Над лесом в чистом небе летел одинокий голубь. Он летел высоко, по ровной линии, склонявшееся к закату солнце золотило его правое крыло, и казалось, что крылья у голубя разные: дымчато–сизое и золотисто–огненное.

Юра Коломиец, по партизанской кличке Художник, проводил птицу восхищенными глазами. Когда она скрылась за верхушками далеких деревьев, он толкнул локтем лежавшего рядом Селиверстова.

— Записать?

Селиверстова, видимо, сморила жара, и он начал дремать. Почувствовав, что его толкают, боец мгновенно очнулся, испуганно завертел головой.

— Где? Что?

— Воздух. Голубь пролетел, — серьезным тоном сообщил ему Коломиец. — В двадцать тридцать шесть…

Селиверстов понял, что его разыграли. Он вытер ладонью вспотевшее лицо, недовольно взглянул на товарища. Однако рассердиться на Юру Коломийца было делом трудным. Уже сам вид молодого бойца вызывал улыбку. Ради маскировки Юра натыкал в ветхое сукно своей кепки веток черники, в дуло автомата сунул две ромашки и нежно–синий лесной колокольчик. Чудак–человек, вечно цветочками любуется или палочкой на песке чертит–рисует, грубого слова от него не услышишь, глаза мечтательные, чуть что ― краснеет. Одно слово ― Художник.

— Записывай, если не лень, — позевывая, сказал Селиверстов и начал отчаянно скрести левый бок. — Кукушку, что утром куковала, муравьев, ежика… Валяй все подряд, на манер юных натуралистов.

Назначенные с утра в секрет два бойца партизанского отряда действительно были похожи на натуралистов, скрытно наблюдавших за жизнью обитателей леса. Они лежали на небольшом пригорке, у толстого ствола сосны. Место для секрета было выбрано удачно: тут росла голубика в вперемежку с черникой, и невысокие кусты, облепленные темными с сизоватым налетом ягодами, служили хорошим, незаметным для глаза укрытием. Сосновый лес вокруг был редким, сквозным, стоило слегка приподнять голову ― и была видна лесная дорога, устланная изъезженными узловатыми корневищами.

Партизаны несли службу бдительно, однако за весь день так и не смогли обнаружить что‑либо такое, что следовало бы занести в дневник наблюдений. Время тянулось медленно, лесная душистая теплынь действовала одуряюще, расслабляла мышцы, и если бы не большие желтые муравьи, бойцам было бы трудно бороться с дремотой. Муравьи досаждали все время, они деловито, словно по деревянным колодам, сновали взад–вперед по лежащим на земле партизанам, ухитрялись заползать под одежду, забирались в самые укромные места. Вот тогда‑то начиналась пытка. Хоть смейся, хоть плачь.

Селиверстов и Коломиец изнывали от скуки. Единственным развлечением за весь день было для них появление у сосны ежа, тащившего мертвую змею. Произошло это часа полтора назад. Увидя перед собой лица людей ― два странных, круглых, белых существа неведомой ему породы, зверек сердито, устрашающе зафыркал, затем замер на мгновение, оценивая обстановку, и, видимо, решив, что связываться с незнакомцами не следует, юркнул в кусты, не выпуская из зубов своей добычи.

Юра Коломиец шутки ради запечатлел это событие. Он нарисовал на первой странице блокнота ежика, изобразив змею в его зубах в виде свастики, а под рисунком вывел красивым четким почерком: «18. 35. Земля. В двух метрах от поста был замечен этот колючий зверь. Обнаружив нас, он бросился наутек и скрылся в неизвестном направлении».

— А ведь знал Ковалишин, где выбрать место для нас, — продолжая скрестись, сказал Селиверстов. — Эти черти спать не дадут. Нет! Вот, холера, куда лезет… Ну, что ты ему скажешь, подлецу!

— Ночью нам тоже спать не придется, — заметил Юра. Он вынул блокнот и начал рисовать на лбу ежика пятиконечную звезду.

— Новости… — удивился Селиверстов. —Это почему же?

— Военная тайна.

Селиверстов зевнул, сорвал несколько ягод голубики, бросил их в рот.

— Ты, Художник, вечно выдумываешь.

— Не выдумываю, а соображаю. Давай спорить. Ставлю часы против твоего компаса и ножичка. Идет?

— Проиграешь…

— Часы будут твои. Только и всего.

— Не спать можно по всякой причине, — лениво сказал Селиверстов. — Вот муравьи кожу погрызли — всю ночь чесаться буду. Ты тоже не заснешь.

— Весь отряд спать не будет… — упорствовал Юра. — Ну, спорим?

— Откуда тебе известно?

— Мое дело.

— Ну, а что должно случиться‑то? — насмешливо допытывался Селиверстов. — Поход? Отход? Нападение?

Коломиец уже рисовал в блокноте голубя с распростертыми крыльями. Он выдержал паузу, достаточную, чтобы разогреть любопытство товарища, и сказал вроде совсем равнодушно:

— Самолеты с Большой земли прилетят, подарки сбросят.

— Ночью? Этой ночью?

— Так точно!

Селиверстов сложил губы трубочкой, протяжно свистнул.

— Вот дает! Тебе что, сам Бородач сказал?

— Не обязательно. Голову на плечах надо иметь.

— Штукарь ты, Художник. —Селиверстов задвигал всем телом, стараясь улечься поудобнее. — Ладно… Может, я всхрапну все же на один глаз. Секундок так на девятьсот. Ты, гляди, не засни. Если что‑нибудь — разбудишь.

— Давай жми полным ходом, — согласился Коломиец. Нарисовав голубя, Юра написал внизу: «20. 28. Воздух.

Пролетел голубь». Получилось очень уж коротко и неинтересно. Чтобы придать записи шутливую серьезность, боец решил дополнить ее указанием высоты, направления и скорости полета голубя, описанием окраски оперения, однако сделать этого он не успел ― со стороны дороги послышались голоса.

Селиверстов будто бы и не дремал, мгновенно поднял голову.

Оба бойца замерли, прислушались.

Шли пятеро: высокий старик с пышными седыми усами, три женщины в праздничных цветастых платках и девушка–подросток, одетая особенно ярко ― красное платье и синяя бархатная корсетка, расшитая на груди блестками, то и дело вспыхивающими на солнце. За спинами у всех висели на широких лямках плетеные из лыка корзины.

Когда люди прошли мимо и их голоса стихли, Селиверстов сказал:

— Старика знаю. Пан Кухальский из Любязской Воли. Бабы, видать, оттуда же. Пиши… Сколько на твоих трофейных? Вот и пиши: «Двадцать сорок три. По дороге из Кружно прошли жители села Любязская Воля — старый Кухальский и четыре женщины. Судя по виду и разговорам, они были на базаре в Кружно. Шли не таясь, громко разговаривали». Согласен? Тогда пиши.

Селиверстов вытянул шею, заглянул в блокнот. Рисунки ему понравились, но он произнес ворчливо:

— Напрасно ты все это намалевал. Ковалишин еще ругаться начнет. Знаешь, какой наш взводный.

— Эка беда! —пренебрежительно фыркнул Коломиец. — Перепишу в крайнем случае. Время есть…

Селиверстов хотел что‑то сказать, но Юра предостерегающе поднял руку ― и оба бойца снова замерли прислушиваясь.

Кто‑то бежал по лесу. Сперва треск сухих ветвей под йогами слышался позади, затем справа. Юра приподнял голову и увидел, как среди редких стволов мелькнула женская фигура и тут же исчезла за молоденькими соснами. Через минуту–полторы женщина появилась далеко впереди, и на этот раз ее увидел не только Коломиец, но и Селиверстов.

— Что за черт? Куда эта баба подалась? — озадаченно произнес Селиверстов, когда фигура женщины скрылась с глаз.

— Молодая… — сказал Юра.

― Как определил? Лицо видел?

— Нет, лицо у нее платком закрыто. А молодая — бегает быстро.

— Да, бежала резво, будто за ней гнались. И, главное, не по дороге. А дорога‑то рядом…

— Часто вертела головой, вроде как поглядывала по сторонам, озиралась.

— Заметил, да? Вот задача… Запомнил, как была одета?

— Обыкновенно: голова обвязана белым платком, серая кофточка, юбка темная.

— Правильно. Тогда пиши. Обязательно укажи, что бежала рядом с дорогой. Направление — юго–западное, одним словом, в сторону Кружно. Согласен? Пиши.

В блокноте появилась еще одна запись: «21.06. Земля. В ста пятидесяти метрах от поста и в двухстах от дороги была замечена женская фигура в белом платочке, серой кофте и темной юбке. Женщина эта бежала по лесу параллельно дороге Любязская Воля―Кружно, в юго–западном направлении и при этом часто озиралась по сторонам. Лицо рассмотреть не удалось, но по тому, как очень быстро бежала, можно судить, что молодая».

Ковалишин пришел снимать хлопцев с секрета еще засветло. Это был молодой, подтянутый и даже щеголеватый командир в отлично сидевшем на нем трофейном немецком офицерском мундире, перехваченном широким ремнем, коричневых, домотканого сукна, бриджах со шнуровкой ниже колен и начищенных до блеска сапогах.

Селиверстова восхищало умение Ковалишина следить за одеждой, пригонять ее к фигуре и всегда выглядеть так, точно он приготовился идти на парад или фотографироваться. И сейчас боец с удовольствием оглядел опустившегося рядом с ним на колени командира, уже протянувшего руку к Художнику за блокнотом. На рукаве мундира Ковалишина у самого локтя что‑то белело, не то приставший к сукну комочек пуха, не то паутинка, и Селиверстов решил снять эту пушинку.

— Что там? — с удивлением спросил Ковалишин.

— Перышко, — ответил Селиверстов, рассматривая то, что было зажато в его двух пальцах. — Маленькое перышко.

— В лесу чего не наберешься… — Взводный, брезгливо морщась, осмотрел рукав, отряхнул хорошенько полы мундира и принялся читать записи в блокноте.

В отличие от Селиверстова, Юра Коломиец недолюбливал своего взводного, считал его солдафоном, формалистом, способным придраться к каждой, даже не имеющей никакого значения мелочи. На лице Ковалишина почти всегда сохранялось выражение деловой сухости, озабоченности и даже высокомерия. Однако Коломиец должен был признать, что службу свою взводный выполняет безукоризненно и все его требования к подчиненным, как правило, обоснованны и справедливы. Возможно, неприязнь к командиру возникла у Юры только потому, что сам‑то он не отличался педантичностью и аккуратностью, а воинская дисциплина частенько была ему в тягость.

Ковалишин, недовольно морща губы, долго рассматривал записи в блокноте, и вдруг огорошил бойцов неожиданным вопросом:

— Тут написано — женская фигура… А вы уверены, что женская?

— А чья же? — удивился Селиверстов.

— Я спрашиваю — вы уверены, что это была женщина, а не, допустим, мужчина в женской одежде?

Селиверстов и Коломиец молчали. Предположение взводного показалось им невероятным, фантастическим, но после того, как оно было высказано, никто из них не решался полностью отвергнуть его.

— Мы с ней в бане не были, в речке не купались… — буркнул Селиверстов.

— Ага, не уверены, — спокойно резюмировал Ковалишин. — Значит, и писать нужно точно: не женская фигура, а фигура, одетая в женскую одежду. Ясно? Это же самое важное ваше наблюдение за весь день. Что за человек, куда, зачем бежал?

«А ведь он прав», ― подумал Юра.

Ковалишин снова взглянул на страницу блокнота. На этот раз его внимание, видимо, привлекли рисунки, и он скупо усмехнулся.

— Так, это ежик нарисован… Натурально! А это что? Орел? Самолет?

— Голубь…

— Бомбу на вас не сбросил?

— Я перепишу, ― сказал Юра смущенно.

— Пойдет и так, — после короткого раздумья махнул рукой Ковалишин. — Не надо бумагу портить. Только в следующий раз серьезней к своим обязанностям относиться следует. Воздух — это что? Самолеты. Может быть, кружил над лесом разведчик, фотографировал… Это важно.

— Даже звука самолета не слышали.

— Ну и слава богу. — Ковалишин поглядел на вырванный из блокнота листок, сложил вчетверо, спрятал его в нагрудный карман мундира. — Значит, так. Сейчас пойдем в роту. Повечеряете и никуда, — слышите? — никуда не отлучаться, спать не ложиться!

Лицо Юры расплылось в самодовольной улыбке.

— Что я тебе говорил, Селиверстов? Видишь, все по–моему выходит.

— О чем это вы? — поинтересовался взводный. Они уже шагали к дороге.

Ответил не Коломиец, а Селиверстов.

— Да это он говорит, будто сегодня ночью самолеты прилетят, гостинцы будут сбрасывать. Правда?

Ковалишин резко повернулся к Юре.

— Откуда тебе известно? — почти испуганно спросил он. — Кто тебе сказал?

— Никто не говорил, — пожал плечами Юра. — Сам догадался.

— Как это — догадался? — не отставал взводный. Он остановился и строго, с возмущением смотрел на бойца.

— Чего же тут хитрого? — пожал плечами Коломиец. — Во–первых, много секретов выставили для наблюдения. Это неспроста, значит, к чему‑то готовятся, чего‑то остерегаются. Кроме того, первая рота уже три дня на Черное болото ходит, площадку там чистят, хворост для костров заготовляют. А сейчас приказ — повечерять, спать не ложиться, быть на месте…

Похоже было, что у взводного даже дух перехватило, когда он услышал такие рассуждения. И не удивительно: ведь все, что касалось времени прибытия самолетов с Большой земли, а также места, где должны быть сброшены привезенные ими грузы, командование отряда обычно держало в строжайшей тайне, в которую до последнего часа были посвящены всего лишь несколько человек. И вот тебе на ― этот сопляк, Художник, которому никто ничего не сообщал, предсказывает, что и где именно должно произойти этой ночью. А опровергнуть его рассуждения трудно, его выводы логичны. Кажется, Ковалишин не на шутку рассердился.

— Вот ты какой, Художник. Распустили языки, холера вашей маме. Какое твое дело, куда и за чем ходит первая рота? Тебе дали задание — выполняй! Так нет, он рассуждает, философствует. Вот доложу капитану, тогда узнаешь.

Юра молчал. Он чувствовал себя виноватым, но не обижался на справедливый выговор взводного. Действительно, ему следовало бы держать язык за зубами и не высказывать своих предположений. Но в глубине души Юра торжествовал: выговор, полученный от взводного, только подтверждал его догадку. Теперь‑то он не сомневался, что этой ночью прилетят с Большой земли самолеты и сбросят на площадку у Черного болота тюки с оружием, боеприпасами, обмундированием и, конечно, почтой. Замечательно! Вот хлопцы будут рады…

Для Юры Коломийца, как и для каждого партизана, такое долгожданное событие, как прилет самолетов с Большой земли, было самым желанным и радостным праздником.

Партизаны шли по лесной дороге быстро и вскоре увидели впереди крестьянку, гнавшую к хутору козу. Женщина то и дело угощала козу хворостиной и сердито приговаривала: «Я тебе дам, я тебе дам, треклятая! Я тебе покажу, как веревку обрывать,.. Ишь, какие фортели выбрасывать начала».

Селиверстов и Коломиец смущенно переглянулись: это была та женщина, какую они видели, находясь в секрете. Теперь они ее узнали ― тетка Иванна. Все объяснялось просто: тетка Иванна носилась как оглашенная по лесу, искала свою пропавшую козу. Будешь бегать, если у тебя трое малых детей, а коза заменила корову, которую уже давно забрали немцы.

Однако, когда бойцы поделились своей догадкой со взводным, Ковалишин скептически хмыкнул и недовольно сказал:

— Опять вилами по воде пишете… Вы твердо уверены? Одежда совпадает… Ну и что из этого? Да почти половина здешних баб так одета — белый платочек, серая кофта, темная юбка. Ведь лица той женщины вы не видели… Да и, повторяю, неизвестно кто то был — женщина или мужчина…

И снова дотошный командир смутил бойцов, посеял в их душах сомнение и тревогу. Действительно, никто из них не видел лица той женщины, что пробежала вблизи секрета.

План операции с кодовым названием «Воздушный змей» был разработан тщательно, во всех деталях и в нескольких вариантах. Начальник княжпольского гестапо гауптштурмфюрер Гильдебрандт давно готовился к ней и старался предусмотреть все возможные осложнения.

«Воздушный змей» ― это звучало неплохо!

Гильдебрандт знал, что отряд Бородача систематически получает по воздуху боеприпасы и медикаменты, знал даже, где находятся «аэродромы» партизан ― площадки, на которые советские транспортные самолеты сбрасывали грузы и парашютистов.

Оставалось узнать, когда состоится очередной визит самолетов и где, на каком «аэродроме» зажгут на этот раз партизаны сигнальные костры.

И вот донесение Иголки лежит на его столе ― несколько слов, написанных четкими, мелкими как бисер буковками, на клочке мятой, но тщательно разглаженной папиросной бумаги.

Гауптштурмфюрер сидел в кресле и смотрел на эту крохотную записку напряженно, плотоядно, словно кот на мышь. Да, в эти минуты оставшийся один в своем кабинете Гильдебрандт был похож на притаившегося в засаде кота, терпеливо выжидающего, когда осторожная мышь приблизится настолько, что он сможет накрыть ее своей когтистой лапой. Уж он не промахнется, нет. Только бы не спугнуть, только бы не спугнуть…

Много дней ждал гауптштурмфюрер возникновения столь благоприятной для него ситуации. И дождался все‑таки. Иголка сообщает: «Самолеты прибудут сегодня ночью, грузы будут сброшены западнее Черного болота». На Иголку можно положиться. Какого замечательного агента удалось подбросить к этим лесным бандитам, как своевременно поступает его информация! Кто бы мог подумать…

Удача. На этот раз только чудо может спасти Бородача от разгрома. Кстати, не забыть бы об оригинальном трофее ― пучке волос из бороды командира лесных бандитов.

Говорят, у него роскошная черная борода. Он, Гильдебрандт, не столь кровожаден, чтобы снимать с убитых врагов скальпы, но четверть бороды прикажет отрезать. Пучок черных (предварительно продезинфицированных, конечно) волос, перевязанных красной ленточкой, выглядел бы неплохо, если бы его повесить вот тут на стене у письменного стола.

Советские партизаны, всего лишь четыре месяца назад обосновавшиеся в этих краях, частенько портили кровь Гильдебрандту, доводили его до сердечных приступов. Они были для начальника княжпольского гестапо как фурункул на носу: и адская боль, и у всех на виду, не скроешь под пластырем… Неуловимые лесные бандиты (так называл гауптштурмфюрер партизан) под предводительством своего бородатого атамана, которому, к сожалению, нельзя было отказать ни в отваге, ни в изобретательности, действовали нагло и; как правило, оставались безнаказанными. Что касается безнаказанности, то это происходило, конечно, не по вине Гильдебрандта. Еще год назад он сразу же предпринял бы радикальные меры и в кратчайший срок сумел бы навести полный порядок на подведомственной ему территории. Обычно в таких случаях в распоряжение Гильдебрандта предоставляли на несколько дней для карательных операций довольно большие воинские силы. Однако времена изменились. Сейчас нельзя и заикаться о выделении войск для борьбы с партизанами. Дело дошло до того, что начали сокращать и без того незначительные гарнизоны, находящиеся в маленьких городах, расположенных вдоль стратегически важной линии железной дороги.

В грозных приказах начальство требует, чтобы карательные операции проводились в основном силами полицейских и вооруженных групп бандеровцев, а также рекомендует засылать к партизанам побольше надежных, хорошо подготовленных агентов. Легко сказать ― хорошо подготовленных. На все нужно время: и на подготовку, и на то, чтобы появившийся в отряде человек сумел завоевать доверие у партизан. А времени то как раз и нет. Получается заколдованный круг: те, кого так скоропалительно готовит озерянская разведшкола, столь же быстро разоблачаются, вылавливаются партизанами, потому что агентам приказано чуть ли не с первого дня появления в отряде активно начинать свою работу, присылать информацию.

Слава богу, с Иголкой получилось иначе. Этого агента никто не торопил. Его подбросили советским партизанам оуновцы, а затем, желая подчеркнуть ценность услуг, какие они оказывают немцам, передали его в их руки. Агент имел достаточно времени для акклиматизации. Теперь он работает спокойно. Результаты налицо: благодаря информации Иголки уже удалось дважды напасть на след банды Бородача и нанести ей чувствительные удары. Третий удар должен стать роковым.

Не шелохнувшись, а лишь скосив глаза, Гильдебрандт посмотрел на настольные часы ― двадцать два ноль четыре. Морицу приказано подать машину ровно в двадцать три ноль–ноль. В это время уже наступают сумерки. Спешить, суетиться не надо. Все рассчитано, подготовлено. Час назад его помощники выехали один в Кружно, другой ― в Будовляны. Здесь, в Княжполе, оставлен фельдфебель Штоф, он поведет специальную группу. Поскольку Черное болото находится в девятом квадрате, будет осуществлен вариант «С», пожалуй, самый выигрышный для нападения. В указанное время все три группы скрытно выйдут на намеченный рубеж, соединятся и нанесут внезапный удар. Атака начнется как только самолеты улетят. Пусть сбросят весь груз… Может быть, будут парашютисты, и их удастся захватить. Это было бы превосходно. В результате стремительной атаки люди Бородача, выделенные для сбора грузов и охраны площадки, сразу же будут взяты в подкову, края которой упрутся в Черное болото. Это болото ― непроходимая топь, и в ту сторону путь партизанам закрыт. Если кому‑нибудь из них удастся пробиться сквозь плотное полукольцо, они, конечно, устремятся по берегу вытекающего из болота ручья к мосту, чтобы уйти на север, в глубь лесов. Там, у моста, их встретит бандеровская сотня, которой обещана половина трофеев. Только бы не подвели эти горе–вояки. Впрочем, уполномоченный ОУН клялся, что обязательства будут свято выполнены. И к тому же действия бандеровцев будет контролировать посланный к ним унтерштурмфюрер Штемберг.

Стекла в окнах начали приобретать синеватый оттенок. Гильдебрандт еще раз взглянул на часы, выждал, пока секундная стрелка закончит свой круг, и рывком поднялся с кресла. Пора. Он прислушался ― внизу, во дворе, было тихо. «Мориц опаздывает?» ― удивился гауптштурмфюрер, но как только он закрыл кабинет и начал спускаться на нижний этаж, во дворе послышался бархатный рокот мотора, работающего на холостых оборотах. И Гильдебрандт скривил губы в самодовольной улыбке.

Двухэтажный дом, в котором находилось гестапо, был похож на маленькую крепость: окна нижнего этажа замурованы кирпичом, двор обнесен высоким зубчатым забором из толстых досок с колючей проволокой поверху. Вдруг ворота этой крепости распахнулись ― и на улицу выскочил черный «оппель–адмирал» с помятыми бортами. Машина была открытой, и, глянув на нее, любой житель Княжполя мог бы убедиться что на заднем сиденье, окруженный солдатами охраны, восседает не кто иной, как начальник княжпольского гестапо. Однако это не беспокоило Гильдебрандта: если находящиеся в городе агенты Бородача (в том, что такие люди в городе есть, гауптштурмфюрер не сомневался) заметят его внезапный выезд и даже разгадают его намерения, то они, конечно, уже не успеют предупредить своих друзей об опасности. Расстояния, возможные способы передвижения, время ― все было учтено при разработке каждого варианта операции.

Гильдебрандт не ошибался, полагая, что в Княжполе есть люди, которые стараются следить за каждым его шагом. Ошибся он в другом ― следили не только за ним.

Еще Гильдебрандт сидел в своем кабинете, раздумывая о том, как счастливо для него оборачивается дело с давно подготовляемой карательной операцией, а в одном из двориков Княжполя разыгралась великолепная, позабавившая соседей бытовая сценка. Марыська, ревнивая сожительница полицая, вдруг подняла скандал, поцарапала морду своему Федору, а тот не выдержал и отлупил глупую бабу. Крик, шум, плач на весь квартал.

— Брешешь! Не на службу тебя потребовали, ты опять к этой Каське–распутнице на всю ночь идешь. Люди, поглядите на него, бессовестного!

— Говорю тебе… Не я один, всех требуют. То служба, а не забава.

— Знаю, знаю я эту службу!..

— Черт, а не баба! Не думает о том, что человек жизнью будет рисковать этой ночью и может свою голову в том лесу оставить…

— Куда вы идете, скажи? Что у вас там случилось? Ага, молчишь, кур… сын!

— Цыть, дура! Дам по морде, узнаешь, куда да что… Сказано тебе — строгая тайна!

Строгая тайна… Не успела машина гауптштурмфюрера выехать из Княжполя, как хлопец лет двенадцати покатил на велосипеде по мягкой проселочной дороге, ведущей к лесу. «Скорей, Михась. Гони к Камню сколько есть сил, сынок», ―сказал отец. И хлопец гнал вовсю, быстро и плавно нажимая босыми ногами на педали старенького велосипеда, напряженно всматриваясь в летящую под колеса белесую полосу пыльной колеи ― дорога знакомая, да ведь каждую ямку не запомнишь.

А у Камня его уже ждали.

Камнем называлось то место в лесу, где над огибающей холм дорогой нависали обнажившиеся на склоне плиты серого ноздреватого, поросшего сухим мхом известняка.

Вскоре после того как стемнело, сюда, неслышно ступая, то и дело останавливаясь, чтобы оглядеться и прислушаться, подошел почтарь партизанского отряда Валерий Москалев. Сжимая в правой руке пистолет, он засунул левую в расщелину между плитами и долго шарил там. Очевидно, ничего не найдя, Москалев бесшумно взобрался по склону и залег на гребне холма лицом к камням.

Темень. Звездное небо. Ветер легонько раскачивает верхушки деревьев, и однообразный шум, вобравший в себя скрипы сучьев, шорохи, шелест листвы, то усиливаясь, то слабея, волнами катится по лесу.

Добрых полчаса Валерий, притаившийся на холме, не подавал признаков жизни, словно сам превратился в камень. Ему было приказано: в случае «почтовый ящик» окажется пустым, ждать почты до полуночи. Почту нужно было как можно скорее доставить Третьему. Не трудно было запомнить все это, однако Валерий, впервые выполнявший обязанности партизанского почтаря, волновался, как мальчишка, которому взрослые доверили ответственное и опасное дело. Он боялся, что напутает, сделает что‑нибудь не так.

У подошвы холма послышались быстрые шаги. Москалев переливчато свистнул. Свист этот можно было принять за щебетание проснувшейся птицы: «Тюфь–тю–фють!»

— Фють–фють–фють! — донеслось снизу.

Зашуршала осыпающаяся под ногами каменистая земля, и две темные фигуры на дороге приблизились друг к другу.

— Ну? — торопливо спросил Валерий. — Есть что? Давай!

— Фу, бежал… держите… — тяжело дыша, зашептал хлопец. — Кроме того, тато… сказали передать… на словах: немцы… готовят этой ночью какую‑то… акцию. Все полицаи Княжполя… Будовлян, Кружно не будут… ночевать дома. Начальник гестапо на ночь… глядя выехал на машине… в Кружно.

— Когда тебя послали?

— А вот… темнеть начало. До леса на ровере гнал, а потом… бежал… Тут стежка есть…

— Спасибо, дружок. Счастливо тебе.

— Счастливо и вам.

Темные фигуры отделились друг от друга, быстро разошлись в разные стороны.

Валерий Москалев умел ходить по лесу. Он знал, что не следует спешить вначале, а нужно рассчитать силы на весь путь, постепенно наращивать темп ходьбы, и поэтому старался шагать размеренно. Однако нервное напряжение его было столь велико, что, отойдя от Камня метров на двести, он не выдержал и пустился бежать. До Черного болота, где ждал его Третий, было далеко, а каждая минута запоздания могла оказаться роковой.

Как и полагалось по варианту «С» операции «Воздушный змей», главные силы нападения сосредоточились в трех километрах от Черного болота. В темноте среди деревьев, в нескольких шагах от дороги, на которой стояла коляска Гильдебрандта (машину он оставил в Кружно), расположилось более четырехсот солдат и полицейских, однако они ничем не выдавали своего присутствия ― с самого начала похода был отдан строгий приказ не курить, соблюдать полную тишину. Гауптштурмфюреру слышно было только, как шумит над лесом усиливающийся ветер да как где‑то рядом в темноте изредка всхрапывают лошади, которым кучер навесил на головы торбы с овсом.

Подвести ближе к болоту свои отряды Гильдебрандт не рискнул. Бородач не дурак, конечно, выставил вокруг площадки посты боевого охранения. Только не спугнуть мышку, только не спугнуть… Люди после марш–броска отдохнули, и километр–полтора, отделяющий их от площадки, на которую должны упасть тюки с грузом, будут пройдены скорым шагом за какие‑нибудь десять–двенадцать минут. Несомненно, в центре сразу же завяжется перестрелка с мелкими группами противника. В это время группы на флангах, рассредоточиваясь, будут продолжать свое стремительное и по возможности скрытное охватывающее движение, пока не дойдут до болота.

Получится нечто вроде огромного невода, который будет сокращаться и уплотняться с каждой минутой. Важно удержать партизан в этом неводе до рассвета. Как показал столь печальный для гауптштурмфюрера опыт предыдущих стычек с партизанами, люди Бородача были хорошо обучены для ведения ночных боев, внезапных нападений из засад, но, как правило, избегали ввязываться в бои днем и в случае опасности мгновенно отходили, исчезали, словно духи или оборотни, боящиеся солнечного света. Обычная партизанская тактика… На этот раз исчезнуть им не удастся. Бородач будет вынужден принять невыгодный для него открытый дневной бой.

Самолеты появились над лесом в 02.25. Они шли с погашенными бортовыми огнями и, как можно было определить по звуку, ― на большой высоте. Видимо, летчики боялись, что могут пролететь мимо, не заметив сигнальных костров. Гул пропеллеров начал было затихать и стоявший у коляски гауптштурмфюрер пережил несколько неприятных минут, предположив, что, возможно, Иголка что‑то напутал в донесении, и партизаны ожидают самолеты не здесь, у болота, а в каком‑нибудь другом месте.

Однако, сделав широкий разворот, самолеты вернулись. Теперь они шли низко, и их можно было заметить ― на сером, густо усыпанном звездами небе появилась крылатая тень.

Первый… За ним, соблюдая большой интервал, второй. А вот и третий.

Можно начинать―первый самолет уже наверняка сбросил груз. Гильдебрандт подал тихую команду: «Все группы вперед!» Глухой невнятный шум, поднятый сотнями ног, треск веток начали отдаляться в сторону Черного болота. Гильдебрандт выждал несколько минут и в сопровождении трех солдат, вооруженных ручным пулеметом и автоматами, двинулся вслед. Тут он услышал винтовочный выстрел, раздавшийся впереди с левой стороны довольно далеко от того места, где он находился. Начальника гестапо передернуло: «Черт, неужели партизаны заметили, что их окружают? Какая досада! Сейчас начнется… Ничего, все равно они не успеют уйти. Ведь они должны разыскать и утащить все тюки.Это,несомненно, задержит их».

Но стрельбы, какая обычно начинается в таких случаях после первого выстрела, не было слышно. Лишь через шесть–семь секунд донесся с той же стороны хлопок пистолетного выстрела, затем подряд два винтовочных, еще один пистолетный, и все стихло.

«У кого‑то из полицейских не выдержали нервы, ― решил Гильдебрандт. ― После окончания операции нужно установить, кто стрелял, и примерно наказать негодяя. Но почему выстрелы слышались так далеко и в стороне? Ведь люди, наступающие на левом фланге, еще не могли отойти на такое расстояние и должны находиться значительно правее… Неужели группа лейтенанта Заукеля не держится заданного азимута? Нет, Заукель опытный офицер. Не надо нервничать, все идет прекрасно, точно так, как и было предусмотрено в варианте «С».

Валерий уже не мог бежать. Он брел по лесу, выставив вперед левую руку, чтобы отодвигать ею ветви. Он задыхался, по исцарапанному лицу струился пот, смешанный с кровью. Силы бойца были на исходе, и он сознавал это. Ныло колено, ушибленное о пенек. Однако самой ужасной была боль, появлявшаяся в подреберье при каждом глубоком вздохе. Кололо словно иглой. Неужели не дойдет, свалится? Лес молчит, значит, то сообщение, какое он несет Третьему, еще не опоздало. Может быть, вообще нет никакой опасности и тревога поднята напрасно? На это рассчитывать нельзя. Нет, нет! Он не имеет права даже думать об этом. Он должен добежать, дойти, доползти в крайнем случае, и передать Третьему почту. Какое решение будет принято командованием отряда, это уже не его дело. Он ― почтарь и свое задание выполнил…

Когда Валерий услыхал, как, снижаясь, пролетели самолеты, то понял, что не сбился с нужного направления и уже недалек от цели. Это прибавило ему сил. Прижав руку к животу, чтобы ослабить боль в подреберье, он побежал, уже не пытаясь уклоняться от бьющих по лицу ветвей.

Вдруг какая‑то тень бросилась ему наперерез. Человек, винтовка в руке…

— Слушай, иди сюда, парашютиста поймаем…

Валерий сперва не понял, почему нужно ловить парашютиста. Он принял человека с винтовкой за партизана, выставленного на пост охранять «аэродром» во время прилета самолетов. Очевидно, парашютист опустился где‑то близко и ему нужно помочь. Но почтарь не мог терять ни одной минуты, он бежал к Третьему…

— Не могу… приказ…

— Не будь дураком, коллега. Приказ… Чего лоб под пули подставлять? Успеем туда. Поймаем парашютиста, нам никто слова не скажет, нам медали дадут.

Только тут Валерий понял, кто стоит перед ним, понял, что этот полицай или бандеровец, принявший его за своего коллегу, не один тут в лесу, что их много, что они, возможно, с гитлеровцами уже двинулись к болоту. Почему же этот негодяй оказался один? Ага, он ― трус, дезертир, пользуясь темнотой, отошел в сторонку, чтобы переждать в безопасном местечке и вернуться в цепь, когда бой будет подходить к концу. Отошел, а тут с неба, прямо на голову ему парашютист ― видимо, снесло ветром в сторону.

Парашютиста убьют или захватят в плен. Плен… Москалев знал, что это такое.

— Чего тут думать! — торопил его полицай. — Давай скорее. Уйдет ведь.

— Пошли! — решился Валерий. — Где он?

— На дереве повис. Иди за мной. Сейчас, сейчас… Смотри, вон белеет. Кажется, веревки режет, холера. Заходи с того боку…

Прежде всего нужно было, не производя особого шума, разделаться с полицаем. Валерий ударил его рукояткой зажатого в кулаке пистолета по голове. Удар оказался неточным. Падая, полицай успел нажать на спусковой крючок ― сообразил, наконец, кого он взял себе в помощники… Прогремел выстрел. То, чего Валерий пытался избежать, произошло. Почтарь навалился на своего врага, схватив левой рукой его за горло, стараясь отодвинуть коленом подальше лежавшую на земле винтовку. Однако полицай оказался здоровым малым. Вывернувшись, он подмял под себя почтаря. Валерию пришлось выстрелить в него из пистолета в упор.

Все это заняло несколько секунд. Враги близко, они, конечно, слышали выстрелы. Но и друзья были недалеко. Пусть слышат. Валерий поднял винтовку, дважды пульнул в небо, как бы крикнул своим: «Не успеваю, хлопцы. Тревога!» ― и тотчас же бросился к дереву с белым пятном парашюта на кроне.

Навстречу ему брызнула ослепительная струя огня.

— Не стреляй! — отчаянно крикнул партизан, чувствуя, как что‑то обожгло его левый бок у локтя. — Я — свой, свой! Куда бьешь, зараза, черти б тебя взяли!

Тишина, наступившая вслед за несколькими винтовочными и пистолетными выстрелами, сохранялась ровно восемь минут. Все это время Гильдебрандт с охранявшими его солдатами торопливо шел позади цепи. Он то и дело поглядывал на светящиеся стрелки ручных часов, и у него снова возникла мучительная мысль об ошибке: уж очень долго партизаны ничем не обнаруживали себя. И когда впереди раздались крики, автоматные очереди и в небо взлетела осветительная ракета, гауптштурмфюрер вздохнул с облегчением. Приказав солдатам остановиться, он поспешно присел за толстым стволом какого‑то дерева и начал жадно вслушиваться в музыку боя, ноты для которой, по его мнению, были написаны заранее, им самим.

С каждой минутой выстрелы звучали реже и отдаленнее. Вскоре прибыл связной с донесением командира центральной группы унтерштурмфюрера Белинберга: «Мелкие группы противника, оказывая слабое сопротивление, отходят к болоту. Захвачены два тюка с грузовыми парашютами, обнаружен труп убитого партизана». Затем поступили донесения лейтенанта Заукеля и фельдфебеля Штофа, сообщавших, что они дошли до болота и каждый со своей стороны начинает теснить партизан.

На этом поступление победных реляций от командиров групп закончилось.

Судя по усилившейся стрельбе, наступающие, замкнув партизан в подкове, не могли продвинуться вперед, топтались на месте. Они не жалели боеприпасов: автоматные очереди трещали почти непрерывно, бухали карабины полицаев, в небо то с правой, то с левой стороны взлетали осветительные ракеты. Огонь партизан был слабее, очевидно, они вели стрельбу с более близкого расстояния, хладнокровнее и точнее. Изредка рвались гранаты. «Упорство обреченных, ― отметил про себя гауптштурмфюрер. ― Кажется, никто из них не смог пробиться сквозь кольцо. Прекрасно. До рассвета остается…»

Начальник гестапо взглянул на часы ― 03.45. Значит, светать начнет через четверть часа.

С той стороны, где у моста через болотный ручей находилась оставленная в засаде бандеровская сотня, донеслись выстрелы. Ясно, какая‑то группа партизан все‑таки сумела вырваться из кольца и пытается овладеть мостиком. Ну что ж, это предусматривалось. Все предусматривалось, господин Бородач…

Бой продолжался до рассвета. Правда, партизаны стреляли все реже и реже. Однако наступавшие поливали их свинцом, не жалея.

Вдруг интенсивную стрельбу сменили одиночные выстрелы, но и они звучали все реже и неувереннее. Было похоже, что бой закончился, прижатые к болоту партизаны сдаются в плен, и солдаты, полицейские вылавливают тех, кто прячется в кустарнике или в высокой болотной траве. Гильдебрандт поднялся, тщательно стряхнул с брюк соринки и уселся на пень, положив на колени большую планшетку с картой. Сейчас он куда более походил на полководца, нежели когда прятался за стволом бука, боясь, что какая‑нибудь шальная пуля может задеть его. Гауптштурмфюрер ждал донесений, ему не терпелось узнать, сколько захвачено трофеев, сколько взято пленных, нет ли среди них Бородача. Однако посланцы командиров групп почему‑то не появлялись. Тогда автор плана операции «Воздушный змей» решил не ждать. Сделав знак солдатам, мол, не зевайте, смотрите в оба, он торопливо зашагал к болоту.

В утреннем лесу клубился редкий, похожий на дымок туман, пахло хвоей, мхом, грибами. Гильдебрандт, несмотря на ночь, проведенную без сна, чувствовал себя великолепно, его глаза жадно выискивали следы боя ― рваные белые раны на стволах деревьев, стреляные гильзы, обрывки оберток перевязочных пакетов на земле. Он заметил грузовой парашют, повисший на обломанной верхушке ели, а внизу ― упакованный в толстую парусину, обвязанный ремнями тюк, рядом с которым лежали два трупа, судя по одежде, ― полицейский и партизан.

Приходилось все время спускаться по отлогому склону, и вскоре сосны, ели и дубы сменило редкое мелколесье. Затем показалась большая, очищенная от кустарника площадка, на которой виднелись кучи обуглившихся сучьев, заваленных мокрой землей, видимо, остатки сигнальных костров, которые были погашены партизанами, как только самолеты улетели. Тут, с левой стороны, у второго тюка, сидело и лежало много раненых. Возможно, лежали не раненые, а убитые, но гауптштурмфюрер не остановился, чтобы узнать, и даже не задержал на них взгляда, а только отметил про себя, что двое из лежавших, кажется, были в немецкой форме. Ведь он и не рассчитывал, что можно будет обойтись без жертв.

Навстречу Гильдебрандту торопливо шагал унтер–штурмфюрер Белинберг.

Вид у заместителя начальника гестапо был сконфуженный, точно он ожидал нагоняя.

— Ну? — нетерпеливо и капризно спросил Гильдебрандт. — Много пленных? Вы захватили Бородача?

— Пленных нет, господин гауптштурмфюрер.

— Неужели никто не сдался? Все убиты?

— Никого нет, ни живых, ни мертвых… Как будто сквозь землю провалились.

— Как?! — вскрикнул Гильдебрандт. Его заместитель пожал плечами.

— Я ничего не понимаю, мы прижали их к самому болоту, они вели стрельбу до последнего момента и исчезли, Я думаю, они ушли через болото.

— И унесли с собой всех раненых, убитых и весь груз, привезенный на трех самолетах? — саркастически спросил начальник гестапо.

— Полагаю, что так.

— Но ведь топь эта непроходима.

— Я ничего не понимаю, господин гауптштурмфюрер. Гильдебрандт зашагал к болоту.

— Потери? — спросил он, не оборачиваясь к шагавшему рядом с ним унтерштурмфюреру.

— Еще не подсчитали. У меня убитых семь человек. Только один наш, остальные — полицаи.

Впереди показались стоявшие и бродившие среди кустов багульника полицаи и солдаты ― невеселые, разочарованные. Все поглядывали на заросли осоки, за которыми поблескивало заплесневевшей водой безграничное болото, лишь кое–где покрытое растительностью.

Гильдебрандт, обозленный, свирепый, шагнул к осоке и сразу же провалился по колено.

— Они прошли немного правей, господин гауптштурмфюрер, — сказал подбежавший фельдфебель Штоф и, протянув руку начальнику гестапо, чтобы помочь ему выйти на сухое место, добавил: — Если хотите, я вам могу показать. По–моему, они загатили болото хворостом, сделали себе дорогу через него.

— Когда же они успели? — тихо и озадаченно спросил Гильдебрандт.

— Я думаю, это было сделано не тогда, когда начался бой, а заранее, господин гауптштурмфюрер. Идемте, если хотите посмотреть. Только осторожнее, их снайперы еще стреляют.

Словно в подтверждение этих слов, над болотом просвистела пуля и со стоном вошла в торфянистую почву. Подбежал сопровождаемый двумя бандеровцами унтер–штурмфюрер Штемберг.

— Что у вас? — с надеждой спросил Гильдебрандт. — Задержали кого‑нибудь?

— Нет. Мы устроили засаду, но никто не подходил. Когда началось тут у вас, кто‑то поджег мост, мы, конечно, открыли стрельбу. Результаты неизвестны. У нас потерь нет. Мост сгорел…

Гильдебрандт захотел посмотреть дорогу партизан, по которой они ушли через болото. Ему все еще не верилось, что это можно было сделать. Но вот он увидел на мягкой почве следы многих ног, свежепротоптанные тропинки.

Затем широкая тропа переходила в черное жидкое месиво, помеченное зелеными вешками. Это и была тянущаяся неровной линией через все болото дорога, вымощенная затонувшим в жиже хворостом ― из грязи и воды то тут, то там торчали кончики сучьев.

Теперь у Гильдебрандта не было сомнений. Бородач не исключал возможности нападения и заранее заготовил себе путь для отхода. Он предусмотрел даже то, что противник, возможно, попытается воспользоваться мостиком через ручей, чтобы зайти ему в тыл, когда он переправится через болото. «Да, надо признать, что Бородач снова перехитрил меня, ― с тоской думал Гильдебрандт, ― операция «Воздушный змей» не удалась… Я схватил только за хвост «змея», да и тот выскользнул из моих рук. Два тюка…»

— Подсчитали потери, — подошел Белинберг. — Шестнадцать убитых, двадцать пять раненых.

— Немцев?

— Четыре… Раненых — семь.

Гауптштурмфюрер гневно взглянул на своего заместителя, но сдержался. Было бы глупо срывать злость на подчиненных. Не Белинберг был тому виной, что у «Воздушного змея» оказался такой колючий хвост.

