивается несколькими словами с миссис Эвенджелиной Скорбит… Удар грома… Молния повергает его наземь и опрокидывает доску… Он поднимается… Он снова берёт мел, чтобы восстановить число, полустёртое при падении доски. Едва он успевает вывести «40.000…», как звонок раздался вновь… и, опять принявшись за работу, он забывает приписать три последних нуля к числу, выражающему длину окружности земного шара!

Вот как! Значит, всему виной миссис Эвенджелина Скорбит! Если бы не её звонок, Мастон, вероятно, и не был бы задет электрическим разрядом! И тогда молния не сыграла бы с ним такой подлой шутки, из-за которой он теперь опозорен на всю жизнь, — он, чьи вычисления всегда были безупречны.

Каким ударом это было для бедной женщины, когда Дж. Т. Мастон сообщил ей, отчего произошла ошибка. Да, она виною несчастья! Из-за неё Мастону предстоят долгие годы бесчестия; ведь члены почтенного Пушечного клуба умирали не иначе как столетними стариками.

После этого разговора Дж. Т. Мастон убежал из особняка в Нью-Парке. Он вернулся в Баллистик-коттедж. Он шагал по своему рабочему кабинету, приговаривая:

— Теперь я не гожусь больше ни на что!

— Даже на то, чтоб жениться? — послышался голос, полный душераздирающей печали.

Это была миссис Эвенджелина Скорбит. Потрясённая, вся в слезах, она пришла к Дж. Т. Мастону.

— Дорогой Мастон!.. — начала было она.

Пусть обитатели Земли не тревожатся больше! Председатель Барбикен и капитан Николь не примутся больше за своё так плачевно окончившееся предприятие. Дж. Т. Мастон не будет больше делать никаких — даже вполне правильных — вычислений. Это был бы напрасный труд. В своей заметке Альсид Пьердэ говорил правду. По законам механики, чтобы сместить земную ось на 23°28′ хотя бы и с помощью мели-мелонита, нужен триллион пушек, подобных той, которая была выдолблена в толще Килиманджаро. Им не уместиться на нашей планете, даже если бы её поверхность вся состояла из суши.

Итак, обитатели земного шара могут спать спокойно. Человечеству не под силу изменить условия, в которых происходит движение Земли: людям не переделать порядок, установленный создателем в строении вселенной.

_1889 г.

В 1863 г. молодой французский писатель Жюль Верн (1828–1905) выпустил свой первый роман «Пять недель на воздушном шаре». Книга была тепло встречена читателями, и Жюль Верн, который с тех пор продолжал без перерыва до самой своей смерти выпускать всё новые и новые романы, сделался одним из самых популярных писателей Франции.

Длинную серию своих приключенческих романов Жюль Верн печатал под общим заглавием «Необычайные путешествия».[57] Читатели Жюль Верна путешествовали вместе с его героями по всем материкам и странам, побывали в самых отдалённых уголках земли, на загадочных и неразведанных в то время Северном и Южном полюсах, странствовали по воде и по суше, плавали под водой и летали по воздуху, переносились даже в космическое пространство — на Луну и в бесконечно далёкие звёздные миры.

То, что современникам Жюль Верна могло казаться лишь фантазией, в наши дни во многом уже осуществилось. Жюль Верн в своих фантастических романах старался учитывать реальные возможности техники. «Хотя я и сочиняю, и выдумываю, — говорил Жюль Верн, — однако всегда остаюсь на почве действительности. Настанет время, когда научные изобретения превзойдут силу воображения».

Авторы заграничных статей и книг, посвящённых Жюль Верну, обычно с умилением изображают знаменитого писателя как вдохновенного певца буржуазного «прогресса» и «чудес» капиталистической техники, как прекраснодушного мечтателя, который удобен прежде всего тем, что уводит читателей от политики, от размышлений над «неприятными», теневыми сторонами жизни.

