Начальник продотдела Бакинской коммуны Велиев поднялся навстречу Песковскому и, как истый кавказец, понимающий, что не всегда и не все можно выразить одними только словами, распахнул руки, сграбастал гостя, слегка приподнял его и поцеловал.

— Арсений Павлович! Рад, очень рад. Дай обниму. Выглядишь ты молодец молодцом! Напомни только, где виделись последний раз?

— Последний раз? В тюрьме, на Баилове, во время прогулок.

— Слушай, прекрасная память, да? Постой, постой, тебя, если не ошибаюсь, за агитацию на флотилии и судили позже, да? Между прочим, не вспомнишь, что с моим соседом по камере Паулем Карловичем стало? Ну, с тем телеграфистом, который в Терезендорфе в четырнадцатом турецкого шпиона скрывал. Что ему дали?

— Не то три, не то пять лет. Сколько помню его, все божился, что не виноват...

— Удивляешься, должно быть, что это Велиев не расспрашивает о тебе самом — немца какого-то вспомнил первым делом. О твоем житье-бытье знаю. А вот о телеграфисте не зря заговорил. Между прочим, свойским оказался человеком. Приглашал в гости после войны. Говорил, что у них там не колония, а земной рай. Все чаще думаю об этом Терезендорфе. Потому-то и вызвал тебя. Хотя и повидаться с тобой хотелось тоже. Но понимаешь сам, время для приятных бесед сейчас не самое подходящее. Прямо скажу: нужен ты нам как сотрудник продовольственного отдела. Докладывали о твоих рапортах, о том, что на боевую работу просишься. Вот и хочу предложить тебе самую настоящую боевую революционную работу.

— Товарищ начпрод, раз уж вы начали об этом, разрешите слово молвить. Я же полвойны провоевал и дело воинское знаю, неужели все это без пользы в песок уйти должно? Ведь в продовольственных-то делах не слишком разбираюсь, а точнее сказать, всю эту науку с азов постигать придется. Да и потом не но нутру мне она. Дайте дело, какое поближе к фронтовой специальности. Я же офицер-артиллерист, мог бы быть полезен в революционных частях. В обучении, в подготовке молодых красных командиров. Вы лучше меня понимаете, что нашу коммуну не оставят, не дадут тихой жизни.

— Все прекрасно понимаю, дорогой. — Велиев сделал шаг к Песковскому, положил руку на плечо; прикоснувшись к холодной кожанке, зябко повел плечами, подошел к тип-топу, прибавил огня. — Противная зима, кончалась бы скорей, да? Так вот, мой дорогой. Нам в продотделе опытные революционные кадры сейчас не меньше, слышишь, не меньше, чем в армии, нужны. В городе запасов на две, от силы на три недели. А чтобы в нас не только сердцем поверили, для этого, сам знаешь...

На столе задребезжал телефон. Велиев взял трубку.

Раздался тонкий женский голосок:

— Товарищ начпрод, звонят из дома Нагиевых, говорят, по срочному делу. Соединять?

— Соедини.

— Господин комиссар! — послышалось в трубке. — Не хочу, чтобы одна большая неприятность была. Ты склады братьев Скобелевых не трогай. Слышишь? — Велиев поманил пальцем Песковского — подойди поближе и слушай, — повернул в его сторону трубку. — Там муки совсем мало осталось, будешь силой брать, пожар случится, ни тебе, ни нам, все к аллаху уйдет. Теперь до свидания, подумай хорошенько, что я сказал.

Велиев медленно положил трубку.

— В день по нескольку таких звонков. Вот какое дело, понимаешь. Ждать нам помощи неоткуда. А без хлеба, если у нас не будет хотя бы минимальных запасов, никаких планов строить не можем. От решения продовольственного вопроса, если хочешь, зависит будущее нашей Бакинской коммуны. Вот почему пригласил тебя. И о Терезендорфе вспомнил.

В комнату вошел молодой смуглый человек с маленьким красным бантом в петлице, положил перед Беляевым бумаги на подпись. И напомнил, что вызванные на совещание представители воинских частей явились.

Велиев быстро просмотрел бумаги и попросил:

— Пусть подождут пять минут. Извинитесь перед ними.

И обратился к Песковскому:

— Видишь, мне мало отпущено времени, чтобы убедить тебя в том, как важна для революции сегодняшняя твоя должность. А теперь — к главному. Возьми с собой пять или шесть военморов — мы выделим самых проверенных и сознательных товарищей — и отправляйся с ними в Терезендорф; банк тебе выдаст деньги. Без зерна не возвращайся. У колонистов запасов — слава богу. Так вот, надо растолковать им, какие цели перед собой революция ставит, и убедить продать для бакинцев хлеб. Тут, брат, особая дипломатия нужна. Понял? В другие уезды мы тоже уполномоченных посылаем. Даем им сапоги, галоши, ткани для обмена. У немцев всего этого полно, поэтому поедешь с монетами. Но трать их с головой. Сам знаешь, какой сейчас наш бюджет. Ждем от тебя не меньше девяти тысяч пудов! Запомни: не меньше! О деталях — когда будут поданы вагоны для зерна, когда выезжать и как поддерживать с нами связь — тебе расскажут.

Велиев вынул из ящика стола мандат, подписанный председателем Бакинского Совета Степаном Шаумяном. В нем говорилось, что сотрудник продовольственного отдела Бакинского Совета Арсений Павлович Песковский является уполномоченным представителем по закупке хлеба для города Баку и что ему поручено вступить в контакт с шульцем и байзицерами[1] колонии Терезендорф, коих просят оказывать всемерное содействие тов. Песковскому А. П.

Песковский спрятал мандат в карман гимнастерки, надел фуражку, козырнул:

— Если все будет хорошо и поручение выполню, могу ли рассчитывать, товарищ Велиев, что моя просьба о переводе будет рассмотрена?

— Вах, ты упрямый, да? — улыбнулся Велиев. — Вернешься — поговорим. А теперь дай обниму. Желаю тебе счастливого возвращения.

Благообразный и длинношеий староста поднялся с плетеного, венской работы, кресла, сделал шаг навстречу Песковскому, не выразив ни радости, ни печали, бесстрастно протянул руку и произнес с хрипотцой:

— Грюнфельд Альберт Александрович. Господин издалека?

— К слову «господин» я не очень привык. Зовут меня Песковский, товарищ Песковский. Я из Баку.

— У нас здесь тоже все товарищи, все равны, кто-то живет немного лучше, кто-то немного не так, но мы предпочитаем называть друг друга «господин», потому что уважаем друг друга и имеем желание не менять обычай.

Альберт Александрович впился холодными глазами в мандат Песковского, долго и придирчиво изучал его, поинтересовался, бывал ли господин комиссар уже в других селениях или первую честь оказал немцам, и, узнав, что пока еще нигде не бывал, а начал с Терезендорфа, недовольно засопел. Арсений вынул портсигар, в котором берег специально для этого разговора припасенные папиросы «Дерби», угостил собеседника, тот молча повертел папиросу в руке, не без удовольствия принюхался:

— Сразу видно — вещь. Со старых времен. Сколько я вам должен?

— Ничего абсолютно, — ответил Песковский, начиная жалеть о том, что вынул портсигар. Вспомнил, как на втором году войны, когда он вместе с остатками своей батареи кормил вшей под Малыми Куличками и когда на семерых осталось полкисета табаку, он услышал от унтера, весело делившего «божью благодать»:

— А у немцев, сказывают, братцы, такой есть обычай, заешь их курица, ежели один у другого цигарку али папиросу попросит, тотчас хфенинги из карману вытаскивает и за эту цигару расплачивается. Вот закон изобрели, заешь их курица.

Сейчас, глядя в бесцветные глаза старосты, Песковский подумал, что не с того начал разговор, что сюда надо было бы прислать юриста-закорючку, а не его, бывшего фронтовика, умевшего приказывать и выполнять чужие приказы. Тут громким словом достигнешь только обратного результата. Колонисты — народ прижимистый, вряд ли уступят хлеб по ценам, которые он мог предложить. Он слышал, что другим уполномоченным в пригородных апшеронских селах удавалось выявлять и закупать припасенное зерно потому, что в тех селах были батраки и кулаки, были бедные и богатые, была первозданная ненависть, разделявшая их и помогавшая молодой власти получать то, без чего не выжить, — хлеб.

Бедняк умел считать добро, хотя и не принадлежащее ему, но добытое его горбом. Он знал, у кого сколько может быть зерна и где оно может быть припрятано. И когда новая власть присылала в деревни уполномоченных, бедняки охотно помогали им. У немцев же было по-другому. Песковский знал, что на всю колонию числился в батраках лишь один Петер, большой безобидный безбородый дебил, не имевший ни кола ни двора и живший в той семье, которой помогал класть печь или ходить за малышом, сеять хлеб или пасти коров. Этот Петер питал собачью преданность к тем, кто его кормил и давал работу.

Нет, здесь надо было действовать совсем по-другому, надо было сделать эти четыреста семьдесят два двора, живущих по своим, не очень хорошо знакомым Песковскому законам, этот поселок, этих молодых и старых, но одинаково неразговорчивых людей союзниками, пробить толстую, складывавшуюся десятилетиями стену отчужденности.

Но как? Каким путем? Каким словом?

— Почему вы так говорите: «Ничего абсолютно не стоит?» — удивился староста, продолжая рассматривать папиросу. — Каждая вещь имеет своя цена. Если бы она не имела цена, зачем было трудиться ее делать? За «данке шен», за «прекрасное спасибо»? У вас хорошо говорят: этим спасибо сыт не будешь. Сколько я вам должен?

Грюнфельд брал инициативу в свои руки, он прекрасно знал, что сейчас последует, он был к этому подготовлен. Он знал, что происходит в городе, знал о визите уполномоченных в другие селения, ждал, что со дня на день нагрянут и в Терезендорф, готовился к встрече и репетировал возможные вопросы и ответы, а еще интонацию, с какой эти ответы должны произноситься. Если уполномоченный будет напирать, он, Альберт Александрович, предложит созвать сход, и пусть сход решит — кто сколько может отдать зерна, да-да, отдать, а не продать, потому что новая власть платит за зерно гораздо меньше, чем оно стоит на базаре... хотя новой власти совсем не следует портить отношения с той частью деревни, которая извечно слыла самой деятельной, предприимчивой и трезвой.

Альберт Александрович то и дело поправлял очки с дужками, перевязанными суровой ниткой, стряхивал со стола воображаемые пылинки, уверяя и убеждая собеседника, что девять тысяч пудов с четырехсот семидесяти двух дворов — цифра фантастическая, что тогда колония останется к весне без хлеба и без семян. Поднявшись во весь рост, он произнес откуда-то из-под потолка обиженным угрожающим басом:

— Если вы, как представитель новой власти, мне не доверяете, можете беседовать с соседями, они вам скажут то же самое.

О, соседи, без сомнения, прекрасно знают, что сказать. Да, они могут что-то выделить из своих скромных запасов, но они никому не разрешат шарить по амбарам — все вместе поднимутся и не разрешат... Здесь нет кулаков и батраков, здесь все равны, и весь поселок встанет, дом за дом, чтобы никого не дать в обиду. Для чего здесь эти вооруженные матросы? Только ли для охраны зерна?

Песковский все это прекрасно понимал и от встреч с соседями вежливо отказался.

Альберт Александрович едва заметно кивал головой, когда гость рассказывал о положении в стране, о целях, которые преследует революция, и о том, с каким уважением относится к способностям немцев. Он понимающе кивал головой и думал, что с большим доверием слушал бы уполномоченного, если бы они встретились в иной обстановке, в иное время, а сейчас, когда один просит что-то, а другой не хочет этого дать, всякие слова теряют первоначальный смысл.

— Мы можем собрать... — Альберт Александрович поднял глаза к потолку и начал перебирать узловатыми пальцами костяшки на счетах, — мы можем собрать от силы шесть тысяч пудов, вы знаете, какой был урожай?

— Знаем прекрасно, това... гм... господин Грюнфельд, — Песковский почувствовал заискивающие нотки в своем голосе, мгновенно стал противен себе и заговорил другим тоном: — Знаем прекрасно. Но только то, что вы предлагаете... Я понимаю вашу ответственность перед колонией и все же не могу поверить, что ваши товарищи, соседи, не примут близко к сердцу... откажутся помочь революции в ее самых трудных первых шагах. Мы предлагаем вам сотрудничество, да, я уполномочен сказать об этом и не хотел бы прибегать к каким-либо мерам, способным наши отношения омрачить... Если бы я знал, что дело может до этого дойти, отказался бы, отказался бы категорически от подобного поручения.

Песковский помолчал, вынул портсигар, но, увидев, что собеседник так и не закурил первой папиросы, а отложил ее в сторону, как бы показывая, что, раз они не сторговались, он не имеет права к ней притрагиваться, с досадой захлопнул крышку.

— Ну что ж, тогда прошу вас собрать жителей колонии. Я хотел бы с ними поговорить.

— Сегодня никак не можно. Некоторые в Элизабетполь уехали, там умер господин Дубковский, историк и краевед, наш большой друг... Потом, мы имеем обычай, если надо собраться, за неделю извещаем, чтобы люди могли свои дела сделать и быть свободными в нужный час. Если бы вы меня предупредили заранее, мы могли бы в воскресенье после службы объявить. Такое серьезное дело никак нельзя раньше чем... раньше чем через три дня.

— Что же прикажете мне делать? Возвращаться назад не солоно хлебавши?

— Зачем возвращаться? Милости просим, поживите у нас солоно хлебавши. Посмотрите, как живем, похожи на буржуев или нет.

— Согласен, — неожиданно для себя ответил Песковский.

Весть о приезде уполномоченного уже следующим утром облетела главную, в четыре версты, улицу Согласия, тянувшуюся через всю колонию. В середине «проспекта», выложенного булыжником, были мэрия, почта, два магазина, один из которых в ожидании лучших времен стоял с заколоченными ставнями, школа и фельдшерский пункт, а также дома наиболее уважаемых граждан, в том числе и Альберта Александровича Грюнфельда.

И на самом «проспекте» и по сторонам его весть была воспринята философски, без паники: события последних лет научили колонистов противостоять превратностям судьбы, выработали спокойствие и терпение. Были среди этих событий и такие, которые надолго остались в памяти.

В конце 1914 года, вскоре после того как на стороне Тройственного Союза вступила в войну Турция, в колонию нагрянула жандармерия — конный взвод, оцепивший почту и примыкающий к ней дом Пауля Карловича, тихого, незаметного, обремененного не по-немецки большой семьей телеграфиста. Когда его выводили, причитала вся семья, а соседи спрашивали друг друга: что такое могло случиться с этим тишайшим Паулем Карловичем? Недоразумение какое-то, всем кругом шпионы мерещатся, нашли кого заподозрить. Однако вскоре жандармы выволокли на улицу отчаянно кричавшего и жестикулировавшего незнакомца, который клялся в невиновности и, возводя руки к небу, призывал в свидетели аллаха. Это был турецкий шпион, собиравший сведения о передвижениях войск по Закавказской дороге и имевший план мостов и тоннелей, которые следовало подорвать, когда турецкая армия приблизится к этим местам. Пауля Карловича упекли в Сибирь, с тех пор и поселился в колонии жандармский вахмистр Илья Петрович Рипа, призванный наблюдать за порядком и извещать начальство о всяких подозрительных визитерах.

Службу свою вахмистр нес исправно, за что дважды поощрялся начальством. Одну награду — пятьдесят рублей — получил, а вторую — медаль за усердие — получить не успел по причине перемены власти.

После Октябрьской революции Рипа по инерции проработал еще месяца три, а потом, на удивление себе и другим, без какой-либо натуги переквалифицировался в сторожа пришкольного участка и начал ждать. Думал Рипа, что сама собой заглохла его привычка все видеть, все знать и вовремя рапортовать. Но, узнав о приезде в колонию уполномоченного из Баку, он бессонно провел ночь и прикидывал, как бы лучше поступить, ибо понимал, что запасы его наблюдений позволяли рассчитывать на должность куда более заметную, чем та, которую он занимал. Нет, он не скроет, что был в жандармах, но и совсем уж того не скроет, что со старым — привычками, взглядами, друзьями, — всем, что об этом старом напоминало, рвет окончательно (само собой, если такая надобность приспеет). Он-то прекрасно знает, у кого сколько зерна. Вот если бы можно было известить об этом комиссара, если бы можно было известить так, чтобы никто не догадался... выделят, поощрят, может быть, должность дадут... Мечты уносили Рипу далеко от скромной мазанки, поставленной посреди школьного сада.

Утром Илья Петрович тщательно побрился, взял для придания устойчивости самому себе и своим мыслям палку, самолично вырезанную из карагача, и неторопливо зашагал к дому Грюнфельда. Встретив Альберта Александровича, степенно поздоровался и сказал, что, прослышав о госте по фамилии Песковский, хотел бы побеседовать с ним, ибо водился у него в Нижнем Новгороде знакомый, носивший эту фамилию. Интересно бы узнать, не родственник ли он, случаем, того Песковского.

Тут на крыльцо вышел Арсений Павлович, и хозяину дома не оставалось ничего другого, как представить ему Илью Петровича, успев, однако, негромко упомянуть о прошлой профессии сторожа. Староста предусмотрительно повел Песковского и Рипу в столовую, рядом с которой за тонкой ширмой-стеной лежала его дочь Марта, несколько дней назад подвернувшая в коровнике ногу. Заглянув на минуту к дочери, Грюнфельд взглядом показал на стену: слушай, мол, и запоминай.

Это был неприятный, унизительный приказ, но это был приказ отца. Не ведая, не догадываясь, о чем пойдет разговор, но по суровому жесту отца чувствуя, что говорить будут о чем-то важном, Марта отложила книгу и превратилась в слух.

Из-за стенки был хорошо слышен голос Рипы:

— Кхе, кхе, а погодка-то не особенно, не особенно погодка. Говорят, зима долгая будет. Ну как вам тут у нас?

— Нормально, — односложно ответил незнакомец, не делая попытки завязать разговор.

— А я вот по какому делу зашел: был у меня в двенадцатом году в Нижнем Новгороде знакомый Анисим Матвеевич Песковский, инженером на верфи работал, в Германии образование получил, широкой души человек был... Подумал я: не родственник ли вам этот Анисим Матвеевич?.. Фамилия не частая, очень бы знать желательно, что с ним после переворота произошло, жив ли?

— Не могу знать. Про Анисима Матвеевича слышу первый раз.

— Жаль, жаль. Выходит, зря побеспокоил. Вы уж извините меня. — Марта услышала, как Рипа отодвинул стул, должно быть, вставая и собираясь откланяться. Она не понимала, почему так заинтересовал ее отца этот разговор.

— А я, между прочим, здешнюю жизнь и здешних людей ой как хорошо знаю. И был бы рад, так сказать, своими знаниями помочь новой власти.

— Вы это к чему?

— Имеем понятие о причине вашего сюда приезда. Вся колония говорит, что хлеб закупать приехали. Но они к этому делу готовились и попрятали кто где. Жадюги — свет не видел. На нашем брате, русском, наживаться привыкли, зажирели, паразиты. Имеем представление, у кого сколько и где припрятано. Ежели желаете...

— Слушаю, — отчужденно перебил незнакомец.

— Я пришел поставить в известность о наличии запаса зерна, — с фельдфебельской готовностью произнес Рипа, и Марте показалось, что при этом он вытянулся во фрунт. — Так что без моей помощи вам трудно будет... Желаю быть полезным родине в час испытания.

— Вот удружили, вот не ожидал...

— Весьма и весьма, так сказать, рад.

— Только помощь мне ваша ни к чему.

— Как это ни к чему?

— Так, ни к чему. Обойдемся как-нибудь без помощничков.

— Так вы что, выходит, меня за филера принимаете? — в голосе Рипы зазвучала обида. — К вам приходят как, как... Вы без меня от них вот что получите.

— Всего лучшего, всего лучшего, там видно будет, господин красивый.

За стенкой сильно хлопнула дверь. Видно, Рипа ушел, не простившись. А незнакомец нехорошо выругался.

Марта передала разговор отцу слово в слово. Ничего не сказав дочери, Грюнфельд вышел на улицу и направился к халупе, в которой жил Петер. Для чего понадобился старосте этот человек, никто бы не догадался. Только ночью загорелась мазанка Рипы. Когда занялся огонь, кто-то бросил булыжник в окно, чтобы разбудить бывшего вахмистра. Рипа успел прихватить шубу, сапоги и старую, запретную, напоминавшую о счастливых днях фотографию, на которой был изображен в группе отмеченных за усердие жандармов с усатым и пучеглазым начальником в центре.

В тот вечер Грюнфельд допоздна засиделся у байзицера Макса Танненбаума; два старых друга судили-рядили, как поступить и что ответить уполномоченному из Баку.

— Ладно уж, колония не обеднеет. А за то, что уважительно к немцам отнесся да доносчика выставил, я думаю, можно будет постараться помочь ему, — сказал Танненбаум.

— Ты так считаешь? — спросил Грюнфельд.

— Да и ты, между прочим, тоже так считаешь.

Через день к дому мэрии подкатывали телеги. Молчаливые мужики относили в склад Грюнфельда мешки с мукой. У весов стояла Марта.

— А как вы все это будете вывозить? Не боитесь? Кругом разбойники.

— Ничего, главное сделано. Как-нибудь вывезем, — весело отвечал Песковский. — Я всегда знал, что немцы народ, с которым можно договориться. Кроме того, посмотрите, какие со мной молодцы!

Марта уговорила отца отпустить ее с обозом до станции — показать ногу фельдшеру. По дороге приглядывалась к статному, уверенному в себе русскому. Раньше о революционерах только слышала да читала. Теперь первый раз увидела.

Этот русский комиссар был ладно скроен, имел белые-белые зубы, живые глаза да сильные, видно по всему, руки. Взглянул бы хоть раз, что ли, что ему стоит?

Но Песковский был поглощен заботой об обозе. Он приехал с пятью дюжими, хорошо вооруженными военморами, но понимал, как малы будут силы, если налетит одна из банд, скрывающихся в ближних лесах. Поэтому Арсений торопил обоз, надеясь засветло добраться до станции. Ехал он на лошадке, какую в любом другом краю приняли бы за пони и которая, без сомнения, восходила какой-то дальней своей линией к ослу, ибо упрямством превосходила всех известных Песковскому лошадей.

Когда вдали показалась станция, Марта попросила возчика остановить телегу, подошла к Песковскому, взялась за стремя, посмотрела снизу вверх. Арсений лихо спрыгнул:

— Вы что-нибудь хотите сказать?

Марта сконфузилась и еле слышно пролепетала:

— Я просто хотела... узнать, вы когда-нибудь еще к нам приедете?

— Вряд ли, милая. Но почему об этом спрашиваете?

— Если бы знала, что приедете... было бы легче жить... немного.

— Вот оно что, — удивился Песковский и сказал себе: «Поздравляю вас, товарищ Арсений, только не понятно, чем вы смогли пленить столь совершенное создание? Посмотрите, какая у нее добрая улыбка. Когда вам так улыбались последний раз? Не затрудняйтесь, не вспомните. Да и сами-то вы стали неулыбой. Так, спрашивается, чем же вы сподобились?» — Приятно это слышать, милая Марта. Но вы-то, вы-то совсем не знаете меня.

— Знаю, — убежденно ответила девушка.

Песковский подумал: «Память на лица у меня хорошая; я увидел ее первый раз два дня назад и знаю только, что зовут Мартой и что она дочь Альберта Александровича. И что, к большому сожалению, хромает». Он невольно посмотрел на ноги Марты.

— Я немного подвернула ступню, — сказала она, перехватив его взгляд. — Хочу показаться фельдшеру на станции. Наш совсем стар, ничего не видит и, по-моему, уже не помнит, какое лекарство от какой болезни. Я все время на подводе ехала, только сейчас сошла.

— Милая Марта, у вас было очень хорошо. И я рад, что ваша семья, твой отец помогли мне выполнить революционное поручение.

— И нам приятно.

— Ты говоришь искренне? Ведь вы могли бы получить за этот хлеб гораздо больше денег.

— У нас есть люди, которые понимают, что может принести революция тем, кто любит работать.

— Ну а я-то, я-то при чем? Скажи мне... Почему хочешь, чтобы я еще приехал? А вдруг я — плохой человек?

— Нет. Это не так. Я знаю. Я слышала ваш разговор... Это нехорошо... Но я слышала ваш разговор с Рипой.

— Ты кому-нибудь об этом говорила?

— Только отцу.

— Так, теперь кое-что становится понятным.

— Что становится понятным?

— Почему твои земляки без слов, без споров принесли столько зерна, сколько я просил, сколько я должен был получить, фунт в фунт. Теперь я понимаю, кто помог мне. Позволь сказать спасибо и...

— Что «и»? — Марта приблизила к нему лицо, посмотрела искательно и выжидающе.

— Если бы я мог поцеловать тебя... как друга.

— Что значит у вас, у русских, «как друга»?

— Ох, тяжелый вопрос задаешь, товарищ Марта, — глухо произнес Песковский.

— У тебя есть жена?

— Недосуг было, милая Марта. Война. Я ведь воевал и в Галиции и в Прибалтике. А потом революция... Недосуг было.

— У меня сегодня хороший день. Я знала, что будет хороший день: видела сон.

— Веришь в сны?

— Когда они сбываются, как не верить?

Кажется, все ее существо с трепетом ждало этой встречи. Вот уже сто лет колония жила по своим, словно до конца дней установленным законам, жила замкнуто, настороженно, недоверчиво. С каждым поколением в облике молодых людей все реже встречались те строгие и привлекательные черты, которые отличали первых колонистов; несчастный Петер нес на себе печать наказания за верность обычаю — не жениться и не выходить замуж за чужих. Две главные фамилии, составлявшие некогда костяк колонии, перемешались друг с другом, и все, что могло быть написано на роду, уже было написано одними и теми же буквами многократно, признаки вырождения все отчетливее читались на лицах... Марта видела и понимала это и все ждала, и боялась, и верила, что судьба поможет ей встретить человека незнакомого, сильного, с чужой и здоровой кровью. Она смотрела на Арсения и шептала: «Боже, помоги мне, сделай так, сделай так, сделай так, чтобы мое расставание с ним было недолгим, молю тебя, молю, помоги нам встретиться, помоги...» Она вся ушла в молитву, и показалось ей вдруг, что ее мысли, сжатые, спрессованные в обращении к богу, передались человеку, шагавшему рядом, что смотрит он на нее с интересом и как-то по-новому.

— Как и что сказать тебе, милая Марта? Мне было приятно встретить такую девушку... Я мог бы быть тебе другом... Только... только не волен я жизнью своей распоряжаться. — Подумал и произнес убежденно: — А если бы мне было дано такое право, если бы мне такое право было дано... — И умолк, как гимназист, первый раз объяснившийся в любви.

Марта сжала его руку. Он невольно оглянулся по сторонам — не смотрят ли на них военморы. А Марте не было никакого дела до других. Она знала, что ей хорошо, так хорошо, как не было никогда. Она жалела, что до станции уже совсем близко, ей показалось, что обоз ускорил свой ход, хотя полз он так же неторопливо.

— Я буду ждать тебя в Баку.

— Это правда? Будешь... ждать... меня? Если скажешь «да», моя нога сразу пройдет. — Марта улыбнулась, как улыбаются старому и доброму знакомому.

Выйдя от Велиева, Арсений спустился по широкой мраморной лестнице бывшей городской думы, свернул направо по Николаевской улице, подивился, что ее до сих нор Не переименовали (смешно: большевистский Бакинский Совет на улице имени царя Николая), неторопливо зашагал к морю.

После утомительного трехдневного путешествия в товарном вагоне, пропитанном запахом муки, после всех формальностей, связанных с передачей груза и оформлением отчета, хотелось побыть одному.

Стоял тихий, спокойный, не по-зимнему ласковый день. Каспий накатывал легкую волну на берег. Арсений почувствовал вдруг какое-то детское и неодолимое желание снять сапоги и портянки и походить босиком по влажному песку. Стыдливо оглянулся кругом. Метрах в сорока от Девичьей башни с удочкой в руках сидел старик, сосавший чубук, чуть поодаль гуляла с детишками гувернантка... «А, ничего страшного, кто тут меня знает?» Сел на скамейку, не без труда стащил сапоги, пошевелил отекшими пальцами и тут только, посмотрев на ноги свои, вспомнил, сколько ночей спал не раздеваясь и сколько дней не ходил в баню. Быстро-быстро обернул ноги портянками, дав слово уже не стирать их, а просто выкинуть, мечтательно вспомнил о главном своем богатстве, паре цивильных ботинок.

Купил билет в отдельный номер, пригласил банщика и покрякивал от удовольствия, терпя немыслимые истязания бронзоволицего черноусого инквизитора. Банщик раздобыл у старушки уборщицы две чистые тряпки. Песковский с удовольствием намотал их на ноги вместо старых портянок, не поскупился на «даш-баш»[2] и снова направился к морю. Смыв все переживания и испытания служебной командировки, Арсений позволил себе вернуться к размышлениям «на личные темы».

Он начал понимать, что этот мир имеет гораздо больше приятных сторон и радостей, чем это казалось ему совсем недавно. До поездки в Терезендорф.

Старик с чубуком сидел все на том же месте. Видимо, и ему мир казался устроенным прекрасно. Во всяком случае, бычок ловился хорошо — а что еще надо настоящему рыбаку? Рядом с высокой банкой, сквозь стекло которой очумело смотрели на новый мир ничего не понимавшие большелобые усатые рыбешки, лежала удочка.

— Дядя, можно я немного половлю тоже?

Не выпуская чубука изо рта, старик показал глазами: бери, мол, и лови сколько хочешь.

Чем-то, скорее всего крупным мясистым носом «шестеркой», старик напоминал мастера-нефтяника, у которого Арсений брал до войны первые уроки на Биби-Эйбатском промысле. Мастер был с характером, служил хозяевам верой и правдой, рабочим спуску не давал; один молодой горячий тартальщик, приехавший на заработки из Нагорного Карабаха, чуть не пристрелил его... А оказалось, мастер был конспиратором-самоучкой, дружил с подпольщиками и сдавал им сарай, где они размножали прокламации. Так и не успел догадаться Арсений, что заставляло мастера дружить с большевиками: то ли они деньги хорошие платили, то ли убеждения свои имел и только изображал преданного хозяевам человека... Арестовали мастера вместе с подпольщиками и судили строго. Где-то он теперь?

Приехал Арсений в Баку вскоре после того, как потерял отца, тихого, рано овдовевшего токаря, считавшего, что главное в этом мире — умение жить, не ссорясь с другими, не озлобляясь сердцем и никому не завидуя. Отец зарабатывал сносно, не пил, «жил по правилам», чтобы единственному своему чаду примером стать. Да не стал. Еще в юности, помогая отцу на верфях в Нижнем, понял Арсений, какое это непростое дело жить в ладу и в мире со всеми, как мало надо себя ценить, чтобы не замечать несправедливости, затопляющей этот мир. Война, на которую его погнали, и революция, в которую он вступил сам, помогли на многое посмотреть новыми глазами, найти единомышленников и место в быстро менявшейся жизни.

Сейчас Арсений испытывал радость человека, сделавшего хорошее, доброе дело, и все вспоминал слова Велиева:

— Ну, брат, удружил, спасибо тебе огромное. Ты представляешь, что такое для нас эти девять тысяч пудов?! И из других уездов пришли обозы... Нет, с нами не так-то просто теперь расправиться!

Велиев подробно расспрашивал о немецкой колонии: как там встретили революцию, готовы ли сотрудничать с большевиками, как расставались с зерном, не было ли попыток саботажа? Слушал внимательно, потом, вдруг вспомнив о чем-то, вынул из бокового ящика плоские черные карманные часы с крышкой, протянул их Песковскому.

