Того, кто упирается, судьба тащит. Вот такая фигня. Я?не то чтобы обладаю здравым смыслом (этого нет), я просто почему-то пристегиваюсь ремнем безопасности за три минуты до появления ремонтного отбойника в неожиданном месте на дороге, по которой я не собиралась ехать.

Вот уж в Шотландию я ехать совсем не собиралась?– ни с ремнем безопасности, ни с отбойником, ни по доброй воле. Но меня послали. Меня послали не знаю куда привезти не знаю что. Как это обычно у нас бывает.

То есть был грандиозный проект самого грандиозного канала. Планировалось ездить по домам знаменитостей всем кагалом из четырнадцати человек съемочной группы. И входить в дома знаменитостей. То есть входить должна была ведущая. Про ведущую канал уже придумал. Допустим, в дом актера-волшебника ведущая должна была заходить в волшебном колпаке. А в дома тамплиеров – в плаще с крестом.

Было двое продюсеров, это да. Еще было человека четыре администратора. А вот съемочной группы пока не было. Не было также никаких знаменитостей. Не было и домов. Была только идея, несколько гипотетических имен, ведущая, известная блестящей игрой в рекламе про какое-то моющее средство, и острая необходимость поехать, все разведать, все найти, написать сценарий и привезти кагал из четырнадцати человек.

В том, что это должна была сделать я, не было никакой логики. Как и во всем, что делается на телевидении. Я не могу быть разведчиком, потому что я не могу молчать. Я теряю деньги и время от времени опаздываю на самолеты. Я и знаменитостей не знаю. Я не слушаю попсу и не смотрю блокбастеры. А те, кого я смотрю и слушаю, – страшно далеки от народа. То есть от зрительской аудитории грандиозного канала. Меня могли спасти только тамплиеры. Потому что когда-то я написала про них научную работу и могла связать пару слов. Почему-то на тамплиеров, окопавшихся в Рослинской часовне под водительством Тома Хэнкса, канал запал больше всего. Но знакомых тамплиеров в Шотландии не было. Был суровый настоятель Рослинской часовни. Сказали брать настоятеля живым и разбавить его знаменитостями.

Накануне моего вылета Интернет сообщил, что настоятель помер. Все шло хуже некуда. И поскольку пристегнуться ремнем безопасности я могла, увы, уже только в самолете, я из аэропорта послала на собственную почту завещание. На всякий случай.

Командир корабля ничего не говорил про состояние дел за бортом. Он все время сообщал счет футбольной игры. Потому что в эту ночь шотландцы играли с хохлами. И выигрывали. В самолете все орали, перебрасывались банками с пивом, а некоторые на радостях вообще курили. Я не курила. И старалась не думать, откуда знает счет командир и чем занимаются сейчас в Эдинбурге диспетчеры и прочие наземные службы.

Смешно, но мы долетели. Подозреваю, командир шел не на взлетно-посадочные огни, а на неистовые победные крики своих соотечественников.

В Шотландии все говорят по-шотландски, а это один хрен что по-голландски или по-португальски.

Кэбмэн говорил по-шотландски (подозреваю, о футболе). Я хотела из вредности ответить ему на украинском. Но промолчала. Потому что час поздний, а эти горцы непредсказуемы. Хозяйка гэстхауза говорила по-шотландски. Причем злобно. Она выставила меня курить на улицу, и я страшно горевала от одного только вида пряничной эдинбургской окраины. Я не знала, с какого закоулка начать поиски знаменитостей и тамплиеров.

Вся надежда была на Лену Дорден-Смит, которая должна была приехать три часа назад из Лондона и как минимум дать мне зажигалку и тампоны. А как максимум стать моим заградотрядом перед хозяйкой гэстхауза.

Лену я в глаза не видела и начинала паниковать, что не увижу.

Но она примчалась, проклиная по матушке лондонские железные дороги и российское телевидение. Она так и сказала, что с русским телевидением дела иметь не хочет. По мне, видно, тоже нельзя было сказать, что я с этим телевидением особо хочу иметь дело. Но я была заложницей судьбы, которая бросила меня в коридоре гэстхауза, как раз у туалета (там один туалет на этаже, а ключ от него у свирепой хозяйки). Кроме всего, у меня не было зажигалки и тампонов. И Лена, видно, пожалела меня.

Она срочно организовала наш переезд, дала мне прикурить и сводила в аптеку. А когда мы сели во внутреннем дворе снятого на деньги грандиозного канала домика, она сказала, что у нее на примете есть один неплохой дом, куда может войти наша ряженая ведущая. Это замок лорда. Из знаменитостей у нее есть на крючке только известный актер, который сыграл брутального волшебника. А вот с тамплиерами – беда. Отец раскрученной Рослинской часовни не вовремя преставился, но там, во дворе Рослинской часовни, Лена встретила историка. Вроде бы историка ордена тамплиеров.

Так что так и быть. Поедем к лорду. Но учти, строго сказала Лена. Я рискую своей профессиональной репутацией. Кроме того, мне еще жить среди этих людей.

И Лена не врала. Вот что прискорбно.

Потому что Лена Дорден-Смит – это такая специальная Лена, которая проработала всю жизнь со своим мужем (тоже Дорден-Смитом) на британском телевидении. Это такая Лена, которая надевает смокинг и подтяжки с пайетками и оказывается в самом высшем обществе. А в свое время она жила в другой стране, где я тоже жила до поездки в Шотландию. Там Лена когда-то и познакомилась со своим Дорден-Смитом. И?Дорден-Смит был пленен. Потому что Лена была типичной красавицей. У нее были рыжие волосы, длиннющие ноги и низкий хриплый голос. Еще Лена была дочкой шпиона. И от шпиона унаследовала блестящий английский. И (что уж совсем добило знаменитого режиссера) совершенно не хотела уезжать за Дорден-Смитом на его остров. А это в те времена было таким же раритетом, как бритые ноги. Но Дорден-Смит ее увез, разметав всех других русских красавиц, которые как раз хотели. А с Леной он хотел, снял много фильмов и родил дочку, которая теперь не хочет говорить по-русски, быть шатенкой, а перекрасилась и стала черной рэппершей.

Я думаю, Лена меня пожалела, потому что я не была длинноногой красавицей и потому что я совершенно не хотела приезжать на этот остров. А может, она пожалела себя. Потому что ее муж (Дорден-Смит), как это не прискорбно говорить, умер. Его теперь нет. Поэтому Лена теперь не снимает кино для Британии. А вынуждена связываться со всякой шушерой типа русского телевидения.

Я кивнула и сказала, что все будет в лучшем виде. Потому что это самый главный канал, а не какое-нибудь кабельное фуфло.

Лена сказала, что о лучшем виде главный канал ничего не знает. О лучшем виде может судить только она. И то – только после того, как мы раздобудем фен.

Фен привез Магнус. Магнус был (и остается даже после всего происшедшего) племянником лорда. Заодно он согласился стать нашим шофером. У него, как у племянника лорда, куча времени. Кроме того, он только что защитил диссертацию, и ему необходимо развеяться.

Я кивнула. Смена образа жизни – лучший отдых.

За следующие десять дней Магнус развеялся по полной и проехал расстояние, приблизительно равное дороге до Австралии.

Дядя Магнуса – лорд Глазго. А Магнус – просто какое-то никто в великосветской жизни своей страны. Даром что племянник. Потому что титулы на этом острове достаются только старшим, а папа Магнуса – младший брат лорда. Но ни Магнус, ни его папа не отчаиваются. Потому что быть лордом на этом острове – неблагодарно и хлопотно.

«Понимаешь, – сказал Магнус, – в Англии есть лорды – полное говно». И этого говна так много, что правительство решило каждые пять лет подтверждать титул лорда.

А дядя Магнуса – уперся и ни в какую. Дядя Магнуса сказал, что он еще не докатился, чтобы на каком-то экзамене подтверждать то, что и так ему известно восемьсот тридцать лет.

Дорога до поместья была очень дачной, и иногда мы останавливались, чтобы пописать в кустах. Один раз кусты были не у живой изгороди, а у каких-то раздолбанных ворот. Магнус сказал, что это Медвежьи ворота. И?что существует поверье, будто если они откроются, то проснется Мерлин (спящий тут неподалеку) и Шотландия возродится. Он говорил это, деликатно отвернувшись в другую сторону. А потом сам пошел к священным воротам.

Все-таки в шотландцах очень силен комплекс Вильяма Уоллеса. Хотя многие безответственно уснули в самый решающий для страны момент. А остальные по разгильдяйству много чего просрали со времен Уоллеса.

Вот, например. Магнус кивнул на остров (потому что как раз появилась вода в силу географического своеобразия этой небольшой, но амбициозной державы). Этот остров принадлежал когда-то лордам Глазго. Но один из лордов был страшным игроком. Он был позором семьи. Потому что он был лузером. Он проиграл этот остров в 1847 году.