Но в действительности, хотя Жюль Верн и не в состоянии был отчётливо разобраться в общественных противоречиях своего времени, он не только не скрывал от читателей «теневых» сторон жизни, но постоянно стремился, по мере сил и разумения, напоминать о них в своих романах.

Во второй половине XIX века капиталистическим государствам становится тесно в границах своих прежних владений. Начинается ожесточённая борьба за рынки сбыта, за сферы влияния, ещё более усиливается эксплуатация колониальных народов, подготовляются новые захватнические войны. Англия, которая ещё недавно лицемерно называла себя «другом» Франции, превращается в её врага и соперника. Окрепшая Германия точит зубы на богатые залежами угля районы Франции. Быстро набирается сил и уже показывает свои волчьи клыки молодой американский капитализм.

Взоры Жюль Верна всё чаще и чаще начинают обращаться к угнетённым колониальным народам, малейшие попытки которых хоть сколько-нибудь облегчить свою участь беспощадно подавляются огнём и железом.

Самый популярный герой Жюль Верна, создатель подводного корабля «Наутилус», загадочный капитан Немо — неожиданно оказывается индусским принцем Даккаром, который мстит англичанам за свою порабощённую родину («80 000 километров под водой» и «Таинственный остров»). Герои романа «Паровой дом», путешествуя по Индии, становятся свидетелями жестокого подавления восстания сипаев.[58]

При этом Жюль Верн не забывает напомнить, что национальные промышленники, действующие рука об руку с британскими колонизаторами, выступают как предатели своего народа. В романе «Джангада», события в котором происходят в середине XIX Бека, Жюль Верн описывает ужасы работорговли в южных штатах Америки.

Читая эти страницы, невольно переносишься мыслью в современную Америку, где рабства в законах страны юридически хотя и не существует, но фактически негры подвергаются самым грубым издевательствам и лишены основных условий человеческого существования.

Франко-прусская война 1870–1871 гг., окончившаяся отторжением от Франции Эльзаса и Лотарингии, показала Жюль Верну, что немецкие промышленники и финансисты не успокоятся на достигнутом, если не обуздать раз и навсегда их захватнического рвения. С гневной иронией он рисует в своём великолепном романе «Пятьсот миллионов бегумы» отталкивающий образ немецкого профессора Шульце, убеждённого человеконенавистника и проповедника звериной расистской теории. Профессор Шульце выступает не только как ближайший предшественник германских фашистов, но в его лице сосредоточены также проницательно угаданные Жюль Верном самые отвратительные и самые уродливые черты, свойственные и современному, особенно американскому, капитализму.

Разве не напоминает построенный господином Шульце страшный город, город ужасов и смерти — Штальштадт, капиталистические заводы-гиганты, где трудятся рабы капитала, превращённые в бессловесные придатки машин? Разве злодейская попытка Шульце уничтожить при помощи сверхмощной пушки свободный город Франсевиль не напоминает дьявольских замыслов американских империалистов нашего времени, призывающих обрушить на демократические страны чудовищные орудия истребления и развязать новую мировую войну?

В другом романе «Тайна Вильгельма Шторица» Жюль Верн изображает немецкого учёного, который употребляет научный секрет своего отца — способность превращаться в человека-невидимку — во зло людям.

И в том и в другом случаях носители зла и разрушения — и профессор Шульце, и Вильгельм Шториц — терпят бесславное поражение и навлекают на себя гибель.

Несмотря на то, что Жюль Верн не понимал значения революционной классовой борьбы и не знал законов общественного развития, которые предвещают неизбежное крушение капиталистического строя и победу коммунизма во всём мире, он никогда не переставал верить, что силы прогресса, рано или поздно, восторжествуют и носители зла будут уничтожены. Но Жюль Верн роковым образом заблуждался, считая возможным унять поджигателей новых войн и поработителей народов, не уничтожив самих основ буржуазного строя, которые казались писателю вечными и незыблемыми.

