В Арктику! — Первые сведения о неизвестной земле. — Почему иностранцы хотели оккупировать остров. — Красный флаг на острове Врангеля

Организация экспедиции. — В море. — Хакодате. — Путевые впечатления. — Скурихин. — Павлов. — Поединок. — Колония укомплектована

Одним из доводов, использованных канадцами для подкрепления своих претензий на остров Врангеля, было отсутствие на нем граждан Советского Союза. Поэтому, когда в 1925 году стало известно, что Канада готовит новую партию для посылки на остров Врангеля, решено было показать на деле, что Советский Союз не только защищает отдаленные районы своей территории, но и осваивает их. Предполагалось создать на острове Врангеля советское поселение.

Узнав об этом, я подал записку о своем желании стать во главе нового начинания. Но беда заключалась в том, что мне было всего двадцать пять лет, в Арктике я не бывал и никто меня не знал. А кроме того, как выяснилось, одновременно было подано больше двадцати аналогичных заявлений. Впрочем, подавляющая часть кандидатов отказалась от экспедиции, проведав, что она продлится минимум два года. Казалось, мои шансы повысились, но дело затянулось. В связи с этим я подал заявление уполномоченному Наркомвнешторга и Госторга РСФСР по Дальнему Востоку, в котором писал:

Мне давно хотелось увидеть страны полуночного солнца, побывать в морских льдах, поохотиться на моржей и белых медведей и особенно увидеть полярное сияние.

Я мечтал об этом с тех пор, как, будучи еще подростком, прочитал несколько книжек о путешествиях в полярные страны, И тогда я начал грезить этим, потому что любил суровую природу, преодоление всяких трудностей, борьбу со стихией и приключения. А я их узнал с детства.

Уже с десяти лет я нередко сопровождал старших братьев на охоте на крупного зверя в дальневосточной тайге. Здесь я впервые увидел могучие паводки таежных рек. Бывали случаи — спасался от грозной, но захватывающей по красоте стихии лесных пожаров.

В лунном свете августовских ночей видел лося, отзывающегося на звук охотничьей трубы. Отсиживался на березе от разъяренной медведицы. Прислушивался к шороху змей в травах амурских болот. Следил за распусканием почек весной и за переходом зелени в багрянец осенью. Спал в зимние морозы у костра из стволов кедра и наблюдал в ночной темноте фосфорический свет рысьих глаз, а в двенадцать лет увидел прыжок тигра, смертельно раненного охотником.

Встречался я здесь и с таежным людом — с золотоискателями, охотниками на зверя и за женьшенем, с выходцами из Китая, летом тайно засевавшими среди тайги маковые поля, чтобы потом получать опиум. В тайге всем хватало места. Здесь могли встретиться и отребья капиталистического общества, и боровшиеся с ним политические ссыльные, и личности, скрывавшиеся под общей кличкой «чалдона» или именовавшие себя Иванами Непомнящими.

Часто природа была здесь враждебной — приходились беречься зверя, непогоды, непролазной чащобы. Мальчишкой я наблюдал или бессознательно отмечал, как изобретательны люди в борьбе с природой, с каким упорством/противостоят ей, подчиняют ее, с какой энергией прокладывают тропы там, где не ходил даже зверь.

Это был сильный и смелый народ. Слабым, изнеженным и нерешительным здесь не было места. Но главное — все эти люди любили тайгу, умели понимать ее и по-своему наслаждаться природой.

А какие рассказы можно было слышать от охотников у ночного костра — голова кружилась!

Среди таежников я получал жизненную закалку, старался подражать сильным и смелым и учился любить природу.

Случай однажды свел меня с интереснейшим человеком — самым значительным из всех тех, кого я видел до сих пор. Пятнадцати лет я оказался в роли полевого рабочего, или скорее мальчика на побегушках, в отряде В. К. Арсеньева — знаменитого исследователя Уссурийского края, знатока и тонкого ценителя природы, превосходного писателя.

В. К Арсеньев вытащил меня из Хабаровского ночлежного дома, «комфортом» которого в течение двух зим я вынужден был пользоваться во время учебы в городском училище, добывая скудные средства на существование работой уличного продавца газет.

Целое лето я провел в тайге бок о бок с этим замечательным исследователем, учась у него разбирать сложную жизнь природы, заслушиваясь по вечерам увлекательнейшими рассказами о путешествиях.

Скоро грянула социалистическая революция. Я одним из первых почувствовал блага революции — получил возможность поступить в среднюю школу. Государственная стипендия окончательно избавила меня от ночлежного дома.

Потом гражданская война — участие в партизанском движении, а следовательно, вновь родная тайга. Только не в Биробиджане, как раньше, а в Приморье и на Тихоокеанском побережье.

Теперь я полюбил отвоеванную народом землю и природу еще больше, глубже хотел ее познать. Любовь к природе переплелась с мыслями о переустройстве, процветании и могуществе обновленной революцией родины.

Мечты о путешествиях приобрели новую окраску, наполнились новым содержанием.

Арктика стала занимать в них главное место потому, что на карте полярные страны выглядели огромным ледяным венцом нашей страны. Они были наши, эти малоисследованные просторы с их своеобразной природой. И на фоне этой природы — сильные, упорные русские люди, землепроходцы давних времен, о которых я теперь уже многое знал. Они не только ничем не уступали прославленным зарубежным путешественникам, но зачастую и превосходили их смелостью, пытливостью, инициативой и чем-то напоминали понятных и близких мне людей, встречавшихся с детства в дальневосточной тайге.

Я знал также, что Страна Советов будет продолжать дело этих патриотов, осваивая Крайний Север — Чукотку, Камчатку и побережье Ледовитого океана. А для этого надо в первую очередь знать их природу, географию, население, перспективы освоения и будущего переустройства этих отдаленных территорий. А чтобы знать все это, надо туда поехать.

Именно это и стало для меня главным стимулом для поездки в Арктику.

В результате моей настойчивости 8 мая 1926 года председателем Дальневосточного крайисполкома был отдан приказ, пункт первый которого гласил:

Тов. Ушаков, Георгий Алексеевич, назначается уполномоченным Далькрайисполкома Сов. Раб. — Крест., Казач. и Красноарм. Депутатов по управлению островами Северного Ледовитого океана Врангеля и Геральд с 8-го сего мая, с местопребыванием на острове Врангеля.

Дополнительно я получил инструкцию как заведующий факторией Совторгфлота на острове Врангеля:

Я приступил к организации экспедиции. Трудностей было много: ограниченность средств, отпущенных на экспедицию; поиски судна; отсутствие на внутреннем и ближайших внешних рынках самых необходимых товаров и предметов снаряжения; недооценка лицами, от которых во Многом зависела судьба экспедиции, специфических условий ее будущей работы; несогласованность действий аппарата.

Судьба экспедиции долгое время была под вопросом. Отсутствие нужных средств, и судна — вот два главных препятствия в истории ее подготовки.

Постановлением правительства снаряжение и проведение экспедиции было первоначально поручено уполномоченному Наркомторга по Дальнему Востоку. Разработанные план и смета экспедиции без всяких возражений были одобрены и утверждены. Санкционирована была и покупка известной моторно-парусной шхуны Амундсена «Мод», вернувшейся из своего дрейфа и Стоявшей в то время в Сиэтле на Аляске.

Наступил момент покупки шхуны, но не оказалось обещанных денег. Продавцы почувствовали, насколько нам необходима «Мод», и цена ее со сказочной быстротой прыгнула и намного превысила ассигнования по смете, а затем фирма вообще отказалась от сделки, мотивируя это передачей шхуны «Гудзон-бэй компани». Другого судна не было. Судьба всей нашей экспедиции висела на волоске.

Эта грустная весть застала меня во Владивостоке, где я вместе с приглашенным в экспедицию капитаном П. Г. Миловзоровым занимался подбором личного состава.

Надо было как-то выходить из положения и выбирать одно из стоявших во Владивостоке судов Совторгфлота.

Единственным кораблем, о котором могла идти речь, был «Ставрополь». Несмотря на солидный возраст (он был построен в 1907 году в Щецине), это было самое прочное судно на Дальнем Востоке. Другие данные «Ставрополя» — корпус с непрерывным двойным дном, стальная наружная обшивка и размерение (наибольшая длина — 65 метров, наибольшая ширина— 10 метров, глубина трюма — 7 метров, вместимость — 1209,57 регистровой тонны) — в известной мере удовлетворяли нашим требованиям.

Выбор был сделан. Расходы на ремонт и аренду «Ставрополя» не превышали ассигнований на покупку «Мод», ее ремонт и содержание. Однако справится ли хотя и прочный, но не приспособленный к плаванию во льдах товаро-пассажирский пароход с тяжелыми условиями Ледовитого океана — было неясно. Правда, «Ставрополь» уже сталкивался со льдами во время колымских рейсов, но тогда он следовал вдоль побережья и в большинстве случаев при встрече со льдами имел возможность где-то отстояться.

Как поведет себя судно среди льдов в открытом океане? Где оно сможет укрыться от них в районе Врангеля? Разве что на дне. Ведь именно в этом районе была затерта льдами несчастная «Жаннетта», здесь погиб «Карлук», два раза безуспешно пробивались сквозь льды «Таймыр» и «Вайгач», ожесточенно боролся со стихией «Красный Октябрь», здесь же вмерзла в лед и начала свой трудный дрейф «Мод»…

А сколько погибло тут китобоев — известно только одному морскому дну.

Но другого судна нет, а экспедиция должна состояться.

Я поехал в Хабаровск с твердым намерением настаивать на аренде «Ставрополя», по возможности умалчивая о его слабых местах.

Но убеждать Наркомторг мне не пришлось. Постановлением Совета Труда и Обороны от 26 марта 1926 года организация экспедиции была передана другому учреждению — Совторгфлоту.

Новые люди — новые песни. Председатель правления Совторгфлота сообщил мне, что для экспедиции выделен; пароход «Вьюга». Специалисты заверяли, что это настоящий клад и лучшего для экспедиции и желать нельзя. Через неделю были получены данные о «Вьюге», а несколько позднее и ее чертежи. Посмотрели, подсчитали и… ахнули. Выяснилось, что, приняв на борт все наши грузы, она сможет взять запас угля лишь на трое суток. А рейс рассчитан на три ходовых месяца! Мы решили отказаться от «клада» и после решительного боя на одном из бесконечных совещаний получили «Ставрополь».

Был сделан капитальный ремонт носовой части корпуса до двадцатого шпангоута включительно. Почти по всей подводной части старые листы обшивки были заменены новыми, оставшиеся старые дублированы. Все листы положены утолщенные. Заменена часть шпангоутов. В общем, было сделано все, чтобы придать судну максимум прочности.

Сколько разговоров было вокруг нашей экспедиции! Нас называли сумасшедшими и пророчили верную гибель при первой же встрече со льдами. Обзывали авантюристами, вводящими государство в расход, и предвкушали интересный судебный процесс после бесславного возвращения во Владивосток. Утверждали, что «Ставрополь» будет раздавлен льдами, как спичечная коробка.

Сами мы ясно представляли наше положение. Перед нами были два варианта возможного исхода экспедиции. Если нас затрут льды, то, несмотря на увеличившийся запас прочности, «Ставрополь» не выдержит и «интересный процесс», Очевидно, не состоится. Если же мы пройдем льды то на острове Врангеля снова будет поднят красный флаг Страны Советов.

Итак, 15 июля 1926 года пароход «Ставрополь» направился к острову Врангеля.

Туман. Время от времени дождь. Легкая качка. Экипаж крепит грузы, сложенные на палубах. Жизнь на судне входит в свою колею, ритм ее продуман до мелочей. Надо втягиваться в нее, так как за последние месяцы в период организационной горячки я вообще отвык от какого бы то ни было распорядка.

Начиная с трюмов и кончая палубой «Ставрополь» загружён продуктами и снаряжением будущей колонии на острове Врангеля. Сколько сил и энергии отдано, чтобы получить весь этот груз, сколько истрепано нервов! Все это уже в прошлом, но воспоминания еще свежи.

Теперь мы в море.

На память приходят иронические слова Норденшельда: «Плавучие гробы часто употреблялись русскими в полярных путешествиях и притом часто с большим успехом, чем суда, прекрасно снаряженные».

Допустим, что «Ставрополь» — «плавучий, гроб», но все-таки гроб этот стальной, и если Пахтусов, Розмыслов, братья Лаптевы, Семен Дежнев, Шалауров и еще многие отважные люди совершали большие дела на «плавучих гробах» деревянных, то их потомки, имея в своем распоряжении стальные, обязаны закрепить их завоевания.

Рано утром «Ставрополь» подошел к берегам Японии н бросил якорь на рейде Хакодате, где нам предстояло взять кое-какое снаряжение и свежие овощи.

Вид корабля несколько необычен. Носовая часть палубы завалена бочками с бензином и строительными материалами; на корме рядом с запасами живого мяса — бычками и свиньями — стоит стройный «юнкерс», а на верхней палубе, навалена груда нарт и парусиновых лодок.

Все это возбуждает особый интерес японцев, который они, впрочем, проявляют и ко всем Другим советским судам. Из восьми представителей портовых властей четверо прекрасно говорят по-русски. Особенно они интересуются мной: как же так — я начальник экспедиции, а в списках экипажа не числюсь? С присущей им вежливостью они справляются о годе смерти моей бабушки, занятиях и здоровье моих родителей и, задав еще несколько вопросов, решают выяснить, как я думаю: есть бог или нет?

Выраженное мною удивление по поводу того, что портовые власти до сих пор не осведомлены по такому важному вопросу, расхолаживает их пыл, и они переходят к другим пассажирам. Сравнительно легко дают пропуска на берег экипажу, а остальным обещают выдать их по «выполнении формальностей с городскими властями». Мы не очень на это надеемся и откладываем вопрос о пропусках до прибытия работников полпредства и агентства Совторгфлота.

Почти одновременно с представителями властей к нашему борту причаливает несколько кунгасов с торговцами, и теперь они ведут бойкую торговлю. Ассортимент товаров невелик, но подбор их великолепен. Все это вещи, необходимые в путешествии. Поэтому товары нарасхват, и у торговцев сегодня «большой» день.

Только к 10 чарам прибывает представитель агентства. Вести неутешительные. Во Владивостоке меня уверяли, что экспедиционные заказы сданы в Хакодате своевременно и на покрытие их переведено 10000 рублей, заказы выполнены, товары на складах и ждут только прихода экспедиции. На деле же все выглядело иначе: строительный картон, заказанный в Токио, в Хакодате еще не прибыл, оцинкованная сетка не заказана, из свежих фруктов есть лишь один ящик лимонов, палатки из Нагасаки не получены. Под конец меня спросили о том, как я предполагаю рассчитаться: ведь за товары не уплачено. Кто виноват? Гадать поздно и бесполезно. Беру что есть.

Деловые разговоры закончены, пропуска получены. Мы сходим на берег. В туманной мгле мелкого дождя этот японский городок кажется еще более серым и грязным. На асфальтированной мостовой почти по щиколотку лежит слой жидкой грязи, на немощеных улицах еще хуже.

Поначалу нам кажется, что японская полиция ведет себя тактично — шпиков во всяком случае нет или, по крайней мере, их не видно. Но через час это приятное заблуждение рассеивается: шпики просто несколько изменили метод работы. Я зашел в магазин купить чемодан. Хозяин-японец приветствовал меня по-русски. На прилавке я заметил бумажку, напечатанную по-английски, ниже шли японские иероглифы. В записке были указаны имя, год рождения и рост доктора Савенко, а также мои. Я спросил японца, откуда у него эта записка. Он сослался на то, что эти сведения передавались по радио из Владивостока и он записал их. Однако никакой радиопередачи о нашей экспедиции не было. По-видимому, полиция с корабля передала информацию по магазинам, посещаемым иностранцами. Мы пробыли в Хакодате два дня, и за нами все время ходил шпик. Если мне случалось зайти выпить пива или воды, мой шпик садился рядом на тротуар. Наконец я заметил, что он устал. Я зашел в ресторан и заказал пиво, шпик стоял на тротуаре против окна. Я заказал еще кружку и попросил официанта вынести ему пиво на улицу. Шпик взял кружку, подошел к окну и долго кланялся, благодаря меня. Через пятнадцать минут его заменили другим.

На рассвете 19 июня мы покинули Хакодате и взяли курс на Камчатку.

Вершины Курильских островов покрыты снегом. Как-то странно видеть в такое время года широкие снежные поля. Появилось много топорков.

Ветер свежий, северо-восточный. Пароход сильно качает. Часто налетает туман и дождь.

22 июля 1926 года. Сегодня за все время пути первый день хорошая погода. К вечеру море совершенно успокоилось, и мы стали свидетелями очень интересного явления. Когда мы прошли параллель острова Кетой, на горизонте показались очертания скалы Ушишир. Ничего любопытного для нас она не представляла, и скоро о ней забыли. Но перед заходом солнца мы увидели огромный низкий столб. Из центра его выходил второй, тонкий столб, который венчался большой эллипсоидальной крышей. Мы с Савенко вооружились двенадцатикратными биноклями и сначала решили, что это действующий вулкан. После непродолжительных наблюдений мы уже пришли к выводу, что это маяк. Справились у вахтенного помощника. Он нам ответил, что маяка здесь нет, а это просто причудливая скала. Форма скалы была столь необычна, что мы с интересом продолжали рассматривать ее. Скала видоизменялась на наших глазах: вырисовалась мачта, появилась труба, с боков высунулись орудия. Может быть, это японский дредноут? Но вскоре дредноут превратился в огромную красивую вазу. Теперь стало ясно — это марево. Ваза медленно меняла формы и становилась все изящнее. Талия делалась уже, чаша ширилась. Наконец чаша отделилась от ножки, снова соединилась с ней и опять оторвалась. Так повторилось несколько раз, пока чаша не начала таять. Потом она постепенно превратилась в едва уловимые очертания скалы Ушишир.

Плавание наше проходит спокойно. Целые часы мы проводим на палубе, любуясь грациозной игрой дельфинов. Как только выдается хорошая погода, они появляются около корабля и долго сопровождают его.

Чем дальше, тем больше чувствуется север. Виднеются вершины Камчатских гор, они покрыты снегом.

Дает себя знать, особенно вечерами, понижение температуры.

…Утром 25 июля подошли к причалу Петропавловска Прекрасная солнечная погода. Сегодня праздничный день и у корабля вскоре собирается народ. И когда затрещал мотор спущенного на воду гидроплана, посмотреть на диковинку выбралось почти все немногочисленное население городка.

Сверх всяких ожиданий заказы здесь выполнены аккуратно. Я получил даже те самые палатки, которые по словам агента Совторгфлота в Хакодате, находились якобы в Нагасаки.

Так же неожиданно обрел я здесь нового спутника, Одного из лучших охотников Камчатки — Скурихина, которого мне рекомендовали в обкоме. Мы встретились около — полудня, а к заходу солнца Скурихин вместе со своей женой, дочкой и всем скарбом уже погрузился на судно. За несколько часов он успел не только решить важный вопрос о переселении на незнакомый остров, но и ликвидировать часть хозяйства, сдать в аренду дом и привести в порядок все дела перед длительным отсутствием. Какой прекрасный пример решительности, свойственной людям, живущим на Севере!

26 июля около полуночи мы прощаемся с Петропавловском. Это — последний город. После него мы увидим еще только один населенный пункт — Уэлен. А там — Ледовитый океан.

Рано утром «Ставрополь» вошел в бухту Провидения. Солнце еще не встало, вершины гор окутывал туман, но было светло — ночи пока белые.

Гудок. В ответ раздался вой большой стаи собак. Это сотня лаек, купленных для нашей экспедиции на Анадыре и переброшенных сюда по зимнему пути.

Не смолк еще грохот якорной цепи, как на палубу поднялось несколько эскимосов. Впереди человек в клетчатой кепке, синей рабочей блузе, меховых брюках, в торбасах из тюленьей шкуры! По лицу его можно принять за североамериканского индейца, впечатление нарушает только выбившаяся из-под кепки прядь светлых волос.

Он несколько нерешительно протянул мне руку и просто сказал: «Павлов». Это был тот самый Иосиф Миронович Павлов, о котором я слышал еще на материке. Родился он на Анадыре, отец у него русский, мать — камчадалка. Детство провел на Командорских островах, учился в Петропавловске-на-Камчатке и после этого больше десяти лет учительствует и охотится на Чукотском полуострове. Южнее Петропавловска не бывал. Женат Павлов на эскимоске, быт и нрав этого народа знает лучше, чем русские. Эскимосы считают его своим человеком и любят за покладистый характер. Они называют его Ивасем, и под этим именем он известен всем прибрежным жителям Чукотки. Ему было поручено наблюдение за нашими собаками и за снаряжением, заготовленным для экспедиции. Собак я нашел в прекрасном состоянии, снаряжение — тоже. Именно такой человек, знакомый с условиями жизни на Севере, был мне позарез необходим для предстоящей работы.

В каюте Павлов передал мне документы па грузы и начал расспрашивать о том, что делается на Большой земле.

Я решил сразу перейти к делу, и между нами произошел такой разговор:

— Поедем?

— Надолго?

— На три года. Если не пробьется пароход, должны осилить четвертый..; может быть, пятый…

— А продукты?

— Трехлетний запас. Патронов хватит на пять.

— А что там есть?

— Моржи, медведи, песцы. Метели, льды, туманы. Два месяца полярная ночь, и два месяца полярный день. Людей нет. Мы будем первыми.

Несколько минут Павлов молча рассматривает свою кепку, потом встаёт и протягивает мне руку. Чувство взаимного понимания родится в нашем рукопожатии. Я уверен, что приобрел не только ценного сотрудника, но и хорошего товарища [4].

Через полчаса мы уже вместе принимали на берегу собак, оленьи шкуры и снаряжение и переплавляли кунгасами на «Ставрополь».

В бухте Провидения мне предстояло завербовать для переселения на остров несколько эскимосских семей. Поэтому я направился на шлюпке к расположенному на берегу эскимосскому поселению. Только я выпрыгнул на землю, как из одной яранги с воплем выскочила обнаженная девушка, за ней в таком же виде другая, и они побежали, крича что-то на непонятном мне языке. За ними выскочил немолодой эскимос. В руках его был гарпун, нацеленный на убегавших девушек. Когда он поравнялся со мной, я подставил ему ногу, и он упал, зарывшись лицом в песок. Гарпун отлетел в сторону. Эскимос тут же вскочил, смахнул с лица песок, схватил гарпун и, повернувшись ко мне, занес руку. За плечами у меня висел винчестер. Но внутреннее чувство подсказало мне: если я сделаю движение, гарпун вонзится в мою грудь. Наши глаза встретились. Я напряг всю свою волю: если эскимос прочтет на моем лице страх — я погиб.

По-видимому, времени прошло немного, но мне оно показалось бесконечным. Товарищи, оставшиеся в шлюпке, замерли. Наконец в пьяных, почти безумных глазах эскимоса появилась какая-то мысль… Он обратился ко мне на ломаном русском языке:

— Ты всегда так делаешь?

— Всегда.

— Может быть, ты хорошо делаешь.

Гарпун начал медленно опускаться вниз. Эскимос повернулся и, не говоря ни слова, возвратился в ярангу.

Я пошел по ярангам, уговаривая эскимосов ехать на остров Врангеля, но мои доводы их не трогали. Эскимосы не хотели покидать свою землю, их не прельщала поездка в неизвестные края. Я исчерпал все свое красноречие и уехал на корабль, рассчитывая вернуться через несколько часов. Прошло немного времени, и к кораблю подошла кожаная байдарка. Ею управлял эскимос, с которым я недавно выдержал поединок воли. Поднявшись по трапу, он спросил:

— Где умилык [5]?

Моряки провели его на мостик. Иерок, так звали этого эскимоса, подошел ко мне и сказал:

— Я хотел тебя заколоть, потом пошел в ярангу, там сначала спал, потом думал, много думал, сильно думал. Мне кажется, ты хорошо сделал. Ты говорил, что всегда так делаешь. Поэтому я думаю, ты — хороший человек. Эскимосы мне сказали: ты зовешь нас куда-то на остров. Я не знаю, где остров; но хочу с тобой поехать.

Так был завербован Иерок, первый будущий поселенец острова Врангеля, один из лучших охотников и прекрасный моряк.

Авторитет Йерока среди эскимосов был так велик, что, узнав о его решении, пять эскимосских семей изъявили согласие переселиться на остров Врангеля. Это все бедняки, которым нечего терять на материке. Охота в их районе в последние годы была неудачной, и они вели жалкое полуголодное существование. Об этом можно судить по их багажу. Все их имущество поместилось на один кунгас, оно состоит из грязных, изодранных и вытертых оленьих шкур, проржавевшего оружия. А у некоторых и этого нет: Кивъяна без яранги, а Етуи — без ружья. На шесть семей один вельбот, одна байдара, полторы упряжки собак и не больше полусотни патронов. По приезде на остров придется полностью снабдить эскимосов всем необходимым.

Будущая колония на острове Врангеля укомплектована. Она состоит из шестидесяти человек, из них девять русских, Остальные эскимосы.

4 августа 1926 года. Рано утром прошли Уэлен. Здесь нам сообщили, что уже в начале мая лед отнесло от Чукотского полуострова к северо-западу. В районе мыса Северного море вскрылось в начале июня, и вскоре после этого льды ушли за горизонт. Возле Уэлена лед был в движении всю зиму.

Наши Владивостокские надежды оправдываются. Путь к острову, очевидно, открыт.

Берем курс на остров и полным ходом идем весь день по чистой воде. Солнце стоит низко и греет мало, на палубе без пальто холодно.

5 августа 1926 года. Льдов не видно. Днем у всех приподнятое настроение. Уверенность в том, что мы достигнем острова, растет с каждым часом, с каждым оборотом винта.

К вечеру мы уже на широте острова Врангеля. Завтра должны быть у цели.

Остров Геральд. — в бухте Роджерс. — Эскимосы и самолет. — Полет над островом и сражение с моржами. — Последний гудок «Ставрополя»

6 августа 1926 года. Еще вчера в 10 часов 45 минут вахтенный увидел остров Геральд. Цель казалась достигнутой. Вода была чистая, но температура ее с каждым часом понижалась. Появились льдины. Точно лебеди, они гордо покачивались на волне, как будто слетелись посмотреть на дерзких пришельцев. Скоро они окружили нас со всех сторон.

Сегодня на широте 71°13′ и долготе 174°41′ мы подошли вплотную к стене вечных льдов. Остров Геральд от нас на расстоянии 19 миль.

Стоп. Льды верно сторожат подступы к острову.

Прежде чем входить в них, решено было произвести разведку. Хорошо бы для этого воспользоваться нашим «юнкерсом». Но погода неподходящая, целый день дует резкий юго-восточный ветер, доходящий до 8 баллов. Море неспокойно, и спускать на волну гидроплан мы не рискуем. Решили обследовать кромку льдов с судна. Теплилась слабая: надежда найти в них свободный проход к острову.

К вечеру судно достигло широты 70°15′ и долготы 177°30′. Здесь кромка льдов поворачивала к югу, образу» небольшой выступ. Лед становился все плотнее. Обломки ледяных полей достигали площади одного квадратного километра, между ними все чаще попадались большие торосистые льдины. Величина отдельных льдин доходила до размеров нашего судна.

Потеряв надежду найти с этой стороны свободный проход во льдах, «Ставрополь» на широте 70°12′ и долготе 176°55′ повернул обратно.

Капитан с момента появления первой льдины не сходит с мостика. Он бдителен, но спокоен. Его спокойствие благотворно влияет на весь экипаж. При таком настроении как-то сама собой возникает твердая уверенность, что, несмотря на льды, острова мы достигнем.

8 августа 1926 года. Два дня я не открывал эту тетрадь. Два решительных дня. «Ставрополь» стоит на якоре в бухте Роджерс. 7 августа утром, оставив справа по горизонту скалы, мы подошли к северо-восточному берегу острова Врангеля. Я только что вернулся с берега. Сотни новых впечатлений. В голове путаница.

В 1 час 30 минут мы снова пошли вдоль кромки льда-В 3 часа опять показался остров Геральд. Взяв курс на него, «Ставрополь», перейдя 71° широты, вошел в лед. Преобладают сильно разреженные мелкие обломки полей. На расстоянии около 15 миль от острова Геральд, не встречая сколько-нибудь серьезных затруднений при продвижении во льдах, мы обогнули восточную оконечность острова Врангеля и уже к вечеру не только подошли к острову в районе мыса Уэринг, но и продвинулись к мысу Гаваи, где «Ставрополь» бросил якорь. Учащенно билось сердце каждого участника экспедиции, когда мы быстро Начали приближаться к четко вырисовывающемуся берегу. Мрачными темными великанами дыбились береговые скалы над белой полосой прибрежных льдов и на фоне их выглядели еще угрюмее. Остров казался безжизненным.

Однако чем ближе мы подходили к берегу, тем становилось яснее, что и на этом затерянном во льдах острове жизнь бьет ключом. Вот с громким криком пролетает стая чаек. За ними, часто взмахивая крыльями, словно торопясь куда-то, несется кайра. На воде крутятся кулички-плавунчики. Рядом с кораблем показывается голова любопытного тюленя.

А это что? Моржи! Эскимосы уже бегут с ружьями и выстраиваются вдоль борта, готовые стрелять. Моржи неподвижными тушами лежат на льдине и не обращают внимания на наше приближение. Лишь время от времени какой-нибудь из них лениво поднимет голову, лениво посмотрит на нас и, очевидно, решив, что «Ставрополь» — мелочь, недостойная его внимания, снова томно вытягивается на льдине. Только когда мы приблизились к стаду метров на 150, звери тревожно подняли головы. Загремели выстрелы эскимосов. Капитана Миловзорова и доктора Савенко тоже охватил охотничий азарт. Собаки подняли душераздирающий вой и рвутся с цепей. На корабле— ад. Но звери быстро очищают льдину, и разгоряченные охотники смущенно смотрят на расходящиеся по воде круги. Все же два моржа остались неподвижно лежать на льдине. Через десять минут их поднимают на палубу. Эскимосы в восторге.

Перед мысом Гаваи льды стали гуще, и движение корабля несколько затруднилось. Допуская возможность, что лед плотной массой прижат к южному берегу острова, и не желая идти на риск, решаем высадить на берег пешую партию; ей поручается обследовать состояние льда в непосредственной близости от берега.

В партии кроме меня Павлов и Скурихин.

Не успела шлюпка упереться носом в галечную косу, как мы уже выскочили на берег. Чувствуется разгар короткого полярного лета. Стая гусей с криком бросается из-под наших ног. Кругом крутятся доверчивые пуночки. Вдали-неподвижно сидит несколько полярных сов. Вода словно усыпана утками. Все мы были охотниками, и прежде всего нас интересовало, есть ли на острове зверь. Примерно через четверть часа в тумане над тундрой мы заметили белое пятно. Оно шевелилось. Мы единогласно решили, что это белый медведь, и, рассыпавшись цепью, стали приближаться к зверю. Иногда медведь поднимался и тогда казался очень большим, потом снова ложился. Соблюдая осторожность, мы ползли к нему по раскисшей от дождей тундре… Когда мы очутились от него на расстоянии выстрела, «медведь» поднялся в воздух, сделал над нами круг и скрылся за скалами. Оказалось, что за медведя мы приняли сову. Туман сыграл с нами первую шутку, первую, но не последнюю. Туман — обычное явление в Арктике. Самые опытные охотники обманываются: подкрадываются к сове, думая, что это. медведь, принимают песца за оленя. Бывали случаи, когда, вместо оленя охотники стреляли в человека…

Мы прошли около 20 километров вдоль берега, побывали в бухте Роджерс у флага, поднятого в 1924 году экспедицией Давыдова. Лед в этом районе несравненно гуще, чем на всем пройденном до сего времени пути, но проход в бухту Роджерс вполне возможен. Поэтому, как только мы вернулись, «Ставрополь» снялся с якоря и ломаными курсами начал пробиваться через лед. Здесь ледяные поля достигали площади трех квадратных километров, очень часто попадались крупные обломки торосов. Эти огромные льдины, возвышавшиеся над водой на 10–15 метров, моряки окрестили «барынями». «Ставрополь» относится к ним с почтением и старается обойти их подальше, так как скрытый под водой подол «барыни» часто уходит далеко в сторону и небезопасен для корабля. Иногда льдины окружают нас со всех сторон. Но «Ставрополь», врезаясь между ними и раздвигая их, выходит из окружения и снова отыскивает свободный путь к бухте Роджерс. В полдень 9 августа мы уже были у входа в бухту.

Такой успех превзошел наши ожидания, а некоторые моряки, наслышавшись о недоступности острова, были даже разочарованы.

Еще больше обескуражены пилоты: нам так и не удалось отправить их на разведку. Зато теперь они отводят душу. Не успели мы стать на якорь, как они уже взмыли в воздух и скрылись в направлении бухты Сомнительной.

10 августа 1926 года. Вчера начали выгрузку. В первую очередь вывезли на берег эскимосов с их скарбом и собаками, и уже к вечеру на необитаемом до сих пор острове вырос целый поселок. Сегодня заложили фундамент дома — первого дома на острове Врангеля. Построен он был еще во Владивостоке и сюда привезен в разобранном виде. Каждое бревно, каждая балка и доска перенумерованы, и теперь собрать его будет нетрудно. Долго выбирали место. Легче всего, конечно, было бы поставить дом на косе. Но здесь мы обнаружили несколько бревен плавника. Стало быть, косу когда-то заливало, и неизвестно, заливает ли теперь. Решили поставить дом несколько выше косы.

11 августа 1926 года. Я подошел к «юнкерсу», около него, как всегда, толпятся эскимосы. Они никак не могут налюбоваться на эту птицу. Подходят, ощупывают и гладят самолет, а потом часами около него просиживают, молча рассматривая диковинку. Видно, что они ошеломлены.

До полетов они никак не могли поверить, что гидроплан может подняться в воздух, что он обгоняет настоящих птиц. В первый раз они скептически смотрели на то, как пилоты усаживаются на свои места. НО вот затрещал мотор. Самолет дрогнул, покачнулся и побежал по воде. С каждой секундой его скорость увеличивалась. Вода запенилась, за хвостом появилась волна. Эскимосы замерли. Их глаза расширились. И вдруг почти разом все вскрикнули: «Кай!» [6] Стальная птица взмыла в воздух. Вот она делает крутой поворот и с рокотом проносится над кораблем. Зрители возбужденно переговариваются, смеются и бьют в ладоши. Вскоре самолет скрывается из вида. Но у эскимосов зрение, оказывается, острее нашего. Они, все еще не двигаясь с места, показывают друг другу на невидимую для нас точку.

Это было позавчера. А сегодня я решил воспользоваться гидропланом для осмотра побережья острова. Эскимосы узнали о предстоящем полете и сбежались к аппарату.

— Не хочет ли кто-нибудь полетать со мной? — Вижу, как загораются их глаза, но тут же они смущенно опускают головы.

— Нет, умилык, сначала слетай ты. Мы боимся, — говорит Перок.

Не доверяют диковинной машине.

Я усаживаюсь в кабину, через несколько минут мы уже в воздухе. Быстро проносится под нами бухта Роджерс, далеко остается мыс Гаваи, мелькают ледяные поля. На высоте 1000 метров мы огибаем скалы мыса Уэринг, и перед нашими глазами открывается весь северный берег острова. Он низменный и опоясан почти непрерывным рядом кос.

С высоты еще лучше понимаешь, как нам повезло, когда мы шли к острову. Очевидно, ледовая обстановка в этом году на редкость благоприятна для плавания. Сегодня с восточной стороны острова лед располагается полосой в 10–15 миль. Он еще больше разрежен, чем во время прохода «Ставрополя». К северу от острова — чистое море; набираем высоту, но и с 1800 метров при помощи шестикратного «цейса» льдов не видно даже на горизонте.

А что это за островки внизу? И сколько их! Один, два… пять… десять… двадцать… С каждой минутой возникают все новые и новые точки. Полет длится всего минут двадцать, а я их насчитал уже шестьдесят пять штук. Откуда они?

Заинтригованный, я даю пилоту сигнал снизиться и показываю на группу островков. Машина круто идет вниз. Слежу в бинокль за центральным островком. С каждой секундой он растет, ширится и вдруг… начинает шевелиться. Моржи! Островки — это огромные льдины, усеянные моржами. Сколько же здесь моржей! Тысячи! На самой маленькой льдине не менее двухсот. С другой льдины, площадью около квадратного километра, уставилось на нас минимум пятьсот пар глаз.

Гидроплан делает несколько кругов над моржами. Они поднимают головы и следят взглядом за невиданной гудящей птицей, но не уходят. Самолет круто снижается.

Несколько упругих толчков — и мы скользим по воде между двумя стадами. Что случилось? В кабину просовывается рука летчика Кальвицы с запиской: «Пара клыков была бы хорошей памятью о первом полете над Врангелем». Разве можно не согласиться? Я киваю головой и, вооружившись камерой, вылезаю на правое крыло.

На левом уже лежит Кальвица с маузером. За рулем Федукин. Мы так быстро несемся к стаду, что я с трудом удерживаюсь на выгнутой плоскости. Напором воздуха камеру рвет из рук. С трудом делаю несколько снимков.

Звери почуяли опасность. С изумительным проворством они исчезают под водой. Но, заглушая Треск мотора, уже гремят выстрелы. Это Кальвица. Один морж остается лежать на льдине. Счастливый охотник бросается к рулю и подводит аппарат к добыче. Забыв об ушедшем стаде, мы с увлечением фотографируем со всех сторон убитого моржа и спокойно принимаемся за препарирование головы. Но скоро вынуждены прервать работу. Метрах в четырехстах показывается на воде стадо И с ревом приближается к нам. Словно по сигналу, звери покидают близлежащие льдины и присоединяются к потревоженным товарищам. Теперь их уже несколько тысяч. Мы сначала с любопытством наблюдаем за ними и отпускаем шуточки насчет их солидарности, но через несколько минут нам становится не до шуток. Чем больше собирается зверей, тем смелее они становятся, тем ближе к нам подходят. Вот группа голов в пятьдесят — все матерые самцы с огромными клыками — показалась в сотне метров от гидроплана. Они угрожающе ревут, маленькие глазки налиты кровью. А что, если они доберутся до самолета? Сколько ударов клыками потребуется, чтобы разбить поплавки? Достаточно и одного, чтобы привести самолет в негодность. Стало ясно, какую опасную игру мы начали. В голове мелькает: «Разбитая машина… плавучая льдина… Ледовитый океан… Смерть…» Хватаем винтовки и даем залп в воздух. Тишина. — Звери скрываются под водой. Проходит минута… другая… Мы начинаем успокаиваться. Но вдруг сбоку снова раздается рев. Моржи метрах в тридцати от нас. Еще мгновение — и все стадо движется к нам с другой стороны. Снова залп в воздух. Но он уже не пугает рассвирепевших животных. Открываем по ближайшим из них огонь. Вода окрашивается в красный цвет. Раненые ныряют, на их месте появляются другие. Звуки выстрелов тонут в реве зверей. Но пули делают свое дело. Раненые сворачивают в сторону. Стадо на минуту задерживается на месте, а потом мгновенно уходит в воду. Ожидая нового приступа, торопливо набиваем магазинные коробки.

Проходит минут пять, и наши противники снова показываются на воде. На этот раз они выходят в полукилометре от нас. Мы поняли, что бой окончен, и облегченно вздохнули.

Отрезав наконец голову убитого моржа и погрузив «сувенир» в кабину, поднимаемся в воздух и, обогнув остров с западной стороны, возвращаемся в бухту Роджерс.

Эскимосы, услышав о наших приключениях, укоризненно покачивают головами и ворчат: «Сыг'лыг'ук', сыг'лыг'ук'» (Плохо, плохо). Они знают характер моржей и никогда не нападают на большое стадо.

14 августа 1926 года. Завтра заканчивается выгрузка всех наших продуктов и снаряжения. Сруб дома уже выведен, сегодня кроем крышу. Почти все время стоит туман, и я не могу использовать гидроплан для посещения острова Геральд.

Моряки спешат расстаться с Арктикой. Да мне и самому хочется, чтобы корабль как можно скорее вышел из зоны льдов. Появление больших ледяных полей угрожает ему — зимовкой. Завтра «Ставрополь» должен покинуть остров Врангеля.

15 августа 1926" года. «Ставрополь» уходит. К обеду мы закончили выгрузку последних ящиков. Работавшие на постройке дома члены экипажа ушли на судно. На пароходе произвели уборку.

Тороплюсь написать краткое сообщение о проделанной работе управляющему Дальневосточной конторой Совторгфлота и даю письменное задание капитану П. Г. Миловзорову посетить остров Геральд:

Еле успеваю написать коротенькие записки своим друзьям.

Кают-компания заполняется народом. Предстоит прощальный обед. Приглашают к столу. Много приложено сил, чтобы сделать этот обед парадным. Чистые скатерти, несколько бутылок вина и бокалы придают столу праздничный вид. Члены экипажа оживлены. Стараемся попасть с ними в тон, но как-то не выходит. Мои чувства раздваиваются. С одной стороны, поставленная перед нами цель — освоение острова — наполняет меня гордостью. Ведь это я принимаю в этом участие, я снаряжал экспедицию, был ее руководителем и мне же придется в течение нескольких лет держать на острове Красное знамя Великого Октября. С другой стороны, не могу удержаться от чувства легкой зависти, глядя на моряков, с трудом скрывающих радость: сегодня они уйдут из ледяных объятий Полярного севера, поплывут к солнцу, к зеленым деревьям, к ярким цветам, окунутся в шумную городскую жизнь, вновь ощутят мощную поступь революции, станут в ряды строителей молодой страны, — словом, возвратятся к той жизни, отсутствие которой я уже чувствую.

Когда-то я снова услышу о моей родине? Когда опять почувствую пульс ее бурной жизни?

И то проносятся передо мной захватывающие картины будущей борьбы с полярной природой, то с удвоенной силой возвращается грусть расставания.

После обеда прихожу в кубрик. Здесь собралась вся команда. Разъясняю возлагаемую на экипаж задачу по заходу на остров Геральд и говорю несколько прощальных слов. Со всех сторон тянутся руки моряков. Крепко жму их. Из машинного отделения дают сигнал о готовности. Густо разносится над бухтой третий гудок… мерно стучит лебедка, выбирающая якорь.

Мы покидаем корабль. Рука невольно задерживается на поручнях трапа. Но и эта нить рвется.

Круто развернувшись, «Ставрополь» выходит из бухты.

Прощальные гудки — моряки желают нам счастливо оставаться. Отвечаем выстрелами из кольтов. Кое-кто смахивает навернувшуюся слезу.

«Ставрополь», лавируя между крупными льдинами, уходит вдоль берега на восток. В течение часа мы езде видим его, потом он скрывается за мысом Гаваи.

Долго сидим мы в тот вечер у костра, строя планы и обсуждая возможные, трудности. И еще дольше не можем заснуть в своих временных жилищах — палатках. Что-то гонит сон. То ли свет полярного дня, с которым все еще не можем освоиться, то ли мысли, навеянные разлукой с товарищами. А может быть, и то и другое…

Эскимосы-плотники. — Первая охота на моржа. — Мы достраиваем дом и склад. — Йерок — чудесный товарищ. — Хитрость Нноко. — Раздача шкур и оленьих лапок. — Дом должен быть теплым.

Теперь за дело. Все силы налицо, и помощи ждать неоткуда. А работы — ой как много! У дома только выведены стены, настланы полы и верхний потолок, покрыта крыша.

Нет ни дверей, ни окон, ни печей, ни одной кладовой… Нужны еще тройные полы, двойные рамы. Предстоит законопатить щели паклей, обить стены войлоком, фанерой, то есть остается ни больше, ни меньше, как приспособить выведенный сруб дома к зимовке в Арктике. Кроме того, все продукты и товары в беспорядке лежат на берегу. Здесь же и «склад»: груды леса и аккуратно сложенные пачки оцинкованного железа.

Мобилизовали всех эскимосов. Работают охотно — новая работа привлекает их, хотя о топоре, рубанке и даже молотке они имеют слабое представление. Однако некоторые уже горделиво заявляют: «Мой — плотник!» Работа продвигается медленно. Руки, привыкшие хорошо держать гарпун, плохо справляются с плотничьим инструментом. К тому же в сорока шагах бухта, а на воде частенько показываются тюлени. Один из «плотников», так внимательно следит за" ними, что, засмотревшись, часто сам того не замечая, бьет мимо гвоздя. Только попав молотком себе по пальцу, он отрезвляется' и сосредоточивается на работе. Но ненадолго. Вот его глаза уже снова скошены на бухту. Я вижу, как он на мгновенье замирает, потом срывается с места, хватает винчестер и, почти не целясь, стреляет в зазевавшегося тюленя. На грохот- сбегается вся колония, _ и десять — пятнадцать минут идет возбужденное обсуждение неудачного выстрела. Вот так ведется наше строительство. Но ничего — осилим.

Сегодня до обеда работа шла нормально, насколько Вообще мои «строители» в состоянии нормально работать. Но после обеда наступил. неожиданный перерыв. Я был внутри дома. Вдруг сверху с шумом летят возбужденные эскимосы и с криком: «Морса, айвых'лъак, айвых'лъак, морса» — окружают меня. Подоспевший Павлов помогает мне понять причину этого возбуждения. Оказывается, за косой появились моржи, и охотники просят разрешения поохотиться. Я боюсь, что мы уже пропустили сезон охоты на моржа, и разрешаю прервать работу.

Эскимосы, побросав инструменты, хватают винчестеры бегут к берегу, прыгают в байдарки и уносятся в море.

Через полтора часа охотники возвращаются с двумя моржами. Особенно удачной охоту признать нельзя Объясняется это тем, что охота происходила не на льду, а на воде, где убитый морж сразу тонет, если охотник не успеет взять его на гарпун. И на этот раз несколько моржей тоже утонуло.

Первой пришла байдара Тагъю. К моему приходу ее уже разгрузили. Огромные куски мяса, нарезанного вместе со шкурой, лежали на берегу. Но странно — головы не было. На мои вопрос Иерок показал на ярангу Тагъю Подхожу ближе. В дверях яранги разостлана старая шкура и на ней мордой внутрь лежит голова моржа. Между ноздрями большой надрез, сделанный ножом. Я удивился но Тагъю объяснил: «Так делаю для того, чтобы морж не уходил в море, а шел к охотнику, а нос разрезан, чтобы морж не чувствовал запаха человека и не боялся».

18 августа 1926 года. Сегодня целый день дует слабый южный ветер, и все окутано густым серым туманом

Наши работы продвигаются. Закончили потолки и перегородки и вставили часть рам. Днем приливом внесло в бухту убитого моржа, надо думать, из числа утонувших во время вчерашней охоты.

С полуночи подул северный ветер. Температура сильно упала. К утру в умывальнике замерзла вода, а в ручейке образовалась тонкая корка льда. С обеда пошел снег и шквалами продолжался до вечера. Север не дает забывать о себе.

Форсирую работы. Несколько человек во главе со Скурихиным перевожу на постройку склада. Доктор Савенко уже переселился из палатки в свою комнату и теперь мечется от дома к складу. Но несколько столкновений с более сведущим в строительных делах Скурихиным расхолаживают его пыл.

21 августа 1926 года. Вчера северный ветер настолько засвежел, что пришлось прервать постройку склада. Сегодня с утра ясная, тихая погода. Температура поднимается до 12°, но к обеду начинается южный ветерок и нагоняет густой туман. Я закончил работы в своей комнате и вечером начинаю распаковывать вещи. Целая толпа эскимосов собирается посмотреть на диковинки. Моя радость и забота — библиотека не производит никакого впечатления на зрителей, и они молча наблюдают, как я с любовью распределяю книги по полкам. Но стоит вынуть из чемоданов какую-нибудь блестящую металлическую вещь, как раздается дружное: «Кайчхай!»

«Кай-кай» достигает апогея, когда я вытаскиваю небольшого гуттаперчевого пупса.

На ночь остаемся в доме, но в нем отнюдь не тепло. Печей-то еще нет, а кухня — без окон и дверей.

23 августа 1926 года. За вчерашний день сильно продвинулась постройка склада. Но сегодня работать мучительно. Дует сильный северный ветер, и люди еле держатся на высоких лесах. Ветер подхватывает поднятые наверх листы железа и уносит их далеко от постройки. На севере хмурится — можно ожидать дальнейшего ухудшения погоды, поэтому, чтобы спасти продукты, работу надо продолжать.

С мучительными усилиями, шаг за шагом, лист за листом, обшиваем склад. К вечеру мы уже не в силах соревноваться с разыгравшимся ветром. Люди не могут держаться наверху, и работу приходится остановить.

24 августа 1926 года: Ночью ветер сорвал наши палатки. Склад, обшивку которого нам так и не удалось закончить, каким-то чудом уцелел, К утру ветер стих, и снова: можно продолжать работу.

Днем я поднялся на одну из невысоких прибрежных вершин. Налоге — совершенно чистое ото льда море. Нет даже ни одной из отставших крупных льдин, что в течение последней недели покачивались на воде, За мысом Гаваи — на «востоке и далеко к западу — появились большие скопления торосистого льда, очевидно, принесенного свирепствовавшим северным ветром. Но всего удивительнее выглядит сам остров. Если на южном берегу снег, выпавший 19 августа, продержался только один день, то вея северо-западная гористая часть острова совершенно бела от снега. Там, по-видимому, он улегся основательно.

Наш дом все более и более приобретает вид настоящего жилья. Сегодня у нас важное событие: из трубы тонкой струйкой вьется дымок. Это Савенко затопил свою печь.

Вечером сильно упала температура. Выйдя после ужина помочь Павлову накормить собак, я заметил на тундре блестящие кристаллы, и, подойдя к ручью, увидел, что он уже успел покрыться двухмиллиметровой коркой льда. Эта тоненькая корочка заставила меня содрогнуться: дальнейшее понижение температуры за одну ночь погубит наши ценнейшие продукты: молоко, чеснок, картофель, лук, фруктовые консервы и.т. д. Необходимо принять самые срочные и действенные меры против этого хрупкого, но грозного врага. Зову эскимосов; переносим что можно в дом, а остальное укрываем распакованными оленьими шкурами.

25 августа 1926 года. Сегодняшнее утро лишний раз показало, как важна в наших условиях наблюдательность. Не заметь я вчера корочки льда, не пойми значения этой угрозы, мы остались бы без необходимейших продуктов. Лед в ручье достиг почти двух с половиной сантиметров.

К вечеру новое достижение — в нашем жилище топятся все печи.

26 августа 1926 года. С утра дул легкий южный ветер, но к обеду он перешел в свежий, западный. Шквалами налетает сырой туман. Закончили постройку склада.

