Она шла к моему столику через весь зал отдыха летного состава, переполненный в этот час, и в руках у нее была чашка чаю. Меня словно обожгло, внезапно я ощутил сумасшедшее желание укусить эту нежнейшую шею, чуть выступавшую из-под тяжелого алюминиевого воротника. Скафандр космического пилота потрясающе облегал ее фигурку. Может и дело-то все было в том, как подрагивали на ней все эти штучки — трубочки, проводки и прочая дребедень, когда она подходила ко мне сквозь толпу. У нас, у пилотов, небрежная такая походочка — обычное дело, а тут женщина.

— Вы капитан Суареш?

— Ну да. Друзья зовут меня…

— Знаю. Панчо.

— Именно. Хочу надеяться, что вы тоже принадлежите к числу моих друзей.

Сказал это и взглянул на себя со стороны: ни дать, ни взять, щенок, завилявший от радости хвостом. Всякого я повидал, но такого, доложу вам, со мной не бывало. И мне показалось тогда, что с ней творится то же самое. Она смотрела на меня во все глаза, позабыв о чае, который давно остыл.

— Готов об заклад биться, что мы с вами до сих пор не встречались, на что уж я рассеянная личность, но…

— Я от вашего приятеля Аруниса Питтмана. Мы вместе работали на полярной станции. Он советовал мне отыскать вас, если доведется попасть в Уэст Лимб. Он так расхвалил вас и, между прочим, сказал, что скорее всего вы предложите мне развлечься.

— Черт побери! Неужели старина Арунис? Ну как он там?

— Прекрасно. И еще, он посоветовал мне поинтересоваться, по-прежнему ли вы, вместо того чтобы заниматься аэробикой, как требует инструкция, завышаете содержание углекислого газа в системе жизнеобеспечения на своем корабле.

— Проклятье! Он-то откуда знает? Может хочет предупредить меня, что мою систему снова поставили на контроль? За это спасибо, и, конечно, я благодарю вас, капитан…

— Крамблитт. Можно просто Стаси.

Помолчав, она добавила:

— Ну так как?

— С этим покончено. Не хватало, чтобы меня еще раз списали. Буду пай-мальчиком и начну делать зарядку.

— Да я не об этом, — прервала она меня. — Вы собираетесь развлекать меня или нет? Я на Луне впервые и совершенно свободна до завтрашнего вечера, мне нужно только успеть к отправлению пассажирского рейса.

М-да, ничего себе заявочка. Развлекай теперь ее до завтрашнего вечера! Замучаешься. Нужно изобретать что-нибудь сногсшибательное.

Пока я вот так раздумывал, она поправила выбившуюся из прически прядь блестящих шелковистых волос.

— А не устроить ли нам пикник? Как вам такая идея? — выпалил я первую глупость, которая пришла мне в голову. — Могу показать вам один из самых моих любимых уголков, здесь неподалеку, нужно чуть пройти пешком от нашей базы.

Выражение крайнего изумления, появившееся у нее на лице, с лихвой окупило мои мучения. Нежный рот слегка приоткрылся.

— Не дурите. Не хотите же вы сказать, что приглашаете меня выйти наружу?

— А почему бы и нет? Прогулки по Луне — у нас тут сейчас повальное увлечение, — я блефовал вовсю. — Так, знаете, отдыхаешь от нашей толчеи. Пейзаж потрясающий: холмы, живописные скалы. Между прочим, сейчас время для прогулки самое подходящее.

Я сжигал отходные пути, и занявшиеся огнем мосты полыхали за моей спиной. И кто меня только дергал за язык?

— Но вы, наверное, не согласитесь вот так сразу. Устали после рейса?

Сильнейшая заинтересованность отразилась на ее лице, глаза блестели.

— Ничего подобного. Никогда не прощу себе, что упустила такую возможность. Пикник на Луне! Фантастика. Вот что я скажу вам, Панчо: Арунис не ошибся в вас.

Я что-то промямлил и поднялся с идиотской улыбкой на лице.

— Решено. Я сам займусь подготовкой. Встречаемся завтра в десять утра у люка семь. Спросите, где это. Наденьте скафандр и зарядите запасной комплект. Об остальном не беспокойтесь. Я пошел, мне надо готовить к вылету свой грузовичок. До завтра.

Я отправился в грузовой ангар, а она с улыбкой смотрела мне вслед. Мужская половина обитателей базы, пронаблюдавших нашу беседу, окидывала нас завистливыми взглядами. Видели бы они, какая гримаса перекосила мое лицо, едва я остался один. На этот раз я уж точно устроил себе веселую жизнь своими собственными руками.

Справедливости ради надо сказать, что вся эта история с пикником не то чтобы чистый треп. Конечно, гулять по Луне еще никто не отваживался, но в кругах местной интеллектуальной элиты (которую представляли мы с друзьями) вопрос этот обсуждался не единожды. Мы собирались воплотить эту идею в жизнь из самых благородных побуждений, дабы тем самым внести свой скромный вклад в великое дело освоения космоса. Были и другие, более прозаические причины, подогревавшие наш исследовательский интерес, хотелось наконец побыть наедине со своими подругами. В то время базе Уэст Лимб еще далеко было до того роскошного загородного комплекса, который позднее вырос на ее месте, и сравнить ее можно было с огромной раздевалкой, слепленной из множества тесных шкафчиков-закоулков, разделенных коридорами. В этой перенаселенной раздевалке воняло грязными носками и непросохшей краской. Ютились мы там, точно крысы в норе. Через несколько месяцев вынужденной изоляции временные жильцы здесь буквально дичали, а те, кто постоянно нес на базе свою вахту, уже видеть друг друга не могли. Да уж, доставалось героям доброго старого фронтира!