В конце жизни Жюль Верн убедился в том, что его надежды на дальнейший прогресс и на мирную жизнь народов неосуществимы в современных условиях. В поздних романах Жюль Верна можно найти множество гневных и горьких страниц, подтверждающих эту мысль.

Американские миллионеры, построившие чудо техники — плавающий остров, на котором был расположен великолепный город-курорт, мечтали праздно и беспечно проводить свои дни на этом чудесном острове. Но там, где жизнь основана на золоте, на материальном расчёте, не могут быть подавлены своекорыстные, эгоистические интересы, не могут быть уничтожены вражда и соперничество. Обитатели острова ссорятся, разделяются на две партии, затевают войну, разрушают остров и сами же тонут в волнах, цепляясь за обломки своего «счастья» («Остров винт»).

Когда талантливый инженер Ксидраль — изобретатель удивительной машины, с помощью которой он притянул к Земле огромный метеор, состоящий из чистого золота, становится самым богатым человеком на земле, в Европе и Америке, начинается страшная паника: золото катастрофически падает в цене, лопаются банки, обесцениваются акции. Сам того не ведая, Ксидраль потрясает устои буржуазного мира. На золотом фундаменте держатся все общественные отношения, золото обеспечивает миллионерам их могущество, а машина Ксидраля, превратившая золото в обыкновенный металл, выбивает почву из-под ног богачей, мигом разрывает все вековечные связи, ломает коммерческие расчёты, нарушает финансовое и политическое «равновесие», путает все карты.

С убийственной иронией Жюль Верн рисует заседание совета держав, который должен найти выход из создавшегося положения. И совет держав находит выход: отправить к берегам Гренландии военную экспедицию, чтобы уничтожить изобретателя и его изобретение («Золотой метеор»).

Сатирическая фантазия двух последних романов говорит о том, что Жюль Верн вовсе не был далёк от политики и отнюдь не являлся таким уж наивным и благодушным сочинителем, как его представляют иностранные критики.

На основании этих романов советским читателям легко сделать свои собственные выводы, до которых не в состоянии был дойти великий фантаст Жюль Верн: до тех пор пока на земле будет существовать капиталистическая эксплуатация, до тех пор пока достоинства человека будут измеряться наличием у него того или иного количества золота — долларов или фунтов стерлингов, — неизбежно будут порождаться причины, приводящие к кровопролитным войнам, неизбежно будут обращаться во зло достижения научной мысли и завоевания техники. Всё то, что мы сказали о творчестве Жюль Верна, поможет нам уяснить также и смысл романа «Вверх дном».

В 1861–1865 гг. в Северной Америке происходила кровопролитная война между южными рабовладельческими штатами и северными, требовавшими уничтожения рабства.

Жюль Верн пристально следил за ходом войны и полностью сочувствовал северным штатам.

В год окончания войны он написал свой знаменитый роман «От Земли до Луны», а позднее — в 1873 г. — его продолжение — «Вокруг Луны» (обычно оба романа издаются как две части одного произведения под названием «Из пушки на Луну»).

Замысел Жюль Верна основан на хорошо продуманных научных предпосылках. Автор приводит сложные математические расчёты, чтобы доказать теоретическую возможность полёта на Луну, если снаряду будет сообщена начальная скорость 11 километров в секунду. В настоящее время теория межпланетных сообщений во многом опередила Жюль Верна и доказала несостоятельность предложенного им способа полёта на Луну. Но за Жюль Верном, тем не менее, остаётся бесспорная заслуга популяризации идеи космических полётов в свете научных данных его времени.

Роман «Из пушки на Луну» ценен для нас не только своей научно-познавательной стороной. В нём содержится также и социально-политическая тема, которая до сих пор не утратила своего интереса.

Действие романа происходит через несколько лет после окончания гражданской войны в Америке. Инициатором полёта на Луну выступает богатый лесопромышленник Импи Барбикен, он же — председатель артиллерийского клуба в Балтиморе. «В пылу увлечения войной единственной заботой этого учёного клуба, — сообщает Жюль Верн, — стало истребление рода человеческого».