Но может, к лучшему. Потому что достали уже лордов эти угодья. Которые надо содержать, вспахивать, засевать, подравнивать и подвергать дорогостоящему ремонту.

Дядюшка Магнуса встретил нас у ворот. Чтобы мы не заблудились. Дядюшке было крепко за шестьдесят, он представился «просто Патриком». Он был в бордовом пуловере с заплатками на локтях. Он угостил нас чаем с бисквитами прямо у входа. Там такая специальная столовка для туристов, по недоразумению или топографическому кретинизму забредших в этот медвежий угол.

Лорд Патрик трогательно обсыпался крошками и спросил: «Может, вам для вашей передачи найти лорда побогаче?»

Мы все кинулись утешать лорда, что, мол, нас и он устроит. У нас других все равно нет. А добрый Магнус сказал, что лорд дорог нам любым.

Дядюшка Магнуса – полноправный владелец одеяла из перьев птицы киви. Потому что кто-то из лордов (этот, ясное дело, был красой и гордостью фамилии) был губернатором Новой Зеландии. Также у дядюшки Магнуса имеется собственный водопад, километры подстриженных лужаек, гектары платановых лесов, мостик, речка и трехэтажный замок четырнадцатого века с более поздними пристройками.

Но больше у него ничего нет. У него нет денег даже на то, чтобы купить себе приличную машину. Он не имеет права поменять свой замок на квартиру в Лондоне (даже с доплатой). Потому что деньги, полученные от эксплуатации замка, можно тратить исключительно на замок. А предварительно их еще надо заработать.

И тут мы убедились, что не зря утешали Патрика, отказываясь от других лордов. Таких, как Патрик, действительно больше не найдешь. Потому что лорд и его сын (будущий лорд, а пока разгильдяй-художник) придумали сногсшибательное ноу-хау. Чтобы завлечь туристов, а следовательно, заработать на замке денег, чтобы поддерживать этот замок, лорд и его сын призвали граффитистов со всего мира. И эти граффитисты расписали антикварный замок от каминных труб до подвалов с пыточными, как бог черепаху. Расписана даже пожарная лестница, которая когда-то выводила лучников на крепостную стену, чтобы отстреливать гипотетического неприятеля. А теперь с этой лестницы лорд (невзирая на возраст), его сын (будущий лорд), а также дочь лорда (которой вообще в смысле титулов ничего не светит) выглядывают состоятельных туристов.

Но их немного. Возможно, их несколько отпугивают бразильские сцены на левой башне замка. Или устрашающая рэпперская композиция возле окон спальни дочери. Или поистине ужасающая готическая роспись в районе кухонь и трапезных.

Но лорд Патрик не отчаялся. Он говорит, что устрашающие картины бытия уличных граффитистов просуществуют от силы лет пять. Потому что под их тяжестью отвалится штукатурка. Что тоже хорошо. Под штукатуркой обнаружится аутентичная кладка четырнадцатого века, испакощенная более поздними лордами этого могущественного, хоть и обнищавшего рода. Кроме того, десять дней назад Патрик пригласил в поместье скульпторов со всего мира. Эти скульпторы на прелестной лужайке оставили свои чудовищные по размеру и по форме мраморные следы. А сами разбрелись, нечесаные и полные новых творческих идей, по несметным гектарам платановых угодий. Эти скульпторы (как до этого художники-граффитисты) живут в замке просто так, задаром, в счет доходов от эксплуатации их будущих творений. Они работают за стол.

«А вам всем готовит прислуга?» – робко поинтересовалась я, вспоминая барские замашки Михалкова, который жил тут неподалеку, унаследовав болотистые земли с баскервильской собакой.

«Нет, – сказал бедный лорд Патрик. – Нам готовит микроволновка».

Микроволновка у лорда Глазго стоит на кухне. Там еще стоят две старинных плиты-печи, которые топятся углями. Но от них мало проку. Они неважно греются. На печи, поджав ноги, сидела дочь лорда – она как раз грелась. К ней присел Магнус, и они болтали о поездке в Гоа. Над ними были натянуты веревки. А на веревках сушилось нехитрое исподнее шотландских аристократов.

Лорд сказал, что они этой зимой вообще решили перебраться поближе к кухне. Потому что еда остывает, пока ее поднимешь в лифте в гостиную, на второй этаж. Лифт был из красного дерева, резной. И поднимался как лебедка.

И вправду, соседнюю стену (сантиметров сорок толщиной) уже продолбили, чтобы расширить кухню.

Мы собрались уезжать, потому что Магнус обещал кому-то сходить вечером в кино. А дочка лорда пригорюнилась. Она тоже хотела поехать туда, где весело и много огней и с кем-то можно сходить в кино. Ее уже достало ходить на дискотеку в ближайшую деревню. Там осталось несколько ее бывших одноклассников, которые по тупости и бесперспективности не смылись в Лондон или Эдинбург. А у нее даже машины нет, чтобы поехать на уик-энд в Эдинбург – она пятый раз проваливает экзамен по вождению. «Ничего, – утешил ее бедный лорд,?– ты же неплохо ездишь верхом».

«Папа!!!» – ответила отцу бедная дочь лорда.

«Папа! Это идиотизм».

Но бедный лорд так не думал. Кроме того, у него появилась грандиозная задумка: со следующего года они будут устраивать в замке опен-эйр для музыкантов. Они поставят огромные усилители на лужайке, пока не уделанной скульпторами. И народу будет полно!

Бедный лорд Патрик расцеловал нас на прощанье. Он сказал, чтобы мы приезжали снимать бесплатно. И?что он нам даже разрешит немного порисовать на стенах в свободное от съемок время. А еще он нарезал цветов. Он сказал, чтобы Магнус передал цветы матушке. Ведь мы же заедем к родителям? Это неподалеку.

Магнус страшно злился, но как племянник титулованной особы не подал виду, что ему хочется сидеть не в замке, а в темном дешевом кинотеатре, возможно даже, на вульгарных местах для поцелуев. Он стоически запихал в багажник хризантемы, бутылку вина для отца и в куртуазной, хотя и несколько мученической манере сказал нам с Леной собираться по-быстрому...

Неловко об этом говорить, но родители Магнуса тоже жили в замке, хоть и были обойдены титулами по вине казуистики островных законов о наследственности.

Замок был снятым на лето. Он был дачей. И представлял еще более безумное зрелище, чем экзотически расписанное жилище титулованного родственника. В?этом замке круглый дубовый стол стоял на возвышении. А вокруг громоздились табуретки из IКЕА, антикварные резные стулья и кресло-качалка из соломы. Мама Магнуса варила свекольник на плитке с газовым баллоном, а папа спустился сверху к ужину. Он выглядел как осколок «Роллинг стоунз», у него были линялые джинсы, все в пестрых заплатах. Но держался он так, будто наверху играл на клавикордах.

Мы съели свекольник, выпили бутылку коллекционного вина, а потом съездили за вином подешевле. Мы перебрались на открытую веранду и продолжили с вином. А с каменной замковой стены опадали желтые листья плюща. А рыжая дворняжка, у которой вместо поводка была бельевая веревка, тявкала на кротов. Кроты шебуршились где-то под лужайкой. И еще стрекотали какие-то птицы, а возможно, насекомые. И Магнус был очень мил. Он сидел возле меня, держал наготове зажигалку и, похоже, уже нисколько не обламывался, что не попал на последний ряд в кино. И вообще, с каждым моим бокалом его речь становилась все более понятной. И?прозрачной.

И я подумала, что я была бы, пожалуй, совершенно счастлива здесь, в Шотландии.

С ее спящими спасителями, с мрачными и трогательными проклятьями, с эксцентричными лордами и чудом выжившими в кострах инквизиции тамплиерами.

Я была бы совершенно счастлива, если бы не работала на этом долбаном телевидении и не была здесь засланцем.

Потому что пока я выпивала неколлекционное вино из сельпо под Глазго, Лена дозвонилась до импресарио актера-волшебника. И импресарио сказал, что от актера ушла жена, он на этой почве запил и не будет у нас сниматься ни в доме, ни с ведущей в дурацком колпаке. А потом Лена позвонила историку тамплиеров и напрямик спросила про тамплиеров – ведь должен же он знать тамплиеров, раз пишет их историю! Но историк сказал, что он может рассказать нам про Рослин. А это невизуально.

Тогда я позвонила в Москву и, чтобы не обламывать их сразу со знаменитостями и тамплиерами, сказала, что у нас будет прекрасный фильм про чумовую шотландскую аристократию. «Прекрасно!» – сказали мне. «Нам как раз надо будет снять два фильма, чтобы оправдать деньги, прожранные тобой в разведке. И те, которые весь кагал прожрет на съемках! Пусть будет. Кроме тамплиеров, еще фильм про безбашенных аристократов».

