Чаба не знал, как долго находился без сознания. Он лежал на полу. Подбородок ужасно ломило. С трудом подняв руку, он дотронулся до него. В первый момент ему показалось, что у него сломана кость. Он осторожно пошевелил челюстью. Нет, кость была цела. Посмотрев на руку, он увидел, что она перепачкана кровью. Видимо, обморок длился всего лишь несколько секунд, так как кровь еще не запеклась. Он потряс головой, встал, опираясь о стену, и поплелся в ванную. Посмотрел на себя в зеркало — лицо было бледным, губа все еще кровоточила. Скорчив кислую гримасу, смыл с лица кровь, а затем протер его одеколоном.

Чаба все помнил точно. Удар брата как бы подвел черту под их спором. Теперь между ними ничего нет. Однако больнее удара кулаком Чаба воспринял то, что сделал его брат против Милана. Его поступок непростителен и необъясним. Видимо, с Аттилой произошло что-то ужасное, если он решился на столь подлый шаг. Неожиданно в голове Чабы родилось сомнение: может быть, Аттила только хотел попугать его, а он вдруг взял да и воспринял его глупость серьезно.

Вернувшись в свою комнату, Чаба выпил рюмку палинки, сел и снова задумался.

Нет, его брат не врал. «И только для того, чтобы доказать свою правоту. Я еще в прошлом году летом говорил, что этот Радович — довольно темная личность, но ты не поверил мне».

Но что, собственно, случилось прошлым летом? Кроме того, что Милан увел у Аттилы Эмеке? Закрыв глаза, Чаба живо представил себе события прошлого лета.

...В прошлом году, в конце июля, когда Чаба прощался с Миланом на вокзале, то сказал ему:

— Привет, старина. До первого сентября я буду в Балатонвилагош. Приезжай на несколько деньков.

На площадке вагона Милан стоял без пиджака, в белой сорочке. Он смеялся, махал рукой, и, чем дальше удалялся поезд, тем меньше становилась его крепко сбитая фигура. Когда же состав повернул направо, Милан и вовсе исчез из вида.

Целых два дня в Будапеште! С утра до позднего вечера Чаба бродил по городу с Андреа. С ней тоже придется прощаться: она уезжает к отцу в Вену, а оттуда дальше, в Швейцарию. Перед ее отъездом Чаба был весь день мрачным, даже домой идти не хотелось. Вечером приехали из Лондона родители. Он немного оживился. Всей семьей поужинали в ресторане отеля «Геллерт». Отец был весел, мать тоже была довольна обретенной свободой. Аттила пил больше, чем обычно, и, не закрывая рта, рассказывал различные военные истории, причем делал это так искусно, что все громко смеялись, а у отца от смеха даже слезы выступили на глазах, Чаба тоже смеялся. Мать поинтересовалась у Аттилы, все ли в порядке с их виллой. Тот не замедлил похвастаться:

— Все великолепно. Сегодня в полдень Мишка доложил мне, что она приведена в полный порядок. «Господин кадет, покорнейше докладываю: комнаты прибраны, кладовая набита продуктами, сад приведен в порядок, теннисный корт и яхта готовы принять отдыхающих. Покорнейше прошу ваших дальнейших указаний».

Все снова засмеялись. Мишка... Дядюшкой Мишкой его никто не называл, а ведь он во время войны был денщиком отца.

Первые дни на Балатоне прошли незаметно, а потом жизнь пошла более однообразно. С Аттилой и родителями Чаба встречался только за обедом. Старший брат занимался неизвестно чем, никто не знал о том, где он бывает. Чаба отдыхал, купался в озере, катался на яхте, иногда садился к роялю и играл что-нибудь веселое или грустное в зависимости от настроения. Занимаясь всем этим, он вспоминал об Андреа и с нетерпением ждал письма от нее.

Родителей на несколько дней пригласил к себе на виллу граф Иштван Бетлен. Аттила, находясь в отпуске, сманил из Алмади лейтенанта Балинта Бабарци, лихого гусарского офицера, и его сестру, рыжеволосую Эмеке, которая, не зная, чем бы ей заняться, начала флиртовать.

Неожиданно на виллу приехал на велосипеде Милан. Все тело у него было коричневым от загара, блестели только белки глаз да два ряда белоснежных безукоризненных зубов.

Аттила встретил его холодно-вежливо, даже не называл на «ты». Милан сначала несколько растерялся от такого приема и недоуменно пожимал плечами. Эмеке же с нескрываемым любопытством разглядывала красивого загорелого молодого человека. Милан тоже обратил внимание на красивую девушку.

— Послушай, Чаба, эта девушка — невеста твоего брата? — спросил Милан, когда оба друга купались в Балатоне и заплыли далеко от берега.

— Черта с два! — засмеялся Чаба. — Но залезть к ней под юбку он, конечно, непрочь.

— Тогда, старина, в силе остаются законы конкуренции.

Оба легли на спину и так плыли, наслаждаясь жарким солнцем и прохладными ласковыми волнами.

Аттила с Эмеке загорали на берегу, у самой воды. В купальнике Эмеке была еще соблазнительнее, чем в одежде. Заметив выходивших из воды Чабу и Милана, она села, приложив козырьком ладонь к глазам.

— Великолепная вода, не правда ли? — спросила она.

— Божественная, — ответил Милан, не спуская глаз с красивой груди девушки. Выйдя на берег, Милан уселся напротив девушки и, попросив у нее сигарету, закурил, а затем безо всякого перехода заметил: — Вот когда начинаешь понимать, почему у этих паршивых швабов так чешутся зубы на Задунайский край.

Аттила сразу же встал и смерил Милана пронзительным взглядом:

— «Паршивые швабы»? Кого вы имеете в виду?

Чаба сделал знак, чтобы Милан не вступал в спор, но тот словно не заметил этого.

— Кого я имею в виду? — Он выпустил дым изо рта. — Гитлеровцев.

Бабарци приподнялся на локтях и, блеснув зубами, проговорил:

— Судя по твоим словам, дружище, ты порядочная скотина. Наверняка эти речи ты слышал от своих друзей евреев.

— Как ты разговариваешь, Балинт? — одернула девушка брата. — Ты ведь не в конюшне находишься.

— Не вмешивайся! Если господин Радович чувствует себя оскорбленным, то...

— Я чувствую себя оскорбленным, — перебил Балинта Чаба. — Милан — мой друг, и потому я попрошу тебя разговаривать с ним уважительно. Я, к примеру, вежливо разговариваю с твоими друзьями.

— Однако мои друзья не поносят на каждом углу немцев и не распространяют ложных слухов! — выпалил Аттила.

Милан как-то странно улыбнулся, но на провокацию не поддался, чем очень обрадовал Чабу.

— Я не думаю, чтобы Гитлер был евреем, — совершенно спокойно заметил Милан, — не говоря уже о том, что он не является моим другом, а вот эти самые «ложные слухи» он как раз сам и распространяет. Его великолепный опус «Майн кампф» перевели на венгерский язык и издали, а все то, что я только что сказал, можно обнаружить в этой книге. К тому же газета «Фелькишер беобахтер» опубликовала на своих страницах карту, на которой восточная граница Германской империи проходит по Дунаю, с севера на юг. А во многих немецких газетах можно прочесть пространные статьи, в которых говорится о том, что «венгерский народ является инородным телом в теле Европы. Эту цыганскую нацию необходимо переселить обратно в те края, откуда они сюда пришли, то есть за Урал, а весь Задунайский край передать немцам». Все это напечатано в газетах, и, следовательно, меня не за что обзывать скотиной. Грубость и высокомерие отнюдь не являются убедительным аргументом. — Проговорив все это, Милан бросил недокуренную сигарету в воду.

— Глупости! — выпалил Бабарци и сел. — Гитлер слишком умный политик, чтобы какими-то дурацкими картами восстанавливать Венгрию против немецкого народа. Я не верю этому, понимаешь, не верю.

— Я тоже не верю, — согласился с ним Аттила, хотя в голове его уже не было уверенности.

— Разумеется, Гитлер хитрый политик, — не успокаивался Милан. — Об этом свидетельствует сам факт распространения таких карт. Фюрер бьет наверняка. Он точно знает, что в Венгрии может рассчитывать на «пятую колонну» нацистов.

— Боже мой, довольно! — воскликнул фальцетом лейтенант Бабарци. — Я не потерплю, чтобы в моем присутствии распространяли прокоммунистические заявления.

Чаба заметил, что Милан сразу же стал серьезным, а взгляд его прямо-таки угрожающим. «Если бы нас сейчас было не двое, а трое, то лейтенанту несдобровать бы», — подумал Чаба, понимая, что ему пора вмешаться. Странно, что Аттила замолчал. Видимо, брат потому не принял сторону Балинта, что не хочет противопоставить себя Эмеке, которая (этого не мог не заметить и слепой) готова защищать Милана.

— Чего ты дурачишься, Балинт? — сказал Чаба, делая знак Милану, чтобы тот помолчал. — Ты сам похож на Гитлера, так как готов защищать свои взгляды с ножом в руках. Ну, иди сюда, пырни меня ножом, а позже в казино будешь хвастаться своим геройством.

— Нужен ты мне! — со злостью бросил Балинт.

— А ведь я тоже считаю Гитлера негодяем.

— Ну хватит, — сказал Аттила. — Оставим политику наконец в покое.

Эмеке встала и улыбнулась Милану:

— Пойдемте лучше покатаемся на лодке, так приятно поработать веслами. — Она протянула юноше руку, тот подал свою и быстро вскочил на ноги.

— Останься на берегу! — В голосе Балинта прозвучала угроза.

Девушка остановилась на ступеньках деревянной лестницы, которая вела к воде, и, полуобернувшись, смерила брата презрительным взглядом:

— Милый братец, не указывай, что мне делать. К слову говоря, мне твое дурацкое поведение очень не понравилось. — Повернувшись к Милану, она сказала: — Пошли.

Милан греб со всей силой. Девушка сидела на носу лодки спиной к нему. У нее была красивая фигура, особенно бедра. Эмеке была недовольна перебранкой парней и, хотя Милан ей сразу же понравился, понимала, что лучше всего было бы сейчас уехать домой. Аттила пока оставался, так сказать, нейтральным, но после ухода Эмеке с Миланом он наверняка начнет нападать на него со злостью. Стоит только посмотреть на его лицо, которое так и пышет злобой, чтобы понять его намерения. Милан, конечно, и не догадывается, что ему в этой игре уготовлена роль мяча, которым будут перебрасываться между собой Эмеке и ее братец. А девушка решила во что бы то ни стало разозлить Балинта.

— Послушай, Чаба, — не скрывая своего озлобления, продолжал Балинт, — будет лучше, если твой друг немедленно уберется отсюда.

— Думаю, что Балинт прав, — поддержал его Аттила. — А еще лучше будет, если ты вообще прекратишь дружбу с этим типом.

Чаба ничего не ответил брату. Он смотрел на сверкающую на солнце гладь озера, на голубовато-зеленые горы вдали, подернутые легкой дымкой. Разогретый солнцем воздух еле заметно дрожал. Встав, Чаба не спеша направился к дому.

Вечером Чаба и Милан сидели на берегу озера. Курили одну сигарету за другой, чтобы отогнать от себя табачным дымом надоедливых комаров. Вода казалась темной, и лишь на северном берегу Балатона мерцали огоньки какого-то селения. Милан рассказал другу о своей победе над Эмеке.

— А жаль, — сказал Чаба печально.

— Чего жаль? По-твоему выходит, я должен был спасовать перед ней и позволить, чтобы она надо мной смеялась. Ты в своем уме? Да что с тобой вообще случилось? Стоило ли все это разжигать? — Чаба молчал, вслушиваясь в плеск ленивых волн. — Она сказала, что ненавидит своего брата, — продолжал Милан. — Вообще-то я у нее не первый. Ну, чего ты молчишь? — спросил Милан, истолковав молчание друга по-своему. — Неужели... она тебе нравится?.. Тогда почему ты не сказал мне? Я полагал, что ты увлекаешься Андреа Бернат...

— Не будем об этом, Милан. Речь сейчас не о девушке. Ты просто не понимаешь многого из того, что здесь происходит. — И он рассказал ему о том, что Эмеке потому и начала сама ухаживать за Миланом, чтобы досадить своему брату.

— Меня это не интересует. Я ведь в нее не влюблен, и, судя по ее поведению, она в меня тоже, — объяснил Милан. — А на того гусара, от которого за километр несет конским потом, я просто плюю. Если бы не ты, я бы заехал ему по физиономии, но если он и впредь будет задираться, то все равно получит.

— Езжай-ка ты лучше домой, — неожиданно проговорил Чаба, взглянув на Милана, лица которого он не мог рассмотреть в темноте, но ясно представлял, какими огромными стали у того глаза.

