Когда у тела исчез вес и осталась лишь масса, Богданов отстегнул ремни и выплыл из компенсаторного кресла.

— Капитан команде. — Лепесток микрофона, прилепленный к щеке, отозвался легкой вибрацией. — Четыре часа на подготовку к разгону. Бортинженера прошу доложить о готовности. От медика хочу услышать отчет о физическом состоянии команды после старта.

— Так точно, — отозвался Мацуме, а его брат добавил:

— Прошу всех вернуться в кресла для прохождения медицинского освидетельствования.

Богданов вздохнул. Все это было чисто формальной рутиной. Ежу понятно, что корабль готов к тому, что бы сорваться с орбиты, а здоровье экипажа близко к идеалу. Но есть такая штука, как формуляры, следовать которым обязан, обязан и еще раз обязан каждый капитан! Потому что космос не то, что шуток не любит, а даже намека на иронию не понимает. Потому Богданов послушно забрался обратно в кресло и пристегнул ремни. Скорее интуитивно, нежели физически ощутил, как заработали скрытые датчики.

Колко стрельнуло в руку у локтя. Сотни микроскопических сенсоров сейчас собирали о нем данные: от банального пульса, до биоэнергетических показателей. Было в этом процессе что-то от колдовства. Игорь знал, что при необходимости маленький японец Кадзусе может отдать команду и ему, Богданову станет весело или грустно, а может быть повысится работоспособность или наоборот, захочется спать. Через иголки, сенсоры, излучатели медик настраивал каждого человека, будто механизм, музыкальный инструмент. Может быть, скучные формуляры были в чем-то и правы…

Пока работала медицинская техника, Богданов вывел на экран предварительные результаты обследования экипажа.

Как и следовало ожидать, стартовые перегрузки команда перенесла отлично. Даже несимпатичный капитану Погребняк. Богданов еще раз прокрутил в голове события прошлого вечера. Холодное прощание с Катериной, то, как он посадил ее на последний поезд. Она чмокнула, по столичной моде, воздух у его щеки. Поезд зашипел, втягивая тормозные крючья, просел на магнитной подушке, и, глядя на исчезающие в темноте красные габариты, Игорь понял, что больше Катерину уже не увидит. Дурной это был знак, разругаться с подругой перед стартом. Не хорошо, конечно. Но сделанного не воротишь. И дело было, конечно не в Погребняке, хотя он был Богданову неприятен. Дело было черт его знает в чем. Стоя на вокзале, Игорь с превеликим трудом подавил естественное мужское желание напиться, хотя это было бы сейчас ой как кстати.

Но на утро его ждало небо.

И черт с ней, с этой дурной бабой. В конце концов, он капитан. Его любят звезды! Как на земле, так и на небе…

Но, как говорится, осадочек остался.

Теперь, летя через пустоту, на самом краешке стратосферы, и рассматривая физиономии своих подчиненных, Богданов в очередной раз размышлял о том, на кой черт ему подсунули этого Погребняка?

Таких «главных по тарелочкам» в космофлоте никто не любил. Прежде всего, потому, что ни с одной внеземной цивилизацией прямого контакта наладить не удалось. И все, с чем земляне имели дело, это развалины на Марсе да странные «инопланетные диверсанты», которых Агентство регулярно отлавливало на Земле. А на Марсе?.. Да очень впечатляющие, но все же просто развалины, каких и на родной Земле навалом.

Когда прошла первая эйфория от освоения Солнечной системы и стало ясно, что жизнь в ней существует только в виде разнообразных бактерий да и то, только под толщей льда одного из спутников Юпитера, на специалистов по внеземным цивилизациям стали смотреть как на очень ловких шарлатанов, которые на волне ажиотажа сумели урвать несколько крупных грантов. Развивать науку о Контакте стало невыгодно, да и упоминать о «тарелочках» считалось дурным тоном. Будто человечеству было обидно. Оно столько времени ломилось в космические ворота, а обнаружило только пустоту, хаос, пыль и куски камня.

Загадочная Вселенная снова отодвинулась куда-то, теперь за пределы Солнечной системы, утащив с собой все загадки, богатства и другие манящие игрушки. И если бы не обнаружение следов инопланетян на Земле, Агентство вообще перестало бы существовать. Хотя, кто их видел, тех злокозненных пришельцев? Кому оно нужно?

Так зачем же нужен специалист по контактам?

Ответ лежал на поверхности. На этот старт возлагались большие надежды. Корабль должен был вернуться. А значит, это был не просто полет, а первый рывок человечества в ту часть Вселенной, где могла быть… жизнь. Но у Богданова сложилось стойкое впечатление, что Погребняк не то, что с инопланетными цивилизациями не сумеет наладить контакта, но и с людьми-то не слишком ладит. К чему он тут? Присматривать за полетом? Паранойя у космического Агентства разыгралась?

— Можете покинуть кресла, — прозвучал голос Кадзусе. — Капитан, можете получить отчет.

Как и ожидал Богданов, окончательный отчет ничего не выявил. У Мацуме было немного повышено давление. И все.

Ну, что ж. Еще одна галочка в бесконечных предписаниях бюрократического космоса, который нужно покорить, что бы вырваться в космос настоящий. Богданов связался с Землей.

— «Дальний-17» Земле. Старт прошел в штатном режиме. Нарушений нет. Сбоев в работе бортовых систем не обнаружено.

— Земля «Дальнему-17», — голос Феклистыча предательски дрогнул. Сколько раз он говорил эти слова какому-нибудь дальнобойщику, но сейчас все было по-особенному. — Стартовая площадка «Ахтарск» подтверждает: удаленное наблюдение неполадок не выявило. Подпрыгнули мягко.

Последнее было уже на сленге. Подпрыгнуть, значит стартовать, оторваться от планеты.

— Стартовая площадка «Ахтарск» передает управление ЦУПу. — Было слышно, как Феклистыч тихо вздохнул. — Спасибо, ребята…

— И тебе Феклистыч. — Богданов улыбнулся. Связь проходила не совсем по уложениям, но на орбите это было допустимо. Вот за каждое лишнее слово с орбиты Юпитера уже приходится расплачиваться едва ли не золотом. — «Дальний-17» ЦУПу, прошу подтвердить передачу управления полетом.

В динамиках зашипело.

— ЦУП подтверждает. Доклад стартовой площадки «Ахтарск» принят. Данные получены. «Дальний-17», придерживайтесь полетного графика, — голос был знакомый, Богданов напряг память.

— Есть придерживаться полетного графика, — Игорь помедлил и спросил: — Даниил ты?

— Я, Игорь, буду вести вас до Юпитера, — оператор ЦУП Даниил Строгонов хмыкнул. — Параметры орбиты совпадают с расчетными на девяносто семь процентов. Ты в своем стиле, Игорь.

— Еще есть куда стремиться.

Богданов со Строгоновым были знакомы, что называется заочно. Среди пилотов не было принято лично знакомиться с операторами ЦУПа. Считалось дурной приметой увидеть человека, который «ведет» твой корабль. Но всех наиболее ярких специалистов пилоты знали по именам. Строгонов считался в неофициальной табели о рангах номером два. Сразу после легендарного Мико Китадзава. Японец, обладавший поистине железными нервами, как-то раз вывел пассажирский лихтер, шедший на одном двигателе, из пояса астероидов. При этом Китадзава пожертвовал двумя беспилотными грузовиками с ценным грузом лантана. Но сто пятьдесят три научных работника исследовательской станции на орбите Сатурна были спасены и благополучно вернулись домой. Несмотря на это, Богданов предпочитал работать именно со Строгоновым. Бездушная математическая точность Китадзавы была Игорю неприятна. То, что полет будет курировать именно Даниил, Богданов расценил как добрый знак.

— Хочу заметить, — снова ожили динамики, — что сейчас вы пройдете мимо станции «Заря-120». Должно быть впечатляющее зрелище.

— Спасибо Даниил, — Игорь улыбнулся и выбрался из кресла. — Конец связи.

Он распахнул люки вылетел в коридор, а затем, через пару толчков, в большое помещение кают-компании.

Как и следовало ожидать, вся команда уже собралась. На большом мониторе внешнего обзора проплавал огромный сияющий пузырь «Зари». Знаменитая исследовательская станция была своеобразной достопримечательностью орбиты. Огромный жилой комплекс, в котором располагались лаборатории. Тут работали, наверное, самые светлые люди на Земле. На этих колоссальных площадях бились над решением проблем бедности и голода, пытались преодолеть верхний возрастной барьер, улучшить природу человека. Именно на «Заре-120» было найдено решение проблемы загрязненных территорий, нефтяные и масляные пятна исчезли благодаря этой станции навсегда.

Сама станция была по-настоящему огромна. Это единственное искусственное небесное тело, которое с Земли можно было заметить даже днем. «Заря» была настолько массивной, что даже вызывала небольшие приливные волны.

— Красиво, — резюмировал Баркер.

— А я когда-то хотел там работать, — сказал Кадзусе.

— И что же случилось? — поинтересовался Кларк, переворачиваясь вверх ногами, хотя в невесомости это было весьма относительно.

— Не взяли, — Кадзусе пожал плечами.

— Что? Индекс гуманности подкачал? — Кларк засмеялся.

— Ты знал, — скривился Кадзусе.

Баркер выпучил глаза:

— Ну ты даешь! Ты же доктор! Куда уж дальше-то?

— А вот, я, видишь ли, в юности изучал карате, видимо проникся идеями насилия над личностью.

— Но то ж когда было…

— Истинных причин я не знаю, — Кадзусе с некоторым сожалением проводил уплывающую дальше по орбите станцию. — Просто предположил.

— И далеко ты продвинулся в изучении карате? — В глазах Баркера зажегся специфический огонек.

— Коричневый пояс кёкусинкай, — не без определенной гордости заметил Кадзусе.

Богданов заметил огонек интереса, мелькнувший в глазах у Погребняка.

Баркер радостно потер руки и произнес:

— А я вот считаю, что карате в невесомости — бездарный балет.

— На многих кораблях есть искусственная гравитация, — скромно заметил японец и уже более плотоядно добавил: — На нашем тоже будет…

— Аха! — Баркер прижал кулаки к поясу и попробовал отвесить ритуальный поклон, но перевернулся через голову и отлетел к противоположенной стене.

— Что у нас с железом? — отворачиваясь от монитора, поинтересовался Богданов у Мацуме.

Тот невозмутимо кивнул на раскрытую книжку персонального монитора.

— Вы хотите, чтобы я разбирался в этом? А на что мне гениальный бортинженер?

— Чтобы понимать цвета не нужно быть гением. Зеленый цвет — хорошо. Желтый — не очень. Красный — плохо. Черный… не работает.

Богданов снова заглянул в монитор.

Большинство индикаторов горело зеленым. Пять показателей были в процессе обработки данных. Один горел желтым.

— А что это у нас? — Игорь ткнул пальцем в желтый столбик. Система уловила движение и развернулась в сложную диаграмму с множеством цифр и бегущих строк.

К ним подплыл Погребняк и тоже заинтересованно уставился на картинку.

— Это преобразователь Хольдермана, — меланхолично ответил Мацуме.

— И что же с ним не так?

Японец посмотрел на Богданова, как на идиота.

— Никто не знает, капитан. Из всех преобразователей, которые я знаю, этот самый капризный. Но он работает. Могу поручиться здоровьем своего брата.

— Но показатели же желтые…

Мацуме вздохнул.

— Желтые. Капитан, до окончания всех тестов еще два часа. Давайте подождем.

Богданов сухо кивнул и посмотрел на Погребняка.

Отвечая на невысказанный вопрос, специалист по внеземным цивилизациям заявил:

— У меня все в порядке. Никаких посторонних лиц на корабле не обнаружено, пришельцев в околоземном пространстве не наблюдал. С собой никого не приволок…

Баркер засмеялся. С чувством юмора у американца все было в порядке.

«Какая же сволочь свесила мне на шею этого шутника?» — подумал Богданов.

Он понимал, что Погребняк пошутил скорее над ним, чем над ситуацией, но подкопаться было не к чему.

«И кой черт я прицепился к японцу? — Досадливо поморщился Игорь, отвернувшись к обзорному монитору. — Пусть возится с железками сколько нужно… В конце концов, он же специалист, а не я».

На матово-черную плоскую поверхность медленно выползала жестоко изгрызенная кратерами Луна.

Гравитацию включили не сразу — сперва несколько часов кувыркались. Александр этого не любил. Сто лет назад, когда выход в космос был доступен только состоятельным людям, поболтаться в невесомости, наверное, хотелось каждому первому. Теперь это развлекало разве что малых детей. Погребняк давно вышел из того возраста, когда нехитрые открытия и новые впечатления вызывают восторг и доводят до экстаза. Он с удовольствием встал бы на ноги, но на орбите притяжение врубать было не принято. Дескать, там оно только мешает. Другое дело — полет.

В технические нюансы Александр не вдавался, но знал, что для человеческой физиологии в полете включать гравитационную систему, нагнетающую силу тяжести было просто необходимо. И это радовало.

Вообще для физиологии необходимо было много чего включать. Человеческий организм оказался на удивление непригоден для жизни где-либо, кроме поверхности Земли. И если высоту он еще как-то худо-бедно переносил, то на глубине, например, начинал сбоить, ловить галлюцинации или просто отключаться. А в безвоздушном пространстве и вовсе происходили вещи несуразные, рядом с которыми глубоководные галлюцинации казались сущей ерундой.

Проблемы всевозможных перегрузок всплыли с первыми межпланетными перелетами. Нагрузки и перегрузки способны были покалечить даже подготовленных космолетчиков, а освоение космоса требовало перемещения на другие планеты не только астронавтов, но и простых смертных, специалистов в своих областях, не имеющих ни опыта ни подготовки.

Тема физических, психических и психологических перегрузок мгновенно обрела популярность. Развлекательная индустрия с присущим фанатизмом развела вокруг нее истерию. Появилась куча фильмов, игрушек, перфомансов, герои которых оказывались на борту крошечного космолета, летящего сквозь черную холодную недружелюбную вселенную. Эти герои, как правило, либо сталкивались с неведомыми науке ужасами, которые должны были уничтожить если не все человечество, то команду астронавтов, либо сходили с ума, кидались друг на друга и на стены, накладывали на себя руки, или устраивали резню.