К сожалению, до сих пор наши идеи насчет пикника пребывали в зародышевой стадии. Один мой приятель, например, занимался проблемой выбора подходящего места. Пользуясь неограниченным запасом краденного машинного времени, он просчитал наиболее удобные участки лунной поверхности в окрестностях Уэст Лимба. Удобные в том смысле, что там можно без помех провести некоторое время с женщиной под защитой герметичного тента. Главное при этом — создать определенный комфорт среды обитания, чтобы человек в этих условиях мог обходиться, скажем, без галстука. Ну и мало ли там без чего еще.

Вы, разумеется, видели их, эти защитные тенты. Атмосфера в них, как в обычных аварийных камерах, которых полно тут на Луне. В транспортных ракетах, да и в грузовых тоже, предусматривается по камере на каждого пассажира. Загляните к себе под кровать в гостиничном номере — и увидите такие же, только размером поменьше. Их берут с собой изыскатели-одиночки, да и все, кто подолгу находится вне герметизированных укрытий. Нужно только установить палатку и, войдя в нее, задраить наглухо входное отверстие. Когда палатка наполнится воздухом из резервного баллона, на крыше поднимется прозрачный пластиковый купол. Проделав все это, можно снять скафандр и расслабиться. Правда, бывалые люди советуют все-таки оставлять течь, чтобы потом было куда отливать лишнее. Шутка.

Главной проблемой в изысканиях моего друга был температурный режим. Как спастись от палящего солнца? Хотел бы я посмотреть на того смельчака, который рискнет подставить собственные ляжки под прямые солнечные лучи. Отличное выйдет жаркое из мякоти. Дожидаться лунной ночи? Тоже не выход. Кромешный мрак и холод, бр-р-р! Удовольствие ниже среднего. Мы-то задумывали совсем другое — легкое, веселое приключение, экзотический пейзаж, уютное местечко не слишком далеко от базы, но в то же время в стороне от проторенных путей. Лучше всего было бы подыскать на склоне холма отлогую, затененную площадку, выходящую на залитые солнцем валуны, которые могут служить отражателями тепла.

После того как мой приятель долго (и напомню, преступным образом) обхаживал компьютер, машина соизволила выдать набор карт, по одной на каждый день лунного месяца. Бросил взгляд на такую карту — и сразу видно, где сегодня искать лучшее место для любовного гнездышка. Вот это, я понимаю, прикладная астрономия!

В тот день я перевозил на своей телеге ребят-инженеров, которые, жестоко страдая с похмелья, возвращались после месячного загула в Гримальди. Были еще и местные рейсы. Я передал управление своему напарнику, а сам с головой ушел в изучение карт. Каждый раз, когда мы снимались с посадочной площадки, я тщательно сопоставлял карту с окружающей территорией (или лунаторией?). К концу рабочего дня я-таки присмотрел недурное местечко, полускрытое скалами, к северу от нашей базы. Меня привлекла его доступность и, судя по всему, безопасность.

Вечером я собирал дань со всех своих должников на базе. Взял полагавшийся мне отгул, не преминул воспользоваться бесплатной заправкой запасных баллонов. Позаимствовал я и два одноместных тента, раздобыл герметично закрытую сумку для продуктов. Запас получился что надо: салат картофельный, салат из капусты, холодный цыпленок, зелень, свежая французская булка с настоящим маслом, лимонад и две бутылки легкого вина.

Может Уэст Лимб в те дни и походил на обшарпанную конюшню, но обитатели этой конюшни ели и пили, я вам скажу, как следует.

Хозяин кафе, видно, пронюхал что-то. Он зазвал меня в кухню и, оглядевшись вокруг, принялся пытать.

— Что ты там затеваешь, Суареш? Давай начистоту.

— Видишь ли, Поркнер, — промямлил я, — джентльмен, облеченный доверием…

— Опять ты взялся за свои глупости! Я серьезно спрашиваю. Неужели ты?..

— Ты совершенно прав. Небольшая техническая проверка, кое-что новенькое.

Я нахально уставился на него.

Пока он ахал и охал, я, не теряя времени, улизнул. С хозяином кафе портить отношения не станешь, но и выкладывать ему все я тоже не собирался. Спать в тот вечер я лег рано. По счастью была моя очередь принимать душ.

Стаси Крамблитт поджидала меня, когда в десять часов утра я подошел к люку. Теперь вся эта возня вокруг нашей прогулки казалась мне убогим фиглярством. Но стоило мне взглянуть на нее, такую спокойную, взирающую на меня с любопытным ожиданием, — и на душе у меня полегчало. Между прочим, летный костюмчик на ней был что надо, с розоватым отливом, и, похоже, сшитый на заказ.

— Ну теперь все? — спросила она.

— Нет еще, — отозвался я, перетаскивая в тамбур всю свою поклажу: тенты, одеяла и сумку с продуктами. В кои-то веки никто не околачивался возле входа в тамбур. Я обнял ее и привлек к себе.

— Твоя рация переключается на мой личный канал, — сказал я.

Она не отрывала от меня глаз, пока я возился с кнопкой у нее на груди. От нее исходил тончайший аромат духов.