— Как хочешь, — сказал Милан, вставая, а когда Чаба начал было что-то растолковывать, перебил его: — Не нужно ничего объяснять, старина, я тебя прекрасно понял. Привет.

Слушая удаляющиеся шаги Милана, Чаба устыдился, у него было такое чувство, будто он предал своего друга. «Я же старался обезопасить его, — мысленно оправдывал себя Чаба. — Если бы он остался, кто знает, чтобы могло случиться. Бабарци — это дикий зверь, по понятиям которого гражданское лицо и не человек вовсе».

В тот вечер Чаба долго не мог уснуть. А тут еще, как назло, духота стояла такая, что все тело обливалось потом. Аттила со своим другом ушел на танцы. Эмеке они с собой не взяли, и она в гордом одиночестве неторопливо прогуливалась по парку.

Чаба встал и, спустившись к воде, нырнул. Затем он лег на спину и долго так лежал, глядя на высокое звездное небо, слегка шевеля руками. Ему очень не хватало

На берегу, на скамейке, сидела Эмеке. Она курила, а когда затягивалась, то огонек сигареты на миг освещал ее лицо.

— Чаба, это ты? — окликнула она юношу, когда он вылез из воды.

— Да, я, — ответил Чаба, подходя к девушке. — Угости сигареткой, — хрипло попросил он, садясь рядом с ней.

— Твой друг основательно разделался с Балинтом, — заметила девушка. — Не следовало отсылать его домой. — И она начала рассказывать, как Милан зашел попрощаться с ней.

...Они договорились на следующий день встретиться в Шиофоке и вместе провести весь день.

Вскоре Эмеке ушла к себе в комнату и, погасив свет, легла на диван. Милан нравился ей; она считала его великолепным кавалером, надеясь, что будет встречаться с ним и по приезде в Пешт. Она уже спала, когда услышала стук в дверь. Вошел Балинт, а за ним — Аттила. По лицу брата она поняла, что тот все еще не успокоился.

— Неужели это так важно? Разве утром нельзя поговорить?

Аттила смутился и что-то шепнул Бабарци — видимо, уговаривал его отложить разговор до утра, но лейтенант лишь отмахнулся от него.

— Ну, если вы так настаиваете, пожалуйста, — проговорила девушка, зевая. — Я вся внимание.

— Послушай меня, Эмеке, — начал Балинт. — Если ты еще раз решишь покататься с этим бездомным бродягой на лодке, я тебя поколочу, а его как следует проучу кнутом.

Такое беспардонное поведение брата возмутило Эмеке, тем более что все это происходило на глазах у Аттилы.

— Как это — поколотишь? И что значит бездомный бродяга? Запомни раз и навсегда, что я и впредь буду кататься на лодке с тем, с кем пожелаю. Что-то ты слишком много возомнил о себе. Я не твой денщик, так что можешь мне не приказывать. А теперь убирайтесь отсюда, и немедленно.

Бабарци хотел было что-то возразить, но его опередил Аттила:

— Послушай, Эмеке, ты нас не так поняла, мы же за тебя беспокоимся. Ты таких парней не знаешь. Тебе не ехала с ним кататься на лодке. Я боюсь, что Радович, вернувшись домой, чего доброго, начнет врать, будто был с тобой в интимных отношениях.

— А ты откуда знаешь, что он не скажет правды? Ты уж, пожалуйста, не пекись о моем добром имени. С прошлого года ты только тем и занимаешься, что пытаешься обольстить меня и стать моим любовником. Ты для этого и пригласил меня сюда, надеясь, что здесь я стану покладистей. Да-да, не отрицай... У меня с Миланом все было. Что ты на меня так вытаращился? Если бы я решилась покататься на лодке, то уж, конечно, ни за что на свете не скомпрометировала бы себя. Это я точно тебе говорю, дорогой. Я стану любовницей такого человека, который мне очень понравится.

— И этот бродяга тебе нравится? — Голос Бабарци стал угрожающим. — И он стал твоим любовником?

— Надеюсь, что на очень долгое время...

В это время раздался стук в дверь и на пороге появился Радович, одетый для езды на велосипеде.

Оба мужчины буквально остолбенели от столь неожиданной встречи. Милан почувствовал, что вот-вот может произойти взрыв страстей, и решил уклониться от скандала, взял себя в руки.

— Я зашел проститься, Эмеке, — сказал он с печальной улыбкой.

— Вы уезжаете? — удивилась девушка. — Мы же условились, что завтра... — Не договорив, она смущенно покосилась на брата и Аттилу.

— Мы-то договорились, но мой друг отказал мне в гостеприимстве.

— Чаба?

Милан кивнул.

— Я вижу, мой брат, кажется, все же одумался, — заметил обрадованно Аттила.

— Кажется, — коротко бросил Милан.

— Из этого вы можете извлечь полезный урок, молодой человек, — вклинился в разговор Бабарци.

— Точно так, господин лейтенант. Как гласит пословица, хороший поп до смерти учится. — Улыбка все еще не сошла с лица Милана. Про себя же он думал о том, что, собственно, ничего страшного не случилось. Он неплохо провел время, познакомился с красивой девушкой из высшего круга, провел с ней несколько приятных часов, и по возвращении в Пешт они могут встретиться в любое время, а если и не встретятся, то тоже большой беды не будет. А от этих грубиянов ему ничего не нужно.

— Оставьте нас, — попросила Эмеке, бросив на брата сердитый взгляд. Подойдя к двери, она распахнула ее настежь и уже твердо сказала: — Уходите!

— Выходит, ты все же не поумнела? — Бабарци перевел взгляд с сестры на Милана: — А вы не улыбайтесь так, а то мне что-то такие улыбочки не очень нравятся. Да, когда поговорите, и я вам скажу несколько слов. — Сделав знак Аттиле, он вышел.

Эмеке обняла Милана за шею и поцеловала. Милан, хотя и ответил на поцелуй, быстро высвободился из объятий девушки:

— Не будем все начинать сначала. Мне пора идти.

— Разве ты не останешься? Совсем неподалеку отсюда есть неплохой пансион.

— У меня нет денег, чтобы платить за пансион.

— Зато они есть у меня.

— Знаю, но я как-то не привык жить на содержании женщин. В Пеште как-нибудь встретимся.

— Я провожу тебя до села.

Через несколько минут они уже шли по дороге, обсаженной тополями. Эмеке взяла Милана под руку и тесно к нему прижалась.

Вскоре они вышли на шоссе. У поворота темнел дом, из его окон лился свет в крохотный сад. Полная луна позволяла видеть далеко вокруг.

На ближайшем перекрестке их поджидал Балинт. Они узнали его только тогда, когда он вышел из тени. Он остановился посреди тротуара, широко расставив ноги. В правой руке он держал хлыст.

Милан тоже остановился. Быстро оценив положение, он подумал: а один ли Бабарци? Оглянулся, ища взглядом Аттилу, но не увидел того.

— Исчезни! — приказал Бабарци сестре. — Немедленно иди к себе!

— Не пойду.

— Возвращайся в свою комнату, если не хочешь, чтобы я тебя ударил.

— Что тебе нужно? Да ты с ума сошел!

— Возможно. Я решил преподнести этому типу урок хорошего тона, а с тобой дома отец рассчитается.

— Оставьте нас, Эмеке, — попросил Милан. — Послушайтесь брата.

Девушка испуганно посмотрела на Милана и, подойдя к брату, вцепилась в его руку, начала просить:

— Балинт, не теряй головы! Будь умным!

— Оставь! — Вырвав свою руку из рук сестры, он с силой толкнул ее.

Девушка зашаталась и упала на колени.

— Ты непорядочный человек! — воскликнула она со слезами в голосе.

— Может, твой рыцарь порядочный? Он даже моего вызова не принял. — Бабарци угрожающе сделал несколько шагов но направлению к Милану. — Я сейчас его так отлуплю, что он в штаны наделает от страха.

— Не будем оскорблять друг друга, господин лейтенант, а то беда случится. Большая беда, — проговорил Милан, с трудом призывая себя к спокойствию. — Я буду вынужден защищаться.

Выругавшись матом, офицер кинулся на Милана, но тот не растерялся и бросил ему под ноги велосипед, который держал одной рукой. Рассвирепевший Бабарци споткнулся и упал на живот. Он, видимо, так сильно ударился, что от боли даже ойкнул.

Милан, сделав один прыжок, оказался возле него и мигом заломил ему правую руку за спину. Хлыст упал на землю. Бабарци попал в довольно смешное положение. Чем сильнее лейтенант рвался из рук Милана, тем крепче тот держал его, все больше заламывая руку.

— Оставь его, не надо! — умоляла Эмеке теперь уже Милана.

— Я оставлю, но он совсем озверел. Господин лейтенант, одумайтесь и убирайтесь ко всем чертям! — сказал Милан, с силой отталкивая его от себя.

Бабарци упал на колени. Милан же поднял с земли хлыст и прислонился к дереву.

Эмеке понимала, что от стыда и обиды брат ее еще больше разозлится и снова полезет в драку. Она ухватилась за него обеими руками, а сама крикнула Милану:

— Милан, уходи! Садись на велосипед и уезжай!..

Злоба и стыд умножили силы Бабарци. Он легко стряхнул с себя сестру и тут же влепил ей такую оплеуху, что она упала.

Этого Милан уже не мог снести. Он бросился на лейтенанта со словами:

— А, ты еще и девушку бьешь, черт бы тебя побрал!..

Мужчины начали колотить друг друга. Когда Милан, получив удар в живот, согнулся, Бабарци со всей силой ударил его в лицо. У парня закружилась голова, и он упал на землю, чувствуя, как офицер навалился на него тяжестью всего тела. Бабарци охватил его шею и начал душить. С большим трудом Милан вывернулся из-под офицера и, оседлав его, начал по чему попало бить его. Он даже не слышал, как Эмеке закричала, призывая на помощь. Милан только тогда перестал лупить Бабарци, когда почувствовал, что тот совсем обмяк. И в тот же момент он заметил, как от ближайшего дома по направлению к ним бежали несколько человек. Нужно было уезжать. Подскочив к валявшемуся на земле велосипеду, он поднял его.

— Не сердись! — бросил он девушке. — В Пеште обязательно увидимся. — Окинув беглым взглядом неподвижного лейтенанта, он сел на велосипед и, быстро работая ногами, укатил...

С досады Чаба кусал губы. «Желая избежать скандала, я отослал Милана, а что получилось... И всему виной эта легкомысленная Эмеке. Видать, она вся пошла в свою мать, которая снискала себе славу распутной женщины».

— Ну, ты и натворила дел! — Чаба бросил на девушку недовольный взгляд: — Скажи, скольких парней ты завлекла в свои сети?

— А почему тебя это так интересует? — спросила она резким и ехидным тоном. — Уж не собираешься ли ты преподать мне урок морали? Я думала, что ты не такой, как все.

— Воспитывать тебя я, конечно, не собираюсь... Какое мне дело до твоей жизни!.. Только...

— Что «только»? Ну говори. Почему же ты замолчал?..

— Ты, я вижу, любовь превратила в своеобразный вид спорта.

— Не будь глупцом. Любовь... Какая чепуха! Да знаешь ли ты, кто сейчас верит в эту самую любовь? Маленькие глупые гусыни да девушки из прислуги. Я своих чувств никому не отдаю и распоряжаюсь ими, как хочу. Пока я свободна, нужно пользоваться этой свободой. Кто мне нравится, к тому я и пристаю.

На дорожке послышались чьи-то шаги. Чаба обернулся и по походке узнал брата Аттилу. Пробормотав нечто похожее на приветствие, он остановился перед ними.

— А где же Балинт? — спросила его Эмеке.

— Напился. Ему неудобно, даже стыдно стало, — ответил Аттила, от которого тоже несло вином, но он старался держаться.

— И мне ужасно стыдно, — призналась девушка. — Как раз об этом я и разговаривала с твоим братом.

— С ним я отдельно поговорю.

— Не буду вам мешать, побеседуйте. Пока... — Легкой походкой она пошла по дорожке.

Глядя ей вслед, Аттила что-то хотел было сказать, но, открыв рот, только похлопал губами, как вытащенная из воды рыба, и, махнув рукой, шлепнулся на скамью. Он тяжело дышал. Белые брюки были в нескольких местах запачканы — он, видимо, падал. Ослабив узел галстука, он расстегнул рубашку.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил Чаба.

Аттила махнул рукой, сжав лицо ладонями.