На волне популярности повсплывали какие-то допотопные книги. Беллетристические романчики, в которых авторами вовсе ничего не знавшими о космосе, все проблемы решались просто: команда в полете спала в специальных капсулах, спасающих от скуки, безделья, шизофрении и перегрузок.

Находились даже приверженцы такого подхода, пытающиеся реализовать фантазию в жизни. Не вышло. Во-первых, никто не рискнул перекладывать сложные задачи полностью на компьютер. Каким бы совершенным он ни был. Выходило, что как минимум три человека на борту: командир, врач и бортинженер — должны иметь возможность мгновенно включиться в работу. Естественно никто не требовал от них круглосуточной вахты, но спящий человек просыпается и приводит организм в рабочее состояние за секунды, а спящему в какой-нибудь криогенной капсуле понадобится время. Серьезное время, за которое бестолковый компьютер похоронит и космолет и команду. Во-вторых, сделать комфортным для перелетов все пространство корабля казалось более логичным и интересным для пассажиров. А на Земле уже более ста лет во главу угла ставился интерес конечного пользователя.

И официальная наука пошла другим путем. Цели было всего две. Человек должен лететь максимально комфортно и максимально быстро. Над комфортом поработали на славу. Со скоростью перелетов до недавнего времени дело обстояло много хуже. Ходили на досвете. Пока не появился Хольдерман со своим преобразователем.

Изобретение хитрого еврея перевернуло само понимание преодоления расстояний. Вот только работал преобразователь невесть как. А довести свою разработку до ума гений не успел. Склеил ласты. С гениями это случается.

Наследие Хольдермана подхватили все, кто хоть что-то смыслил в теме. Но новых гениев не нашлось, и с преобразователем возились еще годы, прежде чем что-то получилось.

Собственно еще не получилось. Как раз сейчас Александр находился на первом в мире космолете с доведенным до ума преобразователем, который должен был не просто зашвырнуть их в глубокий космос, куда бог пошлет, а забросить в определенную точку с заданными координатами. А потом еще вернуть обратно, чего прежде не случалось ни разу.

Предполагалось, что теперь все сложится, и Погребняк на это очень рассчитывал. Вот только преобразователь о возложенных на него надеждах не знал и вел себя как обычно — дурил.

Думать об этом не хотелось. Александр поднялся с кресла, потянулся с хрустом и поглядел на подопечных. В рубке ему сейчас делать было абсолютно нечего. Погребняк кашлянул, привлекая внимание.

Баркер и Кадзусе повернули головы. Капитан зыркнул исподлобья. Мацуме не услышал, а может, услышал, но пропустил мимо ушей. Младший носитель японской культурной традиции был полностью поглощен скачущими по экрану графиками, диаграммами и пульсирующими столбиками меняющихся показателей.

— Ну, коллеги, раз инопланетной угрозы по-прежнему не наблюдается, значит, я могу идти спать. Конечно, если я никому не нужен.

— Мне будешь нужен, — сообщил Кадзусе. — Но немного позже. Я зайду к тебе.

— Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит, — ухмыльнулся Баркер.

— Кстати, Кларк, — повернулся к Баркеру Кадзусе, — у тебя учащенный пульс. Есть хорошее средство. Успокаивает. При этом не сказывается на работе мозга и не дает сонливости. Таблетка под язык, рассасываешь и через пять минут спокоен как удав. Правда есть побочный эффект — язык немеет.

— Я и без таблеток спокойнее удава.

— Тогда просто прикуси язык, — желчно подытожил японец и добавил уже Погребняку: — так я загляну к тебе позже, Алекс.

Александр кивнул и направился к двери.

— И я, — догнал голос Игоря.

Погребняк обернулся, с интересом посмотрел на капитана. Тот мотнул головой, разрешая выйти.

Карл лежал на узкой койке и держал в руках зачитанную до дыр «Ракету для межпланетного пространства» Германа Оберта. Эту книгу Вернер узнал бы не глядя. За последние месяцы она стала для него настольной. И Кляйну этот уже порядком истрепанный томик принес именно он.

Фон Браун вошел в комнату и прикрыл дверь. Карл отложил книгу и посмотрел на лучшего и единственного друга.

Вернер долго пытался придумать начало для разговора, но ничего, кроме дежурной вежливости, родить не смог:

— Как ты?

Кляйн кисло улыбнулся.

— Все в порядке. Доктор сказал, жить буду…

Он замолчал. Странно, словно оборвав себя на полуфразе. Будто раздумывал, продолжать или смолчать. Наконец, обронил тихо:

— Ходить больше не смогу.

И отвернулся. Вернер подошел ближе, неловко подставил стул. Сел.

Ощущение было странным. При некоторой симпатии близким человеком он Карла никогда не считал. Но именно сейчас ушла брезгливость и заострилась жалость. Наверное, надо было сказать что-то ободряющее, но слова не шли.

Вернер поднял отложенную Кляйном книгу. Посмотрел на заложенную страницу.

— Не торопишься читать, — заметил он, пытаясь увести разговор в другое русло.

— Первый раз проглотил, теперь перечитываю более вдумчиво, — не поворачиваясь, пробормотал очкарик.

Фон Браун вернул книгу, обвел взглядом комнату. В меру уютно. В меру мрачно. В меру тоскливо. В такой атмосфере можно тихо болеть и незаметно умирать.

Взгляд переместился обратно на Кляйна. Вернер вздрогнул. Карл смотрел на него не мигая, покрасневшими глазами.

— Я нашел ошибку, — без эмоции произнес гений. — Книга подтолкнула. В тумбочке тетрадь, там расчеты.

Браун коротко стрельнул взглядом на прикроватную тумбу. Кивнул с опаской.

— Хорошо.

— Посмотри, — потребовал Кляйн.

Именно потребовал. Как равный от равного. Вернер поежился. Очкарик никогда ни с кем не разговаривал в таком тоне. И моргал. Сейчас Вернер вспомнил, что тот моргал даже чаще, чем положено человеку. Особенно, когда волновался.

Теперь Карл не моргал вовсе. Смотрел немигающим взглядом, словно змея.

«Не может человек так долго не моргать, — промелькнуло в голове. — Не может. Никакой. Не способен».

— Я посмотрю, — пообещал Вернер. — Потом.

— Сейчас.

Фон Браун не стал спорить. Потянулся к ящику, выудил тетрадь. Краем глаза заметил, как Кляйн моргнул, и выдохнул с облегчением.

Тетрадь была исписана аккуратным, убористым почерком. Почти каллиграфическим. Цифры замелькали перед глазами, сливаясь в завораживающую картинку, как стеклышки в калейдоскопе.

Вернер задохнулся от накативших чувств.

— Хочу сам так же, — проговорил он не совсем понятно. — Научишь?

Поглядел на Карла. Тот снова не мигал. Лицо калеки сделалось пугающим, превратилось в мертвенную маску. Фон Браун вздрогнул. Рука Кляйна взметнулась над койкой, пальцы вцепились в руку чуть ниже локтя, стиснули.

— Обещай мне, Вернер, — заговорил Карл быстро и глухо, словно уже умер и торопился сказать что-то прежде, чем душа покинет тело. — Обещай, что не бросишь меня.

В горле пересохло. Фон Браун судорожно сглотнул.

— Обещаю, — произнес он.

Почувствовал, как слабеет хватка. И увидел, как из под толстых стекол очков Кляйна текут слезы.

— Обещаю, — повторил тверже.

— Спасибо, — улыбнулся Карл, потер вспотевшие руки и противно хрустнул костяшками. — У меня ведь, кроме тебя, никого нет. И ног больше нет… Я научу тебя. Научу.

И неожиданно для себя Вернер вдруг приобнял приятеля и похлопал по спине. Совсем по-дружески.

Надеялся ли он тогда, что Карл в самом деле сможет передать ему свои способности? Что фон Браун сможет обойтись без Кляйна? Кто знает… Так или иначе, дотянуться до уровня Карла Вернер так и не смог. Никогда. Так что обещание научить осталось невыполненным.

Свое обещание Вернер фон Браун сдержал, и Карла не бросил. Таскал его за собой везде еще семнадцать лет, вплоть до сорок пятого года.

Весной сорок пятого Карл Кляйн и Вернер фон Браун расстались навсегда. Но и тогда обещание нарушено не было.

Теперь они обедали в общем зале. Это подавалось как шаг навстречу со стороны фюрера. Однако Игорь понимал, что их свели вместе для того, чтобы они обменялись информацией, чтобы вся команда знала то, что видел их капитан.

Что-либо утаивать Богданов не стал. Во-первых, не имело смысла, во-вторых, команде было полезно знать, что происходит вокруг.

Информация о монстрах вызвала интерес у всех, особенно у Кадзусе.

— Технологии производства я не знаю. — Богданов пожал плечами. — Маловероятно, чтобы они посвятили меня в тонкости этого дела. Да и, к тому же, я не специалист. Тут что-то генетическое. А генная инженерия у нас к человеку не применяется. Значит, они пошли дальше нас. Цукерман что-то говорил про эксперименты с местными животными.

— Неужели им удалось скрестить местных жителей с людьми? Это само по себе невероятно! — Кадзусе был возбужден. — Разные виды не сходятся… Как они подавили сопротивление генного материала?

— Так на что они похожи? — хмуро спросил Баркер.

— Выглядят мерзко. Очень высокие, хорошо развитый костяк. Двойной набор конечностей. Есть щупальца. И рожи такие… В общем, знаете, в страшном сне не привидится. Профессор показывал мне киноматериалы. Работа с первыми образцами.

— Что там?

— Существа очень быстрые. Легко двигаются по любым поверхностям, даже по стенам. Судя по некоторым кадрам, наделены немалой силой. Показывали анатомическое строение тела, сердце прочие важные органы хорошо защищены костями и мышцами. Они неплохо маршируют. Перестроения. Съемки сверху, такие правильные прямоугольники.

— Значит, у них хорошая управляемость, — вздохнул Баркер.

— Ну да, у меня тоже сложилось впечатление, что мне демонстрировали именно солдат. Только не понимаю, чего ради.

— Это как раз совершенно ясно. — Кларк с некоторой жалостью посмотрел на Богданова. — Вы, капитан, человек сугубо мирный.

— Возможно. Но все же, не думаете же вы, что они предполагают?..

— Думаю, — прервал его Баркер. — Неужели вы не изучали историю в школе?

— Изучал, конечно. Классовая борьба, национальная разобщенность… Все это мы проходили. Я помню. Но какое это имеет отношение к чудовищам из пробирки?

— Никакого. — Баркер откинулся на стуле и с отвращением поковырялся в тарелке с местной капустой. — К чудовищам классовая борьба не имеет никакого отношения, тут вы совершенно правы. А вот к нацистам, самое прямое. Как вы думаете, Игорь, когда они сорвались с Земли?

— Не могу себе даже представить. Никаких упоминаний в истории космонавтики нет. Уж что-что, а это я знаю точно.

— А я могу предположить. И весьма точно. Вот, исходя из этого, — кларк кивнул на стену, где висел огромный красно-белый флаг с черной свастикой, — где-то середина двадцатого века. Они спасались от уничтожения. Война, которую развязали нацисты, была проиграна по всем фронтам. Мир, который они хотели переделать под себя, опрокинул их и уже готовился затоптать, но… каким-то образом, я не знаю каким, кому-то удалось сбежать. От наказания, от позора, от смерти. Сбежать и найти себе новый дом.

— Это должна была быть довольно большая группа, — подал голос Кадзусе. — Иначе они бы не смогли выжить. Должны быть женщины, для продолжения рода. Большая работа. Как они смогли скрыть ее?

Баркер пожал плечами.

— Я не знаю. Может быть, среди них нашелся какой-то гений. В конце концов, шла война. Очень легко прятать концы в воду во время больших конфликтов. Может быть, они развязали войну, только для того, что бы скрыть эти манипуляции и эксперименты.

— Нелогично.

Баркер пожал плечами.

— Ну, хорошо, сбежала какая-то группа, но причем тут… чудовища и угрозы? — Богданов никак не мог уловить, к чему клонит Баркер.

— Ничего-то вы не поняли… А я не знаю, как вам объяснить. Это было так давно, что все уже подзабылось. Стерлось. Я не знаю, как донести до вас всех этот ужас. Наверное, потому, что я служил, видел многое… мне легче было понять. К тому же, я историк.

— Что понять?

— Статистику. — Баркер тяжело вздохнул и повторил: — Статистику. Для вас это цифры. А я вижу за ними живых солдат. Хотя, может быть, дело как раз и не в этом.

— А в чем, Баркер? — Игорь видел, что Кларк чем-то мучается. Его взволнованность передавалась другим.

— Знаете, я думаю, что у Земли нет шансов. Если они… нападут. То есть, конечно, наша технология, космические переходы, ракеты, торпеды… Колонии на других планетах. Но это, так сказать, внешнее. А если дело дойдет до десанта. Понимаете? Вы знаете, что такое десант? Сбрасывать бомбы с высокой орбиты на лабораторию, это одно, а десант…

Игорь увидел, как побледнел Кадзусе. Некстати вспомнилось, что Баркер ранее служил в объединенном военном космофлоте. Уж не его ли ребята сбрасывали на долину Маринер термоядерные бомбы?

Богданов встряхнул головой.

— Черт побери, Кларк. Но это разные величины! Поймите, даже количественно Земля превосходит Четвертый Рейх на несколько порядков. И технически!

— Тогда, в двадцатом веке, маленькая Германия едва не покорила мир. Который тоже превосходил ее количественно на несколько порядков.

— Это было совсем другое. Национальная раздробленность… — Игорь понял, что повторяется и запнулся. — Ладно… Оставим прогнозы. Кадзусе, что с девочкой, вы осматривали ее?

Кадзусе кивнул.

— Лейкемия на последней стадии. Она не жилец. Может быть, на Земле, в каком-нибудь медицинском центре… Но вряд ли. Мы изобрели преобразователь Хольдермана, но мы не научились лечить такие заболевания. Странно, что она протянула так долго. И держится очень хорошо. Это, кстати, к вопросу о нашем техническом превосходстве, которое лично мне кажется весьма сомнительным. Их медицина тоже весьма недурна. Если честно, у меня сложилось впечатление, что отстаем как раз мы. А они шли вперед в экспансивном темпе, жертвуя многим ради этого движения.