Это было плохо. Еще хуже было то, что в гипотетический фильм про тамплиеров (который и так рассыпался по вине академичного историка) вдруг потребовалось запихать всякой мистики – привидений и ведьмачества. Потому что массовый зритель главного канала это все очень любит.

Возможно, что я сказала «есть». Допускаю, что я сказала «п...ц». Второе – более вероятно. Потому что родители Магнуса, сам Магнус, и Лена Дорден-Смит вдруг очень всполошились.

Все начали думать, где брать тамплиеров и как выполнить только что поступивший заказ на мистику.

Буквально за десять минут Лена вызвонила знаменитого британского филантропа и издателя Дэвида Кэмпбелла. А Дэвид Кэмпбелл сказал, что у него есть брат – паж королевы, четырнадцатый герцог Аграйла, король виски, наследник всего Высокогорья. А у этого герцога в родовом поместье насчитывается до пяти привидений. И может, нам эти привидения подойдут?

«Когда подъехать?» – спросила я.

«До утра не подождет?» – спросил издатель и филантроп.

«Нет!» – отрезала Лена.

До высокогорья езды было четыре с половиной часа. И нас с Леной страшно укачало. Не надо было все-таки пить вино из сельпо в такой трудный для родины момент.

Пока мы ехали, я вспомнила, что перед отъездом прочитала книгу одного шотландца. Про ведьм-сестер. И?вроде бы это все было похоже на правду – очень реалистичная история. Где-то под Глазго. Лена было сказала Магнусу разворачиваться, но потом вспомнила, что мы не знаем, где в Глазго этот писатель живет. И?надо бы спросить про него у Дэвида, раз тот издатель. Пока мы ехали, настало утро. Это утро в Высокогорье было покрыто туманами. Туманы сползали с черных базальтовых гор прямо под колеса автомобиля. Лена сказала, что Дэвид так рано не встает. И может, пока погулять тут, по пустынному брегу, в разводах тумана? Но Дэвид Кэмпбелл не дремал. Пока мы ехали, он все придумал.

В первый фильм про аристократию (сказал он) будет очень круто запихать ежегодный бал помещиков Высокогорья, его соседей. Слава богу, эти помещики – безбашенные люди. И они готовы провести такой бал еще раз. Хоть и проводили его две недели назад. Они будут играть на волынках, танцевать, пить виски, а потом, когда дойдут до кондиции, отвезут всех на остров. У них там рядом есть остров, которые они умудрились не проиграть, не пропить и не проесть. Потому что этот остров?– национальная святыня. И там когда-то, на заре славной шотландской истории, нашли камень судьбы. Который буквально сбил крыши всем шотландцам. Потому что он кричит, когда на него садится истинный король.

«Этот камень там? Мы сможем его снять?!»

Дэвид с горечью поведал историю, как камень судьбы был увезен жалкими англичанами в Лондон, в Вестминстер. Потому что англичане сажают на престол кого придется, совершенно не прислушиваясь к рекомендациям священного камня. Более того, они унизили святыню до жалкого статуса музейной принадлежности для сбора пыли. Но гордые шотландцы не идут на поводу условностей современного мира. Они выкрали камень из музея. Выкрали пятитонную глыбу под покровом ночи! И англичане замяли конфликт!

– Может, решили не позориться, что прозевали дерзкое ограбление в сердце родины? – предположила Лена.

– Может, решили не связываться с... м-м-м... экстравагантными шотландцами? – предположила я.

Дэвид пожал плечами. Главное – что камень отбит у англичан.

– Так он на острове? – опять уточнила я.

– Нет. Но остров на месте.

Еще Дэвид нашел нам адрес писателя из Глазго. И?выдал телефон брата-герцога. И телефон настоятеля замка брата-герцога.

Напоследок я обнаглела и спросила, нельзя ли снять и его в нашем фильме. Я представила, как известный филантроп и издатель идет с нашей ведущей, наряженной в селянку, в местную лавку. Где они интересуются деревенскими сплетнями Высокогорья, покупают соль, спички и свечки и кушают в таверне фиш энд чипс.

– Нет, – отрезал издатель, – только без фиш энд чипс. Я завтракаю шампанским и омарами.

– Вери вэл, – согласилась я, – пусть будут омары. Это очень эффектно. Кстати, где вы берете омаров в этой глуши?!

– В сельской лавке, – пожал плечами Дэвид, – их туда приносят рыбаки. Утренний улов.

Мы долго решали, куда нам надо первее – в замок с привидениями или к ведьмам. Вообще-то первее нам надо было в Эдинбург, потому что мы хотели принять хотя бы душ, Лена хотела фен, а Магнус хотел хоть в таком потрепанном виде отметиться перед родственниками.

Но мы решили, что ближе всего – привидения, а потом – ведьмы. По дороге домой. А потом – душ, фен, кино и поспать часов хотя бы пять.

В Высокогорье паслись овечки, желтели склоны, чернели базальтовые горы, неслись с гор ручьи, мрачно шумели леса и все это упиралось в облака. Это все можно было выйти и потрогать руками. Но за определенную плату. То есть за штраф. Потому что все это было частным владением. Владением маркиза Карабаса. А если уж быть совсем точной, то герцога Аграйла сэра Торквилла Кэмпбэлла, наследника самой громкой фамилии в Шотландии. Все славные победы и коварные предательства Шотландии связаны с предками герцога Торквилла. Ну и Дэвида, его нетитулованного брата.

С этой же фамилией был связан и замок, длиной с Зимний дворец, увешанный портретами Кэмпбэллов, уставленный их утварью и антикварной мебелью, заваленный их оружием. Нам пришлось стоически пройти по этапу всех картинных галерей, узнать истории всех вероломцев и героев. Потому что нас встретил старик-смотритель замка. Из уважения к его возрасту и фантастической памяти на мельчайшие подробности истории клана мы не смели его перебить и прямиком приступить к оговариванию съемок привидений, хозяина замка и его родни в домашней обстановке. Старик был блестящ, рассказывая про распри Кэмпбеллов с соседями – заклятыми друзьями. Как они, в свободное от битв за судьбы родины время, воровали друг у друга скот. На протяжении десяти веков. И так привыкли друг друга ненавидеть, что уже просто не могли друг без друга.

Старик показал нам комнаты, где обитали привидения. И кровать, на которой появляется расчлененный в шестнадцатом веке мальчик-арфист. И кухню, в которой появлялось милое привидение девушки, которое проворно шмыгало по лестнице прямо в покои герцога.

Старик дал нам еще один телефон Торквилла и сказал, что замолвит за нас словечко, убедит герцога приехать сниматься.

Напоследок мы спросили у старика, отчего он ходит в килте, подозрительно отличном от килта клана Кэмпбеллов. Старик махнул рукой: «А-а-а... так ведь я не из клана Кэмпбеллов. Я из клана их злейших друзей...»

Торквилл Кэмпбелл был очень любезен по телефону. И приглашал пить чай к себе. В Лондон. Но когда узнал, что мы уже заперлись к нему в гости, и сидим в страшном высотном захолустье, откуда можно взять штурмом весь этот жалкий остров, был просто потрясен. Потрясен нашим проворством и героизмом. Он сказал, что этот замок неприступен. Сказал, что в него никому не удавалось пробиться без ведома хозяев. Торквилл, видно, нас сильно зауважал. И согласился приехать на съемки.

Потом мы умывались в Лох-Нессе, потом мы ели фиш энд чипс в пабе. Этот паб пользуется большой популярностью. Потому что его предприимчивый хозяин обошел дискриминирующий курильщиков закон очень хитроумным способом. В стене паба он насверлил дыр для голов и рук посетителей. И теперь можно курить не выходя, высунув на улицу только голову и руку. Чем и снискал себе бешеную популярность. Никак не нарушая закона.

А потом мы приехали к писателю. Писатель буквально не знал, куда нас посадить. Таким мы были для него чудом. Потому что известен писатель только в Шотландии, а на всем острове его совсем не знают. И он очень ликовал, что его знают в России и будут снимать для главного российского канала.

Если честно, я тоже недоумевала. Книга этого писателя вышла у нас крохотным тиражом в маленьком издательстве. Я купила ее в поезд, потому что меня вечно где-то черти носят. Короче, случайность, ставшая судьбой.

