Порядок слов
by Сергей Ильин
Дорогой друг!
Я получил твое письмо и попытаюсь ответить на содержащийся в нем вопрос, однако первым делом давай условимся о временном распределении ролей. Пусть я буду мэтр, а ты – пытливый юноша.
Должен сразу сказать, что обратился ты, в общем и целом, не по адресу. Мне нечем поделиться по части “законов языка ирокезского”, законов этих я толком не знаю и оттого тешу себя надеждой, что их и вовсе не существует. Есть, разумеется, правила и установления касательно, скажем, расстановки запятых или того, к какому роду относится слово “кофе”, но и они мало-помалу меняются, а к тому же, даже заучив их, Гоголем все равно не станешь.
Что же, в таком случае, позволяет тебе или мне, прочтя в
книжке одну-две страницы, закрыть ее навсегда и сказать: “Сей автор не в
ладах с языком и читать его я не стану”? Не только ведь гонор человека, тоже
кое-что написавшего, издавшего и даже услышавшего в виде отклика скорее
хвалы, чем хулы. Гонор требует для своего проявления публики, хотя бы и
малочисленной – сам перед собой ходить с плакатом “как обиженный прикащик”
вряд ли кто из нас станет. Так что же? На это могу ответить только одно:
чувство слова. А что это? – спросишь ты. И я отвечу: а шут его знает. Как
всякое порядочное чувство,
О чем бишь? О родной речи. Тут ты скажешь: “Да-а... Тебе-то хорошо, твое дело перевод. Кто-то что-то написал, ты пришел на готовенькое и переложил написанное по-нашему, если не по-своему. А ты вот начни с ничего, с пустого места, да сооруди на нем нечто”. Правильно, мне хорошо. Мне хорошо уже потому, что я возделываю свой сад, а в чужой не лезу. Способности к сочинительству я от родителей и от Бога не получил, мое “искусство” второго порядка, я вышиваю по готовой канве. В нем главное, чтобы лицо не походило на основу, чтобы узелки наружу не торчали. Но, господин сочинитель! То, что ты сочиняешь – фабула, персонажи и прочее – ты сочиняешь в голове, а за бумагу берешься, лишь когда это все у тебя готово. Тут-то и начинаются пресловутые “муки слова”. Я прихожу на готовенькое, однако с этого пункта мы с тобой находимся практически в равных условиях, всей-то и разницы, что ты свой полуфабрикат сделал сам, а я принес его из книжного магазина. Судить же о результатах наших усилий будет читатель, настоящий то есть, много чего повидавший. И ему, строго говоря, все равно кто с чего начинал, ему подавай достойный текст, в котором слова не бодаются друг с другом. Он, дойдя до оборота вроде “и отшатнулся назад” или “облокотился коленом о кровать”, захлопывает книжку и, если он мать, велит дочери на книжку эту плюнуть, а если отец – призывает к тому же и дочку, и жену, и жучку с муркой.
И я тебе даже больше скажу: мое положение кое в чем потяжелей твоего. Ты ведь работаешь, как некогда говорилось, “от себя”, со своим собственным материалом и волен поступать с ним как тебе заблагорассудится. А я скован тем, что уже сделано настоящим автором. Есть в нашем деле тот жупел, которого особенно боятся редактора – “переводческая вольность”. Я, впрочем, ничего дурного о людях этой героической профессии сказать не хочу. Из восьми, кажется, редакторов, с которыми мне довелось водиться, только один поразил меня до глубины души, вернее, одна. Эта дама, повстречав в переводе фразу “...когда Первый Герцог начал обустраивать парк” (речь там шла об Англии XVII столетия), начертала на полях: “При чем тут Солженицын?” И действительно, он-то тут при чем? Но семь-один – счет, согласись, хороший. Так что на редакторов мне везло.
Везло-то везло, однако пресловутой “вольности” почти все они боялись пуще, чем Аракчеев с Бенкендорфом. Между тем, именно в ней, в балансировании на грани дозволенного (кем?) и состоит одна из прелестей моего занятия. Такое иногда получаешь удовольствие... Вот тебе один из самых вкусных примеров:
Оригинал: “...to borrow, and to borrow, and to borrow”.