Когда война закончилась, наконец, победой северян, «для членов Пушечного клуба настал „мёртвый сезон“ — полная безработица». Купцы по роду занятий и артиллеристы по вдохновению, они изрядно нажились во время войны и не желают примириться с безотрадной для них необходимостью вернуться к будничным делам.

В сатирическом тоне Жюль Верн сообщает о мечтаниях азартных артиллеристов возобновить военные действия. Математик Мастон убеждает своих товарищей по клубу не падать духом, ибо ещё не всё потеряно. «Вы забываете, — говорит он, — всегда возможны международные затруднения, которые позволят нам объявить войну какой-нибудь заатлантической державе! Неужто французы не потопят ни одного нашего корабля? Неужто англичане не нарушат когда-нибудь международного права, ну, например, не повесят трёх-четырёх наших земляков?»

Но сидеть сложа руки и ждать, пока какой-нибудь державе вздумается нарушить международное право и повесить трёх-четырёх американцев, отнюдь не улыбается бравым артиллеристам. Совместными усилиями они приходят к мудрому решению: зачем ждать повода для войны, когда его можно создать по собственной инициативе?

«— Истинная правда! — подхватил с новою силою Мастон. — В воздухе носятся тысячи поводов к войне, которыми не хотят воспользоваться!.. И ведь незачем далёко искать повода к войне: разве Северная Америка раньше не принадлежала англичанам?

— Без сомнения, принадлежала! — воскликнул Том Гентер, яростно размешивая угли в камине концом своего костыля.

— Ну, — прибавил Мастон, — так почему же Англии, в свою очередь, не принадлежать американцам?»

Жюль Верн ядовито высмеивает зарождавшиеся уже в его время агрессивные настроения американских капиталистов. Сатира Жюль Верна, направленная против американских реакционеров, звучит в наши дни с ещё большей силой, чем в те далёкие годы, когда была написана эта книга.

Четверть века спустя после появления первой части «Из пушки на Луну» Жюль Верн опубликовал роман «Вверх дном» (1889), в котором читатель снова встречается с знакомыми героями — членами артиллерийского клуба в Балтиморе.

Жюль Верн, как мы видели, ещё в 1865 г. сумел обнаружить и осмеять воинственные наклонности американского капитализма. К концу века пресловутая «страна свободы» дала ему, разумеется, ещё больше материалов для обличения.

К тому времени Америка успела превратиться в самую мощную индустриальную державу, занявшую в 1889 г. первое место в мире по своей промышленной индукции. Развитие капитализма в Америке сопровождалось неслыханными спекуляциями, расхищением государственной казны, грандиозными мошенничествами, в которых оказывались замешанными даже члены правительства. В сейфах американских банков хранилось такое количество золота, что американские миллиардеры надеялись с его помощью держать в повиновении не только свой народ, но и закабалить весь мир. В. И. Ленин писал, что в Америке очень быстро «Буржуазная цивилизация принесла все свои роскошные плоды… Америка стала… одной из первых стран по глубине пропасти между горсткой обнаглевших, захлёбывающихся в грязи и в роскоши миллиардеров, с одной стороны, и миллионами трудящихся, вечно живущих на границе нищеты, с другой».[59]

Сообщая одному из своих друзей о замысле нового романа, Жюль Верн подчёркивает его антиамериканскую направленность: «Я быстро и горячо напишу роман о том, как американцы напугали весь мир, — вернее, о том, как они только напугали, о том, как у них ничего не вышло, ибо они коснулись тех покровов, которые не допустят до себя людей, явившихся с долларами в карманах. Только чистые намерения явятся той магической палочкой, которая способна снять покровы со всех тайн природы, на то и существующих, чтобы потом, когда-нибудь служить добрым, прогрессивным целям человека…».

Первоначально роман «Вверх дном» был озаглавлен Жюль Верном более выразительно: «О том, как американцы напугали весь мир». Но издатель, не желавший портить отношений со своими американскими друзьями, отверг это заглавие.

