Светлый камень мостовых Бирена напоминал Граеву улочки другого города — ныне живущего только в его воспоминаниях. Граев постоянно ловил себя на мысли, что, где бы он ни был, везде найдется незначительная мелочь — будь то запах, блик на стекле, чуть слышный отзвук, — которая больно кольнет в самое сердце и напомнит о месте, существующем теперь только в окутанном, как выразились бы дешевые рифмоплеты, «золотой дымкою» прошлом. Лидно… Город-фантом. Мир, растерзанный Великой Смутой и перемолотый жерновами Большой войны. Правда, те, кто бывал в Республике, уверяли, что город восстановлен, но Граев пропускал эти слова мимо ушей — его Лидно остался в той прекрасной весне шестнадцатого года.

Бирен нравился Граеву еще и своей тишиной. А также неторопливостью.

«Шоколадники» содержали свою маленькую нейтральную страну в чистоте и порядке, даже на курортах иностранцам не позволялось слишком вольничать (местные полицейские были безукоризненно вежливы, но закон блюли и взяток не брали). А уж в таких не слишком популярных среди туристов городках вроде Бирена жизнь и вовсе текла сонная и созерцательная, и так испокон века.

Поставив на блюдечко чашку тонкого настоящего фарфора, Граев промокнул губы белой салфеткой с вышитым на углу вензелем кафе, откинулся на скрипнувшую спинку стула и сложил руки на животе. До встречи оставалось еще пятнадцать минут, но полковник давно уже взял в привычку приходить раньше. Это всегда давало преимущество — можно было оценить обстановку, издалека увидеть, как держится тот, с кем назначена встреча, заранее составить представление о собеседнике. К тому же часто в подсознании такая ситуация выстраивалась по типу «хозяин-гость» и приглашающий к столу оказывался в выигрышном положении «хозяина».

Крохотная площадь в окружении старых каменных домов с неизменным атрибутом — красными и желтыми цветочками в ящиках, вывешенных под подоконниками, — заполнялась августовским солнцем, прогревалась, насыщалась желтым медовым светом.

Вот на старом велосипеде проехал местный почтальон, проскрипела в булочную фрау Бальвиг. Значит, одиннадцать пятнадцать. Площадь пересек сержант Вальц, гордо неся над брючным ремнем объемистый живот. Приложив два пальца к фуражке, поприветствовал молчаливого спокойного иностранца, две недели назад снявшего номер в гостинице «Бирен-платц» и с тех пор ежеутренне завтракавшего в кафе на площади Святого Августина. Иностранец на удивление быстро включился в ритм городка и стал частью привычной обстановки.

Именно этого и добивался Граев. Научившись сливаться со средой обитания, постигая рисунок жизни городка, он получал возможность принимать сигналы, поступающие от любого чужеродного тела, попадавшего в эту тихую заводь.

Бирен идеально подходил для встречи с представителем заказчика. Для того, кто живет доставкой, осторожность, особенно осторожность в выборе клиентов, — это гарантия жизни. Пусть не всегда счастливой и не обязательно долгой.

Приближение «гостя» он почувствовал еще до того, как тот появился на площади. Заметно подтянул спину сержант Вальц — значит, в его поле зрения попал кто-то, кого здесь в это время быть не должно. Значит, чужой. Не местный. Случайный турист? Или…

Прохожий, вынырнувший из узкой, полной прохладной тени улочки, внешностью обладал неброской, костюм имел хороший, но не последний писк моды, а удобный, ладно скроенный, шляпу носил, как принято в Южной Европе — сдвинув на лоб так, чтоб поля нависали над глазами, оставляя их в тени. Но выглядело это ненарочито — просто прикрыл глаза от солнца, день яркий, ничего удивительного. Незнакомец шел легко, по сторонам не глядел, руки держал в карманах. Словом, производил впечатление уверенного, знающего себе цену господина.

Но Граев видел и то, чего увидеть могли немногие — как чуткие черные жгуты вьются вокруг этого человека, выстреливают в стороны, ощупывают оконные переплеты, скользят по балконам, просачиваются в щели чердачных окон и возвращаются обратно.

Позу полковник не изменил, но внутренне подобрался. Представитель заказчика оказался фигурой масштабной, обладающей действенной силой, а это значит, что и дело ему будут предлагать крайне рискованное. А интересно все-таки незнакомец использовал свой дар. Граев знал многое, сам немало умел, но черные дымчатые ленты, хищно подрагивавшие вокруг фигуры в неброском синем костюме, впечатляли. За всю жизнь ему приходилось видеть подобное всего два раза — во время предприятия в Монголии. Полковник догадывался, кто именно мог научить таким штучкам, и решил, что ставку за свои услуги потребует по-настоящему высокую.

Тем временем его «гость» пружинисто взбежал на веранду кафе, вежливо кивнул моментально возникшему рядом кельнеру и, заметив в руках Граева свежий выпуск «Русского европейца», обратился к нему:

— Гражданин, я вижу, мы с вами земляки?

Сложив газету, Граев приветливо заулыбался и сделал приглашающий жест, указывая на стул у своего столика:

— Вот уж не ожидал услышать родную речь в самом сердце этой тишайшей страны! Присаживайтесь, присаживайтесь же!

Представляясь, обмениваясь любезностями и пожимая руки, оба они смотрели не столько друг на друга, сколько по сторонам — не появился ли на площади кто лишний.

Едва кельнер, приняв заказ на венский кофе для Граева и зеленый чай для нового посетителя, отошел от столика, «гость» попытался поставить «купол тишины».

Полковник поморщился:

— Не стоит. Минимум в трех домах, чьи окна выходят на площадь, живут знающие. Правда, слабенькие. Но «купол» они почувствуют. Как и любое другое постороннее движение сил.

— Логично. Как я понимаю, вы уверены, что нас не слушают?

— Скажем так: достаточно для того, чтобы предложить вам именно это место для встречи. Со своей стороны гарантирую — меня не вели. Если неприятности и начнутся, то по вашей вине.

— Хорошо, целиком полагаюсь на ваш опыт, полковник, — с легкостью согласился представитель, назвавшийся Олегом Павловичем.

Еще раз окинув взглядом площадь, он раскрыл тонкую белую книжечку меню, полистал и со вздохом кинул на край стола:

— Ни черта не понимаю в местных блюдах! Все названия неимоверно длинные и настолько обстоятельные, что я не могу сообразить, каково это на вкус.

— Тогда возьмите яблочный штрудель.

— О, это я знаю, — обрадовался собеседник.

— Однако давайте перейдем к делу. — Граев сделал глоток кофе и устроился поудобнее.

Олег Павлович подался вперед, поставив локти на стол:

— Мы хотим сделать вам заказ. Кто такие «мы», похоже, вы уже выяснили, так что давайте избавим друг друга от ненужных церемоний.

Граев помолчал, пожевал губами. Интересно, его визави знает, насколько он осведомлен о настоящем нанимателе? В предложении, переданном ему надежным посредником, услугами которого полковник пользовался уже много лет, фигурировал некий «Союз исследователей древностей». Полковник никогда не имел дела с подставными и анонимными заказчиками, а потому прибегнул к обходным маневрам. Ненавязчиво, через цепочку людей ему обязанных, Граев получил доступ к документации, напрямую «Союз» не затрагивавшей, но давшей множество полезной информации.

Среди спонсоров любителей древности оказалось несколько фондов с настолько подчеркнуто-безликими названиями, что людям понимающим становилось ясно: интересоваться ими без веской причины не стоит. В списке членов совета попечителей он не встретил ни одной значимой фамилии, но когда начал копать под пешек, всплыло несколько имен, а от них ниточки потянулись дальше. А тут уж главное было знать, за какую нитку дернуть. Глядя на аккуратно отпечатанные строчки свежего списка (имя, фамилия и титул), Граев в который раз в этом убедился.

По всему выходило, что его услугами решила воспользоваться организация, объединившая думающих людей разгромленного рейха, которым удалось вовремя уйти и от бешеного гнева Республики, и от холодного пристального внимания союзников. Настоящие цели и задачи этой организации были темны и загадочны, действовала она крайне грамотно и, если надо, жестко. Следовательно, заказ будет связан с высокой степенью риска. Значит, и оплата должна соответствовать.

Уже завершая комплектацию досье, полковник встретился со стареньким, тихо доживающим свой век французом, в свое время сподобившимся по заданию правительств разных держав побывать в самых странных и довольно опасных уголках планеты. В беседе с ним Граев обронил имя, связанное с организацией. Француз оживился, принялся сыпать байками и случаями из жизни, в числе прочего сообщил, что упомянутое лицо одно время проходило подготовку у людей, близких Черному Барону, засевшему в глухой изоляции на территории Внутренней Монголии.

Граев заинтересованности не показал, но информацию к сведению принял. Сейчас, присматриваясь к собеседнику, он вспомнил слова старого авантюриста. Вот уже второй раз за короткое время на ум пришла Монголия. Значит, действительно за многоуровневой системой посредников, анонимных нанимателей и групп фанатиков стояли люди Черного Барона.

Делиться догадками с человеком, назвавшимся Олегом Павловичем, не стоило, и Граев ответил обтекаемо:

— Скажем так, я выяснил достаточно для того, чтобы выслушать ваше предложение.

Обмен репликами прервался — подали заказанные напитки.

Полковник указал «гостю» на меню, напомнил:

— Штрудель. Искренне рекомендую.

— О да, да! — И Олег Павлович обратился к кельнеру. На хорошем немецком, отметил Граев. Впрочем, выраженный славянский акцент имелся.

Оставшись наедине, собеседники вернулись к обсуждению заказа.

— Итак, господин полковник, наше предложение состоит в следующем. Вы должны проникнуть на территорию Республики, конкретно в город Синегорск, и найти там некий предмет. Предмет этот был захоронен где-то вблизи города в сорок третьем году при отступлении войск рейха. Захоронением занималась спецгруппа «Аненэрбе», которую сопровождала команда десантников и двое агентов из местных, хорошо знающих город и его окрестности. Один из них — некто Никита Олегович Власов. Есть определенные свидетельства того, что он жив и находится на территории Республики.

Граев понимающе хмыкнул:

— Ясно. Узнали, что Власова готовил к заброске я.

— Разумеется. Да и вы сами, полковник, не особо скрываете факт сотрудничества с диверсионной школой рейха. Должен заметить, это то немногое, что удалось узнать о вашем прошлом.

Улыбнувшись, полковник отпил немного кофе.

Принесли штрудель. Гость аккуратно прожевал кусок, одобрительно поднял брови. Впрочем, тут же тарелку отодвинул и вернулся к теме беседы:

— Вы должны будете отыскать следы захоронения, само место, и непосредственно предмет и вывезти его с территории Республики. Если окажется, что предмет уничтожен, то необходимы убедительные доказательства этого факта.

— А если этот предмет попал в руки специалистов Республики?

— Нет, предмет не используется. Это я вам могу сообщить совершенно точно.

— Сколько? — коротко бросил Граев.

Олег Павлович достал из внутреннего кармана пиджака перьевую ручку, записную книжку в кожаном переплете, черкнул на чистом листке. Вырвал его, подтолкнул к Граеву:

— Половина сейчас, половина — когда передадите предмет мне. Нижняя строка — сумма на оперативные расходы. Отчитываться по расходам не требуется. Средства уже ждут вас в банке «Европейское доверие». Счет конечно же на предъявителя.