— Это тебе на память от меня. И за то, что революционное задание выполнил. И за то, что старого разговора о переходе не заводишь... Понимаешь теперь, что значит быть сотрудником продовольственного отдела? Это значит — и бойцом на самом переднем крае, и дипломатом, и политиком. Так-то, мой дорогой.

— Что вы, товарищ начпрод? Разве я все это ради награды?

— Слушай, я тебя прошу, ты меня не обижай. И вообще не устанавливай у нас на Кавказе своих порядков. Не возьмешь — обидишь. Ясно? Носи на здоровье. А теперь попробуй от следующего моего поручения отказаться, когда понадобишься. Ты что думаешь, я просто так тебе часы дарю? Я тоже становлюсь дипломатом. — Велиев крепко пожал руку Песковского.

Арсению пришлось долго распутывать леску, он был рад, что нашел занятие, которое дает возможность какой-то срок не думать ни о чем. Когда ему показалось, что он ни за что не сладит с узлом, леска вдруг сама собой разошлась. Арсений с удовольствием нанизал на крючок червяка, поплавок весело запрыгал и вдруг разом скрылся под водой. Неумело вскинул удилище, успел перехватить укоризненный взгляд старика — кто же так тащит! — и вдруг увидел на крючке рыбу, не похожую на тех, что плавали в банке. Это была длинная, с две ладони, плоская рыба, скорее всего сельдь. Впрочем, рассмотреть как следует он ее не смог, рыба резко изогнулась в воздухе и с таким мастерством, будто проделывала это уже не раз, сорвалась с крючка.

Песковский тихо выругался.

Старик продолжал сосать чубук.

— Не спеши, дорогой. Куда спешить, вся рыба наша. Никуда не уйдет.

В ноябре 1925 года на дом, где жили Арсений, Марта и их семилетний сын Граня, налетела банда Ага Киши. Потрясая обрезом, рядом с предводителем скакал Илья Рипа.

Ночь была, о какой мечтать только может бандит. С вечера над долиной Куры нависли тяжелые ленивые облака. Застили луну, неторопливо и плотно прикрыли кусок чистого неба у дальней вершины, обволокли ее, зацепились и стали настороженно ждать мрачную и неоглядную тучу, перемахнувшую через хребты Малого Кавказа и не желавшую отворачивать в сторону от чужих владений.

В третьем часу ночи прогрохотал в небе первый предупредительный залп, вскоре сошлись главные силы, и началось! Били молнии в землю, лил душный торопливый дождь.

«Погодка что надо, — подумал Рипа. — Выстрелов никто не услышит».

Дом Песковских находился в самом конце бывшего «Проспекта Согласия». Бандиты, стреляя на ходу, с гиканьем проскакали через поселок и тогда только осадили коней. От группы отделились несколько всадников с факелами в руках, чтобы поджечь клуб и поселковый Совет. Кавалькада же направилась к дому уполномоченного ОГПУ Песковского.

Услышав гиканье бандитов, Петер бросился из прихожей, где спал, в комнату. Он первый раз вошел в эту комнату и, увидев на одной кровати Арсения и Марту, заметался, подбежал к кроватке Грани, крикнул: «Бандиты!»

В ту же секунду оказался на ногах Арсений. Вытащил наган из-под подушки, выглянул в окно. Молния помогла ему разглядеть промокших людей в папахах, они собирались под чинарой.

Марта стыдливо закрылась одеялом. Петер отвернулся, одел мальчишку, подвел его и Марту к стене, стал перед ними, как бы готовясь защитить от пуль.

Маленький Граня смотрел на маму и отца спокойными глазами. Став взрослым, он не раз спрашивал себя, почему тогда не испугался. Наверное, оттого, что рядом был отец. Когда он был рядом, Гране ничего не было страшно. А еще в руках у отца был наган. Кто посмел бы приблизиться к нему, если в руках у отца отчаянно бухающий и способный уложить любого врага наган?

Рипа выбил окно (в комнате сразу запахло дождем) и, выставив обрез, негромко сказал:

— Выходи, комиссар, пришла пора ответ держать.

Отец не пошевельнулся. Он держал руку за спиной, а в руке был наган.

— Ах, мы не хотим выходить?.. Мы боимся оказаться лицом к лицу с народом. Посмотрим, какой ты герой... А ну выходи, гнида, из дому.

Рипа угрожающе повел дулом в сторону Марты и ребенка.

— Считаю до трех...

Когда пролетела пуля, пробила фотографию на стене и когда сверху посыпались белые кусочки и белая пыль, Граня впервые почувствовал страх — не за себя, а за маму. В ту же секунду выстрелил отец. И не попал. Не попал! Как это случилось? Или молния ослепила?

«Неужели к нам никто не поспешит? Неужели никто не слышал их топота? Вот кто-то стреляет вдали. Может быть, это красноармейцы?» — со слабой надеждой думала Марта. Она слышала, что Рипа объявился — его видели в других деревнях — что стал он своим человеком и советчиком у сына гянджинского бека Ага Киши, собравшего банду в пять десятков сабель, что эта банда не ведает жалости.

Рипа снова прокричал из-за стены:

— Вылазь, комиссар, подобру-поздорову, о жене и сыне подумай!

Продолжая отстреливаться, Арсений бросил Марте:

— Дворами, дворами уходите... Сына сбереги!

Кто-то за окном взвыл от боли. Выругался Рипа.

Марта прижала к себе малыша. Граня слышал, как громко, кажется громче выстрелов, бьется ее сердце.

— Вы мне его не трогайте, вы мне его приведите теплым и красивым. Чтобы разговор с ним можно разговаривать. Башку сниму, если кто в него попадет, — донеслось из-за окна.

— Марта, я не смогу долго удерживать их. Уходи, уходи дворами. Не медли, не жди. Пусть малыш не увидит! — Арсений продолжал стрелять.

— Куда же нам, родной?

В эту минуту Арсений вскрикнул, выронил револьвер и зажал левой рукой рану на плече. Его схватили, закинули руки за спину, связали. Выволокли на улицу.

В окнах были выбиты стекла. Почувствовав безопасность, бандиты стали по одному пролезать в комнату, держа наготове обрезы. Они с любопытством осматривались, прикидывая, чем бы поживиться. К их удивлению, в доме начальника, кроме шкафа с книгами, тахты, стола, настенного коврика над детской кроваткой, не было ничего. Решили, что добро запрятано в подполье. Где это видано, чтобы человек был начальником и ничего не наворовал, не накопил — такого не бывало... или начальник этот был плевый, неумелый... с такими начальниками революция далеко не пойдет. Трое в мохнатых шапках вытерли мокрые от дождя лица и руки о простыни и, ловко орудуя топорами и кинжалами, начали разбирать пол.

— Прежде чем с тобой, комиссар, по душам говорить начнет господин Ага Киши, хочу задать один вопрос, — сказал Рипа. — Для чего тебе надо было хату мою поджигать и жизнь мою на грань риска ставить? Что я тебе сделал плохого... или помочь не хотел?.. В ту пору я не слишком соображал, где чья правда лежит. Видишь, как бывает: кто сегодня велик — завтра мал, а кто сегодня мал — завтра велик. Не чаял встретиться со мной небось. Глупый, глупый ты человек, комиссар! Вместо того чтобы сразу сдаться на милость, стрелять начал, одного нашего ранил. Чуешь, что теперь тебе и твоим родным будет? Нет, плохо и мало вас учили, комиссаров. Придется этим делом заняться.

— Дом поджег я, — прошептал Петер. — Их не трогайте. Это не они, это я.

— Марш с дороги, недоумок!

— Это я поджег. И камень бросил в окно, чтобы разбудить. Их не трогайте.

Горбоносый бородач Ага Киши подал знак, ближайший к нему всадник подъехал к Петеру и со всего размаха осадил плетью.

Петер закрыл лицо руками и не двинулся с места.

— Я прошу, пожалуйста... Позвольте, я уведу женщину и мальчика. Чтобы мальчик... стыдно при мальчике так. Это не хорошо. Позвольте, я уведу мальчика... не надо меня бить. Я уведу и приду обратно. Это я бросил камень в окно и поджег дом. Они не виноваты, их не трогайте.

— С дороги, подлюга! Время на тебя тратить... — Рипа зло выругался.

Человек с плетью вытащил маузер и выстрелил. Покачнулся Петер, гулко грохнулся наземь.

— Что вам нужно, скажите, что вы хотите? — стараясь перекричать дождь, спросила Марта. Ей казалось, что сейчас сердце ее вырвется, расколется, разорвется от беспомощности, беспросветности. Ага Киши с презрением отвернулся, показывая, что с женщиной разговаривать не намерен.

— Спроси у него, — обратился Ага Киши к Рипе, показывая на Песковского, — спроси, чем мешал им мой отец? Почему комиссары арестовали и выслали отца? Почему они отняли у меня все, что я имел? Кто звал сюда его, русского? Почему решил наводить здесь свои порядки?

— Отца вашего к ответственности за то привлекли, что он прятал у себя бандитов; они скрывались от правосудия...

— Они были верными мусульманами.

— А еще ваш отец, вместо того чтобы передать запасы хлеба представителям законного правительства рабочих и крестьян, распорядился поджечь амбары.

— Разве он украл это зерно, или это было не его зерно, с которым он мог делать что хотел, как хозяин? — Ага Киши ударил себя плеткой по сапогу и попридержал коня, испуганно шарахнувшегося в сторону.

Гроза вдруг затихла. Дождь прекратился.

— Арсений, что они хотят от тебя, что они собираются сделать? — Марта, прижимая мальчишку, сделала попытку приблизиться к мужу; ее оттолкнули.

Арсений отвел глаза в сторону. Он подумал, что хотел бы одной-единственной вещи на свете... Чтобы не было рядом Марты и ребенка, чтобы они не сковывали его, не лишали уверенности в силах и мыслях, а еще чтобы был у него в руке наган.

— Это зерно посеяли, вырастили и убрали крестьяне, которые гнули спину на бека. Новая власть берет у беков и фабрикантов, у буржуев то, что было сделано другими, рабочими и крестьянами.

— А чья была земля, чья была земля, на которой росло это зерно? Это была земля моих прадедов, моего отца, моя, моих сыновей. Или не так? Или мой род у кого-нибудь украл эту землю? Вы арестовали отца, кто мне ответит: жив ли он, а если нет, где похоронен?

— Вы не по адресу обратились за справкой. Советую вам явиться с повинной, быть может, вам сохранят жизнь, а так рано или поздно ваша банда будет разгромлена, как были разгромлены другие банды... Что стало с их главарями, вы, должно быть, знаете.

— Знаем, потому и пожаловали к вам. Чтобы потребовать ответа. Пришла пора и вам платить. Мы еще многих ваших успеем на тот свет переправить, пока исчезнет последний наш человек.

Светало. В соседнем доме едва приоткрылась и тотчас закрылась ставня.

— Проклятые, — прошептала Марта, — проклятые... Попрятались по щелям. Тараканы. За свои шкуры испугались. У скольких охотничьи ружья да вилы... Но... что они могут сделать со своими дедовскими берданками? Их всех перебьют. И все же неужели мой отец, неужели он ничего не слышит, как же может сидеть за закрытой дверью?

Словно отвечая мыслям Марты, на улице показался Альберт Александрович Грюнфельд. Он был по колено в грязи, но не обращал на это внимания. Шел высокий и гордый, как бы говоря всем видом, что нет на свете такой силы, которая могла бы вывести его из душевного равновесия, что спокойствием и благоразумием своим он готов помочь этим несчастным людям найти выход из положения, в которое они сами себя поставили.

Грюнфельд имел свой взгляд на понятия «справедливость», «частная собственность», «трудовая повинность», ему, немцу, не нравилось, что в колонии появились большевики и что колонию заставляют жить по новым законам. Он не одобрял выбора дочери и старался делать вид, что и внук ему не так близок, как был бы, если бы... Впрочем, на эту тему говорил с дочерью только раз в жизни, когда она попросила разрешения выйти замуж за русского комиссара. Он предупредил ее, чем это может кончиться, он словно предвидел, что наступит такой вот предрассветный час.

При всем том Песковский был мужем его единственной дочери и отцом единственного внука. Грюнфельд говорил себе, что делает только то, что обязан сделать как отец и дед. Кто еще, кроме него, может встать на защиту, нет, не Песковского, его не спасти, на защиту внука? Альберт Александрович знал, кто такой Ага Киши, знал его неуправляемый нрав. От него можно было ждать всего или, точнее, неизвестно что можно было ждать; все зависело от того, что взбредет ему в голову. Может помиловать, может всадить пулю и в Песковского и в него, старика, — зачем защищаешь нечестивца?

— Что надо, даи[3] зачем пришел? — Ага Киши недружелюбно посмотрел на Грюнфельда, приближавшегося к коню.

— Там моя дочь и внук, прикажи отпустить их, здесь мужской разговор. Прикажи отпустить, — спокойно, глядя в упор на главаря, произнес Грюнфельд. Сейчас, рядом с Ага Киши, сидевшим на приземистой лошадке, Грюнфельд казался еще длиннее, чем был на самом деле, ему не надо было задирать голову, чтобы смотреть предводителю в глаза. Задумался Ага Киши и, решив, что не женское и не детское будет сейчас дело, распорядился отпустить мать с ребенком.

— Кой гетсинляр. Гызылдыш, тез еле![4] — кивнул головой длинноволосому с перебинтованной головой.

Тот приблизился к Марте:

— Давай, давай, одна нога здесь, другой там, быстро, быстро.

— Я не уйду, слышите, я не уйду без него. Что вы хотите сделать? Отпустите, отпустите мужа! — Марта понимала, что сейчас произойдет что-то непоправимое, ужасное, о чем страшно подумать, она знала, что не отвратить беды, что приход отца ничего не изменит. Броситься в ноги атаману... пообещать уехать отсюда подальше, на север, на край земли... предложить все деньги и все добро, какое есть в двух домах... что еще... что можно сделать еще?

Мысль Марты лихорадочно работала. Откуда-то издалека донесся неправдоподобно спокойный голос Арсения:

— Прошу тебя, Марта, уйди. Подумай о сыне, сбереги его. И не унижайся. Прошу, уйди.

— Не уйду, Арсений, не уйду, — прижимая к себе сына, упрямо повторяла Марта.

У сентиментального Ага Киши послышалась слеза в голосе:

— Уведите несчастную. Раньше должна была думать, за кого замуж идет. Из такой семьи, а за кого пошла! Тез, тез еле![5]

Двое бандитов силой затащили Марту во двор.

— Будем кончать? — деловито справился Рипа, показывая на Арсения.

— Послушай, Ага Киши, — сказал Грюнфельд, — ты помнишь, кем я был для твоего отца? И как звал он меня гонаг[6], помнишь тоже? Твой отец был умный человек. Я говорил это всегда. И только потому говорю об этом сейчас. Это я и мои друзья помогли твоему отцу создать такой сад, такой большой и культурный сад, какого нет в нашем уезде.

— Что вспоминаешь, зачем говоришь? Что стало с садом, что стало с отцом?

— Я хочу напомнить тебе, что был другом твоего отца и в день, когда родился ты, сидел рядом с твоим отцом. И, как все, пил шербет и желал тебе вырасти достойным продолжателем рода. Именем всего святого для тебя заклинаю, не дай совершиться убийству...

— Что ты слушаешь этого прихвостня? — возмутился Рипа, опасаясь, как бы слова старого немца не заставили впечатлительного Ага Киши изменить принятое решение. — Смерть комиссару! Представь на минуту, Ага, что ты попал в их руки, кто заступился бы за тебя? Смерть комиссару! — Рипа вскинул обрез, приставил к виску Песковского.

Тот спокойно посмотрел на Рипу и вдруг покачнулся, сделал попытку схватить за гриву коня, на котором сидел Рипа, не удержался, сполз под ноги каурого.

В небольшом, прилепившемся к самому Каспию поселке с песчаными улицами, невысокими глухими заборами, инжирными садами и виноградниками стоял особняк, окруженный высокой красивой решеткой с затейливым орнаментом. В тринадцатом году эту решетку выписал из Петербурга бывший владелец поместья бакинский нефтепромышленник Мурсалов. За три года до того тихому мардакянскому хлебопеку пофартило: на небольшом участке рядом со свалкой, купленном за бесценок, ударил фонтан. На радостях он, не пожалев шальных денег, скупил землю вокруг. Соседские дома располагались не ближе двухсот сажен.

В многоцветном просторном доме со шпилем — шпиль был виден издалека и служил ориентиром кораблям, державшим курс к бухте, — коротала лето семья из девяти человек. Было же в «сарае», то есть во дворце, сорок восемь комнат, два зала для гостей и много подсобных помещений, в том числе манеж для личных экипажей Мурсалова и новый гараж, в котором стоял и ждал лучших времен плохо приспособленный к узким песчаным улочкам «форд».

После того как роскошный дворец, возвышавшийся над бедным селом, над покосившимися подслеповатыми домишками крестьян, был экспроприирован, возникло два мнения, как поступить с поместьем. Первое: превратить в красный очаг культуры и создать на его базе школу ликвидации неграмотности. Соображение было дельным. Только преследовало, так сказать, чисто местные интересы. Мнение второе имело в виду масштабы не просто одного поселка. И даже не Апшеронского полуострова. Оно имело в виду мировые масштабы: создать на базе экспроприированного владения курсы командиров Красной Армии, с тем чтобы данные будущие командиры защищали интересы трудового люда от происков эксплуататоров типа Мурсалова, заклятых врагов грядущей мировой революции.

Предусмотрительность бывшего хозяина, жившего замкнуто, не любившего посторонних взглядов и укрывшего свое владение за высоким забором, была оценена должным образом.

Так в середине двадцатых годов на тихом берегу Каспия были созданы курсы красных командиров, которые через десять с небольшим лет были преобразованы в специальную школу.

К железному распорядку Евграф привыкал медленно и тяжело. С тихой грустью вспоминал Терезендорф — самый чистый, самый тихий и славный уголок на земном шаре — и свою родную школу, которая только по какому-то недоразумению не именовалась высшей: преподавали в ней на русском и немецком языке, а еще изучались языки азербайджанский и, что в ту пору было большой редкостью, английский.

Песковский привез с собой из Терезендорфа чемодан книг, среди которых можно было найти сочинения Клаузевица, «Войну и мир», однотомник Гете на немецком языке и два тома воспоминаний близкой приятельницы Распутина — Вырубовой (оба тома были конфискованы бдительным дневальным и в тот же день пошли по рукам среднего комсостава). Имел Песковский грамоту «за третье место в зональных соревнованиях школьников по стрельбе из малокалиберного оружия», плоские черные часы — подарок отцу от Велиева, а еще черту, которая сразу же бросалась в глаза его новым товарищам, — этот гражданин восемнадцати лет обладал независимым характером и своим собственным взглядом если не на все, то почти на все события и явления окружающей его жизни, равно как и на людей, когда-либо что-либо сотворивших и тем вошедших в историю. Он мог одинаково безапелляционно рассуждать о том, как должен был играть бакинский «Темп», чтобы не пропустить в матче с московским «Локомотивом» четыре мяча, по какой стене следует совершить первое восхождение на еще не покоренный Эверест, где и на какую насадку ловить бычков в час досуга и как спать одним глазом на лекциях по военной истории, которые читал молодой преподаватель, боявшийся оторваться от учебника.

Как правило, люди с таким характером редко имеют друзей, и новые знакомые Песковского не понимали, чем привлекает он лопоухого и плечистого Пантелеева, тоже приехавшего из Терезендорфа, — парня обстоятельного, неспешного и усердного. Уж кто-кто, а Станислав Пантелеев должен был хорошо знать, что такому, как Песковский, если он не изменится, будет трудно в жизни, в особенности в той, которую он выбрал...

Эту мысль первый раз выразил вслух инструктор стрелкового дела Ариф Ашрафи.

Инструктор был невелик ростом, слегка кривоног, чтил порядок и дисциплину, шуток не любил. А это значило, что звезды на небе расположились неблагоприятно к молодому человеку по имени Евграф Песковский, что рано или поздно судьба столкнет его с инструктором, а искры, которые возникнут при этом, будут мало напоминать праздничные бенгальские огни. Однажды, заставив слушателей по нескольку раз разобрать и собрать учебные наганы, Ашрафи придирчиво прошелся вдоль столов, а потом, построив группу, спросил:

— Ихто мине скажит, зачем нужин нам этот ривельверт по имени наган, какие задачи можно решать, имея на руках вышеназванный оружие?

Если бы дело происходило в Терезендорфе, Песковский не удержался бы и попросил преподавателя перевести вопрос на русский язык, здесь же была школа со своими порядками и строгой дисциплиной. Но какой-то бес уже вселился в Евграфа. Услышав вопрос, он вызвался ответить первым.

— По-моему, этот револьвер по имени наган бывает нужен только кинорежиссерам, которые ставят военные фильмы, еще артистам, которые в них заняты. А на войне от него пользы мало, разве что с врагом нос к носу столкнешься. Попасть из нагана по движущейся цели практически невозможно. Это, повторяю, только в кино герои попадают с первого раза, в «Красных дьяволятах» например. Тугой спусковой крючок не позволяет вести прицельной стрельбы, не случайно в армиях зарубежных стран на смену этому оружию пришло другое, с иными конструкторскими и боевыми характеристиками. Думаю, что и в нашей армии наган доживает последние дни.

Инструктор не перебил, дал высказаться до конца. Только слегка покраснел от одной мысли, что ему приходится иметь дело с таким недисциплинированным и болтливым слушателем, ни черта не понимающим в деле.

Ашрафи начал спокойно, мысленно дав зарок не сбиться на повышенный тон:

— Ты ишто думишь, ты адин здесь умни, а другие кургом дураки, да? Ты адин ифсе знаишь, а во всей нашей армии нихто больше не знает, да, какой это оружие? Товарищ Ворошилов Клим тоже не знает, да? Ты не читал в газете, как он сам стириляет из эти наган? Не читал, да? Ишто, газет ваабще не читаешь? Читаешь? Может, не ифсе понимаишь, так и скажи, тебе другие, боли грамотни, помогут разбираться. Так вот, слуши, товарищ Ворошилов присутствовал на стирельбах в адной части, и там адин командир пилохо стирилял, он, когда товарища Ворошилова увидел, исказал, ишто пилохо ривольверт стириляет, пилохой папался наган. Тогда товарищ Ворошилов испокойно визял этот наган и почти ифсе пули на сентр послал. Ясна? Понятна? Теперь, пажалиста, если тибе эта ни трудна, будь добри, вазми семь боевых патронов и покажи, как ты умеешь стирилять и пачему тебе этот наган так не ниравися.

— Слушатель Песковский получил семь боевых патронов для выполнения учебных стрельб. Разрешите начать?

— Разрешаю.

— Можно обратиться с дополнительным вопросом, товарищ инструктор?

— Можно.

— А что, если я вызову вас на соревнование кто больше выбьет, не рассердитесь? — И тихо добавил: — Я готов поставить эти часы. Согласны?

Ариф Ашрафи с презрением ответил:

— Я по ифсем пиравилам должен сичас вышивирнуть тибя из строя и обратиться с рапортум на имя начальника. Если ты свой характир не изменишь, то из тебя, извините, товарищи, хреновий будет разведчик. Напишу рапорт, тебя пашлют чистить уборни. Кагда кончишь учиться, залатой ротой командовать сможешь. Справку тибе дадут. Харашо будит, да?

Стоявший рядом с Песковский Пантелеев дал ему локтем в бок: умолкни, не лезь на рожон.

Ашрафи продолжал:

— Но я никому не буду жаловаться. Ты мой характир знаешь, знаешь, ишто я не побегу к начальству, патаму со мной так разговаривать, да? Ничего, я тебя буду сам немного учить. Отставить выполнение стрельбы. После занятий будем немного поговорить.

Распустив группу, Ашрафи оставил в тире Песковского и Пантелеева.

— Ты ишто со мной так разговаривал? Умеешь хорошо истрелять? Покажи.

Песковскому было уже стыдно перед этим человеком. Зачем понадобилось унижать его? Глупо все получилось. Будто не военная школа, а черт знает что. «Для чего мне наживать врагов с самого начала, ведь со стороны, правда, может показаться, что я кажусь сам себе умнее и лучше других. Остановиться... найти слово... нет, не для того, чтобы извиниться... я ничем не обидел инструктора... чтобы как-то загладить то, что произошло. Поздно, у инструктора восточный характер. Надо было думать об этом раньше».

Ариф Ашрафи продолжал:

— Пажалиста, вот маи часы. Игде твой часы? Ходят нормально? Так, хорошо. Семь раз будишь стирлять ты, шесть раз — я. Все это добро отдадим Пантелееву, и кто вигрит, все возьмет сибе и никогда дургим говорить не будит. А тот, кто проиграит, болше не будит сиривать моих занятий глупим разговором. Согласин?

— Но зачем же мне лишний выстрел? Я не новичок.

— Лишний вистрел, чтобы ты нос високо не носил. Очень високо нос держишь. Пилохо кончится. Ясна-панятна?

— Может быть, не стоит, товарищ инструктор? — тихо спросил Станислав. — Постреляйте просто так: кто больше выбьет, тот и победил. И я с вами постреляю, а спорить не надо. Я думаю, Песковский готов взять свои слова обратно, не судите его строго, он иногда вспыхивает, а потом быстро отходит, характер такой.

Ашрафи натужно улыбнулся:

— Ты искорей про этот, свой хреновый привычка забудь.

Если бы мог, Песковский крикнул бы: «К барьеру!» — как это делали в те времена, когда такой совет почитался за оскорбление, а оскорбление смывалось кровью. Кто он, в самом деле, такой, этот Ашрафи, что позволяет себе оскорблять его? Сейчас надо во что бы то ни стало выиграть.

— Что ж, давайте начнем. Только мне поблажек не требуется.

Ашрафи молча прикрепил к фанерному щиту две чистые мишени, отнес их на двадцать пять метров, предложил Песковскому выбрать наган, дал ему семь патронов (Евграф по привычке начал было: «Слушатель Песковский получил семь боевых патронов для выполнения...», но Ашрафи перебил его: «Отставить!»). Себе инструктор взял шесть патронов и, не дожидаясь Песковского, выпустил все шесть пуль. После этого спокойно спросил:

— Ну как, будем формалистами и станем стирлять или не будем патроны портить?

— Почему же, постреляем...

Прежде чем сделать первый выстрел, Евграф вложил в барабан гильзу, подкрутил его, прицелился и щелкнул, проверяя спусковой крючок — насколько он туг. Недовольно поморщился, вложил в барабан все семь патронов, а первый выстрел сделал в старую боковую мишень, чтобы уравнять шансы и чуть лучше почувствовать револьвер. И начал неторопливо, тщательно целясь, стрелять.

Ему показалось, что пули легли нормально, он много бы дал, чтобы выиграть это пари и вернуть побежденному его старенькие толстые большие часы на изъеденном временем ремешке.

Ноги несли Евграфа к мишеням, но он пересилил себя, постарался сделать вид, что ему безразлично, кто сколько выбил очков, но, приблизившись к мишеням, первым делом взглянул на ту, в которую стрелял инструктор: три пули были в десятке, две в девятке и одна в семерке. Песковский вздохнул и посмотрел на свою мишень: две восьмерки, семерка, три пятерки.

Пантелеев молча передал инструктору трофей. Тот внимательно, со всех сторон оглядел часы. Заметил, что вообще-то не полагалось бы возвращать выигрыша, чтобы курсант Песковский лучше запомнил этот день, научился вести себя на занятиях, а одновременно чуть лучше стрелять, чтобы со временем отыграть потерянную вещь... Но, с другой стороны, эти чужие часы будут напоминать ему, Ашрафи, в недавнем прошлом чемпиону дивизии, что он обыграл новичка... нет, такая честь ни к чему, поэтому он просит Пантелеева вернуть часы владельцу.

Песковский сделал робкую попытку протестовать.

Пантелеев сказал за друга: «Спасибо».

Ашрафи отправился с револьверами в склад оружия на первом этаже.

— Я тебя прошу как товарища, забудь свои замашки, постарайся стать взрослым, — произнес Пантелеев, глядя в сторону. — Ты сегодня нарвался на порядочного человека. И тебе повезло...

— Не собираемся ли мы прочитать небольшую лекцию о правилах хорошего тона? Позвольте мне сбегать за тетрадкой и за ручкой и записать ее, чтобы ни одна ваша драгоценная мысль не пропала, чтобы она глубоко запала в душу и дала плодоносные ростки? Не позволяете? Тогда разрешите дать совет. Помните, Пантелеев, вам не подходит произносить длинные речи, вы начинаете сбиваться на менторский тон.

— Я сказал то, что хотел сказать. На, получай свои часы.

Имя свое Вероника получила в наследство от матери. Мать была младшей, девятой по счету дочерью в семье межевого инженера, переехавшего в Белгород из Симбирска в семидесятых годах прошлого века. Инженер верил в предопределения и потому всем детям дал имена, начинающиеся с буквы «В», с которой начинается латинское слово «вита» — «жизнь».

В 1915 году мать пошла в Красный Крест, ухаживала за ранеными в прифронтовой полосе. Храбростью, сочетавшейся с легким, уживчивым характером, пленила тридцатипятилетнего холостяка хирурга Вениамина Струнцова. Маленькая Вероника была похожа на мать и носом — «уточкой», и ровными белыми зубами, и даже ямочкой на правой щеке. Но главное, похожа была характером, ровным и обязательным.

Первые десять лет Вероника Струнцова провела в Яблоневом — хуторке, прилепившемся к правому берегу Ворсклы. Имела трех старших братьев. Отец и мать благодарили судьбу за то, что послала им наконец дочь — будет хозяйкой и помощницей по дому, но, очевидно, на роду ей было написано стать похожей на братьев — молодых людей с независимым духом. Сестра старалась не уступать им ни в чем и считала глубокой несправедливостью, что в природе, давшей Струнцовым трех маленьких мужчин, вдруг что-то сработало «не так» и она, Вероника, вынуждена носить ненавистную юбку.

Родилась Вероника в голодном двадцатом году, семья перебивалась с трудом, двое старших братьев-близнецов, едва им исполнилось шестнадцать лет, подались на заработки в Белгород и там прижились, в комсомол вступили, один по военной линии пошел, а другого приняли в педучилище; с годами он, став директором школы, пригласил к себе сестру. Училась Вероника средне, имела дар ладить с окружающими, была сообразительной и справедливой, выступать на собраниях не любила, но, когда выступала, говорила по делу, ее слушали, к ней тянулись. Была хорошей физкультурницей — плавала (помогла привычка не уступать сверстникам-мальчишкам), однажды вернулась из лагеря с похвальной грамотой и аппаратом «Фотокор», а когда училась в десятом классе, поступила на курсы радиолюбителей. Летом Осоавиахим отправил ее в группе активисток на экскурсию по Кавказу. Впервые побывав в краях с иным климатом — природным и человеческим, увидев прилив на Черном море и танцы в придорожном духане, услышав гортанный говор, «взрыхленный эхами Колхидских гор», и многоголосые песни, она привязалась сердцем к югу; решила после школы стать педагогом, выбрать зеленое чистое село не слишком высоко в горах да и осесть в нем.

Но когда до окончания школы оставалось совсем немного, пришло с южной границы известие о том, что в схватке с бандитами, пытавшимися перейти границу, погиб брат Владимир.

До конца июля Вероника прожила с родными, старалась, как могла, приглушить их боль. А потом услышала в городском комитете комсомола о наборе в специальную школу, узнала, что там и девушки нужны, «которые не робкого десятка».

«А я, кроме того, физкультурница и радиодело изучала, попрошусь на курсы радисток, примут, сделаю все, чтобы приняли», — сказала себе Вероника. Когда писала заявление, не знала, где находится школа. Оказалось, под Баку.