— Паршивая тварь! — выругался он. — Утром я ее так выброшу отсюда, что она лететь будет, не чувствуя земли под ногами. — Вытащив пачку сигарет из кармана, он неуклюже закурил, угостил и Чабу, который не отказался, чтобы не злить брата. — Я вот тебе что хочу сказать, братец. — Аттила с трудом ворочал языком. — Я рад, очень рад, что ты выставил вон этого большевика. Вот это я и хотел тебе сказать. А ты знаешь, что этот мерзавец сказал Балинту? Сначала он выругался матом, понимаешь, братишка, матерно, значит, а уж потом сказал ему, что тот из особого отряда... Но Балинт его сразу раскусил, всю ему рожу хлыстом исполосовал... Будет помнить этот день... А эта тварь якшается с таким мерзавцем, да еще хвастается...

Чаба печально улыбнулся сам себе, невольно подумав о том, как красиво обрисовал драку Бабарци, выгораживая себя, но спорить с братом не стал.

— Аттила, — Чаба чуть дотронулся до руки брата, — я вовсе не выставлял Милана. Я просто попросил его уехать домой, чтобы здесь скандала не было. Однако я по-прежнему считаю Милана своим другом и вовсе не собираюсь порывать с ним. И потому прошу тебя: не называй его ни большевиком, ни мерзавцем. Милан честный, хороший парень. Эмеке сама его завлекла, а Балинт вел себя отвратительно.

— Словом, ты его не выставил и не веришь, что он большевик? Ну хорошо, братец, очень хорошо. Подожди, и я тебе еще как докажу, что за темный тип твой Радович...

В дверь постучали. Чаба встал и потрогал подбородок, который все еще сильно болел. В дверях стоял молодой, но уже начавший лысеть мужчина. Вынув из кармана удостоверение, он раскрыл его перед юношей и, вежливо представившись, сказал:

— Прошу вас одеться и следовать за мной.

— Куда?

— В здание службы имперской безопасности.

— Но я венгерский подданный.

— Нам это хорошо известно. Вас допросят как свидетеля.

Чаба начал медленно одеваться. Он хотел было позвонить Андреа, но тут же отказался от своего намерения, решив, что ее лучше не вмешивать в эту неприятную историю. А что, если его арестуют? Нет, это невозможно. В конце концов, он сын генерала Хайду. Они просто не посмеют этого сделать. Однако неприятное чувство все же не оставляло Чабу.

Перед домом их ожидала машина. Чаба послушно уселся на указанное ему заднее сиденье. Он не понимал, почему ему нужно куда-то ехать, ведь Аттила говорил, что допросы проводят в комнате дядюшки Вальтера. Когда же Чаба вернулся домой, то заметил, что в комнате дядюшки Вальтера действительно горел яркий свет.

Чаба выглянул из окошка машины, но все окна виллы были темными. Рядом с ним сидел толстый мужчина, который, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания. Чаба посмотрел на него сбоку, но, кроме толстого лица, ничего не разглядел.

Поездка длилась минут двадцать — двадцать пять. «Мерседес» быстро мчался по безлюдным улицам. Чаба смотрел прямо перед собой и думал, не везут ли уж его на очную ставку с Миланом. Оба сопровождающих сидели молча, но Чаба не знал, что им запрещено разговаривать, дабы задержанный почувствовал себя неуверенно.

Далее события развивались с такой быстротой, что Чаба позже не смог припомнить всех подробностей и не мог сказать, кал он, собственно, оказался в кабинете штурмбанфюрера Амадея Брауна. В комнате стояли письменный стол, сейф и несколько стульев. По виду Брауну можно было дать лет тридцать — тридцать пять. На нем был светло-серый костюм и белая рубашка с темно-синим галстуком. Темные волосы по прусской моде коротко пострижены, лицо толстое, умные темные глаза пристально смотрели на юношу, а ресницы были такие черные, словно их накрасили. Линия рта по-женски мягкая. Короткой толстой рукой он показал Чабе на стул.

Наклонив голову, Чаба сел, положив руки на колени. Поглаживая двойной подбородок, Браун что-то читал с таким видом, будто находился в комнате один.

Чабу охватило беспокойство. «Боже мой, — лихорадочно думал он, — и почему только этот толстяк ничего не говорит или, быть может, он испытывает мои нервы? Да, дорогой господин, нервы мои ни к черту не годятся! Старший брат у меня доносчик и так ударил меня по лицу, что у меня до сих пор ужасно болит подбородок. Сейчас же я очень хочу спать, господин Браун, — так вас, кажется, зовут? — и к тому же боюсь вас. Если же вам приятно играть в молчанку, то и я могу ничего не говорить...»

— Значит, вы Чаба Хайду? — вдруг спросил Браун тонким, но решительным голосом.

Чаба кивнул. И снова наступила долгая пауза. До сих пор Чабе ни разу не приходилось разговаривать ни с одним гестаповцем, о них он знал лишь понаслышке. Иногда, правда, он мысленно представлял, что когда-нибудь встретится с ними, но в его воображении это были высокие светловолосые молодчики с голубыми глазами, этакие германские исполины, полубоги арийской расы, непобедимые тевтонцы. Он вспомнил команду немецких спортсменов, которую видел на открытии Олимпийских игр, когда она проходила торжественным маршем, и потому теперь испытывал сильное разочарование. У этого Брауна только фамилия немецкая да прическа, а во всем остальном он похож на итальянца, на простого уличного певца из Венеции, хотя голос у него далеко не певческий. И все-таки что-то подсказывало Чабе, что с ним нужно быть поосторожней: не зря же он сидит за таким громадным столом. Затем Чаба почему-то вспомнил о своей матери, пожалел, что не зашел к ней. Потом вдруг в голову ему пришла мысль: она не вышла из своей комнаты, вот его и забрали... А может, ее просто не было дома? Он ничего не понимал...

От своих мыслей Чаба отвлекся только тогда, когда отворилась дверь и в комнату вошел молодой светловолосый человек в очках. Подойдя к Брауну, он что-то зашептал ему на ухо, а штурмбанфюрер лишь молча кивнул.

Очкарик показал рукой на дверь, на пороге которой появились профессор Эккер и Эндре. У окна рядом стояли два стула, на которые очкарик вежливо указал Эккеру, улыбнувшись ему при этом.

Приход профессора и приятеля несколько успокоил Чабу. Он по-дружески кивком поздоровался с большеголовым профессором, который ответил своему ученику чуть заметной улыбкой.

— Вы уже подписали протокол, господин профессор? — вежливо спросил Браун у Эккера.

— Разумеется, — ответил тот. — Могу я закурить?

— Пожалуйста, господин профессор.

Эккер закурил. Очкарик предупредительно подал ему пепельницу. Профессор поблагодарил.

— Прошу прощения, — проговорил Эндре, вставая. — Я бы хотел получить ответ...

— Какой ответ? На что? — Браун с удивлением уставился на Поора.

— До каких пор вы намерены держать меня здесь?..

— Садитесь и не шумите, — сказал Браун.

Эндре испуганно сел. Его допрашивали почти целый час перекрестным методом, надеясь вселить в него страх и принудить к чистосердечному признанию. Первые минуты он очень боялся, но вскоре, поборов страх, начал мысленно молиться: «Господи, дай мне силы в сей трудный момент. Загляни в мою душу, и ты увидишь, что в ней нет злобы, все мы, и я в том числе, твои слуги. Я смиренно несу свой крест...»

Глядя на Чабу, Эндре видел, что тот отвечает спокойно на задаваемые ему вопросы, нисколько не боясь, временами он даже улыбается. Четкие, спокойные ответы друга вселили в Эндре уверенность, что он, видимо, не принимал участия ни в каких противозаконных действиях и ничего не знал о нелегальной деятельности Милана. Эндре посмотрел на Эккера. Профессор курил, следя маленькими сощуренными глазками не за Брауном, а за Чабой.

Штурмбанфюрер явно не спешил, он машинально задавал вопросы, записывая ответы. Тихо, словно для себя, он повторил:

— Чаба Хайду, родился в Будапеште десятого февраля тысяча девятьсот шестнадцатого года. Мать — Эльфи фон Гуттен, баронесса. Отец — Аттила Хайду, генерал-майор, евангелического вероисповедания. Окончил гимназию, в настоящее время студент второго курса медицинского факультета, проживает у родного дяди, барона Вальтера фон Гуттена, подполковника генерального штаба. Одновременно изучает философию, регулярно посещая лекции профессора доктора Отто Эккера, успешно сдал экзамены по курсу древней философии.

Браун посмотрел на юношу, удивляясь тому, что Чаба не был членом ни одной молодежной организации, хотя в университете действовала не только «Гитлерюгенд», но и различные спортивные и религиозные организации. Однако было известно, что Чаба и в Венгрии жил точно такой же замкнутой жизнью. Это вызывало подозрения.

— А в кружке черкесов вы не состояли? — спросил Браун.

— Не состоял, — ответил Чаба, не понимая, почему следователь смотрит на него с подозрением. — Сожалею, но я на самом деле не был и черкесом. — И он смущенно улыбнулся.

Браун тоже улыбнулся. Откинувшись на спинку стула, он спросил:

— Это не имеет к делу ни малейшего отношения, но мне просто любопытно: почему вы не были членом кружка черкесов? — Он потрогал свой подбородок и добавил: — Это сугубо личный вопрос.

Чаба стал еще спокойнее, ему начал нравиться этот человек с тонким голосом. «Выходит, что эти люди, вовсе не варвары. У них даже чувство здорового юмора имеется».

— Думаю, не стал только потому, что все члены кружка черкесов носят свою форму, а я не люблю никакие формы.

— И это говорите вы, у которого отец и брат — военные. — Браун изумленно улыбнулся.

— Это так. Я полагаю, что в одной семье вполне достаточно двух военных, даже больше чем достаточно. — Чаба посмотрел на профессора, который хихикнул при этих словах. — А разве я не прав, профессор? — Чаба закурил, так как руки у него уже не дрожали. Глубоко затянувшись несколько раз, он вообще уверовал в себя и продолжал, обращаясь к Брауну: — Знаете ли, человек трудно переносит даже нормальное течение жизни, а если это так, тогда зачем же обременять себя лишними вещами. Разве я не прав?

В темных глазах Брауна вспыхнули искорки любопытства. «А этот парень идет по нужному пути, — решил мысленно следователь. — Его смело можно причислить к группе болтунов. Нужно его разговорить, подробнее познакомиться с образом его мышления, потом будет совсем нетрудно определить его политические симпатии и антипатии».

— Нормальное течение жизни? Что вы понимаете под этим?

— Ну как бы вам это объяснить? — смутился Чаба, сожалея о том, что сказал больше, чем следовало. — Ну, знаете ли, каждый человек родится для чего-нибудь.

— Это естественно, — согласился Браун. — Но не все знают, для чего они родились на этот свет. Не так ли?

— Так-то оно так, но в мире к этому времени уже установился какой-то порядок, о котором новорожденный, естественно, не имеет ни малейшего представления. Позже, когда ребенок подрастет, в нем воспитывают — ну как бы вам сказать — любовь к этому порядку или, строго говоря, внушают, что он единственно верный и справедливый.

— О какой справедливости вы, собственно, говорите? — спросил Браун.

Чаба пожал плечами, чувствуя, что ему будет нелегко выразить собственные мысли. В конце концов он решил, что ему нет никакого смысла красоваться перед штурмбанфюрером.

— Нам постоянно внушают, что власть, и режим ниспосланы нам богом и каждый человек должен воспринимать это как должное. Но я полагаю, что режим или порядок охраняют человеческие законы.

«В этих мыслях довольно сильно чувствуется влияние марксистских, более того, ленинских идей, — решил про себя Браун. — Не исключено, что этот парень принимал или же принимает участие и по сей день в сборищах людей, где такие мысли высказывают, умело замаскировав их. Мне уже не раз приходилось встречаться с подобными типами. Обычно это избалованные дети богатых родителей, которые обожают различные анархистские планы преобразования мира...»

— И вы не согласны с этим нормальным течением жизни или так называемой справедливостью?

— Ну как бы вам сказать, чтобы понятнее было? — Чаба посмотрел на Эккера, словно ожидал от него подсказки, — профессор взглядом как бы подбадривал его. — Собственно говоря, меня все это нисколько не интересует. Воспринимаю как уже существующее, и только. Я же говорил о лишних вещах, о форме, что все это одни глупости.

— Да-да... — Браун хотел дождаться от юноши ответа на свой вопрос. — Глупости... А почему именно глупости?

— Потому что человеку трудно переносить и нормальное течение жизни, как я уже сказал.

Браун победно улыбнулся: он явно наслаждался замешательством юноши.

— Значит, трудно, говорите, — подытожил он. — А если это так, то хочется узнать, почему именно трудно? Нужно же это узнать!

Чаба встал, подошел к Эккеру, стряхнул пепел с сигареты в пепельницу, стоявшую на столе.

Профессор шепотом и так, чтобы никто не заметил, сказал Чабе:

— По-умному и смелее.

Чаба повернулся и посмотрел на Эндре, который был погружен в свои мысли. Губы его шевелились, будто он шептал: «Осторожно, не верь ему!»