Сумма вознаграждения впечатляла. Причем настолько, что Граев подумал, а не собираются ли его ликвидировать по завершении операции. С таким капиталом он мог осесть в благословенных государствах Южной Америки, из тех, где иммиграционную службу заботит только кредитоспособность новых граждан, и тихо стареть в окружении обворожительных несовершеннолетних гурий. А судя по тому, сколько ему выдавалось на оперативные расходы, предполагалось, видимо, что для вывоза предмета ему понадобится экипировать и обучить небольшую армию.

— Приемлемо. — Граев сунул листок в карман. — Что за предмет? Есть ли какие-либо сроки, в которые должна быть осуществлена доставка?

— Сроки особого значения не имеют, но желательно, подчеркиваю, желательно, чтобы вы уложились в срок до полугода. Что же касается предмета, о нем вам достаточно знать, что это деревянный ларец, обитый изнутри красным бархатом. В ларце три отделения. В каждом из отделений находится колокол размером с ладонь взрослого мужчины. По нижнему краю каждого колокола — орнамент в виде стилизованных изображений крылатых существ, держащих в руках различное оружие.

Олег Павлович явно повторял заученный текст, из чего Граев сделал вывод, что сами колокола либо их изображения он не видел. В этом следовало убедиться.

— Есть ли какие-либо документы, содержащие более подробное описание предмета, его рисунки или фотоснимки? Сейчас вы фактически посылаете меня искать то, не знаю что. Как я пойму, что передо мной не подделка? И какие у меня гарантии, что, когда я привезу вам предмет, вы не заявите, что я доставил фальшивку, и не пустите меня в расход?

— Логично, — кивнул Олег Павлович, — мы предполагали, что вы зададите подобный вопрос. Я уполномочен передать вам следующее, — он прикрыл глаза, заговорил слегка изменившимся монотонным голосом, — при прикосновении к Колокольцам они дают знающему необыкновенно сильное чистое ощущение, подобное накатывающей на вас извне волне теплого синего света, растворяющего в вашей душе все сиюминутное, но дающего всеобъемлющую надежду. И лишь тот, кто сможет полностью очистить свой разум и душу от суетных желаний, возложив на Колоколец руку свою, получит ответ.

Договорив, он снова стал самим собой, холодно улыбнулся и залпом допил свой чай.

— Теперь вы понимаете, что легко определите, фальшивка перед вами или настоящий предмет. Решайтесь, полковник, — сказал Олег Павлович, выдержав паузу.

Граев потянул минуту, задумчиво играя ложечкой. Заговорил, не глядя на собеседника:

— Мои условия. Первое — никакой слежки, никаких контролеров. Если мне понадобится прикрытие, я его организую сам, бюджет, заложенный вами, это позволяет. Второе — аванс переводите в течение трех дней на счет, который я укажу. Инструкции передам через своего человека в Амстердаме. Вы встречались с ним, когда назначали эту встречу. Третье — организацией передачи предмета я буду заниматься сам. О месте и времени извещу. Четвертое — если я все-таки обнаружу хвост, я его уничтожу.

Олег Павлович позволил себе легкую усмешку. Поднялся, положил на столик банкноту, прижал тарелочкой с несъеденным штруделем.

— Условия принимаются. Доставьте нам Колокольцы.

Спустя минуту «гость» шел обратно через площадь — легкий, беззаботный, уверенный в себе.

Граев задумчиво смотрел ему вслед, стараясь сдержать бешеное сердцебиение и страстно надеясь, что ни единым жестом не выдал, какой безумный восторг он испытал, поняв, что же ему предстоит отыскать.

Когда твой на редкость крепкий и спокойный сон прерывает истерически орущий в ухо будильник, пережить это можно. Сам заводил, винить некого. Когда же ровно за час до того, как должен заорать будильник, раздается трезвон в дверь, это печалит куда больше. По будильнику хоть треснуть можно, а для того, чтобы встать да врезать придурку, которому приспичило вламываться к честным людям с утра пораньше, придется-таки вылезти из-под одеяла.

Владислав лег поздно с твердым намерением выспаться. Но кто-то решил, что субботнее утро — самое время для нежданных гостей.

Бормоча сквозь зубы всякие нехорошие слова, Владислав встал и побрел в прихожую, искренне стараясь себя убедить, что там, за дверью, почтальон с пачкой телеграмм от давних друзей, посыльный с шикарным букетом, роскошная стриптизетка в белье размером с почтовую марку или явившийся зачем-то в середине сентября Дед Мороз с мешком подарков. В последнее почти поверилось.

На площадке топталась тетка средних лет, лицом похожая на снулую рыбу. Пестрое платье, на губах — неровный мазок карминной помады, обесцвеченные перекисью волосы завиты тугими колбасками. Вид решительный. Подумав, Влад пришел к выводу, что это все же не стриптизетка.

— Вам кого, любезная? — пытаясь сохранить миролюбие, спросил он через цепочку.

— От чего страхуемся? — строго осведомилась тетка и тут же перешла в атаку: — Дверь-то откройте, договор оформлять надо.

— Ошиблись квартирой!

Он попытался закрыть дверь, но тетка уже втиснула в щель потрескавшуюся красную туфлю и теперь старалась пропихнуться прямо сквозь цепочку всеми своими пышными телесами.

— Страховаться! Страховаться! — повторяла она тоном, живо напомнившим ему медсестру по прозвищу Игла. Та просто лучилась счастьем, вопя в пять утра пронзительным фальцетом: «Уколы ставить! Ставить уколы!» То ли она получала наслаждение от чужой боли, то ли просто руки кривые были, но укол в ее исполнении превращался в настоящую пытку, от которой даже хлебнувшие через край лиха раненые с передовой начинали плакать. — Вы меня в дом-то пустите, гражданин, что через порог разговаривать?

— Вы здоровы? — заботливо осведомился Владислав. — Вы зачем людей в восемь утра в субботу поднимаете?

— А у меня суббота рабочая! — оскорбилась тетка. — Тоже мне, не встать им!

— До свидания. — Владислав опять попытался избавиться от наваждения, но тетка не двигалась с места.

— Так что, не будем страховаться? — тупо переспросила она.

— Именно! — торжественно воскликнул невыспавшийся и не желавший ее благодеяний хозяин квартиры. — Извольте вон.

Тетка сощурилась и уперла руки в боки.

— А когда квартира сгорит, кто виноват будет? Я, что ли? Вот не хотят страховаться, а потом…

Она осеклась. Гневный монолог прервался. Тетка заморгала, виновато отодвинула ногу, не сводя глаз с Владислава.

В щель на нее смотрел очень спокойный серый глаз. Глаз начал увеличиваться. Тетка почувствовала, как зазвенело в висках, по щекам ее потекли капельки пота.

— Пшла вон. Или до конца дней по городу кругами бродить будешь, — тихо сказал Владислав и захлопнул наконец дверь.

Настала тишина. Правда, ненадолго. Отойдя на несколько шагов от квартиры, тетка осмелела, и до Владислава донеслось, что «эти» совсем обнаглели, нормальному человеку житья нет, инквизиции на них нет, ничего вообще нет, она одна пашет, за всех радеет, а где благодарность? Высказав все это в воздух, тетка бодро ломанулась трезвонить в следующую квартиру. Вскоре лестница огласилась гневными воплями страховой агентши и потревоженной соседки, горластой бабы с автозаправки. Весело стало всему дому.

Можно было закрыть двери поплотнее, сунуть голову под подушку, да и постараться урвать-таки два часа сна. Но окаянная агентша сон прогнала, хотя и бодрости не было.

Владислав вздохнул и отправился в ванную. Оперся на раковину. Вздохнул.

Хорошее имя — Владислав Воронцов! Хоть на афише пиши. И подошло бы оно какому-нибудь лихому кинокрасавцу. Из зеркала усмехнулся не юный уже господин… или гражданин? Или как полагается теперь говорить? С лицом, про которое обычно пишут «без особых примет». Впрочем, его эта безликость устраивала. Провел рукой по подбородку.

Бриться! По-другому утро начинать нельзя.

Холодная вода немного привела в чувство, но для того, чтобы стать человеком, не хватало чашки крепкого черного чая. Кофе Владислав пил редко, чай ему нравился куда больше, да и бодрил гораздо сильнее и мягче. В кухонном шкафчике нашлась банка варенья из лепестков розы, привезенная Мариной с юга, в холодильнике — масло, купленные позавчера булочки еще не совсем зачерствели. Жизнь стала казаться не такой уж постылой. Когда будильник изволил зазвонить, Владислав был уже бодр, заряжен энергией и готов к подвигам. А через полчаса явился и почтальон. Даже с телеграммой на праздничном бланке — Марина с мужем были где-то на конференции, желали счастья. Больше он ни от кого вестей не ждал.

Но в покое его оставлять не желали. Следом за почтальоном явилась бабушка-соседка — пожаловаться на то, что дверь внизу заедает. Затем ожил телефон. Дважды звонила девушка, просившая позвать Сергея и не желавшая поверить, что его здесь нет, не было и не будет до тех пор, пока нынешний хозяин не пожелает переехать или отбыть в лучший мир. На третий раз она повесила трубку, едва услышав его «алло!». Когда аппарат зазвонил в четвертый раз, Владислав длинно выдохнул и с изысканной вежливостью проворковал в трубку:

— Городской крематорий. Чем мы можем вам помочь?

— Простите, — отозвался женский голос, и тут же, почти без паузы, с легкой неуверенностью его переспросили: — Владислав, ты?

— Тамара?

Повисло молчание, затем раздался тяжелый вздох. Вздыхать Тамара всегда умела здорово. Владислав сразу почувствовал, что виноват во всех бедах мира.

— Мне очень надо с тобой поговорить. Понимаешь, я бы не звонила, вот так, без предупреждения, но…

Зажав трубку между плечом и ухом, он привалился к стене. Последний раз они говорили лет семь назад, потом пару раз поздравили друг друга с Новым годом, старательно избегая вопросов «как живешь?» и «что нового?».

— Поговорим, конечно. По телефону объяснишь или встретимся?

— Я из автомата, тут, на Кленовой. Можно к тебе подняться?

— Ну поднимайся.

С каждым мгновением Тамара удивляла его все больше.

— Сейчас! — Похоже, она обрадовалась. — Я через минуту. — И торопливо добавила: — С днем рождения.

— И тебе счастья! — сказал Владислав гудкам в трубке и, уткнувшись лбом в прохладную стену, закрыл глаза.

Перед ним снова поплыли картины уже почти забытого, старательно забытого, сна: жаркое лето, жирный черный дым, ползущий по лесной дороге, и сероглазая девчонка — встрепанная, тонкая шея кажется еще более тонкой и трогательной в вороте гимнастерки на пару размеров больше, чем нужно… вытягивает руку, и перед ней начинает крутиться прозрачная, полная холодной злой энергии воронка. Девушка поворачивает голову, смотрит на Воронцова и улыбается…

— Ч-черт, — с тоской прошептал Воронцов и побрел в прихожую открывать дверь.

Она действительно появилась через минуту. Высокая, крупноватая, с возрастом приобретшая некоторую монументальность, но все еще стройная, ничуть не постаревшая. Тамара принадлежала к числу тех счастливиц, которые долго остаются молодыми. Правда, в один прекрасный день они резко сдают. Особенно если не следят за собой.

Тамара следила. Одета она была так, что издалека могла сойти за кинозвезду. Чуть расклешенный жакет, узкая юбка до колен, только-только пришедшая со страниц заграничных журналов на смену широкой и длинной. Темные волосы — без единой серебряной ниточки — пострижены по-модному. Похоже, она старалась выглядеть благополучной, обеспеченной бездельницей, и невнимательный человек, не обративший внимания на дешевые туфли, на то, что сшита вся эта красота из недорогих тканей, купленных в ближайшем универмаге, либо же перешита из отслужившего свое пальто, мог бы и поверить. Влад был внимательным.