«Сегодня моему отцу исполнилось бы пятьдесят лет. Я уже давно взрослый. Но бывает и теперь по ночам: такая подступает к самому горлу грусть — не унять, не прогнать. В детстве в такие минуты, закусив зубами угол подушки, плакал тихо-тихо, чтобы никто не услышал.

Часто думаю об отце: кем был бы он сегодня? Как берег бы я его. Каким был бы ему другом. И вспоминаю человека, который приставил к его виску обрез. Я вижу это так отчетливо и ясно, будто и не прошло с той поры столько лет. Тогда еще дал себе слово: вырасту, разыщу Рипу — нет такого места на земле, где бы мог скрыться от меня.

Я считался самым примерным членом школьного стрелкового кружка. Был готов вычистить полдюжины малокалиберных винтовок, лишь бы мне дали три лишних патрона.

Когда целился в грудную обрезную мишень, видел в ней не вражеского стрелка, видел Рипу.

Только встретиться мне с ним, видно, не суждено.

Кандалинцев сдержал слово: банду Ага Киши выловили, главаря к стенке поставили, а Рипе, который навел на след банды, жизнь сохранили. Рубит лес в лагере на севере.

...Первое, что хорошо помню об отце.

Мне было четыре года, мы жили на даче под Аджикендом, к нам на несколько дней приехал папа.

Шел дождь, отец надел брезентовый плащ с капюшоном, взял пару удочек и пообещал вернуться с карасями.

Я даже плохо спал после обеда — так мне хотелось увидеть карасей. Вот только не думал, что их будут живыми бросать на горячую сковородку. Мне стало жаль рыбок, и я заревел во все горло.

Папа посмотрел на маму, а мама на папу, оба улыбнулись, папа сказал, что, если мне так хочется, он может вернуться и выпустить рыбок в пруд.

Я сказал:

— Ой дорогой, ой родимый, пожалуйста, пойди выпусти их скорее обратно, пока они не задохнулись. Дай честное слово, прошу тебя...

— Ладно, договорились. Одеваюсь и иду. — Отец улыбнулся, и мне показалось, что он схитрит. Не пойдет пешком под дождем в такую даль, а выплеснет рыбок в первую же канаву.

Когда он ушел, я сказал маме:

— Боюсь, что папа не дойдет до пруда. Такой сильный дождь.

— Он обещал тебе?

— Обещал. Только сильный дождь.

— Не имеет значения.

— А можно, я только чуть-чуть, одним только глазком погляжу. Дай мне пальто. Я только одним глазком — и мигом обратно.

Мама о чем-то подумала. Потом сказала:

— Хорошо, только ради того, чтобы ты знал, как я верю папе, и чтобы ты сам верил ему. Можешь одеваться. — И мама сняла с вешалки пальто.

Я видел, как папа шел по ровной улочке к пруду, держа в руке банку с карасями. Он вернулся нескоро, промок до ниточки, сказал:

— Маленькие карасята просили передать тебе привет как самому лучшему другу.

Осенью 1939 года в Терезендорф пришло письмо из Мюнхена. Отправил его шестидесятилетний Эрнст Танненбаум, отставной майор германской армии. Год назад он потерял жену и, как всякий человек, имевший на земле одну-единственную привязанность, скорбел безутешно. Он продал старый пятикомнатный дом и купил новый, в противоположной части города. Думал, что, сменив обстановку, будет не так часто вспоминать о жене. Не помогло. Он снял было со стены все фотографии жены, но ночью ему стало стыдно, он встал на колени перед большой фотографией и просил незабвенную Эльзу простить его. Наутро он снес к лучшему мюнхенскому фотографу восемь карточек Эльзы, попросил увеличить их, а потом развесил по всему дому. Попробовал пить — не помогало. Старые знакомые и друзья старались облегчить горе отставного майора, они говорили ему все, что полагается говорить в таких случаях: время-де лучший лекарь, перемелется — мука будет и тому подобное.

Как-то, через два месяца после похорон, один из друзей пригласил отставного майора в полуподвальное помещение на углу с ярким фонарем у входа. Майор знал о существовании и назначении этого заведения, но даже и мысли не допускал последовать примеру и полушутливым советам тех своих товарищей, которые смотрели на жизнь гораздо проще. У него было брезгливое отношение к подобного рода «встряхиванию», ни разу, даже в мыслях он не переступал этого ярко освещенного порога. А вот теперь, терзаясь, не зная, куда деть себя, свое свободное время, где спастись от непроходящего горя, он терпеливо выслушал приятеля, выковырял из трубки остатки пепла, выпрямился и неожиданно для себя сказал:

— Ну что ж, я готов составить компанию.

Ганс, это был рекламный фотограф, сосед по старому дому и многолетний карточный партнер, весело хлопнул его по плечу:

— Со мной, герр Танненбаум, не пропадете. Как, впрочем, и я с вами. Если меня не обманывает предчувствие, мы прекрасно проведем вечер. Во всяком случае, обещаю, будет что вспомнить.

Приятель на правах завсегдатая запросто поздоровался с дамой, она изобразила приятное удивление, увидев нового посетителя, пригласила к столу, на котором была бутылка рейнского и альбом фотографий разномастных девиц с одинаково аппетитными бедрами и густо подведенными глазами.

— Смелей, смелей, приятель, — перейдя вдруг на «ты», поощрил Ганс, видя, как застенчиво начал перелистывать альбом его друг. — Здесь можно чувствовать себя свободным. В этом главное преимущество заведения. Ты здесь сам себе хозяин. Что ты думаешь, например, об этой? — И товарищ показал на цветную фотографию, под которой было написано: «Берта, 23-98-114, телефон 2-17». — По-моему, в ней что-то есть, и она сможет скрасить...

— А что это за странные цифры рядом с фамилией? — спросил Танненбаум, незаметно оглядывая зал: не встретить бы кого-нибудь из знакомых...

Приятель снисходительно улыбнулся:

— Первые цифры — возраст, вторые — объем груди и третьи — бедер. Давай-ка выпьем! Чувствуй себя, пожалуйста, непринужденно. Поверь, это прекрасная разрядка. Можно мне набрать номер Берты?

— А вы... а ты для себя?

— У меня здесь старая знакомая, мы их пригласим вместе.

Ганс взялся за телефон, Эрнст положил руку на его руку и стеснительно сказал:

— Мне, пожалуйста, не надо... Я немного посижу и попью вина. Хочется посидеть просто так.

— Но ведь «сидеть просто так», тоже стоит денег. Не лучше ли немного добавить и... испытать всю полноту впечатлений. Ведь мы посидим с моей подругой совсем недолго... На тебя будут смотреть как на человека, который... одним словом, здесь так не принято.

— Да, да, пожалуй, ты прав, позвони этой Берте... «Что это я как нашкодивший подросток? А ну-ка, выше голову. Ведь все другие поступают так давно, и никто не испытывает угрызений совести. Или только все они делают вид, что им весело?»

Покачивая бедрами, покатыми, как у тюленихи, подошла Берта. Приятно улыбнулась, посмотрела вопросительно на старого знакомого, тот глазами показал на Эрнста, девушка понимающе кивнула, подсела и заговорила о погоде, о жарком лете и о приятном прохладном вечере, который выдался сегодня.

Танненбаум с радостью подхватил разговор о погоде, о благоприятном долгосрочном прогнозе, который слышал по радио, посетовал на то, что прогноз не сбывается, вспомнил, что в холодильнике, где торгуют льдом, воспользовались жарой и накинули цену. Уловив в глазах Берты скуку, он мучительно думал, о чем бы поговорить еще. Ганс наступил Эрнсту на ногу, поощряя на подвиг. Откинув робость, Танненбаум поднял бокал, встретился взглядом с Бертой, она заученно кивнула в ответ. После этого Эрнст решительно поднялся.

Так поднимался он в атаку, когда был лейтенантом и ему казалось, весь мир смотрел на него и весь мир был у его ног.

Лучше бы он остался.

Он помнил только, что никак не мог расстегнуть лифчик, на котором оказалась какая-то особая застежка — не как на лифчиках жены, это он еще помнил, а больше не хотел помнить ничего. Он знал, что нет такой силы, которая еще раз заставит его зайти сюда.

Он был расчетливым человеком и не привык разбрасываться деньгами; кажется, первый раз в жизни он вынул из бумажника несколько купюр и положил их под салфетку, не пересчитав.

Потом уже, придя домой, понял, что оставил тридцать пять марок, это было сумасшествие. Но, кажется, для того и оставил он деньги не считая, чтобы навек отбить себе охоту к подобного рода времяпрепровождению.

Бывший майор все чаще уносился мыслями к своему брату Максу Танненбауму, уехавшему в двенадцатом году, перед самой войной, в Россию, осевшему среди дальних родственников в небольшой колонии под древним азербайджанским городом Гянджой. Эрнст знал, что у брата есть двадцатидвухлетний сын Франц. Должно быть, парень от природы сметливый, как и все Танненбаумы.

И вот однажды (это случилось через несколько дней после того, как он неосмотрительно оставил форточку открытой и канарейка — единственное существо, которое жило с ним рядом, — улетела на улицу да так и не вернулась) майору пришла мысль: а что, если пригласить в Германию брата? Пусть приедет вместе с сыном, поживет, может быть, приладимся друг к другу, а там кто знает... Эта идея показалась ему на первых порах фантастической — согласится ли брат, согласится ли его взрослый сын, разрешит ли им выехать Россия, разрешит ли им приехать Германия?

Все было бы просто, живи племянник в Бельгии или Дании, Голландии или даже Японии, которая далека, но до которой теперь рукой подать: после антикоминтерновского пакта сблизились необычайно Германия и Япония. Он пригласил бы его, и все было бы проще простого. Но племянник в России. Это совсем другое и вряд ли осуществимое дело.

Нужен был совет. Кто мог дать лучший совет, чем старый друг Александр Ашенбах, полковник, с которым в прошедшей войне они были рядом — от первого до последнего выстрела.

Танненбаум слышал от старых друзей, что вскоре после начала войны с Польшей Ашенбах был переведен в абвер. Почему он жил в Мюнхене и раз-два в месяц вылетал в Берлин, отставной майор мог только догадываться. Он связывал это с тем новым, мало кому известным учреждением на окраине города, в котором, как полагал, разрабатывались психологические проблемы войны. Часто думая об Александре Ашенбахе, Танненбаум спрашивал себя: а что помешало ему самому дослужиться до полковника, почему такой немилостивой оказалась к нему фортуна?

Шесть последних лет, до ухода в отставку, Танненбаум преподавал на курсах фортификационное искусство. Быть может, все дело в том, что он сам себя окружил невидимым валом с крохотными бойницами, сквозь которые смотрел на те перемены, которые происходили вокруг? Слишком ушел в себя, был целиком поглощен домом и Эльзой? Не мечтал о выдвижении, как раньше. Шли годы, кого-то выделяли, выдвигали, награждали, это были те, кто громче других говорил о преданности Гитлеру, это были люди средних способностей, люди с не слишком натруженными головами, но хорошо понимавшие, что к чему и за счет чего можно вознестись в такое время.

Но вот Ашенбах, первый из близких знакомых Танненбаума, дослужившийся до полковника, был действительно незаурядным и энергичным человеком. Он получил в дар от родителей — баронов — не только солидный капитал, но, главное, капитал интеллектуальный: были среди его предков и философы, и поэты, и военные. И сын Ашенбаха — Юрген пошел по стопам отца: носит чин лейтенанта.

«Ашенбах в курсе всех событий. Мудрее совета никто не даст», — сказал себе Танненбаум.

Он тщательно побрился, надел лучшую темно-синюю пару — подарок жены в день выхода в отставку — и направился к Ашенбаху. Тот принял его с простецкой приветливостью, выслушал сочувственно, думая про себя: «Ну вот, жил-жил без детей, а теперь природа берет свое. Так курица, от которой отнимают цыплят, выхаживает крохотного котенка... (У самого Ашенбаха, последователя истинно немецкой «цвайкиндерзистем», были дочь и сын — двое, меньше нельзя, чтобы не иссякла нация, а больше незачем, потому что трудно растить.) Что же это он надумал? Что ему посоветовать, чтобы не огорчить? А может, его брат или племянник окажутся полезными? Эту мысль следовало бы взвесить...»

Полковник попросил несколько дней на размышления, а потом позвонил и сказал, что люди, к которым он обратился, считают, что приезд советских граждан будет свидетельством искренности чувств, питаемых в Германии к СССР, после заключения пакта, и дал совет, как лучше составить письмо в Терезендорф.

Через месяц пришел ответ. Брат Макс писал о житье-бытье в колхозе, жаловался на почки, передавал привет от дальних родственников, аккуратно перечислив, кто кем стал, о сыне же рассказал, что он преподает в школе немецкий язык и что семьей пока не обзавелся, скорее всего по причине загруженности разными общественными делами — в Осоавиахиме (майор долго ломал голову, что бы это могло значить), в райкоме комсомола и в бригаде художественной самодеятельности.

В следующем письме майор послал племяннику приглашение, приписав, что препятствий со стороны германских властей, видимо, не будет и, как он надеется, не будет со стороны властей советских. Просил брата еще подробнее рассказывать о жизни колхоза, ему действительно было интересно знать, как это удается даже в такой маленькой ячейке сочетать личные интересы с общественными, что является стимулом для работы «не на себя, а на все село».

А еще в самом конце написал Эрнст, что годы у него не молодые (тотчас добавил, что здоровьем крепок: пусть не подумает племянник, что приглашает ухаживать за больным) и он хотел бы позаботиться о судьбе небольшого, но все же вполне достаточного наследства. Это был не намек. Это было честное раздумье человека, перешагнувшего за шестьдесят и не желавшего выбрасывать накопленное годами на ветер.

Макс Танненбаум, бригадир-садовод колхоза имени Энгельса, был немало удивлен, когда почтальон прикатил к нему в сад на мотоцикле и торжественно вручил письмо. Аккуратный конверт из тонкой бумаги украшала розового цвета марка.

— Бог мой, Гитлер, это Гитлер, кто бы мог подумать, что я получу письмо с такой маркой? — сказал Макс и почему-то огляделся по сторонам. Полногрудые, крепко сбитые и ладно посаженные на ладные ноги колхозницы продолжали собирать фрукты, будто и не заметив почтальона.

Урожай выдался, какого не было давно. В этот год все родилось хорошо — и зерно, и фрукты, и мальчишки, в одной только бывшей колонии, а ныне колхозе имени Фридриха Энгельса, с начала года родилось двадцать восемь мальчиков и только девять девочек. Старик Мюллер, первый почетный пенсионер колхоза, вспоминал, что «один раз тоже было так много-много мальчишек, в одна тысяча девятьсот тринадцатом году, а потом была война, это нехорошо, когда так много мальчишек».

Открывая осторожно и неторопливо конверт, Макс вспомнил пророчество Мюллера и сказал себе: выдумывает, выдумывает старик, это еще год назад можно было опасаться войны, а теперь просто и воевать не с кем. Японцы сунулись на Дальнем Востоке — такой ответ получили, долго помнить будут, с немцами — договор, можно будет в гости ездить и гостей принимать. Пусть приедут из родного Вюртемберга, пусть приедут из Саксонии, Пруссии, Силезии, из всех тех мест, куда разбросало близких и дальних родственников. Пусть посмотрят, подивятся, что может сделать немец в коллективном хозяйстве. Конечно, тем до колхозов далеко — надо сперва сознание частнокапиталистическое менять, на это немало сил и времени потребно. Но если они хоть раз увидят эти новые постройки, эти жилые дома в пять и шесть комнат, этот клуб, больницу, магазин и, главное — школу, давшую стольких замечательных людей и перебравшуюся недавно в новое трехэтажное помещение... Мечты уносили Танненбаума далеко-далеко.

Он сразу узнал строгий, ровный почерк брата.

Прочитав письмо не торопясь, сказал себе: «Жалко, жалко бедного Эрнста. Вот что такое жизнь и старость без детей».

«Я выехал из Москвы утром 15 мая 1940 года. Провожавший меня Макс Танненбаум играл роль немногословного, но при всем том заботливого и деловитого отца, первый раз отправляющего сына в далекий путь. Мы пару раз проиграли с ним эту сцену: как входим в вагон, как садимся, о чем говорим. Моими соседями оказались эксперт Германского торгового пароходства и два его ассистента, оживленно обсуждавшие положение на германо-французском фронте.

Макс Танненбаум накупил мне на дорогу полдюжины газет. На первых страницах — сводки с фронта, переданные агентствами воюющих сторон.

За пять дней до того германская армия вторглась в Бельгию, Голландию и Люксембург и одновременно напала на Францию.

«Гавас» и «Рейтер» сообщали о бомбардировках германской авиацией французских городов и жертвах среди мирного населения. Германские источники извещали мир «об убийстве детей во Фрейбурге», совершенном самолетами западных держав[9], и об ответной акции — бомбовом ударе по Роттердаму.

Двенадцатого мая Голландия прекратила сопротивление. Через два дня немецкие танковые дивизии, легко подавив сопротивление западных армий, пересекли Арденны, переправились через Маас и проникли в тыл союзных войск, стоявших в Бельгии. Мои попутчики чуть не всю дорогу пили русскую водку за близкую победу.

Последние дни со мной никто не виделся, никто ни о чем не говорил. Я жил с Танненбаумом в гостинице «Урал», мы ходили по магазинам, выбирая подарки для родственников, припасали провизию на дорогу, два раза были в кино и один раз на «Евгении Онегине» с Козловским. Я простоял в очереди за билетами полдня, достались нам места на галерке, все равно я был счастлив... Удастся ли мне еще раз в жизни послушать Козловского?

Поздно вечером в номере раздался звонок. Я услышал голос Кандалинцева и обрадовался, как маленький. Я узнал его сразу, как только он произнес: «Здравствуйте, товарищ путешественник...» Мне хотелось многое сказать ему; сказать, как благодарен ему за все, но разговор был лаконичным. «Будь собран и помни, как много людей знают и думают о тебе», — пробасил Кандалинцев.

Последнее, что я запомнил, покидая Москву, — большой светящийся плакат на шестиэтажном привокзальном здании:

Канделаки дал мне «на дорогу» большую жестяную банку икры, сделал он это на всякий случай, ибо не знал, далека ли, близка ли моя дорога. Я же, однако, довез ее до своего родственника нетронутой; когда во время обеда банку поставили на стол, гости смотрели в ее сторону ласково.

Слово «родственник» произношу про себя без кавычек. Я должен верить, что нахожусь с ним в кровном родстве, я готов в это поверить. Относятся ко мне дружелюбно, предупредительно. Мои новые знакомые в большинстве своем люди обстоятельные, деловые, привыкли взвешивать слово, прежде чем пустить его в оборот, кажется, что и услышанное слово они тоже взвешивают на каких-то невидимых весах и сравнивают: а равно ли по весу тому, которое высказали они, и, если оказывается, что нет, не равно, постепенно охладевают к собеседнику.

Ничем особым господин Эрнст Танненбаум не примечателен. В меру высок, в меру тучен, и ест в меру, и деньги тратит тоже. Знакомит меня с Мюнхеном, его улицами, площадями и достопримечательностями. Я сравниваю свои представления, почерпнутые из книг, с тем, что вижу... «Приветливые и оживленные лица баварцев» оживлены еще более — с французского фронта идет одна победная весть за другой.

Недалеко от нас маленький кинотеатр «Одеон», и мы ходим туда смотреть военную хронику. На все экраны разом вышел двадцать второй номер «Немецкого недельного обозрения» — оперативная киносводка с фронта. Показана переправа через Маас, выход к проливу у Абвиля, наступление танковых дивизий в направлении Дюнкерка, налеты авиации на прижатые к морю англо-французские войска.

— Бесстрашные солдаты Германии идут вперед, сокрушая на своем пути все преграды, — металлическим голосом вещает диктор, и ему вторит возбужденный наэлектризованный зал: аплодисменты, выкрики, радостный свист, когда падает в воду и взрывается английский истребитель.

Зрителю внушают упорно и истово: нет силы, которая была бы способна противостоять силе германского оружия. Все танковые бои выигрывают немцы, все воздушные бои выигрывают немцы, все морские бои выигрывают немцы.

— Мы превращаем воздушные силы врага в подводные, — гремит диктор в тот момент, когда скрываются под водой обломки английского истребителя, и после небольшой паузы (на экране показывают взорванный французский эсминец) торжествующе добавляет: — А морские силы — в воздушные. Близок час победы! Друзья Германии в разных странах ждут его вместе с нами!

Поджарый когтистый орел — эмблема кинокомпании «Уфа», выпускающей военную хронику, — смотрит на мир победителем.

Еще на первом курсе университета, усердно изучая историю, психологию и богословие, юный Лукк обратил внимание на строки из Евангелия от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесем много плода» — и сказал себе: вот прекрасное напутствие солдату перед боем.

В те годы и родилась у Лукка мысль познакомиться с тем, как провожали в бой солдата полководцы разных времен и народов. Не придавая пока какого-либо серьезного значения этой любительской работе, он начал переписывать на карточки высказывания, казавшиеся ему наиболее удачными. Составил план на год: «Ораторы античного мира», и, когда неожиданно быстро закончился год, первый раз просмотрел работу и удовлетворенно сказал себе: «В этом что-то есть!» Потом пришло увлечение Наполеоном. Спрашивал себя Лукк: какая сила могла бросить Наполеона с одним лишь гренадерским батальоном на мост через небольшую речку, охраняемый десятитысячным войском австрийцев? Что успел он сказать солдатам? В чем она, власть слова? На чьи сердца, на какие обстоятельства рассчитана? И вообще, в чем истоки готовности к самопожертвованию? На Западе. И на Востоке, где все другое. Вот Япония. Загадочная и великая, недоступная пониманию европейца.

Где истоки самурайского кодекса чести? Все ли дело в обожествлении императора? Или в постоянной готовности к ударам судьбы, рожденной жизнью на неспокойных вулканических островах? Или в мифических преданиях докитайского культурного периода, которые провозглашают всемирную миссию Японии и тем самым дают самураю силу, неведомую воину иному?

Япония все сильнее влекла к себе Лукка. В августе 1935 года он не без интереса читал в «Цайтшрифт фюр геополитик» статью немецкого корреспондента Рихарда Зорге из Токио «Японские вооруженные силы. Их положение. Их роль в политике Японии. Военно-географические следствия». В ней говорилось:

В брошюре военного министерства, опубликованной в ноябре 1934 года, провозглашается всемирная миссия Японии:

...Далекий, но близкий германскому сердцу мотив. Как отбирают, как готовят в Японии тех, кто ради распространения духа японской морали по всему миру готов отдать жизнь? Как зарождается и как набирает всесокрушающую силу божественный «весенний ветер» — камикадзе?

«Это хорошо, что у нас такой могучий союзник, — размышлял Лукк, — по ту сторону России. Красные всегда должны будут помнить, кто находится у их дальневосточных границ. Это счастье для Германии — иметь такого союзника».

Лукк опубликовал несколько статей о национальном японском характере в провинциальных газетах, на одну из них обратили внимание во «Франкфуртском обозрении», ее перепечатали...

Выпускная дипломная работа Ульриха Лукка называлась «Слово к солдату». Примерно через месяц после окончания университета он был приглашен к полковнику Ашенбаху. Полковник поднялся навстречу, что делал крайне редко, даже когда входили в кабинет люди много старше годами; сказал, что внимательно прочитал работу и она оставила хорошее впечатление. И тут же спросил, не заинтересует ли господина Лукка одна идея — имеется в виду разработка новой темы: «Слово к чужому солдату». Это достойное искусство — умение найти точные пути психологического воздействия на неприятеля. Подумав, Ашенбах сказал:

— Мне кажется, тема таит в себе очень широкие возможности и дает простор исследователю... Если бы я получил ваше согласие, постарался бы определенным образом содействовать работе...

— Был бы счастлив, господин Ашенбах.

Как всякий человек, нашедший свою точку приложения сил, Лукк начинал пожинать плоды трудолюбия. К нему приходила известность, одна лишь эта встреча с таким человеком, как Ашенбах, говорила о многом и подогревала настроение.

Через несколько дней Ашенбах сказал:

— А что, герр Лукк, если мы попросим вас вернуться чуть назад, чуть на запад от Японии?.. Я просил бы обратить ваше внимание на Россию. Не могли бы мы с вами составить представление о том, каковы взаимоотношения между народами Советского Союза? Я склонен предполагать, что истинное положение дел может в значительной степени отличаться от того, что сообщает на этот счет большевистская пропаганда. С одной стороны. Но с другой... Понимаете, главный источник нашей, я подчеркиваю это слово, нашей информации — бывшие белогвардейцы, эмигрировавшие из России помещики да фабриканты... Их информация не может считаться объективной и современной. Другой источник — сообщения наших дипломатов. Но их возможности в СССР крайне ограничены. Те же советские специалисты, которые приезжают к нам в командировку, проверяются самым тщательным образом, мы не питаем иллюзий. И все же, если серьезно этим заняться...

— Я пригласил вас, полковник, чтобы задать несколько вопросов. Прошу сесть.

Генерал Антон Фролович Овчинников был мал ростом и не очень чтил людей высоких, вольно или невольно напоминающих ему о его ста шестидесяти трех сантиметрах минус толстая подошва, минус толстый каблук и специальная толстая прокладка под пяткой. Внешний вид генерала — выпуклости по краям лба, массивные надбровные дуги, нависшие над спокойными глазами, — и речь, уверенная, немногословная, чистая речь человека, привыкшего и умеющего командовать, — все свидетельствовало и о незаурядном уме и о силе воли.

Гай старался по интонации определить его настроение; увы, ни улыбка, ни нарочито ровный тон не сулили ничего доброго. Он неторопливо сел в глубокое кресло и тотчас утонул в нем, головы двух человек оказались на одном уровне, Овчинников протянул полковнику пачку папирос, тот, хотя и не курил, не посмел отказаться, неумело затянулся, сдержал силой воли приступ кашля, превратился в слух.

— Я хочу спросить, что там у вас с вашим Песковским? — генерал сделал ударение на слове «вашим» и улыбнулся. Так улыбается человек, чувствующий полнейшее превосходство над собеседником и не желающий этого превосходства скрывать.

— Понимаю ваш вопрос, товарищ генерал. Нового ничего, но мы и не имели основания... Там все в порядке.

— Благодушие, полковник, благодушие. Вы понимаете, что будет, если немецкой контрразведке удастся расколоть двадцатидвухлетнего школяра, к тому же наполовину немца? Как, по-вашему, какие последствия это могло бы иметь? Кто вам прежде всего скажет спасибо? Знаете, кто? Те, кто были с Чемберленом в том же Мюнхене. Вы предусматривали такую возможность?

Гай почувствовал вдруг, что потерял частицу уверенности, в которой никогда не испытывал недостатка, что сейчас он вовсе не тот человек, который несколько минут назад входил в этот кабинет... над его головой сгущаются тучи... с каждым его словом эти тучи будут все грознее, пока не грянет гром. Он многое бы дал за право перенести этот разговор хотя бы на тот час, когда генерал немного отойдет, когда сам он сможет собраться с мыслями, подготовиться, стряхнуть невидимые путы, связывавшие мысль... Он многое бы отдал за это, потому что знал: каждое его слово будет воспринято с особым смыслом, которое он в это слово не вкладывает, его доклад будет носить характер самооправдания.

— Те, кто принимал решение, верят в убежденность и преданность Песковского. И в его осмотрительность.

— Принимали решение мы с вами. И никто другой... Песковский не выходит у меня из головы.

— Разрешите, товарищ генерал... Это сын человека, погибшего от руки кулаков. Командование аттестует его как заслуживающего абсолютного политического доверия... Подчеркивается его наблюдательность, сообразительность, хорошая память. Во время личных бесед произвел удовлетворительное впечатление... Я верю в Песковского. Но ему, разумеется, надо помочь.

Овчинников порывисто встал, Гай машинально поднялся тоже, но, услышав властное «Сядьте!», снова погрузился в кресло и горестные размышления.

Генерал, подавив подступившее раздражение, ровным тоном произнес:

— Слушаю, говорите, — и посмотрел на часы.

— Немцы делают все, чтобы получить данные о нашей стране и нашей обороноспособности.

— Имейте в виду обстановку. Помните о возможностях провокации со стороны соответствующих служб третьих стран... А что касается Песковского...

Только в эту минуту полковник понял, что беда пронеслась, что с Песковским все в порядке, что опасения за судьбу молодого разведчика, появившиеся у него, едва он переступил порог этого кабинета, не основательны... Это было главным, главным — Песковский невредим, а все остальное можно было пережить.

— Прикажете отозвать Песковского? Это можно сделать без труда.

— Отозвать проще простого. Важно палку в другую сторону не перегнуть.

Овчинников нахмурил лоб, провел ладонью по лицу, как бы снимая усталость, взял из высокого пластмассового стаканчика большой красный карандаш и, поигрывая им, произнес:

— Песковскому надо прижиться, чтобы они сами предложили ему остаться там. Да, да — остаться. Пусть живет в Мюнхене просто как советский гражданин, приехавший в гости к родственнику и желающий использовать пребывание в Германии с пользой для совершенствования в языке. Пусть акклиматизируется, завоюет доверие. Какую-либо связь с ним прервать... до особого распоряжения.

«Полковник Ашенбах все делает обстоятельно. Обстоятельно ест, курит, разговаривает, при этом не произносит слова, а перемалывает их крепкими массивными зубами, как мельничный жернов перетирает старое твердое зерно. Глаза выдают его настроение, они то наивные, то колючие, то надменные; лицом своим он владеет куда лучше.

Имеет обыкновение пристально разглядывать собеседника — от кончиков туфель до лба, дольше, чем это дозволяет элементарное приличие. При этом как бы задается целью выяснить, сколь долго способен выдержать его оценивающий взгляд новый собеседник. Когда он вперил взгляд в мои туфли, я невольно подумал, что они недостаточно хорошо начищены, и уже готов был спрятать ноги под стул, но пересилил себя. Ашенбах, словно уловив это мое желание, едва заметно улыбнулся.

Разговаривает приветливо, подчеркивает расположение ко мне. А вообще закован в броню. Эта броня не позволяет ему делать резких движений, от нее, как стрелы от лат, отлетают чужие мысли и идеи, если они не согласуются с его собственными взглядами и убеждениями. Еще он никогда никуда не торопится. Не торопится и мне объяснить истоки своего расположения.

Нас было трое: полковник, Ульрих Лукк и я. Еще был ординарец в чине кельнера или кельнер в чине ординарца — солдатская выправка, черные тонкие усики, многозначительная улыбка человека, знающего себе цену, но в силу обстоятельств вынужденного играть роль. Кельнер поставил на стол ведро с шампанским, бесчисленное множество японских тарелочек (полковник недавно побывал в Японии), на тарелочках лежали миниатюрные кусочки мяса, которые следовало прихватить длинной палочкой и опустить ненадолго в оливковое масло, кипящее в затейливо разрисованном котелке на середине стола.

Кельнер торжественно снял проволочное оплетение с бутылки, отвел ее в сторону, приготовился к выстрелу, но бутылка издала тихое шипение и как-то неохотно вытолкнула пробку. Ашенбах недовольно поморщился.

— У нас, у немцев, как и у русских, не приняты длинные тосты. И я буду краток. Я хотел бы выпить за ваше здоровье, герр Танненбаум. Вы произвели хорошее и доброе впечатление на ваших новых знакомых.

Я почувствовал на щеках румянец; когда-то стыдился его, бывал недоволен собой, считал, что человек моей профессии должен уметь скрывать чувства, завидовал Пантелееву, который мог становиться непроницаемым как монумент, когда требовалось не выдать настроения.