— Именно, — поддержал его Баркер. — Всем этим людям пришлось постоянно бороться за свое существование. Они приучены к порядку. Они выжили в черт знает каких условиях. Они…

Он замолчал и покачал головой.

— Не знаю…

Игорь повернулся к молчавшему Мацуме.

— Скажите, воссоздать преобразователь Хольдермана возможно?

— Без чертежей? Нет.

— А с чертежами?

Мацуме некоторое время молчал, а потом пожал плечами.

— И с чертежами — нет.

— Как это?

— Понятия не имею.

Игорь ухмыльнулся, но маленький японец тут же испортил ему настроение.

— Они убрались с нашей планеты без всякого преобразователя. Хольдерман — не единственный гений на Земле.

Александр не заметил, как заснул под шум ливня. Когда его разбудил Осьминог, дождя уже не было. И они пошли.

Они двигались уже несколько часов, а проклятые джунгли все не кончались.

Влажность была дикая. Ветер поутих. Под ногами хлюпало, от земли после ливня парило с невероятной силой. Только освещение не менялось. Вечные сумерки.

Может быть, в этом главное отличие мировоззрения, мировосприятия? У головоногих нет дня и ночи. Свет и тьма не меняются местами. Сам мир не дуален. А если нет дуальности в окружающей среде, то откуда ей взяться в мифе, в отношении к окружающему?

Кто знает, может быть, если бы Земля не подкидывала человечеству каждый день борьбу дня и ночи, возможно, он тоже не понимал бы разницы между добром и злом. Не отличал хорошее от плохого и искал какой-то путь. Вечный путь в вечных сумерках.

«Впрочем, будем честными, — одернул себя мысленно Александр, — плохое от хорошего большинство землян и так не отличает. Иногда не видит разницы. А порой просто подменяет понятия. Но у людей хотя бы есть такие категории, а у Осьминога их нет».

Александр завертел головой в поисках проводника. Осьминог явно расслабился. Больше не вел его, выжидая каждый шаг. Просто задал направление и носился теперь вокруг с неимоверной скоростью. То ускакивал вперед, то отставал, но все время был где-то рядом.

Как спущенная с поводка и опьяневшая от воли собака.

Головоногий проводник просвистел справа смазанной тенью. Притормозил впереди метрах в двадцати от Погребняка и, бодро прощелкав щупальцами что-то удивительно ритмичное и абсолютно непонятное, снова скрылся за деревьями.

«Как собака, — вновь поймал себя на мысли Александр. — А ведь это тоже в человеческой природе: при виде любого существа, хоть человека, хоть кого сравнивать его с собой. Причем человек никогда не смотрит, как на равного. Первый порыв либо поставить себя в позицию над, либо прогнуться. Либо подчинить, либо подчиниться. И не важно, по какому критерию. С одинаковым успехом соподчинение может строиться на грубой силе, интеллекте, социальном статусе. Главное — с первого взгляда выстроить иерархию».

Он неприятно удивился этому умозаключению и начал перебирать в памяти лица, с которыми сталкивала жизнь, пытаясь опровергнуть теорию, но лишь утвердился в неприятном выводе. Никто и никогда не смотрел на него, как на равного. Либо подчиняли, либо подчинялись. Либо шла борьба за подчинение. И ни одного мирного взгляда, как на равного.

Разве что Осьминог. Хотя для Осьминога он был сыном неба, мессией. Нет, все не так просто. Для Осьминога и этот его… принимающий решения вроде начальник. Но это не помешало уронить авторитет начальника и заявить, что он заблуждается и чего-то не понимает. Выходит, у головоногих вовсе нет авторитетов?

«А почему они должны быть? Сам же все время отталкивается от мысли, что они разные. Другая жизнь, другое представление. Все-таки человеческая натура неисправима. Люди готовы очеловечивать все: от ветра в лесу до домашних питомцев, от богов до инопланетян. Хомоцентризм какой-то».

Осознавать себя типичным представителем человечества, не смотря на всю продвинутость в попытке подняться над ситуацией, было одновременно забавно и противно.

Александр грустно усмехнулся. Впрочем, эмоция тут же потерялась, уступая место сухому анализу, поводов для которого было более чем достаточно. Густые заросли расступились, кончились внезапно, как возле космодрома, только взгляду здесь предстало не искусственно созданное взлетное поле, а огромный сад.

Под ногами, как и прежде, шуршала трава. Только если в джунглях она росла разносортицей, как попало, то здесь, скорее, напоминала отборный коротко стриженый газон. Деревья в саду тоже росли одинаково, будто их подбирали одно к одному, сажали по линейке и стригли, поддерживая форму. Даже количество плодов на них казалось было равным.

Стройные ряды деревьев убегали вдаль на сотни метров, отбрасывая причудливые тени в рассветно-закатных лучах Глизе. Под багряными сполохами местной звезды сад казался окропленным кровью. В этом напряженном пейзаже что-то шевелилось. Александр пригляделся.

На дальнем краю сада вперевалку двигались по земле странные фигуры. Осьминоги! Выходит, местные живут не только в лесах.

«Эти деревья расти, как угодно чуждым».

Александр едва заметно вздрогнул. Момент, когда щупальце коснулось затылка, он успешно прозевал. Осьминог, оказывается, мог быть совершенно незаметен. Или он сам расслабился?

— То есть это сад немцев? — тихо спросил Погребняк. — А как же твои сородичи? Вон там? Почему в них не стреляют?

«Их пути переплетены с путями чуждых. Они заблудились в плен, — пришел не совсем внятный, но, в общем, понятный образ. — Они работают с деревьями и с растениями там дальше».

— Они нас не выдадут?

«Они не чуждые. Они не станут нарушать чужой путь».

— Уже что-то, — пробормотал Александр. — Ладно, а мои… Те люди, что прилетели со мной, они здесь?

«Здесь деревья, — охотно принялся объяснять Осьминог. — Потом растения. Дальше жилища чуждых, потом многие жилища чуждых. Дальше Жизни нет. Известно, что там жилище чуждых, принимающих решения. Те, что пришли с тобой — там».

Мысли мелькали, как вспугнутые белки. Деревья — сад. Растения — огород? Поле? Дальше жилища чуждых. С этим вроде понятно. Какие-то дома. Потом многие жилища. А это что? Город? Возможно. И в центре его место, куда осьминогам хода нет, и где обитает местное правительство. Видимо, туда отвезли Богданова с экипажем.

Вроде сходится. Если их куда бы и поволокли, то к начальству. Межпланетные столкновения местечковыми шишками вряд ли решаются. И что дальше? Что делать с этим знанием, если он толком не знает законов, по которым живут чуждые… то есть местные люди?

«Надо идти в жилище, брать принадлежащее чуждым, чтобы ты выглядеть как чуждый», — снова прорезался в голове Осьминог.

Не то прочитал мысли, не то просто продолжил тираду.

«Если сын неба станет как чуждый, он сможет быть незаметен, сможет добраться туда, где не бывает Жизнь. Тут, где деревья и растения, чуждых мало. Можно попасть в жилище тихо-тайно».

— Можно, — согласился Александр. — Идем.

«Двигаться прямо. Осьминог будет ждать впереди, где конец деревьев».

Щупальце отклеилось от затылка. Головоногий приятель скользнул вверх по стволу и исчез в густой кроне дерева. Все произошло мгновенно, но последний образ вышел настолько четким, что ошибиться, сославшись на поспешность, было просто невозможно. Погребняк поперхнулся, осмыслив его до конца, поглядел вслед проводнику, но тот уже исчез из вида.

Головоногий впервые назвал себя «Осьминогом». Не «Жизнью», не как-то иначе, а именно тем именем, которое прицепил ему Александр. В этом вроде бы не было ничего сногсшибательного. Но почему-то такой поворот производил впечатление. Будто Осьминог сократил дистанцию, добавил в отношения некую почти интимную дружескую симпатию. Подтвердил право человека называть его так, как тому удобно.

В душе шевельнулось что-то давно забытое. Вычеркнутое из жизни…

«Еще не хватало тут сантименты разводить». — Александр резко оборвал себя на середине мысли, облизнул губы и зашагал вперед.

Главное, идти ближе к деревьям, чтобы издалека сливаться с вереницей стволов. Не бросаться в глаза, но и не прятаться — такая стратегия казалась наиболее здравой.

Александр шел уверенно, почти спокойно. Стараясь не вертеть головой и выглядеть так, словно идет по знакомым, тысячу раз хоженым местам. Насколько у него получалось, судить было сложно, людей, которые могли бы это оценить, на глаза не попалось. Но он не сильно расстроился.

Головоногих на другом конце сада было три. Они кособоко топтались между деревьев и перещелкивались о чем-то. Отличить одного от другого казалось невозможным, но своего Осьминога он узнал сразу.

В отличие от собратьев он выглядел как-то… контактнее, что ли? Или Александр просто к нему привык.

Погребняк остановился под деревом на краю сада, прислонился спиной к стволу и посмотрел вперед. Там в кроваво-красных лучах раскинулось широкое поле.

Александр огляделся. Левее и правее тоже были поля. Впереди за полем краснели черепичными крышами редкие невысокие, в пару этажей домики. Где-то там, жили люди. Только сейчас они казались более далекими, чем коснувшийся головы Осьминог.

— О чем трещали? — спросил Александр.

Осьминог мотнул щупальцем куда-то вперед, в сторону поля.

«В том жилище сейчас никого нет. Чуждый ушел туда, где много жилищ. Надо двигаться».

— А он не вернется?

«Нет понимания, — озадаченно посмотрел Осьминог. — Вернется».

— Когда вернется? — поспешил исправиться Александр, сообразив, что головоногому нужно четче ставить вопрос.

«Нет знания. Надо двигаться. Двигаться отдельно».

— Хорошо, — согласился Александр.

В конце концов, здесь явно живет фермер, а не военный. Так что, даже если он вернется не вовремя, ничего страшного не случится.

И они задвигались через поле. Порознь, как и хотел Осьминог.

Головоногий отошел в сторону и вышел на поле шагов за двадцать от того места, где стоял Погребняк. На земле он выглядел неповоротливым и кособоким. Смешно перекатывался, заваливаясь то на одну, то на другую сторону.

Александр выждал пару минут и зашагал к указанному дому. Шел неторопливо, как бредущий по своим делам, ушедший в мысли человек, не особенно обращающий внимание на окружающее. Но блуждающим взглядом отметил и отсутствие людей, и присутствие еще нескольких осьминогов.

Те тоже заметили его, но смотрели как-то странно. В их огромных тоскливых глазах не было ни симпатии, ни неприязни. Скорее — некое безразличие с легким оттенком надежды. Так смотрят на старый стул с отломанной ножкой. Сидеть на нем нельзя, но он зачем-то продолжает оставаться в доме. Как знать, может быть, когда-то для чего-то и сгодится?

Александр отвел взгляд и, сосредоточив внимание на фермерском доме, зашагал быстрее.

На этот раз их вывели всех. Кадзусе только-только вернулся после очередного осмотра дочери фюрера. Девочка пережила очередной кризис и была очень плоха. Доктор вернулся в глубокой задумчивости. На вопросы Богданова отвечал односложно и только после того, как Игорь потребовал подробного отчета, ответил раздраженно:

— Тяжело. Я не специализировался по детям. Это тяжело, как вы не понимаете?

— Чем же?

Кадзусе посмотрел на Богданова с сожалением.

— Она мне верит. Ей очень нравится, что я космонавт. Она считает, что у меня смешные глаза. Это очень хорошая и добрая девочка, Игорь. Я не могу ей помочь. В этом страшная правда, которую любой врач всегда носит с собой. Такой груз нельзя откинуть. Невозможно. — Он потер лицо ладонями и продолжил уже тише. — Спросила сегодня, когда она сможет гулять. Тот сад, который мы видели, он, оказывается, был разбит специально для нее. Когда она там гуляет, ей становится лучше.

— А садовники?

— Какие садовники?

— Ну, твари эти, клубни. Местные жители, что кинулись на нас. Как она к ним относится?

Кадзусе вздохнул.

— Гретхен рассказала мне, что с ними ей интересно. Эти медузы или, как вы выразились, клубни, с ней… играют.

— Вы уверены?

— С ее слов. Со слов больной девочки. Играют… Но, если честно, мне кажется, что она не врет. Даже животные реагируют на больного человека, кошки или собаки… А уровень разумности местных жителей нам не известен. — Кадзусе устало опустился на постель. — Нам вообще ничего не известно. Ни о чем. Мы даже о себе ничего не знаем.

Он закрыл глаза.

Богданов не нашелся, что ответить.

А потом дверь распахнулась, и вошел уже хорошо известный им офицер Бруннер.

— Вас хотят видеть.

— Кто же на этот раз? — спросил Богданов. Кадзусе сел на кровати.

— Прошу вас. — Бруннер вышел из камеры.

Игорь поправил одежду — слава богу ткань костюма не мялась — и последовал за ним. В коридоре уже ждали Баркер и Мацуме.

— Официальный прием? — с улыбкой спросил Игорь.

Бруннер ничего не ответил, отвел глаза в сторону.

— Хорошо если не расстрел, — негромко сказал Баркер.

Офицер дернулся и посмотрел на американца. Тот взгляда не отвел.

Когда Кадзусе вышел из дверей, конвой привычно взял землян в коробочку и повел по коридору.

— Вы каждый раз водите нас разными дорогами. Боитесь, что мы сбежим? — поинтересовался Богданов.

— Отсюда невозможно сбежать, — равнодушно ответил Бруннер.

Баркер многозначительно хмыкнул.

— Сегодня вас ждет встреча с Великим Учителем. — Офицер говорил будто бы себе под нос, не громко, но так, чтобы космонавты хорошо его слышали. — Пожалуйста, будьте внимательны в разговоре с ним.

— Что вы имеете в виду?

Но Бруннер не ответил. Им навстречу двигался небольшой отряд людей, одетых в серебряное. Возглавлял его уже знакомый Богданову Клейнерман.

Оба офицера остановились и вскинули руки.

— Герр Бруннер.

— Герр Клейнерман. Это господин Богданов и его спутники. — Бруннер повернулся к Игорю. — Сейчас вас будет сопровождать герр Клейнерман. Он проведет вас к Великому Учителю. Увидимся снова после визита. На этом месте.