На кухне уже кипел чайник. Хозяин разливал по чашкам чай, гостья вытащила из сумки плитку импортного горького шоколада.

— Неплохо живешь, — заметил Владислав.

— Это клиентка подарила, — созналась Тамара. — Я ей шью…

Тут же она залопотала, что шьет больше из удовольствия, а клиентка ей вообще подруга. Владислав прервал излияния, подвинул гостье чашку и скомандовал:

— Рассказывай уже!

— У Денька неприятности, — всхлипнула визитерша.

Ему понадобилось время, чтобы сообразить: Деньком она именует сына Дениса. Ему сейчас лет пятнадцать. Или шестнадцать. Здоровенный лоб вымахал, наверное.

— В его возрасте, — сказал Влад, — это нормально.

— Это ненормально, — взвилась Тамара, — ненормально, когда ребенок приходит в разорванной рубашке… с пятнами крови или с подбитым глазом!

— Ненормально, если парень не дрался ни разу.

— Но не через день же… И потом, это даже не драка. Его просто изводят.

— Так это не ко мне, — пожал плечами Владислав. — Это к директору школы. Еще могу хорошего тренера по боксу посоветовать, пусть научится за себя стоять…

— Тренер у него и так приличный, — перебила Тамара. — Он не хлюпик. А что директор? Там среди этих, кто к Деньку цепляется, сын Евдокимова. Директор перед ним на задних лапках ходит. Творят что хотят. А к Деньку и так цепляются, он в отца весь, на компромиссы не идет. Учителя…

— А сам-то он что говорит?

— Что? — Тамара не сразу вынырнула из потока обличений в адрес учителей.

— Ну вот приходит он с подбитым глазом и в разодранной рубашке. Ты к нему: «Что случилось?» А он?

— Да что он! — махнула рукой Тамара. — Я про Евдокимова от Денечкиной одноклассницы узнала. Очень хорошая девочка, Денечка ей очень нравится, и она…

Тамара прервала себя и как-то по-бабьи махнула рукой. Влада отчего-то этот жест покоробил.

— Ну вот… А от него не дождешься. Спросишь: что с тобой? «Ничего, мам, все нормаль…»

Она поперхнулась и уставилась на Влада. Тот невинно улыбался, крутя в пальцах ложечку.

— Ты издеваешься? — прошипела Тамара.

— Отнюдь. Преисполнившись кротости, я жду, пока ты наконец не заговоришь о деле.

— Я уже сказала…

— Ни черта ты не сказала, — поморщился Влад, — ходишь вокруг да около, как кошка вокруг свежей печенки. Что происходит-то?

— Не знаю, — неохотно отозвалась Тамара, — так, подозрения. Ничего вроде не было, но очень похоже. Мне кажется, у него способности…

— К музыке или шахматам?

— Да прекрати ты! — Тамара резко поставила, почти швырнула чашку на стол. Горячий чай выплеснулся ей на палец, и гостья взвизгнула. — Будто не понимаешь, о чем я!

— Первая помощь! — провозгласил Владислав, протягивая ей салфетку. — Имей в виду, чай — натуральный краситель, отстирать его от твоего кутюра будет очень сложно.

— Ты все-таки сволочь, — выпалила она.

— Нет. Я ранимый, чуткий и возвышенный. Так, ты скажешь, зачем пришла, или просто будем пить чай, есть шоколад и… Кажется, у меня есть пластинки. Можем потанцевать, изобразить романтическую встречу, соседи ко всему привычны, подумаешь, штукатурку вымести придется.

Влад чувствовал, что его начинает нести, но остановиться уже не мог. Да и не хотел особо.

— Он может оказаться магом! — с ненавистью глядя Владу в переносицу, выговорила Тамара. — Одним из «этих», понимаешь! — добавила она, нарочито выделяя слово «этих». Ее, похоже, тоже понесло.

— Может, — кивнул Влад. — Папа — маг, бабушка с дедушкой, правда, способностями не обладали, зато прабабка… А у тебя в родне как, не было случаев? Или «все как у людей»?

— Я серьезно… Мне кажется…

— А инквизиторы что говорят? — перебил Влад. — Ты с ними консультировалась?

— Что?!!

— Если районным не доверяешь, сходи в центральную. Я телефон дам, можешь на меня сослаться.

Влад представил себе физиономию старшего уполномоченного. «Воронцов, вы по-прежнему кустарь-одиночка? Может, хватит дурака валять, идите работать». В той или иной форме это предложение повторялось при каждой перерегистрации. К парню он отнесется с вниманием — и не потому, что Владислав прислал, а потому, что Денис — сын боевого офицера. А инквизитор не всегда в сером мундире ходил, ему было что о войне вспомнить.

Тамара мотала головой, как пони, одолеваемая оводами.

— Ни за что! У Денька вся жизнь впереди…

— Страусы, — заговорил Владислав, — по преданию прячут голову в песок, завидев опасность. В действительности же такого не происходит, ибо даже страус, птица ума невеликого, хотя длинноногая и по-своему привлекательная, понимает, что спрятать в песок голову и подставить опасности, извините, задницу весьма неблагоразумно.

Тамара оторопело хлопала глазами.

— Поясняю для тех, кто не уследил за метафорой, — вздохнул Влад. — Чего ты этим добьешься?

— Районный их всех теперь проверяет, — буркнула Тамара, — с Деньком тоже беседовал.

— Превосходно. Так чего ты хочешь от меня?

— Не нашли «особенностей», — продолжала она. — Спасибо, хватило мне… «Жена „этого“, небось и сама ведьма…» Знаю я, как люди шептались. Чтоб и про Деньку тоже?

— Так не нашли ничего, что ты паникуешь? Все, радуйся.

— Все равно! — упрямо тряхнула челкой Тамара. — Подозрения…

— Тома, — мягко сказал Владислав, — как ты думаешь, меня канонизируют?

— Вижу, я зря пришла!

Тамара вскочила, Влад удержал ее за плечо:

— Сиди. Мне хочется поговорить с тобой о возвышенном. Как я помню из школьных уроков, смирение — великая добродетель. Я уже полчаса как добродетелен, прямо святейший святой. Сижу и слушаю всякую белиберду, вместо того чтоб провести субботний день так, как полагается законопослушному гражданину — в неге и праздности. Ты меня за дурака держишь или просто так врешь?

Тамара, красная как рак, уже готова была обвинить его во всех грехах, но Влад, которому этот спектакль порядком надоел, не дал ей раскрыть рта и ударил в лоб:

— Ты не подозреваешь. Ты знаешь.

Она умела красиво плакать. Пустить крупную слезу по щеке, взглянуть в самую душу очами, наполненными прозрачной горькой влагой. На мужчин действовало безотказно. Даже на тех, кто давно знал этот трюк. Но сейчас Тамара не красовалась. Она просто разревелась как обиженная девочка. Или смертельно уставшая, издерганная баба.

Борясь с желанием ее утешить, Влад безжалостно продолжал:

— Ты замужем была за магом. Да и до того… водила знакомства. Раз такую тревогу подняла, то наверняка знаешь…

Тамара заходилась в плаче. Нос покраснел, на лбу тоже красные пятна. Тушь текла черными ручьями и предательски разъедала глаза. Тамара принялась по-детски их тереть. По лицу потянулись серые полосы.

Владислав вздохнул. Налил ей стакан холодной воды, сунул в мокрую ладонь. Выдал чистое полотенце, отправил в ванную. Всхлипнув, Тамара покорно отправилась умываться.

Подумав, достал бутылку коньяка и пузатую рюмочку. Валерьянки в доме Влад не держал, а пригодилась бы. Тамара по дороге цапнула в прихожей сумку и, похоже, не собиралась выходить, не приведя себя в боевую форму. Он не стал мешать.

…Как же она была хороша той безумной осенью, когда они стояли в городке со смешным названием Канавин. Дни выдались чистые и ясные, небо синело глубокой лазурью, а на ее фоне золотились роскошные клены. В офицерском клубе устраивали танцы, концерты, любительские спектакли. И казалось, что война далеко-далеко.

Девушек было немного, каждая пользовалась бешеным успехом, но Тамара среди них выделялась, как королева в окружении фрейлин. Впервые он увидел ее на сцене. Она вышла в настоящем концертном платье из тяжелого вишневого бархата — позже шепнула по секрету, что сшит наряд был из найденной в полуразрушенном доме шторы. Темные косы уложены короной. Рыженькая аккомпаниаторша — санитарка, через полгода погибнет, пытаясь вытащить раненого из-под огня, — села за рояль. Тамара улыбнулась и запела.

У нее был хороший сильный голос. Она исполнила арию из модной оперетты, романс и песенку из нового кинофильма. Чем-то Тамара напоминала актрису, игравшую главную героиню в кино — высокая, лицо округлое, большие глаза, чувственный рот. Впрочем, вряд ли сама актриса сорвала бы такие аплодисменты, как юная связистка на сцене клуба.

А потом была слякотная зима. И чудовищная мясорубка — мало кто из слушавших в тот вечер певицу дожил до весны. Весной было наступление, потом госпиталь с мадемуазель Иглой. Дальше вспоминать не хотелось.

Лучше уж забыть дурное время и вспоминать Тамару в белом платье, опять не пойми из чего, и рядом с ней до одури счастливого Юрку Сабурова. У невесты в руке — букет ярких георгинов. Это он, шафер, приметил накануне симпатичный палисадник и выменял у хозяйки букет за банку тушенки. Старая карга срезала цветы и причитала: продешевила! Такую-то красоту за одну баночку отдала!

И казалось, кончится война, начнется хорошая жизнь.

Ничего из задуманного не сбылось. Не стала Тамара ни актрисой, ни художницей. Шьет новорежимным мадамам по заграничным образцам и злится на судьбу. Сам он — ищейка, даже не на жалованье, зарабатывает на жизнь тем, что следит за мелкими грешками горожан, проверяет кредитоспособность партнеров городских купцов да оказывает «услуги» местной инквизиции. А Юрки уже и нет. Погиб после войны. И кто знает, не лучшая ли ему досталась участь…

Тамара отревелась и вернулась к столу. Она успела накраситься. Пудры на носу было многовато — маскировала красноту. Гостья не стала отказываться от коньяка, осушила рюмку одним глотком, заела шоколадом.

— Он закрывается, — сухо бросила она, — его не то что районный, его Давид не раскусил. Помнишь Давида?

— Помню. Ну если он не смог, то и я не смогу.

— Я ему не рассказывала. Просто на пельмени пригласила. Он ничего не понял.

— Так, может, ты ошибаешься?

— Нет! — затрясла она челкой. — Не ошибаюсь. Видела. Он, как Юра это называл, знающий. Причем не ясновидец или целитель, а вроде вас с Юрием. Я же мать, — вдруг очень просто и естественно сказала она, — мне никто не нужен, чтобы узнать.

— Немедленно в инквизицию! — приказал Влад.

Тамара зажала уши ладонями:

— Ни за что!

— Чего ты боишься?

— Всего! — буркнула Тамара. — К нему и так учителя относятся без восторга. А если инквизиторы бумагу пришлют — совсем съедят.

— Переведи в другую школу.

— Куда? Ты вообще знаешь, о чем говоришь? Тут хотя бы языки преподают, математик сильный. И водку не пьют на задней парте. Он умный парень, ему в университет дорога, а где его еще подготовят.