«Осторожно. А почему мне нужно осторожничать? Самое главное, я венгерский подданный. Ничего преступного я не совершил, никаких доказательств против меня у них нет. Отец мой как-никак является военным советником при самом регенте, так что иметь дело с ним они не осмелятся». Все это мгновенно мелькнуло в голове у Чабы.

— Видите ли, — в голосе юноши зазвучали нотки некоторого превосходства, — законы общества или режима сковывают личность. Я человек самолюбивый, иначе говоря, индивидуалист и потому уже не люблю, когда кто-нибудь урезает или же сковывает мою индивидуальную свободу. Поводом для этого, как правило, является, как обычно говорят, защита интересов общества. Ну хорошо, мы не звери, я это понимаю. Однако любое ущемление моей личной, иначе говоря, индивидуальной свободы я воспринимаю как какую-то тяжесть, бремя и потому стараюсь жить в рамках режима, правда, но все-таки свободно. — Чем больше Чаба говорил, тем увереннее становился в своей правоте. Он уже подумал о том, как сейчас проучит этого итальянского шарманщика, поскольку Брауна, считал он, только и можно использовать в этом качестве. Сейчас он ему такое скажет, что тот будет, словно рыба, жадно хватать ртом воздух. — Могу сказать, что я не намерен отказываться от остатков своей индивидуальной свободы.

— Тут я вас что-то не пойму, — проговорил Браун, нахмурив брови.

— Я выражался ясно. — Чаба развел руками: — Люди любят играть и играют. Не выходя за рамки режима или порядка, они создают все новые и новые режимчики или более мелкие организации порядка, которые, хотят они того или не хотят, урезают их последние свободы — я имею в виду организацию черкесов, всевозможные клубы, сообщества, различные партии, — продумывают новые правила, инструкции, законы... Думаю, что теперь вы понимаете меня. Нет? — Чаба махнул рукой. — Я знаю, что это, так сказать, все вещи добровольные и личность сама решает, вступать ей туда-то и туда-то или не вступать. Я, как видите, не вступил. Я не люблю стоять по стойке «смирно», не люблю и не хочу по воскресеньям маршировать вместе с другими... Я, видите ли, хочу спокойно и свободно гулять, прогуливаться, валяться на диване, валять дурака — короче говоря, не выходя за рамки режима, делать то, что мне заблагорассудится.

— Понятно, — проговорил неожиданно Браун. — Мне кажется, я вас понял. — Он и на самом деле был убежден в том, что понял юношу. «Нет никакого сомнения в том, что Чаба Хайду анархист, противник существующего режима. Теперь ясно, почему он попал в число ближайших друзей Милана Радовича». — Вы, конечно, знаете, что Радович коммунист? — безо всякого перехода спросил Браун. — Знаете, не так ли?

Упоминание имени друга явилось для Чабы как бы неожиданностью, и он моментально вспомнил, что тот арестован. Настроение сразу же испортилось, а от недавней уверенности не осталось и следа. Милан ведь тоже венгерский подданный, но его арестовали. В мозгу промелькнули картины ужасов, творимых гестапо, о которых в университете по секрету рассказывали студенты. А вслед за этим на ум пришли воспоминания прошедшего года — эсэсовцы, марширующие по улицам, и молодчики из отряда СА, устраивающие еврейские погромы. Вспомнил он и пятое февраля, когда вместе с друзьями решил отпраздновать день своего рождения.

...Он ждал телеграмму из Будапешта от Андреа, а почтальон, который обычно разносил телеграммы, почему-то не шел. Уже несколько дней подряд стояла морозная ветренная погода, а снег все сыпал и сыпал — сугробы достигали почти человеческого роста.

В комнату Чабы вошел дядюшка Геза. По-дружески похлопав юношу по плечу, он пожелал ему всех благ. Они выпили за рождение Чабы. И только после этого Геза передал ему длинное и нежное письмо от Андреа. Чаба очень обрадовался, и к нему снова вернулось хорошее настроение. Они разговаривали обо всем: о любви, о профессии врача, о планах на ближайшее будущее. Постепенно разговор зашел и о настоящем.

Дядюшка Геза и без того хорошо знал Чабу и его точку зрения на происходящие в мире события, так что сообщить ему что-либо новое было трудно, разве только об антинацистских выступлениях студентов.

Дядюшка Геза очень осторожно поинтересовался, не поддерживает ли он, Чаба, связей с какой-нибудь антинацистской организацией или же кружком.

Чаба с улыбкой ответил, что он не является членом ни одной организации, однако среди его друзей имеются юноши, которые настроены против гитлеровского режима. Что же касается его лично, то он и впредь не намерен вступать ни в какую организацию, даже если его об этом будут просить. И не вступит он по многим причинам, а самое главное, потому, что он приехал сюда учиться, чтобы стать хорошим врачом, а отнюдь не для того, чтобы заниматься политикой. Он не собирается терять ни своей независимости, ни своей свободы, зная, что нелегальная работа требует от человека многого. Да он и не подготовлен вовсе для такого рода деятельности.

Дядюшка Геза хотя на днях и узнал обо всем этом от дочери, однако остался при своем мнении, считая, что Чаба является членом одной из студенческих антигитлеровских тайных организаций, и потому показал ему не без умысла копию секретного приказа политической полиции, размноженный оригинал которого был разослан по всем полициям империи.

Читая этот приказ, Чаба невольно задумался над тем, от кого дядюшка Геза, корреспондент Венгерского телеграфного агентства, мог получить его. В бумаге говорилось о том, что «в связи с резким ростом активности нелегальной компартии необходимо значительно усилить борьбу против нее...». Чаба запомнил даже целую фразу из этого приказа: «...Нам никогда не удастся полностью уничтожить подпольное движение, если мы и впредь будем бороться с его участниками, опираясь лишь на один Уголовный кодекс...»

Браун терпеливо ждал ответа Чабы, а тот упорно молчал, мысленно восстанавливая в голове беспощадные параграфы секретного приказа, согласно которым должны быть немедленно арестованы не только члены компартии, но и лица, подозреваемые в антигосударственных настроениях.

И снова Чабу охватил страх: «Выходит, этот человек может арестовать меня всего лишь по подозрению. А венгерское гражданство нисколько не защитит меня. Я должен обращать внимание на каждое его слово, на каждый жест или ужимку».

— Вы, конечно, знаете, что Радович коммунист? — снова повторил свой вопрос Браун.

— А вы полагаете, что Милан Радович рассказывал мне об этом? Нет, он со мной о таких вещах никогда не говорил. Да я и не думаю, чтобы он был членом компартии.

— Это факт, господин Хайду, — проговорил Браун, сверля Чабу взглядом. — Он сам признался.

— Удивительно.

— Что он признался?

— И это тоже. Но я имел в виду не это, а то, что Радович коммунист.

С этого момента Браун начал задавать вопросы с присущей ему быстротой, стараясь сбить допрашиваемого с толку.

— Может, он национал-социалист?

— Как так? По-вашему выходит, кто не коммунист, тот, значит, национал-социалист?

Браун поднял руку. Карандаш он держал так, как дирижер держит свою палочку.

— Молодой человек, вы не спрашивайте меня, а отвечайте на мои вопросы.

— На такие вопросы я не могу отвечать.

— Кто не коммунист, тот антикоммунист.

— Ну что вы! Это было бы слишком просто. Я, кажется, начинаю понимать вашу логику. — Чабу душила злость. — Но я не дурак. — Он язвительно улыбнулся: — Выходит, раз Радович не национал-социалист, то он обязательно большевик. Так жонглировать словами я не могу, ведь это не игра, господин штурмбанфюрер. Я, если изволите знать, тоже не являюсь национал-социалистом. — Последние слова Чаба произнес особенно серьезно, взгляд его был холоден.

— В этом я убежден, — ледяным тоном заключил Браун. — И еще кое в чем.

— Вы хотите сказать, что я коммунист?

— Что я думаю и что я хочу сказать, господин Хайду, это уже мое дело.

Пожав плечами, Чаба замолчал. Ему показалось странным то, что его допрашивали в присутствии Эндре и Эккера. Возможно, Браун рассчитывал на то, что он станет говорить о Милане иначе, чем Эндре или профессор? Интересно, куда же подевались мать и дядюшка Вальтер? Затянувшееся молчание становилось невыносимым.

Совершенно неожиданно заговорил Эккер. Казалось, голос его доносился откуда-то издалека. Чаба полуобернулся к профессору, который не спеша промокал платком потный лоб, на губах у него играло нечто похожее на улыбку.

— Прощу прощения, господин штурмбанфюрер, что я заговорил без вашего разрешения, но думаю, что вы поймете мое благое намерение и извините меня за это.

— Пожалуйста, господин профессор, — подобострастно произнес Браун.

Эккер встал и, делая мелкие шажки, прошелся перед Чабой. Теперь он был на целую голову выше сидевшего юноши.

— Господин штурмбанфюрер, — начал Эккер дружески-поучительным тоном, — вы тысячу раз правы. Мы, — левой рукой он показал на Эндре, а правую руку положил на плечо Чабе, — с друзьями прекрасно понимаем, что вы выполняете свой долг, хотите, так сказать, пролить свет на очень трудное для нашего понимания дело, которое для нас лично является не только сложным, но и печальным. Я думаю, что могу сказать не только от своего имени, но и от имени моих друзей, что все мы хотим помочь вам. Да-да, уважаемый господин штурмбанфюрер, мы хотим вам помочь, но сделать это очень трудно, когда нас считают как бы сообщниками или же просто подозревают. Извините...

Вы, господин штурмбанфюрер, кое о чем забыли. То, о чем я сейчас скажу, очень важно, так как, если оставить это без внимания, то может получиться серьезное недоразумение — мы не найдем общего языка и той точки соприкосновения, без которой невозможно достичь нужных результатов. — Проговорив это, Эккер приблизился к столу: — Господин штурмбанфюрер, вы, видимо, запамятовали, что мои друзья являются венгерскими подданными, выросли они и воспитывались в венгерских условиях, а следовательно, образ мышления у них тоже венгерский, да и на все события современной жизни (как на хорошие, так и на плохие) они смотрят совершенно другими глазами, судят о них по писаным и неписаным законам Венгрии. Иначе говоря, человек, которого считают там антифашистом, вовсе не является государственным преступником, а антикоммунист может быть таковым, и так далее и тому подобное.

Вы говорите, что Радович коммунист, и нам, к сожалению, приходится этому верить. Но Милан Радович тоже венгерский подданный, и если бы он не был членом нелегальной компартии, то, как венгерский гражданин, с полным правом мог бы разделить антифашистские взгляды, поскольку в Венгрии национал-социалистская партия вовсе не является правящей партией. Вы же ждете от моего ученика и друга Чабы Хайду, чтобы он на ваш вопрос ответил конкретным «да» или же «нет».

Извините, господин штурмбанфюрер, это просто-таки невозможно. Мои друзья — а я их обоих хорошо знаю, так как они вот уже два года учатся у меня, — кроме белого и черного цвета различают еще и различные оттенки. И если, например, Милан Радович как-нибудь в разговоре со своим другом Чабой говорил — а я уверен, такое обязательно было, — что он не любит фюрера, ненавидит национал-социалистов и тому подобное, то из этого вовсе не следует делать вывод, что Радович коммунист, хотя бы потому, что в Венгрии до сих пор многие ведущие политики выступают с заявлениями, направленными против фюрера, разделяют антифашистские взгляды. Но, уважаемый господин штурмбанфюрер, все это нисколько не мешает этим людям ненавидеть коммунистические идеи. — Улыбнувшись сначала Чабе, а затем теологу, он приблизился к Брауну: — Господин штурмбанфюрер, вы хорошо знаете, что я отнюдь не намеревался присутствовать на этом допросе и, лишь уступив просьбе вашего начальства, как член совета университета согласился прийти сюда и высказать свое мнение.

Браун с любопытством посмотрел на улыбающееся лицо Эккера:

— Ну-с, господин профессор, я вас слушаю, меня очень интересует ваше мнение.

— Можете смело зафиксировать мои слова в протоколе. Мои ученики заявляют, что они не знали о том, что Милан Радович является членом коммунистической партии, не знали они и того, что он принимал участие в нелегальной деятельности на территории империи или других стран. Так ведь, ребята?

Чаба кивнул, бросив на профессора взгляд, полный благодарности.

— Так оно и есть, — чуть ли не в один голос заявили оба юноши.

— Они обещают вам, — продолжал Эккер, — что если вспомнят что-нибудь важное, имеющее отношение к делу Радовича, то незамедлительно сообщат об этом вам. Не так ли?

— Я обещаю, — устало проговорил теолог и вопросительно посмотрел на Чабу, который молчал, устремив неподвижный взгляд куда-то вдаль.