Писатель жил в маленьком городишке под Глазго. Страшная дыра. А сестры его и в самом деле оказались ведьмами. Они жили в еще большей дыре, неподалеку от дыры писателя. Это была такая дыра, что там даже Интернета не было, а стояли одинаковые домики с одинаковой планировкой и одинаковыми садиками. Это были домики для бедных, которые раньше работали в этой дыре на добыче угля. А потом углем перестали топить, жителей отмыли и поселили в таких домиках. Жителей было тысяч пять, и все они знали сестер. Подозреваю, что в какой-то степени все жители (по крайней мере, мужчины) были родственниками сестер. Потому что сестры были самыми примечательными женщинами в этой дыре. И потому что, повторяю, они были ведьмами. Они могли кого угодно приворожить и отворожить. И активно этим пользовались. Сестры были уже не девочками. Но они были ужасно душевными. Они накормили нас до отвала, беспрерывно стрекоча что-то такое очень женское и мудрое. Это было ясно по интонациям и выражению их лиц. Потому что иначе понять это было невозможно. Они говорили на каком-то кошмарном диалекте, который не понимала даже Лена, хоть она и вырастила в этой стране англоязычную дочь, а до этого сама была дочерью шпиона и могла переводить не только по губам, но и по мыслям.

Сестры и писатель с горячностью согласились участвовать в съемках передачи для самого грандиозного канала. Они специально для съемок поклялись нам отловить девственницу, которой на наших глазах обязались не только наворожить более-менее приемлемую для этих мест партию, но и беременность.

По-моему, по доброте душевной они предлагали нам то же. Но мы (в моем случае) этого не поняли или (в Ленином случае) сделали вид, что не поняли.

На радостях мы с Магнусом пошли пройтись по этому местечку и развлечь себя шопингом. Нам удалось раздобыть тампонов и диск с совершенно откровенным порно в видеомагазинчике, в котором продавщицей работала одна из сестер.

Еще сестры настаивали, чтобы мы остались у них то ли переночевать, то ли пожить. Потому что мы не видели еще их матушку, главную колдунью. Их матушка как раз уехала в соседнюю дыру. Потому что матушка, кроме своих многочисленных детей, когда-то вскормила человека, который стал священником. Этот священник был привязан к матушке, как сын, невзирая на ее ведьмачество. Он даже иногда покрывал мелкие шалости семейки перед приходом. А потом священник пошел на повышение, получил приход в дыре получше, но без матушки никак не мог. Вот она и ездит к нему попить чаю, прибраться и поговорить за жизнь.

Но наш профессиональный интерес как-то сдулся под напором чисто человеческого эгоизма. Потому что мы соскучились по цивилизации, огням, и – душу. Как минимум.

Сестры настаивали на ночевке (или вечном поселении?) до такой степени, что вдруг пошел достаточно мрачный ливень. Но мы договорились, что матушку посмотрим уже в момент первой съемочной готовности. Вкупе с отловленной и облагодетельствованной девственницей. И?умчались, еле разгребая воду на лобовом стекле.

Особняк у нас был отличный. И было совершенно не жалко денег грандиозного канала, потраченного на его аренду. Потому что эти деньги были потрачены не зря! Я так и сказала, когда оказалась в зоне досягаемости грандиозным каналом. То есть об особняке я, конечно, промолчала.

Я сказала, что у нас есть куча мистики, о которой так долго и настойчиво твердили вожди канала. У нас есть пять душ привидений и шесть голов ведьм.

– А тамплиеры? – спросили меня.

– Что тамплиеры? – насторожилась я. Потому что я думала, что о тамплиерах на грандиозном канале уже забыли. Ведь забывают же на этом канале о душераздирающих новостях, сообщенных накануне.

– Тамплиеров сожгли в 1314 году, – на всякий случай напомнила я.

Но мне сказали, что об этом не хотят даже слышать! Этого просто не может быть! И чтобы я этого больше никому не говорила! Потому что вожди первого канала как хотели тамплиеров, так и хотят. И от меня такой подляны просто не ожидали. И если я что-то там такое когда-то писала про тамплиеров, то я должна за это ответить! И отвечу! И пусть я раздобуду этих тамплиеров, хоть в каком состоянии. Хоть с кострища, хоть как. Если их еще можно припереть к стенке и нарядить в плащи с крестами. Чтобы они гармонировали с нашей ведущей в плаще с крестами, выстиранном до кипенной белизны в средстве, которое она в свою очередь так самозабвенно рекламирует!

Слава богу, что я ничего не сказала про особняк. Тем более что особняк – так себе. И соседи, студенты Эдинбургского университета, наследники похитителей камня из Вестминстера, орут за стеной. И вода в душе – холодная. И розетки – идиотские.

А Лена сказала, что деваться некуда. И придется звонить историку тамплиеров. Потому что раз он про них пишет, то пусть за это отвечает. И мы припрем его к стенке. И набрала историка.

Выяснилось, что припирать историка к стенке придется в рань несусветную. И это будет стенка прославленной американским Дэном Брауном Рослинской часовни.

Рослинская часовня – это всемирная достопримечательность и теперь уже восьмое чудо света. За что настоятели должны приплачивать американскому беллетристу.

Это такая часовня, которая стоит посреди многокилометровой автомобильной стоянки. Хотя раньше стояла посреди лужайки, как это принято у них на острове. Но эстетика резко изменилась, когда сюда хлынули почитатели книги и одноименного фильма из других частей света. Лужайку вытоптали, а местами разрыли в поисках сокровищ тамплиеров. Пришлось ее заасфальтировать и начать извлекать выгоду из парковки. И из лавки при часовне стали извлекать выгоду. Там теперь продают литературу, которую люди, лишенные конфессиональной толерантности, вполне могут назвать бесовской. И еще там лом на свадьбы и похороны. Записываются в очередь, как на ковры во времена моего детства. На свадьбы теперь записываются при рождении, а на похороны – при жизни. Так что отпускать мелкие прегрешения местных поселян просто некогда. Поэтому грехи там теперь отпускают оптом, по Интернету. Вот в каком месте нас встретил в восемь утра историк.

Этот историк, Иан, был очень милым, очень историком и никак не хотел отвечать за поставку тамплиеров. Убеждал, что тамплиеров сожгли во Франции и орден запретили. Я об этом просто ничего не хотела слышать! Но слушала. Потому что развернуться и убежать в истерике «все пропало, все пропало!» было неудобняк и некомильфо. Иан прогнал нас по всей часовне, сгонял на крышу и по окрестностям – с достаточно академичной лекцией. Он рассказал все то, что у него было написано в книжке, которую он нам подарил при встрече. «Где логика? – завывал мой внутренний голос. – Где тамплиеры?!»

И тогда я скрутила свою вежливость в бараний рог и сказала, что я тоже в какой-то мере историк, и тоже писала про тамплиеров, и эти песни уже слышала. А Лена ему это с облегчением перевела. Потому что она тоже впала в недоумение от экскурсии в столь ранний час.

И мы с ней, на разных языках, рассказали историку все, что я знала про тамплиеров. И даже рассказали, как я дружила с последним тамплиером в нашей стране (между прочим, уцелевшим после проклятого 1314 года) и как я искала посвящения. Но последний тамплиер меня не посвятил. Потому что я женщина. Но этот последний тамплиер пообещал, что если я призвана, то это меня найдет.

«И что же?» – спросили мы с Леной историка. Неужели он, историк, думает, что столь почтенный старец, последний, фигурально выражаясь, из могикан отечественных тамплиеров, говорил все это зря?! И неужели он, историк тамплиеров, готов вот так запросто обмануть мои ожидания и подвести столь почтенного человека?!

Иан сконфузился и сказал, что в орден меня не примут. Потому что я женщина.

Ага! Значит, все-таки есть, куда не принимать?

Надо было ковать железо, пока горячо. И мы с Леной вкрадчиво поинтересовались, куда, по его мнению, слились все тамплиеры Шотландии, когда орден запретили? Куда слились их последователи, сыновья, братья и прочие близкие мужского пола? Которых не сожгли?!

Иан сказал, что в Шотландии вообще никого не сожгли. Это же не вульгарные французы.

Тем паче! Ну?!!

И тут Иан позвал нас в гости.

Мы, пока он не передумал, прыгнули в машину и висели у него практически на заднем бампере до самого Эдинбурга, чтобы он не скрылся ненароком.

Он жил в подвальном этаже шикарного дома на центральной площади. К нему вела кованая чугунная калитка, а над калиткой возвышалось очень пафосное крыльцо. У двери стояли кеды для утренних пробежек. И туфли жены историка. Историк напоил нас чаем в зале, заставленном икеевской мебелью. И познакомил с женой. Жену звали Вивиан, как возлюбленную Мерлина. Только в отличие от коварной ведьмы эта была бухгалтершей. В кабинете Иана стояли книги про тамплиеров. Многие из таких стояли и у меня. Только у меня не висел в кабинете тамплиерский плащ. И не стоял тамплиерский церемониальный меч (потому что я женщина и путь в орден мне заказан).

Я спросила, откуда меч и плащ.

– А-а-а, – махнул рукой Иан, – это у нас в магазинчике продается. При ордене.

– Хм-м-м...

– После посвящения можно купить.

– Ясно, – сказала я. Хотя мне ничего не было ясно. Просто это слово я произношу по-английски с неплохим выговором.