— Позвони в центральную, — мягко посоветовал Влад, — там люди толковые. Афишировать не станут.

— Не хочу! — заорала Тамара. — Ты же видишь, что творится. Запреты на профессию…

— Выберет другую. Кому там «использование способностей» запрещено? Психиатрам? А ты мечтала, что у тебя сын психиатром станет! «На что жалуетесь, больной?» — «Это возмутительно, доктор! Мне до сих пор не подали моего любимого слона, хотя я вице-король…»

— Хватит!

— А еще в казино ему нельзя будет ходить. Радуйся! Не ходить в казино — единственный способ остаться в выигрыше.

— Не паясничай! Ты-то знаешь.

— А ты знаешь, что будет, если он кого-нибудь в драке приложит? Спонтанно? Без контроля?

— Догадываюсь, — бросила Тамара, — потому и прошу помощи. Последи за ним, а?

Владислав усмехнулся:

— Вот с этого и надо было начинать.

— А я этим заканчиваю. Ты поможешь?

Влад прошелся из угла в угол. Подошел к окну:

— И что дальше? Так и будешь сидеть с этим знанием?

Тамара молчала. Молчал и Влад. С улицы доносился собачий лай. Две шавки сцепились прямо в детской песочнице. Пухлый ребенок с красным ведром и совком радостно визжал — наблюдать за дракой было интереснее, чем лепить куличики.

— Хорошо, — сказал Влад, глядя, как дворничиха разгоняет драчунов метлой, — я послежу.

Тамара шумно вздохнула.

— При одном условии, — продолжил он, — если я говорю «да», ты тут же, немедленно, вот прямо сразу звонишь по телефону, который я дам.

— Хорошо, — быстро согласилась Тамара.

Владислав повернулся к ней:

— И это — обязательное условие. Как только, так сразу. Ночью скажу — звонишь ночью, там круглосуточно дежурный сидит. Договорились?

— Хорошо, — протянула она, и Влад чуть не взорвался.

Он подошел вплотную, положил ладони на спинку стула, нагнулся к лицу отшатнувшейся женщины и заговорил очень спокойно. Хотя внутри его все кипело.

— То, что инквизиторы ничего не нашли, не значит ровным счетом ничего. По слогам повторяю — ни-че-го. Ему сколько сейчас? Пятнадцать? Шестнадцать? Ты понимаешь, что с ним происходит? Его в любой момент прорвет, а когда — никто не знает. Хорошо, если когда он с бабой в койке… Ах, прости, когда он с девочкой в кино будет сидеть, на эту тему мы тоже не говорим, это еще неприличнее «способностей». Плохо — если в драке. Потому что он тогда убить может. Просто не поймет, что происходит. А ты делаешь все, чтобы он не узнал. Потому что ты эгоистичная дура и тупая мещанка.

Тамара сидела совершенно ополоумевшая. Неподвижная, погруженная в себя. Влад надеялся, что хоть что-то до нее дошло. По крайней мере, когда он еще раз переспросил: «Ты позвонишь?», она протянула свое «хорошо» совсем с другими интонациями.

— Вот и чудесно. Ты меня подождешь или пойдешь?

— Что?

— Насколько я помню, — сказал Влад, — по субботам школа работает.

— Уроки до трех. Адрес запишешь?

— Заречная, семь. Евдокимов в другую свое дитя не отдаст.

В прихожей Тамара подкрасила губы, пригладила челку, поправила клипсы. На редкость непрошибаемая особа!

— Все-таки ты редкая свинья, — грустно заметила она.

— Ты мне льстишь. Самый заурядный гад.

На пороге она обернулась:

— Спасибо.

— Пока не за что. И… Тома, мы договорились?

— Договорились, — вздохнула она.

Процокала каблучками но ступенькам и растворилась в хрустальном сентябрьском дне, так похожем на тот, в котором они были молоды, Юрий — жив, а со сцены звучало:

Пластинку, на которой была эта песня, он разбил года два назад, фильм, в котором ее пела похожая на Тамару артистка, давно не показывали, а сам он был не молодым сентиментальным лейтенантом, а циничной сволочью, и полагалось ему не предаваться ностальгии, а выполнять, что обещал.

Двор встретил его неожиданно летним теплом. Август выдался прохладный, но в сентябре природа словно решила наверстать упущенное. Сполох желтых листьев кривенькой березки казался недоразумением — солнце просто кричало о том, что передумало, пошло вспять, зимы не будет. Влад порадовался, что не стал надевать куртку.

Проходившая мимо дворничиха радостно кивнула в сторону вновь сцепившихся собак:

— Во балаган у нас с утра сегодня!

Дворничиха была Владиславу симпатична. Она всегда оставалась жизнерадостной, не сплетничала о жильцах, не страдала предрассудками насчет магов и двор содержала в чистоте. Кивнув в ответ, он вышел на тихую улицу, носившую название Кленовая, хотя на ней отродясь не росло ни одного клена.

До школы можно было дойти минут за пятнадцать быстрым шагом. Влад вышел заранее, чтобы появиться возле объекта загодя, вжиться в пейзаж и оценить обстановку, но времени вполне хватало на небольшую прогулку. На углу стояла тележка мороженщика, и Владислав не отказал себе в удовольствии слопать порцию пломбира. Ближе к Народному краснолицый расклейщик лепил к тумбе афишу с изящным красавцем в золотой маске. Выходило это у него плохо, бумага морщилась, клей капал с кисти на штаны. Наконец расклейщик управился с нелегким делом, облегченно выдохнул порцию перегара и оперся прямо на тумбу, надежно приклеившись к причудливым буквам, гласившим: «Впервые в городе… чудеса без чудес! Антонио Верде!» На вторую такую же афишу, на соседней тумбе, какая-то гражданка уже деловито ляпала объявление, написанное чернильным карандашом: «Продаю кравать».

Потихоньку-полегоньку Синегорск выбирался из послевоенной разрухи и хорошел. Народный проспект — бывший Георгиевский — украсили новыми фонарями, старательно скопировав довоенные. Это радовало — больно уж убого смотрелись сирые лампочки над проезжей частью. На бульваре все еще бил фонтан, клумбы пламенели георгинами. У церкви шестнадцатого века толпились туристы, весело галдящие по-английски. Загорелые, белозубые, в попугайских нарядах, они ждали окончания службы. Суровая бабушка у двери неодобрительно разглядывала женские брюки и явно мечтала прогнать бесстыдников прочь. В приоткрытой двери виднелись огоньки свечей, изнутри доносилось пение, церковь жила своей жизнью, как при царе или князе, который ее построил. Этакий лаз в другую эпоху.

Туристов в городе хватало. В основном — жители Республики, обретшие вкус к путешествиям, но попадались и иностранцы. Сезон уже прошел, но автобусы красовались и возле единственной сохранившейся сторожевой башни (люди терпеливо стояли в очереди, ожидая возможности подняться на смотровую площадку и полюбоваться на город с верхотуры), и у бывшего великокняжеского дворца, и у музея.

У музея Владислава окликнули.

Возле ограды степенно прогуливался сивоусый господин в опрятном, несколько старомодном костюме и начищенных до блеска туфлях. Еще до войны стало позволительно появляться на улице без головного убора, но если б кто сказал такое пожилому господину, тот бы немало удивился. Для него это было все равно что предложение прогуляться нагишом. В руке господин держал трость с набалдашником в виде головы волка. Другой рукой торжественно прикоснулся к полям шляпы:

— Приветствую, юноша. С днем рождения!

— Аркадий Семенович! — искренне обрадовался Владислав. — Я думал, вы еще в санатории.

— Сбежал! — усмехнулся господин. — Скучно там. Вот я к работе поближе…

Владислав почувствовал… ну не угрызения, так, легкие уколы совести. Навестить старика он выбрался только раз. В тот день Аркадий Семенович Зарецкий, почетный гражданин города, директор всемирно известного Синегорского Музея магии, сидел на веранде довольно симпатичного особняка-новодела и от души костерил санаторские порядки:

— Голубчик, но это невыносимо! Овсянка по утрам в мои годы, может, и уместна, но холодная овсянка — это слишком. А кофе? Я рискую забыть, каким должен быть настоящий кофе! Это ведь болотная вода, судя по цвету и вкусу.

— Ваш кофе, Аркадий Семенович, — вздохнул Влад, — надо вместо авиационного топлива использовать.

— Ну это вы, юноша, любитель воды с травой, — поморщился Аркадий Семенович, — а мне привычки менять поздно.

Он жаловался на библиотеку, в которой полно макулатуры («Вообразите! Читаю романы про пиратов, как гимназист. Потому что больше читать нечего!»), на кухню, на то, что приличного коньяка в ближайшем магазине нет и никогда не будет («А где вообще есть сейчас приличный коньяк? Во Франции?»).

Приличный коньяк был гораздо ближе — Влад привез бутылку, порадовать старика. Сам он крепких напитков почти не пил, в доме держал для гостей и на крайний случай. Иногда мог позволить себе кружку пива или бокал вина, да и то редко. А вот Аркадий Семенович любил себя побаловать рюмочкой коньяка с лимоном.

Влад пробыл в санатории до самого вечера. Река горела в закатных лучах, кричали какие-то птицы. Из маленького концертного зала доносились звуки рояля. Аркадий Семенович продолжал ворчать и жаловаться, и с каждым его словом Владислав все отчетливее понимал, что тот очень доволен. Природа. Шахматы по вечерам. Артисты, он говорил, хорошие приезжают — для ветеранов науки кого попало не пригласишь, слушатели требовательные.

И все-таки не выдержал! По работе соскучился.

— Вы бы ко мне заглянули, — пригласил Аркадий Семенович, — я любопытный документ нашел.

— Сегодня мой черед в гости звать. Зайдете?

— Ну меня вы не ждали, так что в другой раз. Вот Мариша приедет. А сейчас я вас приглашаю.

— Не могу никак, — развел руками Влад, — вечером разве что.

— Значит, вечером! — подвел итог Аркадий Семенович. — Обещаю не поить вас благородным напитком, а покорно сносить вашу любовь к чаю. До встречи!

Они прошлись немного вместе, мимо здания музея — старинного особняка с гербом Зарецких на фасаде и нового корпуса, на удивление хорошо вписавшегося в старую застройку. Обычно творения послевоенных архитекторов нагоняли на Влада тоску, но музею повезло. Здание библиотеки — довольно унылое на вид, похожее на серую коробку, но очень удобное и для читателей, и для сотрудников, — было упрятано во двор и настроения не портило.

…В тот послевоенный год, когда он вернулся в Синегорск, особняк встретил его выбитыми стеклами и пронзительным ветром, гулявшим по коридорам. Он бродил по комнатам, то и дело натыкаясь на следы костровищ, выломанные паркетные доски, кучи мусора. С домом не церемонились, пока город переходил из рук в руки, тут был и госпиталь, и просто укрытие для солдат той армии, которая в данный момент владела городом.

Когда-то он часто здесь бывал. Каждое второе воскресенье родители облачались в нарядную одежду, его втискивали в костюм с жестким воротничком, приглаживали волосы и вели к крестной на пироги.

Воскресный костюм Владислав ненавидел, но пироги и варенье в доме Зарецких были просто волшебными. Полина Станиславовна — красивая, вальяжная дама с серо-зелеными глазами — пекла мазурки,[2] рулеты, русские пышные пироги, легкие, как облако, торты. Ни у кого в городе не получалось таких высоких куличей и таких нежных кружевных баб. Еще она любила варить варенье — из крыжовника «изумрудное», «царское», с грецкими орехами, душистое малиновое, земляничное. Чай хозяйка тоже заваривала необыкновенно вкусный. Аркадий Семенович, правда, предпочитал кофе, который собственноручно готовил в медной турке. Это, кажется, было единственным разногласием между супругами.