В 5 часов вечера Таян, Ан акул я и я выехали на байдаре в бухту, надеясь настрелять уток, но охота идет из рук вон плохо. Из десятка сбитых уток нашли в волнах только одну. Увлеченные охотой, мы поднялись почти до вершины бухты. С 7 часов начала падать крупа, и скоро весь берег побелел. То и дело накрывает непроглядный туман. Уже скоро полночь, а мы все еще болтаемся на байдаре. Ветер засвежел, байдару подбрасывает волнами. С трудом продвигаемся против ветра к колонии. Вдруг слева в темноте блеснул огонек и до нас донесся звук выстрела. Что это — галлюцинация? Кто может в эту непроглядную тьму выехать в разгулявшееся море? Да и зачем? Но вот опять огонек, а за ним, уже ближе, звук выстрела. Я стреляю. И снова ответный выстрел. Меняем курс, насколько это возможно, так как достаточно на мгновение поставить байдару вдоль волны, чтобы навсегда потерять шанс сесть еще раз в эту вертлявую посудину. Скоро В темноте вырисовывается белый парус, и через несколько минут мы, балансируя и выбивая зубами дробь, перебираемся на вельбот Иерока. Оказывается, эскимос, обеспокоенный нашим продолжительным отсутствием в такую дурную погоду, поднял на ноги всю колонию, собрал охотников и отправился на поиски. Я до глубины души тронут его поступком. Очевидно, Иерок будет бороться за жизнь человека, пока не исчерпает последней возможности его спасения.

Снег, выпавший в ночь, к 9 часам утра уже исчез. Вчерашний западный ветер нагнал замеченный нами На горизонте крупный лед, но сегодня он переменился на легкий северный — и лед снова исчез.

Начали переноску товаров и продуктов на склад, Первым делом взялись за муку. Работа идет дружно. Но к концу дня становится очевидным, что непривычная физическая работа не по плечу эскимосам: утомляются они очень быстро. Сначала каждый работник брал по три мешка (каждый немногим более 20 килограммов). И даже наиболее слабый из них — Нноко никак не соглашался нести Меньший груз, А Кивъяна ухитрялся нагружать на себя до пяти кулей. Но через несколько часов нагрузка как-то незаметно уменьшилась до двух мешков, а под конец эскимосы носили уже только по одному кулю. Как бы то ни было, к Вечеру вся мука — свыше 25 тонн — была переправлена на склад.

28 августа 1926 года. Продолжаем переносить товары. Идут шестипудовые мешки с рисом. Выручает всех Кивъяна, легко шагающий с такой ношей. За ним, сгибаясь и сопя, медленно поднимается на бугор коренастый Клю. Остальные либо помогают им взваливать на спины мешки, либо выбирают груз полегче. Нноко до обеда не появляемся. Как видно, шестипудовые мешки его не прельщают. После обеда он все же выходит на работу, легко нагружает на себя огромный ящик и без напряжения поднимается к складу. Эскимосы это заметили и провожают его радостными возгласами. Но оказалось, что в большом ящике упакована легкая колонка для ванны, почему так бодро и нес его Нноко. И выбрал он его, конечно, неспроста. Дело в том, что эскимосы всегда с особым уважением относятся к физически сильным людям. Самое оскорбительное эскимосское ругательство — «киях'ситупих'лъых'и» (бобыль, растяпа, не умеющий жить) часто раздается и по адресу слабосильного. Поэтому каждый эскимос постоянно заботится о том, чтобы не показать себя слабым. Потому-то Нноко и выбрал громадный, на вид очень тяжелый, ящик.

Перед вечером в бухту забрался лахтак [7], очевидно, привлеченный движением на берегу. Он был так близко, что первая пуля Таяна раздробила ему череп.

29 августа 1926 года. Сегодня убрали в склад остатки товаров, а вечером выдавали эскимосам шкуры для яранг и одежды и оленьи лапки [8] для обуви.

Наблюдая за эскимосами, я замечаю, что несколько прекрасных оленьих лапок переходит из рук в руки, а потом опять попадает в общий ворох. Но они так резко выделяются среди других своим качеством, что за ними опять тянется чья-нибудь рука, и почти в тот же момент лапки опять оказываются в куче. Таким образом лапки переходят из рук в руки, но ни у кого не задерживаются. Я недоумеваю, но Кмо разъясняет мне, что мездра этих лапок пропитана кровью, что, по его мнению, является верным признаком того, что лапки содраны с оленя, задавленного волком, если сшить из них обувь или штаны, то нерпа и морж услышат запах волка и будут уходить от охотника. Так лапки и остались на складе в доказательство того, что все эскимосы разделяли мнение Кмо.

30 августа 1926 года. Эскимосы начали постройку зимних яранг. Работа несложная, через несколько дней она будет окончена.

Наш квартирный вопрос можно считать разрешенным. Пусть полюс шлет свои метели. Пусть крепчает мороз. Теперь мы уже не боимся двухмиллиметровой корочки льда. Обеспеченные продуктами, в теплом доме, мы чувствуем себя увереннее.

А наш дом должен быть теплым. Построенный из сухого леса, с двойными полами и потолком, обшитый внутри толем, войлоком и циновками, он представляет собой нечто вроде закупоренной шкатулки. Во всяком случае, за свою комнату я спокоен. У Савенко же, очевидно, так тепло не будет. Подгоняемый нетерпеливой женой, хотевшей как можно скорее переселиться из палатки в дом, он в спешке недостаточно внимательно отнесся к делу: стены остались непроконопаченными, а линолеум на полу постлан на голые доски. Этих упущений вполне достаточно, чтобы в комнате никогда не было тепло.

Поездка в бухту Сомнительную. — У костра. — Наследство американцев. — Я учусь языку эскимосов и привыкаю к их пище. — Записка в бутылке. — Добываем первых моржей. — Улыбка Арктики

Льды держатся далеко от острова, и моржей не видно. Мрачно смотрим мы на море. Оно чисто и безжизненно. Лишь время от времени ветер доносит до нас еле уловимый рев моржей. Но они за горизонтом, куда мы не рискуем/ больше выходить на наших плавсредствах — байдарах и полусгнивших вельботах. Мясо тех моржей, которых мы случайно добыли на открытой, воде, съедено. А впереди зима… Долгая, темная, суровая. Она сулит мало хорошего — зимой мяса не добудешь.

Еще во время осмотра острова с воздуха я обнаружил) в бухте Сомнительной, примерно в 30 километрах от бухты Роджерс, большие лежбища моржей. Теперь я рассказал об этом эскимосам, и часть из них решила туда переселиться. Я приветствовал это решение, поскольку оно включало в сферу деятельности нашей колонии всю южную часть острова. Но отпускать эскимосов одних было опасно — дороги они не знали. Поэтому я поехал вместе с ними.

1 сентября в 10 часов утра Анъялык объявил, что вельбот готов к отплытию. Мои сборы недолги: из продовольствия — буханка хлеба, две пачки галет да несколько банок консервов, из снаряжения — винчестер, полсотни патронов, нож, бинокль и буссоль.

Погода стоит серенькая. Выглянувшее солнце быстро прячется. С юго-востока надвигается полоса тумана. Но по всем признакам ничего страшного не предвидится. Можно отправляться. Из бухты Роджерс нам помогает выйти легкий северный ветер. Экипаж вельбота — Анъялык, Югун-хак, Паля, мальчики Пинехак и Аннакан и, наконец, я.

Вельбот выглядит необычно. До бортов он набит скарбом эскимосов — кадками, обросшими сантиметра на два-три жиром, шкурами, ведрами. Сверху положен остов байдары, размещены шесть собак. Пропитавший вещи моржовый жир плюс копальгын — мясо не первой свежести — издают такое зловоние, что при лавировании на подветренной стороне становится трудно дышать.

Как только мы выходим из устья бухты, около вельбота начинают показываться лахтаки! Эскимосам, вооруженным новыми, только что выданными мною винчестерами, естественно, не терпится опробовать оружие. Но позы стрелков, восседающих на своих вещах, настолько неудобны, что ни (один выстрел не достигает желанной цели. Кроме того, среди собак есть самка, и псы так настойчиво за ней ухаживают, что вельбот превращается в настоящую псарню. Стрелкам поминутно приходится отвлекаться, чтобы наградить то одну, то другую собаку солидным тумаком. Неудачей стрельба вывела из равновесия эскимосов, привыкших стрелять без промаха. Желая во что бы то ни стало попасть в цель, они вместо пробных одного-двух патронов выпускают по целому магазину. Но результаты те же. Наши выстрелы, очевидно, привлекли внимание колонистов, и они коже решили поохотиться. Сквозь густую пелену начавшегося снега и дождя мы видим, как из бухты выходит вельбот Иерока и чья-то байдарка.

Прекратив стрельбу, продолжаем путь. Ветер неблагоприятный, и мы едва движемся вперед. Наконец вельбот подходит к отлогому участку, мы высаживаем на берег собак и заставляем их тянуть бечеву. Начинаем продвигаться быстрее. К вечеру густой лед у берега снова заставляет нас принять на борт собак и идти мористее.

Сумерки сгущаются и лишают меня возможности ориентироваться по берегу. Полагаюсь исключительно на часы и держусь насколько возможно берега. Мне немного тревожно: на вельботе иду этим путем в первый раз, а линию, по которой проходил полет в бухту Сомнительную, трудно сопоставить с линией пути вельбота. К тому же Анъялык, который правит вельботом, с трудом держит его вдоль берега. Северный ветер крепчает и гонит вельбот в море. В 11 часов вечера я даю команду держать на берег.

Неожиданная удача: в полной темноте мы входим прямо в горло бухты; Это приводит эскимосов в восхищение, кривая моего авторитета рывком поднимается вверх, так как они убеждены, что я правильно высчитал пройденный нами путь по часам. А то, что мне неизвестно даже точное расстояние до Сомнительной, им, видно, и в голову не приходит.

Дождя и снега нет, но за день меховые одежды отсырели; кроме того, когда мы вытаскивали собак, все промочили ноги. Резкий северо-западный ветер дает себя чувствовать. Оба мальчика выбивают зубами дробь.

В поисках пресной воды мы перегоняем вельбот из одного залива в другой, но тщетно.

Наконец выстрелом я собираю людей, отправившихся искать воду, и даю распоряжение разводить костер и ставить палатку, отложив поиски до утра.

Быстро сооружаем из плавника большой костер и располагаемся вокруг него. Даже собаки тянутся поближе к огню.

День завершается ужином, уносящим меня далеко-далеко в прошлое, во времена наших предков. Эскимосы, отрезав по нескольку больших кусков копальгына, бросают их в костер. Жир растапливается, языки пламени поднимаются вверх, освещая бронзово-желтые лица людей в меховых одеждах и несколько собачьих морд, больше похожих на волчьи. Почуяв запах мяса и лязгая зубами, собаки плотнее придвигаются к костру. Слюна густыми нитями течет с их языков.

Эскимосы мало обращают внимания на собак. Они по очереди вынимают из костра куски мяса и, обрезая ножом обжарившийся верхний слой, с аппетитом его поедают. Паля, как видно, любит вкусно поесть: каждый обжаренный кусок он заедает куском сырого, лишь слегка нагретого мяса. Анъялык, с таким же аппетитом уничтожающий мясо и жир, не забывает заботливо нарезать его тонкими ломтиками и для мальчиков, у которых еще нет собственных ножей. К концу ужина руки, губы и подбородки у всех в жире, причем на руках жира так много, что он с них капает. Закончив есть, эскимосы трут руки о мелкую гальку и песок, а потом вытирают их подвернувшимся под руку мешком.

Я еще долго сижу у костра, пока мои спутники устраиваются в палатке.

2 сентября 1926 года. Ночью шел снег. В углублениях почвы скопилось его достаточно, чтобы можно было вскипятить чай. Сегодня мол спутники готовят мясо иначе: сначала варят его в соленой морской воде, а потом поджаривают на костре. Но мясо все-таки остается полусырым. Я угощаю галетами. Эскимосы съедают их бережно, до последней крошки.

После завтрака грузим пожитки на вельбот. Хижина американцев, где я хочу поселить эскимосов, видна милях в двух от нашего бивуака. Встречный ветер рвет парус. Временами волна перехлестывает через борт, и тогда мальчики плотнее прижимаются к мачте, а собаки поднимают вой. Лица Пали и Югунхака сосредоточены. Один Анъялык, как видно, привыкший к таким передрягам, стоит во весь рост у руля и широко улыбается.

Через полтора часа достигаем цели и выгружаемся.

Мои спутники довольны и местом, и наследством, оставшимся после американцев. Они с увлечением роются в куче хлама и каждую минуту с радостными возгласами извлекают оттуда какую-нибудь полусгнившую тряпку.

К обеду ветер стихает, и мы без приключений перебираемся через бухту ко второй стоянке американцев, вблизи горла бухты. Здесь покачиваются на воде огромные голубые льдины — значит, пресная вода обеспечена.

Стоит полный штиль, и мы решаем разбить палатку. Вскоре начинается проливной дождь. Мы забиваемся в палатку и до вечера проводим время за любимым занятием эскимосов — чаепитием.

3 сентября 1926 года. Сегодня сильный юго-восточный ветер. О возвращении в колонию думать не приходится. Эскимосы продолжают рыться в старье, оставленном американцами. Самым счастливым оказался Паля: он раздобыл несколько пар суконных рукавиц, носков, кепок, рабочий костюм. Вид у него веселый. Анъялык в шутку называет его богачом, чувствуется, что он и сам не прочь бы иметь такое богатство.

Но Паля не скупой: насладившись своим «богатством», он щедро делится с товарищами, и все опять приходят в благодушное настроение. Я обхожу берег и не очень удачно охочусь на молодых гаг.

В полумиле виден белый хрупкий крестик. Иду к нему. Оказывается, это могила одного из американцев — Найта. Возможно, что он, как и я, был влюблен в Север. Не знаю почему, но, стоя у его могилы, я чувствую уверенность, что моя любовь будет счастливее.

Голос Югунхака прерывает мои мысли. Он сзывает всех к вечернему чаю.

4 сентября 1926 года: Ветер и шквалы ливня задерживают меня в Сомнительной. Чаепитие с небольшими перерывами продолжается целый день. В перерывах Анъялык дает мне уроки эскимосского языка. Моими успехами он доволен, а когда при появлении очередного чайника я твердо заявляю: «Кыпсюх'тук'» (сыт), это вызывает бурю восторга. Даже всегда смирный Пинехак бьет в ладоши.

Анъялык не остается передо мной в долгу. Он собирает наши коробки с патронами и через полчаса с гордым видом подает их мне. Его гордость вполне обоснованна: на его коробке детским почерком нацарапано: «муй анялык падрон», а на моей: «еву шюркий алкчивич падрон», что должно означать: «Патроны Георгия Алексеевича».

За обедом я первый раз пробую копалыын. Копальгын — это мясо, которое издает сильный запах. Такое мясо считается у эскимосов деликатесом. Первый кусок я проглатываю с трудом, налегая на хлеб. Но мои консервы кончились, и это обстоятельство заставляет меня примириться с вкусовыми качествами копальгына. Второй кусок я съедаю уже с большим аппетитом.

5 сентября мы наконец выбираемся из Сомнительной и медленно, все время меняя положение паруса, зигзагами идем обратно в колонию.

В сумерки вошли в бухту Роджерс. Мы вернулись совершенно убежденные, что уже в ближайшее время часть колонистов можно будет переселить в бухту Сомнительную. Вернувшись в колонию, я занялся с Павловым приведением в порядок склада. Выяснилось, что часть быков вчера разбрелась и небольшая группа колонистов, в том числе Скурихин с женой, отправились на поиски.

8 сентября 1926 года. Сегодня с утра дует северный ветер. День ясный, солнечный. С моря доносится сильный, шум, У берега на волне покачивается крупнобитый торосистый лед.

Эскимосы часто бросают работу и выходят на высокий берег посмотреть на лед. Я их понимаю и сам тоже нередко поглядываю в сторону моря, надеясь, что вот-вот покажется «черная» льдина — черная потому, что будет сплошь покрыта моржами.

В солнечные дни моржи любят выбираться на лед и спать. А нам, в нашем положении, эту привычку приходится постоянно иметь в виду, вот почему и я, и эскимосы то и дело обращаем взгляд к морю.

К 11 часам ветер отошел к северо-востоку, и лед медленно погнало на юго-запад. В это время мы как раз и заметили «черную» льдину.

Плыть в движущемся льду очень опасно. При малейшей неосторожности или неожиданной перегруппировке льда вельбот может быть захвачен льдом и вынесен в открытое море. Конец такого вынужденного плавания почти всегда трагичен.

На этот раз обстановка складывалась не особенно благоприятная — лед уносило в открытое море. Выходить на вельботе опасно — его может затереть льдом, но и на байдаре рискованно — на море сильное волнение. К тому же до льдины с моржами не менее трех миль, и на байдаре ее не догнать. Однако запасы копальгына приходят к концу, и это заставляет пренебречь опасностью.

Я даю распоряжение собрать охотников, и через десять минут мы на двух вельботах при резком боковом ветре уже несемся к льдине. Я на вельботе Иерока. Это первая моя охота на моржа. Иерок по дороге инструктирует молодежь в том числе и меня, как новичка. По его словам, можно перебить все стадо или, по крайней мере, добыть достаточное количество моржей, если действовать без лишнего шума; и уметь выждать время. Стрелять нужно, только когда морж проснется или во сне поднимет голову. Целиться лучше всего сантиметров на 15 ниже челюсти или примерно на полуметра ниже верхней части головы, если морж повернется к охотнику затылком. Если шея вытянута и на ней нет складок, пуля попадает в череп и морж погибает сразу, не тревожа спящих товарищей, а охотник, выждав удобный (момент, таким же образом бьет второго, третьего и т. д.

Слушая старика, мы незаметно приблизились к моржам. Метрах в 300 от стада парус спустили и тихо пошли на веслах. Послышалось сопенье, и поблизости от вельбота показалась небольшая голова моржа с толстыми клыками. Заметив нас, он погрузился в воду, показав нам свое огромное туловище, но через полминуты снова, сопя, показался метрах в 20 от нас. Так, то погружаясь, то показываясь над водой, он сопровождал нас до самого стада.

Но вот и «черная» льдина. Причаливаем к соседней и высаживаемся на лед на расстоянии 15 метров от моржей. Их немного — всего девять штук. Узнаем самцов по огромным толстым клыкам. Двое из них, как видно, больше всех наслаждаются солнышком. Вытянув ласты, они неподвижно лежат вверх животами. В центре группы один морж поднимает голову, вытягивает шею и некоторое время смотрит на нас. Взгляд сонный, ленивый. Глаза словно мутные — стекляшки; глядя на них, трудно допустить, что это огромное животное способно что-либо соображать.

Посмотрев на нас, морж мешком валится на лед. Впечатление такое, словно из него вынули сразу все кости.

Продолжая наблюдать за моржами, предвкушая обильную добычу, мы поручили Иероку начать охоту, а сами остались поджидать подхода отставшего второго вельбота.

Охотники со второго вельбота, не проинструктированные Иероком, быстро высадились и дали залп. Второпях они как следует не прицелились и только слегка ранили нескольких моржей. С быстротой, которой никак нельзя было от них ожидать, моржи очистили льдину, унося с собой нашу надежду на добычу.

В течение получаса мы еще преследовали моржей, уходящих в море. Наконец Анъялыку удалось подстрелить и загарпунить одного зверя. Наш вельбот пуст. Я вижу, как пригорюнились до этого оживленные охотники. Да и самому мне тоже не хочется возвращаться без добычи. Даю распоряжение повернуть вельбот, и мы снова несемся вдоль южной кромки льда, все дальше и дальше от берега.

Минут через сорок у самой кромки обнаруживаем новую группу моржей. Их больше десятка. Волны сильно качают льдину, моржи беспокойно поднимаются и падают, награждая друг друга ударами клыков.

На этот раз наша охота оказалась удачнее. Первый выстрел Иерока уложил наповал огромного самца. Общим залпом мы убили еще двух зверей.

Теперь было с чем возвратиться домой. Дружно взялись мы потрошить убитых великанов.

У одного из них, по-видимому, более старого, следы прежних боев с сородичами, а может быть, с единственным достойным противником моржей — белым медведем: правый клык обломан и короче левого сантиметров на 10, вместо левого глаза затвердевшая масса, один из передних ластов разорван.

Мы уже кончали потрошить второго моржа, как вдруг заметили позади себя ледяную косу, которая отделилась от общей массы и изогнулась к югу, угрожая вскоре сомкнуться с кромкой.

Отрубив голову у третьего моржа, мы спешно погрузились и начали удирать из ледяной ловушки. И вовремя: устье бухты, образованной кромкой льда и ледяной косой сузилось до нескольких метров и, едва мы успели пройти через него, закрылось.

Гордые своей добычей, счастливые, мы возвращались домой. Только след, оставляемый вельботом, — откачиваемая вода, смешанная с кровью, — напоминал о побоище но в Арктике сентиментальностям не место. Мы добыли себе пищу, горючее, корм для собак. Это главное.

9 сентября 1926 года. Сегодня я впервые наблюдал полярное сияние.

Весть о нем принес Савенко, вернувшись с метеорологической станции. Наскоро одевшись, я выскочил из комнаты.

Еще в юности я увлекался отчетами арктических экспедиций и дневниками полярных викингов. Меня всегда поражало и притягивало к себе безмерное напряжение нравственных и физических сил человека — упорство, с. которым он шаг за шагом завоевывал ледяные пространства, и вместе с тем равнодушное спокойствие Арктики, не остававшейся в долгу, вырывавшей одну жертву за другой. Полярные сияния почему-то ассоциировались с безмолвной улыбкой строгого, загадочного, как у сфинкса, лица Арктики. Казалось, с этой улыбкой она спокойно отражает дерзкие посягательства человека и в то же время завлекает его в свои ледяные объятия. Увидеть эту улыбку стало моей мечтой. И, перешагнув Полярный круг, я с нетерпением ждал этого момента.

Резкий ветер ударил в лицо, инстинктивно обращенное к северу. Но север был чист. Только звезды ярко блестели на темном небе. Зато на западе поднимались из-за горизонта два гигантских луча. Они занимали почти четверть небосвода. У основания цвет их был молочно-белый и резко выделялся на темном небе. По мере удаления от горизонта свет постепенно бледнел и наконец рассеивался совершенно. Форма лучей напоминала старинные китайские двуручные мечи. Сквозь них просвечивали звезды. Казалось, что какой-то искусный мастер затейливо украсил эти мечи алмазами. Как завороженный, наблюдал я за ними. Они то сближались, то вновь удалялись друг от друга, — словно невидимый великан, скрывшись за горизонтом, держал их в руках и сравнивал — который лучше.

Скоро мне показалось, что стало значительно светлее. Я принялся искать источник света. Прямо на востоке между темными облаками горела ярким желтым огнем узкая щель Не успел я разглядеть подробности, как из-за облака, несколько выше щели, невидимая рука выбросила целый сноп лучей, напоминающий полураскрытый веер. Нежнейшие оттенки цветов — малинового, желтого, зеленого и пурпурового — раскрашивали его. Лучи каждое мгновение меняли свою окраску: тот, что секунду тому назад был малиновым, сейчас горел пурпуром, а через мгновение вдруг становился нежно-желтым и тут же превращался в фосфорически-зеленый. Уследить за сменой красок было невозможно. Почти четверть часа продолжалась эта непередаваемая по красоте игра света. Лучи несколько раз вытягивались, доходили почти до зенита, затем падали в южную часть неба и снова росли. Наконец расцветка их стала бледнеть Они сблизились — небесный веер закрылся и через несколько минут превратился в огромное белое страусовое перо круто завернутое к югу. Вслед за этим из основания пера выросло новое, такое же пышное, и легло параллельно первому Оба они слегка колебались, удлинялись и снова сокращались, сохраняя свою форму примерно в течение получаса на западе мечи оторвались от горизонта и образовали три узкие бледные полосы, неподвижно повисшие на небосклоне. Яркие краски, только что фантастически расцветившие небо, померкли. От прежней феерической картины остались только блеклые мазки.

Я посмотрел на часы. Было ровно 10. Час прошел незаметно Свежий норд насквозь пронизывал мою легкую суконную куртку. Продрогший, радостный и возбужденный я вернулся в дом. Но уютная, теплая комната показалась скучной, тесной и душной. Раскрытые книги не манили. Я был слишком полон тем, что видел на небе. Озноб скоро прошел, и я, одевшись как следует, опять вышел на улицу.

Праздник обоснования. — Во льдах на вельботе. — Нарты на колесах. — Тяжелый путь. — Суп из чайки. — Песцы. — Наш первый медведь. — Неделя дурной погоды. — Борьба с суевериями

Еще 30 августа, выдавая эскимосам стройматериалы, я объявил им, что, как только они кончат ставить яранги, мы организуем праздник в честь нашего обоснования на острове. Известие было принято с восторгом, и сейчас каждый по-своему готовится к празднику: кто пристреливает винчестер, кто занимается подготовкой к бегу, кто — еще чем-то.

В программу праздника мы включили: объявление приказов уполномоченного Далькрайисполкома, раздачу подарков принимавшим участие в работе, призовую стрельбу, призовые бега, борьбу, угощение, танцы, музыку, песни.

12 сентября 1926 года. Утро выдалось хорошее, солнечное. Над домом развевается красный флаг. Скурихин над своей хибаркой тоже повесил небольшой флаг. И яркие пятна полотнищ оживили коричневато-серый ландшафт, придали колонии нарядный праздничный вид. У склада собрались эскимосы. Многие из них умылись, пригладили волосы. Вместе с мужчинами приходят женщины и дети.

Павлов раскладывает на моржовой шкуре подарки: муку, чай, бусы и жевательную резинку. Настроение у всех приподнятое. Внимание эскимосов в первую очередь привлекает резинка, затем нитки разноцветных бус, в последнюю же очередь предметы более ценные — чай и мука.

Зачитываю и тут же поясняю приказы. Переводят Павлов и Нноко. Слушатели одобрительно кивают головой и повторяют: «Пинех'тук'» (Хорошо).

Потом начинается раздача подарков. Резинку эскимосы тут же распечатывают и отправляют в рот, извлекая из-за щеки жевательный табак. Остальные подарки они уносят в яранги. Самым старательным работникам — Иероку и Аналько я подарил китайские глиняные чашки, расписанные золотом. Чашки переходят из рук в руки, вызывая восторженные восклицания.

Оживление еще более возрастает, когда Павлов показывает третью такую же чашку и объявляет, что вместе с кирпичом чая она будет отдана в качестве приза лучшему стрелку. Колония превращается в вооруженный лагерь. Начинается призовая стрельба. «Золотая» чашка достается Нноко, не сделавшему ни одного промаха. Второй приз получает Иерок.

Но самая интересная часть нашего праздника открывается после обеда. Бег и борьба — это любимые виды спорта у эскимосов и чукчей. На материке соревнования обычно устраиваются между отдельными селениями. Результаты соревнований обсуждаются очень долго, особенно победителями.

По словам Аналько и Иерока, в прежние годы дистанцию бега устанавливали примерно в 20 километров. Теперь люди стали слабее, такое расстояние им не по плечу, поэтому бега устраивают не более чем на 10 километров. В любое время года бегуны обнажены до пояса. Бегут всегда с шестом длиной до полутора метров. Сначала шест лежит поперек спины и за него закладываются руки — чтобы не болтались. Потом бегущий опирается на него. Остановки во время бега запрещаются, остановившийся выбывает из игры.

У нас дистанция была приблизительно в 5–6 километров. Две трети пути надо было бежать по мокрой, местами вязкой тундре, а последняя треть представляла собой довольно крутой подъем на каменистую гору.

Первым идет Кивъяна, за ним, вытянувшись в одну линию, Таян, Етуи, Нноко, Тагъю, Навок, Анакуля. Первые километры прошли мелкой рысцой, держа руки на закинутом за спиной шесте. На подъеме скорость не снизилась. Казалось, бегуны — заведенные куклы, механически передвигающие ноги, а не живые люди, без остановки пробежавшие милю по мокрой вязкой тундре. Этот легкий, небыстрый бег дает возможность покрывать большие расстояния. Видимо, он вырабатывался на протяжении многих поколений во время переездов на собаках на дальние расстояния. Каюру часто и подолгу приходится бежать рядом с нартой, а иногда он бежит и в течение всего пути, лишь изредка присаживаясь на нарту, чтобы перевести дух.

На горе порядок изменился. Впереди оказался Таян, Кивъяна вскоре стал отставать, второе место занял Етуи, на третье вышел Нноко. В этом порядке они и пришли к финишу после бега должна была начаться борьба. Можно считать, что у эскимосов бег как самостоятельный вид спорта не существует, а является лишь прелюдией борьбы. Эскимосы и чукчи объясняют это необходимостью разогреться перед борьбой.

Обычно открывают борьбу самые слабые, часто подростки Никакого намека на какие бы то ни было правила не; существует. Единственное правило — бороться до тех пор, пока один из борцов не откажется от борьбы, признав этим свое поражение. На нашем празднике борьба прошла довольно вяло. Людей было немного. Великан Кивъяна заранее любовно поглядывал на приз победителю — трубку и банку табаку. Его единственный серьезный соперник — приземистый Клю накануне разрубил себе палец и мог оспаривать у него первенства. Интересна была только пара мальчиков — Навингок и Махлютай. Приз — разрисованный резиновый мяч раззадорил маленьких борцов, и они в течение сорока минут, часто поддергивая съезжавшие штанишки и катаясь по гальке, оспаривали первенство. Они прекратили; борьбу только после того, как я пообещал обоим по одинаковому мячу.

После общего чаепития, устроенного под открытым небом на раскинутой перед костром моржовой шкуре, все перебрались в большую палатку.

Начался эскимосско-чукотский балет под аккомпанемент трио на бубнах. Музыканты — Иерок, Тагъю и Кивъяна.

Бубны примитивные: на круглую деревянную раму диаметром 40–45 сантиметров туго натянут кусок моржового пузыря, закрепленного тонким ремнем или толстой ниткой, свитой из оленьей жилы. К раме привязана ручка длиной 10–12 сантиметров. Правой рукой музыкант держит бубен, обтянутой стороной вверх, а левой бьет по раме тонкой палкой. Бубен издает придавленные, глухие звуки. Искусство заключается в умении извлекать звуки, разные по тону. Сначала несколько редких ударов. Бубны гудят, рокочут. Несколько девушек-подростков выстраиваются в ряд против музыкантов. Впереди становится обнаженный по пояс Махлютай, на руках у него оленьи рукавицы. Внезапно в гул бубнов врезается, словно вопль о помощи, голос Йерока. Хор подхватывает его. Я чувствую себя так, словно на моих глазах происходит непоправимое несчастье, а я на него никак не реагирую. А хор под гул бубнов тянет все громче и громче:

Начинается танец [9] «Спасение байдарки». Танцоры стоят на месте: немного приседая и нагибая голову, девушки поворачивают туловище то вправо, то влево, то прикладывают руки козырьком ко лбу, точно всматриваясь вдаль, то вытягивают их вперед, как будто взывая о помощи, то загребают ими, словцо плывут.

Махлютай ведет себя энергичнее. Так же не трогаясь с места, он притопывает поочередно то правой, то левой ногой. Но и у него больше танцуют руки, чем ноги. В такт музыке он изображает борьбу с волнами, ободряя себя выкриками: «Гак! Гак! Гак!» Но вот музыканты кончили свой бесконечный припев и в том же темпе исполняют единственный куплет песни:

Танцующие иллюстрируют песню жестами. И снова припев:

В заключение Таян и Тагъю спели несколько заунывных песен под приглушенный аккомпанемент того же бубна. На этом праздник закончился.

Я так и не смог понять значения слов «аянга, иянга». Эскимосы отвечали: «Это так, ничего. Ся» (Не знаю). Вероятно, этот припев должен изображать рокот волн и настроение борющегося с ними пловца.

Танцы «Радость моржовой шкуре», «Отдыхающий заяц», «Ворон, наблюдающий моржей», «Охота на моржей» и другие, которые я видел, заключались в искусном подражании движениям охотника, зверя или птицы. Чем лучше подражает им танцор, тем большим успехом он пользуется.

По существу, эскимосский танец — это своего рода гимнастика. Он значительно способствует развитию мускулатуры. «Кто много танцует, тот сильный», — говорят эскимосы. И действительно, каждая мышца танцора так и играет.

Взрослые обязательно привлекают к своим танцам мальчиков, которые приобретают постепенно сноровку охотников, подвижность, ловкость, силу.

Рукавицы, на которые я обратил внимание с самого начала, оказывается, переходят от одного танцора к другому. Они так же необходимы для танца, как и рокот бубна.

…Итак, постройка жилищ и склада для продуктов закончена. Перед нами встала другая, не менее важная проблема — заготовка мяса. Колония, состоящая преимущественно из эскимосов и имеющая свыше сотни собак, без мяса обречена на гибель. Поэтому все силы должны быть брошены на охоту. Лучший сезон охоты на моржа в районе острова — с половины июля до двадцатых чисел августа, после чего Льды, а вместе с ними и моржи, отходят. Лишь изредка приносит к острову небольшие массивы льдов, и мы… пользуемся каждым шансом добыть одну-две моржовые туши, рискуя жизнью людей, чтобы обеспечить колонию мясом на долгую полярную зиму.

14 сентября 1926 года. Северо-восточный ветер густой массой погнал лед вдоль берега.

В миле от берега показалась льдина с небольшим стадом моржей. Эскимосы видят ее, но на этот раз они не бегут стремглав к лодкам, а сбившись в кучку, угрюмо смотрят на море. Сегодня оно не манит охотников.

Там, где море свободно ото льда, резкий ветер поднял крупную волну. То и дело доносится треск ломающихся льдин. Их расположение то и дело изменяется: там, где только что была чистая вода, теперь плотная масса льдин, а через пять минут снова все по-другому. Вот почему эскимосы, всегда готовые охотиться на моржей, теперь не двигаются с места.

Нужна решительность. А здешним охотникам ее частенько не хватает. Надежда на одного Иерока. Я отзываю его в сторону.

— Йерок! У нас нет мяса.

— Да, начальник! У нас нет мяса.

— Почему же никто не собирается ехать?

— Видишь, как быстро гонит лед. Какой плохой ветер. Они боятся.

— А ты поедешь?

— С тобой поеду.

Мы берем ружья и, ни слова не говоря, идем к вельботу.

Павлов слышал наш разговор, он присоединяется к нам, за ним еще пять эскимосов.

Вельбот, подхваченный попутным ветром и направляемый умелой рукой Иерока, на полном ходу огибает огромные льдины и, как змея, проскальзывает в узкие разводья между ними. Вокруг нас грохот. Приходится кричать, чтобы сосед тебя услышал. Льдины то и дело сталкиваются друг с другом. Часто удар настолько силен, что обе разбиваются на куски. Одна из них, похожая на гриб, словно обиженная нашим равнодушием; с шумом переворачивается позади проскользнувшего вельбота. Несколько мгновений мы наблюдаем на ее месте огромную бурлящую воронку.

Моржи почти у самой кромки льда. За ними видны пенящиеся гребни волн. Чем ближе мы подходим к ним, Тем сильнее волнение, тем быстрее движутся льды, тем больше опасность.

Но нам нужно мясо! Его надо вырвать с боем у грохочущих льдин и бушующих волн. Иерок вдохновенно правит вельботом. Резкий холодный ветер его мало беспокоит. Без рукавиц, без шапки, с развевающимися волосами, он словно прирос к рулю. Каждое движение, малейший поворот руля необычайно точны. Мы пролетаем сквозь такие узкие щели, что вельбот обоими бортами почти задевает льдины…

Но вот и «черная» льдина. Ее сильно качает, и звери не спят. Они уйдут после первого же Выстрела, поэтому промахнуться нельзя. Делаем залп, и в награду за отвагу нам достаются два огромных самца.

Но пока мы стаскивали их со льдины, уплотнившийся лед закрыл обратный путь в бухту. Решили пробиваться прямо к берегу. Свежевать моржей нет времени. Пришвартовываем их к бортам вельбота.

Парусом пользоваться нельзя. Приходится двигаться» вместе со льдом, пользуясь небольшими разводьями. Положение трудное. Это понятно каждому, и каждый делает все, чтобы спасти От гибели и себя, и других. Время от времени нам удается растолкать соседние льдины и продвинуться на несколько десятков метров к берегу. Вельбот часто сжимает, и мы с замиранием сердца ждем, что он вот-вот треснет. Но нас спасают пришвартованные к бортам туши моржей. Они действуют, как хорошие буфера.

Несколько часов восемь человек упорно борются со стихией. Наконец приближаемся к берегу. Теперь есть надежда добраться до него. Кое-кто уже посасывает трубки; Вдруг вельбот застревает между двумя льдинами. Раздается треск. Так и есть! Случилось то, чего мы больше всего боялись. Бросаемся осматривать борта. К счастью, сломалась только верхняя доска.

Вельбот ткнулся носом в берег, и мы с облегчением вздохнули, хотя до колонии надо было пройти еще километров 10.

Голодные, измученные борьбой со льдами, мы сидели на твердой земле и посматривали на нашу добычу, лежавшую на отмели. Эти две туши могли стоить нам жизни. Но недостаток мяса зимой грозит еще более тяжелыми последствиями. Поэтому нужно использовать каждую возможность, нужно, рисковать.

В бухте Сомнительной нашим чаплинцам [10] неожиданно улыбнулось счастье. Вскоре после того, как они там обосновались, моржи вышли на берег в огромном количестве и охотникам удалось добыть тридцать штук. Этот успех окрылил нас, и я решил попробовать создать новый поселок и на северной стороне острова. Сначала нужно было снарядить разведывательную экспедицию, чтобы установить, насколько пригодны там условия для жизни. В состав партии кроме меня вошли Таян, Етуи, Кивъяна и Скурихин,

Весь день 16 сентября прошел в приготовлениях к поездке на север. Необходимо захватить недельный запас продуктов, кроме того, надо иметь с собой байдарку. Для перевозки байдарки я решил испробовать колеса, недавно найденные вместе с небольшой нарточкой километрах в двух от колонии. Это вырезанные из сосны четыре круга диаметром сантиметров в 15. Они прекрасно сохранились. В Арктике дерево почти не гниет, сотни лет сохраняясь в том виде, в каком доставили его сюда холодные волны океана или привез человек.

Работа кипит. Особенно увлечены Таян и Кивъяна, Че-. рез час колеса окованы обручем, снятым с бочки. А Скури-хин за это время успел изготовить оси. Я наблюдаю, как Кивъяна прикрепляет их к полозьям нарты. Этот великан предпочитает зубы своим могучим рукам: руками он только прилаживает ремень, а тянет его зубами. И ось садится так плотно, словно она всегда составляла одно целое с полозьями.

Экипаж готов, надо его опробовать. Посмотреть на это собирается почти вся колония, даже женщины. Заметив, что я начинаю готовить упряжь, мои собаки поднимают отчаянный вой. Через несколько минут к ним присоединяются и другие — т и вот сотня собачьих глоток задает концерт, который можно услышать за несколько километров.

Впрягаем восемь собак. Это лучшие псы во всей колонии. Несколько месяцев они не работали, а теперь несутся, словно по их следу кто-то гонится.

Нарта мчится со скоростью километров до 20 в час, то влетая в жидкую глину, то громыхая по камням. Из-под злосчастных колес сыплются искры. Я чувствую, как все мои внутренности куда-то проваливаются. Таян с растерянным видом старается затормозить нарту, но тщетно — бешеная скачка продолжается. Минут через десять раздается треск, и нарта оседает на бок — отлетело одно из колес.

Что делать, придется обойтись без байдарки.

Мы пустились в путь на следующее утро. Погода прекрасная Полнейшая тишина. Лишь иногда словно пушечный выстрел раздается на взморье — это рождаются новые льдины.

У каждого из нас на плечах килограммов по 25 груза, и первый час пути мы буквально изнемогаем. Дорога отвратительная. То мы по Щиколотку вязнем в жидкой глине, налипающей На обувь и стесняющей движения, то идем по щебню, который сквозь тонкую дахтаковую подошву впивается в ногу. Однако постепенно расходимся. Дорога немного улучшается, и мы начинаем идти быстрее. До обеда держим путь на восток по небольшой возвышенности, изрезанной балками глубиной до 10–15 метров. На дне балок еле заметные ручьи. Но огромные обточенные камни, весом до нескольких десятков пудов, и галечное дно балок, шириной кое-где до 30 метров, говорят о том, что эти ручейки иногда превращаются в настоящие реки.

После обеда, наметив место перевала через открывшуюся горную цепь, мы взяли курс на северо-запад. Тот же однообразный ландшафт. Местами высохшая трава, еле достигающая 10 сантиметров, местами — олений мох. И снова глина чередуется со щебнем. Порой щебень переходит в каменные россыпи, напоминающие каменоломни.

Все живое словно вымерло. Лишь обилие гусиного помета под ногами говорит о том, что в этих местах водятся птицы. Да изредка в стороне, словно часовой, охраняющий эту мертвую пустыню, неподвижно сидит полярная сова.

Перед заходом солнца достигаем горной цепи. Кажется, место, намеченное для перевала, выбрано удачно. Останавливаемся на ночлег. Долго ищем, где поставить палатку, но повсюду либо жидкая глина, либо валуны в устье обмелевшего ручья. Выбираем валуны, Кивъяна по пояс голый в изнеможении лежит на камне. У всех сильно болят ноги, плечи натружены ремнями мешков, и отдых на каменном ложе не кажется нам заманчивым.

18 сентября 1926 года. Ночью я несколько раз просыпался от холода, хотя был в чижах, меховых брюках и кухлянке [11]. Приходилось принимать самые замысловатые позы, чтобы хоть как-то улечься между торчащими камнями.

Ночью температура сильно упала. В ручье, где мы вчера брали воду, образовался лед в сантиметр толщиной. Недаром мы дрожали от холода даже в меховой одежде.

Перевал закрыт густым туманом. Временами идет мелкий дождь. На счастье, вчера мы подошли к самому перевалу и искать его не нужно. Через полтора часа идущий впереди Скурихин издает радостный возглас: «Вода течет на север!» Продолжаем путь вдоль горной пади, полого спускающейся в нужном нам направлении.

Вчерашний 50-километровый переход дает себя чувствовать. К тому же от густого тумана наша одежда отсырела и стала тяжелой. Двигаемся медленно.

К 4 часам спускаемся с гор на тундру, продолжая двигаться по речке, берущей начало на перевале.

С 6 часов крупными хлопьями принимается падать снег, и скоро все вокруг нас становится белым.

Разбиваем палатку, но через пятнадцать минут из почвы начинает выступать вода. Приходится искать новое место. Все мы сходимся на одном: «Уж лучше спать на камне, по крайней мере сухо». Усталость берет свое и, несмотря на мокрую одежду, наш сон крепок.

19 сентября 1926 года. Снег перестал идти. За ночь тундра совсем побелела. Глина замерзла, ноги уже не вязнут. Идти легче. Густой туман. Горизонт не дальше 15–20 метров.

По-прежнему продвигаемся на север. Кивъяна старается определить расстояние до моря. В северной части небосклона вырисовывается белая полоса. Кивъяна уверенно объявляет, что идти осталось совсем «палях'ак'» (немного): впереди лед. Но через пятнадцать минут он в недоумении смотрит На восток — теперь белая полоса появилась здесь. А на севере она исчезла. Вскоре с востока полоса переместилась на юг. Обескураженный Кивъяна умолкает.

Путь кажется бесконечным. Часто приходится посматривать на компас. Несколько раз набредали на песцовые норы и видели трех песцов. Около 5 часов вечера туман рассеивается. В открывшийся просвет, на расстоянии 3 километров, мы видим покачивающиеся на воде льдины. Начинает попадаться плавник. В 6 часов мы у моря. В изнеможении растягиваемся на гальке, любовно поглаживая руками бревна плавника и предвкушая возможность хорошо обсушиться у большого костра.

20 сентября 1926 года. Под утро я проснулся. Вся правая сторона кухлянки размокла, в таком же состоянии и меховые брюки. За палаткой шумит ливень. Подветренная сторона палатки, у которой я спал, промокла насквозь. Скурихин выглядит не лучше меня. Дождь стихает. Разводим костер, сушимся.

Вчера вечером у эскимосов кончился копальгын. Их аппетит настолько хорош, что копальгын, взятый на неделю, исчез в три дня. Положение критическое: ведь я надеялся пробыть на северной стороне острова не менее трех дней. Во-первых, надо отыскать наиболее удобный перевал через горы, во-вторых, собрать плавник для 'зимних бивуаков и, в-третьих, выяснить перспективы охоты.

Первая часть задачи выполнена. Возможности охоты мы выяснили по дороге сюда и еще пополним свои наблюдения на обратном пути. Но плавник собрать не удастся — слишком хорош аппетит у моих спутников!

Распределяю свои продукты по порциям. Немного достанется на долю каждого — ведь они были рассчитаны на одного человека.

Пробуем охотиться, но результаты плачевные, гуси и утки давно улетели. Носятся стаи куличков, но они настолько малы, что пуля, вылущенная из винчестера, оставляет от них жалкие перья. Впервые находим следы белого медведя да несколько хвостов и скелетов песцов, как видно, пойманных совами, но и только. Нам удается подстрелить влет чайку. Сразу собирается целая стая и со стоном носится над местом гибели соплеменницы. В их, криках слышатся настоящие слезы — укор за нашу жестокость. Но мы голодны, а голоду чужда сентиментальность. Десяток пуль разгоняет плакальщиц, убитую птицу кладут в кастрюлю, и через час мы съедаем по чашке вкусного супа. Отдохнувшие и повеселевшие, сидим в палатке, Етуи наигрывает на крышке кастрюли, Таян и Кивъяна напевают под импровизированный бубен. Вечером Таян показывает свое искусство в рисовании. Он действительно очень искусен: необыкновенно быстро набрасывает карандашом моржа, оленя, нерпу, лахтака.

21 сентября 1926 года. Легкий туман. Выходим в Обратный путь. Ориентируемся по компасу. Если туман не разойдется хоть на время, мы можем сбиться с пути и не попасть на перевал. Ливни совершенно размыли тундру. На каждой ноге не менее пяти фунтов глины. Но идем мы все-таки быстрее, чем сюда, так как наши мешки стали значительно легче. К обеду туман рассеялся, показалось солнце. Определили перевал, на душе стало спокойнее. Дорога легче, на тундре стоит вода, и идти по ней не так тяжело, как по размякшей глине.

Тундра ожила. Часто встречаются полярные совы, иногда под ногами, раздается мышиный писк, но моих спутников больше всего привлекают песцы. Они еще не ^вылиняли, и старая шерсть клочьями висит на боках. Сейчас после непогоды они отсыпаются на пригретых солнцем бугорках. Иногда нам удается к ним приблизиться. Но, как видно, слух у них отличный: стоит подойти на расстояние 20–30 метров — и зверь просыпается, некоторое время скорее с недоумением, чем с испугом, смотрит на невиданных пришельцев, потом, словно подхваченный ветром, мчится десяток — другой метров и снова останавливается посмотреть на диковинных зверей, и так пока не скроется из вида. Иные спугнутые зверьки несутся как будто с твердым намерением скрыться совсем. Но стоит свистнуть — они останавливаются как вкопанные и с любопытством смотрят на нас, а потом, часто-часто останавливаясь и продолжая наблюдать, начинают описывать около нас круги.

Мы пытаемся охотиться на сов, но эти на вид неподвижные как изваяния птицы настолько осторожны, что не подпускают к себе даже на выстрел.

К 6 часам вечера мы подходим к горам. Палатку разбиваем под живописным камнем, поднявшимся со дна пади на высоту двух саженей.

На ужин банка мясных консервов на всех и по две галеты на человека.

22 сентября 1926 года. Снова туман, сменяющийся мелким дождем. Таян и Скурихин проснулись первыми и вскипятили чай. Я встаю без торбасов, в одних чижах, последним пью чай. К чаю, как и вчера на ужин, бутерброд из двух галет и тонкого слоя консервированного мяса.

Поев, мы, как всегда, выкуриваем трубку. Кивъяна вышел из палатки и мгновенно влетел обратно. Мы ничего не можем понять — стремительность не свойственна этому великану.

— Суфлювок (винчестер)! Медведь!

Теперь все понятно. Палатка мгновенно опустела.

На другой стороне ручья, метрах в 30 от нас, шел белый медведь. Суматоха и щелканье затворов привлекли внимание зверя. Он остановился, посмотрел в нашу сторону и, как видно, не считая нас достойными внимания, спокойно зашагал дальше. Но пять пуль уже впились в тело зверя, и через мгновение он лежал мертвым. Это был двухгодовалый самец. Первой нашей мыслью было: «Наварим мяса!»

Когда с медведя начали снимать шкуру, возникло неожиданное осложнение. Скурихин хотел вырезать у убитого зверя гортань и язык, а Кивъяна резко запротестовал. Он имел на это право: по Обычаю эскимосов и береговых чукчей, медведь принадлежит тому, кто его первый увидел, а не тому, кто его убил. Скурихин стал уговаривать Кивъяну, но эскимос ничего не хотел слушать и горячился. Пришлось мне вмешаться, чтобы помирить их. Дело в том, что эскимосы, убивая медведя, обязательно привозят его голову домой, где убитому воздаются почести. В старину голову отрезали, а потом, после пятидневного празднества, пришивали «лицо» медведя к его шкуре. Однако для сбыта такой способ не годился, поскольку шкура обесценивалась. Тогда в старый обычай внесли коррективы, и теперь шкуру снимают не отделяя ее от головы, а после праздника обдирают череп.

Мы досыта наелись вкусного, сочного мяса. И через час, нагрузив мешки добычей, бодро двинулись дальше. Шкуру нес Кивъяна. Ручей на перевале превратился в речку, и нам пришлось брести по воде против течения. Обед сварили за перевалом, на месте первой остановки после выхода из колонии. Мясо съели полусырым, так как керосин в примусе кончился.

Туман начал быстро рассеиваться, но через час стал, плотнее прежнего. На дне балок ручьи, которые мы раньше спокойно переходили, превратились в настоящие потоки. В некоторых местах они разлились на 30–50 метров, достигая глубины полутора метров и заполняя все дно балок. Перебираемся через них с трудом, течение настолько быстрое что мы еле держимся на ногах, коченеющих от холода. Кажется, весь остров, как губка, пропитался водой и больше принять ее не может. В какую сторону ни пойти — всюду вода- будь то склон или ровная возвышенность — все равно вода по щиколотку. Нет ни одного сухого местечка, где бы можно было присесть и отдохнуть. Изнемогая под ношей вспотевшие, в совершенно промокшей обуви, мы садимся прямо в воду, чтобы хоть на пять минут дать отдых ногам и плечам.