Солдаты расступились, как показалось Игорю, нехотя, и отступили назад. Их место заняли серебряные здоровяки. Все та же униформа, похоже, но знаки в петлицах были совершенно иными. К тому же, новая стража отличалась ростом, все как на подбор верзилы.

Клейнерман подошел ближе.

— Рад с вами познакомиться, так сказать, официально. — Он коротко кивнул и улыбнулся.

Игорь покосился в сторону застывшего статуей Бруннера и молча кивнул.

— Ну что ж, — Клейнерман заулыбался еще пуще, — мы можем двигаться дальше.

— Как вам будет угодно, — тактично ответил Богданов.

Серебряный конвой вывел землян в центральный зал, с бесконечной колоннадой, которая вела к огромным дверям со свастикой.

— Это что, рота почетного караула? — спросил Баркер у Клейнермана, указывая на несколько десятков человек стражи, что стояли у ворот.

— Это солдаты полка личной гвардии Великого Учителя. — Клейнерман окинул Кларка взглядом. — Лучшие из лучших. Немцы чистейшей крови. Арийцы. Настоящие арийцы. Именно такими они и были…

Тема явно ему нравилась, но он не был оратором. Говорил коротко, будто телеграфировал.

— Их отбирали с рождения. Их родители прошли все проверки. Генетическая чистота. Лучшие по всем критериям. Цвет волос, кожи, умственные показатели, физическое развитие. Рост не менее двух метров. Спецшкола. Спецкурс.

— Спец-всё-на-свете, — буркнул Баркер.

Клейнерман сделал вид, что не заметил реплики.

— Учитывая увеличенное тяготение нашей планеты, мы считаем сохранение роста очень важным. Немецкий солдат не имеет права на вырождение! Немецкий солдат — это квинтэссенция воинского духа. И чем выше в нем дух, тем выше он сам.

Богданов понял, что Клейнерман гордится последним каламбуром, и вежливо улыбнулся. Баркер хмыкнул и нагло добавил:

— У нас говорят, что чем выше шкаф, тем громче он падает.

Клейнерман остановился и обернулся к нему всем корпусом. Стража тоже замерла на месте. Вышколены солдаты были идеально.

— Типично плебейская точка зрения, — сквозь зубы, не теряя ухмылки, прошипел Клейнерман.

— Могу при случае ее доказать, — с американской улыбкой во все тридцать два зуба ответил Баркер.

— Вряд ли вам представится такой случай. Каждый из этих солдат в совершенстве владеет стрелковым оружием.

— По мишеням каждый может…

— Я с удовольствием бы посмотрел, как вы обращаетесь с оружием. Хотя бы в тире. Хотя бы где угодно.

— Всегда к вашим услугам.

Клейнерман уже без улыбки кивнул и ушел вперед.

— Что узнали? — вполголоса поинтересовался Богданов.

— Они никогда не воевали, — ответил Баркер. — Колонизация планеты проходила мирно. Разве что постреляли немного по местным и все.

— Это хорошо…

— Это плохо. — Кларк покачал головой. — Будь они вот теми медузами…

— Кем?

— Ну, медузами… Штуковину с щупальцами помните, скакала там, снаружи…

— А, клубни.

— Кто?

— Не важно. — Богданов махнул рукой. — Я понял, о ком вы.

— Так вот, будь они этими, ну вы поняли… Я бы подумал, что это хорошо. Но мы имеем дело с людьми. А для человека отсутствие насилия — очень дурной фактор. В обществе накапливается напряженность. Как котел под плотно подогнанной крышкой. Что-то должно произойти.

— Я понял… — Игорь замолчал.

— Клубни, — хмыкнул себе под нос Баркер. — Надо же.

Тем временем конвой подвел их к воротам.

Вблизи эта конструкция поражала воображение. Казалось, что створки подпирают небеса. И действительно, часть потолочного свода была расписана таким образом, что бы складывалось впечатление, что смотришь на небо! Но не местное, а то, далекое земное голубое небо, по которому бегут легкие облака…

Ощущение было таким живым, что Игорь потряс головой.

Не может быть!

Клейнерман наслаждался произведенным эффектом так, будто лично расписывал потолок.

— Прошу! Великий Учитель примет вас! — сказал он с максимальной торжественностью.

И двери стронулись с места.

Все! Целиком! Две огромные двадцатиметровые створки легко, без скрипа пошли внутрь. По затылку пробежал прохладный ветерок. Игорь успел оценить толщину дверей, где-то с локоть, и удивиться тому механизму, который двигал всю эту махину. Тут, в средневековом готическом замке, с примитивным, хорошо не свечным, освещением, механика такого уровня поражала. Даже ехидный Баркер стоял, раскрыв рот.

Но Богданов помнил лабораторию, огромные колбы и профессора Цукермана.

Четвертый Рейх был совсем не таким простым, патриархальным мирком, каким хотел казаться.

— Прошу вас! — Клейнерман театральным жестом пригласил землян войти. — Великий Учитель ждет!

Игорь шагнул через порог, за ним последовали остальные.

Входная дверь была заперта, но первым добравшийся до дома Осьминог воспользовался открытой форточкой высокого окна. Ловко запрыгнул туда, куда вряд ли бы добрался человек, грузно покачиваясь, завис на несколько секунд на раме, и провалился внутрь.

Когда Александр подошел к крыльцу, в замке что-то щелкнуло, дверь распахнулась. Головоногий отступил в сторону, придерживая дверную створку с видом заправского дворецкого. Забавный и трогательный.

Погребняк благодарно кивнул и переступил порог. Дверь тихо захлопнулась. Воцарился полумрак. Даже не смотря на кровавые сумерки снаружи, пришлось выждать несколько секунд, приучая глаза к сумраку внутри. Наконец, Александр проморгался и огляделся.

Дом выглядел скромно, но все, до чего дотягивался взгляд, было сделано с обстоятельностью и продуманностью, которую приписывали немцам. Александр всегда полагал, что этакая педантичность во всем как отличительная черта целого народа — придумка.

Конечно, существуют различные культурные традиции, но считать по этому поводу всех русских алкашами, или всех французов бабниками, казалось ему весьма наивным. Такая же штука была и с немцами. Но видя сейчас ту дотошность, с которой здешний хозяин организовывал свое жизненное пространство, Погребняк подумал, что немного ошибался. Какая-то доля истины в выделении «чисто немецких качеств» все же была.

Походя включая искусственное освещение, Александр принялся методично обследовать дом.

На первом этаже, помимо просторного коридора, обнаружилась кухня и необъятных размеров столовая. Еще за одной дверью расположилась кладовка. И везде был образцовый порядок.

Смазанные петли не скрипели, двери открывались легко и беззвучно. Массивная мебель была расставлена с какой-то геометрической точностью. Окна наглухо закрывали плотные кремовые шторы, на столе в столовой лежала белая скатерть, комоды и тумбочки укрывали такие же белоснежные салфетки. Диван и стулья с полотняной обивкой. Куча пылесборников, от которых на Земле давно отказались, и при этом — ни пылинки.

Кастрюли и сковороды начищены до блеска. В шкафах идеальный порядок. Каждая банка на своем месте. Посуда ровными рядами. И на кухне, и в столовой, даже в открытом серванте. Расставлено не так, чтобы красиво смотрелось, а так, чтобы удобно было взять.

Еще на кухне обнаружилась старомодная плита. Никаких универсальных варок или других приборов для приготовления пищи. Александр ухмыльнулся. Хорошо хоть не на огне готовят.

Задняя дверь оказалась не заперта. Она вела в гараж. Там стоял странного вида автомобиль с открытой кабиной на два сидения и открытым же кузовом, в котором при желании можно было перевезти пару здоровенных шкафов вроде того, что стоял в столовой.

Вот только того, за чем пришли, нигде не было. Погребняк вернулся в дом. Осьминог по-прежнему сидел под дверью, как оберегающая покой хозяина собака, лишь сухо щелкнул конечностями.

Александр подмигнул ему и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Узкий коридорчик наверху не выдерживал сравнения со своим собратом с первого этажа. Зато дверей здесь было значительно больше. Погребняк толкнул ближайшую. Наудачу. Повезло.

Небольшую спальню заливал красноватый свет из широкого окна. Легкие, полупрозрачные алые шторы и розоватые стены усугубляли эффект и спальня буквально тонула в красном.

Не включая освещения, благо, света здесь было достаточно, Александр обогнул внушительную кровать с коваными спинками и подобрался к гардеробу. Дверь шкафа была заперта, но ключ искать не пришлось. Он торчал прямо в замке, наводя на сомнение в собственной необходимости.

Александр взялся за ключ. Повернул, потянул. Дверь открылась так же беззвучно, как и все прочие. Гардероб только внешне казался древним. На поверку он либо был новым, либо имел постоянный уход и от нового не отличался. Хотя в музеях на Земле такие штуки хранились тоже с должным уходом, что не мешало им быть скрипучими и перекошенными.

Внутри ископаемого шкафа обнаружился весьма солидный мужской гардероб. Погребняк провел рукой по висящим на вешалках костюмам и хмыкнул. Оригинальностью и разнообразием стиля одежда не блистала, и, тем не менее, сказать, что вся она была одинакова, язык не поворачивался.

Так или иначе, надо было что-то выбрать, и этот выбор озадачивал. Надевать, что попало, было нельзя. Кто знает, какие тут традиции? Это для него тряпки из шкафа похожи, а для местных… Вот напялит он этот костюм, а тот окажется свадебным или наоборот траурным — то есть не на каждый день. И такая тряпка обязательно привлечет внимание. А лишнее внимание ему не нужно.

— И спросить не у кого, — пробормотал Александр.

«Опасность!» — взорвалось в голове.

Погребняк вздрогнул от неожиданности. Резко обернулся, ожидая увидеть незаметно подкравшегося Осьминога, но того не было. Ни за спиной, ни в комнате, ни на втором этаже. Просто импульс был настолько могучим, что достал на расстоянии сквозь балки и переборки.

Александр закрыл шкаф и вылетел из комнаты. Прикрыл дверь, бросился к лестнице и уже на верхней площадке замер, слыша через стук сердца легкий щелчок отпираемого замка.

Распахнулась и закрылась, судя по красному отсвету, входная дверь. Возникли и оборвались шаги. На мгновение установилась тишина и тут же разорвалась грубоватым человеческим голосом.

— Ах ты ж тварь! Совсем распоясались.

Внизу сухо щелкнуло.

Осьминог!

Не спрятался, не убежал…

Опережая мысли, Александр качнулся вперед, вылетая на верхние ступени.

Следующей мгновение растянулось на целую вечность, навсегда оттискиваясь в памяти трехмерной картинкой.

Осьминог возле лестницы у задней двери. Хотел спрятаться в гараже? Не успел?

Огромные грустные иконописные глаза смотрят с невероятным пониманием. Такое понимание не увидишь, оно случается в лучшем случае один раз в жизни. На мгновение.

Коридор, залитый желтоватым светом искусственной лампочки.

Мужчина посреди коридора. Невысокий, крепкий, коренастый, словно вросший в землю. Похожий на гнома-переростка. Лицо сердитое.

Ружье в руках мужчины. Старинное. Невозможное в реальном мире ружье. Два ствола, деревянный приклад. Только бирки музейной не хватает.

И щелчок.

Щелкал не Осьминог, как показалось вначале, щелкал взведенный курок.

«Нет!» — закричал Александр. Хотел закричать, но связки отказали, и он просто с тихим сипением сиганул через перила.

Поздно.

— Тварь, — повторил коренастый.

Толстый палец нажал на спуск. Оглушительно грохнуло. Осьминога откинуло назад. Тело головоногого ударилось о дверь и сползло на пол оставляя на двери влажные темные разводы.

Александр рухнул сверху на человека с ружьем. Хотел завалить, не вышло. Коренастый оказался невероятно крепок и равновесие удержал. Хотя явно не ожидал такого поворота.

Подчиняясь рефлексам, Погребняк ухватил рукой за ствол, выворачивая ружье в сторону, второй вцепился ближе к прикладу. Попытался вывернуть, вырвать оружие. Не тут-то было.

Опомнившийся мужик не говорил больше ничего, он сопел и с натугой тянул ружье на себя, норовя стряхнуть с него Александра.

Погребняк не жаловался на физическую форму, но мелкий коренастый фермер с Глизе оказался сильнее офицера Агентства с Земли.

Мужик рванул, тряхнул сильнее. Александр почувствовал, как разжимаются пальцы, упуская ружье. Затем последовал еще один толчок, в грудь. На этот раз пихали Александра. И, в отличие от коренастого, он на ногах не удержался. Отлетел на пол, стукнулся затылком. Дернулся было подняться одним рывком, но не смог. В грудь смотрело двумя стволами ружье. И если один из них отстрелялся, то второй по-прежнему оставался опасен.

— Ты кто? — голос немца звучал теперь не так грубо, скорее ошалело.

Что делать? Решение пришло само собой. Александр тяжело приподнялся на локте, включая экзосистему костюма, благодаря себя за предусмотрительность.

— Что молчишь? Говори, или стреляю.

— Я… — слово далось с трудом, — человек.

И Александр рванул вперед. Встроенный в костюм компьютер, предугадывая желание человека, сделал все как надо. Увеличенной подвижности хватило, чтобы успеть. Увеличенной силы — чтобы вырубить коренастого.

Погребняк подскочил, схватил противника за руку, выворачивая. Второй выстрел грохнул запоздало, свинец ушел в стену. Александр с хрустом вырвал из рук фермера ружье, видимо, сломав коренастому палец. Но тот не успел даже вскрикнуть.

Приклад с неприятным звуком врезался хозяину в челюсть. Немец пошатнулся и рухнул на пол. Александр остервенело пнул под ребра бесчувственное тело и кинулся к Осьминогу.

Тот лежал возле задней двери в темной луже и смотрел огромными своими глазюками, чуть ли не в самую душу заглядывал. Лежал без движения, лишь оттопыренное вверх щупальце чуть подрагивало, требуя контакта.

Александр упал на колени, посмотрел на рану. Смертельна она или нет? Как Осьминог устроен внутри Погребняк даже не догадывался, потому ставить диагноз не мог. Но выглядело существо паршиво.

— Что сделать? — спросил он. — Что надо делать? Чем помочь?

Щупальце обняло ласково, по-отечески коснулось затылка.

«Ничего».

— С тобой все в порядке?