— У тебя красивые глаза, — шепнула она. — О, да ты краснеть умеешь!

— Не болтай глупостей. Проходи вперед.

Мы вошли в тамбур и произвели все предусмотренные инструкцией манипуляции, проверили герметичность скафандров. Я открыл наружный люк, и мы шагнули вперед. На западе ярко сияло солнце. Попадавшиеся там и сям конструкции отбрасывали чернильные тени на изъеденную бороздами и рытвинами поверхность. Мы двинулись по маршруту. Шлем на Стаси подрагивал при ходьбе. Она рассматривала неровный, вздыбившийся грунт, заваленный металлическим мусором и блестящими осколками, покрытый неуклюжими сплетениями антенн и тросов. Взгляд то и дело натыкался на уродливые, горбатые строения.

— Пейзаж, конечно, оставляет желать лучшего, — бросил я.

— Человечество — куда бы оно ни устремлялось — повсюду тащит за собой собственную грязь.

— Здесь все же почище, чем на Земле. Да и не везде тут такая свалка. Это всего лишь неприятный прыщик на физиономии Вселенной. Вот пройдем чуть дальше — и увидишь настоящий лунный ландшафт, где и в самом деле не ступала нога человека. Сделаем попытку?

Я дотронулся до ее руки в перчатке.

— О чем речь.

Она подняла ко мне лицо. Из-под зеркального солнцезащитного козырька глаз не было видно, зато я почувствовал, как она стиснула мне руку.

Мы должно быть представляли собой любопытнейшее зрелище: две одинокие фигуры, углубляющиеся под сень лунного кряжа. Думаю, не ошибусь, если скажу, что не одна сотня глаз, прильнувших к окнам, провожала нас в путешествие. Я взвалил на себя обе свернутые палатки и сумку с провизией. Стаси несла одеяла — одно в яркую клетку, другое белое с зелеными и оранжевыми полосами и надписью «Вооруженные Силы Мексики».

Спустя час мы уже пересекали обширные, усеянные каменными глыбами склоны кратера Гевелия, справа открывался вид на плоскую поверхность Океана. Хотя наши ноги были в тени, самые большие валуны в избытке передавали лунному грунту солнечное тепло. Видимость была отменная, мы хорошо различали дорогу впереди. Столбик термометра из светопоглощающего вещества замер где-то на середине. Карта, составленная приятелем, оказалась как нельзя кстати.

— Говорят, что лунный колорит — это сплошное черное и серое, — вслух размышляла Стаси, — а я различаю здесь множество тончайших оттенков. Видишь зеленоватую полоску вон там среди скал?

— Ну и зрение у тебя. Стаси. Обычно люди начинают что-то различать здесь, проболтавшись на Луне не менее года. Впрочем, большинству это просто не интересно. Здесь очень красиво, но эту красоту понимать надо. Это тебе не Земля. Господь создавал эти места не для болванов. Чтобы оценить подобные места, нужен особый талант и еще — верный глаз.

Тут я может малость и переигрывал, но не скажу, чтобы все это был чистый треп.

Стаси ужасно веселилась, подпрыгивая рядом со мной, как мячик, и поднимая густое облако пыли: все-таки сила притяжения здесь невелика.

— Видишь, как быстро улеглась пыль? Мне кажется, я слышу шорох, с которым она падает на порогу. Знаешь, я ведь не первый год в космосе, но вот так пройтись пешком по незнакомой планете мне еще не доводилось ни разу. А ты уже привык к здешним чудесам?

— Привыкнуть к этому до конца невозможно. Всегда замечаешь что-нибудь новенькое.

Я резко остановился и нагнулся, присматриваясь к почве. Слой пыли под нашими ногами кое-где украшал круглый узор. Крошечная стеклянная бусинка сверкала в центре окружности, а от нее расходились во все стороны линии волоски, такие тонкие, будто их выводили иголкой. Сферические полушария дополняли рисунок, и весь он был размером не более десятицентовой монетки.

— Что это? — удивилась Стаси.

— Я их называю цветами из пыли. Только не прикасайся, иначе все рассыплется. Мой друг считает, что это кратеры микрометеоритов. Видишь стеклянное зернышко в центре? Сюда попал метеорит, а рисунок вокруг него прочерчен ударной волной, от которой поднялась пыль. Мой друг даже книгу об этом пишет. Интересно, что узоры появляются далеко не на всякой поверхности, а лишь на тончайшем пылевом покрытии.

— А ты сам что о них думаешь?

— Я же сказал тебе, цветы из пыли. Их тут знаешь сколько, если приглядеться?

— Давай искать вместе.

Мы двинулись дальше мимо неуклюже громоздившихся полуразрушенных валунов, мимо небольших кратеров.

— Как странно, — продолжала Стаси, — что на этом отрезке пути так много легкой пыли, а я всегда думала, что рельеф на Луне однообразный, здесь ведь нет ни ветра, ни водных потоков, которые могли бы сместить верхний слой почвы, отшлифовать ее мельчайшие частицы.

— Ты права, что-то тут не по правилам.

Мы молча пошли дальше. Я высматривал подходящую площадку, чтобы расставить наши тенты. Вскоре мы со Стаси оставили позади, если можно так выразиться, лес валунов и вышли на открытое место. Вид отсюда открывался сногсшибательный, прямо-таки созданный самой природой Стоунхендж — терраса на склоне холма, окруженная рядом грубых колонн. С восточной стороны кольцо колоннады размыкалось и оттуда виднелась уходившая вдаль плоская равнина. Почти полная Земля низко нависала над узенькой полоской горизонта. Казалось, на этой подернутой рябью глади, похожей на океанскую поверхность, вот-вот вынырнет парус, и прибой заплещется на песчаной отмели.