— Из тебя получился бы неплохой дервиш, — сказал я однажды Станиславу. — Говорят, и в наши дни доходная профессия. С твоим умением держать речь и оставаться абсолютно равнодушным ты бы быстро выдвинулся...

— И принял бы тебя на работу чистить мой коврик, о недостойный и малопросвещенный отрок, — в тон отвечал Пантелеев.

Сейчас, однако, я не жалел о выступившем румянце.

Полковник сказал:

— Мне кажется, что вам вовсе не безразлично все, что вы увидели на родине своих предков. Хочу пожелать вам новых открытий.

Ашенбах медленно выпил бокал до дна, оглядел хозяйским оком стол, раздумывая, что бы выбрать на закуску, взял крохотный, насаженный на тоненькую палочку бутерброд и вопросительно посмотрел на Лукка. Тот негромко произнес:

— Я рад нашему знакомству, Франц.

— Спасибо. И за то, что вы сказали, и за то, что помогли мне увидеть и узнать.

— Вы у нас уже немалый срок, дорогой Франц, мне, да, я думаю, и господину Лукку. было бы интересно знать о ваших впечатлениях, это даст нам возможность посмотреть на Германию как бы со стороны, глазами непредубежденного человека. Могли бы вы попытаться ответить на вопрос: что вам понравилось у нас и что нет?

Я не торопился с ответом. Посмотрел на Ульриха. Он поощрил меня легким кивком.

— Находясь в гостях... я не знаю, как говорить о том, что не понравилось. Уверен, что и вам не все понравилось бы у нас. Слишком велика разница в образе жизни и образе мышления. Но если попытаться говорить о главном... Мне нравится, как организовано дело на фабриках и стройках, как все рассчитано, предусмотрено. Нравится чистота и порядок на улицах. Школы тоже, в особенности сельские. Господин Лукк возил меня в Регенсбург, по пути мы останавливались познакомиться с сельской школой: хорошее помещение, хорошо оборудованные кабинеты, мне, как учителю, было интересно. Что еще? Никогда не думал, что так велики культурные сокровища Баварии... Мне казалось, что в этом тихом и мирном уголке люди появляются на свет, чтобы делать пиво и пить его, а все остальное — в промежутках. В общем-то я, конечно, Германию знал мало. И не только моя в этом вина, слишком много лет мы были далеки друг от друга.

— И все же, дорогой господин Танненбаум, нам было бы куда интереснее услышать, что вам не нравится. Ведь за вашими плечами советский институт, вы изучали и политику и экономику, у вас есть знания и убеждения, мы ценим их. Не стесняйтесь, пожалуйста, забудьте, что вы гость. В ваших жилах течет арийская кровь, наши радости должны быть и вашими, как и наши беды. Вы же понимаете прекрасно, что это частная, товарищеская, ни к чему не обязывающая беседа. Не так ли?

— Я думаю, господин полковник, что не скажу чего-либо нового. Но мои первые впечатления... Одни живут в роскоши, другие — в бараках и едва сводят концы с концами. Так дорого жилье...

— О, тут вы не очень правы. С тех пор как у нас пришла к власти новая администрация, квартирная плата стала значительно ниже, построено много домов для рабочих. Но в другом вы правы совершенно, у нас слишком велика разница социальная, но так было испокон веков, так и осталось: у кого-то больше предприимчивости, сообразительности, энергии, выше способность не вешать носа при неудачах, готовность к риску. Такой человек самой природой предназначен жить иначе, чем тот, кто плохо приспосабливается к окружающей действительности, человек ленивый мускулом и умом. Каждому свое. И я вполне понимаю, почему это так бросается вам в глаза. Да, да, знаю, немало читал про пятилетки, знаю, чего вам удалось достичь за двенадцать последних лет, принося день сегодняшний в жертву будущему. Такая готовность в общенациональном масштабе не может не вызывать уважения. Факт есть факт, жизнь у вас изменилась настолько, что вы, например, имеете право свысока поглядывать на то, что творится в стране такой древней культуры, как Германия.

Я постарался жестом опровергнуть это; полковник продолжал:

— Но мне хотелось бы узнать ваши взгляды не на эти чисто земные проблемы, мне было бы куда важнее и интереснее знать, говорит ли что-нибудь вашему сердцу взлет германского духа, радуетесь ли вы единению, которое удалось достичь фюреру, тому, что происходит на фронте. С Францией покончено, Франция получила то, что заслужила. Не надо быть великим провидцем, чтобы догадаться, что́ ждет теперь Англию. Вам, германцу, дана великая честь стать очевидцем великих событий в жизни рейха. При желании видеть вещи такими, какие они есть, вы многое поймете. О многом задумаетесь.

Что это все: элементарный знак гостеприимства или нечто большее? Ашенбах занятый человек, и мне трудно поверить, что он беседует со мной просто так. Быть может, вовсе не так безнадежно никчемны дни «на отшибе», как это кажется мне временами.

...Провожая меня после ужина домой, Ульрих говорит:

— Судя по всему, Франц, у тебя складываются хорошие отношения с полковником Ашенбахом. Дорожи этим.

— Спасибо, Ульрих. Вижу твое участие и расположение и хочу сказать, что ценю их ничуть не меньше.

Мы с Ульрихом становимся на «ты».

На следующий день предстояла новая прогулка к Марианской колонне. Теперь у меня был иммунитет. Я сказал себе: будь готов к тому, что никто не придет и сегодня. Может быть, даже это лучше. Значит, тот, кто обязан был выйти на связь, невредим — иначе пришел бы кто-нибудь другой или мне дали бы знать. Просто не настала пора... Верят в мое терпение. Кандалинцев говорил перед расставанием: «Будь собран и помни, как много людей думает о тебе...»

«Много людей?» Да, да, это так, иначе не может быть.

Если ты никого не встретишь у Марианской колонны... не будет ничего страшного. Изменились обстоятельства... Или тебе дают возможность спокойнее жить и дышать. Не будет ничего страшного. Только ты напрасно стараешься себя обмануть. Тебе будет плохо, если никто не придет и сегодня...

Никто не пришел.

В открытое окно вливается ночной, настоянный на листьях, на траве, на дожде воздух. Старый вяз за окном лениво раскачивает мокрые ветви — по полу, по стенам, по кровати колышутся неверные лунные тени.

Когда-то у нас в Терезендорфе тоже рос старый-престарый вяз. Того дерева давно уже нет. Как и домика из двух комнат и веранды. Вскоре после гибели отца колония поставила нам новый дом в двухстах метрах от прежнего — скорее всего это было сделано ради меня, чтобы ничего не напоминало о той ночи, когда с гиканьем проскакала по Терезендорфу банда Ага Киши и когда Рипа поднес к виску отца дуло обреза.

Тогда я несколько недель жил и ночевал у Пантелеевых, и Славка был мне братом, и семья его старалась сделать все, чтобы приглушить мое горе. А мама была молода и красива. Я знаю, ее любил тихо и застенчиво бесстрашный человек Кандалинцев. Нет, нет, я не ошибался, мальчишки, потерявшие отцов, мудреют рано, он любил маму, и мама догадывалась об этом... Она не вышла замуж из-за меня. Чтобы не делить свое сердце ни с кем другим. Она никогда не говорила мне об этом. А Кандалинцев старался хоть как-нибудь, хоть в чем-нибудь заменить мне отца. Он не был близким другом отца, он был его товарищем по делу, тем революционером, который всего себя отдал революции, не требуя взамен ничего.

Лук, который сделал мне когда-то Кандалинцев, долго висел над моей кроватью. Под луком был колчан из коры карагача, а в нем шесть стрел с металлическими наконечниками. Мне было важно иметь под рукой какое-то оружие, которым я мог бы защитить дом, если на него кто-нибудь нападет.

Когда-то папа брал меня на стрельбы. Я гордился им — так здорово он стрелял из своего нагана. У других были маузеры и браунинги, а у отца еще с гражданской войны был наган, папа стрелял спокойно и уверенно, лучше всех, он берег свой наган и клал его на ночь под подушку... Я не понимал, как он мог не попасть в бандита, который первым пролез в окно, быть может, он знал, что сделают бандиты с нами, если он убьет одного из них. Он отстреливался, чтобы выиграть время, чтобы дать возможность маме и мне покинуть дом, он думал, что мы успеем уйти в заднюю дверь, через сад, что нас прикроет Петер... Только, видимо, мало знал маму.

Который может быть час теперь в Терезендорфе? Глубокая ночь... Спит ли мама? Такая родная и такая дорогая... Как долго нам еще не видеться? Через два месяца истекает срок визы. Что потом? Возвращение? Если возвращение, то бесславное. Будто в отпуск уезжал: «знакомился с достопримечательностями, культурным наследием и нравами». И больше ничего... Что еще я смогу написать в рапорте?

Если бы Пантелеев догадывался, чем обернется моя поездка, он бы мне не завидовал. А сейчас на моем месте нашел бы своим трезвым практичным умом миллион объяснений случившемуся, миллион вполне устраивающих его объяснений.

Как они там, Станислав и Вероника? Уехал ли он из школы, если да, то куда? А Вероника? «Не знаешь, как мне будет плохо без тебя, родной, как буду ждать тебя». Тогда мне казалось, что будет долгая разлука. Я был горд заданием, которое давалось мне, молодому разведчику, и о котором я сам еще ничего толком не знал.

Вероника думает обо мне как о герое... если думает... А может быть, успела забыть? Ведь рядом славный парень Станислав, конечно же, он не скрывает от нее своих чувств. Не слишком ли я самоуверен? Она говорила: «Буду ждать...» Но ведь так принято говорить перед расставанием. Я мало знал Веронику. А она мало знала меня. А если бы знала, какие у меня дни и какие ночи, то думала бы обо мне не очень хорошо.

Но я скучаю по Веронике. Все чаще и чаще думаю о ней. В такие вот ночи, когда за окном тихо раскачивается старый вяз и своими ветвями разгоняет сон. Преподавательница в школе радисток. Учит девчонок, как устанавливать дальние связи... Один аппарат — здесь, а второй — там, за тридевять земель, а люди могут сказать друг другу все, что хотят.

Радио, радио... Мне бы крохотный приемник, настроенный на одну-единственную волну... Эти волны, которые наполняют собой мир, они везде, они всюду, в любой точке — вот здесь, между кроватью и книжной полкой, под потолком, в окне, надо только уметь их поймать.

Человек может передать свои мысли другому, находящемуся с ним в одной комнате. Или даже в соседней. Значит, какие-то микропередатчики и микроприемники есть и внутри нас. Значит, где-то глубоко, под семью замками таится в зачаточной форме такая способность — настраиваться на чужую волну и принимать ее?

Мне бы научиться принимать вашу волну, товарищ преподаватель радиодела Струнцова. А то мне очень грустно жить без весточки от вас. Мне бы очень хотелось узнать, живы и здоровы ли вы, по-прежнему ли вы ходите в купальню, по-прежнему ли подплываете к парашютной вышке, привычно взбираетесь на нее и бесстрашно падаете вниз. Говорили, что вас должны были начать обучать прыгать с самолета. Пожалуйста, будьте осторожны, осмотрительны и аккуратны. Поверьте, я многое бы дал, чтобы получить возможность хотя бы день, хотя бы час провести с вами, повидаться со старыми друзьями; на расстоянии только и начинаешь понимать, какие это славные парни Станислав, Котэ и Шаген. Далеко ли они? Куда их занесло? Дано ли нам когда-нибудь встретиться?

Что такое... Или мне это чудится? Заглушая все мысли и воспоминания, отгоняя подступивший было сон, какая-то незнакомая странная волна доносит до моей комнаты радиообращение к немецкому народу. Обращение издалека писателя Томаса Манна. Превращаюсь в слух, стараюсь не пропустить ни слова.

«...Немецкий народ, — слышится из приемника, — займет свое место под солнцем. Но если он будет и дальше следовать своим соблазнам, — я приглушаю звук, — то он слишком поздно узнает, что ему не занять своего места под солнцем, так как мир покроется темнотой и ужасом. Прочь от гибели! Долой национал-социалистских палачей Европы! Я знаю, что придам своим выражениям лишь глубочайшее страстное желание немецкого народа, если я закричу: «Мир! Мир и свобода!» Немцы, спасайте себя, спасайте свои души, отказывайтесь повиноваться, отказывайтесь от верности своим тиранам, которые думают о себе, а не о вас. Этот мир никогда не согласится и не станет терпеть «новый порядок», вызывающий у человечества чувство страха... Вы можете, если хотите, удесятерить беду, которую вы уже причинили, проявляя послушание и доверчивость, но в конце концов она еще будет вашей собственной бедой».

Я слушал слова великого писателя и спрашивал себя: до многих ли сердец они дойдут, во многих ли сердцах найдут отклик?

Газеты пишут о разгроме берлинской организации коммунистической партии и аресте ее руководителей. Силы Сопротивления разрознены. Страна одурманена победными маршами. Честная Германия за решеткой.

В стране шовинистический угар.

Рано утром на улице медь оркестров. Продолжается начавшееся накануне вечером торжество. Сытый, довольный Мюнхен провожает в армию своих солдат. В окно врывается знакомое: «Бог, покарай Англию!» Теперь это старое немецкое изречение звучит как национальный девиз.

Я должен научиться ждать.

Я понимаю, по-настоящему мужчина узнается не тогда, когда все идет хорошо, а когда все идет плохо. И разведчик тоже. Может быть, кто-то желает узнать меня лучше? И дать мне возможность лучше узнать самого себя? Увы, слишком наивное предположение. Почему хотят, чтобы я казался сам себе беспомощнее, слабее, чем на самом деле? «Выше нос!», «Не пищать!», «Держать хвост трубой!» — все эти советы, которые я давал себе, уже давно потеряли какой-либо смысл. Приходила, правда, и другая мысль: не может ли быть, что меня берегут до той поры, когда я буду нужнее, чем сегодня, кто знает, что впереди? Но и это предположение оказывалось на поверку искусственным. Во-первых, я слишком мало значу, чтобы так меня берегли. А во-вторых, если бы берегли, постарались бы сделать что-нибудь, хотя бы передать два слова, чтобы плохие мысли не лезли в мой котелок. Чувствую себя божьей коровкой, которой играют на задней парте во время урока два двоечника. Бегу к краю парты и натыкаюсь на линейку. Поворачиваю обратно — снова линейка, а взлететь не могу.

Дядя поднимается ко мне в жилете, торопливо надетом на ночную сорочку. В его руке начатая бутылка рейнского, он уже прикладывался, должно быть, не раз. На щеках румянец, в глазах оживление, в речи торжествующие нотки:

— Ты увидишь, увидишь, война кончится раньше, чем твоя виза. Посмотри, что пишут «Общевойсковые ведомости». — И дядя протягивает мне газету, которую продолжает выписывать по привычке.

В верхнем правом углу первой страницы «Шпигель»: «Люфтваффе — «большой блиц» против Англии». А рядом — набранное крупным шрифтом сообщение о том, что военно-воздушные силы приступили к мощным бомбардировкам островов, ударам подверглись порты, судостроительные и металлургические заводы.

— Хорошие вести, хорошие вести, Франц, — дядя разливает вино по бокалам. — Англичане получат свое и сами запросят мира. Давай причастимся... Выпьем за наши победы, за скорый мир. Хорошие, хорошие вести отовсюду. — Дядя неторопливо пьет и тычет пальцем в газету — прочитай.

Дяде не хочется расставаться со мной. Он боится одиночества. И радуется любой вести, свидетельствующей о близком мире.

Рубрика «В последний час» извещает:

— Ты понимаешь, если бы мы рассчитывали на долгую войну, мы бы не продавали румынам захваченного оружия. Оно бы нам пригодилось самим. Все складывается к лучшему. Знаешь что, давай напишем отцу и скажем, что мы просим о продлении визы.

В середине июня 1941 года на приграничном советском аэродроме совершил вынужденную посадку немецкий бомбардировщик. Штаб военного округа связался с Москвой и получил приказ встретить экипаж с долженствующими знаками внимания. Командир «юнкерса» заявил, что вышло из строя навигационное оборудование.

На аэродроме был устроен товарищеский ужин.

Немецкие летчики чувствовали себя весело и беззаботно: как-никак выбрались из переделки. Русские оказались хлебосольными хозяевами — на столе знаменитая водка, коньяк, кавказские вина, икра... Провозглашаются тосты. Немецкий штурман ловит взгляд сидящего напротив командира — шпала в петлице — и показывает глазами — нужно поговорить; тот подает знак единственной женщине, сидящей за столом, — немолодой библиотекарше, знающей немецкий.

— Ты куда, Вальтер? — спрашивает командир «юнкерса».

— Проветриться.

Штурман, прячась от ветра, пытается раскурить трубку.

— Гость хотел что-то сказать?

— Слушайте и запоминайте. Я сын немецкого коммуниста, кузнеца из Гамбурга. Передайте командованию: на ваших границах крупные германские силы. С Запада перебрасываются воздушные армии. Много горючего. Обслуживающий персонал. Эту вынужденную посадку устроил я.

Не первый документ, свидетельствующий о приближающейся войне, ложится на стол начальника разведывательного управления Генштаба.

Известно содержание беседы Гитлера с югославским принцем Павлом: фюрер известил гостя, что в конце июня откроет военные действия против России.

Из Ленинграда получено сообщение, на основании которого можно предположить, что германское консульство готовится к эвакуации: стоят теплые белые ночи, а из труб консульства валит дым — жгут бумаги. Есть сведения о том, что начинает тайную подготовку к эвакуации и немецкое посольство в Москве.

Пока лишь немногие избранные люди третьего рейха знают о плане, который носит имя императора Фридриха I Барбароссы, царствовавшего в XII веке. Гласит легенда, что спит Барбаросса в глубокой пещере, в горе Кифхойзер, спит чутко, ждет, когда соберет свои силы Германия, тогда очнется он от сна, разойдется гора Кифхойзер, выйдет из своей пещеры император и поведет за собой верные войска и возродит величие фатерланда.

План «Барбаросса» — быстротечная, рассчитанная до зимы война с СССР. Готовясь к ней, разворачивают свои силы абвер, разведка министерства иностранных дел, служба безопасности (СД), государственная тайная полиция; их цель — иметь полное представление о том, какова возможность советского сопротивления, говоря иными словами, сколько недель понадобится немецким войскам, чтобы овладеть главными индустриальными центрами западной части СССР, и сколько месяцев для того, чтобы взять Москву, Ленинград, дойти до Урала.

Создается специальный штаб «Россия», который направляет и объединяет усилия разных служб, занятых экономическим шпионажем. Абвер раскидывает сеть новых разведывательных и диверсионно-террористических органов; в распоряжении главного штаба «Валли» подготовленные к операции в СССР абверкоманды; их солдаты и офицеры облачены в советскую военную форму, вооружены трехлинейками, офицеры обучены носить не парабеллумы, а наганы. Но вместе с этим маскировочным вооружением им приданы мобильные моторизованные подразделения.

На территорию Советского Союза забрасываются диверсанты и лазутчики; их цель — выяснить расположение советских войск в пограничных округах, выводить из строя железнодорожные линии и связь.

Когда-то в «Майн кампф» Гитлер назвал завоевание жизненного пространства на Востоке и ликвидацию социалистического строя решающим делом германской внешней политики. В конце 1940 года фюрер приходит к убеждению, что час «решающего дела» пробил, что мысль, высказанная им вскоре после заключения советско-германского пакта: «Мы можем выступить против России лишь в том случае, если освободимся от Запада», нуждается в коррективах. Фюрер считает, что Россия не подготовлена к войне, донесения и военной и экономической разведки ласкают его слух, он заявляет в узком кругу: «Если однажды ударить по этим русским армиям, то наступит их неудержимый разгром».

Гитлер помнит изречение Будды: то, что состоит из частей, непрочно и разваливается в конце концов. Фюрер считает, что страна, населенная одним народом, осознающим свою национальную цель и готовым пойти ради достижения ее на любые жертвы, имеет несравненное преимущество над страной многоязыкой, «состоящей из частей». Он убежден, что в СССР союз навязан национальным меньшинствам силой и что этот союз должен распасться под первым же ударом извне. Таким образом, некоторые людские резервы России на самом деле представляют собой резервы Германии, это значит, что численное преимущество красных может быть сведено на нет в самом начале войны.

Астрологи сулят фюреру счастливое расположение звезд.

Придет пора — и мы узнаем все подробности одной из самых удивительных разведывательных операций двадцатого века: мы узнаем, кто, когда и каким образом помог Генеральному штабу Красной Армии добыть тот сверхзасекреченный план «Барбаросса», о существовании которого знал в Германии лишь узкий круг самых преданных, самых близких фюреру генералов. Мы сохраним в памяти поколений имя героя, так же прочно и любовно, как храним имя Рихарда Зорге, передатчик которого тревожно повторял: 22 июня, 22 июня!

Этот день все ближе, он надвигается тяжело и надсадно.

На часах поднимается красный флажок, пока не упал он, необходимо успеть разгадать чужой замысел, найти свои единственно допустимые, единственно верные ходы.

Может ли Гитлер перечеркнуть пакт и решиться развернуть войска против могучей военной державы, многомиллионного Советского Союза? В состоянии ли Германия вести долгую войну (это ясно: если война начнется, она будет долгой) на два фронта? Не следует ли рассматривать поступающие по дипломатическим каналам сведения о концентрации фашистских войск у советских рубежей как попытку вбить клин в отношения между двумя странами?

Тихий, спокойный предутренний час. В кабинете, где готовится докладная записка в Кремль, хорошо слышны часы на Спасской башне. С пятым их ударом окончательно согласовывается заключительная фраза записки относительно плана «Барбаросса»:

Время, прости подписавших эти строчки!

Полковник Ашенбах никогда ничего не делал зря. Его ум, его глаза были в постоянной работе: он не смотрел просто так. Он подмечал, выискивал, присматривал нечто, способное пригодиться сегодня ли, завтра ли или через много лет. Это была способность, выработанная долгими годами, способность ставить на службу факты, обстоятельства и события, какими бы незначительными ни казались они на первый взгляд.

Знакомясь все ближе с Францем Танненбаумом, Ашенбах спрашивал себя: чем может быть полезно это знакомство, что может дать, к чему привести?

Скромный учитель советской сельской школы — вчера. Гость Германии, в котором, без сомнения, все громче начинает звучать голос предков, — сегодня. А завтра — кем он может быть завтра? Все зависит от того, как развернутся события. Люди из круга Ашенбаха должны быть готовы к любому повороту событий. Даже к самому неожиданному. Когда приобретет особую ценность та информация об СССР, которой располагает выпускник советского вуза Франц Танненбаум.

Россия была трудной страной для разведки. Ашенбах помнил записку, с которой обратилось к Канарису руководство первого отдела управления разведки и контрразведки в не столь далекие дни:

«Особо проверенные, надежные...»

Но может быть...

А может быть, существуют исключения? Ведь многое зависит от того, кто работает и как.

«Телеграмма, пришедшая из Терезендорфа, была подписана Агриппиной. Я впервые читал международную депешу, знал, о чем она, но не сразу мог прочесть русские слова, написанные латинскими буквами.

Аннемари нетерпеливо отобрала телеграмму, медленно прочитала ее про себя, закусила губу:

— Плохое известие — смерть. Слушай: «Четырнадцатого июня автомобильной катастрофе погиб ваш отец Макс Танненбаум тчк Похороны девятнадцатого тчк Примите и передайте дяде искреннее соболезнование тчк Агриппина».

Аннемари повторяла:

— Что же теперь будет? Что же будет? Значит, все... Значит, навсегда?

Я положил подбородок на кулак, уставился в одну точку, вспомнил своего отца, час его гибели... на глаза набежала слеза.

— Посоветуйся с дядей, с Ульрихом. — Аннемари старалась говорить спокойно. — Для него будет большим огорчением. Дай я позвоню Ульриху.

Минут через двадцать у палисадника скрипнули автомобильные тормоза, я выглянул в окно и увидел торопливо выходившего из «оппеля» Лукка.

— Прими мои соболезнования, Франц. — Пожал руку. Посмотрел в глаза. — Что-нибудь решил? Боюсь, что просто не успеешь. Даже если всюду на самолете, сколько пересадок? Мюнхен — Берлин, тебе же все равно надо в посольство, а оттуда придется снова возвращаться на юг — в Варшаву гражданские самолеты летят три раза в неделю, так что лучше через Вену и Будапешт. Надо с полковником посоветоваться, может, что-нибудь придумает.

Пока Ульрих говорил, Аннемари смотрела на него отчужденно. Потом обернулась ко мне:

— Ведь если уедешь... всему конец... Больше не вернешься... Не спеши. Подумай. — Она говорила таким тоном, что ни у кого не могло остаться сомнения, кто мы. — Подумай как следует, прошу тебя.

От дяди пахло валерьянкой. На его лбу выступили бисеринки пота; он складывал комочком платок и как тампоном снимал капельки; пальцы его слегка дрожали.

— На похороны не успеешь все равно. Давай уж лучше жить вместе, ни у тебя, ни у меня больше никого из родных не осталось...

— Дядя, как же я могу?

Лукк звонил в аэропорт. Узнав, что через два сорок — самолет на Берлин и что все билеты уже проданы, он связался с Ашенбахом.

Полковник попросил меня к телефону. Выразил сочувствие. Сказал, что постарается помочь достать билет. И после небольшой паузы добавил:

— Но при всем том, как человек, поживший на свете, я хотел бы рассмотреть предположение... прошу вас воспринять мои слова с доверием... Не исключено, что вашим стало известно об Аннемари. Тогда это плохо, вас ждут неприятности... если не сказать по-другому. Трудно в это поверить, но не может ли быть вызов фиктивным? Вам многое станет понятным после беседы в Берлине. И если вы почувствуете... что вам нужен совет, позвоните по берлинскому телефону двадцать два — тридцать три — сорок четыре: две двойки, две тройки, две четверки — легко запомнить. Коллеги помогут вам. Мое прежнее предложение остается в силе, помните об этом, мой друг.

На аэродроме нас ждали. Билет до Берлина был оплачен. Аннемари получила разрешение проводить меня до самого трапа.

— Сердце подсказывает, что ты вернешься. Но если наше расставание надолго, я сделаю все, чтобы найти тебя, быть с тобой. Слышишь? Слышишь?

Новый, будто только что с конвейера, двухмоторный двадцатиместный самолет лихо вырулил на взлетную полосу, замер на минуту, собираясь с силами, сорвался с места, незаметно оторвался от земли, набрал высоту и ушел в глубокий вираж. И тогда я увидел Аннемари. Она махала мне платком. Рядом с ней были дядя и Ульрих Лукк.

К исходу первого часа полета стюардесса, аккуратно сложив за собой раскладную дверь пилотской кабины, попросила внимания:

— Мои дамы и господа, нам только что сообщили, что в Берлине низкая облачность и дождь, поэтому самолет сделает посадку в Лейпциге... Все пассажиры будут гостями авиационной компании, вам предоставится возможность совершить поездку по городу, посетить собор, территорию международной ярмарки, университет... А утром мы продолжим наш путь — метеорологи обещают хорошую погоду... Авиакомпания приносит вам свои извинения.

Мой сосед — тучный и желчный коммерсант из Потсдама — смачно выругался: у него срывалось какое-то важное свидание, назначенное на утро. В гостинице он хмуро потребовал ключ от номера; номер был на двоих. Догадываясь примерно, каким будет следующий день, я решил не тратить сил на путешествие по городу и последовал примеру коммерсанта, о чем, однако, вскоре пожалел. Едва мой сосед «сомкнул усталые вежды», фундаментальные стены старой гостиницы сотряслись от самого бессовестного храпа, какой мне когда-либо приходилось слышать.

Раньше в моем представлении наиболее известным исполнителем по этой части был Котэ Канделаки — считалось большим невезением оказаться с ним в одной комнате. Теперь же я подумал, что Котэ был просто-напросто невинным, сладкоголосым, начинающим самоучкой.

Предстояла веселая ночь. Я казнил себя за то, что отказался от поездки по городу: ведь у меня мог быть совсем другой сосед.

Я кашлял — не помогало. Свистел — помогало на минуту-другую. Мне надо было что-то предпринять. В первом часу ночи я зажег свет и уставился на соседа. Сказал себе — если у меня есть хоть что-то от силы воли, я должен заставить его умолкнуть.

«Дыши спокойно и ровно. Тебя ничего не тревожит. Дыши спокойно и ровно. Перестань храпеть».

Я продолжал смотреть на соседа, на его дряблое лицо, приоткрытый рот с прокуренными зубами и повторял: «Дыши спокойно и ровно».

И вдруг сосед прервал свою арию, судорожно схватил воздух ртом и повернулся на другой бок. Должно быть, от света, решил я. Выключил ночник. И начал ждать продолжения концерта.

Я лег на спину и в чисто профилактических целях продолжал повторять про себя: «Дыши спокойно и ровно». Произошло чудо, сосед перестал храпеть. Но заснуть мне уже не удавалось. Неужели действительно я обнаружил в себе силы, о которых не догадывался раньше? Всегда ли они во мне были или порождены отчаянием — провести без сна такую ночь было бы преступлением. Тогда появилась шальная и мстительная мысль: не продолжить ли опыт?

Я сел на кровать, сделал два глубоких вдоха, уставился на апоплексический затылок соседа и стал приказывать ему: «Ты должен повернуться на другой бок, ко мне лицом. Надо повернуться на другой бок. Ко мне лицом». Через десять минут я возликовал: сосед подчинился приказу. Но это могло быть и случайным совпадением. И тогда я приказал ему проснуться, надеть шлепанцы, дойти до выключателя, зажечь свет и снова лечь. На подготовку этого мероприятия ушло не более пятнадцати минут. Коммерсант аккуратно выполнил все, о чем его попросили, и стал для меня самым милым и дорогим человеком в Лейпциге и его окрестностях. Спать мне оставалось часа четыре, но я о том нисколько не жалел. Сосед помог мне чуть лучше узнать себя. Жаль только, нельзя было никому из друзей рассказать об этом неожиданном эксперименте. Представил себе на минуту, как бы слушали меня Канделаки и Мнацаканян, какие реплики по моему адресу отпустили бы.

«Радио трубит о блицкриге. Люди улыбаются и поздравляют друг друга.

Хотел бы я посмотреть на эти лица через два или три месяца. Ведают ли, что впереди? Понимают ли, чем все это кончится?

Дядя говорит: произошло то, что должно было рано или поздно произойти. На русских равнинах нет силы, которая могла бы остановить армию фюрера. Рано или поздно должны были столкнуться национал-социализм и коммунизм, нет им места на одной земле — слишком исключают друг друга, слишком многими умами владеют.

Как долго продлится война? Немецкие газеты пишут, что начало наступления по всему фронту было подготовлено с величайшей секретностью, большевики были дезинформированы и теперь торопливо отступают, лишь кое-где создавая очаги сопротивления. Здесь, в Германии, убеждены, что застали нас врасплох. Они не знают, как готовили мы страну и армию к обороне. Они не знают, что ждет их.

Да, у нас будут жертвы. Ни одна победа не приходит без жертв. Скольких мы потеряем, очищая землю от фашизма? Знаю одно: мы станем мудрее, будем еще больше любить сбереженную Родину. Заглянуть бы вперед и узнать, что будет в этой войне... Мама... Она далеко, в глубоком тылу, за нее можно быть спокойным: мои друзья не оставят ее, только без вестей от нее труднее станет жить. И обо мне беспокоиться будет... больше, чем нужно...

Я чувствую себя в форме. Собран. Нормально сплю. Жду отправки на фронт. По поручительству полковника Ашенбаха получаю германское гражданство. В конце июля нас двоих — Ульриха Лукка и меня — приглашает майор из недавно созданного штаба «Валли-1». Приветлив, расположен, беседует как со старыми знакомыми (мысленно благодарю Ашенбаха).