В то время Зарецкие уже несколько лет как жили в дворовом флигеле. Вскоре после Отречения родовой особняк перешел государству. Национализации он не подлежал — Зарецкий в смуте не участвовал, Республику признал сразу. Но налоги так возросли, что проще было отказаться от собственности в надежде на компенсацию. Так Аркадий Семенович и поступил — передал государству дом, библиотеку и уникальную коллекцию картин. Сам же стал директором музея, что позволяло, как он с гордостью говорил, не только сохранять наследие предков, но и приумножать. Полотна великого Испанского Глухого были куплены уже накануне войны, да и Галерея двадцати двух окончательно собралась тогда же.

Не все разрешалось смотреть, что-то Аркадий Семенович показывал только отцу, а Владиславу ничего не оставалось, как сидеть с дамами и крохотной Маринкой, поздним, как говорила Полина Станиславовна, «вымоленным» ребенком Зарецких. Но иногда удавалось просочиться в залы и увидеть что-то интересное. Так ему долго снилась увиденная на картине тусклая равнина, над которой высились два холма, увенчанные сторожевыми башнями. На переднем плане серебрилась вода, на дне пруда угадывались контуры древнего чудовища, похожего на гигантского рака. У воды сидели две собаки, одна выла на полную луну, вторая жадно лакала влагу. Еще запомнилось полотно, изображавшее молодую красивую женщину с белой как молоко кожей и огненными волосами, выбившимися из-под причудливой шляпы. Женщина была облачена в свободное платье, она восседала на громадном золотистом льве и растягивала ему пасть нежными руками. На эту картину смотреть было приятно.

Зарецкий радовался, что ему удалось приобрести весь цикл гениального безумца, но далеко не все решался выставить на публику. Влад слышал про девушку, обладающую даром, которая потеряла сознание, увидев одну из картин, и не очень рвался смотреть, что не позволяют. Не хватало в обморок грохнуться, как девчонка. Позора не оберешься. В Галерею двадцати двух пускали только совершеннолетних, а полотно под номером пятнадцать было закрыто плотной завесой. Служитель убирал ее только после серьезного предупреждения, что музей за состояние посетителя, пожелавшего взглянуть на картину, ответственности не несет.

…Он покинул разоренный музей, сунулся во флигель и нашел там худую, очень коротко стриженную — был тиф, и волосы еще не отросли — девочку, в которой едва узнал Марину. Часа два она отворачивалась, не желая заговаривать, потом разревелась. Лишь к вечеру удалось из нее вытянуть, что мама умерла еще во время оккупации, Марину сначала взяли к себе знакомые, потом она попала в детдом, а сейчас вот сбежала, решила папу ждать. Хотя о нем с начала войны вестей не было.

Влад понимал, что обязан взять девочку в охапку и оттащить в приемник, чтоб ее отправили обратно. Не так уж и плохо, по ее словам, было в детдоме — не дрались, старшие маленьких не обижали, кормить старались сытно, одежда на Марине была хоть и неприглядная, но добротная. Он знал, как надо поступить, — и не мог. Это было бы предательством. Поэтому они остались жить во флигеле. Гоняли бродяг, варили суп из консервов, прятались от теток из детдома, явившихся все же проверить дом беглянки. Настоящее безумие! Но когда Влад уже убедил себя, что поступает как безответственный мальчишка, что девочка вырастет, поймет и сама благодарить будет, — случилось чудо. Аркадий Семенович вернулся.

В горсовете только вздыхали: о музее можно забыть. Куда все делось? Погибло? Похищено? Судя по документам, все было вывезено, но поезд попал под бомбежку. Аркадий Семенович вздохнул и пригласил в музей представителя власти.

Из бывшего кабинета — до войны тут выставляли полотна романтиков — обнаружился ход, который вел в просторное подземелье (ныне над ним как раз и было выстроено здание библиотеки). Душное, без воды, без света. Но книги и картины, сложенные в огромные ящики, оказались в полной сохранности.

Было много шума и споров — а надо ли возрождать музей? Не опасно ли увлечение магией и тонким миром? Слишком свежо было воспоминание об огненных валах, черных мороках и других ужасах, которые щедрой рукой рассылала война. Но из столицы сказали — музею быть. Зарецкий, Марина, Влад и несколько бывших сотрудников музея, оставшихся в живых, перетаскивали экспонаты, составляли описи. Потом Марина пошла в школу, времени у нее стало меньше, зато кто-то из ее одноклассников заинтересовался, пришел помогать.

Когда сбили доски с ящика с пометкой «22» и освободили первую картину, взгляду Владислава предстала та самая дама на льве. Он обрадовался ей как старому другу. Хороший знак.

Сейчас народу в музей рвалось не так много — хвост из дверей совсем небольшой, ступеньки на три. А в июле — августе очередь спускалась с крыльца и тянулась почти до конца квартала.

Задумавшись, Владислав почти не заметил, как дошел до школы. Прошлое цепко его ухватило и не хотело отпускать. Он почти не удивился, увидев перед собой Юрку Сабурова — курсанта шестнадцати лет от роду, улыбчивого, открытого. (Юрка был первым, кого он встретил в тот год в училище. Не интернатский — домашний мальчик, мало битый жизнью, открытый, готовый дружить.) Ростом Сабуров-младший был чуть ниже отца, от Тамары он унаследовал легкость движений, большую, чем у Юрки, гибкость. Бархатисто-зеленые глаза, похоже, тоже ему передала Тамара (то-то девочки-одноклассницы беспокоятся!)… Но вот улыбался, поправлял темно-русые волосы, вскидывал руку в прощальном жесте точно так, как это делал Юрка.

Попрощавшись с одноклассниками, Денис направился в сторону кинотеатра «Синельга», аккуратно переписал время сеансов на следующую неделю. Купил мороженое. Завернул в библиотеку. Обычная прогулка школьника, ничего настораживающего. Возможно, Тамара просто сумасшедшая мамаша. И все же Владислав решил не делать поспешных выводов. Ну потратит он еще дня два на хождение по пятам за мальчишкой. Погода хорошая, на воздухе бывать полезно.

И лучше чувствовать себя дураком сейчас, наблюдая, как парень идет к дому, помахивая офицерским планшетом, который носит вместо школьной сумки, чем ощутить сволочью, когда случится беда. Если случится.

Лучше потратить выходной.

Еще два дня полковник провел, гуляя по Бирену, ублажая себя сладким крепким кофе вприкуску с замечательным яблочным штруделем.

Он любил это время накануне активной фазы операции. Это приятное, щекочущее нервы состояние ожидания, когда жизнь вокруг еще сохраняет мирную расслабленность, но уже пройден некий рубеж, звуки, краски, ощущения делаются резче, насыщенней, чувства обостряются.

В этот раз Граев собирался просчитать все с особой тщательностью. Прежде всего ему нужно было сочинить для себя легенду. Операция должна была стать последней. Вселенная дарила полковнику шанс, и грех было им не воспользоваться.

В разговоре с ним представитель заказчика дал понять, что о прошлом полковника известно немногое. Это действительно было так. После войны Граев раскрыл лишь ту информацию, которая помогла ему приобрести в обществе репутацию нужного человека. Те, кто нуждался в его услугах, могли дознаться, что он покинул Республику вскоре после отречения последнего императора, новую власть искренне ненавидел, но в прямую борьбу не вступал, как человек прагматичный понимая ее бесполезность. Во время Большой войны он охотно сотрудничал с рейхом, но лишь потому, что его услуги прекрасно оплачивались.

Ему не было равных среди тех, кто мог незаметно проникнуть в страну, внедриться в какую-либо организацию, добыть нужную информацию, найти и доставить тот или иной артефакт. Подобных ему профессионалов по всему миру было несколько десятков, ценились их услуги очень высоко.

К тому же полковник Граев был знающим. Или, как называли их простецы, магом.

Никто не знал, где и когда он оттачивал свои природные способности, кто был его учителем, какое образование, кроме военного, получил. Во время войны полковник позаботился о том, чтобы последние свидетели его молодости исчезли, а архивы сгорели.

Это обстоятельство давало полковнику массу преимуществ. Например, никто не мог с точностью сказать, какими данными о том или ином предмете доставки полковник обладает. А знал он много, но никогда этим знанием не пользовался, хотя не раз через его руки прошли артефакты, способные даровать огромное могущество. Полковника не интересовала их дальнейшая судьба. Абсолютное соблюдение условий договора являлось гарантией его безбедной жизни и полного доверия заказчиков.

Граев собирался сыграть один раз, и на все.

И день, которого он ждал начиная с того момента, как залитый солнечным светом Лидно его молодости остался по ту сторону огненных валов, стирающих город с лица земли, наконец настал.

Полковник с первых же слов представителя заказчика понял, о каком предмете тот говорит.

Небесные Колокольцы. Легендарный артефакт, вывезенный, если верить обрывочным сведениям, Корниловым из Азии во время одной из своих авантюрных экспедиций. Сокровище, дающее тому, кто знает, как им распорядиться, возможность изменить свою судьбу. Например, вернуться в свое прошлое и прожить жизнь заново, попутно меняя окружающий мир, приспосабливая его к своим желаниям, осуществляя самые безумные мечты.

Впервые Колокольцы проявили себя в жизни Граева, когда тот был еще совсем юнец, ученик, подмастерье. Водя окоченевшей рукой по выбитым в камне заброшенного храма строкам, он почему-то представил себя ребенком, взбивающим подушку. Мир для того, кому пели свою песню Колокольцы, становился пластичным, податливым, словно подушка под детскими руками, обещающая подарить самый сладкий сон.

Выбрался он из того храма в скале чудом. Три дня, спотыкаясь, падая, соскальзывая вниз по склону, спускался в засыпанную снегом долину. Как не сорвался в одну из укрытых белым покрывалом скальных трещин — непонятно. Но выжил. Только потом долгое время звенели в ушах колокольчики. Тонко, мелодично, легко.

Еще дважды проявлялись на его жизненном пути Колокольцы. А потом грянула первая Большая война. Не выдержав предательства купчишек и разночинцев, отрекся государь, началась смута. Лидно переходил из рук в руки, пока в одну из ночей не прокатился через городок огненный вал. Немногочисленные выжившие уверяли, что целью тех, кто создал огненное чудовище, был штаб квартировавшей в городе части, сохранявшей верность государю.

Граев узнал о трагедии уже за границей. Ночь он пил, накачивался совершенно не подходящим для того, чтобы забыться, пахнущим аптекой шнапсом, наутро сунул голову под кран, долго стоял, чувствуя, как постепенно немеет затылок, после растерся жестким полотенцем… И стал жить только для себя.

Узнав, что Лидно отстроили, хмыкнул и выбросил информацию из головы как ненужную. Во время второй Большой войны (Отечественной, как ее назвали купчишки), готовя агентов для заброски в тыл Республики, с мстительным наслаждением вспоминал старый город, учил, как выжить среди хамья. После того как авиация рейха накрыла Лидно, во многих кварталах города не осталось ни единого целого здания. Граев тогда прослушал сообщение по радио, выключил приемник и вернулся к подготовке лекций в школе диверсантов.

Его Лидно остался в шестнадцатом, там всегда тепло и по тротуарам гуляют улыбчивые няни с малышами. Так было.

Так будет снова.

Даже если для этого придется опрокинуть весь мир.