В это хотелось верить, но веры не было. Ни в душе, ни в голосе.

«Да. Мой путь закончен. Понимание, сын неба. Новый этап».

Поперек горла встал ком, которого никогда там не было. Почти никогда. С юности. Александру казалось, что от года к году он становится жестче. Так откуда эта сентиментальность?

— Что ты несешь, сволочь головоногая? — проговорил он хрипло.

«Нет понимания».

Осьминог смотрел на человека с нежностью. Повинуясь неведомо откуда взявшемуся чувству, Александр сгреб существо в охапку, взял на руки, словно ребенка.

— Нет понимания? — бормотал он под нос, чувствуя накатившую жалость и отчаяние, чувствуя то, чего чувствовать не должен. — Ты же все понимаешь. Ты же путь прошел. Как же у тебя понимания не хватает?

Говорил, зная, что между пониманием и Пониманием пропасть, и образы, приходящие от Осьминога разные. Просто слово у людей на эти образы одно.

«Не надо болеть. Умирает только тело, но дух уходит. Новый этап. У Осьминога новый этап. У сына неба путь продолжается. Не надо болеть».

Щупальце соскользнуло с затылка, будто погладило. Крепко, по-мужски вцепилось в плечо. Будто подбадривая. Вцепилось с такой силой, что Александр с удивлением осознал: даже умирающий Осьминог сильнее обезоруженного человека, что валялся теперь без сознания в нескольких шагах от него.

— Почему же вы сами их не переломаете? Вы же можете. Физически вы сильнее. Сильнее и быстрее. Почему вы их просто не перебили? Еще тогда, когда они прилетели сюда? Почему не перебьете теперь? Вы же можете!

Конечность снова заняла привычное место.

«Ты все еще не понял. Нельзя обрывать путь. Ничей. Неправильно».

И в этом «неправильно» было столько силы и бессилия одновременно. Александр закусил губу и взвыл.

— Гуманист хренов!

«Нет понимания», — пришло еле различимо.

Щупальце безвольно сползло с затылка, скользнуло по спине. Глаза Осьминога еще казались живыми, но тело совсем обмякло.

— Сами не можете по лбу дать, потому сына неба придумали! — взревел Погребняк, чувствуя непоправимое. — Сволочи головоногие. Сволочи! Сволочи. Сволочи…

И он отчаянно сжал ставшее мягким и легким тело.

Тело, в котором не осталось жизни.

Тело, из которого, если верить местным приданиям, ушел куда-то вечно находящийся в пути дух.

Шаги гулким эхом разлетались по коридору. Впереди маячила спина проводника. Хирт не знал его имени и не мог определить звания — человек был в штатском. Потому Август просто молча окрестил его проводником. Для себя. Проводник, оправдывая кличку, петлял коридорами, которые должны были вывести к кабинету фюрера.

Хирт сделал правильный выбор. Он понял это неделю назад, когда его, озябшего и измотанного, взяли свои же. Он не скрывал своего имени и звания, и потребовал кого-то из старших чинов СС. Говорить с кем попало, он отказывался. В результате, путем странного пинг-понга вместо старших чинов СС Хирт попал к шефу Гестапо.

Генрих узнал его, хотя видел всего раз. Август поразился и порадовался памяти Мюллера на лица.

Генрих выслушал его. И это решило судьбу доктора. Сейчас его вели на встречу с фюрером. Не с тем господином без имени, который занял место фюрера в Берлине, а с настоящим вождем Великого Рейха.

Коридор окончился неожиданно. Спина проводника просто еще раз завернула за угол и резко остановилась перед массивными дубовыми дверями.

— Подождите здесь, доктор, — попросил проводник таким тоном, что спорить стал бы лишь самоубийца.

Хирт молча кивнул и отступил к стене. Проводник скрылся за дубовой дверью. Его не было всего минуту, но Август почувствовал, как потеют руки, стискивающие заветную папку.

Проводник появился неслышно, как и исчез.

— Пройдите, фюрер ждет вас.

Проводник толкнул дверь, пропуская Хирта внутрь. Доктор переступил порог, чувствуя, как закрывается за спиной дверь, отрезая пути к отступлению. Не особо соображая, что делает, щелкнул каблуками, вскидывая руку.

— Хайль.

Вышло без особого энтузиазма, но с дрожью. Гитлер поднял на доктора уставшие глаза. Кивнул.

— Садитесь, гауптштурмфюрер.

Хирт прошел к столу и сел. Фюрер, напротив, поднялся из-за стола и сделал несколько шагов, заложив руки за спину. Август попытался встать, но был остановлен властным жестом.

— Скажите, гауптштурмфюрер, вы действительно можете сделать это?

— Что, мой фюрер? — глупо спросил Хирт, чувствуя непонятно откуда взявшуюся неловкость.

Гитлер замер и посмотрел на доктора, как на идиота.

— Вы действительно можете сделать человека бессмертным?

— Мы работали над этим, мой фюрер. Результаты исследований не достаточны для того, чтобы добиться бессмертия прямо сейчас, но несколько лет работы над этой темой, и я гарантирую результат.

Гитлер снова пошел вдоль стола. Добравшись до его края, развернулся в обратную сторону.

— Почему таких результатов не добились русские?

— Русские двигали исследования в ином направлении. — Август не заметил, как уходит неловкость, уступая место азарту ученого. — Кроме того, после прокола с Лениным… думаю, они просто боятся продолжать. Проект «ВИЛ» — провальный проект. Ленин никогда не выйдет из своего саркофага своими ногами. Он сохранит живость ума, но он лишен восприятия и возможности двигаться. Возможно, он уже свихнулся. Кто знает.

Гитлер замер и пристально посмотрел на Августа. Хирт почувствовал себя так, словно ему в душу заглянуло древнее чудовище.

— Значит, русские не способны?

— Да, мой фюрер.

— А вы можете?

— Дайте время, мой фюрер, и я гарантирую результат.

— У вас будет время, гауптштурмфюрер. — Гитлер нехорошо прищурился и вдруг усмехнулся. — Великие времена настают. Вскоре мы вознесемся над планетой, поднимемся выше богов и станем вечными. Дети Ариев сами станут Ариями.

Глаза фюрера блеснули.

— Оставьте доктора, — распорядился он. И Хирт понял, что их уже трое. За плечом стоял проводник.

По спине пробежал липкий холодок.

— Оставьте доктора, — повторил фюрер.

Проводник щелкнул каблуками.

«Оставьте». Этот вердикт Гитлер выдавал почти всем, кого приводили к нему. А абы кого к нему не приводили. Лишь два раза он сказал «нет». Лишь двух людей, за которых просил кто-то, он не взял с собой в вечность за пределами этой планеты.

Первым был Гиммлер, которому он не смог простить предательства. Второй стала Ева. «Она спит с клоуном», — сердито объяснит фюрер, давая понять, что разговор закончен. Клоуном Адольф называл того самого господина без имени, который был как две капли воды похож на него. Того самого господина, который заменял его теперь для всего мира, упиваясь рухнувшей хоть и ненадолго властью. Двойник заменил его не только для всего мира, для всей Германии и для всего рейха. Клоун заменил его и для жены. Почувствовала ли Ева подмену и решила, что альтернатива ее устраивает? Или попросту не заметила, что рядом с ней другой человек? Так или иначе, Адольф ее не простил. И Ева вместе с «клоуном» встретила старуху с косой в недрах бункера. Это было позже. В мае. Когда Адольф и те, кто удостоился вердикта «Оставить», поднялись над землей, облаками, богами и понеслись прочь от Земли. В вечную жизнь и богоподобие. Как оказалось позднее, богами сумели стать далеко не все. Бессмертие не так сладко, как его рисуют романтики.

В огромном, удивительном зале с невероятно голубым небом, нарисованным на своде потолка, который подпирали десятки колонн, выполненных в виде множества рук, сидел маленький, в сравнении с этим величием, человек. Он сидел в большом, резном и внешне не слишком удобном кресле, которое больше всего походило на трон. Кресло это располагалось на возвышении, и от этого зал казался чем-то вроде храма, но бог в нем был не в виде икон, а самый настоящий, живой. Очень грустный. Но живой.

Адольф Гитлер сидел на троне и с печальным любопытством рассматривал людей, которые перешагнули порог его святилища. Он уже давно перестал чувствовать себя богом. Он просто перерос это понятие.

Но люди, пришедшие с Земли, с той самой Земли, на которой его постигло самое жестокое разочарование, и с которой ему пришлось бежать, все же заслуживали определенного интереса.

Нет, скучно ему не было. За столетия Адольф не растерял былой хватки. Ему хватало энергии, чтобы по-прежнему вникать во все сферы жизни своего Четвертого Рейха, двигать общество вперед. Именно вокруг него вращалась эта гигантская машина. Но только одно мучило Гитлера: он разучился удивляться. Все меньше сюрпризов приносила жизнь. Позади было столько всего… Столько борьбы, побед, поражений. И впереди их было еще не мало… Но, увы, какими предсказуемыми казались Адольфу все те события, которых любому другому человеку хватило бы на несколько лет беспокойных воспоминаний…

Сами по себе земляне мало волновали Великого Учителя. Этот визит тоже можно было предсказать. В конце концов, то, что сделал один, рано или поздно, сделает другой. Неразрешимых задач не существует. Кому, как ни ему, отцу своего народа, не знать этого. Немцы привыкли идти впереди, обгонять время. Вот и остальное человечество подтянулось к далеким звездам. Что же в этом странного?

Однако то движение, неясная суета и ажиотаж, которые возникли вокруг их появления, заинтересовали Гитлера. От этого повеяло… ах, чем-то таким знакомым, таким удивительно родным, что Адольф сознательно ослабил удила и позволил событиям идти своим чередом.

Пусть все идет, как идет! Пусть!

Интриги, это то, что делало Великого Учителя еще более живым!

У вечной жизни появлялся вкус только тогда, когда возникал риск ее потерять.

Великий Учитель смотрел на землян. Земляне смотрели на Великого Учителя.

У Баркера глаза вылезли на лоб. Боевой задор куда-то пропал. Конечно, встретить за двадцать световых лет от Земли — фашистское государство, это само по себе шок, но стоять лицом к лицу с таким привидением… слишком большое испытание для человека, хорошо знающего историю.

Японцы отреагировали на живого Гитлера по-разному.

Тут было больше профессионального интереса. Кадзусе рассматривал Адольфа с медицинской точки зрения. Человек, живущий несколько сотен лет, это феномен. Мацуме интересовал трон Гитлера, бортмеханик нутром почуял сложную аппаратуру. Да, Адольф Шикльгрубер был жив, но жил он вместе со своим креслом, подключенный к множеству особых и гениальных устройств, заменивших ему некоторые органы. Август Хирт в свое время отказался от бессмертия. И это то, о чем Великий Учитель сильно жалел… Гении рождаются не так часто, как бы этого хотелось.

Богданов перенес встречу легче остальных.

Он видел перед собой старого человека, но не воспринимал его как чудовище, подобно Баркеру, или как хитроумную головоломку, подобно братьям японцам. Гитлер был для Игоря чем-то вроде странного, невероятного экспоната. Пугающего, но… Богданов никак не мог справиться с ощущением, что между ним и Адольфом есть стекло, как в музее. Всю абсурдность ситуации, в которую они попали, Игорь воспринимал как-то отстранено, будто бы с позиции наблюдателя или игрока в какой-то странной игре, где ведущий дает ему вводную, рассказывает очень долгую предысторию. И только потом, после сигнала гонга, надо будет принимать решение. Вот тогда и начнется все самое интересное и сложное.

— У вас интересное лицо, — сказал Гитлер Игорю. — Подойдите ближе. Я не кусаюсь.

Космонавты подошли. Перед троном Адольфа стояли невысокие стулья.

— Садитесь. — Великий Учитель махнул рукой. Тонкая пергаментная кожа, через которую будто просвечивают кости, синие вены. Но при этом Гитлер не производил впечатления дряхлости.

— Очень интересное лицо. Я иногда рисую, правда, меньше, чем хотелось бы. Когда-нибудь я попробую написать ваш портрет. Все-таки вы первый пришелец на моей планете.

— Спасибо, если нужно позировать, я готов, — ответил Игорь, совершенно не зная как себя вести и что говорить. Да еще предупреждение офицера Бруннера…

— Не нужно. У меня хорошая зрительная память. Портреты, что висят в галерее у нашего фюрера, мои…

Баркер громко икнул, а потом спохватился и зажал рот ладонью.

Сухая бледная рука Гитлера взяла с небольшого столика, что стоял рядом, колокольчик. Мелодичный звон разнесся по огромному залу.

Тотчас, неведомо откуда, появился слуга. Возле каждого землянина возникла чашка с местным чаем.

— Люблю этот отвар. Местная травка, которая заменяет кипрей. Но не полностью, увы. На Земле осталось кое-что, по чему я скучаю.

— Что же?

— О, — Гитлер улыбнулся, — ничего сентиментального. Но кое-каких трав не хватает. Например, крапивы. Суп из свежих ростков этого растения невероятно полезен. Вы не пробовали?

— Когда-то давно. В детстве.

— Да-да. В детстве. Знаете, я, несмотря на возраст, помню все. Даже тот вкус, тот запах, который стоял на кухне, когда мама готовила этот весенний суп. Тут не растет крапива. Это, наверное, то немногое, что меня не устраивает в этом мире. В остальном, все в порядке.

Гитлер говорил спокойно. Неторопливо, как говорят все старики.

— Расскажите, как там Земля? Мне было интересно, до Берлина дошли американцы? — Адольф посмотрел на Баркера. — Вы же американец?

— Да… — Кларк в этот момент пробовал пить любимый отвар Гитлера и едва не поперхнулся, со звоном поставил чашечку на блюдце. — Но вошли не они… То есть не мы.

— А кто?

— Они. — Баркер покосился на Богданова. Потом непонятно смутился и покраснел. Японцы невозмутимо созерцали Великого Учителя.

— Значит все-таки русские. Да… — Гитлер на мгновение прикрыл глаза. — Как там Берлин?

— Берлин — это столица Германии, — как на уроке, ответил Игорь.

«Что я несу?..» — промелькнуло у Богданова в голове.