Только к вечеру я понял, что желание сократить путь — мы шли от перевала прямо на юг — привело к тому, что мы вовремя не свернули к юго-востоку, и теперь в тумане втягиваемся по отлогим скатам в горную цепь.

Изменяю направление.

К 6 часам вечера туман еще более сгущается, видимость — менее 50 метров. Разбиваем палатку, съедаем по последней галете и, мокрые, обессилевшие, ложимся спать.

23 сентября 1926 года. Выходим натощак. Скурихин решает идти через горы, прямо на колонию. Эскимосы, истощенные и усталые, еле передвигают ноги. Етуи начинает отставать. Я считаю, что лучше сделать лишних 5–6 километров по ровной дороге, чем углубляться в горы. Все чаще и чаще мы останавливаемся для отдыха. Если раньше, чувствуя необходимость передохнуть, мы предлагали «перекурить», то теперь прямо говорим: «Отдыхай» — ив изнеможении уже не опускаемся, а прямо падаем на мокрую землю. Скоро остановки приходится делать через каждые 300–500 метров.

Незаметно для спутников я сознательно уклоняюсь к востоку, где, по моим расчетам, ближе море, а следовательно, есть плавник, чтобы разжечь огонь, сварить мясо и обсушиться. Боюсь, что Етуи и, пожалуй, Кивъяна со своим медведем скоро не смогут идти.

Около часу дня туман рассеялся, и в нескольких километрах мы увидели море. Люди сразу повеселели. Я рассчитал правильно: мы вышли к бухте Роджерс.

Поселок уже виден, но силы нам окончательно изменяют, чувствуем, что мы не в состоянии до него дойти.

Собираем на берегу плавник и варим мясо.

Около кошки видна байдара. Даем несколько выстрелов. Через сорок минут подъезжают доктор и Павлов. Все мы, кроме Кивъяны, на правах Пассажиров забираемся в байдару. Кивъяна идет пешком: сесть «с гостем» (медведем) в чужую байдару — значит оказать «гостю» неуважение, оскорбление, за которое можно ждать возмездия.

Эскимосы говорят: мы не убиваем медведя, мы берем у него только мясо и снимаем с него шубу. Душа медведя уходит во льды, там она наращивает новое мясо и новую шубу и опять становится медведем. Поэтому, убивая медведя, охотник старается быть гостеприимным хозяином, надеясь, что душа медведя вспомнит оказанный ей хороший прием и с новым мясом ив новой шубе вернется к охотнику.

У входа в ярангу зажигают небольшой костер из мхов. Голову торжественно вносят в ярангу, кладут на почетное место возле лампы и украшают бусами; перед ней раскладывают яства: лепешки из муки, сахар, чай, табак. Пять суток охотник не выходит из яранги. Он ублажает своего медведя: поет песни, бьет в бубен, танцует.

Узнав об этом обычае, я сильно обеспокоился. Нам предстояло заготовлять много мяса, а если каждый охотник после удачной охоты будет пять суток занимать своего медведя песнями и плясками, то это тяжело ударит по быту нашего маленького поселения. Я решил убедить эскимосов в необходимости отказаться от ритуала. Однако эскимосы и слушать об этом не хотели. Они говорили, что это обычай их предков и нарушать его — значит идти против всех законов и навлекать на себя недовольство злых духов.

Надо было победить это суеверие. После предварительной подготовки я созвал эскимосов на собрание. Происходило оно поздно вечером. На берегу был разложен большой костер, в нем жарились куски моржового мяса. Люди в меховых одеждах окружали костер. Время от времени они вытаскивали из костра куски мяса, срезали ножом поджарившийся слой, съедали его, а оставшееся мясо бросали обратно в огонь. Я начал разговор о том, что в наших условиях «праздники медведя» приведут к катастрофе, и предложил от них отказаться. Один за другим выступали эскимосы, настаивая на соблюдении обычая предков. Иерок долго молчал. Он был задумчив и серьезен. Все эскимосы рассчитывали на его поддержку. Но Иерок сказал:

— Я думаю, умилык прав, этот праздник мы можем не праздновать.

Плотным кольцом окружили его удивленные эскимосы. Иерок встал.

— Обычай это наш, эскимосский? Конечно. А для чьей земли? Если наш, эскимосский обычай, то, значит, для нашей, эскимосской земли. Для нашей. А где наша земля?

Она на Чукотском полуострове. А этот остров чья земля? Этот остров — русская земля. Значит, для этой земли наш обычай не обязателен. Вот вернемся на свою землю и опять будем праздновать.

Так была одержана небольшая, но очень важная дли нас победа над одним из суеверий эскимосов.

Будни колонии. — Я обучаюсь езде на собаках. — Сборы. — Поездка на север. — «Каторжный» путь. — «Не наступай на след!»— Ледяная ванна. — Открываем новый остров. — Перипетии обратного пути

24 сентября 1926 года. Мы отдыхаем. Переодевшись, я чувствую себя новым человеком, но ковыляем мы все, словно подагрики. Кивъяна сидит в своей яранге, бьет в бубен — забавляет своего «гостя». Медведь на почетном месте. На шею ему повесили несколько ниток стеклянных бус. Все обитатели колонии приходят посмотреть на первого медведя. Етуи оправился и, улыбаясь, охотно рассказывает о «неделе дурной погоды» и путевых впечатлениях.

Во время нашего отсутствия работа в колонии шла своим чередом. Доктор законопатил «свои» стены и проложил пазы просмоленной тесьмой. Павлов соорудил нечто похожее на коновязь для собак и поработал над «торговыми» книгами. Непогода и здесь дала себя знать: яранги, построенные на коренном берегу, затопило, и их хозяевам пришлось срочно рыть канавы, чтобы отвести воду.

В час дня мы наблюдали интересное явление: вокруг солнца появился бледно-желтый круг — гало. На концах пересекающихся вертикального и горизонтального диаметров слабо заметные светлые пятна — утолщения круга. Явление продолжалось минут пятнадцать. Потом круг побледнел и исчез.

Жизнь в колонии течет размеренно. Павлов и доктор готовят мачту, на которой мы собираемся укрепить флюгер. Погода стоит прекрасная. В бухте и за кошкой, покачиваясь, искрятся под солнечными лучами огромные льдины, словно посмеиваются над нашими злоключениями в пути.

26 сентября 1926 года. Мачта готова. Мы ходим вокруг нее, посматриваем, рассчитываем, сколько она может весить, но не трогаем. Людей после переселения нескольких семей в Сомнительную маловато. Да и Кивъяна все еще не покидает своей яранги и без устали бьет в бубен. Придется подождать, пока он кончит возиться с «гостем», и тогда уже браться за установку мачты.

28 сентября 1926 года. Холодный туманный день. Наступившие заморозки лишили наш скот даже того скудного корма, который до этого можно было найти в тундре. Поэтому я даю распоряжение забить быков. Последнее время — они заметно начали чахнуть. Вечером в первый раз за полтора месяца на ужин у нас говядина. Но после мягкой сочной медвежатины говядина кажется не такой уж вкусной.

30 сентября 1926 года. Целый день мы заняты выдачей продуктов и товаров со склада.

Прошлую ночь температура упала до —12° Цельсия, а с утра при слабом северо-западном ветре непрерывно идет снег. Временами он переходит в крупу. Несколько раз начинал выпадать град [12], но мелкий.

1 октября 1926 года. Снег и крупа. Идут шквалами при западном и северо-западном ветре. Почва покрылась снежными пятнами. На вершинах гор сплошной покров.

Сегодня метеорологическая станция начинает вести регулярные наблюдения, которые поручены врачу Савенко. Установлены следующие приборы: барометр, анероид, волосяной гигрометр, два термометра, максимальный и минимальный термометры, дождемер, флюгер с одной доской, снегомерная рейка.

2 октября 1926 года. Снова целый день идет снег, но что-то незаметно, чтобы снежный покров увеличивался. Ветер сносит снег в море, оставляя на почве темные плешины.

Колония оживает. Эскимосы делают новые и приводят в порядок старые нарты. Собаки, заметив эти приготовления, часто задают концерты.

3 октября 1926 года. С утра в бухте появилось сало. Толщина льдин 5—б сантиметров. Вечером снова пошел снег. Началась «проминка» первых упряжек.

Насидевшись за лето на цепи, собаки рвут с места и как ветер несутся с легкой нартой до первой плешины. Тут они останавливаются, каюр перетаскивает нарту на новое снежное поле. И снова начинается бешеная гонка. Через полчаса зажиревшие и отвыкшие от работы псы уже еле доволакивают нарту до яранги.

4 октября 1926 года. Дувший с утра западный ветер к вечеру постепенно меняется на северный и достигает 3 баллов. С обеда начинается снег.

В бухте сало занимает все большую площадь, появляется шуга, но устье бухты пока чисто. Вдоль берега лентой, шириной от полумили до мили, располагается плавучий крупнобитый лед.

Сегодня я первый раз сам запрягаю своих собак. Да и выезжаю самостоятельно тоже впервые. Собаки привыкли к команде на эскимосском языке. Поэтому перед выездом беру урок у Павлова и Таяна. «Вперед» (х'ок') и «вправо» (поть-потъ) усваиваю легко. Но «влево» приводит моих учителей в отчаяние. Это нечто среднее между отхаркиванием и криком вороны, где «а» звучит скорее как «ы». Я ворочаю языком и так и сяк, но мне никак не удается правильно произнести эту команду. Невольно мелькает мысль, что я добьюсь правильного произношения не раньше, чем к лету, а к тому времени собак снова придется посадить на цепь.

Ну, попытка — не пытка! И я пускаю псов. Собаки понеслись как угорелые, обогнули домик и всей упряжкой прильнули к решетке у крыльца, за которой мы поместили привезенных с собой свиней. А я зарылся головой в сугроб… Свиньи вообще доставляли нам много хлопот. Собаки проявляли к никогда не виданным ими животным слишком живой интерес.

С помощью Павлова и Таяна я насилу оттащил упряжку от заманчивого места, уселся на нарты и вновь пустил собак. Результат не заставил себя ждать: потирая ушибленную ногу, я лежал, но уже не в сугробе, а во рву, упряжка же снова исследовала жилище свиней. На третий раз я сумел удержаться на нартах и лихо подкатил… к свинарнику. Что ж, все-таки достижение!

Эскимосов это стало забавлять. Они собрались в кучу и следили за моими упражнениями. Время от времени по их губам скользила лукавая усмешка.

Мне было ясно: для поддержания своего авторитета я обязан справиться с собаками. Помощи просить не хотелось. Я хорошо знал Оскорбительное эскимосское ругательство «киях'ситупих'лъых'и» (слабый, не умеющий жить). Поэтому я настойчиво добивался овладения искусством езды на собаках.

Вот и теперь, вздохнув и сбросив меховую одежду, я снова взялся за упражнения. Я летал вокруг дома, вокруг склада, полозья оставляли на снегу замысловатые следы. Наконец собаки утомились, стали послушнее, и с горем пополам мне удалось километра на 2 отъехать от колонии. Победа! Теперь я хоть знаю, что смогу ездить самостоятельно. Усталый, с ноющими ногами, но довольный, я прекратил свои упражнения.

5 октября 1926 года. Дует северный ветер. Полоса плавучего льда, протянувшаяся вдоль южного берега, увеличилась до 4–6 километров. С боков ее сжимают языки крупнобитого торосистого льда, которые огибают остров с востока и запада. По-видимому, началось движение льда с севера. Эскимосы ведут оживленные разговоры о медведях и натаскивают собак.

В глубине бухты сало переходит в лед. Толщина его 5–6 сантиметров. Температура в течение дня выше —7° не поднималась.

Постепенно делаю успехи: благополучно дважды объехал вокруг склада, один раз — вокруг дома, нанес визит свиньям, но в конце концов сделал небольшую поездку по берегу, вдоль бухты.

6 октября 1926 года. Ветер продолжает дуть в прежнем направлении. К вечеру он доходит до 7 баллов. Лед движется так же, как и вчера. Прибрежная полоса ширится и отодвигается к горизонту, на юг. Температура стоит ниже —7°.

Сегодня пробный выезд Скурихина. На своей упряжке из восьми собак он объехал несколько раз вокруг склада. В течение получаса угрозами и ласками он пытался заставить передовых изменить маршрут, но только с помощью каюра Старцева сумел отъехать от злополучного места. Собаки ровно побежали по тундре. Старцев отстал. А через полчаса Скурихин вернулся, проклиная собак и себя, что связался с этой «скотинкой».

Оказывается, собаки, направленные Старцевым, сначала бежали спокойно. Скурихин благодушествовал и млел от восторга, что ему попались такие умные, понятливые животные. Вдруг за оврагом появилась бегущая собака. Идиллии как не бывало. Нарты в одно мгновение слетели на дно оврага с шестиметровой высоты.

Вечером снова начался снег,

С 9 до 10 часов вечера было видно слабое полярное сияние, расходившееся бледными лучами от севера к западу и востоку.

7 октября 1926 года. Легкий с утра северо-западный ветер к вечеру засвежел. Крупнобитый лед, смешанный с ледяными полями, снова придвинулся к берегу и вытянулся лентой шириной в 2–3 мили в юго-восточном направлении.

До обеда шел снег.

Сегодня я благополучно отъехал на своей упряжке на километр от колонии, а затем… вывернулся. Домой пришлось идти пешком.

Эскимосы целый день покрикивают на собак. Они еще не знают передовых и мучаются не меньше, чем Скурихин и я.

С 9 до 11 вечера наблюдалось интересное северное сияние. Небо было разделено тремя ясными дугообразными полосами молочного цвета. Первая полоса располагалась на севере, вторая — на юге, а третья проходила через зенит с запада на восток. Временами из основания дуг появлялись отдельные лучи, но они быстро рассеивались.

8 октября 1926 года. Решил совершить первую поездку на собаках на северную сторону острова. Целый день мы к этому готовимся: прилаживаем упряжь, нагружаем и увязываем нарты. Груза набирается около полутора пудов на каждую собаку. Основная тяжесть — это копальгын, корм для собак, которого мы берем, как и продуктов, в расчете на десять суток. Из снаряжения у нас будут палатка, примус с запасом керосина, кастрюля, чайник, два топора, поперечная пила, лопата и небольшая байдара.

После обеда решил еще раз опробовать собак и благополучно проехал на своей упряжке около 10 километров.

Клю, Нноко и Тагью выехали в бухту Сомнительную.

Начинает дуть восточный ветер. К вечеру скорость его достигает 9 метров. Температура заметно повышается. Термометр, утром стоявший на —8,8°, в час дня показывает —7,2°, а в 9 часов вечера уже 1,8°. Идет снег, временами переходящий в крупу. Вечером начинается пурга.

С востока движется сплошной массой крупнобитый лед ~ полосой в 5–6 миль.

9 октября 1926 года. Барометр стоит очень низко. Вчера утром он показывал 762,1, в обед 762,6, в 9 часов вечера 748,1, а сегодня уже 747,2 миллиметра.

Всю ночь бушевала пурга. Утром в 8 часов вернулся Тагью, который вчера вслед за Клю и Нноко выехал в бухту Сомнительную. После обеда началась пурга и захватила его на половине пути. Он потерял направление и целую ночь, боясь замерзнуть, колесил на собаках по берегу. К утру пурга стихла, небо прояснилось, и он увидел… колонию. Так закончилась его первая поездка,

И все же выезд на север я решил не откладывать. Дурная погода уже стала привычной, пурги я не очень боялся. Имея палатку, примус, спальный мешок, достаточное количестве продуктов и корма для собак, можно выжидать хорошей погоды неделю, а дольше пурга вряд ли продлится.

Мои спутники — Таян, Кивъяна и Старцев. У каждого в упряжке по восемь собак.

Таким образом, первая партия по пересечению острова на собаках будет состоять из четырех человек и тридцати двух собак при четырех нартах и одной байдарке.

Задачи партии чисто утилитарные: пересечь остров по пути, пройденному нами в «неделю дурной погоды», при благоприятных для охоты условиях пополнить запасы мяса, собрать на северной стороне плавник для будущих зимних поездок охотников, на обратном пути попытаться найти более короткий путь через остров. А тайная моя мысль — своим примером увлечь эскимосов.

К 9 часам наши нарты стоят наготове. Собаки волнуются и рвутся в упряжках. Напутствуемые пожеланиями и советами всей колонии, мы отправляемся в путь.

Первые два часа никто из нас не выпускает остола [13] — приходится всё время сдерживать собак.

А температура все повышается. Снег начинает таять, дорога становится труднее. Разогревшиеся собаки заметно сбавляют ход, через некоторое время от сдерживания приходится переходить к понуканию.

Снежный покров в среднем не превышает 10 сантиметров, но местами снега почти нет, и тогда нарта застревает на щебне. В балках — глубокие рыхлые заносы, и двигаться по ним легче, чем по голой земле или щебню.

То и дело нужно либо стаскивать нарту со, щебня, либо выворачивать ее из сугроба. Собаки отказываются повиноваться. Кухлянки мы давно уже сбросили. Эскимосы и Старцев остались в одних парусиновых камлейках, на мне шерстяная рубашка, но, несмотря на это, мы обливаемся потом.

Только перед заходом солнца, вконец измученные, мы выбрались на пологое русло речки, проходящее рядом с горой, расположенной у входа на перевал и названной мной Поворотной.

Температура начала падать. Подул легкий северо-северо-западный ветер. Эскимосы снова натянули кухлянки. Собаки освежились. По льду нарты пошли легко, и мы быстро, без приключений, проехали несколько километров.

В 7 часов разбили бивуак у подножия Поворотной. Палатку поставили прямо на снегу, растянув ее между нартами. Подпорками служили два остола, связанны моржовым ремнем.

Таян хозяйничает: он разжигает примус и тут же в палатке наполняет кастрюльку снегом.

В 8 часов на северо-востоке появляется яркая арка полярного сияния. Через час северный ее конец бледнеет, а восточный развертывается в огромные перья. Вскоре перья соединяются и образуют извилистую трепещущую ленту, раскрашенную в нежные желтые, зеленые и малиновые тона.

Усталость мешает дальше наблюдать сияние. Поужинав и сделав записи в дневнике, я забираюсь в мешок и крепко засыпаю.

На следующее утро я проснулся последним, хотя утренние сумерки еще только начали рассеиваться. Таян уже вскипятил чай. Кивъяна и Старцев возились с собаками. Позавтракав, мы увязали нарты и двинулись дальше.

Снежный покров настолько изменил пейзаж, что я с трудом узнал «ворота» перевала. С 5 часов утра дует чистый норд. С каждым часом он все более и более усиливается.

Скоро нас окутывает густая мгла, и мы двигаемся словно в разбавленном молоке.

К 11 часам ветер засвежел еще больше и несет навстречу тучи снега. Колючий мелкий снег бьет в лицо, словно песок. Глаза слезятся и болят. Видимость снижается до 100 метров.

А дорога здесь еще труднее: то уброд [14], то голый камень. Собаки выбиваются из сил и окончательно отказываются повиноваться. Через каждые десять — пятнадцать минут мы меняемся по очереди отбывать «каторгу». Делаем не более 2 километров в час.

Вдруг ехавший впереди Старцев переворачивает нарту. Я еще не знаю его побуждений, но чувствую, что так надо, и. следую его примеру. Оказывается, справа, в сотне метров от нас, сидит на снегу медведь. Он спокойно смотрел на нас до тех пор, пока собаки, заметив наши приготовления, не начали выть. Тогда он поднялся и не спеша стал уходить по распадку. Загремевшие выстрелы и легкие раны заставили его ускорить шаг, но было поздно: пуля свалила белого великана.

Ветер еще более усилился, начиналась серьезная пурга. Я решил сделать привал. Старцев и Кивъяна занялись свежеванием медведя, мы с Таяном — установкой палатки. Ветер тащил палатку вместе с груженой нартой, к которой был прикреплен низ палатки. Пришлось зарыть полозья в снег, утрамбовать его и только тогда закрепить палатку. Освежевав медведя и накормив собак, мы забрались в палатку. У входа быстро намело сугроб. В палатке скоро стало тепло, но ветер с такой силой нес Снег, что мелкие снежинки пробивали плотную парусину и, попадая в палатку, таяли. Мы начали мокнуть и скоро спрятались в мешки.

Вечером поднялся настоящий ураган. Казалось, все силы природы обрушились на землю и завели дьявольскую музыку. Сначала собаки визжали, потом замолчали — вероятно, их занесло снегом. Разбивая бивуак, я выбрал небольшую площадку, с наветренной стороны которой высилась почти отвесная скала. Это спасало палатку — самые сильные порывы ветра проходили много выше.

11 октября 1926 года. Ветер несколько ослаб, но все еще остается резким, теперь он дует с северо-запада. К утру у входа в палатку намело большой сугроб. Бивуак стал неузнаваем. Все погребено под снегом. Палатка не более чем на полметра возвышается над его поверхностью, вместо четырех нарт виднеются две. На снегу разбросаны песок и камни величиной с голубиное яйцо.

Собак тоже занесло. Лишь небольшие бугорки на снегу выдают их присутствие. Правда, собаки из упряжки Старцева и мой Томми бегают в стороне. Но лучше бы им тоже лежать под снегом. Свободу они купили ценой ремней. Томми благоразумно ограничился только своим алыком, и мне нетрудно было пристегнуть его снова к другим собакам. А вот Трезорка Старцева не оставил не только алыков, но и средника; всю сбрую [15] пришлось восстанавливать.

В 8 часов утра, освободившись от снега, исправив упряжки и перевязав нарты, мы снова двинулись в путь.

Сегодня уброды еще больше. Иногда видны только головы собак. Полозья нарты глубоко зарываются в рыхлый снег. Продвигаемся медленно. С 11 часов снова мгла, и настолько густая, что с четвертой нарты виден только силуэт второй, а передняя пропадает во мгле. К 12 часам проезжаем горы. В тундре встречный ветер еще резче. Собаки поворачиваются боком к ветру и каждые пять минут сбиваются с направления.

Кивъяна все время отстает. Байдарка, уложенная на его нарту, сильно парусит, а собаки и без Того выбиваются из сил. То и дело приходится останавливаться и поджидать его. Перед сумерками начали попадаться небольшие замерзшие озерки: значит, мы все-таки продвинулись от гор километров на 8; вблизи гор во время первого пересечения острова я этих водоемов не замечал.

К вечеру резко упала температура, и мы с облегчением вздохнули, когда забрались в палатку, разбитую на снегу.

Шипящий примус, словно добрый волшебник; создал в палатке уют и поднял наше настроение. Мы скоро забыли и мглу, и ветер, и «каторгу».

12 октября 1926 года. Утром увидели горы. Мои вчерашние предположения оказались верными: до гор 7–8 километров. Вскипятили чай, позавтракали и снова пустились, в путь.

Ветер слабее вчерашнего, дорога легче. Снежный покров местами достигает 15 сантиметров, но большей частью 5— 10 сантиметров.

К 4 часам подъезжаем к взморью. Весь горизонт занят льдом — открытой воды не видно. Вдоль всей северной стороны острова Врангеля, если судить по картам, уходя далеко в море, тянутся длинные песчаные косы.

К одной из таких кос мы и подъехали. Ни на западе, ни на востоке нет даже намека на соединение ее с островом. Сделав вывод, что это соединение, очевидно, далеко и искать его придется долго, я направил нарту на свежий лед лагуны.

Тонкий лед сантиметров на 5 покрыт снежной кашицей. Местами проступает вода. Иногда ледяная корка легко пробивается остолом.

Останавливаю нарту, даю команду приготовить ремни на случай, если какая-нибудь нарта провалится, и, кроме того, рекомендую держаться дальше друг от друга, Чтобы не провалиться всем вместе.

Через десять минут мы подъехали к открытой полынье и принуждены были повернуть на запад. Километра через полтора нам удалось перебраться на косу.

Бросаются в глаза медвежьи следы, некоторые из них совсем свежие. На льду тоже заметны медвежьи тропы. Льдины здесь крупные, торосистые, спаянные еще не окрепшим молодым льдом.

Разбив палатку, мы собрали плавник и развели костер. Сумерки очень быстро сгустились, но Таян позаботился об освещении. Он взял крышку от банки с солью, положил туда кусок медвежьего сала и сделал фитиль из какой-то тряпки. Эта иллюминация благотворно подействовала на нас, и, несмотря на усталость, мы еще долго весело болтали и обсуждали план действий на завтрашний день.

За утренним чаем Кивъяна, поднявшийся раньше всех и уже обследовавший ближайший участок, сообщил, что метрах в 200 от палатки ночью прошел медведь. Один убитый, медведь нас не мог удовлетворить. Хочется добыть еще. Решаем посвятить сегодняшний день охоте.

Старцева и Кивъяну я направляю на восток, а сам с Таяном иду на запад. Мысленно мы уже смаковали свежую медвежатину, поглаживали и оценивали золотисто-белые шкуры, которые еще нужно добыть. Грех вполне простительный. Кто же выходит на охоту, заранее не предвкушая добычу?

Вскоре мы заметили свежий след. Медведь, видимо, шел по льду вдоль косы, а потом свернул к морю. Посоветовавшись, пошли по следу. Таян заботливо предупредил меня: «Не наступай на след, а то медведь узнает, что мы идем за ним, и уйдет!»

Я не стал его разубеждать и повиновался. Но и эта предосторожность не помогла. Через десять минут мы дошли до места, где медведь повернул в море на молодой лед и тут же начал проваливаться и снова вылезать на лед по крайней мере через каждые 15–20 метров.

Дул теплый, восточный ветер, и тонкий рыхлый молодой лед заметно размякал; гарпун легко его прокалывал. Бросив прощальный взгляд на медвежий след, мы двинулись обратно на берег.

Эту попытку мы повторяли трижды.

Настроение упало. Мы сидели на берегу, молча посасывая трубки, и с грустью смотрели на предательские следы. Вдруг мне показалось, что одна льдина на расстоянии 500 метров изменила свои очертания. Вглядевшись, я заметил у ее подножия овальное бледно-желтое пятно. Вот пятно вытянулось и поднялось рядом со льдиной.

— Медведь! — вскричал я и схватился за бинокль. — Два… нет, три!

Это была самка с двумя большими медвежатами. Теперь она стояла на задних лапах и лизала высокую торосистую льдину.

Сунув в карманы трубки и подхватив винчестеры, мы бросились к медведям.

Через пять минут я оказался по плечи в холодной воде, безрезультатно пытаясь достать ногами дно.

Таян помог мне выкарабкаться. Я отряхнулся и пошел дальше. Через пять шагов в свою очередь нырнул под лед Таян; снаружи остались только голова и плечи, руками он опирался на тонкую кромку льда. Теперь уже я помог ему вылезти, а сам… провалился. Нам даже стало весело: в течение восьми — десяти минут я успел принять пять ванн, а Таян четыре.

Но всего в 400 метрах перед нами маячат 20 пудов мяса и три золотисто-белые шкуры. Все это наше. Бросить? Мы не можем позволить себе такой расточительности. Мы не миллионеры. Да и охотничий азарт не позволяет нам отступить.

Нет. Во что бы то ни стало надо пройти это расстояние. Таян хватает ремень от гарпуна и лихорадочно быстро опоясывает им мою талию. Я без слов понимаю его намерение. Схватив гарпун, ложусь на молодой лед и ползу к старой льдине. Укрепившись на ней, перетягиваю Таяна, обвязанного другим концом ремня. Так мы и передвигаемся. Медленно, но верно.

Медведи заметили разыгрываемую нами пантомиму, заинтересовались, но наблюдать ее ближе по неизвестной причине не пожелали. Сделав небольшую дугу, они направились к берегу, заходя под ветер.

Медведица забирается на высокую льдину, вытягивается поднимается на задние лапы и несколько минут водит носом. Наконец, как видно, поняв, с кем имеет дело, решает не связываться и не спеша скрывается за льдиной.

Мы вернулись на берег, набили трубки, разожгли их и молча принялись выжимать одежду.

Прошли совершенно напрасно еще километров 5 вдоль косы и, измученные, мокрые, в сумерки вернулись на бивуак. Наша одежда превратилась в ледяные панцири и при резких движениях ломалась. Тело ныло от мучительной боли.

Старцев и Кивъяна уже успели сварить ужин и покуривали, поджидая нас. Они дошли до воды, отделившей их от другой косы, как и мы, попробовали выйти на лед, но вынуждены были, не достигнув цели, повернуть обратно.

Я обратил внимание на их слова: «Мы дошли до воды, отделившей нас от другой косы» — и спросил, почему они не вышли на берег. Из дальнейших расспросов выяснилось, что коса, на которой мы находимся, в восточной стороне отделена от острова водой. Но она не соединяется с ним и с западной стороны, куда ходили мы с Таяном. Следовательно, мы находимся не на косе, а на… острове, который узкой лентой, шириной в 400–500 метров, тянется вдоль северного берега острова Врангеля на 8–9 километров. На карту этот островок не нанесен и совершенно не похож на косы, показанные на ней.

Итак, сегодня, 13 октября 1926 года, мы открыли новый остров, который я решил нанести на карту под названием острова Наркома Чичерина — в честь самого энергичного «колонизатора» острова Врангеля.

Забыв про усталость, я долго ворочаюсь в спальном мешке. Спутники мои давно уже сладко спят.

14 октября 1926 года. Дует теплый восточный ветер. Лед еще больше размяк и почернел. Выйти на него нечего и думать.

Продвигаемся на запад, проходим километра 3, разбиваем палатку и принимаемся за сбор плавника. К вечеру вокруг палатки все завалено плавником. Можно подумать, что мы находимся в лесу после урагана.

15 октября 1926 года. Собрали плавник в два больших костра, и выехали на восток к мысу Уэринг. Дует резкий восточный ветер. Температура поднимается до +1°, Снег начинает таять. Ездить в такую погоду сущее наказание: нарта идет тяжело, собаки быстро утомляются. Продвигаемся медленно, хотя нарты значительно менее нагружены: поубавилось продуктов, корма для собак, кайла и пила оставлены на устроенном бивуаке.

В середине дня я окончательно убедился в том, что мы действительно находились на острове, а не на косе. Восточный конец ее не соединен с островом Врангеля и узким проливом отделен от косы, идущей дальше к востоку. Возможно, что и эта коса окажется островом.

Достигнув оконечности нового острова, останавливаемся на обед. Ветер засвежел, стал сырым, температура понизилась. Пришлось сооружать «укрытие».

Поставили на один борт байдарку, укрепили стоймя два весла и накинули на них палатку. Получилась вполне приличная «столовая», а сочная вкусная медвежатина как нельзя лучше удовлетворила разыгравшийся аппетит.

Но лед и здесь был ненадежен. Осмотрев еще несколько свежих медвежьих следов и вспомнив поговорку: «Близок локоть, да не укусишь», мы решили покинуть островок и попытать счастья на твердой земле.

Горы, заканчивающиеся скалой мыса Уэринг, километрах в 7 к юго-западу при соединении с горной цепью, идущей вдоль всего острова, понижаются, образуя небольшую возвышенность. Сюда я и направил свой караван в надежде найти удобный перевал на южную сторону.

Небольшое приключение скрасило до тошноты однообразный путь, но чуть не оставило меня без собак.

Я ехал впереди. Собаки бежали весело, заметно увеличивалось расстояние между моей нартой и нартами Таяна и Старцева, а Кивъяна со своим «аэропланом» далеко отстал.

Вдруг, словно по волшебству, нарта остановилась, а восемь собак, уже без нарты, стремглав бросились преследовать появившегося откуда-то песца. Лопнул средник. В таких случаях остановить собак можно только подстрелив одну из них, чтобы остальные запутались в упряжке. По счастью, на этот раз обошлось без выстрела. Песец спасся в норе, и быстроногий Таян настиг около нее собак.

В сумерки мы подошли к горам и разбили бивуак.

16 октября 1926 года. Сегодня в нашей палатке царит необычное оживление. Каждый делится впечатлениями За день. То и дело раздаются взрывы хохота, а посмеяться действительно есть над чем.

С бивуака мы снялись в 6 часов и к 12 часкам дня благополучно добрались до восточного берега, где и остановились на обед под огромной скалой, отвесно падающей в море. В нескольких километрах от нас высились могучие каменные столбы мыса Пиллар. На берегу на мягком снегу виднелось много песцовых следов.

Вдоль берега тянется узкая, не более 100 метров, полоска льда. Среди мелких льдин и сала выделяются отдельные крупные льдины. Море играет ими, как мячами. Огромная волна подхватывает ледяные глыбы и, словно на руках, несет их к берегу, но, потеряв силу, бросает свою ношу. Ледяные громады исчезают в пучине, а через несколько мгновений снова появляются на поверхности и отходят от берега. Следующая волна опять их подхватывает, и все повторяется сначала.

Мы долго не можем оторваться от созерцания величественного зрелища. А море рождает все новые и новые волны. Словно хочет перемолоть лед, преграждающий ему путь к берегу.

Здесь я в первый раз увидел розовую чайку [16].

Пообедав и дав передохнуть собакам, мы двинулись на юг. Шли часа два, но вместо того, чтобы найти сколько-нибудь удобный перевал, забрались в настоящий лабиринт. Со всех сторон нас обступали крутые обнаженные горы, покрытые льдом. Только в падях лежал глубокий мягкий снег.

Наконец после долгих неудачных поисков мы нашли широкую падь, идущую в нужном нам направлении. Часа полтора мы поднимались по ней вверх. Чем выше, тем подъем круче.

Вдруг собаки остановились. Я крикнул своему передовику: «Х'окм», но Черт не двинулся с места. Я поднял кнут, Черт повернулся ко мне, сел и начал повизгивать. Обычно он не нуждался в понукании, и теперь его поведение меня озадачило. Я пошел посмотреть дорогу и в душе поблагодарил Черта: в 20 метрах дорога круто обрывалась к морю; высота обрыва — метров 100. Снизу слабо доносился шум волн. Над обрывом надуло небольшой предательский козырек снега.

Как же выбрать направление? С обеих сторон пади — крутые высокие горы. Поворачивать вспять не хочется. Возможно, если взять влево, то после небольшого крутого подъема окажется плоскогорье. Посылаю Старцева и Кивъяну на разведку. Таян уговаривает меня вернуться. У него заболела одна собака и лежит на нарте. Чтобы облегчить нарту и прекратить мучения собаки, приходится ее пристрелить.

Через двадцать минут вернулись разведчики и весело сообщили: «Совсем ровно».

Я видел, что им тоже не хочется возвращаться и, боясь, что их оптимизм вызван именно этим, спросил:

— А спуститься можно?

— Наверное, можно. Падь— нерешительно ответил Старцев.

Мы Двинулись.

Подъем действительно невелик — не больше 200 метров, но угол наклона примерно 50°. К тому же мелкий щебень покрыт тонкой коркой льда. Каждую нарту пришлось поднимать сообща, и подъем занял не менее получаса.

А дальше под таким же углом на километр Опускается узкая падь, занесенная мягким пушистым снегом. Недолго думая, Старцев ринулся вниз, поднимая-остолом тучи снега. Я хотел дождаться, пока он спустится, но собаки, увидев, как понеслась его упряжка, вошли в раж, рванули мою нарту и как вихрь промчались мимо Старцева. Я только успел услышать: «Здорово!..»

Всем телом я налег на остол и остановил нарту как pas на крутом повороте пади к северу. Рядом остановилась нарта Старцева. Мы наблюдали, как понесся сверху Таян. На середине склона он перевернулся вместе с нартой, но быстро справился и скоро присоединился к нам.

Наконец, полетел «аэроплан» Кивъяны. Казалось, нарта с байдаркой, раскинувшейся, словно плоскости самолета, вот-вот отделится от снега и повиснет в воздухе, но все обошлось благополучно.

Преодолев один легкий подъем, мы часа полтора ехали по сравнительно ровному пути.

Солнце зашло и начали сгущаться, сумерки, когда мы снова подъехали к крутому спуску на дно глубокой безымянной пади. Мои собаки шли лучше других, и я ехал впереди. Чуть подумав, ободренный предыдущим «полетом», я крикнул Черту: «Х'ок'!» — и нарта понеслась вниз. Впереди возник почти отвесный обрыв. Я скомандовал: «Вправо!» — и налег на остол. Нарта развернулась боком. Я потерял, равновесие и… стал на голову, перевернулся, еще раз стал головой вниз, опять перевернулся и вытянулся на самом краю обрыва. Мимо промчался Старцев. Он угодил в небольшой ров и остановился недалеко от меня. Я был. уверен, что перевернулся дважды, но Старцев со смехом уверял, что кувыркался я троекратно. Что ж, вполне возможно!

Выправив нарту и еще раз перевернувшись на косогоре, я направил Черта вниз и мгновенно слетел на дно пади. Все остальные спустились благополучно.

Вот почему сегодня так весело в нашей палатке. Мы уже все забрались в мешки, как вдруг Кивъяна еще раз прыснул, а за ним и все другие. Сквозь хохот слышен голос Старцева: «А я думал, ты полетишь…»

Болезнь. — Сочувствие эскимосов. — Последние дни 1926 года. — Зарево. — Цинга. — Эскимосские сказки

27 ноября я собирался выехать в бухту Сомнительную — проверить результаты охоты Пали и Анъялыка, но поднявшаяся пурга задержала меня. Целый день чувствовал себя скверно, работа не клеилась. Вечером поднялась температура до 37,6°.

На следующее утро меня разбудил Павлов, который должен был ехать со мной. Я сказал, чтобы он собирался, хотел подняться с. постели и не смог: руки и ноги одеревенели, потеряли чувствительность. Термометр показал 38,4°.

Поездку пришлось отменить.

У меня началось острое воспаление почек.

Всю первую половину декабря стояла жестокая погода. Господствовали северные' ветры, почти непрерывно пуржило. Держались сильные морозы. В полубреду я прислушивался к завываниям вьюги, к грохоту крыши, вою собак и гадал, сумеет мой организм побороть болезнь или нет.

Страха смерти я не ощущал. Смерть представлялась таким же нормальным явлением, как постоянный сумрак за стенами дома, занесенные снегом окна, как бесконечные завывания вьюги и собак.

Иногда мне грезились, большие города, яркие цветы, свежая зелень. В бреду я встречался с друзьями, оставленными на материке. Но это не обостряло желания жить.

…Эскимосы навещали меня. Чаще других приходил Иерок. Он говорил: «Плохо компани. Умирай не надо. Скоро нанук [17] придет — стреляй надо».

Аналько просил, чтобы с материка ему прислали недорогие часы. Потом, видимо, желая подбодрить меня, объяснял на своем русско-английско-эскимосском диалекте, что при переезде на северную сторону острова оставит мне свою маленькую байдарку. «Утка стреляй будешь», — закончил он свою речь, которую я понимал с трудом.

Приехал навестить меня из Сомнительной и Анъялык. Он говорил: «Я шибко боится. Умилык умирай — как наша живи? Не могу умирай».

Потом попросил у меня карандаш и собаку.

Другие эскимосы смотрели на меня и качали головой: «Сыг'лыг'ук', сыг'лыг'ук'» (Плохо, плохо).

Эти простодушные люди, с их шитой белыми нитками хитринкой и вместе с тем с детской искренностью, давно утраченной в цивилизованном обществе, своеобразно выражавшие свое доброе отношение, связывали меня с жизнью больше, чем что-либо другое.

За четыре месяца я не только привык к ним — як ним привязался. Оставить их в этой суровой обстановке, оторванной от мира, с людьми, на которых по тем или иным причинам нельзя было положиться, я просто не мог. Они-то и держали меня в жизни, словно корни, и я судорожно за нее цеплялся.

13 декабря закутанного в меха и одеяла меня вывели на улицу. Ноги подкашивались, и я не мог идти без поддержки.

За время моей болезни вокруг дома намело огромные сугробы, сам дом занесло до крыши. Антенна нашего горе-радиоприемника сорвана. У склада крыша содрана на четверть.

Я заболел в самом начале полярной ночи и еще не видел ее. Сейчас день, то есть сумерки, продолжается около двух: часов, потом сумерки переходят в ночь. Снег серый, вернее, пепельно-серый. Эти тона — господствующие для всего» ландшафта. Даже небо пепельно-серое. Только на юге горит узкая полоска бледно-розовой зари, выше переходящая в нежные фосфорические бледно-малиновые тона.

Через три дня после меня слег и Павлов. У него что-то неладное с сердцем и, кроме того, простуда. Заботу о собаках взяли на себя Иерок и Таян.

Выхожу из дома на десять — пятнадцать минут и снова ложусь в постель. Боли то утихают, то снова возобновляются. Лежать так надоело. Если бы хоть маленький просвет, хоть сколько-нибудь заметное облегчение, я бы тут же умчался на собаках.

Эскимосы продолжают меня проведывать. Вчера пришли Аналько и Тагъю. Разговор долго вертелся вокруг охоты и предполагаемого переселения на север.

Последнее время, о чем бы ни шла речь, люди всегда заговаривали об узкой бледно-розовой полоске на юге, о солнце, спрятавшемся за горизонтом.

— Почему же не видно солнца? — спросил я у Аналько.

— Зимой солнце далеко уходит в сторону от земли, — ответил он. — Поэтому в Чаплине зимой оно видно очень низко. А так как мы сейчас находимся на острове, а южнее нас лежит земля, то эта земля и закрывает солнце. Не будь этой земли, у нас сейчас было бы солнце.

22 декабря 1926 года. Сегодня я уже чувствую себя лучше. Днем начали обкладку дома снегом. Рассвирипевшие в первой половине декабря морозы дают себя чувствовать и в помещении. Тепло только в моей комнате. Стены хорошо проконопачены, да их до крыши еще занесло огромными сугробами, так что любой мороз не страшен.

В комнате Павлова стены обледенели, у Савенко и на кухне к утру температура падает до 1°.

Чем дальше, тем морозы будут, вероятно, сильнее, поэтому я и собрал сегодня людей и начал обкладку дома.

Снег ломается глыбами. После обработки получаются огромные кирпичи. Некоторые из них можно поднять только втроем. Время от времени работу приходится Прекращать. Начинается пурга и разгоняет людей по ярангам.

В 9 часов вечера я укутался в меха и вышел прогуляться. Постель и комната нестерпимо надоели, и как только мне становится полегче, я стараюсь улизнуть из помещения. Доктор ворчит на меня. Я соглашаюсь, что поступаю опрометчиво, но я не привык к длительному пребыванию в помещении и просто не нахожу себе места.

Температура —27°. Небо серо-синее, но когда оглядываешься, видно, что оно отливает зеленым. Луна словно подернута дымкой, вокруг нее ясный светлый венец. Через час возвращаюсь домой.

Прогулка не прошла для меня безнаказанно, и мне снова пришлось пролежать несколько дней в постели. 25 декабря я вышел ненадолго полюбоваться полярным сиянием, которое в тот вечер поднималось белесоватой дугой на 10–12° над горизонтом. Я заметил, как по небу пронеслись два метеора.

Когда я наутро вышел из дома, Павлов с Кивъяной, очищавшие склад от набившегося в щели мелкого, как песок, снега, отдыхали у дверей и внимательно смотрели на' юг.

Кивъяна встретил меня словами:

— А! Скоро солнце ходи. Здравствуй! Хорошо? Я знал, что до солнца еще далеко, и ответил:

— Еще один месяц, и тогда придет солнце.

— Нет, я думай, скоро ходи его — посмотри, какой красный небо, — он показал на юг. Действительно, над горизонтом было яркое оранжево-красное пятно, бледнеющее к востоку и западу. Оно походило на зарево большого пожара. Казалось, еще Минута — и брызнет сноп светлых лучей, а за ними покажется и само солнце.

Наблюдая зарево, я обратил внимание еще на одно явление. В 5–6 километрах от берега была большая полынья. От нее, словно дым, струился пар и, поднимаясь выше, сгущался в небольшие круглые темноватые облачка. Еле заметный западный ветер медленно гнал их к востоку, и они, как стая перелетных гусей, выстроились в правильный прямой ряд. Дальше к востоку, теряя свою округлую форму, они вытягивались в длину. Я насчитал их двенадцать, три последних облачка образовались на моих глазах.

Вечером доктор Савенко объявил, что у Старцева цинга. Это первый случай в нашей колонии, и, поскольку заболевание только началось, я думаю, что мы сумеем с ним справиться.

Во-первых, я распорядился сразу выдать Старцеву необходимые продукты и свежее мясо из оставшихся запасов. Во-вторых, поручил Йероку и Таяну забрать лучших собак и выехать за свежим мясом на северную сторону, где в ноябре мы оставили двух убитых медведей. В-третьих, чтобы всегда иметь точные сведения о состоянии здоровья колонистов, приказом обязал всех обращаться к врачу при первом намеке на заболевание, а врача — два раза в месяц производить общий медицинский осмотр и представлять мне подробный рапорт.

1 января 1927 года, суббота. Новый год ознаменовался сильными морозами. Павлов то и дело прерывает выдачу продуктов со склада и бегает домой погреться, уверяя, что вчерашние —39° были много добрее сегодняшних —27°. Павлов прав: воздух словно пропитан влагой; выходя из дома, чувствуешь себя, как в холодном сыром подвале. В такую погоду мороз переносить труднее: во всем теле ощущается тяжесть, настроение угнетенное.

Вечером пришел Аналько.

Почти целый час он пил чай, сам подливая его в стакан: из подставленного чайника. Когда обильный пот покрыл круглое лицо Аналько, он опустился йа пол, произнес: «Кыпсюх'тук'»— и начал смаковать приготовленную для него сигару. Покончив с ней, Аналько стал развлекать нас эскимосскими сказками.

— Я расскажу вам про Майырахпак [18] на Анурвике [19],— начал Аналько.

На мысе Анурвик, который глубоко врезается в холодные волны ледяного моря, и сейчас еще стоит провалившаяся землянка. Когда-то очень давно, как только появились на земле люди, в этой землянке жила старуха. Землянка стояла неподалеку от селения Канисхук, где жило много эскимосов.

Старуха жила одна. Не было у нее ни детей, ни родных. Она была так- слаба и стара, что давно уже не ходила, а только ползала, и сил у нее хватало только на то, чтобы доползти до выхода. Однажды, отдохнув у входа, она собрала последние силы, заползла на верх землянки, села и стала махать руками, звать соседей. Долго звала. Много было детей в Канисхуке, и близко было до землянки, но никто из них не хотел идти к. старухе.

Увидел это один умилык [20] и говорит жене:

— Старуха машет руками — наверно, табаку хочет. Отнеси ей да прихвати оленьи жилы и лапки. За табак она навьет тебе ниток и лапки выделает.

Жена послушалась и понесла в землянку табак, жилы и лапки. Обрадовалась старуха табаку и охотно взялась за работу, а жене эскимоса сказала:

— Расскажи мужу мой сон. Я видела, что весь зверь пошел на юг. За зверем шел человек, одетый в дождевик из моржовых кишок. Подол дождевика спереди завернут и подвязан ремнем, перекинутым через плечи и шею человека. Человек этот раздает людям подарки. Это Майырахпак. Майырахпак спрашивает людей, у какого зверя печенка с волосами. И меня о том же спросила. Пусть твой муж ждет Майырахпак, — закончила старуха.

Сбылся сон старухи.

На следующую ночь Майырахпак вышла на берег и направилась прямо к землянке. Вошла, заглянула в ийак [21] и спрашивает:

— Здесь кто-нибудь живет или нет?

А старуха в это время вила нитки. Подняла голову от работы и говорит:

— Кто там такой, зачем сюда пришел? Иди в Канисхук — там есть богатые.

— Я ничего не вижу. Увидела только твою землянку и тебя в ней, — говорит Майырахпак.

— Иди в Канисхук, — настаивает старуха. — Я бедная, живу только тем, что мне принесут.

— Я пожалела тебя и пришла, — сказала Майырахпак и вошла в землянку.

Затрещала маленькая землянка старухи, но Майырахпак все-таки вошла. Через, плечо у нее был перекинут ремень, на нем висело много мешочков с агинуаг'ытами [22], а в руках Майырахпак держала ак'утак' [23].

Села она, спрашивает старуху:

— У какого зверя печенка с волосами?

Узнала старуха, кто к ней пришел, испугалась, крикнула:

— Кай! — и подняла руки, словно защищаясь от удара. Майырахпак отодвинулась.

— Не знаю, — говорит старуха. — Не слышала я, чтобы у какого-нибудь зверя была печенка с волосами. И у дикого оленя, и у домашнего, и у медведя печенки как у всех.

А Майырахпак вытаскивает из загнутого подола дождевика целого кита, поднимает его за хвост одной рукой и со словами: «Вот у этих нет печенки с волосами!»— проглатывает кита целиком.

Опять сует Майырахпак руку в подол, достает моржа и глотает его На третий раз достает лахтака, на четвертый — нерпу и все глотает. А потом опять вытаскивает за хвост целого кита и заставляет старуху проглотить его.

Кай! — воскликнула старуха. — Я так не ем. Я ем совсем немного, только вот столько. — И показала два пальца.

— Ладно, — говорит Майырахпак, — когда я буду уходить, я тебе оставлю.

Сняла с плеча ремень с агинуаг'ытами, подала его вместе с веслом старухе и сказала:

— Дай их тому человеку, которого ты считаешь хорошим. А кусочек с твои два пальца я оставлю на улице.

Вдруг Майырахпак задрожала и в испуге бросилась к старухе:

— Слышишь, кто-то едет! Ой, я боюсь! Я лучше пойду. И пошла. Земля закачалась, когда она шагнула.

А старуха испугалась еще пуще и просит Майырахпак:

— Ой, тише, тише! Видишь, как качается земля. Слышишь, как падают камни и сыплется песок с моей землянки!

Послушалась Майырахпак, пошла тихонько. Там, где она проходила земля трескалась, как трескается в сильный мороз.

Майырахпак ушла, старуха выползла из землянки и видит: лежит на берегу большой кит. Подползла она к киту, облизала ладони и стала обмазывать кита слюной [24].

Обмазала, отползла, видит: на самом деле лежит кит, большой-пребольшой. А когда Майырахпак поглощала китов, они казались старухе маленькими.

Вернулась старуха к землянке и поползла на крышу. Пока она ползла, совсем рассвело. Эскимос, посылавший старухе табак, проснулся и стоял у своей яранги. Видит: около землянки лежит что-то темное, а старуха сидит на крыше и машет руками.

Говорит эскимос жене:

— Опять что-нибудь надо старухе. Сходи-ка к ней. Да потеплее одевайся, а то уж начались заморозки.

Жена надела новый к'апысиг'ак [25], обшитый кругом росомахой, и пошла к старухе. Подошла к землянке и видит: около самой землянки на берегу лежит кит. Как будто его только что привезли и вытащили на берег.