Сразу же после появления в оригинале роман «Вверх дном» был переведён на иностранные языки и раньше всего — на русский. Только американские издатели и журналисты не торопились сообщать публике о новой книге Жюль Верна и тем более не спешили с её изданием. Лишь спустя десять лет роман «Вверх дном» был издан в Америке незначительным тиражом.[60]

После благополучного завершения знаменитого полёта на Луну Барбикен свыше двадцати лет спокойно наслаждался своей славой, после чего приступил к осуществлению нового отчаянного проекта, идея которого была подсказана математиком Мастоном. Однажды, в пылу артиллерийского азарта, Мастон заявил, что если ему удастся найти точку опоры, то американцы, сумеют выпрямить земную ось (см. «Из пушки на Луну»).

Как известно читателям, математик Мастон, производя расчёты, необходимые для претворения в жизнь этого замысла, по рассеянности, принял длину окружности земного шара в 40 000 метров вместо 40 000 километров. В итоге, при окончательном подсчёте, ошибка выросла до 12 нулей. Чтобы земная ось действительно могла переместиться на 23°28′, необходимо было усилить отдачу от выстрела в триллион раз. Практически достигнуть такой силы невозможно, о чём сам автор шутливо сообщает в заключительной главе романа.

Следовательно, члены Пушечного клуба, обставив своё предприятие шумной рекламой и не разобравшись в сути дела, проявили чисто американское бахвальство и самонадеянность. Нелепая затея героев «Вверх дном» понадобилась Жюль Верну для того, чтобы извлечь всевозможные логические последствия из заведомо абсурдной предпосылки. Таким образом, научное значение нового опыта Барбикена самим же автором сводится на-нет. Фантастический замысел предприимчивых героев служит Жюль Верну лишь удобным поводом для придания своему антиамериканскому роману большей сатирической остроты.

Впервые знакомя читателей с Барбикеном («От земли до Луны»), автор подчёркивает личное бескорыстие героя, который, не задумываясь, рискует ради научного опыта своей жизнью и не помышляет о собственной материальной выгоде. В романе «Вверх дном» тот же самый Барбикен предстаёт как один из организаторов подозрительной компании по эксплуатации природных богатств Северного полюса. Предприятие сулит неисчислимые барыши, и «Арктическая промышленная компания» ни перед чем не останавливается, чтобы добиться своей цели. Барбикен и его друзья, ставшие прожжёнными дельцами и коммерсантами, устраивают финансовый ажиотаж и рекламную шумиху вокруг затеянной ими грандиозной авантюры.

На этот раз Жюль Верн подчёркивает уже не бескорыстие героев, а обуревающую их жажду обогащения, их стяжательские, хищнические инстинкты. И в этом нет ничего удивительного. Члены Пушечного клуба, как истые янки, не могли остаться в стороне и не быть затронутыми теми колоссальными сдвигами, которые произошли в американской жизни за каких-нибудь четверть века после окончания гражданской войны. Рисуя психологию этих самоуверенных наглых американцев, Жюль Верн нисколько не преувеличивает и не грешит против истины.

«В Соединённых Штатах, — пишет Жюль Верн, — ни одно предприятие, даже самое дерзкое, почти невыполнимое, не останется без сторонников, готовых взять на себя практическую сторону дела и вложить в него свои средства». Поэтому, новоявленная компания, нимало не смущаясь тем, что на его затею посмотрят как на «… очередное дутое предприятие, которые так часты в американском коммерческом мире», — начинает свою деятельность с покупки на торгах… Северного полюса! Американское правительство полностью поддерживает это начинание: «Ведь если бы новой компании удалось приобрести полярные земли, то они стали бы полной собственностью Соединённых Штатов, проявляющих в последнее время бешеное стремление к непрестанным захватам».