(Перевожу дословно: “...одалживать, одалживать и одалживать”)
Перевод: “...буду жить долгами, как жил его отец, по словам поэта”
В английском тексте – издевательская переделка восклицания
Макбета (“To-morrow, and to-morrow, and to-morrow...” – “Завтра, завтра,
завтра...”). В переводе, как сам понимаешь, переиначена строка из первой
главы “Онегина”. Любой редактор, сколь бы ни был он либерален, костьми бы
лег, но такого не допустил.
Кстати сказать, когда доходило до теоретизирования на темы перевода, этот же автор ратовал практически за подстрочник, уверяя, что истинным можно считать только буквальный перевод: “Скончавшийся под пыткой автор и обманутый читатель – вот неизбежный итог претендующих на художественность переложений. Единственная цель и оправдание перевода – дать наиболее точные из возможных сведения, а для этого годен лишь буквальный перевод, причем с комментарием”. А дальнейшее, полагал он, дело читателя.
* * *
Ты, верно, заметил, что последнее слово возникает здесь на манер припева, и, разумеется, не случайно. Я не хочу сказать, что мы с тобой трудимся исключительно ради удовольствия читателей. Трудимся мы, как тому и быть надлежит, ради удовольствия собственного. Пишем для себя, печатаем – теперь уж точно не для денег, потому что какие же это деньги? Прежнее миновало. Но и пиша (или пишучи?) для себя, все равно ведь помышляешь о том, кто это прочтет и что он затем про тебя скажет. Тот же Набоков говорил, правда, что у всякого настоящего писателя есть только один настоящий читатель – тот, которого он каждое утро видит в зеркале во время бритья. И все-таки хочется иногда повстречаться еще хотя бы с одним, благожелательным, осведомленным, не лишенным чувства юмора и вообще почти таким же умным, как ты сам, но не более того, более – это было бы не совсем для тебя удобно. Какое-то его отставание от тебя остается все же необходимым для подержания в тебе хорошего самочувствия. Обратившаяся в подобие мании потребность “увидеть своего читателя” заставляет нас присматриваться в вагоне метро к читающим людям – что они там читают? Уж не меня ли, Боже мой? Все ближе, ближе, сердце бьется, но мимо, мимо... ну, и так далее.
Я своего читателя однажды видел и имел даже возможность потрогать. Лет пять назад, лишившись последних средств к существованию, я ударился во все тяжкие и перевел для “Радуги” дамский роман. Какие-такие средства к существованию мне это доставило – тема особая, которой нам лучше не касаться. Ну, перевел и перевел. Той порой упомянутые средства подоспели сами собой, и я поехал с семейством в Петербург. И вот, в электричке, везшей нас в Выборг, я, стоя в проходе, привычно уткнулся глазами в книжечку, которую читала сидевшая на скамье подо мною женщина. Знакомые какие-то слова – ну да, конечно! Я пригляделся к читательнице. Лет сорока-пятидесяти, не обласканная жизнью, едущая, судя по сумкам, на дачу. Так сбылась моя мечта.
И уж кстати о дамском романе. Как всякая паралитература, он, разумеется, ужасен. Переводя его, начинаешь на третьей, примерно, странице ненавидеть автора, себя, страну, планету, Кирилла, Мефодия и Шекспира. Однако за гуж ты уже взялся, значит, тяни дальше – читатель ждет. Я, впрочем, и тогда думал, и ныне думаю, что и из дамского романа можно попытаться соорудить нечто, не лишенное интереса. Ведь что он, в сущности, такое? Непременная героиня – женщина, у которой не осталось надежд. В моем случае, это была мать-одиночка с шестнадцати лет, теперь ей под сорок, преподающая в школе, и с того, первого раза – ни-ни, ни с одним мужчиной. И вдруг откуда ни возьмись появляется итальянский граф, красавец собой, и с ходу начинает ее домогаться. Он ее, конечно, безумно полюбил с первого взгляда, когда она в одном пеньюаре... ну, неважно. Но она не верит ему, нет, не верит. Что ему провинциальная простушка? Он и годами моложе и вообще магнат. То есть, она его любит. Но боится своего чувства. Тут происходят разные коллизии. То приедет он к ней весь раненый шпагой, то увлечет в ту половину Италии, которой уже владеет, и заодно овладеет нашей героиней, а она, вся взволнованная, убежит от него, и он впадет в такое отчаяние, что перестанет даже бриться. Много всякого происходит. Но кончается все счастливым, безоблачным браком. Выходит, надежда-то есть всегда.