В восемь утра теплым сентябрьским воскресным днем Владислав соскочил с подножки тридцать четвертого трамвая, пересек мостовую и неторопливо, наслаждаясь едва ощутимым ароматом прокаленных солнцем осенних листьев, двинулся по аллее Ипатьевского бульвара. В восемь двадцать он стоял напротив подъезда дома двадцать два, сделал еще несколько шагов и, устроившись на лавочке, с которой хорошо просматривался подъезд, углубился в чтение газеты.

Конечно, усесться вот так, почти перед глазами объекта, — наглость несусветная, но Воронцов хотел проверить, сумеет ли паренек его почуять, а потому укрылся за легчайшим, почти не требующим сосредоточенности, маревом. Обычный человек, не знающий прошел бы мимо скамейки, будто она пустая. Точнее, он бы его прекрасно видел сидящего, но вместе с тем ни за что бы не вспомнил, был ли там кто, а о том, чтобы вдруг подойти и заговорить, прохожий даже и не задумался бы.

Трюк этот не действовал на животных, маленьких детей и тех, кого бюрократы числили «отдельными группами граждан», в книгах и газетах именовали «магами», а обыватели называли попросту «этими». Владислав, как и многие другие, предпочитал слово «знающие».

Денис вышел из дома в десять пятнадцать, ведя за блестящие рога сильно изогнутого руля старенький, но ухоженный велосипед. Если Воронцов не ошибся — довоенный МВЗ. Утренняя теплынь обещала жаркий денек, и парень оделся соответствующе — в чистую, вылинявшую до белизны тенниску, светлые парусиновые брюки и брезентовые спортивные тапочки на босу ногу.

На руле велосипеда болталась хозяйственная сумка, а на багажнике Денис хитроумно закрепил трехлитровый молочный бидон.

Воронцов решил, что следить за поездкой шестнадцатилетнего парня в магазин — занятие нестоящее, и продолжил чтение. Впрочем, то, что Денис посмотрел в сторону скамейки — рассеянно, не фиксируя взгляд, — он отметил. Да, чувствительностью парень обладает, но способностями своими управлять не умеет, а скорее всего, пока о них толком и не знает.

Через тридцать минут Денис вернулся, управляя велосипедом одной правой рукой. В левой он держал бидон, а сумка с продуктами переместилась на багажник. Оставив велосипед у подъезда, парень занес продукты домой и вернулся за своим средством передвижения. Легко поднял на плечо и снова исчез в парадной.

Владислав дочитал газету, откинулся на спинку лавочки, раскинув руки, и подставил лицо теплым мягким лучам осеннего солнца. Он постарался расслабиться, перестать фиксировать окружающую обстановку, чтобы лучше почувствовать подопечного. Конечно, пока делать какие-нибудь выводы рано, он видел сына Тамары слишком недолго, но парень оказался ярким, образ уже начал складываться. Двигался Денис хорошо, свободно, короткий рукав белой тенниски подчеркивал крепкие, но не напоказ развитые мускулы спортсмена. Скорее всего, плавание или легкая атлетика, решил Владислав. Парень крепкий, но не боец, рисунок движений другой. И чувствовалась в нем странная нехорошая напряженность, зажатость, не свойственная основательной сути юноши. «Безответная любовь?» — прикинул Владислав и тут же сам отмел это предположение. Непохоже. Напряженность другая. Если бы влюбился, она походила бы на звон натянутой, готовой вот-вот оборваться струны. А Денис держался словно новобранец, ожидающий атаки и изо всех сил старающийся не показать страха.

Между тем город лениво просыпался после воскресного сна. На бульвар высыпали мамаши с колясками, резвилась пестрая малышня, степенные старики сосредоточенно углубились в шахматные партии, дымя «Примой» и «Эверестом». Лишь скамейку, где сидел Влад, обходили стороной.

В четырнадцать сорок, когда погода совсем разгулялась и солнце жарило по-летнему, Денис появился снова. Теперь зажим велосипедного багажника прихватывал голубое полотенце.

Владислав неторопливо поднялся и двинулся к трамвайной остановке. Следить за парнем в течение всего маршрута было незачем. «Если найду его на Старом пляже, — решил Владислав, глядя вслед удаляющемуся велосипедисту, — то я вполне заслужил себе пару пирожных и чайник зеленого чая в „Эрмитаже“».

Доехав до конечной, Владислав вышел и не спеша двинулся в сторону узкой полосы прибрежной сосновой рощи. С удовольствием подставил лицо теплому ветру, вдохнул воздух, пахнущий смолой и неповторимым речным ароматом. Он пошел по утоптанной тысячами подошв дорожке, что вилась среди ровных красноватых стволов, и, как обычно, на секунду остановился, любуясь открывшейся панорамой. Голубое полотнище Синельги ослепительно блестело в солнечных лучах. Река дышала покоем и мощью, и у Владислава захватывало дух, как в детстве, когда он всерьез верил, что река — живая, с ней можно говорить, как с волнами из читанной няней сказки: «И послушалась волна».

Мягко соскользнув по белой песчаной тропке, он спустился к воде и пошел вдоль пляжа, стараясь не слишком заглядываться на загорелые женские тела. Для него до сих пор оставалось загадкой — как это женщинам даже в закрытых купальниках удается так подчеркивать все, что они хотят подчеркнуть.

Нет, права все же Марина, не раз твердившая: одинокая жизнь ему не на пользу. «Отвлекает и ведет к неконтролируемому поведению», как говорил инструктор в училище, заставлявший курсантов отдирать старательно наклеенные на дверцы тумбочек фотографии девушек в пляжных костюмах. Светлая ему память, добился ведь перевода на фронт и погиб в первый же год войны.

Впрочем, до неконтролируемого поведения было далеко. Влад убедился, что Дениса на пляже нет, но ничуть не насторожился, а принялся устраиваться. Расстелил газету, разделся и аккуратно сложил на ней свой светлый костюм, поставил рядом туфли. Стянув носки, с удовольствием поджал пальцы ног, ощущая, как между ними проникает теплый сухой песок. После чего сел и принялся спокойно ждать.

Он обогнал парня, поскольку поехал на трамвае прямиком на пляж. А Денис наверняка будет не один — чтоб собрать компанию, нужно время. «Вон оттуда они появятся», — сам себе сказал Владислав и посмотрел в сторону рощицы. Ясновидящим он не был, но линии поведения людей чувствовал с большой точностью. Благодаря чему и вышел в отставку в чине майора, а на гражданке довольно быстро обзавелся постоянной клиентурой, хотя лицензию так и не выправил.

Действительно, спустя несколько минут на тропинке, ведущей к пляжу, показался Денис. Рядом с ним шла девушка, а чуть позади, перешучиваясь, толкались двое парнишек, одного из которых Владислав сразу же окрестил Умным Омутом — из тех тихих хорошистов, в которых водятся особо непредсказуемые черти, — а второго — Подрывником. Умный Омут производил впечатление тихони-толстяка, какие бывают едва ли не в каждом классе. Такие сидят в среднем ряду ближе к задней парте и терпеливо сносят насмешки одноклассников. Однако что-то в движениях толстяка, в том, как открыто он хохотал, заставило Владислава повременить с зачислением мальчишки в разряд вечных жертв. Второй паренек являл собой противоположность товарищу. Тощий, голенастый и нескладный, он подпрыгивал рядом со своим велосипедом, что-то горячо доказывал и постоянно поправлял пальцем съезжающие на кончик носа очки, перемотанные изолентой. Наверняка экспериментатор, вместо мыла на уроке получает динамит. Потому и Подрывник.

Но главное внимание Влада привлекли не они, а девушка, шагавшая на пару с Денисом.

Едва увидев ее, он пробормотал себе под нос: «Хреновый ты физиогномист, Воронцов!» — и в очередной раз зарекся не доверять первому впечатлению.

Отчего-то Владислав рассчитывал увидеть тихую, привлекательную неброской правильной красотой девушку из тех, что мамы именуют «хорошая девочка». Ее ведь так и Тамара назвала. А рядом с Денисом оказалась высокая, чуть ниже его, ладная, крепко сбитая грудастая девица, дочерна загорелая, с полными яркими губами и дерзко вздернутым курносым носом. Волосы коротко острижены и уложены по последней моде затейливыми завитками. Она шла босиком, в руках несла модные, но дешевенькие босоножки на остреньком каблучке-стилете. Девчонку можно было бы назвать вульгарной, если бы не ее светлая, открытая улыбка, заразительный смех и то, как преданно, хорошо смотрела она на Дениса.

Внезапно Воронцова остро кольнуло — он позавидовал пацану. Когда на него так смотрела девушка? Пожалуй, никогда. В свои шестнадцать он полз по полосе препятствий Кара-Камского лагеря, а над ним стоял сержант и орал так, что лопались барабанные перепонки: «Воронцов! Вжимай задницу в землю, пока ее не разнесло очередью! Хари в грунт, сучьи дети!»

Компания расположилась неподалеку от Влада. Быстро раздевшись, они рванули к воде, оставив Подрывника сторожить вещи. Глядя в спины удаляющимся юнцам, Воронцов почувствовал себя неимоверно старым.

А еще ощутил напряженность парня. Ту же, что и с утра. Денис старался не пялиться по сторонам, всячески демонстрировал девушке беззаботность, но что-то его глодало изнутри. Что?

Только в воде парень расслабился. Плыл он хорошо — профессиональным экономным кролем, и Владислав убедился, что его догадка была верной — плаванием пацан занимается.

Осмотревшись и не заметив никого подозрительного, Владислав плюнул на правила слежки и тоже вошел в воду. Рванул с места и опомнился только далеко за буйками. Обратно плыл не торопясь, почти не поднимая головы над водой, не отводя взгляда от ребят, что-то оживленно обсуждавших на берегу.

Ушли они с пляжа под вечер. Владислав поймал момент перелома в настроении компании и, быстро одевшись, двинулся к городу чуть раньше. Подождал на трамвайной остановке, посмотрел, куда направились три велосипедиста — девушка ехала позади Дениса, пассажиром. Вода уничтожила хитрую завивку, волосы девчонки распушились, как одуванчик, искусственная взрослость пропала, и, по мнению Влада, так было гораздо лучше.

Затем он сел в подошедший вагон и направился к дому Дениса. Парень оказался пунктуальным — появился через десять минут после Владислава. Это давало временную засечку — теперь при необходимости можно прикинуть, в каком районе живет загорелая красотка.

Интересно, они вместе учатся?

Это Влад собирался выяснить завтра. Подождав еще немного, убедился, что Денис сегодня выходить из дома уже не будет, и отправился восвояси.

Одновременно задребезжал будильник и мать стукнула кулаком в фанерную стену. Этого ей показалось мало, она поскреблась в дверь и крикнула:

— Денек! Вставай!

Но Денис уже и так выползал из-под одеяла. Хотя вставать не хотелось. Или нет, чего уж врать — можно было и подняться, он уже выспался.

Не хотелось в школу. Очень не хотелось. До тошноты.

И вовсе не потому, что намечались какие-то проблемы с учебой — нет, тут никаких подлянок не ожидалось. Прошлый год он закончил без троек, правда в основном с четверками, пятерок было всего три — по физкультуре, литературе и труду, да и некоторые четверки учителя натягивали, вздыхая и проникновенно увещевая: «Сабуров, возьмись за ум наконец, ты же можешь учиться гораздо лучше!»