А по ту сторону топи за густым ольшаником сидел на кочке командир отряда в кубанке и перехваченной ремнями трофейной кожаной куртке, почти до пояса мокрый, измазанный торфянистой жижей. Зажав в кулаке густую черную бороду, Василий Семенович мрачно поглядывал на усталых, облепленных грязью бойцов, проносивших мимо него по болотистой тропе раненых и убитых. Когда Бородач замечал безжизненно повисшую руку, то, словно очнувшись, вздрагивал и хрипло спрашивал: «Кто?»

Ему отвечали, называя имя погибшего бойца, и он кашлял, вертел головой.

Затем появились бойцы, несшие хорошо упакованные и обвязанные тюки.

Перед бородатым командиром отряда остановился капитан Серовол. Одной рукой он придерживал висевший на груди автомат, другой вытирал грязь и пот с лица. На лбу у него прилипло, словно углем нарисованное, колечко курчавого чуба.

— Ну, что скажешь, глаза и уши? — не подымая на него взгляда, спросил командир.

— Переправа закончена, Василий Семенович. Забрали всех раненых и убитых. Кроме Селиверстова. Он погиб в первую минуту, и подобрать не удалось. Из грузов — недостает двух тюков.

— Третий парашютист?

— Не нашли. Никто не видел даже.

Бородач сморщил лицо, точно собирался заплакать, завертел головой.

— Позор, капитан! Столько мужиков, отряд целый, а девчонку бросили на произвол судьбы… Где твой почтарь, тот, что к Камню ходил?

— Москалев… Неизвестно. Я полагаю, он наскочил на немцев и был убит. Только так можно объяснить те выстрелы, какие мы слышали еще минут за десять до нападения.

— Позор, позор… Головы нам с тобой надо поснимать, товарищ начальник разведки, за такую встречу.

Молодой командир стоял, сурово сжав губы.

— Ладно! — махнул рукой Бородач. — Об этом еще будет у нас разговор. А сейчас ответь мне только на один вопросик…

Он умолк, ожидая, пока два партизана, тащившие небольшой тюк, пройдут мимо ― разговор, затеянный им с начальником разведки, не предназначался для других ушей. Но партизаны, поравнявшись с тем местом, где стояли командир отряда и начальник разведки, опустили тюк на кочку, чтобы передохнуть. Это были командир взвода Ковалишин и Юра Коломиец. На левой руке у Юры ниже локтя белела окровавленная повязка. Было заметно, что боец обессилел, и именно ради него взводный решил сделать эту остановку. Сам Ковалишин, несмотря на то, что так же, как и другие, был почти с ног до головы залеплен грязью, каким‑то чудом сохранял подтянутый, бравый вид.

— Что, хлопцы, хорошо нагрели нам сегодня холку немцы и полицаи? — невесело улыбаясь, спросил капитан.

— Нагреть нагрели, а все‑таки не мы, а они остались в дураках, — рассудительно ответил Ковалишин.

— Не говори гоп… — как бы про себя буркнул Бородач.

— Селиверстов погиб… — тоскливо сказал Коломиец. — Даже не верится.

— Не верится! — согласился Ковалишин. — Хороший был боец, дисциплинированный. — Он взялся за ремни тюка, но, видимо, вспомнив что‑то, обеспокоенно повернулся к начальнику разведки. — Товарищ капитан, что, неужели третьего парашютиста так и не нашли?

— Пока не нашли.

— Вот беда! Несчастье прямо… Давай, Художник! Терпи, сейчас тебя сменят, поскольку ты с одной рукой.

Бородач выждал, пока бойцы отойдут.

— Так вот, мой вопрос к тебе, капитан. Мне нужно знать точно: Гильдебрандт сам, своею башкой допер, что мы должны были этой ночью на болоте самолеты встречать, или у него есть свой человек в нашем отряде?

— Определенно не скажу. Сам ломаю голову.

— Это не ответ. Тем более для начальника разведки.

— Дней пять мне надо. При условии…

— Какое еще условие? — сердито спросил командир, подымаясь на ноги.

— Если вы сегодня же отдадите приказ о подготовке отряда к ночному нападению на какой‑нибудь из ближайших немецких гарнизонов.

Бородач пытливо посмотрел на своего начальника разведки.

— Тебе нужна липа?

— Конечно. Для дезинформации. Проверим…

— Это можно. Хитростью хочешь взять… Думаешь, получится?

— Попробую.

Они медленно шли по вязкой тропе. Бородач вдруг остановился.

— Слушай, а не пошутил ли с нами этот твой почтарь? А что, время у него было… Взял да и подвел гауптштурмфюрера прямо к болоту. А?

— Нет, Василий Семенович, — после короткой паузы решительно заявил капитан. — На Москалева не похоже.

— Ты не спеши ручаться, ты подумай.

Капитан помрачнел, но ничего не сказал. Проводив командира отряда еще немного, он повернул назад и, хмурый, задумчивый, зашагал по тропе к болоту. Там, где кончались заросли ольхи, у выходившей из топи, замощенной хворостом тропы лежали за кочками, поросшими багульником, три партизана, славившиеся своей меткой стрельбой. Начальнику разведки отряда, капитану Сероволу было приказано с этой маленькой группой прикрывать отход колонны, если гитлеровцы и полицаи отважатся, используя партизанскую тропу, переправиться через болото.

Третьим парашютистом была посланная в отряд радистка, девятнадцатилетняя Ольга Шилина. Она первой оставила самолет. Мужчины ― врач–хирург и оружейный техник ― должны были прыгать следом, «впритирку», чтобы опуститься невдалеке от места приземления девушки и в случае необходимости оказать ей помощь.

Однако все обернулось поиному, одно звено неудачи цеплялось за другое. Очевидно, руководивший выброской бортмеханик не учел скорости ветра и дал девушке команду прыгать на несколько секунд раньше, чем следовало бы. Увидев, что ее сносит в сторону от сигнальных костров, Ольга решила маневрировать, но в спешке потянула не те стропы и вместо того, чтобы уменьшить снос, увеличила его. Во время приземления купол парашюта зацепился за верхушку дерева, девушка повисла над землей. Тут‑то и началось самое страшное: по–своему истолковав намерение приблизившегося к ней партизана, Ольга выстрелила в своего спасителя, а затем, когда был перерезан последний строп, вывихнула при падении на землю правую ногу.

Человек, которого она приняла было за врага, тащил ее на себе километра три по темному лесу, стараясь отойти подальше от того места, где остался убитый им полицай и повисший на дереве парашют. Разгоревшаяся позади стрельба не стихала, над лесом то и дело трепетали сполохи пущенных в небо ракет. Кажется, силы партизана были на исходе, каждый шаг давался ему с трудом, но он шел и шел со своей ношей по лесу, задыхаясь, всхлипывая, бормоча ругательства.

Почтарь взобрался на невысокий, почти голый холм, на плоской вершине которого росли только три крохотные елочки и чахлый куст дрока с гроздьями уже увядших, почерневших цветов.

К удивлению Ольги, именно здесь партизан решил укрыться до наступления темноты. Отыскав неглубокую яму, в которой могли бы поместиться двое, он тщательно замаскировал ее сухой листвой, веточками, кусочками коры и, убедившись, что все сделано как следует, со стоном опустился на землю. Видимо, он совершенно обессилел, и ему нужно было отдышаться, прийти в себя.

У Ольги имелись перевязочные пакеты, и она помогла своему спасителю наложить повязку на рану.

Он лежал в окопчике, уткнув лицо в подложенную под голову руку, молчал. Спина его мелко вздрагивала.

В лесу было светло. Стрельба давно затихла.

Ольгу испугало долгое молчание партизана. Она притронулась рукой к плечу юноши.

— Вам плохо?

— Немного знобит, — вяло отозвался тот. — Не обращай внимания. Сейчас солнышко взойдет, обогреет.

— Мне кажется, вы потеряли много крови.

— Ерунда. Рана пустяковая. Ты ведь видела — пуля только чиркнула по боку.

— Повязка держится?

— Да. Спасибо, руки у тебя золотые. И стреляешь ты довольно метко…

Девушка вспыхнула, сказала чуть не плача:

— Не надо… Я ведь думала…

— Глупости. Ты ни в чем не виновата. На твоем месте каждый бы так сделал. Хорошо, хоть гранату в меня не бросила… Было такое намерение?

— Было, — после короткой паузы призналась Ольга. — Понимаете, я решила…

Девушка торопливо заговорила. Ей требовалось выговориться, все объяснить, оправдаться.

— А потом эта проклятая нога… Надо было ей подвернуться. Вы несете меня по лесу, я вижу, как вам тяжело, а помочь ничем не могу. И плачу от стыда, от своей беспомощности.

— Ладно, замнем, — недовольно сказал Валерий. — Это все лирика… Кстати, как тебя зовут? — спросил тихо он.

— Оля.

— А я — Валерий…

Минуту–две молчали. Вдруг Валерий произнес негромко, точно подумал вслух:

— Парашют на дереве остался, вот беда… Не сумел я сорвать.

— И убитый там… — подхватила девушка, поняв, чего опасается партизан.

— Полицаи найдут — не страшно. Поди догадайся, кто его прикончил и карабин забрал. А за парашютистом они охотиться начнут.

— Пойдут с овчарками по нашему следу? — испугалась Ольга.

Валерий мгновенно вскинул голову и уставился широко раскрытыми глазами на девушку.

— Ты что? — спросил он хрипло. — Ты слышала собачий лай?

— Нет, лая я не слыхала. Я видела в кино, как это делается, собак пускают на поводке.

— А–а, в кино… — обмяк Валерий. — Напугала. Нет, овчарок они на этот раз не взяли с собой, боялись, как я понимаю, что собачий лай выдаст их. Это наше счастье. А лес прочесывать будут. Это уж обязательно.

Он снова опустил голову на руку.

Будут прочесывать лес… Ольга с тоской огляделась вокруг. Почему Валерий выбрал это место? Вершина холмика голая, и ее видно со всех сторон, а внизу начинаются такие густые заросли кустарников. Ведь там могут спрятаться не два, а двадцать, тридцать человек и никто не заметит.

— Валерий, вы не сердитесь, но я считаю, что мы выбрали неудачное место. Куда было бы лучше спрятаться…

— Тихо! — прервал ее партизан. Он приподнялся на локте и застыл так, прислушиваясь.

Девушка также услыхала звуки ― короткие, сухие, иногда сливающиеся друг с другом.

— Кто‑то стучит палкой о дерево.

— Не палкой, а клювом, — облегченно вздохнул Валерий. — Доктор лесной березу обследует.

— Вы думаете, это дятел?

— А кто же? Он. Сейчас начнет давать свои автоматные очереди.

И действительно, знакомые сухие короткие звуки начали раздаваться сериями, точно кто‑то играл трещоткой.

— Оля, место выбрано правильно, — сказал парень.

— Но ведь мы здесь как на ладони, нас видно со всех сторон.

— Если ты не будешь подниматься, нас не увидят даже с расстояния семи–шести шагов.

— Но почему вы не хотите спрятаться вон в тех кустах? — недоумевала девушка.

Кажется, Валерий рассердился. Он сказал, четко по командирски выговаривая каждое слово:

— Потому, что я дважды убегал из лагеря военнопленных и знаю, где немцы ищут беглецов. И прошу помнить, Оля: я головой отвечаю за тебя. Ясно?

— Ясно…

— Вот и забудь эти кусты, — уже смягчившись, сказал

партизан. ― Лежи, отдыхай. Прислушивайся. Чего‑нибудь из жратвы у тебя, случайно, нет? Помираю от голода.

— Как же! — всполошилась девушка. — Плитка шоколада.

— И молчит человек! — притворно возмутился Валерий. — Давай половину. Вместо овса. Все‑таки я гарцевал с тобой на спине по лесу, тащил тебя. Заслужил вроде.

Юноша пришел в хорошее настроение, шутил, улыбался. Но как ни предлагала ему Ольга съесть весь шоколад, он половину плитки вернул, сказав, что это НЗ, неприкосновенный запас, а оставшуюся половинку разделил с девушкой.

— Не помню, когда ел. — Сунув в рот кусочек шоколада, Валерий зажмурил глаза от удовольствия, потряс головой. — Блаженство. — И неожиданно, без связи с тем, о чем шла речь прежде, спросил: — Страшно было прыгать?

— А как вы думаете? — с вызовом ответила Ольга.

— Я думаю, что даром шоколад давать не будут. Нас, например, кашей кормят, а то, бывает, и на подножном корму…

Ольга сочла, что наступил момент, когда можно выяснить один деликатный, по ее мнению, вопрос, который все время мучил ее, рождал дополнительную тревогу, беспокойство.

— Валерий, вы извините, я хочу спросить вас.

— Спрашивай.

— Когда началась стрельба, вы остановились и сказали: «Это я виноват». Так ведь?

— Уже не помню, что я тогда говорил. Честное слово! Но сказать так мог. Я и сейчас так думаю.

— В чем же вы виноваты?

— Командиры разберутся, скажут… — уныло ответил Валерий.

— Как же вы так? — Ольга глядела на юношу с сожалением.

— Как, как! — внезапно ожесточаясь, воскликнул партизан, и глаза его заблестели. — Не добежал к Третьему, не успел, духу не хватило — раз! Парашютиста советского начал спасать, а надо было, не останавливаясь, бежать дальше… — Он смахнул выступившие на глазах слезы и продолжал, понизив тон, переходя на бормотание: — Все равно бы не успел. И не пробился бы к своим. Выстрелы… Это все, что можно было сделать. Неужели не услыхали, не поняли? Сколько людей там погибло. Беда, беда…

— Успокойтесь, Валерий, я поняла… Вы ни в чем не виноваты, вы сделали все, что могли.

— Сделал… А что с того? Ладно, Оля, хватит об этом. Лежи, отдыхай. Может быть, я засну, — не переживай и без нужды не буди. Когда надо, я сам проснусь.

Ольга поняла, что последние слова Валерий сказал только для того, чтобы как‑нибудь успокоить ее. Не до сна было партизану. Он знал, что враги могут появиться с минуты на минуту, и лежал, чутко прислушиваясь к каждому шороху.

Было часов десять утра, когда где‑то далеко возник звук, похожий на стон срубленного, падающего на землю дерева. Потом раздалось что‑то похожее на стук дятла, но на этот раз треск был еще суше и беспощаднее. Ольга взглянула на Валерия. Он лежал, по–прежнему уткнувшись лицом в руку. Даже не шевельнулся, точно спал и ничего не слышал, лишь пальцы его правой руки медленно сжались в кулак.

Снова короткая автоматная очередь, далекие голоса.

— Валерий! — встрепенулась девушка. Тот поднял голову.

Опершись на локоть, смотрел в ту сторону, откуда раздались выстрелы и голоса.

— Это они? — задыхаясь, спросила Ольга.

— Подожди. Не спеши. Сейчас все будет ясно.

На ближних холмах среди кустов и стволов деревьев показались люди. Они шли, растянувшись цепью на расстоянии десяти–двадцати метров друг от друга, то подымаясь на пригорки, то исчезая ненадолго в балочках. Да, это были враги.

Валерий повернулся к девушке, сурово оглядел ее и судорожно дернул головой, точно проглотил какой‑то застрявший в горле комок.

— Значит так, Оля. Паниковать и прощаться с жизнью рано… Они нас могут не заметить. Яма хорошо замаскирована. Будем лежать и ждать. Если заметят — первые выстрелы наши. Стрелять спокойно, только в цель, только по моей команде. Живым я им не дамся и тебе в плен сдаваться не советую. Дай мне гранату.

Партизан проверил, хорошо ли лежит справа от него присыпанный листвой карабин, поставил гранату на боевой взвод, загнал патрон в ствол пистолета. Движения его были быстрыми, но не суетливыми, а рассчитанными, точно он готовился к какой‑то очень срочной, но обычной работе и раскладывал поудобнее инструменты.

— Все. Замерли…

Цепь находилась уже метрах в двухстах от них. Среди курток и мундиров полицаев можно было заметить и зеленую форму немецких солдат. Шли с карабинами и автоматами, взятыми на изготовку, чтобы в случае необходимости можно было мгновенно открыть огонь. Передние увидели росшие у холма кусты, несколько человек замедлили шаги. Кто‑то нетерпеливо закричал по–немецки, отдавая команду.

Валерий прислушался и зашептал, как бы проверяя свое знание немецкого языка: «Что там такое? Вперед, вперед. Хорошенько осмотреть кусты. Сделайте несколько выстрелов».

Кусты обстреляли. Затем четыре человека довольно долго ходили среди кустов, ломая ветви, продираясь сквозь самые густые заросли.

Ольга лежала, млея от страха. Она представила себе, что было бы, если бы они спрятались в этих кустах. А следивший за полицаями Валерий, одобрительно кивая головой, шептал не без злорадства: «Так, так… Смотри хорошенько, под каждый кустик заглядывай. Давай, давай, проверяй, ковыряй. Молодцы. А может, вон там, за тем кустом? И там нет… Ну, что поделаешь ― на нет и суда нет. Значит, тут пусто. Пошли дальше?»

Снова раздался сердитый голос немца, и кто‑то из полицаев заорал, переводя команду:

— Что вы там застряли? Вперед, вперед, вам говорят!

Валерий задержал дыхание ― наступил решающий момент. Все зависело от того, захочет ли кто из полицаев, лазивших по кустам, забраться на верхушку холма, или все они, догоняя цепь, пройдут по его склонам.

Так и есть, идут низом. Неужели пронесет? И вдруг команда:

— Филинчук! Ты помоложе, а ну влезь на горку, посмотри, что там!

— Какой дурак там будет прятаться… — отозвался Филинчук.

— Тебе что говорят? Посмотри!

Молодой полицай начал быстро подниматься на холм. Ольга подложила кулак под руку с пистолетом, готовясь к стрельбе. Валерий заметил этот жест.

— Спокойно, не стрелять! Этого я повалю сам. Одной пулей…

Он взял руку девушки, поднес ее к своему лицу, поцеловал горячими шершавыми губами. И поднял свой пистолет.

Они лежали затаив дыхание. Сперва в поле их зрения показалась голова полицая, затем стал виден по пояс. Он находился всего шагах в десяти–пятнадцати от них, и Ольга хорошо рассмотрела его худое, нездорового, землистого цвета лицо с печально настороженными глазами. Полицай сделал еще несколько шагов. Девушке показалось, что он увидел ее, смотрит ей прямо в глаза. И тут что‑то случилось с ним, его глаза округлились, он стал задыхаться. Ольга взглянула на Валерия. Тот сжимал в руке пистолет, но не стрелял, лицо его было бледным.

— Ну, что там, Филинчук! — донеслось снизу.

— А все то же! — ответил полицай и шагнул вперед. Ольга увидела рядом его ноги, обутые в запыленные сапоги. Он не спеша прошел мимо. И все это время рука Валерия, сжимавшая пистолет, поворачивалась в его сторону, как бы следила за ним. Наконец шаги и голоса стихли.

— Они ушли? — зашептала девушка, не в силах поверить такому чуду. — Они ушли, Валерий?

— Подожди, Оля, — тяжело дыша, глухим, незнакомым голосом отозвался партизан. Кожа вокруг его глаз стала темной, такими же темными были губы. — Еще ничего не известно. Подожди…

— Неужели он не видел? Ведь прошел в двух шагах от нас.

— Не знаю… Рано радоваться. Они могут еще вернуться. Все может быть. Все…

Но прошел час, два, а в лесу было тихо, только дятел то и дело запускал свою трещотку.

Валерий лежал, положив голову на руки, лица его не было видно. Ольга несколько раз пыталась заговорить с ним, но он не отзывался, точно не слышал ее голоса.

Лишь когда солнце, достигнув зенита, начало склоняться на запад, партизан поднялся на колени, отер руками свое исцарапанное, измазанное кровью лицо, огляделся вокруг и сказал с облегченным вздохом:

— Ну, Оля, считай, что ты родилась в сорочке. Все! Они уже сюда не придут. Теперь одна у нас задача — найти своих. Найдем. Ведь и они о нас не забыли, будут искать.

На тонкой полоске бумаги, оторванной, очевидно, от краешка газеты, было написано одно слово: БудоВлянс Неряшливые буквы стояли вкривь и вкось, как будто их вывела, забавляясь, детская рука. Особенно нелепо торчало большое «В» в середине слова. Да и можно ли была назвать словом этот бессмысленный набор букв? Капитан Серовол, сузив карие глаза, долго рассматривал записку, внимательно изучая каждую буковку, затем свернул бумажку в трубочку и задумался. Он едва сдерживал охватившее его волнение.

Партизанский почтарь Василий Долгих сидел рядом на скамье с алюминиевой чашкой на коленях, торопливо поглощая гречневую кашу с салом. Он поглядывал на начальника разведки, стараясь по выражению лица командира отгадать, какие ― добрые или скверные ― вести принес он ему из самого дальнего «почтового ящика». Василию хотелось, чтобы вести были добрыми. Последние два месяца, по выражению его дружка Кольки–одессита, отряду крупно не везло. Несколько раз группы, уходившие на задание, нарывались на засады, а пять дней назад произошло нечто ужасное ― гитлеровцы и полицаи напали на новый партизанский «аэродром» ночью, в тот момент, когда прилетевшие с Большой земли самолеты сбрасывали на костры парашютистов и тюки с драгоценным грузом. Нападение отбили с большим трудом, но несколько тюков попало в руки фашистов. Однако самым тягостным было то, что партизаны не смогли найти третьего парашютиста ― посланную в отряд радистку. Считалось, что она попала в плен или погибла. К счастью, на второй день парашютистка нашлась, оказалось, ее подобрал и вынес в безопасное место почтарь Валерий Москалев.

В этих неожиданных тяжелых боях погибло много славных ребят, в том числе четверо дружков Василия: Рябошапка, Мишка великан, грузин Вано, Селиверстов. Старички… Все меньше и меньше старичков оставалось в отряде.

Сибиряк Долгих и начальник разведки отряда полтавчанин Серовол тоже считались «старичками». За плечами обоих был долгий, трудный путь отряда. Казалось, Долгих хорошо знал характер своего командира, однако, как не пытался он уловить настроение капитана, не мог понять: обрадован начальник разведки или огорчен. Лицо Серо

вола с большим лбом, на который свисало черное колечко чуба, было непроницаемым.

В почтари выделяли особо доверенных людей. Обнаружив в известном только ему месте (в дупле дерева, под камнем или в песке у муравьиной кучи) «посылку», почтарь должен был прочесть текст и запомнить его. Это делалось на случай того, если записку придется почему‑либо уничтожить в дроге. Ведь не так‑то легко пройти каждый раз незамеченным двадцать–тридцать, а то и пятьдесят километров. Долгих запомнил странное слово и мог бы, не заглядывая в записку, точно скопировать все буковки. Будовлянс…

Впрочем, имелась еще одна особенность в написании этого слова: перед последней буквой была поставлена не то точка, не то черточка: Будовлянс.

Ломать голову над расшифровкой текста не входило в обязанности почтарей. Долгих и не пытался делать это. Смысл принесенных записок оставался для него неясным. Однако он приметил, что почти в каждой из тех, что он обнаружил в самом дальнем почтовом ящике, имелось вроде бы ни к селу ни к городу поставленное посредине или в конце какого‑нибудь слова большое «В».

— Уморился, Вася? — неожиданно спросил Серовол.

Парень вытер рукой вспотевшее лицо, весело произнес:

— Не–е. Это я от каши упарился. Как мой батя говаривал: работай, чтобы замерз, ешь, чтобы в пот ударило…

— Сколько туда, fro этого ящика?

— Не мерял, однако. Полагаю, километров восемнадцать–двадцать. Теперь, как идти. Иной раз приходится петли закручивать…

— Придется еще раз сходить, Вася, — вздохнул Серовол.

— Ну что ж, сбегаю, товарищ капитан. При таких харчах можно бегать. А помните, прошлым летом дней десять на одной ягоде по болотам маршировали. Вот тогда туго пришлось, ноги отказывали.

— Черника нас спасла, — кивнул головой Серовол. — Я ее в том походе не меньше центнера съел. Целебная ягода.

— Она целебная, факт, — подтвердил боец. — Однако если только ее одну есть, то жив будешь, а жениться не захочешь… А вот медведь, черт, тот на ягоде жир нагуливает. Я знаю.

— Ну, если бы твоему медведю на спину ротный миномет поцедить да еще двадцать килограммов снаряжения, он, медведь, тоже бы каши с салом запросил.

Оба засмеялись. Серовал вынул из полевой сумки кусочек тонкой нежной бересты, похожей на листик розоватой бумаги, и нацарапал на ней ножом восклицательный знак, затем вопросительный и рядышком едва приметную цифру― «3». То, что это была не буква, а цифра, Василий догадался давно ― Третьим в отряде называли начальника разведки.

— Через западный сторожевой пункт, — сказал Серовол, передавая бойцу бересту. — Пароль — корова, отзыв — бычок.

— Есть, товарищ капитан.

Почтарь осторожно засунул за кожаную подкладку голенища бересту, одернул пиджак, кивнул головой командиру. Он был готов к ночной опасной прогулке.

— Не подавай виду, что торопишься. Сперва попетляй но хутору. Пройдешь пост — аллюр три креста.

— Ясно.

— Счастливо, Вася!

— Спасибо, товарищ капитан.

Долгих еще раз одернул пиджак, ощупал спрятанный спереди за брючный пояс пистолет и вразвалочку, ленивой походкой человека, обреченного на бездействие и скуку, вышел из хаты.

Как только почтарь закрыл за собой дверь, Серовол снова развернул записку. БудоВлянс… Нелепое, непонятное слово как бы растянулось и превратилось в лаконичное сообщение, наполненное тревожным смыслом. Подпись, дата. Итак, не подлежит сомнению, что тайный враг клюнул на его приманку. Половина плана успешно реализована.

Только бы не допустить какой‑либо ошибки в этой игре, только бы не вызвать подозрения у партнера.

Капитану не терпелось поскорей сообщить командиру отряда новость, но вместо того, чтобы немедленно отправиться в штаб, он зашел в хозяйскую половину и затеял с бабкой Зосей разговор о том, какие целебные травы помогают от бессонницы. Ему нужно было выждать хотя бы пятнадцать–двадцать минут после ухода почтаря. Что касается бессонницы, то он действительно последнее время начал страдать ею, а подслеповатая бабка знала толк в травах и считалась самой знаменитой знахаркой в округе. Старуха посоветовала мыть голову теплым настоем материнки ― кустистого цветка с розоватыми лепестками, росшего на песчаных опушках лиственных лесов. По словам бабки, это было верное средство от скорбных мыслей, головных болей и нервного переутомления. Скорбные мысли… Угадала болезнь старуха. Именно такие мысли не давали спать начальнику разведки после нападения гитлеровцев на аэродром.

Серовол все записал в блокноте, поблагодарил бабку за консультацию и вышел на улицу, казалось бы, в самом безмятежном настроении. Если бы даже кто‑либо следил за каждым шагом начальника разведки, этот тайный наблюдатель не мог бы заключить, что капитан Серовол чем‑то сильно взволнован и его волнение как‑либо связано с недавним появлением почтаря. Начальник разведки шел к штабу не спеша, поглядывая на темнеющее небо с зеленоватым краем на западе, в котором как уголек розово тлела одинокая тучка.

Командир отряда, комиссар, начальник штаба были в сборе. Они сидели за столом, покрытым холщевой скатертью, пили подслащенное медом кислое молоко и, судя по хмурым лицам, на которые падал свет двух каганцов, вели неприятный разговор. Начальник штаба Высоцкий, худой, желчный человек с лысым черепом, недружелюбно взглянул на вошедшего разведчика и продолжал негромко, раздраженным тоном:

— В отряде, несомненно, имеется вражеский агент. Несомненно!

— Это предположение никто не оспаривает, — иронически заметил комиссар, чертивший пальцем какие‑то фигуры на скатерти.

— Одной констатации факта недостаточно, — облизал тонкие серые губы начштаба. — Нужны радикальные меры.

— Иван Яковлевич, ты, брат, ломишься в открытую дверь, — сердитым баском вмешался Бородач, командир отряда. — Что ты предлагаешь конкретно? Если ты знаешь, каким манером можно определить, кого нам подбросил Гильдебрандт, — не тяни, выкладывай. Серовол, тот, например, предложил свой оригинальный план, мы его одобрили, приняли…

Последние слова были сказаны, казалось бы, самым благожелательным тоном, но Серовол не был столь наивным, чтобы принять их за чистую монету.

Комиссар засмеялся, не подымая головы, лукаво покосился на молчавшего разведчика.

— Дело не в этом, — поморщился начальник штаба, также понявший, в чей огород был брошен камушек. — Допустим, остроумнейшее предложение нашего начальника разведки достигнет цели, мы поймаем шпиона, расстреляем его. Но где гарантия, что шпион один, что ему на смену не придет другой? Нужно определить причины, порождающие возможность проникновения в отряд вражеских агентов, определить и устранить их. Причины! Это единственный радикальный способ. Единственный.

— Бдительность, — как бы отвечая на свои мысли, сказал комиссар. ― Нужно повысить бдительность.

— Я не против бдительности, — почти плачущим голосом возразил начальник штаба. — Поймите! Я обеими руками голосую за самую высокую бдительность. Это наша альфа и омега, истина, не требующая доказательств. Но у каждой медали есть своя обратная сторона. Чрезвычайная, чрезмерная бдительность неизбежно вызовет у партизан неуверенность, болезненное недоверие друг к другу, панику, если хотите.

— Гильдебрандту только это и нужно… — тихо, будто про себя, сказал молчавший до этого времени Серовол.

— Вот именно! обрадованно блеснул глазами Высоцкий, не ожидавший такой Поддержки со стороны молодого, задиристого и упрямого начальника разведки. ― Вот именно! Нашему приятелю гауптштурмфюреру только этого и надобно.

— Хорошо! — рассердился командир отряда, которого всегда раздражало изысканное многословие бывшего преподавателя экономики. — Короче, что ты предлагаешь?

— Минуточку! Сперва немного статистики. Всего несколько цифр. С тех пор, как отряд обосновался в этих лесах, мы потеряли убитыми…

Начальник штаба быстро нацепил на нос очки, собираясь заглянуть в блокнот, но помрачневший при упоминании о потерях командир отряда подсказал ему:

— Спрячь свой поминальник. Тридцать два человека мы потеряли за два месяца. Убитыми.

— Большинство из них погибло совсем недавно в ночном бою у аэродрома, — огорченно произнес комиссар.

— Ну, этот бой на совести… — командир отряда не договорил, залпом выпил свою простоквашу и стукнул пустой кружкой о стол.

Наступило неловкое молчание. Серовол стоял стиснув зубы. У него в затылке снова появилась знакомая боль,пока еще легкая, терпимая, но он знал, стоит что‑либо принять к сердцу―боль станет мучительной. Командир отряда был прав: в каждой их неудаче в первую очередь повинен он, начальник разведки ― глаза и уши отряда.

— Прошу меня выслушать, — торопливо, словно стараясь замять бестактность командира, воскликнул начштаба. —Мы потеряли тридцать два человека, тем не менее численность отряда возросла почти вдвое, точнее, в ряды отряда влилось сто двадцать семь человек. Пестрота… Кого только нет! Кроме русских, украинцев, белорусов — поляки, чехи, два немца, француз и даже один цыган.

— А чем тебе цыган плох? — недовольно спросил командир отряда, принявший личное участие в судьбе этого бойца. — Спроси ротного — не нахвалится, отличный, сообразительный боец. Или те же немцы. Успеху двух удачных операций мы обязаны им.

— Вы предлагаете закрыть двери в отряд перед теми, кто ненавидит гитлеровцев и желает сражаться с ними? сердито спросил комиссар.

— Откуда нам известно его желание? — тотчас же возразил Высоцкий. — Приходит какой‑то Янек или Юзик. Он, видите ли, желает стать советским партизаном. Немцы брата убили, отца, мать или ещё кого там. А то вдруг является бежавший из лагеря военнопленный… Проверь того и другого! Ни документов, ни свидетелей. Да что документы! Если нужно, начальник гестапо может снабдить своего агента любыми документами. Вот и ищи в стоге сена иголку.

— Нужно искать! — комиссар снова покосился на начальника разведки.

Командир отряда схватил бороду в кулак.

— Слушай, начштаба. Погляди в свой поминальник. Сколько там старичков значится, и сколько этих самых Янеков и Юзиков? Я тебе скажу: старичков всего семь погибло, остальные Янеки. Ты и этих, кто жизнью своей за доверие к ним заплатил, тоже подозреваешь и проверять собираешься? Нет, на анкеты, заверенные в соответствующих организациях, рассчитывать не приходится. Проверять нужно на деле, в бою.

Начальник штаба не сдавался, начал приводить доводы, но спор утратил горячность. Все чаще возникали паузы, все чаще спорщики впадали в раздумье. Серовол почувствовал облегчение, ― боль в затылке исчезла. С внутренней улыбкой он наблюдал за своими старшими товарищами. Он любил и уважал каждого из них. Они были ему словно родные, эти такие разные по характеру люди: мужественный добряк Бородач ― бессменный командир отряда со дня его возникновения; педантичный, словно бухгалтер доброй выучки, начальник штаба Высоцкий, поражавший своим трудолюбием, тщательностью разработки и подготовки каждой операции; бывший педагог и директор детдома Колесник, уравновешенный и отзывчивый человек, комиссар, душа отряда. Они были дружны, но споры между ними возникали нередко, и в полемическом пылу то тот, то другой впадал в крайности, но эти‑то крайности и помогали находить золотую середину.

— А начразведки молчит, как мудрый Соломон, — сказал вдруг Бородач. — Нет новостей? Взял бы да и обрадовал…

«Почуял. Ну и интуиция!» ― удивился Серовол и невольно покосился на закрытые ставнями окна.

— Ого! — понял этот взгляд комиссар. — В портфеле нашего министра внутренних дел, кажется, имеется на этот раз что‑то серьезное.

Три пары глаз уставились на начальника разведки.

— Не тяни, —тихо сказал Бородач. — Выкладывай. — Он наклонил тяжелую голову.

Серовол приблизился к столу. Негромко, четко выговаривая каждое слово, он произнес:

— Не позже чем вечером вчерашнего дня гауптштурмфюреру Гильдебрандту стало известно о нашем мнимом решении напасть на Будовляны. Он готовит там ловушку для нас.

Сообщение начальника разведки произвело на командиров сильнейшее впечатление, но каждый из них прореагировал на него по–своему. «Что?» ― вскрикнул Бородач, поднимая голову и недоверчиво глядя на капитана. Комиссар сложил губы трубочкой и свистнул. Каждая черточка на лице начштаба замерла, точно это было не лицо, а фотография, только острый кадык на тонкой шее качнулся вверх и вниз.

— Это что, твои предположения или… — сурово и очень тихо произнес командир.

Серовол положил перед ним записку.

— Донесение Верного. Записка пошла по рукам.

Командиры рассматривали ее сосредоточенно, в полном молчании.

— Бу–до–влян–с, — по складам, точно прислушиваясь к своему голосу, прочел командир отряда и обратился к начальнику штаба, комиссару: — Вы что‑нибудь поняли, товарищи?

— Секрет изобретателя… — пожал плечами комиссар. — Не будем вмешиваться в технику. Это дело разведки.

— Это наше дело. Когда‑нибудь Серовол сам запутается в своей абракадабре и нас запутает.

— Минуточку! — потянулся за запиской начштаба. — Сейчас я разгадаю этот ребус. Так… Речь идет о Будовлянах.

— Это понятно, — согласился Бородач.

— Большая буква «В» в середине слова — Верный. Последняя буква подозрительна… Возможно, дата. Какой сегодня день?

— Ну, четверг… — Бородач насмешливо смотрел на начальника штаба. Он не верил, что Высоцкому удастся расшифровать записку.

— Проверим, — Высоцкий вынул из полевой сумки немецкий табель–календарь. — Точно, четверг. Значит, буква эс в конце — день. Среда. Так, капитан?

— Так, — кивнул головой Серовол.

— Донесение прибыло сегодня, следовательно, Верный написал его вечером вчера, ночью положил в почтовый ящик.

— Следовательно, следовательно… — нахмурился Бородач, самолюбие которого было задето той легкостью, с которой начштаба разгадывал «ребус». — Ты мне Гильдебрандта и ловушку давай. Где они тут значатся, под какой буквой?

— Минуточку, минуточку, — затряс головой Высоцкий. — Дайте подумать, дайте сообразить.

— Василь Семенович, так это же ясно как дважды два, ― сказал комиссар. ― Откуда Верный узнал о том, что мы собираемся напасть на Будовляны? От немцев или полицаев, конечно. Если он решил предупредить, значит…

— Мы теряем время, товарищи, — обеспокоился Высоцкий и начал вынимать из сумки карту. Когда разговор переходил в практическую плоскость, начштаба не мог обойтись без карты, карта для него была словно весло для рулевого.

— Хорошо, убедили, все правильно, — вынужден был согласиться Бородач. — Но все‑таки я не понимаю, почему донесение следует отгадывать, как ребус?

— Потому, что я дорожу своими разведчиками, Василий Семенович… — сказал Серовол.

— Я тоже дорожу, капитан. Но раз мы отгадали, то и немцы смогут. Что они, дурачки, по твоему?

— Нет, я их дурачками не считаю, — сказал Серовол. — Только если полицаи или немцы задержат и обыщут человека, показавшегося им Почему‑либо подозрительным, то они могут не придать значения какой‑то бессмыслице, нацарапанной на клочке бумаги. А если будет найдена записка с полным ясным текстом ― пиши пропало, это провал, уже не вывернешься.

Бородач поднялся, подошел к капитану, одобрительно хлопнул его по плечу, засмеялся.

— Будовлянс, так Будовлянс. Молодец, Серовол. Не верил я в твой план, сознаюсь. А вот видишь, как повернулось. Товарищи, садитесь, пять минут на размышление. Обмозгуем это дельце. Нельзя упустить из рук сукиного сына. Накрыть его на горячем, накрыть.

Бородач взглянул на часы. Пять минут истекло. Высоцкий, придвинув к себе каганец, уже колдовал линейкой над картой. Комиссар сидел рядом с закрытыми глазами, губы его беззвучно шевелились. Серовол задумчиво теребил пальцами кончик ремешка своей полевой сумки.

— Кто? — спросил командир отряда.

— Не будем отбивать хлеб у начальника разведки, — сказал Колесник. — Выслушаем сперва его соображения.

Давай, капитан!

— Прежде всего поражает оперативность агента… — начал Серовол.

— Вот именно, — вскинул голову начштаба. —Прямо‑таки поразительно, как он ухитрился.

— Мы распустили слух о готовящемся нападении на Будовляны во вторник днем.

— В десять тридцать, — уточнил Высоцкий.

— Да, в десять тридцать мы объявили командирам рот, — согласился Серовол. — К бойцам эта весть дошла позднее.

— Вечером, пожалуй, знали почти все, солдатское радио сработало, — заметил комиссар. — Значит, эта сволочь имела в своем распоряжении сутки.

— Меньше! — покачал головой Высоцкий.

Бородач сердито вскинул руку пусть говорит Серовол,― Я согласен с Иваном Яковлевичем. Агент имел в своем распоряжении не сутки, а только одну ночь. Допустим, Верный написал донесение не днем, а вечером, перед тем, как отнести его в почтовый ящик. Очевидно, так оно и было. Но ведь не сам Гильдебрандт сообщил Верному о своем решении в ту же минуту, как он его принял. Весть о секретных намерениях начальника гестапо дошла до Верного не сразу, окольным путем. Следовательно, мы имеем все основания предполагать, что Гильдебрандт получил сообщение своего агента утром или даже под утро.

— Елки–палки! — не выдержал Бородач, изумленно оглядывая товарищей. — Что же это получается? Кто отлучался из подразделений позапрошлой ночью? Это известно?

— Да. Двадцать три человека — те, кто был назначен в группы наблюдения и дозоры. Больше никто надолго не отлучался, все были на месте. А чтобы передать донесение, нужно по меньшей мере сделать туда и обратно километров тридцать —это пять часов хода. Для хорошего ходока!

— Чудес не бывает. Как думаешь?

У агента есть рация или помощник из местного населения, ― вздохнул Серовол. ― Возможно, то и другое.

— Накроем гада!

— А если не накроем, Василий Семенович?

Все молча удивленно посмотрели на Серовола: кокетничает начразведки, прибедняется или страхуется на всякий случай.

— Ну что ж, тогда… тогда, брат, придется искать другого человека на твое место, — сказал командир отряда, расчесывая пальцами бороду.

— Не пугай его, — усмехнулся комиссар. — Серовол набивает себе цену.

— Не понимаю вашего скептицизма, товарищ капитан, — оторвал глаза от карты начштаба. — По–моему, мы можем рассчитывать на успех. Дело, как говорится, почти в шляпе. Ваш план оказался… Одним словом, оправдал себя.

— Я ведь о другом, товарищи, — сказал Серовол, который, видимо, постарался пропустить мимо ушей угрозу Бородача. — Неудачный вариант не исключается. Во всяком случае, на первое время. Вы это прекрасно понимаете… Но предположим, что мы завтра же сможем установить, кто именно заслан к нам Гильдебрандтом. Стоит ли его сразу накрывать?

— А что с ним делать? Назначить тебе в помощники? — Бородач иронизировал, но начальник разведки не смутился, утвердительно кивнул головой.

— Примерно так, в помощники… Неофициально, конечно.

— Хо–хо! — оживился Колесник. —Что‑то оригинальное.

— Давай, капитан. Какая такая мысль пришла тебе в голову? Мы от хороших идей не отказываемся.

— Я слушал, что здесь говорил начальник штаба. Иван Яковлевич прав: в сложившейся обстановке вражескому агенту проникнуть в отряд не так уж трудно.

Серовол заметил, что командир и комиссар хотят ему возразить, торопливо продолжал:

— Нет, нет, товарищи. Я сейчас не хочу касаться вопроса, кого принимать в отряд, как принимать, как проверять. Это особая тема. Кстати, что‑то вроде анкет придется все‑таки завести. И я прошу выделить мне надежного человека специально для этой цели. Пусть ведет кондуит.

— Какой еще кондуит? — удивился Бородач. Штрафной журнал, — разъяснил начальник штаба. —Правильно. Абсолютно необходимая мера.

— Дадим! — согласился Бородач. — Разводи канцелярию.

— А что поделаешь? — пожал плечами Серовол. — Нужно вести тщательные наблюдения, анализировать поступки. В отряде почти триста человек. У меня все‑таки голова, а не арифмометр.

— Сказал — дадим. И не тяни. Выкладывай свои гениальные соображения.

— Соображения проще пареной репы. Если мы обнаружим шпиона и ликвидируем его, Гильдебрандт немедленно постарается заслать к нам нового или включит в игру запасного, если у него таковой уже заготовлен в нашем отряде. У них две школы шпионские работают.

— Нам это известно.

— Так стоит ли причинять лишние хлопоты гауптштурмфюреру? Не проще ли сделать так: пусть агент даже после того, как мы разгадаем его, сидит себе до поры до времени спокойненько в отряде и помогает нам водить за нос своего шефа…

— Значит, предлагаете завести у себя в отряде своего, так сказать, домашнего, ручного шпиона, — рассмеялся Колесник, не знающий еще, как ему следует отнестись к плану начальника разведки.

— Так можно доиграться… — с сомнением покачал головой Бородач.

— Это зависит от того, как играть, — возразил Серовол. — У нас все‑таки будет лишний козырь.

— Как говорится: не умеешь — не садись, — согласился Бородач. — Понятно, а что дальше?

— Дальнейшие события должны развиваться следующим образом. Завтра утром мы сообщаем, что нападение на Будовляны отменяется. Вместо Будовлян готовится операция против Кружно. И на день позже. В ночь с субботы на воскресенье. Нам нужно, чтобы агент успел сообщить своему шефу об изменении наших планов. Вот тут‑то и следует хорошенько проследить за каждым бойцом. Только соблюдая чрезвычайную осторожность. У агента не должно возникнуть мысли, что его подозревают.

Серовол взглянул на начальника штаба, убедился, что все внимательно слушают его, и продолжал:

— Что сделает Гильдебрандт, получив новое сообщение? Давайте подумаем. Ну, что бы сделали вы, Василий Семенович, на месте гауптштурмфюрера?