Но для того, чтобы богатства Северного полюса сделать доступными для разработки, нужно растопить полярные льды. Чтобы растопить полярные льды, надо изменить расположение климатических поясов. Чтобы изменить расположение климатических поясов и подвергнуть полярные льды воздействию солнечных лучей, необходимо «выпрямить» земную ось. И неутомимый Барбикен снова сооружает чудовищную пушку, но на этот раз уже не для того, чтобы произвести сравнительно безобидный выстрел в Луну…

Барбикен и его товарищи ради своих собственных эгоистических расчётов на этот раз организуют злодейский заговор против всего человечества. Не сомневаясь в безусловном успехе своего предприятия, они не подозревают, что Мастон допустил ошибку в вычислениях. Они тщательно предусматривают, чтобы при перемещении земной оси оказались незатронутыми их личные интересы и интересы вдовы Скорбит, вложившей свои капиталы в покупку Северного полюса. Катастрофа не коснётся Балтиморы и балтиморского Пушечного клуба!

Что же касается того, что после «выпрямления» земной оси моря и океаны выльются из берегов и затопят целые материки, исчезнут с лица земли целые государства и в пучинах вод погибнут целые народы, — то Барбикену и компании до этого нет никакого дела!

Зато они смогут из недр Северного полюса добывать каменный уголь! Зато будет процветать и благоденствовать «Арктическая промышленная компания»!

Во всей этой истории Жюль Верн допускает преувеличения лишь постольку, поскольку заведомо нелепа первоначальная предпосылка замысла Барбикена. Но Жюль Верн нисколько не отклоняется от истины в изображении методов капиталистической наживы, бессовестных спекуляций мнимыми ценностями и связанного с этим финансового ажиотажа, в изображении звериной алчности капиталистических хищников, ставящих на карту ради своих эгоистических расчётов судьбы и благополучие всего человечества.

В ту пору, когда Жюль Верн написал роман «Вверх дном», молодой американский империализм ещё только выступил, бряцая оружием, на международную арену, грубо расталкивая и притесняя своих заокеанских соседей.

В наше время после окончания второй мировой войны ещё более разбогатевшая Америка заняла господствующее положение в капиталистическом мире.

Современные американские империалисты, насмерть перепуганные успехами и мощью страны социализма, возглавляют поход международной реакции против Советского Союза и стран новой демократии. Их авантюристические замыслы завоевать господство над всем миром, их истерические угрозы и призывы уничтожить мировой коммунизм и повернуть вспять колесо истории разительно напоминают неудачную попытку героев Жюль Верна «выпрямить» земную ось. Как известно, Барбикен не сумел «выпрямить» земную ось, но зато наделал много шума!

В наши дни мы являемся свидетелями новой грандиозной афёры, предпринятой стоящей у власти кучкой атомно-долларовых дипломатов. Щедро расточая обнищавшим европейским народам лживые обещания и посулы, американские империалисты собираются втравить европейские государства в преступный заговор против Советского Союза и всего человечества. Так называемый «план Маршалла» — эта чисто американская спекуляция фиктивными ценностями в мировом масштабе, — как он удивительно походит на «Арктическую промышленную компанию» во главе с Барбикеном, который сулил всяческие блага своим акционерам, после того… как будет растоплен лёд на Северном полюсе!

Несмотря на умеренность своих политических взглядов, Жюль Верн, честно наблюдая действительность, сумел достаточно тонко подметить и едко осмеять в ряде своих романов уродливые стороны капиталистического «прогресса». Но этому вдохновенному мечтателю никогда бы не пришло в голову, что его антиамериканский роман «Вверх дном» во многом окажется пророческим и почти через шестьдесят лет после его написания, в середине XX века, будет звучать как злободневный политический памфлет.

Архимед — древнегреческий математик и механик.

Ньютон, Исаак (1643–1727) — английский математик, астроном и физик.

Евклид или Эвклид — один из величайших математиков древней Греции.

Лаплас, Пьер Симон (1749–1827) — французский математик, физик и астроном.

Desiderium (лат.) — то, чего желают, хотят.

Берлинская международная конференция 1884 г. по африканским колониальным вопросам.