Вошла она в землянку. Увидела ее старуха и подает ей весло и амулеты:

— Одна ты смотришь за мной. Если бы не ты, некому было бы смочить мой рот табаком [26].

Тогда жена умилыка сняла с себя к'апысиг'ак, отдала его старухе и сказала:

— Надень на себя и сиди.

— Пусть твой муж приедет на байдарке, только не по воде, а по земле, — продолжала старуха, — и гарпунщик пусть заколет кита, хотя он и мертвый.

Вернулась жена умилыка домой, передала мужу весло и амулеты, пересказала наказ старухи.

Собрал эскимос людей. Подтащили по земле к берегу байдарку. Гарпунщик ударил кита, а он даже и не пошевелился. Разрезал умилык кита на куски, оделил товарищей и взял свою долю. Все вернулись в поселок и начали праздновать [27].

А старухе даже кусочка кожи величиной с ноготь не досталось.

Только после праздника вспомнил умилык про старуху и говорит жене:

— Что старуха живет там одна! Возьми ее и приведи в нашу ярангу. Да смотри, чаще меняй ей постель, чтобы не сбивалась шерсть под ее коленями и локтями.

Привела жена старуху в свою ярангу. Постелила ей новую постель, дала ей мягкую белую оленью шкуру на одеяло. И здесь старуха прожила до самой смерти.

А умилык стал еще удачливее и в охоте. Теперь он больше всех убивал китов. Вот что сделала Майырахпак на Анурвике.

Аналько закончил сказку. За окном разбушевалась пурга На крыше гремели железные листы. Выл ветер. Как видно, Аналько не хотелось уходить из теплой комнаты. Объявив, что у него в яранге холодно, и закурив новую сигару, он начал другую сказку, сказку о том, как маленький палтус боролся с волками.

Ивисян'их'ак' резвился в волнах вблизи Ильхак [28]. А из-за скал шло много-премного белух. Всюду, где они проходили, подымались высокие волны. Прошли белухи мимо маленького палтуса, волны подхватили его и выбросили на берег. Напрасно бился маленький палтус, пытаясь снова попасть в воду. Белухи все еще плыли, и волны все дальше отбрасывали его на берег. Испугался маленький палтус, что солнце высушит его кожу, бьется на берегу и кричит белухам:

— Засох, высох, засох, высох! Перенесите меня на себе. Возьмите меня в зятья.

А белухи все идут и идут. Крикнут ему: «Задним скажи!» — и дальше идут.

Тогда маленький палтус запел:

Подошли задние белухи. Услышали песню, забросили хвосты на берег и вместе с песком стащили Ивисян'их'ак'а в воду. Стащили, положили себе на спину и отправились дальше. Шли долго-долго, наконец дошли до земли белух, где стоят их землянки. Рассмотрел маленький палтус, что берег поднимается от воды полого, двери землянок выходят прямо к воде. Еще заметил, что белухи очень пугливые: чего-то они боятся, а чего — непонятно.

Вскоре женился маленький палтус на белухе.

— Скажи, — спросил он однажды жену, — чего вы все боитесь?

— Когда земля замерзнет, с тундры придут волки, — ответила жена.

И верно: замерзла земля, настала ясная погода и с гулом и. шумом подошли волки. Белухи попрятались в землянки и крепко-накрепко, как только могли, завязали двери.

Подошли волки к крайним землянкам и начали разрывать крыши. Разрыли одну, спустили петлю из ремня и кричат:

— Камай! [29] Зацепите-ка вашего умилыка!

Подходит к петле самый старший в землянке. Чешет затылок, опечалился, чуть не плачет. Говорит: «Пусть только не трогают моих детей. Сует шею в петлю и кричит волкам: «Вот, готово!»

Выдернули волки его наверх и сразу разорвали, даже костей не осталось — так они были голодны.

Пошли волки ко второй землянке. Опять разрыли крышу, спустили петлю, кричат:

— Ну-ка, зацепите кого-нибудь, молодого, старого ли, только бы мягкого!

Старика в этой землянке не было, петлю надел молодой. Выдернули его волки — и только его и видели.

И так из каждой землянки таскали волки по белухе.

Добрались и до землянки маленького палтуса и только начали разрывать крышу, как он говорит жене:

— Возьми меня, унеси к самой двери и положи в самое темное место. Да подай мне копье.

Только успела жена все исполнить, а волки уже петлю спускают и кричат:

— Камай! Наденьте-ка петлю на умилыка, если нет — можете и ребенка зацепить.

Идет к петле тесть маленького палтуса, чешет себе затылок:

— Пойду, — говорит, — я старик. Только бы детей не трогали, А маленький палтус кричит из своего угла сердитым голосом:

— Зачем идешь? Не смей лезть в петлю!

— Съедят же твоих Детей, а моих внучат! Уж лучше я умру, — говорит старик. И берет петлю.

— Брось петлю! Зачем взял? — сердится маленький палтус.

Волкам надоело ждать, и один из них пошел к дверям землянки. А маленький палтус услышал, лизнул точильный брусок и стал точить копье и петь:

Только волк успел просунуться в дверь, маленький палтус всадил ему под лопатку копье.

— Оттащите его, — приказывает он жене и тестю. А волки сверху кричат товарищу:

Что же ты там один ешь?!

Не дождались волки ответа и послали еще одного. Маленький палтус слышит шаги волка и опять точит копье. Только волк поравнялся с ним. он всадил ему копье в сердце.

— Ну-ка, и этого уберите, чтобы не мешал! — снова кричит маленький палтус.

Не дождались волки своих товарищей. Рассердились, кричат.

— А, они одни хотят наесться!

И отправили третьего. Промахнулся на этот раз маленький палтус не убил волка насмерть, а только ранил.

Испугался волк, выскочил из землянки и ну бежать! А кровь из раны так и льется. Увидели кровь другие волки, испугались и бросились убежали волки в глубь тундры. И теперь никогда не тревожат белух. Вот почему на берегу моря волков нет, а в тундре их много и они давят Оленей.

Полярная ночь. — Смерть Йерока. — Похороны. — Панические настроения эскимосов. — Нужно пойти на риск. Большевик побеждает черта

Наша первая полярная ночь. Морозы свирепые. Жестокие, беспрерывные метели и отсутствие солнца мешают сколько-нибудь отдаленным поездкам. Запасы мяса быстро уменьшаются. Мы уже начали кормить собак вареным рисом и потеряли почти половину из них. С каждым днем настроение падает. Среди людей начались заболевания. Заболел и самый опытный, преданный и-энергичный эскимос Иерок…

Когда я вошел в ярангу, Иерок лежал, укутанный в меха, и бредил. Вместо дыхания у него вырывалось хрипение, в груди клокотало. Он часто повторял: «Сыг'лыг'ук'! Сыг'лыг'ук'!» На минуту он пришел в сознание и приветствовал меня: «А, умилык. Компани». Но тут же начал бредить. Приглашал меня на охоту, спросил: «А Таяна возьмем?» И забылся.

Я видел, что старик не перенесет болезни. Конец его близок. Больно сжалось сердце, В памяти пронеслись эпизоды нашей совместной жизни. Вспомнилось, как он в темную, бурную ночь собрал; охотников и отправился на вельботе выручать Таяна, Анакулю и меня, терпевших бедствие на байдаре. Встала перед глазами его маленькая, приземистая фигура, освещенная светом костра, когда он поддержал меня, горячо выступив против суеверий своих сородичей. Пронеслись в памяти картины совместной Охоты и длинные вечера, проведенные в палатке около сооруженной им жировой лампы…

Всегда бодрый, веселый, смелый, готовый каждую Минуту прийти на помощь товарищу, заражавший всех своей энергией, теперь он уходил от нас, и ничего нельзя было сделать.

Я терял человека, который понимал меня, был незаменимым товарищем, с которым нас крепко сроднили пять месяцев совместной жизни и борьбы.

Я вышел из яранги с тяжелым сердцем.

У входа стоял Кивъяна. За последние дни он заметно похудел и загрустил. — Плохо, плохо, — с надрывом проговорил он.

Я знал, что его гложет. Он боится не только за Иерока, но и за себя. Раньше, когда заходил разговор о расселении по острову, он всегда заявлял:

— Куда Иерок, туда и я. А теперь старик на пути, пуститься по которому Кивъяне совсем не хочется. И суеверный страх давит его.

Побродив по берегу, я пошел домой и взял книгу. Но сегодня не читалось.

Около полуночи под окном проскрипели шаги и раздался стук в двери. Я бросился открывать и, столкнувшись с Павловым, услышал:

— Иерок умер.

Сегодня Иерока похоронили.

На покойника надели будничную кухлянку, такие же штаны, торбаса, шапку и рукавицы. Уложили тело на оленью шкуру и накрыли одеялом. Поверх одеяла вдоль тела был положен длинный деревянный брусок. Завернув концы постели и одеяла, тело вместе с бруском увязали тонким ремнем, оставив с каждой стороны по три петли. Теперь покойник напоминал хорошо спеленутого ребенка, только головы не было видно, а ноги по щиколотку торчали наружу.

Покойника положили на середину полога, и одна из дочерей поставила на него деревянные блюда с вареным мясом. Все присутствующие сели вокруг, и началась прощальная трапеза. В заключение всем было налито над умершим по чашке чая, а на блюдо насыпали сухари.

По окончании чаепития тело вперед ногами вынесли из яранги, поддерживая за петли, прикрепленные с боков. Позади яранги стояла приготовленная нарта, но тело положили не на нее, а рядом — ногами к северу. Все присутствующие сели: на снег. Ближе всех сел Тагъю, руководивший похоронами. Я было остался стоять, но мне сделали знак, чтобы я тоже сел.

Етуи стал у головы Иерока, Кмо у ног, и оба взялись за торчащие концы бруска. Тагъю и Аналько начали задавать покойнику вопросы, и… мертвый «заговорил». После каждого вопроса Етуи и Кмо приподнимали тело за брусок. Подпонятиям эскимосов, если покойник дает утвердительный ответ, то поднять его легко, а когда он хочет сказать «нет», то становится тяжелым и два человека с трудом поднимают его с земли. Мне объяснили, что иногда покойник словно прирастает к земле и его никакими силами не оторвешь.

Иерока спрашивали:

— Отчего ты умер? Не зашаманил ли тебя кто-нибудь? Етуи и Кмо натужно поднимают покойника — значит «нет».

— А после тебя никто не умрет? — «Нет». — Будет ли у нас мясо? — «Да». — Закапывать тебя в землю? — «Нет». — Разве ты куда-нибудь хочешь уйти? — «Да». — Ты, наверно, пойдешь на землю, где похоронена твоя жена? — «Да».

Опрос окончен. Тело кладут на нарту ногами вперед. У изголовья ставят небольшой деревянный ящик с продуктами и снаряжением покойного. Впрягают собак. Процессия трогается.

С боков нарты идут провожающие, держась за петли и делая вид, что несут покойника на руках. Дорога идет в гору. Собаки часто останавливаются. При каждой остановке люди тяжело вздыхают: «Эге-ге-ге-геей!» (Охо-хо-хо!), давая понять покойнику, что они очень устали. Потом, обходя вокруг нарты, меняются местами и трутся о тело кто плечом, кто грудью, кто поясницей, и стряхивают над «им свою одежду, передавая таким образом умершему свои недуги.

Во всей процессии нет ни одной женщины.

Достигнув места, выбранного для погребения, собак отстегнули от нарты, смели тонкий слой снега и на очищенное место положили тело.

Тагъю ножом перерезал ремни, снял постель и одеяло, разрезал сначала торбаса, потом — по очереди — штаны, рукавицы, кухлянку, шапку.

В то же время остальные перерезали все ремни на нарте, переломили на несколько частей полозья и другие деревянные части, сложили обломки в одну груду и придавили камнями. Одежда, постель, одеяло и ремни, снятые с покойника, также были изрезаны на мелкие куски, сложены в две кучки и старательно придавлены камнями.

Когда я спросил, для чего это делается, эскимосы ответили:

— Если оставить все целым, то Иерок скоро соберется, возвратится в колонию и уведет еще кого-нибудь. А так, пока он все исправляет да чинит, забудет дорогу. А закладываем вещи камнями для того, чтобы не было плохой погоды. Если вещи плохо придавлены, они колеблются и от их движения бывают сильный ветер, буря, снег и дождь.

Около головы покойника сделали небольшой круг из камней и положили в него нож, чайник, чашку, напильник, точильный брусок, трубку, спички и кисет с табаком. Эти вещи также переломали и всячески постарались привести их в негодность. Сюда же были положены несколько сухарей, горсть сахару, кусок кирпичного чаю и по куску курительного и жевательного табаку. Оставшиеся чай, табак, сахар и сухари Тагъю поделил между присутствующими, кроме того, он роздал всем по небольшому отрезку ремня, бывшего на покойнике. Получившие ремень завязывали его оба конца одинарным узлом, «чтобы наша жизнь не ушла за Йероком: через узлы она не может уйти».

После этого должна была начаться самая важная часть похорон— «закрывание дороги», чтобы покойник по ней. не вернулся и не увел с собой еще кого-нибудь. Обойдя раз; вокруг тела, эскимосы направились к колонии. Впереди шел Тагью. Выйдя на след, где прошла нарта с покойником, все повернули назад, и, сделав петлю, как бы завязав узел, продолжили путь. Вскоре сделали новую петлю. Так на расстоянии полутора километров было «завязано пять узлов».

Вернувшись к колонии и не заходя в яранги, эскимосы вышли на лед. Здесь Тагъю, а за ним и все Остальные несколько раз перекувырнулись и, покатавшись на гладкой поверхности, вернулись на берег. Тут они развели костер и долго встряхивали и выбивали над ним свои одежды.

Похороны окончились. Участники разошлись по ярангам.

Скрылись в своей яранге и дети Иерока. У них начались траурные дни. Траур продолжается пять суток («талъимат к'ават» — «пять снов», как говорят эскимосы). В этот пеириод никому не разрешается ни, входить в ярангу, ни выходить из нее. В яранге никто в течение пяти суток не раздевается. В дни траура категорически запрещается работать, в особенности шить.

Последнее меня совсем, удивило, и я попросил объяснения у Аналько. Вот как он объяснил этот обычай.

Когда-то очень давно умер один эскимос. Его жена, сидя в, пологе и думая рассеять свое горе, взяла жилу, оленьи лапки и начала шить торбаса. Но гладкая и ровная жила вдруг стала за что-то цепляться. Женщина осмотрела жилу, не нашла ни одного узла, ни одного утолщения и снова принялась за шитье, а жила опять цепляется. Наконец за пологом послышалась возня. Женщина решила, что в кладовую забрались собаки, зажгла аних'к'ун [30] и вышла в кладовую. Пламя осветило помещение, и на полу она увидела труп своего схороненного мужа.

Назавтра ее похоронили вместе с вернувшимся мужем, а торбаса так и остались недошитыми.

С тех пор после похорон пять дней не шьют не только в яранге умершего, но и во всем селении.

После похорон Йерока моя болезнь обострилась. Долгое время я пролежал в беспамятстве, лишь изредка приходя в сознание. Наконец болезнь начала отступать. Медленно восстанавливались силы.

Но возвращение к жизни было для меня нерадостным. В колонии было неблагополучно.

Однажды утром меня разбудил стук в дверь. Вошла жена Павлова. Она была взволнована:

— Что-то неладное творится с пестрой собакой, — сказала она, — лает, трясет головой, норовит укусить.

Я с трудом оделся и. вышел из дома. Пестряк смотрел на меня диким, остановившимся взглядом. Зрачки у него были сильно расширены, голова тряслась. Он часто лаял, но не зло, а как бы жалуясь на боль. Пестряк — самая умная и самая сильная собака в моей упряжке, лучшая во всей колонии. И вот ее постигла болезнь, которая уже унесла несколько собак. Спасти ее было невозможно, единственное, что можно сделать, — это прекратить ее мучения. Я взял в руки винчестер, но никак не мог решиться выстрелить. Суровая жизнь в Арктике не оставляла места для сентиментальности, но на собак — верных спутников и друзей полярника — это не распространяется. А сейчас мой четвероногий друг страдал, поэтому, поборов себя, я пулей оборвал его мучения.

После обеда, когда я лежал у себя, разговаривая с Клю, пришел доктор Савенко с сообщением, что у жены Тагъю налицо все признаки крупозного воспаления легких. За ним не замедлил явиться вконец расстроенный Тагъю.

— Правда, что моя жена умрет? — спросил он у меня через Павлова.

— Делай все, что велит доктор, и она будет жива, — ответил я. — Почему ты так испугался? Ведь опасности пока нет.

— А зачем доктор положил ей под мышку стеклянную палочку? Я помню, в Провидении такую палочку положили одному чукче и он умер.

Я попытался объяснить Тагъю назначение термометра, но он продолжал волноваться и наконец выпалил:

— Наверное, на той стороне острова живет черт!

— Почему ты так думаешь? — удивился я.

— Все, кто туда ходил, — болеют. И ты, и Ивась, и Етуи, и я, а Иерок умер. Мы думаем, там злой черт живет. Как мы туда пойдем, так он сердится, ветер делает, пургу.

Слова Тагъю меня сильно встревожили. Суеверие эскимосов, подогреваемое заболеваниями людей и падежом собак, может сорвать наметившийся переезд нескольких семей на северную сторону, наиболее богатую зверем.

А заболеваний действительно много. Как раз сегодня Савенко подал мне очередной рапорт о состоянии здоровья колонистов. «Скудное питание, — писал он, — проявляется в анемии с сопутствующей инертностью, в растущем числе желудочно-кишечных заболеваний, обострении старых и возникновении новых заболеваний, вызываемых слабостью организма».

Все это понятно: двухмесячное отсутствие солнца, недостаточные запасы мяса, частые и резкие изменения погоды сделали свое дело. Правда, через несколько дней появится солнце, но надеяться на сколько-нибудь удачную охоту можно не раньше, чем через месяц, А тут еще смерть Йерока эскимосы расценили как месть этого проклятого черта — «туг'ныг'ак'а». Ведь они верят, что этот хитрый, изворотливый злой дух насылает непогоду, мешает охоте, похищает тень человека, вселяется в него и приносит болезни и даже смерть. Бороться с «туг'ныг'ак'ом» эскимосы считают невозможным, они ублажают его жертвами, разбрасывая по земле крошки табаку, сахара, чая и жира.

Да, паника может заставить эскимосов не только отказаться от переселения на северную сторону острова, но и вообще покинуть остров, уйти на собаках вместе с семьями на материк. Возможно, они только и ждут, пока немного потеплеет. Им это грозит верной гибелью в морских льдах, а делу создания на острове советского поселения— крахом.

Я собираю эскимосов, которые плотным кружком усаживаются рядом с моей постелью, и начинаю беседу.

— Почему вы не едете на охоту?

— Боимся.

— Чего?

— Туг'ныг'ак'а! Он не хочет, чтобы мы жили и охотились на его земле. Он не дает нам зверя! Он нас всех заберет! — сыплются ответы.

— Почему вы так думаете?

— Как почему? Разве ты не понимаешь? Кто поедет — тот болеет. Злой дух посылает болезни. Мы боимся его. Он недоволен, что мы приехали на его землю!

— Но со мной же вы ездили, не боялись?

— Да ведь ты — большевик!

— Ну так что же?

— Как что? Сам знаешь! Большевика дух боится. После минутного колебания я заявил:

— Хорошо! Я встану, поедем вместе.

Наступила долгая пауза. Потом эскимосы встали, отошли от моей постели и стали тихо обсуждать мое предложение. Наконец старший объявил приговор:

— Нет, умилык! Теперь мы с тобой не поедем. Злой дух боялся тебя, когда ты был здоровый и сильный. А теперь ты слаб. Ходишь с палкой, шатаешься, когда нет ветра, не можешь согнуться. Ты слаб, умилык, очень слаб! Туг'ныг'-ак' не испугается тебя. Он убьет тебя и нас.

Для убеждения времени не было. Выход надо было найти немедленно. Риск большой, но решиться на него необходимо.

Я приказал запрячь моих собак. Когда все было уложено на нарту, оделся, взял карабин, патроны и пошел к упряжке.

Эскимосы оторопело стояли поблизости.

— Ты куда, умилык?

— Поеду драться с вашим «туг'ныг'ак'ом».

— Ты слаб! Он убьет тебя!

— Неправда! Его не существует, поэтому он не может причинить мне вреда. Даже больной я привезу мясо. Вам будет стыдно! Женщины будут над вами смеяться!

Видя, что меня не остановить, они, опустив головы, разошлись по ярангам. Там воцарилась мертвая тишина.

Поселок скрылся из виду. Я был один среди снежных просторов. Не то от лучей медленно ползущего у самого горизонта солнца, не то от слабости рябило в глазах. Мучительная боль грызла поясницу. Усталость охватывала все тело. Тянуло лечь.

Когда и где я найду зверя? Неужели придется пересечь весь остров? Хватит ли сил на несколько суток?

Но на ловца и зверь бежит. Через четыре часа пути собаки подхватили и, распалясь охотничьим азартом, понесли по свежему медвежьему следу. Через час огромный зверь лежал у моих ног.

Но торжествовать было еще рано. Предстояло самое трудное: надо было освежевать зверя. Лежа на снегу, корчась от боли, кусая губы, чтобы удержать стон, обливаясь холодным потом и поминутно вытягиваясь во весь рост, чтобы отдохнуть, я освежевал уже коченевшую на морозе тушу медведя, втянул на нарту шкуру и Немного мяса. Но на большее я был уже неспособен. Голова кружилась. Силы иссякали. Направив собак на пройденный след, я лег на нарту и привязал себя ремнями. Последняя мысль была о том, чтобы собаки не встретили нового медведя и не потеряли свой след…

Очнулся я на третий день в своей постели. В комнате опять сидели эскимосы. По-видимому, они пришли давно: все были без кухлянок и обнажены до пояса.

Заметив, что я пришел в себя, охотники сгрудились около постели. Радость и ласка смягчили их суровые лица. Они заговорили об охоте, стали высчитывать, сколько надо заготовить мяса и жира, чтобы их хватило… на следующую зиму. Появились женщины и ребятишки. Махлютай — восьмилетний сынишка Кивъяны — притащил своего любимого трехмесячного щенка и под одобрительный смех окружающих положил мне его прямо на грудь…

Уже через неделю на нескольких упряжках мы неслись на северную сторону. Я был еще слаб, но уже не боялся остаться один, а эскимосы со мной не боялись злого духа.

Кризис миновал. Советское поселение на острове стало укрепляться.

Первые лучи солнца. — Ледяные маски. — Бесславное возвращение. — Пожар снежных полей. — На севере. — Аналько ублажает черта. "Туг'ныг'ак'и"

Все обитатели острова с нетерпением ждут появления первых лучей солнца. Аналько уже второй день дежурит на возвышенном берегу — так он скорее увидит солнце. Сегодня к нему присоединилась Скурихина. Да и все остальные то и дело выскакивают из помещений взглянуть, не появился ли этот всемогущий бог — Солнце.

С первых чисел января узкая полоска бледно-розовой зари постепенно начала шириться и окрашиваться в желтые и, наконец, в пурпурные цвета. Но до вчерашнего дня и берег, и снег, и лед все еще сохраняли мертвенный пепельно-серый оттенок.

16 января утренняя заря разгорелась особенно ярко. В 11 часов брызнули первые косые лучи солнца.

Аналько, не покидавший своего поста, подпрыгнул от радости. Все эскимосы повысыпали из яранг. Да и я сам был в приподнятом настроении. Солнца еще нет, всего несколько лучей вырвалось из-за горизонта, но и они, словно по волшебству, совершенно изменили ландшафт. Снег и лед приобрели нежно-голубой оттенок.

Ярко-красная заря и пурпурная корона над невидимым пока еще солнцем выше постепенно переходили в еле уловимые желто-зеленые тона, зенит окрасился нежнейшей лазурью, а северная часть небосклона горела малиновым огнем, который у горизонта принимал ярко-фиолетовые цвета. Перистые облачка, собравшиеся на пурпурной короне, казались причудливыми серебряными накладками. Снег и льды ожили, но глядеть хотелось только на небо. Я ни разу в жизни не видел его таким прекрасным, нигде не наблюдал таких нежных и в то же время ярких красок.

В середине марта я решил осуществить давно задуманное переселение нескольких семей эскимосов на северную сторону острова.

11 марта выдалось погожее ясное утро. Дует легкий юго-восточный ветерок. Мороз сильный. Наши сборы недолги. Нарты увязаны накануне. Запрягаем собак — и в путь. Со мной Анакуля, Етуи и наши переселенцы — Аналько и Нноко с женами.

У нас три упряжки собак. На каждую собаку приходится около 30 килограммов груза. За полярную ночь собаки сильно исхудали, но тащат нарты без особого труда.

Не успели мы пройти и- 10 километров, как движение начало замедляться. Через час после отъезда ветер перешел на восточный, а еще через полчаса задул встречный северный.

Даль затуманилась. Под ногами закурился снег. Навстречу потекли снежные ручейки. Они заметно растут. Словно пар, все выше и выше поднимается над ними мельчайшая снежная пыль. Начинается метель.

Отсылаю обратно Аналько с женщинами, а с остальными решаю продолжить путь, чтобы, если удастся, завезти сначала продукты и снаряжение. Полчаса продвигаемся еще сравнительно легко. Но ручейки все растут, соединяются. Снежная пыль несется уже на высоте метра. Собаки начинают останавливаться, Ветер крепчает с каждой минутой, поднимает снежную пыль все выше и выше и, словно взбесившись, бросает ее нам навстречу. Почти невидимые кристаллики снега бьют с такой силой, что от мучительной боли сводит лицо. Нарта Анакули идет метрах в 15 позади моей, а я различаю только ее силуэт. Третьей нарты совсем не видно. Чтобы не растеряться, останавливаемся и связываем все три нарты общим ремнем. Вверху просвечивает голубое небо. Может быть, метель стихнет? Вперед' Лицо перестало ощущать удары снега. На нем сплошная ледяная маска. Чувствую, как легкие наполняются влагой. Дыхание прерывается. В изнеможении бросаюсь «а нарту. И вдруг… чудо! Еле волочившаяся нарта понеслась вперед словно птица. Мелькает мысль: «Собаки подхватили — медведь!» Сдергиваю с плеч винчестер. А нарта летит — _ в ушах резкий свист… Голова кружится… Всем телом наваливаюсь на остол и… ничего не понимаю. Никакого сопротивления.

Срываю с лица ледяную корку и гляжу на собак. Видны только ближайшие. Они лежат, свернувшись клубком, и уже наполовину занесены снегом. Полозья у нарты замело. Видимо, собаки уже давно остановились, а снежная пыль несется навстречу сплошной массой и создает иллюзию бешеной гонки. Собаки Анакули также спокойно лежат за моей нартой, а ездок, как и я, не заметает остановки Он сидит на нарте спиной к ветру и громко выкрикивает обычное понукание: «Х'оком. Х'ок'!» Бегу к третьей нарте — та же картина. Етуи и Нноко так же спокойно подставляют спины под ветер и покрикивают на собак. Даже в их позах сказывается твердая уверенность в, том, что нарты движутся.

Мой смех вывел их из заблуждения. Возвращаюсь к своим собакам. На их мордах намерзла ледяная корка в палец толщиной. Освобождаю их от масок. Бедняги взвизгивают, лижут руки, прыгают мне на грудь и снова, свернувшись клубком, ложатся на снег.

Делаем еще одну попытку двинуться вперед, но уже через сотню метров собаки опять тычутся мордами в снег, тщетно стараясь избавиться от новой ледяной корки. Они перестают слушать команду, бросаются из стороны в сторону, стремясь укрыться от снежных вихрей. Наконец вся упряжка, как по команде, поворачивает назад и, чуть не перевернув нарту, мчится по ветру. Заставить их изменить направление невозможно, надо возвращаться. Сбрасываем груз и на пустых нартах мчимся вместе с ветром. А он ревет, опьяненный победой, и гонит нам вслед все новые тучи снежной пыли.

Досаднее всего то, что все это происходит при ясном лазурном небе. Ни одной тучки, ни намека на облачко. Бездонный нежно-голубой купол и яркое солнце. Это вверху. А внизу, на высоте 10 метров над землей, свист ветра, слепящий снег — сущий ад.

Через полтора часа подъезжаем к колонии. Ясное небо, еле заметный северо-западный ветерок и… никакой метели!

На следующий день я опять собираю эскимосов и отправляюсь в путь. Чтобы облегчить нагрузку, снаряжаем еще одну нарту. Тихо. Мороз сильнее вчерашнего. Почти все время бежим рядом с нартами. Женщинам приходится труднее, они не могут долго бежать и, съежившись на нартах, изрядно мерзнут.

До 4 часов двигаемся без приключений. Только изредка останавливаемся, чтобы дать передохнуть собакам и покрыть новым льдом полозья. Для этой операции у каждого из нас за пазухой бутылка с водой и на санях небольшой кусок медвежьей шкуры, или, Как мы ее называем, «войда». Мы наливаем на войду немного воды, быстро проводим ею по полозу, и тоненькая блестящая корочка льда накрепко пристает к нему. Трудность операции заключается в том, что она производится на сильном морозе голыми руками, а искусство — в умении нанести на полоз ровный и тонкий слой льда: если ледяная корочка чуть больше полумиллиметра, она трескается, осыпается, и труд пропадает зря. Зато если операция проведена умело, нарта скользит необычайно легко. Поэтому стоит ненадолго расстаться С теплой рукавицей.

В 4 часа ставим палатку и закусываем. Едим сырое (Мерзлое моржовое мясо с кусочками сала, сухари, пьем чай с консервированным молоком. Молоко тоже мерзлое и твердое, как камень. Топором разрубаем банку пополам и одну половину вместе с жестью бросаем в чайник, а другую засовываем в мешок — не расплещется!

Намерзшиеся эскимосы вплотную придвинулись к шумящему примусу и жадно глотают кипяток. Я голыми руками держу горячую железную, кружку и чувствую, как тепло разливается по всему телу. Милая кружка! Какое счастье держать тебя в руках и чувствовать твое благодатное тепло!

Однако пора трогаться. Потянул западный ветерок, и палатка подрагивает. Опять появляются снежные ручейки. Умудренный вчерашним опытом, я залпом проглатываю кипяток, бросаю кружку в мешок и тороплю эскимосов.

В путь! Пока не разыгралась метель, надо добраться до Медвежьего перевала. Дорога к нему лежит как раз между южным и северным горными хребтами. До перевала не больше двух часов пути. Но эти два часа обходятся нам дорого.

Ветер усиливается. Ручейки расширились, поднялись И затянули весь проход между хребтами. Долина преобразилась. На западе за горизонт опускается огромный красный шар солнца. Вернее, не шар, а сфероид. Весь запад горит. Загорается снег, загораются снежные ручьи и пыль над ними. Долина кажется залитой расплавленным металлом, бурно стекающим по ее склонам. А на горизонте густо-фиолетовой громадой высятся пик Берри и окружающие его вершины. -

Грандиозный пожар снежных полей одновременно и восхищает и давит своим величием. Эскимосы, обычно равно-Душные к красотам природы, сейчас не отрывают взгляда от курящихся красных потоков.

Етуи возбужденно кричит: «Пинепих'тукм» (Очень хорошо!)

Но огонь этого пожара не греет. Он невыносимо холоден. Ветер проникает сквозь двойную меховую одежду. От дыхания и снежной пыли мех малахая вокруг лица превратился в ледяное кольцо. Руки и лицо потеряли чувствительность. Собак приходится постоянно понукать, но вместо крика у нас вырывается хрип.

Уже стемнело, когда мы въехали на перевал и остановились здесь на ночлег. Ветер чувствуется меньше, но мороз все тот же. Собаки зябнут и жалобно повизгивают. Снег так тверд, что все их старания выкопать себе в нем укрытия ни к чему не приводят.

Мой передовик Фрам, огорченный неудачей, садится на задние лапы, поднимает вверх морду и начинает жалобно выть. Через минуту к нему присоединяется Кудлан, за ним Блошка и скоро воет вся стая. Нужно им помочь. Вынимаем ножи и подходим к беднягам. Они уже знают, что мы хотим делать, и, словно по команде, умолкают. Вырезаем куски крепкого снега и утаптываем образовавшиеся ямки. Собаки ложатся в ямы, свертываются калачиком и старательно прикрывают лапы и носы пушистыми хвостами. Теперь им тепло.

Для себя мы раскидываем палатку. Устилаем снежный пол оленьими шкурами и на них кладем спальные мешки. Усталость берет свое, и мы скоро засыпаем.

Ночью просыпаюсь от сильной боли в ногах — они замерзают. Сегодня не спасает и теплый спальный мешок. За палаткой слышны быстрые шаги. Это греется Етуи. Он вылез из мешка и бегает вокруг палатки. Нноко примостился в углу и старается разжечь примус. Не. спят и женщины. Я тоже расстаюсь с мешком набиваю чайник снегом и подаю его Нноко — кружку спасительного кипятку надо заработать.

Наутро мы решили выехать пораньше и к 3 часам уже разбили палатку на косе Чичерина. Тундра Академии под сплошным покровом снега, в некоторых местах его толщина не более 5 сантиметров, в других — доходит до метра. Вдоль гор тянется шириной около километра полоса застругов [31]. Направление их с юго-запада на северо-восток свидетельствует о том, что здесь в течение зимы господствовали северо-западные ветры. Высота застругов достигает полутора метров. Снег такой плотный, что груженая нарта не оставляет на гребнях застругов ни малейшего следа.

На севере и северо-востоке держится туман. К полудню — около солнца появляется круг, а по бокам его — слабые ложные солнца. Через час на небе возникают столбы. Время от времени они увеличиваются и делаются ярче, потом уменьшаются и затухают.

К 2 часам и круг и столбы исчезают. Мыс Уэринг и близлежащие горы принимают самые причудливые очертания, то вырастая в башни, то превращаясь в затейливые пагоды, то в вазы самых причудливых форм. Вершины гор словно, приподнимаются в воздух, образуя огромные грибы…

К западу от мыса Уэринг тянется вдоль берега полоса льда шириной около километра. Дальше к северу — открытая вода. На воде несколько огромных торосов и редкие небольшие ледяные поля, постепенно отгоняемые течением на северо-запад.

Не успели мы как следует согреться около растопленной печи и напиться чаю, как Аналько отправился на охоту.

В палатке было так тепло, что не хотелось с ней расставаться. Но расстаться пришлось: Етуи увидел около воды медведя. Наскоро сбросив груз с нарт, мы помчались наперерез, зверю. Он шел вдоль кромки льда, резко выделяясь на темном фоне воды.

Упряжки вылетели на свежий тонкий лед, над которым еще не потрудились ни снег, ни ветер. Вымерзшая соль, как песок, тормозила нарты. Собаки, еще не видя зверя, но, вероятно, почуяв его след, в азарте погони подняли вой. Медведь остановился, оглядел нас и поспешно нырнул в воду. Больше мы его не видели.

— Около воды было несколько свежих следов, и Аналько издали видел еще одного медведя. На воде появились нерпы. Возможность охоты в этих местах окрылила эскимосов, и целый вечер они строили блестящие планы на будущее.

Ночью было дьявольски холодно. Несколько раз я просыпался и колотил ногой об ногу, чтобы отогреть их, хотя я и спал в меховом мешке. А наутро все пространство затянуло ровным льдом толщиной сантиметров в 10.

Мы двинулись к западу и вскоре дошли до собранных осенью костров плавника, где и решили сооружать яранги. Эскимосы принялись за работу. К. вечеру удалось установить большую палатку, внутри натянули меховой полог.

Затопили печь, и вскоре в пологе стало так тепло, что эскимосы разделись догола и, обливаясь потом, приговаривали: «Пух'лъятупих'тук'!» (Жарко!) А на воздухе 30° мороза. Полог невелик: около двух метров в длину и ширину и метра полтора высотой. Неудивительно, что, когда в этот мешок набилось шесть человек, а железная печь так и пылает» в нем жарко. Однако как только печь затухает, так температура падает до нуля. Поэтому Аналько старательно следит за печью.

Спать расположились полусидя, но ночью все непроизвольно приняли горизонтальное положение. Мои ноги оказались на животе эскимоски, она в свою очередь лежала на ногах Нноко. Так же устроились и остальные. Поистине, «в тесноте, да не в обиде»!

Утром Аналько решил установить добрососедские отношения с «туг'ныг'ак'ом» — хозяином этой части острова.

Аналько вышел на середину палатки, сел на землю и заговорил: «Ну, здравствуй! Вот я, Аналько, приехал на твою землю. Начальник дал мне много товаров: табак, чай, сахар, муку. Кушай, кушай! Кури табак! Будем жить дружно. Ты мне давай медведей, песцов, моржей, лахтаков, нерп. Кушай, кушай! Товару много. Кури!»

Произнося этот монолог, Аналько крошил «товары» и разбрасывал их вокруг себя.

«Туг'ныг'ак'» принимает все — продукты, вещи, но всему предпочитает «кывик'». Это блюдо приготовляется из толстой кишки оленя, нафаршированной кусочками оленьего жира. «Кывик'» хранится в яранге, и «туг'ныг'ак'а» угощают им, желая загладить вину или считая, что пора обновить с ним приятельские отношения. Оленей для «кывик'а» у нас на острове не было, но на складе хранились сосиски, по мнению эскимосов, успешно заменявшие излюбленное лакомство черта. Само собой разумеется, Аналько о них не забыл.

Я уже упоминал о том, что, по убеждениям эскимосов, «туг'ныг'ак'» мешает охоте и насылает непогоду. Но, кроме того, он похищает у человека его «тень», отчего эскимос начинает болеть. Чаще всего «тень» попадает в руки черта при сильном испуге. Поэтому эскимос, едва оправившись после какого-нибудь потрясения (например, провалившись под лед и счастливо избегнув опасности), спешит ублажить черта: бросает в воду буры и упрашивает злого духа вернуть «тень».

После смерти, по поверию эскимосов, «тени» (а у каждого человека их пять!) отделяются от него, умирают по одной каждый год и по истечении времени становятся злыми духами. Таким образом, мир населен легионами злых духов и вся жизнь эскимоса проходит в том, что он ублажает их, хотя иногда прибегает и к другому методу — отпугиванию. Для этого он либо выливает около яранги остатки перегоревшего в светильнике жира, либо громко бьет в «пок» (надутая нерпичья шкура).

Однажды, ночуя в бухте Сомнительной, я был разбужен громкими криками, сопровождавшимися глухими ударами. Не понимая, в чем дело, я выскочил из яранги. Как выяснилось, мой сосед, Паля, уже собравшийся ложиться спать, услышал лай собак и, думая, что пришел медведь, вышел из яранги, захватив винчестер. Но медведя не было. «Наверно, поблизости бродил «туг'ныг'ак'», — подумал Паля и начал громко кричать и бить в пок. Собаки скоро замолчали. «Испугался туг'ныг'ак'», — решил Паля и успокоился.

При всем этом эскимосы относятся к подобным вещам с несомненным чувством юмора. Аналько, например, в тот же день за ужином рассказывал нам со смехом, что остатками сосисок, которыми «кормил» черта, он потчевал и Етуи.

Встреча с медведями. — Серпантин в небе. — Переселение «а северную сторону. — «Праздник» Нноко. — Арифметика эскимосов. — Весна. — «Шибко хитрая нерпа». — Туман. — Гости с Большой земли. — _ Друг или враг!

Наутро я попрощался с переселенцами и вместе с Етуи выехал на юг. Шесть собак мы на всякий случай оставили Аналько и Нноко, а остальных впрягли в свои нарты. У меня оказалось шестнадцать собак, у Етуи — семнадцать. Но едем мы ничуть не быстрее, чем ехали сюда: чужие собаки плохо слушаются и не работают. День теплый, время от времени мы весело перекидываемся словами. Уже к полудню подъезжаем к горам и вдруг впереди, километрах в двух от нас, замечаем на снегу какие-то темноватые пятна. По всей вероятности, это просто грязный снег. Но чем ближе мы подъезжаем, тем подозрительнее кажутся нам эти пятна. Вооружаюсь биноклем. Медведь! Всматриваюсь и замечаюрядом с ним еще трех медвежат. Выстрел в воздух — и собаки понеслись.

Медведица бросилась было к горам, но медвежата не поспевали за матерью, и она вернулась. Возможно, малыши не сознавали опасности, а медведица несколько раз то бросалась вперед, то снова возвращалась к ним. Она часто становилась на задние лапы и смотрела в нашу сторону. В километре от медведей собаки вылетели на медвежий след. Началась свалка. Тридцать три собаки спутались в плотный клубок и, стремясь освободиться, затеяли драку. Лай, визг, вой, наши крики — все смешалось. Только минут через десять удалось растащить собак. Наконец, Черт и Фрам рванулись вперед. Моя упряжка понеслась. Я был уже на верный выстрел от медведя, но остановить собак не мог. Что же, спрыгну с нарты у самого медведя, решил я, только бы успеть выстрелить раньше, чем он искалечит собак. Медведица поняла, что нечего искать спасения в бегстве, и бросилась навстречу. Собаки точно взбесились. В тридцати шагах я соскочил на снег и едва успел прицелиться, как одна из собак уже взлетела вверх. Выстрел оказался удачным, медведица рухнула наземь. Пуля прошла сквозь череп.

А мой Кудлан уже душил одного из медвежат. Я бросился отбивать малыша. На второго налетела упряжка Етуи. С трудом удалось отбить у рассвирепевших собак обоих медвежат. Но второго они уже так потрепали, что пришлось его пристрелить. Третий медвежонок, самый большой, убежал и с ревом "кружил поодаль, пока мы свежевали самку.

Перевал проехали без приключений, если не считать то. го, что пришлось повозиться с маленьким пленником, сидевшим на моей нарте.

В колонию вернулись к полуночи и всех перебудили. Каждому хотелось взглянуть на наши трофеи. Мы с Етуи чувствовали себя героями дня.

Медвежонок спокойно проспал всю ночь, но утром, как только шкуру убитой самки втащили для чистки в помещение, поднял ужасный рев. Успокоился он только после того, как улегся на шкуру. К обеду у несчастного малыша вспухла глотка — видимо, Кудлан вчера изрядно-таки его потрепал. Я пытался лечить медвежонка компрессами, но они не помогали.

Только сутки прожил у нас медвежонок. Когда он погиб, с него сняли шкурку, и выяснилось, что он был серьезно ранен: повсюду виднелись следы зубов и кровоподтеки, Конечно, нечего было и надеяться спасти его.

Вчера, когда мы подъезжали к горе Поворотной, солнце уже стояло над пиком Берри. С юго-востока тянулась полоса редкого тумана. В 5 часов километрах в двух от нас над фиолетовым пиком вырос резкий высокий световой столб. Почти целый час мы любовались им, потом солнце спряталось за горы, и столб исчез.

Около 9 часов вечера на востоке загорелось полярное сияние. Сначала возник бледный желтый луч, но скоро исчез. Затем на бледно-синем небе появился яркий кружок, словно кто-то, размахнувшись, с силой бросил в небо кружок серпантина. Развертываясь и оставляя за собой ярко-желтую ленту он в один миг достиг зенита, остановился, как бы любуясь произведенным эффектом, полетел дальше и скоро весь развернулся.

Больше получаса лента трепетала на небе, потом начала бледнеть и разделилась На пять частей, напоминающих легкие облака. Два облачка быстро исчезли. А оставшиеся вспыхнули новым огнем. Казалось, за каждым спрятано по солнцу, и лучи, пробивая их толщу, вырываются и разворачиваются бледными фосфоресцирующими веерами. Облачка загорелись ярче, соединились и снова вытянулись в ленту. С востока поднялось еще несколько ярко-желтых лучей. Часа через полтора сияние начало постепенно терять силу и скоро потухло.

18—20 марта. Борьба за переселение эскимосов на северную сторону безусловно выиграна. Сегодня Етуи, Тагъю и Кмо выразили желание перебраться туда. Даже самый осторожный из всех наших эскимосов — Таян готов к ним присоединиться.

Весь день ушел на снаряжение одного Кмо. Мы снабдили его всем, что получил Аналько, не забыли даже сосисок для угощения черта.

Думаю отправить эту партию во главе с Павловым. Отъезд задерживает непогода. Началась пурга, ветер достигает 8 баллов. За стенами дома дьявольская свистопляска.

Невдалеке от берега во льду появилась трещина длиной километров 10.

21 марта. Утром Павлов со второй партией эскимосов отправился на север. Проводив их, я пошел на берег, чтобы взглянуть на трещину. Она идет вдоль берега, достигая местами 2–3 километров в ширину, а местами сужаясь до 200 метров. За сутки трещина успела густо покрыться салом, кое-где видны небольшие пространства чистой воды.

Вернувшись, занялся откапыванием окон из-под снега. Пришлось вынуть не менее полутора кубометров около каждого окна. Снег лежит такой плотной массой, что его не берет и стальная лопата. Орудую топором, откалывая огромные глыбы.

Стоит теплая погода, на крыше тает снег. Уже можно греться на солнышке, хотя термометр показывает —24°. Трещину совсем закрыло.

Вечером неожиданно нагрянул Павлов со своими спутниками. Трофеи у них великолепные — две медведицы и четыре малыша. Эскимосы заметно повеселели.

24 марта. Весь день я провел на складе, выдавая продукты Кмо, Етуи и Тагъю, которые собираются переселяться на северную сторону. Стоит ясная тихая погода. Около 12 часов близ солнца появились столбы, переходящие в круг и вновь разрывающиеся. Через два часа они исчезли.

26 марта. Я решил проводить эскимосов на север. Когда мы выехали, погода была отличная, но к полудню поднялся еле заметный северо-восточный ветер и нагнал густой туман. К 3 часам ветер стих. Густая пелена тумана нависла над Островом.

Впервые я наблюдал интересное явление. От осаждающегося тумана на поверхности снега образовался какой-то покров, очень похожий на мох. Присмотревшись, можно различить как бы крошечные хрупкие деревца, затейливые веточки. Создается впечатление, что снег начал расти. К вечеру этот покров вырос до 3–4 сантиметров. Собаки, нарты, люди — все обросло таким же, но еще более мелким снежным мхом.

Временами туман как будто начинал расходиться, но ориентироваться можно было только по компасу. Лишь перед заходом солнца туман рассеялся окончательно, и мы благополучно выехали на Медвежий перевал. Сумерки застали нас уже в тундре Академии. Я стал ориентироваться по звездам.

Собаки изрядно утомились, эскимосы засыпали на нартах. Я не был вполне уверен, что выведу наш санный поезд на цель, и в полночь решил остановиться на ночлег.

Мороз достиг 30° и несколько раз выгонял нас из палатки греться. На северо-востоке горит слабое сияние.

5 апреля. Сегодня приехали Кмо, Етуи и Анакуля. Настроение у них бодрое, видимо, на новом месте они уже прижились. Целый день с короткими перерывами идет снег.

Не успели мы проводить первую партию наших гостей, как вернулись Павлов и Таян. Все время занимаюсь выдачей всего необходимого для эскимосов, переселившихся на новые места, — мехов для пошивки одежды, винтовок, промыслового снаряжения. И все это в счет будущей добычи.

8 апреля. Опять ездил с эскимосами на северную сторону. Поездка проходила без особых приключений. Во второй половине дня поднялся свежий ветерок. На Медвежьем перевале разрешили себе небольшой отдых с обязательным чаепитием. Выехав в тундру, обнаружили несколько клыков мамонта. Отметили их вехами, чтобы откопать, когда снег «стает. Заночевали в тундре. После того как все улеглись, вышел из палатки и долго в нее не возвращался: не отпускало северное сияние.

11 апреля. Едем дальше. Берег остался позади. Свернули к горам, где обнаружили много песцов, занятых поисками нор. После обеда очередная погоня за медведем. Охота оказалась удачной, только свежевание доставило много мучений. Мой трофей — медвежонка забрали с собой. Но за — свое приобретение я расплатился — потерял топор.

12 апреля. Выезжаем пораньше, с тем чтобы" поскорее попасть домой. Свежий западный ветер дует нам в спину, не мешая продвижению. На перевале снова видели гало. Потом разразилась пурга. От Поворотной погнали вовсю. Опять на наших Лицах и на мордах собак ледяные маски.

13 апреля. Дома возник вопрос, куда девать медвежонка. Мы назвали малыша Маруськой, и я пытался было при-, ступить к дрессировке. Результат получился не блестящий. Пришлось выдворить Маруську на чердак.

Я сделал любопытное открытие. Проходя вечером' мимо ободранной яранги Нноко, от которой остался один каркас, я увидел у задней стенки интересную вещь. К деревянному столбу, высотой около 2 метров, сверху была прикреплена довольно удачно вырезанная из дерева моржовая голова, пониже привязаны сделанные из китового уса человек, несколько рыб и нерпа, а еще ниже — модели деревянного весла и копья. Столбик в нескольких местах перехвачен оленьей жилой. У эскимосов это называется «праздник». Мне захотелось приобрести все для своей коллекций.

Думалось, с Нноко нетрудно будет поладить, хотя самый факт присутствия в яранге такой вещи меня удивил. Ведь Нноко прекрасно говорит по-русски, грамотен. Не раз я замечал, что он присоединяется к насмешкам над теми или иными проявлениями суеверия, с иронией говорит о кормежках черта.

Прежде чем начать с ним переговоры, я выведал, что он собирается сжечь свой «праздник». Это облегчало мою за. дачу.

— Нноко, — начал я, — ты, говорят, собираешься сжечь свой «праздник». Если это так, лучше отдай его мне.

Эскимос растерянно молчал. Я повторил свою просьбу.

— Да, — наконец ответил Нноко, — да, умилык я хочу, сжечь свой «праздник»: он плохо защищает меня. У нас умер уже второй ребенок.

Я понял, что «праздник» играет роль не то ангела-хранителя, не то покровителя дома.

— Но сжечь-то по нашим законам можно, а вот отдать— не знаю, — продолжал растерянно Нноко.

— А разве не все равно, — продолжал я настаивать, — сжечь или отдать другому, лишь бы избавиться от такого нерадивого покровителя?

— Не знаю.

Мы долго толковали, пока не нашли компромиссного решения. Сошлись на том, что Нноко отдает мне своего покровителя, но с оговоркой: предварительно он поедет за женой, и они вырежут из каждой части «праздника» по кусочку для сожжения.

14—15 апреля, Вчера опять была пурга, а сегодня — известие о появлении ржанки. Павлов ездил на озеро, надеясь найти там медведей, но тщетно.

17 апреля. Проехал с Павловым и Таяном по льду до мыса Гаваи. Километров на 5–6 от берега дорога сносная, но дальше пошли такие торосы, что, продвигаясь вперед, мы делали не больше километра в час. И это с пустыми нартами! Следов песцовых много, но зверя ни одного не видели. Сделал снимки гряды торосов.