Потрясенная Стаси остановилась, как вкопанная, и лишь повторяла:

— Какое чудо! Какое невероятное чудо!

Она обернулась ко мне.

— И ведь до нас здесь еще никто не был, правда?

— Ты же видишь, здесь нет следов. Я приберегал это местечко для особого случая.

«Бог покарает меня в конце концов», — кольнула мысль.

— А теперь пора вылезать из скафандров, не мешало бы подкрепиться. Умираю с голоду, — заявил я.

Я развязал сложенные тенты, поставил их рядышком вплотную, дверь к двери. Впрочем, входное отверстие в таких палатках представляло собой просто-напросто круглую дыру, окаймленную мягкой прокладкой-присоской, так что можно было плотно закупорить ее изнутри дверной пластиной, а можно и составить из двух палаток одну, попросторнее, плотно прижав друг к другу их входные отверстия. Стоит наполнить палатки воздухом, дверные прокладки так соединятся — не разомкнешь.

Я подержал «дверь», пока Стаси ползком забралась внутрь и втянула за собой одеяла и сумку, а потом последовал за ней тем же манером. Согнувшись в три погибели, я тщательнейшим образом соединил входами обе наши палатки.

— Кажется, все герметично. Сейчас проверим, что у нас получилось. Я начну выпускать воздух из баллона. Если заметим, что он просачивается наружу, придется отложить пикник до другого раза.

— Я этого не переживу, — шутливо ужаснулась Стаси и на всякий случай поддала мне коленкой.

Я покрутил вентиль баллона. Куполообразные верхушки тентов зашевелились, как живые, и начали надуваться.

— Как будто мы внутри резинового матраса, наполненного водой, — высказалась Стаси.

Я дополнил:

— Напоминает поцелуй двух медуз.

Мы наблюдали за тем, как надувается соседняя палатка, сквозь прозрачные пластиковые стенки нашей. Стаси принялась расстилать на полу одеяла.

— Зачем нужно было тащить оба тента?

— Там у нас будет камера хранения. Увидишь, когда мы сбросим скафандры, покажется, будто мы вчетвером теснимся в одной палатке.

— Хорошо, что всех четверых не надо кормить завтраком. Ты посмотри, какие у нас одеяла.

Она взялась за одеяло, и в руке у нее остался оторванный лоскут.

— Похоже, здешняя атмосфера и солнечный свет не очень подходят для шерсти.

— Они порядком износились и без того.

Она продолжала расспрашивать:

— Ну как, воздух не проходит?

— Пока все идет, как надо.

Палатки, накрепко соединенные присосками, держали жесткую форму. Температура воздуха выровнялась на двадцати пяти градусах по Цельсию, давление установилось порядка двухсот тринадцати миллибар.

— А теперь можно снять скафандр?

— Сначала я попробую.

Я осторожно раскрутил колечко застежки на вороте своего скафандра. Ничего страшного не произошло. Снял шлем и сразу ощутил приятное тепло воздуха, заполнившего палатку. Каменные глыбы как раз против нашего временного пристанища излучали жар, от которого раскраснелись щеки.

— Потрясающе!

Я освободился от лямок рюкзака. Еще несколько мгновений — и мы оба стащили с себя скафандры.

В тонких шерстяных рейтузах, надетых под скафандр, Стаси смотрелась на все сто. Она сняла перчатки, носки и уселась, болтая ногами. А я собрал наши скафандры, шлемы, обувь и перенес все это в соседнюю палатку. Теперь у нас было просторно — из вещей оставался только мой рюкзак. Рюкзак Стаси я отправил вслед за остальными пожитками.

— Вот и ладушки.

Я с наслаждением принялся распаковывать сумку с продуктами.

— Итак, мы имеем цыпленка, французские булочки, причем теплые, салат из капусты, помидоры, красный перец. Позвольте предложить вам бокал этого чудесного, легкого вина, капитан Крамблитт.

Я разлил вино в бокалы, затем положил в тарелки побольше всякой всячины. Мы разлеглись на одеялах, подсунув под спины мой рюкзак.

— Как здесь чудесно, Панчо, — бормотала Стаси с набитым ртом.

— Ага, да здравствует повар, и хвала всевышнему, что он не обременяет нас своим присутствием, — пошутил я.

Спустя два часа я откинулся назад с ощущением приятной тяжести в желудке. Стаси наполняла наши бокалы из второй бутылки. Атмосфера в палатке приближалась к тропической. Высоко в небе повисла Земля, переливавшаяся сверкающим кобальтом, ослепительно-белым и бирюзой. Мы лежали, касаясь друг друга бедрами. Стаси склонилась ко мне на плечо.

Мне захотелось выпить за родную планету.

— Предлагаю тост за всех тех, чьи взоры устремлены на нас оттуда и за то, что мы тоже смотрим на них.

Тост вышел несколько сумбурный, но все же неплохой.

— Они не могут увидеть нас, — прошептала Стаси, делая глоток. — Мы же находимся в фазе новолуния.

Я перевернулся на бок.

— Ну тогда за то, что я вижу тебя так близко.

Как было не поцеловать ее при этом? Она обняла меня за шею, отвечая на мой поцелуй.