Бородач пробормотал какие‑то ругательства в адрес начальника гестапо и его мамы, но, видимо, все‑таки представил себя на его месте и начал размышлять вслух:

— Нападение на Будовляны было намечено на пятницу. Так, так… Получив новое сообщение, я бы все‑таки из осторожности организовал засаду там, в Будовлянах, а затем, убедившись, что шпион не сбрехал, спешно перебросил бы основные силы в Кружно.

Комиссар и начштаба решительно поддержали командира:

— Конечно.

— Другого решения не может быть.

— И я так думаю, — сдержанно улыбнулся Серовол. — Тем более, что у шефа нет оснований не доверять своему агенту, дававшему до этой поры довольно точную и своевременную информацию о наших намерениях. Как развиваются события дальше? Мы нацелим роты на Кружно, подойдем к нему на пять, даже, допустим, на три километра и в последний момент свернем на Будовляны. В последний момент! Чтобы агент, даже если он пользуется рацией, не успел передать новое сообщение.

— На Будовляны? — прищурился Бородач. — С целью? На этот раз действительно с целью внезапного нападения, которое должно принести нам несомненный успех. Высоцкий тотчас же наклонился к карте.

— Двадцать—двадцать пять километров… Виноват, если минусовать то расстояние, какое останется до Кружно, то дополнительно придется пройти пятнадцать–восемнадцать километров.

— А если мы сделаем вид, что собираемся напасть на Кружно с восточной стороны, то можем еще в походе уклониться к Будовлянам, — подсказал начальнику штаба Серовол.

— Приемлемо. В таком случае, десять–двенадцать километров, два—два с половиной часа ходу. Успеваем. Считаю план реальным. Ваше слово, Василий Семенович?

Бородач подтянул к себе карту и, подперев обеими руками голову, начал рассматривать большое, заштрихованное зеленым карандашом пятно, подступавшее почти вплотную к окраинам двух небольших городков Кружно и Будовляны. Лесной массив, болота, редкие села и хутоpa, исхоженные лесные тропы. План, предложенный Сероволом, был в равной степени заманчив и рискован. В Будовлянах железнодорожная станция, склады, маслозавод. Однако там имеется около роты гитлеровских солдат и более сотни полицаев. Укрепления, бетонированные пулеметные гнезда… Вряд ли Гильдебрандт решится перебросить хотя бы на короткое время значительную часть будовлянского гарнизона в Кружно. Черта с два! Он наскребет людей в других местах и будет оперировать только этой сводной группой. И вообще нельзя ручаться за гауптштурмфюрера. Хитер, как старая лиса, побывавшая в капкане. Возьмет да и устроит в Будовлянах хотя бы небольшую засаду.

— Вас что‑то смущает, Василий Семенович? — спросил Высоцкий, наблюдавший за командиром.

— Да, чего‑то мне не хватает… — признался Бородач.

— Думаете, не клюнет? По–моему…

— Клюнет! — уверенно сказал комиссар.

— Нет, товарищи, давайте все‑таки будем уважать противника, — покачал головой Бородач. — Предположим на минуту, что Гильдебрандт в два раза хитрее и умнее, чем он есть на самом деле.

— Ну, хитрости ему не занимать…

— В том‑то и дело. Конечно, он доверяет своему агенту, но к нам‑то у него доверия нет. А если он заподозрит, что мы его хотим провести при помощи его же информатора?

Серовол не ожидал такого веского довода против своего, казалось бы, так хорошо продуманного плана. Командир отряда был прав: в плане не хватало какой‑то важной детали. Теперь это было ясно всем.

— Давайте, товарищи, еще разик подумаем, — предложил Бородач. — Четыре головы, все‑таки…

— Ммда! — хмыкнул Высоцкий. — Допустим, что Гильдебрандт заподозрит неладное. Не исключено, не исключено… Следовательно, необходимо каким‑то образом рассеять его подозрения.

— Нужна еще какая‑то ловушка, — сказал комиссар.

— Вот именно, психологическая ловушка. — Высоцкий торопливо вынул портсигар, закурил от каганца. Вид у него был страдальческий. Нельзя курить начштабу — язва желудка. — Слушайте, капитан, а нельзя ли подбросить еще какого‑нибудь червяка гауптштурмфюреру?.

— О–о! — воскликнул Бородач, — Еще одного жирного червяка, чтобы эта стерва заглотнула крючок намертво. А ну, разведчик, шевельни мозгой.

Серовол молчал. Он торопливо перебрал в уме различные варианты и браковал их один за другим. В затылке снова появилась легкая боль, и он тревожно прислушивался к ней. Он знал кошачьи повадки этой боли ― подкрадется мягко, ласково, а затем запустит коготки ― и хоть на стенку лезь. Не следует так перенапрягать мозг. А все‑таки какую еще ловушку можно придумать для гауптштурмфюрера? Психологическую… Это начштаба верно определил. Стоп! Кажется, подойдет.

— Товарищи, а если завтра из Кружно исчезнет какой‑либо полицай? Исчезнет, допустим, при весьма загадочных обстоятельствах?

— А что это тебе даст? — не понял комиссар.

— Мне — заботы по организации похищения, начальнику гестапо — уверенность, что мы затеваем против Кружно что‑то серьезное.

— Но полицай должен быть не какой‑нибудь паршивенький, а надежный для немцев, хорошо осведомленный? — счел нужным уточнить свою догадку Высоцкий.

— Возьмем караульного начальника или что‑то в этом роде.

— Сделаешь? — строго спросил Бородач.

— Должно получиться…

Комиссар лукаво взглянул на начштаба.

— Вот и наши два немца могут пригодиться…

— А что, капитан, комиссар дело говорит, — обрадовался Бородач. — Посылай Зарембу, а с ним Эрнста и Карла. Они среди бела дня любого полицая уведут.

Командир отряда хлопнул ладонью по карте. Это означало, что он принял решение.

— Так. Теперь как будто все на месте. План начразведки принимается. В основном! Вопрос о нападении на Будовляны будет решен в зависимости от того, как сложится обстановка. Начальнику штаба разработать операцию. Основной удар — против станции и складов. Выделяется группа для отвлекающего маневра в район костела и казармы. Они начинают первыми. Пусть постреляют, подымут шума побольше… А пока что приказать командирам рот готовиться к операции против Кружно. Каждая рота высылает в район Кружно небольшие разведгруппы. Задача— тщательное наблюдение и изучение обстановки. Что делается в городе и вокруг него. Комиссар проводит в ротах беседы о бдительности. В общей, мягкой форме. На шпионах вопрос особенно не заострять. Начальнику разведки вести активное наблюдение за Будовлянами, одновременно пустить по солдатскому радио слух о нападении на Кружно. Следить за каждым человеком. Кого тебе в помощники дать?

— Федосенко я бы попросил.

— Вот как! Лучшего подрывника захотел. Не выйдет. Кого‑нибудь из раненых бери. Да хотя бы того же самого Москалева.

— Нет, Москалев не подходит.

— Почему это? — удивился Бородач. — Грешили мы на него, правда, но ведь он оказался настоящим героем, радистку спас. Не понимаю тебя.

— Есть одна неясность у Москалева, — вздохнул Серовол. — Непонятно, как это случилось, что полицай их не заметил.

— Но ведь Шилина подтверждает.

— Шилина говорит, что полицай их видел. Видел и прошел мимо… Чудеса, а мне верить в чудеса не полагается. Не та должность… В общем, надо прояснить Москалева.

— Хорошо, — сказал начштаба, — тогда берите Коломийца, Художника. Парень грамотный, и правая рука у него здоровая, писать есть чем…

Серовол чмокнул губами, с сомнением покачал головой.

— А чем плох Художник? — сказал Бородач. — Пусть введет канцелярию. Он твою абракадабру сразу перехватит. Начштаба, завтра в пять ноль–ноль Художника к начразведки. Все? Все! По коням, товарищи!

«По коням!» на языке Бородача означало ― вопросов больше нет, каждый принимается за свое дело.

В эту ночь у Серовола работы было немного. Не прошло и получаса, как хутор покинули еще два почтаря. Один направился в сторону Кружно, другой ― к Будовлянам. У каждого был припрятан кусочек тонкой бересты с выцарапанными ножом вопросительным, восклицательным знаками и завитушкой, в одинаковой мере похожей на букву «3» и цифру «3»: «Следите за обстановкой. Сообщать срочно. Третий». Подготовка группы, в задачу которой входило похищение полицая, также не заняла много времени. Эрнст Брюнер, выслушав Серовола, весело поглядел на своего товарища и сказал: «Хорошо. Это будит зделан лютче, как не можно». К полуночи четверо ушли по дороге в лес. Двое из них были в немецкой форме.

Когда Серовол вернулся в свою хату, его ждал сюрприз. Живший с ним боец–вестовой, открывая дверь, сказал сонным голосом:

— Товарищ капитан, тут бабка что‑то вам поставила. Навар какой‑то из сена. Говорит, для головы пана начальника.

В комнате резко пахло не то ромашкой, не то чебрецом. Зажгли каганец. На скамье стоял обмотанный тряпьем чугунок и деревянное корыто, покрытое чистым холщовым полотенцем. «Чем черт не шутит, ― подумал Серовол, ― во всяком случае, хуже не будет». Он тщательно вымыл голову в теплом пахучем снадобье бабки Зоей и, чтобы проверить его действие, лег на кровать, сняв только сапоги. Капитан не боялся, что заснет. В эту ночь начальник разведки мог спать. И народная медицина восторжествовала ― капитан заснул сразу же, как только голова коснулась подушки.

Сероволу казалось, что он закрыл глаза и тут же открыл их. Но в комнате было светло. У кровати стоял молоденький русый боец с левой рукой на перевязи. Капитан узнал его ― Коломиец, партизанская кличка Художник.

— Товарищ капитан, по приказанию начштаба прибыл в ваше распоряжение.

Серовол вскочил на ноги, взглянул на часы пять ноль–ноль. Вот это начальник штаба! Голова была свежей и ясной. Пока натягивал сапоги, вспомнил все: обсуждение плана в штабе, кто и куда был им послан ночью, что и в какой очередности надлежит сделать сегодня.

Коломиец выжидательно смотрел на начальника разведки. Нежное, точно у девушки, лицо, в серых наивных глазах доброта и печаль. Киевлянин, окончил школу с отличием, готовился поступать в художественный институт. Сколько знает его Серовол ― все печаль в глазах. Воевать научился, а к войне привыкнуть не может. Нежная душа. В походе цветочки на свой автомат цепляет… Как он будет справляться с новым, необычным заданием? Работенка… Ничего, притерпится.

— Юра, кажется?

— Юра, товарищ капитан.

— Следователем работать не приходилось?

Юра Коломиец понял, что начальник разведки шутит. Ответил слабой, конфузливой улыбкой.

— Ну что ж, придется поработать, Юра. Будешь следить за хлопцами, каждый шаг на заметку.

Что‑то дрогнуло в глазах бойца. Изумился, испугался, кажется.

— За своими?

— Да, за своими, за своими, — с сердцем сказал Серовол.

Капитан любил разведывательную работу, но слежка внутри отряда всегда тяготила его, оставляла в душе какой‑то неприятный осадок. Поэтому он сразу разгадал, какие чувства возникли в сердце юноши.

Лицо Юры порозовело, стало жалким, точно у мальчика, которого уличили в гадком поступке. Если так пойдет и дальше, то проку из такого помощника будет мало. Нужно вселить в его сердце яростное желание во что бы то ни стало найти тайного врага, заставить думать об этом днем и ночью.

— Юра, ты художник, ты должен помнить детские картинки, под которыми имелись примерно такие надписи: «В этом лесу, кроме оленя и птиц, находится змея. Найдите ее».

— Конечно, — немного растерялся боец, не понявший еще, к чему клонит капитан, — рисунки–загадки.

— Как их рисуют?

— Прежде всего нужно хорошенько спрятать дополнительное изображение так, чтобы оно не бросалось в глаза. Допустим, если это змея, то составной частью ее изображения могут быть кончик ветки, изгиб рога, а головой — глаз оленя.

— Значит, нужно внимательно рассмотреть все рога, глаза?

— Не только. Каждый штрих. Обычно такие рисунки выполняются штрихами. Иногда полезно рассматривать рисунок, повернув его вверх ногами.

— Каждый штрих, говоришь… Отлично! Ты понял свою задачу, Юра. К нам в отряд заползла змея. Она погубила многих и может погубить весь отряд. Ее нужно найти, раздавить. Но это, конечно, намного сложней, чем на детской картинке–загадке. Потому что змея… змея эта, как ты понимаешь, в человеческом образе, а у нас в отряде около трехсот человек. Вот и ищи, где ее голова и хвост…

Юра смотрел на начальника разведки, широко раскрыв глаза. Он, видимо, соизмерял важность возлагаемых на него обязанностей, степень ответственности и свои силы. И он, конечно, не мог отделаться от того неприятного чувства, вызванного мыслью, что ему придется как бы шпионить за своими товарищами по оружию.

— Что молчишь? Не нравится работенка? Надо, Юра…

— Я понимаю, товарищ капитан, — порывисто вздохнул боец и облизал губы. — Я постараюсь. Правда, я никогда… Просто не знаю своих способностей в этой области. Даже не представляю себе…

— Особые способности не требуются. Желание, старательность и немного сообразительности. Работа будет кропотливой, нудной. Хорошо ты сказал каждый штрих. Придется замечать каждый шаг, каждую подозрительную деталь и хорошенько анализировать, улавливать возможную связь, делать выводы. Иногда даже полезно будет перевернуть картинку вверх ногами…

Серовол заметил, как дрогнули в нерешительной улыбке губы бойца, добродушно рассмеялся.

— Ты из второй роты? Вот первое задание: иди в свою роту и шепни дружкам по секрету, что, мол, сегодняшняя операция отменяется, а завтра ночью мы нападаем на Кружно.

— На Кружно… — с готовностью повторил Юра и проглотил слюну.

— Откуда ты узнал — ни слова. Узнал, сведения точные— и все. Постарайся встретиться с командиром роты с глазу на глаз, передай ему от меня двойной привет.

— Двойной, — кивнул головой боец. — С глазу на глаз.

— Вот и все. Обделяешь это дельце и возвращайся не торопясь ко мне. Не переживай, спокойненько…

Юра ушел во вторую роту. Серовол вымылся до пояса холодной колодезной водой, сел за работу. Перед ним на столе лежала тетрадка. В тетрадке тридцать восемь строчек, заполненных абракадаброй. Похоже на дневник: в начале каждой строчки дата, как будто человек отмечал только ему понятными значками события каждого дня. В действительности это был список некоторых новых бойцов отряда, не внушавших капитану полного доверия, и соответствующие примечания.

Серовол завел свой «кондуит» сразу же как только отряд перебазировался из белорусских лесов на юго–запад, в район, где украинские села и хутора чередовались с польскими. Он первый понял опасность, которая таилась в новой обстановке. Кроме гитлеровцев, в этих краях нужно было остерегаться бандеровцев,. польских националистов из отрядов АК . Конечно, если бы партизаны, как это предлагает Высоцкий, не принимали в отряд новичков, у Серовола было бы спокойнее на душе, но он не мог согласиться с начштаба. Как отказать людям, горящим желанием мстить гитлеровцам? Но кондуит пришлось завести… Каждый из этих тридцати восьми не внушал капитану Сероволу полного доверия к себе, каждый из них, по его мнению, мог оказаться засланным в отряд шпионом. Но семерых из тех, кто попал в кондуит начальника разведки, уже не было в живых. Они погибли в последних боях. Заплатили, как справедливо сказал Бородач, своей жизнью за оказанное им доверие. И Сероволу было тяжело смотреть на строчки, помеченные перед датой маленьким кружочком. Он был виноват перед погибшими ― он их подозревал.

Теперь список придется увеличить. Среди оленей и птиц находится змея, найдите ее… Позапрошлая ночь не дала ничего, кроме подтверждения того, что змея существует. Серовола больше всего удивляла быстрота, с какой вражеский агент передавал свое донесение. Очевидно, все‑таки имеет рацию… Где же он хранит ее?

За окном послышались звуки губной гармошки. «Тиха вода бжеги рве…» По улицам прошли рядышком три молодцеватых партизана и две хуторские девушки в цветастых платках. На гармонике играл фельдшер Ваня Богданюк, девушки пели.

«Тиха вода берега рвет. Черти тоже в тихом болоте водятся… ― подумал начальник разведки, провожая их глазами. ―А что если одна из таких девчонок радистка? Агент ей шепнул на ушко милые слова, а она ночью отстучала их… У моего нового помощника хватит работы, без дела не будет сидеть. Рыбка одна–две, а невод придется забрасывать широко».

Работы у Серовола в этот день оказалось больше, чем он предполагал. Сперва события развивались точно по разработанному начальником разведки плану. Вскоре после того, как Юра Коломиец ушел во вторую роту, явился Долгих. Он принес клочок чистой бумаги ― Верный подтверждал сведения, переданные накануне. Затем вернулись два других почтаря. Тот, что ходит под Кружно, почты не принес ― в Кружно спокойно. Почтарь, обслуживавший будовлянский «почтовый ящик», вручил Сероволу обрывок пожелтевшего листа из какой‑то польской книги. На одной стороне Серовол, хорошо знавший польский язык, прочел следующее: «пал на колени, поцеловал края ее платья. Пани Мария, услышав признания юного рыцаря, отрезала один из своих роскошных золотистых локонов, перевязала его шелковой ленточкой и про-»

Любовь прекрасной пани и юного рыцаря не вызвала интереса у Серовола. Он перевернул листок на другую сторону. Тут речь шла о другом… «проскочил на взмыленном коне и остановился у дома воеводы. Вскоре весь город знал о прибытии гонца. Встревоженные горожане собирались на улицах толпами, высказывали свои предпо-»

Несомненно, эти строки из какого‑то старинного романа и были донесением. В Будовляны прибыл «гонец», там встревожились, готовятся отразить нападение партизан. Итак, ошибки не может быть. Информация Верного подтверждается другим разведчиком.

После завтрака Серовол раскрыл свою секретную тетрадку. К удивлению начальника разведки, Юра Коломиец освоил абракадабру с ходу и даже посоветовал, как усовершенствовать ее.

— Товарищ капитан, — сказал боец с виноватой и в то же время насмешливой улыбкой, — ведь это дело нехитрое. Мы в школе на уроках примерно так переписывались.

— И ты считаешь, что эти записи легко будет расшифровать, если тетрадка попадет кому‑нибудь другому в руки? — обеспокоился Серовол, самолюбие которого было задето.

— Э нет! Если, как я предлагаю, усложнить даты и внести в особый список названия населенных пунктов, в записках никто, кроме нас с вами, ничего не разберет. Даже тот, о ком тут значится.

И Юра, получив от капитана новую тетрадь, принялся составлять расширенный и усовершенствованный кондуит.

Поздно вечером в отряд вернулись те, кто уходил в Кружно с заданием украсть полицая. Полицая они не привели, принесли только его сумку. Старший группы Казимир Заремба и немец Карл были ранены. Их едва довели в расположение отряда.

Рыночная площадь в Кружно, как и в большинстве маленьких городков этого полесского края, находилась в центре города у двухэтажного здания ратуши, увенчанного пузатой башенкой с часами и флагштоком. Часы были испорчены, на флагштоке лениво полоскался выцветший флаг со свастикой.

Заремба в сопровождении Пивовара и двух немецких солдат появился на вымощенной булыжником, уставленной длинными столами площади рано утром, когда здесь начали собираться пришедшие и приехавшие из ближних сел крестьяне. На столах уже виднелись кучки зелени, грибы, ягоды. Горожанки с блеклыми, потухшими лицами раскладывали на ковриках всевозможное старье. Какие‑то люди, деловитые, с нагловатыми и в то же время похотливыми глазами, собирались на несколько секунд в кучки, словно принюхиваясь друг к другу, и, перебросившись несколькими словами, тут же расходились, опасливо поглядывая по сторонам. Это были мелкие спекулянты, голодные, жадные, готовые надуть кого угодно, лишь бы урвать хотя бы малость. На площадке за рундуками, там, где прежде в ярмарочные дни торговали скотом, виднелись две подводы, остановившиеся тут как бы случайно, только потому, что их хозяев соблазнила прибитая над входом в корчму пани Нели вывеска, на которой была намалевана обнаженная пышногрудая девица, изо всей силы дующая в медную трубу, и надпись: «Объятья сирены». Железные гофрированные шторы на окнах корчмы еще не были подняты, но одна половинка дверей была чуть–чуть приоткрыта, как бы намекая на то, что особо уважаемые посетители, которым не терпится освежить себя рюмкой первача и кружкой пива, будут обслужены гостеприимной хозяйкой и в этот ранний час.

Тщательно выбритый, в добротном спортивном костюме и модных сапогах ― «англиках», осанистый Заремба походил на солидного коммерсанта–фольксдойче, не упускающего случая подзаработать на спекуляции продовольствием, валютой или драгоценностями. Пивовар, одетый скромнее, мог сойти за его компаньона или родственника. Солдаты Карл и Эрнст вели себя так, будто они не имели ничего общего с этими двумя коммерсантами, однако не спускали с них глаз.

Внимание Зарембы сразу же привлек плюгавый субъект лет двадцати семи, одетый в темно–зеленый мундир с тяжелой кобурой у пояса, и весящей на тонком, переброшенном, через плечо ремешке объемистой полевой сумкой. Тщедушный человечек этот прохаживался у рундуков, брезгливо морща губы, рассматривал выставленный товар, явно не собираясь покупать что‑либо. Перед ним торопливо расступались, снимали шапки, кланялись, а он не удостаивал кого‑либо даже кивка головы.

— Простите, вы не скажете, кто этот пан? — с вежливой улыбкой обратился Заремба к проходившему мимо чопорному старичку в котелке и черной паре с аккуратной кошелкой в руках.

— Как же! — воскликнул тот и, округлив глаза, перешел на шепот: — Это пан писарь, старший писарь полиции пан Стахурский.

Заремба подошел к писарю поближе. Тусклые глазки пана Стахурского глядели тоскливо, страдальчески. На его помятом, капризном, самоуверенном личике читалось только одно, обуревавшее его в этот момент желание ― желание опохмелиться. И Заремба не ошибся. Встретив нескольких человек и, кажется, получив от них тайком что‑то, полицейский писарь покинул базар и юркнул в приоткрытую дверь под вывеской «Объятья сирены».

Взяв Пивовара под руку и как бы ведя с ним деловой, коммерческий разговор, Заремба изложил ему свой план:

— Берем писаря. Сейчас я пойду познакомлюсь с ним. Если он клюнет, мы вскоре отправимся с ним на окраину города. Когда отойдем подальше от базара, Карл и Эрнст должны арестовать нас обоих, разоружить писаря и, ничего не объясняя, повести дальше к лесу. Предупреди их. Ты все время будешь наблюдать за нами со стороны и ввяжешься только в крайнем случае.

В зале корчмы было полутемно, и Заремба не сразу различил стоящего у стойки буфета писаря. Крупная переспевшая блондинка, чем‑то напоминавшая девицу на вывеске, но куда постарше, наливала водку из литровой бутылки в стоящую на подносе рюмку. Она недоверчиво, но с кокетством покосилась на незнакомого мужчину.

— Добрый день, пани; Неля! — снимая кепку и прижимая руку к груди, галантно поклонился Заремба. — Прошу извинить за столь ранний визит, но мне нужно сказать несколько слов пану Стахурскому, если, конечно, пан Стахурский будет не против выпить со мной ради знакомства чарочку и закусить самым лучшим из того, что найдется у очаровательной пани Нели.

Эта тирада сопровождалась ослепительными улыбками, поклонами, расшаркиванием, широкими плавными жестами. Заремба великолепно подражал «шляхетному» краснобаю, этакому любимцу изысканной провинциальной публики.

— Надеюсь, пани Неля, — продолжал он столь же галантно, — сможет предоставить нам где‑нибудь здесь тихий и уютный уголок, где бы никто не помешал нашей беседе с паном писарем. Я, конечно, не имею в виду пани Нелкх общество которой нам будет только приятно.

Неизвестно, что больше произвело впечатление на хозяйку корчмы и писаря ― красноречие незнакомца или вынутые им из туго набитого бумажника рейхсмарки, но оба они смотрели на Зарембу с благосклонными улыбками. Тотчас же пани Неля отвела гостей в «кабинет» ― отгороженную от зала дощатыми перегородками кабину и зажгла там свечу.

— Коньяк найдется? — спросил Заремба, целуя ручку хозяйки. ― Цена не имеет значения. Только должен быть настоящий,натуральный,прима.Я в винах разбираюсь.

Эрзацы пусть другие пьют. Если нет настоящего коньяка― бутылку самогона двойной перегонки. И какую‑нибудь интеллигентную закусочку.

— Пани Неле не надо много говорить… — погрозила жирным пальчиком хозяйка и поспешно удалилась к буфету.

Заремба посмотрел ей вслед, затем, приложив палец к губам, нагнулся к сидевшему напротив за столиком писарю, который не спускал с него любопытных настороженных глаз.

— Пан Стахурский, я приехал из Кракова. Я больше ничего не скажу пану о себе. Из Кракова — этого достаточно… И я задам только один вопрос: пана интересуют камушки?

— Для зажигалок? —с заметным разочарованием спросил полицейский писарь. Камушки для зажигалок были дефицитным товаром и ценились очень высоко, но все же спекуляция ими не сулила больших барышей.

Заремба посмотрел на писаря с сожалением, будто вдруг усомнился в его умственных способностях.

— За кого вы меня принимаете? Я говорю о драгоценных камушках, бриллиантах. Я спрашиваю: пана интересуют бриллианты и доллары, твердые и мягкие? Я имею в виду крупную сумму…

Чтобы еще больше ошеломить писаря, Заремба небрежным жестом вытащил из кармана брюк массивный позолоченный портсигар, щелкнул пружинкой, открывая крышку, и протянул его своему собеседнику.

— Пан курит? Прошу. Болгарские сигареты люкс, единственный недостаток — табак не очень‑то крепок.

Капитан Серовол знал, кого посылать на задание. Внушительный вид незнакомца, его манеры, тугой кошелек и золотой блеск портсигара буквально загипнотизировали Стахурского. С каждым мгновением воображение полицейского писаря распалялось все больше и больше ― бриллианты, доллары… Богатство находится где‑то здесь. Ведь недаром этот человек приехал из Кракова в Кружно. Очевидно, ему нужен помощник, соучастник. Если так, то главное не продешевить, сразу же потребовать солидную долю. А может, перед ним обыкновенный мошенник, желающий под видом бриллиантов продать обыкновенные стекляшки? Есть и такие…

— Вы хотели бы найти покупателя?

Заремба бросил на писаря уничтожающий взгляд.

— В вашем Кружно нет покупателей, какие могли бы приобрести эти камушки даже за половину их стоимости, — сказал он, надменно вскидывая голову. — Но эти драгоценности и валюта могут оказаться в наших руках, если мы с вами сговоримся и пойдем на небольшой, прямо‑таки ничтожный риск.

Услышав шаги за перегородкой, Заремба подмигнул писарю и добавил, будто продолжая разговор, затеянный совершенно на иную тему:

— Речь идет о бумагах, которые, как вы понимаете, не так уж трудно разыскать. Конечно, наследство невелико. Сам бы я не стал с этой мелочью даже возиться, но сестра— вдова, трое детей… Вы понимаете, пан Стахурский! О, вы восхитительны, пани Неля!

Хозяйка действительно не пожалела своих запасов для богатого и, видимо, щедрого посетителя ― на подносе стояла бутылка французского коньяка, тарелочки с разнообразными закусками.

Сказав Стахурскому, что о делах они поговорят попозже, Заремба настоял, чтобы пани Неля выпила с ними рюмочку, и чтобы помучить сгоравшего от любопытства писаря, несколько минут потратил на комплименты в адрес польщенной его вниманием хозяйки заведения.

Наконец пани Неля покинула их ― в корчму вошли сразу несколько посетителей. Пан Стахурский нетерпеливо облизал губы и спросил:

— Где все это находится?

— Здесь! — согнав любезную улыбочку с лица, сурово сказал Заремба. — Мне стало известно, что один из жителей Кружно прячет еврея–ювелира, присвоившего драгоценности и валюту самых богатых евреев Варшавы. Подробности не буду излагать — тут нас могут услышать. Сейчас я желаю знать: в принципе вы согласны мне помочь? Да или нет? Все, что добудем, — пополам. Вы только посодействуете мне с выездом отсюда. Ну?

— Я согласен, — торопливо кивнул головой пан Стахурский.

— Не спешите! — предостерегающе поднял руку Заремба.

Его не очень‑то обрадовало быстрое согласие писаря: от такого жадного, коварного человечишки можно ожидать всего ― решит, что получит от немцев щедрое вознаграждение, и сразу же после выхода из корчмы потащит в полицию. Нужно посильней загипнотизировать этого мерзавца возможностью обладать драгоценностями, ослепить его блеском золота, да и припугнуть не помешает.

— Не спешите… — повторил Заремба, сжимая руку писаря. — Вы должны взвесить все. Риск, хотя и небольшой, все же имеется. Успех нашего дела зависит от решительности действий и соблюдения полной тайны. Если немцам станет что‑либо известно о драгоценностях… Надеюсь, вы понимаете, пан Стахурский?.. Немцы не любят делиться попавшим им в руки золотом. И они умеют избавляться от ненужных свидетелей. Был человек и нет человека… Вы меня поняли, пан Стахурский?

— Я же сказал… — заерзал на стуле писарь. — Я понимаю…

— Прошу еще раз подтвердить.

— Я согласен, можете положиться на меня. Слово гонору!

— Тогда не будем тратить время даром, — решительно произнес Заремба, поднимаясь из‑за стола.

Через несколько минут Заремба и Стахурский вышли из корчмы. Лицо Зарембы от выпитого коньяка разрумянилось, сияло довольством, писарь, наоборот, был бледен и нервно покусывал губы. Они сейчас же свернули влево, чтобы выйти с базарной площади на улицу, ведущую к северной окраине местечка, и тут Заремба заметил в толпе Пивовара, подававшего ему какие‑то предостерегающие знаки. Народу на базаре заметно прибавилось. Пройдя метров десять, Заремба как бы невзначай оглянулся и увидел идущих позади двух полицаев. Лицо одного показалось ему знакомым. Он напряг память и вспомнил, что однажды хлестал кожаной перчаткой точно такую же физиономию. Да, это был тот полицай, у которого год назад в Ковеле он отобрал задержанного им партизана. Тогда Заремба был облачен в форму обер–лейтенанта… Значит, Пивовар тревожится неспроста. Очевидно, знакомый по Ковелю полицай давно уже следил за дверью корчмы, за которой скрылся бывший «обер–лейтенант», и успел пригласить себе на помощь товарища. Надо полагать, полицая не очень смутило то, что Заремба вышел из корчмы в сопровождении старшего писаря, он‑то знал, в каких разных обличьях мог предстать этот человек, и теперь пойдет на все, чтобы задержать «партизанского оборотня».

Осуществление хорошо продуманного плана срывалось, и при том почти в последний момент. Ведь Эрнст и Карл прохаживались где‑нибудь впереди и уже ждали момента.

когда им будет подан знак «арестовать» писаря и его подозрительного знакомого.

Очень не хотелось Зарембе возвращаться в отряд, не выполнив задания, однако он понимал, что без шума дело не обойдется и шансы на успех невелики. Все зависело от того, когда идущие позади полицаи решатся остановить их. Если это произойдет после того, как они отойдут на приличное расстояние от базарной площади, положение улучшится. Где‑нибудь на окраине городка нетрудно будет разделаться с этими двумя.

Уже пройдена почти вся базарная площадь, впереди узкая кривая улица. По улице идут два немецких солдата. Это Эрнст и Карл. Пан Стахурский поглядывает по сторонам, но, кажется, ничего не замечает. Конечно же, мысли его полностью заняты камушками. По булыжнику стучат колеса ― какая‑то подвода догоняет их.

— Руки вверх!!

Пан Стахурский вздрогнул как ужаленный, обернулся и, увидев своих полицаев, направивших карабины на его «компаньона», возмущенно заорал на них:

— Что вы делаете, остолопы? Побесились, с ума сошли?!

Заремба, успевший выхватить из‑за пояса пистолет, также повернулся к полицаям. Он увидел, что на догонявшей их подводе лошадьми правит Пивовар, и, мгновенно оценив ситуацию, выстрелил в знакомого полицая. Второй, бросив карабин, шмыгнул в подворотню. Заремба сгреб обеими руками опешившего Стахурского, бросил его на подоспевшую подводу и, подобрав оба карабина, вскочил на нее сам.

— Гони!!

Один из карабинов упал на землю, но Заремба заметил это лишь тогда, когда оружие оказалось в руках выбежавшего из подворотни полицая. Заремба начал стрелять по нему из пистолета, но тут случилось непредвиденное. Казалось бы, онемевший от страха и не подававший признаков жизни пан Стахурский вдруг рванулся и вывалился из подводы. Стараясь удержать его, Заремба успел схватить за сумку, но ремешок лопнул, сумка осталась в руке партизана, а писарь шлепнулся на мостовую. Заремба хотел спрыгнуть, чтобы подобрать «трофей», но тут пуля ударила его в правое плечо, и он понял, что одна секунда задержки может оказаться роковой для всей группы.

Подвода с грохотом неслась по улице, пули свистели над головами Зарембы и Пивовара. Эрнст и Карл, сообразив, что происходит, начали стрелять в сторону базара, прикрывая товарищей.

Через несколько минут все четверо, оставив подводу на опушке, скрылись в лесу.

Серовол немедленно доложил командиру отряда о том, что произошло с группой Зарембы в Кружно, и показал документы, оказавшиеся в сумке старшего писаря кружнянской полиции. Увидев карту города с обозначенными пунктами, где устанавливались дневные и ночные посты, свежесоставленный график несения караульной службы, платежную ведомость с полным списком полицаев, Бородач крякнул и потер руки от удовольствия.

— Это даже лучше, нежели сам писарь. Теперь Гильдебрандту будет о чем подумать. Ведь ему станет известно, какие документы были в сумке, похищенной партизанами. Знаешь, капитан, мне начинает нравиться твой план… Очень нравится! Только надо еще раз все продумать. Зови комиссара и начштаба, попытаемся общими усилиями заглянуть в душу гауптштурмфюрера. Что в этой темной душе сейчас происходит?

Начальник княжпольского гестапо совещался со своими подчиненными. Такие совещания были редкими ― Гильдебрандт не очень‑то считался с мнением других. Однако за последние дни его положение резко ухудшилось, и он справедливо рассудил, что будет благоразумней часть ответственности за свои решения возложить на чужие плечи.

Сообщение о бое у Черного болота, несмотря на то, что гауптштурмфюрер расписал все в самом выгодном для себя свете, не привело в восторг его начальство. В разговоре по телефону оберштурмбаннфюрер Борцель довольно кисло поблагодарил его за проявленную инициативу и активные действия, но тут же дал понять, что исключительно благоприятные обстоятельства не были использованы полностью. Нужно было знать Борцеля, чтобы понять, что скрывается за этим «к сожалению»… Гильдебрандт понял, что ему объявлен выговор с предупреждением.

Полученное от Иголки сообщение о готовящемся нападении партизан на Будовляны не произвело особого впечатления на начальника гестапо. Он понимал, что Бородач принял такое решение не на холодную голову, а в состоянии ярости, и был уверен, что, успокоившись, проанализировав обстановку и соотношение сил, хитрый партизанский командир откажется от такого рискованного шага. Все же гауптштурмфюрер предпринял все меры предосторожности и почти вдвое увеличил будовлянский гарнизон…

И вдруг разорвалась эта «бомба» ― сегодня утром в Кружно партизаны пытались похитить полицейского писаря и увезти его с собой. Это им не удалось, но в их руках оказалась сумка писаря… Вряд ли все это произошло случайно. Возможно, Бородач готовится напасть не на Будовляны, а на Кружно?.. Мысль эта не давала покоя гауптштурмфюреру. Впервые у него возникло сомнение в отношении Иголки, работой которого он так восхищался: а что если этот агент с ведома партизан водит его за нос? Но ведь все прежние донесения Иголки подтвердились. Тут что‑то не так… Ясно одно ― Бородач задумал какой‑то новый, особенно сложный и коварный ход. Какой?

Ломая голову над этим вопросом, Гильдебрандт рассеянно слушал выступления приглашенных на совещание офицеров.

Говорил лейтенант Заукель.

— Я убежден, что акция с похищением писаря имеет целью отвлечь наше внимание. Обычная хитрость этих негодяев. Они хотят, чтобы мы ждали их в Кружно, а ударят по Будовлянам. У нас нет оснований не доверять нашему агенту.

Заместитель Гильдебрандта ― осторожный и завистливый унтерштурмфюрер Белинберг с сомнением покачал головой.

— Вы не согласны? — резко спросил Гильдебрандт. — Выкладывайте свое мнение.

— Меня смущает история с сумкой. Вполне возможно, охотились не столько за писарем, как за его сумкой. А там списки полицаев, схема города, свежесоставленный график несения караульной службы…

— Господин гауптштурмфюрер, — поднялся долговязый Штемберг, прибывший на совещание из Кружно, — я несколько раз предупреждал, указывал начальнику полиции, чтобы все документы хранились в сейфе, и все же этот болван–писарь иногда таскал их с собой.

— Может быть, писарь с ними заодно? —высказал предположение Белинберг и покосился на начальника. — Инсценировка?

— Инсценировка? — хмыкнул Гильдебрандт, недолюбливавший своего заместителя и не упускавший случая, чтобы подчеркнуть его ограниченность. — Какой в этом смысл? Писарь лежит в больнице с переломанной ногой. Если бы он был сообщником партизан, он просто передал бы им копии документов.

— Хорошо, инсценировка отпадает, — поспешно согласился Белинберг. — Но главное не в этом. Мне кажется, при создавшейся обстановке нужно вернуть в Кружно всех солдат и полицаев, каких мы перебросили оттуда в Будовляны. Вообще я против того, чтобы мы укрепляли один участок за счет других. Нельзя оголять тот или иной объект.

— А вам не кажется, унтерштурмфюрер, что это метод пассивной обороны и ни к чему доброму он не приведет? — едко спросил лейтенант Заукель. — Нельзя допускать, чтобы противник бил нас по частям, нельзя дробить силы.

— По–вашему, будет лучше, если мы соберемся в одном месте, а остальные участки останутся незащищенными? — окрысился Белинберг. — Партизанам только того и надо.

— Нет, не оголять полностью. Я предлагаю другое — активную оборону. Мы можем и должны маневрировать частью своих сил, укрепляя в зависимости от опасности то тот, то другой участок. Сейчас нужно укрепить Будовляны и Кружно.

— Смотря какими группами маневрировать, — не сдавался унтерштурмфюрер. — Можно добегаться…

«Пожалуй, придется поступить, как предлагает лейтенант, ― подумал Гильдебрандт. ― Это многого не даст, но атаки партизан будут отбиты ― они не любят лезть туда, где им дают отпор, ищут легкую добычу. Конечно, если бы я плюнул на трусливые рассуждения Белинберга и сосредоточил почти все силы в Будовлянах и Кружно, можно было бы подготовить для Бородача более серьезные сюрпризы. Сейчас мне нельзя идти на такой риск, нельзя…» И в ушах Гильдебрандта как бы прозвучал скрипучий голос его начальника: «Гауптштурмфюрер, к сожалению… Если Борцель еще раз произнесет эти слова ― прощай заслуженный чип штурмбаннфюрера, можешь не раздумывая готовиться сдавать, дела.

Начальник гестапо уже хотел было объявить о своем решении, но тут в дверь постучали, и в кабинет вошел шофер Мориц. Солдат в нерешительности остановился у порога, лицо его выражало волнение, губы были плотно сжаты. При одном взгляде на Морица гауптштурмфюрер понял, что тот явился не с пустыми руками.

— Давай!

Мориц подошел и передал начальнику что‑то крохотное. Это было донесение. Гильдебрандт кивком головы приказал солдату удалиться и начал осторожно разворачивать скатанную в валик тонкую бумажку.

В кабинете наступила тишина, все поняли, что получено новое донесение, и следили за пальцами начальника.

Наконец бумажка была развернута, и по губам Гильдебрандта потекла улыбка. Он прочел то, что было написано четким бисерным почерком на бумажке: «Поправка. Нападение Кружно ночь суб. ― воскр. И».

Вот оно что! Итак, загадочная история с сумкой писаря полностью прояснилась. Бородач не отказался от мысли немедленно отомстить за все, что случилось у Черного болота, он только изменил направление предполагаемого удара и на сутки продлил подготовку к нему. Теперь‑то, пожалуй, стоит пойти на риск и подготовить для хитрого

зверя надежную западню. Спокойно! Нужно все хорошенько продумать.

Гильдебрандт, словно не замечая офицеров, откинулся на спинку стула и уставился прищуренными глазами в одну точку перед собой.

— Новое донесение? Разрешите… — не выдержал Белинберг и протянул руку к лежащей на столе бумажке.

— Да, да! — живо откликнулся гауптштурмфюрер, но тут же быстрым движением опередил своего помощника и взял бумажку. — Господа, получено новое сообщение, агент делает поправку — нападение будет произведено не на Будовляны, а на Кружно, и не сегодня, а завтра, в ночь с субботы на воскресенье.

Снова наступила полная тишина, но она продолжалась всего две–три секунды. Послышались возбужденные восклицания.

— Что же это получается?

— Ясно, ясно…

— Сегодня — одно, завтра — другое… Гильдебрандт поднялся и с насмешливой улыбкой смотрел на своих взволнованных помощников.

Теперь он знал, что ему делать, и не нуждался в советах, подсказках.

— Господа, сегодня мы ничего менять не будем. Сегодня мы ждем налета бандитов на Будовляны. В других местах также все наши силы находятся в состоянии боевой готовности. Если ночь пройдет спокойно, мною будет отдан новый приказ. Сейчас — все по своим местам.

Гильдебрандт сам выехал в Будовляны. Чем черт не шутит… Бородач, видимо, колеблется, выбирает то один, то другой вариант, и его противоречивые приказы могли ввести в заблуждение Иголку.

Нужно быть начеку.

Однако ночь с пятницы на субботу прошла спокойно. Гильдебрандт провел ее без сна, он составлял план действий на завтрашний день и подсчитывал, сколько людей можно будет собрать в Кружно.

Эта ночь прошла спокойно и для партизан, если не считать маленького «чепе». Еще вечером всем командирам был дан приказ наблюдать за бойцами и в случае самовольной отлучки кого‑либо не поднимать шума, а сообщить об этом в штаб. Оказалось, что отлучался ночью только один боец ― Домбровский, Взводный Ковалишин доложил,

что Домбровский вышел из клуни около полуночи, а вернулся в три часа утра, тихонько улегся на Свое место.

— Занеси‑ка Домбровского в кондуит, —сказал Серовол своему помощнику.

Юра Коломиец удивленно взглянул на капитана. Незадолго перед этим капитан Серовол приказал ему занести в список лиц, вызывающих подозрение и подлежащих тщательной проверке, почтаря Валерия Москалева, спасшего от гибели парашютистку. Теперь в кондуит попадает один из наиболее храбрых и надежных бойцов отряда, поляк Стефан Поплавский, получивший от товарищей кличку Домбровский.

Юра знал, что за связь с партизанами гитлеровцы уничтожили всю семью Домбровского.

— Неужели вы его подозреваете?

— Подозрение — не то слово, Юра. Я уже тебе говорил… Нужно присмотреться к Домбровскому. Эту ночь он пропадал где‑то почти четыре часа. Понял? Только он один исчезал…

Юра Коломиец испугался, но тут же его глаза радостно засияли.

— Товарищ капитан, я знаю, где он был. Он к Ирке бегал.

— Что за Ирка? — удивился Серовол.

— Ирен, внучка мельника. Ветряк у них. Такая славная девчонка.

— Откуда ты знаешь?

— Так у них же любовь, — смущенно заулыбался Юра, видимо, испытывая неловкость от того, что выдает чужой секрет. — Страшное дело! Только они все в тайне от ее деда держат. И вообще они скрывают… Ведь ей лет пятнадцать, Ирке‑то, совсем молоденькая.