18 апреля. Занимался с эскимосскими ребятами. Способности у них очевидные. Они хорошо рисуют, быстро усваивают письмо. Чтение дается им труднее, вероятно, это объясняется отличием звуков русского языка от эскимосского. С одной стороны, в нем встречаются звуки, которые трудно выразить русскими буквами, а с другой, — многие звуки нашего языка отсутствуют у них. Зато мои попытки обучить арифметике детей (как, впрочем, и взрослых эскимосов) пока, по-видимому, обречены на неудачу.

Хотя некоторые эскимосские числительные претерпели столь сильные изменения, что происхождение их названий установить невозможно, все говорит о том, что система счета у них строится на основе ведения счета по пальцам.

Счет у эскимосов следующий: один — атасик', два — малг'ук, три — пин'ают', четыре — стамат, пять — талъимат (талъик' — рука, талъимат — вся рука, то есть пять пальцев), шесть — аг'винлык (один палец от другой руки), семь — маг'раг'винлык (два пальца от другой руки), восемь — пин'аюнын' ин'люлык (три пальца от другой руки), девять — стаманын' ин'люлык (четыре пальца от другой руки), десять — к'улля, одиннадцать — к'уллям атасик' сипнык'лъюку (дословно: десять и один лишний).

Так же образуются числительные двенадцать — девятнадцать. Двадцать — югинак' («юк» — человек, «югыт» — люди. Иначе говоря — двадцать пальцев, имеющихся на руках и на ногах у одного человека). Тридцать — югинак' к'улля сипнык'лъюку (то есть человек и десять от другого человека) и т. д. К примеру, число сто тридцать девять произносится как юк аг'винлык к'уллям стаманын'ин' лю-лык сипнык'лъюку (то есть шесть человек, еще десять — остаток другого человека и еще четыре пальца второй руки). Предельное число, которое эскимос может выразить на своем языке, — четыреста — юг югинак' (то есть двадцать человек). Но до четырехсот умеют считать далеко не все эскимосы. Обычно же эскимос, услышав число выше тридцати, просит повторить его и сам повторяет, стараясь запомнить это огромное число на слух.

Случалось, что я спрашивал у эскимосов, приезжавших на факторию, сколько собак в их упряжке. Ответ я получал не сразу, хотя упряжка стояла перед глазами хозяина. Он растопыривал пальцы рук, называл клички собак, губами отодвигал пальцы в сторону и… сбивался.

Все это никак не вяжется с общим развитием эскимосов, их сообразительностью, способностью к быстрому усвоению других незнакомых навыков и к подражанию. Возможно, это объясняется тем, что эскимос редко встречается со сколько-нибудь большими числами. За всю жизнь ему вряд ли встретится необходимость пересчитать какие-либо предметы количеством более двадцати.

19 апреля. Отправил Ивася Павлова и Таяна в Сомнительную, а сам целый день занимался откапыванием окон, которые доверху занесло снегом. Днем Кивъяна опять привез двух нерп.

20 апреля. Начавшаяся вчера вечером пурга продолжается и сегодня. Весь наш труд пропал — только что откопанные окна опять занесло снегом.

21 апреля. Появился Кивъяна с новой добычей. Я не вытерпел. Несмотря на легкие боли, все же отправился с ним на охоту, На воде играли нерпы — чудесное зрелище. Сделал выстрел по лахтаку — неудача. Зато я был вознагражден тем, что видел прилет уток.

24—25 апреля. Появились первые чайки. Ездили с Ива-сем на лед, видели много следов песцов и медведей. Тепло, тает. Вернувшись, принялись откапывать крыльцо.

26 апреля. Боли настолько усилились, что несколько дней пришлось пролежать. За это время успели уехать и вернуться Ивась с Таяном, которые на обратном пути встретили Тагъю и Нноко.

30 апреля. Принимал пушнину у Пали и Анъялыка и выдавал им товары. Тагъю решил окончательно переселиться в Сомнительную. Пасмурно. Снег шквалами. С юга начался напор льдов.

1 мая. С утра Ивась выдал всем праздничный паек. Потом была устроена призовая стрельба, за которой последовало торжественное чаепитие. Напор льда продолжается. С моря слышен шум, во льду образуются трещины.

2—3 мая. Сегодня отправил доктора Савенко на северную сторону, так как оттуда получены сведения, что у жены Кмо цинга. После обеда готовили вешала для медвежьих шкур. Развешивать шкуры начнем завтра, если будет хорошая погода. Сегодня пасмурно, воет ветер. Шквалами идет снег.

4 мая. Ездил в Сомнительную и по дороге видел на льду много нерп. Обратно выехал ночью и едва не попал в ледяную ловушку.

5—9 мая. Сильные боли опять вынудили меня слечь. Павлов ездил на мыс Гаваи и вернулся с известием, что видел чаек. Приезжали с северной стороны Паля, Етуи и Анакуля. Привезли сведения о случаях цинги.

Пурга продолжается. Дом занесло со всех сторон, выход расчищен только у Павлова.

10 мая. Пурга продолжается, но ветер слабеет. Вечером удалось даже слегка приоткрыть окно. Савенко целый день занимается откапыванием дверей и окон, а Ивась уборкой чердака. Кивъяна убил еще одну нерпу.

11 мая. Ветер совсем стих. Временами падает снег, Кивъяна снова с трофеями. На его счету уже немало нерп. К вечеру приехали из Сомнительной Етуи и Таян, а за ними Анъялык. Последний опять вернулся к разговору о сватовстве. Он уже давно упрашивает меня сосватать ему невесту. «Некому мне шить штаны, некому смотреть за жирником, — приговаривает он при этом чуть не плача, — и детей рожать некому».

12 мая. Сегодня я уже на ногах. Правда, это надо понимать условно, так как через каждые два часа приходится хотя бы ненадолго принимать горизонтальное положение. Надо бы еще с недельку провести в постели, но сил нет: не хватает терпения лежать, когда чувствуешь, что можешь двигаться. А тут еще через, отрытое из-под снега окно проникает косой луч солнца и выманивает на улицу. По стенке с чердака течет вода. Весна! Какая уж тут постель!

Савенко говорит, что сильно тает. Надо скорее вытаскивать из-под снега порох. Думаю поручить это дело Таяну и Кивъяне.

13 мая. Напутствуемый угрозами Савенко снова уложить меня в постель, в Обед я все-таки сделал первую вылазку на улицу. Дом совершенно занесен снегом. С южной стороны сугроб упирается в крышу, а с северной и с западной — вплотную доходит до конька. Май свел все наши труды на нет: окна и двери снова занесены еще большими сугробами.

В час дня я зашел к эскимосам, В ярангах все безмятежно спали. Люди не различают дня и ночи. Светло теперь круглые сутки, и решать, когда ложиться спать, когда вставать и когда садиться обедать, — задача сложная. Эскимосы подошли к ней просто: спят, когда сон смежит глаза, едят, когда запросит желудок, независимо от того день стоит или ночь.

Вечером, проходя по голому берегу, я заметил под ногами что-то розовое. Это были стелющиеся по земле ветви полярной ивы. Распустились и зарозовели ее маленькие пушинки. Весна и здесь берет свое.

В вечеру Таян и Кивъяна наконец докопались до пороха, Для этого им пришлось вырыть в снегу три ямы глубиной около 6 метров каждая.

Целый день дул свежий ветер, сначала с юго-востока, затем с востока и, наконец, с севера. К вечеру начало мести. Похоже было, что начнется пурга, но потом все затихло.

14 мая. Савенко с помощью Таяна й Кивъяны очистил чердак. Опасность потопа сверху миновала.

После обеда я заметил на льду трех нерп и пошел попытать счастья. Дорогой меня догнал Таян. Я еще не видел охоты на нерпу на льду и, спрятавшись за льдину; принялся наблюдать.

Эскимос стал подкрадываться к нерпе. Она лежала на молодом, совершенно ровном льду. День холодный, пасмурный, солнца нет. В такую погоду нерпа неспокойна. Видимо, холод не дает ей задремать. Так и сейчас. Нерпа часто поднимает голову и озирается, потом как будто успокаивается и вновь ложится. А через минуту опять озирается.

Вот этими короткими минутами, когда зверь спокоен, и пользовался эскимос. Он осторожно делал с десяток-другой шагов вперед, замирал при малейшем движении нерпы и снова продвигался на десяток шагов до очередной остановки.

За. полчаса Таян ушел от меня не более чем на полкилометра. В конце концов нерпа, вероятно, что-то почуяла. Она чаще поднимает голову и всматривается в приближающегося охотника, и ему все чаще приходится замирать, изображая неподвижную льдину. Но вот до зверя осталось не более трехсот шагов. Эскимос прицеливается. Нет, он опускает винчестер и еще осторожнее подбирается ближе к зверю. Поздно! Нерпа неожиданно поднимает голову и в одно мгновение ныряет под лед.

Я подошел к Таяну, он был явно смущен.

— Шибко хитрая, все равно как человек, — сказал он.

Ко второй нерпе он сумел приблизиться шагов на сто пятьдесят, выстрелил и промахнулся. Это его совершенно обескуражило. В досаде он вытащил из кармана коробку табака «Принц Альберт», высыпал табак в мой кисет, установил коробку как мишень и прицелился принцу в нос. Я поддержал компанию. Из десяти пуль две перебили благородному джентльмену ноги, три изрешетили грудь, две выбили нижнюю челюсть, одна оторвала левое ухо, а нос так и остался невредимым. Успех вполне удовлетворил нас и, успокоенные, мы зашагали к колонии.

15 мая. Тот же холод. Пасмурно, ни клочка ясного неба. Низко стелется над землей туман, редкими хлопьями падает снег.

Таян съездил на охоту и вернулся с пустыми руками. Медведей не видно, пожалуй, они отправились разыскивать открытую воду. Уже с неделю никто не встречает медвежьих следов, хотя нерпа появилась в довольно большом количестве. Зато песцовых следов очень много. Эскимосы в недоумении. Как же так? Когда можно было ловить песцов — их не было, каждый замеченный след был редкостью. А теперь начальник сказал: «Не надо бей», а песец пришел.

16 мая, понедельник. Снова целый день пасмурно и холодно. Время от времени хлопьями падает снег. Большими стаями пролетают кулики.

Утром ходил на лед и видел трех нерп. К одной удалось подойти шагов на триста. Выстрелил. Опять неудача.

17 мая, вторник. В 2 часа пополуночи приехал с северной стороны Ивась. Доставленные им туда продукты оказались кстати. У жены Клю началась было цинга. Но после трех дней усиленного питания она уже поднялась на ноги и принялась за домашние работы. Жена Тагью еще лежит, но чувствует себя много лучше. Об этом свидетельствует приезд в колонию ее мужа. Ведь ни эскимос, ни чукча никогда не оставит свой дом, если кому-нибудь из членов семьи грозит опасность.

Уже на второй день после своего выезда на север Ивась увидел в пути большие стаи уток. С каждым днем их количество увеличивается. На обратном пути над тундрой Академии он наблюдал уже целые тучи птиц. Утки летят с востока на запад. Проезжая тундру Академии, он не видел ни одной проталины — это результат последних майских снегов.

Сегодня и я видел большую стаю уток, пролетевшую вдоль берега острова в западном направлении.

25 мая. Ходил на лед. Сделал девять выстрелов по нерпе, но она ушла. Ивась убил двух нерп, Таян — трех. Старцев остался без добычи. Видел прилетевших гусей.

26 мая. Убил нерпу, Таян — двух. Сегодня вернулся ездивший на северную сторону Кивъяна.

27 мая. Туман. Я отправился на охоту и заблудился. Хорошо, что хоть вовремя остановился перед самой трещиной. На обратном пути обнаружил первый цветок. Следом за мной вернулся Таян, тоже без трофеев.

28 мая. Сегодня начался массовый прилет гусей. С утра было ясно, к вечеру — туман. Усиленное таяние снега.

30 мая. Вчера без отдыха проработали всю ночь Напролет» чтобы предотвратить потоп. Сегодня в 5 часов утра вышли с Ивасем смотреть перелет, но через полчаса нас накрыл густой туман, который держался в течение всего дня.

1 июня. День ясный, теплый. Приехали Нноко и Етуи и с увлечением рассказывают о птичьем рае. Но это на берегу, а в глубине острова снег.

2 июня. Видели несколько чаек, много куликов, песца. Зеленеют стебельки ив. Тумана нет, почти все небо покрыто густой сеткой мелких перистых облаков. Ходил вдоль берега к востоку. Гуси исчезли, но зато видел четырех гаг.

4 июня. Ни одного дня не проходит, чтобы не было тумана То он бывает утром, а потом разъяснит, то наоборот — до обеда хорошая погода, ясно, зато к вечеру налетает туман.

5 июня К вечеру подул свежий восточный ветер, который потом перешел в северо-восточный. Есть надежда на открытую воду. Ивась с доктором занялись на всякий случай подготовкой байдар.

6 июня. Сырой северо-восточный ветер, туман. Ранним утром — проливной дождь. После обеда несколько раз начинался снег. Сперва крупа, потом редкие хлопья. К вечеру склоны гор от выпавшего снега стали грязно-серыми.

8 июня. Опять туман. Временами накрапывает дождь. Свежий северо-восточный ветер. После обеда ходил на охоту и подстрелил гагу. Лед еще крепок, но сверху много воды, местами она доходит до колен и выше. Лед покрыт галькой.

9 июня. Густой туман. Горизонт — в километре. Делать нечего. Сижу за отчетностью.

15—18 июля. В жизни нашей колонии произошло событие чрезвычайной важности. Совершенно неожиданно к нам прибыли два самолета с Большой земли. Эти самолеты, пилотируемые летчиками Кошелевым и Лухтом, направлялись для обслуживания колымских рейсов и попутно доставили нам письма и годовой комплект газеты «Правда». Ровно год мы не имели никакой связи с материком — ведь радио у нас не было.

Пока первый самолет, опустившийся в бухте, подруливал к берегу, сюда сбежались все обитатели нашего поселка. Людей охватило вполне понятное возбуждение. Встреча была радостная, сердечная. Мы интересовались новостями с родины, нас расспрашивали о нашем житье.

На следующий день прилетел второй самолет, на борту которого был начальник летной экспедиции Г. Д. Красинский. Я воспользовался возможностью связаться с Владивостоком и послал туда донесение о проведенной работе. В этом донесении я изъявлял желание пробыть на острове не два года, как намечалось первоначально, а три, чтобы успеть выполнить весь план намеченных мною работ.

Проводили наших дорогих гостей и с жадностью набросились на привезенные газеты. Но тратить особенно много времени на чтение пока нельзя себе позволить. Нужно готовиться ко второй зимовке, учитывая опыт прошлого года, то есть интенсивно продолжать заготовку мяса, осваивать новые промысловые участки.

15 августа. Сегодня утром мне сообщили, что за кромкой льда появилось неизвестное судно. Выйдя на берег, я увидел небольшую шхуну, стоявшую примерно в 10 километрах от берега к югу от мыса Гаваи. Неожиданное появление судна не могло не взволновать всех обитателей нашего острова. На всякий случай нужно подготовиться — цель посещения острова неясна.

16 августа. Замеченное нами вчера судно подошло ближе и остановилось в четырех километрах к югу от бухты Роджерс. Теперь уже ясно, что это моторно-парусная шхуна под американским флагом. Память о посягательстве иностранных держав на остров Врангеля еще слишком свежа, чтобы спокойно отнестись к появлению у наших берегов американской шхуны. Я собрал наших людей, предложил всем вооружиться и вести неослабное наблюдение за действиями незнакомого судна. От прибрежной воды его отделяет лишь небольшая лента легко проходимого разреженного льда, шириной не более километра. Можно ожидать, что оно в любую минуту войдет в бухту или вышлет шлюпку.

17 августа. Американцы продолжают крейсировать между мысом Гаваи и бухтой Роджерс, но по-прежнему не проявляют стремления к сближению. Положение остается напряженным.

18 августа. Льды, двигавшиеся к юго-западу и западу, значительно разредились, облегчая подход к берегу. Однако шхуна исчезла с горизонта. Некоторое время мы продолжали усиленное наблюдение, но больше она так и не появилась.

Первая попытка уточнения карты острова. — Метепь. — Мы терпим поражение и берем реванш. — Томик Пушкина. — Падь Вьюжная и остров Скелетон. — В пути. — На косе Бруч. — Четыре дня в районе мыса Уэринг

Первая карта острова Врангеля была составлена в 1881 году капитаном корабля «Роджерс» Берри. Некоторые исправления в очертания западной части острова внесла гидрографическая экспедиция Северного Ледовитого океана, когда в 1911 году к острову подходило экспедиционное судно «Вайгач». С этими уточнениями карта Берри была издана Гидрографическим управлением, причем сплошной линией нанесены только берега, исследованные русскими гидрографами; остальные участки побережья намечены пунктиром.

При более близком ознакомлении с островом выяснилось, что карта во многом расходится с действительностью. Особенно сильно бросалось в глаза это несоответствие на северной стороне острова. Поэтому я счел необходимым сделать попытку исправить существующую карту, предприняв для этого поход с целью описи побережья.

Опорными точками я наметил два астрономических пункта: один в бухте Роджерс, определенный Давыдовым в 1924 году, а второй в бухте Сомнительной, на мысе Томас, определенный экипажем «Вайгача» в 1911 году. Работу решил распределить в следующем порядке:

1) обойти с маршрутной съемкой вокруг всего острова, приняв за исходную точку астрономический пункт Давыдова в бухте Роджерс;

2) приняв за исходную точку тот же пункт, дойти до северной горной гряды и повернуть на запад, пройти вдоль гряды весь остров, перевалить южную гряду в ее западной части и выйти к астрономическому пункту «Вайгача» на мысе Томас;

3) взяв за исходную точку астрономический пункт «Вайгача», долинами пройти посредине южной гряды до исходной точки в бухте Роджерс, увязавшись примерно на середине пути с астрономическим пунктом Давыдова в бухте Сомнительной.

Из приборов у нас была только буссоль Шмалькальдера, Пройденное расстояние я предполагал измерять прикрепленными к нартам велосипедными колесами со счетчиками оборотов.

В партию входили два человека — я и Павлов.

Нам предстояло пройти 500 километров. Мы надеялись, что уложимся в полтора месяца. Транспорт — две нарты и восемнадцать собак.

Выезд был намечен на 8 октября 1927 года.

…В этот день с утра дул свежий западный ветер. Время от времени начиналась метель. Мыс Гаваи то скрывался во мгле, то снова-четко вырисовывался на бледно-голубом фоне неба. Но можно было ожидать, что погода выправится. Хотелось скорее начать работу, и поездку решили не откладывать. Санный путь установился, необходимо использовать светлое время. Правда, солнце скроется только 23 ноября, но с середины месяца день настолько укоротится, что Вести съемку будет трудно. Кроме того, октябрь и ноябрь — время выхода со льда медведей, так что можно не запасаться впрок кормом для собак.

Около 10 часов утра мы выезжаем. Ветер вначале относится к нам благосклонно. Он совершенно не мешает; нам, и через полтора часа мы уже приближаемся к вершине бухты Роджерс. Но тут он резко меняет свое направление: из западного переходит в северо-западный, а скоро и в чистый северный, достигая 7–8 метров в секунду. Поднимается метель.

Пользуясь промежутками между отдельными шквалами, с трудом успеваю взять несколько азимутов. Налетевший шквал рвет нить диоптра. Исправлять прибор приходится лежа на снегу с подветренной, стороны нарты. Павлов старается защитить меня от ветра, и, нужно, признать, это ему удается: закутанный в меховые одежды, Он представляет собой довольно надежный заслон.

Наконец ремонт закончен, азимуты взяты, и мы снова понукаем собак.

Дальше двигаться по берегу нельзя. Впереди скалистый мыс Гаваи. Берем направление на север, чтобы пересечь мыс и попасть в небольшую лощину, расположенную позади скал. Но сумеем ли мы до нее добраться? Метель разыгрывается не на шутку. Мы с трудом держимся взятого направления. А идти нужно — оставаться такую погоду на возвышенности нет никакого желания. Кроме того, в лощине есть плавник, а мы взяли с собой камелек, так что теплом мы во всяком случае будем обеспечены.

Покрепче надвигаем малахаи и, закрывая лицо от режущего ветра, продолжаем путь. Уже в полной темноте спускаемся в лощину. Мы у цели, но отдыхать пока не приходится. Груженые нарты оказываются недостаточным балластом для палатки. Ветер, словно взбесившись, срывает ее и вместе с хозяевами гонит прямо в воду. Подтаскиваем несколько бревен плавника и, прилагая нечеловеческие усилия, наконец заставляем палатку встать «на ноги». В хорошую погоду это потребовало бы не более пяти минут, а мы провозились больше часа.

Измученные, но счастливые, мы сидим в палатке. Спальные мешки расстелены, камелек растоплен. Тепло, уютно. Я сажусь писать дневник, а Павлов принимается за стряпню.

9 октября 1927 года, понедельник. То затихая, то усиливаясь, метель продолжается вторые сутки. Видимо, придется здесь отсиживаться.

Утром я решил еще немного понежиться в спальном мешке, а Павлов пошел осмотреть берег. Не успел он пройти и сотни метров, как заметил спускающихся с горы двух медведей. То ли помешал ему бьющий в глаза снег, то ли виной оказался излишний охотничий азарт, но после четырех выстрелов медведи кубарем скатились со склона и бросились наутек по узкой прибрежной полоске.

Неудачливый охотник завопил: «Спускай собак!» Но его вопль потонул в снежном вихре. Он бросился к палатке, стреляя в воздух. Один из выстрелов я наконец услышал.

Мы спустили собак и начали погоню, но время было потеряно. Пробежав около километра, осилив две отвесно падающие в море скалы, мы уперлись в третью, которую медведи обошли вплавь. Одна из собак бросилась было за ними, но через две минуты уже скулила на плавающей льдине метрах в 30 от берега. Я отправил Павлова назад, а сам остался ждать, пока собака выберется на берег, после чего тоже направился к палатке. В пылу погони мы не замечали стоявших на нашем пути преград, пробирались под такими скалами, под которыми я сейчас, несколько остыв, никогда бы не рискнул пройти. Вот что такое охотничий азарт! Интересно, занимались ли ученые этой разновидностью психоза? Размышляя об этом, укрываясь от секущего лицо снежного вихря, притоптывая торбасами, наполненными ледяной водой, я постепенно приближался к нашему жилищу.

А вот и оно. Но что случилось? Стоя рядом с палаткой, Павлов воинственно размахивает винчестером и не менее энергично жестикулирует свободной рукой. Ускоряю шаги, бегу, а Павлов бросается от меня прочь. Со стороны можно подумать, что двое взрослых людей играют в снежном вихре в догонялки. Наконец настигаю товарища.

— В чем дело?

— Медведи!

Пока мы гнались за первыми двумя медведями, самка с медвежонком вышла с другой стороны. Когда Павлов вернулся к палатке, медведица уводила детеныша к морю.

Через пять минут мы увидели их на воде. Самка подплывала к берегу, за ней в трёх шагах плыл медвежонок. Звери вылезли на берег в двадцати шагах от нас. Самка заметила собак и попятилась было к воде, но две пули уложили ее на месте. Медвежонка пули настигли, когда он старался уплыть. Волна выбросила его на отмель.

Метель продолжается, но уже с меньшей силой. К вечеру небо прояснилось, луна мягким светом залила заснеженную землю. Около 8 вечера на северо-западе появилась лунная радуга. Изредка вспыхивало слабое полярное сияние.

10 октября 1927 года. Резкий северный ветер все еще удерживает нас в лощине. Зарядами идет густой сырой туман. Время от времени метет; На воде много лахтаков и нерп, Некоторые из них подходят близко к берегу. Решаем поохотиться, надеясь, что убитого зверя волной выбросит на берег, Двух подстрелили, но добыть их не удалось — один утонул, другого унесло в море.

Днем, когда туман над морем рассеивается, в просветы на горизонте виден крупный торосистый лед, двигающийся к юго-востоку.

К вечеру ветер достиг 9—10 метров, и снова метель.

11 октября 1927 года. Четвертый день, то затихая, то усиливаясь, продолжается пурга. Моря не видно. Палатку наполовину занесло снегом, и мы выбираемся из нее только в случае крайней Необходимости. Занимаемся бесконечным чаепитием, изредка перекидываемся словами, читаем.

Открываю книгу. «Руслан и Людмила». Знакомые, милые сердцу образы переносят меня в пору далекого детства.

Глухая таежная дальневосточная деревушка. Восемнадцать изб, срубленных из посеревшей от времени, когда-то розовой даурской лиственницы. На востоке хребет Чурки, а на западе, за узкой полоской увалов с пашнями, на десятки километров раскинулись зыбучие болота.

В избе, ничем не отличающейся от остальных, живет еще не старый казак. Борода и усы его только слегка тронуты сединой, но жизнь, про которую тогда сложили пословицу: «Слава казачья, да жизнь собачья», уже надломила силы. «Изробился», — говорят про казака соседи.

Ему теперь часто недужится, и он лежит. Семья в тревоге. Только шестилетний сынишка Егорка радуется, что отец не пойдет ни на пашню, ни на покос, а будет лежать и читать ему вслух и рассказывать.

У казака Алексея Ушакова единственная во всей деревне книга, не считая тех, что хранятся в маленькой деревянной часовне на случай редких наездов попа. Книга эта — «Руслан и Людмила».

Книга старая, растрепанная, в ней не хватает страниц, но казаку это не мешает. Поэму он знает наизусть, как, впрочем, и сказки и про царя Салтана, и про золотую рыбку, хотя этих книг у него нет.

Егорке нравится все, что читает отец. Он слушает жадно, затаив дыхание. Нередко, повиснув на бороде Черномора, он уносится вместе с Русланом в облака. Мертвая голова в его представлении похожа на Чурку, голец которой, словно шлемом, покрывает вершину горы. А когда отец читает про тридцать трех богатырей, Егорка начинает утверждать, что раньше их было тридцать три, а теперь уже тридцать четыре!

Спор обычно кончается тем, что отец говорит:

— Вот соберусь, поеду в станицу, может, найду книжку про царя Салтана. Тогда сам и читай!

— А я не умею!

— Учись, Егор!

И начинается урок.

— Ну, сделай букву А.

Егорка расставляет ноги, а рукой делает перекладину.

— Так. А теперь найди эту букву в книжке.

Это куда труднее. Букв так много! Не меньше, чем мошки в поле перед заходом солнца. Хорошо, хоть они не кружатся.

Наконец буква отыскана. Последовательно изображаются и отыскиваются и другие буквы русской азбуки. На иные Егорки не хватает, и он прибегает к помощи курносой, чем-то похожей на белобрысую монголку, сестренки Вальки. На очереди буква Ю. Егорка хочет изображать палочку, а Вальку заставляет согнуться в кружок. Девочка кряхтит, пыжится, но сгибается плохо. Ей хочется помочь брату, но она не может. Она вот-вот заплачет, и рот ее превращается в большой кружок. Егорка быстро приставляет к нему два пальца: один — вертикально, другой — горизонтально. Получилось! И в награду Вальке разрешается на равных правах с братом изобразить половинку буквы М. Иной раз привлекают к этому делу и бабушку. Она охотно помогает детям, но буквы-то получаются уж очень неровные: одна палочка толстая, другая тоненькая, а третья больно мала.

Так идет учеба. Скоро Егорка с помощниками уже «печатают» целые слова и даже короткие фразы. Но на это уходит так много времени! Успеешь вырасти, пока всего «Руслана» «напечатаешь». Надо бы идти в школу, да в деревне её нет. И Егорка учится по «Руслану». Он начинает уже бегло читать сначала бабушке и матери, потом забегающим соседкам и товарищам и, наконец, то в одной избе, то в другой Усатым казакам и седым старикам… Прошли годы. Но любовь к книге, зародившаяся в детстве, прошла через всю жизнь, не забывается она и здесь, в «жилище ветров, бурь гремучих…».

Кончаются четвертые сутки, а над нашей палаткой, точно бесконечная борода Черномора, несется снежный вихрь, и не видно ему ни конца ни края.

12 октября 1927 года. Ясное морозное утро началось неудачами. Мне захотелось сфотографировать наш бивуак, но, увы, камеру вынул из футляра по частям. Пришлось оставить мысль о фотографировании. Мало этого. Пробираясь с собаками между нагроможденными на берегу льдинами, сильно ушиб ногу.

Но все равно нужно двигаться дальше. Расставаясь с приютившей нас лощиной, мы решили присвоить ей название Вьюжная. Она состоит из двух рукавов, длина каждого из них не превышает 4 километров. Первый рукав, по которому мы спустились вечером 8 октября, идет с мыса Гаваи, второй, более крутой, — с севера, с последнего повышения южной горной гряды. На берегу, это повышение резко обрывается к морю и образует непроходимый участок около 10 километров в длину.

Сегодня мы направляемся в северный рукав. Подъем очень крутой. Последние полкилометра нарты идут под углом почти в 45°. Собаки выбиваются из сил и часто останавливаются. С трудом сдвигаем их с места, но, протащив нарту 10–15 метров вверх, они снова останавливаются. Мы устали не меньше собак. Обливаясь потом, сбрасываем, несмотря на мороз, часть одежды и буквально шаг за шагом пробиваемся вперед. Снег рыхлый, собаки вязнут по брюхо, а полозья нарты зарываются в него целиком.

Наконец мы выбираемся из пади. Смотрю на часы и на счетчик. За три часа пройдено всего около 4 километров.

Дальше двигаемся без помех. Почти сразу попадаем в падь, тянущуюся в северо-западном направлении почти по прямой линии. Миновав падь, попадаем в русло реки. По карте Берри в устье этой реки лежит остров Скелетон. Пройдя еще 4,5 километра, достигаем устья, но вопреки ожиданию никакого острова не находим. Река здесь образует небольшую лагуну, отделенную от моря галечным пляжем. Пляж в середине прорезан и дает выход водам реки. По описанию Берри, река проходила через пляж двумя рукавами, образуя небольшой галечный островок, на котором лежал скелет кита, почему островок и получил свое название. Теперь островок исчез, а от скелета осталась одна лопатка. Уже поздно. Решаем разбить бивуак. Сегодня погода благоприятствовала нам. День был тихий, ясный, морозный, и лишь временами на высоких вершинах появлялись клочья тумана, но и те скоро рассеивались. Видимость в сторону моря не менее 30 километров. Лед, который вчера вечером виднелся на горизонте, снова унесло в море.

Около 8 вечера на небе вспыхнул метеор. Он несся к югу и был виден всего несколько секунд. Его след молочно-белого цвета держался около двух минут.

13 октября 1927 года. За ночь около берега образовалась кромка молодого льда шириной от 15 до 40 метров. Толщина льда у берега — около 5 сантиметров. Прилив взломал кромку, а потом унес лед в море. С утра на северо-востоке снова показался лед. Двигаясь в юго-восточном и южном направлениях, к вечеру он подошел к берегу на расстояние 3–4 километров.

Целый день горизонт над морем чист, а на острове лежит густая белая мгла, дальность видимости сокращена до полукилометра. К обеду мгла заметно усилилась, вечером все окутал густой туман. Около 9 часов вечера подул сильный северо-западный ветер, через час уже бушевала метель.

Днем в одном километре к северу от бивуака на обрыве разыскали мачту, на которой в 1881 году был поднят флаг Соединенных Штатов. Никаких документов не обнаружили. Мачту срубили на дрова.

Здесь весь берег исхожен медведями. Встречаются совсем свежие следы, но самих зверей не видно. Стаями проносятся чайки. Против обыкновения, они молчаливы. Только вороны не унывают и нарушают безмолвие, оглашая воздух громким карканьем.

14 октября 1927 года. Ветер немного спал, но метель продолжается. Двигаться дальше опять нельзя. Попробовали отправиться на поиски медведей, но не смогли пройти и километра. Вернулись обратно, смастерили шахматы, коротаем время за игрой.

К вечеру ветер ослабел и перешел к западу. Метель прекратилась. Лед снова скрылся с горизонта.

15 октября 1927 года. Рано утром Павлов, наполовину высунувшись из спального мешка, растопил камелек. К 5 часам чай был готов, и, не вылезая из мешков, мы было приготовились завтракать. Вдруг залаяли собаки. Павлов выглянул из палатки и быстро втянул голову обратно.

— Медведи!

Завтрак забыт. В одних рубашках, босиком, мы обстреливаем косолапых. Их трое, но подстрелить удалось только, одного, двое других, оставляя за собой кровавые следы, спасаются в воде. Только расстреляв все патроны, мы почувствовали, как ломит ноги, и заметили, что стоим на снегу босиком.

Освежевали добычу, отремонтировали с помощью ножа и ниток фотографическую камеру и, позавтракав, снялись с бивуака.

Отсюда берег почти по прямой линии идет на север, опускаясь к морю обрывами от 15 до 80 метров. Это заставило нас продвигаться на некотором отдалении от него.

Здесь же начинается подъем на северную горную гряду.

В восточной своей части гряда невысока и падями разбита на отдельные куполообразные вершины высотой до 150 Метров над уровнем моря.

Мы довольно легко преодолели 9 километров отлогого подъема и оказались перед глубокой падью». Прорезая возвышенность с запада на восток, она выходит к морю вблизи мыса Пиллар, с южной его стороны. С северной стороны пади, на самом берегу, расположена подковообразная гора с тремя вершинами, высотой около 150 метров. Со стороны моря гора кончается высокими обрывами, отделенными от берета пятью кекурами [32] мыса Пиллар. Обвязываем полозья нарт цепями и начинаем головокружительный спуск. Затем в течение трех часов мучительно преодолеваем подъем и оказываемся вплотную к описанной выше горе с ее юго-западной стороны. Отсюда по руслу речушки, идущей сначала к северу, а потом почти под прямым углом поворачивающей к востоку, огибаем гору и на берегу моря останавливаемся на ночлег.

К берегу вплотную прижат крупнобитый торосистый лед, заметно продвигающийся к югу. На восток и северо- восток открытой воды не видно. Весь берег испещрен медвежьими следами, но самих зверей опять нет. Очевидно, мы запоздали к их ходу.

Погода снова хмурится. Лишь временами ненадолго проясняется. Морозно. Легкий северо-западный ветерок.

16 октября 1927 года. Густой туман задерживает нас на месте. Лед медленно продвигается на юго-восток. Пространство между отдельными льдинами заполнено салом, а местами тонким молодым льдом, который легко пробивается палкой. От нечего делать занимаемся ремонтом фотографической камеры.

17 октября 1927 года. Северо-западный ветер и сильная метель. Идти дальше все еще нельзя. Сражаемся в шахматы.

Лед продолжает двигаться в юго-восточном направлении.

18 октября 1927 года. Сегодня наконец совершенно чистое небо. Сильный мороз. Сворачиваем бивуак и двигаемся вперед. Едем быстро. Переваливаем небольшую возвышенность, проезжаем еще три четверти километра и достигаем скалы Юлии, знакомой по прошлогодней охотничьей поездке. Состояние льда не позволяет обогнуть мыс Уэринг. Чтобы избежать изнурительного для собак пути через горы, я решаю немного удлинить маршрут и поворачиваю на запад, следуя по руслу речки, берущей начало возле утеса Юлии. Пройдя в этом направлении 13 километров, попадаем в тундру Академии.

На этом участке северная горная цепь разветвляется на две гряды. Одна тянется на восток, продолжая общее направление цепи, и заканчивается мысом Пиллар, а другая, с более высокими вершинами, идет к северо-востоку и обрывается скалами мыса Уэринг. Последняя ветвь образует с самой цепью тупой угол, в вершину которого мы и въехали. Здесь же берет начало новая речка, идущая в северном направлении, устье ее видно отсюда по азимуту 13°. В этом направлении мы и продолжаем путь к берегу моря, куда прибываем уже в сумерки.,

19 октября 1927 года. С утра густой туман. Видимость не более 500 метров. Работу вести невозможно.

Я отпустил Павлова на мыс Уэринг, а сам пошел пешком в северо-западном направлении. Пройдя около 3 километров по косе Бруч, сворачиваю на лед. Туман рассеялся, и к полудню горизонт раздвинулся до 15–20 километров.

Признаков открытой воды нет даже в отдалении. Во все стороны над морем небо белесовато-голубое, каким обычно оно бывает надо льдом. Сравнивая ледовую обстановку этого года со своими прошлогодними наблюдениями во время трех поездок — двух в октябре и одной в ноябре, я поражаюсь огромным массам льда.

В прошлом году 25 ноября лед тянулся вдоль северного побережья острова узкой полосой, не шире 3 километров; местами полоса его суживалась до полукилометра. Сегодня же только 19 октября, а лед сплошной массой заполнил все видимое пространство. Я уже почти на 5 километров отошел от берега, а конца неподвижного льда не видно. Вдоль берега на километр тянется полоса мелкобитого торосистого льда, среди которого изредка попадаются льдины высотой до 6 метров. Дальше, на протяжении около 2 километров, редко рассеяны огромные льдины. Я измерил высоту и окружность трех льдин: у первой высота 13,5 метра, а окружность 78 метров, у второй — соответственно 12 и 94 метра, у третьей — 15,5 и 128,5 метра. Пространство между льдинами заполнено молодым, совершенно гладким льдом, покрытым, словно ковром, пушистым инеем. Высота измеренных льдин взята от уровня гладкого льда. Они состоят из пресного льда нежно-голубого цвета. Судя по форме, это, очевидно, многолетние торосы, а не айсберги, родившиеся где-то на земле.

За полосой крупных ледяных глыб до горизонта снова тянется мелкий торосистый лед с отдельными крупными льдинами.

20 октября 1927 года. Вчера перед сумерками снова налетел густой туман и продержался всю ночь. На рассвете он начал рассеиваться, а к восходу солнца исчез.

Продвинулись до утесов мыса Уэринг. Мне хотелось осмотреть в этом районе обнажения, решил пробыть здесь три-четыре дня, а Павлова отправить за кормом для собак к эскимосской стоянке, расположенной в 30 километрах к западу. Путь туда намного легче, чем к оставленному нами позади медвежьему мясу.

21—24 октября 1927 года. Четыре дня я провел в районе Уэринга. Здесь впервые на острове мне встретились мощные обнажения порфиров, они радуют глаз, привыкший к слагающим остров черно-серым сланцам. Уже от мыса Пиллар глинистые сланцы заметно метаморфизированы, а в одном километре к северу от утеса Юлии начинается порфировый утес мыса Уэринг. Этот утес поднимается на 85—140 метров над уровнем моря. Волны выточили в нем огромные арки и гроты, оторвали три мрачных гигантских кекура. Под действием ветров и мороза на вершине утеса образовались огромные скалы и гребни, отчего утес производит впечатление монументальной готической постройки с причудливыми башнями, башенками и балконами.

К западу от этого утеса тянется галечная отмель; потом берег, сложенный из тех же пород, что и утес, снова отвесно обрывается в море. Но здесь он уже не так высок и идет сначала на север, потом на северо-запад, юго-запад и, наконец, на юг, где изверженные породы опять сменяются темными глинистыми сланцами и берег снова поворачивает на северо-запад.

К югу от этого выступа расположена куполообразная гора, на двух вершинах которой выступают скалистые обнажения глинистых сланцев. Издали они походят на развалины больших построек. Это дало нам повод назвать гору Замковой.

За эти дни я успел собрать образцы горных пород, разыскать границу глинистых сланцев и заснять район Уэринга.

Погода все время неустойчивая. Почти каждое утро стоит туман; после 10 часов он рассеивается, но поднимается ветер, обычно северный или северо-западный, крайне непостоянный по своей силе. 22 октября в течение дня четыре раза начиналась метель, три раза накрывал Туман и два раза при полном штиле крупными хлопьями начинал падать снег.

25 октября 1927 года. Прекрасная морозная погода. К сожалению, с момента нашего выезда из колонии это всего второй ясный день. Будь погода все время такой, сегодня мы уже достигли бы мыса Флоренс, а так — только покидаем Уэринг. Если погода не установится, придется отложить объезд острова до более благоприятного времени.

Сегодня, несколько задержавшись, чтобы осмотреть стык изверженных пород со сланцами, продвинулись на косу Бруч и в 3 километрах от ее основания уже в сумерки: разбили бивуак.

Днем встретили наших эскимосов. Заботливый Аналько-послал нам навстречу Етуи и Анакулю с кормом для собак и табаком. Делимся новостями. Ночуем в палатке, которая едва вмещает четырех человек в меховой одежде и спальные мешки.

У эскимосов. — Человек-бабочка. — Ворон и волк. — Кто испортил медвежью шкуру! — Новая нарта острова Врангеля

2боктября 1927года. Снова сырой туман. Он то рассеивается, то сгущается, и съемку вести трудно. Два раза, достигнув намеченных точек, пришлось останавливаться И ждать, пока рассеется туман, чтобы взять хотя бы самые необходимые азимуты. Из-за сырости сегодня мерзнем сильнее, чем обычно даже при более низкой температуре. Но все же мы прошли за день 22 километра, достигли эскимосской стоянки на северной стороне острова, и сейчас я пишу, сидя в натопленной землянке Аналько. Скоро полночь. Пришел Павлов с сообщением, что северо-западный ветер снова усиливается и начинается метель. Проклятие!

27—29 октября 1927 года. Трое суток мы сидим в ярангах и слушаем завывание ветра. Тучи измолотого ветрами, мелкого, как пудра, снега четвертый день несутся сплошной массой с северо-запада. Жгучий мороз, прочно установившийся в последнюю неделю, в такую метель кажется невыносимым. И нет конца и края ни ветру, ни метели, ни морозу.

Мы отсиживаемся у Аналько. Выходим только для того, чтобы покормить собак. Они, бедняги, жмутся с подветренной стороны яранги. Драки из-за наиболее тихих местечек, затевавшиеся в начале метели, давно закончены. Места поделены. Теперь многие собаки — из-за боязни ли потерять завоеванное место или из-за нежелания снова оказаться на ветру — предпочитают голодать и не бегут на зов, как обычно. Остальные, как тени, появляются на минуту, из крутящегося снега и, схватив свою порцию, пропадают в пяти шагах, словно растворяясь в снежном вихре. Яранг Тагъю и Етуи, стоящих по соседству, — первая из них в тридцати шагах от яранги Аналько — не видно совсем. Их хозяева большую часть времени проводят с нами.

А метели нет конца. Ветер по-прежнему несется со скоростью 18–20 метров в секунду. Накормив собак, мы тотчас же возвращаемся в помещение. В холодном отделении тщательно выбиваем из меховой одежды снег, раздеваемся и лезем в полог. Здесь горят две лампы. Тепло, но тесно и душно. Время от времени кто-нибудь поднимает край полога и впускает струю свежего воздуха.

Эскимосам не привыкать по неделям отсиживаться от беснующихся метелей. Да и я уже много повидал, живя на острове. Мы знаем, что даже полярной метели рано или поздно приходит конец, и спокойно ждем его. А пока как умеем коротаем время. Эскимосы, как обычно в таких случаях, сменяя друг друга, то поют, то играют на бубне, то вспоминают охоту, то Принимаются за сказки. В промежутках между пением или сказками я говорю им о городах, о том, как делают ружья, ножи и стекло, какие бывают фабрики, дома и машины, и как растет хлеб, и какие бывают деревья, и как люди живут в других странах. Эскимосы с затаенным дыханием, как сказку, слушают о незнакомом, необычном и фантастическом для них мире, и нередко их удивление прорывается в коротком восклицании: «Ка-а-а-й!»

Сегодня, когда мы вернулись во время метели в ярангу и расположились в пологе, я спросил моих товарищей, знают ли они о том, что сейчас в некоторых странах очень жарко греет, солнце и люди ходят почти голые. У них вырвалось единодушное: «Ка-а-а-й!» На этот раз в восклицании звучало не столько удивление, сколько недоверие. Мне пришлось подробно рассказать о тропических странах и объяснить, почему метель, закрывшая солнце над нашим островом, не закрывает его одновременно в других странах.

Когда же я описал те далекие-далекие времена, когда и в Арктике был жаркий климат и росли большие леса. Аналько уверенно заявил, что были хорошие времена и здесь и что об этом говорится в одной эскимосской сказке. Мне захотелось послушать эту сказку, и Аналько, отложив трубку и усевшись поудобнее, начал рассказывать.

Давно-давно сиротка по имени Як'ылъын'ытак' [33] жил вместе со своей бабушкой. Жили они вдвоем между холмами. Жили-жили, и вот однажды Як'ылъын'ытак' говорит своей старой бабушке:

— Долго я буду жить так и не женюсь? Мне поговорить даже нё с кем.

— Как ты хочешь жениться, — отвечает бабушка, — если ты сирота и шаман — значит, плохой человек. Если ты зайдешь куда-нибудь сватать жену, тебе скажут: «У-у-гу-гу! Юк сыг'лык'! (Фу! Человек плохой!) Жены мы тебе не дадим», — и выведут тебя.

Як'ылъын'ытак'говорит своей бабушке:

— Не ты будешь искать мне жену. Разве я здесь, на земле, хочу искать жену? Я шаман и буду искать жену на небе. У бога есть две жены. Его нулих'ак' останется его женой, а его нукаг'ак'? [34] возьму я.

Вечером, когда стемнело и Як'ылъын'ытак' с бабушкой поели, он велел убрать жирник. Старуха вынесла из полога жирник, а он взял бубен, обтянутый моржовым пузырем, смочил его, сел на то место, где стоял жирник, заиграл и запел.

Поет и бьет в бубен. Поет и бьет в бубен.

Наконец кончил и говорит бабушке:

— Ты спрашиваешь, откуда я возьму жену? Я чувствую, что скоро у меня будет жена. Занеси жирник и поставь на место, — и освободил место, на котором стоял огонь.

На следующее утро он проснулся, как только загорелась заря. Поел. Оделся и говорит бабушке:

— Одевайся и ты. Пойдем вместе.

Жили они не в яранге, а в маленьком подземелье — пещере. Вышли в двери. Як'ылъын'ытак' взял сани, посадил на них бабушку, надел на левое плечо лямку и побежал по косе к морю. На конце косы из-под снега была видна трава юхкотак. Здесь остановился Як'ылъын'ытак' и сказал бабушке:

— Встань, нагнись и рви!

И сам тоже начал рвать траву. Это было в месяц сидящего солнца я в день, когда солнце останавливается. Весь день рвали они траву и собирали ее на сани. Солнце закатилось. Настала ночь. Як'ылъын', «так потащил сани домой. Высоко-высоко были нагружены сани. Много охапок перенес Як'ылъын'ытак', пока вся трава оказалась в пологе. Потом он убрал сани.

Пока Як'ылъын'ытак' и бабушка ужинали, трава оттаяла. Бабушка вытерла воду. Они взяли в руки по три травинки три раза и начали плести шнурок. Берут травинки и плетут. Сплетут, снова берут и опять плетут. Шнурок делается все длиннее и длиннее, а травы — все меньше и меньше. Так и сплели они всю траву. Внук посмотрел на шнурок и говорит:

— Мало! До неба не хватит!

На следующее утро он опять встал с зарей. Оделся, вышел из землянки, взял сани, надел лямку и побежал на то место, где вчера рвали траву. Набрал полные сани травы, привез домой, разгрузил и снова побежал за травой. Целый день возил он траву и заполнил ею всю землянку.

Наступил вечер. Як'ылъын'ытак' вошел в полог и велел бабушке сварить оленье мяса.

Старуха повесила над жирником котел, налила воды и положила мясо. Скоро вода закипела. Когда мясо сварилось, она взяла моржовое ребро, остро заточенное с одного конца, подцепила им мясо и вытащила. Воду вылила в таз, а котел вычистила внутри. Потом истолкла между камнями оленье сало, положила его в чистый котел и повесила над жирником. Сало растопилось и закипело. Чтобы сало не переваривалось, она сняла котел с огня, Зачерпнула тюленьего жира и вылила в тот же котел. Як'ылъын'ытак' принес снегу. Старуха отложила маленький кусочек снегу, обмакнула его в жир и посмотрела; попробовала пальцем — застыл ли жир, готов ли он? Еще раз потрогала пальцем. Снова прибавила немного тюленьего жира. Теперь она положила в котел снега и стала мешать. Снег растаял, старуха слила воду, и жир стал твердым-твердым.

Бабушка и внук поели вареного оленьего мяса и жира. Это было давно. Эскимосы еще не знали хлеба. Когда поели и напились воды, Як'ылъын'ытак' велел бабушке вынести жирник и дать ему бубен.

Долго играл и пел Як'ылъын'ытак'. Играл-играл. Пел-пел. И вдруг поднялся в воздух и полетел. Летел, летел вверх. Высоко поднялся, но до неба не долетел. Как звезда, начал падать вниз. Упал на землю и глубоко ушел в нее. Сдавила его земля. Даже пошевельнуться не может. Хотя бы упал вниз головой, было бы лучше — сразу бы умер. А так сидит в земле весь сжатый, вздохнуть не может, хоть и шаман.

Бог тогда смотрел на землю. Услышал, что кто-то, плачет. Пожалел бог, еще раз посмотрел и видит: сидит Як'ылъын'ытак' в дырке, задыхается, плачет, а вылезти не может «Надо ему помочь, — подумал бог, — он еще живой. Но чем помочь?»

Бог стал перебирать свои игрушки и думать, чем бы помочь. Долго искал. Наконец нашел комара. Взял его и выпустил прямо над дыркой, в которой сидел Як'ылъын'ытак'. Падает, надает, падает комар! Упал! Возле самой дырки. Вся земля задрожала, затряслась и треснула. Як'ылъын'ытак' почувствовал, что ему стало свободнее. А комар — схватил его за ворот и вытащил из земли.

— Ты откуда? Кто тебя послал? — спросил Як'ылъын'ытак'.

— Я пришел с неба. Меня послал бог, — ответил комар.

— У нас комары теперь все спят. Когда они проснутся, я буду помогать им, — сказал Як'ылъын'ытак' и повел комара домой.

— Ты пришел с неба. Дай мне свои крылья — я пойду туда. Когда весной растает снег и проснутся твои братья, я заплачу тебе.

Комар согласился.

— Вы, говорят, плести большие мастера. Сплети-ка мне веревку вот из этой травы, — просит Як'ылъын'ытак' и показывает на заготовленную траву.

Комар опять согласился.

Бабушка убрала жирник. Як'ылъын'ытак' заиграл на бубне, и комар начал плести веревку. Один играет, другой плетет. Як'ылъын'ытак успел только одну песню сыграть, а комар уже всю траву и сплел. Даже стебелька длиною с палец не нашла бабушка.

