Про собаку Анрийса, знаменитого на всю округу Джека, Эдгар вспомнил уже в пути. Ноги сами собой замедлили ход. Да, с Джеком шутки плохи. Другого такого страшенного пса Эдгар не встречал за все свои двенадцать лет. Ростом Джек ему выше пояса, лай что львиный рык, шерсть непонятного бело-жёлтого цвета, лохматая и длиннющая. Бабушка Анрийса, когда ещё была жива, на лето обстригала пса, как овцу, и вязала себе носки — старушка верила, что собачья шерсть помогает от ревматизма.

Но речь сейчас вовсе не о носках из собачьей шерсти, да и сама старушка уже несколько лет как покоится на кладбище. На том самом Го́бземском кладбище, мимо которого в ближайшие полчаса Анрийсу придётся пройти — уж это Эдгар ему непременно устроит. Но Джек-то по-прежнему жив-здоров! И клыки у него все на месте, и лай по-прежнему такой свирепый, что сразу начинается дрожь в коленках…

Да, Джека Эдгар не принял в расчёт, совсем позабыл про него — и теперь невольно замедляет шаг.

Это нам с вами на руку. Оставим Эдгара на некоторое время, пусть идёт себе потихоньку. Всё равно никуда ему от нас не деться, дорог в лесу не так много. А сами пока немного займёмся географией.

Вы любите географию? Мне в своё время, когда я ещё в школу ходил, география нравилась. Только, честно сказать, не всегда. Если на дом задавали целую вереницу всяческих цифр и трудных названий, география большой радости не доставляла.

И всё-таки предмет этот был мне по душе. Дальние страны, океаны, моря. Белые просторы Арктики, непроходимые экваториальные джунгли… Ну, а что касается цифр и названий, то ведь в жизни иногда приходится заниматься и тем, что особого восторга не вызывает. Ничего не поделаешь — надо!

Вот и на этот раз без географии не обойтись — иначе вам трудно будет понять, где происходят события, о которых речь впереди. Правда, времени у нас немного, ибо Эдгар вскоре окажется у Го́бземов. Поэтому я предлагаю сделать так: те минуты, которых нам не хватит, просто-напросто «выключим» из повествования и не будем их принимать во внимание. Как, скажем, делают в хоккее, чтобы получилось «чистое время».

Значит, так: лесная дорога, на которой мы оставили Эдгара, проходит мимо у́бульской усадьбы, его родного дома. Если бы паренёк пошёл не в Гобземы, а в противоположную сторону, на юг, то, пройдя километров шесть, добрался бы до своей школы. Там и центральная усадьба колхоза, почта, магазины — короче, обжитой мир.

Когда кто-нибудь отсюда направляется в Убули, что случается не так уж часто, тому, наверное, кажется, что впереди, на севере, одни только леса, леса, леса и больше ничего. Край земли! Наезженная сельская дорога, прежде чем исчезнуть в лесу, пересекает унылое Цаплиное болото — сырой луг, поросший высокой травой, среди которой лишь кое-где торчат низкорослые кусты. Ни единого строения, ни человека, ни зверя — ничего! И редкого путника невольно одолевает глубокое одиночество. А впереди он видит сине-зелёную стену леса — молчаливую, непроницаемую, таинственную. Как не подумать, что тут и кончается земля!

И всё-таки здесь не край света. Правильнее будет сказать, что Убули стоят на рубеже двух миров. Усадьба находится на лесной опушке, но не на открытом месте, а чуть поглубже, за деревьями, и поэтому со стороны Цаплиного болота не видна. А за усадьбой начинается совсем другой, лесной мир — на десятки километров огромное, живое, шумное море листвы. Знакомая уже нам дорога становится песчаной и вьётся дальше на север, проходя мимо нескольких других лесных усадеб, каждая из которых имеет своё название: Гобземы, Гра́веры… В просторном лесном мире усадьбы кажутся крохотными островками — тихими, одинокими, омытыми зелёными волнами.

Если бы над Цаплиным болотом высоко в небо поднялась какая-нибудь птица — пусть это будет сокол: у него зрение, пожалуй, острее, чем у всех других пернатых, — то сверху болото представилось бы ему огромным светло-зелёным кругом, который с севера охватывает тёмное полукольцо леса. А через лес петляет тихая река — Клеверка. Течёт она с юга, обходит болото справа, понемногу сворачивает влево, на запад, прорезая лес огромной дугой. Острый соколиный глаз наверняка разглядел бы ещё и шоссе далеко за рекой; оно ведёт в районный центр. Но это уже для нашего рассказа неважно. Нас больше всего интересует Цаплиное болото, густые леса вокруг Клеверки, сама река и местность по обоим её берегам.

Сверху лес совсем не похож на ровный одноцветный покров, устилающий землю. В зависимости от того, где какие деревья растут, местами он светлее, местами темнее. Прямые просеки делят лес на большие клетки. То тут, то там рябыми заплатами пестреют вырубки. В лесу немало всяких тропок и дорог. Они узки, извилисты, густо засыпаны хвоей или поросли травой; разглядеть их с высоты не смог бы даже сокол. Дорога, по которой сейчас шагает Эдгар, слегка петляя между деревьями, ведёт в сторону реки, и гобземская усадьба — первое человеческое жильё на её пути.

От Гобземов до Убулей чуть побольше полукилометра. Они, пожалуй, самые близкие соседи в здешнем лесу. Следующий жилой островок, к которому через два с лишним километра приводит дорога, называется Граверами; отсюда река совсем близко.

Чтобы вам стало яснее, насколько одиноки и отрешены от прочего мира крошечные лесные островки, скажу только одно: ни в Убулях, ни в Гобземах, ни в Граверах нет даже электричества. Обитатели этих усадеб, как и в старину, сидят при свете керосиновых ламп и терпеливо ждут, когда дотянется до них новая линия электропередачи, которая потихоньку прокладывает себе путь через чащу к северо-востоку. Только тогда наконец появятся здесь долгожданные телевизоры. Пока же местные жители пользуются одними лишь транзисторными приёмниками.

Ещё одна деталь — и наш урок географии будет закончен. На середине пути между Гобземами и Граверами, на самом краю дороги, находится так называемое Гобземское кладбище, небольшое песчаное место, которое с давних времён служит людям лесного мира местом последнего отдохновения.

Ну вот… А теперь давайте снова вернёмся к Эдгару. Вы, вероятно, помните, что мы оставили его на дороге между убульской лесной усадьбой и Гобземами. За то время, пока мы занимались географией, он успел основательно продвинуться вперёд. Но тревожные мысли его так и не покинули, заставляли всё время сдерживать шаг. Как было бы здорово, думал паренёк, если Джек вдруг оказался бы на цепи!

Цепь… Опять цепь! Течение мыслей сразу приняло новое направление, и Эдгар вспомнил, что именно с цепи сегодня всё и началось.

Незадолго до полудня, когда стало припекать по-настоящему, мать приказала ему перевести корову, которая паслась на опушке, в тень орешника. Уже целый месяц стояла великая сушь, дождя за всё это время не выпало ни капельки. А последние несколько дней жара вообще стала невыносимой. С утра ещё туда-сюда, но вскоре начинал одолевать зной. Воздух становился плотным и душным, одежда прилипала к мокрому телу. К середине дня на опушке леса появлялись тучи слепней. Словно маленькие пикирующие самолётики, носились они вокруг людей и животных. А вечером, сменяя тупоголовых кровопийц, воздух наполняла мошкара.

Эдгар с трудом выдернул из потрескавшейся земли железный прут и потащил к орешнику упрямую, обозлённую укусами слепней корову. Тяжёлая цепь звякала, гремела, больно врезалась в руки. Он едва справился с упрямицей и, весь в поту, вогнал поглубже в тугую землю неподатливый прут, чтобы цепь, которую корова будет волочить за собой, не смогла на него намотаться. И тут Эдгару ни с того ни с сего вспомнилась вдруг совсем другая цепочка, позабытая ещё с самой весны.

Тогда, в конце учебного года, в школе была создана пионерская цепочка — на случай, если во время летних каникул надо будет что-то срочно передать всем пионерам. Сообщение из школы шло бы по ней от дома к дому, от усадьбы к усадьбе. Каждый пионер знал, кому он должен незамедлительно передать полученную весть. Никто не имел права прервать цепочку — если, предположим, ближайшего соседа не окажется дома, нужно, не мешкая, бежать к следующему.

Так как на болотистой равнине между школой и Убулями никто не жил, а у лесника Алвика, отца Эдгара, дома стоял телефон, здесь был один из концов пионерской цепочки. В случае необходимости Эдгару позвонили бы из школы. Он передал бы полученное сообщение Анрийсу, в гобземскую усадьбу. Тому, в свою очередь, предстояло бежать в Граверы, к Рите Ви́ерпе. И так далее, пока сообщение не вышло бы из леса на противоположном конце Цаплиного болота и продолжило свой путь на юг, по домам колхозников.

В тот самый миг, когда Эдгар вспомнил о пионерской цепочке и подумал про Анрийса и Риту, у него внезапно возникла блестящая идея — ответ на вопрос, который мучил его вот уже целых полторы недели. Наконец-то он знал, как отомстить Анрийсу!

Весь день Эдгар многократно продумывал свой план во всех подробностях и также многократно испытывал прилив злой мстительной радости. Да, он отыграется, он ему отплатит! И вот, с трудом дождавшись вечера, Эдгар шагает теперь в сторону Гобземов, чтобы привести свой план в действие.

Раздался отдалённый рокот. Парнишка прислушался. Снова пророкотало — отчётливее, громче. Ага, ясно! Часа два тому назад за Цаплиным болотом впервые послышалось глухое урчание, словно где-то далеко перекатывали гигантские камни. А теперь урчание это, перешедшее в рокот, слышится гораздо ближе, можно даже различить отдельные тяжёлые удары.

В лесу стало темнее, и Эдгар взглянул на небо. Да немного увидишь: деревья мешают.

Он-то не увидит, но на картину, которая сейчас открывается над болотом, действительно стоит посмотреть. Мы с вами просто не обратили на неё внимания, когда вместе с соколом смотрели с высоты на землю; давайте же сейчас взглянем с земли на небо.

Перед обедом, когда Эдгар переводил на новое место корову, на южной стороне горизонта теснились вороха облаков — высоких, плотных, похожих на взбитые сливки. В полдень облака стали постепенно темнеть и расползаться по небу. Сначала на юге, а потом на востоке и западе небосклон становился всё более угрожающим, тучи уплотнялись, чернели, опускались ниже и ниже. Ветер притих, воздух наполнился напряжением, тревожным ожиданием.

Взгляните теперь с опушки леса на болото. Не правда ли, невольно становится жутко. Всё поднебесье на юге — одна-единственная колоссальная глыба, такая грозная, такая тяжёлая, что кажется, вот-вот навалится на землю и придавит собой всё живое. Одного взгляда достаточно, чтобы ясно представить, какие могучие силы, слепые и безудержные, бушуют в её чёрных недрах.

Хотя Эдгар и стоит с запрокинутой головой на лесной дороге, он всего этого не видит. Не видит и того, как страшный зверь, распластавшись по небу, потихоньку подбирается к солнцу на западной стороне и начинает захватывать его своей косматой лапой. Эдгар только замечает, что становится всё темнее и темнее, и усмехается злорадно. Очень хорошо! Просто замечательно! Гроза в его планах не предусматривалась, но если она разразится, то тем лучше. Если бы он мог заказать в небесной канцелярии погоду на время проведения своей операции, то потребовал бы именно грозу.

План мести на первый взгляд выглядит не таким уж мудрёным, — впрочем, как и все планы, когда они уже составлены. А вот придумать было довольно не просто. В нескольких словах основа, на которой всё зиждется, такова. Когда Эдгар подумал о пионерской цепочке, вспомнилась ему давнишняя рыбалка на Клеверке. Пошёл он рыбачить один, а возвращался с Анрийсом — они встретились на реке. И вот, на полпути между Граверами и Гобземами, Эдгар заметил, что Анрийс панически боится кладбища. А ведь дело тогда происходило среди бела дня!..

Дальше нить мыслей потянулась быстрее, и вскоре Эдгар уже точно знал, как будет действовать. Вечером он заявится к Анрийсу и скажет, что только что получил сообщение по цепочке: завтра рано утром все пионеры должны собраться в школе. Анрийсу придётся бежать с этим сообщением в Граверы, к Рите, и таким образом он поздним вечером пройдёт мимо страшного кладбища. Да ещё дважды — туда и обратно! В полном одиночестве!

Вот она, месть Эдгара! Но это ещё не всё. Завтра утром Анрийс должен будет встать до восхода солнца и мерить почти четырнадцать километров — до школы и назад, домой. Пешком! На единственном в их семье велосипеде каждое утро уезжает отец Анрийса, Ти́люг; он вот уже неделю работает на расчистке леса в самом дальнем квартале. А когда Анрийс протопает обратно мимо Убулей, его можно будет встретить и как следует понасмехаться, может быть, даже наподдать хорошенько…

Ну, тут уж как сложатся обстоятельства. Правда, Анрийс слабак — на целый год моложе, маленький, тощий, словно кончил не четвёртый класс, а второй; к тому же выглядит он всегда каким-то растерянным и напуганным. Но… Анрийс наверняка будет защищаться, а как раз это Эдгару не по нутру. Зря, что ли, он так долго ломал себе голову, строя планы мести, ведь подстеречь Анрийса возле Гобземов и напасть на него там можно в любое время. Но каждый понимает: затеять драку возле чужого дома — это одно, а дать бой на собственной территории — совсем другое. В своём доме, говорят, даже стены помогают. Вот Эдгар и рассчитывает добрым тумаком подвести завтра черту под всей этой историей.

Ладно, загадывать нечего, утро вечера мудрёнее. Пока он только передаст Анрийсу придуманное сообщение — и бегом домой. Позвонит оттуда в Граверы, Рите, и прервёт цепочку. С Ритой Эдгар учится в одном классе, отношения у них вполне нормальные. Надо думать, она тоже будет не против того, чтобы подшутить над Анрийсом. В крайнем случае, если Рита всё же проболтается, Анрийс не пойдёт завтра в школу. А пробираться дважды мимо кладбища ему придётся в любом случае — и это самое главное!

На левой стороне дороги между деревьями мелькнул просвет, и в следующий момент стала видна крыша хлева в Гобземах. Эдгар ещё более замедлил шаг. Всё было так здорово распланировано, вот только про Джека он забыл… А может, и ещё что-то не учтено?

Осторожно, шаг за шагом, беспокойно поглядывая по сторонам, Эдгар приближался к усадьбе — кто знает, откуда может выскочить ему навстречу лохматое чудище?

Со стороны болота опять послышалась серия глухих ударов, будто на деревянный пол высыпали мешок булыжников.

Анрийс увидел Эдгара несколькими секундами раньше, чем тот его. Ёкнуло сердце: не во дворе бы сейчас оказаться, а дома, под надёжной защитой четырёх стен! Но тут же Анрийс заметил беспокойные взгляды, которые бросал по сторонам Эдгар, его медлительность и осторожность и сразу смекнул, чего тот боится. К несчастью, Джек сейчас ничем не мог помочь своему хозяину. Он давно уже забрался в дом и тихо взвизгивал под кухонным столом при каждом новом глухом ударе грома.

При виде перепуганного, дрожащего всем телом пса Анрийса охватывали противоречивые чувства. С одной стороны, злость на Джека, такого здоровущего и такого труса. С другой стороны, Анрийс ощущал в такие минуты глубокую жалость к нему. Может быть, потому, что понимал Джека лучше, чем кто-либо другой. Ведь и у него самого гроза вызывала почти такой же трепет. Он стыдился этого позорного страха, но поделать с собой ничего не мог. Стоило только ему увидеть, как грозовые тучи начинали заволакивать небо, и он сразу наполнялся непонятным беспокойством, тревогой, предчувствием чего-то страшного.

Анрийс боялся грозы без всяких причин, в то время как у Джека имелись на то веские основания, и о них знали все обитатели Гобземов. Анрийс в ту пору был совсем маленьким, ему позднее рассказали домашние. Джек, тогда ещё щенок, подбежал к своему хозяину в самый неподходящий момент — тот пристреливал старую, больную клячу. Раздался грохот, лошадь рухнула на землю — и с тех пор Джек стал до безумия бояться звуков, хотя бы отдалённо напоминающих выстрел. Охотится ли кто далеко в лесу, урчит ли едва слышный гром за тридевять земель от усадьбы, бедный Джек, поджав хвост, несётся в дом и забивается под стол на кухне. Счастье ещё, что отец Анрийса не охотник — не жить бы тогда Джеку у них в доме.

Удивительное дело! Эдгар живёт здесь, в лесу, в таком близком соседстве и до сих пор не знает о странных особенностях огромного и свирепого на вид пса.

Но больше всего удивил и обеспокоил Анрийса сам факт появления Эдгара в Гобземах. Ни с чем добрым он сюда не шёл, это уж точно!

Анрийс бросил вокруг затравленный взгляд и облегчённо вздохнул. Мать! С ведром в руке она входила во двор со стороны огорода; вероятно, на ужин будет его любимая молодая картошка.

Мысль о картошке, разумеется, мелькнула мимолётно и тут же исчезла.

По-прежнему опасливо озираясь, Эдгар вошёл во двор почти в одно время с матерью Анрийса.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

Женщина ответила и улыбнулась приветливо. Эдгар даже подумал, что у Анрийса очень славная мать, но он тут же отогнал постороннюю, совершенно ненужную мысль.

Войдя на кухню, мать через окно посмотрела на обоих ребят и покачала головой. До чего же всё-таки не похожи один на другого! Этот соседский Эдгар — просто загляденье. Как будто о нём поётся в народной песне:

Это ж прямо про убульского Эдгара сказано! И щёки у него как спелые яблочки, и тёмные волосы вьются кольцами, и глаза карие блестят… Картинка с шоколадной обёртки, да и только! А её Анрийс… Теперь, когда ребята стоят рядом, особенно заметно, какой он бледненький и худой. И плечики узкие, и передёргивает он ими то и дело, словно мёрзнет, — что за привычка!

Мать подавила вздох и отвернулась от окна к плите. Нет, она далека от того, чтобы завидовать людям, это не в её натуре. К тому же про Эдгара толкуют всякое — ив школе он никого не слушается, и учиться как следует не желает, зато горазд на проказы и озорные выдумки. Конечно, мальчишка есть мальчишка, как тут без проказ. Но всё-таки должна быть мера… Да, у лесника немало хлопот с его Эдгаром. К тому же сам Альвик человек своенравный и спесивый. Каково ему выслушивать недобрые слова о своём единственном сыне!..

В это время Эдгар и Анрийс молча стояли друг против друга Они чувствовали, знали, что думают об одном и том же. С того дня прошло всего полторы недели, но память о нём оставалась у обоих острой и живой, как будто всё произошло только сегодня. Каждый вспоминал о том дне по-своему! Досада, злость, ненависть вспыхнули у Эдгара с новой силой. Как же случилось, что он сам тогда позвал Анрийса?

— Иди сюда, попробуй! Вот это уже, наверное, совсем мягкое, — и протянул ему печёное яблоко.

Но Анрийс яблока не взял. Молча уставился на костёр своими выпуклыми глазищами — вот-вот выскочат из орбит. Наконец произнёс:

— Сейчас же потуши!

— Бери, бери, кому сказано!

И яблоко-то было чуть ли не самым большим из всех. В пламени костра оно запеклось и обгорело немного. Сбоку, сквозь лопнувшую кожуру, светилась бело-зелёная мякоть и сочился кипящий сок. У Эдгара даже сейчас сбегаются слюни во рту, когда он вспоминает приятную острую кислинку яблока. Белый налив, с лучшей яблони их сада. Правда, яблоки ещё не совсем созрели. Именно поэтому он решил их испечь на костре.

А Анрийс всё твердил своё:

— С ума сошёл! Гаси сейчас же!

— И не подумаю!

— Да ты соображаешь, что делаешь?.. Сушь такая!

— Ну и что?..

Анрийс сейчас думал о том же, и от вновь поднявшегося волнения у него перехватило горло. Кто бы другой не понимал, но Эдгар… У него же отец лесник! Неужели он не соображает, какой это грозит бедой? Костёр и кругом выжженная солнцем трава, хвоя, сухие, готовые в любую секунду вспыхнуть, как порох, ветки…

— Эдгар, давай потушим!

— Дурак!

— Эдгар!

— Иди ты знаешь куда!

Эдгар рассвирепел. Его так и подмывало заехать печёным яблоком в озабоченную физиономию Анрийса. Нет, подумать только! Читает нравоучения, как будто Эдгар младенец, сосунок, не имеет никакого представления о том, что можно делать и чего нельзя! Как будто он сам не знает, где и как разводить костёр! Как будто он раздул пламя прямо под деревом! Как будто он не отошёл специально поглубже в лес, чтобы из Убулей не могли увидеть, чем он тут занимается!.. Костёр — вот великое дело! Словно он первый раз в жизни разводит костёр.

Анрийс всё не уходил. Анрийс всё стоял над душой:

— Если вспыхнет…

— Убирайся отсюда и оставь меня в покое! Понятно?

Эдгар повернулся к нему спиной, подбросил в костёр ещё охапку хвороста и стал сам есть яблоко, преувеличенно громко чавкая.

Анрийс постоял немного, затем, не проронив больше ни слова, пошёл от костра. Было ясно — Эдгар нарочно разжёг огонь ещё сильнее, ему назло.

Анрийс шагал всё быстрей и быстрей. Прошёл мимо Убулей. Потом остановился, подумал и вернулся назад…

Вероятно, Анрийс ничего не стал бы предпринимать, не будь у него такого живого воображения. Ох, беда с этим воображением! Вечно оно играет с ним злые шутки. Прочитает Анрийс какую-нибудь книгу или услышит чей-то рассказ — и всё начинает казаться виденным и пережитым. Как-то отец, вернувшись с работы, рассказал дома о собаке, которую на шоссе задавила автомашина, и Анрийсу стало дурно.

Когда в кино показывали раненых, Анрийс ощущал боль, будто в него самого попала пуля. Достаточно ему было перед сном полистать книгу о чудовищах на далёких чужих планетах или о пытках, которым фашисты подвергали узников концлагерей — и он не мог уснуть, ворочался полночи с боку на бок.

Точно так же было и в тот раз. Когда Анрийс возвращался с просеки, где работал отец, почуял дым и наткнулся на костёр, то сразу увидел всё, что может здесь произойти в ближайшие минуты. Вот из длинного языка пламени выскочила искра. Вот ветер кинул её в сухую хвою. Вот треснуло, зашипело, пополз коварный оранжевый язычок. И всё! Ничего больше сделать нельзя! Огонь злорадно шипит, брызжет во все стороны, охватывает кусты, карабкается вверх по коре сосен, перескакивает на низкие густые лапы ели… Невыносимая жара, оглушительный треск горящих деревьев, густой столб дыма поднимается высоко в небо. Звери, птицы — все бегут, летят, мечутся, кричат, визжат, обгорают… И наконец выжженное дотла, пахнущее гарью чёрное царство смерти.

Всё это — начиная с искорки и кончая обгоревшими стволами — Анрийс увидел, услышал, ощутил в один миг. И хотя страшная картина лесного пожарища была нарисована воображением, отделаться от неё он уже не мог. Горящий лес стоял в глазах и тогда, когда Анрийс, заикаясь от волнения, выложил всё отцу Эдгара. Другого выхода он не видел. Нужно было во что бы то ни стало затушить костёр, а лесник Алвик был в тот момент единственным человеком, который мог предотвратить беду.

Что произошло дальше, Анрийс не знал; он мог только догадываться об этом. Зато Эдгар очень хорошо знал, что случилось у костра…

И вот оба они стоят во дворе гобземской усадьбы и смотрят друг на друга.

В стороне, откуда только что пришёл Эдгар, за лесом, в котором всё более сгущался предгрозовой сумрак, снова прозвучал раскат грома. Эдгар мельком посмотрел на верхушки деревьев и произнёс коротко:

— Цепочка.

— Что? — не понял Анрийс.

— Я говорю — цепочка. Сообщение вот такое: «Завтра, двадцать первого августа, всем пионерам быть в школе к семи ноль-ноль. Явка строго обязательна». Всё ясно?

Анрийс смотрел на него, вытаращив глаза.

— Чего уставился? Повтори сообщение!

Губы Анрийса дрогнули, он сглотнул слюну. Затем начал медленно:

— Завтра всем пионерам…

— Завтра, двадцать первого августа! — перебил Эдгар. — Не путай!

— …Двадцать первого августа пионерам быть в школе ровно в семь часов утра.

Эдгар скривился, точно надавил случайно на больной зуб. Он так тщательно продумал сообщение, взвесил каждое слово, многократно повторял текст наизусть, как стихи. Ни малейшего сомнения не должно было возникнуть в том, что его сочинила пионервожатая. А Анрийс берёт всё и переставляет, и сокращает, и переиначивает по-своему, остолоп этакий!

— Я тебе сказал иначе… Ну ладно. Одно только смотри запомни хорошенько: завтра в семь ноль-ноль. И передай дальше Рите, как положено.