Так вот, если взять эту чушь, и заменить в диалогах все отрицательные предложения на утвердительные и наоборот, глядишь и получится неплохой абсурдистский роман с глубокой психологией. Другое дело, что на автора, который все еще жив, такой пиратский набег невозможен.
* * *
“Пиратский набег” – это у меня такая стилистическая связка. Не так давно один почтеннейший авторитет по части Набокова обронил, говоря, кажется, о Б. Носике, такие слова: “один из пиратских переводчиков”. Я, помнится, позабавился тогда, составляя гегелевские триады вроде “пиратский переводчик – пиратский переплетчик – пиратский читатель” и далее “пиратский читатель – пиратский издатель – квартальный надзиратель”, с явлением которого словесность прекращает течение свое. Но тут любопытно другое – любопытно как человека с головой выдает неверно выбранное слово. Вроде бы говорит человек умно, дельно и благородно, но поскольку он издавна раздражен пиратскими изданиями Набокова в нашей стране (хоть по ее законам никакие они не пиратские), то стоит ему немного расслабиться, как получается у него совершенная несусветица да еще и окрашенная в неприятно тоталитарные тона. Потому что перевод ну никакой в себе уголовщины не содержит и содержать не может, если, конечно, делается он из любви к переводимому автору. Да, верно, в то время, когда сам я затеял переводить Набокова, за такие дела, без спросу творимые, можно было и срок схлопотать. Но если тогда я обязан был спрашивать разрешения у носителей коллективного разума, то теперь, выходит, за ним следует обращаться к совершенно мне незнакомому дяденьке? И что тогда, спрашивается, изменилось?
Или вот рассказывает другой человек о своей любви к Набокову, красиво рассказывает, с метафорами, поскольку – известный поэт. Метафоры-то его и подводят, потому что внезапно выскакивает из него такая характеристика предмета его любви: “двуязычный бабочник” и становится ясно: за что-то он Набокова не любит, и не любит крепко.
И если два-три слова способны нанести произносящему или пишущему их серьезный урон, то что же может причинить ему целый словарь? (Вернее сказать, большое количество слов, расставленных в определенном порядке, что можно принять в качестве рабочего определения понятия “язык автора”).Урон несравненно горший, и не только ему. Я давно подозреваю, что “загадочная русская душа” до пришествия Достоевского никакой особой загадочностью не отличалась. Это его поразительный язык – захлебывающийся, запышливый, растекающийся, но долбящий в одну точку, сотворил себе под стать толпу персонажей, убедительно доказавших, что возможен и такой, так разговаривающий и думающий человек, этой самой души носитель. А затем уж возможность претворилась в действительность, и мы получили ту страну, в которой живем. Отцы-основатели ее Достоевского не любили, не читали и другим читать запрещали, ан поздно – все они с детства дышали пропитанным им воздухом, а поскольку люди они были, вообще говоря, малокультурные, не имевшие времени для настоящего чтения да и не питавшие в нем потребности, то и защититься от вдыхаемых миазмов им оказалось нечем. В итоге и наворотили.
Вот это, наверное, и есть ответ на твой (риторический, конечно) вопрос: “откуда что берется?” От книг, которые мы начинаем читать, едва освоив азбуку, от библиотек, которые сооружает вблизи от нас благая судьба (мне досталось целых две), и от того количества времени, которое мы, вместо того, чтобы жить полноценной животной жизнью, тратим на это нелепое занятие – на усвоение правильного порядка слов.
Всего доброго
С. Ильин