Из газет Чаба узнал о том, что профессор Эккер находится в Венгрии на основании немецко-венгерского соглашения по вопросам культуры. Все те годы, что они не виделись, он вспоминал о профессоре с теплотой. Правда, изредка он писал профессору и даже получал ответы на свои письма. Но разве могли они заменить радость непосредственного общения?! Иногда Чабе казалось, что ему очень недостает общения с Эккером, как представителем немецкого народа. Ведь, не считая дядюшки Вальтера, он ни с кем не мог откровенно рассуждать о немецком народе и его будущем.

О приезде Эккера в Будапешт Чаба написал своему другу Эндре, капеллану первой танковой дивизии, который где-то на полях Украины молил господа бога о ниспослании им победы. Письмо получилось несколько ехидным, однако это нисколько не беспокоило Чабу, так как он хорошо знал, что Эндре прекрасно поймет его местами туманные намеки.

Капеллан был привязан к Эккеру больше, чем Чаба, возможно, потому, что оба они были подвержены мистицизму. Чаба же смотрел на происходящие в мире события довольно трезво, с ужасами войны он встречался почти ежедневно в операционной и хорошо понимал, что если он не поможет раненым, то они погибнут, погибнут вместе со своей верой в бога и своими политическими убеждениями. Вначале он вспоминал об Эндре с большой злостью, особенно те их встречи в Будапеште, когда капеллан приезжал в отпуск и читал ему проповеди о божьем провидении. Пока священник вещал о различных чудесах, Чаба невольно думал о тех калеках, которые оставляли на операционных столах руки и ноги. Покидали госпиталь они этакими живыми обрубками и до самой смерти вынуждены были жить в плетеных корзинках.

— А знаешь, попик, — сказал ему Чаба, — что если бы на самом деле существовал твой вездесущий и всемогущий господь бог, то он не позволил бы этим несчастным остаться в живых. Только не говори, что пути господни неисповедимы. — Чаба закурил. — Знаешь ли ты, что представляет собой твой милостивый бог? — Он повернулся лицом к священнику: — Сопливый, безжалостный мальчишка. Такой же безжалостный садист, какими мы сами были в мальчишеские годы, когда, поймав муху, отрывали ей крылья, лапки, а потом с удовольствием наблюдали за ее мучениями.

— Я такого никогда не делал.

— Ты — нет, зато это делал я, и точно так же поступал каждый нормальный ребенок. Однако и тогда мы были намного милосерднее твоего праведного бога, так как в конце игры мы, по крайней мере, растаптывали изуродованных нами же мух, а вот твой господь еще и насмехается над несчастными.

Правда, несколько позднее Чаба поумерил свой гнев, так как увидел, что все это нисколько не изменит ни его самого, ни Эндре. В ходе же врачебной практики Чаба понял, что вопрос о жизни и смерти намного сложнее, чем он думал вначале.

В прошлом году к нему на операционный стол попал двадцатитрехлетний тяжело раненный солдат. Он был водителем танка. Машина наехала на противотанковую мину и остановилась, и в этот момент в нее попал снаряд — машина загорелась. Сгорел весь экипаж, в живых чудом остался лишь он один. Глядя на его тяжелые ранения и ожоги, врачи полевого госпиталя диву давались, как он умудрился выжить. Через несколько дней ему пришлось ампутировать полностью обе руки. Он лежал на кровати как обрубок. Чаба был потрясен. Он смотрел на солдата и невольно думал: «А можно ли теперь этого несчастного Балажа Варгу называть человеком?» Однако больше всего потрясло Чабу безграничное терпение танкиста и его страстное желание жить.

— Мне не понятно, — сказал Чаба Андреа после очередного врачебного обхода, — ну прямо-таки не понятно поистине яростное желание жить у этого человека.

— Ужасно, — согласилась Андреа. — Ночью ему стадо плохо, и я разговаривала с ним. Он объяснил мне, что открыл для себя бога, услышал его волю и теперь радуется жизни.

Чаба откинулся на спинку дивана.

— Бедняга, он еще не догадывается о том, что его ожидает. Человек, которого использовали до конца, не может быть счастливым. Из этого несчастного, как из лимона, выжали все жизненные соки. Я бы не смог, да и не захотел бы, так жить.

Девушка облокотилась на стол и, глядя куда-то вдаль, продолжала:

— Мне кажется, что есть смысл задуматься о том, гуманно ли оказывать медицинскую помощь таким несчастным.

— Разумеется, гуманно, — ответил ей Чаба. — Ты не так меня поняла. Для меня вопрос в данном случае заключается вовсе не в том, оказывать или не оказывать медицинскую помощь. Я думаю о том, почему эти несчастные так цепляются за свое жалкое существование. Я изумляюсь их жажде жизни: ведь они существуют, а не живут.

Потом Чаба окончательно запутался. Иногда ему приходилось разговаривать с такими несчастными об их будущей жизни, и он с удивлением узнал, что они излагают ему, по сути дела, одну из теорий профессора Эккера. Тогда они говорили о душевной красоте человека и о разумных, так сказать, изменениях инстинктов и органов чувств. «Почему вы думаете, мой дорогой друг, — сказал ему однажды Эккер, — что счастье человека зависит от безукоризненного физического сложения? Само по себе понятие счастья относительно, так как человек каким-то чудом приспосабливает его к себе и своему окружению, и только для того, чтобы при любых обстоятельствах иметь возможность чувствовать себя счастливым».

Вечером Чаба пошел к Андреа. Бернат всего три дня назад вернулся из Турции и казался каким-то озабоченным. Они поужинали втроем, но старик почти ничего не ел. После ужина он хотел было удалиться к себе, но, когда Чаба рассказал ему о том, что Эккер находится в Будапеште, Бернат остановился на пороге, а затем подошел к молодому человеку почти вплотную и спросил:

— Откуда тебе это известно? — Чаба молча протянул ему газету, взглянув на которую, старик проговорил: — Любопытно, я этого как-то не заметил. — Тут он закашлялся, да еще так, что лицо его побагровело.

Андреа налила ему стакан воды:

— Выпей воды, папа.

Бернат выпил и попросил:

— Дай-ка мою трубку. — Андреа подала ему трубку. Он не спеша, почти с благоговением набил ее табаком, раскурил. — Если я не ошибаюсь, — начал он, обращаясь к Чабе, — ты еще несколько лет назад заметил в Эккере что-то подозрительное, хотел было рассказать об этом мне, но так почему-то и не рассказал.

— Несколько лет назад?

— Если не ошибаюсь, то, кажется, осенью тридцать шестого или же летом тридцать седьмого. Вы тогда с Эндре были у профессора, и ты на что-то обратил особое внимание.

...В действительности все обстояло несколько иначе. Осенью тридцать шестого года Чаба и Эндре по приглашению профессора частенько навещали его. Особую радость от таких приглашений Эккера испытывал Чаба: он мог видеть Эрику. Девушка еще не совсем оправилась от тяжелого недуга, хотя внешне она стала прежней Эрикой, той самой девушкой, которую, окрыленный любовью, рисовал Пауль. Этот ее портрет теперь висел в кабинете Эккера.

Погода стояла теплая — таял снег, пахло чем-то свежим. С полудня шел дождь, и, пока они добирались до виллы Эккера, оба основательно промокли. Дома была одна Эрика.

— Господин профессор просил обязательно подождать его, — сказала она загадочным тоном и провела их в кабинет Эккера, поставила на стол чай и печенье.

Чаба так промок, что попросил рюмку коньяку. Эндре же пил чай. Ни один из них, разумеется, и не подозревал, что в подвальном помещении виллы у прекрасно оборудованного аппарата для подслушивания сидел сам профессор Эккер и с большим вниманием слушал их разговор. На коленях у него лежала записная книжка, в которой он время от времени бисерным почерком делал какие-то пометки.

Чаба сидел как раз напротив портрета, на котором Эрика была изображена в костюме Евы. Он видел портрет еще тогда, когда Пауль его только что закончил, однако сейчас он открыл в нем новые достоинства, и не только в композиции, но и в колорите. Совершенно неожиданно для себя Чаба вдруг подумал, что гибель Пауля придала картине совершенно другой смысл. А может быть, все это надуманное? И задним числом он видит то, что хотел увидеть? В конце концов, это не имеет значения, но сама картина подсказала ему эти мысли и заставила по-новому почувствовать и любовь, и радость.

— Восхитительно! — воскликнул Чаба. — Боже мой, какой замечательный художник вышел бы со временем из Пауля! Интересно, каким образом этот портрет попал сюда?

Девушка взглянула на портрет:

— Профессор купил его. Сначала он поинтересовался у привратницы, что стало с картинами Пауля. Та ответила, что часть картин куда-то исчезла, а другую просто растащили. Этот портрет забрала себе сама привратница, и Эккер купил его за двадцать марок.

— Теперь он стоит тысячу марок, но главное не в этом, — заметил Чаба. — Важно, что он есть. Наш старик очень порядочный человек. — И, повернувшись к Эндре, он спросил: — Хороший портрет, не так ли?

— Хороший, хотя мне никогда не нравилась манера Пауля... — Эндре посмотрел на девушку, затем перевел взгляд на портрет: — Неужели это ты?

Эрика кивнула. Некоторое время они сидели молча. Чабу охватило такое чувство, будто все они отдавали должное памяти Пауля.

— Порой мне кажется, что Пауль не умер, — первым нарушил молчание Чаба. — Если взять Милана, то в подобной ситуации он мог бы пойти на самоубийство, но Пауль — никогда. К тому же ты ведь не получал официального извещения о его смерти.

— Я, разумеется, не получал. — Эндре поправил очки. — А жены у него не было. Но не лучше ли нам поговорить о чем-нибудь другом?

Эрика просматривала каталог. Подавшись чуть-чуть вперед, она руками обхватила колени.

— Хорошо, что мы говорим о нем, — сказала она. — Пауль умер, но память о нем должна жить. — В голосе у нее чувствовалась грусть. — Я очень благодарна господину профессору. Вы с ним давно знакомы, однако не знаете, какой он замечательный человек. Я обязана ему жизнью. — Девушка низко наклонила голову, будто разглядывала собственные колени: — На прошлой неделе он привез урну с прахом Пауля. Поставил ее на стол и сказал: «Эрика, это земные останки Пауля Витмана. Если ты хочешь жить, то тебе нужно будет смотреть правде в глаза, а это и есть сама правда». С тех пор эта урна стоит в моей комнате. «Зачем?» — спросите вы. — Эрика посмотрела на Чабу: — И на этот вопрос ответил профессор. Он сказал, что я должна жить для того, чтобы пропагандировать картины художника Пауля Витмана. Должна разыскивать его полотна, а однажды — не знаю, конечно, когда именно, — должна познакомить весь мир с его искусством. Он сказал, что это и есть та самая цель, ради которой я должна жить.

— Правильно, — согласился священник. — Боже мой, если бы каждый немец был таким, как наш умница-профессор!..

— И что бы тогда было? — спросил Чаба, поднимая голову. — Может быть, тогда не было бы концлагерей?! Нет, попик, тебя снова обуревают твои пустые мечтания! Концлагерь — это непременный атрибут нацизма. И это не сказка. Это прекрасно знает и Эккер.

— Прежде всего не кричи на меня, — тихо заметил священник. — Пойми, что я не твой подчиненный и к тому же нисколько не глупее тебя. У меня имеются свои представления о мире. И я тоже, как и ты, живу на территории империи. Сказки о концлагерях выдумали коммунисты. Ты сам собственными глазами не видел ни одного такого лагеря и не разговаривал ни с одним человеком, который был бы очевидцем тех самых ужасов, которые выдумали коммунисты. А теперь будь добр, выслушай мое мнение. Милан тоже никогда не видел концлагерей, а только слышал легенды о них. Ты же на слово поверил тому, что он тебе рассказывал. Ты обзывал меня идиотом, насмехался надо мной, считая себя при этом умником, но если бы ты на самом деле был таким, то давным-давно докопался бы до истины.

Голос священника стал страстным. Он заметил, что Чаба чрезвычайно внимательно слушает его, и заговорил еще смелее:

— А ты не подумал о том, что если бы страшные слухи, распространяемые о концлагерях, были верны, то разве об этом не узнал бы весь мир и все человечество? Сейчас я не буду ссылаться на господа бога, который не потерпел бы такого, однако сошлюсь на служителей божьих, на церковь, на Ватикан. Неужели ты думаешь, что слуги господни стали трусливее? Нет. Об этом не может быть и речи, Чаба.