Сказать по правде, я не принадлежу к той породе мужчин, которые готовы языками чесать, что у них там и как с девушкой, но тут не могу умолчать: в неистовой спешке мы с ней сбросили то немногое, что еще оставалось на нас из одежды. Пустая сумка и все наше белье были отправлены в соседнюю палатку, где скопились остальные вещи. Скалы, окружавшие нашу стоянку, посылали теплое инфракрасное излучение, озарявшее наши тела. Груди Стаси отливали розовым перламутром, и если бы даже вокруг стояла кромешная тьма, нам все равно было бы светло от их сияния. Она раскинулась на одеялах и протянула ко мне руки.

Можете смеяться, но в самый неподходящий момент что-то словно остановило меня. Я в космосе не первый день, и мне не давало покоя это незаделанное отверстие, зиявшее позади. Явных причин для тревоги вроде бы не было, но я себя уже знаю: не успокоюсь до тех пор, пока не задраю люк и не закрою дверь за спиной. Здесь у многих такие странности.

— Подожди меня, — попросил я и, привстав на колени, дотянулся до скатанного в трубку куска мягкого прозрачного пластика — это и была дверь от нашей палатки. Я расправил ее и, надавив, что было силы, прижал к присоске, охватывавшей дверное отверстие, полностью отделив одну палатку от другой.

— А теперь я могу уделить тебе все внимание, которого ты заслуживаешь, — сказал я, обнимая ее. Стаси свернулась калачиком в моих объятиях и поцеловала меня. Счастье переполняло меня.

Стаси покусывала мочки моих ушей, и вот тут-то он и послышался, этот странный звук. Как будто внезапно выпустили пар из котла. За день мы, может быть, и не осознавая того, свыклись с полным безмолвием лунного пейзажа, и леденящий душу звук заставил нас одновременно вздрогнуть. Еще секунда судорожной возни — наши тела разъединились. Волосы на мне встали дыбом, я напрягся, как загнанный бродячий кот в минуту опасности, и впился взглядом в расстилавшуюся перед нами холмистую равнину. Ничего! Стаси не отрывала глаз от двери.

— О, Господи! — простонал я.

Соседняя палатка, в которой были свалены вещи, отделилась от нашей. Воздух из нее мгновенно вышел сквозь незаделанное отверстие, она съежилась и погребла под собой скафандры, шлемы, обувь, белье, рюкзак Стаси и грязную посуду с остатками еды.

Все перечисленное мною обреталось теперь в чистейшем безвоздушном пространстве, вакууме, ибо что такое здешняя атмосфера, как не вакуум? Остались мы в буквальном смысле в чем мать родила. Из одежды, если можно так выразиться, мы располагали двумя одеялами, а наличные запасы ограничивались содержимым моего рюкзака.

Стаси глотала воздух, не в состоянии вымолвить ни слова. Немного совладав с собой, тихонько произнесла:

— Хорошо хоть посуду не мыть теперь.

Простая причина, по которой мы сразу же не погибли, учитывая резкий спад давления, заключалась в том, что я все-таки закупорил вход в нашу палатку. Наши скафандры были хорошо видны сквозь прозрачные пластиковые стенки на расстоянии какого-нибудь метра от нас. Мое внимание привлек рюкзак Стаси, валявшийся там же. Маленькая красная бирка высовывалась из отделения регулировки воздуха. Значит, по какой-то причине баллон взорвался, и закупоренный тент переполнился воздухом. Давление мгновенно подскочило, потому и разошлись сцепленные дверные прокладки. Поскольку входное отверстие второй палатки не было закупорено пластиной, воздух из нее быстро вышел и давление упало до нуля. Если бы мы не загрузили палатку своими вещами, она бы просто поднялась в небо, как шарик, выпущенный из рук. Наша герметично закрытая палатка пока не выпускала воздух, но пластиковая дверь угрожающе выпирала наружу.

Я подтянул рюкзак и проверил показания компьютера. Кислорода нам оставалось максимум часа на четыре, резерва поглощения углекислого газа тоже. Метр с небольшим, который отделял нас от радиостанций в соседней палатке, равнялся миллионам километров. Мы оказались на приколе и в прямом и в переносном смысле. Мысль эта, по-видимому, читалась на моем лице, когда я взглянул на Стаси.

Стаси опустила руку мне на плечо. Кроткая, ангельски-прекрасная, сказала только:

— Не трусь, Панчо.

Ужас в моей несчастной душе сменился чувством вины.

— Ну что ты. Стаси, мы же… мы пока еще живы.

Она твердо продолжала:

— Глупо рассчитывать на то, что нас случайно обнаружат здесь.

— Разумеется! И все из-за меня, недоумка.

— Да нет же, это я виновата во всем, я уговорила тебя пойти сюда.

— Не говори так. Стаси. Я всегда сам знаю, что делаю.

Можно подумать! Теперь она обнимала и нежно гладила меня. Ну и дела. Я был морально раздавлен. В своих собственных глазах я упал ниже, чем если бы свалился на дно кратера. И после всего этого она же еще успокаивала меня.

Над нами чернело небо, и звезды с любопытством наблюдали, как я выпутаюсь из этой заварушки. Надо что-то делать и делать быстро.

— Что ты предлагаешь?

Голос мой дрожал.

— У меня есть две идеи. Первая. Послать все к чертовой матери и наслаждаться оставшимися нам часами в надежде, что кто-нибудь набредет на нас.