Иан сказал, что тоже когда-то искал посвящения. И?писал работу про последнюю сохранившуюся святыню тамплиеров. Про голубой штандарт (блю блэнкет), под которым тамплиеры собирались в минуту опасности. И однажды он нашел этот голубой штандарт. Он пришел по найденному адресу. И так – слово за слово, прижился. И стал рыцарем-тамплиером.

(Я припомнила, что тоже читала что-то про этот штандарт. Господи! Да если бы я тогда не щелкала клювом, а вот так решительно кинулась бы и нашла место хранения! Тогда бы им было некуда деваться, раз я их рассекретила! И они были бы вынуждены принять меня в орден. Для безопасности. И я бы сейчас не мучалась, а просто бы сняла фильм про себя. Как я иду в белом плаще с крестом рядом с ведущей в белом плаще с крестом!)

– А где нашли блю блэнкет?

– Да здесь и нашел, – ответил Иан.

Он как-то просто (как это бывает в бредовом сне) взял ключи, отпер внутреннюю дверь наверх, на первый этаж. И снял сигнализацию. Там, на первом этаже, в стеклянной витрине висело это голубое одеяло! И еще там были залы. С реликвиями ордена тамплиеров и других орденов, которые объединились перед внешней угрозой современной истории. Там стоял огромный стол для заседаний. Это была официальная резиденция.

Я посмотрела на Иана и спросила: «Вы кто?»

Он высказался в том смысле, что с тех пор он и живет при одеяле. И при резиденции.

Выходило, что он Хранитель. Где-то третье лицо в ордене.

Потом Иан с женой отпаивали нас с Леной чаем. Жена жаловалась. Она и знать не знала, когда выходила замуж, что ее муж – тамплиер. А когда узнала, уже было поздно.

Она не то чтобы боялась, что его сожгут. Она негодовала, что он все вечера проводит либо на собраниях, либо в кабинете – пишет книги. А она думала, что они будут ходить в клубы и в кино.

Я робко поинтересовалась, нельзя ли мне все-таки в тамплиеры. По протекции столь высокопоставленного рыцаря. Но Иан был непреклонен. Потому что я женщина. И чтобы загладить вину за этот прискорбный факт, он согласился сниматься в нашей передаче и даже отвести ведущую в магазинчик.

– Вот, все – ведущей! – запричитала я. – Мне, между прочим, тоже идет белое!

Тогда Иан порылся на полке и подарил мне медальку ордена тамплиеров. Но я уже начала жадничать и решила извлечь максимальную пользу из его чувства вины.

Я сказала, что для визуального ряда грандиозного проекта самого грандиозного канала его плаща, его одеяла, его жены и его резиденции – маловато. И хорошо бы еще снять церемонию посвящения в орден.

Иан опешил. Потому что, с одной стороны, как соучастник, он уже болел за качество продукта. А с другой стороны, церемонии эти были строго засекречены. Чтобы ненароком не ворвались какие-нибудь короли-пироманы, как это уже случилось шесть веков назад.

Он сказал, что может познакомить нас с людьми, которые расшифровали музыку, зашифрованную в резьбе колонны в Рослинской часовне.

Я сказала, что это само собой. Но еще – церемонию!

Он дал телефончик. Он сказал, что это телефончик секретаря великого магистра. И пусть мы договариваемся сами о таком деликатном деле.

Тогда я добавила милостиво, что фиг с ним, с плащом. Сама пошью.

Мы раскланялись с тезкой девушки Мерлина, с кошкой Хранителя и с самим Хранителем.

Так нам не терпелось воспользоваться телефончиком.

Лена начала звонить прямо из машины. Она шипела Магнусу, чтобы тот вел неслышно. А в трубку она говорила так великосветски, так куртуазно, что получалось практически по-староанглийски. Со стороны выглядело, будто она звонит в четырнадцатый век.

Пока она говорила, я мяла потные руки и взывала к небесам, где, по моему убеждению, должен был пребывать сейчас мой знакомый тамплиер. Я напоминала ему, что он обещал! И пусть не подведет!

Но мой знакомый тамплиер, видно, подзабыл обещание. Или подзабыл меня. Так мне показалось. Потому что Лена нажала отбой и сказала, что секретарь обалдел и сказал, что он не вправе решать такие вопросы. Потому что это из ряда вон. И надо это все согласовывать, обсуждать, обговаривать. И дал телефончик.

Лена сказала, что нас, видно, запустили по служебной лестнице, и теперь мы будем звонить по всем возможным телефонам и согласовывать свой вопрос со всеми чиновниками ордена, пока Рослинская часовня не рассыплется в прах под натиском времени.

И набрала телефон. Лена изложила суть вопроса уже не так великосветски. А потом поинтересовалась, с кем это, собственно, она имеет честь беседовать по столь деликатному вопросу.

Оказалось, что она имеет честь с господином великим магистром ордена тамплиеров.

Лена с ужасом посмотрела на меня. Что говорить магистру?!!

– Ты же все сказала!

Магистр сказал, что с такой просьбой к нему еще не обращались. И – так и быть – исключительно из уважения к дерзости просьбы и к экзотичности страны он пригласит нас на посвящение. Оно как раз будет через три дня. В одной часовенке. В двух часах езды от Эдинбурга.

Лена уже начала было куртуазно благодарить, но резко смолкла.

«Стоп! – сказала Лена. – Какие три дня? Это нам не подходит. Вы уж извините, господин великий магистр. Это же экзотичная дальняя страна. Они пока камеры довезут на собаках, у них уйдет две недели!»

Потом Лена взяла себя в руки. И вернулась к учтивой манере, принятой в приличном обществе этой страны. Нельзя ли быть столь любезным ему, господину магистру, а также восьмерым неофитам, ищущим посвящения, и несколько перенести церемонию? Исключительно из сострадания к жителям столь удаленной, но искренне заинтересованной державы?

Мне послышалось, что магистр рассмеялся. А потом сказал, что он подумает. И что-нибудь обязательно придумает для столь славных, лишенных всяческих предрассудков людей.

Лена сказала, что мы ему будем очень обязаны.

А потом добавила, чтобы на посвящении магистр постарался не говорить, что теперь орден тамплиеров объединился с другими орденами. «Понимаете, – сказала Лена, – у нашего канала самая обширная аудитория. И?эта аудитория неоднозначно относится к слову „масон“, например. Этой аудитории кажется, что это слово?– синоним слова „жид“.

Великий магистр крякнул, но сказал, что постарается контролировать свою речь и не возбуждать в нашей пестрой аудитории низменных националистических инстинктов.

В общем, великий магистр и Лена договорились созвониться на следующий день.

Я несколько сентиментально расцеловала медальку ордена тамплиеров. Вообще-то я хотела расцеловать своего старого знакомого тамплиера, но он теперь находится вне зоны доступа...

...С магистром Лена созвонилась уже запросто. Она позвонила ему из курилки джаз-клуба. Магистр все подтвердил, сказал, что обзвонил всех неофитов, и все будет по-нашему. Еще он пожелал приятного вечера. Потому что в курилке джаз-клуба было полно неадекватных шотландцев. И они орали. Этого нельзя было не услышать.

В джаз-клубе мы оказались не для того, чтобы отпраздновать громкую победу над иронией судьбы и факт заполучения живых тамплиеров.

В джаз-клуб нас притащил Иан. Потому что в джаз-клубе подрабатывал по вечерам один тамплиер. Тамплиера звали Стюарт. Стюарт выглядел совершенно не как тамплиер. Он выглядел как раздолбай-джазист. Он совершенно не вызывал священного трепета, хоть и расшифровал музыку, зашифрованную в каменной резьбе.

Мы забрали Стюарта из клуба и двинулись к нему – в крохотную однокомнатную квартиру, где он играл расшифрованный рослинский мотет на электрическом пианино. И пианино стояло почти в туалете. Такая маленькая была квартирка.

Мотет и впрямь был прекрасен.

Стюарт сказал, что в англиканской церкви когда-то отменили музыку, чтобы народ не отвлекался от возвышенных размышлений в сторону страстных переживаний. Но строители (а они были тамплиеры и очень переживали за всестороннее возвышение души человечества) закодировали музыку. А они с отцом это поняли.

– Я, конечно, дико извиняюсь, – сказала я, – но где гарантия, что вы расшифровали именно то, что там зашифровали?!

– В смысле? – не понял Стюарт. Думаю, это была защитная реакция. Ведь он убил на это десять лет!

– Ну, допустим, вы с отцом увидели в этом запись мотета, а кто-то – зашифрованный кроссворд. А еще кто-то – запись танца с саблями. Ведь не станете же вы утверждать, что в протестантской церкви разрешалось плясать с саблями?

Стюарт был просто вынужден согласиться со мной. Потому что в Шотландии, не смотря на бурный темперамент, в церквях все-таки не плясали.