Анрийс растерянно кивнул. Его застывший взгляд будто приковался к лесной дороге; неподалёку от усадьбы она исчезала за деревьями. Мысленно он был уже возле Граверов и видел, что должно произойти на том месте.

— Всё! Я пошёл! — Эдгар двинулся было в обратный путь, но вдруг повернулся снова: — А Джек? Где же ваш Джек?

Анрийс с трудом оторвался от своих тревожных мыслей. Ах да, Джек… Теперь можно сказать, теперь это не играет больше никакой роли.

— Под столом на кухне. Грозы боится.

— Вот оно что! Что ж ты сразу…

Эдгар хотел было закончить: «… сразу не сказал?» — но тотчас прикусил язык. Он не спросил — вот Анрийс и не сказал. Одновременно с чувством облегчения его охватила досада и злость. Надо же, всю дорогу напрасно боялся!

Как будто в этом был повинен не он сам, а кто-то другой!

Эдгар ещё раз взглянул на небо, потом торопливо зашагал по обочине в обратную сторону.

Анрийс проводил взглядом Эдгара, затем пошёл в дом.

— Мам, мне нужно к Рите.

Мать повернулась от плиты и вопросительно посмотрела на него.

— Надо ей передать… Завтра в семь утра в школу.

— И тебе тоже?

— Всем пионерам.

На раскалённую плиту брызнула вода из кастрюли и, шипя, быстро испарилась. На стене играли блики пламени.

— Уж очень что-то рано.

Анрийс согласно кивнул. Конечно, рано. Придётся вставать сразу после пяти. Будет ещё темно — солнце теперь поднимается лишь около шести…

— А разве Алвики не могли позвонить Рите? — спросила мать.

— Нет, у нас своя пионерская цепочка.

— Ах вот как! Тогда иди.

Мать сняла крышку с кастрюли, клубы пара рванулись к самому потолку. Дразняще запахло варёной картошкой… До Граверов два километра и дорога только одна… Интересно, почему это кладбище называется Гобземским, а не Граверским? Оно ведь как раз на середине пути между усадьбами.

— Что ж, значит, я…

Он не успел закончить — снаружи раздался удар грома, посильнее всех предыдущих. Задребезжали стёкла в окне. Джек шевельнулся под столом и тоненько взвизгнул. Жаль! Совсем неплохо было бы взять его с собой. С Джеком не так страшно.

— Надень плащ! Он там, в передней, на вешалке…

Запах молодой картошки остался позади, за плотно прикрытой дверью кухни. Шею неприятно холодил воротник чёрного клеёнчатого отцовского плаща. Полы доходили до пят, а широкие рукава пришлось подвернуть, иначе они закрывали даже кончики пальцев.

Отец скоро должен вернуться с работы. Вот бы здорово встретиться с ним в лесу, — на дороге, там!.. Нет, напрасные надежды. Отец обычно приезжает совсем с другой стороны.

Анрийс остановился на пороге. Темнота сгущалась чуть ли не на глазах, хотя до заката солнца оставалось ещё часа два. Гром со стороны Цаплиного болота гремел почти не переставая. В воздухе такое напряжение, что кажется, дотронься до чего-либо — и проскочит искра. И тут Анрийс подумал — первый и последний раз за весь сегодняшний вечер, — а если не пойти в Граверы?

Подумал — и сразу же отогнал эту глупую мысль. Что значит не пойти, когда он обязан! Чепуха какая-то!

Анрийс зябко передёрнул плечами и переступил порог.

Эдгар уже успел добраться до места, где мы впервые повстречались с ним десять минут назад. Сильный порыв ветра заставил деревья качнуться, зашуметь возмущённо. Эдгар снова взглянул на небо. Белёсые рваные клочья, едва не задевая вершины деревьев, неслись на север. Они были словно разведчики, а за ними на лес наползали главные силы грозы — гигантская рычащая чёрно-синяя глыба, которую одна за другой полосовали вспышки молний. Сомнений не могло быть: вот-вот хлынет ливень. Эдгар прибавил шаг.

До Убулей оставалось каких-нибудь метров двести, когда ветер опять качнул деревья так, что со всех сторон раздался угрожающий треск. В дорожный песок шлёпнулись первые тяжёлые капли. Эдгар припустил во всю мочь. В груди у него трепетало от радости. Всё удалось блестяще, гораздо лучше, чем можно было ожидать. Сейчас он окажется дома, под крышей, в полной безопасности. А Анрийс будет топать в разгар грозы, под проливным дождём до самых Граверов. И в полном одиночестве: даже своего геройского Джека он не сможет взять с собой, тот лежит чуть ли не в обмороке у них на кухне… Здорово! Так всё отлично совпало, нарочно не придумаешь!

Когда Эдгар, тяжело дыша, взбежал на своё крыльцо, рубашка на плечах сделалась тёмной, а мокрые волосы прилипли ко лбу. Уже под защитой навеса Эдгар прислонился к дверному косяку и смотрел, как бушует гроза. Крыша хлева серебрится от густой водяной пыли. А лес и вовсе не виден, только угадывается — сплошная стена дождя скрыла его, словно запотевшее стекло.

Эдгар посмотрел на наручные часы — их купили ему в подарок ещё весной, в честь успешного окончания пятого класса. Он старательно убрал пальцами капельки воды со стёклышка. Было самое время звонить в Граверы.

Проходя через кухню, Эдгар подумал, что будет хуже, если трубку возьмёт не сама Рита, а её мать. Тогда не очень-то поговоришь. Виерпа женщина шумливая и неприветливая, не любит, когда «названивают по пустякам».

В комнате у стола сидел отец и от нечего делать листал журнал — читать нельзя, слишком темно. Беспрерывное сверкание молнии слепило глаза, после каждой вспышки сумерки, казалось, сгущались ещё больше. Удары грома следовали один за другим. В коротких промежутках между ними слышно было, как струи хлещут с крыши по кустам сирени и жасмина под окнами.

Только Эдгар собрался взять телефонную трубку, как отец сразу оторвал взгляд от журнала.

— Это ещё зачем?

— Позвоню Рите.

— Сейчас же положи на место! Ишь выбрал время!

— Но… А что такое?

— Звонить? Во время грозы?.. Котелок у тебя, что ли, совсем не варит?

И, будто подтверждая слова отца, одновременно с очередным ударом грома в телефонном аппарате что-то звякнуло.

— Отойди от телефона! Слышал, что сказано? Чтоб я тебя здесь больше не видел!

Отец провёл ладонью по лысине — явный признак, что сердится. Последнее время это случалось с ним всё чаще. Но никогда ещё Эдгар не видел отца таким разозлённым, как тогда, полторы недели назад. Он примчался на поляну, где пеклись в костре яблоки, красный, весь в поту, прерывисто дыша. Схватил Эдгара за ворот, приподнял, как щенка…

Потом отец затоптал огонь, набросал земли поверх обгоревшего хвороста. Приказал идти за водой. Эдгар промедлил секунду, упрямо уставившись в землю. Но вот он поднял глаза, взгляд его встретился со взглядом отца, и Эдгар тотчас же заспешил к дому…

Когда он вновь появился на полянке, волоча тяжёлое ведро, отец всё ещё стоял у места, где недавно горел костёр. Велел Эдгару полить водой вокруг, повернулся и молча двинулся к дому. Эдгар тащился позади и строил планы мщения.

Отец встал, посмотрел в окно, прошёл на кухню. Эдгар прислушался: ага, стукнула дверь в передней! Он заспешил к телефону. Но только схватил трубку, как в кухне послышался голос матери, и почти в ту же секунду отец снова появился в комнате. Значит, не он, выходя, стукнул дверью. Наоборот, мать вернулась со двора.

Отец вошёл так неожиданно, что Эдгар не только не сумел отскочить от телефона, но даже руки с трубки снять не успел.

— Это что ещё такое? — Лицо отца угрожающе быстро краснело. — Я тебе, кажется, что-то сказал?.. Хочешь, чтобы убило?

— Я… Мне только…

Что сказать? Что ему сказать? Эдгар лихорадочно соображал.

— Гроза… Вроде потише стала… Я и решил…

Что он решил, так и осталось недосказанным. Сверкнула молния, почти сразу же раздался оглушительный треск, и трубка звякнула так громко, что Эдгар невольно отшатнулся, его щёки побелели.

Когда раскат грома, постепенно стихая, укатился вдаль, отец произнёс коротко:

— Ну?

И уселся за стол, хмурый и злой.

Эдгар пристроился в углу кровати и стал без всякой надобности теребить край одеяла. Спустя несколько минут он бросил взгляд на отца. Тот с мрачным видом медленно вертел на столе пепельницу. Нет, никуда отец теперь из комнаты не уйдёт. А позвонить Рите нужно обязательно!

Ничего не поделаешь, придётся ждать, когда кончится эта чёртова гроза.

Эдгар опять бросил взгляд на часы. Времени ещё было достаточно.

Анрийс остановился посреди дороги. Водяные струи с низкого неба громко хлестали по отцовскому клеёнчатому плащу. Вода с непокрытой головы стекала за поднятый воротник.

Гроза навалилась на лес всей мощью, будто хотела с ходу оглушить, ослепить, опрокинуть, уничтожить. Анрийс оглянулся — сзади, с юга, на помощь атакующему небесному воинству неудержимо неслись всё новые и новые ватаги косматых туч.

Он свернул с дороги, перепрыгнул неглубокую придорожную канаву и встал под высокую разлапистую ель. Перестал греметь плащ, но по-прежнему непрерывно шумел дождь, булькала и плескала вода, переполнившая канаву, колею на дороге. Снова ударил гром, над самой елью. Анрийс втянул голову в плечи и напряжённо вглядывался сквозь низко опущенные лапы.

Гобземское кладбище находилось всего в каких-нибудь двадцати шагах от него.

Кладбище было таким маленьким, что взгляд свободно охватывал его целиком. Невысокая деревянная ограда давно сгнила и повалилась, словно стеснённый ею погост решил переступить свои границы и раздаться вширь за счёт леса. Или же, наоборот, сам лес наступал на кладбище, недовольный тем, что у него отняли этот клочок земли. От былого ограждения уцелели только ворота — два высоких столба с кровелькой между ними, будто причудливый переход из одного мира в другой.

На нескольких могилах под проливным дождём мокли пёстрые букеты цветов. Дорожки посыпаны светлым песком, ливень ещё не успел смыть длинные продольные полосы — следы грабель. Здесь покоились погибшие в боях партизаны, за их могилами ухаживали школьники. На другом краю маленького кладбища тоже всё аккуратно прибрано. Там похоронены дедушка и бабушка Анрийса.

Однако не все могильные холмики тщательно ухожены. Некоторые густо поросли сорной травой, есть даже такие, которые почти сровнялись с землёй. На двух холмиках массивные угластые памятники из серого полированного гранита. Кое-где на крестах висят изломанные ржавые остовы жестяных венков. Вообще тут много всевозможных крестов — и тяжёлых, чугунного литья, с витиеватыми надписями старинным готическим шрифтом, и простых деревянных, безо всяких надписей. Посерели от времени, покрылись лишайником, некоторые без перекладин, как простые колы. А вон тот крест, вдали от дороги, совсем уже повалился. С каждой весной он всё больше и больше обрастает землёй.

Здесь, на кладбище, в высокой траве к середине лета созревает множество земляники, красной и крупной. Но никто никогда не собирает её, не ест…

Под этими старинными гранитными памятниками, под безрукими крестами, под нетронутой земляникой спят вечным сном люди, родные которых все сами поумирали или разбрелись по белу свету. И только выбитые в камне или литые в чугуне надписи ещё хранят их имена. Ну, и может быть, смутно помнят их очень старые люди, как зыбкую малозначащую частность их далёкого-далёкого детства.

Прежде посреди кладбища стояла небольшая бревенчатая колоколенка — Анрийс помнил её ещё с похорон дедушки. Но и её не пощадило время, и колокол теперь висит на толстенной полувековой берёзе.

Ветер хлещет по нему водяными струями, и сквозь шум непогоды временами можно различить тихое жалобное гудение, словно верёвку колокола трогает чья-то невидимая рука…

Даже посреди дня, при ярком солнечном свете Анрийс боялся Гобземского кладбища и всячески избегал проходить мимо него в одиночестве. А теперь, когда старые, покосившиеся кресты, казалось шевелились в сплошной пелене дождя и в голубоватых вспышках молний, когда порывы ветра заставляли стонать сумеречный лес, не говоря уже о том, какие холодящие душу громовые удары обрушивались сверху, с разбушевавшихся небес, — теперь Анрийса пронизал ужас. Сдавило горло. Он словно прирос к месту, не в силах сделать ни шага, ни даже полшага от ели.

Привидений на Гобземском кладбище не водилось; разговоров об этом Анрийс не слышал даже от древних старушек. Но память услужливо подсказывала страшные подробности из сказок и легенд: белые тени скользят между крестами, возы, которые возле кладбища тяжелеют от невидимых седоков, мчащиеся кони, глухие стоны из-под земли и встречные чёрные кареты с синим пламенем вдоль обода колёс…

Анрийс ни на грош не верил этим россказням, он отлично знал, что никаких духов нет и быть не может, что это досужие выдумки. Так откуда же леденящий страх? В чём причина? Анрийс и сам не знает. Боится — и всё! Боялся, ещё когда шёл по дороге. И чем ближе кладбище, тем сильней он боялся. Как будто страх вышел ему навстречу из тех ворот с кровелькой на двух столбах, схватил за руки, опутал ноги, сдавил грудь так, что спёрло дыхание, а сердце забилось часто и гулко. И вот он стоит один посреди леса, под высокой елью, а кресты и едва слышно гудящий колокол в двух десятках шагов от него. Стоит, и смотрит, и ждёт. Чего ждёт — сам не знает.

А страх всё не проходит. Только к нему понемногу начинает примешиваться и стыд. Ведь стыдно! Стыдно стоять так и бояться невесть чего. И ещё возникает злость. На самого себя — на кого же больше? Сколько можно стоять так под елью!

И всё-таки ещё немало минут прошло, пока наконец Анрийс заставил себя шевельнуться. Нужно идти! Дороги назад для него нет. Он обязан идти, невзирая ни на какие страхи. Он ведь не просто сам по себе, а звено в пионерской цепочке, и от него зависит, пойдёт ли дальше важная весть.

Усилием воли Анрийс заставил себя шагнуть от ели. Небо сразу же обдало холодным душем, от которого он невольно съёжился. Перепрыгнул канаву и стал медленно продвигаться вперёд.

В этот момент у Анрийса начался новый этап битвы со страхом, а говоря точнее, с самим собой. Первое сражение Анрийс выиграл, когда, вопреки отчаянному нежеланию, оторвался от ели, двинулся к кладбищу. Теперь же предстояло одолеть нечто совершенно противоположное — стремление побежать, помчаться что есть силы мимо всех этих памятников, крестов, ворот, мимо гудящего под ливнем и ветром призрачного колокола, бессмысленно нестись по пустынной лесной дороге подальше от могил, от кладбища, пока, наконец, глаза не узрят людское жилище.

Выиграть это второе сражение было ещё потруднее, чем первое. Помогало лишь сознание, что, если дать волю ногам, то снова его атакует загнанный в угол страх. Будет толкать в спину, заставлять бежать всё быстрее, терять последние силы и… уважением самому себе.

Анрийс заставлял порывавшиеся к бегу ноги придерживаться размеренного ритма. Самым главным было не дать себе ни на секунду поверить в лживое ощущение, будто кто-то сзади сверлит взглядом затылок…

Скажите откровенно, что бы вы сделали, окажись на месте Анрийса? Не побоялись бы?.. Так-так! Ну хорошо, предположим… А теперь посмотрите на него, как он шагает — маленький, тощий, в широченном отцовском плаще, один среди лесных великанов, под чёрным небывало свирепым небом — оно, кажется, вознамерилось сегодня стереть с лица земли всё живое. Идёт, не оглядываясь, ибо он знает, что должен идти.

А теперь скажите: кто он, Анрийс, трус или не трус? Как вам кажется, а?.. Одно ли и то же — смелость и отсутствие страха? Кто по-настоящему храбрец — тот, который никогда и никого не боится? Или тот, кто умеет совладать со своим страхом, преодолеть его?

Как бы там ни было, Анрийс сумел победить свой страх. За поворотом дороги, который скрыл кладбище, он пошёл быстрее. Дождь лил как из ведра, да и поторопиться не мешало — сообщение из школы вон сколько ещё пионеров должно обойти! И Анрийс перешёл на трусцу.

На рытвинах и колдобинах образовались большие лужи, Анрийс стал прыгать через них. Особого смысла в этом не было, промокнуть ещё больше, чем до сих пор, его ноги просто не могли. Но прыжки помогали бежать быстрее.

При каждом таком прыжке широченный отцовский чёрный плащ с жёстким шорохом подскакивал на плечах Анрийса.

Рита в сенях возилась с вёдрами, готовила пойло для свиней. В первый момент она даже не заметила появления Анрийса. Движения девочки были скупыми и точными; сразу видно, ей не впервой заниматься этим делом. Анрийс поздоровался. Рита вздрогнула, стремительно обернулась. Выражение испуга на её лице тут же сменилось удивлением.

— Фу, как напугал! — Рита, как всегда, говорила то, что думала, откровенно и просто. — Привет! Откуда ты взялся?

Она была почти одного роста с Анрийсом, но так как давно выросла из линялого ситцевого платьица, то казалась намного длиннее.

Обратной стороной ладони Рита отбросила со лба прядь; мокрые, цвета меди волосы стали совсем тёмными. Она вдруг улыбнулась, и эта улыбка, такая же открытая и располагающая, как и её манера говорить, до неузнаваемости изменила широкое, с коричневыми точками мелких веснушек лицо. Зеленоватые ясные глаза так и лучились дружелюбием и теплом, и Анрийс невольно улыбнулся в ответ.

В присутствии чужих людей он обычно терялся, даже товарищи по классу приводили его в смущение. А вот с Ритой ему всегда было легко и просто.

Анрийс рассказал, зачем пришёл. Рита сразу же стала собираться в дорогу. Сполоснула наскоро руки в ведре с водой, толкнула дверь в кухню:

— Мама, я добегу до Ме́жерманов!

Последнее слово заглушил раскат грома. Он прокатился над лесом, обрушился на усадьбу и через приоткрытую дверь ворвался в сени.

— Куда-куда?

На пороге появилась мать Риты.

Отправляясь в путь, Анрийс в тайне надеялся, что ему не придётся встретиться с хозяйкой Граверов — уж очень он робел перед этой женщиной.

Виерпа, так же, как и отец Анрийса, работала в бригаде лесничества. В Граверах она жила с Ритой вдвоём. Длинная, сухопарая, вид всегда такой измождённый, словно она до смерти вымоталась на работе. Загорелое дочерна лицо, ото лба до подбородка прорезанное глубокими прямыми морщинами, казалось совсем старым. Но она славилась грубоватой настойчивостью, энергией, хваткой да и за словом в карман не лезла.

Виерпа коротко ответила на приветствие Анрийса, затем спросила у Риты:

— Куда, ты сказала?

— В Межерманы, к Ви́лису! Сообщение из школы.

— Никуда ты не пойдёшь! — Резкий голос матери зазвучал ещё громче. — Не знаешь, что ли, корову доить пора! Нет у тебя времени бегать туда-сюда.

— Но, мама, это ведь пионерская цепочка! Мне нужно сейчас же передать дальше.

— Что там ещё напридумали?

— Завтра к семи все пионеры должны собраться в школе.

— Чепуха всё это! — Виерпа наморщила лоб и неодобрительно махнула рукой. — Завтра мне опять на дальнюю просеку ни свет ни заря. Кто, спрашивается, будет заниматься по хозяйству? Работать тебе нужно, работать, а не шляться по лесу.

Но Рита уже стояла на пороге:

— Я быстро!

— Ничего себе быстро — две версты с лишком! Да и хлещет как.

— Не сахарная, не растаю…

И тут же Рите пришло в голову, что, если Вилиса, чего доброго, не окажется дома, ей придётся бежать дальше — в Пли́ены, к Ма́руте. Но Рита ничего не сказала. Мать и так сердится, зачем злить её ещё больше?

Пока шла перепалка, гость потихоньку придвигался к выходу. Анрийс старался по возможности держаться позади Риты. Он чувствовал себя очень неловко. Не он ли явился в их дом с вестью, из-за которой и разгорелся сыр-бор? Вот сейчас она отстанет от дочери и как примется за него…

Благополучно выскочив во двор и пробормотав запоздалое «до свидания», Анрийс шагал рядом с Ритой и лихорадочно соображал, как быть дальше. Идти сразу домой? Или, быть может, проводить Риту до Межерманов? Второй вариант казался очень соблазнительным — именно потому, что возвращаться домой означало вновь проходить мимо…

И всё же Анрийс решил: надо идти обратно. Отсрочка ничего не даст. Наоборот, за это время совсем стемнеет — и что тогда?

На перекрёстке оба остановились.

— Льёт по-сумасшедшему. — Рита, улыбаясь, сдунула с кончика носа крупную каплю; на её месте тотчас же появилась новая.

— Ага! — уныло подтвердил Анрийс и втянул голову поглубже в плащ.

Дорога, по которой он явился в Граверы, здесь пересекалась с другой; она тоже шла через лес, но с востока на запад, почти параллельно Клеверке. Межерманская усадьба стояла на другом берегу речки. Чтобы попасть туда, Рита должна была следовать по утоптанной стёжке через густую чащу, затем перебраться через Клеверку. А там до дома Вилиса уже рукой подать.

Анрийс взглянул на Риту. Ему вдруг стало стыдно. На нём плащ, а она в одном лёгком платьице.

— Ты вся вымокнешь до ниточки.

— Вот выдумал! — Она, смеясь, затрясла головой. — Мокрее быть невозможно!

— Это верно…

— Ничего, ведь совсем тепло… Ну, пока! До завтра!

— Счастливого пути!..

Рита перепрыгнула канаву, в которой хлопотливо журчал поток.

Анрийс посмотрел ей вслед, потом повернулся и медленно, нехотя двинулся навстречу чёрным гремящим тучам, которые накатывались со стороны кладбища.

Взглянув в очередной раз на часы, Эдгар не мог больше усидеть на месте. Он вскочил с кровати и пошёл к окну.

Со времени его ухода из Гобземов прошло целых двадцать пять минут! Анрийс, вероятно, уже побывал у Риты, и звонить ей теперь бесполезно.

Оставалась, конечно, робкая надежда на то, что этот слабак напугался и вообще не тронулся со двора. Или Виерпа не пустила Риту из дому — тоже вполне возможно… Нет, это всё-таки очень маловероятно! Скорее всего, худшее уже случилось, и ложное известие кочует от двора ко двору.

Чёрт возьми! Что же делать?

Из кухни вошла мать и стала рыться в платяном шкафу. Она бросила мимолётный взгляд в окно:

— Ну и ну! Весь двор залило.

— И очень хорошо, — буркнул отец.

— Уж картофелю-то наверняка пойдёт на пользу. Да и трава поправится малость.

Картошка, трава… Эдгар нервничал. Подался было к дверям, но передумал. Постоял недолго возле кровати, снова повернулся к окну.

Нет, гроза и не собиралась утихать! Так же полыхало и грохотало всё небо, от края до края, так же хлестали с крыш пенистые белые водопады. Теперь Рита наверняка в пути…

— Отойди от окна! — прозвучал голос отца.

Эдгар состроил обиженную гримасу и опять уселся на кровать. У Вилиса в Межерманах телефона нет. Кто же там дальше? Ага, Марута. Разговоры о том, что в плиенскую усадьбу, где тоже живёт лесник, собираются провести телефон, Эдгар слышал давно. Но разговоры разговорами, а телефона там пока так и нет. Маруте позвонить нельзя. Так… Она, в свою очередь, побежит к Гу́нару в Зу́нды. В Зундах находится контора лесничества, там есть телефон. Значит, надо сейчас же звонить в Зунды!

Эдгар вскочил с кровати, посмотрел на телефон, затем на отца. Сделал несколько шагов, но тут же свернул в сторону. Опять повторился тот же маршрут: окно, кровать…

— Что тебе сегодня на месте не сидится? — В голосе матери зазвучало удивление.

Эдгар ничего не ответил. От Риты до Межерманов порядочно идти. И на пути речка. Даже если бегом, минут пятнадцать потребуется, а то и больше. А вот Вилису до Плиенов всего какой-нибудь километр. Зато Марута, чтобы попасть к Гунару, тоже должна будет перебираться через речку. Да ещё два с половиной километра пути — смело можно считать полчаса… Итак, всего получается не меньше пяти километров. Времени, чтобы позвонить Гунару, вполне хватит. И нечего больше тревожиться!

И всё-таки как трудно оставаться на месте, когда нужно спасать положение, что-то делать, куда-то звонить, бежать… А ты вот торчи здесь, на кровати, словно пёс на цепи, и жди, и нервничай, и думай про всякое. Ну, например, про то, как разозлятся все ребята, когда узнают, что они зря пробежали по лесу в такую погоду… Рита — это ещё что, Рита — пустяки! Марута? Нет, Марута тоже не так опасна. Пусть она теперь уже и восьмиклассница, но что она может сделать Эдгару? Нет, со стороны Маруты никаких особых сюрпризов не ожидается. Но вот Вилис, Вилис! С ним-то шутки плохи…

Эх, досада какая! Должно же было так случиться! Хоть бы гроза не навалилась ни с того ни с сего. Или обождала немного, пока Эдгар не дозвонился бы к Рите. А там пожалуйста, гремела бы себе на здоровье!