Нам предлагают заполнить по четыре анкеты и представить по шесть фото в профиль и анфас. Лукк будет служить в отделе «К-14». Его задача — пропагандистская работа, рассчитанная на солдат и младший командирский состав Красной Армии. Я еду военным переводчиком.

До отправки на фронт мы с Лукком провели несколько вечеров и два воскресенья в двухэтажном особняке на Альпенштрассе, расчистили подвал, заложили кирпичами единственное оконце и отвели от подвала траншею, чтобы можно было выбраться из бомбоубежища, если будет разрушен дом. Отец Аннемари видит во мне лишь товарища своего сына, и никого более, и относится ко мне со сдержанной приветливостью.

Где сейчас Вероника, Станислав, Шаген, Котэ? Не сомневаюсь, что они в первый же день написали заявления с просьбой отправить на фронт. Знаю, каждый из них многое бы отдал, чтобы оказаться на моем месте.

Где и когда дано нам будет встретиться?

Сколько до той встречи недель... месяцев или лет?

Нет, не может быть, чтобы счет шел на года.

За последнюю неделю генерал Овчинников лишь раз побывал дома: дневал в кабинете, а ночевал в комнатке за книжным шкафом, где были кровать, убиравшаяся в стенку, старинный рукомойник и небольшой платяной шкаф.

Быстро пролетали сутки в этом кабинете. Овчинников был убежден, что до встречи с полковником Гаем по делу о Песковском еще по меньшей мере два дня, и, только перевернув рано утром страницу на календаре, вспомнил о предстоящем свидании и сказал себе: «Кто мог знать тогда, что все так обернется... Предвидеть бы: не замечание, а благодарность полагалось бы вынести полковнику. Если правде в глаза смотреть, немецкая контрразведка работать умеет. Скольких мы потеряли за последние месяцы — каждый оставшийся на вес золота. Нет, и золотом не измеришь его цену... Если бы знать тогда и предвидеть, к чему клонится...»

Овчинников посмотрел на часы, подошел к книжному шкафу, нырнул в невысокую дверь и через минуту вернулся с бутылкой боржоми. Адъютант доложил, что вызванный полковник прибыл.

Хозяин кабинета был приветлив. Стараясь не показать, как он устал, как мало и плохо спал последние ночи, он улыбнулся, пожал руку вошедшему и радушным жестом указал на кресло. Тот уперся руками в подлокотники, плавно погрузился во что-то мягкое, глубокое, обволакивающее. Генерал вернулся на свое место, выключил настольную лампу (на дворе было уже достаточно светло) и, зябко поведя плечами, выдохнул:

— Я должен взять обратно, все слова, сказанные тогда по поводу Песковского — Танненбаума. Что у него нового?

— Как я вам уже докладывал, с ним состоялась встреча Рустамбекова; он получил выход на Карин Пальм. Тут одна деталь, товарищ генерал, В середине июня из Саратова в гости к жителю Терезендорфа Максиму Тильману приезжал его дальний родственник по фамилии Хольц Неккер. По профессии экспедитор разнопромысловой артели. Интересовался среди прочего семьей Танненбаума и спрашивал, действительно ли его сын Франц выехал в Германию к дяде.

— Что ответил Тильман, что он мог знать?

— В свое время мы постарались распространить эту версию, сделать так, чтобы о ней знали... Настоящий Франц Танненбаум под чужой фамилией преподает на филологическом факультете Свердловского университета, сейчас находится в диалектологической экспедиции. Он знает, что писать в Терезендорф не следует.

— Продолжайте.

Оказалось, что в Саратове разнопромысловой артелью руководит некий Альфред Семибратский. Артель регулярно перевыполняла план и не имела ни одного случая нарушения финансовой дисциплины...

— Уже из-за одного этого стоило взять под подозрение Семибратского, — не выдержал Овчинников и, размяв тугую папиросу, начал сосредоточенно раскуривать ее.

— Семибратский сумел искусно создать определенный фон. Был в дружбе с Хольцем Неккером. Подписывал ему командировки в районы, не имеющие никакого отношения к деятельности артели. Как правило, это районы, в которых проживает определенное число граждан немецкой национальности. Лучшего способа развертывания шпионской сети не придумаешь.

Овчинников погасил папиросу, сделал это неумело, обжег палец, поморщился.

— Была назначена финансовая ревизия разнопромысловой артели. Привлекла внимание определенная система командировок экспедитора Неккера. Он отвечал за реализацию. Артель выпускала платки шелковые и полушерстяные, косынки, скатерти, занавески и прочее, продукция так себе, не лучше, не хуже, чем у других, однако ее с охотой приобретали в немецких колониях. Брали оптом на тридцать пять, на сорок тысяч рублей. Среди командировок Неккера на протяжении последнего года поездки в Ашхабад и Ереван, в города, где немецких граждан почти не было. Документы на командировку оформлялись по всем правилам. Туда выезжало подставное лицо с документами на имя Неккера. Неккер назвал адреса людей, у которых останавливался. Но назвал пока не все. Ясно, что между полковником Ашенбахом и кем-то из жителей Терезендорфа существовала несомненная связь. Во всяком случае, как сообщил Рустамбеков, Ашенбах имел достаточные представления о жителях Терезендорфа. В частности, он расспрашивал Песковского о двух молодых людях, которые после окончания средней школы выехали из Терезендорфа и будто бы поступили в какое-то специальное училище. Так что просачивание информации несомненно.

— У Песковского будет преимущество. Фашисты убеждены в том, что им готов служить любой немец, что идеи их всесильны и властны над арийскими умами; это может облегчить положение нашего сотрудника. Но с другой стороны, нужна осторожность беспредельная. Позаботьтесь, чтобы мне доставили протоколы допроса.

При расставании Аннемари была спокойна. Она знала, как должна вести себя немецкая женщина, провожающая мужчину на фронт, она хотела, чтобы Франц вспоминал ее спокойствие и уверенность и чтобы эта уверенность придавала ему силы.

Утром приняла чуть теплый душ и первый раз слегка подвела ресницы («от бессонницы стала похожа на белую мышь... нет, так не годится... пусть думает, что хорошо и мирно спала»).

Франц приехал на вокзал с дядей. Дядя чуть выше и чуть чаще, чем обычно, приподнимал котелок: и среди провожавших и среди отъезжавших оказалось немало его знакомых. Быть может, отставной майор был бы польщен чуть более, если бы форму племянника украшала не красная повязка на левом рукаве, а, скажем, погоны лейтенанта...

«Ничего, не в форме дело, он добьется своего, займет свое место. На войне человек открывается быстро. Франц не из тех, кто способен оставаться в тени», — говорил себе отставной майор.

Лукк был сосредоточен, до самого свистка паровоза не отходил от своих. Его длинный, седой, сухопарый отец, больше похожий на англичанина, чем на немца, не сводил глаз с сына и только повторял: «Береги себя, да хранит тебя бог».

Своей семьи у Ульриха Лукка не было. Жена ушла от него три года назад. Она считала, что он слишком много времени отдает книгам и слишком мало ей. Это была милая дородная женщина из хорошей семьи с одним только недостатком: она казалась сама себе неотразимой. Детей Лукки не имели. Жена считала виновником Ульриха. Он не разубеждал ее, хотя имел довод, способный поколебать это убеждение. Семь лет назад во время веселой студенческой вылазки за город он познакомился с юной дамой, хорошо игравшей в крокет. Любительница крокета оказалась женой штурмана дальнего плавания; на робкую ласку в автобусе ответила благодарно. Теперь сыну шел шестой год. Оба они приехали на вокзал и стеснительно стояли в стороне.

Отец Ульриха — Вернер Лукк мечтал о внуках... надеялся: хотя бы у Аннемари будет ладной жизнь; сейчас, на перроне, он то и дело переводил взгляд на Франца Танненбаума и спрашивал себя: почему ни разу не сказала о нем, почему он, отец, узнал обо всем не от дочери? С детства была не в меру самостоятельной... Еще покойная мать боялась — до добра эта самостоятельность Анни не доведет... Хотя, кто знает, если у них настоящая любовь...

— Папа, я на минуту.

Аннемари подошла к Францу. Сказала себе, что ничем не выдаст печали. Поначалу удавалось. Говорила ровным голосом и ловила взглядом взгляд Франца:

— Я верю, что все будет хорошо. У тебя светлая голова и чистое сердце, таким помогает фортуна! Я рада, что вы с Ульрихом будете рядом. Помни и знай, есть человек, которому ты всех дороже. Эта война не может длиться долго. Ты вернешься, и мы будем вместе, чтобы никогда больше не расставаться.

Аннемари прижалась к Францу и вдруг почувствовала, как наполнились глаза слезами, постаралась вытереть их. Франц обхватил руками ее голову и нежно поцеловал в глаза. Улыбнулся виновато:

— Если бы все зависело от меня, я бы никуда не уезжал. Буду часто писать... И ждать твоих писем. Но ты знай, всякое может случиться, и, если долго не будет вестей, не волнуйся.

Прощаясь с дядей, Франц услышал от него:

— Мне позвонил полковник Ашенбах. Просил передать самые лучшие пожелания. Жалел, что не может проститься. Его сын тоже выезжает на русский фронт.

Заиграл оркестр.

Аннемари сделала несколько быстрых шагов за вагоном. Она плакала и улыбалась. Лукк обнял Франца за плечо:

— Давай немного выпьем на дорогу, как у вас говорят: на по-со-шок? Чтобы был хороший путь.

Отвернул крышку фляги.

Выпили по-походному, хотя в шкафчике у окна стояли чистые стаканы.

В соседнем купе затянули бравую песню.

— Рад, что едешь в сторону дома?

— Не знаю, куда разметало близких, что стало с ними...

— Понимаю хорошо... Одно утешение: все эти сегодняшние несчастья и потери — во имя будущего, чтобы на земле воцарился порядок.

— Помнишь наш разговор за месяц до войны? Ты был убежден, что этого не произойдет, что Гитлер никогда не повернет войска на Советский Союз.

— Помню, Франц. У нас тогда почему-то зашел разговор... о монете... которую я тебе отдал после того, как ты рассчитался за пиво. Мы возвращались из бирштубе... — Лукк вынул из кармана монету — пять рейхсмарок, — положил на столик и начал разглядывать ее, стараясь припомнить старый разговор. На одной стороне ее был изображен Пауль фон Гинденбург, на другой свастика в круге и раскинувший крылья орел. — Я сказал тогда... что в отличие от старого двуглавого русского орла, который смотрел и на запад и на восток, наш смотрит только на запад, он должен иметь зоркий взгляд — все беды Германии шли с запада. Тогда ты вспомнил про «Майн кампф», о жизненном пространстве, которое Германия должна искать на востоке... Я ответил, что фюрер — человек слова... и раз он заключил договор с Москвой... Увы, политика есть политика. Когда мы беседовали, мы не могли полагать, что в один совсем недалекий день окажемся в поезде, который будет идти в Минск. И что у нас никто не будет требовать на пограничной станции виз. Давай выпьем, мой друг, чтобы это все быстрей пришло к своему логическому концу. Скажу честно, я рад, что смогу на практике применить исследование «Слово к солдату противника». И что у меня такой партнер и коллега, как ты. Выпьем за нашу совместную работу... И за то, чтобы она была приятной, полезной и не слишком долгой. Нас обоих ждут в Мюнхене!

— Господин Танненбаум, вам поручается принять участие в допросе русского генерала. В шестнадцать ноль-ноль в штабе дивизии.

Пленным был генерал по фамилии Марков, командир кавалерийского корпуса. Когда-то, в гражданскую войну, он провел кавалерийский полк по тылам Деникина, позволил вражескому лазутчику выкрасть пакет с фальшивым приказом дожидаться подхода главных сил, а на рассвете поднял в атаку конармейцев и смял белый офицерский полк. Он скакал рядом со знаменосцем, с шашкой наголо. Шла о нем слава как о заговоренном — ни одной пули не получил, ни одного сражения не проиграл командир красного полка.

Охранная грамота, выданная ему фортуной, имела срок годности до осени сорок первого.

Артиллерия, приданная корпусу, была на конной тяге. Две танковые колонны фашистов миновали минное поле, зашли в тыл артиллеристам и расстреляли их, в то время как другие танки завершили обход отступавших полков.

Генерал смотрел со своего КП на то, что происходит в лощине, и не ругался. У него пересохло горло и не было сил выругаться.

Марков был ранен в правую руку осколком, кисть беспомощно повисла. Двумя резкими движениями, какими встряхивают градусник, он отделался от кисти, закинул руку вверх и, увидев, как сбились впереди кони, как поднялись на дыбы, и услышав беспомощный надрывный крик молодого ординарца: «Обошли, обошли, мать их... товарищ генерал!» — подумал: пора ли уже  с д е л а т ь  э т о, сделать левой рукой, поднеся пистолет к виску, или погодить, не спешить, а вдруг долгожданная наша авиация, которую ему так давно обещали, придет на помощь... Хотя что она сделает сейчас, в кого будет стрелять и куда бросать бомбы?

Марков неумело вытащил левой рукой пистолет из кобуры, но выстрелить не успел; находчивый немецкий солдат, приметив генерала, выбил пистолет из его руки.

Пленного допрашивал обер-лейтенант Юрген Ашенбах, сын полковника Ашенбаха, сотрудник абвера, недавно прибывший в штаб дивизии из Могилева. Время от времени в комнату входил плешивый генерал, который всем своим видом показывал, что у него есть дела поважнее.

«Фашист бежит от Москвы. Сверкают его пятки. На весь мир сверкание! Первый раз бежит фашист! Нашлась сила, в которую мы верили каждой своей кровинкой: она есть, она собирается, она покажет себя — первый раз бежит фашист! Калинин, Волоколамск, Наро-Фоминск, Калуга, Елец — мне хочется нараспев произносить и произносить эти слова.

Говорят, разделенное горе — полгоря, разделенное счастье — два счастья. Только с кем поделиться мне радостью? С кем поднять бокал вина? Кому сказать о том странном безудержном веселье, которое охватывает меня временами и которое я скручиваю, сковываю и таю. Оно как реакция на события последних месяцев, когда меня гнали, гнали к Москве и когда я обязан был вместе со всеми изображать подъем духа и жить близкой победой. Наверное, радость еще труднее таить в себе, чем горе. Во много раз.

Я никогда не бывал в Туле, но как стрелок, как любитель стрелкового спорта был припаян к ней душой. Малокалиберки ТОЗ — Тульского оружейного завода — учили великому искусству: мушка в прорези прицела, задержанное дыхание, плывущий на тебя спусковой крючок и пуля, посланная в грудную обрезную мишень. Мишень, знаменитая на всю страну, — обрезная фигура в шлеме, только нет фашистской эмблемы на каске, но мы знали хорошо, кто был на мишени, в которую шли пули благословенного калибра «5,6». Прими мой привет и поздравления, Тула, петля, стягивавшаяся вокруг тебя, разорвана, разорвана!

Я видел отступавшие танковые колонны и налет на одну из таких колонн шестерки советских штурмовиков. Не знаю имени их конструктора, не знаю, кто сидел за штурвалами этих самолетов, но знаю, что танки пылали, как деревянные, а шестерка, стелясь к земле, снова и снова заходила на атаку... А еще я первый раз услышал, хотя был в землянке под тремя накатами, посвист наших ракетных установок и гулкие охающие разрывы в глубоком тылу.

Гитлеровцы бегут. А навстречу отступающим частям движутся машины, развозящие свежий номер газеты «Альгемайне хеересмиттайлунген», со статьей о теплых квартирах, которые подготовлены для участников московской кампании в Орле, Брянске и Вязьме... Санные катания с Воробьевых гор, которые расписывала немецкому воинству эта же газета, как «одно из старинных и любимых развлечений московитов», так сказать, отменены.

Еще совсем недавно имя главнокомандующего всеми сухопутными войсками генерал-фельдмаршала фон Браухича произносили с благоговением. Его тактическое искусство ставили в пример, его решительность возносили до небес. Теперь имени Браухича не услышишь. Будто вообще никогда не было такого человека. А что стало с командующими группами армий «Центр», «Север» и «Юг» — генерал-фельдмаршалами фон Беком, Леебом и Рундштедтом? Теми, кто должен был довести свои войска до Урала, до Каспия, кто должен был «завершить войну с Россией за несколько недель» с тем, чтобы высвободившиеся войска успели еще до зимы вернуться домой и начать подготовку к вторжению в Англию.

Гитлер в ярости прогнал своих «верных фельдмаршалов».

...Когда ударили морозы, солдатам в окопах стали раздавать те самые светло-синие парадные мундиры, которые предназначались для торжеств в Москве. По-моему, большего издевательства над планом блицкрига трудно было придумать. Но фашистскому командованию сейчас не до психологии. Не важно, что думает солдат, получая такой мундир после великого драпа из-под Москвы. Важно сохранить этому солдату с промерзшей душонкой жизнь. Дивизионная газета восхваляет сообразительность и умение ефрейтора, который сплел себе из соломы зимние башмаки.

...Мой народ показал характер в горькие дни поражений и отступлений. Как же ярко этот характер должен проявиться теперь, когда фронт покатил на запад!

Под Москвой стояли люди особого склада. У которых была способность, дарованная не всякому смертному, — способность стоять насмерть. Я знаю: был бы самым несчастным человеком на земле, если бы, упаси бог, довелось войти в родную и любимую Москву и «снять» вместе с Лукком комнату, «чтобы недалеко от Кремля».

В апреле и мае 1943 года из-под Харькова, Белгорода и Орла шли в Германию эшелоны с сельскохозяйственными рабочими.

Неожиданно появлялись в деревеньках и хуторах полномочные представители «новой власти», выставляли кордоны, сгоняли к церквушке или к базару все население, отбирали наиболее здоровых молодух и подростков, вручали им предписания о явке. Другие отряды с ищейками прочесывали леса, охотясь на беглецов. Крестьянский — в голос — плач разносился с вокзалов.

Наглухо, на специальные замки закрывались двери товарных вагонов. Состав за составом уходил на запад.

Из заметки фронтового корреспондента «Вечерней газеты» Герхарда Каля:

Расшифровывался этот текст так:

Пепельное небо над Ворсклой и Сеймом. Холодное, спокойное небо. Птица не пролетит от лесочка к лесочку. Нет птиц. И зверья нет. Кажется, все живое ушло из этих мест.

Летит над Среднерусской возвышенностью самолет. В его кабине Станислав Пантелеев, Шаген Мнацаканян, Константин Канделаки и Вероника Струнцова.

Они второй раз отправляются на задание все вместе. За их плечами семь месяцев, проведенных в отряде подполковника Озерникова: отряд из восемнадцати человек превратился в мобильную, хорошо оснащенную бригаду; орден Красной Звезды, полученный Пантелеевым, хранится в Москве, в сейфе.

Воспоминания о тех днях согревают Станислава. Вручил награду в Кремле Калинин, на следующий день после антифашистского митинга советской молодежи.

...Пантелеева вызвали на митинг из отряда. «Кукурузник» летел невысоко, его два раза обстреливали. Едва перевалили через линию фронта, юный усыпанный веснушками пилотик повел машину на посадку. «Значит, все же подбили, проклятые! — подумал в сердцах Станислав. — Сколько теперь загорать?» Самолет неуклюже запрыгал по неровному полю, уткнулся носом в густые заросли. Пилотик бросил угрюмо: «Я разом». Минут через пять возвратился из-за кустов с просветленным лицом, лихо поднял самолет и повел его дальше. Вечером того же дня Пантелеева пригласили в Центральный Комитет комсомола, долго беседовали, расспрашивали о делах партизанской бригады, попросили выступить на митинге, дали в помощники инструктора. Тот обложился подшивками «Правды» и «Красной звезды» и помог написать Станиславу вступительную часть. Речь несколько раз переделывалась и согласовывалась, Станислав постарался запомнить ее наизусть, но, когда вышел на трибуну, все, что помнил, вдруг перевернулось, перемешалось, улетело прочь. Чтобы совладать с собой, неторопливо вынул из нагрудного кармана гимнастерки листки, бережно разгладил их, спросил себя: как это я мог так стушеваться — и голосом громким и четким выдохнул в микрофон:

— Товарищи! Позвольте мне от имени молодых партизан Н-ской бригады, громящей немецко-фашистских агрессоров за линией фронта, передать пламенный комсомольский привет лучшим представителям советского юношества, собравшимся на этот антифашистский митинг.

Он не ожидал резонанса, который вызовут его слова. Зал поднялся и долго аплодировал... Председатель не назвал оратора по фамилии: «Слово предоставляется товарищу Станиславу, партизану Н-ского отряда, награжденному за боевые подвиги орденом Красной Звезды». Больше ничего не сказал председатель, но и этих слов было достаточно, чтобы зал проникся симпатией и уважением к человеку, перебравшемуся с риском для жизни через линию фронта. Станислав смотрел на себя чужими глазами, он понимал, что сам бы с очень добрым чувством отнесся к такому человеку.

Это был необыкновенный час.

Всех ораторов фотографировали. Под трибуной и на самой сцене находилась дюжина фоторепортеров. Когда предоставили слово «товарищу Станиславу», фотографов специально попросили не снимать его. И каждый должен был догадаться, почему попросили не фотографировать. Пройдет несколько дней, он снова окажется за линией фронта, быть может переодетый в форму полицая, войдет в город или поселок, в его заплечной сумке будет краюха хлеба с миной внутри. Или может быть...

Рассказывал Станислав о боевых делах отряда, пустившего под откос семь воинских эшелонов, взорвавшего в тылу фашистов три моста и два склада боеприпасов.

Говорил Станислав, воодушевляясь все более. От себя, от Вероники, от Шагена, от Котэ, от имени новых друзей по отряду говорил о ненависти к врагу, которая жжет сердца, о любви к родной земле, дающей человеку такие силы, о существовании которых он и не догадывался.

Он вернулся в бригаду умудренным и повзрослевшим: все, что испытал и увидел в дни подготовки к митингу и на самом митинге, помогло ему по-новому осмыслить службу в партизанском отряде, проникнуться особой ответственностью за группу разведчиков, которой он руководил.

Был на свете только один человек, которому Станислав хотел бы рассказать все, что пережил и передумал за эти несколько необыкновенных дней в Москве.

Вероника встретила ласково. Ему показалось: скучала. Стала строже, молчаливее, только к лицу ей была и эта строгость и собранность... Вероника выполняла в отряде обязанности радистки, как всякий радист была прикована к штабу, к своему радиосундуку. Берегли ее как зеницу ока, не отпускали на задания. У нее были и такт, и мужество, и выдержка, она не показывала, как много отдала бы, чтобы получить право уходить со своими товарищами на задания, как томилась однообразием службы. Когда вернулись на Большую землю, попросила, чтобы ей дали право поработать по-настоящему, послали в отряд, где уже есть радист.

Обстоятельства помогли ей. Теперь Вероника летела туда, где прошло ее детство. Сердце билось быстро и громко. И потому, что скоро-скоро должна была показаться знакомая земля... и потому, что надо было прыгать с парашютом.

Вероника боялась бездны, в которую предстояло шагнуть. Об этом не знал никто. Не знали друзья, летевшие рядом, с которыми она обновляла когда-то парашютную вышку на бакинском бульваре, не знал инструктор аэроклуба, ставивший ее в пример другим девушкам, не знал майор, который дал согласие на ее заброску.

За плечами было девять прыжков. Она уже умирала девять раз, когда подходила к открытой двери самолета, чувствовала струю воздуха, ударявшую в щеку, бросала взгляд на землю, у нее захватывало дух, она боялась, что не найдет в себе силы покинуть самолет. Думала, что пятый раз будет легче прыгать, чем во второй, а восьмой легче, чем в пятый. Оказалось совсем не так. Сегодня не просто прыжок, они спустятся на землю, занятую врагом. И она сделает этот шаг по одному лишь приказу, который даст себе и который будет сильней и натуры, и желания, и жизни.

У Вероники в кармашке маленький талисман, камушек с берега Ворсклы. Когда ей было двенадцать лет, она тонула. Понадеялась на себя, захотела, как делала это осенью, переплыть реку. Но то ли за зиму отвыкла, то ли река была полноводнее, почувствовала на середине — тают силы, легла на спину, зачастила руками, хлебнула воды, стало трудно дышать, руки отяжелели. Хотелось крикнуть что было мочи: «Помогите, тону!» — самолюбие не позволило. Мир был отделен широкой полосой воды, только один человек мог помочь ей: она сама... Минут через двадцать Вероника заставила себя пуститься вплавь с противоположного берега, хотя недалеко была рыбацкая лодка. На память сохранила камушек с темно-серыми прожилками; он напоминал о часе, когда смогла победить себя...

На Веронике вылинявшая телогрейка — ночи еще холодные, неизвестно, скоро ли попадут в лагерь. Мужчины одеты легко: на них старые помятые гимнастерки и башмаки, давно не видавшие щетки. Не узнать Мнацаканяна, иссиня-черная борода делает его лет на семь, а то и на все десять старше. Из тех джорабок, что прислала ему мать, выбрал самые старые. Сомневался: брать или нет, в конце концов посоветовался с товарищами — взял. Они думали, что джорабки дороги ему как память о доме, ничего плохого, пусть возьмет, разве не могут быть старенькие, много раз надеванные джорабки в рюкзаке вышедшего из окружения солдата? А Шагену они были нужны по причине особой. Месяца два назад он участвовал в десантной операции, то был шестой его прыжок, приземлился неловко, подвернул левую ногу. Никому ничего не сказал, старался не хромать. Теперь обе джорабки надел на левую ногу и крепко перемотал ее выше щиколотки бинтом. На всякий случай.

— Предлагаю подкрепиться, чтоб быстрее приземлиться, — сказал командир группы.

Станислав ожидал, что его поддержит Канделаки, скажет смешное слово, поможет расковать слишком ушедших в себя друзей. Тот был молчалив.

На металлических вогнутых сиденьях появились тарелка с консервированными бобами, крутые яйца, колбаса, лук и бидон кваса, бессребрено выставленный пилотом.

— Я тебя прошу, — обратился к Веронике Шаген, — когда кончить есть, как следует оботри тарелку хлебом — хорошая примета.

Вероника улыбнулась. Вспомнила рассказ Канделаки о его маленькой сестре. Мать сказала ей однажды: «Кончишь есть лобио, аккуратно вытри тарелку кукурузной лепешкой, тогда у тебя будет красивый и умный муж». Девочка посмотрела на маму, на папу, самодовольно покручивавшего ус (он только что вернулся с дружеской попойки и был в хорошем расположении духа), и спросила: «А почему, когда ты была маленькой, плохо вытирала тарелку?» Папа сделал вид, что ужасно рассердился, и все спрашивал дочь: «Нарочно разыграли, да, скажи, кто придумал, скажешь, дам чурчхелу». «Кто придумал, кто придумал, конечно, Котэ», — как ни в чем не бывало ответила дочь.

...Осенью сорокового года Веронику с Пантелеевым и Мнацаканяном пригласил на несколько дней к себе в Натанеби Котэ. В ту пору был прямой поезд Баку — Батуми, все четверо получили в качестве поощрения десятидневный отпуск, хотели завернуть на ночь в Терезендорф проведать Марту Песковскую и родных Станислава. Им сказали, что этого делать не следует.

И приехали они прямиком в райский мандариновый уголок. Семья Канделаки жила в Тбилиси, большую часть года домик пустовал, это показалось Веронике высшей несправедливостью. Многие мечтали бы жить здесь и зимой (какая же это зима — одна благодать) и весной; настроить бы высокие светлые красивые дома для лучших людей страны; природа, природа какая — на такой природе грешно сердиться, волноваться, носить в сердце зло и вообще грешно плохо жить.

Вероника запомнила, как строили дом молодоженам — колхозному шоферу и акушерке. Словно вся деревня только и ждала того дня, когда поднимутся голые стены двухкомнатного дома до крыши и пока не уложат последнюю черепицу. Когда же это событие произошло, соседки будто по команде начали вносить во двор столы, стулья, табуретки, вообще все, что только имеет четыре ножки и над ними ровную поверхность. Столы были накрыты человек на сто пятьдесят. Веронику удивил этот обычай — закатывать пир, пока еще не построен дом. Ей объяснили: остался пустяк, главное ведь — есть стены и крыша над ними, остальное пустяк, молодожены могут уже не беспокоиться, все сделают соседи, близкие и дальние родственники. Деньги соберут, достроят дом, обставят его мебелью и вообще всем, что необходимо для двух молодых людей, создавших свой очаг... Во главе стола сидел председатель колхоза, человек лет шестидесяти пяти, полный, седой и степенный, знавший каждого колхозника — и старого и молодого — по имени и сам охотно откликавшийся на простецкое «Михако». Один из первых тостов тамада произнес за гостей — будущих красных командиров, «которым выпала честь охранять от происков врагов все, что дала нам Советская власть; мы желаем им крепкого здоровья, успехов в боевой учебе и еще, чтобы им никогда не пришлось браться за оружие, пусть всегда будет мирным небо над нашей Родиной...»

Все встали и подняли бокалы, а тамаде поднесли большой, отделанный серебром турий рог, в него лили вино сразу из двух бутылок, тамада торжественно поднял рог и передал его сидевшему через два человека Станиславу. Тот смутился: «Что мне с ним делать?» — «Или выпей или поставь». — «Как же поставить?» В ответ раздался дружный смех.

С Котэ не сводила глаз тринадцатилетняя сестра Медико, ей было неприятно, что рядом с братом сидит девушка по имени Вардо и что брат почему-то не видит, кроме этой Вардо, никого. Станислав заметил, как загрустила Медико, когда, стремясь отвлечь Котэ от соседки, предложила ему горячий кусок хачапури, а брат рассеянно поблагодарил и снова повернулся к Вардо, Медико закусила салфетку, заплакала, убежала...

— Не знаешь, кто эта девушка рядом? — спросил он у Вероники.

— Его подруга по школе, учится в Тбилиси на врача. Красива? Между прочим, Котэ известил меня, что после окончания школы в этом селении будет одно массовое мероприятие. Так что жди приглашения. Вардо дала согласие стать его женой.

— О-ля-ля, эти сведения для узкого круга людей? Вы думаете, нас отпустят?

— Хотела бы надеяться.

О чем думает сейчас в самолете Котэ? Что вспоминает? Он сидит, положив руки на колени, широко раздвинул ступни. В его позе что-то от крестьянина, только что вернувшегося с поля и присевшего на несколько минут отдохнуть. Стругает перочинным ножиком палочку и аккуратно собирает стружки — одну к одной. Вспоминает родной дом и Вардо, с которой так и не успел сыграть свадьбу?

Натура Котэ не приспособлена к ожиданию. То и дело смотрит на часы, на пилота: скоро ли? Самолет летит в облаках, на альтиметре тысяча пятьсот, никто не знает, какая погода на месте приземления.

В душе Канделаки нарастает неприязнь к пилоту. Будто немой. Слова не скажет, не улыбнется. Даже когда жбан с квасом выставил, и то не улыбнулся. «Ведь он же будет у меня последним воспоминанием о родной земле... Самолет — последняя наша родная территория, где мы еще можем быть самими собою. И называть друг друга так, как привыкли. Пройдет час-другой, и Вероника превратится в Искру, Станислав — в Петра, Мнацаканян — в Сергея, а он, Канделаки, — в Георгия. Начнется жизнь посложнее той, что была в первом партизанском отряде. Фашисты провели в крупных масштабах карательные операции. Они хотят, чтобы именно здесь, в районе Белгорода, у них было все абсолютно спокойно и надежно. Борьбу с партизанами ведут специальные части. Ты проводи нас, пилот, по-человечески. Заговори или улыбнись, что ли. Ведь вспомню твою хмурую физиономию, и у меня будет портиться настроение. Бывают же такие люди. Важничают. Всем хочет показать, как высоко ценит себя. И какая тяжелая ответственность на его плечах. Станислав этого словно не замечает. Для него важнее всего, чтобы человек умел работать. Остальное — производное. Вот и сейчас он подошел к пилоту, наклонился над его ухом. О чем-то спросил. Пилот ответил односложно. Станислав «перевел»: «Когда придет время, скажут». И все. Будьте. любезны, знайте свое место и не отрывайте занятого человека от дела. Христофор Меликсетович так определил бы этого пилота: «Замедленный рефлекс, исполнительность, неспособность вступать в контакты, наиболее подходящая должность — трамвайный контролер». А человека сделали летчиком. Да бог с ним! Не детей крестить! Впрочем, мне это вообще не предстоит в ближайший обозримый период. Как Вардо, как моя родная Вардо, здорова ли, благополучна ли, верит ли, что вернусь?.. Лучше бы не была такой красивой. Я жил бы спокойнее. Что за чушь лезет в голову? Если бы она была другой, разве бы я любил ее?..»