Но потом он добавил, что они с отцом расшифровали ровно то, что было зашифровано.

А Иан наклонился к нам с Леной и тихонько сказал, что папа Стюарта всю жизнь проработал в британской разведке дешифровщиком.

Ну это же надо! У таких отцов вырастают раздолбаи-джазисты! И никакого конфликта поколений: мирно сосуществуют на фоне резных колонн!

Стюарт нам папу-дешифровщика не гарантировал. Зато он гарантировал исполнение мотета под сводами Рослинской часовни – на аутентичных инструментах.

Что было потом, в следующие три дня, я помню смутно. Потому что эти три дня мы провели с раздолбаями-тамплиерами. И, должна сказать, ничего со средних веков в их поведении не изменилось. По крайней мере, древние пословицы «пьет, как тамплиер» и «ругается, как тамплиер» остаются в силе.

За эти три дня мы неоднократно прослушали рослинский мотет в различных исполнениях (в том числе и в джазовой обработке, в клубе). Мы встретились с тамплиером, специализацией которого была физика. Этот тамплиер, как только прочел про открытие Стюарта и его папеньки-разведчика (а это известие сотрясло месяца два назад весь Интернет), сразу же к ним приехал с железным листом и каким-то порошком. С этим же листом и порошком он приехал и к нам. Тамплиер-физик заставил тамплиеров-музыкантов играть на аутентичных инструментах. И от сотрясений, которые делали эти звуки, порошок на листе выстраивался в фигуры. А эти фигуры, в свою очередь, напоминали фигуры из Рослинской часовни. Вот как!

Этого физика мы тоже пригласили на съемки в Рослинскую часовню. Вместе с его листом и порошком.

Потом у меня откуда-то появился белый плащ с крестом. Плащ был несколько помят, а местами изгваздан. Будто в нем сгоняли до Святой Земли и обратно.

А Лене стал позванивать тамплиер-джазист.

Но это все помнится как-то смутно.

Помню, что сознание вернулось как-то вдруг. Я обнаружила себя, Лену и Магнуса в пабе, километрах в восьмидесяти от Эдинбурга. У нас была тайная сходка с тамплиерами. Кроме Иана были еще двое. А потом подъехал еще один. Он подъехал почему-то с женой, грудным младенцем и тещей. Сказал, что не мог избавиться от хвоста. Сказал, что ему не верят, что у него такое вредящее здоровью рыцарское служение.

Они нам рассказали много интересного про то, где именно и в каком (скорее всего) виде хранятся сокровища тамплиеров. Они даже согласились полунамеком показать это в нашей программе.

А приехавший с обозом тамплиер вдруг сказал, что зря шотландцы в шестидесятых годах воровали из Вестминстера камень судьбы. Я посмотрела на него как на предателя всего шотландского народа. «Эй, парень!» – хотела сказать я.

Но Лена меня поправила: «Да не „гэй“, а „гай“!»

Вот именно!

Но тамплиер сказал, что он имел в виду совсем не это. Он сказал, что англичане увезли в Лондон, а шотландцы похитили у них совершенно не тот камень!

Потому что настоящий, без дураков, камень судьбы уже давным-давно припрятали шотландские тамплиеры.

И он (тут он с опаской посмотрел на жену и тещу, но те тютюшкали младенца, изредка с опаской поглядывая на тамплиера), так вот: он ЗНАЕТ того тамплиера, который ЗНАЕТ, где спрятан настоящий камень судьбы!

Я отодвинула бокал. «Он будет сниматься? С ним можно встретиться?!»

Тамплиер грустно покачал головой. «Он все равно не скажет. Он никому не говорит».

Ну и пусть.

Нельзя доверять самое сокровенное широкой аудитории, которая почерпнула сведения о человеке в белом плаще с красным крестом из сказки «Айболит». Пусть у нас останется что-то свое. Тайное. Общее.

Мы расцеловались с тамплиерами. До скорой встречи. Хотя у тамплиеров такая сложная судьба, что с ними каждый раз надо прощаться навсегда.

Пока я летела домой, я совершенно не думала о доме. Так у меня башка была забита тамплиерами. Я даже набросала целых три сценарных заявки. Потому что я отдавала себе отчет, сколько прожрет съемочная группа из четырнадцати человек. Про тамплиеров у меня набрался отдельный фильм. Еще был фильм про чокнутых аристократов, отбивающих с волынками камень судьбы (как я теперь знала – фальшивый) и ждущих возрождения великой Шотландии под скабрезными граффити.

Ну и еще – для наших постоянных телезрителей – программа про неведомое. Про пажа королевы, короля виски, который мирно соседствует с шайкой призраков. И про провинциальных ведьм, сведших с ума всех мужиков в захолустном предместье Глазго.

Самолет «Бритиш Эйрлайнз» встречал водитель с работы.

Ну еще бы! Ведь я из разведки и привезла тайную информацию.

Меня и впрямь привезли прямо на работу, хотя я очень хотела заехать домой и понадежней спрятать тамплиерские святыни, доставшиеся мне в результате безоглядного и даже вредящего здоровью служения.

Оказывается, мои донесения с чужбины произвели самые неизгладимые впечатления. И под проект вроде бы уже даны деньги. И ведущая готова, наконец, выпустить из рук прибыльное моющее средство и отправиться на поиски сокровищ тамплиеров. И съемочная группа в полной боевой готовности.

Съемочная группа в лице режиссера (с которым мы неоднократно участвовали в самых сомнительных предприятиях), оператора-постановщика (который мог гениально снимать даже без кассеты в камере) и режиссера монтажа (моего заклятого друга) действительно была в сборе.

Они, в отличие от меня, выглядели свежо. И были готовы (в отличие от меня) провести в дискуссии сколько угодно времени.

Режиссер сказал, что все это круто и надо вылетать на съемку. (Забегая вперед, скажу, что он накаркал себе лихую судьбу.)

«Но! – добавил режиссер. – Надо написать тексты ведущей, а то она не в курсе».

«Та-ак, – подумала я. – Минус еще два дня человеческой жизни».

А продюсер вдруг побледнел и спросил: «А где же знаменитости?»

Да. Действительно. Где знаменитости?!

Следующие три дня я не выходила из Останкино. Я?попросила детей принести мне на проходную смену белья и зубную щетку.

Я звонила Лене.

За первые два дня Лена раздобыла режиссера, который снял прелестный английский фильм не для массовой аудитории. Но продюсер кричал, что это на крайняк, а вообще-то нам нужен известный актер-волшебник, который запил.

Тогда мне пришло в голову разжалобить запойного актера, нажав на самую болевую точку. А именно: на ушедших от него жену и детей.

Я позвонила в младшую школу, где безрадостно влачит свое школьное детство моя крошка-дочь. Я сказала, что они просто обязаны организовать клуб фанатов актера-волшебника. Они должны написать ему письма и послать ему в подарок волшебные палочки. Учительница младших классов сказала, что она в недостаточной мере владеет английским. Я сказала, что именно это и радует. Пусть будет коряво. Это сильней разжалобит. Тогда учительница сказала, что палочки делать не из чего. Я сказала, что палочки отлично получатся из тех, которые подают к еде в японском ресторане через дорогу от школы. Учительница сдалась, отменила все познавательные уроки и назначила только уроки рукоделия.

Вот видите! Актер у нас, считай, в кармане!

Но тут восстал режиссер монтажа. Мой злейший друг. Он достаточно ядовито спросил, как я думаю снимать пять привидений и из чего я ему посоветую впоследствии клеить видеоряд.

О боже. Мне захотелось свалить всю вину на грандиозный канал. В конце концов, это была их гениальная задумка – отпустить ведущую в рубище с капюшоном по сырым подвалам под страшную музыку. Но профессиональная этика мне этого не позволила. Я решила выкрутиться чисто по-человечески.

Я собралась сказать то, что я по какому-то недоразумению еще не сказала этому человеку во время немногочисленных предыдущих встреч в багровых тонах. (За монтажным, естественно, столом.) Но, учитывая нервную и все более недоброжелательную обстановку, я решила пока придержать этого человека в друзьях.

Я позвонила Лене и сказала, что нам нужны доказательства существования привидений.

– Это как? – недоуменно спросила Лена.

– Ну... Ведь есть какие-то охотники за привидениями? Какие-то фан-клубы? Какие-то лозоходцы?

Лена сказала, что выяснит.

Она нашла охотников. Они и впрямь приезжали во владения нашего герцога. И подтвердили существование привидений. Они согласились приехать на съемки из Манчестера. Потому что они живут в Манчестере. Они согласились участвовать в съемках на бартерной основе. Они хотели, чтобы взамен мы предоставили им привидений из Михайловского замка.

– Вот видите! – сказала я злорадно.

Но режиссер монтажа не сдавался, язвил.

Он сказал, что нечего им переться из Манчестера, если у них нет визуальных доказательств. Тут уж я решила вероломно нарушить перемирие.