— Нет, это не по мне.

— Тогда вторая. Что если открыть наш вход и попытаться достать шлем? Причем проделать все это надо за какую-нибудь долю секунды — больше нам не выдержать в разреженном воздухе.

— Теперь я заявляю тебе со всей ответственностью, что такие фокусы уж точно не по мне.

— А что такого? Быстро схватишь шлем и снова закупоришь дверь, а я тем временем добавлю воздуха из твоего резервного баллона, чтобы восстановить давление: утечка воздуха все-таки произойдет. Вот так, раз и готово. Зато сможем по радио запросить помощь.

— Я не смогу потом быстро закупорить вход.

— На эти несколько секунд нужно плотно-плотно затянуться в лоскутья одеял, как пеленают мумии. Тогда, возможно, не произойдет мгновенная закупорка сосудов.

— Дорогая, такой способ самоубийства достоин всяческого уважения, но не придумать ли нам что-нибудь другое? А это прибережем на крайний случай. Договорились?

Она кивнула с подавленным видом.

— К тому же ты сама говорила, что от одеял уже ничего не осталось.

Я приподнял одеяло, оно было слежавшееся и тонкое, словно папиросная бумага, и рвалось, казалось, просто от того, что мы ерзали по нему.

Мы молча сидели, обнявшись и прильнув друг к другу. Так, наверно, сбиваются в кучу обезьянки, напуганные грозой. Стаси сделала все, что могла, чтобы подбодрить меня. Предложение раскупорить на несколько секунд нашу палатку было довольно рискованным — мог выйти весь воздух, — но, надо признать, в основе своей здравым. Игра стоила свеч. И все же у меня не хватало духу решиться вот так сразу. Из нас двоих, что там говорить, мужчиной стоило родиться ей.

Стаси немного сникла. Я обнял ее покрепче, но она вырвалась. Черт возьми! Мысленно я так и видел перед собой всю эту проклятую дорогу, которой мы прошли от Уэст Лимба. Ходу всего ничего, если не останавливаться, чтобы поглазеть вокруг, и не валять дурака. Участки поверхности, зажатые скалами, как эта тропа, здесь намного ровнее, чем остальной рельеф, и даже напоминают гладкий пляж, покрытый вместо песка тончайшим слоем пыли. Такой путь и пешком пройти можно. Я медленно соображал…

— Стаси, — позвал я.

Она засопела в ответ.

— Прости меня. Раньше я думала, что храбрости мне не занимать, но у меня тоже есть нервы.

— Это меня пристрелить мало за то, что я притащил тебя сюда. Когда мы возвратимся на базу, у тебя будут все основания привлечь меня к дисциплинарной ответственности.

— Так я и поступлю. За моральное разложение.

Признаюсь, тут и у меня потекли слезы.

— Послушай, Стаси, есть еще один вариант. А что если нам самим попробовать добраться до базы? Перевернем тент на ребро и, переступая, вот так, покатим его. Вещи придется оросить здесь. Моего запаса воздуха на обратный путь хватит, если не тянуть время.

Подумав минутку, она согласилась.

— Годится. Даже если палатка не выдержит, все равно хуже, чем сейчас, не будет.

— Это уж точно.

— Ну давай.

Она вскочила на ноги, потянув меня за собой. Я поднял рюкзак и взвалил его на спину, заправив торчавшие наружу шланги для подачи воздуха и смазочно-охлаждающей смеси под лямки рюкзака. Стаси помогала мне расположить весь этот груз на моем обнаженном торсе.

Сгибаясь под тяжестью, мы одновременно сделали несколько шагов по направлению к стенке, пытаясь перевернуть палатку набок. Пластмасса на ощупь казалась просто ледяной.

— Подойди к самому краю пола, вплотную к стене, — командовал я.

Тент медленно переворачивался, пол полез наверх, лоскутки одеяла полетели нам на голову. Тент ребром лег на лунную поверхность. Нечто подобное, по-видимому, могло произойти, окажись мы внутри внезапно спущенной гигантской автомобильной камеры. Пол нашей палатки теперь стал ее правой стеной, и, поскольку ничто больше не давило на него, он выпирал наружу почти так же, как и куполообразная верхушка палатки слева от меня. Пол был сделан из такого же прозрачного пластика, что и крыша. Я постучал по нему, чтобы стряхнуть приставшую снаружи пыль. Не могу сказать, чтобы это сильно помогло, но, по крайней мере, что-то можно было разглядеть впереди.

— Хоть в чем-то повезло. Дорога, по которой нам нужно идти, прямо перед нами. Стаси, встань за моей спиной. Поближе. Теперь сделай шаг вперед. Так. Мы с тобой будем переступать по ребру тента и покатим его вперед.

— Хорошо бы поворачивать не пришлось.

Мы сделали пробное движение. Я надавил всем своим весом на пластиковую стенку, выгибавшуюся передо мной, она растянулась, и моя нога ступила на твердую почву. От растяжения на полу и крыше тента появились угрожающие морщинки. Внезапно наше сооружение резко накренилось вперед, и Стаси, не удержавшись на ногах, упала мне на спину. Мы пошатнулись, но сумели сохранить равновесие.

— Что там у тебя стряслось? — бросил я через плечо.

— Тент рвануло, как только я сделала шаг. Знаешь, чтобы так не дергало, нужно идти синхронно, след в след. Я поднимаю ногу, а ты одновременно опускаешь. Я буду держаться за твой рюкзак.