В этот момент раздался голос пилота:

— Приготовиться, подходим!

Часы показывали пять часов семнадцать минут. Самолет приблизился к голубому коридору, разделявшему две большие плотные тучи. Стрелка альтиметра поползла к отметке «1200», задержалась у нее ненадолго (самолет сделал крутой вираж) и резко пошла к цифре «600».

Полетели к земле два окованных железом ящика. Первым прыгнул Пантелеев, за ним — Струнцова, последним покинул самолет Мнацаканян.

Шаген видел, как раскрылись под ним три парашюта. Он заставил себя досчитать не до девяти, а до пятнадцати и только потом дернул за кольцо. Ему показалось, что он на мгновение застыл в пространстве и что струя воздуха несет его вверх — он уже испытывал нечто подобное при первом прыжке.

Утро было безветренным, парашют не крутило. Медленно приближалась земля, тихая, зеленая, добрая. Он старался не думать о том, как приземлится, старался забыть об отекшей ноге. Он хорошо видел, как начал быстро и несуетливо гасить парашют Пантелеев. Вот-вот должны были ступить на землю Струнцова и Канделаки. Недалеко, в лесу, — свои. За ним наблюдают, его опекают неведомые друзья. Партизанский отряд выслал им навстречу своих бойцов. Будет все в порядке, все в порядке, предчувствие не должно обмануть его.

Как хорошо, как тихо и спокойно кругом! Кто скажет, что идет война, что люди убивают друг друга, что рушатся города... Природа всесильна! Защищая родную землю, солдат защищает и ее, природу, каждую былинку, каждое молодое деревцо, каждую речушку, защищает для близких и самых дальних своих потомков, чтобы радовались, чтобы становились мудрее и добрее.

Кончится война, я приеду сюда и исхожу эту землю вдоль и поперек. Может быть, с сыном, может быть, с дочерью. Я научу их любить эту неяркую, эту удивительную природу и буду говорить им...

...Из небольшой рощицы ударили автоматные очереди.

Мнацаканян успел только подумать: «Что это? Зачем?» — такими дикими, нелепыми показались ему выстрелы с земли. «Что стало с другими, что стало с другими, что стало с дру...»

Мнацаканян опустился на землю, уже ничего не видя кругом и ничего не понимая. Только слышал заливистый лай.

Крикнул Пантелеев:

— К лесу, быстро! Котэ, прикрой ее! — и бросился к Мнацаканяну, лежавшему на спине и покрытому, как саваном, белым-белым куполом парашюта.

Станислав упал на руки, приложив ухо к сердцу Шагена... По груди Шагена расплылось красное пятно.

Плачь, Айкануш Мнацаканян! Плачь, нет у тебя сына, напрасно будешь думать, что ошибся писарь, готовивший извещение, напрасно будешь вязать джорабки, первую, десятую, пятнадцатую, сколько джорабок свяжешь, пока не исчезнет привычка вздрагивать каждый раз, когда кто-то стучит в дверь. Муж твой не перенесет горя, оставит тебя одну на земле. Плачь, Айкануш Мнацаканян! Пусть плачут с тобой горы прекрасной Армении, ее небеса, ее ветры, ее сады, и пусть до скончания этого мира не умолкнет «родник Шагена», который ты построишь в той деревеньке над Севаном, где делал он первые свои шаги.

Партизаны подоспели к месту приземления чуть раньше жандармского взвода с собаками и, хотя сами потеряли в перестрелке двоих, дали возможность десантникам уйти в глубь леса.

«Когда мне было лет шестнадцать, в Терезендорф к нашему председателю приехал из Узбекистана гость, с которым тот подружился в Сочи. Это был журналист с дореволюционным партийным стажем по имени Арон Моисеевич. Работал он в областной газете и все рассказы свои начинал и кончал землетрясением, которое незадолго до того пережил. Однажды он встретил меня на улице и, взяв под руку, проговорил:

— Я вам расскажу историю, я вам расскажу историю, вы не поверите мне, как сам я не поверил бы. В нашу газету пришел белый бородач, по-восточному аксакал, пришел жаловаться, что его не приняли в исполкоме. Он явился в исполком из какого-то селения и сказал, что змеи покидают норы и надо ждать несчастья в смысле землетрясения. А ему сказали: папочка, иди себе спокойненько домой, у нас есть сейсмические станции, когда где-нибудь что-нибудь случается, они рисуют такие разные штучки... А он говорит: «Мы штучки-мучки не понимаем, мы офисиально говорим вам, змеи из нор бегут, все вместе собираются многа-многа и бегут, ноги в руках держат, понимаешь, так бегут. Нада в газете написать, чтобы народ знал, что будит, я что, сюда нарочно шел, взрослым людям голову морочить, мне посмотри сколько лет, где ваш главный начальник?» Наш главный начальник проводил совещание, старику пообещали обо всем рассказать редактору; получив слово, аксакал мирно отправился домой... Редактору никто ничего не сказал, вот вам, пожалуйста, красивенькая история получилась... Хотя даже если бы сказали, что бы изменилось? Ну теперь, будьте ласковы, скажите мне, я, может быть, мало понимаю, скажите мне, почему твари и гады чувствовали землетрясение, а человек, это наивысшее создание, ничего не знал, ничего не предчувствовал? У них, видите ли, была сейсмическая станция. Я вам скажу, что осталось от той станции. Со мной рядом в машине ехал раненый, так он мне рассказывал, что от нее осталось. Прости господи — вот и все, что осталось. Скажите, как, по-вашему, мы действительно такие всемогущие и мудрые существа, как о себе думаем?

И еще Арон Моисеевич рассказал, как в дом к соседу поздно вечером, скуля и подвывая, вползла овчарка, она вползла виновато и смотрела в глаза хозяина, и хвост ее был неподвижен, хозяин прогнал ее, собака вдруг бросилась к детской кроватке, схватила за рубашку спавшего малыша и кинулась с ним из дому. Все, кто был в комнате, побежали за собакой. И увидели, как она остановилась в скверике и аккуратно положила мальчика на траву и виновато завиляла хвостом. Хозяин подумал, что собака взбесилась, и испугался, и решил застрелить ее, чтобы она других бед не наделала, никого не искусала, и пошел к телефону, позвонить в милицию, и в это время грохнуло: заходила земля, телеграфные столбы закачались перевернутыми маятниками, и дом, в котором они только что были, как в замедленной съемке, осел и развалился, только пыль поднялась столбом на том месте, где стоял дом.

— Вы, молодой человек, думаете, наверное, что Арон Моисеевич преувеличивает, скажите честно, думаете, да? Так вот, чтоб мне с места не сойти, чтоб мне под землю... — Арон Моисеевич внезапно умолк и оглянулся вокруг, словно выясняя, не подслушал ли кто-нибудь его страшной клятвы, нечаянно сорвавшейся с уст.

Когда-то я думал: преувеличивает старик. Ищет собеседника, душу отвести, вот и выдумывает. Так я думал раньше. Теперь не думаю. Начинаю верить и в собачье чутье. Но еще больше — в человеческое предчувствие.

Ночью ко мне постучал Лукк и стеснительно спросил, нет ли у меня какою-нибудь снотворного.

— Черт знает что со мной. Заснуть не могу. Все время об отце думаю.

Я показал на бутылку коньяку, он поморщился.

— Нет, нет, спасибо. Дай лучше порошок.

— Но я не держу порошков.

— Ты что, вообще обходишься без снотворного? — Лукк не без удивления посмотрел на меня.

Это было два дня назад. А сегодня пришла телеграмма от дяди Эрнста. На имя Ульриха. Меня попросили ее передать.

Ульрих читал телеграмму. Смотрел на меня и не видел меня. Протянул листок. Дядя сообщал, что во время бомбежки погиб отец Ульриха. Аннемари невредима.

— Я знал, что должно было случиться несчастье, — отрешенно проговорил Лукк. — Ты можешь мне сказать: почему я знал? — Ульрих беззвучно плакал, будто казня себя — предвидел, предчувствовал беду и ничего не сделал, чтобы ее отвратить. — Потом взял себя в руки. Ополоснул лицо. Пробормотал: — Извини... Надо дать телеграмму сестре.

Ульрих долго и трудно писал телеграмму. Заглянул через плечо — о чем пишу я. Потом мы напились. Я второй раз видел пьяным Лукка. Он жалел Аннемари, отца, себя, меня, Германию, Россию и вообще «весь этот несчастный мир».

Один раз с ним уже было такое, вскоре после того как вступила в войну Америка.

— Мне кажется, силы Америки еще долго будут отвлечены на Японию, — сказал я, — и вообще Америка не скоро придет в себя после Пёрл-Харбора.

— Ты не знаешь, что такое Америка, — ответил он, посмотрев на меня с превосходством. — Ты увидишь, что станет скоро с Японией.

Мы сидели в баре. Кругом слышались хвастливые речи: по радио только что сообщили о двух эсминцах, потопленных немецкими подводными лодками. Лукк неверным жестом показал на слушавших радио и едва слышно пробормотал: «Болваны!»

Тогда он тоже был пьян, но не так, как сейчас.

И еще я вспомнил.

На площади маленького приднепровского городка вешали партизан; один из них крикнул: «Всех не перевешаете, скоро до вас черед дойдет!»

— Долго все это будет продолжаться, Франц? — спросил Лукк.

Какой смысл он вкладывал в эти слова? «Долго ли будет сопротивляться Россия?» Нет, было не похоже.

Лукк начинал говорить со мной о вещах, о которых вряд ли заикнулся бы в беседе с кем-нибудь другим.

— Ты лучше знаешь характер советских людей и вообще весь уклад их жизни. Ты можешь мне ответить, почему в Советском Союзе не происходит того, во что все мы верили, начиная войну? Почему нет восстаний в Закавказье, в Средней Азии, почему Советский Союз не развалился, когда мы были на Волге?

Я не торопился с ответом.

— Ответь честно. Ты думаешь, у нас есть еще шансы выиграть войну? — продолжал он. — Или все эти жертвы и разрушения зря или все уже ясно?

Я посмотрел ему в глаза и сказал негромко, будто самому себе:

— Все ясно было очень давно, Ульрих. А если честно, мне кажется, что сейчас каждый, кто по-настоящему предан Германии и думает о ее будущем...

Он посмотрел настороженно:

— Прошу тебя, не надо.

Я пожалел, что начал разговор. И тут Ульрих неожиданно произнес слова, которые имели особый подтекст: «Кругом стены. Они имеют уши». Значит, я должен опасаться других, а не его. Ему я могу верить... Как он верит мне.

Не переступил ли я дозволенной грани, не слишком ли доверился «новым впечатлениям», не обманулся ли, не принял ли желаемое за действительное? Но мне нужен помощник... Именно сегодня я был обязан сделать первую попытку... И, если понадобится, умело и тактично отступить.

Я знаю, что Лукк честен. Увы, мал этот ключик, чтобы понять человека до конца. Однажды я спросил его: «Что же ты, Ульрих, не пошлешь ничего домой с фронта?» Он посмотрел на меня нехорошо и в свою очередь спросил: «А почему ты не пошлешь?» Оба горько улыбнулись. Кругом только и разговоров было что о трофеях, посылках, о сроках доставки... Он честен... Но разве мало честных немцев дало обмануть себя фашистам?

— Да, да, я прекрасно понимаю: стены имеют уши. Только... это когда-то кончится, Ульрих, и тогда дорого придется заплатить... кому-то.

— Ты сказал «кому-то», значит, — сомневаешься.

— А ты? Разве не становится сомневающихся все больше и в Германии, и здесь, на фронте?

— Но скажи, неужели ты думаешь, что одно-два, пусть серьезных поражения под Москвой и Сталинградом могут произвести решительный переворот в умах? Сколько сражений других мы выиграли?! Да, да, после Сталинграда в Германии был траур... Но он только еще больше сплотил нацию. Тебе это, быть может, не так просто понять...

— Мне почему-то кажется, Ульрих, что говоришь ты все это, чтобы не меня — себя убедить.

— Скажи, бывают минуты, когда ты жалеешь, что сменил родину?

— Быть может, мы когда-нибудь с тобой об этом поговорим, Ульрих. Только я очень бы хотел, чтобы ты знал, как люблю я Германию и ее народ. Нет, нет, не тех, кто готов кричать с любого амвона: мы арийцы, мы высшая раса, нам дозволено все! Люблю другую Германию и верю в нее.

— Боже, подумать только на минуту, что нас кто-нибудь может слышать. О чем говорят два германца? Что за странная пора настала?

— Я хотел бы больше думать о той поре, которая настанет.

Ульрих посмотрел выжидательно. Он желал услышать конец фразы.

Я сделал вид, что не готов говорить об этом... сейчас.

Пусть думает, что я веду подобные разговоры, чтобы, как и он, облегчить душу. Я должен до поры до времени оставаться в его представлении таким же, как он, германцем, только повидавшим в своей жизни иные формы человеческих отношений. Я вспоминаю о них, когда хочу, как и Ульрих, найти ответ на вопрос: почему не разваливается Советский Союз, что сплачивает советских людей там, за линией фронта? Пусть Ульрих думает тоже. И сам находит ответ. Когда человек сам к чему-нибудь приходит, это крепче и надежнее в нем.

Я буду терпелив. И еще буду верить, что этот незакончившийся разговор не останется бесследным».

«Через несколько дней после нашего незакончившегося разговора Лукк вернулся из ресторана, постучал ко мне, закурил сигарету, заглянул в армейскую газету, лежавшую на столе, а потом, как о чем-то рядовом, обыденном, заурядном, сказал... Не знаю, где он об этом узнал и почему сказал мне. Могу только предполагать. Но если эти предположения сбудутся...

Он произнес с наигранной бодростью, изображая легкое опьянение:

— Тут у нас, видимо, назревают события. Наконец-то. А то солдаты устали от неизвестности, все дерганные и вспыльчивые какие-то. Да и я себя препаршиво чувствую, когда день похож на день, а неделя на неделю, и еще эта ужасная погода.

Я сделал вид, что погружен в свои мысли и слушаю его только из вежливости.

— Я тебе обещаю, скоро начнется новая жизнь, — продолжал Лукк. — Под Пеньковкой — это напротив нас — собираются выбросить десант. Капитан Метц, мой школьный товарищ, угощал друзей. Видно, неплохой аванс получил. Были такие вина!

Обо всем этом Ульрих говорил как бы между прочим, а я думал: «Не испытывает ли он меня, не взят ли я под подозрение, способен ли такой человек, как Ульрих Лукк, такой, каким я его знаю, оказаться провокатором? А может, пришла пора, и он принял решение, к которому давно готовил себя?»

На Манфреда Метца произвела угнетающее впечатление советская прифронтовая полоса. Видел вереницы грузовиков, отвозивших поближе к линии фронта противотанковые надолбы; от колонны оставалась сизая дымка, она не успевала еще рассеяться, как появлялась новая колонна с надолбами. Просыпался рано утром от скрежета, раздававшегося на улице, выглядывал в окно и видел новые танки и танкистов, с удовольствием вдыхавших утренние запахи, это были в большинстве молодые, довольные собой, своими машинами люди. Всем видом они показывали, как давно ждали этого часа, как рады, что получили возможность испытать и себя и эти машины в бою. Ухо разведчика улавливало отдаленный гул самолетов, и Метц понимал, какие силы собираются на том месте, которое немцы называли Курской вогнутостью, а русские — Курской дугой.

Еще совсем недавно Метц представлял себе все иначе. Он видел только одну силу и верил, что нет ничего, что могло бы противостоять ей, верил, как верила вся германская армия: близятся события, которые опрокинут, погонят русских назад, к Волге.

Сейчас, в этот день, в этот час, в эту минуту многое зависело от того, как повел себя Больц. Воспользовался ли условленным сигналом (ему достаточно было лишь не поставить запятой)? Или... Больц был старым другом, они вместе участвовали в десантах под Ржевом и Смоленском. На них была тогда форма советских милиционеров и тщательно подделанные документы; отбирали в десант хорошо знавших русский язык; они изображали то заградительный отряд, то охотников за немецкими шпионами, а то — после несложного переодевания — горстку раненых и усталых людей, выбравшихся из окружения. Тогда Больц показал себя! В него надо верить! В кого же еще верить, как не в Больца?

Тогда — под Ржевом и под Смоленском — все было хорошо. Они потеряли только троих в обеих операциях и без труда перешли быстро менявшуюся линию фронта. Тогда было все хорошо.

Как поведет себя Больц сегодня — в обстоятельствах иных, которые трудно было предвидеть и предусмотреть, в обстоятельствах, которые, однако, и проверяют настоящего солдата? Не изменила ли ему выдержка? Не сломилась ли воля?

С Метцем каждый день встречается подполковник контрразведки. Подполковник хочет заставить его, Метца, стать изменником.

«Вы обязаны лично подтвердить, что десант выполнил задания, какие — мы вам назовем. Мы даем вам возможность хотя бы частично искупить вину...»

— Я должен подумать. Для этого нужно время, — сказал Метц подполковнику. И себе: «Стало быть, Больц струсил. Я знаю свой долг. Я дам знать своим, что этот текст фальшив, что отряд попал в засаду, что Больц оказался предателем и что в штабе есть красный шпион».

В конце донесения Метц поставил ведомый только одному ему условный знак.

Что ты делаешь, Ульрих Лукк? Как посмел ты, кто дал тебе право? Знаешь ли ты, что за этими твоими несколькими словами, оброненными вскользь? И как это называется, знаешь? И что за это полагается — за разглашение военной тайны? Как же ты мог решиться на такой шаг? Немец, сын немца, подданный фюрера?

«Под Пеньковкой будет выброшен десант», «капитан Метц угощал друзей».

А что, если Франц Танненбаум, племянник майора Танненбаума и близкий знакомый Александра Ашенбаха, приставлен к тебе? Почему ты считаешь, что этого не может быть? Только потому, что однажды, во время крушения помог ему? Но его раны давно зажили, и он мог уже забыть о том, что было. Да и что это может значить, если окажется, например, что Франц — сотрудник абвера? А что за его улыбкой и внешней расположенностью к тебе? И вообще, что значит внешняя расположенность в наше время? Когда все в армии, да и вообще в Германии следят друг за другом, когда кто-то к кому-то приставлен?

Ты совершил предательство. Ты сделал шаг, который может принести вред твоей отчизне. Если сведения попадут к врагу, ты лишишься покоя... Нет, не так. Ты лишился бы покоя и мучался, если бы все, что ты сделал и собираешься сделать, происходило не в сорок третьем году, а на два года раньше. Примерно в то время, когда тебя попросили пригласить в сауну Танненбаума и посмотреть, есть ли у него наколка на руке. Не окажись ее, ты бы спокойно дождался конца купания, проводил Франца до дому, вежливо попрощался с ним и с легким сердцем позвонил бы полковнику Ашенбаху, сообщив, что Танненбаум чист как ангел, что на нем нет никакого пятнышка, никакой наколки...

Что же произошло такого за два только года со стопроцентным арийцем, каким считал ты себя?

Твоя профессия достойна и приметна. Ты должен находить такие слова для неприятельского солдата и офицера, которые «брали бы за сердце» и «открывали глаза». Ты знал свою работу, тебя ценили.

Но как же это случилось, что́ заставило тебя самого преобразиться, по-новому взглянуть на вещи, явления и людей? Все ли дело в поражениях, к которым немецкая нация не привыкла и которые заставили ее все чаще думать о том, что будет завтра. Но почему ты берешь на себя смелость говорить за всю нацию? Разве она не показала свою жизнеспособность и сплоченность в дни, последовавшие за Москвой и Сталинградом? Не сегодня придумали этот афоризм — «тот, кто́ не научится проигрывать, никогда не научится побеждать».

Или твои бессонные ночи от того, что ты не научился владеть своими нервами и верить в фюрера и в то, что он обещает своему народу?

Но не окажется ли через два, три, через пять лет, что все, выношенное фюрером и обещанное им, есть настоящее, первозданное, явное предательство жизненных интересов германской нации? А если так, не есть ли предательство предателя дело благое и единственное, на которое должен пойти человек, способный проникнуть взором в недалекое будущее, в запретные пределы?

Тот, кто живет днем сегодняшним и днем вчерашним, назовет тебя отступником. Какие-то странные далекие воспоминания возникли. Ты вспомнил праведника, который когда-то давно рассказывал о том, что Иуда был самым верным учеником Иисуса Христа... и доказал это своим предательством. Христос сказал: «Один из вас предаст меня». Но никто не хотел этого сделать... И только Иуда понял, что, если не сбудется предвидение Христа, никто не поверит, что Христос — бог, и не будет поклоняться ему во веки веков, и он предал Христа. Покрыл позором имя свое. Но сотворил бога. Да, есть на этом свете люди, способные оправдать даже Иуду. Но кто оправдает тебя, Лукк? Ты несешь ответственность не только перед собой. И перед сестрой. Перед своими предками, которые во все времена всегда честно служили Германии. Но что значит сегодня «честно служить Германии»? Кто скажет, кто способен ответить на этот вопрос?

...Опыт и наблюдательность человека, много лет отдавшего изучению психологии, а вдобавок к этому интуитивное, не поддающееся раскладке и поверке чувство подсказывали Лукку, что Франц Танненбаум не тот человек, за которого себя выдает. Он умнее, сообразительнее, просвещеннее скромного сельского учителя. Когда-то Лукк испугался бы одной этой мысли, стал бы подозрителен и насторожен. И  п о д е л и л с я  бы своими наблюдениями с кем-нибудь из тех, кого подобного рода информация заинтересовала бы чрезвычайно.

Сколько же лет проползло с той поры? Что же такое произошло вокруг и в нем самом, что заставляло его тайно надеяться: а вдруг Франц действительно «не тот»?

Тогда, каких-то несчастных два года назад, он, Лукк, тоже был «не тот». Для него было все просто, надежно и понятно. Все шло, как должно было идти. Германия показывала миру, на что способна. А немецких коммунистов, которые называли войну преступлением, бросали за решетку как внутренних врагов. Какая же сила была у коммунистов, что заставляло их идти против нового порядка в ту пору, когда так благополучно складывались все дела, когда Германия богатела за счет потерпевших поражение стран, когда в фатерланде царили приподнятость и оптимизм? Неужели были настолько прозорливы Тельман и его единомышленники? Так верили в свою правоту, что готовы были жертвовать жизнями, чтобы открыть глаза другим? Не их ли предвидение начинает сбываться? Не на их ли стороне оказывается правда?

Что значит сегодня честно служить Германии?

Его, Ульриха Лукка, считают поборником нового порядка; пусть он не член национал-социалистской партии, в его преданности ее идеям никто не сомневается. Те, кто над ним и кто рядом с ним, убеждены: он служит верно. Сколько листовок для вражеских солдат он написал! Сколько специальных материалов для ведомства пропаганды подготовил! Сколько обращений к германским войскам сочинил! Когда-то он делал все это, движимый убежденностью в правоте своих идей, своего слова. Осталась инерция. Он все больше понимает теперь, что жил в мире иллюзий. Его обманывали, а ему, как и миллионам других непротивленцев, было выгодно делать вид, что он верит обманам. Он просто не думал о том, что его могут обманывать, слишком много лет его отучали мыслить самостоятельно, слишком много лет ему внушали, его убеждали: «Все идет как нельзя лучше. Ни о чем не думай, ни о чем не беспокойся, за тебя думает и беспокоится фюрер».

Не пришла ли пора ему подумать самому? Подумать и прийти к решению. Хилый умом и духом освобождает себя от этого — живет так, как живут все другие, по стадным законам. Хотя бы как этот довольный собой и всем окружающим миром глупый и напыщенный Юрген Ашенбах. Для него все просто. Он готов безропотно соглашаться, подчиняться, приводить в исполнение, нимало не задумываясь над тем, морально ли то, что он творит? Впрочем, для него нет и понятия такого — «морально». Есть другое — выгодно ли это для него, служит ли утверждению и возвышению в мире, который он безоговорочно принял и в котором только и могут торжествовать такие прыщавые посредственности, как он.

Но есть и другой, скрытый пока от Лукка мир иных ценностей и целей, мир, в котором люди живут по каким-то своим, пока не очень доступным воображению Лукка законам. Из того мира прибыл Танненбаум. Случайны ли все те разговоры, которые нечасто, исподволь, словно приглядываясь и примериваясь, ведет с ним Танненбаум? Лукк убежден: симпатии Франца не с теми, кто начал войну. Это то, о чем разрешено ему догадываться на первых норах.

Лукк чувствует, как выползает из своей старой оболочки.

Он расстается с нею тяжело, обдирая и кровавя не бока, нет, — душу. Но он уже начал сбрасывать кожу. Ему уже не остановиться. Обратно ее не натянешь. Нет такой силы. Лукк и не ищет ее.

Знать бы, кто на самом деле Франц. Многое бы отдал Лукк за ответ на этот вопрос. Франц не очень доверяет Лукку. Надо было дать ему возможность сделать первый шаг. Свой шаг Лукк сделал, рассказав о десанте Метца. Если бы Франц был «не тем», он, без сомнения, воспользовался бы такой информацией и нашел бы способ известить о ней своих. Танненбаум этого не сделал. Отряд Метца приступил к выполнению задания. Значит, никто не ждал десант под Пеньковкой. Быть может, все это к лучшему? Его, Лукка, так рассеянно слушал тогда Франц. Это Франца не интересовало. Теперь ясно, что не интересовало. Просто Лукк слишком устал, потерял частицу уверенности в себе, приобрел идею «фикс» и дал ей восторжествовать над собой.

Откуда он взял, что такой человек может быть агентом русских? Франц слишком молод. Просто тоже начинает  р а з м ы ш л я т ь. И не делает из своих размышлений тайны. Проникнут доверием к Лукку. Вот и все. И хочет доказать, что заслуживает и его доверия. На этом можно поставить точку.

Рядом с Лукком нет и не может быть людей, с которыми он имеет право делиться. Это надо запомнить хорошо. И постараться научиться чуть лучше спать. Без порошков. Как Танненбаум.

Но почему, однако, Франц сказал тогда: «За все это кому-то рано или поздно придется платить, Ульрих»?

Прошла длинная, смутная, тяжелая неделя. В самом конце ее Ульрих услышал весть, после которой многие его сомнения рассеялись. Сделав первый шаг, он был обязан сделать второй. Ему незримо давали понять, что рядом друг, за плечами которого невидимая сила и все более становящаяся очевидной для Лукка правота.

В самом конце недели стало известно, что десантная группа Метца попала в ловушку. Ее ждали в точно установленном месте. Радист в нарушение правила послал сообщение за одной своей подписью, объяснив это тем, что командир отряда при приземлении ранен и находится в другой стороне леса. Радист передавал данные о дислокации артиллерийских батарей, о движении воинских эшелонов, о системе оборонительных сооружений красных и о предполагаемых минных полях; на первых порах доверие к Больцу окрепло, ибо аэроразведка подтвердила его сообщение о том, что группе удалось совершить ночной налет на батарею «катюш» и подорвать ее. Но затем выяснилось, что Метц в плену, а его радист — предатель. Угодил в засаду и второй отряд десантников. Но Метцу удалось перехитрить врага, получить доступ к рации и известить кодом о провале.

Теперь в глазах Лукка приобретали особый смысл черточки и детали в поведении Франца, которые раньше не привлекали его внимания. Начал курить. Курит без удовольствия. И никогда, оставшись наедине с самим собой. Вероятно, курит для того, чтобы иметь возможность встречаться с одним и тем же продавцом табачного магазина. Лукк вспомнил, что именно к нему отправился неторопливой походкой Франц вскоре после того, как услышал о Метце. Хотя Танненбаум имел запас сигарет, и ему не было необходимости идти к далекой Лесной улице... Непосвященный не обратил бы на это внимания. Но Лукк запомнил тот визит. Франц показывал, что доверяет ему. Конечно, любой другой разведчик так бы не поступил. Не ставил бы под угрозу и связного. Может, Танненбаум слишком торопился передать важное известие? Все равно другой поступил бы на его месте осмотрительнее.

А эти письма, которые время от времени приходят на его имя из газеты? Почему он никогда не рассказывает о переписке с редакцией? Скромность? Нежелание выпячивать свою персону? Но ведь не один он, Лукк, знает, кто скрывается за псевдонимом Герхард Каль. Значит, можно, не слишком напрягая фантазию, предположить, что его помощники находятся и в Берлине, среди тех уцелевших коммунистов, о которых так часто думал последнее время Лукк и которые отличались одним удивительным свойством — представлять лучше, чем кто-либо другой в Германии, куда ведут страну фашисты.

Интересно было бы посмотреть на лица самоуверенного полковника Ашенбаха и простоватого дядюшки Эрнста, когда те узнают, кто приехал в Германию под видом «племянника».

Случайно ли «племянник» открылся мне в ту пору, когда дела на фронте приняли иной оборот, когда война повернула вспять? Сколько же терпения, выдержки, хладнокровия у этого человека! Если называть вещи своими именами, он завербовал меня. Завербовал, ничего не пообещав взамен, ничего не предложив... Он поверил в мою способность анализировать явления и взвешивать обстоятельства. Он поверил в мою способность психолога распознавать людей. И принимать решения.

Лишь один раз он сказал мне: «Каждый честный немец должен спросить себя...» Нет, нет, стоп, у нас был еще один разговор. Я спросил, почему нет восстаний в Советском Союзе, которые казались неизбежными в самом начале войны. Он ответил, что их не могло и быть. Ответил убежденно. Словно подавая мне сигнал, протягивая незримую нить между нами.

Значит, он ждал этих переломных дней. Представляю, что было у него на душе, когда их армия отступала, теряла дивизии и города... Ни разу не выдал себя. Ведь он мог очень просто стать нашим целиком в тот самый период войны, когда у красных не оставалось, казалось, никаких шансов на спасение. Какая же сила и вера жили в нем? Когда мы находились в Рыбаках и когда все кругом считали дни до последнего броска на Москву, он умел ждать и знал, во имя чего это ожидание.

Но ведь он должен был ждать и  м е н я. Чтобы изменения произошли не только на линии фронта. Чтобы они произошли в моем уме, моем сердце, во всем моем существе, чтобы я стал думать и воспринимать все, что происходит вокруг, по-новому. Может быть, Франц догадывался, к каким размышлениям подтолкнула меня гибель отца? Я первый раз за долгие годы плакал, когда мы давали телеграмму Аннемари, и не стеснялся этих слез. Танненбаум видел их.

Есть, есть на свете такие понятия, как «прозрение» и «искупление»! Они часто бывают поздними. Но никогда — бесполезными. Я верю в это.»

Небольшой, мобильный, хорошо снаряженный партизанский отряд находился недалеко от бывшего леспромхоза, в самой глубине зеленого массива на пологих склонах нерезкой и неброской, истинно русской возвышенности. В этом краю были истоки неторопливых рек, неторопливой речи, здесь все было спокойным, основательным, надежным.