Даже Женька, взбалмошная, непоседливая, сама-то едва успевающая, дерзкая, но вдруг становившаяся невозможно застенчивой, Женька принималась его прорабатывать: «Ты почему по истории не читал? Вот что ты улыбаешься стоишь? Денис! Прекрати на меня пялиться — завалишь экзамен и до конца жизни будешь возить купцов на катере через Синельгу!» В такие моменты она ужасно напоминала своего отца — мужика основательного, рассудительного, хотя и закончившего всего три класса.

Денис же глупо (сам это понимал, но поделать ничего не мог) улыбался и смотрел на нее, смотрел, не в силах отвести взгляд. В конце концов Женька смешливо фыркала, дергала его за руку и говорила: «Ладно, прокормимся и с катера».

Они учились вместе с первого класса, и она всегда была Денису симпатична. Худенькая, похожая на мальчишку, Женька Артемьева была сорвиголовой. То ее снимали с крыши — влезла на спор, то с тополя — спасала орущего котенка. Она никогда не ябедничала, не боялась драки и могла влепить обидчику пару горячих. Не сплетничала с девчонками, была остра на язык, запоем читала приключенческие романы. Учиться могла хорошо, но не вылезала из троек — регулярное выполнение домашних заданий и зубрежка претили ее натуре. Раза два ее собирались выгонять, но она вдруг собиралась и всю неделю получала одни пятерки. Или выигрывала соревнование по бегу — занималась легкой атлетикой. Школьное начальство вздыхало, читало нерадивой ученице очередную нотацию и оставляло ее в покое, до следующей провинности.

А год назад он понял, что Женька — красавица.

Вот так бывает — столько лет учились вместе… И вдруг видишь совсем другого человека. И удивляешься, как же был слеп! Женя, конечно, сильно изменилась за лето. Разом превратилась в фигуристую девушку. Подросла, стала женственной. Он встретил ее возле школы в последние дни августа, заходил узнать, когда сбор перед первым уроком. Разговорились, пошли прогуляться, зашли в кино. Потом он провожал ее до самой калитки — Женя жила возле реки, в маленьком доме с садом. Воду они таскали из колонки, центрального отопления им было еще ждать и ждать, но зато яблоки можно было рвать не сходя с крыльца. На следующий день опять встретились, опять проводил.

Весь год они были неразлучны. Мама, конечно, не очень это одобряла, вздыхала, с Женькой разговаривала подчеркнуто вежливо, однако мирилась. Знала: с Денисом спорить бывает абсолютно бесполезно. А к лету оттаяла и Женьку, похоже, приняла. Даже стала давать советы — как укладывать волосы, как и что шить, что сейчас модно. Женя не возражала. Ей нравилось прихорашиваться. Дениса это немного смешило — надо же, девчонка, по словам ее родителей считавшая рогатку лучшим подарком, стала первой модницей в классе. Но, что ни говори, приятно, когда рядом такая эффектная девушка, которая расцветала на глазах.

Увы, это оценил не только он.

Весной за Женькой попытался приударить Васенька Евдокимов — сынок одного из заместителей мэра. Парень он был смазливый, денежный и подлый. Деньгами его снабжала в основном мама — «на мороженое». Судя по тому, сколько денег водилось у отпрыска в карманах, мороженое он должен был пожирать целыми тележками, а на сдачу заглатывать мороженщика.

Учился Васенька недурно, хотя и неблестяще, с учителями был тих и вежлив, умел приятно улыбаться и вскидывать реснички, а если его ловили на каких-то провинностях, так обезоруживающе произносил «извините», что среди учителей понаивнее за ним еще с начальной школы закрепилась репутация «хорошего мальчика». Педагоги поумнее и поопытнее, конечно, его раскусили, но повода для недовольства он не давал, и старенькому математику оставалось только сплевывать, дымя в форточку в учительской: «Гнилое нутро у парня, по головам ведь пойдет», — «Ну что вы, Николай Федорович, — обижалась таявшая от Васеньки француженка, — Евдокимов очень милый юноша», — «Папа у него милый, — кривился математик, — вот и спускают мальчишке то, за что пороть надо. Жаль, запретили».

Васенькой Евдокимова называла мама, да еще недруги. Он представлялся как Бэзил. Манерами подражал киногероям из трофейных лент, не стесняясь учителей, шикарно курил на школьном крыльце и старательно закреплял за собой репутацию сердцееда. В девицах он недостатка не испытывал — походы в кино, посиделки в кафе на площади, неплохая коллекция пластинок, тайком от родителей выпитая рюмка привезенного папой ликера создавали иллюзию красивой жизни, и девочки слетались как мухи на мед. Одноклассниц Васенька водил в кино, подвозил на отцовской машине, угощал ворованными у родителей сигаретами, затем выбирал другую фаворитку, но дальше кино и сигарет не заходил. Зато про девчонок с окраин рассказывал всякое — в мальчишеской раздевалке или в туалете, под хохот подпевал, которых снабжал куревом и открытками с изображениями полураздетых баб.

Что за черт его дернул, почему Васенька Бэзил решил изменить привычкам? Но он вдруг попер как бульдозер. Как большинство юнцов, живущих в мире, созданном на деньги родителей, он и представить себе не мог, что ему откажут. И кто — голытьба в перешитом пальто, чулки небось штопает! Яркая внешность рано округлившейся там где надо Женьки, ее открытая манера поведения и слава хулиганки и троечницы тоже сделали свое черное дело. Васенька решил добиться внимания во что бы то ни стало.

Когда Женька послала его открытым текстом, он сначала не понял, а потом, скривившись, выдал что-то мерзкое и липкое, от чего Женя вспыхнула и закатила Бэзилу оглушительную пощечину. Тот взвизгнул: «Шалава!» — и кинулся на нее с кулаками. Тогда и встал между ними подоспевший Денис. Драки не получилось — по коридору шел директор школы, но Евдокимов-младший злобу затаил и начал планомерную травлю. Не обращать на это внимания, особенно скрывать от матери, становилось все труднее. Раза два они все же сцепились в открытую, потом их ругали и мирили в учительской, обращаясь к каждому с восхитительно глупым доводом: «Это же твой товарищ!» Васенька покаянно опускал взоры и виновато вздыхал — да, нехорошо вышло.

К счастью, настали каникулы, и они с Женькой буквально вырвались в лето, словно выплыли с глубины, избавившись от неимоверного давления, вдохнули полной грудью. Эти месяцы прошли для Дениса в золотисто-голубом дурмане — вода Синельги, золотой песок, голубое высокое небо, золотистая Женькина кожа и волосы, выцветший ее голубой сарафан, золотое горячее солнце.

Васеньки в городе не было, обычно он вместе с мамочкой уезжал куда-нибудь к морю. Потом — столица, мадам Евдокимова обновляет гардероб, идет в театр, Вася, как послушный сын, сопровождает матушку, а время от времени сбегает повеселиться как взрослый.

Но лето кончилось, и в первый же учебный день Васенька подошел к Денису.

Он держался вполне по-дружески, кивнул, не вынимая рук из карманов узких брюк-дудочек, и осведомился будничным и миролюбивым тоном:

— Ну, давалку свою повертел на шпеньке или все так и ходите за ручку?

Их растащили. Вернее, Дениса еле оторвали от Васеньки.

Откашлявшись, Евдокимов прошипел:

— Ну, Сабуров, ты первый начал, все видели.

Потом были охи и ахи классной руководительницы, закатывание глаз: «Сабуров, ну как ты можешь?» И, разумеется, неизменное: «Ведь это твой товарищ!» Васеньку не склоняли, он был пострадавшим — еще бы, Сабуров его чуть не придушил. Вспоминая, Денис признавался себе, что остановиться было чертовски трудно.

А девочки у крыльца подтвердили — да, напал Сабуров. Евдокимов к нему спокойно подошел, сказал что-то спокойно… Дружелюбный такой. А тот как на него набросится!

Денису припомнили весенние драки. Вытащили на божий свет какие-то совсем давние проступки. Одним махом он превратился в хулигана Сабурова, которому надо срочно пересмотреть свое поведение. И не смей трогать Евдокимова! Виноват, так признай свою вину, а не мсти пострадавшему. Как не стыдно, а еще сын героя!

После этого Васенька развернулся вовсю. Та драка на школьном дворе была только началом. Красавчик Бэзил рискнул подставить свой римский нос под кулак, только бы испортить Денису репутацию. И это ему удалось. Теперь можно было творить что угодно.

Сам он в драку не лез, это могло повредить безупречному образу Евдокимова-старшего, и тогда денежный кран был бы перекрыт. Зато умел и любил натравливать шпану, которая всегда крутилась вокруг него стайкой.

Били жестоко. Денис трусом не был, мог и сдачи дать, но они задавливали количеством, валили подлыми уличными приемами и пинали лежачего. До переломов и увечий не доводили — Васенька дал на этот счет четкое указание, это уже уголовщиной пахло, а подобные скандалы ни к чему. Расколется кто из палачей в милиции, назовет фамилию Евдокимова… Папа, конечно, защитит, но гайки закрутит крепко. Да и незачем Сабурова калечить! Жертва должна была жить в постоянном изматывающем страхе, чувствовать, что она зависит от воли своего мучителя, и снова и снова идти туда, где ее ждет страх и мучение.

Страх действительно был.

Нет, сломить его шпане не удавалось. Он боялся за Женю — с Евдокимова станется их на нее натравить. В субботу она на тренировку ускакала с последнего урока, он чуть было не сбежал следом, чтоб ей одной не возвращаться. Успокоился лишь тогда, когда она клятвенно его заверила, что после тренировок ее встречает отец.

А еще он боялся себя.

С недавних пор ему снилось пламя — яркое, всепожирающее. Сновидения бессюжетные — только огонь, пустота, ослепительное небо над неизвестным миром. Но вот чувства, которые он при этом испытывал, были недобрыми, пугающими и до жути реальными. Из пламени, с небес чужой планеты, из света изливалась дикая, неуправляемая ненависть и ярость. И он, Денис Сабуров, тоже был ее источником. Был и огнем и небом. И, заливая огнем склонившийся в последнем смертном поклоне мир, он испытывал невероятное, до судорог, наслаждение.

«Мама не должна ничего знать», — напомнил он себе. Сделал спокойное лицо, приклеил улыбку и вышел к завтраку.

Может, не так плох будет день? В субботу Евдокимова не было, почему б ему и понедельник не прогулять? А без него прихлебалы куда тише.

Надежды не оправдались, Васенька в школу явился, но уроки прошли довольно спокойно. Из класса они с Женькой, как обычно, вышли порознь. Сбежав по широкой школьной лестнице на первый этаж, Денис в несколько шагов пересек вестибюль, толкнул старую тяжелую дверь. Остановился на крыльце, дожидаясь, когда появится Женька. Лентяйка снова клянчила у Маши Долговой тетрадки по математике.

Дверь распахнулась, но это была не Женя. На крыльцо походкой вразвалочку — а-ля ковбой из заграничного фильма — вышел Евдокимов в сопровождении своей неизменной свиты, Борьки Хлынова и Димки Слепцова, известных всей школе как Хлын и Слепень. Денис почувствовал, как каменеют плечи, стискиваются зубы. И чешутся кулаки.

— О, женишок-петушок, — расплылся в улыбке Евдокимов. — А где же наша курочка? А нашу курочку в туалете кто-нибудь топчет, да? Ей же хоть как-то зарабатывать надо, ага?

Хлын заржал громко, запрокидывая голову, Слепень мелко захихикал, брызгая слюной.

Денис молча шагнул вперед, смех затих.