Но все-таки позвонила Лене и сказала, чтобы манчестерские привезли доказательства.

Все, что угодно! Фотографии, голограммы, УЗИ привидений, в конце концов. Звук мы сами подложим!

Лена перезвонила через полчаса и сказала, что охотники что-нибудь найдут. Съемки каких-нибудь привидений. Ничего, если это будут привидения из другого замка?

Я сказала, что – ничего. В конце концов, наш массовый зритель не знает в лицо привидений герцога Аграйла.

Вроде все складывалось. Лена даже заказала гостиницу. А Магнус согласился возить нашу съемочную группу. Потому что он так устал за время нашей поездки, что ему просто необходимо развеяться. Кроме того, он любезно согласился сняться в эпизоде про дядюшку Патрика.

Я даже попала домой. Я хотела поспать и собиралась отключить телефон. Но мне не позволила совесть. Потому что мне все время звонили дети. Они приносили мне рисунки и письма на ломаном английском. Письма были украшены фотографиями и наклейками в виде кошечек и прочей лабуды, которая, несомненно, растопит сердце чувствительного человека, подверженного меланхолии по причине убитой печени.

Я даже сделала пять недостающих волшебных палочек, покрасив их лаком для ногтей.

Ночью позвонила совершенно замотанная Лена. Она сказала, что договорилась о ночлеге у помещиков, у которых будет бал. А потом робко спросила: нельзя ли сократить кагал? Хотя бы за счет администраторов. Ведь она, по большому счету, сделала и их работу. А бездельничать и занимать столько места в провинциальных замках помещиков – это просто дурь какая-то.

Я с Леной была абсолютно согласна. В конце концов, Лена теперь живет без Дорден-Смита. И ей не помешали бы деньги, заработанные ею, и сэкономленные на лоботрясах, решивших развеяться в шотландской глуши. Но это было вне моей компетенции. И я ничем не могла ей помочь.

«И кстати...» – сказала Лена.

Милейший герцог не отменяет своего решения. Но! Он нижайше просит разрешения не тащить в эту глушь своих малолетних детей. Потому что в замке сыро. И?привидения...

Стоп! Что? Милейший герцог хочет сорвать нам эпизод? Мы же договорились, что он будет в семейной обстановке.

Лена напомнила, что он вообще-то паж королевы и идет за королевой первее принца.

Ниче. Путь в тысячу ли начинается с одного шага. И?если воспитанный герцог имел глупость пустить нас на порог, пусть и дальше как-нибудь идет навстречу.

К утру Лена все уладила с герцогом. Он сказал, что вместо жены и детей выпишет в замок свою матушку. Герцогиню, проживающую на юге Англии. Не смотря на свои семьдесят шесть, она сможет вполне шустро создать семейную обстановку.

Я сказала, что матушка – это даже круче.

Лена ликовала.

За день до вылета выяснилось, что тамплиеры хотят перенестись со своим посвящением на поближе. Потому что неофитам уже не терпится. Тогда мы с Леной экстренно передвинули бедного лорда Патрика на потом, а тамплиерам и магистру дали отмашку выезжать в их тайную часовню. Чтобы к моменту нашего прилета все были в боевой готовности.

К вечеру телефон уже не смолкал. Лена перечисляла гостиницы, адреса, явки, которые она зафрахтовала по всей Шотландии. Лена кричала: «А Рослинская часовня? У нас же там съемка музыкантов и физика с листом железа! Настоятель просит внести залог за четыре часа съемок!»

Я прошептала зеленому от ответственности продюсеру: «Мы снимаем Рослинскую часовню?» Продюсер смотрел на меня обалдело. И было ясно, что он уже не в силах нести груз ответственности за все это безумие. И тогда выпавший груз подхватила я. Не то чтобы я такая ответственная. Просто я достаточно безумна.

– Рослинскую часовню – снимаем, да! Предоплату внеси со своей карточки! – прокричала я Лене.

– Угу, – сказала Лена. И побежала платить. Я еще подумала, что после всех печальных событий у Лены карточка должна быть в крепких минусах.

Ночью я хотела лечь спать. Потому что я хотела прилететь за границу в приличном виде.

Но мне это не удалось. Полдвенадцатого мне позвонил мальчик из младшей школы. Он сказал, чуть не плача, что только что закончил свой рисунок для волшебника. Но ему страшно идти с этим рисунком в такой поздний час. И не могла бы я заехать за рисунком.

Вообще-то у меня был вал артефактов, чтобы растопить сердце не только пьющего ранимого актера, но и бронзовое сердце памятника Станиславскому. Но я сказала мальчику «конечно». Они с няней вышли к булочной. Я взяла рисунок. Это был кошмарный рисунок восьмилетнего мальчишки. Там в углу был нарисован человечек, который стрелял из волшебной палочки трассирующими пулями по враждебным силам зла в военных касках.

Я переоделась в пижаму и решила, что соберу сумку завтра. Потому что машина до аэропорта будет только в два часа.

Но тут позвонил режиссер. Он звонил уже из аэропорта, потому что улетал раньше – ему надо было по-быстрому отсмотреть перед съемками площадки. У него был билет до Лондона, потом до Эдинбурга. И обратный?– через две недели.

Режиссер спросил, есть ли у меня сценарии всех фильмов. Я сказала, что у меня есть подробные сценарные планы. Там, на месте, я пропишу тексты ведущей.

Режиссер вздохнул и сказал, что у нас не будет принтера. Поэтому лучше все-таки написать сценарии, чтобы ведущая выучила все в самолете. Режиссер опасался, что ведущая что-нибудь ляпнет про кипенную белизну.

Я прокляла все. И села.

К восьми утра у меня были готовы сценарии с такими прочувствованными текстами про тамплиеров, чокнутых аристократов и провинциальных привидений, что мне срочно захотелось зачитать все это режиссеру. Но режиссер как раз подлетал к Лондону и был недоступен.

Лена позвонила и отчиталась, что все тамплиеры на месте – то есть в тайной часовне, что герцогиня доставлена в замок и осваивается с привидениями, что манчестерцы развлекают ее фотографиями подложных призраков. Короче – все есть.

Да. Конечно.

Я нашла пятьсот долларов заначки и отправила детей покупать матрешек, водку и кавьяр. Ведь надо же было отплатить добром. И еще я хотела привезти Лене в подарок русских сигарет «Вог» с ментолом. Остатки денег дети положили мне на телефон. Потому что они сильно соскучились. Потому что мне некогда было с ними разговаривать последние три недели.

Я внесла изменения в завещание. Я туда вписала, где, в случае чего, перехватить денег.

До двух часов я даже успела умыться и одеться. И?запихала подарки пьющему актеру.

Но в два часа никто не приехал.

Я представила, какая сейчас свистопляска в Останкино, и решила не путаться у них под ногами со своим телефонным беспокойством. Вместо этого я решила накрасить ногти. В три часа никто не приехал. Зато позвонили негодующие операторы из аэропорта. Они орали, что у них триста килограммов железа – всей этой байды, техники. И эту технику оштрафовали и куда-то увезли. Потому что администраторов нет. И потому что на технику нет документов.

Я им сказала, что у меня тоже нет документов, кроме паспорта с британской визой, но они все равно негодовали и орали на меня.

Тогда я все-таки позвонила в Останкино. Но меня сбросили. Раз пять. А к этому времени было уже четыре часа. И я понимала, что по пробкам мы уже не успеем до аэропорта. Мы успеем только до электрички, которая мчится прямиком к взлетно-посадочной полосе. И?я набрала режиссера монтажа. Потому что он тоже летел и должен был что-то знать.

Но режиссер монтажа говорил только матом. Я было решила, что он в одностороннем порядке прервал хлипкое перемирие. Но потом поняла, что это он – от растерянности. От растерянности забыл все другие слова. Потому что он с монтажкой сидел уже четыре часа в Останкино. А мимо него все бегали со страшными лицами и ничего не говорили. Он перезвонил через сорок минут и сказал, что прочел по губам бегающих, что у них вроде бы какие-то проблемы с кэшем.

«Ясно», – сказала я.

На регистрацию мы уже не успевали.

Я надела ролики, вставила в уши наушники и поехала кататься. В парке я встретила мальчика с няней. Он интересовался судьбой своего рисунка. Я присела рядом с мальчиком и сказала, что сегодня у меня никак не получится передать его рисунок. Потому что я не успела на регистрацию. Вот такая я растяпа. Но есть еще ночной самолет. И я непременно отдам его рисунок волшебнику завтра. Завтра к вечеру.

А когда я села на лавку в дальнем углу сада (мне было почему-то стыдно сидеть на виду у людей), мне позвонила Лена.

И голос у нее был какой-то серый. Будто этот голос сожгли вместе с магистром ордена тамплиеров на острове Сите.