Предгрозовая, обманчивая стояла тишина.

Отряд имени Кутузова набирал силы и пока не выдавал себя. Командовал им товарищ Дрозд — майор Штоколов, видный, боевой, громкоголосый офицер, по какому-то недоразумению носивший имя Тихон. За плечами Тихона Еремеевича был год работы во вражеском тылу, его отряд находился на особом счету в штабе партизанского движения.

...Дрозд сидел на поваленном дереве рядом с Пантелеевым и слушал, как негромко поют под гитару словенскую песню Канделаки и его новый друг Примож Чобан, и уносился мыслями в недавнее прошлое, когда к нему привели Чобана и когда он мучительно искал ответ на вопрос: кто этот Чобан, как с ним поступить?

Полковник абвера Дитмар Нольте был старым служакой с тремя ранениями и двумя знаками отличия еще с первой мировой войны. Он слыл человеком без предрассудков; служба для него оставалась службой всегда и везде на первом плане, сегодня он заставил себя забыть, чьим сыном был Юрген Ашенбах.

— Мне бы не хотелось вспоминать печальной истории с генералом Марковым. Но командир корпуса был ценной добычей, и мы не сумели воспользоваться ею. Быть может, не хватило умения, быть может, твердости. Мы не должны забывать, что каждое сведение, которое получаем от такого рода пленного, сберегает многие немецкие жизни. Я не хотел бы читать прописные истины, тем более что сейчас вам придется иметь дело не с генералом, а с обыкновенным диверсантом.

Полковник обрезал ножичком кончик сигары, раскурил ее, затянулся первым негустым и сладким дымком.

— Я верю, что теперь вы сделаете все как надо, — процедил Нольте, сделав ударение на слове «теперь». — Должен лишь подчеркнуть особое значение, которое придается допросу задержанного. Вы знаете о нападении на генерала Бартиника и о том, что за этим последовало. Важно выяснить, успел ли диверсант за те минуты, которые находился пакет в его распоряжении, вникнуть в план и что-либо передать своим. Полагаю, не стоит объяснять, что будет, если к противнику попадет дислокация танковой армии и известие о дне и месте ее наступления. Надо объяснить этому диверсанту, что́ его ждет, если будет запираться. Гарантируйте ему жизнь, постарайтесь расположить его. При допросе в кабинете с вами, обер-лейтенант, будут еще двое... Возможно, они вынуждены будут прийти вам на помощь. Не хотел бы, чтобы до этого доходило. Еще вам будет помогать в качестве переводчика Танненбаум. Вырос на Кавказе, есть основание полагать, что задержанный из кавказцев. Кавказцы смелые люди, но у них чувствительное сердце, и надо уметь найти к нему путь. Повторяю, попытайтесь расположить этого человека. Но при всем том... при всем том пусть он хорошо знает, что́ ждет его, если будет отпираться... или молчать. Хайль Гитлер!

Ашенбах преданно вскинул руку. В его распоряжении было несколько часов, необходимых для того, чтобы привести себя в форму, настроиться на предстоящий поединок.

Он выпил маленькую рюмку коньяку и почувствовал бег крови. Он казался себе в эту минуту и сильнее и проницательнее во много раз. Он понимал, что на карту поставлено его будущее, и говорил себе: «Я знаю, я верю, пришел мой день!»

Ашенбах с нетерпением ждал назначенного часа. В предстоящем поединке будет испытываться не только сила духа обер-лейтенанта Ашенбаха, его убежденность, но и его способность навязать свою волю противнику, подавить его, заставить его раскрыться.

Ашенбах сидел у окна, закинув ногу на ногу, курил и думал. И вспоминал.

Однажды, восемь лет назад, в такой же теплый, спокойный и лунный июньский вечер, на Плацу Цеппелин в Нюрнберге сошлись участники факельного шествия. Репродукторы разносили слова Гитлера по всей площади, такой широкой площади в самом центре нет, должно быть, ни в одном другом городе мира. Фюрер обращался ко всем вместе и к каждому в отдельности. И к нему, Юргену Ашенбаху, тоже. Он говорил, что германцы должны посмотреть на себя новым взглядом, собрать разрозненные силы, направить их к общенациональной цели, получить все, что должно по праву принадлежать сильному народу, что война и только война возвышает такой народ и помогает ему приобрести свое истинное лицо.

Ашенбах испытывал восторг и какую-то неведомую раньше, клокотавшую в груди приподнятость. Он слушал фюрера, как никогда никого не слушал в жизни, не сводил с него восторженных глаз и с негодованием думал о тех, кто называл Гитлера малограмотным маньяком, кто распространял злонамеренные измышления о том, что на восьмистах страницах рукописи «Майн кампф» он допустил две с лишним тысячи грамматических и синтаксических ошибок, кто утверждал, что все его идеи — такая же цепь сплошных ошибок. Фюрер не может ошибаться. Не может обманывать. Он создан повелевать и вести за собой нацию.

Гитлер стоял на небольшом возвышении. Вокруг горели факелы, и в руке Ашенбаха был факел. Он видел воодушевленные лица, он сам смотрел на себя со стороны и казался себе непобедимым солдатом.

Да, в тот памятный вечер он с особой силой почувствовал свою причастность к делу Гитлера — непобедимый солдат непобедимой армии; это ощущение обостряло чувство собственного достоинства, помогало четко и ясно — без сомнений, колебаний и раздумий — определить свое место в борьбе за новую Германию.

Ашенбах спрашивал себя: сколько понадобится лет, чтобы эту великую причастность ощутил каждый немец? Не много лет. Он верил в это — не много лет.

Современное поколение Германии не то, что поколение минувшее, проигравшее войну тысяча девятьсот четырнадцатого года. Утверждают, что природа «отдыхает» через два поколения на третье, переключается на другие заботы. Создает в семье одно хорошее поколение, совершенствует следующее поколение, а потом говорит себе: «Ну, все в порядке, дело пойдет...» А бывает часто, что в этом третьем колене появляются на свет люди безвольные и хилые. Весь девятнадцатый век был отмечен германским гением — техническим, интеллектуальным, военным. Так, может быть, природа действительно дала себе передышку и только потом опомнилась: что же я такое натворила с этой прекрасной нацией? И решила с удвоенной энергией компенсировать ошибку.

Кто мог бы поверить тогда, восемь лет назад, что Германия так быстро расправится с Польшей, Францией, Бельгией, разобьет англичан и заставит их в страхе ждать кары небесной — германских десантов. Кто мог бы поверить, что германская армия дойдет до Волги... Плавный ход мыслей Юргена Ашенбаха прервался. Воспоминания о Волге и Сталинграде повернули размышления в другое русло. Он не понимал, что произошло и как это могло произойти. Как случилось, что армия, ведомая известнейшим генералом, оказалась в кольце, как случилось, что другая армия не смогла пробиться к ней на помощь? Откуда у русских взялось столько сил и столько вооружения? Но что было — прошло. Сталинград подтянул нацию, Германия посылает на фронт все новые и новые дивизии, новейшие танки — «тигры» и «пантеры», новейшие самолеты. А рейхсфюрер обещает оружие, которого не имеет ни одна другая армия. Русские думают, что время работает на них. Позволяет им создавать новые дивизии за Уральским хребтом, экипировать и вооружать их, помогает пускать на полный ход заводы, эвакуированные в Сибирь из европейской части страны.

Но германцы знают, на кого работает время. И Ашенбах знает тоже.

Он, Юрген Ашенбах, обер-лейтенант в свои двадцать девять лет. Это звание — трамплин к новым воинским чинам, которых он добьется умом, дальновидностью, смелостью. Наконец, тем упорством, которое потребовало изучение русского языка. За четыре года он сделал совсем неплохие успехи. Когда с ним говорят медленно, понимает почти все. И сам в состоянии объясниться... Но все же по-русски лучше говорить с помощью переводчика. Интересно, сколько же лет надо потратить, чтобы научиться свободно владеть этим трудноподдающимся языком?

Он верит в свою звезду. Пока она не обманывала его. Два года назад, 24 июня 1941 года, он был выброшен с небольшим десантом в пятнадцати километрах от Минска. Отряд разбился на три группы и наводил германские самолеты на отступающие части Красной Армии.

Десант действовал профессионально. И когда в нелепо завязавшемся бою погиб командир десанта, командование принял старший по званию лейтенант Юрген Ашенбах. Ему было о чем рапортовать. Он хранил письмо, полученное вскоре после той операции от отца. Были в нем слова, которые нечасто приходилось слышать сыну:

И еще одно возникло воспоминание. Ему было лет семь, он гулял с матерью по садику, в котором играл духовой оркестр пожарных; их окликнула старая цыганка. Что-то такое было в ее взгляде, заставившее мать Юргена приблизиться к женщине и спросить, что ей нужно.

— Мне ничего не нужно. Мне не надо твоих денег. Я просто хочу посмотреть на твоего ребенка. Знай, он будет большим человеком. Береги его и не наказывай. Сынок, покажи левую руку... Быть тебе военным начальником. Но между двадцатью и тридцатью будет опасность... Хотя ничего страшного, ее избежишь тоже, жить будешь долго. — Цыганка вынула из-за пазухи трубку и принялась раскуривать ее.

Юрген хорошо запомнил и лицо старой цыганки, и ее беззубый рот, и ее трубку, и ее странные разноцветные глаза. Цыганка предупредила о неприятности между двадцатью и тридцатью годами. Та неприятность давно позади, можно бы забыть... Приехав в гости к отцу, военному атташе, он оказался в стесненных обстоятельствах и получил крупную сумму от одной коллекционерши цыганских пластинок за сведения, которые ей передал. Когда протянул руку за деньгами, послышался щелчок фотоаппарата, откуда снимали, он мог только догадываться. В ушах долго стоял этот щелчок.

Всего этого могло не случиться, если бы не был таким жестким, прижимистым и труднодоступным отец. Юрген, сколько помнил себя, боялся отца. Александр Ашенбах держался с сыном строго, готовя его к военной службе с ее лишениями и несправедливостями. Когда Юргену было семь лет, отец выпорол его за то, что он плохо застелил кровать (до этого два раза делались замечания, а он снова застелил плохо). Отец бил ремнем и приговаривал: «Фельдфебель в армии будет тыкать носом. Этого хочешь? Этого хочешь?..»

Юрген всегда боялся отца и не любил его.

Стоп... Хватит! Прочь все неприятные воспоминания! Что говорила цыганка? Кем станет он? Чего добьется? Ведь пока ее предсказания сбывались. Быть может, сегодня... Сегодня он должен быть в хорошей форме — слишком много поставлено на карту.

Некий Гейер из-под Берлина писал, что с интересом познакомился со статьей Герхарда Каля, и, читая ее, вспоминал, как в годы первой мировой войны, будучи русским военнопленным, записал несколько сказаний, каковые хотел бы издать, имея в виду усилившийся интерес к русской теме. Гейер добросовестно пересказывал одну из былин, «уходящую корнями в орловскую землю», и интересовался: «помнят ли сейчас, спустя двадцать пять лет большевистской тирании, свои древние легенды современные русские крестьяне?»

Над этим письмом Танненбауму пришлось изрядно попотеть. Стоило! Славный любитель русской старины, выдуманный Рустамбековым, сообщал: «Сведения Юргене Ашенбахе, обер-лейтенанте абвера». Дальше было несколько строк, воссоздавших подробности операции семилетней давности.

Условный знак, переданный Манфредом Метцем в конце радиосеанса, повлек за собой оперативные меры немецкой контрразведки. Был определен круг офицеров, знавших о поездке Бартиника. Проверена их надежность. Подозрений не возникло, и тогда началась наиболее сложная часть расследования, требовавшая времени, — выявление связей офицеров.

Через восемь дней в Берлине будет начата слежка за сотрудницей «Вечерней газеты» Карин Пальм. Контрразведка, познакомившись с ее перепиской, возьмет на заметку корреспондентов. Среди одиннадцати человек окажется военный переводчик Франц Танненбаум, приехавший три года назад в Мюнхен к своему дяде отставному майору Эрнсту Танненбауму из Советского Союза. Станет известно, что никогда раньше своего племянника отставной майор не видел. Фотографий его не имел.

В распоряжении Песковского оставалась неделя.

— Дорогая товарищ Аннушка, у меня к тебе большой секрет. Ты никому не говори. Мне нужен один пузырек йода.

Аннушка удивленно вскинула глаза. Она была женщиной обязательной, любившей порядок во всем. Как это так: «Никому не говори»? Что у нее здесь, частная аптечная лавочка или боевой медпункт? На учете каждый кубик йода, отряду предстоят наступательные операции, все говорит за то, что серьезная подходит пора — это и по лицам видно, и по озабоченности командира, да и по многому другому. А ему целый пузырек подай. Непорядок. На что это одному Приможу — целый пузырек?

— Почему молчишь, товарищ Анна? Это не для меня нужно.

— Товарищ Примож, так в боевом отряде дела не делаются, — сухо и назидательно произнесла фельдшерица. — Есть командир, и тайн от него ни у меня ни у тебя быть не может. Ты, видно, не понимаешь, в какое положение ставишь меня своей просьбой.

— Все прекрасно понимаю, дорогой товарищ доктор.

— Я не доктор, а фельдшер, комплиментов мне не делай.

— Ты, наверное, сейчас думаешь: какой хитрый человек этот словенец. Что-то зачем-то ему понадобилось, и он, это самое, ловчит, да?

— Если честно, так примерно и подумала. А еще подумала, что ты, боевой югославский товарищ, плохо привыкаешь к партизанским порядкам...

— Так мне уже один раз говорил товарищ Петр. Мы мало понимаем друг друга.

— Так ты что, жаловаться ко мне, что ли, пришел? — плохо скрывая раздражение, спросила фельдшерица. В ее представлении товарищ Петр был самым совершенным созданием на земле, самым бесстрашным и самым красивым партизанским командиром, и человек, который рассчитывал снискать ее, Анны Финогеновой, расположение, не должен был так говорить. Если бы даже могла чем-нибудь помочь ему фельдшерица, вряд ли помогла бы, ибо внутри ее мгновенно сработало устройство, позволившее сделать вывод — этот человек не симпатизирует Петру.

— Не жаловаться — просить, — Примож накрыл ладонью ее большую смуглую руку, посмотрел умоляюще.

Аннушка мгновенно убрала руку со стола. Примож смутился и через силу выдавил:

— Немножко совсем йода надо, чтобы помочь товарищу Георгию бежать.

— Причем здесь Георгий? Загадками разговариваешь, товарищ Примож, я к таким беседам не очень приучена. Скажи толком.

— Ты не всем о том говори пока. Может получиться, может нет. Не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что Примож хотел помочь товарищу и не смог... хвастуном оказался. Если правду тебе говорить, у меня есть один совсем крохотный процент. Но он есть, и я должен по совести его использовать. Вот почему мне нужен один пузырек с йодом и совсем мало ваты. Если ваты нет, дай бинт.

— Обратно ничего не поняла, товарищ Чобан. С йодом-то что будешь делать? Он-то тебе на что?

— Ты никогда не была альпинисткой и ни разу в жизни не залезала даже на самую маленькую скалу. Иначе бы не спрашивала. Георгий в тюрьме на третьем этаже.

— А йод, йод-то на что тебе? — чуть не плача произнесла Финогенова. — Издеваешься, что ли, надо мной?

— Я буду твоим йодом часто-часто мазать себе под ногтями, чтобы кожа задубела и помогала мне кончиками пальцев цепляться за кирпичную стенку. Я буду мазать себе ваткой и каждый раз говорить: какой хороший человек товарищ Аннушка, никому не сказала ничего, йод подарила, потому что она тоже хочет помочь другому хорошему человеку по имени Котэ... то есть Георгий. Не знаю, как ты, а я до конца жизни себе не прощу, слышишь? До конца жизни, — сурово и, как показалось Аннушке, излишне патетически произнес Примож.

— Это что у вас, у словенцев, у всех так принято — левое ухо правой рукой показывать да загадками разговаривать? Так бы сразу и сказал...

— Дашь йод? — с надеждой спросил бывший альпинист, а ныне боец советского партизанского отряда Примож Чобан.

— Не дам, и думать не моги...

— Ты что говоришь?!

— Что слышал. Без разрешения командира такие дела не делаются. Непорядок будет. А если разрешит, дам тебе не более десяти кубиков, хотя товарищу Георгию рада помочь всей душой.

— А теперь стань на мое место и скажи: как бы ты поступила. Если я пойду к командиру, все будут знать, что я взял на себя это... это обязанность возвращаться вместе с Георгием. Но он же в тюрьме. Где есть часовые. И где есть решетка, которую надо долго пилить. Вот это будет непорядок, если я пообещаю и не сделаю. Во-первых, потому, что меня могут при-стре-лить. Человек, который висит на стене, — хорошая мишень. Тебе понятно?

— Я прошу тебя, друг мой дорогой, — вдруг стала ласковой фельдшерица. — Пойди, пойди к командиру... Товарищ Дрозд, он все поймет и распорядится как надо. И о тебе никто ничего худого думать не будет, если не получится. Тебе Дрозд еще помощников даст. Он знаешь какой душевный человек, наш Дрозд. Это война его ожесточила... Поверь на слово, не пожалеешь...

— Эх... Когда шел к тебе, ни за что не поверил бы, что откажешь, иначе бы не шел. Думал, ты товарищ настоящий...

— Не заговаривайся, голуба душа. Слушайся, когда тебе дают добрый совет.

Примож безнадежно и досадливо махнул рукой.

«В центре кабинета под портретом Гитлера длинный, покрытый зеленым сукном стол на массивных ножках, а за столом величественный и отрешенный от всего земного, как монумент, Юрген Ашенбах. Он приветствует меня легким кивком головы и начинает перебирать лежащие перед ним листки. У стены два застывших солдата — руки за спинами, ноги широко расставлены. Недалеко от них в кресле, спиной к двери, грузно и неподвижно, положив на правый подлокотник перебинтованную руку, сидит человек в запыленной и порванной гимнастерке. Глядя со стороны, можно дать ему не меньше сорока.

Я неторопливо приближаюсь к пленному, заглядываю ему в лицо. В висках начинают стучать молотки. Все разом. Громко и неладно.

Испытываю непреодолимое желание пощупать рукой свои волосы. Не знаю, что с ними, но мне кажется, что это не мои, это чужие волосы. Что-то с ними стало. Они стали жестче. И должно быть, белее. Так мне кажется. Я должен сделать вид, что ничего не случилось, что я не знаком с этим человеком, что мне в высшей степени безразлична его судьба. Но как сделать все это, если передо мной Котэ Канделаки?

Котэ спокоен. Узнал меня?

Сидит с полузакрытыми глазами.

...Забыть обо всех своих заданиях. О конспирации, шифрах, всех этих: «простая», «срочная», «очень срочная». Забыть о Рустамбекове, о секретарше из «Вечерней газеты», забыть обо всем и думать только об одном: как спасти Канделаки? Я уже это однажды испытал... Когда передо мной был Марков. Маркова я тогда видел первый раз. Хотя знал, он спас когда-то моего отца... У меня было несколько бессонных ночей после того, как он сорвал перевязку. Смогу ли я спать вообще, если не спасу Канделаки? Что делать? Разрядить пистолет? Семь пуль, а в комнате три человека, не промахнусь, крикну: прыгай в окно!

Он же шагу не успеет сделать!

Все это фантастика. Первое, не истолкованное и не проверенное разумом импульсивное и наиболее примитивное решение из всех возможных — мыслимых и немыслимых решений, недостойное взрослого человека.

Котэ поднял глаза и тут же сомкнул ресницы, будто ему трудно смотреть на яркий солнечный свет. Давал понять, что узнал меня».

Весной 1929 года в Шамхорскую милицию явился с повинной бывший вахмистр Илья Рипа и указал местонахождение остатков банды Ага Киши. Два взвода окружили банду в шамхорском лесу и после недолгого боя пленили вожака и еще четверых головорезов.

Ага Киши вел себя на суде независимо и на вопрос защитника, раскаивается ли он в содеянном и готов ли искупить жизнью своей, если она будет сохранена, вину перед рабоче-крестьянской властью, ответил, что жалеет только об одном, и умолк.

— О чем же? — поинтересовался судья, который прекрасно знал, что полагается главарю банды «вышка» и никакое слово подсудимого не спасет, поинтересовался просто так — о чем может скорбеть человек в его положении.

— Долгий разговор, судья.

— А все же, если постараться коротко.

— Если коротко, жалею, что мала-мала большевиков резал. Мог больше.

— Я лишаю вас слова.

К Ага Киши приблизился конвоир.

— Ты, наверно думаешь, что я тебя боюсь, да? — негромко спросил Ага Киши судью. — Знаешь, как я тебя боюсь? Посмотри. — Ага Киши расстегнул единственную пуговицу, на которой держались брюки, опустил их вместе с грязными кальсонами и показал судье голое место. — Теперь пиши: пусть расстреляют. — Деловито поднял брюки и с сознанием исполненного долга сел на место.

Конвоира, стоявшего рядом с Ага Киши и смотревшего на подсудимого с открытым от удивления ртом, срочно заменили.

Когда улегся гул возмущения (процесс проходил в клубе текстильной фабрики, было в зале полным-полно народу), слово предоставили Рипе.

Всем своим видом он показывал, как глубоко к сердцу принял слова обвинителя, как переживает все, что совершил в своей жизни, как преобразился. Говорил глухо:

— Понимаю, что заслужил от рабоче-крестьянской власти глубокое презрение и высшее наказание. И если оно будет мне вынесено, встречу его, как встречает последний преступник, в котором проснулись и совесть и раскаяние... встречу как подобает приговор народа. Нет на свете ничего, чем я мог бы заплатить государству рабочих и крестьян за то, что сотворил, будучи ослеплен ненавистью и жестокостью. Я не прошу о снисхождении и готов принять смерть. Но если суд поймет, почувствует то, что произошло в моей душе за последнее время, если вспомнит, что это я указал след преступной банды, в которой сам и состоял, если наш самый справедливый в мире суд сохранит мне жизнь... Я клянусь отдать ее без остатка... обещаю...

Рипа поднес ладонь к глазам и сел, показывая, что больше не в силах говорить.

При последних словах Рипы на него первый раз посмотрел Ага Киши, не удержался, плюнул.

Рипе сохранили жизнь. Дали срок, увезли на север лес валить, и стал он вкалывать на всю железку. Рассчитал — если скостят три года, выйдет на волю аккурат в полсотни, пожить еще можно будет. Силой бог не обидел, главное — с толком использовать ее и не загнуться раньше времени.

Вначале от шпаны не было житья — жуткое шло кругом воровство; у Рипы, хотя он за добром недреманным оком следил, смылили эмалированную кружку, один из двух теплых носков и станок, коим можно было направлять затупевшие лезвия безопасной бритвы. Пришлось отрастить бороду; думал, что согревать будет, а она покрывалась на морозе зверской ледяной коркой... И к этому привык, зато одной заботой стало меньше. Держался Рипа отчужденно; постепенно, но верно перебирался от лагерного хвоста к головке — ладил с малым начальством, от которого большая могла быть выгода.

В середине сорокового года, не желая менять благоприобретенной и хорошо оплачиваемой профессии своей, Рипа устроился пильщиком на лесокомбинате под Курском. Здешние нормы оказались одной забавой по сравнению с теми, к которым он привык в лагере, опять же природа была иной, и пели над головой курские соловьи. И почет ему был и деньга́, а в отделе кадров дивились: вот как может преобразить человека труд — кем был и кем стал. Только ежели б было дано кадровикам в душу Ильи Петровича заглянуть, захотелось бы им слова свои взять обратно. Потому как ждал, ждал часа своего Рипа. Стал в курсе всех политических новостей и молил бога, чтобы сила германская, о которой весь мир был наслышан, к России склонилась и спасла ее от большевиков. Когда интерес Рипы к политике подмечен был другими, его записали в агитаторы, и два раза в неделю он проводил читки газет и просвещал грубые души лесорубов, говорил им разные нехорошие слова про клятых фашистов, а сам думал: «Ну что вам там во Франции да в Англии делать, там ведь порядок и земли маловато, не туда, не туда смотрите и идете».

Когда из-под Курска эвакуация началась, он укрылся в дальней лесной сторожке, куда загодя разных припасов натаскал. Был у него обрез, купленный еще перед войной за сорок червонцев у лесного человека, а к обрезу полсотни патронов. Закопал все это добро недалеко от сторожки, а на следующий день после того, как в этих краях немцы объявились, пошел к их начальнику и сказал двумя словами, кто он да откуда и что готов служить германцам не за страх, а за совесть, «потому как у меня свои старые счеты с комиссарами и товарищами».

Месяца за три до прихода немцев Рипа начал составлять список районного начальства; работал обстоятельно.

Быть бы Рипе большим полицейским начальником или бургомистром, ему даже пост предложили в мэрии, хотя немцы и держались правила назначать на такую должность человека известного в городе — врача ли, учителя или бывшего члена городской думы, ехавшего в обозе; для Рипы в виду чрезвычайных заслуг его перед Германией были готовы сделать исключение. Пришел день, когда ему сказали:

— Вас ждет господин Зедлаг.

С таким почтением произнесли эту фамилию, что подумал Рипа: «Должно быть, генерал». Но когда переступил порог кабинета, бросил взгляд на хозяина, сказал себе: «Нет, почище генерала будет. Ковры на полах, картины... а у самого на уголках воротника такие знаки, каких и видывать еще не приходилось».

Уго Зедлаг, крутоплечий, добродушный с виду толстяк, встретил Рипу как дорогого гостя. Честь великую оказал — водочкой и черной икрой угостил, за списки сердечно поблагодарил. И предложил на выбор несколько чистых работ. Рипа молча пил водку, не обращая внимания, пьет ли с ним хозяин, простецки подцеплял корочкой икру.

— Господин хороший, спасибо, как говорят советские депутаты, за оказанное доверие, только эти должности не по мне. Нужен для них смирный характер. А еще надо не знать прочих забот. А у меня дел других полно. С советской властью надобно рассчитаться до копейки. Должок за ней, а сама добром не отдаст. Так что вы на меня не серчайте, а помогите лучше в вашу армию определиться...

— Уважаемый господин Рипа, мы хорошо понимаем ваши чувства и с удовольствием пойдем навстречу. Но если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, вы смело можете рассчитывать на нашу поддержку.

— Премного благодарны.

«А этот, как его, Уго Зедлаг, дело свое знает. Ни одного не пропустил из тех, кого я назвал. А с виду добренький такой толстячок...» — говорил себе недолгий срок спустя Рипа.

У власовцев по причине нелюдимости характера своего Илья Петрович не искал ни дружбы ни сочувствия, прошлое свое не рекламировал, обязанности командира взвода исполнял ретиво, и взвод его считался самым злым и надежным в роте.

«Ежели я у большевиков в лагерях на подневольном труде, хлебе да воде выдвинулся, неужели же на здешнем хлебосольстве да доброжелательстве не смогу выказать нутра своего и добиться того, к чему стремлюсь? Мне бы роту, а лучше батальон и полную волю — сражайся с коммунистами где и как хошь, — показал бы, что такое Илья Рипа». Под Ржавой Коноплянкой он поднял в штыковую атаку остатки роты, сказав себе: или пулю в лоб получу или новую роту, а когда выдергивал штык из груди лопоухого русоголового красного солдатика, совсем еще мальчика, поцеловала его пуля.

Провалялся Рипа в госпитале полтора месяца. Депутация к нему приезжала — награду вручать. А он приподнялся с кровати и сказал негромко:

— За честь спасибо, только награды мы не примем, потому как не ради нее воюем.

Долговязый Хинце прослышал об ответе русского, поинтересовался, откуда он, узнал, что из Терезендорфа, и рассказал об этом, между прочим, старому знакомому Юргену Ашенбаху.

Поначалу Ашенбах хотел познакомиться с Рипой, расспросить о его знакомых из Терезендорфа, показать на расстоянии Танненбаума и поинтересоваться, не помнит ли он случайно этого человека. Но подумал и решил поступить иначе, свести их в одной комнате и посмотреть на лицо Рипы, когда он представит ему Танненбаума и скажет: «А ведь это ваш земляк, вы должны быть знакомы». Чувствовал, что терять времени не имеет права, что слишком серьезны и основательны его предположения.

Через два дня после первого допроса Канделаки в кабинет Ашенбаха неторопливой медвежьей походкой, глядя прямо перед собой, входил унтер-офицер Рипа. Он не догадывался пока, зачем приглашен, понимал только, что заинтересовалось им ведомство серьезное, знать, заинтересовалось неспроста.

Ашенбах приступил к делу без лишних слов:

— Рад познакомиться с вами, господин Рипа. Мне рассказывали о том, что было с вами до войны и на войне тоже, у меня возникла симпатия к вам, и я хотел бы сказать об этом.

«Может быть, ты из-за этого меня пригласил? Давай не томи, переходи к делу. Интересно, чего тебе надобно-то».

— Но я хотел познакомиться с вами не только для того, чтобы сказать это. Я подумал, что могу сделать приятное вам и одному моему коллеге, военному переводчику, который является уроженцем ваших мест. Он тоже из Терезендорфа, из немецкой колонии. Только маленький уговор, я не назову вам его фамилии, мне просто интересно, узнаете ли вы его?

«Что-то ты хитришь. Что-то подозреваешь, да не говоришь. Так сюрпризы не устраивают. Кого-то хочешь проверить. Или меня или его, хотя меня-то проверять для чего? Значит, его. Ну давай, давай, излагай, посмотрим, что у тебя на уме».

— Скажите, как у вас со зрительной памятью? Хорошо? Ну, тогда все в порядке. Для такой встречи я припас бутылку бургундского, если вы не возражаете. Итак, сядьте, пожалуйста, сюда, чтобы удобнее было разглядеть земляка, когда он войдет. Одну минуту, я приглашу его.

Ашенбах нажал на звонок и наклонился к уху вошедшего ефрейтора-коротышки.

Когда открылась дверь и в комнату шагнул Песковский, Рипа едва не вскрикнул от удивления, но сдержался, изобразил приятную улыбку и поднялся навстречу знакомому. Слишком похож был сын на отца.

«Бог мой, что на свете происходит, значит, и мы пошли фашистам служить. А ведь мы были из идейной семьи. Папаню-то твоего мне пришлось... из обреза. Вот не думал, где свидимся. Как же ты, мил человек, здесь оказался? Никак, из плена? Должно, сдался добровольно. Шкуру берег. Так-так, ну что ж, в такой компании и воевать и жить интереснее. С сыном революционера супротив революции. Да, бывают в жизни шутки...»

«Вот и прекрасно, — подумал Ашенбах, — все в порядке, подозрения оказались ложными, они знакомы, и это главное. Можно кончать комедию».

Евграф узнал Рипу. Не мог не узнать. Много раз видел этого человека во сне — он стоял у лошади и приставлял дуло обреза к виску отца. Сны были одинаковы. Только облик человека с обрезом постепенно размывался в памяти. Голос разведчика приказывал: ты не знаешь его, не знаком с ним, видишь его первый раз в жизни. Ты должен убедить в этом самого себя. И только после этого других.

— Господин Танненбаум, рад представить вам вашего земляка. Познакомьтесь, господин Рипа.

Произнеся фамилию «Танненбаум», Ашенбах бросил быстрый взгляд на Рипу. Тот вглядывался в лицо переводчика, стараясь что-то вспомнить или понять.

— Земляк? Неужели из Терезендорфа? — спросил Танненбаум.

— Из того самого, — не очень радушно ответствовал Рипа. От взора Ашенбаха не укрылось, что в малонатруженной голове Рипы шло борение.

— Вот уж не ожидал! Только вы, должно быть, очень давно из наших краев... или совсем недавно? — спросил Франц.

— Да уж порядком... слава тебе, господи.