— Если они скрывают, — откуда тебе известно?

— Замечал, товарищ капитан. Раза три–четыре видел их вместе.

— Мало ли что… Может быть, случайно встретились, а ты сразу — любовь.

— Их видно, товарищ капитан, — упорствовал сияющий праздничной улыбкой Юра. — Влюбленных… я знаю, я по глазам их безошибочно определяю. Когда мы после Черного болота сюда вернулись, Ирка за плетнем стояла, — то спрячется, то выглянет. Увидела Домбровского — плачет и смеется. Обрадовалась, что он живой остался. И убежала сразу.

— Так ты думаешь, что Домбровский этой ночью к ней ходил? — несколько разочарованно спросил начальник разведки.

— Уверен. Я у него и платочек видел с вышитой надписью по–польски: «Коханому — Ирена».

— Ннда! — недовольно чмокнул губами Серовол. — Ты все‑таки занеси его в нашу тетрадочку. Посмотрим, что это за любовь…

Юра достал тетрадь и принялся за свою абракадабру, записывая по–своему все сведения о Стефане Поплавском.

— Между прочим, Ковалишин говорит, что Домбровский последнее время сильно изменился, стал задумчивым, угрюмым, — сказал Серовол, следивший за работой Юры.

— Наверно, тоскует…

— А как относится к нему Ковалишин?

— Нормально. Наш взводный хоть и зануда, но человек справедливый, требует только то, что положено.

— Я имею в виду личные взаимоотношения, — уточнил Серовол. — Ссоры у них не было?

Юра оторвался от работы, нахмурил лоб, припоминая.

— Ничего такого не замечал. Вы думаете, Ковалишин наговаривает на Домбровского? Ннет! Он просто такой сверхбдительный, наш взводный.

Серовол ушел по каким‑то своим делам. Юра записал в кондуите все о Домбровском, и еще раз просматривал записи. Тут‑то в хате появился Ковалишин.

— Здоров, Художник! Третьего нет? —озабоченно спросил он, едва переступив порог.

— Ушел.

— Куда, не знаешь?

Юра пожал плечами. Ковалишин уже взялся было за ручку двери, но, вспомнив что‑то, с усмешкой повернулся к Коломийцу:

— Ты, я вижу, неплохо тут устроился. Писарем тебя сделали?

— Да так, всего понемножку, —уклончиво ответил Юра, пряча тетрадку в сумку. — Старший куда пошлют.

— Работа — не бей лежачего, как раз для раненого человека. Между прочим, ты, Художник, оказался предсказателем. А что теперь скажешь? Какие такие события нас ожидают? Скажем, этой ночью?

— А что, разговоры есть? — осторожно осведомился Юра, явно польщенный тем, что взводный назвал его предсказателем.

— Болтают. Говорят, по Будовлянам будто бы ударить собираемся. Совпадает с твоими предсказаниями?

Коломиец, вспомнив, что говорил ему капитан Серовол, отрицательно покачал головой.

— Вот как! — изумился взводный. — А куда?

— Кружно.

Кажется, Ковалишин не поверил. Он сладко зевнул, почесал затылок и сказал.

— Это все вилами по воде писано. Никто, кроме командования, точно не знает. Бывай, Художник! Пойду искать капитана.

Ковалишин был недалек от истины: и в тот момент, когда взводный разговаривал с Юрой Коломийцем, и значительно позднее никто, даже сам командир отряда, не знал, будет ли совершен удар и куда его направят.

Окончательное решение Бородач принял лишь ночью, когда светящиеся стрелки его трофейных часов показывали 00.14. К тому времени все три роты и специально сформированные группы сосредоточились в четырех километрах северо–восточнее Кружно. Уже были отправлены на «железку» подрывники и группа, которая должна была поднять отвлекающую стрельбу возле Кружно, а затем залечь в засаде на шоссейной дороге, идущей к Будовлянам, а Бородач не отдавал приказа раздать командирам пакеты, приготовленные начальником штаба. Он ждал, пока Серовол получит еще одно сообщение, подтверждающее, что будовлянский гарнизон сокращен почти на две трети и партизан там не ждут.

Наконец прибежал запыхавшийся почтарь, и начальник разведки доложил Бородачу, что ранее полученные данные подтверждаются вторым информатором и что согласно новому донесению в Будовляны прибыл эшелон с военнопленными, который, очевидно, простоит на станции до утра.

Несколько секунд Бородач молчал, лицо его скрывала темнота, слышалось лишь учащенное дыхание. Военнопленные ― обреченные на смерть мученики… Если им удается вырваться на свободу, они становятся отличными бойцами. Из‑за этого стоит рисковать. Бородач крякнул и сказал негромко:

— Пять минут на ознакомление с приказом.

Тотчас же начальник штаба Высоцкий роздал командирам пакеты с заранее подготовленными приказами и схематическими картами тех участков, на которых по плану операции каждый из них должен был действовать. То там, то здесь вспыхнули среди кустов огни фонариков, осветивших казавшиеся неестественно белыми листы бумаги ― командиры читали приказы, рассматривали схемы. Через пять минут раздалась новая команда:

— По коням, товарищи!.. Проводники — в голову!

Фонарики погасли, отряд вытянулся на лесной дороге и скорым шагом направился к Будовлянам. Позади двигался порожняком небольшой обоз. Возчиками были легкораненые и выздоравливающие бойцы. На последней подводе лошадями правили Валерий Москалев и Юра Коломиец.

Более двух часов хозяйничали партизаны в Будовлянах.

Высоцкий детально разработал план операции, постарался все учесть. Прежде чем прозвучал первый выстрел, специальные группы проникли в центр города, к казармам и к железнодорожной станции. Стрельба началась сразу же, во всех районах города, казалось, силы партизан неисчислимы и наступают они со всех сторон. Это сбивало с толку обороняющихся, усиливало среди них панику. Не успевали они взяться за оружие и занять боевые позиции, как сразу же попадали под обстрел. Партизанские специальные группы блокировали дом, где помещалась полиция, казармы, здание железнодорожной станции, где находилось караульное помещение гитлеровцев. В поднявшемся ералаше трудно было что‑либо понять, многие из полицаев, знавших, что к утру партизаны покинут город, разбежались и попрятались кто где мог ― в сараях, садах, на огородах среди кустов картофеля.

Ожесточенные схватки вспыхнули у казарм, где находилось более взвода гитлеровцев, и возле станции. Здесь пошли в ход гранаты и несколько раз гремело «ура!» Два бетонированных поста были подорваны саперами.

Партизаны действовали решительно и умело. Сопротивление гарнизона было сломлено. Теперь оставалось привести в негодность пути и стрелки на станции, поджечь несколько объектов, уничтожить те трофеи, какие они не могли забрать с собой.

На станционных путях стоял эшелон с пшеницей, скотом. В двух последних вагонах находились военнопленные. Их оказалось более ста пятидесяти человек. Опекать военнопленных Бородач поручил комиссару, и Колесник первый со своей группой покинул Будовляны. Позади, освещая им путь, пылали над городком три факела ― горели маслозавод, лесопилка и станционные склады.

Оберштурмбаннфюрер Борцель был разбужен среди ночи. Дежурный офицер доложил ему по телефону, что по поступившим сообщениям на участке Княжполь―Будовляны движение поездов приостановлено, над Будовлянами видно зарево и оттуда доносятся звуки взрывов, связи с Гильдебрандтом нет.

Начальник княжпольского гестапо не давал знать о себе до утра, и Борцель начал догадываться, что дела у гауптштурмфюрера исключительно плохи, он, видимо, просто боится подойти к телефону. Борцель уже собирался вылететь на двухместном самолетике к месту происшествия, как ему сказали, что Гильдебрандт нашелся.

— Гауптштурмфюрер, что у вас там происходит? — спросил Борцель, брезгливо морщась, так как ожидал, что Гильдебрандт начнет юлить, оправдываться.

Но Гильдебрандт оправдываться не стал. По военному, четко он отрапортовал о ночной акции партизан и начал перечислять, что им удалось вывести из строя.

— Вы забыли указать потери… — резко прервал его Борцель.

— Считая охрану эшелона—тридцать семь убитых, пятнадцать раненых. Потери полиции еще не установлены.

— Они увели с собой этих пленных?

— Да. Всех…

Голос Гильдебрандта звучал спокойно и как‑то равнодушно, словно он докладывал о вещах, не имевших к нему прямого отношения.

Это взбесило Борцеля.

— Гауптштурмфюрер, вы понимаете, что вы наделали?

— Да, господин оберштурмбаннфюрер.

— А вы понимаете, что этот случай, к сожалению, нельзя будет скрыть, замолчать, даже если я приложил бы все усилия?

— Да, господин…

— Не перебивайте! —Борцеля понесло. — Эта акция получит самую широкую огласку, о ней станет известно самому фюреру, о ней будут упоминать в приказах, ее будут изучать на совещаниях и учениях, она, возможно, войдет в историю военного искусства как классический образец коварной партизанской тактики. Вы слышите меня?

— Да, господин оберштурмбаннфюрер.

— При этом ваше имя будет упоминаться только в том смысле, что существовал, мол, такой олух гауптштурмфюрер Гильдебрандт, возомнивший себя гениальным стратегом, которого не без особого труда обвели вокруг пальца. Вы поняли меня, гауптштурмфюрер?

— Да, господин оберштурмбаннфюрер… — еле слышно донеслось из трубки, и что‑то прогремело там, на другом конце провода. Трубка умолкла.

— Алло! Где вы там? Куда вы пропали? Гильдебрандт?! Кто это? Да отвечайте же!

В трубке послышался кашель, и незнакомый, заикающийся голос с трудом выговорил:

— Слушает унтерштурмфюрер Белинберг…

— А куда делся ваш начальник?

— Его нет, господин оберштурмбаннфюрер…

— Не городите чепухи! Я только что разговаривал с ним. Сейчас же передайте ему трубку.

— Это невозможно, — чуть не плача, сказал Белинберг. — Его нет совсем… Гауптштурмфюрер Гильдебрандт только что покончил с собой.

— Капитан, мы все признаем твои заслуги, — сказал Бородач, хитровато поглядывая на начальника разведки. — Я имею в виду нападение на Будовляны. Это все ясно, но жить прошлыми заслугами, да еще спекулировать ими нам не к лицу. Согласен?

— Абсолютно.

— Тогда признайся, что дело с раскрытием вражеского агента сидит у тебя на одной точке. Как говорится, — и ни туды, и ни сюды. Агент в отряде есть, мы знаем, мы убедились, этот сукин сын даже в последний раз крепко подсобил нам, но кто он таков, где хранит свою рацию — неизвестно.

— Ну, рация необязательно, — сказал комиссар.

— Тогда как объяснить, что Гильдебрандт получает информацию быстро и своевременно? — оторвался от карты Высоцкий.

— Получал… — весело сказал Бородач. — Приказал долго жить Гильдебрандт. Между прочим, это заслуга Серовола, можешь считать, капитан, что ты лично одного гауптштурмфюрера укокошил.

— Как это — лично? — не понял начальник штаба. — Он же сам застрелился.

— Э–э, если бы Серовол не предложил нам сыграть шутку с Гильдебрандтом, он, может быть, всех нас пережил бы. Это капитан его до самоубийства довел.

Они снова собрались вчетвером ― командир, комиссар, начальник штаба и начальник разведки ― в той же хате, где несколько дней назад обсуждался план операции «Ход конем». У всех было отличное настроение, всех радовала недавняя победа, каждому хотелось шутить, балагурить. Однако Серовол понимал, что за словесной разминкой последует серьезный разговор, а он не был готов к такому разговору, так как поиски забравшегося в отряд шпиона пока что не дали никаких результатов. Что ж, пусть помогут… Может быть, кто‑нибудь подскажет интересный ход, подметит свежим глазом то, что ускользает от него.

— Так, предоставим слово Сероволу, —сказал Бородач, разглаживая обеими руками холщевую скатерть на столе. — Первое: что у немцев? кого прислали на место покойного? Давай!

— Пока что командует заместитель Гильдебрандта—-унтерштурмфюрер Белинберг. Впрочем, он уже обер. Повысили…

— Странно… — поджал губы Высоцкий. Комиссар также был удивлен этим известием.

— Что, постарше чином не нашлось? Сейчас у них безработных штурмбаннфюреров полным–полно. Оккупированная территория ведь сокращается с каждым днем.

— Заменят, — уверенно сказал Бородач. — Поставят какого‑нибудь опытного, матерого обертрахтарарахфюрера. Они нам Будовляны не простят…

— Возможно, уже заменили, но Белинберг оставлен как ширма, — продолжал Серовол. — Дело в том, что в Княжполе появился какой‑то загадочный тип. Какой‑то фольксдойче, мужчина лет сорока. Называют его Гансом. Держит себя весьма самоуверенно. Два раза в день заходит в кабак. Пьет стаканами, но не пьянеет. Говорит на местном диалекте с легким акцентом. Откуда прибыл, где остановился — неизвестно. Был замечен рано утром возле дома гестапо, выходил на улицу из калитки.

— Думаешь, важная птица? — поднял брови командир отряда.

— Узнаем в самое ближайшее время. Приказал Верному вести наблюдение за ним.

― Добре. Второе: кого взял под увеличительное стекло в отряде?

— Ничем особым похвалиться не могу, — сокрушенно качнул головой начальник разведки. — Помните, перед походом на Будовляны мы потребовали, чтобы все командиры проследили, не отлучается ли кто из бойцов ночью.

— В эту ночь отлучался только один Домбровский, — печально вздохнув, сказал Колесник. — Он в Будовлянах убит. Тут девчонка одна так по нем, бедная, голосила — сердце мне все изранила. Хороший, отважный был боец.

— Прекрасно сражался в последнем бою Домбровский, — поддержал комиссара Высоцкий. —Первый гранату в караульное помещение бросил.

— Домбровский остается у меня невыясненным… — сказал Серовол и стиснул зубы.

— Как так? — возмутился на этот раз Высоцкий. — Человек погиб в бою, а вы и мертвого его подозреваете?

— Разве шпион застрахован от пули? В бою могут убить. Свои… На лбу у него не написано, что он их агент.

— Подожди, капитан, — вмешался Бородач, которому было неприятно, что начальник разведки все еще подвергает сомнению патриотизм погибшего бойца. — Ты говорил тогда, что твой помощник, Художник этот, убежден, что Домбровский в ту ночь ходил на свидание с девушкой. Ты беседовал с этой девчонкой? Она подтверждает?

— Мало ли что она скажет. А если она была с ним заодно? Он, она и ее дедушка…

— Товарищи–братцы, — в притворном ужасе схватился за голову Колесник, — до чего можно договориться с перепугу — уже пошли в ход дедушки и бабушки, очередь за грудными младенцами. Давайте все‑таки не будем терять чувство юмора.

— А что мне делать, товарищ комиссар? — немного обиделся Серовол. — Вражеский агент орудует у меня под носом, активно, нахально. Тут не до юмора. Я должен каждую ниточку хватать, каждый узелок прощупывать.

— Правильно! Но Домбровский вне подозрения. Ручаюсь! Я еще поговорю с этой девушкой. Не сейчас, позже, пусть она придет в себя.

— Это было бы хорошо, — согласился Серовол. — Вы и с ее дедушкой побеседуйте… Чтобы у меня уже не было никаких сомнений. Теперь остается исчезнувший после боя в Будовлянах Орест Чернецкий…

— Вот именно — Чернецкий! — живо подхватил начальник штаба. — По–моему, этот боец — ключ к отгадкам. Смотрите: он передает одно, второе, третье донесения и, когда видит, что крупно подвел шефа, бежит из отряда.

— Бежит… — недоверчиво качнул головой Бородач. — А может быть, он был убит там, в Будовлянах. Свалился, а товарищи не заметили.

— Нет, Василий Семенович, это отпадает, — торопливо сказал Серовол. — Я выяснял. Несколько человек видели Чернецкого уже после боя, в лесу.

— Вот пожалуйста! — обрадовался Высоцкий: ему понравилась выдвинутая им версия, так как она рассеивала сомнения и снимала подозрения с других.

— А куда он побежал? — Бородач взглянул на начальника разведки. — Скажи, капитан, куда он мог драпануть? Может быть, к своему шефу объясняться: так, мол, и так, произошла ошибочка, не вели казнить, вели миловать. Нет, он не дурак, он понимает — шеф под горячую руку ему голову свернет. Правильно я рассуждаю, товарищ начальник разведки? — Глаза командира отряда смеялись.

— Логично, но мы не знаем всех обстоятельств, какие предшествовали исчезновению Ореста Чернецкого.

— А чего ты тянешь? Узнай!

— Выясняю. Пока что помощник разведывает.

— А не хотел брать Художника… Соображает?

— Ничего. Наивный, но — голова. Толк будет.

— Послушайте, — Высоцкому не хотелось расставаться со своей версией. — Послушайте! Чернецкий побежал, конечно, не к шефу, а просто так, от страха. Он был ошеломлен тем, что мы напали не на Кружно, а на Будовляны, он понял, что попадет в немилость, нервы его не выдержали, и он…

— Экий он слабонервный оказался… Не похоже…

— Это должен быть человек крепкий, закаленный, — поддержал Бородача комиссар. — Каждый день рядышком со смертью ходит.

— Капитан, какая линия поведения может быть у агента после Будовлян? Поставь себя на его место. Что бы ты делал?

Это был их любимый прием ― мысленно становиться на место врага и как бы проигрывать на себе его психологию, ход его мысли. Серовол нехотя улыбнулся.

— Все зависит от обстоятельств и от характера человека. Положение у агента почти катастрофическое. Его могут заподозрить, а может, уже заподозрили в измене. В таком случае подошлют в отряд другого, с единственной целью — ликвидировать изменника. Агент это понимает. И вот тут‑то я принимаю вариант Ивана Яковлевича — я бы в такой ситуации не стал бы ждать расправы, а не будь дурак, дал бы стрекача.

— Куда?

— А куда глаза глядят, подальше от греха. Все засмеялись.

— Считаешь, другого выхода у него нет? Может, у него имеются какие‑то старые заслуги, и он надеется вернуть доверие шефа или того, кто заменит старого шефа.

— Такой вариант наиболее вероятен, но, чтобы его развить, я должен стать на место не агента, а его хозяина.

— Становись…

Серовол долго тер ладонью подбородок, в его глазах появлялись то ярость и мстительность, то злорадство, то жестокая удовлетворенность, радость.

— Ну что?

— Худо получается…

— Кому худо? Агенту или тебе, его хозяину?

— Агенту и… нам.

— Нам?

Начальник разведки кивнул головой. На него смотрели с удивлением. Он молчал.

— Товарищи, вам не кажется, что капитан Серовол злоупотребляет нашим терпением… — начал Бородач.

— И временем, — подхватил Высоцкий, — любит поиграть на нервах.

— В самом деле, что за манера? — Лицо командира начало краснеть от возмущения. — Каждое слово тяни из него клещами. Не жуй, не размазывай, давай все сразу!

— Но ведь я должен подумать…

— Ну и думай, а пока не надумал — не заикайся.

— Мне кажется, капитану что‑то мешает высказать свою мысль… — пытливо глядя на начальника разведки, сказал Колесник. — Угадал?

— Угадал, комиссар, — Серовол чуточку смутился и даже покраснел.

— Я бы на месте шефа приказал проштрафившемуся агенту сделать что‑либо такое, что могло бы полностью восстановить мое доверие к нему. Я бы жестко поставил вопрос: или выполнишь приказ, или мы ликвидируем тебя как изменника. Ну, что бы я ему предложил? Допустим, уничтожить командира отряда или кого‑либо из нас. Я бы даже приказал — всех четверых! Трудно, опасно? Не мое дело! Ухитрись, изловчись, пойди на риск — все равно голова твоя на волосинке держится. Сделаешь — приходи, являйся, будем о дальнейшей работе говорить. Вот так бы я на месте шефа поступил. Это же гитлеровец, фашист…

На этот раз начальника разведки выслушали напряженно, в полной тишине. Но как только он умолк, послышался смех. Смеялся Бородач.

— И это ты боялся нам сказать, капитан? Думал, испугаешь до смерти?

— Пугать не хочу, предупредить должен. Меры предосторожности принять необходимо.

— Ладно, лови его, черта, поскорее, — улыбаясь в бороду, сказал командир отряда. — Не знаю, как вы, товарищи, а я помирать не желаю, тем более от руки шпиона, я еще повоевать хочу. Как раз к нам пополнение поступило — без малого сто пятьдесят человек.

— Это пополнение нужно ждать, по крайней мере, две–три недели. Скелеты, кожа да кости… Все в ранах, болячках.

— Ничего, на курорте они быстро человеческий вид обретут. Хуже с оружием…

Начали говорить о бывших военнопленных, освобожденных на станции Будовляны. Их сразу же отвели на дальний лесной хутор, и это место получило название «курорт», потому что врач установил там почти санаторный режим. Колесник рассказывал о своих разговорах с этими людьми, желавшими только одного ― поскорей получить возможность сражаться с врагом.

Серовол постоял, послушал, думая о своем, и, не прощаясь, вышел из штабной хаты.

Юра ждал капитана. Он сидел на скамье у окна, смотрел в раскрытую тетрадь, куда уже был занесен новый «штрафник», Орест Чернецкий. Юра видел этого бойца несколько раз, но мимоходом, и теперь, как ни силился припомнить его лицо, не мог этого сделать. Вместо лица возникало какое‑то смуглое пятно и на нем темные, печально–сосредоточенные глаза. Глаза эти Юра запомнил и даже мог бы нарисовать, но все остальное ускользало, заволакивалось дымкой. И вдруг глаза исчезнувшего при загадочных обстоятельствах Ореста сменили девичьи глаза, полные невыразимого страдания. Это плакала, ломала руки Ирен у тела погибшего Домбровского, плакала, не скрывая ни от кого своего неутешного горя.

Затем Юра вспомнил, как он на своей подводе сопровождал колонну освобожденных пленных, когда они двигались по лесу. Сперва этих людей не надо было подгонять, они точно с ума сошли от счастья, рвались скорей в темноту, к лесу, и комиссару пришлось кричать на них, чтобы они не бежали, а шли ровным шагом. И в лесу, пока было темно, колонна двигалась довольно быстро, несмотря на то, что впереди по дороге бойцы гнали трофейный скот. Но когда начало светать и бывшие пленные заметили кустики черники, колонна разбрелась и стала похожа на ораву каких‑то странных существ с черными бесформенными ртами. Они перебегали от куста к кусту, обрывали ягоды вместе с листочками и торопливо запихивали все это в рот.

Впервые Юра по–настоящему понял, что такое голод и что такое плен. Он был несказанно рад, что удалось освободить этих людей, спасти их от смерти.

Хлопнула дверь, вошел Третий.

— Есть новенькое?

— Есть, товарищ капитан, — поднялся Юра. — Мелочь, конечно, но вы приказали и на мелочи обращать внимание, обо всем докладывать. Фельдшер из второй роты Иван Богданюк носит сапоги Ореста. Сапоги новые, крепкие, а Ваня отдал за них свои старенькие, но дал в додачу какие‑то таблетки.

Юра умолк, хлопая ресницами, он смотрел на капитана, стараясь понять, как относится Третий к его сообщению.

— Какие таблетки?

— Не знаю… Я с Ваней не беседовал без вашего приказания. Говорят, целая коробка таблеток.

«Таблетки… Зачем Чернецкому потребовалась коробка каких‑то таблеток? ― подумал Серовол. ― Даже пошел на то, что сапоги за них отдал…»

— Пойди, Юра, к Богданюку и узнай, что за таблетки. Нет, сделай иначе. К Богданюку не обращайся, а скажи командиру роты, чтобы он прислал ко мне фельдшера. Немедленно. И чтобы Богданюк сумку с медикаментами захватил. Надо побыстрей…

— Мигом! — Юра уже закрывал за собой дверь. Серовол в свое время занимался тщательной проверкой всего того, что рассказал о себе Орест Чернецкий, когда впервые появился в отряде. Все подтвердилось — отец и мать Ореста были зверски замучены полицаями. По утверждению командиров, во время пребывания в отряде Чернецкий ничем себя не проявил. В бою он не терялся, не трусил, но и храбрости особой за ним не было замечено. Дружбы ни с кем не водил, был неразговорчив, замкнут, мрачен. Вряд ли стал бы вести себя так засланный в отряд шпион. Тот бы постарался быть общительным, завел бы себе кучу друзей–приятелей, болтал бы со всеми, вынюхивал. А этот был нелюдим и мрачен. Но зачем ему потребовались какие‑то таблетки? Чтобы получить их, Орест пожертвовал новыми сапогами. Вся эта история заинтриговала Серовола.

Фельдшер Иван Богданюк был фанатиком и подвижником медицинской науки, главным образом такой ее отрасли, как фармацевтика. Дело в том, что диплома об окончании Иваном Богданюком медицинского учебного заведения никто не видел, а сам Богданюк об этом никому не говорил. Собственно, это мало кого интересовало в отряде, так как все сходились на том, что фельдшер он отличный и главное ― боевой. Единственным недостатком Богданюка было то, что он почти совсем не разбирался в латыни, а по–немецки знал только несколько слов. Это усложняло ему жизнь, так как он далеко не всегда мог определить, против какой болезни следует употреблять то или иное лекарство, захваченное у немцев вместе с другими трофеями. В большинстве случаев Ивана Богданюка выручала интуиция и исключительная выносливость его пациентов, но бывали и осечки… Тогда Ваня несколько дней ходил с синяком под глазом, скорбный и удрученный, а затем, не в силах изменить медицинской науке, снова принимался за свои опыты.

Вот такой замечательный фельдшер, польщенный срочным вызовом и готовый немедленно приступить к врачеванию, предстал перед Сероволом.

— Товарищ капитан, приказано явиться. Я вас слушаю. Серовол посмотрел на сапоги фельдшера. Они действительно выглядели как новенькие.

— Ваня, я тебя хочу выслушать…

Богданюк перехватил взгляд Серовола, догадался, зачем его вызвал Третий, смутился, покраснел даже, но не растерялся, так как, видимо, вины за собой не чувствовал.

-Вам за сапоги рассказать?.

— В первую очередь про таблетки.

— Одно с другим связано…

— Давай все подробно. Садись и рассказывай. Как все случилось?

Богданюк уселся на скамью. Тут в хату вошел Юра. По знаку капитана он присел рядом с фельдшером и приготовился слушать.

— Значит, узнал этот Орест, что у меня есть усыпительные таблетки…. — облизав губы, начал Богданюк.

— Усыпительные? — насторожился Серовол.

— Ну да! — кивнул головой фельдшер. — Это по простому, а по медицински будет — снотворные.

— Откуда он узнал? Когда это было? Где ты эти таблетки достал? — засыпал его вопросами начальник разведки.

— Ага! — удивился фельдшер интересу Третьего к таким, на его взгляд, ничего не значащим мелочам. — Тогда надо начинать от Адама… Можно? Таблетки мне принесли хлопцы, те, что машину с фрицами подбили на шоссе. Это было примерно…

— Месяца три назад, — подсказал Серовол.

— Да. Ну, я разобрал на коробочке одно слово — голова, подумал, что это таблетки против головной боли. Попробовал сперва сам, как‑то принял четверть таблетки на ночь — действительно боль исчезла, спал крепко, как убитый. Месяц назад попросил успокоительных Мишка–великан—голова у него болела, а он собирался на задание с. подрывниками идти и хотел перед этим хорошенько отоспаться. Я дал ему две таблетки, он проглотил их и сразу заснул, да так, что и на следующий день его не смогли добудиться. Ушли хлопцы на задание, а он проснулся наконец, очухался и полез ко мне драться, как будто я его нарочно усыпил и опозорил. Приварил мне…

— Я помню… — сказал Юра. — Тогда ты солидный фонарь под глазом носил.

— Так у него же рука была, у Мишки–великана… — восхищенно подхватил Богданюк. — Лопата! И обидно ему — хлопцы на железку без него ушли. Ну, это дело кончилось, определил я таблетки точно — снотворное сильного действия. Хотел было выбросить половину, а то и все, чтобы не таскать понапрасну. И вдруг Орест этот… Пристал: дай и дай, сна совсем нет. Я ему дал половинку.

— Он принял ее при тебе? — спросил Серовол, не спуская глаз с фельдшера.

— Нет, унес с собой, но спросил, можно ли для лучшего употребления развести таблетку в воде или самогонке. Я сказал, что это не помешает. Дня три его не было, а тут появляется, отводит меня в сторону и просит отдать ему всю коробку.

— Зачем ему так много, он говорил?

— Говорил, сна нет, мучается, извелся. Что, мол, таблетка эта ему очень помогла. Пристал как репейник, предлагает нож, носки новые. Я возьми да и скажи, так, в шутку: «Сапогами сменяемся — отдам». Он сперва обиделся, жалко ему было сапог, а потом говорит: «Давай!» Сели мы тут же, переобулись. Сапоги его точно для меня шиты оказались… Он взял коробку, проверил, все ли таблетки, сказал спасибо и ушел.

— Сколько было таблеток в коробке?

— Двадцать пять. Нет, меньше… Три до этого израсходованы были, значит — двадцать две и четвертинка.

— На целый взвод хватило бы… — задумчиво сказал Серовол.

— Пожалуй, — согласился Богданюк. — Спали бы хорошо.

— Почему ты об этом случае никому из командиров не сказал?

Кажется, Богданюк начал понимать, куда поворачивается дело с невинными таблетками. Он пристально, как‑то испуганно посмотрел на Серовола и, кусая губы, отвел взгляд.

— Видать, я думал про сапоги, а не про таблетки… — признался он. — Мне и в голову не приходило. Так ведь ничего такого не натворил он этим медикаментом. Только и того, что сам деру дал.

— Когда состоялся обмен сапогами?

— Скажу точно. За день до того, как Мишка–великан погиб. Считайте, ровно три недели назад.

Серовол, заложив руки за спину, несколько раз прошелся по хате. Он был хмур, играл желваками, и шаг его был неровен, точно ноги запутывались в чем‑то. Действительно, вся история с таблетками казалась странной, загадочной и подкрепляла версию начальника штаба, еще недавно казавшуюся Сероволу весьма сомнительной. Таблетки были сильнодействующим снотворным, и Орест Чернецкий интересовался, растворяются ли они в водке и в воде. Он испытал их действие на себе… Возможно, он надеялся, что ему удастся каким‑либо образом подбавить снотворное в пищу командиров в тот день, когда его шеф будет готовить нападение на отряд? Сам он это сделать не мог и даже не пытался. Но ведь, возможно, у него имелся сообщник или он был чьим‑то сообщником. А что, если таблетки находятся у друзей Чернецкого, оставшихся в отряде, и те готовятся при удобном случае использовать их? Нужно было немедленно сообщить новость командиру отряда.

Серовол подошел к фельдшеру.

— Об этом разговоре молчок. Скажи, что лечил капитана. Хотя бы от той же бессонницы… Все таблетки показывай врачу. Спасибо за рассказ. Можешь идти.

Как только Богданюк ушел, Серовол испытывающе посмотрел на своего помощника.

— Слышал? Что скажешь?

— А я не знаю, что и думать… — Вид у Юры действительно был растерянный. — Я ведь даже не хотел вам говорить про эти сапоги. Вот тебе и мелочь! К ним приглядываться надо, к мелочам. По–моему, снотворные таблетки эти — дело серьезное… Как вы думаете?

— Может быть серьезным, Юра. Ты пока занеси их в тетрадочку на личный счет Ореста Чернецкого.

— Значит, мы все‑таки нашли змею, товарищ капитан? — встрепенулся, радостно блестя глазами, Юра.

Серовол невесело усмехнулся.

— Еще надо доказать, что это змея. Ну, а докажем, тоже радости мало — выходит, мы змею упустили, уползла из наших рук…

Ганс привел Василия Комаху к себе в два часа ночи. Часовые ― один у калитки, другой в доме, на нижнем этаже, ― молча пропустили их. Они поспешно отступали назад, как только узнавали Ганса. Кто идет следом за шефом, их, видимо, уже не интересовало. Почти в полной темноте поднялись на второй этаж. Ганс открыл ключом дверь, зажег две толстые стеариновые свечи, и Василий увидел просторный кабинет с массивным письменным столом, сейфом, большой деревянной кроватью у стены. Возле сейфа висел портрет Гитлера Фюрер был сфотографирован в эффектной позе, подбоченившийся, в новеньком френче.

Шеф поставил одну свечу на сейф, достал из стального ящика бутылку, два стакана и закуску. Василию налил полный стакан, себе половину.

— За твое здоровье, Комаха! — поднял руку со стаканом шеф. — Слышишь?..

— Чтобы и вы были здоровы, пане Ганс. Выпили.

— Оба будем здоровы, невредимы, если не будем дураками… — туманно высказался шеф, посасывая ломтик сала. — Комаха, я все подготовил. Лучше и желать нельзя. Работать будешь спокойненько — капля на тебя не капнет.

— Благодарю, пане Ганс. Я все сделаю, как вы советуете.

Шеф откинулся на спинку стула, надул губы, задумался. В такой позе он сидел минуты две. Затем сказал негромко:

— Поставь вторую свечу на сейф.

Василий поспешно выполнил приказание. Он привык повиноваться, не рассуждая, не задумываясь, когда имел дело с шефом.

— Стань лицом к портрету фюрера, — скомандовал Ганс. —Так… Сложи руки на груди. Чуть выше. Не оглядываться… Не напрягайся, расслабь мускулы.

Василий Комаха стоял спиной к шефу и не видел, как тот вынул пистолет и, не поднимаясь из‑за стола, начал целиться в него.

Прогремел выстрел.

— Ой! — дико вскрикнул Василий, хватаясь за руку. — Зачем? Я все сделаю… Не убивайте! — Он повернулся и увидел ухмыляющееся лицо шефа.

В ту же минуту раздался сильный стук в дверь. Это стучал взбежавший на второй этаж Белинберг. Запыхавшийся оберштурмфюрер был в одном нижнем белье, он барабанил ручкой пистолета в закрытую дверь, дергал ее и тревожно восклицал: «Ганс! Ганс?!»

Казалось бы, оберштурмфюрер Белинберг не должен жаловаться на судьбу: гнев начальства обошел его, после самоубийства Гильдебрандта он был повышен в чине. К тому же вскорости после трагических событий от обер–штурмбанфюрера Борцеля прибыл человек, в руки которого перешла вся работа с агентурой, доставлявшая так много хлопот гестаповцам. Отныне исполняющий обязанности начальника княжпольского гестапо Белинберг отвечал только за охрану железной дороги и выкачку контингента.

Однако тут‑то и начались самые трудные, кошмарные дни.

В документах и секретном предписании присланный Борцелем коренастый, склонный к полноте сорокалетний мужчина именовался Гансом. Это было его именем и фамилией. Вернее, это была кличка, заменявшая ему то и другое.

При одном взгляде на Ганса можно было убедиться, что он обладает отличным здоровьем и незаурядной физической силой. Правда, при более внимательном обозрении его тяжелой, точно литой фигуры, заключенной в добротный охотничий костюм зеленоватого сукна, становилось ясным, что толстые ноги несколько коротковаты для мощного, похожего на куль с мукой туловища, а руки, наоборот, слишком уж велики, свисают почти ниже колен. Однако это сразу же вылетало из головы у каждого, на ком Ганс хотя бы на мгновение останавливал взгляд своих широко расставленных, серых, немигающих глаз. Очень уж неуютно и зябко становилось под этим взглядом.

Лицо у Ганса было скуластое, с коротким, точно обрубленным носом, и хотя своей внешностью он слегка напоминал Германа Геринга, его с одинаковым успехом можно было принять не только за немца, но и за поляка, латыша или русского. Ганс, видимо, не умел улыбаться, лицо его всегда сохраняло выражение упрямства и жестокости.

Белинбергу Ганс не понравился с первой встречи. Оберштурмфюрер был ошарашен его неуемной энергией, бесшабашностью и ни с чем не сравнимым хамством. Ткнув в руки Белинбергу предписание, в котором указывалось, что посылаемый в Княжполь господин Ганс наделен особыми полномочиями и в вопросах, связанных с созданием агентурной сети, не подлежит контролю со стороны местных гестаповцев, посланец Борцеля окинул взглядом кабинет и заявил, с легким акцентом выговаривая немецкие слова:

— Здесь буду я. Кровать!

— Это невозможно! — не в силах скрыть своего удивления, запротестовал Белинберг. — Здесь телефон, сейф, документы.

Ганс досадливо пробормотал польское ругательство, свидетельствующее о том, что он не собирается считаться с мнением таких, как Белинберг, и тоном, не допускающим возражений, повторил:

— Я буду здесь. Телефон мне не нужен, уберите. Бумаги убрать! Кровать, ключи от сейфа…

Он вынул из карманов две советские гранаты, из‑за брючного пояса вытащил пистолет также советского производства и небрежно свалил это оружие на край письменного стола. Затем попытался вытянуть что‑то из‑за пазухи, но пошатнулся, едва не упал. Бросил на Белинберга дикий, непонимающий взгляд.

— Кровать. Быстро! И оставьте меня одного… Никто мне не нужен…

Только тут Белинберг понял, что Ганс пьян, да так, что едва держится на ногах.

Как только кровать с постелью была установлена в кабинете, Ганс сунул пистолет спереди за брючный пояс (видимо, он никогда не расставался с оружием) и, не раздеваясь, не снимая сапог, завалился спать. Спал он беспокойно, ворочался, разбрасывал руки, стонал, бормотал какие‑то русские слова. От него исходил тошнотворный запах мужского пота, водочного перегара и чеснока. Ужасный запах был настолько сильным, что проникал даже через закрытую дверь в коридор.

Можно было предположить, что Ганс проспится только к утру, но, к удивлению Белинберга, этот дьявол через два часа поднялся и, посетив нужник, принялся за работу. Прежде всего он потребовал, чтобы ему были переданы документы, связанные с деятельностью агентуры. Эта процедура не заняла много времени. Гансу не надо было долго объяснять, он схватывал все на лету, так как, очевидно, обладал хорошей памятью и прекрасно разбирался в делах такого рода. Когда последняя бумажка была брошена в сейф, он мог, не заглядывая в принятые им документы, назвать клички агентов и осведомителей, указать места явок, пароли, сказать, когда, какой агент прислал последнее донесение.

Делу Иголки он посвятил значительно больше времени, нежели другим ― минуты две. Задал только один вопрос:

— Вы доверяете Иголке?

Белинберг пожал плечами, ответил уклончиво:

— Возможно, Иголку ввели в заблуждение и он не виноват. Покойный Гильдебрандт считал его самым лучшим агентом и, безусловно, доверял ему.

— Иголку нужно прикончить, — категорически заявил Ганс, заканчивая этот короткий разговор. — Я этим займусь. Пусть не ошибается… Агент, который допускает такие крупные ошибки, — не агент, а дерьмо.

Когда с документами было покончено, Ганс распорядился ― он разговаривал с оберштурмфюрером бесцеремонно, точно со своим заместителем или дворецким, ― чтобы сейчас, в сию минуту, для него были выделены два переодетых в цивильные костюмы солдата, вооруженные автоматами, гранатами, пистолетами, кинжалами, пароконная бричка с хорошими лошадьми, три исправных велосипеда. Что касается автомашины, то было милостиво заявлено, что он, Ганс, будет пользоваться ею редко, в исключительных случаях, так как этот вид транспорта не всегда подходит для него.

Затем был осмотрен склад, где хранились реквизированные у населения вещи, которые частично использовались для поощрения осведомителей. Ганс посетовал, что нет хорошего женского белья, сунул в карман янтарные бусы и дамские часики. Ключ от склада он также прихватил с собой. После этого Ганс исчез, выйдя не в ворота, а через маленькую потайную, запиравшуюся на ключ калитку, что в заборе за сараем. Через час вернулся тем же ходом, вместе с молодым человеком, оуновцем Канчуком, которого, оказывается, знал и Белинберг. Ганс потребовал закуски и, закрывшись в кабинете, долго обсуждал что‑то с ним.

Приходили в ту ночь к Гансу еще два или три человека, он сам встречал их у ворот, вел к себе в кабинет. Просыпаясь, Белинберг слышал скрип ступенек лестницы, тяжелые шаги на втором этаже. Кажется, уже под утро Ганс привел женщину. Они пили в кабинете, возились там, бабенка то хихикала и взвизгивала, то издавала какие‑то ужасные, пугающие часовых вопли, а когда было совсем светло, выскочила в коридор в одной сорочке с криком: «Ой, помогите!» ― и все узнали в ней косоглазую Каську, кельнершу кабачка «Забава», пользующуюся репутацией самой доступной шлюхи в городе. Ганс успел схватить ее за руку, втащил в кабинет и дважды повернул ключ в замке.

Возмущенный Белинберг решил прекратить это безобразие, но, когда он подошел к дверям, ссора, видимо, закончилась: из кабинета доносился веселый смех пьяной Каськи и оглушительное ржание Ганса.

На следующую ночь повторилось то же самое. И закрутилась карусель…

Ганс не знал ни дня, ни ночи, он куролесил круглые сутки, неожиданно исчезал пьяный, так же неожиданно возвращался, тоже пьяный, ездил на бричке, велосипеде ― когда с охраной, когда один, приводил каких‑то людей, устраивал оргии с бабами. Спал он, кажется, всего по три–четыре часа в сутки, да и то урывками.

Да, это был сущий дьявол. Белинберг ничего подобного раньше не видел и даже не мог себе представить. При первом же телефонном разговоре с начальством оберштурмфюрер осторожно дал понять, что прибывшее лицо ведет себя недостойно и превращает служебное помещение не то в кабак, не то в публичный дом. Но начальство оборвало этот разговор коротким указанием: «Не трогайте его…» Тогда Белинберг по своим каналам навел все возможные справки и узнал, что Ганс ― фольксдойче, несколько месяцев был начальником полиции в каком‑то белорусском городе, не раз ходил с такими, как сам, головорезами в леса, выдавая себя за командира партизанского отряда. Именно благодаря Гансу был чрезвычайно успешно проведен ряд карательных операций большого масштаба против партизан. Сейчас Ганс считается непревзойденным мастером–провокатором и до последнего времени был не то начальником разведшколы, не то главным экспертом по вопросам подготовки агентуры, засылаемой к советским партизанам.

Сам Ганс коснулся своего прошлого только однажды, сильно пьяный. Вначале он начал хвастаться перед Белинбергом, что скоро от отряда Бородача останется только мокрое место и что, дескать, все это будет сделано без единой жертвы с немецкой стороны, руками украинских и польских националистов. Когда оберштурмфюрер усомнился в столь великолепном варианте, Ганс не стал спорить, а лишь прищурив пьяный глаз, пристально посмотрел на гестаповца и произнес игривым тоном, точно кокетничал с молоденькой женщиной:

— А знаешь ли ты, мой мальчик, что я дважды, и оба раза заочно, приговорен советским судом к смертной казни через повешение? Что? Как слышимость? Перехожу на прием…

Он лукаво подмигнул, дважды громко щелкнул языком.

— Но, очевидно, под разными фамилиями? — осторожно осведомился Белинберг.

— Не имеет значения! — отмахнулся Ганс. — Получить два смертных приговора — это что‑нибудь да значит? — Он сделал жест, словно набрасывая себе на шею петлю и подтягивая веревку. — Дважды… Фю–ю-ють! А? Надо уметь…

Откровенно говоря, Белинберг боялся этого человека. От Ганса всего можно было ожидать. Он мог устроить пожар в помещении гестапо, подорвать себя и других на тех гранатах, которые он с вложенными взрывателями так беспечно таскал в карманах, завязать с пьяных глаз перестрелку с часовыми. Его могли застрелить, он мог подстрелить кого‑либо или даже по глупости мог самому себе пустить пулю в лоб. Сколько будет мороки, неприятностей… Поэтому, когда ночью на втором этаже раздался звук пистолетного выстрела, испуганный вскрик и стон, оберштурмфюрер, не одеваясь, прихватив только пистолет, мгновенно выскочил из своей комнаты.

Часовой доложил ему, что Ганс прибыл полчаса назад с каким‑то молодым мужчиной и что до последнего момента наверху сохранялась полная тишина. Приказав часовому следить за окнами второго этажа, Белинберг взбежал по лестнице. За дверью кабинета слышался стон. Оберштурмфюрер дернул ручку ―дверь была заперта. Он забарабанил кулаком.