Ладно, обойдётся! Вилису бежать меньше всех других. Километр до Плиенов и обратно он пронесётся одним махом. Конечно, первое время придётся поостеречься и не попадаться ему на глаза…

А гром гремит и гремит, словно обезумевший конь несёт по булыжной мостовой опрокинутый воз. И конца не видно — такой сильной грозы Эдгар ещё не знал.

Анрийс уже наверняка топает назад. А где теперь Рита?

Рита выбежала из чащи и остановилась ненадолго под густой кроной последних деревьев. В нескольких шагах от неё начинался крутой откос, а там, внизу, река.

Здесь, на берегах Клеверки, лес не заслонял небо, и оно просматривалось на обе стороны. Между тучами то и дело проскакивали молнии. Яркие зигзаги слепили глаза. Оглушительные раскаты грома сливались в непрерывный грохот, на фоне которого выделялись лишь самые ближние и самые сильные громовые удары.

Всего полчаса назад, когда гроза только начиналась, Рита по-настоящему радовалась; ей надоела затяжная изнурительная жара. Ливень освежил всё вокруг, и даже голубоватые стрелы молний и сердитый рокот вначале нисколько не тревожили — так интересно! Но непогода явно затянулась, и это перестало девочке нравиться. Не то чтобы Рита боялась, что её может убить молнией, она об этом просто не думала. Но от нескончаемого шума болели уши, стучало в голове; какое-то непонятное волнение теснило грудь.

С кручи, где стояла Рита, обычно хорошо просматривалась противоположная сторона. За небольшой светлой полянкой снова поднималась густая тёмно-зелёная стена леса — это местечко всегда казалось Рите самым красивым во всём лесу. Но сейчас другой берег реки лишь угадывался за плотной дождевой завесой. И неожиданно, как уже бывало много раз, когда Рита приходила сюда, на берег, она опять подумала: а почему реку называют Клеверкой?

Казалось бы, простой вопрос. Но ответить на него нелегко. На берегах этой реки по всему её течению не так уж много клеверных лугов, не больше, а скорее меньше, чем возле других рек. Откуда же это название — Клеверка?

Вот деревьев здесь и в самом деле обилие, причём самых разных. Больше всего елей, с густыми тёмно-зелёными шапками почти до самой земли. Ближе к воде поселились кряжистые дубы, кудрявые осины, стройные ясени и липы. Немало и клёнов, часто встречаются вязы, рябины. Это, так сказать, великаны местного растительного царства. Но берега Клеверки густо населены и бесчисленными их меньшими братьями и сёстрами — ольхой, ивой, орешником. В глубоких зарослях в прохладной тени вьётся вокруг стволов дикий хмель, тянутся возле самого берега кусты ежевики, расточают одуряющий аромат всевозможные лесные травы, вымахавшие чуть ли не в человеческий рост. И все вместе образуют такую чащобу, что её смело можно сравнить с густыми тропическими джунглями.

Вообще хоть Клеверка река не из больших, к чести её следует признать, что природных красот ей не занимать. Места тут на любой вкус. Берега то сходятся на ширину десятка шагов, то снова расходятся далеко. То она круто петляет, то течёт как по линеечке. Встречаются здесь броды, где Рите вода едва по колено, а есть такие глубины, что и хороший ныряльщик дна не достанет. И берега у неё совсем разные: то высокие и крутые, то отлогие, местами прорезаны оврагами, по которым в Клеверку со всех сторон стекаются ручьи. Кое-где лес отходит от реки, уступая место полянам, где среди густой травы покачиваются фиолетовые и жёлтые цветы. На самой реке вдоль берегов растёт тростник, на отмелях тянутся заросли ситника, а над глубинами мерно покачиваются водяные лилии — одни жёлтые, упругие, другие белые, ломкие. В солнечную погоду с берега хорошо видно, как между водорослями степенно проплывают голавли, проносятся вёрткие стайки плотвы, таятся в ожидании добычи хищные щуки и окуни. Иной раз, переходя реку вброд, чувствуешь, как в икры тычутся морды пескариков. Слишком далеко от населённых мест несёт свои воды река, не проникает к её берегам алчная рыболовецкая братия. Вот раки — те почему-то перевелись; Рите ещё ни один не встретился, хотя старики твердят — были!

Рита бросила последний взгляд на отлогий противоположный берег, где сквозь мутную завесу дождя угадывалась в листве крыша дома Межерманов, и вышла из-под дерева. Теперь на неё падали не частые крупные тяжёлые капли, как под елью, а лились непрерывные струи, которыми небо яростно обдавало размякшую землю. Тучи катились над самыми верхушками деревьев всё такой же чёрной и плотной массой. И всё-таки Рите показалось, что чуточку посветлело. Вероятно, позади, на невидимой за лесом южной стороне, в тучах появились просветы. Обрадованная этим, Рита подбежала к краю откоса и внезапно остановилась, словно наткнулась на невидимую стену.

Что такое?! Она не узнала Клеверку. Та разлилась, как во время весеннего половодья. Нет, даже ещё пошире! Поднявшаяся вода залила всю поляну на противоположном берегу, и она походила на волнующийся под сильным ветром пруд. А посредине реки мчалась тёмная клокочущая полоса…

Рита едва верила своим глазам. Такое половодье к концу лета было просто немыслимо. Вероятно, где-то на юге, в верховьях реки, гроза начала бушевать ещё с полудня. Даже истомившаяся от многодневной жажды земля не смогла принять в свои недра обилие влаги. Вода быстро залила рвы и канавы, покатилась по оврагам. Все эти бесчисленные потоки стекались к Клеверке. Она наполнялась с каждым новым часом, с каждым новым километром и наконец разбухла, вышла при свете молний из привычных берегов. Затопила водяные лилии на своей собственной заросшей старице, затем фиолетовые цветы на лугах. Захватила по пути сухие ветки, птичьи гнёзда и понесла, понесла…

Внизу, прямо под собой, Рита видела мостки, возведённые самой природой; по ним ей предстояло перейти реку. Ещё весной в воду рухнула рослая ель, да так удачно, что её вершина легла на противоположный берег. Ствол не был особенно толстым, но человека выдерживал надёжно, и жители лесного мира всё лето охотно использовали этот естественный переход. Чтобы ветки не мешали, кто-то обрубил их, однако не тронул те, за которые можно было держаться. Таким образом, упавшая ель превратилась в удобные мостки, перейти по которым на ту сторону не составляло никакого труда.

Сейчас ель сильно качало течением, мутная вода с шумом плескала через ствол и — что самое худшее — верхушка больше не упиралась в землю на другой стороне, а свободно плавала в реке. К тому же и самого берега не было видно, кругом одна только вода. Как тут определить, где кончается глубина и начинается затопленный луг?

Рите стало жарко. Совсем забыв про хлеставший дождь, она лихорадочно соображала, как быть. На Клеверке два моста, но оба очень далеко отсюда. До первого моста, который расположен вверх по течению, в том месте, где река описывает большой полукруг на восток и по которому проходит дорога в Зундское лесничество, не меньше пяти километров. Второй мост, точнее, не мост даже, а мостки на тросе, поближе, километра три вниз по реке. Но даже если бежать туда, и то она доберётся до Межерманов не раньше чем через час.

Нет, это ей не подходит.

Но через реку нужно пройти любой ценой! Такова сейчас её обязанность. Ещё одна обязанность в целой веренице всевозможных обязанностей, которые она привыкла беспрекословно выполнять с самого раннего детства, с тех пор, как себя помнит. И никто и никогда не спросил Риту, не трудно ли ей. Да, жизнь не баловала девочку. Но жизнь и закалила её, научила не ныть, ни на что не жаловаться, рассчитывать только на свои собственные силы. Мосты слишком далеко? Что ж, вот лежит под ногами эта ель. Надо перейти, по крайней мере попытаться перейти по ней через бурлящий поток.

Придя к такому выводу, Рита больше уже не сомневалась, что это единственно правильный путь. Она была слишком предприимчивой и самостоятельной и не умела долго колебаться. Ждёт цепочка, ждёт мать. Нужно идти не мешкая.

Анрийс опять стоит возле кладбища, только на сей раз на противоположной, северной, стороне. Чёрное нагромождение туч впереди, над дорогой к дому, как будто стало понемногу редеть. И тем не менее сумеречные тени ещё больше сгустились, а гроза бушевала, пожалуй, яростнее, чем прежде, как бы стремясь поскорее добить землю молниями, залить дождём и решить, таким образом, в свою пользу исход грандиозного сражения.

В густевших сумерках молнии вспыхивали ярче. Анрийсу с его места было отчётливо видно, как они отсвечивают на полированном гранитном боку одного из памятников. Странное, жуткое зрелище — как будто памятник ежесекундно освещается изнутри!

Ветер подул резче, дождь тоже хлестал с новой силой, хотя до этого казалось, что сильнее уже некуда, и от непрерывных ударов водяных струй колокол на кладбище гудел громче. Время от времени порывы ветра заставляли хлестать по нему гибкую ветку берёзы, и тогда колокол не просто гудел, а звонко вскрикивал. Анрийс каждый раз вздрагивал, словно ветка стегала не по колоколу, а по нему самому.

Анрийс переждал очередное появление ветвистой молнии, отразившейся на гранитном памятнике, и пошёл вперёд. Сначала потихоньку, потом быстрее, а когда поравнялся с высокими кладбищенскими воротами, и вовсе кинулся бежать. Все мускулы напряглись, в ушах звенело — то ли от ветра, который дул прямо в лицо, то ли от гулких и частых толчков крови. Он бежал всё быстрее, он нёсся, как ветер, — или это ему только казалось? Чёрный плащ бил по голым икрам, мимо проносились памятники, кресты. Вот они за спиной, вот уже за поворотом. Он хватает воздух широко открытым ртом, у него нет больше никаких сил, но он бежит. Теперь, думает он, уже можно бежать. Теперь всё уже сделано, страхи и опасения остались за плечами, а впереди один только дом, его родной дом, с тёплым отблеском огня на стенах кухни, с вкусным запахом молодой картошки. И добежит он туда обязательно, в любом случае, пусть не хватит дыхания, пусть не несут ноги, пусть даже без сердца — кажется, оно бьётся уже не в груди, а где-то в горле. Подпрыгнет ещё чуточку и выскочит наружу.

Кладбище осталось далеко позади. Анрийс перешёл на шаг. Он тяжело дышал, сердце продолжало бешено биться, а перед глазами словно вился рой искристой мошкары. Ноги подкашивались, тряслись коленки — каким чудом он движется вперёд?

И всё-таки он победил! Страх пропал, страха не было больше. Страх остался там, на Гобземском кладбище.

И вот он шагает домой. Всё, что требовалось сделать, сделано.

Здесь, на дороге, мы и расстанемся с Анрийсом.

Посмотрим ему вслед последний раз. Вот он шагает, маленький, немного жалкий в плаще со взрослых плеч. Да, с виду и не скажешь, что в этом пареньке, незаметном и тихом, как и сам лесной мир, в котором он живёт, так много внутренней силы.

Может быть, когда Анрийс вырастет, он сильно изменится. Может быть, покинет родные леса и поселится совсем в другом месте. Наверное, у него прибавится уверенности в себе, он станет степенным мужчиной с внимательным взглядом. Его нынешние товарищи по школе, вероятно, к тому времени совершенно забудут происшествие с пионерской цепочкой. Но Анрийс будет помнить до конца своих дней, как однажды вечером, во время свирепой грозы, в полном одиночестве пробирался мимо лесного кладбища. Возможно, только позже всё это покажется ему немного смешным, и, вспоминая, он будет тихо улыбаться. Анрийс сейчас ещё многого не знает — и про то, что он просто-напросто обманут и весь нелёгкий для него путь проделан зря, и про то, что Рита в эту минуту ступает на качающийся в воде ствол, и про то, что Эдгар начал спор с необратимым бегом времени. Не знает Анрийс и того, что произойдёт утром в школе. Впрочем, этого не знаем и мы, и давайте не будем бесполезно гадать, какие чувства испытает Анрийс завтра, когда узнает всю правду.

Медленно, очень медленно приближается дом. Анрийс устало плетётся по мокрой дороге и думает про Джека. Лучше чем когда-либо раньше понятны ему странные повадки четвероногого друга. Взрослые не могут их объяснить, да и не пытаются вовсе, они лишь смеются над бедным лохмачом или же стыдят его за трусость. А ведь Джек всего-навсего пёс и поэтому не в состоянии справиться с собой, со своим страхом. А вот Анрийс — человек, и он смог преодолеть страх.

Об одном только он сожалеет. Эх, надо было ещё войти на кладбище через те ворота с кровелькой и побыть там хотя бы недолго!

Ничего, следующий раз он так и поступит, решает Анрийс. Хотя где-то в глубине души отчётливо сознаёт, что этому никогда не бывать.

До середины ствола Рита добралась без особых трудностей. Толстый комель лежал прочно, вспененная вода его не заливала. И всё-таки пятками босых ног девочка ясно ощущала дрожь ствола, в который било более быстрое, чем обычно, течение, и это невольно наполняло тревогой грудь, словно предупреждая о силе разбушевавшейся реки и о возможных неприятностях. Чем дальше от берега, тем тоньше становилось дерево. Вода проносилась через ель. Ноги скользили на мокрой коре.

Несчастье случилось на полпути. Правая нога Риты вдруг сорвалась со ствола. С большим трудом девочка сумела восстановить равновесие, но напоролась на острый конец срубленной ветки. Щиколотку, как раз над самой косточкой, будто тупым ножом взрезало. В первый момент Рита, напряжённая до предела, даже не почувствовала боли. Но затем увидала стекавшую кровь и тут же ощутила острое растущее жжение.

Немного охнув, Рита упрямо встряхнула мокрыми волосами, стиснула зубы и стала двигаться дальше, ещё осторожнее. И всё же через несколько шажков она снова была вынуждена остановиться. Тонкий конец ели под тяжестью её тела качался в воде всё сильнее, и чем больше усилий прилагала Рита, чтобы не потерять равновесие, тем опаснее раскачивался ствол.

Вперёд идти было невозможно. Назад тоже — поворачиваться либо пятиться слишком рискованно. И, главное, ухватиться не за что: на тонком конце не осталось ни одной подходящей ветки. Рита отчаянно балансировала, едва держась на круглом стволе, и никак не могла отвести взгляда от грязной пузыристой пены, которую нагнало к верхушке ели.

Надо было немедленно принимать какое-либо решение. Прыгнуть? А что под водой? Берег был весь залит и потому неузнаваем. Глубоко ли тут, мелко ли? Куда нужно прыгнуть, чтобы не угодить мимо? Каждый неверный шаг грозил бедой.

Наконец она решилась. Собрала всё своё мужество, пробежала несколько шагов по скрытому под водой тонкому концу дерева. Чувствуя, что теряет равновесие, в последний момент оттолкнулась от ствола и прыгнула.

Рите повезло. В том месте, где она оказалась после своего отчаянного прыжка, вода едва достигала колен. Но не успела сделать и шага, как вдруг упала — поскользнулась распоротая нога. Холод словно обручем сжал грудь. Над водой остались лишь её голова и плечи, и Рита в этот момент с облегчением подумала о том, что с берега никто не увидел, как она упала. Вот бы хохотали!

Самой ей было, разумеется, не до смеха. Рита всем телом ощутила напор небывало сильного течения и поняла, что пойти по ели в обратную сторону вообще не удастся. А это означало, что домой хочешь не хочешь придётся бежать в обход, по мосту. А мать будет ждать, и домашняя работа, которая лежит на ней, тоже будет ждать. Мать рассердится, начнёт стыдить, укорять…

Рита давно привыкла ко всякого рода попрёкам и укорам — мать, когда вспылит, не всегда бывает справедливой. Поэтому ворчание матери, порой довольно громкое, её не особенно трогало. Когда при Анрийсе мать, по своему обыкновению, начала шумно выражать недовольство и соседский паренёк явно напугался, Рита в душе даже посмеялась. Девочка никогда не задумывалась над тем, почему её мать такая крикливая, шумная, резкая. Рита попросту этого не замечала. Потому что за раздражённым тоном, за колкостями, за глубокими морщинами на сердитом лице крылось совсем другое — душевная доброта, и Рита знала это лучше всех на свете.

Но сегодня мать и в самом деле рассердилась. Оставалось много работы на вечер, а Рита вдруг взяла и ушла. Но разве она виновата, что всё так сложилось?

Мысли эти хотя и успокаивали, но тяжесть с души не снимали.

Рита брела по залитому лугу. В воде ежесекундно мелькали отблески молний. Каждый шаг отзывался болью в ноге, а душу бередило неизбежное объяснение с матерью и те незаслуженные упрёки, которые непременно последуют и которые придётся молча выслушивать.

Вскоре, однако, новое неожиданное препятствие прервало её невесёлые раздумья. Рита вдруг заметила, что вода стала ей выше колен. Ещё выше, ещё… И тут она вспомнила: посреди луга параллельно реке тянется неглубокая впадина. Илистая почва остаётся здесь влажной даже самым жарким летом. Чтобы перебраться через впадину и не вымазаться, приходится ловко скакать с одной чавкающей под ногой кочки на другую. А попробуй сейчас, когда всё залито водой, угадать, где впадина и как её обойти. Да и много времени потребуется, а как раз его-то и нет…

А, какая разница! Одной холодной ванной больше или меньше…

Через несколько шагов вода доставала уже Рите до пояса, и она невольно усмехнулась. Вспомнила, что совсем недавно, на дороге, сказала Анрийсу: мокрее быть уже нельзя. Оказывается, можно!

Вскоре вязкая почва под ногами пошла вверх. Впадина осталась позади. Одежда противно липла к телу, а подол платья приставал к ногам, мешал идти.

Пройдя затопленный луг, Рита стала подниматься по склону холма, на котором стояла межерманская усадьба.

Вилис сидел на толстом чурбане под деревянным навесом сарая и строгал стрелу. Чем тоньше становилась ореховая палочка, тем внимательнее и осторожнее он действовал ножом. Если уж взялся сделать стрелу, значит, она должна быть и прямой, и гладкой, и лёгкой… Словом, пусть Ивар лишний раз убедится, на что способен его старший двоюродный брат.

Ивар уже целую неделю надсадно пищал над ухом, словно назойливый комар. Вот сделай да сделай ему хотя бы одну сто́ящую стрелу к его гибкому луку из можжевельника! Но со стрелой было много возни, и Вилису не хотелось терять понапрасну столько времени. Вряд ли он взялся бы и сегодня, несмотря на нытьё Ивара. Но тут как раз начался ливень, и, поскольку занятия поинтереснее всё равно не предвиделось, волей-неволей пришлось браться за стрелу.

Честно говоря, Вилис и сам бы не прочь пострелять из лука. Но признаться в этом — нет уж, спасибо! Мужчине, которому стукнуло тринадцать и который перешёл уже в седьмой класс, вовсе не к лицу играть в индейцев.

Вилис поднёс стрелу к глазам, проверить, не скривил ли, и одновременно искоса взглянул на Ивара. Тот пристроился рядом, на чурбане потоньше, и с приоткрытым от напряжения ртом внимательно следил за работой. Упёрся пятками в край чурбана, обхватил колени руками. Чуть подтолкнуть — и повалится на землю. Но Вилис, который обычно не прочь был подшутить над братцем, сейчас не стал ничего делать. Возможно, потому, что малыш явно восхищался его работой.

Да, неудачный попался ему напарник на лето! Был бы Ивар хотя на два-три года постарше. А так — второклашка, смешно сказать! Впрочем, чтобы как-то скоротать время, годится и он. Ивар пусть ещё и малявка, но вовсе не маменькин сынок. Вон как славно он устроился на чурбане! В одних только плавках, подражая Вилису, хотя весь покрылся гусиной кожей.

Ивар и в самом деле сидел неподвижно, словно закоченел. Но ему вовсе не было холодно, как считал Вилис, а… страшно. Малыш прослышал где-то, что сквозняк притягивает молнии. Мать, например, как только начиналась гроза, спешила побыстрее закрыть в квартире окна и двери. А тут всё кругом открыто. Вдруг возьмёт и ударит?

И вообще гроза в деревне здорово отличается от грозы в городе. Там хотя бы не видишь этого страшного неба. Вспышки молний едва заметны, а удары грома смягчаются постоянным уличным шумом и звучат почти безобидно.

Шло девятое лето жизни Ивара и первое, которое он, вот уже целых полтора месяца, проводил на селе. Много было у него тут всяких приключений и открытий! Но эта гроза!..

И всё же Ивар ни единым звуком не выдавал своего страха перед грозой. Уж если Вилис спокойно мастерит стрелу, то и он будет спокойно сидеть рядом и смотреть.

Прижав большой палец к тупой стороне ножа, Вилис строгал будущую стрелу всё осторожней. Щепки становились мельче и тоньше. Ивар с завистью смотрел на уверенные движения руки Вилиса. Всё у брата получается лучше! Даже загар у него темнее, как у настоящего индейца, хотя они оба целыми днями бегали голышом под одним и тем же солнцем.

Отец Вилиса и мать Ивара — родные брат и сестра. Но между мальчиками совершенно нет никакого сходства. Волосы Ивара, к которым со времени его приезда в деревню редко дотрагивалась расчёска, выгорели на солнце и цветом своим напоминают зрелую рожь. А у Вилиса волосы тёмные. Не чёрные, как воронье крыло, а именно тёмные. Лицо Ивара тоньше, нос капельку вздёрнут, в серых глазах удивление, от всего увиденного он приходит в телячий восторг, и это подталкивает Вилиса на всевозможные розыгрыши. В такие минуты взгляд его загорается хитринкой и сразу становится заметно: парень он смекалистый, находчивый, но с изрядной долей самоуверенности и бравады. И спортсмен хороший; это, разумеется, не по глазам видно, а по фигуре: сухощавая, в меру мускулистая, крепко сколоченная. Не зря Вилис считается в школе лучшим прыгуном в высоту. Да и в соревнованиях по бегу всегда приходит в числе первых.

Всё это Ивару хорошо известно. Именно поэтому он относится к старшему брату с должным уважением и даже готов безропотно сносить от него некоторые обиды. Впрочем, ничего другого ему и не остаётся.

И всё-таки, когда Вилис, бросив случайный взгляд в глубь двора, вдруг схватил почти готовую стрелу и пренебрежительно отшвырнул её в сторону, словно ненужную щепку, да так, что хрупкий шедевр оружейного искусства треснулся боком о поленницу, Ивар от удивления и огорчения чуть не свалился с чурбана.

Даже неожиданное появление Риты, которая вдруг возникла совсем рядом с навесом, не смогло погасить возмущения. Маленькому Ивару и в голову не могло прийти, что издевательская, как ему казалось, выходка Вилиса связана именно с появлением соседской девочки.

А Вилис, ещё не зная, заметила или не заметила Рита, каким ребячьим делом он тут занимался, решил для уверенности перейти в наступление.

— Хо-хо, кого я вижу! — Он громко расхохотался. — Точь-в-точь мокрая курица!

Рита и в самом деле выглядела потешно. «Будто вытащили из банки с клеем!» — думал Ивар. Рыжие волосы слиплись в прямые хвостики, мокрое платье плотно облепило длинное туловище. Девочка из-за этого казалась невероятно худой и больше походила не на мокрую курицу, а на шкодливого котёнка, угодившего в воду.

Вроде бы смешно, вроде бы хохотать надо — и в то же время Ивар никак не мог разделить шумного насмешливого веселья своего брата. Наоборот, он взирал на Риту с восхищением. Надо ведь, бежала по лесу в грозу под ливнем! Попробуй он дома заявиться к матери в таком виде. А Вилис над ней ещё и смеётся!

Но Рита и не думала обижаться на Вилиса. Девочка вообще не придавала никакого значения таким мелочам, как насмешки. К тому же она давно знала Вилиса, его острый язычок, привычку «вязаться». Поэтому только молча посмотрела на него, спокойно и открыто, и Вилису сразу сделалось неловко.

Чтобы скрыть замешательство, он снова хохотнул, затем опустил глаза и вдруг спросил:

— Э, где ты ногу пропорола?

Рита ответила не сразу. Она в это время с любопытством рассматривала маленького Ивара. Так вон он какой, двоюродный брат Вилиса из Риги! Ходит, наверное, каждый день по тем самым знаменитым рижским бульварам, о которых Рита лишь в книгах читала, мимо тех самых гигантских зданий, фотографии которых появляются в газетах и журналах. Двести километров до Риги. За всю жизнь она никуда не выезжала из своего лесного мирка — ну разве только в районный центр. И поэтому каждый человек из Риги для неё почти что житель другой планеты.

Ивар не понимал взгляда Риты и смущённо переминался с ноги на ногу. Ему почему-то сделалось стыдно. Чего она пялится? Наверное, он кажется ей очень смешным. Голый и весь покрыт гусиной кожей…

Наконец Рита снова повернулась к Вилису.

— Ногу? На переправе, — с опозданием ответила на его вопрос.

И в немногих словах рассказала, зачем явилась.