«Говори, говори, мил человек, тебе надо время выиграть. Танненбаумов я помню хорошо, ни на кого из них ты не похож. Но и Песковских помню. Вот это уже поближе будет. Должно, еще до войны заброшен. И все эти годы себя за другого выдавал. Обер-лейтенанту подфартило такую птицу поймать. В гору пойдет. А может, это все я выдумываю? Может, вовсе ты не шпион, может, добровольно на службу к германцам пошел, как-никак два языка знаешь. Только чего-то не верю я в это. Кажется мне, остатние твои дни, господин хороший Песковский, считать можно. И мне, видать, определено свидетелем стать, как змеиный род Песковских пресечется; мужиков у них других нет, амба этому роду!»

— Тогда не удивительно, что мы не знакомы. — Песковский открыл портсигар и протянул его Рипе.

«Прошло много лет, и он не может меня помнить. Но смотрит с недоверием».

— Премного благодарен, сроду я этих самых сигарет не уважал, баловство одно, а скусу никакого. — За годы лагерной жизни и язык и привычки Рипы заметно изменились; теперь, получив полную волю, он решил не переучиваться заново: «Так проще и лучше: пущай видят, что человек из народа за германцев, доверия больше будет». — Вы уж разрешите великодушно... своим табачком побаловаться. — Рипа вынул кисет, неторопливо развязал его, со смаком облизал козью ножку.

Ашенбах не без любопытства наблюдал за его манипуляциями, когда же Рипа зажег цигарку и выпустил первый сноп дыма, сделал шаг к окну и распахнул его.

«Рипа удивился, услышав фамилию «Танненбаум», не будь я Юрген Ашенбах. «Племянник», «племянник», предвидел ли ты, что я устрою тебе эту встречу? Только... «айле мит вайле»[12]. Помнить мудрую поговорку, не спешить!»

— Что ж, встретить земляка всегда приятно, тем более в такую пору, — весело сказал Танненбаум. — Почему бы нам не отметить это событие хотя бы в ресторане «Боян»? Там неплохой повар, кроме того, иногда коротает вечера одна моя добрая знакомая — коллекционирует цыганские пластинки, и если ее как следует попросить... В «Бояне» новый проигрыватель...

«Теперь оставить Ашенбаха и Рипу наедине, чтобы они обменялись информацией и чтобы Ашенбах подумал, как ему лучше поступить. Полагаю, он помнит коллекционершу. и все, что связано с ней».

— Лю-бо-пытно, надо обдумать предложение нашего друга. Что вы думаете, господин Рипа?

— Премного благодарны за приглашение, только недосуг мне. Апосля, апосля как-нибудь, ведь недалеко друг от друга, — говорил Рипа и размышлял, когда и как лучше поделиться своими наблюдениями с обер-лейтенантом. Ясно, что Песковский их не оставит с глазу на глаз, по телефону придется сообщать... Все равно далеко не уйдет.

«Но имею ли я право оставить их одних? — спрашивал себя Песковский. — Что, если я вернусь и увижу дуло револьвера и услышу: «Хенде хох»? Я не могу исключить такого предположения. Ашенбах не случайно вызвал Рипу. Он подозревает меня. Что, если напоминание о коллекционерше не подействует? У Ашенбаха прекрасные возможности загладить далекую вину. Мое разоблачение коснется его отца. Но ведь окажется, что младший Ашенбах поставил интересы фатерланда выше. К какому решению он способен? Я должен все взвесить быстро и точно. Уйти? Или остаться? Что это даст? Ашенбах почувствует, что я его боюсь больше, чем он меня. И может совершить импульсивный поступок. Я должен опасаться этого больше всего. Пусть он получит несколько минут на размышления. Пусть все разложит по полочкам. И спросит себя: должен ли торопиться. Я обязан оставить их вдвоем».

Песковский неторопливо раскуривал сигарету.

Словно издалека донесся голос Ашенбаха:

— А я бы с охотой разделил компанию. Только говорят, в «Бояне» надо заранее заказывать столик. Один-единственный стоящий ресторан на весь город.

«Если окажется, что Захаров и лже-Танненбаум знакомы, что ждет отца? Откуда взялась коллекционерша? Кто она? Что знает Лукк?»

— Позвольте мне это сделать сейчас... Конечно, жаль, что господин Рипа не может. Но я думаю, мы еще увидимся. Постараюсь дозвониться... Прошу извинить. Я на пару минут.

Как только они остались вдвоем, Рипа выпалил:

— Дело такого содержания... Ежели из памяти не выветрилось... Уж больше на Арсения Песковского, большевистского комиссара, которого я на тот свет отправил, похож мой земляк. Не сынок ли? Хотя и годков с той поры немало пробежало, почитай, восемнадцать... обознаться мог.

— Спасибо, мой друг. Наш долг знать все о всех, даже о самых надежных и проверенных сотрудниках. Вас же прошу об этом никому ни слова. Можно не повторять? Ясно?

«Да, будет сюрприз для Лукка. И куда более печальный для отца... если я приму решение. Александр Ашенбах, что станет с вами, когда выяснится, что вы завербовали большевистского агента? Этого бы не случилось, быть может, если бы вы по-иному относились к сыну. И научили бы его относиться к вам как к отцу».

Юрген Ашенбах вдруг вспомнил старую песенку:

Сказал себе: «Какие у елки листочки? У нее нет листочков. У нее есть иглы. Мы их обломаем».

Вернулся Танненбаум. С видом человека, провернувшего удачное дельце, произнес:

— Простите, что нарушил беседу. С «Бояном» все в порядке. Заказал столик, нас будут ждать.

«Всадить бы пулю в этого лже-Танненбаума, и дело с концом. Нет, не с концом. Без сомнения, он заготовил письмо на имя того же полковника Нольте... и есть в том письме несколько строк, посвященных обер-лейтенанту Ашенбаху, — это штамп, стандарт, гарантия безопасности».

— С охотой. Вы не передумали, господин Рипа?

— Спасибочко вам, недосуг, обратно должо́н возвращаться... Апосля, апосля как-нибудь, ведь недалеко друг от друга.

— Ну что ж, если вы так решили, — не слишком огорченно произнес Ашенбах, открывая бутылку. — За встречу земляков.

— За встречу. Я надеюсь, господин Рипа позволит проводить его? — спросил Танненбаум, ставя на поднос пустой бокал.

— Вот уж ни к чему, вот уж не заслужил, что называется, чести. Сам как-нибудь доберусь, беспокоиться не извольте.

— Как вам угодно, господин хороший. Тогда до встречи в «Бояне», господин обер-лейтенант. Жду вас в девятнадцать часов. Хайль Гитлер.

— Хайль, хайль, — обрадованно ответил Рипа.

Строки из донесения:

Небо чистое и бездонное, нежно-голубое. Тишина. Недвижим лист зеленый и прозрачный на кленах.

Только кузнечики — цвирк, цвирк, кажется, слышен кузнечик на десять верст.

Вокруг — все комбинации, какие только способен создать зеленый цвет. Лес на горизонте поднимается зазубренной темно-зеленой крепостной стеной и, как сторожевые башни над крепостью, освещаемые восходящим солнцем зелено-пурпуровые деревья-переростки. Тонколистые, серо-зеленые, изнеженные ивы над рекой. И тот самый зеленый-зеленый, истинно зеленый лист клена над головой — зеленее цвета не придумаешь.

Только кузнечики, и нет в мире больше звуков.

Но если прислушаться...

Двое смотрят в сторону леса, откуда, то затихая, то возникая вновь, доносится шмелиный гул. И точка в небе, как шмель. Она все ближе, эта точка, как магнит притягивающая к себе взгляды его и ее.

Недалеко от них, метрах в тридцати, перевернутый набок камуфлированный грузовик. Тонкая струйка стекает изо рта двухметроворостого белокурого шофера, продолжавшего сжимать баранку. Будто притомился за баранкой, заснул Бондаренко.

Машину перевернуло взрывной волной, осколок оставил огненно-яркий след на темени Бондаренко. За несколько секунд до того из машины на ходу выскочили трое.

— Быстрей, Вероника, быстрей. За мной!

— Что-то с ногой. Подвернула.

— Ложись! — приказал Евграф.

Пантелеев, не раздеваясь, не сомневаясь, не оглядываясь, бросился в воду.

Евграф и Вероника увидели, как, стелясь к земле, на Пантелеева заходил «мессершмитт».

— Нырни, нырни, — как заклинание шептал Евграф.

Донеслась пулеметная очередь.

Пантелеев, словно услышав приказ, глубоко нырнул. Подплыл к камышам. Замер. Едва самолет скрылся, сделал несколько глубоких вдохов, поплыл.

Он не имеет права останавливаться, раздумывать, сомневаться, он не имеет права повернуть назад, чтобы помочь друзьям — он не знает, что с ними, живы или нет, он не имеет права сейчас думать об этом. У него высший долг — он несет на клочке бумаги несколько слов. Тот обрывок в нагрудном кармане давно размок и расползся, должно быть. Но Пантелеев хорошо помнит каждое слово, услышанное от Канделаки и записанное в темноте. От того, вовремя ли он донесет их, зависит жизнь многих, быть может, зависит успех военной операции. Он не имеет права поступить так, как подсказывает ему все его существо — там Вероника, и Евграф тоже, она в беде, а он, Станислав, совсем рядом и не может ей помочь. Он отдал бы все на свете, чтобы быть с нею в эту минуту, прикрыть ее, если снова развернется и уйдет в пике проклятый «мессершмитт».

Все ближе земля — и вот уже под ногой гладкие скользкие камни. Балансируя руками, Пантелеев вышел на берег. Оглянулся. Провел ладонями сверху вниз по рубашке и брюкам, отжимая их, а на ботинки тратить времени не стал, сделал пару глубоких вздохов и побежал в сторону реденького леска.

А те двое, что остались на правом берегу, доползли до обрыва и снова услышали гул приближавшегося самолета.

Вероника услышала:

— К иве, быстро, как можешь! Ползком.

— Быстро не могу, Евграф!

— Нам лучше спрятаться в разных местах. Я смогу отвлечь его... в случае чего.

— Не надо в разных, Гранюшка.

Раздалась пулеметная дробь. Евграф закрыл Веронику своим телом, они напряженно замерли. Летчик пролетел над перевернутой машиной, прошил ее еще раз и, набрав высоту, скрылся.

Они не шевелились.

— Что с ногой? Дай посмотрю.

— Не беспокойся. Все хорошо. Подождем еще немного и поплывем.

— Не боишься?

— Нет, что ты, я хорошо плаваю.

— А нога?

— Ничего, ничего, ходить больно. Поплыву.

Евграф плыл на спине, всматривался в небо. Первым ступил на казавшийся таким далеким берег. Протянул руку Веронике. Добрались до леска, отвернулись друг от друга. Выжали одежду. Вероника не могла унять мелкую противную дрожь.

— Гранюшка, родной, ведь тот осколок мог попасть в тебя... или в меня. Понимаешь? Судьба сохранила нас. Чтобы мы были как вот сейчас... Это нам в награду за все, что было, и за все, что будет.

Он первый раз видел так близко ее лицо, первый раз ощущал на щеке прикосновение ее волос, первый раз слышал ее дыхание.

И вдруг разом исчезли куда-то все запахи, все цвета, все шумы на свете, как исчез, растворился в воздухе гул самолета; на смену пришла первозданная тишина...

Генерал-лейтенант Овчинников подошел к карте, на которой двумя тонкими лентами — синей и красной, — соединенными с флажками, были обозначены прошлогодняя и нынешняя линии фронта.

Ему доставляло удовольствие переставлять флажки и видеть, как удаляется все дальше и дальше от Волги красная линия. Иногда он не удерживался и, когда оставался один, прикладывал пятерню к карте, знал, что между кончиками большого пальца и мизинца двадцать два сантиметра... знал, сколько это отвоеванных километров. И представлял примерно, сколько это погибших солдат и офицеров. И сколько это детей без отцов, и сколько не появившихся детей, и сколько не родившихся внуков, и сколько невест без женихов через год, через десять, двадцать лет?

Страна, которая привыкла жить завтрашним днем, которая умела приносить в жертву далекому, иногда очень далекому будущему свое настоящее, отдавала войне не только то, что имела сегодня. Но и то, что могла взять в долг у будущего. На эту карту с флажками и двумя лентами поставлена судьба страны. И может быть, даже не на всю карту, а на то ее место в районе Среднерусской возвышенности, где флажки дугой уходили на запад. Район Курской магнитной аномалии притягивал к себе магнитной подковой бронированные армии врага. Где и когда он ударит? Где и когда?

Овчинников отошел от карты и словно только сейчас вспомнил о полковнике Гае, пришедшем с докладом. Взял со стола листок:

— Посмотрите, что принесли из Информбюро. Ночью шведское радио сообщило, что русские выведены из себя бездействием союзников, решивших не открывать в этом году второго фронта, и демонстративно отозвали послов. Но не это главное. Вот, слушайте: «Русские готовы вступить в переговоры с Гитлером, и император Японии изъявил согласие послать своего брата в Москву в качестве посредника». Я думаю, такие сообщения кое о чем говорят, не так ли?

У Овчинникова было хорошее настроение. Полковник давно не видел, чтобы тот улыбался. Но генерал внезапно согнал улыбку с лица.

— А вообще, глупые люди на этом шведском радио. Кто же на сговор с Гитлером пойдет? Хотите, я вам интересную книгу покажу? Так сказать, историческая параллель.

На этажерке лежал толстый, в тысячу с лишним страниц, том. Овчинников положил его на стол, прочитал название: «Россия в ея прошлом и настоящем (1613—1913)».

— Неплохо издавали, да? — хитро сощурил глаза. — Вся история России — только о царях, будто одни цари историю делали. Ну да бог с ними, книга все равно поучительная. Советую познакомиться. Так вот к чему я это. После Бородина Наполеон не раз предлагал мир Александру Первому. Просил его. Послушайте, как ответили ему: «Не в ту страну зашел Наполеон, где один смелый шаг поражает всех ужасом и преклоняет к стопам его войско и народ. Россия не привыкла покорствовать, не потерпит порабощения, не предаст законов своих, веры, свободы и, спасая себя, спасет независимость царей и царств». Совсем неплохо, а? Заменить слова «царей и царств» другими, более подходящими, — будто сегодня написано. Не про Наполеона, а про Гитлера. И дальше: «В настоящее время никакие предложения неприятеля не побудят прервать брань и тем ослабить священную обязанность отомстить за оскорбление Отечества». Достойно, достойно. Вот как отвечала Россия!

В этот момент заквакал лягушкой телефон без диска.

По давно установившейся привычке генерал спружинился, посуровел, услышав сигнал. И сидевший напротив полковник почувствовал вдруг, как постарел за два только года Овчинников.

— Так, так, вариант дезинформации исключается? Надо будет подработать... Данные, полагаю, не разойдутся.

Положив трубку, Овчинников весело сказал:

— Кажется, мы с вами не зря едим хлеб, полковник. Видит бог — не зря. Войсковая разведка добыла двух «языков». Сейчас идет допрос. Но, судя по первым данным, сроки немецкого наступления и направления ударов, то есть сведения наших товарищей, подтверждаются. И если это так... Капитан Песковский... Помните, когда-то у нас были сомнения на его счет? Молодцом поработал... И вообще вся группа... Но не будем торопиться. Подождем...

Гай улыбнулся про себя: «Как сказал Овчинников: «У нас были сомнения»? Почему это «у нас»? Он-то хорошо помнит, должно быть, наш первый разговор. Не беда... Начальникам до́лжно прощать маленькие слабости».

— Товарищ генерал, мы всегда верили в Песковского.

На рассвете одного из последних апрельских дней 1945 года в небольшом городке к западу от Берлина остатки двух разных отрядов «Оборотень» нашли убежище в полуразрушенном универсальном магазине, еще недавно украшавшем Центральную площадь. Поднялись на четвертый этаж — «Товары для домашнего хозяйства», забаррикадировались, выставили из окна ручной пулемет.

Их было восемь человек — кто-то кого-то знал много лет, другие виделись впервые. Сошлись, чтобы собраться с силами и, если придется, принять последний бой.

Трем — за пятьдесят: на лицах следы только что пережитого и готовность спокойно встретить судьбу; двум — по шестнадцать или семнадцать: растерянно бегающие глаза, неестественно выпяченные груди, румянец на щеках; трое других невозмутимы — хотя они и в штатском, скорее всего, недавние фронтовики, которые успели понюхать войну задолго до того, как она нагрянула в самый центр фатерланда.

Среди этих трех угрюмый тонколицый гигант Эберхард Зейферт (они только что познакомились друг с другом и обменялись адресами родных, не будучи убежденными, что выйдут отсюда живыми). Он взял на себя командование отрядом:

— Господа, проверим, чем мы располагаем. Так, благодарю вас, один, два три... пять «шмайсеров», четыре пистолета, две базуки, у кого сколько патронов? Так, хорошо, я полагал, что значительно меньше. У нас будет чем встретить гостей. А теперь... я думаю, мы можем немного подкрепить свои силы. И оценить предусмотрительность администрации.

Те, что поднялись последними, прихватили из подвала ящик с рейнским, круг голландского сыра и несколько ливерных колбас, которые заготовил, для себя «на черный день» хозяин магазина. Зейферт подсел к ящику с вином. Он вонзал в пробку тонкое длинное лезвие перочинного ножа и, легонько поворачивая бутылку, ловко откупоривал ее. Когда были открыты восемь бутылок, Зейферт обратился к благочинному, с обвислыми плечами толстяку, не расстававшемуся с портфелем из крокодиловой кожи:

— Господин Зедлаг, я предлагаю вам как старшему... возьмите, пожалуйста, на себя обязанности хозяина.

— Господа, единственное, что я могу... Наш долг вспомнить тех, кого мы только что потеряли. Кто показал нам пример верности родине и фюреру. Встанем и выпьем за их доблестные сердца.

Все поднялись. Поднесли бутылки ко ртам. Запрокинули головы.

...Около часа назад закончился скоротечный бой фашистского гарнизона с американцами, вступившими в городок лихо и бесшабашно.

Поставленный часовым у окна человек лет тридцати со следами копоти на лице — он представился двум незнакомцам как Фридрих Оммер — увидел остановившийся в центре площади грузовик с транспарантом на немецком языке:

Оторвав бинокль от глаз, Оммер сказал: «Пустить бы хорошую очередь по этим, наделавшим в штаны». Из домов и переулков медленно выкатывались группы солдат, бросавших в кузов винтовки и автоматы. Стоявший на ступеньке машины негр-капрал жевал резинку и самодовольно пересчитывал пленных.

Песковский медленно и трудно вспоминал, где, когда и при каких обстоятельствах встречался с ним, с этим Оммером. Подумал в сердцах: «Неужели старею, ведь раньше у меня была хорошая память на лица...» Бросал взгляды на часового и говорил себе: «Это было до войны. Скорее всего, в Мюнхене. Он не вызывает во мне неприятных воспоминаний. И приятных тоже. Мы виделись мельком... Но его помнила... стоп, это было в театре, и о нем рассказывала Аннемари, это друг ее воздыхателя Хойзингера. Да, да, это Фридрих Оммер, олимпийский чемпион, сын бургомистра из Франкфурта-на-Майне... Это тот самый Оммер, только изменился, будто не пять, а пятнадцать лет прошло».

...Фридрих Оммер считал, что самое главное для него сейчас — не показать малодушия, чтобы потом, если небо дарует жизнь, было не стыдно смотреть в глаза другим. Да, он убивал и был готов к тому, что убьют и его... Только казалось высшей несправедливостью и несуразностью кончать счеты с жизнью за несколько дней, а может быть, и часов до окончания войны. Но была другая сила, превыше этой естественной, от рождения данной силы самосохранения, — готовность до последней минуты служить фюреру.

Оммер ждал, как развернутся события.

— Если мне будет позволено, я хотел бы произнести еще одно слово, — сказал Зедлаг, — и обратить его к вам, господин Шмидт (говоривший повернулся к Песковскому). Рискуя собой, вы спасли мне сейчас жизнь — та пуля, которая оставила след на вашем рукаве, предназначалась мне... если бы вы не бросились ко мне и не пригнули к полу... Я не знаю, сколько дополнительных часов подарило мне провидение, но я хочу сказать, что поступить так мог только благородный и самоотверженный человек... Я бы с радостью пожелал вам здоровья и удач, если бы так кощунственно не звучали эти слова в настоящую минуту. Поэтому позвольте, я обниму вас, как сына.

С этими словами Зедлаг подошел к Песковскому, обнял его правой рукой, уткнувшись носом в плечо, и замер так на мгновение. При этом он не выпускал портфеля из левой руки.

Шмидт был явно смущен.

— Все мы готовы встретить свой час, господа, — сказал он, — об этом нет смысла говорить. Но, слушая сейчас господина Зедлага, я подумал, что нашим детям и нашим родным не будет радости и счастья, если мы, восемь германских мужчин, распрощаемся с жизнью, хотя и прихватив с собой десяток-другой вражеских солдат. Наши силы и наши сердца еще пригодятся Германии. И я хотел бы предложить... Здесь пятнадцать бутылок, нас восемь человек. Вторые семь разыграем. И тот, кому не достанется бутылки, выйдет к американцам. Это будет сегодня вторым и, может быть, самым серьезным испытанием мужества. Я думаю так.

Оммер отвернулся от окна и с презрением посмотрел на Шмидта.

Весенним днем с аккуратного прирейнского аэродромика, умытого только что пронесшимся дождем, взмыл в небо пассажирский самолет. Сделал круг, пролетел над кирхой, покачал крыльями — та будто поклонилась в ответ. Самолетик лег на северо-запад. Выпрямившаяся кирха начала уплывать за горизонт.

Пассажир лет тридцати семи, в больших роговых очках, прильнул к иллюминатору и откинулся на спинку, лишь когда растворились вдали окраины городка.

Посмотрел на маленького кругленького радиорепортера, вспомнил, как тот выкатился чуть не на ходу из «фольксвагена», подъехавшего прямо к самолету. Репортер был переплетен ремнями радиоаппаратов, болтавшихся на нем. Он долго и суетливо освобождался от вериг. Дождавшись, когда разрешили вставать, взял с полки объемистый аппарат в черном футляре, поднес ко рту микрофон, напоминавший формой эскимо на палочке, произнес:

— Я веду репортаж с борта самолета, летящего в Бонн. В эту минуту исполнилось ровно десять лет с момента подписания Акта о капитуляции и завершении войны. Что думают о войне, какие планы связывают с миром сегодняшние немцы? Я прошу высказать свое мнение хорошо известного политического деятеля, профессора истории Ульриха Лукка. Герр Лукк, вы имели возможность дважды побывать в России: как солдат в сорок первом и как ученый четырнадцать лет спустя. Что вы думаете о перспективе советско-германских отношений?

— Я выступал и продолжаю активно выступать за всемерные политические и экономические контакты Западной Германии с Советским Союзом. Советская Россия — великая держава. И наши дети, наши внуки не простят нам, нет, не простят, если мы снова окажемся во враждующих лагерях. Народы устали от «холодной войны». Понимать друг друга, помогать друг другу... те, кто испытали последнюю войну, знают, как это важно в наше время.

Сидевший неподалеку человек в роговых очках сказал себе: «Мне нравится ваш ответ, господин Лукк. Вот только жаль, что не могу подойти к вам и пожать вам руку. Да и не узнаете, должно быть, сколько лет не виделись...»

Это был сотрудник провинциальной газеты Томас Шмидт, летевший через Бонн на открытие международной выставки в Измире. Командировка была на две недели. Но уже через день Шмидт спускался по трапу самолета, прибывшего из Софии в Москву. Навстречу ему шел человек в сером макинтоше.

— Ну здравствуй, Песковский, с полным, как говорится, возвращением!

Его первый раз за многие годы назвали «Песковский».

Станислав Сергеевич Пантелеев, молодой, подтянутый полковник с седыми висками, вышел в ранний привычный час из дому и заспешил к автобусной остановке. Увидел приближающуюся машину, ускорил шаг, но вдруг вспомнил, что спешить ему некуда, что он в отпуске, и с видом человека, имеющего право распоряжаться временем и собой по собственному усмотрению, перешел на неторопливый шаг.

Был восьмой час утра. Москва спешила. Студенты с портфелями немыслимой грузоподъемности, домохозяйки с легкими, как мечта, авоськами, бледнолицые и большелобые ученики спецшкол, начинающие путь с несколькими пересадками, степенные служащие госучреждений — все те, кто заполняет в этот час московских суток автобусы, троллейбусы, трамваи, метро, — проносились мимо Станислава Сергеевича с видом людей, замысливших серьезное дело, одержимых возвышенной целью и не позволяющих себе обратить внимание на что-то, от данной цели отвлекающее.

«Ха-ха, — сказал себе Пантелеев, — сколько дней прошло? Шестнадцать? Нет, уже семнадцать, а привыкнуть не могу. Забыл, что такое отпуск. Оглянитесь, уважаемый товарищ Пантелеев, вокруг, посмотрите, какая весна на дворе, какие листья на березах, красотища какая!»

Он вспомнил, что говорил ему новый знакомый, шахматный партнер в Измайловском парке:

— Березовый лист рано проклюнулся, видать, весна будет теплой. Давно так рано не появлялся лист.

— А вы здесь не первый год, должно быть?

— Уже скоро восемь, как стал путешественником. Все дорожки исходил, парк как свои пять пальцев знаю...

...Встречный лейтенант не отдал чести. Пантелеев удивился, хотел отчитать его, но вспомнил, что он в штатском.

Еще месяц назад, думая о грядущем отпуске и не представляя, что это будет за жизнь и как начнет он распоряжаться временем своим, которого извечно, сколько он помнит себя, не хватало, Пантелеев сказал себе, что начнет писать воспоминания. Все же жизнь немалую прожил, на войне побывал, награды имеет. Аннушка одобрила эту мысль... На прошлой неделе, купив толстую тетрадь в клетку, Станислав Сергеевич вывел слово «Воспоминания» и теперь обдумывал план.

Пантелеевы решили провести отпуск в городе, походить по театрам, музеям, кино. И еще была причина: давно мечтали о телевизоре — теперь записались на «Рекорд», Аннушка через день отправлялась отмечаться. Тогда Станислав Сергеевич оставался с дочкой, а так вся первая половина дня бывала в его распоряжении.

Он рано выходил из дому, шел не торопясь, километра три от своего Сиреневого бульвара до Измайловского парка, делал двести — триста шагов по аллее, ведущей к пруду.

«Итак, глубокоуважаемый Станислав Сергеевич, вот и наступила пора, о которой вы мечтали. Ну, что будем делать все эти два месяца, как использовать то, что называют бюджетом времени? Будем иметь какую-нибудь цель или проживем так, в душевном и телесном спокойствии?

Ну хорошо, на занятия с дочерью — два часа в день, может быть, три. Час — газеты. Еще два часа — кино или шесть часов с дорогой — театр. Но театр — не каждый день. Времени для «Воспоминаний» будет достаточно. Вот только с чего и как начать? А если попробовать описать какой-нибудь боевой эпизод? Он немало повидал, он помнит, как на верную гибель уходили добровольцы. Без всяких громких слов по одному только приказу шли на смерть — один шанс из ста, из тысячи оставался. Это все знали, об этом никто не говорил. А сам он сколько раз на волосок от смерти бывал? Сколько отметин в душе оставила война? И все же было тогда то, чего нет у него сейчас. Он знал в ту пору, что по-особому нужен другим, потому что от его самообладания, упорства, находчивости зависел успех операции, а значит, жизнь многих и многих людей. Была ответственность высшего свойства, заставлявшая жить наполненной жизнью и помогавшая реализовать себя до конца.

Рассказать о таких людях, как Рустамбеков, Канделаки, Песковский, Мнацаканян, Примож Чобан, Кандалинцев... Он далеко теперь, на Дальнем Востоке, до генерала дослужился, повидаться бы с ним. Люди особого склада, особого мужества, да не обо всех и не обо всем можно пока написать. В нашем деле бывает — не сыновья, а лишь внуки узнают о настоящих героях...»

Так шел по тропинке погруженный в мысли Пантелеев, и еще долго неторопливо и размеренно текли бы воспоминания, если бы вдруг на дальней тропинке чуть впереди он не увидел одного человека... Что-то екнуло в груди. Мужчина показался до боли знакомым. Нет, не так: он показался до боли похожим... Броситься к нему, посмотреть в лицо.

Остановил себя.

Мало ли людей так держат голову, чуть набок? Это вовсе не значит, что все они обязаны носить фамилию «Песковский». Виделись они последний раз... сколько лет назад? Не мудрено забыть, как выглядел человек. Кроме всего прочего, Граня всегда одевался скромно, а этот будто только от портного.

Тот, кого Пантелеев принял за Песковского, свернул на боковую тропинку.

Долго бродил по аллеям Измайловского парка Станислав Сергеевич Пантелеев. Спрашивал себя — как поступить, если вдруг когда-нибудь подойдет к нему Евграф и молвит запросто: «Здравствуй, Станислав, рад видеть тебя в добром здравии».

Пантелеев представил себе на минуту — они идут по аллее как два добрых, только вчера расставшихся товарища, под ногами весенние лужицы... оба долго молчат... и думают. Каждый о своем.

Сколько ждал он одного только слова Вероники... обещал все забыть, хотел заменить Арсюшке отца, на ноги поставить. Вероника знала, как далеко Евграф и как мало надежд на его возвращение. Ушла в ожидание, всю себя посвятила сыну, работе. Теперь она далеко — в Кировабаде, с матерью Евграфа; последние годы так редко видятся.

Он долго ждал, Станислав Пантелеев, одного только слова, пока не привел в дом преданную и добрую Аннушку. Думал, с годами привыкнет к ней, возможно, полюбит. И правда, привык, не знает, как бы был без нее теперь. А Вероника так и осталась занозой в сердце.

Эх, все могло быть по-другому... Кому что доказала, кого в чем убедила? Помнил ее слова: «Мне столько дал Евграф, сколько никто другой дать не сможет. Ты человек умный, Станислав, и все должен понять».

«А меня, а меня-то узнал бы Песковский?»

Не так давно Пантелеев разыскал в пропылившемся альбоме свою фотокарточку, сделанную под Белгородом в сорок третьем. На него смотрел совсем юный, безусый, широколицый и ясноглазый офицер. Нет, сам бы он не узнал себя сегодня. Посмотрел Пантелеев в зеркало, подкрутил ус, взъерошил седые волосы, уложенные в прическу типа «заем», и еще раз сказал себе: нет, не узнал бы.

Подул легкий ветер, зашелестел, заблудился в ветвях. Сам того не заметив, Пантелеев прогулял больше часа. Знакомый шахматист окликнул его и показал рукой на свободное место напротив. Соблазн был велик — сыграть партию без очереди. Пантелеев ускорил шаг, взошел на веранду, обстоятельно расставил фигуры.

Немолодой партнер скосил глаза и, чем-то напоминая цыпленка, уставившегося на червяка, будто со стороны рассматривал позицию, долго думал над каждым ходом. Вдруг странная, непонятная тревога овладела Пантелеевым. Ему показалось, что кто-то стоит за ним и смотрит, не отрывая глаз.

Он почувствовал это и захотел тотчас обернуться, но какая-то сила остановила его, он продолжал играть рассеянно, подставил пешку, не заметил «вилки». Почувствовал неодобрительное движение сзади. Не обернулся.

Стоявший за спиной сказал:

— Надо было, Станислав Сергеевич, отступить ферзем. Такую игру отдаете!

Пантелеев узнал этот голос! Это был Граня Песковский, это был он, живой, невредимый... только не очень со своим голосом мог совладать.

— А вы не вмешивайтесь. Со стороны каждый может, — недовольно пробурчал партнер. — Учить каждый может со стороны.