— Ганс! Ганс!!

Щелкнул ключ, дверь открылась почти наполовину. На пороге с пистолетом в руке стоял разъяренный Ганс. Кабинет был освещен двумя свечами, и у дальней стены можно было разглядеть человека, бледное лицо которого было искажено болью и страхом.

— Вы живы? —растерянно спросил оберштурмфюрер. — Что здесь происходит?

— Что тебе нужно?! — яростно набросился на него Ганс. — Что вы все ходите за мной по пятам? Вон!! — Он захлопнул дверь перед самым носом Белинберга, да так, что посыпалась штукатурка.

Тяжело дыша от возмущения, Белинберг стоял у закрытой двери, не зная как поступить. До его слуха снова донесся стон, обиженное бормотание. Тут же послышался насмешливо–суровый голос Ганса: «Ну, чего хнычешь, как баба? Сейчас перевяжу. Можно подумать, насквозь его прострелили. Для тебя же стараюсь… Так тебе легче работать будет».

Утром Белинбергу сказали, что Ганс зовет его к себе.

Ганс сидел за столом и, поглядывая на карту, что‑то записывал или подсчитывал. Он был в нижней рубахе, сквозь распахнутый ворот которой выглядывала волосатая грудь. Постель была не убрана, гранаты лежали на полу у кровати, рядом с пустой бутылкой. Услышав, что кто‑то вошел в кабинет, Ганс поднял голову и сердито уставился на подходившего Белинберга. Кажется, в этот момент он был совершенно трезв.

— Слушайте, оберштурмфюрер, если вы будете ходить за мной, шпионить, следить за каждым моим шагом…

— Да, но когда ночью поднимается стрельба… — вскипел всегда сдержанный Белинберг.

— Вот, вот, — со злорадным блеском в глазах подхватил Ганс. — Вот именно — стрельба, и вы рискуете подвернуться под случайный выстрел. Предупреждаю — не суйте нос в чужие дела, оставьте меня в покое. Вы сами не смогли справиться с бандитами, так не мешайте это делать другим. Ясно?

Ганс оглянулся, посмотрел куда‑то на пол, брезгливо поморщился и добавил:

— Вы свободны, оберштурмфюрер. Если вас не затруднит, пришлите солдата с мокрой тряпкой, пусть вытрет пол. Тут кровь.,.

Капитан Серовол привел с собой новенького. Коломиец в это время просматривал листки с записями, сделанными наблюдателями сторожевых постов и секретов.

— Юра, зарегистрируй товарища Когута, — будничным тоном произнес Серовол и повернулся к приведенному. — Будешь здесь. Я скоро вернусь и отведу тебя в роту.

Пряча листки в полевую сумку, подаренную капитаном, Юра взглянул на нового бойца. Это был рослый хлопец, лет двадцати, с сумрачным лицом, лохматой русой головой, в волосах которой запутались какие‑то лесные соринки. Левый рукав его пиджака был разорван, и выше локтя виднелась неумело, очевидно, самим им сделанная повязка в бурых пятнах засохшей крови. Когда капитан ушел, новичок бросил равнодушный взгляд на «писаря», присел на скамью и, опустив голову, пригорюнился. «Похоже, беда какая‑то у него», ― подумал Юра.

За последнее время круг обязанностей Юры значительно расширился. Кроме выполнения мелких, эпизодических поручений, занесения новых данных в кондуит, он по приказу Серовола систематизировал записи наблюдателей, а также под видом писаря вел «регистрацию» новых бойцов.

Беседы с новичками были делом нелегким, так как требовалось незаметно выудить у них массу сведений, но Юра хорошо справлялся со своей задачей. Как правило, разговоры протекали непринужденно, иной раз даже весело, с шутками. Юра разыгрывал словоохотливого простака, и его наиболее важные вопросы терялись среди множества других, не имеющих отношения к тому, что в действительности в первую очередь интересовало помощника Третьего. В присутствии новичка Юра обычно не делал каких‑либо заметок, и только в конце, как и полагалось «писарю», вносил в список фамилию новичка, год и место рождения, национальность, образование и т.п. Остальное заполнялось после, по памяти. На память свою Юра не мог пожаловаться.

— Та–ак… — бодро начал «писарь», —значит, товарищ… товарищ… — Он запнулся, как бы силясь припомнить названную капитаном фамилию. — Как там тебя?

— Когут, — безучастно отозвался хлопец. — Андрей Когут.

^{— Значит, товарищ Когут явился к нам на подмогу, ―} тем же бодряческим тоном продолжал Юра, ― и желает вместе с нами бить заклятого врага.

— А что мне делать? — угрюмо зыркнул на «писаря» Когут. — Что мне остается? Только мстить этим гадам.

— Допекли? — поощрительно усмехнулся Юра.

— А чего смеешься? — обиделся Когут. — Не знаешь, что у меня на сердце… Знал бы, не смеялся.

И новичок рассказал свою трагическую историю, которая растрогала Юру почти до слез. Всего два дня назад в Кружно погибла вся его семья ― мать, больная тетка, две сестры и младший брат. Зверски расправились с ними не немцы, не полицаи, а бандеровцы. Андрей Когут ничего не скрывал, он признался, что почти целый год служил в бандеровской сотне, куда попал не по своей воле, а по жестокому принуждению. По словам Андрея, их семью преследовали, потому что его отец в Красной Армии. На Андрея оуновцы были особенно злы, так как он перед войной поступил в комсомол. Бандеровцы требовали, чтобы он с оружием в руках искупил свою «вину», грозились, что уничтожат всю его семью, если не послушает их. Андрей знал ― им ничего не стоит сделать это. Ведь они не раз поступали так с теми, кто рискнул ослушаться их. Но хлопец не хотел служить у бандеровцев и ждал только момента, когда его семья переселится из родного села Мшаны, что во Львовской области, в другое, безопасное место ― к больной тетке, у которой в Кружно был свой дом. Семья переехала, а вскоре бежал из сотни Андрей, месяц назад пробрался к родным и жил в домике тетки, стараясь не попадаться чужим людям на глаза. Прятался, одним словом, боялся, как бы не навести врагов на свой след. И все же кто‑то из бандеровцев пронюхал, где он находится. В позапрошлую ночь их домик окружили, подожгли и начали обстреливать, забрасывать гранатами. Ему чудом удалось спастись ― выскочил из окна, побежал за сарай, к дороге. Там наткнулся на бандеровца, который вначале, видимо, растерялся, а потом начал стрелять вдогонку и ранил Андрея в руку.

Юра Коломиец слушал Когута с открытым ртом. Так поразил его рассказ этого хлопца. Однако он не забывал, зачем нужен был весь этот разговор, и как только новенький умолк, «писарь», точно очнувшись, спросил растерянно:

— Я не понял, Андрей, где это все происходило?

— Я же сказал — в Кружно, — удивился Когут такой непонятливости «писаря».

— В центре? На окраине?

— Почти на окраине. Улица святой Терезы, 23.

— Так ты со второго этажа прыгнул?

— Нет, дом одноэтажный, маленький, — терпеливо объяснял Когут. — Я выпрыгнул из окна кухни во двор. Только прыгнул, а в кухне разорвалась брошенная туда граната.

— Ты смотри! — изумлялся Юра. —Повезло тебе. А как они могли догадаться, бандеровцы? У тетки что, тоже фамилия Когут?

— Нет, она сестра отца, но была замужем. Бузок ее фамилия. Анна Бузок.

— И мать, ты сказал, тоже Анна?

— Анна? Не говорил, вы путаете, то сестра Анна, а мать звали Марией.

— Ага, значит, Анны — тетка и сестра, а мать — Мария. Так у тебя еще есть сестра и брат?

— Вторая сестра — Галя, а брат младший — Иван. Дело есть дело. Как ни был растроган Юра всей этой тягостной историей, он не забывал своей задачи и без конца задавал как бы невпопад «наивные» вопросы и к концу рассказа Андрея знал массу важных подробностей.

Явился капитан Серовол, кажется, чем‑то недовольный, молча положил перед Юрой тоненькую пачку исписанных листов бумаги и коротко бросил Когуту:

— Пошли!

— Минуточку! — спохватился Юра, продолжая играть роль рассеянного простака. — Я еще не записал… Минуточку!

— Вот беда! — включаясь в игру, Серовол сделал вид, что рассердился. — А что вы все это время делали? Языками болтали? Любит наш писарь слушать всякие истории, хлебом его не корми.

Коломиец даже оправдываться не стал, вынул тоненькую тетрадочку и, задавая Андрею анкетные вопросы, быстро записал: «Когут Андрей. 1923. Украинец. Крестьянин. Холост. 6 классов». Прочитал все это вслух и спросил:

— Правильно, ошибки нет?

— Нет.

— Тогда готово, — удовлетворенно вздохнул «писарь». Как только капитан с новичком вышли из хаты, Юра принялся за свою абракадабру. Сведения, полученные от Когута, несмотря на кодовые сокращения, заняли четыре строчки. Тут было все: имена родственников Андрея, клички известных ему бандеровских командиров, названия населенных пунктов, даты и даже описание одежды, в какой явился в отряд Андрей Когут.

Покончив с кропотливой работой, Юра просмотрел принесенные капитаном листки. Это были записи наблюдателей за вчерашний день. Ничего заслуживающего внимания. В графе «земля» сообщалось о замеченных местных жителях, собиравших грибы и ягоды или разыскивавших потерявшуюся скотину. Графа «воздух» пустовала, только на одном листке, подписанном бойцами первой роты Стельмахом и Портным, кто‑то из них, явно шутки ради, написал: «Замечена птица системы «голубь», летевшая на высоте 150 метров в юго–западном направлении». Черти! Скучновато было лежать целый день где‑нибудь на пригорке в кустах или за источенной муравьями колодой, вот и начали развлекаться.

Коломиец развернул тетрадку, взялся за карандаш. Он хотел приступить к работе, но его мысли задержались еще несколько мгновений на том дне, когда он вместе с Селиверстовым томился в секрете и делал шутливые записи. Бедняга Селиверстов так и не поверил тогда, что ночью прилетят самолеты. А Ковалишин, тот даже рассердился., ругаться начал. Как же! Он‑то ведь не сообразил, хотя: и взводный. Вроде обидно ему стало, что сам не догадался… Хорош командир Ковалишин, но туповат, берет старательностью, исполнительностью. И аккуратист, холера! Юра как бы снова увидел лицо взводного с брезгливо оттопыренной губой. Как он старательно отряхивал мундир., когда Селиверстов снял с его рукава пушинку. «В лесу чего не наберешься…» Нашел из‑за чего расстраиваться! Лес для партизан ― дом родной. Другие с репейниками на спине ходят и внимания не обращают. После войны, мол, очистимся от всякого мусора.

Юра вспомнил, как он рисовал ежика и голубя, и не смог сдержать улыбки. Красиво голубь тогда летел, одно крыло ― голубоватое, другое ― золотистое. Между прочим… Между прочим, тот голубь летел, кажется, тоже в юго–западном направлении… Точно, в юго–западном… Ну, и что из этого? Может быть, это летает один и тот же голубь, может быть, там где‑то у него гнездо. В детские годы Юра мечтал развести голубей, но ему так и не удалось…

Сделав нужные выписки, Юра свернул свою канцелярию и направился было в штаб за обедом, но за воротами встретился с Васей Долгих. Почтарь нес котелок с кашей для Коломийца и вел какого‑то незнакомого чернявого хлопца.

— Вручаю под расписку, — передавая котелок, сказал Долгих. — Это тоже тебе передается — новенький. Если потребует Третий — знаешь, где меня искать.

Долгих скрылся за дверями старенькой клуни, где после ночных походов всегда отсыпались на сене почтари. Юра завел хлопца в хату. Каши на этот раз куховар не пожалел, натоптал полный котелок, и Юра решил поделиться обедом с новеньким, тем более, что тот выглядел истощенным и измученным.

— Давай, друже.

Новенький для приличия поломался вначале, а затем принялся за кашу. Он был голоден, но старался есть не спеша, ложку держал в левой руке, так как правая у него была ранена, а из‑под пиджака с повисшим пустым рукавом выглядывала свежая повязка. Лицо у хлопца было смуглое, крепкое, проросшее вокруг рта редкой черной щетинкой, глаза глядели печально и устало.

Нужно было начать разговор, но мысли Юры были заняты другим, у него почему‑то не шла из головы шутливая запись: «птица системы «голубь». И он видел в синем небе два крыла…

— Ну, будем знакомиться, — все еще улыбаясь этим двум разноцветным крыльям, начал Юра. —Кто ты, что ты, откуда ты?

— Вам что надо: где родился или последнее место жительства?

— Давай и то и другое, — сказал Юра. Он продолжал думать о голубях. Красивая все‑таки птица. Как будто букет в небе возникает, когда вспорхнет стая. Так и не довелось ему порадоваться своими голубями в детстве.

— Родился во Львовском воеводстве, жил там в селе. А в последнее время, правда нелегально, жил в Кружно.

Голуби, голуби… Голуби вспорхнули и исчезли. Что такое? Что говорит этот хлопец? Он тоже из села Мшаны? И Кружно… Юра пристально посмотрел на новенького.

— Как это — нелегально? — озадаченно спросил он.

— Прятался в доме тетки, спал на чердаке. Коломиец встряхнул головой, он плохо соображал —снова Мшаны, Кружно, дом тетки, чердак. Какой‑то бред. Не хватало, чтобы этот хлопец сказал, что дом тетки находится на улице святой Терезы… Нет, ерунда, просто дикое совпадение. Сейчас все выяснится.

— На какой улице живет твоя тетка?

— Жила… — вздохнул новенький. — Я думаю, они все погибли. На улице святой Терезы.

Коломиец опешил.

— Погоди, как тебя звать?

— Андрей.

— Ка–ак? — почти вскрикнул Юра. Ему показалось, что он вместе с табуреткой оторвался от пола и повис в воздухе.

— Андрей, — повторил новенький, видимо, не понимая, почему его имя так удивило «писаря». — Андрей Когут.

Началась какая‑то чертовщина. Чтобы скрыть свое замешательство и решить, как ему следует вести себя с этим вторым Андреем Когутом, Юра прибег к испытанному приему. Он сделал вид, что с сильным запозданием вспомнил о каком‑то порученном ему деле и раздосадован, так как время упущено и выполнение важного поручения придется отложить. А все потому, что ему приходится возиться с такими вот бестолковыми новичками.

— А, черт возьми! — сердито пробормотал «писарь», недовольно махнул рукой. — Ну ладно, ты давай, давай рассказывай, — обратился он к новенькому. — Я слушаю…

Второй Андрей Когут уже доел кашу. Он вытер тыльной стороной ладони рот, поблагодарил, начал свой рассказ.

И изумленный Юра Коломиец еще раз услышал почти слово в слово ту же самую историю, какую ему рассказал полчаса назад Андрей Когут первый.

Капитан Серовол еще никогда не видел своего помощника в столь возбужденном состоянии. Едва он переступил порог, как Юра бросился навстречу и зашептал:

— Товарищ капитан, я вас жду — не дождусь.

Глаза у Юры блестели, румянец на щеках горел пятнами. Он был какой‑то взъерошенный и то и дело боязливо поглядывал на окно.

— Что произошло? Выкладывай.

— Тише… — прижимая палец к губам, Юра отвел начальника от двери и окна. — Тут такое! Сам себе не верю. Понимаете, одного Андрея Когута вы увели, как тут появился еще один, второй.

— В каком смысле?

— В самом буквальном. Два Андрея Когута с абсолютно одинаковыми биографиями. Ну, настоящие тебе сиамские близнецы.

— Что еще за сиамские?

— Были такие, в Китае, кажется. Родились сросшимися. Так и жили. Чудо природы.

— Ага, сиамские, — улыбнулся Серовол. — Ну и где же этот второй?

— Сейчас проверю, — спохватился Юра. Ничего не объясняя капитану, он подскочил к дверям, рывком открыл их и, оглядевшись, выскользнул в сенцы.

Он пропадал где‑то минуты две и вернулся успокоенный.

— Спит, вроде. Я его в клуню на сено отдыхать отправил. Я рассудил так, товарищ капитан, что, пока я не доложу вам, они, эти два Когута, не должны встретиться.

— А он не заподозрил, что один такой Когут уже имеется?

— Не должен бы.

— Хорошо. Какого ты мнения об этих сиамских близнецах? Что нам с ними делать?

Такого вопроса Юра не ожидал, потому что сам намеревался спросить об этом у начальника. Неужели капитан растерялся и нуждается в его мнении и совете?

— По–моему, один Когут — не настоящий, поддельный.

— Один? А может быть, оба?

— Может быть, и оба… — Юра растерянно посмотрел на капитана, но тут же поправился. — Впрочем, нет. Один, пожалуй, настоящий.

— Почему? — спросил Серовол. Было похоже, что ответ Юры его обрадовал.

— Уж очень правдоподобная история, со всеми деталями. Такую не придумаешь…

— Ладно. А что мы должны предпринять? Первое…

— Товарищ капитан… — изумился Юра. — Ведь вы же… Ведь я…

— А вот нет капитана! — жестко сказал Серовол. — Случилось, что ты один остался на хозяйстве и должен решать и за себя, и за капитана. Итак, что мы должны предпринять? Первое…

Юру Коломийца начало разбирать зло ― нашел капитан время для психологических тренировок… Ну что ж, он, Юра, скажет. Ведь он уже думал об этом.

— Первое, чтобы они не увидели друг друга и чтобы вообще никто, кроме нас с вами, не знал, что в отряде появились два Андрея Когута.

— Как это сделать? Ведь их будут расспрашивать товарищи, и в конце концов многим станет известно. А потом узнают и они.

— Нужно направить их в разные роты, дать им клички.

— А биографии?

— Биографии тоже разные придумать, — торопливо предложил Юра, — чтобы они рассказывали совершенно другое, непохожее.

— А ты не думаешь, что в таком случае поддельный Андрей Когут может заподозрить что‑то неладное?

— Наоборот, товарищ капитан! —вошел во вкус Юра. — Ведь это можно мотивировать тем, что мы намереваемся использовать Андрея Когута для выполнения секретного задания, и нам нужно скрыть от немцев и бандеровцев, что он находился в партизанском отряде. Эта мотивировка должна быть убедительной для каждого из них.

— Второе?

— Узнать, что произошло в Кружно на улице святой Терезы.

— Уже известно… — сказал Серовол невесело. — Было ночное нападение, стрельба, домик сожжен, все, кто жил там, погибли. Полицаи распространили слух, что это сделали мы, партизаны.

— В таком случае, нам нужны подробности, как можно больше подробностей, — заявил Юра решительно. — На подробностях поддельный Андрей Когут может поскользнуться. Кроме того, есть еще одна возможность быстро и точно установить, кто из них настоящий, кто поддельный.

— Вот это здорово! — оживился капитан, явно заинтригованный, но еще сомневающийся, что его помощник может предложить что‑то дельное.

— Очень просто. Через день, через два мы вызовем их по одному и скажем: «Слушай, Андрей, радостную весть— твоя мать жива, она тоже спаслась, хотя и получила сильные ожоги. Завтра ты с нею встретишься — мы решили переправить ее в безопасное место». По тому, как они встретят это известие, можно будет определить, кто из них кто.

— Допустим, — одобрил Серовол. — Но ведь сукин сын может сыграть, что и не поймешь. Такую радость на лице изобразит.

— Пусть играет! — не сдавался Юра. — Но с чужой матерью он встретиться не пожелает: это же будет для него провал. Следовательно, ночью или при каком‑нибудь другом удобном случае он постарается сбежать. Тут‑то его и надо накрыть.

Серовол подошел к своему помощнику, положил ему руки на плечи. Капитан не скрывал своей радости, глаза его весело, лукаво блестели.

— Юра, ты, брат, молодец. Я тебе устроил экзамен, и ты его сдал блестяще. Вот, допустим, до воскрешения матери Андрея Когута я даже не додумался. А ведь это мысль! В крайнем случае придется так и поступить.

— Как экзамен? Почему? —недоуменно спросил Юра. — Разве вы знали, что явился второй Андрей?

— Конечно, знал. Ведь каждого из них сперва приводили в штаб. Я узнал, что появились два Андрея, и решил проверить, как мой помощник будет действовать при таких обстоятельствах, — не растеряется ли? Не растерялся!

— Да, но ведь я мог… — обиженно начал Юра, уже совершенно разочарованный. — Мог наделать тут…

— Я страховал, Юра, я все предусмотрел на случай, если ты спасуешь. Ошибки не должно было произойти. Ошибку, как я понимаю, допустил другой, наш враг. Ты слушай и запомни, тебе это знать надо: у немцев появился какой‑то новый начальник, они Гансом его называют. Кличка, конечно, настоящее имя его, я думаю, мы вскорости будем знать. Так вот, Ганс этот развил бурную деятельность, и твои сиамские близнецы, несомненно, дело его рук и фантазии.

— Оба? Зачем же…

— Нет, — возразил капитан, — он готовил одного, готовил, все учитывая и все обдумывая, но, видимо, где‑то просчитался. Один Андрей — это ты правильно определил, — настоящий. Как получилась неувязка у Ганса, я не знаю, но факт остается фактом. Между прочим, этот Ганс сильно закладывает. — Капитан щелкнул пальцем по кадыку. — Сильнейший мужик по части выпивки. Может быть… с пьяных глаз…

В окно кто‑то застучал кнутовищем.

— Художник! Где Третий?

Тут стучавший заметил Серовола, бросился к дверям и через две секунды появился в хате. Это был боец, посланный на дежурство в один из сторожевых постов.

— Товарищ капитан, — порывисто дыша, начал докладывать он. — Орест Чернецкий явился. Мы его задержали. На бричке с сестрой приехал, оружие привез, документы и одного фрица–мертвяка.

— Где он? — спросил побледневший начальник разведки.

— На посту у нас. Я его бричкой приехал. Кони хорошие, садитесь, мигом домчу.

— Поехали! — крикнул капитан своему помощнику и выбежал из хаты.

На улице у ворот стояла забрызганная жидкой грязью рессорная повозка, запряженная парой сытых, но, видимо, измученных долгим пробегом рыжих лошадей в отделанной медной насечкой кожаной сбруе.

Серовол сел рядом с правящим лошадьми Шерстюком, Юра устроился позади. Щелкнул кнут, и кони, с места тронув рысью, понесли повозку по мягкой дороге. Юра вспомнил о втором Когуте и наклонился к Сероволу.

— А как же с этим?..

Начальник разведки понял своего помощника с первого слова.

— Никуда не денется! — крикнул он и повернулся Шерстюку. — Как все было?

— Обыкновенно. Мы смотрим — кто‑то едет по дороге. Бричка, кони добрые. На бричке вроде Чернец с пулеметом на коленях. А позади девчонка в голубом платьице, у этой автомат в руках. Взяли на всякий случай на мушку, окликнули. Чернец узнал меня и аж заплакал от радости.

— Ты говорил о каком‑то немце–мертвяке?

— Они привезли убитого немца, привязанный был к бричке позади. А с полицаев убитых они только верхнюю одежду поснимали. Целый мешок барахла. И оружие, конечно, документы. Чернец говорит — четырех прикончил. По одежде и оружию, что привезли, — получается… А сестра у него — писаная красавица.

— Сколько ей лет?

— Молодая. Меньше его года на три–четыре. Сильно перепуганная. Молчит, только глазами стрижет.

— Он говорил, что это его сестра?

— Говорил, и так видно — похожая.

— Что он еще говорил?

— Сказал: «Все, что надо, я Третьему скажу». Ехали лесом, колеса то стучали по корневищам, то

булькали в колдобинах, наполненных черной торфяной водой. Наконец лес как бы поредел, и за тонкими стволами сосен показались поросшие, купами ивняка луга, тянувшиеся широкой полосой вдоль маленькой речки. Выше были поля, а за полями синели далекие леса. Шерстюк, не выезжая на луг, свернул с дороги вправо, и Юра увидел сидевших за кустами на опушке бойцов. Рядом с ними сидела девушка в голубом.

Первым торопливо вскочил на ноги Орест, шагнул навстречу повозке. Тотчас же поднялась и девушка. Орест, кажется, похудел за эти дни, лицо заросло недельной щетиной, было темным, почти черным, глаза блестели радостно, виновато, горделиво. Да, он гордился тем, что сделал, радовался встрече со своими и все же чувствовал, видимо, себя виноватым, знал, что ему достанется за самовольную отлучку. За его плечом стояла девушка с грустными глазами на усталом обветренном лице.

Серовол спрыгнул с брички и, бросив взгляд на лежавшие в сторонке мешки, оружие, а еще дальше ― обернутый в рядно труп, сурово, испытующе посмотрел на Ореста.

— Где был?

— Дома, товарищ капитан, — ответил Орест, и уголок его рта дрогнул в улыбке. — Побывал в родном селе Коровичах. Наведался…

— Тебе кто‑нибудь разрешал отлучаться?

— Нет, никто не разрешал. Я сам.

Орест Чернецкий покорно, но безбоязненно глядел на начальника разведки. Он не страшился наказания, а может быть, был уверен, что оно не будет суровым.

— Идем с нами, — сказал Серовол и окликнул помощника: — Юра!

Девушка поняла, что Ореста хотят увести куда‑то, рванулась к нему, уже готовая заплакать.

— Подожди, Галя, — успокоил ее хлопец. — Я вернусь.. Вернусь, тебе говорят…

Он кивнул головой, ласково, одобрительно улыбнулся: не пугайся, мол, все будет хорошо.

Отошли метров на сто, и Серовол начал допрос.

— Говорить правду, ничего не утаивать. Почему покинул отряд?

— Товарищ капитан, тут длинная история… — вздохнул Орест.

— Ты покороче, основное…

— Вы знаете, что моего отца и мать убили полицаи. Полицаи искали меня, спрашивали, где я прячусь, но ни отец, ни мать не сказали. А я в это время стоял в простенке сарая, там такое место за досками, что никому и в голову не придет. Я стоял там, и все видел в щель, и все слышал.

Полицаи вытащили моих родителей на крыльцо, начали бить их прикладами, пинать ногами. Мать кричала, плакала, умоляла Петра Федюка…

— Кто такой Федюк?

Орест наклонил голову, закусил губу. Несколько секунд он простоял так, с закушенной губой, судорожно дыша, и веки его полуприкрытых глаз вздрагивали. Видимо, ему тяжело было говорить. Но он пересилил себя, достал из кармана пачку документов, выбрал один и подал Сероволу.

— Вот он, Петр Федюк. Это человек из нашего села. Заместитель начальника кустовой полиции.

Юра заглянул в раскрытую книжечку, которую держал в руках капитан, и увидел прихваченную печатью со свастикой фотографию ― лицо самодовольного человека лет двадцати пяти, старающегося придать своей физиономии выражение многозначительности.

— Это Федюк, — повторил Орест и удовлетворенно вздохнул. — Тогда он был только старшим полицаем. Мама

ноги ему целовала, а он бил ее сапогами в лицо, требовал, чтобы она сказала, где прячусь я. Я все это видел, все перед моими глазами происходило. И то, как Федюк сперва в мать выстрелил, а потом в отца… Мои родители тоже знали, что я вижу их конец. И я тогда там, за досками, поклялся, что убью Федюка своими руками. Только я должен сделать это, иначе мне жить на свете не стоит. И стал я думать, как мне рассчитаться с Федюком. С этой мыслью и в отряд пришел. Не было дня, часа, чтобы я об этом не думал.

Орест Чернецкий взглянул на Серовола и Художника, по их настороженным глазам понял, что они сомневаются в чем‑то, понимающе усмехнулся.

— Признаюсь, воевал я в партизанах слабо и все только потому, что боялся: убьют меня раньше, чем я смогу Федюку за отца и маму отомстить. Это меня сильно сдерживало, правду вам говорю. В этом я виноват…

Чернецкий перевел дыхание, облизал запекшиеся губы, снова усмехнулся и продолжал в более быстром темпе, стараясь поскорей досказать свою историю.

— Придумал я план, достал у фельдшера Богданюка усыпительные таблетки — можете спросить у него, он подтвердит… Вот они, тут еще их много осталось.

Орест достал из внутреннего кармана пиджака помятую коробочку, раскрыл ее и показал таблетки.

— Тут как раз бой был в Будовлянах, а от Будовлян к моему селу всего шестьдесят километров, и я не то что дороги, а тропинки кругом как свои пять пальцев знаю. Кончился наш счастливый бой в Будовлянах, и я подался в свои Коровичи. Карабин свой спрятал. При мне был трофейный пистолет и три гранаты. Через два дня был на хуторе, где жила у тети сестра Галя. Расспросил ее обо всем, рассказал, что и как надо сделать, под каким соусом. Оказалось, Шельц, немец этот, что я привез, сильный ухажор, ни одну красивую женщину, девушку пропустить не может, но старается делать это тайком, потому что у него жена — тигр лютый. А Федюк ему в таком занятии — первый помощник. Через два дня Галя меня предупредила, где собираются гулять Шельц с Федюком. Я дал ей таблеток, чтобы она подмешала в самогон.

— Откуда твоя сестра знала, где будут гулять Федюк и Шельц? — прервал бойца Серовол.

— Знала… —помрачнел Орест. —Она была главной приманкой для немца, она должна была гулять там, напоить всех, а потом, как заснут, открыть двери и впустить меня в хату.

— Но ведь и ее могли напоить.

— Так и вышло. Заставили выпить… Чуть было все не сорвалось. Галя вышла к дверям, а руки поднять не может. Насилу открыла дверь, а сама так и свалилась в сенцах у порога. Я вскочил в хату — их четверо. Двое на скамьях лежат, двое на пол со стульев свалились. Значит, Федюк, Шельц и два их охранника–полицая. Я с них одежду, сапоги поснимал — зачем же добру пропадать — сложил в мешок, а их заколол.

— Заколол? — вырвалось у Юры.

Орест сердито покосился на помощника Серовола.

— Да, заколол как кабанов, — сказал он, ожесточаясь, — под левый сосок — ножом. А что мне было делать? Стрелять нельзя, нужно было тихо оформить, без шума. После этого вынес все на бричку — кони с бричкой во дворе стояли, — немца привязал позади. Галю положил впереди себя. За вожжи и — «вье!»

— Куда?

—_N Вас искать, ― засмеялся Орест. ― Я ведь понимал, что вы где‑нибудь здесь, возле старого места будете.

— И по дороге тебя нигде не задержали?

— Два раза было что‑то похожее. Я дам очередь из пулемета, припугну, коней огрею кнутом — и проскакиваю. Не могут понять, что за черт едет… Потом Галя проснулась, я ей автомат дал, стало веселее. Так и ехали. Кони добрые, змеи, коляска крепкая.

Серовол уже слушал рассеянно, он просматривал привезенные Чернецким документы, и Юра понял, что капитан верит Оресту, но для большего успокоения совести будет уточнять некоторые детали.

— Почему же ты не рассказал кому‑нибудь о своих планах? — вяло, видимо, думая о чем‑то другом, спросил Серовол.

— Товарищ капитан, а кто бы мне разрешил отправиться в родное село? Сказали бы — это опасная затея, хочешь мстить, воюй хорошенько, бей гитлеровцев.

— Неизвестно, может быть, и разрешили бы… — нравоучительно произнес капитан. — А так серьезное нарушение дисциплины, неизвестно, как Бородач на это посмотрит.

Чернецкий развел руками.

— Что сделаешь… Я должен был знать точно. Я должен был своими руками… А теперь судите как хотите.Капитан передал документы Юре, чтобы тот спрятал их в сумку.

— Почему ты таскал с собой этого Шульца? Орест смутился.

— Сказать правду боялся, что вы мне не поверите. Документы что, документы можно достать, историю можно любую выдумать, а тут живой свидетель.

— Какой он живой? Он мертвый.

— Но все‑таки фотографию в документе вы можете сверить с его личностью в натуре.

Серовол улыбнулся. Первый раз за весь этот допрос.

— Так, Орест, — сказал он весело. — Теперь последний вопрос: все, что рассказал, правда? Или что‑нибудь утаил, переиначил? Говори признавайся. Минуту на размышления.

— Все правда…

— А может быть, что‑нибудь забыл? Смотри, Орест, через минуту скажешь — будет поздно.

Под небритыми щеками Ореста взбугрились желваки, взгляд темных глаз стал сердитым.

— Раз уж правду до конца, должен сказать и это… Но только вам, товарищ капитан, по строгому секрету, потому что это касается только меня и никого другого.

— Можешь говорить при нем. Юра секреты лучше меня сохраняет… Что утаил?

— Дело в том, что Галя, — смущенно начал Орест, — Галя не сестра мне, а невеста. Не хотел я, чтоб хлопцы знали. Вы не беспокойтесь, товарищ капитан, мы жениться будем после войны. Но вы дайте слово, что никому не скажете.

— Дадим, но нам надо сперва побеседовать с Галей.

Беседовать с девушкой Серовол поручил своему помощнику. Через десять минут Коломиец доложил капитану, что рассказы Ореста и Гали во всех деталях совпали. Единственное расхождение ― Галя клянется, что она родная сестра Ореста.

— Я ее просил так говорить… — смущенно признался Чернецкий.

— Ладно, Орест, — сказал капитан. — Благословляю. Так и будет: до конца войны вы с Галей — брат и сестра.

Серовол улыбнулся, рассеянно поглядел на своего помощника. Он уже думал о другом, его все сильней и сильней охватывало тревожное чувство. Версия Высоцкого была очень удобной и успокоительной для начальника разведки, и он невольно начал было привыкать к ней. В самом деле, все очень складно получалось: был в отряде шпион Чернецкий, проштрафился этот самый Чернецкий перед своим шефом и из страха, что шеф его уничтожит, покинул отряд, бежал куда глаза глядят, не успев использовать те снотворные таблетки, какие он выменял за сапоги у фельдшера! Но Чернецкий вернулся из самовольной отлучки, загадочная история с таблетками прояснилась полностью, версия начальника штаба лопнула как мыльный пузырь. Значит, все надо начинать сначала, а чертов агент разгуливает где‑то рядом, словно надел шапку–невидимку. Впрочем, «сиамские близнецы» неспроста появились в отряде. Один из них послан на связь…

«Товарищи, эти строки прошу прочесть после моей смерти…»

Москалеву показалось, что кто‑то подходит к нему сзади, и, испугавшись, он быстро оглянулся. Нет, никого близко не было. Место он выбрал укромное. Тут у небольшой лесной полянки его никто не мог потревожить. Он сидел на пеньке, над головой лопотала листвой осинка.

Поправив на колене листок бумаги, Валерий продолжал прерванное занятие, тщательно выводил огрызком чернильного карандаша каждую буковку: «Я не хочу, чтобы моя злая тайна ушла со мной в могилу. А могила ждет меня. Такие, как я, не должны ходить по земле. Смерти не боюсь, я сам ищу ее. Боюсь только позора. Поэтому хочу, чтобы вы после моей гибели знали всю…»

Москалев не дописал фразы, так как в этот момент кто‑то подкрался сзади, закрыл мягкими ладонями его глаза, и девичий голос проворковал над ухом:

— Угадай!

У Валерия перехватило дыхание: Оля! Нашла‑таки… Охваченный страхом, он торопливо схватил пальцами лист, скомкал его и лишь тогда разнял руки девушки.

Он не мог унять нервную дрожь и сказал как бы в оправдание:

— Испугала…

— А что ты писал? Письмо? Кому? — девушка заметила состояние Валерия, но не поняла причины его волнения. Ей хотелось растормошить его, развеселить.

— Кому надо, Оля… — сухо сказал Москалев и поднялся с пенька.

— Родным? Девушке? —Оля притронулась к его локтю.

— Отстань! — отстранился от нее партизан. Грубость Валерия неприятно поразила Ольгу, она удивленно посмотрела на юношу и обиженно поджала губы.

— Извини… — буркнул Москалев.

— Валерий, может быть, вы все‑таки объясните, что с вами происходит? —переходя на официальный тон, спросила Ольга. — У меня такое впечатление, что вы избегаете встречи со мной.

— Не выдумывай. Просто так получается.

— Нет, не просто, — покачала головой Ольга. — Я заметила, вы стараетесь не попадаться мне на глаза. Странно. Разве я проявила какую‑нибудь нетактичность, была навязчива или обидела вас чем‑либо? Скажите, Валерий. Вы поймите мое положение: я всем рассказываю, как вы меня спасли, а мой спаситель видеть меня не хочет.

Валерий угрюмо молчал.

Девушка долго испытывающе глядела на него. Наконец произнесла негромко.

— Я не хочу лезть к вам в душу, Валерий, но мне кажется, что вас что‑то мучает. Я угадала? Может быть, я могу чем‑либо помочь? Доверьтесь мне, Валерий. Серьезно! Я так хотела бы вам помочь, сделать что‑нибудь хорошее, приятное для вас. Но только не подумайте, что я навязываюсь. Ведь могут быть и простые человеческие взаимоотношения.

— Ты, Оля, хороший, счастливый человек… — сказал Москалев, отворачиваясь.

— А вы разве плохой? Вы прекрасный, мужественный человек, Валерий. Я ведь помню, как вы вели себя, когда нас преследовали враги. Я помню каждое ваше слово, жест. Нет, для меня вы настоящий человек, герой.

— Спасибо, Оля. — Валерий схватил руку девушки и крепко сжал ее. Он был взволнован. — Вот ты и помогла мне. Теперь я знаю…

— Что вы знаете?

— Знаю, что мне делать. — Партизан смотрел на девушку смеющимися глазами, в которых блестели слезы.

— Вы говорите загадками. Вы любите говорить загадками, Валерий.

Неожиданно для Ольги Валерий поцеловал ее в щеку и, ничего не сказав, быстро зашагал в сторону хутора.Ольга несколько раз окликнула его, но он не остановился и даже не оглянулся.Юра Коломиец «оформлял» второго Когута.

Еще в лесу, предвидя, что у него будет много работы, капитан Серовол доверил это дело своему помощнику. Он шепнул Юре на ухо: «Когута–первого я уже перекрестил на Кузьму Горбаня, придумал ему легенду. Он в третьей роте. Оформи в том же духе второго. Скажи ― «капитан так приказал». Это был весь инструктаж ― Серовол уже убедился, что Юра с такими поручениями справляется хорошо.

Когут–второй сидел на скамье, ждал, что скажет «писарь». Хлопец поспал в клуне на сене часа три, отдохнул и уже не выглядел таким измученным и несчастным, как при первой встрече. Только глаза его по–прежнему были печальными. После сна его тянуло на зевоту, и, зевая, он каждый раз прикрывал рот ладонью левой руки.

«И у того глаза были печальными, ― вспомнил Юра. ― Печальными и злыми. Но ведь это дело характера. Андрей Когут может быть суровым человеком, может быть и мягким, душевным. Кто же из этих двух настоящий, с настоящим горем, а кто тот, для которого чужое горе только личина?»

Юра перебрал в памяти рассказы одного и другого Когута, сопоставил их и снова убедился, что рассказы эти полностью совпадают. Только в одном месте имелось нечто, похожее на расхождение. Когут–первый говорил о гибели своих родных, как об уже установленном, не подлежащем сомнению факте, а этот, второй, что сидел сейчас перед Юрой, не утверждал, а предполагал: «Я думаю, они все погибли», ― сказал он. Но, может быть, слово «думаю» возникло случайно, и Когут–первый мог выразиться точно так же?

Нужно проверить.

— Андрей, ты сказал, что все твои родные погибли.

— Погибли.

— А если не только тебе, а и кому‑нибудь из них удалось спастись? Ведь бывают всякие случаи, бывают прямо‑таки чудеса.

Когут вздрогнул, пристально посмотрел на «писаря» и тут же отрицательно покачал головой.

— Трудно… — сказал он с тяжелым вздохом. —Нет, нет, на это надеяться нельзя. То было бы действительно чудом. Я думаю, они погибли все…

«Все‑таки он оставляет место для чуда, кажется, он хотел бы, чтобы такое чудо произошло, ― ответил про себя Юра. ― Эту тему больше не буду трогать, но можно бросить другой пробный камешек».

— Значит, так, друже, —решительно и чуточку насмешливо сказал помощник капитана Серовола, пристально глядя в глаза новенького. — Никакой ты не Андрей Когут и никто твою семью не уничтожал… Ясно?

Когут–второй сперва не понял, затем изумился и испугался. Да, страх пришел к нему после недоумения, после того, как он понял, что ему не верят. Все было естественным для настоящего Андрея Когута. Но ведь это могло быть только игрой…

— Как так? — вскрикнул новичок, широко раскрывая глаза.

— А вот так… Я доложил капитану о тебе, а капитан приказал… —Юра специально растягивал слова, наблюдая, как меняется выражение лица Когута–второго. — Капитан приказал… перекрестить тебя.

— Зачем?

— А я откуда знаю? Я — писарь. Он мне не докладывает. Может быть, он тебя на какое секретное задание послать собирается и не хочет, чтобы кто‑нибудь узнал, что ты, Андрей Когут, был в партизанском отряде.

Кажется, слова о секретном задании еще больше удивили и испугали Когута–второго.

— А куда пошлют? — обеспокоенно забормотал он. — Я бы тут остался… Я к вам шел…

— Это начальство решает. Запомни: с этой минуты ты не Андрей Когут и никогда им не был. Выбирай любое имя и фамилию.

Когут–второй растерянно молчал.

— Как отца звали? Григорий, кажется?

— Так.

— Значит, отныне ты Григорий, Гриць, Грицко. Фамилия Явор подойдет?

— Может быть… — пожал плечами хлопец.

— Решено. Запомни — Григорий Явор. И чтоб никто не знал твоей настоящей истории. Ты бежал из эшелона, в котором везли людей на работу в Германию. Говори что хочешь, а о том, что случилось в Кружно, — ни слова. Ясно? Тогда все. Сейчас тебя отведут во вторую роту. Счастливо, Грицко!

Новобранца увел в свою родную вторую роту почтарь Василий Долгих, который шел туда, чтобы встретиться и поболтать с дружками.

Юра Коломиец остался наедине со своими мыслями. Ему очень хотелось бы под каким‑нибудь предлогом навестить Когута–первого и еще раз побеседовать с ним, но для этого требовалось согласие Серовола, а капитан, видимо, решил оставить «близнецов» на время в покое. Возможно, он ждет дополнительных сведений о том, что произошло на улице святой Терезы в Кружно, и хочет хорошенько продумать план действий. Вторая змея заползла в отряд… Эту заметили, эта не скроется, а вот первая спряталась, замаскировалась так, что пройдешь рядом и не заметишь…

Кажется, он начал дремать. Пришла мать, протянула обожженные руки: «Сынок, я жива». Юра бросился к ней, ее лицо обуглилось, она упала, и Юра, чуть было не задохнувшийся от горя, понял, что это не его мать, а мать настоящего Андрея Когута. «Нельзя этого делать, ― произнес чей‑то голос умоляюще, ―нужно придумать что‑то другое». Тут вспорхнула «птица системы «голубь», ударила его тугим крылом по лицу, и кто‑то сказал голосом Валерки Москалева: «Глупыш, что ломаешь голову, отправь письмо голубиной почтой».

— Где Третий?

Юра открыл глаза. Перед ним стоял, видимо, только что зашедший в хату Москалев, какой‑то странный, возбужденный, с блуждающим взглядом.

— Художник, где Третий?

— Жду. — Юра растер руками лицо.

— Позови его… — Валерий сел на скамью и охватил руками колени. — Скажи — Москалев пришел, требует.

Юра с удивлением посмотрел на бойца, сказал недовольно:

— Как тебе сильно некогда. Подождешь. У него важное дело.

— Художник! — возвысил голос Москалев. —Сейчас самое важное дело для Третьего — выслушать то, что я собираюсь ему сказать. Понял? Давай сюда капитана. Бегом!

— Ты что, Валерка? — возмутился Юра. — Ты дурака тут не валяй. Дружба — дружбой, а…

Валерий, вытаскивая из‑за пояса пистолет, вскочил на ноги и впился яростными глазами в Юру.

— Слышал, что я сказал? Бегом! Скажи: Москалев явился, желает немедленно признаться, что он окончил немецкую шпионскую школу и был послан в наш… в ваш отряд.