Опять закрыли полог, и Як'ылъын'ытак' снова заиграл, а потом говорит:

— Наверное, я возьму у бога вторую жену! Но как же я спущу ее вниз? Сделай-ка, бабушка, мне мешочек. Такой, как кисет. Чтобы сверху был Шнурок, а низ узкий.

Еще заиграл Як'ылъын'ытак, и одежда комара вместе с крыльями сама наделась на него. Мешок, сшитый бабушкой, он положил отверстием к веревке, ударил в бубен, и веревка сама залезла в мешок. Как только конец веревки скрылся, Як'ылъын'ытак' схватил мешочек и вылетел.

Все выше и выше поднимается. Машет комариными крыльями, а сам все бьет в бубен. Долго летел. Высоко поднялся. Наконец попал в сырое облако. А когда пролетел это облако, увидел ярангу бога. Бог не ждал Як'ылъын'ытак'а, говорит своим женам:

— Выйдите и посмотрите, что там делается!

Нулйх'ак' вышла из яранги и увидела Як'ылъын'ытак'а. Видит она, что-то он держит в руках, и знает, что он не с неба, а откуда-то из других мест пришелец, чужой. Не сказавши ни слова, она вернулась в ярангу. У бога в это время сидели гости, его друзья — Солнце и Месяц. Нулйх'ак' говорит:

— У дверей какой-то человек. Чужой, не наш.

— И-и-и-к! Кто это может быть? — удивляется бог. — Здесь даже утки не летают. Ни одна пылинка сюда не поднимается.

— Он еще не зашел. Стоит на улице. Что ему сказать? — спрашивает нулих'ак'.

— Спроси его, куда он идет И как он пришел сюда. Нулйх'ак' вышла и спрашивает: — Куда ты идешь и как ты пришел?

— Куда я иду и как пришел? Я шаман и пришел сюда через бубен, — сердито отвечает Як'ылъын'ытак'.

— Если ты не к нам пришел, проходи дальше; если сюда; то заходи и покажи себя.

Бог слышит разговор и удивляется:

— И-и-и-к! Через бубен пришел?! И-и-и-к! Через бубен пришел?!

— Заходи же! Тебя расспросить хотят, — опять говорит нулих'ак'. Входит Як'ылъын'ытак' в ярангу бога и смотрит. Посредине, яранги лежат, облокотившись, Месяц и Солнце. Обнявшись с Месяцем и Солнцем, лежат жены бога. Як'ылъын'ытак' подходит к-Солнцу и кричит:

— Уходи! Уходи! Зачем ты лежишь с моей женой? Уходи! Солнце отодвинулось от женщины, а Як'ылъын'ытак' снял кухлянку, лег на его место и обнял нукаг'ак' бога.

Бог рассердился и кричит:

— Кто ты такой? Зачем ты пришел? Что тебе надо? Як'ылъын'ытак' отвечает:

— У меня нет жены. Вот я и пришел за твоей нукаг'ак'.

— У меня тоже есть бубен! Я тоже умею шаманить, бегать и бороться! А ты хочешь взять у меня жену, — сердится бог. — Ты не знаешь, какая есть у меня беговая палка! Когда я вижу, как по земле бегут люди, и замечаю, что кто-нибудь отстает, я бросаю ему свою палку. Он ее поднимет и всех обгонит. Быстрее ветра бежит. А если я брошу на землю щепку от своего бубна, человек получит целый бубен. Вот я какой! А ты, пришедший через бубен, хочешь бороться со мной и взять мою жену! Если победишь — бери, а не победишь — ничего не получишь.

Бог велел вынести жирники, взял бубен и заиграл.

Послышался гул. Все сильнее и сильнее. Все ближе и ближе. Вот о стену яранги начали бить волны морского прибоя. Яранга закачалась. Волны стали захлестывать в полог. Як'ылъын'ытак' видит, что дело плохо — бог решил его утопить. Он быстро надел шкуру комара и забился в верхний угол полога. А воды все больше, а вода все выше и, только когда затопила весь полог, начала спадать.

Бог думал, что Як'ылъын'ытак' утонул, и начал смеяться:

— Ха-ха-ха! Наверно, он получит жену! Ну-ка, поднимите полог. Я посмотрю, куда его унесло!

А Як'ылъын'ытак' сбросил шкуру комара, спрыгнул на пол, лег и приговаривает:

— Очень хорошо! Очень весело! Ты умеешь играть!

— И-и-и-к! И-и-и-к! С земли пришедший через бубен, — удивляется бог, — наверно, ты возьмешь мою жену! Я позвал своего самого сильного духа — морской прибой, а ты остался жить! И-и-и-к!

И, повернувшись к Солнцу, говорит:

— Отдай ему мою нукаг'ак'! Я, самый сильный, призвал своего самого сильного духа, и он остался жив! Что же можешь сделать ты?

30 октября 1927 года. Погода словно издевается над нами. Утром стоял полный штиль, горизонт был совершенно чист, на небе — ни облачка.

Взяв все азимуты, в 10 часов утра мы покинули гостеприимных хозяев и двинулись в путь. Но не успели сделать и 5 километров, как начался легкий северо-западный ветерок и пригнал такой туман, что мы потеряли из виду мысок, на который держали направление.

Очевидно, природа не желает считаться с тем, что в октябре кто-то задумал вести топографические работы. Ну что ж! Мы терпеливые. Будем ждать более благоприятного момента, а пока надо поскорее добраться до колонии, иначе полярная ночь захватит нас на середине пути.

31 октября 1927 года. Ночью снова началась метель и бушевала до обеда. После обеда все накрыла белая мгла. Снова день потерян. Даже домой ветер не дает выехать. Что же делать? Сиди, скрипи зубами — это разрешается.

Смотрел шкуры убитых здешними эскимосами медведей. Всего у пяти должников фактории пока тридцать три шкуры. А долгу и выговорить страшно. Поразительна беззаботность этих людей в данном случае [35]. Пока есть мясо, ни за что не пойдут на охоту. Из двадцати трех медведей восемнадцать пришли к самому жилью, и только пять убито при поездках.

Вечером мы опять сидим в землянке и коротаем время за излюбленным занятием эскимосов — сказками. Сегодня очередь Кивъяны. Он долго ломается, но ему поставлено условие: либо рассказывать, либо уходить.

Кивъяна предпочел первое и начал рассказ.

Ворон катался с горы и пел:

Пришел волк и говорит:

— Двоюродный брат! Я тоже буду кататься!

— Катайся! Только смотри в воду не упади, — отвечает ворон.

— А я когти выпущу и удержусь, — говорят волк и поднимается на гору.

Первый раз скатился волк, выпустил около воды когти и задержался. Еще раз поднялся, покатился — не удержался когтями и упал в море. Плавает и кричит ворону:

— Двоюродный брат! Вытащи, пожалуйста! А ворон в ответ:

— Не буду вытаскивать! Я тебе говорил — упадешь. Нечему не слушался?

— Я тебе пушного зверя дам — только вытащи, — просит волк.

— У меня свой пушной зверь есть, — отвечает ворон, — не вытащу.

— У меня есть сестра с тремя полосками [36] — возьми ее, только вытащи меня из воды.

Соблазнился ворон, вытащил волка из воды, выжал его шерсть. А волк встряхнулся и говорит:

— Так ты и получишь сестру! У меня не только сестры, а и торбасов, нет.

Ворон посмотрел на волка, помолчал и потом спросил только:

— В какой распадок ты пойдешь?

— Я на север, — говорит волк. — A ты куда? — А я на юг.

- Пошли. Как только волк скрылся, ворон упал и превратился в мертвого оленя. Волк услышал запах оленя и вернулся. Ходит вокруг и говорит:

— А это не мой двоюродный братец?

Походил, походил, понюхал и начал есть. Когда съел всего оленя, вдруг слышит в своем брюхе крик:

— Карр! Карр! Кзрр! Двоюродный брат! Что я держу в руках?

— Наверно, печенку, — говорит волк. — Тогда ворон вырвал печенку и выбросил ее наружу. И снова кричит:

— Карр! Карр! Карр! Двоюродный брат! А это что такое?

— Наверно, желудок, — стонет волк.

И желудок волчий ворон выбросил той же дорогой. И опять, кричит:

— Карр! Карр! Карр! Двоюродный брат! А это что такое?

— Наверно, сердце, которым я живу, — шепчет волк.

Ворон вырвал и выбросил и сердце. Волк умер. А ворон проклевал ему бок, вылез и улетел.

1 ноября 1927, года. Легкий северо-западный ветер и редкий сырой туман. Едем домой через Медвежий перевал. На карте перевал, как и все горные гряды, чуть не вплотную подходил к берегу, а нам пришлось проделать 25 километров, прежде чем мы подъехали к его воротам. Точность карты весьма сомнительна. Высокая влажность. И поэтому особенно холодно. Перед перевалом я смеялся над Павловым, называя его мерзляком: руки у него настолько замерзли, что, закуривая, он никак не мог удержать в пальцах спичку. Но вскоре ему представился случай поиздеваться надо мной. На перевале я остановился, чтобы взять образцы горных пород, и хотел вооружиться для этого молотком. Но пальцы отказывались повиноваться, молоток падал из рук. Потребовалось минут пять энергичных движений, чтобы вернуть пальцам подвижность.

Наскоро закусив мерзлой сырой медвежатиной, мы поспешили пройти перевал и у подошвы Поворотной горы разбили бивуак.

2 ноября 1927 года. Сегодня теплее, но сырость от окутывающей все туманной мглы такая же.

Спускаемся вниз по руслу большой речки и к вечеру достигаем ее устья, где 13 и 14 октября просидели из-за; метели два дня и оставили медвежью шкуру и мясо.

3 ноября 1927 года. Все видимое пространство моря занято мелкобитым торосистым льдом с редко разбросанными крупными обломками торосов. Лед движется на юг. Вчера вечером мы пробовали испытать его крепость, но смогли пройти не более 50 метров. Здесь лед еще выдерживал тяжесть человека, но легко пробивался остолом. Спугнутый нами медведь в 70 метрах от берега провалился и дальше до торосов пробирался вплавь по салу.

За сегодняшнюю ночь кромка окрепла, и мы решились ехать на мыс Гаваи по льду — уж очень тяжела дорога по горам. Едем осторожно, часто слезаем с нарт и пробуем крепость льда. Все же до мыса добираемся благополучно.

На Вьюжной, где мы оставили мясо и шкуры двух медведей, убитых 9 октября, нас ждал сюрприз. Опасаясь проказ медведей, мы подвесили шкуры на козлы высотой около 3 метров. Но каково же было наше удивление, когда сейчас, подъезжая к старому бивуаку, мы увидели на козлах только шкуру медведицы. Висевшая под ней шкура медвежонка исчезла. Подошли ближе. Загадка решалась просто. Вся площадка покрыта совсем свежими следами медведя. У верхней шкуры оторвана лапа, а нижняя изодрана в клочья. Все клочья тщательно очищены от сала. Очевидно, именно оно-то и соблазнило медведей, а выгрызая сало, они изодрали и шкуру. Жаль, что медведь такой небрежный мастер: действуй он немного осторожнее, шкура осталась бы цела, а за ее выделку мы были бы ему признательны. А теперь бранимся и заочно грозим медведю: застань мы его на месте работы, он научился бы у нас, как чистить шкуры!

А вот и он! Выскочил из-за берегового тороса и удирает во все лопатки. Расстояние больше 400 метров. Поднимаем винчестеры, гремят выстрелы, но пули не долетают до цели. Еще попытка — и опять неудача. Стреляю еще раз. Задняя нога зверя окрашивается кровью, но он все уходит. Спускаю двух собак — Пестрого и Фрама. Гонимся за медведем по льду. А лед тонкий, прогибается под ногами. В десяти шагах сбоку от меня проваливается Фрам и визжит, пытаясь выбраться на лед. Слышу, как и подо мной трещит лед, левая нога погружается в воду. Падаю на живот… Приходится отступить. Медведь уже переплыл полынью и удирает по движущемуся льду. Обледеневший Пестрый возвращается часа через два.

4 ноября 1927 года. Вот мы и дома. Бесславная поездка отнявшая почти месяц. Что же нам удалось сделать? Во-первых, заснять около 200 километров маршрута, во-вторых, собрать образцы пород из десяти обнажений в-третьих, убить трех медведей. Но главное — мы теперь имеем необходимый опыт для будущей работы по съемке острова.

Сличаю отчетную ведомость метеорологической станции с моими наблюдениями в пути и поражаюсь огромным расхождениям, особенно при подсчете дней, с туманами. У нас из 25 дней пути 11 суток бушевала метель и 9 суток стоял туман, иногда сужающий видимость до 100–150 метров. В то же время в бухте Роджерс отмечено всего 7 дней с легкой метелью и ни одного случая тумана. Очевидно, и ветер, и туманы задерживаются южной горной цепью, значительно большей по высоте, чем северная.

На грустные размышления наводит еще одно наблюдение, сделанное в пути. По всему пройденному району очень мало песцовых следов. Боюсь, что наступающий охотничий сезон на песца будет плохим.

В марте 1928 года, воспользовавшись хорошей погодой, я решил повторить попытку съемки острова. На этот раз в поход со мной отправились Павлов и Анакуля. Погода нам благоприятствовала, работа шла легче. За предыдущий поход мы уже накопили достаточный опыт, в ряд пунктов нашего предполагаемого маршрута было заранее завезено продовольствие и корм для собак.

За сорок суток мы обошли вокруг острова. Нам удалось заснять береговую линию, описать побережье и нанести его на карту. Попутно мы давали названия новым местам.

Таким образом, первая часть намеченного плана была выполнена. Но съемка внутренней части острова так и осталась в проекте, хотя в 1929 году я пять раз выезжал именно с этой целью.

Среди других работ по сбору материалов о фауне острова, данных о климате и выявлению возможностей расширения промысла довольно большое место занимали наблюдения за ледовым режимом окружающих остров вод. Правда, эти наблюдения не могут служить материалом для сколько-нибудь общих выводов о наличии морских течений в районе острова, так как мы могли вести их лишь в непосредственной близости от берега, где приливы и отливы оказывают постоянное воздействие на движение льдов.

Здесь, на острове Врангеля, я вплотную узнал Арктику. Здесь же у меня зародилась мысль о новой экспедиции, план которой я успел продумать до мелочей. Меня увлекла возможность исследования еще совершенно неизвестной Северной Земли. Открытая русскими моряками во время экспедиции в Северном Ледовитом океане 1913–1914 годов, она все еще оставалась «белым пятном» на карте Арктики. Известны были только очертания южного и восточного берегов Земли. Но если южный берег был заснят более или менее точно, то сплошная линия, обозначавшая восточный берег, то и дело переходила в неуверенный пунктир, который нередко прерывался, оставляя незаполненные места. О том, как далеко простирается Земля к северу, не было никаких данных. Загадкой являлось и то, представляет ли Земля один огромный остров или состоит из ряда островов с проливами, доступными для судов. Неисследованными оставались и внутренние области Северной Земли, ее геология, флора и фауна, климат и режим окружающих льдов.

Решению этой загадки я и посвятил вскоре три года своей жизни [37].

Растительный и животный мир острова Врангеля

Что же представляет собой остров Врангеля?

Площадь острова 7000 квадратных километров [38]. Почти две трети этой площади занимают горы. Они вытянулись двумя грядами в широтном направлении. Некоторые из их вершин достигают высоты 1000 метров [39] и гора Высокая (1021 метр). (С. У.).} над уровнем моря. Эти горы, как и весь остров, состоят из мощных складок темных глинистых сланцев. Сланцы часто прорезаются жилами известняковых пород — порфиров и гранитов. Мощность жил не везде одинакова. Иногда жила едва заметна, а в других местах, например на северо-восточной оконечности острова, гранитные скалы поднимаются до высоты 300 метров. Основные породы покрыты тонким слоем темной глины, являющейся продуктом выветривания глинистых сланцев и составляющей почвенный покров. В горах, особенно на их склонах, почвенный покров почти отсутствует. Тут господствуют каменистые россыпи, образовавшиеся из обломков скал, которые растрескиваются под действием морозов.

Климат здесь суров. Зима тянется девять месяцев. Из них два месяца приходятся на полярную ночь. Морозы в середине зимы достигают 60°[40]. Страшные метели, свирепствующие в продолжение всей зимы, дают полное основание назвать этот остров Островом метелей. В одном месте метели собирают огромные сугробы, в другом же совершенно обнажают почву. Метели для человека страшнее самых жестоких морозов. Часто они исключают всякую возможность передвижения по острову. А если вспомнить, что метели начинаются в конце сентября и продолжаются до десятых чисел мая, то станет понятно, что они значат в жизни тех, кто обитает на острове. Иногда метель продолжается восемь-девять суток без перерыва. Горе охотнику, если такая метель застанет его в пути…

Лето здесь очень короткое, и вряд ли житель средних широт согласился бы назвать его летом. В обычный летний день термометр показывает 4–5°; день, когда температура. поднимается до 6–8°, считается очень теплым. В редких случаях температура 10–12°, и тогда не избалованные теплом жители острова считают такие дни жаркими [41]. Подобное повышение температуры отмечается реже, чем падение ее в летний период до —7 и даже — 8°. Обычные спутники лета — туманы. В августе и сентябре льды ломаются и разрежаются, и только в эти месяцы суда могут подойти к острову.

В прямой зависимости от климатических условий стоит и растительный мир острова. Здесь нет ни одного вида деревьев, а единственный вид кустарников — жалкая полярная ива. Но и она в большинстве случаев стелется по земле. Только как исключение в глубоких межгорных котловинах, защищенных от ветров, можно встретить небольшие заросли ивняка, достигающие колена человека. Из цветковых на острове произрастает свыше сотни видов, из споровых широко распространены мхи и лишайники. Однако сплошного растительного покрова здесь не найти. Растительность располагается миниатюрными лужайками и даже отдельными пучками в углублениях почвы, трещинах, в долинах ручьев и т. д. Она поневоле напоминает наблюдателю о том, насколько сильна приспособляемость растений, которые умудряются прижиться даже в таких суровых условиях.

Я начал собирать растения для составления гербария, и эскимосы часто мне в этом помогали. Увидев, что я беру растения с цветами, эскимосы решили, что я повезу их в Москву, где их посмотрят, срисуют, сделают ситцы с таким узором И пришлют их на север. Поэтому они заботливо собирали и приносили цветы, показывали места, где их нашили. Когда я объяснил им цель сбора, они уже вошли во вкус и продолжали мне помогать, требуя в награду разрешения посмотреть, как выглядят засушенные растения на белых листах бумаги.

Насекомых здесь около тридцати видов: бабочки, шмели, жуки, мухи. Довольно распространены пауки. Встречаются и комары, впрочем, очень редко.

Фауна полярных стран, не отличаясь большим разнообразием видов, поражает количеством особей. Особенно характерно это для царства пернатых. Кто не слышал о знаменитых птичьих базарах в Арктике, где птицы иногда десятками тысяч гнездятся на небольших пустынных скалистых островах! Их гомон заглушает шум прибоя, а когда потревоженные чем-либо птицы тучей взлетают в небо, они закрывают солнце.

Но на острове Врангеля особенно крупных птичьих базаров нет, если не считать тех, что расположены на скалах мыса Уэринг и на западной оконечности острова. Тут селятся, например, кайры, чистики, моевки, бургомистры, бакланы. Наиболее многочисленны здесь гуси. Но они гнездятся внутри острова. Поэтому обилие их бросается в глаза только во время весеннего и особенно осеннего перелетов, а в середине лета, рассеянные по острову, они почти незаметны.

Осенью под берегами острова встречаются большие стаи куличков-плавунчиков. Что же касается остальных птиц, то они представлены очень ограниченным количеством видов и сравнительно немногочисленны.

Зимует на острове ворон, и только его карканье да завывание ветра, редкий треск льда да скрип снега под ногами — островитянина нарушают полярное безмолвие.

К половине апреля появляется первая вестница весны — пуночка.

В 1927 году я заметил ее 10 апреля, а 14 апреля птицы появились уже стайками, В 1928 году прилет их начался 9 апреля, а массовое появление пришлось на 17 апреля. В 1929 году первую пуночку я увидел 14 апреля, после чего никто этих птичек не видел до 25 числа. В последний день наблюдалось уже по нескольку штук, но стаи отмечены только 28 апреля. По прилете птицы обычно держатся стайками, насчитывающими от десятка до сотни особей, и только к половине мая разбиваются на пары.

По своему характеру эти птички напоминают обыкновенного воробья и очень доверчивы. Во время летних экскурсий по острову мне часто приходилось выслушивать, их без конца повторяющиеся коротенькие песенки. Гнезда их мы находили повсюду — на складе, в пустых ящиках, сложенных у дома, и в других местах. Обычно же они устраивают гнездо где-нибудь под большим камнем, особенно любят россыпи и изредка селятся на береговой косе под коряжинами плавника. В кладке шесть — десять яиц. Выводят птенцов к 5 июля. Молодые пуночки вылетают из гнезда 20–25 июля. Покидают остров к половине октября, а в 1927 году последнюю пуночку я видел 22 октября.

Полярная сова (по-эскимосски — анипа), по словам эскимосов, у бухты Провидения и мыса Чаплин встречается и зимой, но на острове Врангеля, по-видимому, не зимует. Весной на острове она появляется раньше гусей. В 1927 году первую сову я заметил 14 мая, в 1928 году слышал крик совы 17 мая, а в 1929 году увидел первую сову уже 30 апреля.

К концу лета, когда обычно все птицы собираются к берегу моря, а центральная часть острова приобретает безжизненный вид, анипа больше всех других птиц гармонирует с местным ландшафтом. Тундра и склоны гор теряют и без того очень слабый буро-зеленый оттенок и замирают в неподвижности. И сова, словно ощущая это спокойствие, десятки часов проводит неподвижно. Выстрелишь — слетит только та, над которой провизжит пуля, остальные не шелохнутся. Слетит — и снова бесшумно, словно дух, опустится в сотне шагов и снова целые часы сидит неподвижно.

Главную пищу совы составляют лемминги, у нор которых она и застывает, выжидая, пока зверек выйдет из убежища. Не брезгает сова зайцами, утятами и гусятами, а ее страшные когти, сильные ноги и крепкий клюв позволяют ей нападать даже на песца. В своих поездках по острову я не раз видел разорванных песцов — это могла сделать только сова. Эскимосы рассказывают, что им приходилось наблюдать, как сова нападала на молодых оленей. Вцепившись когтями в спину животного, птица начинает долбить его клювом. Обезумевший от боли и страха олень отбивается от стада и бежит до тех пор, пока не падает мертвым. В какой степени это соответствует истине — судить трудно, но на охотника, близко знакомого с совой, ее когти и клюв производят столь внушительное впечатление, что, подходя к ее гнезду, он обычно держит заряженное ружье наготове.

У гнезда сова теряет обычную осторожность и, шипя и щёлкая клювом, носится над головой пришельца. Песец — большой любитель полакомиться птичьими яйцами — не только не смеет тронуть гнездо совы, но старательно обходит и те гусиные колонии, вблизи которых обитает сова.

Нередко она пускается на хитрость, проявляя при этом немалую изобретательность. Как-то раз я с одним из своих спутников набрел на колонию гусей, в центре которой оказалось совиное гнездо. При нашем приближении сова сжалась в комок, очевидно, стараясь сделаться незаметной. Но, увидев, что мы подходим все ближе и ближе, покинула гнездо, отлетела на сотню шагов, упала, словно подстреленная, на снег, перевернулась через голову и начала биться. Как только мы отошли от гнезда, она как ни в чем не бывало села и принялась пристально следить за нами. Но стоило нам направиться к ее гнезду, как она опять упала на снег и стала биться, точно в предсмертной агонии. Отошли назад — сова снова сидела здоровехонькая. При нашей третьей попытке приблизиться к гнезду сова перевернулась на бок, будто бы попробовала лететь, но упала, делая вид, что одно крыло у нее не действует…

Кладку яиц сова начинает, вероятно, сразу же после прилета на остров, так как в половине июня я находил уже сильно насиженные яйца, а в 1929 году обнаружил первого вылупившегося птенца 18 июня. Во всех гнездах — а я встретил их около пятидесяти — лежало от шести до восьми яиц. Гнездо совы устроено просто. Обычно это утоптанная площадка, на которой разбросано десятка два перьев. Самец в период высиживания не только заботится о своей подруге, принося ей леммингов (почти у каждого гнезда я находил по два-три убитых зверька), но и сам принимает участие в высиживании. Однажды я наблюдал, как убитую самку через полчаса сменил самец, предварительно отогнав от гнезда собаку.

Чистик (по-эскимосски — самсых'аг'ак') появляется на острове вслед за пуночкой. Весной 1927 года был замечен у мыса Гаваи 15 мая. Но можно думать, что прилетели чистики раньше, так как за последнюю неделю мыс никем не посещался.

В 1928 году первых чистиков подстрелили 28 апреля. По-видимому это число и следует считать датой действительного прилета чистиков. За три дня до этого, то есть 25 апреля, я был на мысе Гаваи, проехал от него около 20 километров вдоль скалистого берега к северу и не встретил в этих местах, наиболее излюбленных птицей, ни одного экземпляра.

28 апреля в полдень я выехал из бухты Роджерс, в 4 часа достиг мыса Гаваи и до 10 часов ехал вдоль берега, не находя никаких признаков птиц. Вызвавший метель юго-восточный ветер заставил меня повернуть назад. На обратном пути около полуночи я услышал характерное для чистиков посвистывание и скоро заметил отдельные экземпляры. Вблизи мыса Гаваи птицы проносились уже небольшими стайками, со скал при выстреле они слетали целыми сотнями.

В те же дни чистики появились и в 1929 году: одиночные экземпляры были замечены 27 апреля, а массовое появление их— 29 апреля.

Гнездятся чистики на береговых скалах, на восточном берегу острова и на западном. В глубь острова они никогда не залетают. Особенно излюбленные места их гнездования — мыс Гаваи, мыс Уэринг, мыс Гильдер. На мысе Гаваи чистики живут в обществе бургомистров, а на мысе Уэринг к ним присоединяются кайры, моевки и бакланы.

Гнезд и яиц увидеть мне не удалось по той простой причине, что в расселинах сильно выветрившихся скал на Высоте нескольких десятков, а иногда и свыше сотни метров они остаются недосягаемыми для человека.

В 1929 году 19 августа одному из эскимосов, отправившемуся со мной на мыс Гаваи, удалось с риском для жизни достичь одного гнезда. Оно состояло из небольшого количества травы и мха. В гнезде оказались два вполне оперившихся птенца.

Птенцы после вылета из гнезда сразу становятся самостоятельными. Уже 21 августа я встречал молодых особей, разыскивающих себе пищу.

Летают чистики с большой скоростью и так часто взмахивают крыльями, что на расстоянии в полтораста метров слышен шум напоминающий работу миниатюрного мотора. При планировании птицы с высоты звук рассекаемого воздуха весьма напоминает тот звук, который слышен при полете стрижа, но много сильнее.

Интересно отметить следующую привычку чистиков. Каждая птица имеет на скале свой собственный участок, и спугнутый чистик, сделав один или несколько Кругов, садится не только на свой участок, но в большинстве случаев в точности на то же место, откуда он слетел.

Осенью чистики улетают в двадцатых числах сентября. (В 1928 году последнего чистика я видел 18 сентября.)

Толстоклювая кайра — (по-эскимосски — алъпа) появляется в районе острова несколькими днями позднее чистиков и ведет сходный с ними образ жизни. Кайры прекрасно ныряют, но летают довольно медленно и неуклюже. Когда они сидят, то держатся почти вертикально. Кайры, как и чистики, никогда не залетают в глубь острова. На восточном побережье они гнездятся только на мысе Уэринг, являясь самыми многочисленными обитателями базара. Их количество не поддается даже приблизительному определению. Они буквально покрывают все скалы на протяжении свыше 2 километров. Крик их слышен на расстоянии около 3 километров от базара. Кайры, очевидно, спорят из-за мест для гнезд, вступая часто в драку… Причем потасовка иногда заканчивается гибелью обоих противников, так как, падая с большой высоты и при этом продолжая драться, птицы настолько калечатся, что бывают уже не в состоянии вновь подняться в воздух и становятся добычей бургомистра или песца.

Благодаря многочисленности, этих птиц и легкости охоты на них (часто одним выстрелом удается убить до восьми штук) весной они служат большим подспорьем в питании колонистов.

Чайка-моевка (по-эскимосски — кахсюнак). Моевки — самые усердные рыболовы и самые большие крикуны. Целыми днями они носятся стаями над водой, камнем падают вниз и, еле коснувшись воды, поднимаются с добычей. Падаль и вообще мясо их не привлекает. Лишь вдоволь удовлетворив свой аппетит, моевки с пронзительными криками, напоминающими кошачье мяуканье, возвращаются на берег.

Гнездятся моевки обычно по соседству с бургомистрами, самое многочисленное их поселение — на скалах мыса Уэринг.

На острове они появляются в первую неделю июня и улетают во второй половине сентября. Молодь становится самостоятельной в начале сентября.

Баклан (по-эскимосски — н'ылък'ак'). На острове обитает только берингов баклан, и то в очень незначительном количестве. Это чрезвычайно осторожная птица, редко подпускающая к себе на расстояние выстрела. При полете она обычно держится на такой высоте, что остается вне пределов досягаемости для охотника.

Насколько малочислен й в то же время осторожен здесь баклан, можно судить по тому, что за все время нашего пребывания на острове убито не более пятнадцати экземпляров.

Другая особенность птиц заключается в том, что они в большинстве случаев летают поодиночке: мне ни разу не удалось видеть хотя бы пару пролетающих бакланов.

Только на берегу их можно встретить по нескольку штук, и то лишь перед гнездованием и в самый период гнездования. В незначительном количестве они гнездятся на утесах мыса Уэринг на высоте 50—200 метров, несколько гнезд замечено на мысе Пиллар и больше нигде.

Летает быстро, часто взмахивая крыльями. В сидячем положении, опираясь на хвост, баклан держится почти вертикально и похож на бутылку.

Крик баклана напоминает глухое мычание, другого крика этой птицы мне слышать не приходилось. Эскимосы же уверяют, что баклан совсем не умеет кричать. В доказательство они рассказывают легенду о том, что н'ылък'ак' раньше умел кричать, но увидел у кахсюнак (чайки-моевки) белые перья, позавидовал ей и променял свой язык на эти перья. С тех пор н'ылък'ак' имеет на ногах и на шее красивые белые перья, но кричать разучился, а только мычит, у кахсюнак же нет красивых перьев, но зато она много кричит.

Появляются на острове бакланы в первой половине июня и исчезают к половине августа, очевидно, сразу после того как окрепнет их молодь.

Гуси (по-эскимосски — лых'лъык'). На острове гнездятся два вида: белый гусь и черная казарка; как исключение, сюда залетает белолобая казарка. Белые гуси появляются уже в двадцатых числах мая, но это только первые вестники. Массовый прилет происходит обычно в последние дни мая или в первых числах июня. За время нашего пребывания на острове появление и массовый прилет и отлет гусей отмечались:

Весной гуси летят с востока и северо-востока, отлетают осенью на юго-юго-запад.

Черные казарки появляются не раньше 25 мая. Прилетают они небольшими стаями, обычно не превышающими двадцать — сорок особей.

Гнездятся эти птицы по берегам речек (иногда на расстоянии свыше 40 километров от моря) небольшими колониями. Материалом для гнезд служит исключительно пух. Самец, очевидно, не принимает участия в постройке гнезда; в период гнездования перо и пух на его теле полностью сохраняются, в то время как у самки грудь бывает совершенно голой. Точно так же самец не принимает участия и в высиживании яиц. Улетая на кормежку, самка прикрывает яйца пухом. Зато самец зорко охраняет свой гнездовой участок от других гусей. Мне много раз приходилось наблюдать, как он энергично нападает на пришельца и всегда прогоняет его от своего, участка. При приближении человека самец слетает с гнезда первым и старается отвести опасность, самка же сидит до последнего момента. Вообще самец большой семьянин и отличается трогательной преданностью своей подруге. Если во время весеннего перелета самку убивают, ее супруг скоро поворачивает обратно и с криком начинает разыскивать подругу. При первом возвращении с ним обычно летит вся стая, которая потом продолжает путь, оставляя товарища оплакивать свое горе. А он иногда целыми сутками продолжает разыскивать подругу. Самка такой преданностью не отличается. Если охотник выбьет из стаи самца, не возвращается не только стая, но нигде не видно и самки.

Кладку яиц самка начинает с половины июня, откладывая шесть — восемь белых со слабо заметным кремовым оттенком яиц. Среди них резко выделяется одно с ясно выраженным зеленоватым оттенком — это, очевидно, первое. Первые птенцы появляются к 10 июля. Летать гусята начинают в середине августа.

Белый гусь ведет такой же образ жизни. Он и крупнее, и многочисленнее черного гуся. Иногда во время отдыха перед осенним отлетом на берег опускается до двадцати стай сразу, и тогда здесь скапливается до нескольких тысяч птиц.

Интересно, что гуси любят устраивать свои гнездовья по соседству с совой. В центральной части почти всех их колоний, — которые я видел, было совиное гнездо. Очевидно, это делается для защиты от песцов, которые не осмеливаются заходить на участки, занятые пернатым хищником, и таким образом, сова охраняет гнезда гусей.

Линька гусей начинается в десятых числах июля и заканчивается в десятых числах августа.

Тихоокеанская гага (по-эскимосски — тагра), очевидно, зимой, даже в самые лютые морозы не улетает далеко от острова. 5 января 1927 года в районе бухты Сомнительной я видел, целую стаю гаг, пролетевших в юго-восточном направлении. 7 марта того же года гага была убита в районе бухты Роджерс. В 1928 году самец гаги был замечен в середине декабря. Массовый прилет гаг весной происходит во второй половине мая (в 1927 году — 26 мая, в 1928 — 19 мая, в 1929 — 22 мая). Первое время после прилета гаги обычно держатся на полыньях вдали от берега и только к десятым числам июня начинают собираться у образующихся к тому времени прибрежных разводьев и около устьев рек. Весной в стаях прилетевших птиц самцов раза в два больше, чем самок.

По моим наблюдениям, самец гаги сильно привязан к самке и иногда по целым дням разыскивает убитую подругу, она же в случае гибели супруга, как говорится, палец о палец не ударит для его поисков.

Общее количество гаг на острове сравнительно незначительно и во много раз уступает количеству гусей, кайр или чистиков. При гнездовании гаги не собираются колониями, а устраивают гнезда обособленно, в одиночку, в самых разнообразных местах. Их гнезда можно встретить и на галечных косах, и на равнинной тундре, и в горах. Сравнительная малочисленность гаг и разбросанность их гнезд исключают здесь пуховый промысел, который так развит в Гренландии или Скандинавии.

Материалом для гнезда гаги служат мхи, травы и водоросли, которые утка выстилает своим пухом. Откладывает гага шесть — восемь- яиц, как исключение, можно встретить в гнезде десять яиц. Кладка яиц начинается в половине июня. В 1929 году 20 июня в шести гнездах было найдено по три яйца, в четырех гнездах по два и в двух по одному яйцу. В высиживании, охране гнезда и воспитании потомства самцы участия не принимают, а держатся в это время стаями на море.

Молодые гаги начинают летать только в конце сентября, еще до половины октября можно встретить нелетающих птенцов. В это время они держатся на берегах у образующегося молодого льда, и, очевидно, много молодежи по мере обмерзания острова уходит в море, еще не умея летать.

Гораздо реже, чем тихоокеанская гага, на острове встречается гага-гребенушка. Появляется она здесь в конце мая (в 1928 году — 28 мая, в 1929 — 26 мая). Летя с востока и северо-востока, она обычно продвигается вдоль северного берега острова и, возможно, обосновывается на лето в юго-западной оконечности острова.

Ведет такой же образ жизни, как и обыкновенная гага.

Массовое появление утки-морянки (по-эскимосски — кануак) в районе острова отмечается не ранее 5 июня. Первое время утки держатся на полыньях вдали от берега и лишь по мере образования заберегов и освобождения бухт ото льда — к 20–25 июня собираются к берегам острова.

Весной и в первую половину лета птицы не очень осторожны, но с середины лета и осенью очень пугливы.

В конце июня самки, вероятно, садятся на гнезда, а самцы, все время проводят на воде, собираясь огромными стаями в бухтах и лагунах.

Линяет птица в половине июля и к середине августа уже начинает летать, хотя вплоть до конца августа можно встретить ещё, не восстановивших перо птиц. Линную птицу убить много труднее. Иногда, подъехав к стае в несколько тысяч штук, охотник возвращается с пустыми руками. Завидев приближающуюся лодку, стая словно по команде ныряет под воду и скоро рассыпается на огромном пространстве.

В конце мая прилетают на остров поморники. В 1927 году первый экземпляр был замечен 29 мая, в 1928 — 28 мая, в 1929 — 29 мая. Улетают с острова в половине сентября.

На острове, как можно предполагать, гнездятся три вида поморников. Наиболее распространен короткохвостый поморник. Достаточно многочислен и средний поморник, и, наконец, сравнительно редко встречается поморник длиннохвостый. Последний обычно держится внутри острова, питаясь, очевидно, исключительно леммингами. Первые же два, не брезгуя леммингами, кормятся преимущественно рыбой. Сами поморники не умеют нырять и плохие рыболовы. Поэтому они подкарауливают чаек и крачек и, как только заметят удачливого рыбака, бросаются вдогонку и обычно, преследуют птицу до тех пор, пока она не утомится и не бросит добычи, которую и подхватывает в воздухе крылатый грабитель.

Июнь для поморников — самый благоприятный месяц. В это время сходит снег, покрывающий прибрежный лед, и на поверхности оказывается много вытаявшей мелкой рыбы, так что поморникам нет нужды нырять в воду или гнаться за другой птицей — остается только смотреть, как бы находку не отбил другой поморник. Как исключение, поморника можно наблюдать и на падали.

Поморники не очень осторожны: завидев человека, они обычно летят прямо на него, и даже выстрел не пугает их.

Расселяются птицы по всему острову, устраивая гнезда обычно на возвышенных местах и притом всегда в одиночку. Откладывают два, как исключение, три яйца бледного желто-зеленого цвета с мелкими коричнево-карминовыми пятнышками. Гнездом служит утоптанная ямка во мху, без всякой подстилки.

Птенцы появляются в середине июля [42]. Самостоятельной молодежь становится только в конце августа.

Гагара краснозобая гнездится на острове в очень незначительном количестве и редко попадается на глаза. За три года я видел не более пятидесяти особей. Селится эта птица около тундровых озерков. Откладывает два яйца. Кладка яиц заканчивается, очевидно, только к 25 июня так как найденные 28 июня 1929 года яйца не имели никаких признаков насиженности.

Очень редко встречается на острове также полярная, или белоклювая, гагара. В июне 1929 года одна птица была убита на северной стороне острова. Вторую птицу я видел там же 26 июля этого же года.

Полярная крячка прилетает в первых числах июня и исчезает в половике сентября. Гнездится преимущественно па галечных косах, обычно в нескольких шагах от воды. Гнезда не делает, а кладет яйца — обычно в половине июня — прямо на песок или гальку. В кладке два-три яйца. Птенцов выводит к 12–15 июля.

Самец и самка очень привязаны друг к другу и никогда не разлучаются.

Разыскивать гнезда помогает сама птица, так как при приближении к гнезду самец и самка поднимают невероятный крик и, забывая всякую осторожность, мечутся над самой головой пришельца. Чем ближе он подходит к гнезду, тем громче кричат и ожесточеннее нападают птицы.

Высоты Гаваи

Мыс Уэринг. Скала Слоновый Хобот

Домик Г. Л. Ушакова в бухте Роджерс

Льдина, усеянная моржами

Эту ярангу завезли с Чукотки

Кивъяна

Жена Кивъяны

Свежевание медведя

Эскимосский идол

Таян с убитым медведем

Разделка моржа на льду

Молодая эскимоска

Теща Павлова Ипокли

Санбоа

И М Павлов

Г. А. Ушаков в походе на о. Врангеля

Комната Г. А. Ушакова на о. Врангеля

Г. А. Ушаков с совой

Эскимосы готовы к переселению на северную часть острова

На бивуаке

Стамухи у южного берега

За топографической съемкой

Эскимосы в гостях у летчиков

Советский самолет в Арктике

П. М. Павлов и Таян а походе

Эскимосы у яранги

Г. А. Ушаков в кухлянке

Окончательно знаменует приход, весны появление на острове многочисленных куликов. Из них самые обычные: камнешарка — небольшой пестрый красноногий куличок, тулес — крупный кулик в темном оперении с ярко-белыми пятнами, исландский песочник — ярко-рыжий, особенно на брюшке. Все они прилетают в последних числах мая — начале июня и сразу наполняют тундру своим громким мелодичным свистом и криками.

Образ жизни этих куликов сходен: в просто устроенные гнезда они откладывают обычно по четыре пестрых яйца, которые насиживают как самки, так и самцы. После вывода птенцов большинство куликов покидает те сухие участка тундры, где были устроены их гнезда, и переселяется вместе с потомством к берегам рек, ручьев или моря. С острова кулики улетают одними из первых — уже в июле или начале августа.

Встречается на острове и еще один мелкий куличок — плосконосый плавунчик. Своими повадками он заметно отличается от других видов. Его появление и присутствие летом почти незаметны. Но с половины августа, выйдя с молодью к морю, он поражает наблюдателя своей многочисленностью. Его можно встретить и в открытом море и во льдах. Особенно же излюбленными его местами являются песчано-галечные отмели. Здесь он держится многочисленными стаями, которые, соединяясь одна с другой, иногда образуют вдоль берега беспрерывную ленту в несколько километров. В начале сентября 1928 года (из куликов плосконосые плавунчики улетают последними), проходя на байдарке вдоль северного берега, я наблюдал такую ленту длиной не менее 2 километров. Не беру на себя смелость хотя бы приблизительно определить количество собравшихся там птиц.

Пищей плавунчику служат мелкие планктонные животные, за которыми он и ведет бесконечную охоту. Сидя на воде, плавунчик беспрерывно кружится вокруг одной точки, словно его хвостик пригвожден к воде и он никак не может освободиться. За это эскимосы прозвали его коловоротом.

Эта птичка очень неосторожна и, подпуская к себе на два-три шага, спокойно позволяет наблюдать за собой.

Кроме описанных выше птиц, остров летом посещают как уже сказано выше, журавли, но они очень малочисленны и, очевидно, попадают сюда случайно. За время пребывания на острове я наблюдал только четыре стаи общей сложностью не более пяти — десяти особей.

Кроме журавлей, в начале июля 1927 года я видел одного лебедя, по-видимому, заблудившегося. Изредка можно наблюдать белую, или полярную чайку — оперение ее снежно-белое. Она появляется обычно при большом нагоне крупнобитого северного льда и вместе с ним исчезает.

19 августа 1929 года я встретил вблизи мыса Гаваи двух топорков, летевших по направлению к берегу. Это единственные замеченные на острове в течение трех лет представители данного вида, безусловно, случайно залетевшие сюда.

Менее разнообразен видами, но не менее богат числом мир млекопитающих. На острове в большом количестве обитают лемминги — полярные мыши.

В водах, омывающих остров, из морских животных водятся моржи, несколько видов тюленей и белуха Особенно обращает на себя внимание огромное количество моржей, собирающихся вокруг острова в летний период Десятки и даже сотни плавучих льдин бывают покрыты отдыхающими моржами, которые лежат сплошной плотной массой. Не раз удавалось наблюдать одновременно стада моржей численностью в общей сложности свыше 10 000. Вряд ли имеется на земном шаре еще уголок, где можно было бы встретить в таком количестве этого зверя. Известны случаи, когда охотники возвращались с моря с пустыми руками не потому, что нет моржей, а потому, что их слишком много, и охотники, не раз наученные горьким опытом, не решались нападать на зверя.

Из островных промыслов наиболее важное значение имеет охота на песца. Основную пищу его составляют лемминги. Благодаря изобилию этих мелких грызунов и сравнительно легкой добыче их в летний период песец почти не выходит на берег моря. В это время года он предпочитает держаться внутренних районов острова, разнообразя свой рацион птицами, птенцами и яйцами. К зиме же, когда птицы покидают остров, а лемминги устраивают свои ходы под снегом, песец выходит — обычно уже в конце сентября — на побережье. Здесь он собирает в полосе прибоя моллюсков, иглокожих и рыб. Впрочем, особенно поживиться не удается — большую часть морских обитателей, выбрасываемых редкими осенними штормами, сразу же подбирают чайки. По мере того как ширится пояс льдов, окружающих остров, песец все дальше уходит от острова. Видимо, он переселяется на материк либо уносится льдом[43].

Много ли песца будет к охотничьему сезону, начало которого приходится на ноябрь, всецело зависит от количества леммингов и состояния ледового покрова. Как правило, в начале сезона песец на острове малочисленнее, чем в конце его, когда к периоду гона (апрель) он возвращается на остров.

Песец дает потомство в июне — июле. Линяет он в августе, а «выходит» (то есть приобретает чистую белую шерсть) к половине ноября, хотя и в конце октября можно встретить вполне «вышедшего» песца. В то же время вплоть до февраля попадаются не вполне «вышедшие», и не только среди молоди, но и среди взрослых песцов. Очевидно, это зависит от условий питания.

Чтобы обнаружить его норы, нам приходилось осматривать буквально шаг за шагом каждое возвышение, каждый бугор. А это дело невероятно тяжелое — короткой ли осенью, когда из трех два дня остров окутывает туман, суживая горизонт до 10 километров, или летом, когда единственный возможный способ передвижения — пеший. В пределах острова песцы наиболее многочисленными оказались в тундре Академии, особенно на северо-западе ее, и в окрестностях бухты Сомнительной.

Белого медведя правильнее относить к обитателям морских льдов, а не суши. На сушу он выходит лишь тогда, когда она становится на пути плавучих льдов, особенно если эти льды мелкобитые и несутся узкой полосой по неспокойному морю. Покинув льды, медведь обычно остается на припае, у кромки воды, и только время от времени выходит на землю, предпочитая и здесь держаться у самого берега, не забираясь в глубь суши. При первой же возможности зверь вновь возвращается на льды. Иными словами, нормальным местом обитания белого медведя являются морские льды, где он и добывает себе пищу. Тот же ледовый режим, как известно, имеет первостепенное значение и в жизни различных видов тюленей — основного источника пищи для белого медведя.

Как и всюду в Арктике, количество белого медведя у острова Врангеля всецело зависит от ледовой обстановки. Подгонит осенью к острову крупнобитый лед — значит, в изобилии будут медведи; запоздает этот лед — и медведи в своем осеннем движении на юг выйдут на остров в очень ограниченном количестве. Здешний белый медведь ничем не отличается от своих сородичей, обитающих в других полярных морях, по образу жизни. Основной его пищей являются тюлени, но время от времени он, очевидно справляется и с моржом. Об этом можно заключить по находимым иногда в желудке медведя остаткам моржа. Во всяком случае поразительная сила медведя вполне это допускает. О силе медведя можно судить по его проделкам. Несколько раз медведь утаскивал у нас с косы неразделенные туши моржей (каждая туша — свыше тонны весом), причем однажды, протащив моржа по песку около 100 метров и затем проплыв с ним вдвое большее расстояние, медведь спокойно вытащил этот груз на стоявшую на мели льдину и только после такой чудовищной работы принялся за трапезу. Был случай, когда у медведя хватило силы украсть такую же тушу, хотя она и была на три четверти занесена песком.

Но животная пища не является единственной пищей медведя. В голодное время года, то есть ранней весной, в желудке зверя чаще всего можно обнаружить только воду, стебли различных трав и мхи.

Летом не только на острове, но и на окружающих его льдах, медведя можно встретить лишь как исключение. Зато осенью, обычно с октября, когда в связи с господствующими и это время года северо-западными ветрами лед начинает продвигаться на юг, медведь появляется в изобилии.

В это же время беременные самки частично уходят в глубь острова и залегают в берлогах (в 1928 году самка была убита в берлоге уже 13 октября). Гон у медведей происходит, вероятно, во второй половине сентября и первой половине октября [44]. Когда самки дают потомство, у меня сведений не имеется, но уже с двадцатых чисел марта они начинают покидать берлоги с вполне окрепшими детенышами, весящими от 8 до 20 килограммов, и уходят на лед. Количество детенышей не всегда одинаково. В большинстве случаев их двое, реже один, еще реже — трое. Линяют медведи в июне и июле, новую густую шерсть приобретают к концу сентября. Самыми качественными считаются шкуры, добытые в марте и апреле.

Морж появляется 15–20 июня, но до половины июля он немногочислен, да и состояние льдов таково, что охота на него возможна только на байдарах. На вельботах можно выйти в море практически только около 20 июля, когда образуются большие забереги и лед приходит в движение. К этому времени моржи, количество которых значительно увеличивается, стадами начинают выходить на плавучие льдины. Только с этого момента начинается настоящая охота на моржа.

В первой половине августа движение льда усиливается лед отходит от берегов острова, а вместе с ним отходит и морж. Таким образом, если в начале сезона моржа промышляют обычно на расстоянии полумили от берега то с половины августа в поисках зверя приходится уходить в море уже миль на 10–15, и только при благоприятных ветрах можно добыть моржа на более близком от берега расстоянии.

Во второй половине августа количество моржа уменьшается. А в конце августа или в начале сентября когда обычно лед уходит с горизонта, морж исчезает совсем правда, и после этого морж изредка встречается на воде но охота на него уже не только малопродуктивна но зачастую и невозможно, поскольку в это время уже начинаются упорные юго-западные и западные штормовые ветры.

Таким образом, весь сезон охоты на моржа ограничивается сорока — пятьюдесятью днями, а при вычете дней неблагоприятной погоды (ветры и главным образом туманы) продолжительность сезона охоты сокращается до двадцати пяти — тридцати дней.

Потребность нашей колонии в моржах — примерно сто туш. Вельбот же мог делать в начале сезона два, а в конце сезона всего один рейс в день. Поднимает вельбот до пяти туш без костей и внутренностей. Но, имея на борту двух моржей, охотиться между плавучими льдинами становится затруднительно, а подчас и совсем невозможно. Около половины всего времени занимает свежевание туш

Мне пришлось вскрыть более двухсот тихоокеанских моржей, но я ни разу не обнаружил каких-либо признаков указывающих на то, что моржи питаются тюленями Наши эскимосы, проводящие всю жизнь в охоте за моржом и при добыче первым делом вскрывающие желудки в поисках моллюсков, которые считаются у них лакомством, ни разу не находили там остатков тюленей. Правда, они рассказывали как легенду, что их отцам иногда удавалось добывать моржей, питавшихся тюленями. Но, по их словам, это моржи, потерявшие мать в раннем возрасте. Такие животные имеют сильно разведенные в стороны бивни и держатся всегда одиночками [45].