Тут пришла её очередь удивляться. Потому что Вилис, вместо того чтобы, как ей представлялось, немедленно собираться в путь, весь сморщился, словно кислого глотнул, покраснел — то ли от неожиданности, то ли от злости — и протянул:

— Что-о?! Тащиться в Плиены?

Рита оторопела — такой реакции она никак не ожидала. Что он, в самом деле не понимает, насколько всё это серьёзно? По цепочке сообщено важное известие. Нужно его сразу же передать дальше — чего тут рассусоливать?.. Или он дождя испугался? Нет, на Вилиса не похоже.

Пока она размышляла, появилась бабушка Вилиса и Ивара — сухощавая, сгорбленная старушка. Семенит себе потихоньку в другой конец двора, очевидно в хлев. Рита вежливо поздоровалась. Старушка добродушно улыбнулась в ответ.

— Добрый вечер, Рита. В гости к нам? В такую погоду? Да и поздновато вроде.

— А я уже обратно.

— Погоди, деточка, пусть поутихнет. Сдаётся мне, малость посветлело.

Ивар чувствовал себя как на иголках. Вот сейчас бабушка и к нему обратится с этой её «деточкой». Иначе старушка его никогда не называет, словно у него и имени нет. Если никто чужой не слышит, ещё куда ни шло. Но вот возьмёт и назовёт его «деточкой» в присутствии соседской девчонки!

— Нет, бабушка, ждать мне нельзя, — ответила Рита. — Я очень спешу.

— О боже ж ты мой праведный! — Старушка с сочувствием покачала головой. — Ну, как знаешь… Матери привет от меня передай.

Она снова зашлёпала к хлеву. Рита посмотрела на Вилиса. Сказать ему ещё раз?.. Нет, не надо. Слышал ведь он, зачем без толку молоть языком?

— Всё, я пошла. Придётся в обход, по висячему мосту. Дома нагоняй будет!

— Как-нибудь выкрутишься. А твою радостную весть… Уж передадим, не бойся. Вон и гроза, кажется, сбавляет обороты.

И верно, уже не лило сплошным потоком, просто шёл сильный дождь. Небо за Клеверкой местами посветлело. Хотя чёрные тучи продолжали накатываться одна за другой, всё равно чувствовалось — гроза на исходе.

Рита собрала в кулак подол платья, выжала воду. Тряхнула мокрыми волосами, улыбнулась не слишком весело:

— Ну, пока!

— Чао! Светлых тебе деньков!

Она двинулась через двор и вышла на дорогу, которая проходила рядом с рекой.

Оба брата смотрели ей вслед. Вилис подумал, что домой Рита попадёт не скоро: до переправы километра три и столько же по другому берегу до Граверов.

Девочка скрылась из виду. Вилис покосился на Ивара и произнёс довольно равнодушно:

— Вообще-то ты вполне мог бы пробежаться до Плиенов, сообщить Маруте.

— Я? — Ивар захлопал глазами. — Один?

— А что особенного? Далеко ли тут? Дорогу ты знаешь. Да и дождь перестал.

Дорога Ивару и в самом деле знакома: дядя Криш, отец Вилиса, прокатил как-то его на своей грузовой машине. Насколько ему запомнилось, до Плиенов было с километр или чуть побольше той же лесной дорогой, по которой только что направилась Рита, но в противоположном направлении, на восток. И Маруту он тоже видел издалека — именно ей нужно было передать полученное от Риты сообщение. И дождь почти прекратился. Всё верно, Вилис прав, Ивар вполне может идти… И всё-таки… Почему должен идти именно он? Потому что Вилису самому не хочется? Потому что он нашёл себе дурачка?

— Нет! — замотал головой Ивар. — Не пойду!

— Почему?

— Один не пойду.

— Боишься, да? — Вилис ехидно ухмыльнулся.

— Нет… Просто не хочу… А почему ты сам не идёшь?

— Я?.. Видишь ли… Пока ты пробежишься туда и обратно, я здесь доделаю эту твою атомную бомбу. — Вилис шагнул к поленнице и поднял с земли недоструганную стрелу. — Ну, а если ты не пойдёшь… Тогда, конечно, не надейся. Тогда доделывай сам.

Ивар молча облизнул пересохшие губы. Вилис пустил в ход очень сильное оружие. Да и насчёт того, что Ивар просто боится идти, он почти угадал. У малыша и в самом деле не было никакого желания бежать сквозь сумеречный, сырой, неприветливый лес. И на севере по-прежнему громыхало. Но последние слова Вилиса… Это же неприкрытая угроза! Ивара начинала одолевать злость.

По выражению лица маленького брата Вилис сразу почуял неладное. Чёрт возьми, сосунок ещё возьмёт и заупрямится! Нет, тут нужен другой подход.

— Ну, а если я тебе разрешу взять велосипед? Тогда ты обернёшься в два счёта, не так ли?

Сначала в глазах Ивара мелькнуло недоверие, потом он широко разулыбался:

— Нет, правда?

— А когда я тебе врал? Пойдём в сарай, возьмёшь сам.

Велосипед — другое дело! Ездить на велосипеде Ивар научился совсем недавно, здесь же, в Межерманах, и это с полным основанием можно было считать одним из самых больших его достижений за нынешнее лето. Велосипед был дядин, до высоко поднятого сиденья Ивар ещё не дорос и потому жал на педали стоя, пропустив правую ногу под раму. Пятка соскальзывала то на ребро педали, то на цепь, то на зубчатое колесо — так уж ему везло! С костяшек не сходили струпья, печальные следы велосипедного ученичества. Лучше всего у Ивара получалась езда с пригорка, по ровной тропке, которая вела к реке, хотя обратно велосипед приходилось тащить на руках. Так бы и катался он по этой тропке с утра до вечера. Но опять старший брат! Он никогда не давал Ивару накататься вволю.

И вот это неожиданное великодушное предложение самостоятельно проехаться до самых Плиенов.

— Беги накинь что-нибудь на себя. А я пока подкачаю заднее колесо.

Малыш обернулся мигом — Вилис ещё не успел управиться с колесом. Рубашка, шорты, сандалии… Минутой позже он уже выезжал со двора. Гремела плохо натянутая цепь, летели во все стороны грязные брызги.

Вилис проводил его взглядом, затем повернулся к навесу.

На западе сквозь тучевой заслон прорвалось вечернее солнце. И сразу над лесом, над Клеверкой вдруг возникла разноцветная гигантская дуга. Солнце уже садилось, поэтому радуга не была яркой, но зато по-особому выделялась на фоне сплошной чёрной массы уходивших туч. Казалось, кто-то светящимися красками нанёс на тёмное небо сказочные ворота. И вели они, эти ворота, прямо в Плиены, туда, где жила Марута и куда сейчас петлял на велосипеде маленький Ивар.

Недолго продержалось на небе разноцветное чудо. Тучи снова накрыли солнце. В тот же миг невидимая рука повернула невидимый выключатель, и сияющая радуга погасла, словно её никогда и не было.

Вилис нехотя оторвал взгляд от разом посеревшего неба. Зашёл под навес, присел на чурбан. Надо было браться за стрелу.

Дождь перестал, удары грома стали глуше — гроза удалялась. Эдгар сделал два-три робких шага к телефону и вопросительно посмотрел на отца. Тот молчал. Эдгар поспешно схватил трубку. Наконец-то! Сейчас он позвонит Гунару и прекратит всю эту возню с цепочкой. И без того дело зашло слишком далеко. Как ни верти, а кое-каких неприятных последствий не удастся избежать.

Прижал трубку к уху — и вдруг охватила тревога. Почему? Этого Эдгар ещё не мог сказать. Просто стало как-то не по себе — и всё. Но уже через несколько секунд он понял, что случилось. Трубка молчала. Не было слышно ни шороха, ни шипения, вообще ни единого звука. Абсолютная пугающая тишина. Как будто телефонный аппарат, который всё время жил своей особой механической жизнью, внезапно взял да и умер.

— Вот дьявольщина! — оторопело пробормотал Эдгар.

Положил трубку на рычаг, поднял снова. Нет, молчит… И чем дальше он вслушивался в немую тишину микрофона, тем понятнее становилось ему, что произошло с телефоном и какие неприятности это влекло за собой.

Отец встал.

— Что там такое?

— Не знаю…

— Ну-ка давай сюда!

Отец несколько раз дунул в прорези, постучал рычагом и с досадой швырнул трубку на место.

— Проклятье! — Он раздражённо потёр ладонью лысину. — Теперь жди, пока они там соизволят наладить!

Отец нервно чиркнул спичкой, прикурил, пошёл из комнаты. Его сердитый голос гудел на кухне:

— Телефону крышка! Видно, где-то на линии ударила молния.

— Что ты говоришь! Ах, какая беда! — заахала мать. — Значит, завтра ни свет ни заря тебе опять тащиться в лесничество.

С лихорадочной поспешностью Эдгар вновь схватился за трубку. Нет, где там! Молчит как деревяшка! И на то, что быстро починят, тоже надеяться нечего, отец прав.

Как же быть? Эдгару стало жарко. Если до сих пор непредусмотренный поворот событий сулил ему лишь некоторые неудобства, то сейчас это грозило стать настоящей бедой. Сообщение о завтрашнем сборе идёт по цепочке всё дальше и дальше, бежит-торопится по лесным тропкам и дорогам. А уж вырвется из леса — пойдёт гулять по колхозу, из дома в дом, по всей пионерской дружине…

Надо же! Он сам привёл в действие весь этот механизм, а остановить — никак, хоть тресни! Будто уселся в машину без тормозов, разогнал на всю катушку — и сиди жди, когда во что-нибудь врежешься. Прямо как в сказке: выпустил джинна из бутылки!

Нет, цепочку надо разорвать. Необходимо разорвать! Иначе… Даже страшно подумать, что может случиться.

С позабытой телефонной трубкой в руке Эдгар лихорадочно соображал, как далеко могло за это время продвинуться ложное сообщение. Анрийс… Он вышел из дома минут десять восьмого. Граверы, Межерманы, Плиены… До Зундов набежит километров семь. Да ещё дважды через реку. Да ещё пока каждый из них растолкует другому, в чём дело… Словом, до Гунара, в Зунды, цепочка доберётся никак не раньше половины девятого. Даже позже.

Сейчас без нескольких минут восемь… Надо бежать к Гунару. Прямиком через Цаплиное болото до Зундов километров пять, ну, пять с половиной. Далеко, но это единственное место, где ещё можно перехватить цепочку. Если бегом, он наверняка поспеет туда к девяти, даже раньше. А если ещё учесть, что не все будут торопиться и полчаса опоздания на них на всех — это вполне реально, то можно успеть.

Да, бежать, бежать! Сейчас же, без промедления.

Он должен успеть! Это единственная возможность предотвратить беду.

Ну и дорожка! Ивар нажимал изо всех сил на педали и не переставал удивляться. Такой дороги он не видел никогда.

Ещё когда он выехал со двора межерманской усадьбы и свернул направо, то в изумлении разинул рот. Прежде здесь была дорога. Самая обыкновенная лесная дорога. Тяжёлые лесовозы и тракторы проложили в песчаной почве глубокую колею. Но теперь дороги вообще не было. Канал, сточная канава, речка — всё что угодно, только не дорога. По лесу тянулась широкая поблёскивающая лента. Вода в новоявленном водоёме была мутной, коричневой. Поверху неслись светло-зелёные хвоинки, сухие стебельки и прочий лесной сор.

В обычных условиях на велосипеде удобнее всего ехать прямо по колее. Колёса сами катятся по утрамбованному песку. Но там теперь слишком глубоко. Поэтому Ивар решил ехать посредине, между колеями. Здесь всё-таки повыше, хотя тоже всё скрыто водой. Напрягая мускулы, крепко сжав губы, громко дыша через нос, Ивар изо всех сил жал на педали. Вода с шумом плескала из-под колёс.

К счастью, ветер дул не навстречу, а сбоку, причём не очень сильно. Это помогало Ивару держать скорость; при медленной езде у него обычно начинали вилять колёса, и он падал. А упасть сейчас означало бы оказаться в воде.

Но, несмотря на волнение и трудную дорогу, у Ивара было хорошее настроение. Жаль только, что его не видят знакомые рижские ребята. Никому из них такое и во сне не приснится! Вот это приключение! Один в лесу, в грозу, которая всё ещё напоминает о себе сердитым рокотом где-то там, за чащей, залитая дорога, по которой он несётся, рассекая колёсами воду, — трудная опасная поездка. Кем только не представлял себя Ивар — то индейцем-следопытом верхом на быстром коне, то бесстрашным разведчиком, который мчится на мотоцикле со сверхсекретными документами, добытыми у врага. А ещё через мгновение он уже не индеец, не разведчик, а лихой моряк. На своём торпедном катере он спешит наперерез вражеской подводной лодке…

Нет, ничего подобного в Риге случиться не может — только здесь: в дальних глухих лесах. Ну, теперь будет о чём рассказать школьным друзьям. Дремучий лес! Кругом вода, всё залито водой! Гроза! Гром, молнии с полнеба! Дороги нет! Темень — глаз выколи!.. А он один. На велосипеде. Летит, не разбирая пути. А скорость — как на крыльях! А внизу вода… Словом, всё складывалось как нельзя лучше. Половину пути. А затем…

Под водой предательски прятался не то корень, не то отломившийся во время грозы сук — Ивар так толком и не узнал, что же это было на самом деле. Руль внезапно вырвался из рук, переднее колесо вильнуло вправо. А там глубокая рытвина! Ивар повалился вместе со своим велосипедом, не успев выдернуть ногу. Раздался сильный всплеск, в воздух взметнулся грязный фонтан…

Кое-как Ивару удалось выкарабкаться из-под оседлавшего его велосипеда. Ужасно болел правый бок — он треснулся о раму. «Целы ли рёбра?» — со страхом подумал Ивар. Саднило пальцы — их прижало к земле рулём. А когда Ивар посмотрел на свои ноги, то удивился, что правая, лишь недавно зажившая многострадальная правая, на которую пришлась вся тяжесть велосипеда, обильно кровоточит. «Как у той соседской девочки», — почему-то пришло в голову.

Но по-настоящему испугался Ивар, когда вытащил из воды велосипед. Правая педаль погнута, переднее колесо скрутилось и вращалось восьмёркой.

Будет от дяди баня!

Ивар оттащил искорёженный велосипед в сторону, на мох. Сел рядом, взял в руки правую ногу и стал покачивать её, как грудного младенца, слегка постанывая сквозь сжатые зубы. От боли, от нервного напряжения перехватывало в горле, на глаза набегали слёзы, а он всеми силами старался их сдержать.

Понемногу боль в ноге утихла. Ивар осмотрелся. Монотонно шумели деревья, временами где-то далеко погромыхивало. Он собрался уже встать, как вдруг его внимание привлекли странные звуки. Повернул голову — и застыл, не смея даже моргнуть глазом. Шагах в ста от него в сумерках медленно двигалось несколько тёмных фигур. Звери шли от реки. Странные, с неестественно вытянутыми мордами — никогда он таких не видел. Один показался Ивару огромным, остальные — их было всего пять или шесть — поменьше, но такими же пугающими на вид. Звери брели через дорогу. Плескала вода, время от времени раздавалось не то хрюканье, не то отрывистое рычание.

Ивар словно окаменел. Он никак не мог сообразить, что за звери перед ним, и от этого они казались ещё страшнее. Малыш слышал множество всяких историй про лесных животных, но своими собственными глазами, кроме разных птиц, видел лишь двух косуль, несколько белок и всякую мелочь: ящериц, летучих мышей, медянок. Знал он, что в здешнем лесу живут зайцы, лисицы, еноты, попадаются ещё и лоси; Вилис однажды показал ему лосиный след. Говорили, даже на волка можно изредка набрести. Бывал Ивар, и не раз, в зоопарке, знал зверей по картинкам в книгах. Но страшилища, которые двигались по залитой дороге в сумеречном лесу, не были похожи ни на одно из знакомых ему животных. Будто забрели сюда из далёких стран или уцелели с доисторических времён.

Как удачно, что ветер дует с реки, а не со стороны Межерманов! Ивар сидит — не дышит, не смеет шелохнуться. Бледный, руки трясутся, даже про боль в ноге и правом боку позабыл.

— Куда ты, интересно, собрался?

Неожиданный вопрос отца настиг Эдгара в тот самый миг, когда он уже заворачивал за угол дома. Родители вышли в огород. Мать, присев на корточки, возилась у мокрой грядки. Отец стоял возле изгороди.

Услышала вопрос и мать, привстала. Оба они в ожидании ответа уставились на Эдгара.

— Я?.. Тут, рядом…

— Куда — рядом? — не унимался отец.

— Пионерская цепочка… Из школы звонили. Ещё до грозы.

— Ничего себе придумали! Шляться по лесу на ночь глядя!

Мать вставила:

— Да ещё в такую погоду.

— И куда именно тебе нужно бежать? — продолжал допытываться отец.

— Мне?.. — Эдгар лихорадочно соображал, что ответить.

Только бы не промахнуться! Тогда отец его никуда не пустит и всё пропало. Если сказать, что ему нужно в Зунды, за пять километров, — гиблое дело! Лучше уж соврать, что в Граверы: это всё-таки не так далеко. И потом, он пытался туда звонить, отец знает… Да, в Граверы, всё верно!

— К Рите.

— Ещё чего не хватало! — всплеснула руками мать.

— Но ведь это из школы звонили!

— «Из школы, из школы»! — недовольно проворчал отец.

— Чего только не придумают! — Матери тоже не хотелось его отпускать. — Да и ужинать скоро, нечего по лесу бегать.

В любом другом случае Эдгар не стал бы спорить. Наоборот, даже обрадовался бы. Звонили из школы? Ну и что? Родители его не отпустили, ясно? И со спокойной душой остался бы дома. Но на сей раз… ему нужно было бежать во что бы то ни стало!

— Но это очень важно! И очень срочно! Если я не пойду, тогда… тогда вас опять вызовут в школу.

Он попал в самую точку. Отец нахмурился, лоб прорезали морщины. Мать плотно сжала губы, её щёки чуть порозовели. Оба молчали.

Эдгар не стал больше ждать. В два прыжка он был уже у дороги.

— Погоди! — остановил его возглас матери.

— Что такое?

— Вернись!.. Возьми плащ. Опять может начаться дождь.

— Но…

— А ну, быстро! — Отец кипел от едва сдерживаемого раздражения. — Ты что, оглох! Не слышишь, когда говорят?

На лице Эдгара мелькнула строптивая усмешка, которая появлялась каждый раз, когда его ругали за какие-нибудь проделки. Эта усмешка выводила из себя всех учителей, даже самых спокойных и невозмутимых.

Горя от нетерпения, Эдгар кинулся в комнату. Он был зол на отца, почти ненавидел его — как в тот раз, на лесной полянке, у костра, когда получил затрещину. В первый миг он ощутил одно лишь удивление. Разумеется, больно тоже было, щека огнём зажглась, однако удивление преобладало: отец его никогда раньше не бил, ну, может быть, в самом раннем детстве. Но тут же удивление сменилось болью, страхом, и следом вспыхнула жесточайшая обида, злость, желание отомстить… До сих пор Эдгар не мог спокойно вспоминать о той пощёчине.

Позже, уже дома, отец кричал на Эдгара, от матери тоже последовала хорошая взбучка. Отец перестал с ним разговаривать, ходил, не замечая его. Ну и пусть! Эдгар из упрямства делал вид, будто ему всё равно. А сам ковал планы мести. Как отомстить Анрийсу? Ведь это он во всём виноват! Злость против Анрийса разгоралась, как пожар в лесу. Одна только мысль о соседском мальчишке заставляла огнём пылать щеку, испытавшую на себе тяжёлую руку отца. Если бы он, этот Анрийс, не наябедничал про костёр, то и сейчас было бы всё в порядке, не грозила бы никакая беда.

Нет, это будет настоящей катастрофой, если не удастся остановить цепочку! Можно, конечно, напроказничать на уроке, можно разозлить отца, который и без того недоволен всем на свете — и лесничим, своим прямым начальником, и учителями Эдгара, и соседями. Можно по всяким мелочам дерзить классному руководителю, любому другому учителю, да хоть самому директору школы. Можно сцепиться с Анрийсом, с Ритой, с Марутой, с целым классом. Всё можно — и Эдгар уже не раз проявлял такое «геройство». Но противопоставить себя всей школе!..

Эдгар схватил плащ и метнулся к выходу. Отец, хмурясь, наблюдал за ним, а когда он исчез в лесу, невесело хмыкнул. Его взгляд встретился со взглядом жены.

— Побежал…

— И зачем ему было нужно? — тотчас же отозвалась она. — Чего только в этой его школе не придумают! Делать им нечего, вот что я скажу!

Она нервно усмехнулась, и Алвик, всё ещё глядя ей прямо в глаза, вдруг ощутил, непонятно почему, что оба они втайне думают об одном и том же: дело, наверное, не только в непорядках в школе и плохих, неумелых учителях, но и в их собственном единственном сынке.

Что с ним происходит в последнее время? Откуда эта строптивость? Это непослушание? Эта злость? Да и учится он не сказать чтобы блестяще, далеко не блестяще… Ну хорошо, учителя на него взъелись, придираются по пустякам. В этом Алвик не сомневается, для него это непреложная истина. Но что-то ещё не в порядке с сыном, что-то не так…

Вот взять, к примеру, тот самый костёр в лесу. Разозлился он тогда здорово: сын лесника и вдруг такое! Но ещё больше разозлило его то, что опять ему пожаловались на сына. И кто! Это ничтожество, этот худосочный Анрийс из Гобземов. И самое главное, самое неприятное — Анрийс оказался прав. Как тут сдержаться?

Алвик кашлянул, глянул на грядки.

— А цветы-то ливень и вовсе прибил к земле.

— То-то и оно, — согласно кивнула мать. — Хорошо ещё, без града обошлось…

В это время Эдгар, пройдя на всякий случай по дороге в Граверы, оглянулся и быстренько метнулся в кустарник. Пробежал поляну, задержался у раскидистой ёлочки и сунул под неё плащ. Чтобы нормальный человек таскал за собой ненужную тряпку — ещё чего не хватало! Затем стал пробираться сквозь густые мокрые заросли.

Через несколько минут перед Эдгаром открылся просторный луг. Слева, охватывая Цаплиное болото, полукругом тянется тёмная стена леса. Впереди, на востоке, она кажется совсем низкой, словно кустарник. Чуть севернее, если напрячь глаза, на опушке можно различить строения. Это и есть Зунды. Правда, увидит их отсюда не всякий, а только тот, кто знает, где стоит усадьба.

Скорее туда! И так уже потеряно много дорогого времени.

Если мы снова, подобно соколу, поднялись бы высоко в небо, то под нами чётко вырисовалась бы вся арена предстоящего необычного соревнования. Эдгар принимает старт на западной стороне Цаплиного болота, и ему предстоит пересечь по прямой весь заболоченный луг — прямая эта, вспомним из геометрии, называется хордой. Сообщение же, которое он должен перехватить, движется с севера, огибает болото по часовой стрелке. Пионерская эстафета достигла середины пути между Межерманами и Плиенами и застряла там из-за аварии с велосипедом. Таким образом, сейчас вполне подходящий момент, чтобы нажать головку секундомера и следить, что будет дальше.

Впрочем, пользоваться секундомером вовсе не обязательно. Время, показанное соревнующимися, в данном случае в зачёт не идёт. Важно одно: кто первым достигнет Зундов? Цепочка или Эдгар?

Ивар сидел на краю дороги и вслушивался так напряжённо, что в ушах звенело. В чаще несколько раз что-то хрустнуло: то ли сухие ветки, то ли ещё что. И снова прежняя тишина. Странные животные растворились в сумерках, словно призраки… Куда они ушли? А вдруг возьмут да вернутся? И что же это всё-таки за звери?

Наконец Ивар осторожно встал, так же осторожно, чтобы ничто не звякнуло, поднял велосипед и медленно двинулся обратно. Прошёл немного, остановился, огляделся боязливо. Нет, всё спокойно.

Опять ушибленная нога напомнила о себе, в боку тоже закололо. Боль с каждым шагом становилась сильнее. Да ещё скрученное переднее колесо стало биться о вилку, и Ивару казалось, что противный металлический скрежет отзывается эхом по всему лесу. Мокрый, грязный, сильно прихрамывая на правую ногу, он тащился по глубокому мху, чуть в стороне от залитой дороги, и чем дальше отходил от места аварии, тем больше спешил, спотыкался, падал.

Однако ближе к дому мысли Ивара приняли другое направление. Что скажет Вилис? Дело не в одном лишь повреждённом велосипеде — за велосипед с Ивара спросит не столько Вилис, сколько дядя, его отец. Невыполненное поручение — как за него оправдаться перед братом?

Каждый новый удар изуродованного колеса приближал Ивара к Межерманам. Таял страх, навеянный неведомыми зверями, зато росла реальная угроза в виде обозлённого Вилиса.

Вот и Межерманы. Ивар проковылял во двор и тут же убедился, насколько обоснованной была его тревога. Сначала Вилис обрадовался:

— Уже… Быстро!