— Ты… ты… — судорожно дыша, Юра попятился от своего приятеля. — Ты с ума сошел, Валерка. Разве можно такими вещами шутить?

— Я тебе серьезно говорю! Чего испугался? Живого шпиона не видел? Смотри… Что? Ага, сразу челюсть отвалилась…

Юра со страхом смотрел на Москалева. Он все еще не мог поверить, что тот говорит правду, но уже понял, что с этим человеком стряслось что‑то ужасное, непоправимое.

— Ты гад, Валерка, если не брешешь… — тихо заговорил Юра, не отрывая взгляда от лица Москалева. — Ты — сволочь, каких нет. Подлец! Таких, как ты… Ну, скажи, что ты сбрехал. Ведь сбрехал, правда?

Вспышка ярости сменилась у Валерия апатией, он опустился на скамью, сказал подавленно:

— Не ругайся, Художник. Сам знаю, как меня можно назвать. Говорю тебе — зови Третьего. Сбегай. А то ведь могу исчезнуть… Возьму да и отправлюсь в мир иной. Ищите тогда… Прикончу одной пулей всю эту карусель.

— Не надо, Валерка! — поняв, о чем говорит Москалев, засуетился Юра. — Я сейчас, я приведу.

Он схватил кепку и бросился к дверям.

— Сумку! Сумку возьми! — закричал ему вслед Валерий, показывая на забытую Коломийцем на скамье сумку.

Юра торопливо вернулся, чтобы взять сумку, растерянно, но благодарно кивнул головой Москалеву, снова бросился к дверям.

— Растяпа… — недовольно пробормотал Валерий, охватывая руками склоненную к коленям голову. — Набрал капитан помощников.

Серовол доложил командованию отряда о появлении «сиамских близнецов» и возвращении Ореста Чернецкого. После горячего обсуждения было решено согласиться с предложением начальника разведки и в течение ближайших дней никаким особым испытаниям «близнецов» не подвергать, а ограничиться лишь тщательным наблюдением за ними. Известие о возвращении Чернецкого и действительной причине его отлучки из отряда вызвало нескрываемую радость у всех. Даже Высоцкий, разрабатывавший свою версию о причинах исчезновения бойца, охотно с нею распрощался.

— Сдаюсь! заявил он, шутливо поднимая руки вверх. — Это тот случай, когда приятно быть побежденным.

Но Чернецкий самым возмутительным образом нарушил дисциплину и должен быть наказан. Такую партизанщину нужно пресекать.

— Да, но ведь недаром говорится — победителей не судят, — засмеялся комиссар.

Бородач долго осматривал привезенные Чернецким документы, оружие, личные вещи убитых полицаев и гитлеровца, хмыкал, качал головой и наконец спросил у начальника разведки:

— Считаешь, дело ясное?

— Ясное, Василий Семенович.

— Ну, тогда зови его.

Через минуту Чернецкий вслед за капитаном вошел в хату и с виноватым видом остановился у порога.

— Подойди ко мне, казак, — поманил его пальцем Бородач.

Боец оглянулся на начальника разведки, как бы прося о заступничестве, и, стиснув зубы, решительно подошел к командиру. Бородач не спеша взял его обеими руками за уши и основательно потрепал их.

— Это, орел, за нарушение дисциплины. В следующий раз за такие художества отдадим под суд. А это за смекалку, отвагу и ловкость.

Командир отряда обнял Чернецкого, поцеловал его в щеку.

— Молодец! Иди отдыхай!

Боец понял,₇ что большего наказания ему не будет, и, счастливый, с пунцовыми ушами, с выступившими от боли слезами на глазах пулей вылетел из штабной хаты.

Бородач повернулся к начальнику разведки.

— А как же все‑таки с ответом на главный вопрос: кто тот, что работал на Гильдебрандта, и каким способом он переправлял свои донесения? Ты нам это когда‑нибудь объяснишь?

— Не теряю надежды.

— Надежды юношей питают…

— Знаю. Но ведь это же, Василий Семенович, словно иголку в стоге сена искать. Легко?

В сенях, где находился часовой, послышался шум, перебранка, и в хату вскочил запыхавшийся Юра Коломиец. Закрыв двери поплотней и оглядевшись, он торопливо подошел к Сероволу и зашептал ему что‑то на ухо.

— Тайны секретной службы… — шутливо прокомментировал происходящее Колесник.

Серовол выслушал своего помощника и отшатнулся от него. Сердито, почти гневно спросил:

— Он пьян?

— Нет, — ответил Юра. — Он психует. Говорит, если не приведешь капитана, — застрелюсь.

— Капитан, может быть, вы все‑таки объясните… — ядовито начал Высоцкий.

— Товарищи, — встревоженный Серовол обвел взглядом командиров. — Москалев заявил, что он был заслан в наш отряд как немецкий шпион.

Все точно окаменели, и на несколько секунд наступила та полная тишина, какая бывает после разрыва бомбы. Бородач первым пришел в себя, не поверил, разозлился.

— Ерунда! Мы начинаем подозревать самых лучших бойцов отряда. Домбровский… Чернецкий… Сейчас дошла очередь до Москалева. Да он радистку спас, от позора нас всех избавил… Комиссар, прошу тебя, пойди сам, разберись.

Москалев сидел в прежней позе ― сгорбившись, охватив голову руками. Увидев Колесника и Серовола, он поднялся на ноги и принял стойку «смирно». Кожа у его глаз покраснела, он смотрел на командиров тоскливо, точно обреченный.

Колесник подошел, легонько потрепал рукой по плечу бойца.

— Как дела, Москалев?

— Нехорошие мои дела, товарищ комиссар.

— Садись, потолкуем. Как себя чувствуешь?

— Вы насчет моей психики сомневаетесь? — догадался Москалев. — Нет, я нахожусь в здравом уме и твердой памяти, отвечаю за свои слова. То, что я сказал Художнику, — правда.

Колеснику не хотелось верить, он засмеялся.

— А ты сегодня не хватил самогонки?

— Нет, трезвый. Еще раз говорю и могу письменно подтвердить: я окончил немецкую разведывательную школу под Ковелем и был послан в ваш отряд в ноябре прошлого года, а точнее — семнадцатого ноября.

Лицо Колесника как‑то сразу постарело, на нем появилось выражение гадливости и тоски ― комиссар понял, что Москалев говорит правду.

— Ну что ж, рассказывай, раз такое дело, — сказал комиссар огорченно и начал сворачивать сигарету.

— А мне больше нечего рассказывать, — пожал плечами Москалев, — я вам все сказал.

— Подожди, подожди, — Серовол сердито усмехнулся. — Если ты шпион, тебе есть о чем рассказать. Например, каким видом связи ты пользовался? В частности, как было передано донесение, что мы собираемся напасть на Кружно?

Москалев отрицательно покачал головой.

— Этого не было. Я никаких донесений не посылал.

— А что ты делал?

— В отряде? То, что и другие бойцы — выполнял задания, воевал.

— А что ты делал как шпион?

— Ничего! — Валерий прижал руки к груди. — Клянусь, товарищи. Я воевал, старался. Все могут подтвердить.

Комиссар и начальник разведки переглянулись.

— Москалев, тебе надо отдохнуть, подлечиться, — сказал Колесник. — Выбрось из головы всех этих шпионов.

— Вы мне не верите? — поразился боец. — Я правду говорю — как шпион я в отряде ничего не делал, а бывали такие дни, даже недели, месяцы, что я совсем забывал разведшколу и этого черта Ганса.

— Ганса? — снова насторожился Серовол. То, что Москалев знает Ганса, заставляло капитана по иному отнестись к поведению бойца.

— Да, был такой Ганс, — кивнул Валерий. — Он вам известный?

— Нет, просто я хорошо не расслышал имя, — сухо сказал капитан. — Давай, Валерий, по порядку. Только не темни, говори правду. Как ты попал в разведшколу? По собственному желанию, конечно?

— Нет.

— По принуждению? — в голосе Серовола звучала ирония. Начальник разведки решил, что Москалев не так прост, как старается показать себя, что он будет петлять, хитрить и придется долго допрашивать его, пока выяснится вся картина падения и предательства этого молодого хлопца.

— Нет, «по принуждению» — тоже не то слово.

— Значит, случайно? — уже с откровенной насмешкой спросил капитан.

— Да, пожалуй, так будет точно — случайно. Серовол, как бы охотно соглашаясь, кивал головой.

— Сейчас расскажешь о своих случайностях. А пока… Какое при тебе оружие? Пистолет… Давай сюда. Финку тоже, патроны… Садись. Минуточку!

Начальник разведки сделал знак комиссару, призывая его быть бдительным, вышел из хаты и сейчас же вернулся, приведя с собой Юру Коломийца.

— Так… Будем слушать, товарищ комиссар? Начинай, Москалев, рассказывай, как это ты случайно попал в шпионскую школу.

— А зачем, товарищ капитан, попусту языком молоть? — с печальной усмешкой спросил Валерий. — Ведь вы мне все равно не поверите…

— Откуда ты знаешь, что не поверим? — сказал Колесник.

— А потому, что я сам иногда начинаю сомневаться —-было так или приснилось мне…

— Сны нам твои не нужны, — сурово произнес Серовол. — Выкладывай действительность. И без предисловий. Как твоя настоящая фамилия?

— Москалев. В разведшколе был под фамилией Горшков, кличка — Комар.

— Неправду говоришь. Что, в школе немцы не знали твоей настоящей фамилии?

— Не знали.

— Ох, Москалев, Москалев… — покачал головой Серовол, — плохо ты придумал.

— Подождите, капитан, — сказал Колесник. — Давайте выслушаем его. Как он дошел до жизни такой.

Валерий глубоко вздохнул, огляделся, слегка задержал взгляд на испуганной, скорбной физиономии Юры Коломийца и начал свой рассказ.

— Москалев Валерий Иванович. Это мое настоящее имя. Год назад совершенно случайно я превратился в Горшкова Петра Григорьевича, а затем получил кличку Комар. Вот как произошло. Нас, военнопленных, перевозили из одного лагеря в другой. Я подбил хлопцев к побегу. Стали отрывать доску на полу вагона, чтобы потом, на малом ходу поезда, вывалиться на шпалы. Начало получаться у нас — две доски поддались. Тут остановка. Один из тех пленных, что в вагоне был, — Горшков по фамилии, — давай в двери барабанить, конвоиров звать. Мы его и раньше подозревали, теперь видим: предатель. Оторвали от дверей, прикончили. А немцы уже возле вагона, дверь собираются открывать. Это значит: хана нам, смерть. Тогда надеваю шапку этого подлеца и говорю хлопцам: «Убит Москалев, я — Горшков». И давай барабанить в дверь.

Он перевел дух, обвел взглядом своих слушателей и продолжал:

— Обошлось. Побили, правда, конвоиры нас, но стрелять не стали, потому что вся вина на мертвом Москалеве, — он, сказали мы, пол в вагоне разбирал. А Москалев у них за прошлые дела на плохом счету значился, и потому никто не удивился, выбросили труп из вагона, заделали пол и все тут. В новом лагере, после вечерней поверки, вызывают несколько пленных к помощнику коменданта. И Горшкова зовут. Пошел я… Выходит такой цивильный немец, кабан, приглашает в комнату, закрывает дверь, зырк на меня и как врежет кулаком. «Ты такой–сякой, — орет по–русски, — почему под чужой фамилией прячешься? Признавайся!» — кричит. У меня обратного хода нет, стою на своем — я и есть Горшков самый настоящий. Вижу, немец сильно пьяный. Покричал он, попугал, порасспрашивал, а затем наливает водки, достает бутерброд с самым настоящим салом и подносит мне. «Молись вечно, Горшков, говорит, богу за Гиммлера, твоя просьба рассмотрена и удовлетворена. Отныне ты курсант разведшколы, будешь получать нормальный солдатский паек, работа — не бей лежачего, будешь стараться — получишь медаль, а то и крест дадут». И меня сразу же увезли из лагеря в эту самую школу.

— Но ведь ты мог найти какой‑нибудь предлог, чтобы отказаться, — сказал Колесник.

— У меня было две–три секунды на размышления, товарищ комиссар, — возразил Валерий. — Я думал не о себе — о товарищах. Если бы немцы узнали, что Горшков был убит, расстреляли или повесили бы не только меня одного. А кроме того, у пленного всегда таится надежда на счастливый побег… Думал бежать и я, а потом решил: зачем напрасно рисковать, когда есть другой выход — попаду к своим, сразу же откроюсь, расскажу все, что и как.

— Почему же не рассказал?

Москалев растер ладонью лицо, горько усмехнулся.

— Побоялся, откровенно говоря, духу не хватило. Дай, думаю, сперва покажу себя. И еще расчет был, что долго жить не придется, убьют в каком‑нибудь бою. Меня в отряд под именем Ивана Кулика послали, легендой обеспечили. Ганс большой мастер насчет легенд, все предусматривает. Я легенду переиначил, свой домашний адрес указал и назвался так, как есть, — Валерий Москалев. Убьют, думаю, значит, моим родным сообщат когда‑нибудь, что их Валерка погиб нормально, как и подобает советскому человеку. Ну, а что получилось? Не берет меня пуля, будто я заколдованный.

Боец широко развел руками, как бы изумляясь своей везучести.

— Значит, ты утверждаешь, что никакой шпионской работой не занимался и никаких сведений не передавал? —спросил Серовол.

— Да. Ничего не делал, ничего не передавал.

— Но ведь тот Ганс, о котором ты говорил, мог тебя найти, наказать. У него рука длинная…

— Может, и искал… Он искал Ивана Кулика, а не Москалева.

— Кто такой Филинчук? Где ты с ним познакомился?

— Вы о том полицае, что мимо прошел, когда мы с Ольгой на холме в лесу лежали? Не поверите мне… Не знаю я этого человека.

— Как объяснить его поведение? Видел он вас?

— Видел, как же. Видел, все понял. Думаю, по беде он в полицаи попал может, ищет дорогу к партизанам, да как ему, полицаю, эту дорожку найти? Трудно. А сколько таких! Запутались. И рад бы в рай, да грехи уже не пускают…

Боец замолчал, задумался. Глаза его потухли.

— Почему ты решил признаться именно сейчас, сегодня? — спросил комиссар.

— Так пришлось… — Москалев смутился, начал кусать губы. — Подступило к горлу. А тут еще Оля…

— Какая Оля?

— Радистка. Подошла, расхваливать меня начала — герой, спаситель, подвиг совершил и все прочее… Я не выдержал — будь что будет — и к капитану.

Валерий снова, на этот раз беспомощно, развел руками ― мол, судите меня сами, как хотите.

Колесник посмотрел на начальника разведки, но тот молчал, видимо, о чем‑то сосредоточенно думая.

— Если все, что ты нам рассказал, правда, — обратился к бойцу комиссар, — то ты виноват только в одном — нужно было признаться во всем сразу, как только появился в отряде.

— Вы бы не поверили, — упавшим голосом произнес Валерий. —Проверить невозможно, —где свидетели? Вы бы меня списали, пустили в расход, да и только. Нет, вы бы мне не поверили, товарищ комиссар. А так я все‑таки повоевал, на моем счету верных штук шесть фрицев есть, полицаев я считать не буду…

— А что теперь с тобой делать?

— Пошлите куда‑нибудь, — встрепенулся Москалев и с тоскливой надеждой посмотрел на комиссара. — В самое пекло! Я среди бела дня в том же Княжполе каких‑нибудь фрицев уложу. Прямо в городе. Мне много не надо — пистолет, пару гранат. Товарищ комиссар! Товарищ капитан! Ведь вы же меня знаете.

— Знали, да, как оказалось, не все, — сказал капитан. — В общем так, Москалев, получай свое оружие, садись, Юра твои показания запишет. Давай все — когда, где, что и как. И чувствуй себя уверенно: я за тебя перед Бородачом ручаться буду, и, может, комиссар меня поддержит.

— Поддержу, — кивнул головой Колесник.

— А насчет пекла… В пекло не пошлем, но к одному черту в гости тебе сходить, кажется, придется. Возможно, даже этой ночью… Ждите меня.

Начальник разведки вернулся раньше, нежели Юра успел записать показания Москалева. Капитан тщательно проинструктировал Валерия, а затем, крепко пожав руку, отпустил его.

Через час группа из трех человек покинула расположение отряда. Они двинулись скорым шагом на юго–восток, к Княжполю. Среди них был Валерий Москалев.

Голубь плавно опустился на грудь Юры, сложил разноцветные крылья и принялся клевать хлопца в плечо…

Юра открыл глаза. В хате стоял полумрак, но окна уже вырисовывались четкими, голубыми четырехугольниками, и Юра без труда узнал склонившегося над ним человека. Это был почтарь Яша Краковец, посланный капитаном вчера вечером к Камню.

— Буди. Есть почта.

Серовол спал на скамье, в углу под божницей. Он проснулся, как только Юра прикоснулся к его локтю, сел на лавке, обеими руками растирая лицо.

— Ты, Яша? Давай, что у тебя.

— Письменного нет. Верный ждал у Камня, передал на словах. Четыре пункта.

— Ого! Все помнишь?

— Вроде. Имена записал.

— Юра, слушай, потом запишешь. Давай, Яша, по порядку.

Почтарь сел на табурет возле капитана и начал излагать устное донесение Верного.

— Первое — происшествие в Кружно, на улице святой Терезы. Верный говорит, полиция в этом деле не участвовала, и кому потребовалась эта акция, никто не знает. Один полицай вмешался и был убит. Это, говорит, дает возможность распространять слухи, будто бы акцию провели партизаны. Дом сгорел, погибли… — почтарь посветил электрическим фонариком на листок бумажки, на котором были записаны имена, — погибли хозяйка Анна Бузок, сестра ее мужа — Мария и дети Марии — Анна, Галя, Иван. Верный просил обратить внимание на два факта. В ту ночь Ганс был в Кружно, поскандалил с начальником полиции Горновым, чуть было не набил ему морду, кричал: «Будете совать свой нос в чужое дело — всех постреляю!» Еще один случай. В ту самую ночь бесследно пропал живший на соседней улице Семен Чувай, хлопец двадцати лет. Этот Чувай, как узнал Верный, навещал по ночам жену одного полицая, когда тот уходил на дежурство. Живет полицай рядом со сгоревшим домом. С первым пунктом все.

Почтарь умолк, он ждал вопросов.

— Сколько, ты сказал, лет пропавшему хлопцу? — поинтересовался Серовол.

— Двадцать.

— Верный утверждает, что Чувай исчез в ту же ночь?

— Да, он это подчеркивал. Капитан пожевал губами и спросил:

— Верный не высказывал своего мнения о том, кому потребовалось сжечь дом и уничтожить живущих в нем людей?

— Он считает, что Ганс замешан в этом деле, но точно ничего не знает. Загадочное дело, говорит. Теперь второе — сам Ганс. Показывается редко, в кабаках не бывает. Несколько раз выезжал на бричке с охраной — два человека. Охрана меняется: были два, говорит, незнакомых в солдатской форме, а теперь полицаи — Шуга и Филинчук.

— Филинчук? Не путаешь?

— Нет. Фамилии я точно записывал — Филинчук таки. Третий пункт. Немцы получили вагон цемента, развезли его по участку на дрезине, будут строить бетонированные гнезда для пулеметов. И четвертый пункт. Верный сообщает это на всякий случай, как наблюдение: шофер гестаповский за последние месяцы несколько раз останавливал машину на окраине Княжполя возле хаты, в которой живет одинокий хромой человек по прозвищу Иемагроша. Остановки короткие — поправит в моторе что‑то или дольет воды в радиатор и сейчас же уезжает. Немагроша — человек пустяшный, живет тем, что разводит кроликов, голубей, ловит рыбу, раков. Верный сообщает об этом потому, что у Немагроша появились дорогие вещи — новый пиджак, сапоги, шляпа. Говорит, возможно, это случайность, а возможно, Немагроша чем‑нибудь угождает немцам. Вот и все.

Серовол скептически оттопырил губы, задумался. Очевидно, история с этим Немагрошей показалась ему не заслуживающей особого внимания даже в том случае, если этот человек действительно оказывает какие‑либо услуги гестаповцам. Мало ли у них осведомителей! Да и новая

шляпа еще не доказательство, что он состоит на тайной службе. Капитан уже хотел было отпустить почтаря, но заметил, что его помощник чем‑то взволнован, ерзает на стуле.

— Что, Юра?

— Хочу спросить… — Коломиец действительно был взволнован. — Ты сказал, что Немагроша разводит голубей. У него и сейчас есть голуби?

— Этого я не знаю, — пожал плечами Краковец. — Верный не говорил мне этого.

— А как он сказал? — не отставал Юра. — Припомни, какие слова он употребил?

Почтарь наморщил лоб, припоминая.

— Он назвал его голубятником. Говорит, голубей продает, кролей разводит… Может быть, и сейчас у него голуби есть.

Столь горячий интерес Юры к голубям начал забавлять Серовола.

Он сказал, едва сдерживая улыбку:

— Спасибо, Яша, иди отдыхай. Что касается голубей, то мы это выясним в следующий раз. Даже можем купить парочку.

Юра Коломиец понял, в чей огород бросил камешек капитан, но не обиделся и даже виду не подал. Он выждал, пока за почтарем закроется дверь, и сказал:

— Теперь я понял, почему голуби мучили меня даже во сне. Как вы думаете, товарищ капитан, не мог ли шпион для пересылки своих донесений пользоваться голубиной почтой?

Серовол резко поднял голову и застыл так, глядя на своего помощника. Сжатые губы его вздрагивали. Юра понял, что высказанная им мысль поразила капитана, но он еще не знает, как отнестись к ней. Не знает потому, что не разложил в нужном порядке известные ему факты. Нужно их разложить и увязать друг с другом.

— Начнем с того конца. С Княжполя… — торопливо продолжал Юра. — Допустим, из окна здания, где находится гестапо, видна крыша хаты этого Немагроши. Кто‑то нет–нет да и взглянет в ту сторону. И вдруг на крыше появляется шест с тряпкой, шест, которым гоняют голубей. Шофер немедленно садится в машину. Маленькая остановка у хаты — и через несколько минут донесение у того, кому оно отправлено.

Серовол закивал головой, соглашаясь.

Тот конец получается, Юра, а этот, наш? Подожди… Ты, кажется, рисовал в дневнике наблюдений голубя. Это действительно был голубь? Когда это было?

Виски Юры горели, теперь он не сомневался, что ему удалось найти ключ к важной загадке. Он верил и уже торжествовал.

— Это было накануне боя у Черного болота, в двадцать часов двадцать шесть или семь минут. Голубь летел в юго–западном направлении, один, высоко…

— Ах ты черт! — воскликнул капитан и начал торопливо натягивать сапоги. — Как же это я не допер? Ведь мог, пожалуй, голубями пересылать свои донесения негодяй, никакой ему рации не надо.

— И еще одни наблюдатели в секрете заметили голубя — Стельмах и Портной, — продолжал Юра, подойдя к окну и вынимая из сумки нужный листочек. — Только они не проставили время. Но голубь, как и тот, летел один, высоко и тоже на юго–запад.

Серовол вскочил на ноги, вырвал листок из рук помощника, прочел сделанную Стельмахом и Портным запись.

— Почему раньше не сказал? Я же просил, объяснял: подмечай каждую мелочь, говори свои соображения.

— Товарищ капитан, я ведь только сейчас узнал о голубятнике Немагроше…

— Да, да… Молодец! Это я так, погорячился… Все равно молодец, Художник… Может быть, голуби туг ни при чем, это только предположение, но хватка у тебя есть. Срочное задание: сейчас же разузнай, кто из местного населения держит голубей. Я что‑то не замечал…

— Я тоже, товарищ капитан, — упавшим голосом признался Юра, понявший, что его предположение может не оправдаться.

— Не паникуй, — строго посмотрел на него Серовол. — Ищи. В крайнем случае обратимся к бойцам с просьбой достать двух–трех голубей. Понял?

— Конечно.

— И подумай о том, — с улыбкой добавил Серовол, — куда делся Семен Чувай? У тебя это получается… Не сквозь землю же провалился человек.

— Разрешите идти? — Юре не терпелось приступить к выполнению полученного задания.

— Подожди, не горячись. Запиши донесение Верного. И я хочу, чтобы ты присутствовал при разговоре с Москалевым. Он должен скоро вернуться. Если, конечно, там ничего не произошло…

В окно глядело летнее теплое утро, в хате было уже светло. Юра сел за стол и начал записывать то, что сообщил Верный. Это была механическая работа, так как думал он о голубиной почте, но когда пришлось писать о Семене Чувае, этот двадцатилетний хлопец представился Юре похожим на «близнецов», эдаким третьим Андреем Когутом.

— Товарищ капитан, — сказал он, отрываясь от тетради, — вы заметили, что этот Чувай одинакового возраста…

— С Когутами? — Серовол с намыленной бородой правил на ремне бритву. — Конечно! А ты допускаешь, что в момент нападения он мог находиться у своей любки, жены полицая?

— Мог.

— Ну, поставь себя на его место. Ты у жены полицая, а у полицая оружие… Вдруг рядом с хатой начинается стрельба. Что бы ты сделал в такой ситуации?

— Дал бы деру, наверное…

— Правильно. Чувай так и поступил — побежал. А в это время… Что могло произойти в этот момент в соседнем домике на улице святой Терезы?

Серовол выбрил одну щеку, а Юра все молчал, не мог сообразить, что именно хочет связать капитан с таким комическим происшествием, как побег перепуганного любовника.

— А в этот момент из окна домика, — так и не дождавшись ответа, подсказал капитан, — настоящий Андрей Когут выскочил из окна и побежал за сарай, к дороге. Могло так совпасть по времени?

— Могло. А дальше?

— Это я от тебя хотел бы услышать. Рассуждай, создавай возможные варианты.

— Вы считаете, что один из Когутов—Семен Чувай? — недоверчиво упросил Юра. — Но какой смысл ему превращаться в Когута?

— Значит, этот вариант отпадает? —. отводя в сторону руку с бритвой, усмехнулся Серовол. — Не спеши с выводами. Вернись к тому моменту, когда Когут и Чувай, перепуганные стрельбой, бросились бежать. Они могли побежать в разные стороны, но могли бежать в одном и том же направлении. А в темноте, да еще когда идет беспорядочная стрельба, вряд ли можно установить, один человек бежит или двое.

— Трудно. Тем более, что Чувай выскочил из другого двора, незаметно.

— Вот именно! — обрадовался капитан и начал выскабливать подбородок.

— По ним стреляют, — вел дальше Юра, — и… и Андрей ранен.

— Он убегает. А Чувай? Что могло случиться с Чуваем?

— Его убили? — встрепенулся Юра.

— Можно допустить. Вполне.

— Тело нашли и решили, что убит Андрей Когут?

— Ну конечно! А теперь подумай, зачем нужно было Гансу разыграть эту жестокую трагическую сцену с уничтожением всей семьи Когута?

— Это понятно. Гансу нужна была правдоподобная легенда для шпиона, которого он решил под именем Когута послать к нам. Не вяжется только то, что они не смогли в конце концов установить, что убит совсем другой человек.

— Очень даже вяжется, — возразил капитан. — Дело происходит ночью, бандеровцы торопятся, нервничают. Их задача — уничтожить всю семью Когута и в первую очередь его самого, но распустить слух, что ему удалось убежать. Вполне возможно, что никто из них не знал Андрея. Но допустим даже, кто‑то знал. Тут могла сработать психологическая ловушка: видели, как выпрыгнул из окна, как выскочил на улицу, и после стрельбы вдогонку нашли тело убитого, такого же молодого хлопца, как и Андрей. Значит, это и есть тот, кого им надо было убить. Кто его там рассматривал… Сунули в мешок, отвезли за город и закопали поскорей. А Гансу доложили, что все сделано, как надо. Остальное происходило у нас с тобой на глазах. Айда к колодцу умываться.

Серовол весело взглянул на своего помощника и, бросив на шею полотенце, вышел из хаты.

Пока капитан умывался, Юра Коломиец думал о том, как быстро Серовол разгадал тайну возникновения «сиамских близнецов». Он, Юра, возгордился было, когда Серовол поддержал его предположение о возможности использования агентом голубей. Но мысль о голубиной почте была простой погадкой, озарением, а для того, чтобы распутать клубок двух Когутов, нужно было хорошенько поломать голову. Конечно, сообщение Верного об исчезновении Чувая помогло капитану расставить все по своим местам, но далеко не каждый мог бы это сделать. Юра испытывал гордость, что он помогает такому человеку, и капитан Серовол доволен его работой. В этот момент хлопец желал одного ― подтверждения своей догадки о голубиной почте.

Группа Москалева вернулась, когда бабка Зося ставила на стол завтрак ― огромную сковородку с грибами и отварной картошкой, присыпанной мелко нарезанным зеленым луком и укропом, миску черники, прикрытую тоненькой ячменной лепешкой. Дары леса… Сколько раз они выручали партизан! Как ни спешили почтари, ни один из них не являлся без десятка–двух отборных боровиков, подхваченных из‑под ног, на ходу ― не пропадать же даром таким красавцам. Бабка Зося, как и другие хозяйки, охотно готовила это нехитрое блюдо партизанам, добавляя свою картошку и вот такие ячменные, просяные лепешки. Основной продовольственный припас уходил в эти дни в «санаторий» ― на подкормку отощавших бывших военнопленных.

Серовол усадил всю компанию за стол, и сковорода была опустошена за какие‑нибудь пять–шесть минут. Юра не отставал от других, но все поглядывал на Москалева и понял, что тот доволен походом, следовательно, свое задание сумел выполнить.

После завтрака они остались в хате втроем: Серовол, Москалев и Юра.

— Был у Ганса, — без предисловий начал Москалев. — Сперва меня полицейский пост остановил на улице. Сказал, куда и к кому иду, попросил провести. Обнюхали меня. Сопровождать не захотели, рассказали только, как идти. Подошел к воротам, — это было часа в три ночи, постучался, говорю: «Я к Гансу». Впустил солдат во двор и — «айн момент!» Минуты две ждал. Вышел какой‑то в цивильном, спрашивает по украински: «Кто нужен?» — «Ганс». — «Пошли». В доме у дверей еще часовой — немец, солдат. Там заставили подождать в темноте, потом несколько раз осветили электрическими фонариками, и слышу голос Ганса, сердитый и насмешливый: «А–а, пожаловал… Пропажа». В темноте обыскали меня, забрали оружие и повели.

— Наверх? — спросил Серовол.

— Нет, в подвал. Завели в голую, вонючую камеру.

Там зажгли газовый фонарь, Ганс закрыл железную дверь и начал меня допрашивать. Между прочим, комната эта к допросам приспособлена ― свет бьет мне в лицо, а лица Ганса не видно. Сперва взялся круто. «Ты, говорит, партизанам продался. Почему столько времени о себе знать не давал? Откуда узнал, что я в Княжполе нахожусь?» И еще в таком духе, как вы, товарищ капитан, предсказывали. Ответил я ему на все, сказал, что меня в адъютанты к Бородачу берут. Ганс вроде тише стал, но вдруг заявляет: «Хорошо, проверим, кто ты такой. Для начала помоги нам схватить тех партизан, что с тобой пришли. Где они тебя ожидают?» Он думал, что я испугаюсь, начну крутить, а я, как вы мне советовали, спокойно, без колебаний даю согласие. Мол, это дело проще пареной репы. И рассказываю, где меня хлопцы ожидают и как я с ними должен встретиться. А также прошу, чтобы он на эту операцию людей послал покрепче и половчее. Вроде обо всем мы с ним договорились, но тут он спрашивает: «А как ты в отряд один явишься?» ― «Какой отряд? ―удивляюсь я. ― Нет, что вы, мне в этот отряд ходу уже не будет, меня сразу на подозрение возьмут. Посылайте куда‑нибудь в другое место». Тогда он задумался и говорит: «Подожди!» Забрал фонарь, закрыл меня в этой камере. Наверно, минут десять–пятнадцать его не было. Приходит и заявляет: «Твоих товарищей трогать не будем. Пойдешь в свой отряд и будешь выполнять все, что скажет тебе другой наш агент. И запомни, теперь у тебя новая кличка ― «Иголка».

— Почему потребовалось менять кличку, не сказал? — спросил Серовол.

— Нет, а я не спрашивал, старался поменьше вопросов задавать. Даже о том, как я найду второго агента, чьи приказы должен выполнять, не стал интересоваться. Ганс мне сам об этом сказал. Говорит: «Ты не ищи, тебя будут искать и найдут».

— Интересно. Как же?

— Ганс приказал мне, как я появлюсь в отряде, ходить, надев кепку козырьком назад…

Юра разочарованно фыркнул в отряде частенько можно было встретить какого‑нибудь бойца, надевшего головной убор задом наперед. Некоторые даже считали это признаком особого партизанского шика.

— Значит, кепку козырьком назад, за правое ухо — сигарету, карандаш или что‑нибудь другое — ветку, цветок, — продолжал Валерий, — а в левой руке обязательно белый платочек, обернутый вокруг указательного пальца. Вот в таком виде я должен показываться перед другими. Я ему говорю, — левая рука у меня раненая, может быть, платочек можно держать в правой? Он рассердился, начал меня ругать. Говорит, что я прикидываюсь ослом. В общем, держать платочек нужно в левой руке и обязательно обернутым вокруг указательного пальца. На прощание вытащил из кармана фляжку, налил в чашечку самогонки, заставил выпить, —я отказался, говорил, что хлопцы услышат запах, — выпил сам, за мое здоровье, и отпустил с богом.

— А оружие? — не утерпел Юра.

— Не спеши, Художник, я еще не досказал, — с досадой бросил в сторону Коломийца Москалев. — Тут, товарищ капитан, произошло очень интересное. Когда мы поднялись из подвала на первый этаж, Ганс крикнул: «Филинчук, отдай ему оружие!» Вы слышите? Филинчук… Такая же фамилия, как у того полицая, что в лесу на меня чуть ногой не наступил. Конечно, я не утверждаю, что это тот самый человек.

— Лица его не рассмотрел? — спросил Серовол.

— Нет, все на меня светили.

— А он тебя мог узнать?

Москалев ответил не сразу, подумал хорошенько.

— Вряд ли. Он меня видел то в лесу две–три секунды. И лицо у меня было тогда поцарапанным, все в крови. А может, и не тот. Однофамилец.

Серовол заходил по комнате своей «пульсирующей» походкой: то задерживая шаг, то ускоряя. Он обдумывал все, что рассказал Москалев.

Видимо, сложившаяся обстановка его устраивала, и он заявил почти весело:

— Ну что ж, Москалев, надевай кепку задом наперед и приступай к своим обязанностям. Потолкайся среди хлопцев. Платочек есть? Вот и отправляйся на свидание с коллегой. В случае объявит он себя, ты сразу не беги сюда, но и не скрывай, что часто бываешь в этой хате ― ты почтарь, тебе дают секретные задания, тебя хотят сделать адъютантом Бородача. Давай!

Москалев ушел.

Юра, подчиняясь какому‑то тягостному предчувствию, подошел к окну и проводил взглядом удаляющегося Валерия. Тот шел сутулясь, усталой походкой, как будто нес тяжесть тех испытаний, какие судьба с такой щедростью свалила на его плечи. И Юра почему‑то подумал, что видит Москалева в последний раз.

Капитан Серовол был занят своими мыслями.

— Юра, тебе два поручения, —сказал он, словно очнувшись. — Первое — голуби. Проверь, расспроси, только без шума. Второе — прикажи «близнецам» явиться ко мне. Одному сразу же после обеда, другому на час–полтора позднее. И сам приходи к этому времени.

Коломийца нельзя было упрекнуть в отсутствии служебного рвения, тем более, что дело шло о выяснении, на сколько вероятно его предположение, и все же он вернулся ни с чем. Партизаны не могли подсказать, где бы Юра мог достать до зарезу потребовавшуюся ему пару голубей, местные жители пожимали плечами ― в их лесных краях эту птицу не разводят. И только боец Стельмах бросил в душу Юры еще одно семя надежды, подтвердив, что он и его напарник Портной, сидя в секрете, видели голубя, летевшего в юго–восточном направлении. Однако, какой это был голубь ― домашний или дикий, Стельмах не мог сказать, а Портного Юра не смог увидеть, так как тот ушел на задание.

Версия о голубиной почте, еще недавно казавшаяся столь правдоподобной, рассыпалась, становилась сомнительной. Ей не хватало одного важного звена.

Капитан Серовол весьма спокойно отнесся к неудаче своего помощника, поинтересовался лишь тем, кто из «близнецов» явится первым.

Голубей будем искать, Юра, ―сказал начальник разведки, бережно заворачивая в обрывок газеты какую‑то фотографию с обгоревшими краями. ― А сейчас проведем небольшой психологический эксперимент над обоими Когутами. Совершенно безболезненный. Твое дело ― молчать и наблюдать.

Эксперимент начался с Когута–первого. Он вошел в хату и остановился у порога. Он был заметно встревожен неожиданным вызовом и, кажется, не мог или не особенно старался скрывать свое волнение. Судя по всему, его интересовало только то, зачем он потребовался капитану. Стоял у порога и нервно покусывал губы.

— Как твоя фамилия? — весело, едва сдерживая улыбку спросил Серовол.

— Когут, — с подчеркнутой готовностью ответил «близнец», — Андрей Когут.

Капитан скривился, неодобрительно покачал головой.

— Вот те на! Что я тебе говорил? Нету Когута в нашем отряде…

— Я думал вам настоящую… — смутился Когут–первый и конфузливо покосился на молчавшего «писаря».

— Так как же твоя фамилия? — Серовол казался рассерженным.

— Горбань, — оправившись от замешательства, бодро ответил «близнец», — Кузьма Горбань.

— Это другой разговор! Привыкай…

Уже смягчившись, капитан расспросил Когута–первого о здоровье, настроении, о том, как к нему относятся в роте, а после приступил к главной теме.

— Горбань, я вызвал тебя для откровенного разговора.

— Прошу… — Когут–первый замер в почтительной позе, глаза его влажно блестели.

— Как ты можешь догадаться, —продолжал Серовол, — партизаны не такие простаки, чтобы верить каждому на слово. Хотели бы, да нельзя… Мы проверяем и проверяем хорошо. Так вот, мы проверили все, что ты рассказал о себе. Наши люди были в Кружно, расспросили, все разузнали. И все, буквально все подтвердилось. Так что сочувствую твоему горю и благодарю за правдивый рассказ. И в дальнейшем говори своим командирам правду, только правду, ничего не скрывай. Вот зачем я тебя вызвал, Горбань. Еще раз спасибо за правду.

Капитан крепко пожал руку Когуту–первому, давая понять, что разговор окончен и он может быть свободен.

Коломиец ждал, что произойдет дальше.

Когут уже шагнул к дверям, но тут Серовол остановил его.

— Тьфу ты… Чуть не забыл! — воскликнул капитан, хватаясь за сумку. — Подожди‑ка. Там соседи ваши подобрали некоторые вещи. Конечно, все испорчено, все обгорело… Нашли несколько фотографий. — Капитан вынул из сумки обернутую газетой фотографию с черными, обожженными краями. — На одной из них все соседи опознали золовку хозяйки — Марию. Это мать твоя, выходит?

— Так, мама… —скорбно вздохнул Когут–первый и как‑то нерешительно протянул руку, чтобы взять фото. Лицо его скривилось в плаксивой гримасе, взглянув на фотографию, он тотчас же прижал ее к груди. Так он стоял несколько секунд, закусив губу, всхлипывая, глотая слезы, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Юра, чувствительный к чужому горю, был растроган. Он уже не сомневался, что перед ним настоящий Андрей Когут.

— Вы мне отдадите? — произнес Когут, просительно глядя на капитана. — Единственная память…

— Конечно. Дай только я обрежу горелое.

Серовол, вынув лезвие безопасной бритвы и положив фотографию на стол, начал обрезать обгоревшие края, и Юра, заглянув через его плечо, увидел на потрескавшейся глянцевой бумаге простое, доброе лицо крестьянки лет сорока ― сорока пяти, уже покрытое сеткой морщин. Это была мать Андрея Когута… Но почему же лицо кажется знакомым, как будто он совсем недавно видел эту женщину? Тут Юра чуть не вскрикнул ― капитан «со значением» наступил ему на ногу и передал фотографию Когуту.

— Спасибо, — сказал тот, принимая фотографию обеими руками.

— Прячь хорошо. Храни. Память… — сурово сказал Серовол. — Иди, Кузьма, отдыхай, поправляйся, как только рана твоя заживет, мы тебе серьезное, ответственное дело поручим. Таким, как ты, можно доверять…

«Где же я видел такую фотографию? ― напряженно думал Юра, глядя на кланяющегося Когута–первого. ― Ведь совсем недавно». И он вспомнил…

— Товарищ капитан… — зашептал он, хотя Когут уже вышел из ворот на улицу и не мог слышать, что говорится в хате. — Товарищ капитан, ведь это…

— Спокойно, Юра. Пойди на хозяйскую половину и попроси еще одну точно такую фотографию у бабки Зоей. Там на стенке висят… Скажи, отдадим обе. Давай.

Пораженный, Юра не мог тронуться с места.

— Какая сволочь, какой подлец… — бормотал он, улыбаясь слабой, растерянной улыбкой.

— Юра, у тебя серьезный недостаток, — досадливо сказал Серовол. — Ты спешишь с выводами, быстро загораешься и быстро гаснешь.

— Так тут же ясное дело…

— Вот, вот, тебе уже все ясно, а мне — нет. Что ты скажешь, если второй Когут тоже опознает на такой фотографии свою мать? Ага! А может быть, дочка бабки Зоей и мать Андрея Когута похожи друг на друга, общий тип. Не бывает? Иди за фотографией, ее еще обработать надо.

Когда Юра принес фотографию, капитан осторожно поджег зажигалкой нижний уголок, тут же потушил огонь пальцами и размазал сажу на обратной стороне. Действительно, это было хорошо, во всех деталях продуманная психологическая ловушка ― ни у кого не могло возникнуть сомнения, что фотография побывала в огне. Но люди, похожие друг на друга, встречаются, хотя не так уж часто, но встречаются. Это Юра знал. Неужели сейчас они столкнулись с таким редкостным совпадением? И Когут–первый действительно уловил в лице на фотографии черты своей матери?

При появлении Когута–второго повторилась та же самая сцена. Была у него тоже встревоженность в глазах, он также сперва назвал себя Андреем Когутом, затем, смутившись, поправился, также с болью в голосе сказал: «Так, мама» и торопливо протянул руку к фотографии.

В этот момент, не отрывая глаз от «близнеца», Юра невольно затаил дыхание. Кажется, с его начальником произошло то же самое.

Когут–второй растерянно замигал глазами. Он смотрел на фотографию недоуменно, испуганно. Повертел ее в руках и, проглотив появившийся в горле комок, сказал решительно:

— Ннет, это не мама. Это ошибка.

— Как? — торопливо вмешался Серовол. — Не может быть! Все соседи…

— Нет, это не моя мать, — отстраняя от себя руку с фотографией, заявил хлопец. — Кто мог такое сказать?

— Но, может быть, тетка?

Когут еще раз, уже подозрительно и брезгливо посмотрел на фотографию.

— Нет, нет! И не тетя. Это какая‑то незнакомая женщина. Никогда не видел. Нет…

Серовол дал обратный ход. Он как бы огорчился, сказал, что хлопцы, видимо, напутали, принесли не тот снимок, что он все выяснит, и, возможно, Когут в скором времени получит фотографию своей матери.

На этом было покончено, и Андрей Когут был отпущен. Он ушел, сохраняя на лице задумчивое, грустное выражение.

— Ну вот, Юрочка, кажется, мы разделались с твоими сиамскими близнецами, — удовлетворенно сказал Серовол, передавая своему помощнику фотографию. — Можешь вычеркнуть Когута–второго из кондуита.

Юра с удовольствием выполнил приказание своего начальника. Он всегда испытывал радость, когда можно было вычеркнуть кого‑либо из кондуита ― проверенный, чистенький, наш!

Серовол ушел в штаб и вернулся только под вечер. Он сказал Юре, что видел Москалева и тот дал понять, что каких‑либо новостей у него пока нет.