Эскимосская медицина. — Шаманы. — Верования эскимосов

Всем нашим недугам и болезням подвержены и дети льдов. Мы объясняем болезни проникновением в наше тело различных микроорганизмов, изнашиванием организма и рядом других обстоятельств, а в смерти видим естественный конец жизни. Эскимосы смотрят на это иначе. Болезнь, по их мнению, возникает по двум причинам: либо человека кто-нибудь зашаманил, либо в него вселился злой дух. Сонмы злых духов заняты главным образом тем, чтобы любым способом повредить человеку. Так, злой дух Аксялъюк насылает болезни желудка, рези в кишечнике. К'ийутук Аумын' — туберкулез, Агрипа — покалывания в боку и т. д.

Лечатся эскимосы преимущественно домашними средствами, прибегая к помощи родственников (обычно какой-нибудь старухи), или же приглашают шамана. В домашней медицине главными целителями считают «наюг'иста» и «аг'ат». Что же это такое?

«Наюг'иста» в точном переводе означает «караульный». Это старые вещи, доставшиеся от предков или от умерших близких людей: изделия из кости, гарпун, наконечник гарпуна, бусы, байдарка, предметы утвари и др.

«Наюг'иста» караулит человека, охраняет его от дурного глаза, порчи, злых духов и насылаемых ими болезней. «Наюг'иста» берегут как драгоценность и всячески ублажают. При каждой удачной охоте его обмазывают кровью и жиром убитого зверя.

Как-то раз я увидел у Аналько старый костяной скребок для кишок, и мне захотелось приобрести его для своей коллекции. Я предложил эскимосу в обмен кусок моржового клыка Аналько согласился. Уезжая домой, я сказал его жене Махшук, что я забираю с собой скребок. Она пришла в отчаяние: это «наюг'иста», говорила она, его нельзя отдавать! Пришлось отступить. Когда-то я так же тщетно пытался заполучить у Агык нитку старых бус и примитивно вырезанную из кости голову медведя в обмен на пять ниток новых бус.

Если «наюг'иста» предохраняет от заболеваний, то «аг’ат» (аг’а — лекарство) обладает свойством брать болезнь на себя. «Аг'ат»— это разные необычные предметы: оригинальной формы камни, найденные иногда в желудке; убитого зверя или птицы, кости и конечности редкого зверя, череп моржа с тремя или четырьмя клыками [46] и т. д.

При относительно легких заболеваниях «аг'атом» растирают или слегка похлопывают больное место, предварительно нагревая «аг'ат» над лампой.

У тещи Павлова — Инкали, — «аг'атом» служило копыто горного барана. Прогрев копыто на лампе, она прикладывала его к больному месту, потом подносила ко рту и дула на него, как бы сдувая приставшую к нему болезнь.

Более серьезные заболевания требуют жертвы — «ны-ката» (выкупа, предлагаемого богу за возвращение здоровья). «Нык'ат» — тоже своего рода реликвия: кусок байдарки, вельбота, даже яранги. На ночь «нык'ат» кладут под бок больного или рядом с ним, а утром утиным пером обметают больное место. Потом, чтобы бог легче мог разглядеть жертву, «нык'ат» обвязывают красной тряпкой или куском шкуры нерпенка, окрашенной в красный цвет, выносят на улицу и поднимают вверх — просят бога принять жертву и дать больному здоровье. Затем «нык'ат» вешают в яранге, где он и остается до выздоровления или же смерти больного. Когда надобность в «нык'ате» минует его разбивают и выбрасывают. Если болеет женщина, «нык'атом» служат волосы больной. Однако при серьезных заболеваниях требуется что-то более существенное. Тогда в жертву приносят Собаку. Прежде чем обречь животное на смерть, у него спрашивают согласия. Отказом собаки считается ее зевок. Но если в ответ на вопрос собака не зевнет, ее ведут в яракгу, ставят около больного, кладут его руку ей на голову и, обметая человека пером, передают ей таким образом болезнь. Затем собаке прорезают ухо, продергивают в него красную тряпку или красный ремешок из шкуры нерпенка и выводят из яранги, привязывая у входа, где она остается до конца болезни. Выздоравливает больной или умирает — «собаку все равно убивают.

В свое время, когда Павлов еще на материке заболел воспалением легких, Инкали, пользуясь тем, что зять был без памяти, применила как раз этот способ лечения. Павлову он обошелся недешево: об этом узнали, обвинили его в шаманстве и сняли с должности учителя.

У нас на острове эскимосы обращались к помощи врача Савенко, но, надо признаться, не слишком охотно. Делали они это главным образом, выполняя мое строгое указание, сообщать врачу о каждом случае заболеваний среди колонистов, а также стремясь получить со склада дополнительные продукты по предписанию врача.

Ежегодно составляемые нашим врачом амбулаторные ведомости свидетельствуют о том, что в первый год первичных посещений больных было 205, на второй год — 138, а на третий — всего 63. Это отчасти объяснялось расселением эскимосов по острову. Но дело заключалось не только в этом.

Для меня не было секретом, что Аналько, Тагъю, да и Кмо и Етуи на материке шаманили. И здесь, на острове, они продолжали заниматься этим тайком. Но с тех пор как Аналько переехал на северную сторону острова, ему окончательно удалось убедить переселенцев в своем умении умилостивить «туг'ныг'ак'а», и к нему началось своего рода паломничество. Весьма возможно, что он же и «врачевал» эскимосов. Пришлось мне отправиться туда, где он жил, и там произвести своего рода дознание. Но прежде чем говорить о медицинской практике шаманов, мне хочется попробовать несколько шире осветить их деятельность.

Итак, на острове шаманов у нас было четверо: Аналько, Тагъю и его братья — Кмо и Етуи. Правда, последние трое не пользовались авторитетом на материке, не проявляли они особой активности и здесь. Их отец был шаманом, но Тагъю, по его собственному свидетельству, начал видеть сны наяву и слышать таинственные «голоса» лишь в возрасте около тридцати лет. Большей частью шаманами становятся неврастеники или больные падучей, хотя, как говорил Аналько, «шаманство, как и ремесло, является достоянием семьи и передается из поколения в поколение».

На материке Аналько сумел снискать себе необычайную популярность. Больше десяти лет проплавал он матросом на американских шхунах, посещал крупные порты, добирался в своих скитаниях чуть ли не до экватора. Эскимосам это внушало уважение.

О начале своей карьеры шамана Аналько рассказывал так: «Учил меня отец. Когда я уже взрослым плавал на американских шхунах матросом, то каждый раз, как возвращался домой, я начинал слышать и видеть то, чего не видели и не слышали другие. А на море и на чужой земле я был таким же, как и все остальные. Так я страдал несколько лет, не понимая, отчего так все происходит, пока не решил, что я шаман».

Среднего роста, коренастый, когда-то, очевидно, сильный и подвижный, он держится скромно и редко высказывает свое мнение. По-видимому, зависимое положение матроса китобойного судна, в котором он так долго находился, отразилось на его характере. С европейцами он держится заискивающе, не прочь польстить и унизиться. Эскимосов Аналько выслушивает внимательно, возражает им мягко и даже часто уступает, но делает это с достоинством, как бы с сознанием своего превосходства. Лицо его обычно неподвижно, голос тихий, вкрадчивый. Но стоит ему взять в руки бубен, как этот невзрачный и тихий старик весь преображается. Лицо оживает, глаза загораются, мускулы начинают играть, голос с каждым звуком крепнет, меняет тембр и захватывает своей силой. Я наблюдал такую метаморфозу, даже когда он просто для развлечения играл на бубне и пел песни. Как же должно было действовать это на эскимосов, когда он приходил в экстаз!

Аналько проделывает почти все распространенные среди шаманов фокусы: «отрезает» свой язык, колет себя ножом, режет других, глотает камни, уходит из закрытой яранги и т. д.

— Это игра, — разоблачает Аналько свои фокусы. — На самом деле я этого не делаю, а только играю на бубне и пою. Другим же кажется, что все это я проделываю в действительности.

Если спросить Аналько, верит ли он сам в свою силу, то прямо он на этот вопрос не ответит.

О своей лечебной практике Аналько говорит так: «Одни выздоравливают, другие умирают. Лечение помогает не всегда. Сильно больному человеку не поможешь».

Но другие эскимосы верят в шаманство вообще и в силу Аналько в частности. Даже Тагъю и Етуи — сами шаманы — приглашают Аналько в качестве лекаря.

По воззрениям эскимосов, каждый шаман властвует над несколькими духами. Пользуясь своей силой, он заставляет их исполнять свою волю. Чем лучше шаман, тем больше сильных духов подчиняется ему, тем действеннее его сила. Каждого из духов шаман вызывает особой песней. Духи являются ему в образе мыши, песца, моржа и т. д. С их помощью он воюет с другими злыми духами.

Шаман, говорят эскимосы, может указать, где лежат моржи, собрать их и заставить выйти на лед или на берег в определенном месте, указать, где и в какой момент будут проходить киты. И сами шаманы могут превращаться в птиц и зверей, летать по воздуху и плавать под водой. Но такие шаманы были в старину, а теперь их можно встретить только изредка.

Наши эскимосы частенько вспоминают легенду о встрече двух шаманов — Кутылена и Асисяка. Кутылен еще на памяти стариков жил в Чаплине, а Асисяк, американский шаман, — на острове Малый Диомид. Встретились они при следующих обстоятельствах.

Однажды Кутылен набросил на плечи лямку нарты и пошел в близлежащее селение за поком. Пришел туда, взял, что ему было нужно, положил на нарту и по льду отправился обратно. Вечер был лунный, Кутылен мог видеть далеко вокруг себя. Подошел к озеру Хвюват и вдруг заметил, что временами становится темнее. Сначала он подумал, что ему это только кажется, а потом темнеть стало все чаще, и наконец он услышал над головой резкий свистящий звук, как при быстром полете крупной птицы. Кутылен поднял голову и увидел летящего чело. века. Вместо крыльев — два больших блестящих ножа, вместо гребня на голове и хвоста — огромные топоры. Видит Кутылен, что этот человек кружит над ним и спускается все ниже и ниже. Сбросил Кутылен лямку и сам, как был, взвился вверх. Долго неизвестный человек гонялся в воздухе за Кутыленом, и Кутылен начал уставать. Понял, что так ему не уйти от врага, и с высоты бросился прямо в озеро Хвюват. Пробил лед, ушел в воду, вынырнул моржом.

Враг тоже спустился вниз, стоит на берегу, а в воду не бросается.

— Ну, гонял, так и теперь гоняй! — кричит Кутылен,

— Нет, я так не умею. Иди сюда!

— Нет, ты иди сюда, — дразнит его Кутылен. — Кто ж ты такой?..

— Я здешний — чаплинский. Зовут меня Кутылен. А ты кто такой? — Я приехал на зимовку на Диомид и оттуда прилетел сюда. Мое имя Асисяк.

— А зачем ты пришел сюда?

— Я прилетел посмотреть здешних шаманов и вот встретил тебя. Я не мог тебя догнать, и еще ты делаешь то, чего я не умею. Давай' дружить. Поменяемся чем-нибудь. Что у тебя есть?

- Да ничего у меня нет. Вот только бусы.

Асисяк взялся за нитку бус на шее Кутылена, и нитка прошла сквозь шею, как через снег. Кутылен взялся за нитку на шее Асисяка, и она прошла сквозь шею, словно через снег. Сняли с каждой нитки по бусинке, поменялись ими, стали друзьями.

Асисяк поднялся и улетел на Диомид, а Кутылен сел на свою нарту, и она без собак понеслась вперед, да так быстро, что чуть не пролетела мимо Чаплина в море. Насилу он ее остановил.

В Чаплине и сейчас живет внук Кутылена. Он хорошо знает историю дела, а на Диомиде дети Асисяка показывают бусинку, которую их отец получил от Кутылена.

Теперь таких шаманов уже нет. Люди стали слабее, и шаманы тоже. Главное занятие их — лечение больных, которым домашние средства не помогают.

Мне удалось проследить несколько случаев из лечебно» практики Аналько.

Эскимоска Агык долго чувствовала недомогание. Лекарства, которые она получала от врача нашей фактории, не приносили ей облегчения, и муж больной решил потихоньку пригласить Аналько. Шаман явился, расспросил о симптомах болезни, сказал, что от больной «отлетела тень», и вызвался найти ее и вернуть владелице.

— Начал Аналько играть на бубне и петь песни, — рассказывал мне Анъялык, брат Агык, — а в яранге было темно. Голос Аналько уходил все дальше и дальше, словно под землю. Дотом он вернул голос из-под земли, и мы услышали, как он выплюнул на бубен тень Агык. Тогда Аналько велел Агык сесть напротив себя и положить перед собой меховые чулки: Когда она послушалась, он опять ударил в бубен и запел, а чулки, в которые Аналько посадил тень, сами стали подвигаться к больной. Как только чулки коснулись ног Агык, она схватила их и быстро-быстро, чтобы тень не выскочила, надела на ноги. Аналько же все играл и пел, и бусы Агык перелетели к нему, а потом вернулись обратно. Вот и все.

— Ну и что же, — спросил я, — почувствовала Агык облегчение?

— Ся! Наверное, ей лучше, жалуется она на болезнь меньше.

Анъялык рассказал мне и о том, как Аналько лечил его брата Югунхака от ишиаса.

— Аналько сыграл на бубне, спел песню, а потом надрезал ягодицу больного, что-то вытащил оттуда, съел, заиграл на бубне и еще раз что-то проглотил.,

— Ну, а надрез или хоть шрам у Югунхака остался? — поинтересовался я.

— Нет, ничего не осталось.

Летом 1927 года у Етуи разболелась спина. Он жил на северной стороне острова, и добираться до фактории, как всегда летом, когда санного пути нет и приходится идти пешком, было трудно. Больной решил пригласить шамана, а потом сам рассказал мне про этот случай.

— Помогло тебе лечение? — спросил я.

— Аналько играл на бубне, пел, дул мне на спину. Мне казалось, что меня иголками колют. А боли прошли, — ответил пациент. j

В конце первой зимы, проведенной нами на острове, заболела цингой дочь Тагъю — Кейвуткак. Я послал к ней врача, мы перевели больную на противоцинготную диету. По свидетельству приезжавших оттуда эскимосов, Кейвуткак начала поправляться. Потом сообщение с севером было прервано, а осенью я узнал, что и в этом случае родные девочки призывали Аналько. Шаман «лечил» девочку теми же приемами, которыми он пользовал Агык.

— Как же ты думаешь, Тагъю, — спросил я, — что помогло Кейвуткак — лекарства врача, продукты или шаман?

Тагъю было известно мое мнение о шаманстве, поэтому он ответил уклончиво, стараясь не обидеть меня.

— Когда Кейвуткак принимала ваши лекарства и ела присланные продукты, улучшения заметно не было, а вскоре после того, как пришел Аналько, она стала ползать, а потом и ходить. Но, может быть, к тому времени болезнь от нее уже ушла?

Шаманы берутся и за более сложные дела: «предупреждают» заболевания ребенка, находящегося еще в утробе матери.

У Нноко подряд умерло несколько младенцев. Отец был в отчаянье: видимо, домовой покровитель заленился и плохо исполняет свои обязанности, решил он, сжег покровителя на костре, взял палку, нож, вырезал нового покровителя и… пригласил того же Аналько.

Шаман взял таз, положил в него камень, налил морской: воды, а сверху затянул таз моржовым пузырем (таз — утроба матери, камень — ребенок). Действия его означали, что новорожденный будет крепок, как камень, и избежит участи своих предшественников.

Другие шаманы широко применяют способ «высасывания» болезни, к которому, кстати сказать, прибегают и эскимоски-матери, высасывая ушибы своих детей или дуя на ушибленное место. Шаман же после музыкального вступления (обязательной игры на бубне и пения) прикладывает губы к больному месту, некоторое время сосет его, а потом выплевывает на бубен какой-нибудь предмет: кусок кожи, мяса, насекомое, косточку, камешек или что-нибудь в этом роде — и предъявляет эту вещь окружающим. После этого он проглатывает этот «возбудитель болезни» или выбрасывает его.

Иногда злой дух, испугавшись других духов, покровительствующих шаману, предпочитает убраться, не оставляя никаких следов своего присутствия. Тогда шаман ограничивается игрой на бубне и высасыванием, как в случае «исцеления» Етуи.

«Медицинская помощь», которую оказывал Аналько, обычно сочеталась с курсом лечения у врача фактории. В ряде случаев эскимосы доверялись нашему врачу и не обращались к шаману, но от лечения домашним способом все-таки не отказывались. Так, например, Кивъяна, лечившийся у доктора Савенко, одновременно с этим несколько месяцев носил на кухлянке в качестве «наюг'иста» небольшой нож, вырезанный из моржового бивня, твердо веря в его целебную силу. Разумеется, я пользовался каждой возможностью, чтобы разоблачить действия шаманов, собирал эскимосов, разъяснял им проделки Аналько. Однажды, когда я узнал, что Аналько шаманит, я подошел к яранге и стукнул по стене палкой, потом еще раз, Эскимосы были убеждены, что это дух дает знать о своем присутствии. Когда же я вошел в ярангу и с помощью Павлова разъяснил им, что этим «духом» был их «умилык», они поразились. Аналько был разоблачен. Потом я созвал общее собрание, на котором Аналько покаялся и дал обещание прекратить свои фокусы.

Сколько бы ни прибегали эскимосы к помощи шаманов, к своим домашним «покровителям», какие бы ни приносили жертвы духам, они настолько привыкли к неблагополучному исходу заболеваний, что даже слово «ак'нилг'и»'— больной — употребляется ими гораздо реже, чем слово «ук'ую-гак'», означающее «желающий умереть».

Переход в небытие воспринимается ими спокойно. Они считают, что, умирая, человек уходит либо в страну ночи — под землю, к черту, либо в страну дня — на небо, к богу. Ужасы христианского ада им так же мало понятны, как и идиллические картины рая. По их представлениям, человек просто переселяется в новую область, где продолжает так же трудиться, как и на земле; уход человека из жизни они рассматривают, как переезд на байдарке из одной бух ты в другую. Вся разница между адом и раем заключается в том, что в раю светло и чисто, а в аду — темно, мокро и грязно. На вопрос о том, каковы же, по их мнению, порядки в этих загробных жилищах, эскимосы лаконично отвечают: «Ся» (Не знаю).

ак'умак' — месяц сидящего солнца — декабрь.

Одинаково чужды им представления о карах и наградах за плохо или хорошо прожитую на земле жизнь. Был умерший грешником или праведником — не играет никакой роли. Только характер смерти решает вопрос о том, куда он получит путевку — на небо или под землю. Все умершие естественной смертью — от болезни или старости — Идут к черту, под землю. Умерший от ножа, копья, ремня, в пути— независимо от того, сам ли он лишил себя жизни или помогли ему в этом друг, недруг, рассвирепевший медведь, — идут на небо, где и проживают в обществе бога.

На этом основании эскимосы облегчают загробный путь и той и другой категории умерших. Для идущих под землю они роют могилы, устремляющихся на небо оставляют на поверхности земли.

Исключением из этого правила были похороны Иерока. Он умер естественной смертью, так что его следовало бы зарыть в землю, но друзья решили оставить тело Иерока На поверхности, «чтобы он мог добраться по льду до своей родной земли», то есть до материка. Однако мне думается, что основную роль в этом решении сыграла окаменевшая от морозов земля, копать которую было бы ничуть не легче, чем покойному Иероку добираться до бухты Провидения.

Как я уже говорил выше, считаются эскимосы главным образом с чертом — «туг'ныг'ак'ом». Что же касается бога — «кияг'нык'а», то он представляется им хотя и хозяином мира, но простоватым, бесхитростным малым, подверженным всем человеческим слабостям. Кроме того, и живет он далеко от людей, на небе, стало быть, и забот с ним куда меньше, чем с чертом, который находится тут же рядом, под землей. Вероятно, в силу этой отдаленности «кияг'нык'» не представляется эскимосам всевидящим и всезнающим. Так, когда эскимос убивает медведя, он обычно оповещает об этом, «кияг'нык'а» громкими возгласами.

— А то он не увидит, а потом скажет, что я украл медведя, — приговаривают при этом охотники.

Охота и снаряжение эскимосов. — Их астрономические понятия. — Единственное запретное животное. — Пища эскимосов и кулинарные приемы. — Черты быта. — Правосудие

До появления на Севере европейцев эскимосы занимались исключительно мясной охотой — охотой на морского зверя, оленя, птиц, и она удовлетворяла все их потребности. Скажем, кит в изобилии обеспечивал пищей целое поселение. Если не было китов, охотились на моржа и тюленя. Ворвань употреблялась для отопления жилища и приготовления пищи, шкурами моржа обтягивали байдары, ими же покрывали жилище, шкуры тюленя шли на изгототовление обуви и одежды, из кишок моржа и тюленя шили дождевики. Зимние одежды шились из шкур дикого северного оленя, водившегося в те времена на Чукотке.

Вооруженный луком, гарпуном и копьем с костяными, наконечниками эскимос на утлой кожаной байдарке выходил в неприветливое море охотиться на морского зверя. Из того же лука он убивал и северного оленя. Летом с помощью специального остроумного и простого снаряда он в изобилии промышлял дичь.

Случались и годы неудач, когда из-за плохого промысла начинался голод, хотя голодовки эти и не были так часты и не носили столь жестокого характера, как в первой четверти XX века. Казалось бы, увеличение числа вельботов, их совершенствование и появление более современного оружия должны были бы дать положительные результаты, однако именно появление более совершенного снаряжения сказалось на промысле отрицательно [47]. Дело в том, что с приходом «цивилизаторов» эскимосы познакомились со многими предметами, которых они раньше не знали и без которых прекрасно обходились. Эскимосы скоро поняли вкус муки, пристрастились не только к чаю и сахару, но и к табаку и спирту, не говоря уже обо всем прочем. И, променяв, лук и копье, которые вскоре были забыты совершенно, на огнестрельное оружие, они начали усиленную охоту уже не только ради удовлетворения своих потребностей, прежде скромных, но и для приобретения товаров, которые все более и более привлекали их внимание. А это означало переход от чисто мясной охоты к промысловой и, следовательно, более интенсивное истребление зверя.

Но даже при таких условиях, принимая во внимание малочисленность охотников и обилие животных, о котором нам рассказывают первые путешественники, убыль зверя не могла бы стать столь заметной за такой сравнительно короткий промежуток времени, если бы не вмешательство самих «цивилизаторов». Пользуясь самыми усовершенствованными средствами, подгоняемые ненасытным стремлением к наживе, они буквально опустошали воды, сотнями выбивая китов и тысячами уничтожая моржей и тюленей.

Пользуясь гарпуном и копьем, эскимосы редко упускали раненого зверя и редко теряли убитого. А с огнестрельным оружием охотнику нет надобности рисковать ни байдарой иди вельботом, ни собственной жизнью — теперь ему не нужно подъезжать вплотную к зверю и брать его на гарпун. Охотник бьет на расстоянии и, только попав в цель, спешит к добыче. Нечего и говорить, что он часто опаздывает и добыча погружается в воду.

В течение трех лет я не только наблюдал, но и лично принимал участие в охоте и на практике убедился в поразительно высоком проценте потерь уже убитого зверя… Во время осенней охоты на тюленя, когда тюлени не настолько жирны, чтобы туша убитого зверя могла держаться на воде, потери составляют от 50 до 70 процентов. При летней охоте на моржа потери едва ли много меньше, если принять во ' внимание не только убитого и тонущего на месте зверя, но и тяжело раненого зверя, который, уйдя от места охоты, погибает позднее.

Жуткую картину представляет собой моржовая охота. Морж редко выходит на лед в одиночку. Обычно на плавающей льдине — в зависимости от общего количества зверя и размеров льдины — лежит от одного десятка до нескольких сот моржей. Охотники избегают нападать на большие стада и большей частью выбирают стадо, состоящее не более чем из трех-четырех десятков моржей. Охотники подъезжают на близкое, но безопасное расстояние и, где возможно, вытащив байдарку или вельбот на соседнюю льдину, начинают охоту. Только очень верный выстрел убивает зверя наповал. Как правило, удачными бывают лишь первые выстрелы, когда зверь спокойно лежит, а охотник еще не вошел в азарт, и хорошо прицеливается. После первых выстрелов стадо бросается в воду. Сталкиваясь на пути, звери калечат друг друга, а потом с ревом бросаются в наступление на охотников. Тут-то и начинается бойня. Один за другим гремят выстрелы, фонтаном бьет кровь, вода становится красной. Обезумевшие звери погружаются в воду, но через несколько минут появляются на том же месте и с налитыми кровью глазами снова кидаются на врага, и снова их встречает град пуль. И так продолжается до тех пор, пока стадо не уходит от места охоты, оставляя за собой кровавую дорогу и отстающих тяжело раненных товарищей. Только исключительная зависимость человека от результатов охоты может оправдать подобную жестокость.

При таком способе охоты зверь становится не только малочисленнее, но и осторожнее.

Этим же объясняется и то, почему добыча кита считается теперь у эскимосов крупным событием, хотя они и выходят в море на прекрасных вельботах вместо утлых байдар и вооружены китобойными ружьями вместо гарпунов и копий.

Морж, являющийся в наше время основой экономического благосостояния эскимосов и оседлых чукчей, держится далеко от берега, и, чтобы разыскать его, охотники уходят в море на десятки миль. При таких условиях охотиться на байдарах уже невозможно, а вельботов еще недостаточно. В результате голодовки, случавшиеся ранее как исключение, в первой четверти XX века начали принимать характер обычного явления и повторяться через каждые два-три года.

Но, как бы то ни было, охота и в настоящее время является единственным источником жизни и экономической основой быта эскимосов.

Лук и копье, как уже было сказано, не только оставлены эскимосами, но и основательно забыты. Из туземных орудий у эскимосов острова Врангеля сохранились гарпун, закидушка, праща, сетки для ловли тюленей и удочки.

Кто видел гарпун в деле, тот не может не согласиться с Нансеном, характеризующим его как несомненно самый остроумный метательный снаряд, изобретению которого может позавидовать любой европеец».

Гарпун азиатских эскимосов устроен по тому же принципу, что и описываемый Нансеном гренландский, и если отличается от него, то лишь мелкими деталями и меньшим изяществом.

На верхнюю часть древка, сделанного из тяжелого гибкого дерева, насажен массивный костяной стержень одинаковой толщины с древком. К стержню с помощью ременного шарнира прикреплено острие из моржового клыка, а на это острие насажен заершенный с одной стороны наконечник из кости, снабженный железным лезвием. К наконечнику привязан ременный линь в палец шириной, соединенный в свою очередь с надутой нерпичьей шкурой — поком. При ударе наконечник входит в тело зверя, тяжелое древко падает и, натягивая ременный шарнир, заставляет острие выскочить из гнезда, освобождая наконечник гарпуна. Все это происходит за несколько секунд. Чтобы наконечник застрял прочнее, охотник резко дергает лесу, острие в теле зверя поворачивается перпендикулярно к линю, и зверю уже никак не освободиться от него. Охотнику остается выбросить пок и ждать удобного момента, чтобы добить зверя. Благодаря тому, что древко прикреплено к лесе свободно двигающейся петлей, охотник избавлен от излишнего труда и потери времени. Нижняя Часть древка гарпуна снабжена костяным или железным заостренным наконечником — им пробуют крепость льда при весенней и осенней охоте.

В прежние времена наконечник гарпуна делался целиком из кости или же к костяной основе прикреплялось каменное острие. Теперь же часто можно встретить железные или медные наконечники, причем наконечник и острие являются уже одним целым и вставляются непосредственно В лунку на стержне гарпуна.

При охоте на тюленя — преимущественно весной, когда охота ведется с кромки льда в полыньях, а убитый зверь достаточно долго держится на поверхности воды, — эскимос пользуется не менее остроумным орудием — «кошкой». Это деревянная болванка, несколько напоминающая своей формой веретено, в нее вбивают четыре загнутых назад железных крючка. Болванка прикреплена к длинной тонкой лесе с петлей на конце. Бросая кошку, петлю надевают на ногу. Пользование этим снарядом требует большого умения. Необходимо, чтобы кошка упала в одном-двух метрах за убитым зверем и леса накрыла его. Специалисты своего дела редко бросают снаряд два раза, доставая добычу с расстояния 30–50 метров.

Не меньшей сноровки требует и «авлык'ых'тат» — снаряд для береговой охоты на дичь. Он состоит из четырех — шести скрепленных вместе шнурков, к свободным концам которых привязаны костяные или каменные грузила. Шнурки плетут из жил, ремень для этой цели не годится, так как он скатывается с птицы. Удачно брошенный «авлык'ых'тат» оплетает птицу, и жертва падает на землю. Описывая этот снаряд, некоторые авторы допускают ошибку, считая, что он увлекает на землю несколько птиц сразу. Как правило, «авлык'ых'тат» рассчитан на добычу одной птицы и, как было уже сказано, требует высокого искусства.

Не Забыта эскимосами и праща — «лъюк». Ранее она была орудием охоты не только на птицу, но и на зверя, вплоть до тюленя, и, очевидно, играла в весенний сезон немалую роль. На это указывает название одного из весенних месяцев — «лъюг'вик».

Другой месяц — «ик'алъюг'вик» — назван в честь рыболовной сетки («к'алю»). Так же — «Ик'алъюг'вик»- названо и созвездие Тельца. «К'алю» плетется из ремня и имеет конусообразную форму. К вершине ее прикрепляется каменное грузило, а к широкому основанию — обруч из китового уса. Весь снаряд бросают в воду на ременной лесе. Во время хода мелкой рыбы эскимос добывает с помощью «к'алю» до 100 и более килограммов рыбы в день.

Упомянув о названии месяцев, скажем несколько слов об астрономических понятиях эскимосов. Они, естественно, очень ограниченны. Созвездия у них имеют свои названия; Большая Медведица — Северные Олени, Плеяды — Девушки, Орион — Охотники, Близнецы — Лук, Кассиопея — Медвежий След, Цефей — Половина Бубна.

Счисление времени ведется у эскимосов по луне, причем единственной единицей времени является месяц — «танк'-ик» (луна). Понятия недели, года у них отсутствуют, ни один эскимос не знает, сколько ему лет.

Месяцев считается двенадцать, но так как лунный месяц имеет только 27,3 суток, то эскимосский месяц не представляет собой точно определенного периода времени, а постоянно передвигается. Из-за этого получается путаница, и нередко можно услышать, как двое стариков спорят, какой сейчас идет месяц. Спор большей частью разрешается обращением к жизни природы, которая, в сущности, и является истинным календарем эскимосов, что подтверждается названиями месяцев:

к'уйн'им к'алг'иг'вига — гон у домашних оленей — октябрь;

тун'тум к'алг'иг'вига — гон у диких оленей — ноябрь; пынъиг'ам к'алг'иг'вига — гон у диких баранов, или канах'таг'ъяк — месяц инея в ярангах — январь; ик'алъюг'вик — месяц рыболовной сетки — февраль; назйг'ахсик' — месяц рождения нерп — март; тыг'иглюхсик' — месяц рождения лахтаков — апрель; лъюг'вик — месяц пращи — май; пинаг'вик — месяц вскрытия рек — июнь; ылън'аг'вик — месяц мелеющих рек — июль; нунивагым палиг'вига — месяц сбора съедобного корня нунивака — август;

палнг'вик — месяц увядания, или тун'тух'еиг'вик— месяц смерти (убоя домашних оленей), или алъпам к'атыг'вига — месяц ухода из гнезд молодых кайр — сентябрь.

В конце сентября оленеводы-чукчи действительно забивают домашних оленей, а эскимосы обменивают у них оленье мясо на продукты своей охоты.

И в прежнее время, то есть до прихода европейцев, и теперь эскимосы питаются в основном мясом морских животных. Первое место среди них занимает морж, второе — тюлень (нерпа, лахтак) и третье — кит. Особенно лакомым считается оленье мясо, но его выменивают у соседей чукчей-оленеводов, и поэтому оно редко попадает в меню эскимоса. Кроме мяса этих животных эскимосы едят мясо медведя, а в момент нужды— мясо песца и даже собаки.

Летом немалым подспорьем в питании служит мясо птиц. Эскимосы едят всех птиц, водящихся на Севере. Исключение составляют ворон и журавль, к которым относятся с предубеждением, но отнюдь не потому, что считают их «погаными». «Мясо очень крепкое», — говорят эскимосы, а они вообще предпочитают мясо мягкое, сочное и жирное. Но когда наступает голодовка, то и мясо ворона поедается с охотой, так как оно все же не крепче старых моржовых шкур, снятых с яранги, или ремней с упряжек и вкуснее мяса собаки, которыми приходилось питаться во время все более и более частых голодовок.

Вообще эскимосы не знают «поганых» зверей и птиц, которых нельзя было бы употреблять в пищу.

До своего знакомства с эскимосами я часто сталкивался с широко распространенным мнением, что они любят пить топленый жир. Среди известных мне эскимосов я не встречал ни одного такого любителя, и когда они слышали о таком мнении, то обычно говорили: «Врот!» (Врет!) — или же весело смеялись, принимая это за шутку.

Всякое мясо эскимосы охотнее едят, когда оно немного начинает издавать запах.

Кулинарные приемы эскимосов замечательно просты. Мясо в большинстве случаев едят сырым или замороженным, иногда — в вареном или сушеном виде.

В сыром виде в пищу идет и китовая кожа с прилегающим к ней слоем жира — «ман'так'». Большинству европейцев с непривычки «ман'так'» покажется неаппетитной, но на самом деле она обладает вкусовыми качествами, способными удовлетворить многих гурманов. По вкусу она несколько напоминает свежее сливочное масло, а еще "больше — сливки. «Ман'так'» употребляется и в вареном виде. Тогда она менее вкусна и хрустит на зубах, как нежный хрящ. «Ман'так'», которая уже начинает издавать запах, называется «эквак».

Как «ман'так'», так и мясо вообще эскимосы варят в воде без соли и каких бы то ни было приправ. Обычно, лишь только мясо хорошо прогреется, его вытаскивают из котла, и оно даже не успевает потерять кровяной цвет. Дичь варится таким же образом. Приготовляя к варке птиц, эскимосы не ощипывают их, а сдирают с них кожу. Потом кожу очищают от жира и выбрасывают, а жир идет на приготовление особого блюда, называемого «пуг'нык'».

Во время поездок по острову мне часто приходилось отсиживаться во время непогоды в эскимосских ярангах, питаясь «ман'так'». Когда свежей «ман'так'» не оказывалось, гостеприимные хозяева предлагали не менее вкусное i блюдо — сушеное мясо, именуемое «ныфкурак'». На «ныфкурак'» идет мясо моржа, лахтака, нерпы и медведя. Способ приготовления очень прост. Из туши зверя вырезают вместе с позвонками ребра, между ними делают надрезы и вывешивают на солнце. Солнцу, слабому в этих местах, усиленно помогает ветер, и через три-четыре недели «ныфкурак'» готов. Особенно вкусным мне казался «ныфкурак'» из мяса лахтака. Морж и медведь слишком жирны, а жир на солнце приобретает неприятный горьковатый привкус.

Рыба, как и дичь, служит немалым подспорьем в питании эскимосов. Ее, как и мясо, поедают большей частью j в сыром или мороженом виде, реже — вареной и сушеной.

Из растений эскимосы употребляют в пищу листья ивы, луговой лук, сладкий съедобный корень и листья «нунивака», «сюк'лъяк» (вид съедобного корня), «к'угыл н'ик'» (щавель) и ягоды «ак'авзик» (морошку), «сюгак'» (голубику) и «пагунг'ак'» (шикшу).

Ягоды едят сырыми. Идут они и на приготовление лакомого блюда, о котором с восхищением отзывались мои спутники, но мне из-за отсутствия на острове оленей не удалось его испробовать. По описанию эскимосов, это блюдо нечто среднее между компотом и винегретом. Для его приготовления берется содержимое оленьего желудка и к нему подмешиваются ягоды — морошка, шикша или голубика. «Нык'нипих'тук'!» (Очень вкусно!) — говорили мои спутники, вспоминая об этом блюде. Не испробовав этого деликатеса, я не могу высказать, своего мнения, но, несомненно, он необходим и полезен для эскимосов, так как здесь вообще очень мало растительной пищи.

Грибов эскимосы не едят, называя их «тут'ныг'ам сигут-н'ат» — чертовы уши.

Из морских водорослей эскимосы употребляют в пищу морскую капусту, выбрасываемую на берег прибоем, но едят ее с интересной предосторожностью. Дело в том, что, по их убеждению, морская капуста может расти в желудке человека и этим вызывать боли. Предупредить такое явление, по мнению эскимосов, очень легко. Стоит только стеблем похлопать себя по голому животу, и тогда можно есть сколько угодно.

Любят эскимосы полакомиться различными морскими моллюсками. Собирают их в полосе прибоя или извлекают из желудка моржа. Мне не раз приходилось наблюдать во время охоты, как эскимосы, свежуя только что убитого моржа и распоров ему желудок, с удовольствием поедают извлеченных оттуда моллюсков.

Из всех морских животных эскимосы не убивают и не едят лишь хищных китов — косаток.

По рассказам эскимосов, косатка рвет на куски больших моржей. Нерпы и лахтаки при приближении косатки подходят вплотную к берегу и в страхе совершенно забывают о соседстве человека. Разбойничье поведение косатки, естественно, подействовало на впечатлительный ум эскимоса, а его фантазия наделила ее чертами оборотня. Так, по мнению эскимосов, косатки зимой рыщут по земле в образе, волков и уничтожают оленьи стада, а летом принимают прежний вид и уходят обратно в море. Поэтому с таким сильным и злым зверем лучше не связываться. Тем паче, что косатки облегчают работу охотнику, подгоняя добычу вплотную к берегу. Но порой они отбивают добычу у человека. Эскимосы рассказывают, что иногда во время буксировки к берегу убитых моржей за лодкой увязывается косатка. Охотники стараются ее умилостивить: закуривают трубки и тотчас же вытряхивают табак из них в море. Но такая жертва редко умиротворяет хищника, скоро косатка смелеет и начинает хватать моржа. Тогда охотники вырезают у моржа, язык и бросают его косатке. Если и после этого она так же настойчива, то ей бросают и всего моржа. Часто вскоре после этого на поверхность всплывают окровавленные куски мяса, и эскимосы делают вывод, что морской грабитель делится С ними добычей, и в благодарность снова выбивают свои трубки в море.

Более того. Однажды косатки зашли в бухту Провидения, и после их пира прибоем выбросило на берег шесть кусков «ман'так'» — точно по числу стоявших на берегу яранг, обитатели*которых сидели в это время впроголодь. Этот случай приводится эскимосами как доказательство могущества косатки и дружественных чувств к человеку. Поэтому убивать косатку и есть ее нельзя.

В эскимосской яранге нет обеденного стола. Столовую посуду составляет одно узкое, продолговатое и мелкое деревянное блюдо — «к'аютак'» и широкий полукруглый женский нож — «уляк'». «К'аютак'» ставится прямо на пол, и вокруг него располагается вся семья. Проворно работая ножом, хозяйка нарезает на блюде мясо и жир тонкими ломтиками. Причем первый и последний ломтик от каждого куска обязательно съедает сама. Все едят руками, нагибаясь над «к'аютак'ом за каждым куском и делая своего рода слойки из ломтиков мяса и жира.

Полужидкие блюда, например описанное выше угощение из ягод и содержимого желудка оленя, а у нас на острове — какую-нибудь кашу, — едят без ложек. Кушанье выливается на «к'аютак'», и каждый погружает в него три пальца правой руки — указательный, средний и безымянный— и облизывает их. После насыщения хозяйка подает «вых'лъюк» — тряпку, и все вытирают губы и руки.

Посуда, как правило, не моется.

В настоящее время эскимосы привыкли к европейским продуктам и уже не могут жить без чая, сахара и табака, с трудом обходятся без муки. Но все же эти продукты являются второстепенными в их питании.

Чай эскимосы пьют до десяти раз в сутки, преимущественно кирпичный. Заваривают его очень крепким и редко дают воде вскипеть. Если вода нагрелась настолько, чтобы заварился чай, то этого достаточно. Когда же по недосмотру хозяйки вода закипит, то в нее опускают комок снегу или холодный камень. Сахар употребляется вприкуску.

Мука идет на приготовление «хавустака». «Хавустак»— это лепешка, сваренная в моржовом или нерпичьем жире. Хлеба эскимосы не пекут, но при случае едят его с большой охотой. «Хавустак» приготовляется следующим образом: мука заливается холодной водой, замешивается — и тесто готово. Если есть, кладут соду, если нет, прекрасно обходятся и без нее. Вот из такого теста делают лепешки и хорошо проваривают их в кипящем жире. Румяные с виду, эти лепешки тверды и безвкусны.

Из других «достижений» цивилизации среди эскимосов привилась водка. О «благотворных» последствиях проникновения водки в быт эскимосов говорить не приходится. Можно, только приветствовать запрещение ввоза подобных продуктов в район Чукотки.

Другой не менее «достойный» продукт — тоже дар цивилизации — табак. От недостатка табака эскимосы теперь страдают не менее чем от отсутствия мяса. Эскимос, не курящий и не жующий табак, — редкость. Мужчины поголовно не только курят, но и жуют его, женщины — преимущественно жуют. Жуют табак даже дети, и уже в десятилетнем возрасте едва ли на сотню ребятишек можно найти десятерых, не имеющих этой привычки. Мне много раз приходилось наблюдать, как эскимоски успокаивали плачущего грудного ребенка, засовывая ему в рот табачную жвачку. «Без табака рот сохнет», — оправдывают эскимосы свое пристрастие к нему.

Выше я уже говорил о добродушном и миролюбивом характере эскимосов, однако это отнюдь не значит, что эскимос не способен испытывать чувство обиды или не реагирует на общественное мнение. Каждый народ имеет свои понятия о правосудии и о чести. Европейцу обычаи эскимосов покажутся, вероятно, странными, но именно они лишний раз подтверждают незлобивость этого народа, и в тех суровых условиях, в которых приходится существовать эскимосам, они как нельзя лучше регулируют человеческие взаимоотношения.

Драки у эскимосов и чукчей не приняты, не дерутся даже пьяные. Борьба — это единственная форма общественного суда, доказательства своей правоты, мести обидчику. Поединок происходит без кровопролития и без опасности для жизни. Обычно обиженный, оскорбленный или вообще пострадавший, вызывая обидчика на поединок, говорит: «Ну, давай бороться!» Не вызвать обидчика или не принять вызова считается равносильным признанию не только своей слабости, но и вины и влечет за собой общественное презрение. Больше всего эскимос боится недоверия к своей силе. К общественному презрению он чувствительнее европейцев.

Борьба всегда происходит на людях, и зрители фактически в ней участвуют, вернее сказать, разыгрывают прелюдию к акту правосудия. Перед борьбой как тяжущиеся стороны, так и все зрители-мужчины состязаются в беге. Бег устраивается на большую или меньшую дистанцию в зависимости от возраста участников. Эту процедуру эскимосы объясняют необходимостью разогреться перед борьбой.

По окончании бега все собираются в круг и на «арену» выходят сначала подростки, затем юноши и последними — взрослые мужчины. Именно с этого момента начинается поединок сторон. Никаких намеков на кодекс борьбы не существует. Единственное правило — бороться до тех пор, пока один из борцов не откажется от борьбы и тем самым не признает себя побежденным.

Побежденный в борьбе и считается осужденным; насмешки долго не дают ему покоя, и фактически именно они и являются наказанием.

Такого рода суд — единственное средство разрешения всех споров. В наш обычный суд эскимосы не обращаются. В Исключительно редких случаях они предстают перед нашим судом, будучи привлечены к ответственности по указанию властей, но по жалобам сородичей — никогда.

Одежда. — Татуировка и украшения

Основной материал, из которого делается одежда эскимосов, — олений мех. Для полярного климата это безусловно самый практичный материал. Одежда, сшитая из него, — легкая, мягкая, не стесняет движений и в самые сильные морозы прекрасно сохраняет тепло.

Все полярные путешественники сходятся на том, что мягкий, легкий, бархатистый мех северного оленя — лучший из всех мехов для одежды и спальных мешков.

Не менее ценное качество оленьего меха — его упругость, благодаря чему снег, набивающийся в шерсть во время метелей, не смерзается, как в любом другом мехе, и легко выбивается, поэтому одежда остается совершенно сухой.

Кроме того, эскимосы шьют одежду из тюленьих шкур, моржовых и тюленьих кишок и привозной хлопчатобумажной ткани, которую они начали использовать относительно недавно.

Шапки обычно носят лишь мужчины. Женщины зимой и летом чаще ходят с непокрытой головой. Самый распространенный вид головного убора — «насяпрак'» (малахай). По своему покрою он близок к шапке-шлему, но спереди более открыт. Обычно «насяпрак'» шьют из оленьего меха, как правило, снятого с головы животного. Оторочен он бывает преимущественно собачьим мехом, и только наиболее состоятельные эскимосы делают оторочку из меха росомахи»

Кроме «насяпрак'а» эскимосы носят «макакаки» и «на-сяг'ак'». Последние более распространены среди оленеводов-чукчей. Эти головные уборы, по существу, представляют собой разновидность «насяпрак'а»: «макакаки» несколько уменьшенная его копия, но верхушка у него срезана, так что сверху голова открыта. «Насяг'ак'» напоминает наш вязаный шлем, перед его опускается на грудь, а сзади он доходит до половины спины; под мышками он бывает перехвачен ременными завязками.

Летом, как правило, и мужчины шапок не носят, довольствуясь узким ремешком, придерживающим волосы.

Последнее время появились под общим наименованием «лък'ик'» фуражки и кепки. Но большой необходимости в них нет, и они скорее являются роскошью и показателем материального благополучия.

Верхней одеждой мужчины служит «аткупик» (кухлянка). Делается она двойной: нижняя — «илюлик'» — надевается мехом внутрь прямо, на голое тело, а верхняя — «к'аслъик'» — мехом наружу. Она имеет прямой покрой, напоминая рубаху без клиньев в подоле, с вырезом, в который можно только просунуть голову. К «илюлик'у» пришивают воротник (обычно из собачьего меха). Надевая «к'аслъик'», воротник выпрастывают поверх него. «Аткупик» достигает колен или даже закрывает их; подпоясываясь, эскимос высоко поднимает подол и собирает его в большую складку под поясок, который держится над самыми бедрами. Таким образом надежно прикрывается живот. Кроме того, складки заменяют карманы, эскимосы прячут в них трубку, кисет, спички, патроны, а в поездках даже бутылку с водой для намораживания льДа на полозья нарты.

Штаны — «к'улъиг'ыт» — шьют из разного материала: оленьего меха, оленьих лапок и нерпичьих шкур, но по покрою все они одинаковы. Пояса на таких штанах нет, и стягиваются они не на талии, а на бедрах шнурком. Шнурком же стягиваются штаны и у щиколоток. Сзади их шьют несколькб длиннее, спереди — короче, так что живот весь открыт. Никаких разрезов на штанах нет.

В зависимости от назначения и качества материала штаны делятся на «сюпак'ак'» — верхние, из оленьего меха, которые носят мехом наружу; «илыпх'аг'ык» — нижние, из того же материала, но сшитые мехом внутрь; «к'алнак» — верхние штаны из оленьих лапок; «тум-к'ак'» — из нерпичьих шкур; «тунук'итылг'и» — из нерпичьих шкур, отделанные сзади вышивкой из красной и белой мандарки30. «Сюпак'ак'» и «к'алнак» носят только в холодное время года, «илыпх'аг'ык» — круглый год, а «тумк'ак'» — летом, «тунук'итылг'и» надевают только по праздникам. Это парадный костюм самых сильных борцов, так сказать, их отличительный признак.

В эскимосском языке насчитывается до двадцати терминов Для обозначения разнообразных видов обуви. Обувь же вообще называется «камгыт». Судя по обилию названий, некогда эскимосская обувь была, вероятно, весьма разнообразна. Теперь же ассортимент ее значительно сократился. Современную обувь можно разделить на три основные группы: зимняя обувь, летняя обувь для морской охоты и сырой погоды, летняя обувь для сухой погоды и домашнего обихода.

Наиболее характерная деталь эскимосской обуви — ее подошва. Она всегда делается из лахтачьей шкуры. Шкура очищается от жира, вытягивается и высушивается. Дальнейшей обработке она не подвергается. Изготовленные из нее подошвы, намокнув, сильно садятся, и если подошва по размеру будет соответствовать ноге, то вскоре обувь станет негодной. Поэтому подошва всегда делается с большим запасом с каждой стороны. Загибают запас вверх (работа производится зубами), подошве придают форму корытца и в таком виде подшивают ее к голенищу. Намокнув и сев, она быстро теряет форму, но служит долго.

Особенно большой запас оставляют в летней обуви, предназначенной для сырой погоды.

Наиболее распространенные в настоящее время «стулъюг'ык», «акугвиг'асяг'ык», «куильхихтат» и «муг'ни-к'ак». «Стулъюг'ык» шьют в виде короткого чулка, немного заходящего за щиколотку, перед и короткое голенище делают всегда из оленьих лапок. Голенище заправляют под штанину и туго стягивают шнурком последней, что исключает возможность попадания внутрь снега. В местных климатических условиях «стулъюг'ык» по праву можно считать идеальной зимней обувью. Это же название эскимосы присвоили и другому виду обуви, заимствованной ими, очевидно, у тунгусов и якутов, а именно — торбасам. От «стулъю-г'ыка» они отличаются только более длинным голенищем, так что чулок закрывает колено. Эту обувь носят поверх штанов. Распространена она мало: для ходьбы и езды на нарте она неудобна, а во время метели в голенище набивается Снег.

Летом эскимосы преимущественно носят «куильхихтат» из нерпичьей шкуры с оставленной на ней шерстью. Голенища у них короткие, наверху имеется шнурок, который затягивают поверх штанины. Перед делается широким и от носка идет по прямой линии к щиколотке. Это позволяет надевать обувь, даже если, намокнув, она сильно ссохлась. Излишек переда завертывают в складку и затягивают оборой. «Акугвиг'асяг'ык» и «акугвыпагыт» очень между собой сходны. Только первые доходят до колена, и наверху их завязывают шнурком, а вторые выше колена и шнурка не имеют. Как те, так и другие шьют из нерпичьей шкуры, но шерсть с нее предварительно снимают. Перед так же широк, как и у «куильхихтат».

Создавая описанные выше типы обуви, эскимос заботился всецело о ее практичности, и надо признать, что он этого добился, хотя и в ущерб внешнему виду.