Затем он обратил внимание на жалкий вид Ивара:

— Что с тобой? — И тут же уставился на велосипед — Как… Как ты его…

И началось!.. Точнее говоря, началось не сразу, а, наверное, через целую минуту. Именно столько времени потребовалось Вилису, чтобы выйти из состояния оцепенения и снова обрести дар речи. Зато потом… Потом на Ивара обрушился настоящий поток. Среди унижающих человеческое и мальчишечье достоинство выражений и слов, которыми его осыпал Вилис, такие, как «сосунок» и «мелочь бестолковая» были самыми безобидными.

В конце концов Ивар, который чувствовал себя одновременно и виноватым и правым — не он ли пережил только что ужасные минуты смертельной опасности! — оскорбился и стал оправдываться всё энергичнее и напористее.

— А что я мог сделать! Был бы ты там, когда эти, с такими вот мордами, перекрыли всю дорогу!

— Трус несчастный! Свиней испугался!

— Никакие не свиньи! Что я, свиней не видел?

— В колбасе да в сосисках они совсем не так выглядят… Выводок кабанов с мамашей — вот и всё! Дикие свиньи, понятно? А ты…

Вилис и сам не был на все сто процентов уверен, что именно кабаны и были теми «жуткими зверями», которые так напугали его двоюродного брата. Немного смущало, что они оказались на дороге ещё засветло. Осторожные, чуткие животные обычно так рано не выходят из своего логова. И всё-таки, если судить по сбивчивому рассказу Ивара, это были именно кабаны. Носороги и динозавры в здешних лесах не водятся.

Как же теперь быть? Ведь сообщение в Плиены этот шпингалет так и не передал. Остаётся только одно…

— Эх! — вздохнул Вилис с досадой и сложил карманный нож, который всё время держал в руке. — От тебя толку! Придётся самому…

Махнул презрительно и пошёл в дом одеваться.

— А я? — Ивар, хромая, неотступно следовал за ним.

— Ты? Покараулишь тут велосипед. Чтобы не сбежал к тем чудовищам.

— Но я хочу… с тобой… Слышишь? Я пойду? Да?.. Ну, Вилис!

— Ты же боишься.

— Я? Нисколечки! Вместе с тобой… А?

— Куда тебе, такому калеке! — Вилис уже натягивал брюки на голые ноги.

— Никакой я не калека! Я… Мне нужно посмотреть следы… Ну, можно с тобой? Слышишь, Вилис?

Надевая через голову рубаху, Вилис тяжело вздохнул. «О боже ты мой праведный!» — как сказала бы бабушка. Этот малый, если заведёт на одной ноте… Вот ноет и ноет — попробуй отвяжись от него!

— Ну иди, иди! — заорал он уже возле двери. — Иди куда хочешь и с кем хочешь! Только заткнись, пожалуйста, и прекрати сейчас же своё нытьё!

Во дворе им повстречалась бабушка. Увидела Ивара, всплеснула руками:

— О боже ты мой праведный! Деточка, что у тебя за вид? Где ты так вывозился?

«Деточка» надулся.

— Так получилось…

И заспешил со двора на дорогу.

— Куда вы?.. В Плиены? — Бабушка озабоченно покачала головой. — Боженька всё ещё сердится, как бы не началось сызнова. Сидели бы лучше дома, детки.

— Никак, бабушка, нельзя…

Вилис в двух словах объяснил, зачем им потребовалось к соседям.

— Ах так! — Бабушка смотрела на ребят сочувственно. — Ну, раз уж такая большая нужда да и начальством велено…

Она долго смотрела внукам вслед и вздыхала. Боже праведный, каким странным стал мир! В её время в школе такими делами не занимались. А теперь то одно, то другое, то третье, успевай только поворачиваться… А малыш-то ведь хромает! Где это он опять успел?

Бабушка поправила передник и пошла в дом. Да, хлопот с дочкиным сыном немало. Иди уследи за этаким сорванцом! И всё-таки жаль, что он скоро уедет. Такой милый ребёночек… Вилис — тот всегда на глазах, растёт, как гриб после дождя. Вон какой вымахал, с мужской работой справляется, если попросишь сделать… Да, время идёт, идёт! Давно ли Ивар на свет появился, и она ездила на смотрины за тридевять земель. Шутка сказать, в самую Ригу, в столицу!.. Жаль, очень жаль, что ему уже обратно. Разве в городе молочко такое свежее, разве воздух такой чистый?.. А что делать? Надо — значит, надо… И вот побежали же оба к соседям по такой мокроте! Ведь так налило — и не упомнишь такого. Вон и девчонке этой, Рите, тоже пришлось бежать сюда в самый ливень. Да, нелегко ей вместе с матерью в Граверах, что говорить, нелегко…

Ох, что это она, пора ведь браться за ужин! Скоро вернётся Криш. Да и оба сорванца, когда прибегут обратно, голодными будут, что твои волки…

А «сорванцы» тем временем брели по мшистой обочине. Вилис впереди, Ивар чуть поодаль. Оба молчали. Малыш потому, что видел: двоюродный брат разозлён. Заговоришь с ним, а он возьмёт и прогонит домой. Ведь с самого начала было ясно — Вилису ох как не хочется в Плиены! Что ж, можно понять. Погодка не самая подходящая для прогулки.

Вилис и в самом деле изворачивался, как мог, лишь бы не идти к соседям. Но вовсе не из-за плохой погоды. На этот счёт заблуждались все: и Ивар, и Рита. Главная причина была совсем в другом; к счастью, никто о ней не подозревал. И мне придётся теперь волей-неволей выдать величайшую тайну Вилиса.

Всё из-за Маруты… Вилису не хотелось встречаться с Марутой, не хотелось её видеть.

Не хотелось?

Нет, хотелось!..

И всё-таки не хотелось.

Хотелось — не хотелось… Вам не ясно? Вилису самому тоже не ясно. Может быть, позднее когда-нибудь, по истечении многих лет…

А пока… Вилис стал избегать встреч с Марутой с осени. Но в школе это было просто невозможно сделать. Зато когда настало лето… И всё-таки он несколько раз проезжал на велосипеде мимо Плиенов с одной только целью: увидеть Маруту хотя бы издалека. «Не надо мне её видеть, не хочу её видеть!» — твердил он сам себе и в то же время горько сожалел, что так ни разу Маруту и не встретил. Ну, видеть там или не видеть — это одно. А уж говорить с Марутой Вилис не желал совершенно определённо.

Когда это всё началось? Вилис не знал точно. Наверное, ещё в первом классе; Марута училась тогда во втором.

Были ли в школе девочки красивее Маруты? Наверное. Даже наверняка. Но ему нравилась одна только Марута. Почему? Потому что у неё светлые-пресветлые волосы? Вряд ли, у многих девочек в школе волосы тоже цвета льна. Нет, если хорошенько подумать, Марута вовсе не красавица. Ну, приятная, ну, миловидная и очень опрятная. Всегда аккуратно, со вкусом одета. Ничего особенного, никаких украшений. Просто, скромно, чисто. И всё-таки она выделялась среди других девочек. Или, может быть, ей шили платья в районном центре — родители могли себе такое позволить, у них был даже свой «Запорожец». Словом, Марута всегда выглядела так, будто на ней всё новое, всё только что с витрины. И в то же время она нисколько не походила на нарядную куклу.

И ещё одно. Марута казалась взрослее своих сверстниц — возможно, это в ней так привлекало Вилиса? Серьёзная, уравновешенная, сообразительная… Да, она несомненно была умницей. Всегда, с первого класса, почти одни только отличные оценки. Ну разве лишь отдельные случайные четвёрки. И при этом никакой зубрёжки! Вилис сам тоже вначале был отличником, но только до третьего класса. А вот Марута как начала, так и продолжает.

Но, конечно же, не своими пятёрками она нравится ему больше всех других девочек. А чем же?.. Этого он не знал. Зато Вилис хорошо знал другое. Вот уже в течение шести лет он преследовал Маруту. То старался вымазать мелом её платье, то забрасывал колючим репейником, то метал в девочку снежки. А весной, пробегая мимо неё по лужам, так и норовил обдать брызгами. Марута смеялась. Или сердилась, когда как. Чаще, пожалуй, сердилась…

Прошли годы. Все эти проделки стали казаться ему глупыми, дурацкими, детскими. Теперь бы он так не поступил. Теперь он просто-напросто избегает всяких встреч с ней. Но, может быть, пройдёт ещё немного времени, и тогда наивным и детским покажется его сегодняшнее поведение?

Кто знает…

Бывало — чего греха таить! — что Вилису начинали нравиться другие девочки. Тогда часть колючек, снежков и грязных брызг перепадала и на их долю. Но эти увлечения быстро проходили. И снова Марута… Марута оставалась Марутой, и тут ничего нельзя было поделать.

Но вот прошлой осенью… Да, про то, что случилось осенью, Вилису никак не хотелось вспоминать. Но мысли снова и снова возвращались к неприятному происшествию. Точно так же, как неодолимо хочется надавить на больной зуб, хотя точно знаешь, что от этого он лишь разноется ещё сильнее.

Началось с того, что осенью, после каникул, Марута Вилису вдруг стала нравиться… Как бы это сказать? Стала нравиться как-то по-иному. Летом она надолго уехала из Плиенов куда-то к родственникам, и лишь когда начались занятия в школе, Вилис увидел её снова. Она выглядела почти так же, как и прежде: такая же чистенькая, аккуратная и серьёзная.

И всё-таки Марута изменилась. Повзрослела? Или, может быть, повзрослел сам Вилис?

Как бы то ни было, а Вилис вдруг решился на поступок, о котором горько сожалеет до сих пор. После долгих раздумий и колебаний он вдруг набрался храбрости и сунул в руки Маруты свою крохотную фотокарточку с ученического удостоверения. Вилис на ней выглядел, как потом сам признал, настоящим сосунком. Да и сделана она была год тому назад. На обороте Вилис вывел едва заметно карандашом мелкими буквами: «Я тебя… А ты?»

Мучиться в неведении Вилису не пришлось. Исчерпывающий ответ он получил в тот же день. Иными словами, ту же фотокарточку. Марута вернула её на следующей перемене. С надменным видом, словно хотела сказать со злостью: «На, держи!» Хорошо ещё, что в тот момент на лестнице, где всё это происходило, никого, кроме них двоих, не было. Да и, кажется, Марута позднее тоже никому из своих подруг не проговорилась. Но самое страшное, самое обидное и неприятное заключалось в том, что Марута, возвращая ему фотокарточку… усмехнулась.

Эта усмешка открыла Вилису всё. Он казался себе последним дураком, его мучил стыд. Вилис внушал себе, что ненавидит Маруту, не хочет её видеть, презирает её. И в то же время чувствовал, что девочка нравится ему по-прежнему. Как хотелось ему отплатить Маруте за ту усмешку! Сколько раз он всем своим видом выказывал пренебрежительное отношение к ней. А потом понял, что поступал смешно, и сердился сам на себя. Глупо, просто глупо!

Злосчастную фотокарточку Вилис сначала хотел порвать, но всё-таки не порвал, а запрятал в самый дальний угол своего ящика в столе. Там она лежала, как напоминание о его позоре.

Сейчас ему предстоит снова встретиться с Марутой, говорить с ней один на один. А затем опять мучиться, бередить старые душевные раны…

Как поведёт себя Марута? Сделает вид, что ничего не произошло? Или же будет говорить с ним высокомерно, насмешливо?

Ах, если бы она тогда не усмехнулась!

Вот оно, злополучное место падения! Ещё на подходе к нему Ивару стало казаться, что щиколотка и помятый бок заболели сильнее. На миг им овладело искушение продемонстрировать Вилису историческую рытвину. Но тут же он решил: нет, не надо! Кто знает, как отнесётся к этому его братец? Тем более, он не в духе. Так что лучше всего промолчать.

Пройдя ещё метров сто, Вилис остановился и, пригнувшись, стал внимательно разглядывать обочину дороги. На мокром песке чётко обозначились глубокие отпечатки копыт. Некоторые из них по своим размерам вполне могли принадлежать межерманской корове. Ивар тайком бросил опасливый взгляд на мрачный нахохленный лес по обеим сторонам дороги. Вилис же остался совершенно спокойным.

— Точно — кабаны. Что я говорил?

— И это тоже? — Ивар показал на большой след.

— Здесь проходил целый выводок, ясно? Свинья со своими поросятами.

— Поросята? — В голосе Ивара звучало недоверие. — Поросята ведь вот какие… — Ивар показал, какими, по его мнению, должны быть поросята.

— Да ну тебя! Маленькими поросята бывают только весной. А осенью они здоровущие. Но ходят ещё с матерью. Другое непонятно… — Он умолк.

— Что?.. Ну скажи же, что? — принялся за него Ивар.

— Как ты их вообще мог увидеть? — Вилис двинулся дальше. — Кабаны появляются лишь поздно ночью. И, главное, они такие чуткие… Глаза у них не очень, зато уши — о-хо-хо! И нюх! Если бы не ветер, они бы учуяли тебя за полкилометра.

— И они… Они бы меня испугались? — Ивару это казалось невероятным. — А я думал… Вдруг накинулись бы на меня?

Вилис посмотрел на него весело.

— И сожрали?… Не бойся, это тебе не львы. Вот если их ранить — тогда наверняка кинутся. Или если поросята совсем маленькие и кабанихе кажется, что им угрожает опасность. Тогда, старик, плохи дела!

— А я бы удрал. — Ивар почувствовал себя храбрецом, не то что четверть часа назад. — Как дал бы дёру! Что бы они мне сделали?

— Никуда бы ты не удрал. Они только на вид такие неповоротливые… Самец ещё может промчаться мимо, если успеть отпрыгнуть. А уж от разъярённой кабанихи не спасёшься!

У Ивара по коже снова поползли мурашки, будто вдруг резко похолодало. Он шёл позади Вилиса и боязливо озирался. Да, в некотором отношении идти замыкающим не очень-то приятно.

К счастью, впереди, между деревьями, показалась серая дощатая стена. Сарай! Они уже подошли к плиенской усадьбе.

Обрадовался один только Ивар. Вилис опять нахмурился, помрачнел, и чем ближе они продвигались к дому, тем медленнее становились его шаги.

Ребята прошли мимо клумбы, где росли флоксы и на удивление рослые штокрозы, остановились позади двора. Было тихо, и чуткое ухо Ивара различило странное негромкое гудение. Трудно было понять, откуда оно исходит. Лишь когда Вилис двинулся к клети, а Ивар по привычке за ним — всё стало ясно.

Под навесом, на самодельной скамеечке сидел страшный-престрашный дед; по крайней мере, таким он показался Ивару. Высокий, сухой и очень-очень старый, с угрюмым морщинистым лицом, на котором выделялся большой нос, весь покрытый сетью красных прожилок. Лысую голову деда с висков и затылка окаймляли жидкие седые волосы.

Рядом с ним, у стены, стояла гладкая увесистая дубинка с гнутым сучком вместо ручки на одном конце и гвоздём на другом. На ребят дед не обратил ни малейшего внимания. Сидел совершенно неподвижно на своей скамеечке и гнусаво тянул какую-то бесконечную мелодию.

Ивар сообразил, что это и есть старый Ку́дис, бывший плиенский лесник, от которого наследовал должность в лесничестве его сын, отец Маруты. Вилис знал про старика гораздо больше. Ему уже далеко за восемьдесят, он многие годы сидит вот так, на одном и том же месте, и мурлычет под нос непонятные песни. Интересно, сам-то он знает, что поёт? Уж во всяком случае на модные эстрадные песенки совсем не похоже.

Вопрос этот, разумеется, так и остался невысказанным. Сейчас Вилиса занимало совсем другое.

— Добрый вечер!

Неизвестно почему, но Вилис всегда, когда ему приходилось говорить со старыми людьми, начинал чуть ли не кричать, словно заранее предполагал, что все они глухие.

Бессловесная песня прервалась, и дед пробормотал что-то наподобие «гм-м!». При желании это можно было принять за ответ на приветствие.

Вилис приступил к главному.

— Будьте добры, скажите, пожалуйста, я могу увидеть Маруту?

Выцветшие глаза деда уставились на Ивара.

— То весь день никого, то сразу две букашки-таракашки, — прошамкал он.

— Что вы сказали? — Вилис на миг смешался, но тут же вспомнил, что перед ним старый Кудис, с которым даже взрослые иной раз не знают, как говорить. — Мне хотелось бы увидеть Маруту! — ещё громче повторил он.

— На всякое хотение должно быть терпение. — Дед так и не отводил цепкого взгляда от Ивара, и малыш неловко переминался с ноги на ногу, чувствуя себя как рыбка на крючке. — А это кто? — Дед мотнул головой, указывая на него.

— Ивар. Мой двоюродный брат.

— А-а, тот самый, из Риги.

Дед оторвал взгляд от Ивара и опять негромко загнусавил свою песню.

— Марута дома? — спросил Вилис в третий раз.

Песня прекратилась.

— Зачем тебе?

— Есть одно спешное дело.

— Спешка нужна только при ловле блох.

Но Вилис не отступал:

— Где мне её найти?

Ответ последовал после недолгой паузы. Мудрёный, как и вся речь старого Кудиса:

— Что ищешь на чердаке, найдёшь в подвале.

— Так она дома?

Вилис начинал злиться. Но и дед тоже. Красные прожилки на носу обозначились чётче, голос зазвучал резче.

— Дитё есть дитё: вынь ему да положь!.. Сказано ведь ясно: нет Мары.

— Как нет? Где же она?

— Куда ушла, там и есть.

— А куда ушла?

— Вот пристал, как репей!.. Ну уехала она, уехала! На тарахтелке на этой. В район.

Вилис на миг оцепенел. «На тарахтелке»— значит, на «Запорожце». Выходит, Марута уехала с отцом…

— Что же теперь делать! — воскликнул он растерянно.

Старик посмотрел на него сквозь кустистые брови, уголки тонких губ под длинным носом поползли в стороны.

— Сердце небось здоровое, уж как-нибудь переживёшь.

— Мне её непременно надо увидеть.

Кудис, по своему обыкновению, выдержал долгую паузу, затем пожал плечами:

— Если не можется, как хочется, пусть хочется, как можется.

— Нужно ей передать обобщение из школы, понимаете?

— Ночь пройдёт, настанет утро. А наступит утро, будет новый день.

— Да нет же! Маруте надо немедленно бежать в Зунды… Когда она вернётся?

— К ночи приедут. Само собой, если тарахтелка где-нибудь в лесу не застрянет.

— Но в Зунды надо сейчас же.

— Поспешишь — людей насмешишь, — ответил старый Кудис.

— С ума сойти! — Вилис совсем растерялся. — Придётся самому, — неожиданно сделал он неприятное открытие.

— Правильно! — поддержал странный старик. — Впрягся, так тяни!

— До самых Зундов! Ничего себе пустячок!

Губы деда снова растянулись в подобие улыбки.

— А ножки зачем? Они ведь что человеку, что зайцу для одного и того же дадены…

Вилис уже больше не слушал. Постоял, прикинул в уме все «за» и «против». Двинулся было от клети, но вовремя вспомнил о старом Кудисе и бросил через плечо:

— Спасибо! До свидания!

— Одним спасибом сыт не будешь, — пробормотал лесник в отставке, и опять раздалось его монотонное пение, похожее на гудение шмеля.

Рита свернула на тропинку и стала спускаться к реке по крутому, заросшему кустарником склону. Девочка совсем запыхалась — от Межерманов она неслась во весь опор по залитой дождём лесной дороге, переходила на шаг только тогда, когда чувствовала, что больше не может, нужно передохнуть. Но уже через минуту-другую в её ушах раздавался сердитый голос матери, и ноги опять переходили на бег.

По тропинке она вышла к самому пешеходному мосту, который нависал в этом месте над Клеверкой. Основой зыбкого сооружения служили толстые ржавые тросы; их концы были намертво закреплены на стволах вековых елей по обе стороны реки. Два верхних троса представляли собой некое подобие перил. Поперёк же нижних были уложены метровые доски, между ними оставались щели шириной с ладонь. Доски прикручены к тросам проволокой и лежат не двигаясь. Каждый из нижних тросов для большей устойчивости переплетён в нескольких местах с верхним, тоже проволокой, только потолще.

Весь этот очень ненадёжный с виду мост напоминал старинную детскую колыбельку на двух жердинах.

Только Рита ступила на первую доску — и мостки заходили, заскрипели, застонали. Каждый следующий шаг раскачивал их всё сильнее. Рита ощущала, как пружинят под ногами нижние тросы. Они то расслаблялись, то снова напрягались и подталкивали её вверх, словно стремились сбросить с мостков.

На середине пришлось остановиться — уж очень сильно раскачался мост. Рита глянула вниз. Под ней текла Клеверка. Вода поднялась небывало высоко. Здесь, на середине реки, мост провисал, и она доставала чуть ли не до самых досок. Быстрое течение, однообразное и вместе с тем какое-то угрожающее бормотание воды, в тон которому звучали отдалённые раскаты грома, вызывали смутную, непонятную тревогу… Рита невольно отпрянула от перил, у неё слегка закружилась голова.

Странно — гроза ушла на север, а гром как будто опять доносится с юга. Неужели всё начнётся сызнова? Впрочем, Рита не была в этом уверена. Здесь, посреди реки, зажатой лесистыми — холмами, не так-то легко определить, откуда идёт звук.

После ливня заметно похолодало, да и от воды тянуло сыростью. Риту, разгорячённую бегом, вдруг пронизала зыбкая дрожь. Сумрак сгустился настолько, что кустарники на берегу воспринимались как тёмная плотная масса. Снизу она словно двигалась, странно подёргиваясь, — быстрая река перебирала оказавшиеся в воде нижние ветки кустов.

В ближнем доме, скрытом за деревьями, вдруг пронзительно залаял щенок. Рита вздрогнула. Который час? Поздно, наверное, очень поздно. А до Граверов ещё шагать да шагать.

Пока она стояла, боль в ноге усилилась. Да и усталость давала себя знать. Ничего удивительного: работы к вечеру и так скопилось немало, а тут ещё бегом к Вилису во время грозы. И в речку чуть не свалилась. И домой кружным путём…

И всё же Рита ощущала удовлетворение. Трудности, препятствия — а она, невзирая ни на что, сумела выполнить важное поручение! Теперь оставалось немного. Ещё километра три — и дома.

Рита оторвала взгляд от тёмной поверхности реки и осторожно двинулась вперёд. Снова завиляли под её ногами неустойчивые доски, снова заговорил ржавым голосом висячий мост.

Девочка уже скрылась на тёмном берегу, а мост всё ещё по-стариковски охал и скрипел, никак не мог успокоиться.

Значит, Маруты нет дома…

Вилис почувствовал одновременно и облегчение, и досаду. А вслед за этим и злость — подумать только, самому придётся бежать в Зунды! Конечно, сложись с той фотокарточкой всё иначе, он охотно пошёл бы вместо Маруты. Да что там говорить! Вилис был бы просто счастлив, что может по-рыцарски освободить её от неприятной обязанности шагать в темноте через лес. Или — ещё лучше! — они пошли бы вместе. Вдруг получилось бы так, что ему пришлось бы её защищать? А теперь он ощущал одно только раздражение. На какой-то миг мелькнула даже мысль вообще никуда не идти. Вернуться в Межерманы — и чёрт с ней, с этой цепочкой! Из-за того, что Марута изволила укатить куда-то с отцом, тащись ни с того ни с сего чуть ли не три километра по лесу. В темноте, в мокроте, босиком… Но он тут же отшвырнул эту мыслишку. Идти придётся всё равно. Выбора у него нет.

Вилис повернулся к Ивару и голосом, в котором как бы эхом его внутреннего состояния прозвучали раздражённые нотки, сказал:

— Значит, так: я бегу к Гунару. А ты иди домой. Или, если хочешь, жди меня здесь. Через час вернусь.

Ивар вначале ушам своим не поверил. А затем, когда понял, что Вилис не шутит, пришёл в ужас. Как?! Одному возвращаться в Межерманы? По дороге, где бродят кабаны? И ещё вдобавок темнота густеет с каждой секундой. Или — того не лучше! — оставаться здесь, в чужой усадьбе, рядом с этим непонятным стариком, который непрерывно рычит под навесом?

Но как ни старался Ивар убедить брата взять его с собой, ничего не вышло. Правда, при этом он и заикнуться не посмел о своих страхах — ни о кабанах, ни о темноте, ни даже о старом Кудисе. Он говорил, что не хочет оставаться один, что-то доказывал, отчаянно спорил и в конце концов даже чуть не расплакался.

Всё напрасно! Вилис был неумолим.

— В лесничество я тебя не возьму — и конец! Это тебе не прогулка по дороге. Придётся напрямик через чащу, да ещё на пути река. И времени в обрез, и нога эта твоя… Словом, нет — и заткнись!

Вилис резко повернулся и, оставив Ивара во дворе плиенской усадьбы, двинулся к реке. Однако шагов через десять обернулся:

— А не хочешь домой, спой вместе с Кудисом его песенку, пока я вернусь. Чао!

Помахал рукой и побежал рысцой через поляну к броду. Ну, а если и Гу́нара Дро́ниса не окажется дома, он сам дальше Зундов не сделает ни шагу — пусть хоть весь мир станет с ног на голову!

Такая бунтарская мысль его несколько успокоила.