Или подумай о немецком народе. Если бы он видел эти ужасы, разве он стал бы терпеть, чтобы его братья сотнями тысяч погибали в лагерях смерти? Они не видят того, чего нет на самом деле. Разумеется, у немцев есть перегибы, не без этого. Например, они остригли волосы Эрике, но ведь ее выпустили из концлагеря. Выпустили наши друзья. Тогда почему же она не рассказывает нам о тех ужасах, которыми забил тебе голову Милан? — Он посмотрел на девушку и продолжал: — Эрика, положа руку на сердце скажи, что ты там видела и что с тобой там делали. Тебя били? Над тобой издевались? Видела ли ты подобное собственными глазами? Очень важно, чтобы сейчас ты сказала правду, так как, не скрою, я очень беспокоюсь за нашего Чабу. Я очень боюсь, что он полностью поддастся коммунистической пропаганде и испоганит себе жизнь.

— Я уже рассказывала о том, что было со мной. Что мне еще сказать? — Девушка посмотрела на священника и задумалась: — В лагере я, собственно говоря, ничего не видела. Могу рассказать только о том, что делали лично со мной, а как там жили или живут другие, я ничего не знаю.

Чаба не стал спорить с Эндре, так как уже не впервые слушал его доводы. Из всего этого разговора он сделал для себя вывод, что не стоит заниматься политикой, так как до истины все равно не доберешься. У Чабы так разболелась голова, что он охотнее всего пошел бы домой. Все, что до этого говорил об их дружбе Эндре, было правдой, которая болью отзывалась в его душе. Он чувствовал, что своим поведением не раз обижал друга, хотя, если хорошенько подумать, Эндре того не заслуживал. Про себя Чаба решил, что при удобном случае он попросит у Эндре извинения за все.

В этот момент в прихожей послышался какой-то шум, а через несколько секунд в комнату вошел профессор Эккер. Он по-дружески поздоровался с молодыми людьми, поблагодарил Эрику за то, что в его отсутствие она выполняла обязанности хозяйки дома. Вытерев потный лоб, Эккер подсел к ним поближе.

Эрика налила профессору чаю, после чего он поинтересовался, как они себя чувствуют и какие известия из дома. Это были самые обыкновенные вопросы, какие при встрече задают друг другу интеллигентные люди, и Чаба с Эндре вежливо отвечали на них. Эккер слушал их, кивая время от времени, а когда он посматривал на девушку, на его лице появлялась почти детская улыбка.

— Твои родители все еще в Лондоне, Чаба, не так ли? — обратился Эккер к молодому человеку.

— Да, пока все еще там, господин профессор, — ответил ему Чаба. — Однако в последнем письме отец сообщал, что скоро он уедет оттуда.

— Вот как? — удивился Эккер, положив изящным движением кусочек пирожного в рот и запивая его чаем. — Когда вы в последний раз видели Эрику? — спросил он вдруг безо всякого перехода, посмотрев на Чабу и на Эндре одновременно. — Она стала лучше выглядеть, не правда ли?

— Гораздо лучше, — признался Эндре. — Когда я впервые встретился с ней — это было спустя несколько дней после ее освобождения, — то просто ужаснулся.

— Я не удивляюсь, — сказал Эккер. — Слава богу, она относительно быстро избавилась от нервного расстройства. — При этом он бросил в сторону девушки теплый взгляд.

— Все это заслуга господина профессора. Если бы не он, то я даже не знаю, что бы со мной было.

— Да, мои дорогие, знаете ли вы, что я слышал? — снова заговорил Эккер, меняя тему разговора. Все с любопытством уставились на лысого человечка, который, потерев копчики пальцев, закурил сигарету и, удобно откинувшись в кресле, продолжал: — Наш друг Милан Радович якобы появился в Германии.

— Не может быть, — не выдержал Чаба. — Радович очень смелый человек, но он не идиот. — Поняв, что сказал глупость, он тут же поправился, однако от профессора не ускользнуло это замечание. — Хотя, — продолжал он, — вполне возможно. Но ведь никто не знает, что бы с ним случилось после побега, если бы ему не удалось бежать за границу. Тогда мы бы его, наверное, и увидели...

Эрика закурила и нахмурилась:

— Я думаю, что Милана уже нет в живых. Я никак не могу себе представить, чтобы кому-нибудь удалось бежать из гестапо.

— По-твоему выходит, что его расстреляли, а его поиски организованы лишь для того, чтобы скрыть это убийство? — спросил Эндре. — Глупости! После расстрела поисков убитого не устраивают. В этом нет никакой необходимости, тем более что в Германии у него родственников нет. Мне лично все ясно. Милан был членом организации — в этом он и сам признался, — которая и освободила его.

— Во всяком случае, это смелые ребята, — заметил Чаба. — Только мне это нападение кажется сказкой. Пожалуй, Эрика права.

Эккер не без умысла завел разговор о Милане, так как и сам не верил официальному донесению гестапо. Собственно говоря, его сейчас интересовал не только Радович, но и люди, которые стояли за его спиной. Иногда ему казалось, что Чаба знает о побеге Милана намного больше, чем об этом говорилось в официальных сводках. К такому мнению он пришел на основании некоторых наблюдений. Раньше, когда речь заходила о Милане, Чаба не мог скрыть беспокойства за судьбу своего друга, более того, по выражению его лица было заметно, что он страдает. Однако после побега Милана с лица Чабы уже исчезло выражение озабоченности и беспокойства.

Эккер дружески посмотрел на Чабу, а затем начал объяснять, почему он не верит официальному сообщению о побеге Радовича... Однако это вовсе не значит, что он начисто отвергает возможность побега, вернее, Милан бежал не сам, а кто-то организовал его побег. Чаба внимательно слушал доводы профессора, а сам в это время разглядывал его ботинки. Он слышал стук дождевых капель за окнами, и вдруг в голову ему пришла мысль: как же так, на улице идет сильный дождь, а подошвы ботинок Эккера и отвороты его брюк совершенно сухие? Он перевел взгляд на ковер под своими ногами — он был мокр, и ботинки все еще были насквозь мокрыми и грязными, хотя он уже более двух часов сидел в теплой комнате. Эккер же всего несколько секунд находился в прихожей, следовательно, он никак не мог успеть за это время переодеть брюки и обувь, хотя если хозяин дома возвращается в грязной обуви, то снимает ее и надевает домашние туфли, а Эккер дома обычно ходил именно в домашней обуви...

Вот об этом-то своем наблюдении и хотел тогда рассказать Чаба Гезе Бернату, но потом как-то забыл.

Журналист вопросительно уставился на Чабу, который старался поподробнее вспомнить об этом случае.

— Ты говорил, что заметил что-то подозрительное у Эккера, — напомнил ему Бернат. — Рассказывал о девушке, которую тот вызволил из концлагеря. Помню, говорил, что тогда вы еще спорили о побеге Радовича. Эндре тоже был с тобой.

— Что-то припоминаю. — Чаба подсел к столу и, закрыв глаза, начал вспоминать. Да, в тот вечер он еще спорил с Эндре, который безо всяких оговорок склонялся на сторону профессора. И только потом Чаба вспомнил-таки о сухих ботинках Эккера. — Все вспомнил! — обрадовался он и рассказал о том, что тогда заметил.

— Боже мой! — невольно воскликнул Бернат. Было заметно, что он разволновался.

— Но что случилось, папа? — с тревогой спросила Андреа. — Что тебя так взволновало?

Бернат нервно заходил по комнате.

— Так-так, на улице шел дождь, а у него ботинки были сухими, — пробормотал он, не обращая внимания на вопрос дочери.

— Точно так оно и было, — подтвердил Чаба. — Вот у меня и сложилось мнение, что Эккер был дома, только не знаю, почему он пришел с таким опозданием.

— Выходит, что Эрика обманула вас, — высказала предположение Андреа.

— Не думаю, — отозвался Чаба. — К чему бы ей это делать? Мы с Эрикой друзья.

— Однако жизнью своей она обязана Эккеру, — заметил Бернат, вынув изо рта трубку.

Чаба пальцами постучал по столу:

— Насколько я помню, Эрика в ту пору не очень-то цеплялась за жизнь.

Андреа взяла отца за руку и спросила:

— Почему тебя так заинтересовал Эккер? Ты что-нибудь знаешь о нем?

Бернат выпил стакан воды и вытер рот рукой. Трубку он крепко зажал в ладони и поднес ее ко рту лишь после долгого раздумья. Некоторое время он молча попыхивал ею, и у Чабы сложилось впечатление, что старик что-то знает, но никак не решится, говорить ему об этом или же нет.

Бернат попросил дочь, чтобы она приготовила черный кофе, так как у него снова разболелась голова, Андреа вышла из комнаты, а когда дверь за ней закрылась, Бернат тихо заговорил:

— Скажу только тебе, старина. Андреа пока об этом не должна знать. Немцы стягивают войска на нашей западной границе. Одновременно с этим в страну прибыло множество делегаций.

— И что все это значит?

Бернат выпустил дым к потолку и пояснил:

— Это означает, что они готовятся к оккупации страны, а большая часть членов делегаций являются агентами гестапо. Разве отец не говорил тебе о том, что Гитлер вызвал к себе регента?

— Отец не разговаривает со мной о таких вещах. — Чаба с изумлением посмотрел на озабоченное лицо Берната: — Если я правильно понял, то ты полагаешь, что профессор Эккер связан с гестапо? — Журналист молча кивнул. — Быть того не может.

— Ничего невозможного нет, старина. Просто ты не знаешь гестапо. Мне лично деятельность Эккера уже давно кажется подозрительной. Правда, доказательств, что он связан с гестапо, у меня нет, однако целый ряд его шагов я никак не могу объяснить логически.

— Эккер — гуманист. В некоторых случаях он подыгрывает нацистам, но делает это, вероятно, для того, чтобы удержаться на поверхности. Только так он может помогать своим друзьям.

— Ну а как же с сухими ботинками?

— Этого я не могу объяснить, — ответил Чаба. — Но если Эккер агент гестапо, тогда не понятно, почему он меня не выдал. Ведь я не скрывал своего мнения.

— На это я не могу ответить, хотя ты мыслишь правильно. Однако если ты вспомнишь о нашем разговоре, — продолжал Бернат, — то убедишься в том, что события подтверждают мою правоту.

Между тем Андреа принесла кофе на подносе и поставила на середину стола.

— Прошу вас, господа, — предложила она и села сама. — Не знаю только, достаточно ли крепкий получился. В прошлый раз ты принес великолепный кофе.

Бернат медленно помешивал в своей чашечке.

— Я рад, что хоть этот удалось достать.

— Выходит, сейчас и в Турции уже нельзя достать кофе? — спросила девушка.

— Можно, только у меня было слишком мало времени.

Чаба уже выключился из общего разговора, он все еще раздумывал над тем, что ему сообщил Бернат, который, будучи в Анкаре, узнал о сосредоточении немецких войск на границе Венгрии. Жаль только, что Бернат все равно не скажет ему о том, от кого он получил такие сведения. Он уже несколько раз задавал старику подобные вопросы, но тот хитро уходил от прямого ответа. Но события действительно подтверждали его правоту.

Неожиданно вспомнилось случившееся в феврале тридцать восьмого года...

Чаба жил тогда в квартире Берната, куда он перебрался от дядюшки Вальтера после исчезновения Милана, поскольку не хотел, чтобы у дяди были из-за него неприятности. Он готовился к экзаменам и все время сидел над учебниками. Берната же почти постоянно не было дома: он разъезжал по различным приемам, пресс-конференциям, много писал, и лишь изредка выдавался случай, когда они могли хоть немного поговорить.

Однажды вечером — это он хорошо помнит и по сей день — Бернат сам зашел к нему в комнату. На дворе бушевала зимняя вьюга. Они же уселись в хорошо натопленной гостиной и разговорились о том, что события в мире начали развиваться очень быстро и что этот, так сказать, скоростной темп задает руководство империи. С горечью он пожаловался на то, что все больше и больше товарищей добровольно записываются в легионы, отправляющиеся в Испанию.

— Знаешь, Геза, мне кажется, что немцы никогда не смогут свергнуть гитлеровский режим. Дело в том, что те из моих коллег, кто еще год назад был нормальным, теперь стали фашистами. Гитлер их всех просто-напросто околдовал.

— Нисколько не удивляюсь, — заметил Бернат. — У них прекрасно поставлена пропаганда. Это мое личное, так сказать, мнение, старина, хотя в душу их Гитлер заглянуть не может.

Чаба положил учебник на колени и сказал:

— В душу, как таковую, я не верю. Что это такое — в душе сопротивляться, а на деле честно работать на Гитлера? Плевать я хочу на такое сопротивление. Или посмотри на их праздники. — Он ехидно ухмыльнулся: — Немцы — с тем же чувством сопротивления в душе — с большим воодушевлением принимают в них самое активное участие. И еще какое! Они прямо-таки впадают в экстаз. Вся немецкая нация, дядюшка Геза, полностью прогнила. Мне с немцем сейчас даже разговаривать не хочется. Ведь не знаешь, с кем имеешь дело, и далеко не уверен в том, что он на тебя тут же не донесет. Эккер, возможно, единственный человек, с которым иногда полезно обменяться мнениями.