Зато не лишена изящества обувь, предназначенная для домашнего обихода и сухого времени года — «паяк'ык» и «муг'ник'ак». Ее шьют из нерпичьей шкуры, перед делают из оленьего меха шерстью внутрь и украшают вышивкой.

Рукавицы, как правило, шьют с одним пальцем, Они не отличается красотой, как и обувь эскимосов, предназначенная, для. зимних поездок и летней охоты, но не менее удобны и практичны. Зимой обычно носят «аг'илъюгык — рукавицы из оленьих лапок шерстью вверх, а летом — не боящиеся, воды «айыпх'атак» из нерпичьей шкуры. Фасон у тех и других одинаковый. Весной и осенью, когда нужно предохранить руки и от сырости и от мороза, часто очень чувствительного, носят «аг'илъюгык». Тыльная сторона у них сшита из оленьих лапок, а передняя — из нерпичьей шкуры. Перчатки с пятью пальцами носят очень редко, больнее, по праздникам. Очевидно, они заимствованы у русских. Эскимосы их называют «ихырагык», что дословно означает «ручники» («иха» — кисть руки).

В зимнюю дорогу эскимос надевает нагрудник — «м'а-нун'итак». Его обычно делают из нерпы или короткошерстного собачьего меха. Он предохраняет ворот от намерзания инея. В. особенно холодное время надевают еще налобник — «к'агуг'итак'» — полоску из тонкого оленьего меха шириной в 3–4 сантиметра.

На ночь эскимос раздевается догола. (Впрочем, в пологе он обычно сидит совершенно голый и днем.) Просыпаясь, он ждет, пока жена приготовит завтрак, и, только уделив достаточно внимания последнему, принимается за одевание. Всю одежду, отданную с вечера для просушки, по порядку подает ему жена. В первую очередь он натягивает штаны. Если он остается дома, то ограничивается одними «илылх'аг'ык». Затем, натянув меховые чулки, эскимос обувается, и туалет закончен. Кухлянку надевает только при выходе из полога и подпоясывается кожаным ремнем — «тафхж». На ремне всегда висит нож — «савик» — и несколько корольков стеклянных бус. Последние — про запас, для жертвы злому духу.

Отправляясь на охоту, эскимосы берут еще и большой охотничий нож — «стыгмик», который носят на бедре и прикрепляют деревянной застежкой к поясу штанов.

…Принято считать, что южные народы украшают свое тело, а северные — свою одежду. Однако эскимосы очень мало заботятся о том, чтобы одежда была нарядной, и сосредоточивают свое внимание на украшении собственного тела.

В будничной одежде эскимосов нет почти никаких украшений. Некоторые предметы, пришитые или подвешенные к одежде, играют роль талисманов. Но тело свое эскимосы, главным образом. женщины, украшают татуировкой. Яркость и обилие татуировки у женщин бросается в глаза, мужчины татуируются редко, и татуировка их мало заметна.

Операция эта делается в возрасте от восьми до двенадцати лет и настолько мучительна, что ребенок зачастую не выносит боли и узор так и остается незаконченным. Производится татуировка обыкновенной иглой, смазанной сажей от перегоревшего жира, взятого из котла. После накалываиия татуированное место еще раз натирается сажей, чтобы она лучше заполнила наколотые отверстия. Боль постепенно стихает, но на месте уколов появляется опухоль, начинается нестерпимый зуд, и это длится около недели. Чем обильнее на теле татуировка, чем сложнее ее узор, тем сильнее восхищаются окружающие и тем больше мучений претерпевает ребенок.

Женщины, как правило, татуируют только лицо и тыльную сторону ладоней, лишь иногда можно встретить татуировку, покрывающую всю руку до плеча. Узор состоит из прямых и кривых параллельных линий и симметрично расположенных кружков и точек. Наиболее распространен следующий способ татуировки лица. От переносицы к ноздрям накалываются две-три линии, от восьми до четырнадцати линий покрывают веерообразно подбородок, расходясь от нижней губы. Однако некоторые женщины этим не ограничиваются и сверх этого более сложным узором расписывают щеки и лоб.

Мужчины обычно накалывают на лбу прямыми линиями два изображения человека, небольшие полукружия наподобие подковы с обеих сторон рта, кружки с точкой в центре на щеках. Изображение человека можно встретить и на предплечье.

Огромной популярностью пользуются стеклянные бусы. Как только у эскимоски заводится лишняя копейка, она первым долгом приобретает нитку бус. Количество и разнообразие этих бус на членах эскимосской семьи свидетельствует о степени ее материального благополучия. Мужчины носят на шее только одну нитку, а женщины, особенно в торжественных случаях, надевают несколько ниток, перебрасывают длинные нитки через плечи, как браслеты, унизывают ими руки.

Из бус с помощью ремешка из мандарки [48] делают серьги и браслеты. Эскимосские серьги представляют собой тонкий ремешок, в 4–5 сантиметров длиной, с нанизанными на нем четырьмя-пятью бусинками. Уши прокалываются так же, как и у нас. Браслеты делают из такого же ремня, что и серьги, и одного королька бус и носят на руках и на щиколотках. В первом случае они называются «капутыт», во втором — «тукугыт».

Женские прически однообразны. Волосы разделены посредине пробором и заплетены в две косы. В каждую косу вплетены две-три нитки разноцветного бисера, прикрепленные к медным пуговицам. Нередко за одним ухом эскимоски можно увидеть пуговицу с двуглавым орлом, а за другим — с бизоном и единорогом.

Прически мужчин разнообразнее. Одни подстригают волосы в кружок, другие почти совсем снимают волосы, оставляя внизу, по краям, как бы опушку, третьи выстригают на голове два или три концентрических круга.

Эскимосы обоего пола носят вокруг талии шнур из красной мандарки — «к'ук'аг'ун», который они не затягивают. «К'ук'ат'ун» украшением не считается, но назначения его мне никто объяснить не смог. «К'ук'аг'ун» обычно надевает детям отец, когда им уже пять — десять лет.

«К'ук'аг'ун» никогда не снимают. Когда он становится тесным или, перетирается, его заменяют новым. Считается, что без «к'ук'аг'уна» быть неприлично. Надо полагать, что в свое время «к'ук'аг'ун» играл какую-то символическую роль и обычай сохранился до сих пор, несмотря на то, что его значение забыто. «Человек без «к'ук'аг'уна» все равно, что собака без хвоста», — говорят эскимосы.

Эскимосский брак. — Подготовка родителей к рождению ребенка. — Рождение ребенка. — Отцеубийство

«Дети— наше богатство? — говорят эскимосы, и они правы. Своим промыслом, эскимос ничего не может скопить на старость. Да и не в его характере заниматься скопидомством. Все, что он добывает на море и на земле, он съедает или изнашивает. Единственное, чего ждет эскимос от брака, — детей. Главная его надежда — на сыновей. Условия, жизни эскимосов требуют постоянного напряжения, борьбы, силы, ловкости — эти черты присущи мужчине, охотнику. Поэтому заветная мечта каждого эскимоса иметь сына, будущего охотника и кормильца.

Брак почти всегда, заключается задолго до того времени, как врачующиеся начинают чувствовать влечение друг к другу. Так, по прибытии на остров я узнал, что некоторые дети уже помолвлены. Нанэун был «мужем» Умканаун, а брат Умканаун — Махлютай — «мужем» сестры Нанау-на — Кеййуткак. Самому старшему из них было тринадцать лет, а младшему около семи, но они уже несколько лет считались супругами, хотя каждый, из них жил у своих родных.

Сговор о браке происходят между отцами даже в тех случаях, когда будущие супруги уже достаточно взрослые, чтобы самостоятельно совершить этот шаг. Но когда у жениха нет родителей, он сам идет просить себе жену. Согласия невесты независимо от ее возраста обычно не спрашивают. Ее судьба решается отцом или братьями. При отсутствии у невесты отца и братьев окончательно решает все дядя. Мать никакой роли в этом деле не играет.

Казалось бы, в результате такого обычая процент неудачных браков должен быть очень высок. Однако я не только ни разу не видел, но и не слышал о размолвках между супругами. Возможно, это объясняется умением эскимоса приспосабливаться к обстановке и всегда довольствоваться тем, что у него есть. Единственная причина, которая может привести к расторжению брака, — это бесплодие жены.

Самый сговор очень прост. Родственники жениха (обычно отец) запасаются подарками (оленья шкура, табак, чай, ремень и т. д. — в среднем на сумму от 3 до 10 рублей) и идут в ярангу невесты. После обычного чаепития и разговоров б погоде, охоте и собаках сваты приступают к осаде отца или братьев невесты. Согласие выражается разрешением оставить принесенные подарки. «Ну, оставьте!» — говорят родственники невесты. Если они молчат, сваты, нимало не смущаясь, собирают разложенные подарки и идут искать более сговорчивых родственников.

После сговора жених переходит в ярангу невесты и охотится и работает на ее отца или братьев. Поистине потом и кровью эскимос зарабатывает себе жену, и неудивительно, что он потом рассматриваем ее как свою особую собственность наряду с байдаркой, гарпуном или собакой.

Из моих спутников Анъялык и Нноко работали за. своих жен по три года, Паля — четыре, Таян — около пяти лет. Срок обычаем не установлен, и определение его всецело зависит от отца или братьев невесты. Иногда, проработав так несколько лет, молодой, подговорив жену, тайком от тестя возвращается в ярангу своего отца и ставит собственную. Так сделал Кивъяна, который никак не мог высчитать, сколько лет он проработал за жену, и всегда отвечал мне: «Очень много». По всем данным, не менее восьми лет. Но когда я рассказывал о существующем у многих народов обычае покупать жену, эскимосы им возмущались.

Никаких брачных церемоний и обрядов у эскимосов не существует, если не считать сохранившегося еще кое-где на материке обычая запирать перед приходом жениха дверь. Невеста, узнав, что идет жених, закрывает перед ним двери. Никто из присутствующих в яранге не поднимется открыть ему, и жених должен выломать двери. Иногда это повторяется по нескольку раз, но в большинстве случаев невеста запирает дверь только один раз.

Выражения «жених» и «невеста» я употребляю только как привычные нам, В эскимосском языке этих слов нет, есть только «угин'а» и «нулих'ак'» (муж и жена), и после сговора мужчина уже является общепризнанным мужем и господином своей супруги. Иной раз новобрачная, не испытывая нежных чувств к мужу, убегает из яранги. Но муж отыскивает ее и, если не получается по-другому, силой водворяет под кровлю. Продолжительность такого «медового месяца» зависит от упорства и энергии жены. Но сколько бы это ни продолжалось, в какие бы формы ни выливалось, отец, мать и братья делают вид, что ничего не замечают и ни во что не вмешиваются. Они дали согласие, и их дело сделано, а укрощение строптивой — дело мужа.

Будучи юридическим повелителем своей, супруги, эскимос в течение первого года, а то и почти все время, пока живет у тестя, фактически не является ее мужем. Кроме правил хорошего тона, здесь играет роль и возраст новобрачной. Часто невеста в это время еще девочка. Женщиной она, по эскимосским обычаям, считается после наступления половой зрелости, обычно в возрасте пятнадцати — семнадцати лет. До этого периода супружеские отношения не допускаются, так как эскимосам известно, что это может привести к бесплодию женщины. Поэтому, хотя супруги и спят вместе «для того, чтобы жена скорее выросла», муж не делает попыток к сближению, боясь лишить свой брак главной его цели — детей.

Наступление у девушки половой зрелости обставляется торжественно. С нее снимают все украшения, усаживают на почетное место— на оленью шкуру, разостланную рядом с жирником. Около виновницы торжества кладут какое-либо оружие (теперь обычно винчестер). Пять суток считаются ее праздником, она ничего, не делает и пользуется всеобщим вниманием. Невыполнение этого обряда, по мнению эскимосов, ведет к бесплодию. По окончании праздника девушка уже считается полноправной женщиной.

Как было сказано выше, эскимос заинтересован прежде всего в рождении сыновей. Поэтому во время беременности женщине запрещается есть шикшу и бычков — употребление этой пищи будто бы приводит к рождению девочки.

Если будущая мать полакомится крабом, то ребенок будет ходить боком, если съест сердце какого-нибудь зверя или птицы, то сын окажется трусом. Чтобы ребенок не был плаксивым и не умер, беременным запрещается есть свежие яйца и мясо гаги, в противном случае роды будут неблагополучными. Запретной пищей считается и печень, живот от нее якобы становится рыхлым и может лопнуть. Весь период беременности женщине предписывается ежедневно рано утром выходить ненадолго на улицу, чтобы ребенок не был слишком толстым.

Считается, что благополучный исход беременности зависит и от правильного поведения будущего отца. Из требований, предъявляемых к мужчине, мне известно только одно: во все время беременности жены он, выйдя из полога» не смеет вернуться обратно, не выбравшись предварительно из яранги и не постояв некоторое время на воздухе.

После рождения ребенка, по крайней мере до тех пор, пока он не начинает ходить, родители продолжают жить по установленным правилам. Матери запрещается есть печень — иначе ребенок будет слабым, живот у него будет рыхлым, а пупок зарастет; нескоро; запрещается есть головы животных, а то у ребенка начнется бессонница. Только на двадцатый день ей разрешают есть моржовую голову, так как морж спит и больше и крепче других зверей. Равным образом матери запрещается есть ласты морских животных, кроме моржовых, до тех пор пока ребенок не начнет ходить.

Отцу в течение пяти дней после рождения ребенка запрещается охотиться и выполнять какую-либо тяжелую работу Пока не зарастет у ребенка пупок, он не смеет туго затягивать пояс и ремни на обуви, а также делать какие- либо дыры.

При родах женщину обычно заставляют сидеть и дают ей в руки концы ремня, прикрепленного к потолку полога.

Натягивая ремень, роженица напрягает мышцы и тем ускоряет роды.

Появившийся младенец попадает в руки бабки-повитухи, и она перевязывает ему пупок женским волосом. Про делав эту операцию, она мажет его своей слюной. Убедившись таким способом в том, что младенец действительно родился, и в том, что это именно мальчик, бабка подносит его по очереди к каждому из четырех столбиков, поддерживающих углы полога, и два раза касается их ножками новорожденного, а помощница бабки ударяет по столбикам камнем. Затем, обмыв младенца водой, бабка опрокидывает «к'аютак'» (деревянное блюдо) на дно его кладет плоский камень и, разведя на камне небольшой костер из мха, окуривает ребенка. Я не мог добиться от эскимосов, зачем они, окуривают ребенка и зачем касаются его ножками столбиков полога. «Не знаем! Ся! Так старики делали, а зачем — и они наверное, не знали!» — отвечали они. Очевидно, это какой-то древний обычай, смысл которого затерялся в веках. После окуривания роды считаются оконченными, в заключение следует обязательное чаепитие.

Мужчины при родах не присутствуют. Женщины и дети остаются в пологе, но должны высунуть наружу головы, смотреть на роженицу нельзя. В случае затяжных родов приглашается шаман. Но и он сидит в отдаленном углу полога и не смотрит на свою пациентку. Заклинания он шепчет собственной жене и ей же плюет в рот, а она подходит к роженице, повторяет слова мужа и передает плевок таким же способом; Этим сложным путем заклинание и доходит до роженицы.

На Следующее утро соседи идут с поздравлениями. Я интересовался тем, кого же поздравляют — отца или мать, но вразумительного ответа так и не получил. Одни отвечали мне, что поздравляют отца, так как он хозяин, но большинство склонялось к тому, что поздравления относятся к младенцу. О матери не вспомнил никто. Отец новорожденного угощает всех приходящих чаем. Если родился мальчик, он одаривает мужчин патронами, а женщин— табаком, при рождении девочки обычно ограничиваются чаем.

У эскимосов еще сохранился страшный обычай добровольной смерти стариков. Тяжелая обязанность — умертвить отца, достигшего преклонного возраста, возлагается на сыновей. Позор сыну, который откажется исполнить волю отца, когда жизнь становится старику в тягость. Он должен помочь отцу просунуть голову в петлю и затянуть ремень. При отсутствии сыновей старик обращается с такой просьбой к брату или племяннику.

В сказках и преданиях эскимосов постоянно встречаются описания подобного проявления сыновней привязанности.

Этот обычай, вероятно, был вызван когда-то чисто экономическими причинами: Суровая обстановка, скупая природа, несовершенные орудия и частые голодовки заставляли дорожить каждым куском мяса, добываемого ценой тяжелого труда. Старик, уже не способный добывать пищу, становился лишним ртом. Возможно, старики не всегда принимали смерть добровольно и отцеубийство было не столько проявлением сыновнего долга, сколько актом насилия, предопределенного нелегкими условиями жизни.

Общество же, как всегда и всюду, нашло отцеубийству оправдание, суля награду убитому в загробном мире и превращая акт насилия в акт высшего проявления гуманности. Ведь эскимосы верят, что к богу попадают только ушедшие из этой жизни «через острый конец и ремень», то есть через копье и петлю. Только теперь копье заменил винчестер.

Мне были известны случаи отцеубийства. Об одном таком случае рассказал мне Кмо, а о другом — Анъялык.

У Кмо был дядя — бездетный брат его отца. Пришло время, он состарился и стал болеть. Тогда он сказал брату:

— Я не могу больше жить, у меня все болит, вам я в тягость. Мне нужно умереть. Прошу тебя, помоги мне!

Но отцу Кмо стало жаль брата, и он стал его отговаривать. Старик стоял на своем.

— У меня нет сына, — говорил он, — и я прошу тебя, моего брата, помочь мне умереть. Так делали наши отцы. Стыдно будет тебе, если мне поможет чужой. У тебя есть три сына, ты сделаешь это вместе с ними!

Другие старики, слышавшие их разговор, вмешались:

— Когда старший брат просит младшего помочь ему умереть, то нужно это сделать, — сказали они.

Отец Кмо согласился. Приготовил петлю, помог брату надеть ее. Второй конец ремня протащил наружу, через отверстие в потолке яранги, и вместе с сыновьями держал его, пока старший брат не умер.

Анъялык убил своего отца два года тому назад. С тех пор он часто задумывался, чувствовалось, что он угнетен. Я ни о чем его не расспрашивал, ждал, пока он заговорит сам. И этот момент наступил.

Мы возвращались из тундры и вышли к месту, где оставили нашу кожаную байдару. Она оказалась в полной сохранности. Медведи сюда не заходили, а больше тронуть ее было некому. Отсюда до колонии морем километров 60. Давно пора бы спустить байдару на воду и взяться за весла, а мы все сидим на берегу и смотрим на море, на солнце, на льды…

Тепло. Я снял меховую куртку и остался в одной шерстяной рубашке. Рядом со мной, опершись плечом на посеревший от времени ствол принесенного сюда когда-то морем дерева, лежал Анъялык. Руку по привычке он держал на винчестере.

— Умилык! — сказал он тихо.

Я обернулся. По глазам Анъялыка почувствовал, что он хочет говорить о чем-то большом, сокровенном.

— Умилык, — повторил он, — ты знаешь, что я убил своего отца?

— Да, Анъялык, — ответил я.

— Ты — начальник. Почему же не спрашиваешь, как это было?

— Да, я начальник, Анъялык. Но, кроме этого, я твой друг и друг всех эскимосов. Разве вы не зовете меня «умилык» и разве это не означает, что вы считаете меня своим, старшим в роде, другом?

— Да, это так, умилык. Ты и начальник и друг. Ты большевик, как и те, кого мы не знали раньше и о ком ты нам рассказываешь.

— Тогда скажи мне, счел бы ты меня товарищем и другом, если бы я сказал тебе: «Анъялык, вынь свое сердце и дай мне. Я хочу его посмотреть! Мне все равно, будет ли ему больно!»

— Ты хорошо Сказал, умилык! — ответил Анъялык. — Ты хорошо видишь. Теперь я знаю, почему ты не спрашиваешь меня. Слушай. Я сам буду говорить. Будет говорить мое сердце, которое ты жалеешь, как свое.

Задумчиво глядя в спокойное море, Анъялык начал рассказ.

— Умилык! Посмотри в море. Оно спокойное. Оно доброе. Таким был мой отец, когда он мне, мальчику, гладил голову.

Море — отец эскимосов. Оно кормит их. Дает им зверя для пищи, шкуры для жилья, лодок и обуви, жир для отопления. Дает, как хороший отец своим детям.

Но есть на земле ветер. Дух его не любит людей. Он всегда хочет сделать им зло. И летом и зимой. У него большое злое сердце и маленькая глупая голова. Эскимос никогда не знает, вернется ли он с моря или нет. И зимой, когда море покрыто льдом, и летом, когда много воды, мы в море столько же смотрим на небо, откуда приходит ветер, сколько на море, где живет зверь.

Мой отец был большой охотник. Он любил море и не боялся ветра. Он умел читать в небе, как ты читаешь свои книги и знал, когда придет сильный ветер. Если ветер догонял его в море, отец умел бороться с ним. Тогда охотники говорили: «Пусть за руль сядет Каллю, пусть он управляет парусом». И все благополучно возвращались на берег. С отцам охотники не боялись уходить в море. Они привозили много нерп, лахтаков и моржей и редко бросали добычу, отдавая ее ветру.

У нас всегда было много мяса. Светильник всегда был наполнен жиром. За пологом лежали звериные шкуры. За шкуры и жир морского зверя чукчи давали нам теплую одежду из оленьего меха. Моя сестра Агык всегда носила одежду из самых пестрых пыжиков [49].

А потом к нам пришел большой человек с огненными волосами в большой железной лодке. Вы называете ее пароходом. Его послали к нам американские купцы. Матросы с парохода построили ему маленький дом и сложили около него много ящиков. В них были ружья, патроны, табак, чай, мука, сухари, рубашки и много красивых бус. Мы приносили шкуры, нам давали топоры, угощали виски. Нам было хорошо, пока у нас было много шкур. Потом они кончились. Все, что мы добывали в море и на земле, мы отдавали за товары, и нам уже нечего было давать чукчам за оленьи шкуры. А наша одежда уже вытерлась и не грела. На охоте мы мерзли и мало убивали зверя. Мяса стало не хватать. Человек с огненными волосами сначала давал нам сухари, табак и сахар. Потом сказал: «Давайте шкуры — я дам сухари». Мы сказали, что у нас нет шкур. «Тогда ешьте камни», — сказал он. Но мы не умели есть камни. Мужчина может долго не есть, но наши матери, сестры и дети хотели есть и плакали. Мы ходили на охоту в любую погоду, но весна только начиналась — зверя было мало, и он не подпускал к себе.

Однажды отец сказал: «Сегодня будет сильный ветер. Кто пойдет на лед, не должен там долго оставаться. Лучше совсем не ходить».

Мать лежала, не вставал. Сестра Агык, с белым лицом в старой грязной кухлянке, сидела и молча качалась вот так. (Анъялык поджал ноги, положил руки на живот и медленно стал раскачиваться вперед и назад.)

Тогда я взял винчестер, три патрона, которые у меня ещё были, и пошел на лед. Долго я шел, пока не увидел нерпу. Она лежала на льду, но спала плохо, часто поднимала голову и смотрела кругом. Я полз к ней по льду и останавливался, как только она поднимала голову. Я сильно замерз, мои зубы стучали, руки дрожали. Наконец я подполз близко, спрятал руки под одежду и согрел их па груди. Потом выстрелил, и нерпа осталась лежать. Я прыгал, танцевал и пел вокруг нее. Я кричал: «Мать, сестра! Вы будете есть мясо! Пусть человек с огненными волосами сам ест камни!»

Потом я привязал нерпу ремнем и бегом потащил ее к берегу. Но до берега было далеко, и я скоро устал. Я съел мозги нерпы, напился ее крови и опять пошел к берегу. Теперь я заметил, что навстречу мне дует ветер. Скоро он стал сильнее и начал мести снег. Я побежал, но ветер мешал мне. Я испугался, бросил нерпу и быстрее побежал к берегу. Потом вспомнил мать и сестру, вернулся назад, взял нерпу и побежал. Потом упал и пополз. Я уже был близко от берега, когда услышал треск, словно кто-то выстрелил из ружья. Это сломался лёд. Я встал на ноги, но было уже поздно. Лед отделился от берега, и трещина была очень широкая. На льду, который остался у берега, я увидел отца, моего брата. Югунхака и других эскимосов. Отец бросил мне длинный ремень и показал, чтобы я обвязал грудь и бросился в воду. Но я подумал, что ремень оборвется и я утону, и не взял его. Лед уходил от берега. Трещина стала шире, конец ремня ушел в воду.

Меня уносило в море. Ветер дул сильнее. На ногах стоять было трудно. Я сел на лед. А отец бегал от одного человека к другому и о чем-то говорил. Потом встал на колени и протянул К людям руки. Многие повернулись к нему спиной и ушли, но остальные столкнули в воду вельбот, положили в него весла, оттолкнулись от берега и начали грести ко мне. Скоро вельбот ударился в лед, и я прыгнул в него. Кроме отца, брата Югунхака и Меня в вельботе было еще пять человек. Мы все гребли, но ветер уносил нас в море. Тогда отец приказал поднять парус. Но ветер порвал его, и нас прижало ко льду. Теперь берег был уже далеко. Лед ломался, льдины окружили вельбот, и вместе с ними нас несло все дальше и дальше. К концу дня мы уже не видели берега.

Ветер продолжался три дня. Шел снег. Была метель. Мы сидели на льду под перевернутым вельботом. Есть было нечего. Отец резал мелкими кусочками ремень и давал нам есть. У меня была самая тонкая одежда, я мерз. Отец сидел около меня, с другой стороны он посадил Югунхака. Они крепко прижались ко мне и согревали меня. Когда стих ветер, мы бросили вельбот и пошли искать берег. Мы все еще ели ремень, и сил у нас было мало. Шли медленно. На следующий день опять подул ветер. Он дул в спину и не мешал нам идти. Но было очень холодно. Я думал, что все равно замерзну, и стал отставать. Мне очень хотелось спать. Тогда отец остановил охотников и велел всем сесть на лед. Когда все сели, отец сказал: «Мы голодны, наша одежда плохая и не греет. До берега далеко. Мы все умрем. Вы пошли помогать мне спасать моего сына. Я не хочу, чтобы вы умерли. Я хочу, чтобы вы жили, так же как и мои дети.

Охотники молчали и смотрели на лед. Отец тоже молчал. Один охотник сказал:

— О чем ты говоришь, Каллю? Мы не понимаем.

— Я не хочу, чтобы вы умирали, — опять сказал отец.

— Что мы можем сделать? — сказал другой охотник.

— Я знаю, как спасти вас всех, — ответил отец. — Я помогу вам спастись. Я пойду к богу и буду просить вам помощи.

— Как ты пойдешь туда? Живые туда не ходят, — сказал старший охотник.

— Я пойду туда, как ходят все старики. Мой старший сын Анъялык поможет мне стать на этот путь.

Умилык! Я понял, чего от меня хочет отец. Он положил передо мной винчестер. Я испугался. Мне стало жарко. Мой лоб стал мокрым. Но зубы стучали, как от холода.

Все охотники закрыли себе глаза руками и долго молчали. Потом самый старший сказал:

— Мы, наверное, сами выйдем на берег. Ты тоже пойдешь с нами и с твоими детьми. Ты еще не старик и будешь долго жить.

— Нет, — сказал отец, — твое сердце не верит твоему языку. Оно знает, что мы все умрем. Я хочу помочь вам. Я хочу, чтобы жили мои дети. Я хочу, чтобы Анъялык помог мне стать на путь. Охотники сидели с закрытыми глазами. Молчали.

— Отец, — сказал я, — лучше умрем все. Может быть, все выйдем, Я не могу сделать того, что ты просишь.

Я плакал, умилык, Югунхак тоже просил отца не уходить. Тогда отец сказал:

— Анъялык, я сказал свое слово. Я сохраню вам жизнь. Ты не должен плакать. Ты мужчина и охотник. Плачут только женщины и де «ти. Ты сделаешь то, что я прошу. Или я буду просить других, и они помогут мне. Тогда, пока ты будешь жить среди людей, тебя будут презирать за то, что ты отказал отцу, когда он просил тебя в последний раз. Верно ли я говорю? — спросил он охотников.

— Верно! — ответил старший. — > Если отец просит сына, сын должен делать. Таков закон.

Отец стал раздеваться. Верхнюю одежду он отдал Югунхаку и приказал ему надеть ее на себя. Потом, он снял нижнюю теплую одежду и заставил меня надеть ее. Отец дал мне в руки винчестер, повернулся ко мне спиной и сказал:

— Анъялык, сын мой, я учил тебя стрелять. Пусть твоя рука будет крепкой.

Я повернулся к охотникам. Они все отвернулись и смотрели в другую сторону. Югунхак лежал на льду, закрыв голову руками. У меня текли слезы. Отец голый стоял на льду, спиной ко мне.

— Делай, Анъялык! — сказал он.

Я поднял винчестер, почувствовал, как ствол стукнулся в затылок отца, выстрелил и упал вместе с телом отца на лед.

Анъялык замолчал. На его глазах были слезы. Он повернулся кто-рю. Я молча положил ему руку на плечо. Прошло несколько минут. Анъялык заговорил вновь.

— Умилык! Видишь ту льдину? Солнце сделало ее красной. Когда я вижу такую льдину, я думаю, что это та, на которой я убил своего отца. Когда я убиваю на льду зверя и вижу кровь, я вспоминаю кровь моего отца. Тогда болит мое сердце. Ты, умилык, хорошо делал, что не трогал его.

— Что_ же было дальше Анъялык? Как вы спаслись? — спросил я.

— Мы с Югунхаком долго плакали и, мешали на своих лицах кровь отца с нашими слезами. Потом оставили отцу гарпун, нож, трубку, немного табаку, кусок ремня, который мы ели, и пошли искать берег. Когда кончался день, мы услышали крики моржей и скоро увидели их самих. Они вылезли из полыньи и лежали на льду. Их было столько, сколько пальцев на обоих руках и еще три. Мы очень обрадовались. Охотники сказали:

— Анъялык, это твой отец выпросил у бога помощь. Это он тебе послал моржей. Ты сам должен стрелять.

У меня был только один патрон. Ты знаешь, как трудно убить моржа одной пулей. Я боялся, что раненый зверь уйдет в воду. Но моржи очень крепко спали. Я подошел к ним очень близко и одной, пулей убил большого зверя. Мы хорошо наелись, согрели в его внутренностях свои руки, взяли с собой мяса и пошли дальше. Еще две ночи спали мы на льду. Но теперь я не мерз. Одежда отца хорошо меня грела. Так же тепло было Югунхаку. На третий день мы увидели берег. На берегу было эскимосское селение. Жители увидели нас на льду, приехали на байдарах и перевезли через воду, отделявшую лед от берега. Мы отдохнули и пошли к себе.

— А другие охотники видели моржей? — спросил я.

— Да, умилык, ветер, который унес нас в море, поломал лед. После этого началась настоящая весна. Моржа пришло очень много. Все охотники возвращались домой с хорошей добычей. Жить нам стало легче.

— Ну, а что сказала твоя мать, когда вернулись вы домой без отца?

— Мать сказала: «Хорошо, что вернулись мои дети. Мы живем для наших детей».

Была полночь. Стоял полный штиль. Бесшумно приходил и уходил прилив. Огромное солнце, низко висящее над горизонтом, щедро расцветило и льды, и море, и небо. Редко разбросанные в темном море льдины блестели, и переливались, точно драгоценные камни, оправленные в вороненую сталь. Линии были необыкновенно мягкими, точно их кто-то слегка растушевал. Нежнейшие оттенки всех цветов — от ярко-красного до густо-фиолетового — незаметно переходили друг в друга. Словно звуки прекрасной музыки, они переплетались, расходились, вновь сбегались и сливались, образуя неповторимую цветовую гамму: Воздух застыл. Молча пролетали обычно крикливые чайки. Ни звука, ни шороха. Мы сели в байдару. Я налег на весла, Анъялык сидел на руле. Обводя байдару вокруг льдины, он сказал:

— Умилык, мы долго прожили вместе и хорошо узнали тебя. Ты много рассказывал эскимосам о новых людях, которых ты зовешь большевиками. Мы знаем, как они к нам относятся. Я думаю: если бы вы пришли раньше, я в тот день не пошел бы на лед и сейчас мой отец был бы с нами.

Три года прожили мы на острове, но у нас не было уверенности, что пароход со сменой сможет пробиться к нам и в этом году. Ледовая обстановка летом 1929 года была исключительно неблагоприятной. Мы стали готовиться к четвертой зимовке.

Как же забились наши сердца, когда однажды рано утром мы увидели стоявшее близ берега судно! Это был ледорез «Литке», прорвавшийся к нам сквозь стену льдов. С тех пор как в 1927 году два гидроплана доставили нам годовой комплект «Правды» и несколько писем, мы не имели никакой связи с внешним миром. Ведь радио у нас не было.

На палубе стояло несколько десятков человек — нам они показались огромной толпой. Наконец наша байдара подошла к борту «Литке». Мы поднялись по трапу, попали в дружеские объятия, услышали теплые слова приветствий, познакомились с нашими сменщиками. Потом с жадностью накинулись на газеты. Все было для нас новым, все интересовало, все манило. Мы стремились как можно скорее попасть на материк, окунуться в шум городов, уловить происшедшие за это время перемены. Да, в эти минуты нам хотелось скорее расстаться с островом…

Но вот передача дел закончена, наступил день отъезда. Прогудел гудок. Надо прощаться. До боли пожимаем друг другу руки, еще больнее становится на сердце. Три года борьбы плечом к плечу. Три года жестоких морозов, метелей, льдов. Общие радости, неудачи сроднили, спаяли нас в одну семью.

«Литке» дал ход. Скрывается в тумане наш домик. Расплываются очертания берега. Мы уходим от острова. Не раз за три года у нас срывались проклятия по его адресу. А теперь мы почувствовали, как крепко сжились с ним.

Мне потом не раз задавали вопрос, скучали ли мы? Нет, скучать нам было некогда. Но я долго скучал потом по моим спутникам-эскимосам. Я многому у них научился, отбирая все ценное из их многовекового опыта жизни на Севере, я гордился их оценкой: «Умилык делает все, как эскимос», зная, что в их устах это высшая похвала.

Я скучал по суровой, но удивительной природе, по моей упряжке собак, даже по метелям.

Три года, проведенные мною на острове Врангеля, определили дальнейшую мою судьбу. Я навсегда полюбил Арктику.

Остров Врангеля приютился на крайнем северо-востоке Советского Союза, на стыке Восточно-Сибирского и Чукотского морей. 180-й меридиан делит остров на две почти равные части, одна из которых лежит в западном полушарии, вторая — в восточном. Летом, когда солнце круглые сутки не покидает небосклона, остров окутывают туманы, долгой полярной ночью на нем беснуются метели. Это типичная, но в то же время и необычная часть суровой арктической суши.

Остров горист, однако горные хребты с величественными, круглый год заснеженными пиками перемежаются здесь обширными участками равнинных тундр. Растительность на большей части острова, как и всюду в Арктике, чахлая и скудная. Большие пустынные пространства его покрыты россыпями камней, окутанных разноцветными накипными Лишайниками. Однако в речных долинах здесь можно встретить настоящие оазисы, где буйно разрастаются травы, по пояс взрослому человеку поднимаются заросли ивняков, звенят птичьи трели, порхают бабочки, басовито жужжат шмели.

Разнообразие видов растений на острове поражает ботаников. Причина тому — особенности его геологической истории. Некогда он был частью Берингии — той обширной суши, которая в далеком прошлом соединяла Азию с Америкой и которую принято считать центром формирования арктической фауны и флоры. К тому же ледники никогда не покрывали сразу всю поверхность острова, поэтому здесь сохранилось многое от его самобытной первозданной природы.

Уникален животный мир острова Врангеля. Здесь располагаются главный в Арктике «родильный дом» белых медведей место массового залегания в берлоги беременных медведиц и единственное в нашей стране, грандиозное по размерам колониальное гнездовье белых гусей. На скалистых берегах в летние месяцы царят шум и суета, там обосновываются гнездовья морских птиц — птичьи базары. А осенью с плавучих льдов, с побережья несется рев моржей. Лишь на юго-западное оконечности острова в отдельные годы скапливаются десятки тысяч этих исполинов арктических вод (здешняя залежка моржей, Очевидно, самая крупная в мире).

В 1975 году с аляскинского острова Нунивак сюда били Завезены овцебыки — крупнейшие из копытных животных Арктики, обитавшие здесь в давние времена. Переселенцы хорошо прижились и регулярно размножаются. Предполагается, что отсюда эти ценные животные будут расселяться в другие районы советской Арктики. А еще раньше на ост-. ров Врангеля были завезены домашние олени, и оленеводство стало существенным подспорьем в жизни островитян.

Многое изменилось здесь по сравнению с тем временем, о котором пишет в своей книге Г. А. Ушаков. Не увидишь теперь на острове яранги, крытой моржовыми шкурами, или землянок, в которых ютились первые поселенцы. Все местное население сосредоточено в Наши Дни в поселке Ушаковском, названном так в честь первого советского начальника острова и автора этой книги. На трех его улицах стоят обыкновенные бревенчатые дома, тянутся электропровода. В поселке есть отделение связи и магазин, клуб, больница и детский сад. На улицах шумят снегоходы и тракторы. Прилетают и улетают самолеты. Словом, все теперь как на Большой земле.

В 1976 году на острове был организован первый в Советской Арктике государственный заповедник, и многие островитяне, потомки первых поселенцев, бывшие охотники на песца и морского зверя, работают в этом учреждении, ведут наблюдения за животными, охраняют их.

Кратчайшее расстояние между островом и Москвой превышает шесть тысяч километров, однако при благоприятной погоде из столицы сюда можно долететь меньше чем за сутки. И, попадая на остров так быстро и просто, пользуясь здесь многими благами современной цивилизации, невольно вспоминаешь о подвиге первопроходцев, горстке людей, дерзнувших поселиться на этой суше.

От материка, от больших городов, поселенцы были практически отрезаны. О каких-либо регулярных рейсах пароходов и самолетов не могло быть и речи. Даже постоянная радиосвязь казалась им несбыточной мечтой. Слово «полярник» в те годы только начинало входить в обиход. На каждом шагу подстерегали неожиданности, тяготы и испытания— опыта жизни и работы в Арктике не было.

3 августе 1926 года пятьдесят девять человек, в основном эскимосы, высадились на острове Врангеля. Три долгих года возглавлял Г. А. Ушаков, первый советский «губернатор острова», небольшой коллектив делил со своими подчиненными и друзьями и радости и горе. Временами было очень тяжело. Приходилось преодолевать морозы и метели, голод, болезни и, быть может, самое трудное — предрассудки в сознании людей. Но колония оправдала возлагавшиеся на нее надежды. Заготовленные факторией шкуры песцов и белых медведей, моржовые и мамонтовые бивни с лихвой покрыли все расходы, связанные с организацией самой фактории. А главное — на острове прочно обосновалось советское поселение.

Георгий Алексеевич не имел специального образования, но вызывает изумление пытливость его ума, широта интересов и размах деятельности. Чисто административная работа занимала у него много времени, но, несмотря на это, он организовал регулярные метеорологические наблюдения, осуществил первую топографическую съемку и опись острова, собрал ценнейшие коллекции минералов и горных пород, птиц и млекопитающих, гербарий, изучил эскимосский язык и собрал этнографические материалы, характеризующие быт и фольклор эскимосов. Впоследствии на основе этих данных были написаны многие научные труды. Собранные Г. А. Ушаковым на острове материалы высоко оценил известный путешественник и исследователь Уссурийского края В. К. Арсеньев. В письме А. М. Горькому Арсеньев писал: «Многоуважаемый Алексей Максимович! Податель моей карточки — начальник острова Врангеля Георгий Алексеевич Ушаков, о котором я уже Вам писал. Он имеет хорошие материалы и прекрасно владеет пером. Рекомендую его Вам. Г. А. Ушаков обещал дать статью для сборника о Дальнем Востоке. Было бы хорошо, если бы Вы просмотрели его фотографии и диапозитивы. Надо Г. А. Ушакова использовать, как теперь говорят, на все 100 % и никуда не посылать, пока он не обработает всех своих материалов. Шлю Вам сердечный привет. В. Арсеньев».

Три долгих и нелёгких года, проведенных на острове Врангеля, не разочаровали Георгия Алексеевича в Арктике. По возвращении на Большую землю его нередко спрашивали, не скучал ли он в Арктике. «Скучаю, — отвечал он. — Скучаю по острову, по моим спутникам-эскимосам, по моей упряжке собак, по метелям». Деятельность Г. А. Ушакова как первого представителя Советского правительства по управлению, островами Врангеля и Геральда получила высокую оценку: в 1930 году он был удостоен грамоты ВЦИК и награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Много лет жизненный путь Георгия Алексеевича был тесно связан, с Арктикой. Мировую известность принесло ему исследование архипелага Северной Земли (высокой оценкой научного вклада этой экспедиции было присвоение ему без защиты диссертации ученой степени доктора географических наук). Он назначается уполномоченным правительственной комиссии по спасению челюскинцев, начальником первой высокоширотной экспедиции на ледокольном пароходе «Садко», заместителем начальника Главсевморпути. Позже Георгий Алексеевич занимал пост начальника Главного управления гидрометеорологической службы при Совнаркоме СССР, много лет работал в Академии наук [50], но, и находясь вдали от пленившего его сурового края, до конца своих дней вновь и вновь возвращался к нему в мыслях.

Георгий Алексеевич скончался в декабре 1963 года. Незадолго до смерти он писал Нанауну, одному из приехавших с ним колонистов и старейшему местному охотнику, депутату островного Совета: «Больше всего мне хотелось бы снова побывать на Врангеле». Впрочем, вот полный текст этого письма:

Гидрографическая экспедиция Северного Ледовитого океана закончила работу не в 1916 году, как пишет автор, а в 1915 году.

Плавание судна «Карлук» — составная часть экспедиции В Стеффанссона, а не самостоятельная экспедиция, как можно понять из текста.

ДВГК — Госторг РСФСР по Дальнему Востоку.

Г. А. Ушаков не ошибся. Но и Павлов нашел в нем верного друга. Умирая, он назначил Георгия Алексеевича опекуном своего сына Володи, оставшегося круглым сиротой; В 1938 году Володю Павлова доставили с острова Врангеля в Москву, и он прожил в семье Ушаковых до окончания учебы. Его тоже потянуло в Арктику, и с середины 40-х годов он работает на полярных станциях радиотехником и метеорологом. (С. У.).

Умилык — по-эскимосски начальник, хозяин, силач.

Восклицание, выражающее удивление и восхищение.

Лахтак, или морской заяц, крупный тюлень; широко распространен в Арктике. (С. У.).

Оленьи лапки — шкура, снятая с ног оленя. Используется преимущественно для шитья обуви. (С. У.).

У эскимосов танцев в строгом значении этого слова не существовало, а были пляски-пантомимы. Пантомимы разыгрывались всегда на какую-нибудь конкретную тему, которая раскрывалась особыми движениями рук, ног и туловища. Обычно пантомимы изображали отдельные эпизоды из охоты, быта, особенности поведения животных и т. п. Об этом говорят их названия: «Спасение байдарки», «Отдыхающий заяц», «Ворон, наблюдающий моржей», «Охота на моржей» и др. Нередко пляски-пантомимы носили сатирический характер. Исполнялись они всегда, под аккомпанемент бубнов и пение. (И. В)

эскимосы, выехавшие с Г. А. Ушаковым на остров Врангеля с материка, с мыса Чаплин. (С. У.).

Чижи — меховые чулки; кухлянка — верхняя меховая одежда. (С.У.)

Речь здесь идет, очевидно, не о граде, а о ледяной крупе.

Остол— короткий шест с острым металлическим наконечником служит для торможения нарт. (С. У.).

Уброд— глубокий, рыхлый снег. (С. У.).

Когда ездовых собак запрягают цугом (как в данном случае), то алыки — лямки собак попарно пристегивают к длинному ремню— среднику, прикрепленному к нартам. (С. У.)

Розоваяя чайка — одна из редчайших птиц фауны СССР. Она гнездится лишь на северо-востоке Якутии, а зимует, по-видимому на полыньях в Северном Ледовитом океане. В период кочевок изредка залетает да остров Врангеля. Грудка и брюшко этой птицы имеют ярко-розовое оперение. (С. У.).

Нанук — по-эскимосски медведь.

Майырахпак — имя могущественной волшебницы, героини многих сказок. Иногда Майырахпак выступает в них как добрый дух, щедро рассыпающий вокруг себя китов, моржей, нерп, яранги, байдары и другие богатства. Однако она же олицетворяет собой и злого демона, несущего смерть и разрушение.

Анурвик — эскимосское название мыса Сердце-Камень.

Поясняя выше значение эскимосского слова «умилык» как начальник, хозяин, автор не совсем точно и полно передаёт значение этого слова. «Умилык» — это и силач, и хозяин, это и глава семейно-патриархальной общины, байдарной «артели», это и наиболее добычливый, ловкий охотник, организатор и руководитель охоты на крупных морских зверей — моржей, китов. В прошлом от него зависело и распределение продуктов промысла, он же, как правило, следил и за соблюдением религиозных ритуалов. Такое положение «умйлыка» среди жителей поселка порождало естественную зависимость от него остальных членов общин. Равнозначного же по своему содержанию русскому слову «начальник» в эскимосском языке нет. (И. В.).

ийак — небольшая отдушина в пологе для притока воздуха

агинуаг'ыт — амулет, талисман

ак'утак' — кормовое весло.

Эскимос находя что-нибудь необычное или получая от другого диковинную вещь смачивает ладони слюной и проводит ими по находке или подарку. Если это наваждение, то предмет должен исчезнуть Так, например, если эскимос желает иметь сына и видит, что родился мальчик?™ мажет его слюной и, только убедившись, что после этого признаки мужского пола не исчезли, успокаивается.

К'апысиг'ак — женская меховая рубаха из оленьего меха.

Эскимосы говорят, что без табака «рот сохнет».

При добыче кита обязателен пятидневный праздник, как и при удачной охоте на медведя.

Так эскимосы называют часть северного берега мыса Чаплин, где отлогий берег переходит в скалы.

Камай — эй, сидящие внутри!

Аних'к'ун — деревянная палочка, которой поправляется пламя в светильнике. Иногда, за пределами полога, используется как лучина. (С. У.).

Заструги — гряды плотных снежных «дюн». (С. У.).

Кекур — конусообразный камень или скала.

Як'ылъын'ытак' — бабочка.

Нулих'ак' —первая жена; нукаг'ак' —вторая жена.

Эскимосы, как и другие народы Севера, издавна привыкли бережно относиться к окружающему их животному миру. Их мораль гласит: не убивай ни зверя, ни птицы, если в этом нет жизненной необходимости. (Как правило, охотясь, они убивали ровно столько животных, сколько это было необходимо им для пропитания и хозяйственных нужд. То же отношение эскимосы, очевидно, проявляли и к животному миру острова Врангеля; в том числе и к белым медведям. (И. В.).

Раньше у эскимосов было принято татуировать лица женщин. Обязательным элементом татуировки были парные полосы на подбородке, которые шли от нижней губы до подбородка. «Сестра с тремя полосками»— значит с тремя парами полос татуировки на подбородке.

Уехав с острова Врангеля, следующие три года Г. А. Ушаков возглавлял экспедицию, обследовавшую и описавшую архипелаг. Северной Земли. (С. У.).

По новейшим данным (Сватков Н. М. Природа острова Врангеля. — В кн.: Проблемы Севера, вып. 4. Изд. АН СССР. М., 1961), площадь острова Врангеля составляет 7673 квадратных километра. (С. У.),

По современным определениям, к самым высоким точкам острова относится гора Советская (1096 метров), гора Громова (1043 метра]

Указывая абсолютный минимум температуры (—60°), автор ошибается, что, возможно, связано с несовершенством имевшихся в то время на острове приборов и оборудования. На 1950 год, по данным многолетних наблюдений, абсолютный минимум температуры, зарегистрированной в бухте Роджерс, составил —43°. (С. У.).

Абсолютный максимум температуры воздуха (10–12°) был определен по трехлетнему ряду наблюдений. По многолетним наблюдениям он составляет 18°.

первый вылупившийся птенец найден 16 июля

Осенью в поисках корма песцы, попадая на морской лед, часто уходят с ним в глубь Северного Ледовитого океана. Здесь они нередко сопровождают белых медведей и питаются остатками медвежьих трапез. (С. У.).

В последние годы было установлено, что гон у белых медведей протекает не в начале осени, как предполагал Г. А. Ушаков, а весной и летом. (С. У.).

Обычный корм моржей составляют морские моллюски. Моржи собирают их, распахивая грунт своими бивнями. Затем они перетирают моллюсков ластами, после чего вылавливают из воды мякоть, уже лишенную известковых раковин. Морж, по какой-либо причине лишившийся бивней, или имеющий уродливые бивни, не может добывать привычного корма и становится хищником — охотится на нерп и других тюленей. По-видимому, хищником может стать также морж, рано потерявший мать: у моржей долго продолжается молочное кормление детенышей, а сосунки не имеют бивней. (С. У).

Изредка встречаются моржи, имеющие более чем по два бивня, — это одна из форм уродства. (С. У.).

Здесь автор, вероятно, не совсем прав. Дело в том, что начиная с первой четверти XIX века в воды Берингова и Чукотского морей хлынули десятки, а затем и сотни китобойных, главным образом американских, шхун. Они хищнически истребляли и китов и моржей. При этом зачастую брали только китовый ус или моржовые клыки, которые высоко ценились на международном рынке; Снабжая огнестрельный оружием эскимосов и чукчей, они требовали в уплату за него тот же китовый ус, те же моржовые клыки. С открытием золота на Аляске китобои и многочисленные контрабандные шхуны начали скупать у эскимосов и чукчей также тюленьи и оленьи шкуры и изделия из них. Царское правительство так и не сумело организовать действенной охраны русских берегов Берингова пролива, несмотря на неоднократные' жалобы эскимосов и чукчей на истребление морских животных американскими браконьерами около берегов Чукотки, на насилия, и притеснения, чинимые ими туземному населению. Многолетнее хищническое истребление морских животных пагубно сказалось на запасах зверя я благосостоянии коренных обитателей побережья Чукотского полуострова.

Мандарка — выделанная нерпичья шкура без шерсти, нередко окрашивается в красный цвет. (С. У.).

Пыжик— шкура теленка северного оленя. (С. У.).

Его биография подробно изложена в книгах Е. М. Сузюмова «Покоритель нехоженых земель» (М., Мысль, 1967) и С, Ф. Виноградова «Во льдах его дороги» (М., Политиздат, 1981).

Нанаун умер в 1978 году.

Многим советским и зарубежным читателям хорошо известна прекрасно написанная Г. А. Ушаковым книга «По нехоженой зеле»