– Аглая, – сказала Лена. – Вы меня убили.

Я промямлила, что это ужасно, что нам придется снимать прямо с колес.

– Аглая. Ты ничего не поняла. Мне сейчас позвонили. Позвонили из Останкино. Они сказали отменять съемки. Понимаешь? Не переносить – отменять.

Я сказала, что этого не может быть. Что если грандиозный канал потратил хоть цент на запуск, он из кожи вылезет, а все отобьет. Кроме того (вдруг спасительно вспомнила я), у нас уже вылетел режиссер! У нас режиссер в Лондоне! И он будет ждать нас в Эдинбурге. Потому что ему некуда деваться. Потому что у него обратный билет через две недели.

– Бедный мальчик, – вздохнула Лена и повесила трубку.

Бедный мальчик позвонил через пятнадцать минут. Он сказал, что он – в полнейшем ахуе. Что он сидит в Хитроу. Что у него нет английского. И не очень много денег. Потому что он взял деньги только на гостинцы, а командировочные ему обещали подвезти. И теперь он не знает, что ему делать. А у него через полчаса рейс в Эдинбург. Но он при таком раскладе боится забираться в глубь острова. Потому что (при его знании английского) его оттуда будет проблематично извлечь. И – главное – он не протянет две недели! Ни в глубине острова, ни даже в цивилизованном Хитроу!

У него не хватит денег, чтобы перебронировать обратный билет на сегодня. А ему из Москвы говорят какую-то чушь! И обещают забрать через два дня!

Это были выходные. Режиссеру светил уик-энд за границей. Не каждый себе это может позволить.

Я перезвонила Лене и сказала – может, она заберет мальчика из аэропорта?

Лена вздохнула.

А потом поинтересовалась, что ей говорить всем этим людям? Которые еще вчера считали ее приличным человеком?

Это был вопрос.

Что говорить великому магистру и неофитам, сидевших ради нас в ебенях? Что сказать герцогу? И его матушке? Которые ломанулись в еще большие ебеня и теперь играют там в покер с манчестерскими охотниками за привидениями?

Что сказать Стюарту, физику, которые, вооружившись аутентичными инструментами, сидят в специально арендованной для них часовне? Под ропот туристов со всего мира, оттесненных по нашей прихоти от дверей прославленного места отправления религиозного культа?

И что сказать, в конце концов, помещикам, когда они придут в себя средь шумного бала?!

Я сказала, что мы что-нибудь придумаем. Мы пошлем им официальное объяснение самого грандиозного канала. Это все-таки главный канал, а не собачка накакала.

Но канал не подавал никаких признаков жизни.

Мои звонки сбрасывали. А потом все телефоны оказались вне зоны доступа.

Я добралась до дома и вступила в переписку.

Это был самый кошмарный уик-энд в моей жизни. Потому что обиженный герцог сообщил, что вообще-то он в контрах с матушкой и был готов терпеть ее только из-за наших съемок. И теперь эту матушку забрал к себе брат герцога, Дэвид. Потому что он известный филантроп. И матушка теперь пьет кровь из филантропа, а герцогу от этого не легче. Потому что ему теперь даже словом не с кем перекинуться в этом богом забытом месте.

Также со мной вели активную переписку тамплиеры Шотландии. И переписка эта была не самой приятной. Я даже в какой-то момент почувствовала себя героиней романа «Маятник Фуко», на которую охотятся все тамплиеры мира.

Но главное, мне было совершенно нечего ответить этим людям. Потому что я ничего не знала. Потому что мне никто ничего не сообщил. В какой-то момент я даже подумала, что все подумали, будто я благополучно улетела в Шотландию и снимаю там своих безумцев. Без камер и кассет. Арестованных на таможне.

Единственное, что я смогла слепить, – это какое-то жалобное блеянье от лица творческой группы. Лица, которое я так неосторожно продемонстрировала всем персонажам и теперь мне его там будет стыдно показать. Если меня, вопреки ожиданиям, не объявят персоной нон грата.

Я написала, что мы все шокированы (это была сущая правда), мы ничего не знаем (и это тоже), что руководство канала непременно даст свои объяснения (вот в этом я уверена не была) и конечно же извинится (а этого точно не будет). И еще я нижайше просила винить во всем меня. Пока вину не возьмет канал. А вот Лену Дорден-Смит ни в чем не винить. Потому что она не хотела с нами связываться. И правильно.

Лене я тоже послала письмо. Я хотела написать ей что-то хорошее. А получилось – то же жалобное блеянье.

А Лена мне написала, что ей теперь стыдно пойти в приличное общество. И она сидит дома и смотрит в окно. И ей написал Дэвид Кэмпбелл. Потому что он ее старый друг и он жалеет ее, дуреху, связавшуюся с подлецами.

Мне Дэвид Кэмпбелл тоже написал письмо.

Он написал, что когда-то, когда в нашей стране была перестройка, весь мир был шокирован, как бесправен и ничтожен был советский народ. И все филантропы мира кинулись помогать этому народу, чтобы он встал на ноги. Филантропы помогали чем могли – и одежду слали, и посылки с консервами. Как на фронт.

Но теперь, после всей этой истории и после моего беспомощного письма, филантроп и издатель Кэмпбелл понял. Что все было напрасно.

И конечно же он не прощает меня, как представителя самого грандиозного канала. Но как человеку он мне бесконечно сочувствует. Потому что я – бесправна и ничтожна.

Я читала и читала два последних слова.

А потом опять открывала почту и опять читала.

И это было абсолютной правдой, вот что прискорбно.

А потом я даже перестала расстраиваться.

Да! Я бесправна. Потому что мне никто не объяснил, чем нехороши люди, которых мы поставили на уши, а потом так хамски продинамили.

Но я ведь могу догадаться и сама! Ведь это разумно пожалеть денег на передачу, которая страшно далека от народа, в которой нет хороших, понятных шуток, в которой никто не раздевается и не выворачивается наизнанку. И – приходится согласиться: вполне разумно и политкорректно отказаться от хлопотной съемки на острове, с которым отношения – так себе.

Если разобраться с точки зрения здравого смысла, все эти люди, с такой ажиотацией раздобытые в разведке – те же ряженые, те же клоуны. Ну зачем современным мужикам переть на себе пятитонную глыбу, предварительно украв ее из самого охраняемого здания страны? Зачем почтенному старцу полоумные граффитисты? Зачем солидным дядечкам одеваться в белые плащи и объявлять себя тамплиерами? В конце концов, учитывая прецедент, это небезопасно.

Они просто играются. От скуки окружающей жизни. По большому счету и те, кто в одиннадцатом веке ломанулся за гробом господним в белом плаще с крестом – тоже перегнули. Во-первых, зачем им гроб, если каждому известно, что он – пустой по причине вознесения? А во-вторых, все это можно было делать и без переодеваний. В простой непафосной одежде.

А ряженых и у нас хватает. И они послушно, не вызывающе шутят. И они не устраивают выходок с камнями и сокровищами. Наши вменяемо снимают клоунские колпаки и идут домой со своим гонораром выше прожиточного уровня. И после их ухода все остается по-прежнему. Как застывший цемент в бетономешалке.

А те, кто сидит сейчас в шотландских ебенях, ничего не снимают. Они так и прутся по жизни – с крестом своих причуд. Но от этого какое-то такое ощущение есть?– как будто смотришь кино в трехмерных очках. Или как будто влюбился. Ощущение дополнительного объема окружающей действительности. А это не объяснишь среднестатистическому зрителю самого массового канала.

В конце концов, музыку заказывают люди, которые платят. И они, руководствуясь здравым смыслом рационального использования бюджета, вполне могут отказаться от музыки, которая диссонирует. Потому что они рулят судьбой. Судьбой многомиллионной аудитории, заточенной под другие мотивы.

Тут я распаковала посылочку для Лены и затянулась.

Наверное, я ничтожна. И я не обладаю здравым смыслом. Этого нет. Поэтому судьба тащит меня, что ей остается. И вытаскивает на такие тропы, куда в здравом уме и твердой памяти не попасть. Куда не попадают люди, пристегнутые ремнем безопасности.

И там все на своих местах. Тамплиеры – в часовне, бедный лорд – на лужайке, прилаживая удлинители к усилителям, Иан – рядом с одеялом, Стюарт – рядом с колонной, а помещики – в угаре шотландской попойки. Они никуда не исчезли. И не были превращены в гербарий закадровым текстом, который примирил бы их с самой среднестатистической аудиторией.

Мы хотели снять фильм о том, где хранятся сокровища тамплиеров Шотландии. Но сейчас, когда все это так позорно провалилось, я поняла, что сокровище Шотландии – это вы. Безумцы и клоуны.

Наверное, это неправильное письмо. Но я уже сделала рассылку «всем». В конце концов, вполне можно подумать, что последние два слова – подпись.