— Германии? — Адольф снова улыбнулся. — А как там Германия? Бросьте этот официоз, капитан. Расслабьтесь. Это просто частный визит. Думайте обо мне, как об обычном любопытном старике. Ролью Великого Учителя я уже насытился. Расскажите о своей Земле. О Германии. Что там… происходило, что происходит? Кто у власти? Кто в Рейхстаге?.. Если он, конечно, еще цел.

— Президентом Германии сейчас является Генрих Али-Масур. Но национальные правительства не играют такой роли в мировой политике, как раньше. Сейчас все самые важные решения принимаются в ООН.

— ООН? Что это?

— Организация Объединенных Наций.

— Кажется, припоминаю. Об этом говорили еще в сорок втором. Абсурдная идея. Неужели она работает? А этот Али-Масур? Араб?

— Ну… — Игорь пожал плечами. — Да. Но, кажется, по отцовской линии… Он гражданин Германии.

— Моя бедная страна, бедная страна… — Гитлер покачал головой. — Бедная, бедная…

Он надолго замолчал, глядя в сторону большого окна. Такого же, как в кабинете фюрера.

— Могу я спросить? — поинтересовался Богданов.

— Да, конечно… Что угодно.

— Полет… То есть, как вы оказались на этой планете? У нас не сохранилось никаких данных о том, что Германия имела свою космическую программу. Первые полеты начались только в шестидесятых годах двадцатого века.

— В шестидесятых? — Гитлер хмыкнул. — Надо же… Даже тут мы были впереди. Вы хотите знать, как это было? Я расскажу. Его звали Вернер фон Браун…

Ракета.

С жидким огнем вместо крови. Холодным разумом микросхем постигающая пространство. Готовая объять его. Сжать. Скрутить внутри себя и исторгнуть, оттолкнувшись от него далеко-далеко. В пустоту.

Глубокую, зияющую, бездонную пустоту.

Такую, как он ощущал сейчас.

Вернер фон Браун стоял у окна и смотрел сквозь стекло, не видя пейзажа по ту сторону.

В душе была пустота. В пустоте металось отчаяние.

Не будет никакой ракеты. Никто не полетит к звездам. Все напрасно.

Напрасны эксперименты, начиная от неумелых детских попыток в Берлине, и на острове Шпикерог. Напрасно Карл лишился возможности ходить, лишился нормальной жизни. Пусть даже у несуразного гения в нелепых очках и с вечно засаленными волосами никогда не было шансов на нормальную жизнь, но, по крайней мере, он мог бы ходить, а не вертеть колеса инвалидной коляски. И все это зря.

Зря Вернер грыз неподдающуюся физику и математику, вытягивая ничего не значащие оценки. Зря учился с абсолютно фанатичным рвением. Зря вступил в СС, чтобы защитить докторскую без обсуждения.

Стоило ли становиться самым молодым доктором технических наук в Германии, рваться вперед, строить карьеру, возглавлять лабораторию, запускать с Риделем «Макса и Морица»… Смешная шутка — две убийственные ракеты, прозванные в честь двух комиков. Обхохочешься.

Стоило ли производить впечатление на фон Фрича, получать гранд в двадцать миллионов на новые разработки? Стоило ли достигать поста технического директора, чтобы в конечном итоге все рухнуло?

К чему? Чтобы в один злосчастный день к нему пришел один ничего не смыслящий в его работе человек и волевым решением сломал крылья и скрутил руки?

Один человек. Казалось бы — пустяк… но человека звали Адольф Гитлер, и одним словом он урезал бюджеты и закрыл половину проектов.

Видимо, детской мечте не суждено было сбыться. Вернер всеми силами рвался в космос, а фюреру нужны были ракеты для войны. Да и в их надобности после довольно резкого разговора Гитлер усомнился. А разговор вышел резким. Браун играл с огнем, шел по краю, рискуя потерять не только финансовую поддержку и пост.

— Вернер.

Фон Браун обернулся. Курт сидел в инвалидном кресле, в нескольких шагах от него. Коляска была хорошо смазана, и Кляйн умел подкатывать абсолютно тихо. Интересно, как давно он здесь?

Вернер посмотрел на соратника. Спокойно, ровно. Это он умел. Какой бы апокалипсис не грохотал внутри, внешне фон Браун оставался абсолютно спокоен и непроницаем. Железный человек. Для других, не для самого себя. Что происходит с ним на самом деле могли догадываться лишь близкие.

Кляйн мог. Да и тот терялся под ничего не выражающим взглядом и спокойным лицом.

Карл не выдержал, растерянно отвел взгляд, потер ладони и хрустнул костяшками пальцев. Невзрачный гений делал так всегда, когда волновался или чувствовал неловкость. Вернер не помнил, был ли этот жест у Кляйна с самого начала, или он приобрел его позже, после того как потерял возможность ходить.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался соратник.

— Случилось, — не стал скрывать фон Браун. — Сегодня я имел честь познакомиться с первым человеком страны. И этот человек закрыл наши программы.

В голос просочилась злость и едкие нотки. Вернер замолчал, стиснув зубы.

— Ну, это же не конец света, — попытался подбодрить Карл. — Ничего, все как-нибудь образуется.

Попытка не помогла, только разозлила еще больше.

— Как-нибудь! — Вернер постарался подавить ярость, но вышло не лучше, чем у Кляйна его успокоить. — Как-нибудь. Тебе легко рассуждать, сидишь тут как у Христа за пазухой: жрешь, пьешь и работаешь в тишине, в свое удовольствие. Ни забот, ни хлопот.

Он осекся. Кляйн потер ладони и хрустнул костяшками.

— Ни забот, ни хлопот, — глухо повторил он. — Все верно. Сижу здесь, как… Знаешь, я бы с удовольствием встал и побегал.

Карл отвернулся. Вернер почувствовал себя еще паршивее.

Они не расставались с тех пор, как неудачно запустили ракету на Шпикероге. Поправившись, Кляйн какое-то время пытался встать. Врачи говорили, что это невозможно, но Карл не оставлял надежды. Старался. Долго. Пока не сдался.

Медики оказались правы. Научиться ходить заново калечный гений так и не смог. Осознав всю тщету попыток, Карл замкнулся еще больше, хотя казалось больше уже некуда. Вернер переживал за приятеля, утешая себя лишь мыслью о том, что время лечит.

Мысль была верной. Со временем прошло и это. Кляйн смирился, немного ожил. Достаточно для того, чтобы существовать и плыть по течению. Не достаточно для того, чтобы жить в полную силу, самостоятельной жизнью. Карл Кляйн превратился в тень Вернера фон Брауна.

Вернер таскал его за собой всюду. Кляйн был посвящен во все его проекты. Более того, участвовал во всех этих проектах. Но прав никаких не имел. Для окружающих, он либо не существовал, либо существовал в жизни Вернера как любимая собака. Всегда рядом, при этом не фигурируя ни в одном документе. Впрочем, о реальном положении дел знали единицы.

Такой расклад всех устраивал, но напоминать об этом Кляйну — было ударом ниже пояса. Жестоко и низко.

— Прости, — извинился Вернер. — Не хотел тебя обидеть.

— Все в порядке, — робко улыбнулся Карл, снова поворачиваясь к другу. — Я тот, кто я есть. Чего уж…

— Я, правда, не хотел.

— Забыли. Давай лучше о деле.

— О деле. — Вернер провел рукой по лицу. — О деле… Приехал фюрер, посмотрел на разработки и не впечатлился. Не знаю, что ему рассказали о нашей работе, чего он ждал здесь увидеть, но он не впечатлился. А от его впечатления зависит все.

— Не стоит так, Вернер. Он думает о стране, о народе, обо всем. Мы с тобой мыслим в рамках нашей узкой области. Он — значительно шире. Лучше подумай о другом пути.

— Другой путь? В этой стране я попробовал единственный возможный путь и уперся в тупик, Карл.

— Ты шел в лоб, попробуй в обход.

— Что? — опешил фон Браун.

Кляйн потер ладони и привычно захрустел пальцами. Вернер вдруг, напротив, успокоился. Мысль, посеянная Карлом, уже двигалась вперед, обрастая подробностями.

Он пошел в обход. Крупномасштабные работы по ракетной тематике продолжались полулегально, под прикрытием Шпеера вплоть до сорок третьего года. В сорок третьем фюрер вновь заинтересовался ракетчиками, и ему предоставили такие результаты, что Пеенемюнде мгновенно получил статус самого важного объекта.

Многие шептались про секретное оружие Гитлера. Разговоры были не беспочвенными. Вот только Фау-2 по сравнению с настоящей секретной разработкой выглядела новогодней шутихой.

Вернер фон Браун не разменивался на мелочи и оставался верен себе и своей мечте. Он все еще хотел полететь к звездам. «Оружие возмездия» было для него второстепенным проектом. Мелкой костью, которой можно было отмахнуться от сильных мира.

Подачка была рассчитана на не самых умных людей. И тот же Шпеер, покрывавший ракетчиков, заглотнул эту подачку, счастливо брызнув слюной. Можно было предположить, что ее схватит и фюрер, особенно если учесть, кто и как будет преподносить ему информацию. Но Гитлер был далеко не глуп. Заинтересовавшись Фау-2, он копнул глубже и разузнал все. И о проектах фон Брауна, и о реальных достижениях, и о его гениальном приятеле-калеке.

На фон Брауна было составлено настолько подробное досье, что родная мать, должно быть, знала о нем меньше. Фюрер теперь знал больше и сделал определенные выводы. Неприятные для фон Брауна и фатальные для самого Гитлера. Впрочем, тогда об этом никто не догадывался.

Немец застонал и пошевелился. Грубоватое лицо исказила гримаса боли.

Александр не без удовольствия смотрел, как тот открывает глаза, видит перед собой вырубившего его человека, осознает, что руки и ноги связаны.

Коренастый увидел и осознал. Переменился в лице. Глаза стали растерянными, испуганными, наполнились непониманием. Александр сидел на притащенном из столовой стуле и наблюдал.

Пленник выглядел паршиво. Удар прикладом получился удачным: челюсть, скула, висок — половина лица у фермера посинела и отекла. На губах темнела запекшаяся кровь. Пальцы перетянутых веревкой рук слушались плохо.

Но жалости к нему Погребняк не испытывал, скорее наоборот.

— Кто вы? Что вам нужно? — выговор у немца был странный.

Язык отличался от знакомого немецкого, отдавал какой-то архаикой. Да и поврежденная челюсть давала о себе знать.

— Вопросы буду задавать я, — спокойно отозвался Александр.

Внутри все кипело, тем приятнее было сохранять внешнее хладнокровие. Он поднялся со стула, подхватил связанного подмышки, помог подняться и усадил на стул. Сам встал напротив.

— А ты будешь отвечать, — закончил он. — Понятно?

Фермер кивнул и снова сморщился. Да, удачно прилетел приклад.

— Как зовут?

— Гюнтер.

— Хорошо, Гюнтер. Для начала неплохо. — Погребняк с хрустом размял пальцы.

Немец заерзал, напрягся, словно хотел порвать веревки.

— Зря стараешься: веревка из твоего гаража. По-моему, очень неплохая.

Александр подошел ближе, медленно склонился к коренастому. Фермер дернулся и затих. Он не понимал, Александр точно видел это, не понимал, что происходит и почему это происходит с ним, в его доме.

— Страшно? — шепнул Погребняк в самое ухо. — Не бойся. Если будешь слушаться, больно не будет.

— Что вы хотите от меня? — голос немца по-прежнему звучал грубовато, но теперь в нем на самом деле сквозил страх.

И этот напуганный, ничего непонимающий мужик застрелил его Осьминога. Зачем? Тоже от непонимания или из страха? Александр сжал кулаки, чувствуя, что хочет убить немца.

— Сначала ответишь на пару вопросов, — сухо произнес он. — Потом посмотрим. Возможно, поможешь. Потом я тебя отпущу.

Пленник снова кивнул. Видимо, понимание перспектив его немного успокоило. Скотина.

— Зачем ты его убил? — спросил Погребняк как можно мягче.

— Кого? — пленник удивился. Кажется, вполне искренне.

— Осьминога.

Александр посмотрел за спину пленнику. Туда, где все еще лежал мертвый Осьминог. Как их хоронят и хоронят ли, он не знал, потому просто укрыл тело скатертью. Немец видеть труп не мог, но понял, о чем речь.

— Это животное. Дикое животное, и оно забралось ко мне в дом.

— Он не животное. Они разумны. Они не убивают вас. Почему же вы?..

— Нет у них никакого разума, — замотал головой Гюнтер. — Да они что-то лопочут, даже поддаются дрессировке, но причем же здесь разум?

Погребняк посмотрел на немца со злостью. Тот в самом деле не понимал. Или очень хорошо прикидывался.

— Они животные, — уверенно повторил немец. — Есть хорошие животные, которых приручили. Есть даже очень хорошие. А есть дикие. Дикое животное проникло в мой дом, я его застрелил. Что в этом такого?

— Кто из вас животное, мы еще разберемся.

— Вы не можете так говорить, — возмущение Гюнтера было настолько сильным, что он, кажется, даже забыл про страх. Приосанился. — Я сын ариев.

— Арии? — Погребняк театрально вскинул бровь.

— Арии — высшая раса. Дети богов. Те, что спустились с неба с Великим Учителем и построили Четвертый Рейх. — Немец говорил, словно учитель, вдалбливающий нерадивому школяру прописные истины. — Мы, родившиеся здесь, их дети.

— Выродки, значит, — нехорошо улыбнулся Александр.

Гюнтер подавился словами, на Погребняка поглядел совсем напугано, ничего не понимая.

— Кто вы?

— Человек, — уверенно ответил Александр. — Уроженец Земли. Офицер Агентства. Специалист по контактам с внеземными цивилизациями.

Александр чеканил пугающе холодно, слова отлетали, как срывающиеся с крыши сосульки. И каждое такое слово-сосулька попадало в цель.

Он снова улыбнулся.

— Это прикрытие. На самом деле, никаких специалистов по контактам не существует. Даже батальон эфемерных инопланетян меньшее зло, чем один возомнивший о себе что-то человек. Возомнивший, что он, например, сын каких-нибудь древних гигантов. Или что он может изменить мир. Или что мир, вокруг него, несовершенен… Много разных «или»…

«Не раскрывать себя и Агентство, — вспомнил он инструкции майора. — А пошли бы вы, дорогой майор, в жопу вместе со своим Агентством и всем человечеством. Инструкции у них. Что вы знаете кроме своего кабинета? Ничего. А даже если и знаете, то на бумаге или в голографии».