Ещё на подходе к Клеверке Вилис услышал необычный шум. Ого! Хоть Рита и говорила, что река разлилась, но кто бы мог подумать, что так сильно. Прибрежные поляны, кусты, даже целые участки леса оказались в воде. Так вот почему кабаны ещё засветло появились на дороге, пришло ему на ум. Их просто-напросто выгнало половодье.

В том месте, где Вилис вышел к реке, берега были высокими, особенно противоположный. На крутом обрыве, среди глины, будто ряды обкрошенных гигантских зубов, местами белели слои доломита. Под руслом пролегал мощный доломитовый пласт, даже тысячелетий не хватило реке, чтобы его размыть. Дно тут было мелкое, где чистое, плоское и ровное, как пол, — где покрытое слизистым щебнем. Вода словно старалась побыстрее миновать неприятное место и текла здесь с удивительной быстротой. Она бурлила и клокотала возле гранитных обломков, которые там и сям выпирали на поверхность реки, из-за которых местные жители иногда именовали брод плиенскими порогами.

Течение в этом месте всегда было сильным. Приходилось глядеть в оба, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Сейчас плиенские пороги выглядели просто угрожающе. Высокая вода мчалась, шипела, кипела, с силой ударялась о камни, вспенивалась, поднимала тучи брызг, закручивала водовороты. С первого взгляда могло бы показаться, что вообще нет никакой возможности соваться в этот дьявольский котёл. Взбесившаяся Клеверка тотчас же собьёт с ног, сомнёт, закрутит, понесёт как щепку…

Вилис присматривался недолго, затем нагнулся и стал засучивать штаны.

Луга на Цаплином болоте оставались сырыми даже в самый разгар лета. А сейчас мшистая осока напоминала мокрую губку. Вода доходила Эдгару до щиколотки. Каждый шаг сопровождался противным чавканьем. Поначалу эти звуки резали слух, но затем он привык и перестал обращать на них внимание. Так же, как и Рита в лесу, Эдгар большей частью бежал, лишь временами переходя на шаг, чтобы перевести дух.

Кругом на все стороны простиралась унылая равнина. После грозы стало чуть посветлее, но небо так и не очистилось. Над головой клубились, сталкивались, набегали друг на друга рваные серые клочья. Весь небосклон был плотно забит хмурыми тучами; местами они широкими поясами свисали до самой земли — там наверняка лило как из ведра.

Удручающе однообразная равнина, которую со всех сторон осаждали грозовые глыбы, представляла собой довольно неприятное зрелище, подавляла и вселяла беспокойство, даже страх. Эдгару пришлось признать, что здесь, на открытом месте, в непогоду, куда хуже, чем в лесу. И небо выглядит зловещим, и кажешься сам себе совершенно беспомощным, покинутым, беззащитным.

Он то бежал, то переходил на быстрый шаг и всё поглядывал с тревогой на тёмное небо. Неужели начнётся сызнова?

Позади осталась большая часть пути. Эдгар взглянул вверх в очередной раз и покачал удручённо головой. Его опасения, кажется, были не напрасны. Гроза приближалась. Тучи, всё более плотные и угрюмые, наползали с юга, громыхание становилось сильнее, по всему небу пробегали длинные, на много километров, рогатые молнии, судорожно метались, извиваясь в слепой ярости.

Да, небесное воинство снова собиралось в наступление. У Эдгара сделалось совсем скверно на душе. И одновременно опять вспыхнула злость. Не на грозу, конечно. И не на себя тоже — натворил столько глупостей, вот и оказался из-за этого в непогоду посреди Цаплиного болота. Анрийс — вот кто по-прежнему вызывал в нём озлобление и ненависть. Он, он один виноват во всём!

Злые, мстительные мысли как бы придали Эдгару сил. Он нёсся по мокрому лугу. Быстрей! Главное, вовремя достичь Зундов. Ведь минуты идут, идут…

Многое играло Эдгару на руку в этом необычном состязании, где выигрыш или проигрыш решали считанные минуты. Анрийс задержался у кладбища — Эдгару плюс. Рита спорила с матерью, которая не хотела её пускать, — ещё один плюс. Клеверка разлилась и преградила путь девочке. Вода выгнала кабанов из убежища в прибрежной чаще, Ивар увидел их, испугался, повернул обратно… Да что там говорить! На пользу Эдгару шло даже то, что старший двоюродный брат Ивара как-то пытался подарить Маруте свою фотокарточку — если бы не это роковое обстоятельство, Вилис не стал бы уговаривать Ивара добежать до Плиенов, а сразу отправился бы сам…

Словом, всяких случайностей, которые так или иначе помогали Эдгару, было немало. Только он сам о них ничего не знал.

Осока по-прежнему чавкала под ногами. Под этот отвратительный аккомпанемент он мысленно прикидывал, что же всё-таки можно предпринять, чтобы хоть частично исправить положение и не заставить понапрасну пройтись в школу тех, кто наверняка уже получил ложное сообщение. К Анрийсу это, разумеется, не относилось — он-то пусть пробежится, ему-то не повредит! Рита… Её можно перехватить возле Убулей, надо только подняться пораньше и подежурить на дороге. Дальше кто? Вилис… С Вилисом хуже. Трудно заранее предугадать, пойдёт ли он в школу через реку и затем мимо дома Эдгара, либо совсем другим путём: на шоссе, а там автобусом… С Марутой всё ясно: она наверняка поедет на автобусе и предупредить её никак не удастся. Это плохо. Не потому, что Эдгар боится Маруты. Тут опасность в другом. Марута может рассказать обо всём отцу, даже наверняка расскажет. А поскольку оба лесника — Алвик, отец Эдгара, и Кудис — никогда не были особенно большими друзьями, остаётся только ждать новых неприятностей.

Невесёлые думы Эдгара неожиданно прервал сильный порыв ветра. И тут же, не успел Эдгар ещё сообразить, что к чему, в лицо ударили крупные холодные капли. Дождь полил так стремительно, что за несколько мгновений его промочило до нитки.

Прогремел гром, над самой головой. Снова, как в самом начале грозы, с неба обрушились сплошные потоки. Они застлали всё вокруг. Эдгар больше ничего не видел: ни зундскую усадьбу, ни лес позади себя. Болото вокруг стало казаться безграничным, и Эдгара охватило отчаяние. Вода снизу, вода сверху, вода со всех сторон. Выберется ли он когда-нибудь из этого гибельного места?

Засучив брюки, Вилис несколько секунд стоял на берегу. Брод знакомый, что говорить! Но сегодня всё-таки лучше сначала прикинуть, где пройти, и только потом лезть в воду. Да, гроза никак не хочет уняться. Опять небо почернело, зашумели деревья на обрыве, молнии вспыхивали всё ярче. Вилис стал считать секунды от голубоватых вспышек до ударов грома. С каждым разом счёт становился короче — лучшее свидетельство того, что гроза идёт сюда.

Вилис спустился с обрыва в воду. Его захватил спортивный азарт. Что ж, он готов помериться силами и с неузнаваемо бурной рекой, и с расшумевшимся лесом, даже с грозой, которая где-то там, за обрывистым берегом, начинает свою новую атаку. Вилис сейчас меньше всего думал про сообщение, которое обязан был передать по пионерской цепочке. Он жаждал подвига. Доказать своё мужество, силу, ловкость, победить в этой нелёгкой схватке со стихией — вот чего ему хотелось.

Уже первый шаг в реке убедил Вилиса, что плиенский брод на сей раз ему так просто не дастся. Вода, которая обычно плескалась у щиколоток, бурлила выше колен. Течение было таким сильным, что даже у берега сбивало с ног. Чтобы не упасть, приходилось всё время наклоняться влево; если бы Клеверка по какой-либо причине вдруг замедлила свой стремительный бег, Вилис тотчас рухнул бы в реку. Ноги непрерывно ощущали на себе необычную мощь течения. Вода возле них образовала такие же водовороты и завихрения, как у торчащих над поверхностью каменных макушек. Двигаться вперёд можно было очень медленно. После каждого шага Вилис останавливался, нашаривал на дне опору для ноги и только тогда перемещал вперёд туловище. Быстрые струи волокли по плоскому руслу острые осколки размытых скальных пород; они больно впивались в босые пятки, один раз Вилис чуть было не потерял равновесие и не рухнул в воду.

Он добрался почти до середины реки, когда раскрылись небесные шлюзы и вся накопленная в них влага сплошным потоком обрушилась на землю. В реку разом ударило бесчисленное множество капель, и она закипела.

Самое опасное место ждало впереди. Возле кручи Клеверка описывала петлю, и там, вблизи берега, течение было наиболее сильным.

Ивар недолго оставался в одиночестве в углу двора плиенской усадьбы. Лишь первые мгновения он в отчаянии провожал глазами быстро удаляющегося в сторону реки Вилиса и лихорадочно соображал, что предпринять. Возвращаться один домой он не сможет ни за что на свете, а оставаться здесь, со старым Кудисом, не хочет. Затем само собой пришло решение, простое и ясное: следовать тайком за старшим братом. Ещё секунда колебаний — и он припустил к Клеверке.

Ивар крался позади Вилиса, прятался за кустами, быстро перебегал от одного к другому. Так он добрался до реки. Укрылся в густых зарослях ольхи на берегу, дождался там, когда Вилис войдёт в воду. Мчащийся кипящий поток внушал страх. Но, с другой стороны, это и привлекало…

По-настоящему он встревожился, когда Вилис почти достиг противоположного берега. Вот сейчас, через короткий миг, он вскарабкается на обрыв и исчезнет среди деревьев. Ищи тогда его по лесу!

Ивар позабыл про все свои болячки. Не обращая внимания на снова начинавшуюся грозу, он съехал по мокрой траве прямо к реке и, как был, торопливо шагнул в воду. Даже скинуть сандалии не оставалось времени. Одного только он опасался: как бы Вилис не оглянулся. Но у брата, видать, и без этого хватало забот.

Да, недооценил Ивар силу течения! Всего несколько шагов оказалось достаточно, чтобы он понял свою оплошность. Расставив руки, немыслимо изогнувшись, малыш продвигался вперёд мелкими-мелкими шажками. Чем ближе к середине, тем сильнее становился напор воды. Река яростно стремилась сбить его с ног. И наконец наступил момент, когда Ивар отчётливо понял: дальше идти невозможно, иначе ему не удержаться. Наклонился вперёд всем туловищем, едва дотянулся рукой до скользкого камня. Вокруг всё клокотало, как в котле.

А дальше что?

Ивара охватил смертельный ужас.

Так! С Клеверкой он, значит, разделался!

Вилис стоял у высокого, обрывистого берега. Обычно берег отделяла от реки узкая отмель, по которой можно было пройтись в ту или иную сторону и поискать место пониже, более подходящее для того, чтобы забраться на обрыв. Но сейчас отмели просто-напросто не существовало, по ней стремительно катился такой же бешеный поток. Не оставалось ничего другого, как лезть прямо на кручу.

Он прикрыл рукой козырьком глаза от дождевых струй, поднял голову и примерился к новому своему противнику. Мокрая глина на крутом обрыве набрякла. Уже один её вид говорил, какая она липкая и скользкая. По красноватой стене стекало множество мутных ручейков.

Вилис почему-то сплюнул и стал карабкаться вверх. Старался уцепиться за выступы в вязкой глине и подтянуться, отталкиваясь ногами. Пальцы скользили, срывались, и он моментально вывозился с головы до ног. Вилис злился, ругался в голос, но лез. Над головой, недалеко от края обрыва, виднелись обнажённые корни. Добраться бы до них — и тогда самое трудное позади. А вот если не удержаться и соскользнуть — ухнешь вниз.

Вдруг сквозь шум дождя, сквозь рокот грома и рёв Клеверки Вилису почудился какой-то неясный крик. Отчаяние, прозвучавшее в крике, заставило его вздрогнуть. Он прильнул всем телом к мягкой, податливой глине, повернул голову так, что заболела шея, и посмотрел назад.

Ивар! Посреди реки! Было отчётливо видно, что малыш едва держится на ногах. Вот-вот вода опрокинет его и умчит с собой.

Что он наделал, этот упрямый малёк! Не зная реки, сунулся в сторону от брода, а там и глубже и дно неровное. Да если бы и по броду, всё равно вряд ли прошёл. Ведь силёнок-то кот наплакал. Упадёт, не дай бог, — всё, крышка! Потащит за пороги, в самую глубину. Не всякий пловец справится с буйным течением и водоворотами, а он и плавать толком не умеет. Понесёт, стукнет башкой о камень…

— Держись! Я сейчас! — заорал Вилис и быстро заскользил вниз по глиняной круче, которую почти одолел ценой таких больших усилий.

Сплошная дождевая завеса скрыла не только горизонт, но и все знакомые ориентиры на Цаплином болоте. В серой пелене едва вырисовывался кустарник — к началу ливня Эдгар находился в полукилометре от него. Сюда, на небольшой взгорок посреди обширного мокрого луга, лес выдвинул свой форпост. Тут среди ивовых кустов росло несколько дубков. Один повыше, три других — низкорослые, но все с раскидистой густой кроной. Когда Зунды, скрытые дождём, исчезли из поля зрения Эдгара, размытые, но тем не менее достаточно ясно различимые контуры дубков помогали выдерживать верное направление: кустарник должен был оставаться у него слева.

На небесах творилось что-то невероятное. В набухших недрах туч то и дело рождались, вспыхивали ослепительным пламенем и тут же гасли яростные молнии, на землю нёсся непрерывный грохот. Эдгар брёл, втянув голову в плечи, внутренне напряжённый до мелкой дрожи. Ни о чём не думал, ничего не соображал.

Дубки были уже совсем близко. Ещё несколько шагов — и он поравняется с ними.

Внезапно Эдгара ослепило яркое сине-белое пламя, а вслед за этим над самым ухом раздался оглушительный треск. Гроза вытянула свою руку длиной в несколько километров и яростно хватанула кулаком по болоту совсем рядом с Эдгаром.

Земля заходила у него под ногами. Он упал и остался лежать на мокрой мшистой почве.

На Вилисе не оставалось местечка, не вымазанного в глине, когда он съехал к подножию кручи. Небо над лесом ярко вспыхнуло, и он, совершенно неосознанно, по привычке, стал считать секунды. Всего восемь — и сильнейший раскат. «Молния во что-то ударила, — мелькнуло в голове. — Километрах в трёх отсюда, на болоте».

Но размышлять над этим не было времени. Вилис двигался наперерез течению. Свесился всем телом в сторону, не ощущая жаливших босые пятки каменных осколков. Впереди он видел Ивара с белым, как воскресная скатерть, лицом, с раскрытым ртом. Видно, напугался, как никогда прежде. Да и было от чего!

Малыш держался из последних сил. Он не сводил со старшего брата широко раскрытых глаз и мысленно твердил: «Скорее! Ну скорее же!» И всё-таки теперь он уже не паниковал, как минуту назад. Едва только Вилис вбежал в воду — и Ивар тотчас обрёл прочную надежду на спасение.

Вилис бросился к нему на помощь, не задумываясь ни на миг. Человек в опасности! Его нужно спасти!.. Но к этому благородному побуждению примешивалось ещё и другое. Если с Иваром что-нибудь случится, виноват во всём будет один только Вилис. Он его «потащил за собой», но за ним «не присмотрел»… Попробуй оправдайся потом, скажи, что всё было совсем не так, что малыш сам напросился с ним в Плиены, что Вилис категорически запретил ему идти к реке… И всё верно — какие могут быть оправдания? Ты старше, сильнее, опытнее, значит, целиком отвечаешь за того, кто меньше и слабее тебя.

Ивар судорожно ухватился за протянутую руку. Его било как в лихорадке.

— Ты зачем… — накинулся было на него Вилис, но тут же сообразил: не время! Взглянул на левый берег, на правый. Куда потащить Ивара?

Тот сразу понял, что означают эти быстрые взгляды.

— Домой я не пойду! — воскликнул он хрипло. Лицо скривилось, в глазах отчаяние.

Вилис ещё раз кинул взгляд туда-сюда. Что там долго мудрить! Высокий берег, кажется, ближе. Да и в конце концов…

— Пошли!

Он крепко сжал руку Ивара и стал ощупывать ногой дно.

Идти было трудно — и не только из-за течения. Ивар висел на правой руке, дрожал непрестанно, дёргался сам и дёргал брата. Вилис напрягся весь, а в самом опасном месте, где поток бешено клокотал и мчал на себе рваные клочья пены, вдруг пошатнулся и чуть не упал.

— Не висни! — крикнул он изменённым до неузнаваемости голосом. — Не висни на мне! Старайся держать равновесие!

Малыш и так уже старался держаться на ногах. И хотя он ещё не оправился от только что испытанного ужаса, его всё больше наполняла уверенность в том, что кончится это опасное приключение благополучно, что с помощью Вилиса он непременно выберется на берег.

Но у самого Вилиса такой уверенности не было.

Эдгар лежал ни жив ни мёртв. Его оглушило, и в первую минуту он даже толком не мог понять, что произошло. В ушах звенело, но казалось, этот звон доносится откуда-то издалека. Потом голова стала постепенно проясняться. Эдгар ощутил страх, и чем дальше, тем он становился сильнее.

Он медленно поднял тяжёлую, словно налитую свинцом голову и осторожно взглянул на деревья.

Молнией расщепило высокий дуб от самой вершины до земли. В воздухе явственно ощущался странный едкий запах. Говорят, когда ударит молния, должно пахнуть серой.

И снова совсем близко раздался громовой разряд. Он был далеко не таким сильным, как предыдущий, но Эдгар вздрогнул всем телом и снова прильнул к мокрой земле. Некоторое время полежал неподвижно, чувствуя, как дождь барабанит по спине. Подняться он не решился, так и казалось, что гроза держит его на прицеле.

Но сколько можно лежать? Ему ведь нужно быстрей, быстрей!

Он заставил себя встать на колени. Бросил боязливый взгляд на расщеплённый дуб и уже никак не мог себя заставить отвести глаза от свежей расщелины. А вдруг это расплата за то, что он наделал? Первый удар молнии вроде как предупреждение, а затем…

Эдгар долго собирал остатки всех своих душевных сил, пока сумел наконец подняться с колен. Надо бежать, бежать как можно скорее! Уходили драгоценные минуты. Но бежать он не осмеливался. Нет, только шагом! На открытом месте во время грозы бегом очень опасно.

И снова встал перед Эдгаром мучительный вопрос, над которым он ломал себе голову всю дорогу от Убулей: успеет или не успеет прервать цепочку?

Вот так и брёл он сквозь ливень по залитому водой болоту. И только одна-единственная причина удерживала его от того, чтобы повернуть назад, к дому. Эдгар ведь спасал свою собственную шкуру. Он старался предотвратить беду, которая страшила его ещё больше, чем невиданной силы гроза.

Ивар обессиленно прислонился спиной к отвесной стене обрыва. Он не ощущал ничего, кроме безграничной усталости. Да ещё боли в правой руке, куда вцепились пальцы брата, когда тот выволакивал его из реки на берег.

Вилис, которого от перенесённого волнения и напряжения сил била лёгкая дрожь, пришёл в себя быстрее. Он посмотрел на Ивара, сдвинув брови.

— Как ты посмел тащиться за мной? — наконец прозвучало грозно.

Малыш молча косил глаза на Вилиса.

— Что теперь делать?

И этот вопрос тоже остался без ответа. Впрочем, Вилис, кажется, в большей степени адресовал его самому себе, чем Ивару.

— За все эти штучки всыпать бы тебе как следует!

Ивар продолжал хранить молчание — самое благоразумное из того, что можно было придумать в его положении. Малыш чувствовал себя ещё слишком слабым, чтобы оправдываться или спорить. Вот и оставалось только подпирать спиной глинистый берег и рассматривать набухшие сандалии; постепенно они всё глубже и глубже уходили в грязь.

От обещанной расправы его спасло лишь чувство юмора старшего брата. В том, что Ивара придётся теперь тащить за собой в Зунды, сомнений быть не могло. Вилис с этим уже внутренне смирился. Но его выводило из себя упрямство Ивара. Подумать только, какая могла произойти беда!

Но беды не случилось, всё кончилось благополучно, и теперь он не мог удержаться от смеха, когда вдруг вспомнил комическую сторону происшествия. Ну и физиономия была у малька! Стоит посреди реки чуть ли не на карачках, хватается за мокрый камень и вопит истошным голосом.

— Ладно, хватит прохлаждаться. Лезь туда! — Вилис мотнул головой вверх. — Хотя погоди! Сбрось сначала чёботы, иначе и не заметишь, как свалятся с ног.

Ивар послушно нагнулся и снял сандалии. Постоял недолго с ними в руках, потом быстренько прополоскал их в воде и заткнул за пояс.

— Лезь первым! — скомандовал Вилис.

Оба брата, один за другим, стали карабкаться вверх.

Поначалу ещё туда-сюда, но чем выше, тем круче становился обрыв. Малыш отчаянно работал руками и ногами, во все стороны летели липкие ошмётки. И всё-таки не удержался, съехал вниз по скользкой глине прямо на Вилиса. Оба альпиниста с нарастающей скоростью заскользили вниз и очень скоро оказались в воде.

После короткого, но весьма богатого впечатлениями спуска чувство юмора на время покинуло Вилиса.

— Куда ты прёшь, чёрт возьми! — начал он орать, но тут заметил испуганный взгляд Ивара и лишь махнул рукой. Облизал губы и сплюнул. — Сделаем иначе, — принял новое решение. — Я полезу первым, ты за мной, прямо по моим следам. Но заруби на носу: если снова сползёшь, будешь куковать тут, на берегу, до утра. Всё понятно?

Ответа не было, да Вилис и не стал дожидаться. Подошёл к стене и снова начал взбираться на кручу. На этот раз он старался выковыривать ямки для упора ног. Вязкая глина сразу же набилась под ногти. Иногда пальцы попадали на твёрдую доломитовую жилу. От противного царапающего звука Вилиса передёргивало.

Метр за метром Вилис медленно поднимался к вершине обрыва. Снизу доносилось пыхтение, которое иногда заглушалось громом. Вилис грозы не боялся, но от очень уж сильного грохота невольно вздрагивал, хотя и злился за это сам на себя.

Ивар карабкался вслед за Вилисом, по выковыренным братом ямкам. Распластался на отвесной стене и вдруг вспомнил лягушку, за которой однажды вечером наблюдал во дворе межерманской усадьбы. У сарая стояла доска, и лягушке бог весть с чего вздумалось вдруг взобраться по ней. Все её старания ни к чему не приводили, слишком круто была поставлена доска. Лягушка сползала, но всё лезла, лезла, и Ивар удивлялся этому непонятному и, казалось, бессмысленному упорству.

А сейчас он сам похож на ту лягушку. Если не считать сандалий — лягушке они не давили так больно на живот…

И всё же братьям повезло. Вилис дотянулся-таки до заветных корней! Цепляясь за них, быстро преодолел последний отрезок нелёгкого пути. Забрался наверх, лёг плашмя на землю.

— Давай руку!

Через мгновение Ивар был уже рядом с братом. Оба встали и посмотрели на реку, которая бушевала внизу. Отсюда, сверху, стена, по которой они только что ползли, выглядела намного выше.

Взглянув на брата, Вилис расхохотался. Ну и вид! Весь перемазался с ног до головы! А лицо! И дождь стекает по нему извилистыми струйками.

Он совсем не подумал, что вроде бы смотрится в зеркало. Но малыш не смеялся, малышу было не до смеха. Он уже пожалел, что увязался за Вилисом в Плиены. Сидел бы теперь дома — тепло, сухо, светло, крыша над головой. Он озабоченно склонился над щиколоткой. Но ничего нельзя было разглядеть: всё в глине.

Вилис перестал смеяться.

— Надо промыть, — сказал он серьёзно. — Ещё получишь заражение крови. Вымой руки в траве и очисти рану… Смелее, смелее! Что ты так возишься?.. Ну тебя! Дай я…

— Нет! — завопил Ивар и отдёрнул ногу. — Я сам!

— Тогда не тяни, а мой как следует! И побыстрее — время-то летит!

Операция подошла к концу, и Ивар застегнул сандалии.

Снова вошли в чащу. Вилис шагал быстро, обходя толстенные ели и выдерживая направление на юго-восток. Ивар едва поспевал за ним.

Гроза побушевала с четверть часа и стала утихать. Гром гремел не с такой силой, ливень тоже поунялся. Ели стояли здесь сплошной стеной, их густые кроны ставили дождю заслон. Но даже густая хвоя не была в состоянии притушить ослепительный блеск молний. Они то и дело вспыхивали призрачным голубым огнём, и после каждой такой вспышки делалось ещё темнее. И если Ивар, когда сидел под навесом, решил, что гроза в деревне куда страшнее, чем в городе, то теперь, в лесу, он пришёл к ещё одному выводу. Оказывается, хуже всего во время грозы в лесу. И всё же, наперекор страху, в нём невольно рождалось восхищение гигантскими силами природы.