— А как он сейчас поживает? — спросил Бернат и отошел к окну.

— Жив-здоров, с нужной энергией читает лекции.

Бернат опустил жалюзи на окне.

— По-твоему, Эккер не фашист? — Бернат вернулся на место и сел.

Чаба закрыл учебник и, пожав плечами, заговорил, растягивая слова:

— Видите ли... Я думаю, он только играет под них. Правда, я не исключаю, что и он нацист, но тогда иной, непохожий на других. Он не ослеплен режимом, способен критически воспринимать события, с ним можно разговаривать. Хотя, откровенно говоря, я и с ним-то не так часто общаюсь: меня просто не интересует политика. — Чаба закурил сигарету и несколько раз затянулся. — Сейчас, когда я остался один, я о многом передумал. — Бернат тем временем набил свою трубку и, раскурив ее, внимательно слушал Чабу. — Думал-думал и пришел к выводу, что нет смысла заниматься политикой. Вот возьмем хотя бы Германию. Весь мир только и делает, что кричит об угрозе фашизма, поносит его, но ничего не предпринимает в целях его свержения. Какая глупость, что Милан загубил свою жизнь! Если бы он был жив... А зачем? Милан — венгр, и какое ему дело до Германии?! А мне какое дело до нее? Да никакого. Если восемьдесят миллионов немцев — или сколько их там на свете? — устраивает режим Гитлера, я только принимаю это во внимание, и все. — Сбив пепел с сигареты, он полистал книгу и продолжал: — Знаешь, чем я займусь после защиты диплома? Завербуюсь врачом в одну из стран Африки. Эндре рассказывал мне, что каждая миссия имеет в колониях свои больницы. Андреа я заберу с собой.

— И почему же ты решил поехать именно в Африку, старина? — Бернат нахмурился.

— А тебе известно, на сколько человек в колонии приходится один врач?

Бернат вынул изо рта трубку и спросил:

— А тебе известно, на сколько жителей в Венгрии приходится один врач? Планы у тебя хорошие, даже очень хорошие. Но прежде чем ты увезешь мою дочь в те края, я хотел бы тебе дать один совет. Голова разболелась... — Он помассировал лоб. — Сначала получше познакомься с отечественной, так оказать, Африкой. И начал бы ты это знакомство с имения собственного отца, где относительно человеческие условия жизни. Поезжай в деревеньки и хутора и посмотри на тамошнюю жизнь глазами врача. А затем устрой медицинский осмотр отцовской челяди. Соберешь очень любопытные сведения. А если и после этого у тебя не пропадет желание знакомиться со страной, поезжай в Нирьшег, Земплен, в села, расположенные вдоль берега Тисы, а затем пройдись по селам области Зала и Шомодь. А уже после этого обойди Андьялфельд и Уйпешт, Обуду и Кебанью. И тогда ты с изумлением поймешь, что венграм не нужно ехать в Африку в качестве миссионеров, так как у них в стране имеются собственные медвежьи углы не хуже африканских.

Политикой тебе не надо заниматься, тебе нужно лечить народ. А если ты серьезно относишься к своей профессии, то скоро поймешь, что болезни нужно не только лечить, но и предупреждать. Освидетельствуй сотню лиц, страдающих малокровием, и среди них ты найдешь не один десяток больных туберкулезом, особенно среди крестьянских ребятишек. А что ты можешь сделать? Выпишешь им рецепт на лекарство и посоветуешь ребенку лучше питаться. Ты не скажешь одного — где взять на это средства. Но это уже политика. А врачи, которые едут в Африку, в большинстве своем лечат не бедных жителей, а местных господ...

Допив остатки кофе, Чаба поставил чашечку на стол, со злостью посмотрел на Берната и подумал: «Зачем он мне все это говорит? Уж не для того ли, чтобы спустя несколько лет спросить: «Ну что, старина, я был прав?» И тут Чаба понял, что Бернат регулярно обрабатывает его подобным образом, с тем чтобы однажды он сам пришел к мысли о вступлении в какую-нибудь организацию движения Сопротивления. Но немцев не одолеть героям-одиночкам, как бы они ни старались. Он снова подумал о Милане, но только на этот раз сердце у него уже не сжалось. То время, казалось, давным-давно миновало. Странно только, что с тех пор у него уже не было такого близкого друга, как Милан.

Бернат встал и, с трудом подавив зевок, повернулся к Чабе.

— Как бы я хотел оказаться неправым! — сказал он. — Спокойной ночи, старина.

— Я ничего из вашей перепалки не поняла, — пожаловалась Андреа, когда они остались вдвоем.

Чаба крутил между пальцев сигарету.

— Мы говорили о своих воспоминаниях, — объяснил он и внимательно посмотрел на девушку.

— От этого у тебя и настроение испортилось?

Чаба посмотрел на часы, которые показывали начало одиннадцатого.

— А ты спать не хочешь? — спросил он.

Андреа поправила волосы и, с удивлением взглянув на юношу, возмутилась:

— Чего ты мне зубы заговариваешь?! Спать я не хочу, зато желаю знать: что с тобой? Тебя кто-нибудь сильно обидел?

— Что ты! — Он нехотя улыбнулся: — Ты же знаешь, что я иногда сам себе не нравлюсь. Сейчас я как раз нахожусь в таком состоянии. — Он ласково погладил девушку по руке: — Если бы не ты...

— А сейчас тебя что беспокоит? — перебила его Андреа.

Чаба запустил пятерню в свои густые волосы, лицо его приняло каменное выражение.

— Ничего, — ответил он. — Просто я ненавижу самого себя. Скажи, Андреа, почему ты не хочешь стать моей женой?

— И это тебя беспокоит?

— И это тоже. Несколько лет назад Эндре как-то сказал, что я никогда не женюсь на тебе.

Андреа выбирала себе сигарету из шкатулки. Наконец она нашла ту, которую искала, и закурила.

— Он был прав, — сказала она, выпустив изо рта дым. — Возможно, Эндре знает твоего отца лучше, чем ты сам.

— Чепуха! — Чаба нервно махнул рукой. — Это зависит не от моего отца, а от тебя самой. Ты же хорошо знаешь, что отец уже не противится нашему браку.

— Скажи, ты на самом деле ничего не знаешь?

— Чего?

— Того, что ты не можешь жениться на мне.

— Это почему же я не могу?!

— Да потому, что соответствующие инстанции военного министерства по моральным и политическим мотивам считают невозможным брак венгерского офицера королевской армии с Андреа Бернат.

Чаба сердито сдвинул брови, отчего все мускулы на его лице напряглись. Ему с трудом удалось сдержаться.

— Это кто же рассказал тебе о такой глупости?

— Так оно и есть, Чаба, можешь мне поверить. Обидно, только, что твой отец знал об этом еще тогда, когда намеревался заключить со мной известное тебе соглашение, а это уже некрасиво с его стороны.

— О каком соглашении ты говоришь?

Андреа рассказала, о чем после гибели Аттилы просил ее генерал, и что она ему ответила. Чаба с изумлением слушал девушку.

— Этого не может быть! У отца, конечно, временами бывают довольно странные заскоки, но он порядочный человек.

— Суди как хочешь. Видишь ли, Чаба, я люблю тебя, и потому наши отношения меня нисколько не смущают. Я знаю, что ты тоже любишь меня, и потому останусь с тобой вопреки случившемуся. — Она встала и, присев на подлокотник кресла, в котором сидел Чаба, обняла его за шею. — Я верю тебе, но все же хочу тебя попросить кое о чем: давай пока больше не будем говорить об этом. В определенных положениях женщины подчас мыслят более трезво, чем мужчины. Сейчас мы с тобой как раз находимся в подобном положении. Не стоит опережать события. Если ты на самом деле решишь жениться на мне, тогда тебе придется отказаться от своего офицерского звания. Одновременно это означало бы разрыв с родителями, а я не хочу, чтобы ты пошел на этот шаг. Подождем до конца войны. Обещай мне...

— Ничего я тебе обещать не буду. Или ты станешь моей женой или вообще никем.

Андреа поцеловала Чабу в губы:

— Дорогой мой, чем же я для тебя не жена, а?

— Я хочу, чтобы наши отношения были скреплены официально.

— Видишь ли, Чаба, я настолько люблю тебя, что даже не мыслю жизни без тебя. Правда, я выразилась слишком банально, но это так. Могу объяснить, почему я тебя люблю. Когда ты вернулся домой из Германии, твои родители хотели навязать тебе образ жизни, который приличествует аристократическому отпрыску. Ты получал кучу всевозможных приглашений. Я никогда не забуду, как достойно ты себя вел. Без меня ты не хотел идти ни на один вечер, ни на один прием. Собственно говоря, именно тогда я и почувствовала, что ты по-настоящему любишь меня. Честно и благородно... Скажи, ты обещаешь мне, что ничего не скажешь отцу об этом нашем разговоре?

Чаба хотел было ответить Андрее, как вдруг настойчиво зазвенел звонок. Они переглянулись. Андреа встала и пошла к двери.

Столь поздним гостем оказался Пустаи. Он был явно возбужден. Поздоровавшись с Чабой за руку, он опустился в кресло и, повернувшись к Андреа, спросил:

— Где отец?

— Уже лег спать.

— Разбуди.

— А что случилось?

Пустаи сначала закурил, а потом обронил:

— Зови отца, я сам все ему расскажу. Очень прошу тебя, не тяни попусту время, а иди и разбуди его.

Андреа, предчувствуя что-то недоброе, направилась в спальню отца.

— Ради бога, что с тобой, Миклош? — с удивлением спросил Чаба. — Я тебя никогда не видел таким возбужденным.

— Значит, есть причина. — Пустаи нервно забарабанил пальцами по столу: — Угости меня чем-нибудь покрепче. Ром тоже сойдет.

Чаба достал из бара бутылку палинки и наполнил две рюмки.

— Прошу. — Одну рюмку он подвинул к Пустаи, другую взял себе. — Выпьем за твой страх, — спокойно предложил Чаба. — Оба выпили. — Еще налить?

— Благодарю, достаточно.

Через несколько минут в комнату вошел Бернат, а следом за ним и Андреа. Запахнув полы стеганого халата, старик уставился на Пустаи. Тихо поздоровавшись, он пожал ему руку.

— Вы меня помните, господин главный редактор? Мы с вами уже встречались. Может быть, присядем?

Они сели. Бернат потер глаза.

— В чем дело? — спросил он.

— Господин главный редактор, — начал Пустаи, — я бы хотел, чтобы вы верили всему, что я вам сейчас скажу, и не перебивали меня. — Глубоко вздохнув, он продолжал: — Немцы готовятся к оккупации Венгрии. Нам стало известно, что в Анкаре вот уже целый год определенные лица по поручению нашего правительства ведут переговоры с представителями англосаксов на предмет заключения с ними сепаратного мира. Я полагаю, если я назову здесь несколько имен, то это будет для вас достаточно веским доказательством, что все сказанное я не взял с потолка. Вот эти имена: профессор Альберт Сент-Дьерди, профессор Мессарош, Андреаш Фрей и Геза Бернат...

Чаба наблюдал за стариком, лицо которого оставалось неподвижным — он даже не моргнул. Почти безразличным голосом он попросил дочь принести ему трубку.

— Продолжайте, господин инженер, — ободрил он Пустаи.

— Агенты гестапо в Венгрии составляют списки неугодных им лиц. Я, правда, точно не знаю, есть ли в этих списках ваше имя, но, как мне кажется, есть. Я хотел бы попросить вас: скройтесь куда-нибудь, пока еще не поздно. По крайней мере, до тех пор, пока мы не удостоверимся, что ваша жизнь находится в безопасности. Моя просьба распространяется и на Андреа. Вот и все, что я хотел вам сообщить.

В этот момент Андреа вернулась в комнату с трубкой и кисетом. Поблагодарив ее, Бернат принялся набивать трубку.

— А как вы отнесетесь к тому, господин инженер, если я сейчас сниму телефонную трубку и сообщу куда надо о вашей провокации?

Не спуская глаз с лица инженера, Бернат раскурил трубку. Пустаи ничем не выдал своей нервозности, хотя слова журналиста и поразили его. Налив в рюмку палинки, он не спеша выпил ее.

— Пожалуйста, — проронил он, показывая глазами на телефон. — Звоните в полицию или в контрразведку в зависимости от того, какое учреждение вам более симпатично.

Однако Андреа не смогла скрыть возмущения:

— Папа, уж не думаешь ли ты, что Миклош провокатор?

— Глупости, — заметил Чаба, вперив взгляд в попыхивавшего трубкой Берната. — Не сердись, дядюшка Геза, но ты на самом деле сказал глупость.