— Ох ты. Господи! Ладно, пошли. Левой, правой, левой, правой, левой, правой…

И мы зашагали. Тент покатился вперед наподобие огромного колеса, кренясь то в одну, то в другую сторону, и лишь чудом не падая. Если на пути у нас торчал валун, мы изо всех сил наваливались на боковое ребро палатки, заставляя ее тем самым чуть отклониться в нужном направлении. Но иногда приходилось останавливаться и двигаться назад. Сначала ориентиром мне служили наши собственные следы, оставленные утром, но когда мы вышли на открытое пространство, пришлось избирать кратчайший путь. Теперь я старался держаться подальше от кратеров диаметром более метра: у меня почему-то не было в этот момент желания экспериментальным путем выяснять, можно ли оттуда вытянуть палатку наверх.

Дела у нас вообще-то пошли лучше, чем я предполагал. Мы по прямой спустились со склона, при этом я непрерывно отсчитывал в такт шагам: левой, правой, левой, правой! А Стаси орала, чтобы я заткнулся.

Так мы и катили вперед нашу палатку. Острые обломки камней впивались мне в подошвы ног. Когда покрытая пылью равнина осталась позади, а впереди показался каменистый отрезок пути, я всерьез забеспокоился, что мы все-таки порвем тент. И тогда, хоть расстарайся, ничего не придумаешь. Конец! Стаси, задыхаясь, тащилась сзади и чертыхалась, наступая на острые камни.

От наших одеял к этому времени остались одни клочья, и когда тент переворачивался в очередной раз, они снова сбивались вниз. Я попробовал наступать хотя бы на эти мягкие волокнистые обрывки, но в результате мы сбились с шага.

— Одно утешает: даже если бы у нас была обувь, все равно пришлось бы идти босиком — подошвы быстрее порвут палатку, чем эта поверхность.

— Ага, — со вздохом подтвердила Стаси, — пошли дальше. Не будем останавливаться.

Часов у меня не было, но полагаю, мы прошагали так не менее трех часов. Теперь, когда раскаленные валуны остались позади, в палатке стало прохладнее. Думаю, если бы почва не была прогретой, мы могли бы отморозить ноги. Вокруг расстилалась изъеденная рытвинами равнина, а нам казалось, мы все еще бредем по нескончаемому склону холма, припорошенного пеплом. От яркого света звезд мурашки пробирали.

— Хоть денек выдался тихий, облачный, — заметила Стаси.

— Что-о?

— Ну на Земле. Да и нам здесь видно, куда идем.

— А-а-а.

Я размышлял, сможем ли мы форсировать преграду, если таковая возникнет на нашем пути. Я рискнул и сошел с проторенной нами дорожки, надеясь сократить расстояние, но зато теперь мы оказались в совершенно незнакомых местах.

Чем ближе мы подходили к базе, тем сильнее отклонялся к западу склон Гевелия. Справа между волнообразными холмами выглянуло солнце. Мы подошли к первой разогретой солнечными лучами прогалине и обожглись, будто ступили на раскаленную сковородку.

— Быстро назад!

— Обжег ногу?

— Еще нет, слава Богу.

— Как же пластик выдержит такой жар?

— Ничего с ним не случится. Этот материал любую температуру выдержит, а вот нашим ногам туго придется.

Мы присели передохнуть, тент снова перевернулся.

— Сколько нам еще идти? — спросила Стаси, пока мы пытались перебинтовать разбитые в кровь, покрывшиеся волдырями ноги обрывками одеяла.

— Меньше километра. Вот обогнем этот кряж, — а там до базы рукой подать.

Воспользовавшись остановкой, я обследовал состояние нашего тента. Было очевидно, что промерзший, исцарапанный пластик не протянет долго.

Кое-как перевязав ноги, мы снова подняли тент и покатили его вперед. Оставшаяся часть пути заняла у нас много времени. Приходилось перебегать от одной затененной площадки к другой, а затем отдыхать. Но самое страшное это, конечно, залитая солнцем открытая поверхность. Вот где тебя поджаривает, точно грешника на костре. И на каждой остановке, в тени, я обдумывал, как быстрее и с меньшими потерями преодолеть очередное пекло, да при этом не напороться на торчащие повсюду валуны. При каждом нашем шаге пластиковые стены палатки издавали негромкий, пугающий треск. Боль пульсировала в разбитых ногах, но я из последних сил плелся вперед. Если я с трудом стоял на ногах, то каково же приходилось Стаси!

Наконец показались очертания базы Уэст Лимб. Сроду не подумал бы, что зрелище этой грязной помойки способно привести меня в такой экстаз.

— Стаси! — завопил я. — Ты видишь? Мы уже почти у цели.

Лица ее мне не было видно, я только почувствовал, как она судорожно вцепилась в мой рюкзак.

— Прибавим ходу, милая. Мы дошли, — сказал я, не сбавляя темпа.

Солнце нам больше не угрожало: незащищенные тенью участки остались позади, но возникла другая проблема. Как нам попасть внутрь здания? Самое лучшее — подобраться поближе к грузовому люку, просторный тамбур которого позволит вкатить туда палатку, не повредив ее. Пока мы приближались к базе, я изложил Стаси свои соображения на этот счет:

— Нам придется попросить кого-нибудь раскупорить тамбур. Мы будем проходить прямо под витринами бара, а предчувствие подсказывает мне, что дело идет к концу смены и народу в баре полно: скоро спиртное начнут продавать со скидкой. Нас не могут не заметить.