Шум реки, по мере того как ребята от неё отдалялись, быстро растворился в шелесте дождя. Но вскоре спереди до них опять донёсся звук бурлящей воды. Ивар с удивлением подумал: неужели снова Клеверка? Ещё несколько десятков шагов, и оба они оказались у мутного потока. Он нёсся через лес по не очень широкому, но глубокому рву. В течение долгих лет его прокладывали дождевые воды, которые неудержимо стремились к реке. По обе стороны рва валялись деревья с вывороченными наружу корнями, кучи сучьев, даже вымытые из земли пни. Пенистый поток мчался со скоростью курьерского поезда. О том, чтобы перебраться в этом месте на другую сторону, нечего было и думать. Ребята двинулись дальше по краю рва, опять в том же порядке: Вилис впереди, Ивар чуть сзади.

— Смотри, вон там была когда-то землянка. — Вилис указал на другой берег рва. — Прямо в обрыве, за кустами — если не знаешь, ни за что не найти. В ней прятался Кудис в последнее лето войны.

— Землянка? — У Ивара перехватило дыхание. — Покажи!

— Я ж тебе показал.

— Да, но… Придём сюда днём, а, Вилис? Придём?

— Зачем? От неё всё равно ничего не осталось. Всё давно обвалилось.

— А-а… — разочарованно протянул малыш. Помолчал немного, потом спросил: — А почему он прятался? И его здесь ранили?

— Ранили?! — удивился Вилис. — Нет. С чего ты вдруг взял?

— Ну, я подумал… Он ведь хромой.

— Кто?.. Ах, ты про старого Кудиса? Нет, это не он. Сын его жил здесь, в землянке. Отец Маруты. А старик ему еду таскал. Через брод.

— И тогда его ранили?

— Да нет же! Старого Кудиса ранил браконьер. Очень давно, ещё до войны. Здорово ранил, но он всё равно остался на работе. Потом война. Отца Маруты призвали в фашистскую армию, но он взял и спрятался в лесу. Фашисты его искали-искали — не нашли. А старого Кудиса уволили с работы, да ещё и посадить грозились.

Ивар шёл уже не позади, а рядом с братом.

— Ну вот… В то время он и запил. Отсюда у него и нос такой, понял? С ногой становилось всё хуже и хуже…

Ивар оглянулся, хотя они давно прошли то место, где когда-то была землянка.

— И зимой он тоже там жил?

— Где?

— В землянке.

— Отец Маруты?.. Нет, зимой старик Кудис прятал его в хлеву… А ну-ка, давай отсюда! — Вилис оттащил брата подальше от края рва. — Ещё свалишься ненароком… В хлеву у них был тайник. Всё забито, заделано, чужой человек ни за что не обнаружит. А в одной стене — там, где у них, в Плиенах, курятник, — вынималась доска… В эту дыру отцу Маруты еду подавали. Вот и прожил до самого конца войны… Это на словах просто, а так… На хуторах фрицев полно, шныряют, ищут. Вон отец Риты — ну, той девочки, что к нам приходила, — он тоже удрал от немецкой мобилизации. К партизанам…

— Как? — воскликнул Ивар. — Здесь у вас были партизаны?

— Конечно. А ты разве не знал?

— И они тоже жили в землянках?

— Нет, большей частью не в землянках. Им ведь всё время приходилось менять места — облавы тут, в лесах, шли одна за другой.

— А где же?

— Прямо так. Безо всяких землянок.

— И спали так?

— А как ещё? Когда была возможность, жгли костёр, а нет — и без него обходились.

— И зимой?..

Для Ивара это звучало почти невероятно. Спать зимой под открытым небом и выжить… Он продумывал всё, что услышал от Вилиса. Теперь старый Кудис больше не казался ему ни страшным, ни загадочным. Ивару даже стало его жаль.

— А что случилось с отцом Риты? Фашисты его расстреляли?

— Нет. Хотя им очень хотелось поймать. Арестовали его невесту, ну, ту, которая теперь мать Риты. Ей было тогда девятнадцать. Увезли в город, пытали… — Вилис замолчал, потом добавил мрачно, как бы про себя: — Ах да, ты же её не видел…

Что-то в голосе брата удержало Ивара от того, чтобы спросить: а если бы видел? Но туманная догадка родилась сама — и он вздрогнул.

Вилис между тем продолжал:

— В последнюю зиму перед освобождением погибло много партизан. И их командир тоже. А другим пришлось уйти из нашего леса. Тут войск фашистских понагнали — тьма-тьмущая! А отцу Риты негде было укрыться. Он в город подался, думал пробраться дальше, к нашим. Ну, а его заграбастали. Посадили в тюрьму…

— И там он умер?

— Да нет же, чудак! Как бы он тогда мог стать отцом Риты? Нет, он не умер. Только… Память он потерял, понимаешь? Скитался по разным местам. Лишь много лет после войны снова объявился у нас. И они поженились, мать Риты и он.

— А где он сейчас?

— Нигде. Умер. Болел, болел и умер. Рите тогда было три или четыре года. Она его толком и не помнит.

Он умолк. А у Ивара из головы всё не выходила промокшая насквозь девочка с зеленоватыми спокойными глазами. Если бы он сейчас увидел её, то обязательно сказал бы что-нибудь хорошее…

Удивительно всё-таки! Вилис так много знает о людях округи. Наверное, на селе все знают жизнь своих соседей. Тем более в таком глухом лесном уголке. А вот ему самому почти ничего не известно даже об обитателях Межерманов…

— Дядя Криш тоже прятался от фашистов? — спросил он.

— Нет. Он тогда был… Ну, таким, как я сейчас, может, чуть постарше… Вот здесь перейдём — самое место.

По мере того как они шли, ров становился всё уже и мельче. Через него теперь можно было перебраться.

Гроза удалялась. Молнии вспыхивали реже, гром урчал не так сердито. Только дождь лил по-прежнему, монотонно шурша по хвое.

— Скоро будет вырубка. — Вилис опять взял направление на юго-восток. — Во время войны там был бой, тот самый, во время которого погиб командир партизанского отряда. Тогда ещё вырубки не было — густой лес. Вырубили недавно, после сильной бури. В общем, сам посмотришь… Алвик туда всё экскурсии водит. Мы тоже ходили всем классом.

— А кто он?

— Алвик? Лесник. — В голосе Вилиса прозвучали странные, слегка пренебрежительные нотки. — Строит из себя большого знатока… А вообще — болтун.

— Он тоже партизан?

Вилис пожал плечами:

— Ничего у него не поймёшь! Во всяком случае, в отряде Алвик не был, это точно. Но вроде он им помогал… Ну, еду доставлял, сведения там всякие. Хвалится, что близко знал самого командира, встречался с ним тайком… А вот люди всякое говорят…

— Что? — нетерпеливо поторопил Ивар.

— По-разному… Видишь ли, Алвик постарше Кудиса. Но вот в фашистскую армию не взяли. Якобы по болезни. Арестовали они его, но потом выпустили… Конечно, может, оно и так было, как Алвик рассказывает, кто знает? Командир погиб, его близкие друзья тоже… Алвик считает — обошли его, не оценили по заслугам. Послушаешь его — такой герой, важная шишка, а другим кажется — хвастун да болтун…

Вилис замолк и прибавил шагу.

Рассказал Ивару про лесника Алвика — и сразу вспомнил об Эдгаре. Этого парнишку Вилис, как и многие в школе, не переносил. И вовсе не потому, что проказы Эдгара доставляли немалые хлопоты учителям. С другими ребятами, с Вилисом в том числе, у них тоже хватало забот. Просто Вилис считал, что право на удальство имеет лишь настоящий парень — смелый, ловкий, сообразительный, по-своему честный. Вот такому парню малая толика лихости и озорства даже необходима. С другой стороны, Вилис признавал право на существование и маменькиных сынков, хотя сам он откровенно презирал плаксивых пай-мальчиков. Но Эдгар не принадлежал ни к тем ни к другим. Один из самых больших проказников в школе, он в то же время слюнтяй и белоручка. Трусоватый, шкодливый, мстительный. Он мог стукнуть даже первоклашку, что, по кодексу чести Вилиса, вообще ни в какие ворота не лезло. У Эдгара не было ни единого друга…

А вот почему? То ли сын лесника Алвика стал таким потому, что его не любят? То ли ему самому никто не нужен и плевать ему на всех? Этими вопросами Вилис не задавался. Он ещё не дорос до того возраста, когда начинают ломать себе голову над причиной всяческих явлений и докапываться до корней. Эдгар был ему неприятен — и дело с концом!

И сейчас он тоже не стал долго задумываться. Вспомнил об Эдгаре мимоходом и тут же забыл.

Ивар чуточку поотстал от быстроногого брата. Мрачный, неуютный лес снова навёл его на мысль об отце Маруты. Днём и ночью в звериной норе, в полном одиночестве. А кругом фашисты… Интересно, было ли у него оружие? У партизан уж наверняка было — автоматы или, по крайней мере, винтовки. С оружием, конечно, совсем другое дело. Будь у Ивара оружие, он бы ничего на свете не боялся. И вообще, если бы была война…

Он неслышно подкрался бы к врагу, как разведчики в фильмах, и гранатами — бах-бах! И из автомата — трр-трр!.. И вперёд, вперёд, вдогонку за перепуганным, бегущим врагом…

— Слушай, Вилис, если бы война, ты пошёл бы в партизаны?

Тот кинул на него через плечо удивлённый взгляд:

— Чего-чего?

— Я бы пошёл! — решительно заявил Ивар. — Точно!

— Ты? — Вилис усмехнулся. — Только тебя там и не хватало.

— А ну тебя! — Ивар слегка обиделся, но тут же продолжал: — Нет, правда! Было бы страшно интересно!

Вилис вдруг посерьёзнел:

— Что интересно? Война?

— Ну вообще… Ну да, война.

Вилис смерил Ивара взглядом. Помолчал, словно подыскивая нужное слово. Потом бросил коротко:

— Дурак!

Тут уж Ивар оскорбился до глубины души.

А Вилис опять прибавил скорости, и малыш едва поспевал за ним.

Эдгар остолбенело уставился на журчащую воду. Он ведь совсем забыл про отводную канаву, пересекающую болото! А если бы даже и вспомнил, то ему и в голову прийти не могло, что широченная, двухметровой глубины канава окажется заполненной чуть ли не до краёв.

Он посмотрел на часы. С ума сойти. Почти девять, а до Зундов ещё шагать да шагать. И это неожиданное препятствие. Не пройти, не перепрыгнуть… Переплыть? Грязная вода со всякой дрянью поверху вызывала у него отвращение. К тому же он знал, что заросшая канава кишмя кишела большими чёрными пиявками… Конечно, вряд ли они могли присосаться к нему сейчас, не до этого им, но они всё-таки там есть!

Он оторвал взгляд от воды и посмотрел вправо. Где-то там находились мостки. Но до них далеко, по меньшей мере километр. Такой крюк! А время не ждёт, время бежит неудержимо, как мутная вода у его ног… Кто мог ожидать, что с неба обрушится такое количество воды? И до сих пор всё льёт, пусть и не так сильно. Теперь хоть не бродишь, как в густом тумане. Но зато темнеет быстро. В это время солнце уже заходит.

Надо что-то придумать. Сейчас-же, немедленно! Если он опоздает, значит, все его старания, все пережитые страхи — всё напрасно…

Погоди-погоди, а ведь через канаву где-то здесь проложено бревно. Ну да, серое такое, всё в трещинах, он помнит. Ближе, чем мостки, много ближе. Если оно там, это бревно…

Рассмотреть в сумерках, да ещё в дождь, на месте ли бревно, невозможно. Надо отправляться на поиски. Слава богу, снова можно бегом — эти жуткие молнии сверкают уже не над болотом, а над дальним лесом, извиваются и корчатся там, как подыхающие огненные змеи.

Впереди между деревьями мелькнуло тёмно-серое небо. Вилис с Иваром подошли к вырубке. Она занимала пространную площадь: в длину с полкилометра да в ширину добрых две-три сотни шагов. После лесного мрака здесь было сравнительно светло, и Ивар смог ясно разглядеть, что тут натворили разрушительные бури недавних лет.

Удивительное, пугающее зрелище! Всё вокруг утыкано толстенными пнями. Ровные диски комлей с серыми наростами смолы глядели в одну сторону — почти все деревья были здесь опрокинуты бурей. Особенно страшными казались вывороченные пни. Они вздымали к небу чёрные скрюченные руки корней, которые вместе с забившей их переплетения землёй образовывали настоящие стены, высокие и отвесные, похожие на развалины рухнувших зданий.

Казалось, будто землетрясение вывернуло здесь наизнанку недра земли.

— Ну как? — В голосе Вилиса звучала чуть ли не гордость. — Сейчас ещё ничего! Посмотрел бы ты, как тут всё выглядело сразу после бури!

Ивар не ответил, и Вилис спохватился, что малыш, наверное, всё ещё дуется на того «дурака».

— Да брось ты! — Он рассмеялся. — Понятное дело, потребовалось бы — и я пошёл бы в партизаны и дрался бы до чёртиков. Но сказать про войну «страшно интересно»… Это… — Вилис чуть было не произнёс «дурость», но вовремя прикусил язык. — Это… не то. Совсем не то!

Ивар смекнул, что Вилис идёт на попятную и первым предлагает мир. Такое случалось не часто, и он оценил это надлежащим образом.

— Я так вовсе и не думал. — И тут же спешно перевёл разговор на другие рельсы: — Ну и наворочено здесь всего!

Они медленно продвигались по вырубке. Обходили пни, перепрыгивали через ямы, пробирались сквозь кучи сучьев.

— Большая часть деревьев рухнула уже во время первой бури, — рассказывал по пути Вилис. — Она шла вон оттуда. — Он указал рукой вправо. — Только успели убрать всё, что буря тут натворила, и — пожалуйста! — новая нагрянула, на сей раз с северо-запада. Послабее первой, но всё равно… Видишь ли, на опушке лес привык к ветрам. У деревьев там и корни поразветвлённее, и сидят они глубже. Так что им буря не так страшна. А здесь, в чаще, корни слабее. Дунет как следует, дерево и валится. По пути зацепит другое. То — опять следующее. И пошло, пошло! Как карточный домик!

— Да, да! — воскликнул Ивар, вспомнив. — У нас, в Риге, в ту бурю некоторые улицы затопило. А на Даугаве острова.

— Знаю! — кивнул Вилис. — Это во время второй бури. А здесь первая была пострашнее. Ужас что делалось! У нас в лесу дома не очень пострадали, их деревья прикрыли. Только в Граверах, у Риты, старая ель рухнула прямо на хлев, да в Убулях сарай опрокинуло. А вот за лесом, на открытом месте, срывало крыши, рушило стены… В нашей школе с западной стороны вынесло стёкла, все до единого, а железо на крыше скрутило в рулон, снизу доверху. Как простую бумажку, представляешь!.. После бури отец чуть ли не целую неделю не мог никуда двинуться на своей машине: все дороги завалены деревьями. Идёшь и озираешься с опаской — как бы не свалилась на голову какая-нибудь сосна. Зацепилась за соседей и ждёт, когда ты мимо пройдёшь…

Обе бури — и первая, и вторая, послабее, — с одинаковой силой работали в эти минуты на Эдгара. Потому что Вилис и Ивар брели сквозь вырубку со скоростью улиток. Ямы, поглубже и помельче, коварно прятались в высокой густой траве или под сучьями. Они были полны воды.

Вилис, который шёл босиком, ругался вполголоса. А у Ивара появилась новая забота.

— Змеи здесь не водятся? — спросил он с опаской.

— Змеи? Считай, что нет. Вот ящериц полно, медянки тоже попадаются. А гадюк почти нет. Их вообще у нас мало осталось. Мне, например, за последние годы всего две-то и повстречались.

— Убил?

— Ещё чего! И не подумал! Отец говорит, всё живое надо беречь. Даже змей, даже волков. В лесу все звери нужны, все звери приносят пользу. Нельзя их истреблять… А люди не все так думают. Вот Кудис, например, считает, что волков надо вывести до последнего. И выводят! Как где какого приметят, сразу охотники — и облава. Стреляют и ещё радуются, когда попадут…

Замысловатые сплетения корней продолжали поставлять пищу для фантазии Ивара. Тут он вдруг увидел дракона с задранной кверху зубастой мордой, там чёрта с хвостом и рогами, ещё дальше — кривоносую бабу-ягу. Время от времени призрачных чудовищ освещали желтоватые вспышки далёких молний, и они словно оживали на миг.

Ивар больше не жалел, что побежал вслед за Вилисом. Он проникся к своему старшему брату глубоким чувством дружбы и доверия. Как всё-таки странно! Вот Вилис идёт с ним рядом, разговаривает, как с равным, рассказывает столько всего интересного. Но так бывает лишь в тех случаях, когда они остаются одни. Стоит только вблизи появиться третьему, всё равно, большому или маленькому, знакомому или чужому, Вилис сразу меняется. Начинает насмешничать, зубоскалить, вышучивать Ивара всячески, словно хочет сам себя возвеличить: вот, мол, как я могу, какой я умный!.. А ведь Ивару больно, Ивару обидно, когда над ним смеются. Неужели Вилис этого не понимает? Скорее всего, он вообще не задумывается над этим. Что же остаётся бедному Ивару? Ждать терпеливо, когда подрастёт, чтобы тогда, в свою очередь, дразнить, разыгрывать и вышучивать кого-нибудь меньше себя?..

В конце вырубки следы опустошения были свежее. Трава тут росла пониже, под ногами скрипели мелкие ветки и полосы коры.

— А что бы ты сделал, если бы оказался здесь во время такой вот бури? — нарушил молчание Ивар.

— Не знаю… Попробовал бы, наверное, укрыться под сосной поохватистей. Но всё равно… В бурю тут, в лесу, ручаться ни за что нельзя.

Ивар долго колебался: спросить или не спросить о том, что его сейчас беспокоит? Наконец решился:

— Но ведь… такие бури бывают не часто?

Вилис сразу заулыбался:

— Думаешь, как бы не налетела? Не бойся, сегодня не налетит.

Ивар немножко покраснел — к счастью, в темноте этого не было видно.

— И вовсе нет! Я не боюсь, откуда ты взял? Просто так, что ли, спросить нельзя?

После вырубки лес пошёл иной, чем у речки. Деревья здесь росли пореже, кустарники тоже были не такие густые. Идти стало легче.

— Ну вот, уже совсем близко. Давай пробежимся! — предложил Вилис.

И понёсся неслышно по мягкому мху. Ивар хромал позади, словно подбитый заяц.

Надежда не обманула — через канаву и в самом деле лежало бревно. Но…

До сих пор Эдгар видел это бревно лишь издали, впервые он подошёл к нему так близко. И тут, к своему величайшему разочарованию, открыл, что оно иструхлявилось. Не то чтобы прогнило насквозь и только ступи — переломится. Но серый, весь в трещинах верхний слой время изгрызло широкими щербинами, и местами бревно совсем истончало. Попробуй угадай, где из-под твоей ноги вывалится прогнивший кусок, и ты глазом не успеешь моргнуть, как окажешься в воде!

Когда-то к бревну для большей надёжности было прилажено что-то вроде перил из жердей. Но всё давно уже пообломалось, лишь несколько старых расщеплённых досок валялось на другом краю канавы.

Эдгар забрался на толстый конец бревна, постоял в нерешительности. Сделал шажок, но тут же с поспешностью убрал ногу на прежнее место.

Попробовал снова. На этот раз он прошёл по бревну целый метр — и опять вернулся. Проклятая вода! Вот тянет и тянет вниз! Если бы не вода, перешёл бы на ту сторону с завязанными глазами. А так… Сознание того, что ни в коем случае нельзя ни упасть, ни спрыгнуть, лишает уверенности. От потока рябит в глазах. Кажется, что балка не лежит на месте, а движется против течения.

Но и стоять тоже нельзя. Чем дольше смотришь на воду, тем хуже…

Эдгар набрался решимости, выпрямился. Он не будет смотреть под ноги — очень просто! Балка вовсе не переброшена через канаву с водой — она лежит на земле. Пробежать по ней — раз плюнуть!

На этот раз он быстро прошёл почти до середины. И тут почувствовал, что не устоит. Свесился в сторону всем телом, замахал руками, выпрямился. И неожиданно для себя самого оказался на краю канавы — опять там, откуда начинал переход.

Постоял, облизнул сухие губы. Да что же такое! Неужели он так и не сможет перейти?

А время уплывало — секунда за секундой, минута за минутой. На руке Эдгара тикали часы. Ему представилось, что сквозь дождь слышатся быстрые размеренные шаги. Пионерская цепочка не ждёт, она движется, спешит…

И вот тут-то ему пришла в голову спасительная мысль. Да как он не сообразил раньше? Это же так просто!

Эдгар уселся верхом на бревно и, отталкиваясь руками, стал продвигаться вперёд. Пусть не так быстро, пусть не слишком мужественно на вид, зато абсолютно надёжно!

Вскоре он оказался на другом конце бревна. Ладони ободраны, в ноге заноза. Да всё это мелочи, не стоящие внимания! Главное — он всё-таки перебрался через проклятую канаву!

Обрадованный Эдгар резво вскочил на ноги. Цель его трудного похода была видна — в одном из окон зундской усадьбы зажёгся огонёк. Он тепло светил сквозь пелену дождя и казался ближе, чем был на самом деле.

Уже свет зажгли! Эдгар бросил быстрый взгляд на часы. Десятый час — с ума сойти!

Он побежал прямо на огонёк. А тот будто манил и поддразнивал. Как ни торопился Эдгар, огонёк словно отодвигался всё дальше и дальше, расстояние до него никак не сокращалось.

Контору лесничества ярко освещала стоваттная электрическая лампочка. Вокруг неё бесшумно кружилась ночная бабочка. Гунар оторвался от книги, которая лежала перед ним на столе счетовода, и некоторое время наблюдал за странным танцем.

Через открытые двери веранды в комнату доносился монотонный шум дождя, время от времени его перекрывал отдалённый рокот. Отец за своим письменным столом шелестел бумагами. На кухне гремели кастрюли — мать готовила ужин.

Гунару нравилось по вечерам сидеть в просторном безлюдном помещении, уставленном канцелярскими столами и шкафами. Контора находилась в одном доме с их квартирой, за стенкой. Сам лесничий не жил в Зундах, жилая же комната счетовода помещалась на втором этаже. Заместитель лесничего Дронис, отец Гунара, имел обыкновение по вечерам работать в пустой тихой конторе. Он приводил в порядок скопившиеся за день рабочие бумаги. Каждую надо было просмотреть, пронумеровать, подшить в папку. Отец ворчал, перебирая многочисленные листки, ругая бюрократов и канцеляристов, но дело своё делал: пока все эти бумажки не отменили, кто-то ведь должен содержать их в порядке. И шуршал, шуршал бумажный поток.

Внезапно Гунар повернул голову к окну — во дворе послышались новые звуки. Звякнула цепь, коротко взлаял Ча́рис. Гунар посмотрел на отца, но он, погружённый в работу, кажется, ничего не слышал. А ведь Чарис не из породы брехунов, зря лаять не станет… Вот опять! Кто-то чужой. Человек или, может быть, зверь? Если судить по лаю Чариса, этот «кто-то» движется не по дороге, а со стороны леса или болота. Неужели в самом деле зверь?

А Чарис уже вовсю заливался лаем. Значит, точно: не лесник и не рабочий. Их всех Чарис знает наперечёт и поприветствует лаем лишь для порядка — коротко, негромко, без всякого энтузиазма.

Вот и отец поднял голову, насторожился. За окном хрустнул гравий, на ступеньках веранды раздались шаги.

Вилис вошёл в контору первым, следом Ивар. На секунду яркая лампочка ослепила малыша, и он повторил «здравствуйте» вслед за своим старшим братом, толком даже не видя, кого приветствует. А когда глаза привыкли к свету, Ивар разглядел за столом полного мужчину в тенниске. Он казался немного удивлённым, но радушно улыбнулся ребятам и так доброжелательно ответил на их приветствия, что Ивар подумал: хороший дядька!

Он никогда ещё не был в Зундах, поэтому осмотрелся с любопытством. И тут же увидел, что в стороне, у стола, стоит худощавый темноволосый мальчик. Им мог быть только Гунар, соученик Вилиса, из-за которого и был предпринят их полный приключений поход.

С первого взгляда Гунар казался некрасивым: длинное вытянутое лицо, узкие глаза, над которыми нависали кустистые брови. У него была привычка выпячивать подбородок, слегка обнажая зубы — словно тесный воротник сдавливал ему шею. Но если всмотреться внимательней, нельзя было не заметить его умного, наблюдательного взгляда. Плавность движений, неторопливость говорили о рассудительности и уравновешенности. После нескольких произнесённых им фраз становилось ясно, что у Гунара великолепно развито чувство юмора, только воспринимает он шутку по-своему, сдержанно и нешумно. И вообще он казался много старше своих лет. Напускная бравада Вилиса на фоне его невозмутимого спокойствия воспринималась как самое настоящее ребячество.

Ивар сразу почувствовал к незнакомому парню симпатию и уважение. Вот кому можно довериться полностью, без опасения быть обманутым или высмеянным!

Вилис направился к Гунару, и только сейчас Ивар заметил грязь, которую оставлял брат на чистом полу. Он тут же посмотрел на свои ноги. Так и есть: с сандалий стекает тёмно-коричневая жижа! Мокрые следы ног тянутся по всей комнате от самой веранды.