— Товарищ капитан, а за Когутом–первым надо бы устроить наблюдение. Не ровен час…

— Уже сделано, товарищ Коломиец! — шутливо отрапортовал Серовол, прищурился и спросил неожиданно: — Вот ты, Юра, предсказатель… Можешь угадать, какие события произойдут в ближайшие сутки?

Это было сказано неспроста. И ироническое словечко «предсказатель»… Сжав губы, Юра пристально смотрел в глаза своему начальнику и по танцующему в них веселью понял, на что тот намекает. Спросил едва слышно:

— Самолеты прилетят?

— Да, — так же тихо ответил капитан. — Нашего полку прибудет. Держись тогда, Ганс…

На этот раз все было сделано тихо, четко и гладко.

В полночь отряд был поднят по тревоге, роты отошли на пять километров в сторону Старого кордона и заняли там оборону. Никто, даже командиры рот не знали в чем дело, пока не появились самолеты. Сигнальные костры у Старого кордона зажгли бывшие военнопленные, явившиеся туда из своего «санатория» под командованием комиссара на час раньше. Они приняли грузы и двух парашютистов. В тюках ― оружие, боеприпасы, обмундирование на сто пятьдесят человек. Новых бойцов вооружили и одели тут же, на «аэродроме». В эту ночь «санатория» не стало, появилась четвертая рота.

Оба парашютиста исчезли раньше, чем их успели хорошенько рассмотреть. Говорили, что их увел куда‑то Третий.К утру отряд вернулся на свои обжитые места.

Юра Коломиец нашел своего начальника в той же хате бабки Зоей, из которой они вышли незадолго до объявления ночной тревоги. Уже хорошо рассвело. У ворот, точно часовой, прохаживался почтарь Вася Долгих.

— Гости… — тихо сказал он проходившему мимо Коломийцу.

В той половине хаты, которую они занимали с Сероволом, сидели за столом два бравых усатых молодца. Они вели с хозяином какой‑то деловой разговор.

— Вот он! — обрадованно и в то же время сердито воскликнул капитан, как только Юра переступил порог. — Мой помощник. Знакомься, Юра. Это — Петрович. Это — Сергей, Сережа…

Петрович был постарше. Лицо тонкое, интеллигентное. Энергично пожимая руку Юры, он цепким взглядом ясных внимательных глаз ощупал фигуру помощника Серовола, как бы проверял на крепость. Пожатие Сергея было мягким, нежным, и если бы не пышный чуб, выбивавшийся из‑под кубанки, бачки на всю щеку и лихо подкрученные светлые усики, Юра подумал бы, что перед ним женщина. Сергей, видимо, уловил какое‑то сомнение в глазах Коломийца и усмехнулся, показывая отличные белые зубы.

Юра понял: это и есть прибывшие с Большой земли парашютисты.

Как только церемония знакомства была закончена, Серовол набросился на своего помощника.

— Куда ты исчез? Где пропадал?

Юра Коломиец мог бы многое рассказать капитану: и о том, почему он потерялся в лесу, и что ему сообщили сперва Стельмах, затем Портной, понявшие, что помощник Третьего интересуется голубями неспроста, и как продолжался поиск, пока попавшая в руки ниточка не привела его во двор старого Кухальского, у хаты которого Портной услышал однажды глухое воркование голубя. Но на подробный рассказ ушло бы много времени, а надо было спешить, и Юра сказал коротко:

— Есть голуби, их тайно держит старый Кухальский, разговаривать со мной отказался, требует, чтобы к нему явился сам Бородач.

Капитан все понял и не стал расспрашивать, а Петрович с любопытством посмотрел на Юру и произнес одобрительно:

— Значит, голубиная почта подтверждается? Здорово! — Очевидно, капитан уже успел информировать гостей о многом.

— Придется сбегать, — озабоченно сказал гостям Серовол, вынимая бумаги из сумки. — Вот схематическая карта Кружно и Княжполя и все, что касается Ганса. Посмотрите. Я скоро вернусь.

Чтобы ускорить дело, капитан взял в штабе два велосипеда и покатил со своим помощником в Любязскую Волю, где квартировала вторая рота.

Старик Кухальский встретил их у ворот и сразу же повел в хату. Когда вошли в горницу, хозяин попросил присесть и дипломатично обратился к Сероволу:

— Слушаю пана офицера… Какое дело у пана ко мне?

— Отец, голуби у вас есть?

— Нету, — замотал седой головой Кухальский.

— Но ведь были, мы знаем… Так разве я отрицаю? Были.

— А куда они делись?

— Этой ночью он последнего забрал. С клетки.

— Кто — он?

— Тот пан, что всегда за голубями приходил.

— Ну, а кто он такой? Ведь вы же его знаете…

— Откуда мне знать? — пожал плечами старик. — Приходит ночью, берет голубя и уходит.

Простодушие Кухальского обезоруживало. Серовол крякнул и сказал строго:

— Отец, тут что‑то не так. Почему вы скрывали ото всех, что держите голубей?

— Так это же тайна, пан офицер, большая тайна, — перешел на пугливый шепот Кухальский. — Меня предупреждали, я клятву давал. Вы сами должны знать. Не знаете? — Старик растерянно взглянул на Серовола. — Тогда зовите вашего главного, того, что с бородой. Ему должно быть все известно.

Серовол и Юра озадаченно взглянули друг на друга. Дело принимало странный оборот. Судя по всему, Кухальский не хитрил и не хотел ввести их в заблуждение. Скорее всего, его самого ввели в заблуждение при помощи какого‑то обмана.

Бородача звать не пришлось. Догадавшись, что партизаны подозревают его в чем‑то 'нехорошем и желая поскорее рассеять недоразумения, Кухальский по первой же просьбе Серовола охотно поведал ему всю историю с голубями.

Все началось три месяца назад, после того как в районе лесных хуторов появились советские партизаны. Однажды Кухальский пошел на базар в Кружно, и там, когда он продал своих принесенных в клетке молодых петушков, к нему подошли двое незнакомых. Пригласили в корчму выпить кружку пива, побеседовать о важном деле. Он сначала отказался было, но один из незнакомцев показал письмо от младшего сына Кухальского ― Зигмунда, который пропал без вести еще осенью 1939 года, когда Германия напала на Польшу. Так как Кухальский грамоты не знает, ему тут же на базаре прочли письмо. Зигмунд сообщал, что он жив, находится недалеко, среди польских партизан, воюет с немцами, и просил отца оказать услугу тем людям, какие передадут ему письмо. Затем пошли в корчму, выпили пива в укромном уголке, и приятели сына объяснили Кухальскому политическую обстановку. Сказали, что польские и советские партизаны выполняют одну и ту же задачу ― бьют немцев, поэтому должны поддерживать друг с другом надежную связь. Кухальский может безо всякого риска для себя помочь им. Ему дадут голубей, он отнесет их домой и будет выдавать специально назначенному советскому партизану по его требованию. Это дело надо держать в строжайшей тайне, так как у немцев и бандеровцев везде свои шпионы, и, если тайна будет раскрыта, может погибнуть много советских и польских партизан. Так начал он носить голубей из Кружно. Трижды приносил, по четыре штуки каждый раз. Давали ему птицу те же самые люди.

Серовол слушал старика угрюмо, гоняя желваки под кожей щек.

— Этот человек приходил за голубями ночью?

— Так, только ночью.

— Что он говорил?

— Он со мной беседы не заводил… Стучал в окно, а когда я спрашивал, отвечал: «От Зигмунда». Я давал ему голубя, он сажал его в свою маленькую клетку и быстро уходил.

— Если бы мы показали вам этого человека, вы бы его узнали?

— Трудно… Лица не видел, да и зрение у меня уже плохое.

— Хорошо, лица вы не видели… Скажите, какого он роста, во что он был одет последний раз, какое у него было оружие? Припомните. Что у него было на голове?

Кухальский оживился, поднялся на ноги и показал ладошкой над головой.

— Росту тот пан чуть выше меня. На плечах не то плащ, не то накидка. А на голове… Раньше у него что‑то с козырьком было, кепка, одним словом, а последний раз без козырька.

— Пилотка, шапка? — подсказал Юра.

— Может, и пилотка, но больше похоже на берет или, может быть, он так кепку, козырьком назад надел,Капитан весь напрягся, подался вперед, глаза его потемнели.

Вы это хорошо помните, что последний раз козырька не было видно?

— Так. Вроде как беретка.

Серовол шумно вздохнул, повернулся к Юре, как бы спрашивая помощника, что он думает по этому поводу.

Коломиец не успел что‑либо сказать. Во дворе послышались быстрые шаги, и кто‑то тревожно крикнул: «Художник! Художник!»

Юра выглянул в окно. У прислоненных к воротам велосипедов стоял запыхавшийся Стельмах.

— Где Третий? Ковалишин его зовет; Он убил Москалева. Сидит возле него. Просил позвать Третьего.

Через несколько минут Серовол и Юра были на месте происшествия.

Чуть в стороне от хутора находилась заброшенная несколько лет назад усадьба ― остатки глиняных стен, одичавшие фруктовые деревья, двор, заросший бурьяном, молодыми березками, осинками. Ближе к лесу заросли становились выше и гуще, образовывая зеленый островок. Молодые деревья тут были перевиты стеблями ежевики, малины, дикого хмеля. Мимо этого островка, чуть огибая его, проходила узкая тропинка.

Ковалишин стоял у зарослей. Вяло жестикулируя, он что‑то объяснял командиру третьей роты Марченко. Когда Серовол и Юра подъехали по тропинке близко, Ковалишин повернулся к ним, и они увидели его бледное, с запавшими глазами лицо.

— Что случилось? — спросил Серовол, соскакивая с велосипеда.

Ковалишин виновато и беспомощно развел руками.

— Застрелил я Москалева, товарищ капитан. Так вышло у меня…

— Я б его, гада… своей рукой, — сердито сказал Марченко. — Сволочь какая!

— Подожди, Марченко, —поднял руку Серовол, как бы мягко отстраняя командира роты. — Пусть он расскажет.

— Что рассказывать… — Ковалишин завертел головой, словно воротник душил его. — Все вышло неожиданно, как гром с ясного неба. Иду здесь вот, по этой тропинке, посты проверять. Смотрю, из этой гущины, вон оттуда,вылазит пригнувшись кто‑то. Раз! И у него с руки взлетает голубь. Что такое? Про голубей я уже знал, слышал, что Художник их ищет… Я как раз за этим вот кустиком стоял — замер, меня не видно. Гляжу — Москалев это. Оглянулся он по сторонам и — к лесу. Я заглянул в заросли, а там клетка. Ну, меня в пот ударило. Кричу: «Москалев!» Он оглянулся и бежать. Я за ним, кричу: «Стой! Стрелять буду!» Он повернулся и из пистолета в меня. Тогда я по нему из автомата чиркнул, всего три пули… Подбегаю, а он уже готов.

Ковалишин не оправдывался и, конечно, не выдавал себя за героя, сумевшего обезвредить шпиона, он просто был подавлен всем случившимся и еще не знал, как оценить свой поступок. Впрочем, он всегда полагался на мнение начальства, а сейчас это мнение ему еще не было известно.

— Покажи, где клетка, — сказал Серовол.

Раздвигая кусты, Ковалишин полез в заросли, и двигавшиеся за ним Серовол и Коломиец увидели стоявшую на земле клетку с густо переплетенными проволокой стенками и открытой дверцей. Подняв клетку, Серовол увидел лежавший под ней какой‑то сверток. Это оказалась старенькая плащ–палатка.

— Ннда! — сказал помрачневший начальник разведки, передавая клетку и развернутую плащ–палатку Юре. — Где он?

Ковалишин показал на полянку.

— Вон лежит…

Только сейчас Юра увидел метрах в сорока спину Москалева, которую можно было принять за изгиб выглядывающей из травы колоды.

— Откуда стрелял, помнишь? — повернулся к Ковалишину капитан.

— Как же! Вон от той осинки. А его пуля прямо в ствол осинки угодила. Рядом прошла…

Серовол подошел к деревцу, осмотрел белую рваную рану на его стволе, наклонился и поднял из‑под ног стреляную гильзу.

— Три должно быть… — тихо произнес Ковалишин, поискал глазами среди травы и, подняв еще две гильзы, передал их капитану.

Подошли к убитому. Москалев лежал, уткнувшись лицом в траву, слегка подтянув под себя правую ногу. Кепка, надетая козырьком назад, удержалась на голове. Пистолет лежал рядом,Капитан поднял пистолет, приказал проверить все карманы в одежде убитого.

Нашли немного: тоненькую тетрадку, на первых страницах которой были записаны стихи Константина Симонова «Жди меня», текст песен «Вьется в тесной печурке огонь» и «Синий платочек», бритвенный прибор, кусочек мыла, зубную щетку, наполовину исписанный карандаш. Все это находилось во внутренних карманах пиджака, а из правого наружного Ковалишин вытащил еще один маленький химический карандаш и несколько листиков папиросной бумаги. Юра отстегнул от ремня самодельный чехол с финкой.

— А ведь он не курил… — сказал Ковалишин, рассматривая бумагу и остро заточенный карандашик.

— Не иначе донесение на папиросной бумаге писал, — высказал предположение Марченко.

Юра смотрел на Москалева со смешанным чувством жалости, тоски, отвращения. Он до последней минуты верил, что все рассказанное Москалевым ― правда, сочувствовал ему и теперь не знал, что думать. Нужно было верить фактам, а факты говорили о том, что не кто иной, а именно Валерий Москалев пользовался голубиной почтой. Кухальский говорил, что последний раз на голове у человека, приходившего за голубями, было что‑то похожее на беретку. Кепку, надетую козырьком назад, можно было принять в темноте за берет. Старик говорил о плаще или накидке ― вот она, плащ–накидка, под которой легко можно было спрятать клетку. И рассказ перепуганного Ковалишина…

И все же не хотелось верить фактам, не укладывалось в голове Юры, что Валерка оказался таким подлым, коварным человеком и отплатил им за доверие черным предательством.

— Вот гильза, — Ковалишин нагнулся, поднимая стреляную гильзу. — Да, это его… От пистолета.

Серовол взял гильзу, без особого интереса сравнил ее с теми тремя, что имелись у него, кивнул головой. Посмотрел на убитого, сказал горько:

— Молчит… Эх, Москалев, Москалев.

— Уже не скажет… — угрюмо подтвердил Марченко. — Все унес с собой в могилу. Надо было тебе, Ковалишин, по ногам его. Высоко взял, пуля точно под левую лопатку вошла. Погорячился ты.

Ковалишин снова виновато развел руками.

— Погорячился… Я ведь хотел предупредительную очередь поверх головы дать, а оно… Главное, если бы он не стрелял в меня…

Неожиданно Ковалишин нагнулся и, брезгливо кривя рот, снял с рукава убитого что‑то беленькое.

— Перышко, — сказал он, показывая Сероволу то, что было зажато в его пальцах. — Голубиное, видать… Пристало…

Голубиное перышко, пушинка… Конечно, взводный сделал логичный вывод, ведь было бы естественным предположить, что пушинка пристала к рукаву пиджака Москалева, когда он возился с голубем. Да, так следовало бы предположить. Но Юра Коломиец, увидев пушинку, зажатую в пальцах Ковалишина, испугался, да так, что в груди похолодело. Первые мгновения он не мог понять, что с ним происходит и в чем кроется причина внезапно нахлынувшего страха. Неужели это перышко! Оно, оно! И то, что Ковалишин нашел его на рукаве Москалева… Ну, и что из того? Ведь все правильно: взводный и стреляные гильзы нашел, и карандашик, и бумажку. Вот, вот, все он нашел ― гильзы, остро отточенный карандаш, папиросную бумагу и даже это перышко. На рукаве…

Перышко на рукаве Москалева казалось Юре каким‑то лишним, искусственным, потому что однажды… «В лесу чего не наберешься…» Вот такое же перышко–пушинку снял тогда Селиверстов с рукава Ковалишина.

Юра тряхнул головой, растер лицо руками, щеки его горели. Он чувствовал себя несчастным, так как понимал, что его рассуждения сумбурны, вздорны. Перышко! Нашел к чему цепляться. На Ковалишине лица нет, влип взводный в историю, перепугался. Каждый бы чувствовал себя неважно на его месте. А все‑таки… Почему? Тьфу ты, напасть, будь она проклята эта пушинка. Надо думать о чем‑либо другом.

Очевидно, никто не заметил состояния Юры. Что касается Серовола, то в эти минуты он не обращал внимания на своего помощника. Со странным выражением лица Серовол внимательно оглядел поляну и вдруг, размахнувшись, изо всей силы, со злостью швырнул гильзы в кусты.

— Хватит! — решительно и зло заявил капитан. — Ни в чем ты, Ковалишин, не виноват. Конечно, если бы живым его захватил, было бы лучше. Но и так спасибо, что не упустил гада. — Он повернулся к командиру роты, —Марченко, шума поднимать не надо. Похороните его, скажите, что убит случайно, по недоразумению. Потом все объявим, наградим Ковалишина за проявленную бдительность. А ты, Ковалишин, не переживай. Молодец!

Очевидно что‑то вспомнив, Серовол задумался на несколько секунд и добавил, глядя на Ковалишина:

— Подбери двух хороших, надежных хлопцев. Возможно, пойдешь на задание. Есть одно серьезное дело…

— Когда? — явно обрадовался взводный.

— Может быть, даже сегодня ночью. Будь готов, я скажу.

Юра по приказу Серовола сложил все вещи убитого в клетку, окутал ее плащ–палаткой, и они поехали к своему хутору.

Как только тропинка вывела на проселочную дорогу, Юра нажал на педали и, поравнявшись с начальником, взглянул на него. Лицо Серовола было мрачным, скула точно окаменела.

— Ну? — не отрывая глаз от дороги, буркнул капитан, поняв, что Юра хочет о чем‑то спросить.

Юра смущенно вздохнул.

— Не надо бы Ковалишина на такое ответственное задание посылать…

— Это почему? — голос Серовола звучал равнодушно, видимо, он думал о чем‑то другом.

— Я бы его даже в кондуит занес на всякий случай. — Вот как! — оживился начальник разведки. — Своего взводного заподозрил… Основания? Заметил что‑нибудь? Интересно…

Юра торопливо, сбиваясь и краснея, начал рассказывать о том странном чувстве, какое охватило его, когда он увидел зажатую в пальцах Ковалишина пушинку, и вспомнил, что Селиверстов несколько дней назад снял такое же перышко с рукава взводного. Получилось очень путанно, неубедительно, словно по пословице «в огороде ― бузина, а в Киеве ― дядько».

Серовол, слушавший вначале очень внимательно, к концу рассказа начал скептически кривить губы.

— Это все? — спросил он разочарованно, когда Юра умолк.

— Все… Я на всякий случай…

— Маловато, чтобы заподозрить такого командира, — хмыкнул Серовол. — Мистика какая‑то: почувствовал, испугался, какое‑то воспоминание мелькнуло в голове… Ну что ж, я не запрещаю — займись Ковалишиным. Проанализируй. Попробуй найти все возможные доводы в пользу какой‑либо другой версии гибели Москалева. Допустим, Ковалишин застрелил его по иной причине.

— По какой? — вырвалось у Юры.

— Это я от тебя хочу услышать, ведь пушинка тебя, а не меня испугала… — ухмыльнулся Серовол. — Только так: разрабатывать свою версию будешь в свободное от основной работы время. Кстати, возьми‑ка эти гильзы, может, пригодятся…

И начальник разведки высыпал на ладонь изумленного помощника четыре стреляные гильзы. Несомненно, это были те самые гильзы, какие нашел на поляне Ковалишин. Выходило, что капитан обманул всех, сделав вид, что он швыряет гильзы в кусты, в действительности он удержал их пальцами при взмахе и затем спрятал в карман. Зачем потребовался ему этот фокус и как понимать его слова «может, пригодятся»?

— Товарищ капитан, но Ковалишина вы не пошлете на задание, придержите?

— Почему? — удивился Серовол. — Пойдет Ковалишин и выполнит все, да так, что и желать лучше нельзя. — Капитан досадливо поморщился и добавил: —Ах, Юра, Юра! Служба у нас веселая — крути перед глазами загадочные картинки, переворачивай их вверх ногами. Сам говорил, что иногда полезно так делать…

Серовол покосился на своего помощника и неожиданно, как‑то помальчишьи весело и лукаво подмигнул ему.

На коротком секретном совещании присутствовали только трое ― командир отряда, прибывший с Большой земли на подмогу Сероволу Петрович и Серовол.

— Вот что, хлопцы, — обратился Бородач к разведчикам, — отряд не может дальше оставаться в этом районе. И так задержались… Нас не трогают, но это затишье перед бурей. Вы сами даете разведданные, что бандеровцы готовятся.

— Все готовятся, — подтвердил Петрович, — и немцы, и бандеровцы.

— Есть данные, что и аковцы что‑то замышляют, — добавил Серовол.

— Ну вот! — воскликнул Бородач. — Значит, надо уходить, наносить удары там, где нас не ждут. Чего вы тянете? Серовол мастер тянуть резину.

— Василий Семенович, это не капитан, а я тяну, — признался Петрович. —Операция сложная, требуется тщательная подготовка.

— Сколько вам нужно? —, Дня три–четыре.

— Много, хлопцы. Не могу рисковать. Прихлопнут.

— Не так просто, — сказал Серовол. — Четвертая рота…

— Четвертая рота еще в себя не пришла, от ветра шатаются… Я должен знать, ради чего буду торчать тут. Вы «секретничаете, шепчетесь друг с другом целые сутки, не посвящаете. Может быть, вы и мне не доверяете?

— Не было смысла докладывать, еще все в стадии подготовки. Знаете пословицу: «Не говори «гоп!», пока не перескочишь».

— Мне «гоп!» не надо, вы мне скажите, куда прыгать собираетесь?

Петрович взглянул на Серовола, засмеялся.

— Придется рассказать, Василий Семенович, мы решили… Собственно, для этой цели нас с Валей прислали сюда, когда вы сообщили о появлении Ганса. Мы решили захватить господина Сташевского живьем.

— Так‑то просто! — недоверчиво фыркнул Бородач. — Кто это сделает?

— Валя.

— Погубите человека… — возмутился командир отряда. — Ганс хитрющая бестия. Вы сами говорили — бывший начальник полиции, опытный провокатор, не раз себя за командира партизанского отряда выдавал, многих вокруг пальца обвел, погубил, а вы к нему девчонку посылаете. Да он сразу же ее раскусит и уничтожит. Что вы, хлопцы!

Петрович выслушал Бородача с грустной улыбкой.

— Вы не знаете одного обстоятельства. Валя — дочь бывшего бургомистра. Друга Сташевского. Сташевский ее знает, видел.

— Валя? — Бородач даже отшатнулся. — Как же так?.. Отец…

— Представьте, — с вызовом сказал Петрович. —Отец— негодяй, предатель, а его дочь ― комсомолка, горячая патриотка, наша отважная разведчица. ― Он хотел еще что‑то добавить, но передумал.

Все равно не надо рисковать. Зачем он вам в живом виде? Ухлопаем его из засады… Серовол пошлет хороших хлопцев. И сообщим на Большую землю, что приговор, вынесенный советским судом этому черту, приведен в исполнение.

— Сташевский многое знает…

— Так он тебе и расскажет, — насмешливо возразил Бородач. — Язык себе откусит и проглотит. Он ведь знает, что осужден как военный преступник и его ждет одно — петля.

— Мы предполагаем захватить все его документы. В его руках большая сеть агентуры.

Командир недоверчиво и сокрушенно покачал головой.

— Ох, эта агентура… Вы мне скажите, кто такой Москалев? Выходит, он и был главным шпионом? Серовол, что молчишь?

— Пока не могу сказать определенно, — неохотно ответил капитан.

— Значит, все он брехал? Или запутался, хотел и нашим и вашим?

— Возможно. Скоро все выяснится.

— Это я давно слышу — «скоро», «надо выяснить». Тут новая наша радистка приходила, какую он спас. Плакала. Передала вот это письмо. Он будто бы ей за день до гибели дал, чтобы после войны переслала его родным, если с ним что‑нибудь случится. Прочти‑ка!

Серовол взял из рук командира треугольник письма, развернул его и прочел вслух:

— «Дорогие папа, мама, Андрюша и Верочка! Я не писал вам потому, что был в плену. С большим трудом и бедой вырвался оттуда и в настоящее время нахожусь в партизанском отряде. Воюю хорошо, не жалею сил и жизни для приближения победы над врагом и мечтаю живым дождаться конца войны. Но на войне всякое бывает, и если не вернусь, к вам, то знайте: ваш Валерка погиб как честный советский человек. К сему — ваш Валерий Москалев».

— Вот и пойми его… — сказал Бородач. — Может быть, нарочно так написал? Мол, я на подозрении, письмо радистка передаст начальнику разведки, тот прочтет и поверит…

— Скоро все выясним, Василий Семенович, — со вздохом ответил Серовол, складывая письмо в треугольник. — Письмо возьму. Боюсь, что Москалев на моей совести…

Бородач не понял, хмуро и рассеянно посмотрел на своего начальника разведки. Командир отряда уже думал о другом. Он поднялся и сказал, хлопая ладонью по столу:

— Добре, хлопцы! Три дня ваши. Если положение не изменится в худшую сторону. Изменится — не обижайтесь. Тогда оставлю тут небольшую группу, а отряд — марш, марш… По коням!

Юра Коломиец сбился с ног, выполняя поручения Серовола. После появления парашютистов капитан перевел своего помощника на временное жительство в клуню, куда приходил ночевать и сам. Правда, в эти дни начальник разведки спал очень мало. В хате шла напряженная работа. Серовол, Петрович и Сергей почти все время что‑то обсуждали, изучали полученное сообщение, расспрашивали тех, кого, иногда среди ночи, приводил по приказу Серовола его помощник. К этим секретным обсуждениям Юра допускался от случая к случаю и поэтому не знал, что, собственно, готовят начальник и прибывшие к нему на подмогу усачи. Но то, что они готовят что‑то серьезное, не вызывало у него сомнений.Юра заметил также, что Серовол делает все возможное, чтобы Петрович и Сергей поменьше попадались кому‑нибудь на глаза. Сергей к тому же оказался великим молчальником ― за три дня Юра не услышал ни одного слова, сказанного усатым красавцем. Когда Серовол и Петрович вели с кем‑нибудь разговор, Сергей сидел в сторонке, поглаживал пышные бачки, крутил то один, то другой ус и помалкивал.

Первой на разговор к начальнику разведки была приглашена новая радистка Ольга Шилина. Серовол и Петрович расспрашивали ее в присутствии Юры. Речь все время шла о том полицае, который видел в лесу ее и Москалева. Девушку спрашивали, хорошо ли запомнила она фамилию, на которую откликнулся этот человек, просили подробнейшим образом описать его внешность. Когда Олю отпустили, капитан потребовал, чтобы Юра по имеющимся у него заметкам восстановил и повторил для Петровича и Сергея рассказ Москалева о его визите к Гансу. Затем Юре пришлось сбегать за Зарембой и Эрнстом Брюнером, на беседе с которыми он не присутствовал. Вскорости после этого с почтарями ушли две группы, а на следующий день была выслана к Будовлянам и Княжполю группа Ковалишина, которая должна была попытаться восстановить связь с информатором Червонным, уже продолжительное время, по словам Серовола, не дававшим ничего о себе знать. Юра никогда не слыхал этой клички ― Червонный, но подумал, что связь с этим информатором оборвалась задолго до того, как он попал под начало капитана Серовола.

Перед тем, как отправить группу, Серовол встретился с Ковалишиным, но не в хате, а в лесу, на полянке, пригласив на эту встречу и своего помощника. Он долго и подробно инструктировал взводного, как ему следует поступать при тех или иных обстоятельствах. Задание действительно оказалось сложным и требовало времени, терпения, риска, так как нынешнее местонахождение информатора не было известно, и чтобы вызвать его обусловленным сигналом на встречу, необходимо было дважды проникнуть в Будовляны, а в случае неудачи ― в Княжполь. Выполнение самой ответственной части задания возлагалось на Ковалишина, хлопцы, которых он брал с собой, должны были только охранять, а в случае надобности прикрывать его на подходах к этим двум городкам.

Откровенно говоря, Юра не мог понять, почему капитан, согласившийся занести взводного в кондуит, одновременно поручает ему такое секретное дело. Что касается версии, которая могла бы подвергнуть сомнению рассказ Ковалишина и указать на иные мотивы убийства Москалева, то как ни вертел Юра известные ему факты, они снова прочно становились на свои места в той логической цепи, какая приводила к выводу, что Валерий Москалев был вражеским агентом и отправлял донесения при помощи голубиной почты.

Правда, Юра собрался еще раз побывать на поляне и даже вычертить, как передвигались по ней Москалев и Ковалишин, когда увидели друг друга и завязали перестрелку. Но для этого нужно было время, а свободного времени у Юры не выпадало. Что же касается Серовола, то он Юру об этом деле не расспрашивал, точно забыл, какую задачу поставил перед помощником.

Сразу же после ухода группы Ковалишина к начальнику разведки был вызван Чернецкий, затем ― его «сестра», повторившие каждый в отдельности свои рассказы об усыпляющем действии таблеток. Снотворные таблетки, видимо, всерьез заинтересовали Петровича, потому что он сам проверил, как они растворяются в воде и самогоне. Юру Коломийца тут же послали за Когутом–Горбанем, и когда фальшивый Когут был приведен, заставили его выпить «по случаю предстоящей операции». Когут–Горбань был обрадован оказанной ему честью, выпил залпом полстакана самогона, не заметив даже, что в других стаканах была налита чуть замутненная под цвет самогона вода. Ровно через семь минут на него напала зевота, он начал таращить осоловелые глаза, видимо, не совсем хорошо понимая, где он находится и что происходит вокруг, а на десятой минуте брякнулся головой о стол. Убедившись, что Когут–Горбань спит мертвецким сном, Серовол приказал дежурившим почтарям перетащить его в клуню.

В ту же ночь Серовол вместе с почтарем Васей Долгих выезжал куда‑то, а утром едва очухавшемуся фальшивому Когуту был устроен первый допрос. Незадачливый воспитанник Ганса ― Комаха плакал, каялся, оправдывался. Он клялся, что Ганс, посылая его в отряд, не требовал, чтобы он передавал информацию или чем‑либо другим вредил партизанам. Перед ним будто бы поставлена совершенно иная задача ― капитально укрепиться в отряде, добросовестно выполнять все приказы командиров, завести дружеские отношения с ними и встретить конец войны с незапятнанной репутацией храброго, заслуженного советского партизана. Только тогда будто бы должна была начаться его настоящая работа, которую Ганс обещал щедро оплачивать. По требованию Серовола, Комаха тщательно вычертил план кабинета Ганса, указав место, где стоит сейф, в котором шеф хранит документы.

Комаху посадили в погреб и приставили к нему часового.Вечером начальник разведки, оставив Юру на хозяйстве, укатил куда‑то с Петровичем и Сергеем на той самой бричке, которую пригнал в отряд Чернецкий. Сергей, поправив на голове кубанку, махнул рукой на прощание, и Юра еще раз увидел блеснувшие под усами прекрасные белые зубы.

Вернулся Серовол под утро, один. Он передал Юре мешок и попросил аккуратно сложить находящиеся в нем вещи. Это была одежда Сергея ― его кубанка, китель, галифе, сапоги. Юра не очень‑то удивился частенько люди, уходившие на задания, одевались по–иному, чем обычно. Изумило его другое ― выпавшие из кубанки какие‑то странные, слипшиеся волосатые предметы. Юра поднял их, поднес к окну, расправил и ахнул. В его руках были усики и бачки Сергея, оказавшиеся искусным произведением какого‑то театрального парикмахера.

— Что, Юра? — заметив замешательство своего помощника, спросил Серовол. — Неужели так и не догадался, что Сергей — женщина? Тоже мне разведчик. Впрочем, хорошо — если ты не заметил, то другие и подавно. Кстати, как у тебя идут дела с версией, какую я просил разработать?

— А никак, товарищ капитан, — ответил Юра. Он все еще смущенно рассматривал бачки и усики «Сергея».

— Тогда давай Комаху ко мне, я с ним побеседую, а ты садись на велосипед и дуй на ту» самую полянку. Помнишь, как, по словам Ковалишина, развивались события?

— Конечно.

— Вот разложи гильзы там, где они лежали, и измерь все растояния шагами. Повторишь путь Москалева, путь Ковалишина с того момента, как Ковалишин увидел вылезающего из кустов Москалева, и сравнишь все это во времени.

Юра снова был потрясен. Он догадался, что Серовол еще там, на поляне, усомнился в правдивости рассказа Ковалишина. Обстоятельства гибели Валерки, еще секунду до этого казавшиеся Юре такими ясными, точными, определенными снова обрели таинственность, стали загадкой.

Ганс уже целую неделю вел трезвую и благонравную жизнь, которой могли бы позавидовать многие баптистские проповедники, и по этой причине ходил злой как черт. Во время операции на улице святой Терезы, удачно выполненной бандитами Канчука, был совершенно случайно убит какой‑то полицай. Начальник местной полиции поднял по этому поводу шум и вой, и Ганс, не долго думая, заехал ему в физиономию. Это бы сошло ему с рук, но в следующую ночь он снова отличился. Ганс так напился вместе со своими солдатами–охранниками, что они, наткнувшись на пост, охранявший железную дорогу, затеяли с пьяных глаз перестрелку. В результате один солдат был убит, другой ― ранен.

На этот раз доклад оберштурмфюрера Белинберга возымел действие. Борцель устроил Гансу разнос по телефону и намекнул, что если что‑либо подобное повторится, то он не будет марать руки о такую свинью, как господин Сташевский, а предоставит сделать это соотечественникам господина Сташевского.

Впервые Борцель назвал настоящую фамилию Ганса, впервые так откровенно и жестоко унизил его. Однако, как говорит пословица: «Нет худа без добра». Ганс понял, что зарвался, и резко изменил свое поведение. Право занимать кабинет он все же отстоял, но женщин с собой уже не приводил и оргии там не устраивал. Пришлось сделать некоторые уступки и в отношении личной охраны ― теперь роль его телохранителей выполняли не солдаты, а два полицая.

Работал он много, стараясь поразить начальство своей кипучей деятельностью, и под этот шум тщательно выполнял свою главную задачу ― готовил особо секретную, известную только ему агентуру, накапливал тот «капитал», какой должен был понадобиться ему не в столь уж отдаленном будущем. Он уже не был тот дурак Ганс, готовый ломать свой хребет ради немцев, он понял, что недалек тот час, когда ему придется менять хозяев, и намеревался явиться к ним не с пустыми руками.

Что говорить, Ганс вел себя в последнюю неделю безукоризненно. Однако его ненасытная натура не могла долго выносить воздержания. В тот вечер, наделенный особыми полномочиями, таинственный Ганс, выпив в одиночку стакан самогона, раздумывал над тем, как бы ему, не подымая особого шума, хорошенько развлечься этой ночью. В конце концов, он имеет на это право и плевал на Белинберга. И вот тут‑то полицай Филинчук доложил шефу, что к нему явилась какая‑то молоденькая женщина, назвавшая себя Валентиной.

«Валентина, Валя? ―припоминал Ганс, опускаясь вслед за Филинчуком на первый этаж. ― Русское имя… Никакой Валентины в этих краях я не знал».

В руках полицая вспыхнул электрический фонарик. Луч света скользнул по фигуре одетой в серый костюм девушки, осветил красивое лицо с зажмуренными от яркого света глазами. Затем луч выхватил из темноты черную кожаную сумку в ее руке. Сумка эта Гансу не понравилась по той простой причине, что в ней мог поместиться не только пистолет, но и граната.

Так как шеф молчал, Филинчук еще раз, но уже медленно, провел лучом по фигуре девушки, и Ганс увидел в меру полные, сильные ноги в туфельках и тонких чулках, юбку, блузку и молодое красивое лицо, показавшееся на этот раз Гансу знакомым.

— Ты знаешь Ганса? — спросил полицай согласно установленному порядку предварительного опроса.

— Да, — ответила девушка, закрывая лицо рукой. — Собственно, я знаю другого, но, думаю, что тот, другой, и Ганс — один и тот же человек.

— Балышева? — почти вскрикнул изумленный Ганс. — Валя! Откуда? Как ты меня нашла? Филинчук, посвети! — Он бросился к девушке, обнял ее и, подхватив под локоть, повел наверх. Ганс был немного растроган этой встречей. Еше бы — дочь друга, казненного по приговору советского суда… И он ликовал — простофиля Балышев повешен, а он, Ганс, осужденный к «вышке» тем же судом, по тому же делу, жив и ведет под руку эту аппетитную, налитую всеми соками жизни девчонку. Он знает — девчонка с характером, строгая, привередливая, но, черт возьми, он не будет миндальничать. Дочь друга… Ха, ха! Вот это сюрприз!

— Как ты узнала, что я здесь? — спросил Ганс, пропуская девушку в кабинет и закрывая за собой дверь.

— Казимир Карлович…

— Я — Ганс. Пожалуйста..

— Да, да, я поняла… — грустно улыбнулась девушка. — Я все понимаю. Господин Ганс, вы лучше спросите, как я оказалась здесь в этом Княжполе.

— Догадываюсь… Беженка?

— Конечно. С трудом попала в эшелон, отправлявшийся в Германию. А тут, это было ровно двадцать дней назад, меня сняли с эшелона, заподозрив, что я заболела тифом, и все это время продержали в изоляторе княжпольской больницы. Немцы… Они так боятся эпидемий. Чуть было не умерла от голода и тоски.

— Но ты, Валечка, выглядишь неплохо, совсем неплохо, — игриво прищурился Ганс и трижды плюнул через левое плечо. — Прямо‑таки пышечка.

— У меня были деньги, кое–какие вещицы. Девочки ходили на базар, приносили мне еду.

— Но ты уже не на карантине?

— С сегодняшнего дня. Иду по улице и вижу: несется отличная рессорная бричка, а на ней восседает этакий шикарный цивильный немец в шляпе с перышком… Боже мой, да ведь это Казимир Карлович! Чуть было не побежала следом. Тут из ресторанчика «Забава» выскакивает официантка, такая косоглазая, отвратная баба, тоже смотрит и облизывается как кот на сало. Спрашиваю: «Кто это?» А она шепчет, как будто по секрету: «Господин Ганс… Из гестапо».

Услышав о косоглазой официантке, Ганс поморщился и, блудливо забегав глазами, переменил тему разговора.

— Ну что же я… Такая гостья. Нужно ради встречи… Ты, конечно, не откажешься?

Он засуетился, достал второй стакан, закуску.

— Мне немножко, — предупредительно подняла руку девушка. — Вот так. Хватит, хватит. Достаточно. — Она закрыла ладонью стакан. — Да, это неожиданная и радостная встреча для меня. Я в таком бедственном положении. Мне нужна помощь или хотя бы дружеский совет. Голова кругом идет примысли: что же дальше?

Девушка едва сдерживала слезы.

— Валя, Валюша, что ты? — Ганс подсел ближе, положил руку ей на плечо. — Я помогу, как же! У меня есть возможности — вещи, деньги. Связи! Все будет сделано. Поверь. Ну, выпьем.

— Подождите, — почти плача, сказала Валя. — Я выпью, выпью. Но сперва я хочу о деле. Послушайте меня. Я могу говорить с вами откровенно?

— Что за вопрос? — Ганс с сожалением поставил свой стакан на стол и, как бы желая успокоить дочь друга, обнял ее, легонько привлек к себе.

— Казимир Карлович, я боюсь Германии, боюсь своего будущего, — призналась Валя. — Если бы вы знали, что я вынесла в дороге. Кошмар. Офицеры, солдатня, нахальные, наглые, все пристают… Нет, не об этом, не это главное… Казимир Карлович, у вас есть уверенность, что немцы победят? Скажите? Только правду.

Она отстранилась и с наивной верой простодушного человека посмотрела в глаза Гансу.

— Это может сказать только бог… — ухмыльнулся Ганс. — Я все‑таки надеюсь, уверен даже…

— Вы говорите неправду или успокаиваете себя, — разочарованно произнесла Валя. — Вы такой же идеалист, как и мой папа. Такой же, каким был он… Папа всего себя отдавал Германии, он был преданнейшим слугой немцев. И вот результат — он погиб, а его дочь… — И на этот раз Валя справилась со слезами, она только высморкалась в кружевной платочек и с чувством произнесла: — Я ненавижу коммунистов, я готова мстить за отца.

— Могу предоставить тебе такую возможность, — с той же блудливой ухмылкой сказал Ганс.

— Пошлете к партизанам? — враждебно посмотрела на него Валя. — Спасибо. Я не хочу быть бесполезной жертвой. Давайте выпьем.

— О! — радостно воскликнул Ганс. — Это по–моему. На брудершафт?

— Боже мой! — скорее одобрительно, нежели осуждающе сказала девушка. — Вы ни капельки не изменились, Казимир… господин Ганс. Все такой же неисправимый ловелас, бабник.

— А разве это так уж плохо для мужчины в моем возрасте? — лукаво осведомился Ганс.

— Да, вы неплохо сохранились, — критически оглядела его Валя и улыбнулась одним уголком рта. — Вам больше пятидесяти не дашь…

— Что–о-о! —Стул под Гансом затрещал. Он готов был обидеться, но, уловив лукавые огоньки в глазах девушки, понял шутку и загоготал. — Ты свинья, Валенька, ты просто очаровательный поросенок, Валюша. И в наказание я тебя съем. Частично. Один окорок… Хотя бы вот этот.

Валя вовремя отстранилась, ударила его по руке.

— Фз — сказала она. — Такие сравнения. Недаром, когда вы были начальником полиции, люди называли вас людоедом…

Шутка пришлась по вкусу Гансу, он рассмеялся, чокнулся с девушкой и, сложив толстые губы трубкой, аккуратно вылил водку в рот. Выпила и Валя. Водка не подняла настроения девушки, она снова стала серьезной, грустной. Сказала тихо, с глубокой убежденностью:

— Казимир Карлович, надо считаться с реальностью: война проиграна, наши надежды не оправдались, и нам надо думать о новых хозяевах.

Ганс вздрогнул ― эта девчонка отгадала его сокровенные мысли. Умна. Но откровенничать с ней он не будет. Другое дело…

Неожиданно, без связи с предыдущим Валя спросила, обрывая мысли Ганса:

— Вы не могли бы снабдить меня настоящими советскими документами? Конечно, на другое имя. И придумать какую‑нибудь безопасную биографию?

— Зачем тебе?

— Я хочу вернуться.

Подозрительность была чуть ли не главной чертой характера Ганса. Он насторожился.

— Это не так просто. Что тебя тянет туда?

— Сказать правду? —после некоторого колебания спросила Валя.

— Конечно.

Девушка вынула из кармана старенькую металлическую пудреницу с разбитым зеркальцем и достала из нее крохотный замшевый мешочек.

— Папа не был стопроцентным идеалистом. И он любил меня. Правда, у нас не было во всем согласия. Из‑за мамы. Он был такой же бабник, как и вы, и на этой почве у нас возникали конфликты. Но он любил меня. И вот когда началось отступление… Правда, мы надеялись тогда, были уверены даже, что это временное явление и немцы снова будут наступать. Вот тогда папа в моем присутствии закопал за городом в березовой роще кусок трубы, в которую вложил килограмма три золота —- монеты, кольца и несколько крупных бриллиантов. Не спрашивайте, не знаю, где и как он доставал все это. Наверно, он брал взятки, а может, и… Вас это не должно удивлять. Но труба осталась там, в роще… Сперва я надеялась, что вернусь, когда немцы снова начнут наступление, потом жалела, кусала пальцы, а теперь понимаю, что все равно не смогла бы удержать это богатство — у меня бы отобрали его при обысках в дороге или просто украли бы. Я захватила только вот эти два камушка. Точно не знаю, кажется, в каждом из них четыре–пять каратов. Чепуха. Это все, что есть у меня.

Девушка вынула из мешочка два граненых камушка, заискрившихся при свете свечи, показала их Гансу.

— Я не строю иллюзий, я знаю, что ждет в Германии таких, как я. А что будет, когда туда придут русские? Нет, лучше вернуться. Но только под чужим именем… У меня есть способности, буду учиться, окончу институт. Выкопаю эту трубу и заживу припеваючи. Ну, а случится, кто‑то другой завоюет Россию, — я богатый человек, можно открыть какое‑то дело.