Стаси внезапно остановилась и дернула за лямки рюкзака так, что я едва устоял на ногах.

— Что ты сказал? — хрипло спросила она.

Я все не мог взять в толк, что ей не нравится.

— Ты предлагаешь мне пройтись совершенно голой перед окнами бара в час пик?

Обернувшись к ней, я попытался было урезонить Стаси:

— Пойми, нам повезло, что мы вообще остались живы. О чем ты говоришь?

И тут она разрыдалась:

— Делай со мной, что хочешь, я не пойду туда.

А ведь никто иной, как она, помогла мне выстоять в этой передряге. До сих пор мороз по коже идет, когда вспоминаю наш переход. Изжарились мы лучше, чем осетрина на вертеле, на ногах живого места не осталось. Даже если бы и не проделали этот путь, а просто находились в палатке, мы играли со смертью. И всякий раз, когда приходилось совсем туго, это она вселяла в меня надежду, не позволяла впасть в отчаяние. Только теперь, впервые, выдержка и чувство юмора, которые я мог оценить, как никто другой, изменили ей. Какой-нибудь подонок на моем месте наверняка сорвался бы, наорал на нее. Но только не я.

Я обнял ее, окинул взглядом ее фигуру, провел руками по спине, по волосам, гладил ее грудь, нежный живот. Я сам уже не соображал, что делаю.

— Стаси, Стаси, дорогая, — задохнулся я, — такой красавицы, как ты, этим придуркам за всю свою жизнь видеть не доводилось. Ты сама это знаешь.

В эту минуту в левом ухе у меня щелкнуло, а левое ухо, надо сказать, у меня вместо барометра. Давление воздуха в тенте начало падать. Значит, как мы его ни берегли, где-то появилась прореха.

Стаси тоже почувствовала неладное. Она снова вцепилась в мою упряжь и подтолкнула меня вперед. Моим единственным желанием было броситься наутек.

— Удвоить темп! — рявкнул я. — Левой, правой!

И снова нам повезло. Сквозь туман, уже скапливавшийся в палатке, я разглядел, что люк открыт. Это походило на грубейшее нарушение техники безопасности, но я до конца дней благодарен тому неизвестному нарушителю. Сам я вышагивал первым. Стаси пряталась у меня за спиной, таким манером мы продефилировали перед окнами бара.

Я помню округлившиеся глаза, открытые от изумления рты и застывшие руки с бокалами. В тот вечер за стойкой стоял сам Поркнер. Он потом рассказывал мне, что такой гробовой тишины, которая воцарилась при нашем появлении, он не помнит за долгие годы работы в баре.

Мы со Стаси влетели в тамбур с такой скоростью, что я заработал синяк, с разбегу ударившись лицом о внутреннюю дверь. В ушах у меня покалывало, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Только теперь я понял, что налетел на пульт управления входом и проехался по рубильнику аварийного блокирования. Дверь люка с металлическим лязгом захлопнулась. Тент сразу опал, опутав нас, а в тамбуре гудел, наполняя его, потрясающий свежий воздух.

Выпутываясь из тента, я стукнулся о стену. Стаси просто плюхнулась на пол. Мы оба, задыхаясь, глотали воздух. Только я собирался ляпнуть что-нибудь вроде «слава Богу, дошли», как за внутренней дверью послышался топот и возбужденные голоса. Публика, поджидавшая вожделенного часа, когда после рабочего дня спиртным в баре начинали торговать со скидкой, почтила нас своим вниманием.

Стаси рванула на себя дверь палатки, выбралась наружу и процедила сквозь сжатые зубы:

— Убью первого же ублюдка, который сунется сюда.

— Эй, Суареш! Ты в порядке? — раздался в динамике знакомый голос Поркнера.

Он, по всей видимости, первым пришел в марафоне от стойки бара до грузового отсека. Я отшвырнул тент и ладонями закрыл объектив телекамеры, обозревавшей внутренность тамбура.

— Мы в полном порядке, — сказал я в переговорное устройство, — но хорошо бы что-нибудь накинуть.

— Об этом уже позаботились, — ответил Поркнер, — но у нас тут зажегся аварийный сигнал, придется открывать люк вручную. Отойдите в сторону.

Мы со Стаси прижались к стене. После переговоров, которые, казалось, длились целую вечность, послышались металлический лязг и клацанье. Затем дверь подалась вперед, и образовалась щель, в которую просунулась рука Поркнера. В руке были две белоснежные скатерти. Да будет благословенно имя этого благородного человека, и чтоб мне пусто было, если я еще раз позволю себе охаять его спагетти!

Под рукоплескания зрителей мы со Стаси, скромно задрапировавшись в тоги, шагнули в пропыленный коридор. Даму, естественно, проводили в ее покои, а мне пришлось ответить на множество вопросов. Не обошлось без непристойных замечаний относительно моего, скажем так, физического состояния, которое не осталось не замеченным любопытствующими, пока мы неслись под окнами бара. В общем, как я всегда говорю, нам, первопроходцам, выпала честь брать самое трудное на свои плечи.

Если вас интересует, как сложились в дальнейшем мои взаимоотношения с капитаном Крамблитт, замечу лишь, что ее прощальный поцелуй обещал многое. Когда мы повстречались с ней в следующий раз, она спросила, нет ли у меня желания покататься на лыжах. Дело было на северных ледниках Марса, но это уже совсем другая история.