Того, что здесь происходит, не знал никто. Никто не мог даже угадать в самых смелых фантазиях.

Так что все инструкции закономерно летят к чертовой матери. А если кто-то хочет побороться за чистоту выполнения приказа — милости просим на Глизе.

Александр жестоко оскалился.

— Видите, я вполне искренен. Надеюсь получить от вас столь же искренний ответ.

Немец на искренний ответ был, кажется, не способен. Он сидел с открытым ртом и таращил на Александра ставшие круглыми, как у совы, глаза.

— Это вторжение? — спросил он, наконец.

— Дружеский визит.

— Я не буду ничего говорить.

— Будешь, — спокойно и уверенно сказал Александр. — Я знаю кто вы и откуда. Теперь я хочу знать, когда вы сюда прилетели. Чего хотите. Чем живете. Я хочу знать, где мои коллеги, которых увезли прямо с корабля. Или хотя бы, где они могут быть. Хочу знать, как устроен ваш город. Он один, или их несколько? Хочу знать, чего от вас ждать.

— Я не стану отвечать, — перебил Гюнтер.

Погребняк опасно улыбнулся, пожал плечами.

Говорить ничего не стал, просто обошел связанного и пошел по коридору. В гараже щелкнул выключателем и приступил к осмотру. На поиски ушло немного времени. Минут семь, не больше. Александр вернулся в дом с молотком, плоскогубцами и клещами.

Он был обстоятелен и неспешен. Зачем торопиться? Болевой порог у каждого свой, а вот страх в ожидании боли у всех одинаковый. Ожидание, что будет больно, порой невыносимее, чем сама боль.

Александр сложил инструмент прямо на пол, предварительно погремев им за спиной у Гюнтера. Зашел в гостиную, взял там второй стул и вернулся к немцу. Тот сидел с непроницаемой физиономией, но в глазах метался страх. Очень хорошо.

Погребняк поставил стул напротив пленника, улыбнулся связанному и снова ушел, не сказав ни слова.

С кухни вернулся с табуреткой. Чуть отодвинул пустой стул, установив табуретку между ним и тем, на котором сидел Гюнтер. Аккуратно, словно от этого зависела вся дальнейшая жизнь, выложил на табурет молоток, клещи и плоскогубцы. Полюбовался на железяки, улыбнулся немцу мягко и открыто.

— Ты у меня заговоришь, — протянул ласково. — Кстати, у тебя ножовки нет? А то я не нашел.

Немец судорожно сглотнул, но не ответил.

— Жаль, это ускорило бы процесс. А то времени нет.

Александр потянул пленника за связанные руки, уложил кисти на край табуретки и взял плоскогубцы.

Гюнтер дернулся. Погребняк придержал его за запястье. Металлические губки плоскогубцев сомкнулись на мизинце правой руки. Александр медленно с извращенным удовольствием поднажал на ручки.

— Этот толстый поросенок целый день хвостом вилял, — напел он. — Этот толстый поросенок спинку об забор чесал. Гюнтер, у вас есть дети?

Губки сжались сильнее. Немец не выдержал и заорал. Грубое лицо его побледнело.

— Ля-ля-ля-ля-ля-ля-лю, поросяток я люблю. Подпевайте, текст не сложный.

Плоскогубцы разжались, выпуская изувеченный палец. Немец сидел белый, как скатерть. В глазах бушевали боль и страх. Истинно арийский дух, значит. Посмотрим.

Погребняк перехватил инструмент.

— Ну что, будем разучивать песню дальше, или вы мне что-то хотите сказать?

Немец смотрел зло и молчал. На лбу его выступили капли пота.

— Вы думаете, Гюнтер, у меня не было практики? Вы ошибаетесь. Мне признания подписывали. «Я такой-то, такой-то, сим удостоверяю, что являюсь пришельцем с планеты тра-па-та-па-та…» Думаете, они были пришельцами?

«Не раскрывать себя и Агентство», — снова возник в голове голос майора. Александр усмехнулся, продолжил:

— Нет, это миф. Не было на Земле никаких пришельцев. Никогда. Просто людям друг с другом тесно, просто людям приходят в голову вредные идеи, потому нужны, очень нужны инопланетяне. А где их взять, а, Гюнтер? А я вам скажу честно: я их сам делал. При помощи нехитрого инструмента.

Металлические губки обхватили безымянный палец. Александр надавил. Пока не сильно, но болезненно. Не надо резкой боли. Боль должна приходить медленно, постепенно. И оставаться надолго.

— Из вас, так и быть, инопланетянина делать не будем. Но вы мне все расскажете. Да?

Немец мотнул головой. Погребняк сжал ручки инструмента.

— Этот толстый поросенок носом землю ковырял, — напел он. — Этот толстый поросенок… что-то там нарисовал… Черт, слова забыл.

Гюнтер изгибался, стиснув зубы. На этот раз сдержался. Крика не было, только стон сквозь стиснутые челюсти. Сын ариев либо имел невероятный болевой порог, либо железную волю. Впрочем, ломалось и то, и другое. Вопрос времени.

«Открой!»

Образ пришел извне. Резкий, неожиданный. Александр вздрогнул и посмотрел на накрытого скатертью Осьминога. Тело лежало все там же, все так же. Мертвее мертвого. Погребняк перевел взгляд на немца, но тот, кажется, ничего не слышал кроме боли и страха.

— Ля-ля-лю, — пробормотал он, откладывая плоскогубцы и поднимаясь.

Неторопливо подошел к двери. Прислушался. Никто не стучал и образы больше не приходили, но по ту сторону явно стояло что-то живое. Знало, что Александр его слышал, ожидало чего-то.

Погребняк отпер замок и распахнул дверь, впуская в дом вечный закат и влажный ветер.

На пороге стоял головоногий. Еще двое ждали у него за спиной, на ступенях крыльца. Вроде бы именно этих он видел там, на краю сада. Существо смотрело огромными, тоскливыми, как у идущей на бойню коровы, глазюками.

Александр чуть наклонился вперед, предлагая контакт.

Существо поколебалось. Затем вскинуло щупальце и обхватило его затылок. Не так как Осьминог. Жестче, грубее.

«Здесь уничтожили Жизнь. Оборвали путь. Мы забираем тело».

— Хорошо, — кивнул Александр, отступая в сторону.

Существо, что стояло впереди тоже качнулось, освобождая дорогу. Двое других поспешно вошли в дом. В развалку двинулись по коридору. Александр запоздало вспомнил, что коридор перегорожен стульями и пленником, но головоногих это, кажется, совсем не трогало. По балкам они скакали не хуже чем по деревьям.

Через минуту они вернулись обратно к выходу. Унося с собой тело Осьминога. Скатерть, которой Александр укрыл труп, осталась лежать у задней двери.

Немец наблюдал за происходящим с возросшим ужасом.

«Ты сын неба?» — спросил головоногий.

Вопрос прозвучал нейтрально, но ответ был важен. Александр чувствовал это.

— Я не знаю, — сказал он.

«Нельзя обрывать путь. Неправильно», — констатировало существо.

— Я знаю, — тихо ответил Александр. — Его путь не был прерван. Его путь закончился. Дух ушел.

«Ты не можешь знать».

— Я знаю. Он сам мне сказал.

Головоногий поглядел на связанного немца. Гюнтер растерял остатки понимания, на лице его читалась паника.

«Нельзя обрывать путь. Ничей. Неправильно», — повторило существо.

— Хорошо, — кивнул Александр. — Я не стану.

В глазах существа появилось что-то, будто потеплело, будто лед растаял. Двое с телом Осьминога уже стояли внизу у крыльца.

«До свидания, сын неба», — возникло в голове.

Щупальце соскользнуло с затылка. Мягче, чем легло. Александр не успел ни спросить, ни ответить. Головоногий вперевалку скатился по ступеням, и троица смешно заковыляла прочь. Через поле, через сад. Туда, куда не ходили люди.

«Хорошие прирученные животные» возвращались в «дикий» лес. Зачем? Александр не знал, но это незнание не пугало.

Он закрыл дверь и повернулся к немцу. Гюнтер был напуган едва не до мокрых штанов.

— Может, вернуть их? — спросил Александр, прекрасно зная, что говорит ерунду, что никто не вернется и никого никуда не утащит. — Пусть они и тебя заберут. Или поговорим?

Немец дернулся, как от удара.

— Я простой фермер, — жалко пробормотал Гюнтер. — Я же не знаю того, что вам нужно.

— Расскажи то, что знаешь. Остальное додумаем. Мне же ничего не нужно. Я просто заберу своих людей, и мы улетим. Навсегда.

Гюнтер с ужасом посмотрел на дверь.

— Спрашивайте.

Беседа была долгой. Адольф много спрашивал, и точно так же многое рассказывал. После того, как стало ясно, что технических подробностей их космической индустрии Гитлер не знает, а может быть, не хочет раскрывать, японцы заскучали.

— А как вы преодолели проблему психологического давления в полете? — спросил Богданов.

Двое парней перегрызли друг-другу глотки из-за скафандра в нескольких астрономических единицах от Земли, а фашисты сумели на допотопной технологии улететь за двадцать световых лет и уцелеть. Каким образом?

— Что? — Гитлер удивленно поднял седые брови. — Проблему чего?

— Давления на человеческую психику. Вокруг пустота. Замкнутое пространство корабля. Одни и те же лица. Полет же очень долгий…

— Долгий, — согласился Гитлер. — Это был очень долгий полет. Многие умерли, так и не увидев нашей новой родины. Но то, о чем вы говорите, было лишь одной из множества трудностей, которые нам предстояло преодолеть. И мы были готовы!

Адольф привстал, сервоприводы кресла опасно скрипнули.

— Давление, вы говорите? Жаль, многие из моих генералов не дожили до нашего разговора. — Гитлер развел руки в стороны, словно поддерживая невидимую огромную сферу. Теперь он смотрел куда-то вверх, но не на потолок, нет, выше. И Богданов понял, как человек такой заурядной внешности стал одним из могущественнейших мировых лидеров. — Жаль, мои солдаты не смогут рассказать вам, что такое настоящее давление. Когда самолеты врага сбрасывают на вас многотонные бомбы, мешая с землей живых и мертвых. Когда вы дрожите в окопе, ожидая, что с первыми лучами солнца прозвучит сигнал к атаке и все, что у вас есть, это пять выстрелов из Г-98 и блестящий штык! Или когда после метеоритной шрапнели надо заделывать дыры в отсеках, из которых со свистом выходит драгоценный воздух. Вот что такое давление! Когда вы знаете, что должны войти в двигательный отсек, с которого сорвало защитный кожух, получить свою дозу радиации и умереть от лучевой болезни! Но сделать, сделать свое дело! Вот что такое давление! А те пятеро слабаков, которые застрелились в своих каютах, просто не были немцами. Мы знали, что впереди нас ждет новая вершина. Мы верили! Верили в наш Рейх. И в душах не было места страху, слабости и истерике! Вот оно, воздаяние за лишения, вот оно! — Он резким, рваным жестом указал на окно, где над горизонтом поднимался красный диск Глизе 581. — Вечный восход Четвертого Рейха!

Было видно, что эта вспышка эмоций тяжело далась Великому Учителю.

Гитлер сел обратно в кресло. Выдохнул разочарованно:

— Ваше человечество погрязло в удобствах. Мягко спит. Сытно ест. Нет, я не хочу сказать, что народ должен голодать и спать на соломе. Я слишком хорошо помню Веймарскую республику, чтобы быть таким наивным. Нет, нет. Обязанность лидера, обеспечить свой народ всем необходимым. Иначе он не достоин править. Но долг, великий долг лидера, состоит в том, чтобы пинками и розгами гнать людей вперед! Ибо они слишком легко превращаются в ленивых свиней. В свиней.

— Мы не превратились в свиней, мы вышли к звездам, — ответил Богданов тихо.

— Да? А мы сделали это несколько веков назад.

— Вы просто бежали…

— Да, — Адольф кивнул. — Бежали. Бежали с Земли, которая не смогла принять величия нашего духа.

— Это концлагеря-то? — неожиданно зло спросил Баркер.

Великий Учитель смерил его долгим взглядом, а потом ответил жестко:

— И это тоже. Вы сказали, человечество объединилось и благодаря этому освоило Солнечную систему? Вышло к звездам? Вы всего лишь развили те идеи, которые были озвучены еще в мое время. Вся ваша медицина обязана такому мяснику, каким был доктор Менгеле! Вы говорите, что теперь ваше общество свободно? Вы стерли все границы? Не есть ни эллина, ни иудея? Как похвально. Клерикалы должны быть в восторге! Но я думаю, что даже им не было дано торжествовать достаточно долго. Религия ведь не играет главенствующей роли в вашем мире? Не так ли? Вы еще не превратили ее в балаган? Может быть, показываете таинство души, как каких-нибудь девок с Флюндерштрассе? Попы еще не освещают деревенские сортиры? А что с третьим полом? Вы уже разрешили этим мужеложцам жить друг с другом по закону? Воистину, торжество свободы. Воистину, ради этого, наверное, стоило жить и бороться с такими, как я. Где те достижения, которыми вы могли бы гордиться? Звезды? Планеты? Для чего? Где города, где сады? Выгребли Землю и теперь вгрызаетесь в Марс? Жрете Венеру? О! Человечество превратилось в банду землероек! Какой успех! Земляные черви вышли к звездам! Свобода, говорите? Объединенные Нации? Я слишком долго живу на свете, чтобы поверить в эту выдумку! Свобода? Что это? — Гитлер дунул на ладони. — Вот она, дым, иллюзия, которой, как ослика морковкой, поманили всех тех, кто считает себя победителем! Но для чего? Чтобы окунуть в грязь! Нет, нет! Я слишком старомоден и подозрителен. Никто не окунал вас в дерьмо. Вы сами с превеликой радостью забрались в него! Человечество, подобно сытой свинье, стоит в загоне и жрет, и гадит! Но кто-то придет и зарежет ее. Так поступают со всеми свиньями.

Он откинулся на спинку кресла. Тяжело вытер мокрый лоб.