Речь идёт о романах Жюля Верна «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны».

Лессепс — французский инженер, строитель Суэцкого канала.

Живой силой до конца XIX столетия называли кинетическую энергию.

De commodo et incommodo (лат.) — имеющим и не имеющим возражений.

Медленное перемещение земной оси, описывающей в течение 26 тысяч лет конус, вследствие чего «полярными звёздами» последовательно являются различные звёзды северного неба.

Адемар (1797–1862) — французский математик, автор теории периодичности ледниковых эпох и последовательного их перемещения с одного полушария Земли на другое.

Предварение равноденствий — название одного из движений Земли, состоящего в том, что земная ось медленно в течение 26 000 лет описывает конус, вследствие чего «полярными звёздами» последовательно являются различные звёзды северного неба.

То есть почти вдвое больше площади Франции, которая занимает 54.000.000 гектаров (прим. авт.)

В 1867 году правительство царской России продало Соединённым Штатам полуостров Аляску за ничтожную сумму в 7 миллионов долларов.

В 1867 г. правительство царской Россия продало Соединённым Штатам Америки полуостров Аляску (вместе с Алеутскими островами), за ничтожную сумму в семь миллионов долларов.

Сведения, приведённые здесь, не совсем точны: Чириков Алексей Ильич (1703–1748) — учёный и мореплаватель, виднейший участник 1-й Камчатской экспедиции (1725–1730); во главе этого крупного русского географического предприятия был поставлен офицер русского флота, выходец из Дании, Беринг Витус (1681–1741); особенно успешной была 2-я Камчатская экспедиция (1733–1743).

Христиания — (норв. Christiania), cтолица и самый крупный город Норвегии. Сейчас Осло.

По-английски to drink — значит; пить, напиваться.

Синдикат — объединение капиталистических предприятий для получения сверхприбылей. Синдикат устанавливает низкие цены на сырьё и высокие цены на готовую продукцию.

Бог создал для нас Шотландию (искаж. лат.)

См. роман Жюля Верна «Школа Робинзонов».

Urbi et orbi (лат.) — всему свету.

См. романы Жюля Верна «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны».

Пятая авеню — улица, где живут самые известные богачи Нью-Йорка.

Написано до того как начали широко пользоваться для промышленных целей энергией падающей воды.

Это было верно для 1889 г., когда появился роман.

Punch — персонаж английского театра кукол, аналогичный Петрушке.

Жюль Верн придаёт здесь математическим знакам сатирический смысл.

Знак = в математике, обозначающий равенство, применён к равенству граждан в Америке, существующему лишь формально: на словах, на бумаге, а не на деле.

Знак радикала делается изображением американского империализма. Под горизонтальную черту радикала в математике подводятся величины, из которых извлекается корень. Эта черта сравнивается с длинной рукой, жадной до захватов.

Буква  — интеграл, знак, употребляемый только в высшей математике. Жюль Верн называет её «знаменитой», намекая на ту же букву, которая служит обозначением доллара. Знак $ действительно стал общеизвестным символом сделок, спекуляций и торгашества.

Жюль Верн сближает здесь математические знаки, то есть нечто очень отвлечённое, теоретическое с теми вполне реальными сторонами американской действительности, для обличения которых и написан этот роман.

Микрон — тысячная доля миллиметра.

Коши, Огюстин Луи (1789–1857) — французский математик XIX века.

Числа исправлены.

Ultima Thule (лат.) — Дальняя Туле; древнее название одного из островов Северной Европы, по-видимому Ирландии; в представлении древних римлян — северный предел земли.

Перечисляя путешественников, пытавшихся добраться до Северного полюса, Барбикен не назвал имени капитана Гаттераса, водрузившего свой флаг на 90°; в этом нет ничего удивительного, так как вышеупомянутый капитан является, вероятно, вымышленным героем: см. «Путешествия и приключения капитана Гаттераса» (прим. авт.)