Ганс налил себе водки и залпом выпил.

— Вот что, девочка, — сказал он строго— Я тебе все это устрою. Слышишь? И документы, и железную легенду. Не страшны будут никакие проверки — никто не подкопается, полная безопасность. Но… — Блудливая улыбка скользнула по его губам. — Как говорят — услуга за услугу. Покойный Петр Трофимович брал взятки. Нет, я не осуждаю… Но и я взятку возьму.

— Пожалуйста, — девушка протянула к нему ладонь, на которой лежали бриллианты.

— Ну что ты, Валюша! Грабить дочь друга, такую очаровательную девицу… За кого ты меня принимаешь? Я возьму взятку натурой.

Он оглушительно загоготал, облапил девушку, притиснул ее к себе.

В дверь постучали, сперва тихо, затем громче. Ганс быстро подошел, повернул ключ и открыл дверь. В коридоре стоял полицай.

— Что там такое, Филинчук?

— К вам пришли.

Ганс впустил полицая в кабинет,

— Кто?

— Мужчина.

- Назвал себя? Да, Иголка.

— Иголка? — тихо переспросил Ганс. Он несколько рас? терянно оглянулся на девушку и приказал полицаю: — Веди его сюда. Обыскать, отобрать оружие…

Валя точно не слышала этого разговора, сидела за сто? лом грустная, задумчивая.

— Извини, Валюта, — дела, — подошел к ней Ганс. — Сейчас я освобожусь. Но тебе придется постоять в коридоре.

В коридоре было темно. Когда полицай провел какого‑то человека, Валя не смогла рассмотреть его, и только в свете, вырвавшемся из приоткрытой двери кабинета, увидела на мгновение его голову и плечи.

Минут десять продержал Ганс Иголку у себя. Голоса их не проникали через обитую клеенкой дверь, и лишь однажды девушка услышала что‑то похожее на щелканье пружин тяжелого замка. Наверное, Ганс открывал свой сейф.

Наконец дверь приоткрылась, и Ганс коротко бросил:

— Можешь войти.

У стола стоял стройный, подтянутый мужчина лет двадцати пяти. Он настороженно, с любопытством посмотрел на вошедшую в кабинет девушку и перевел взгляд на шефа.

— Не узнаешь? — весело спросил Ганс.

Тот еще раз остро и озабоченно взглянул на нее.

— Нет. Никогда не видел.

— Плохо смотрел… Это и есть один из тех прилетевших к партизанам парашютистов, о которых ты говорил.

— Нет, те оба мужчины, усатые, —не поверил Иголка.

— Усы можно сбрить, — засмеялся Ганс, подмигнув Вале.

— Что вы… Женщину, ее видно.

— Так ты же издали их видел. И один раз только.

— Все равно… — осклабился Иголка, поняв, что шеф разыгрывает его. — Что я, не разбираюсь?

— Ладно, — меняя тон, сказал Ганс. — Хорошенько глядите, запоминайте лица. Может быть, вам придется встретиться. Чтобы и через пять–десять лет узнали друг друга.

Ганс проводил Иголку и вернулся сияющий.

— Теперь мы, Валечка, гульнем.

— Казимир Карлович… — начала было девушка, но Ганс не дал ей договорить.

— Я все помню, я все сделаю, Валенька. Можешь на меня положиться. Считай, что труба с золотом у тебя в кармане. Учись, старайся, выдвигайся, будь передовым советским человеком — не возбраняется и даже поощряется. Ну, а если кто‑нибудь придет от меня… Нет, нет, не сейчас, а в будущем. Мы обо всем детально договоримся. А сейчас… Иди ко мне, поросеночек, я так истосковался по женской ласке.

Валя глянула на стол. Самогона в литровой бутылке заметно убавилось. Значит, Ганс во время беседы с Иголкой успел приложиться к стакану. Она строго сжала губы, но тут же насмешливо улыбнулась.

— Господин Ганс, вы действительно истосковались по женскому обществу? К сожалению, вы не герой моего романа. Да и зачем вам я? Хотите, я познакомлю вас с молодой красивой девушкой? Даже с двумя.

— Хитришь, детка? —Лицо Ганса стало холодным, жестоким. — Напрасно…

— Я говорю правду. Две чудные девушки. Обе русские, беженки. Одна дочь полицая, другая была замужем за итальянским офицером. Они в ужасном положении, работают санитарками в больнице. Представляете?

— В какой больнице?

— Здесь, в Княжполе, где я лежала. Мне их так жаль. Помогите им, Казимир Карлович, подарите что‑нибудь из одежды. Они так обносились, просто жалость берет, когда на них смотришь. Такие красивые обе. Куда мне?

— Шлюхи какие‑нибудь? — недоверчиво буркнул Ганс.

— Да нет же! Милые, хорошие… Так сложилась судьба.

— Будут ломаться не хуже тебя…

— Ах, Казимир Карлович, они будут рады — такой солидный, имеющий власть человек. Если вы им поможете, будете их защищать… Подождите, у меня, кажется, есть фотография одной.

Морща лоб, Валя порылась в карманах, но ничего не нашла, открыла сумку и, отодвигая пальцами лежащую там бутылку, вытащила фотографию с загнувшимися и потрескавшимися краями.

— Что там у тебя? Гранаты? — спросил Ганс, беря поданную ему фотографию.

— Да, граната — бутылка самогонки–калганивки, — не смутившись, ответила она. — Вы удивлены? Купила в «Забаве». Хотела понести в больницу выпить с девочками. — Грустно покачала головой. — Да, да, Казимир Карлович, я пью понемножку… Что поделаешь? Начала с того дня, когда узнала, что папу повесили… Боюсь, как бы не стать алкоголичкой.

Ганс уже не слушал ее. Он таращил глаза на фотографию. Это был так называемый «интимный» снимок ― юная красавица, прикрывая грудь мехом чернобурки, кокетливо демонстрировала свои обнаженные пышные плечи.

— Это — Нина, — сказала Валя. — Итальянец был без ума от нее. Конечно, сейчас она не такая ослепительная. Переживала: итальянца убили под Сталинградом. Но очень–очень привлекательная. А Маша в ином роде — пышка, огромные черные глаза, ямочки на щеках. Вот это уж настоящий поросенок. К тому же прекрасно поет. Сюда удобно их привести? Правда, могут испугаться — гестапо.

— Где они живут?

— При больнице, там во флигеле изолятор, где я лежала, а рядом их комната.

Глаза Ганса повеселели. Он прикидывал, как получше организовать встречу. Тащить девчонок сюда в кабинет он не хотел, так как знал, что оберштурмфюрер Белинберг не упустит случая нагадить ему и завтра же позвонит Борцелю.

— А если нагрянуть туда к ним?

— Сейчас?

— Конечно. Зачем откладывать?

— Но вы скажете главврачу, чтобы он не ругал их? Это такой несносный тип. Старая польская карга…

— Хо–хо! Заткну глотку одним словечком. Поехали?

— Нужно взять что‑нибудь из провизии. Девочки получают жалкий паек. У них даже угостить вас нечем будет. И, Казимир Карлович, вы конечно, возьмете охрану? На всякий случай. Я без охраны с вами не поеду.

Ганс приказал Филинчуку разбудить второго охранника и запрягать лошадей, сам уложил в чемоданчик две литровые бутылки самогона, провизию, сунул в карманы гранаты и, окинув взглядом кабинет, видимо, хотел уже сказать: «Готово, поехали!», но какая‑то тревожная мысль задержала его. Он задумался, а затем решительно вытащил из‑за пазухи небольшой кожаный портфельчик, спрятал его в сейф и, повернув ключ, дважды попробовал, хорошо ли закрыта стальная дверь.

— Посошок? — сказала Валя, показывая на оставшуюся на столе недопитую бутылку.

— Да, да, — охотно и весело согласился Ганс, хватая бутылку.

— Дайте, я сама, — прикрыла свой стакан ладонью Валя. — Я не хочу напиваться сразу, я люблю растягивать удовольствие, — Овладев бутылкой, она налила себе на донышко.

— Ну, ну, — Ганс хотел добавить. Завязалась шутливая борьба. Валя, смеясь, с силой вырвала бутылку, не удержала ее, бутылка трахнулась о пол, разбилась.

— Ну вот… — огорченно сказала она.

— Ничего, это к счастью, — успокоил ее Ганс и уже хотел было открыть чемоданчик.

— Подождите, у меня же есть…

Она вынула из сумочки плоскую бутылку и, отвинтив металлическую пробку, наполнила стакан Ганса наполовину.

Ганс замер, глядя бегающими глазами на стоящие рядом стаканы: в одном жидкость была светлой, в другом― мутноватой. На его лице начало появляться загадочное выражение.

Валя торопливо подняла стакан. Она улыбалась, но улыбка была какой‑то вымученной.

— За ваше здоровье!

От внимания Ганса, кажется, не ускользнули ни эта поспешность, ни напряженность улыбки девушки. Он поднял стакан, посмотрел жидкость на свет, понюхал, осторожно пригубил.

Валя с веселым недоумением глядела на него.

— Отрава… — тихо и зловеще произнес Ганс, ставя стакан на стол. Он был во власти внезапно нахлынувшей на него подозрительности. — Тебя купили? Подослали доченьку покойного друга… Так ведь?

Не отрывая от нее взгляда, он, словно готовясь к прыжку, пригнулся, втянул голову в плечи.

— Вы с ума сошли, Казимир Карлович!

— Знаю, — злорадно произнес Ганс. — Повторяете прием… Отравить хочешь? Не вышло. Пошлю водку на анализ. А тебя…

— Боже! — брезгливо скривилась девушка. — Что у вас с нервами? Зачем анализ, я сама выпью с вами эту отраву. Первая!

Она сердито выплеснула самогон из своего стакана и налила из плоской бутылки.

Ганс, все так же пригнувшись, следил за каждым ее движением. Злорадная улыбка медленно сходила с его лица. Пристыженный, он обмяк, смутился, но тут же воспрянул духом, решил обернуть все в шутку, оглушительно загоготал.

— Ага, испугалась? Нервы шалят?

— Перестаньте! — сердито сказала Валя. — Вы меня обидели. Это калганивка. Советую всегда употреблять. Давайте выпьем и поедем.

Она выпила первой, все до единой капли. И вслед за ней осушил свой стакан Ганс.

На нижнем этаже возле часового находился оберштурмфюрер Белинберг. Конечно, вышел специально, чтобы понаблюдать за своим недругом.

— Я на операцию, — сухо бросил в его сторону Ганс и, придерживая Валю за руку, вышел на крыльцо.

Через две минуты бричка выехала на улицу. На козлах сидели два полицая, позади ― шеф и его гостья. Часовой закрыл ворота.

Не прошло и пятнадцати минут, как снова послышалось цоканье копыт на мостовой.

Часовой выглянул в калитку ― у ворот стояла бричка. На заднем сидении виднелась фигура девушки. Ганс сидел рядом, уронив голову ей на колени. К калитке смело подошли трое. Шедшего впереди часовой узнал ― охранник Ганса, полицай Филинчук.

— Только поскорее, господа, — раздраженно сказал один по–русски и, обращаясь к часовому, добавил на чистейшем немецком языке: — Эта свинья опять напилась. Забыл письмо. Что‑то немыслимое… Скоро я с ним потеряю голову.

Филинчук и тот, что говорил по–немецки, направились к дому, а другой остановился у калитки.

— Что, Ганс назюзюкался с барышней? — насмешлива спросил часовой по–немецки.

— Ничего, проспится, — с сильным акцентом ответил по–немецки мнимый полицай.

В эту минуту из дома вышли те двое. Они уже приближались к калитке, как со стороны крыльца раздался голос оберштурмфюрера Белинберга:

— Часовой, задержать! Белинберг подбежал к калитке.

— Что здесь происходит?

— Оберштурмфюрер Белинберг? — досадливо спросил тот, что хорошо говорил по–немецки. —Мы с Гансом. Очень спешим…

— А где Ганс?

— Черт бы его побрал, вашего Ганса. Он напился и сейчас дрыхнет в бричке, не добудишься.

— Кто вы такой?

— Лейтенант Брюнер. Господин оберштурмфюрер, каждая минута дорога. Мы и так опаздываем.

— Документы?

— Черт возьми! — в бешенстве зашептал назвавший себя лейтенантом Брюнером. — Через полтора часа я должен встретиться с Бородачом как представитель Армии Людовой. Неужели вы думаете, что я собираюсь явиться к нему с немецкими документами в кармане?

— Я вас должен задержать…

— Да? Пожалуйста. Но прежде попрошу выдать мне письменное подтверждение о том, что вы мною предупреждены и полностью берете на себя ответственность за срыв операции.

— Отвечаю не я, а Ганс,

— Ага, Ганс… Я не виноват, что вы подсунули мне эту пьяную свинью. Через полчаса он проснется, но будет поздно.

— Что вы взяли в сейфе?

— Не в сейфе, а на столе. Документы, которые он подготовил для операции и забыл. Решайте, господин оберштурмфюрер.

Ситуация была необычной. «Ну что ж, ― подумал Белинберг, ― если Ганс сломает себе шею, это даже лучше. Вся ответственность на нем, у него особые полномочия».

— Пропусти, —сквозь зубы сказал Белинберг часовому. Он вышел за ворота и проводил взглядом скрывшуюся в темноте бричку.

Лошадьми правил Филинчук. Эрнст Брюнер сидел рядом на козлах. Петрович ― это был он ― стоял на коленях и поддерживал голову спящей Вали. При толчках из глотки Ганса вырывалось сердитое клокотание. Он еще ворочался, бормотал что‑то.

Их останавливали патрули, но одного слова «Ганс» было достаточно, оно действовало на полицаев, как пароль.

За Княжполем бричка, миновав последний пост, свернула к лесу. Там ждали партизаны. Валю осторожно перенесли на стоявшую у кустов подводу, уложили на сено.

Через минуту небольшой отряд молча тронулся в путь.

Валя открыла глаза, увидела яблоневую ветвь, увешанную плодами, лицо склонившегося над ней Петровича и снова сомкнула веки. Тихо спросила:

— Ваня?

— Я, я, Валюша, — Петрович поцеловал ее в щеку. — Все в порядке, ты у своих.

— Ганс?

— Привезли. Еще не проснулся, но уже ругается… Губы девушки задрожали в улыбке, из закрытых глаз

потекли слезы.

— Поцелуй меня еще раз. И еще… Присядь, дай руку. Вот так. Никто не погиб?

— Нет. Все обошлось. Спасибо, родная. Ты выиграла и этот бой.

Валя открыла глаза. Петрович вытирал платочком слезы на ее щеках.

— Я плачу?

— Ничего, ничего…

— Мне пришлось выпить… Почти полстакана. Иначе ничего не вышло бы…

— Я понял. Я этого боялся.

— Это не отразится на ребенке?..

— Нет. Я спрашивал у врача.

— Хочу, чтобы он был здоровым.

— Он будет у нас молодчиной. В мать! Отправим тебя в тыл, поедешь к моей маме. Твоя война кончена.

— Буду скучать, переживать.

— Глупости. Ничего со мной не случится… Тебе дать молока? Свежее…

— Пожалуйста. Все пересохло внутри.

Петрович помог Вале сесть, она огляделась вокруг, поняла, что находится в саду возле знакомой хаты. Жадно припала к горлышку поднесенного Петровичем глиняного кувшина, долго пила.

— Хорошо… — сказала Валя, отрываясь от кувшина и вытирая капли молока с подбородка. — Теперь я понимаю Хлебникова. У него есть строчки: «Мне ничего не надо, лишь кружку молока да эти облака».

Петрович засмеялся.

— Ну, если пошли стихи, значит, дела наши хороши. К ним подбежал Василий Долгих.

— Просыпается…

— Иду! — торопливо отозвался Петрович и повернулся к жене. — Ты побудь тут на воздухе, прогуляйся. — И добавил с улыбкой: —А может, хочешь взглянуть?

— Никакого желания. Насмотрелась… Еще стошнит. Ты не беспокойся, я чувствую себя хорошо.

Ганс просыпался долго, трудно. Он сидел на скамье, опершись спиной о стенку, разбросав тяжелые руки, и то дергал, мотал головой, то мычал, бормотал ругательства. Возле него стояли врач Прокопенко и бывший полицай Филинчук.

Серовол, просматривавший захваченные документы, то и дело отрывался и поглядывал на «гостя».

Наконец Ганс кашлянул, чихнул, поднял руку, как бы пытаясь что‑то схватить в воздухе, и открыл правый глаз.

— Воды… — Глаз закрылся. Ганс всхрапнул, шевеля толстыми губами, пробормотал жалобно: — Я пить хочу. Неужели не соображаете?

В хату вошел Петрович. Увидев его, Прокопенко сказал:

— Этому буйволу моя помощь не нужна. Пойду к Вале.

— Воды!! — рявкнул Ганс и открыл оба глаза. — Филин… — Он осекся, увидев незнакомого усатого человека. — Что такое? Кто такой?

Петрович молчал, смотрел на Ганса как на попавшего в капкан волка.

Ганс с силой зажмурил глаза, встряхнул головой, словно отгоняя от себя бесовское наваждение, но это не помогло ― он снова увидел перед собой безбоязненно глядевшего на него в упор усатого человека.

— Почему без спроса?! Филинчук, холера, бога душу… Шкуру сниму!!

Но «телохранитель» не шелохнулся. Ганс торопливо сунул руку за пояс и не нащупал пистолета. Карманы также были пусты. Стиснув зубы, он оглядел незнакомую хату, пробежал взглядом по лицам Петровича, Филинчука, вставшего из‑за стола Серовола и, кажется, понял, что он у чужих. В глазах у Ганса появилась ярость, готовясь к рывку, он подобрался, втягивая голову в плечи.

— Сташевский, не делайте глупостей, —спокойно предупредил не спускавший с него глаз Петрович. — Иначе свяжем. Ведь вы не такой дурак, чтобы не понять, что ваша игра проиграна.

Бросив на Петровича полный ненависти взгляд, Ганс обмяк, бурно задышал, на его лбу выступили капельки пота.

— Еще раз предупреждаю, Сташевский, — сидеть спокойно!

— Капитан Серовол? — криво усмехнулся Ганс.

— Это не имеет значения.

— Нет, не Серовол, — догадался Ганс. — Парашютист. Специально прислали капкан для меня поставить. А второй? Неужели эта стерва, Валька. Она, она… Отца родного, значит, тоже она… Комсомолка, верность социалистической родине, пролетарии всех стран… Сколько я их своими руками…

— Все ваши преступления нам известны, — сказал Петрович. — Может быть, перейдем к делу?

— Дайте воды.

По знаку Серовола Филинчук принес большую медную кружку с водой.

Ганс со злобой посмотрел на своего бывшего телохранителя.

— Что ты тычешь наперсток? Ведро принеси, сволочь!

— Достаточно, — сказал Серовол, — Употреблять слишком много жидкости вредно,

Отдышавшись, Ганс вдруг рывком вскочил на ноги, видимо, надеясь выхватить автомат из рук Филинчука, но Петрович сильным ударом в челюсть отбросил его на скамью.

— Разрешите связать этого бугая, — попросил Филинчук, вытирая кровь на разбитой губе Ганса. — Хотя бы ноги. Неровен час…

— Не надо. Теперь он не будет делать глупостей. Правда, Сташевский?

Ганс, кивая головой, что‑то промычал в ответ. Он сидел с закрытыми глазами, поддерживая рукой ушибленную челюсть.

Добрую минуту продолжалось молчание. Наконец Ганс пришел в себя и начал говорить. Голос его звучал грубовато, но рассудительно, с легким оттенком иронии.

Это был прежний Ганс ― хитрый, циничный, уверенный в себе.

— Ну что ж, господа чекисты, сработано чисто, ничего не скажешь. Ваша взяла, признаю себя побежденным. Но только наполовину. Полной победы надо мной вам, не одержать, даже если вы через полчаса расстреляете меня. А между тем такая победа возможна. Да, да. Не буду употреблять всякие жалостливые слова вроде: чистосердечное признание, раскаяние, снисхождение и прочие. Это поможет мне как мертвому припарка. Это не для меня, я прекрасно понимаю. Но давайте посмотрим на ситуацию с деловой точки зрения: что дает вам моя смерть и что может дать вам моя жизнь?

Ганс, как бы сам изумившись такому повороту, ухмыльнулся и насмешливо взглянул на Петровича и Серовола.

— Только так может стоять для вас вопрос, господа. Ведь вы же умные люди, а ваши начальники еще умнее. Могут быть неприятности по службе, если вы ухлопаете меня сгоряча. Какая польза делу? Одним Гансом у немцев меньше… Только и всего! А вот другой вариант: я вам даю любые подписки, выкладываю все, что мне известно, и вы отпускаете меня с богом. Зачем? Чтобы я работал на вас. Времени с момента моего исчезновения прошло немного, немцы мне доверяют, я вернусь на свое место. Мало ли куда ездил. По своим делам… Все будет шито–крыто. Иметь в своем распоряжении такого агента! Поняли мою мысль? Начальство ваше будет довольно. Как говорится: и детям, хорошо, и родителям приятно. Заманчивое предложение, не правда ли? Что? Как слышимость? Перехожу на прием…

Глаза Ганса лукаво блестели. Он торжествовал, он поверил, что и на этот раз сумеет вывернуться, сохранить себе жизнь.

Петрович отрицательно покачал головой.

— Не выйдет, Сташевский. Советская разведка на такие грязные сделки не идет. Слишком много крови на вас, и ее никакими услугами не смыть.

— Кровь… — насмешливо фыркнул Ганс. — Войны без крови не бывает. Можно подумать, что вы воюете в белых перчаточках.

— Вы знаете, о чем идет речь — о крови мирных, беззащитных советских людей, женщин, детей, у которых вы отняли жизнь.

— Если вы уничтожите меня, они воскреснут?

— Нет, не воскреснут, к сожалению. Но сознание того, что преступник не ушел от возмездия, этого тоже немало.

— Моральная удовлетворенность, — кивнул головой Ганс. — Допустим… Но что вам мешает дать сообщение в газетах, что бывший начальник полиции, этот изверг, немецкий холуй Сташевский, убит партизанами и таким образом приговор, вынесенный ему двумя советскими судами, приведен в исполнение?

— Не выдумывайте. Вы осуждены одним судом.

— Значит, вы отказываетесь гарантировать мне жизнь? — Лицо Ганса потемнело. — На что же вы рассчитываете? Думаете, все выложу вам на блюдечке, открою все свои тайны? А дулю с маком не хотите? Документы остались в сейфе. Ничего не скажу, все унесу в могилу…

Мы все знаем.

— Дешевый прием, — рассмеялся Ганс.

— Нас интересует одно: почему вы дали приказ некоторым своим агентам свернуть работу, затаиться?

— Каким агентам?

— Ну хотя бы Комахе, Иголке…

Ганс вздрогнул, изменился в лице, глаза его беспокойно забегали.

— Таких у меня нет, таких я не знаю…

— Короткая у вас память. Забыли, как тщательно готовили легенду для Комахи, как прострелили ему руку, как нарекли его именем убитого на улице святой Терезы Андрея Когута? Привести Комаху для очной ставки?

— Не надо, я вспомнил… — потер рукой лоб Ганс. — Каким чертовым зельем напоила эта ваша… Да, я знаю Комаху, готовил, посылал. Это третьестепенный по значению агент. Ему поручался всего лишь сбор информации.

— Комаха говорит другое… Вы намеревались использовать его не сейчас, а в будущем, через год–два, а может быть, и больше.

— Врет, оправдывается, — возмутился Ганс. — Рассудите сами: какой здравомыслящий человек может рассчитывать, что война продлится так долго? Германия обречена, я знаю это не хуже вас. Свою задачу я понимал так — оттянуть развязку. Агентура нужна нам сейчас.

— Вы думали не о судьбе Германии, а о своей собственной судьбе.

— А разве для меня это не было одним и тем же?

— Нет. Вы надеялись выжить, найти новых покровителей. И вы прекрасно понимали, что явиться к новым хозяевам — англичанам или американцам — с пустыми руками нельзя. Другое дело, если бы вы смогли предложить им несколько хорошо законсервированных агентов.

— Это все ваши предположения, — небрежно махнул рукой Ганс.

— А Иголку вы помните?

— Помню… Что из того? Он попался, убит… Между прочим, хороший, прямо‑таки отличный агент был. Поводил он вас за нос.

— Он живой, ваш Иголка. Агент, действительно, ловкий… На него вы возлагали большие надежды.

— Жив? — удивился Ганс. — У меня другие сведения… Ну, вот Комаха, Иголка — и все? А другие?

— Других не было. Вы только начали работу по консервации агентуры.

— Предположения, догадки, версии… Вы говорите: Иголка жив. Как его имя?

Петрович взглянул на Серовола.

— Петр Давидяк, — сказал капитан.

— Продолжайте: откуда он родом, сколько ему лет, под какой кличкой известен вам? А все‑таки, какое имя носит сейчас Иголка? Не знаете, по глазам вижу.

В хату вошел Долгих, отозвал Петровича и что‑то прошептал ему на ухо.

— Побудь здесь, — сказал Петрович. — Товарищ капитан, я отлучусь на минуточку.

Ганс сумрачно оглядел ставшего рядом с Филинчуком рослого партизана. Он уже понял, что ему не вырваться, отбросил мысль о побеге.

Поднял глаза на Серовола.

— Значит, это вы будете капитан Серовол? Встретились все‑таки…

Начальник разведки отряда молчал. Ганс огорченно вздохнул и признался:

— Об иной встрече я мечтал. В другой обстановочке… Да, так кто же Иголка? Если он жив…

— Мы вам покажем его.

— Ннет! Иголку вы не найдете. И не ищите. Напрасный труд. Но Иголка еще кольнет вас не раз. В самое больное место. Это будет моя месть.

— Значит, вы признаете, что он жив?

— Не знаю, не помню… Забыл!

— Вы все вспомните.

— Только при одном условии. Вы дадите гарантию, что сохраните мне жизнь.

Вернулся Петрович.

— Поздравляю, капитан, — весело сказал он. — Все вышло по–твоему. Валя видела Иголку.

— Внешность совпадает? Может опознать?

— Да, говорит, через пять лет и то узнала бы.

Ганс захохотал, но смех его был каким‑то театральным.

— Ах, эти барышни… Ну, ей простительно, а вам? Неужели вы не понимаете, что некоторые самые ценные агенты имели по две клички — одну для явок, другую для меня только.

— Врете, — усмехнулся Петрович. — Только что придумали. Прошлой ночью у вас был Иголка.

— Не верите? — пожал плечами Ганс. — Ваше дело.

— Сташевский, напрасно вы ломаетесь, чудите. У нас есть все ваши документы, которые вы хранили в сейфе.

При упоминании о сейфе Ганс нахмурился, но тут же расхохотался. На этот раз самым естественным образом.

— Капитан, покажите ему портфель, папки, —попросил Петрович. — Ваши? Все это хранилось в сейфе?

Это был удар для Ганса, этого он не ожидал. Побледнев, выпучив глаза, он смотрел на портфель и папки, какие ему показывал Серовол. Пробормотал едва слышно:

— Холера ясная… Как же так? Ну все. Это конец.

— Приступим к делу, Сташевский? — сказал Петрович, довольный произведенным эффектом. — Нам необходимо выяснить некоторые детали. Мы могли бы это сделать сами, но не откажемся и от вашей помощи.

— Воды… — попросил Ганс, прижимая руку к сердцу. Он пил воду, цокая зубами о край кружки. Поднял глаза на Петровича.

— Так, признаю — проиграл. Стакан водки — буду давать показания. Только полный стакан…

— Получите после допроса.

— Обманете… Дайте сейчас.

— Никаких требований, — нахмурился Петрович. — Я сказал вам — после допроса.

— Дайте честное слово.

Петрович бросил на Ганса выразительный взгляд.

— Ну ладно, ладно, пошутил… Не серчайте, верю. Но полный стакан. Верю. Давайте, что вас интересует?

Допрос Ганса продолжался более двух часов. Сперва он юлил, «забывал» некоторые детали, затем, увидев, что это бесполезно, начал рассказывать все, что знал.

Наконец наступил блаженный миг для Ганса. Он увидел, как Петрович достает из чемодана литровую бутылку с самогоном, одну из приготовленных для ночной гулянки.

— Пригадала мне цыганка — тебя, говорит, погубит бубновая дама. Так и вышло… — Ганс следил, как наливают самогон в стакан. Все его большое тело мелко вздрагивало. Трясущимися руками взял стакан, стараясь не расплескать драгоценную влагу, нашел силу пошутить: — Надеюсь, на этот раз без отравы? Ловко вы мне эту барышню подбросили. Папочка, труба с золотом… Вот оно, яблочко! Далеко от яблони откатилось.

— Хватит болтать, — строго сказал Петрович. — Пейте. Но Ганс не спешил. Стакан был в его руках и, как каждый алкоголик, он предвкушал удовольствие, старался растянуть это сладостное чувство.

— В старину был прекрасный обычай, — мечтательно вздохнул Ганс. — Накануне казни тюремщики выполняли последнее желание осужденного на смерть. Обычно это был хороший обед с вином. Времена изменились. Сейчас расстреливают голодных, сам так делал… Человечество деградирует.

— Это вы насчет жратвы? — покосился на него Серовол. — Дадим. Тут у вас в чемоданчике есть кое‑что.

— Нет, нет! — замотал головой Ганс. — С утра сала не ем. При мне была баночка с мятными карамельками.

Дайте‑ка парочку. Привык закусывать мятными конфетами. Отбивает запах.

— Дайте ему конфетку…

Серовол нашел круглую металлическую баночку, открыл и поднес Гансу. Тот, затаив дыхание, торопливо поковырял пальцами, выбрал одну, покрупнее, желтенькую.

— Теперь хорошо… Ваше здоровье, господа!

Он выпил самогон не спеша, в два приема, отер губы.

— Ну что ж, умел молодец гулять — умей и ответ держать. — Ганс с загадочной улыбкой посмотрел на Петровича, Серовола. — Ну вот. Хорошо.

Ганс закрыл глаза и раскусил хрустнувшую на зубах карамельку. Лицо его исказилось в гримасе ужаса, но он все‑таки пересилил себя, злорадно усмехнулся, крикнул: ― Я все‑таки обманул вас. Ха–ха! Прощайте! Ухожу! Не видать вам живого Сташевского!

Петрович и Серовол беспокойно переглянулись. Они еще не понимали, дурачится Ганс или его слова следует воспринять всерьез. Первым догадался Серовол.

— Кажется, он принял яд. Желтенькая конфетка…

— Беги за врачом! — крикнул Петрович.

Врач явился через несколько секунд. Лицо Ганса уже начало синеть, на губах пузырилась кровавая пена. Грузное тело его валилось на бок.

— Он что‑то ел? — спросил Прокопенко.

— Стакан водки и вот такую конфетку, — сказал Серовол. — Но конфетка была побольше, желтенькая. Дайте ему рвотного.

Врач поглядел на Ганса и с сомнением покачал головой.

— Не поможет. Кажется, это цианистый калий — яд мгновенного действия.

— Припас, сукин сын, носил с собой на всякий случай, — растерянно произнес Петрович. — Смотри ты. Впервые мне…

— Это я виноват, — сказал Серовол.

— А я где был? Оба, брат, виноваты.

В хату вошли Бородач, Колесник, Высоцкий.

— Ну что, хлопцы, закругляетесь, — с порога спросил Бородач. — Что это он? — Командир увидел свалившегося на скамью Ганса. — Все еще спит?

— Отравился… — сконфуженно сказал Серовол.

— Таблетками?

— Нет, обманул нас. Глотнул конфету, а там цианистый калий.

— И не успели допросить?

— Допросили, как же, — Серовол подал командиру листки протокола.

— Ну и черт с ним. Таскать такое дерьмо с собой… Думаете, легко его было бы отправить на Большую землю? Морока только. Приговор суда выполнен!

— Накладка все‑таки…

— И так сделано замечательно. Не верится даже. Молодцы, хлопцы. Только не тяните, ваш срок кончается сегодня вечером.

Бородач уселся за стол читать протокол допроса.

Тут Серовол увидел за окном своего помощника, подававшего ему знаки. Юра, заметив, что в хате много народу, просил капитана выйти к нему.

В это утро Серовол, не желая, чтобы возле его хаты появлялось много людей, поручил Коломийцу принять всех почтарей на сторожевом посту и там же, на подходе к хутору, задержать группу Ковалишина.

— Ну как, Юра?

— Как было приказано. Ковалишин тоже явился, ждут вас. Товарищ капитан, — Юра снизил голос до шепота: — У вас не было времени… Я хочу доложить.

— Мерял поляну? — усмехнулся Серовол. — Давай! Интересно, что у тебя получается.

— В том‑то и дело, что не получается, — заявил Юра возбужденно. — Я и ходил, и бегал. Если все так было, как говорил взводный, то Москалев должен был бы упасть в ста—ста пятидесяти метрах дальше того места, где он лежал. И потом эта гильза из пистолета. Если он выстрелил, то должен был успеть отбежать еще хотя бы на несколько шагов, а Ковалишин поднял гильзу возле трупа.

— Почему сразу не сообразил?

— Очень меня смерть Москалева оглушила…

— Значит, Ковалишин нас обманул?

— Обманул, товарищ капитан. Это точно! Он, должно быть, и карандаш, бумажку в карман Москалеву сунул. И пушинку ему на рукав прицепил. Я даже думаю… — Юра умолк, не решаясь высказать до конца свое предположение.

— Правильно ты определил. Вот давай и попробуем восстановить картину, как все произошло там, на поляне.

Иголка был в отчаянии: неудача у Черного болота, разгром гарнизона в Будовлинах. Он все понял, понял и то, что Серовол знает о существовании немецкого агента в отряде, и вместе со своим помощником, этим легкомысленным, но догадливым Художником, прилагает все силы, чтобы определить, кто и каким образом сообщает гестаповцам о боевых планах партизанского отряда. Иголка знал, как расправляются гестаповцы с агентами, дающими неверную информацию, и поэтому боялся, что прежде чем капитан Серовол нападет на его след, немцы подошлют в отряд человека с приказом уничтожить его, Иголку. И вдруг появляется Москалев в кепке, надетой козырьком назад, с карандашиком за ухом и платочком, обернутым вокруг указательного пальца на левой руке…

Все, чему его учили, все заранее обусловленные знаки Иголка помнил хорошо. Он понял, что Москалев тоже был связан с немцами, но, очевидно, потерял их доверие и, сам того не подозревая, принес сообщение о смертном приговоре, вынесенном ему разгневанным шефом, ― Иголке приказывали уничтожить Москалева. Тут стало известно, что Художник интересуется голубями… Иголка решил все свалить на Москалева ― более удобного случая запутать следы трудно было бы найти. Ночью, незадолго до тревоги, он в кепке, надетой козырьком назад, побывал у Кухальского, взял клетку с последним голубем и спрятал ее в зарослях. Утром подвел к этому месту Москалева и, пропустив вперед, застрелил первым выстрелом. Затем сделал еще три выстрела: один из пистолета Москалева, два из автомата и разложил где надо стреляные гильзы. В карман убитого для большей убедительности сунул несколько листиков папиросной бумаги и остро отточенный карандаш. Даже о пушинке не забыл ― запомнилась ему пушинка… Он все продумал хорошо, но в горячке кое в чем просчитался… И не сошлись концы с концами.

Ковалишин с бойцами, ходившими с ним на задание, ел принесенную на сторожевой пост кашу. Внешне он не проявлял никакой тревоги, да и причин для тревоги как будто не было. Все шло хорошо. Если бы капитан Серовол заподозрил что‑либо, он не послал бы его на столь ответственное задание. Нет, поверил, послал, обещал даже награду за проявленную бдительность. Ковалишин использовал возможность нанести визит Гансу. Ганс также обласкал его, все одобрил, хвалил, приказал затаиться до поры до времени, выслуживаться. Дескать, понадобишься в будущем, сейчас отдыхай. Отдохнуть надо: за последние дни здорово‑таки понервничал. Отдохнет он, свяжется со своими и будет требовать, чтобы забрали к себе. Ну их к черту, немцев, Ганса… Работы много, опасная, а толку мало. Ничего они с Бородачом не сделают ― отряд разросся, новая рота из пленных, каждый день приходят новички. Тьфу! Нужно уходить к своим. Назначат референтом СБ ― больше пользы будет. Он‑то лучше, чем кто‑либо другой, знает обстановку.

Беспокоило все же Ковалишина то, что их не отвели на хутор к Сероволу, а задержали тут, на посту. Правда, почтари тоже тут сидят, и Художник здесь крутился. Шустрым и расторопным стал в последнее время Художник. Его теперь пуще огня надо бояться. Все‑таки что случилось в хуторе, почему туда не пускают? Даже обед «сюда принесли… А не надул ли его Серовол? Может быть, послал для отвода глаз на задание, искать Червонного, а Червонного вообще не существует. Ведь не явился… Нет, не надо паниковать. У страха глаза велики.

Не выдержал Ковалишин, спросил насмешливо:

— Хлопцы, что там, чума — карантин в хуторе? Почему нас тут держат?

— Не знаем. Такой приказ. Тебе что — наелся и лежи пузом кверху, загорай.

— А куда делся Художник?

— Вон, кажется, идет.

Ковалишин вскочил. И действительно, к посту быстро шли двое, впереди Художник, за ним ― шагах в двадцати Третий и комиссар. Видимо, Третий рассказывал комиссару что‑то веселое, оба смеялись. У Ковалишина отлегло от сердца.

— Так, товарищи, — весело оглядывая бойцов, сказал Серовол. — Все на месте? Наряд остается, остальные пойдут с нами. — И, поворачиваясь к Ковалишину, произнес жестко: — Ковалишин, сдать оружие!

Ковалишин схватился за автомат, видимо, готовясь дать очередь, но бойцы, те самые, каких он выбирал, какие ходили с ним на задание, заломили ему руки за спину, отобрали оружие, обыскали.

— Товарищ капитан… Товарищ комиссар… — овладел собой и начал игру Ковалишин. — Что случилось? Почему отбираете оружие? Я же ни в чем не виноват, все сделал, как было сказано… За что же меня?

— Скоро все узнаешь. Потерпи… Пошли, товарищи. Уже сделав несколько шагов, Ковалишин повернулся к оставшимся на сторожевом посту бойцам, закричал истерично:

— Товарищи, я ни в чем не виноват! Это ошибка! Я честно… Я вместе с вами бил заклятого врага. Помните это!

— Давидяк, не выламываться! — строго сказал Серовол.

— Какой Давидяк? — бросил укоризненный взгляд на него взводный. — Придумали… Убить ни за что хотите? Товарищ комиссар, вы же человек… должны…

— Напрасно стараешься, Давидяк, — Колесник брезгливо поморщился. — Никакой я для тебя не комиссар. А поговорить еще успеешь. Дадим тебе слово.

— Шире шаг! — приказал Серовол.

Ковалишина привели на поляну, где был убит Москалев. Здесь уже была выстроена вторая рота. Негодующие голоса прокатились по рядам, когда бойцы увидели предателя, которого они долгое время считали товарищем по оружию.

Серовол приказал поставить Ковалишина лицом к строю на том самом месте, где когда‑то лежал мертвый Москалев.

Приехали на бричке Бородач, Петрович и еще один молоденький незнакомец в кубанке.

— Начнем, комиссар, — сказал Бородач. — Говори ты.

— Товарищи! — поднял руку Колесник. — Мы должны провести суд над негодяем, проникшим по заданию гитлеровцев в наш отряд. Он перед вами. Это бывший командир взвода Ковалишин. Его настоящая фамилия Давидяк, Петр Давидяк, кличку гитлеровцы дали — Иголка. Ковалишин —- фамилия убитого им комсомольца.

— Неправда! — закричал бывший взводный. — Я — Ковалишин, комсомолец, мой отец был коммунист–подпольщик. Здесь, на Западной Украине. Это все выдумки, ошибка, товарищи! Я ни в чем не виноват! Москалев был шпионом, а на меня хотят свалить.

— Покажите ему Сережу, — хмуро сказал Бородач начальнику разведки. — Сразу успокоится.

Серовол сделал знак рукой. К Ковалишину ровным, неторопливым шагом приблизился молодец в кубанке.

— Узнаешь? — спросил Серовол.

Ковалишин оторопело взглянул на молодого красавца, улавливая в его лице какие‑то знакомые черты. Тут Валя не спеша сняла кубанку.

— Хо–о… — вырвалось у Давидяка. Он невольно попятился, — перед ним стояла та девушка, которую он видел в кабинете Ганса, видел так же близко, как и сейчас. Он упал на колени, закричал с мольбой: — Товарищи, простите!

— Встань! Товарищей тут тебе нет.

Давидяк опомнился, поднялся, машинально стряхнул рукой приставшие к брюкам соринки. Рот его был приоткрыт, он облизывал губы, глаза блуждали.

— Да, это правда. Ничего просить у вас не буду. Я вас ненавижу, ненавижу!

Поднялся гул возмущенных голосов, но Бородач своим басом покрыл все крики.

— Тихо!! Пусть разоряется сколько хочет… Ему можно. Напослед… Выбирайте суд — три человека, рядовых бойцов.

— Чернецкого!

— Горицвет!

— Немца Эрнста Брюнера!

Внимание от Давидяка было отвлечено. Он умолк, стоял, дико глядя на партизан, встряхивая головой, и, вдруг оттолкнув стоящего справа конвоира, круто повернулся, бросился со всех ног к недалеким кустам. На какую‑то долю секунды многие растерялись.

— Не стрелять! — крикнул Серовол, увидев, что несколько партизан вскинули, оружие. Но было уже поздно. В тот момент, когда Давидяк вскочил в кусты, раздалось одновременно несколько коротких автоматных очередей.

В то же мгновение Юра Коломиец пустился вдогонку. За ним, обгоняя его, бежали еще несколько самых быстроногих партизан. Юра обогнул кусты и остановился пораженный ― впереди среди деревьев Давидяка не было видно. Вдруг кто‑то коснулся носка его сапога, Юра глянул на землю и увидел у своих ног наполовину вывалившегося из кустов Давидяка. Сраженный несколькими пулями, Иголка лежал ничком, хрипел и в предсмертных судорогах царапал пальцами землю.

Змее, залезшей в отряд, вырвали ядовитое жало, она издыхала…Оберштурмфюрер Белинберг не спал с того момента, как мертвецки пьяный Ганс уехал с незнакомыми людьми на какую‑то таинственную операцию. Трижды за это время звонил Борцель, спрашивал Ганса, но Белинберг не без тайного удовольствия отвечал одно и то же: «Еще не появлялся…» О том, что охранник Ганса и человек, назвавший себя лейтенантом Брюнером, побывали в кабинете, он, Белинберг, предусмотрительно умолчал. Уже прошло одиннадцать дней после нападения на Будовляны, но партизаны, если не считать захваченного ими обоза с хлебом и нескольких мелких диверсий на железной дороге, вели себя тихо. Белинберг не верил этой тишине, знал, что партизаны не оставят его в покое. И все же во втором часу ночи, обзвонив весь свой участок и выслушав успокоительные рапорты, оберштурмфюрер решил прилечь. Он так и не понял, что его разбудило: звонок стоявшего у изголовья телефона или гул далеких взрывов. Белинберг торопливо взял трубку.

— Где этот негодяй? — голос Борцеля срывался от ярости.

— Еще не появлялся, господин оберштурмбаннфюрер.

— Сразу же как появится — арестовать.

— Будет исполнено!

— У вас тихо?

— Ннет… —помедлив с ответом, сказал Белинберг, прислушивавшийся к звуку нового взрыва. — Какая‑то диверсия на участке Кружно—Княжполь. Только что началась. Сейчас же с ударной группой выезжаю туда.

«Прощальная» операция была хорошо спланирована Высоцким. Взрывы гремели долго. Над Кружно до утра подымалось огромное зарево ― группе партизан, проникшей на возвышающийся возле города холм, удалось обстрелять из противотанковых ружей стоящие на станции цистерны с горючим. В это время основные силы отряда Бородача, подорвав два мостика и уничтожив пять укрепленных постов, пересекли железную дорогу и ушли в южные леса, чтобы оттуда наносить новые удары по врагу.