Вилис перехватил встревоженный взгляд младшего брата и обернулся. Ох, что они наделали! Охватившее его чувство вины и стыда усугублялось ещё и тем, что всё это происходило на глазах отца Гунара, а Дронис в понимании Вилиса был очень большим человеком, которого слушались и уважали окрестные лесники. Он слегка покраснел и оглянулся на помощника лесничего. Тот сразу всё понял и широко улыбнулся:

— Ничего, ничего!

Дронис по-прежнему разглядывал с некоторым удивлением странных гостей, которые в такое неподходящее для визитов время неожиданно возникли из чащи и теперь стояли под ярким светом лампы, мокрые до костей, невообразимо грязные, со свежими царапинами и ссадинами на ногах. Интересно, зачем они в такую пору пожаловали сюда из самих Межерманов? Уж наверняка не для своего удовольствия.

Чтобы дать ребятам возможность справиться со смущением, Дронис вернулся к бумагам и сделал вид, что целиком поглощён ими. Однако он прислушивался к разговору гостей со своим сыном.

Вилис прежде всего передал сообщение, которое пришло по цепочке, мимоходом пожаловался Гунару на непоседливую Маруту, которую никогда не застать дома. Затем вкратце, но красочно стал рассказывать, как выглядит Клеверка и прибрежные луга. Когда же он дошёл до переправы, Ивар не выдержал, вмешался в разговор и с гордостью поведал о своём участии в этом приключении. Увы! Ведь теперь они с Вилисом были не одни, и Ивар горько пожалел о своей опрометчивости. Вилис тут же принялся в обычном для него насмешливом тоне описывать пронзительный визг, раздавшийся с середины реки. Потом он проехался насчёт печального происшествия с велосипедом и панического бегства от мирной кабаньей семьи…

С горящими от стыда ушами, не зная, куда деть глаза, Ивар стоял посреди комнаты. Он готов был откусить себе язык за то, что сам вызвал на себя весь этот град насмешек. Таким он выглядел несчастным, что и Гунар, и его отец ни разу даже не улыбнулись. Вилис тут же перестроился и стал рассказывай, о происшествии с Ритой, очень коротко, так коротко, что Дронис втихомолку удивился своеобразной манере мальчика выражаться где полусловом, где жестом, где намёком, в общем, не очень понятно. Тем не менее его сын, как видно, прекрасно понимал своего друга, и помощник лесничего сделал вывод, что неясности в подобных случаях могут возникнуть лишь у взрослых. Наверное, их образ мышления несколько иной. На другую волну настроен, что ли.

Звук незнакомого голоса привлёк из кухни и мать Гунара. Сын в двух словах объяснил ей причину внезапного появления в конторе двух насквозь промокших мальчиков и добавил, что теперь и ему, в свою очередь, придётся идти в Ки́нты, к Гаральду.

Дронис произнёс деловым, будничным тоном:

— Что ж, идти так идти. Собирайся поживее! Велосипед возьми, быстрее обернёшься.

— А как же ужин? — спросила мать. — Сейчас всё будет готово.

— Нет, мама, — покачал головой Гунар. — Потом.

Отец поддержал его:

— Поздно уже, не стоит задерживаться. Вернётся — тогда и поест спокойно.

Никто из них, ни отец, ни сын, не знали, что это решение, вроде бы совсем незначительное — идти до ужина или после, какая, собственно, разница? — сыграет роковую роль в судьбе некоего третьего…

— Ну ладно, — согласилась мать. — Три километра на велосипеде не бог весть какая даль.

Гунар убрал со стола книгу. Пристегнул булавками концы брючин, чтобы их не затянула велосипедная цепь. Мать направилась было на кухню, но тут же вернулась снова.

— Одно только непонятно. Вчера на автобусной остановке я встретила вашу пионервожатую. Она собиралась в район, семинар там какой-то. Ну, а если её нет в школе — кто же тогда собирает пионеров?

— Мало ли что! — пожал плечами отец. — Может, она уже вернулась. Да и в школе могут и без неё обойтись. Субботник, например, или ещё что… Только вот сообщают поздновато — темно совсем… Давай, давай поскорее! — поторопил он Гунара.

— Всё-таки странно… И завтра в такую рань… Не лучше ли позвонить в школу? — предложила мать. — Вдруг кто-то что-то напутал?

— Попробуй дозвонись! — Отец посмотрел на телефон. — Линия повреждена… Что ж, ребята, счастливого пути, всем троим. — Он, улыбаясь, проводил мальчику до веранды. — Ещё дождит, скажи пожалуйста!..

Вилис и Ивар попрощались и вместе с Гунаром вышли в тёмный сад.

— Как домой пойдёте? — спросил Гунар.

Вилис ответил не сразу, подумал.

— Видно, придётся кругом, по бетонному мосту. — Он сплюнул, сунул руки в карманы. — Кусочек — будь здоров!

— Да, километров шесть. — Гунар смотрел с сочувствием на Ивара.

— Если не больше, — проворчал Вилис.

— Ну, я поехал. Возьму велосипед в сарае, что-нибудь на себя накину. Кстати, вам не надо? Могу удружить.

Вилис махнул рукой:

— Теперь всё равно… Словом, чао!

— До завтра! Утром в школе…

Уже за оградой они услышали, как скрипнула тяжёлая дверь сарая, как зазвенела велосипедная цепь.

Дорога была сплошь усеяна лужами. В прежнем порядке — Вилис впереди, Ивар позади — ребята побрели по грязи.

Очень скоро Гунар убедился, что приятной прогулки на велосипеде сегодня не получится.

Дорога, по которой он должен был ехать, описывала петлю у самого лесничества, а затем уходила на северо-восток: по бетонному мосту через Клеверку прямиком к шоссе. В ту сторону как раз и направился Вилис со своим маленьким братом, но только за бетонным мостом им предстояло круто свернуть влево и дальше почти до самого дома «плыть» параллельно Клеверке по залитой водой лесной дороге, где всего час назад на дядином велосипеде потерпел аварию Ивар.

Гунару же надо было в противоположную сторону, в Кинты. Сразу за лесничеством начиналась насыпь — что-то вроде старой, поросшей травой дамбы, которая срезала угол леса, а затем прямой линией проходила через край болота. Дальше уже был другой мир: поля, хутора, многочисленные жилые дома. Форпостом этого другого, не лесного мира и являлась кинтская усадьба. По соседству с ней стояло большое здание — животноводческая ферма колхоза. Стада коров обычно паслись на лугах возле болота, и во время летних каникул Гаральд, мать которого работала дояркой, помогал пастухам. А за фермой располагались дома колхозников — близко один к другому, не то что в лесу.

Раскисшая лесная дорога не годилась для велосипеда, и Гунар больше тащил его на руках, чем ехал на нём. Всё же он рассчитывал, что за лесом, на болоте, там, где начинался прямой участок пути, удастся как следует нажать на педали. По самой насыпи ехать плохо — яма на яме! — зато по обочине ведёт хорошо утоптанная пешеходная тропа, и велосипед на ней катит, будто по асфальту.

Но надежды Гунара не сбылись. Глинистая тропка, такая плотная в погожие дни, размякла, как мыло, долго пролежавшее в воде. Колёса вязли в глине, Гунар то и дело соскакивал с велосипеда. Это его не особенно огорчало. Он отправился в Кинты не для своего удовольствия, а по обязанности. Подобного рода дела встречаются на каждом шагу, из них, можно сказать, состоит жизнь, и ещё не хватало по каждому такому поводу брюзжать и злиться. Приходится ведь, скажем, полоть грядки в огороде или зубрить наизусть скучное стихотворение. Бесспорно, куда приятнее, если бы не пролил такой ливень и не надо было брести по глинистой каше. Но ведь Вилису и маленькому рижанину ещё хуже. Когда они попадут домой, будет совсем ночь. А он даже так, то верхом, то пешком, управится куда быстрее.

Интересно всё-таки, что произошло в школе, если потребовалось собрать всех так срочно? Ничего подобного никогда не случалось.

Чего зря гадать? Утром будет видно.

Гунар оттолкнулся ногой от земли и вскочил в седло. Кажется, можно проехать ещё немного…

Эдгар остановился у веранды. Мать Гунара вытирала тряпкой пол. Она была поглощена работой и не слышала шагов. А когда выпрямилась и увидела Эдгара, вздрогнула от неожиданности.

— Добрый вечер! — удивлённо ответила на его приветствие и невольно взглянула на ноги Эдгара, такие же мокрые и грязные, как и у его предшественников. — С чем явился?

— Я… — Эдгар замялся. — Гунар дома?

— Нет его. В Кинты поехал.

Эдгар застыл на мгновение. Затем сглотнул слюну, облизал пересохшие губы и спросил упавшим голосом:

— Давно?

— Да нет, минут десять — пятнадцать, не больше. А зачем он тебе? — Не дождалась ответа, добавила: — К нему уже приходили двое.

— Двое?..

— Ну да. Из Межерманов. Вилис и с ним малыш. А ты разве тоже с этой самой цепочкой?

— Кто там? — раздался голос Дрониса.

Мать Гунара повернулась ко входу в контору:

— Тут мальчишка Алвика Гунара спрашивает. — И опять обратилась к Эдгару: — Заходи, чего в дверях стоять.

— Нет, я лучше…

— Что за чепуха! Нужен тебе Гунар — заходи, садись и жди. Он скоро вернётся.

Эдгару ничего не оставалось, как подчиниться. Вошёл в контору, поздоровался с помощником лесничего. Сел на краешек предложенного стула, чувствуя, как немеют ноги.

— А тебя что гнало в такую непогоду? — Дронис улыбался. — Надеюсь, ничего страшного не произошло?

— Нет, ничего, — пробормотал Эдгар. — Просто понадобилось Гунара увидеть.

— Гм… — Дронис смотрел на него пытливо. — Поздновато вроде.

Но расспрашивать не стал. Не хочет говорить — и не надо… И всё-таки что-то, наверное, произошло. Паренёк явно встревожен. Да и бледный какой!.. Ладно, пусть сидит и ждёт.

Дронис углубился в бумаги. Эдгар уставился застывшим взглядом в стол перед собой. Он так растерялся, что ни о чём не мог сейчас думать. Только одна мысль накрепко застряла в голове: слишком поздно!

Постепенно оцепенение стало проходить. Опять вернулась способность рассуждать, и Эдгар начал обдумывать ситуацию.

Опоздал всего минут на десять!.. Если бы не задержка там, у дуба, и ещё у канавы, можно было успеть. А так всё оказалось напрасным: и сумасшедший бег через болото, и пережитые страхи… Цепочка, которую Эдгар легкомысленно пустил в действие, работает на полную мощь. Сообщение идёт всё дальше и дальше, а он сидит здесь, бессильно опустив руки, и ничего, решительно ничего предпринять не может. Соревнование с временем проиграно безнадёжно.

Зачем он здесь? Кого ждёт? Гунара? Ну, предположим, дождётся. Что тогда?

А вдруг…

Эдгар и сам не знал, что «а вдруг»? Разум говорил: ничего! И всё-таки Эдгар решил ждать. Пусть уж он знает наверняка, что Гунар добрался до Кинтов и отыскал там Гаральда… Другими словами, Эдгар хотел убедиться, что самое страшное для него случилось.

Да, недаром говорят: пролитую воду в ведро не соберёшь. Не сумеет и он повернуть события вспять… И всё-таки где-то в глубине души едва теплилась слабая искорка надежды, и он не мог набраться смелости загасить её совсем.

Внезапно Эдгар поднял голову и прислушался. Что-то привлекло его внимание. Что? Сначала он и сам не понял, а потом всё-таки сообразил: тишина. Чего-то не хватало, какого-то привычного для ушей звука; вот так человек неожиданно замечает, что стали стенные часы.

Лишь добрую минуту спустя Эдгар догадался, в чём всё-таки дело. Повернулся к окну.

Дронис тоже оторвался от своих бумаг и посмотрел в окно.

— Дождь перестал.

— Да. — Эдгар поднялся со стула. — Я пойду.

— Домой? Ждать надоело?

— Нет… Гунару навстречу.

— К чему это? Лучше здесь посиди.

Эдгар замялся. Не мог же он сказать Дронису, что хочет поговорить с Гунаром с глазу на глаз. Теперь, когда не ощущался так сильно гнёт усталости, ему больше не сиделось на месте. Нужно было двигаться, куда-то идти, что-то предпринимать…

Выручила мать Гунара. Войдя в контору, она предложила:

— Не выпьешь ли горячего чайку? Только что заварила. Пойдёт на пользу — ты весь промок.

— Нет, спасибо…

Он спешно попрощался, бочком скользнул из комнаты на веранду, оттуда в сад. Вздохнул с облегчением и, дрожа от пронизывающей сырости, зашагал к Кинтам.

Напряжённо, с визгом заурчал мотор. «Запорожец» вкатил во двор плиенской усадьбы и остановился. Погасли фары, распахнулись дверцы. Марута вылезла из машины одновременно с отцом. Одёрнула юбку, пригладила рукой волосы, посмотрела в сторону клети. Но было так темно, особенно после яркого света фар, что она, как ни напрягала зрение, не смогла рассмотреть, сидит ли дедушка на своём обычном месте. Марута прислушалась. Нет, пения не слышно. Значит, ушёл. Она переложила полную сетку из левой руки в правую и направилась к дому.

И тут из-под навеса раздался глухой дедушкин голос:

— Тебя жених искал. Даже полтора жениха.

Марута обернулась, недовольно наморщив лоб. «Жених»! Скажет же дед!

— Кто? — В голосе её явственно звучало недовольство.

— Паренёк из Межерманов. А с ним молодой человек из самой Риги.

Марута залилась краской. Дедушка, что называется, угодил в самую шляпку, словно знал всё. Но, к счастью, он не мог ничего знать — просто так совпало.

— Когда? — спросила она коротко.

Ответ последовал не сразу. Марута, всматриваясь в темноту, разглядела, наконец, под навесом светлое пятно — дедушкины седые волосы.

Пауза затянулась. Однако старик всё-таки проворчал:

— Чем больше злости, тем короче жизнь — заруби у себя на носу! — И добавил: — С час назад.

— Что им нужно было?

— Не меня, само собой! Тебя искали. Словно драгоценность пропавшую.

— И ничего не сказали?

— Тебе надо в Зунды.

— Мне? Зачем? Сейчас?

— Нет, как пришли, так и пошли.

— Что? — не поняла Марута. — Куда пошли?

Старый Кудис рассердился:

— Втолковывай тут ей, будто лошади сказку, — ничего не соображает! Пошли, говорю, сами они пошли. Вместо тебя. Зашагали-затопали каждый на своих на двоих.

— А-а, — сообразила наконец Марута. — Цепочка это.

— Поняла, как же! — Дедушка издевательски хмыкнул. — Ей про одно, а она про другое!.. Никакой цепи не было! Сказано тебе: приходили двое парней, побежали в Зунды!

— Да-да, уже ясно. К Гунару… Мне ничего не передали?

— А что они должны тебе передать? Привет от принца? Так он же ещё с тобой не знаком.

Марута молча повернулась и вошла в дом. Попробуй поговори с ним, с дедушкой!

Хорошо ещё, что самой не надо бежать в лесничество. А будь она дома, пришлось бы пойти. И не хотелось бы, а всё равно пошла бы. Как-то само собой получилось, что ещё с первого класса Маруту стали считать образцом сознательности, и она делала всё, чтобы это мнение о ней не изменилось. Ни разу Марута не выказала недовольства каким-нибудь заданием, всё делала аккуратно и в срок хотя часто без всякого внутреннего желания и даже вопреки ему. Зато ни у кого не было больше шансов стать председателем совета дружины…

Но на сей раз неприятная обязанность, к счастью, отпала. Вилис пошёл вместо неё. «Жених»… Наверное, психовал, когда выяснилось, что нужно идти. Ну и пусть себе психует сколько влезет! Его назойливость ей тоже действует на нервы. Конечно, приятно, когда нравишься, ничего не скажешь. Но и зло иногда берёт. Главное, ведёт себя как дурачок. Вон с фотокарточкой той — с ума сойти! Она даже растерялась. И на что он рассчитывал, интересно? Что Марута будет хранить его портрет у себя на груди или поставит на книжную полку? А эта надпись на обороте — совсем обалдеть! Надпись-то и разозлила её больше всего. Неужели Вилис допускал, что она может написать: «Я тебя тоже» — и поставить многоточие в конце, как он. Смех, да и только!

Вилис Маруте не очень нравится. Верно, ей не нравится вообще никто из ребят. Слишком в них много детства: галдят, спорят, дерутся. Что Вилис, что все прочие. Вот если только Гунар… Он выделяется среди всех, пусть даже и внешность у него не очень. Хотя бы потому, что не старается ничем привлечь к себе внимание девочек. И Маруты тоже…

Вилис побежал к Гунару — ну и отлично!

Марута вытряхнула из сумки покупки, пошла в свою комнату. Выбрала самое спелое яблоко из вазы на столе и с удовольствием надкусила…

Отец поставил машину в сарай. Из-под навеса раздалось привычное однообразное гудение. Если внимательно прислушаться, можно, хотя и с трудом, разобрать мелодию: «Шумит зелёный лес». Старинный вальс, ещё с тех времён, когда дедушка Кудис был совсем молодой. Между прочим, есть там и такие слова:

Да, давно, очень давно…

Лесник прокашлялся.

— Пошли домой, отец. Холодает…

Стало тихо, было слышно, как капает с крыши и веток. Он подумал, что ответа на сей раз так и не получит: старик в темноте даже не шелохнулся.

Нет, ошибся!

— Жарко — им плохо, холодно — тоже… Никак не угодишь!

— Н-да!.. — Лесник снова кашлянул. — Страшная гроза! Едва домой добрались.

Опять длинная пауза. Затем последовало:

— Сегодняшний день господь бог дьяволу заложил. Вот, интересно, дорого ли взял?

— Видать, и вправду заложил, — согласился лесник. — Так не пойдёшь? Ну, смотри не простудись.

Старик не ответил. Лесник подождал ещё немного и пошёл в дом.

Когда за ним хлопнула дверь, старый Кудис опять взялся за свою нескончаемую песню. «Смотри не простудись»… За всю жизнь он ещё ни разу не простудился, за всю свою долгую жизнь. Это он отлично помнит, хотя всего и не упомнишь… Вот был ведь сын таким же парнишкой, как этот, из Межерманов, Вилис, что ли? И сам он, старый Кудис, тоже был когда-то маленьким… Давно, очень давно всё это было, стёрлось в памяти многое. Да, жизнь человеческая подлиннее даже самого длинного носа — сразу всё не охватишь… Заладил: «Не простудись!» А какое это имеет значение — простудись, не простудись? Откукует кукушка своё — и конец. От смерти нет лекарства. Пробьёт твой час — ничто не поможет: ни микстуры, ни банки, ни мольбы, ни проклятья… «Не простудись»! Гм… Между прочим, скрипучее дерево дольше живёт, вот так!

Ах, молодость давно уж отшумела, Давно уж отзвенели соловьи…

Темнота сгущалась всё больше. Временами по верхушкам елей проносился ветер, и с них срывались на землю тяжёлые капли.

Мост бетонным кольцом перехватывал строптивую Клеверку, и она бунтовала, возмущалась, шумела. Глухой рёв реки ещё долго нёсся вслед Вилису и Ивару. Они шагали теперь по лесной дороге. Точнее, не шагали, а тащились. Из всех возвращений домой это было, наверное, самым печальным.

Особенно трудно приходилось Ивару. Анрийс у Гобземского кладбища вёл отчаянную борьбу со всякими страхами. Рита возвращалась к себе усталая, с болью в ноге, снедаемая беспокойством. Но Ивару было хуже, чем им всем. Он чувствовал себя не просто уставшим, а окончательно вымотанным. Ныла щиколотка, саднил ушибленный бок, рука. Он дрожал от холода, особенно когда вдруг налетал порывистый ветер. Донимали невесёлые мысли об искорёженном велосипеде. Ивар брёл из последних сил, едва сдерживаясь, чтобы не зареветь в голос.

Вилису было полегче, но и он не пускался в пляс от избытка веселья. Спортивный азарт, который побуждал его к преодолению всяких неожиданных препятствий, давно иссяк, парень тоже чувствовал усталость. А ведь до дома ещё ой сколько! По прибрежной тропинке было бы куда быстрее. Но разлившаяся река ставила крест на этой возможности. Оставался, к неудовольствию Вилиса, единственный путь — в обход по длинной и нудной дороге.

Одно только утешало: всё-таки он справился с разъярённой рекой. Дважды! Завтра утром в школе будет о чём рассказать ребятам.

Завтра утром?.. Господи! Да как он мог позабыть!

Вилис обернулся. Ивар едва тащился за ним, сгорбленный, прихрамывающий, жалкий — живое олицетворение несчастья.

— А ну, пошевеливайся! Нам с тобой ещё нужно зайти в Плиены, сказать Маруте, чтобы завтра в семь была в школе!

Эдгар медленным шагом прошёл с километр. Он был уже за лесом, на прямой дамбе, и только там наконец встретился с Гунаром.

Сначала Эдгар его услышал и лишь потом увидел. Небо постепенно очищалось. На юго-востоке, невысоко над горизонтом, время от времени, когда расступались тучи, проглядывала белёсая луна. Круглый диск заливал неярким мертвенным светом скучную болотистую равнину, над которой местами медленно поднимался туман. Царила полная тишина, если не считать далёких раскатов грома. И в этой тишине уже издалека послышался дребезжащий металлический звук. А чуть позднее луна в очередной раз вынырнула в просвет между тучами, и Эдгар увидел Гунара. Тот выходил из неширокой молочной полосы постепенно густеющего тумана.

Гунар Дронис Эдгару, в общем, нравился. Точнее говоря, к сыну помощника лесничего он испытывал значительно меньшую неприязнь, чем к остальным ребятам. Друзьями они, разумеется, не были, больше того, Гунар просто не замечал Эдгара. И именно благодаря этому казался гораздо привлекательнее остальных — ведь он никогда не задевал Эдгара, не выказывал ему своей антипатии, как другие.

Гунар тоже заметил на дамбе одинокую фигуру и тщетно пытался угадать, кто же этот поздний путник. Когда подошёл ближе и узнал Эдгара, он в первый миг не поверил глазам:

— Как ты здесь очутился?

Эдгар вроде и не слышал. Странно взволнованным, чуть приглушённым голосом спросил:

— Ты сказал?

— О цепочке? Конечно! Гаральд уже побежал дальше. А что?

Эдгар опять не ответил. Все тревоги, все его мучительные мысли, державшиеся на последней ниточке надежды, вдруг обрушились на него разом, как груда брёвен с опрокинувшегося прицепа. Только в этот момент он вдруг понял, как крепко всё-таки рассчитывал на неожиданную удачу. Теперь же всё определилось, и это добило его окончательно.

Гаральд в пути, обманное известие продвигается всё дальше и дальше на юг, в густонаселённый мир, спешит из дома в дом. Ничего уже больше не сделать, ничего не спасти. Цепная реакция!

— Зачем ты пришёл сюда?

Вопрос Гунара вывел Эдгара из столбняка. Что делать? Сказать ему правду? Или лучше не надо? А как тогда объяснить своё неожиданное появление ночью посреди болота? А может быть… Может, Гунар что-нибудь придумает? Может, ему придёт на ум, как сдержать лавину? Да и какой смысл лгать? Завтра утром всё равно узнает вся школа.

Эдгар решился. В немногих словах, заикаясь и экая, рассказал, что он наделал.

Настала тишина. Эдгар напряжённо ждал. Что скажет Гунар обо всём этом?

Молчание затягивалось. Не в силах больше его вынести, Эдгар стал торопливо оправдываться:

— Я… я хотел только Анрийса разыграть… Так… Подурачиться немного…

— «Подурачиться»!.. — повторил Гунар мрачно. — Да уж, дурака ты свалял порядочного! А что в результате получится — завтра сам увидишь…

Гунар негодовал всё больше. Он вспомнил небывалой силы грозу, рассказ Вилиса о разлившейся реке, об опасности, которой подвергался он и его маленький братец на плиенских порогах, о бедной Рите, сильно поранившей ногу. И вот сейчас вдруг выясняется, что всё зря, всё напрасно. Их старания, их тяжкий путь, их мужество. Верность пионерскому долгу использована для подлой мести — вот и всё, для чего они так старались. Подлость, самая настоящая подлость — у Гунара не оставалось ни малейших сомнений. Если ещё у этого негодяя, у Эдгара, хватило бы мужества честно признать свою вину. Так нет же! Юлит, выкручивается, беспокоится только о себе!

Его душила ярость. Но та ярость, которая у большинства мальчишек, вроде Вилиса, вызывает неодолимое желание тут же наброситься с кулаками. Гунар вообще никогда не дрался, да и необходимости такой не возникало — каждый понимал, что уж он-то постоять за себя сумеет. Гунар чувствовал холодную презрительную ярость, и выразилось это в одном-единственном слове, которое он швырнул Эдгару прямо в лицо:

— Свинство!

Эдгар молчал…

Он вдруг ощутил своё полное одиночество. Один — и никого вокруг, хотя Гунар стоял совсем рядом.

Полный месяц, сияя, провожал на север торопливую стайку растрёпанных туч — всё, что осталось от недавней непогоды.

А Эдгар никак не мог отделаться от гнетущего ощущения, что гроза ещё только приближается.