С начала XX в. в связи с календарными особенностями днями равноденствия являются 22 марта и 22 сентября.

Если бы ось вращения нашей планеты была перпендикулярна к плоскости её обращения вокруг Солнца (то есть плоскости эклиптики), то неизбежно должно было бы измениться на Земле нынешнее распределение климатических поясов. В настоящее время мы различаем на земном шаре следующие климатические пояса:

1) тропический — в точках которого солнце на небе может достигать зенита;

2) два полярных пояса, охватывающие пункты, где солнце хотя бы раз в год вовсе не поднимается над горизонтом;

3) два умеренных пояса, расположенные между границами тропических и полярных поясов.

При перпендикулярном к эклиптике положении земной оси умеренный пояс будет простираться на всю поверхность земного шара, тогда как тропический сузится по линии экватора, а каждый полярный — до точки соответствующего полюса. На новых полюсах солнце, вследствие «атмосферной рефракции» (преломления лучей воздушной оболочкой), никогда не будет заходить, а будет непрерывно кружиться весьма низко над линией горизонта (на высоте четверти градуса). Непрерывный день на полюсах должен создать гораздо менее суровые условия температуры, чем нынешние, и будет препятствовать образованию значительных скоплений льда и снега, подобных существующим теперь; количество влаги в атмосфере вследствие этого увеличивается, облачность возрастает, и соответственно этому уменьшится потеря тепла через излучение. Всё это будет способствовать значительному повышению температуры близ полюсов.

В нынешнем умеренном поясе при указанном положении оси установится непрерывная весна, также весьма влажная, довольно прохладная: её температура отвечала бы температуре дня весеннего равноденствия (23 марта) в умеренном поясе.

Меньше всего изменился бы климат нынешнего тропического пояса: здесь непрерывно, круглый год, будут господствовать в среднем современные климатические условия.

Леверье, Урбен Жан Жозеф (1811–1877) — французский астроном, открывший математическим способом планету Нептун.

Прозвище, созвучное латинскому названию серной кислоты — acidum sulfuricum.

Существующего положения (лат.)

Manu militari (лат.) — вооружённой силой.

Констебль — старший полицейский.

Уравнением живых сил до конца XIX столетия называли закон сохранения механической энергии.

Скорость, достаточная, чтобы в одну секунду долететь от Парижа до Петербурга (прим. авт.)

Так (лат.)

In petto (итал.) — в мыслях.

In extremis (лат.) — в последнюю (перед смертью) минуту.

Hic et nunc (лат.) — тут же на месте.

Увеличивая силу звука, усиливая (итал.)

На тысячу метров выше Монблана (прим. авт.)

Sine qua non (лат.) — непременное.

Sine canon (фр.) — без пушки.

См. роман Жюля Верна «Гектор Сервадак».

Суд Линча — зверская расправа без суда — применялся и применяется в Америке, главным образом, по отношению к неграм, подозреваемым в каких-либо преступлениях против белых.

Джон Мильн — английский исследователь землетрясений, живший в Японии.

Род маятника, колебания которого отмечают микросейсмические движения земной коры; по примеру Японии многие другие страны установили такие же аппараты в каменноугольных шахтах (прим. авт.)

Noluit consolari (лат.) — не желал утешиться.

Слово «путешествия» надо понимать в более широком смысле, так как Жюль Верн включает в свою серию и такие романы, где путешествия, собственно, могут и не совершаться, но зато всегда происходят самые невероятные события, как, например, в романе «Вверх дном». Поэтому серию романов Жюль Верна иногда называют «Необычайными приключениями».

Сипаи — солдаты-индийцы, находящиеся на службе у англичан.

В. И. Ленин. Сочинения, изд. 3-е, т. XXIII, стр. 176.

Повидимому, американцы до сих пор ещё не могут простить французскому писателю нанесённой им обиды. В 1943 г. в Нью-Йорке вышла книга о Жюль Верне, написанная неким Вальтцем. Он даже и не упоминает о существовании романа «Вверх дном».