— Отнюдь нет, — заметил Пустаи, беря Чабу за руку. Посмотрев ему прямо в лицо, он облокотился на кресло. — Осторожность — в наше время вещь необходимая. — Потом взглянул на Берната и продолжал: — В конце концов, я мог бы оказаться и провокатором. Однако господин главный редактор хорошо знает, что я не провокатор. Если бы я им был, то предложил бы вам и убежище. Провокация только тогда имела бы смысл. — Он выпрямился и снял с рукава пальто несколько пушинок. — Меня не интересует, как после моего предупреждения поступит Геза Бернат: будет он прятаться или нет. Будет просто жаль, если он не поверит в опасность, которая ему угрожает. — Задумавшись, он посмотрел прямо перед собой: — Я распорядился, чтобы донесение, в котором будет фигурировать имя господина главного редактора, уничтожили. Правда, я не знаю, что будет обнаружено по другим каналам. — Закурив сигарету, он выпустил дым, и, хотя инженер говорил вроде бы спокойно, Чаба почувствовал за его бесстрастностью хорошо маскируемую досаду. — Предсказания — не мой хлеб, однако я уверен, что немцы в течение года проиграют эту войну. В оккупированных гитлеровцами странах Европы все шире и шире разгорается пламя антифашистской партизанской войны. Насколько мне известно, у нас тоже много антифашистов.

— Какие глупости! — снова заговорил Чаба. — Я просто не пойму, где вы, собственно, живете? Антифашисты? Да еще много?.. — Он махнул рукой: — Не продолжайте, Миклош. Где они, ваши антифашисты? И что они делают? Разве что иногда где-нибудь на стене напишут: «Мира!» или «Долой войну!» И только.

— И это уже неплохо, — заметил Пустаи, — Однако они могут сделать кое-что и посерьезнее.

— Тогда почему же не делают? — Чаба вскочил со своего места.

— Вот об этом-то и следовало бы поговорить. Для ведения результативных действий в первую очередь необходимо единство, а нам, к сожалению, до сих пор все еще не удалось добиться его. И только потому, что мы с недоверием относимся друг к другу.

— И какова же причина такого недоверия? — спросил вдруг Бернат тоном человека, который только что очнулся от дремоты.

Пустаи посмотрел на часы. Время было позднее, и ему хотелось поскорее попасть домой, а если он сейчас начнет перечислять причины, порождающие взаимное недоверие, разговор затянется до утра, однако что-то все же нужно было сказать.

— Причин очень много, — ответил он. — Некоторые группы изъявляют желание выступить на борьбу против немцев, но только без коммунистов, а это просто невозможно. Что бы стало с Европой, если бы в этой войне не участвовал Советский Союз? Англия и Франция тоже, разумеется, обеспокоены судьбой Европы, однако они не спешат с выступлениями, так как хорошо знают, что сокрушить нацизм они смогут только с помощью коммунистов. А вот у нас этого еще не понимают.

— Как это «не понимают»?! — усомнился Бернат, вставая и подходя к инженеру. — Очень даже понимают. — Он вынул трубку изо рта. — Я, господин Пустаи, сейчас вам кое-что скажу. Я не думаю, что очень ошибусь, если твердо заявлю, что вам так и не удастся добиться желаемого единства. Никогда, мой дорогой. Разве что только на бумаге. Невозможно себе представить, чтобы Хорти согласился на проведение совместных акций с коммунистами. Говоря о Хорти, я имею в виду генеральский и офицерский корпус. Венгерский офицерский корпус, дорогой господин главный инженер, родился в период контрреволюции девятнадцатого года. С тех пор офицеры до мозга костей пропитались ненавистью к коммунистам, более того, их ненависть подкрепляется страхом. Большевизма они боятся намного сильнее, чем Гитлера, А за предупреждение я вас благодарю. — Бернат пожал руку инженеру, затем Чабе и, пожелав всем спокойной ночи, ушел в свою комнату.

— Странный человек твой будущий тесть, — сказал Пустаи Чабе, когда они оба сели в машину инженера. — Куда тебя отвезти?

— Домой.

Пустаи ехал медленно, но, поскольку улицы были почти пустынны, они быстро добрались до виллы на проспекте Штефания. Пустаи выключил мотор, откинулся на спинку сиденья и, угостив Чабу сигаретой, задумчиво спросил:

— Ты очень спешишь?

— Если хочешь, можем немного пройтись, — предложил Чаба.

Мартовская ночь была тихой, в воздухе уже чувствовалось приближение весны. Широкий проспект был темен и безлюден, лишь в окнах нескольких вилл виднелся свет.

— Если немцы оккупируют Венгрию, — заметил Пустаи, — англосаксы начнут нас бомбить. Ну и жизнь же начнется у нас!

Чаба шел не спеша, раздумывая о чем-то.

— Скажи, Миклош, — заговорил он после недолгого молчания, — ты на самом деле думаешь, что венгры настроены против немцев?

— Думаю, но не утверждаю. Я говорил и говорю, что у нас имеется много людей, которые могли бы сражаться против немцев... — И он начал рассказывать о заводе, однако Чаба не очень внимательно его слушал.

«Рассказывать можно что угодно, — думал он, — однако разговоры — это не действия». Тут он вспомнил об Эндре и на миг остановился.

— Ты ведь знаком с Эндре Поором, не так ли?

— Это священник?

— Да.

— Встречался раза два, не больше. А почему ты спросил о нем?

— Он мой друг, — ответил Чаба. — Откровенно говоря, порядочный человек. Мы с ним вместе учились в Германии. Он до сих пор не верит, что нацисты творят ужасы. В своем последнем письме он писал, что очень беспокоится обо мне. Просил, чтобы я не верил ложным слухам. Писал, что, по его мнению, нельзя уничтожать миллионы на виду у всего мира. Утверждает, что немецкий народ и немецкие солдаты сражаются за христианскую Европу.

— А русские за свою родину...

— Сейчас не о том речь. Я заговорил об этом только потому, что если у такого человека, как Эндре Поор, не открылись глаза, то, спрашивается, как они могут открыться у тех, кто почти ничего не знает об этой войне. Знаешь, Миклош, дела в мире не так-то уж и просты, как ты и тебе подобные это представляете. Однажды — если не ошибаюсь, это было еще в тридцать шестом году — я здорово поругался с Эндре. Мы тогда оба жили еще в Германии. Разговор зашел о концлагерях...

Они шли по широкому освещенному тротуару. Со стороны городского парка дул свежий ветер, стуча ветками деревьев, на которых уже набухали почки. Чаба говорил взволнованно, а Пустаи все еще казалось, что он видит перед собой спокойное лицо Берната и возбужденных, Чабу и Андреа.

Чаба вспомнил тот спор...

— Критерием чести для журналиста, — заявил Бернат, — является правдивость его информации.

Когда официант поставил на стол пудинг и ушел, Чаба сказал:

— Если работу венгерских журналистов оценивать согласно этому критерию, то можно смело утверждать, что с совестью у них далеко не все в порядке.

— Как и у венгерской цензуры, — заметил Бернат, а сам попробовал пудинг. — Откуда ты знаешь, какие информации шлют венгерские зарубежные корреспонденты к себе на родину, если не принимать во внимание нескольких писак-бумагомарателей, которые сотрудничают с нацистами? Ничего ты не знаешь, а говоришь.

Эндре Поор положил ложку на стол. Глаза за стеклами очков заблестели, он что-то хотел было сказать, но, видимо, передумал и продолжал внимательно слушать разговор Берната с Чабой.

Чаба наполнил рюмки. Когда все выпили, Бернат продолжал:

— Может быть, ты, старина, не знаешь, что в Венгрии нет свободы печати?

— К счастью... — тихо заметил Эндре, кладя ложечку на пустую тарелку. — Если бы она у нас была, то дело дошло бы до трагедии.

Все с любопытством уставились на него.

— До какой еще трагедии? — спросил Чаба.

— Если бы они написали статьи об условиях жизни в Германии — вот что было бы трагично. У нас в стране, как ты знаешь, — продолжал Эндре, — все газеты находятся в руках евреев. Представляешь, какие ужасные статьи появились бы на свет божий.

Бернат молчал, и это злило Чабу. Он так разнервничался, что забыл прикурить и теперь чертил спичкой что-то на скатерти.

— Послушай, будущий поп, — сказал Чаба сердито. — Если ты хочешь, чтобы мы тебя воспринимали серьезно и разговаривали с тобой, прекрати нести бред о евреях. Скучно это. По крайней мере, мне прямо-таки противно. Уж лучше бы признался, что стал фашистом. Так было бы честнее. Возможно, что я тебя тогда и понял бы, а твоему отцу ох как хорошо было, если бы и у нас установили фашистский режим.

— Отца в это дело не впутывай, — отрезал Эндре. — Сейчас разговор вовсе не о нем. Я только сказал, что у нас в стране вся печать находится в руках евреев, а если бы еще не было цензуры, то в газетах и журналах печатались бы ужасные вещи. Ведь они ни единым словом не обмолвились о том, что Гитлер покончил с безработицей, обеспечив тем самым миллионы людей хлебом, вернее, создав для них человеческие условия жизни. А не пишут они об этом потому, что, прочитав такие материалы, сотни тысяч венгерских безработных невольно задумались бы над этим. Неохотно пишут они и о том, что Гитлер вернул немцам национальное самосознание. А у евреев, как известно, такого чувства нет, так как они все до одного космополиты.

— Скажи, почему погиб Пауль Витман? — спросил Чаба.

— Потому, что он нарушил закон, и еще потому, что он был труслив. Все самоубийцы — трусы.

— Ну и мерзавец же ты, Эндре! Самый настоящий мерзавец! — возмущался Чаба. — Ты вполне заслуживаешь, чтобы на тебя плюнули.

— Прости, — сказал семинарист. — Ты прав. Это было мерзко с моей стороны: Пауль всегда считал себя немцем.

— Эндре, ты же умный парень, — перебил его Бернат, — и потому тебе следовало бы знать, что для фашистов еврейский вопрос не самый главный. Но трагичный. Я лично боюсь, очень даже боюсь, что нацисты скоро перейдут к массовому уничтожению евреев.

Эндре энергично запротестовал:

— Дядюшка Геза, неужели вы полагаете, что людей, словно животных, можно уничтожать по приказу Гитлера или кого-нибудь другого? Я лично в это не верю. Во всем этом вопросе меня беспокоит то, что и Чаба потерял способность мыслить здраво. Я знаю, что у немцев имеются так называемые рабочие лагеря, но там созданы нормальные условия. Разумеется, что и в них бывают смертные случаи. Но о них сообщают родственникам. Ни в какие концлагеря евреев не забирают. Их, правда, заставляют носить на рукаве шестиконечную звезду, но те, кто не нарушает законов, и по сей день живут в собственных квартирах.

— Эндре, — сказал Чаба спокойно, — если бы немцы заставили носить желтую шестиконечную звезду лишь нескольких евреев, разве это само по себе не отвратительно? Неужели можно так унижать человека?

— Все это лишь временные явления, — старался как-то отстоять свое мнение Эндре. — Но не следует закрывать глаза и на то, что Гитлер поднял со дна миллионы людей.

— Судя по твоим словам, ты учишься в нацистской семинарии, — с горькой усмешкой произнес Чаба. — Ты принимаешь во внимание только то, что тебе нравится. К сожалению, я и сам мало что понимаю в политике. Однако мне все это не нравится. Это отвратительно.

— А государственное устройство Венгрии ты признаешь? — спросил Эндре Чабу, протирая стекла очков.

— Да, конечно. Какое оно имеет отношение к нацизму?

— Если ты принимаешь наше политическое и общественное устройство, старина, тогда не кривляйся, как циркач, потому что нацистский режим и наш строй зиждутся на одной и той же основе. В настоящее время между ними имеются различия лишь но форме. У немцев нет демократии, но ее нет и у нас. В Германии царит антисемитизм, и у нас — тоже. Национализм в Венгрии развит не менее, чем в Германии. Глашатаем теории превосходства германской расы является Геббельс. А разве у нас нет расовой теории? Если я не ошибаюсь, твой отец является членом того же общества, что и мой отец. Им ведь тоже пришлось доказывать, что они представители чистокровной венгерской расы. В Германии о внутреннем порядке пекутся СА, СС и гестапо. Молодежь воспитывает такая организация, как «Гитлерюгенд». Но ведь и у нас есть политическая полиция, жандармерия, контрразведка и прочие организации. И в Германии и у нас вскармливается дух антибольшевизма. Перечислять дальше? Так как же ты можешь считать злом германский фашизм и одновременно признавать венгерский? И спрашивается — почему? Человек должен быть последовательным. Почему бы тому, кто признает режим регента Миклоша Хорти, не признать режим Гитлера?..