— Да, я не прячусь. Мы гнали людей на убой. Но мое время было временем титанов! Героев, а не жирных хрюшек и трусливых землероек! Что вы сказали? Психологическое давление? В мое время не знали такого слова. В мое время знали слово — приказ! Долг! Подвиг! Где ваш героизм? Где ваш подвиг? Ткнуть в нужную кнопку, когда прозвенит звонок? Нажать на рычажок, чтобы получить еду? Крысы в вольере у Цукермана могут больше. Мы гнали людей перед собой, через ужас и страх. Но впереди были вершины истинного духа… А теперь…

Гитлер махнул рукой на землян и замолчал. Было видно, что ему трудно говорить.

— Концлагеря, — тихо и упрямо повторил Баркер. — Все, что вы говорите, было бы верно, если бы за вами не стояли штурмовики с закатанными рукавами. Если бы по улицам Берлина не ездили душегубки. Если бы не было коллекций из черепов и абажуров из кожи замученных людей. Вершины духа невозможно даже разглядеть, из-за того, что их застилает дым сожженных деревень и копоть крематориев. За вами стоят чудовища, Адольф. Чудовища!

Наступила тишина.

Гитлер довольно легко перенес эту тираду, он, подперев подбородок ладонью, смотрел на вскочившего и покрасневшего Баркера. Тот чуть смущенно кашлянул и сел на место.

— Чудовища? — переспросил Гитлер. — А вы смеете думать, что за вашими спинами они не стоят?

Он выжидающе посмотрел на американца, но Кларк, видимо, израсходовал свой запас ораторских способностей и промолчал. К тому же, придумать достойный ответ на эту странную фразу было довольно трудно.

— Ну что ж. Спасибо за интересную беседу, господа. Не смею вас больше задерживать. Мне было любопытно поспорить с вами, герр Баркер. Всего хорошего… — Адольф отвернулся к окну.

За спиной космонавтов неслышно распахивались огромные створки.

— Сколько нас еще будут держать в заключении? — спросил Игорь.

Гитлер озадаченно покосился на Богданова.

— Это не в моей компетенции, капитан. С такими вопросами вполне может разобраться наш фюрер.

Когда они вышли Баркер придержал Богданова за рукав.

— Игорь, все, что сказал я, должны были сказать ему вы…

И он пошел дальше, оставив капитана в растерянности.

В огромном, удивительном зале с невероятно голубым небом, нарисованным на своде потолка, который подпирали десятки колонн, выполненных в виде множества рук, сидел маленький, в сравнении с этим величием, человек. Гитлер чувствовал себя прескверно. На улице собирался дождь, и дышать было трудно. Он смотрел в большое окно, подкатившись на своем подвижном троне вплотную к толстому стеклу. Отсюда, с высоты, он хорошо видел город и далекие джунгли. На горизонте вскипали черные облака, сквозь просветы прорывалось темно-красное солнце.

— Вагнер… — прошептал Адольф. — Это Вагнер…

— Что? — Стоявший позади фюрер не расслышал.

— Там. — Гитлер кивнул в сторону горизонта. — Это настоящий Вагнер. Настоящий. Смешение красок, приближение бури. Чувства. Знаете, Дитрих, я не спросил у них одну интересную штуку.

— Какую же? — По лицу фюрера пробежала едва заметная гримаса.

— Мне интересно знать, похоронили они Ленина или нет?

— Это… Если не ошибаюсь, политик Земли?

— Не только… — Гитлер вздохнул.

— Ваша встреча была продуктивной?

— В каком-то смысле, — Адольф поднял сухую тонкую руку, посмотрел на свет. Пальцы заметно подрагивали. — Я убедился в справедливости своих опасений. Это тоже результат.

— То есть?

— Мы совершенно справедливо покинули Землю. Жалею я только об одном, что мы не смогли забрать с собой всю Германию, чтобы не оставлять ее в этом свинарнике. Не обрекать ее на позор. Как же мне хочется взять ее, всю, целиком. — Адольф вытянул перед собой руки, словно держа что-то большое и тяжелое. — Взять всю Германию и перенести сюда. Эти леса, поля и реки… Рейн весной. Озера Баварии. Как мне не хватает ее. Моя бедная страна.

Фюрер деликатно кашлянул. Старик делался все сентиментальнее и сентиментальнее. Понять это Дитрих, конечно, мог, но все же такая черта сильно мешает политику.

— Земля под властью жидов и арабов, — после некоторой паузы грубовато сказал Гитлер, иногда ефрейтор просыпался в нем. — Там правит бал жажда наживы, алчность. Люди позабыли о своем предназначении. Возятся в грязи, как животные. Жрать, гадить и предаваться похоти. Вот все, что они могут. Больше ничего. Думаете, они прилетели сюда, потому что тянулись к звездам? Нет. Они ищут природные минералы. Матушка Земля уже больше не удовлетворяет их жадного брюха. Скоты, скоты…

Гитлер снова замолчал, но ненадолго.

— То, что мы покинули Землю, есть великое благо для нашего народа. Мы должны быть счастливы здесь!

Фюрер подошел ближе.

— Но нет ли в их визите некоего знака?

Гитлер удивленно покосился в его сторону.

— Я не впадаю в мистику, — поспешно заверил его Дитрих. — Но…

— Это очень отрадно, — перебил его Адольф. — А то я уж подумал, что рядом со мной стоит Гиммлер.

И Великий Учитель засмеялся трескучим старческим смехом.

Фюрер сдержанно улыбнулся.

— И все же… Не кажется ли вам, что мы должны, — фюрер выдержал паузу. — Вернуться.

Теперь Гитлер молча смотрел на Дитриха. Тот почувствовал себя неудобно под этим пристальным взглядом и поспешно добавил:

— Вернуться, чтобы принести освобождение Земле.

— На остриях штыков? Неужели ты, мой мальчик, полагаешь, что я не думал об этом?

— И что же?

— И ничего, Дитрих. Ни-че-го! Из этой затеи не выйдет ничего хорошего. Я не боюсь войны, но мне жаль мой народ. Я не хочу посылать их в помойку, разгребать чужой навоз. Мы построили здесь идеальный мир! В нашем распоряжении вся планета. И еще много планет, если этой нам покажется мало. К чему нам Земля с ее гнилью? Кто помнит о ней? Только я…

— Но разве вам не хочется взять реванш? Нам это по силам, поймите! Я сумею взойти на ступени Рейхстага и поднять наше знамя! Мои солдаты сметут разжиревших землян. Германская нация снова будет править миром. И не одним! Все, что нам нужно, это возможность управляемого полета между звезд. Все, что нам нужно есть у землян на корабле. Мы сможем!

Гитлер молча смерил фюрера взглядом, потом отвернулся к окну.

— Не терпится поиметь лавры властелина мира, а? — тихо поинтересовался Адольф.

Фюрер выпрямился.

— Я говорил о другом, — ответил он холодно.

— Я прекрасно слышал, о чем ты говорил. Мой ответ — нет.

— Что делать с землянами?

— Уничтожить. А их корабль… если не получится его вскрыть, как консервную банку, то сдайте на металлолом. Или зашвырните подальше в джунгли.

— Они прилетят снова.

— Пусть. — Гитлер равнодушно махнул рукой. — На это уйдут годы. Они подумают, что произошла катастрофа. Будут гадать, думать, анализировать. Они будут бояться. Земляне стали трусливы. Они уже не те, какими были раньше. Не нужно было их сажать, Дитрих. Торпедная атака на орбите, лишила бы вас всяких сомнений и избавила бы от ненужных фантазий.

Наступила тишина.

Фюрер молча смотрел в седой затылок Великого Учителя.

— Идите, Дитрих. Идите. Вы знаете, что делать… — пробормотал Гитлер. Казалось, что он засыпает.

Дитрих вскинул руку вверх, лихо щелкнул каблуками и вышел.

— Позовите ко мне Клейнермана, — громко сказал Гитлер, когда за фюрером закрылась дверь.

Он тяжело вздохнул. Последний раз глянул на черно-красное клубящееся небо и отвернулся.

— Вагнер, чистый Вагнер… — прошептал Адольф Гитлер отъезжая от окна.

После завтрака, к которому Игорь уже начал привыкать, в камеру вошел фон Бруннер. Этому визиту Богданов даже обрадовался. Видеть его антипода, фон Клейнермана, после беседы с Гитлером не хотелось. Игорь чувствовал, что ничего хорошего от старика Адольфа исходить не может. Было совершенно ясно, что если у фюрера к землянам имелся какой-то интерес, то Великий Учитель в них заинтересован не был. А понять, куда вырулит мысль двухсотлетнего политика…

— Прошу вас, за мной, — фон Бруннер не стал отходить от установившегося порядка.

— Как всегда… — буркнул Игорь. — Но наш доктор…

— Господин Кадзусе сейчас у дочери великого фюрера. — Бруннер отодвинулся, чтобы пропустить Богданова. — Он догонит нас позже.

— Где догонит?

— В дороге, — офицер был непроницаем.

— Мы куда-то поедем?

— Вам все объяснят. Прошу.

Игоря снова повели через какие-то коридоры, комнаты и галереи. К картинам и портретам, висящим на стенах, Богданов присматривался теперь с особым ощущением, зная, чьей кисти они принадлежат.

Он ожидал, что его приведут на встречу с очередным местным чином, может быть премьер-министром или еще кем-то, но нет. По длинным каменным лестницам они спустились на несколько этажей вниз, и очутились в большом гараже. Там уже их ждали Мацуме и Баркер. Американец выглядел плохо, создавалось ощущение, что он совсем не спал. Круги под глазами, бледное лицо. Мацуме со сдержанным интересом рассматривал стоящий в гараже большой автомобиль.

— Кларк, у вас больной вид…

Баркер пожал плечами, как показалось Богданову слегка раздраженно.

— Не знаю. Спал плохо.

— Почему?

— Дурные мысли, — коротко ответил американец. — Дурные мысли и дурные предчувствия.

Богданов не нашелся, что ответить.

— Мы подождем. Скоро должен подойти ваш товарищ, — подал голос фон Бруннер.

— Знаете, капитан, — вдруг сказал Мацуме. — А у них автомобили не на бензине.

— А на чем?

— Я уже залез под капот. Это какая-то очень остроумная версия двигателя внутреннего сгорания. Альтернативная, так сказать.

— На чем же она работает, эта ваша версия?

— Не моя. — Мацуме на мгновение запнулся. — Это их версия. Смесь турбины и обычного двигателя. Работает на какой-то газо-воздушной смеси. Очень остроумно. Очень. Наши разработки шли в разных направлениях. Или не так. В одном направлении, но разными путями. Тут, видимо, довольно плохо с сырой нефтью…

— На Земле, можно подумать, хорошо, — буркнул Баркер.

— Да, но у нас так было не всегда. А тут инженеры решили вопрос значительно раньше нашего… Знаете капитан, — Мацуме посмотрел на Игоря как-то очень наивно. Богданов даже не понял, японец шутит или действительно считает так, — когда мы вернемся, я обязательно пойду в патентное бюро. Хорошо, капитан?

Почему-то у Богданова перехватило горло, и он не смог ответить. Только кивнул. Баркер хмуро отвернулся.

Наконец, в дверях показались Кадзусе и Мюллер. Оба шли быстрым шагом, следом едва поспевала охрана. Японец и фюрер о чем-то разговаривали. Мюллер хмурился.

— Здравствуйте, капитан. — Дитрих пожал руку Богданову. — Как прошла ваша встреча со стариком? Сложно?

— Мы любопытно побеседовали, — ушел Игорь от прямого ответа.

— Прошу садиться. Я хочу кое-что вам показать. — Фюрер решительно нырнул в распахнутую дверцу автомобиля.

Игорь встретился глазами с Кадзусе, коротко вопросительно кивнул: что, мол?

Доктор поморщился и качнул головой. У Богданова сложилось впечатление, что хороших новостей у Кадзусе не было.

Внутри автомобиля было просторно. Большой салон, пурпурная обивка кресел и хорошая звукоизоляция. Рыка двигателя почти не было слышно.

— Чем вы хотите нас удивить сегодня? — спросил Игорь у фюрера, когда они тронулись. Окна в машине были предусмотрительно забраны специальными жалюзи, закрывающимися снаружи. Богданов едва успел заметить большой кортеж, что пошел следом за машиной Мюллера.

Фюрер улыбнулся.

— Я рад, капитан, что наши встречи вас удивляют. Это очень хорошо. Сотрудничество, как мне кажется, часто начинается с удивления. И определенного доверия. Я, кажется, говорил о том, что все чего мы добились, мы развивали почти с нуля, обладая только знанием и желанием жить, строить совершенное общество. Сегодня мы с вами посмотрим один из наших машиностроительных заводов. Видите, я стараюсь быть очень откровенным с вами. — Дитрих Мюллер развел руки в стороны и широко улыбнулся.

— Даже и не знаю чем смогу вам за это отплатить.

— Будущее покажет.

Они ехали довольно долго.

— Скажите, а вот эти существа, местные жители… Вы сказали, они не обладают разумом.

— Да. Можно так сказать.

— Но вы упомянули некую легенду… Разве это возможно, чтобы у неразумных существ была развитая мифология.

Фюрер вздохнул.

— Назвать ее развитой можно с большой натяжкой. Видимо, это одна из трагических страниц развития этой планеты. Наши культурологи долго занимались исследованиями, но… — он развел руками, — ничего не обнаружили. Однако на побережье океана, на дневной стороне, есть интересные камни. Судя по рисункам, у этой цивилизации были шансы стать на определенную ступень эволюции. По крайней мере, они развились до стадии наскальной живописи. Но дальше почему-то не пошли. Может быть… деградировали по какой-то причине, нам не известной. Печальная история. Наши ученые не обнаружили у этих животных средств коммуникации. Нет языка — нет возможности развиваться.

Чувствовалось, что фюрер чего-то недоговаривает, но придраться было не к чему.

— А Земля установила какие-либо отношения с другими цивилизациями?

Богданов вспомнил регулярные газетные сводки Агентства, Погребняка и замялся.

— Полноценного контакта, нет. Но… Но свидетельства деятельности инопланетян мы обнаруживаем регулярно.

Игорь покосился на Кадзусе, но тот равнодушно молчал.

Вскоре они почувствовали, что машина замедляет ход.

Легко толкнуло, Игорь скорее почувствовал, чем услышал, как скрипнули тормоза.

— Ну вот, прошу. — Фюрер улыбнулся. — Тут куется космическая мощь Четвертого Рейха.