Васенька закивал, сделал шаг назад, скрываясь за широкими плечами Хлына:

— Ага, давай-давай. Прям тут давай. Чтоб тебя отсюда за драку вышибли. На радость мамочке-швее.

Денис понял, что убьет его прямо сейчас. Глаза заволокла серая муть, он видел только лицо Васеньки. Очень ясно видел. И стало очень жарко, кажется, даже воздух задрожал.

Теплая ладонь сжала его руку чуть повыше локтя.

— Денис, пойдем. Пойдем, я говорю…

Женька буквально проволокла его мимо гогочущей троицы и не отпускала руку, пока они не вышли со школьного двора. Серая муть понемногу отступала, он помотал головой:

— Всё, всё нормально, Жень. Просто еще немного, и я бы убил его прямо там. Я не могу так больше.

Женька резко дернула его, разворачивая к себе. Крепко обхватила голову Дениса руками, заставляя смотреть в глаза, и очень серьезно сказала:

— Не смей. Ты тогда сядешь. А я без тебя не смогу. Понял? Просто не смогу.

Денис молчал. Он даже не знал, что сказать. Изнутри поднималось что-то огромное, незнакомое, грозившее заполнить доверху, и он длинно выдохнул, боясь утонуть в этом ощущении невероятного счастья с чуть заметным привкусом горечи.

А Женька, словно почуяв, чуть смущенно улыбнулась, вложила свою ладонь в его и потянула вперед:

— Пойдем. Пойдем же. Мне еще маме помочь надо.

Но к ее дому, стоявшему почти у самой реки, они попали не скоро — шли медленно, разговаривая о пустяках, заворачивая в узкие переулки, где можно было целоваться, не опасаясь посторонних взглядов.

И конечно же они не замечали неприметного человека в легком светлом костюме, следовавшего за ними от самого школьного двора.

Они засиделись до сумерек, пока не пришла с работы Женина мама. Она приглашала остаться пообедать («Давай, не пожалеешь! Щи — пальчики оближешь!»), но Денис взглянул на часы и живо засобирался домой. Мама уже небось на ушах стоит, хотя он и предупредил, что уроки будет делать у Жени.

Обратно Денис шел быстрым шагом, не оглядываясь по сторонам, и рассеянно улыбался. В голове все еще слышался голос Женьки: «Я без тебя не смогу. Просто не смогу…»

И мир был прекрасен.

Он решил срезать и, перемахнув ограду, двинулся напрямик через парк по широкой, полной густых осенних сумерек аллее, выходившей к бульвару неподалеку от дома. Зажигались редкие фонари. Резко пахли петуньи в подвешенных к фонарным столбам корзинах. Потянуло холодком — дни стояли жаркие, а ночью осень все же давала о себе знать.

Впереди, уже почти у самого выхода из парка, возле скамеек плавали в воздухе сигаретные светлячки, гоготали, позвякивало стекло. Денис прибавил шагу — подвыпивших он не любил, а там явно разминалась пивком шумная компания.

— Да это ж петушок! — жизнерадостно прозвучал знакомый мерзкий голос, и от скамейки, стоявшей чуть в глубине от асфальтовой дорожки, к нему бросился Васенька. За ним спешили верные телохранители Хлын и Слепень. На спинке скамейки сидели еще трое или четверо пацанов, виднелись только их силуэты, и кто там, Денис не разобрал. Впрочем, было не до того. Отпрыск слуги народа держал за горлышко пивную бутылку и на ногах стоял уже не очень твердо. В отличие от своих спутников.

Денис с тоской глянул в сторону выхода из парка. Если рвануть прямо сейчас, можно уйти без проблем. Но бежать? Этого он даже представить не мог, а потому остановился, и троица перегородила ему дорогу.

Евдокимов подошел, ткнул пальцем в грудь и заржал:

— Ку-урочку провожал? А курочка тебе взобраться-то хоть дала?

— Не, Вась, не дала. Она другим дает, а с этим гу-у-уля-яет, честную корчит, — услужливо гоготнул Слепень.

Денису очень хотелось с разворота врезать ему в зубы, но он сдержался. Процедил сквозь зубы:

— Васюта, а что ты так тревожишься? Или простыночки пачкаешь, а?

— Сука! Я тебе! — взвизгнул Евдокимов.

Похоже, удар попал в цель. Но радоваться было некогда, Васенька спьяну позабыл об осторожности и, размахнувшись, попробовал ударить Дениса бутылкой по голове. Тот уклонился, бутылка скользнула по руке, Евдокимов не удержался на ногах, нырнул вперед, на брезгливо отступившего вбок Дениса, и получил от него отменный пинок по обтянутому узкими черными брюками заду.

Вася рыбкой ушел в кусты, а за Дениса всерьез принялись Слепень с Хлыном. От первых ударов удалось уклониться, но сзади уже набегали те, кто сидел на лавочке.

Ударили под колено, пнули в спину, он растянулся на асфальте, попробовал встать и тут же получил носком ботинка по ребрам. Перехватило дыхание, зазвенело в ушах. Откуда-то издали, с огромной высоты доносился визгливый голос Васеньки Евдокимова:

— В морду! В морду его! Отойди, по яйцам его, чтоб сучке своей никогда не запихнул!

Навалилось отчаяние, сразу же переросшее в бешеную, рвущуюся наружу ярость.

Кажется, он заорал и ударил куда-то вверх, но не рукой, а всем своим существом, рука только указывала направление удара.

Сразу стало легче дышать, бить его перестали, кто-то испуганно голосил, но он слышал только Васенькин вопль:

— Что стоите?! Да пинайте же его!

Удалось подняться на колени. Изнутри распирало. Серое марево перед глазами на мгновение отступило, и он постарался нацелиться туда, откуда раздается голос. Кто-то подскочил сбоку, Денис хотел перекатиться, но его просто мотнуло влево, удар пришелся в бедро. Он отмахнулся, снова ударяя всем собой, и человек с воплем отлетел на пару метров.

Шатаясь, Денис поднялся. Евдокимов стоял возле скамейки, все так же сжимая в руке пивную бутылку. Увидев, что его противник снова на ногах, он изо всех сил запустил ее в Дениса.

На этот раз он попал. Бутылка врезалась парню в грудь. От боли Денис задохнулся, и серая пелена окончательно заволокла сознание. Переполняющая его изнутри жаркая непонятная сила рвалась наружу, и он, закричав он невыносимого давления, выплеснул ее наружу, метя в белое лицо с трясущимися губами.

Асфальт расплавился. Полотнище раскаленного дрожащего воздуха с тихим гулом устремилось к скамейке, по пути превращая в серый пепел листву, окурки, прочий мелкий мусор, валяющийся на дорожке.

Сбоку ударил сноп голубоватых искр, дробя воздушную волну, направляя ее в сторону. Фронт нестерпимого жара разминулся с Васенькой на считаные сантиметры, но все равно тот с криком отшатнулся, задергался, замахал руками, сбивая язычки пламени с ворота рубашки. Затрещали волосы, противно запахло паленым.

Волна жара ударила в скамейку, и та взорвалась шаром ослепительного белого пламени.

Денис упал на колени. Его выворачивало наизнанку, а внутри звенела такая невыносимая серебристая пустота, что он упал на бок, свернулся калачиком и заплакал.

Чьи-то сильные руки подхватили его под мышки, вздернули на ноги. Стоять сил не было, и незнакомцу пришлось его удерживать.

— Глаза открой, живо! — донесся издалека незнакомый резкий голос. Отрывистый, повелительный.

Денис подчинился и увидел близко-близко мужское лицо с правильными, но незапоминающимися чертами. Только глаза — прозрачные, пронзительные, словно зимний ветер.

— Идти сможешь? — так же резко спросил незнакомец и сам себе ответил: — Не сможешь, потащу.

Денис неуверенно кивнул, и его снова затошнило. Мужчина едва успел отступить на шаг, но парня не отпустил, только перехватил так, чтобы стоять сбоку.

Дождавшись, когда спазмы прекратятся, скомандовал:

— Так, правую ногу вперед, марш!

Дениса мотало, страшно хотелось спать и плакать. Пару раз он пытался вырваться из рук незнакомца, но тот жестко пресекал все попытки неповиновения.

Так они добрались до подъезда, и Денис понял — сейчас в таком вот виде он предстанет перед мамой.

— Н-нет… не надо… — попытался он слабо протестовать, но нежданный спаситель лишь крепче ухватил его за плечо.

Прислонив к стене рядом с дверью, нажал на кнопку звонка и вздохнул:

— Ну а куда тебя еще, парень? Только домой. Сейчас разбираться будем.

Прислонив Дениса к стенке, Влад на ощупь вдавливал кнопку звонка. Парень норовил сползти вниз, так что пришлось сгрести в кулак его рубаху чуть ниже воротника и крепко припереть безвольное тело к дверному косяку. Слушая торопливые шаги, Владислав прикидывал, что и как лучше сказать Тамаре. Щелкнули замки, звякнула дверная цепочка. Открыв дверь, Тамара едва глянула на Владислава и сразу же метнулась к сыну. Она округлила рот, приготовилась кричать…

Влад с силой втолкнул ее в прихожую, заволок Дениса, усадил пребывающего в прострации парня на обшарпанную табуретку и присел рядом на корточки.

Не глядя на задыхающуюся Тамару, коротко бросил:

— Сахар, быстро. Потом ставишь чайник. Завариваешь очень крепкий и очень сладкий чай. Сначала сахар.

И, когда, обернувшись, увидел, что она так и стоит, зажимая рот красивыми ладонями, заорал, не сдерживаясь:

— Сахар, живо!

Тамара сдавленно пискнула и умчалась на кухню, а он снова сосредоточился на Денисе. Голова мальчишки безвольно повисла, Влад запрокинул ее, оттянул веко. Глаза у парня закатывались, но белки, слава богам, оставались чистыми, без нездоровой желтизны.

Тяжело топая, прибежала Тамара, и Влад чуть не расхохотался, увидев, что куски желтоватого сахара она притащила на белом блюдечке с синей каймой.

Схватив кусок, он, нажав на точки под ушами, разжал Денису челюсти и положил ему под язык кусок сахара. Закрыв парню рот, придержал за подбородок. Посидел, внимательно наблюдая за реакцией. Спустя несколько секунд парень сглотнул слюну, челюсти задвигались, с хрустом дробя сахар.

Дождавшись, когда он закончит глотать, Владислав поднял безвольное тело и поволок юношу в комнату. Сгрузив на узкую кровать возле окна, обернулся к стоявшей в дверях с побелевшим лицом Тамаре. Заговорил громко, жестко, короткими предложениями:

— Полчаса сидишь при нем неотлучно. Если станет метаться или бредить — вызываешь врача. Телефон есть?

Женщина, сглотнув, показала рукой за спину:

— Внизу. На улице. Через дом.

— Значит, если начнет бредить — бежишь и вызываешь «скорую». Если все нормально — через полчаса будишь его, вливаешь кружку горячего и очень сладкого чая. Всю вливаешь. Полностью. Потом закутываешь потеплее и идешь звонить инквизиторам.

Тамара уставилась на него немигающими глазами и отрицательно замотала головой.

— Дура! Немедленно! Как мы с тобой договаривались? Подставить парня хочешь?

— Хор-рошо, я позвоню, — сумела наконец выдавить Тамара.

— Позвонишь. Если придется звонить в «Скорую», то сначала вызываешь врачей, а потом, не выходя из будки, все равно сообщаешь инквизиторам. Поняла? Тут же, не сходя с места. Предупреждаешь, что едет врач, но звонишь немедленно. Чтоб у них в бумагах стояло время.

Тамара кивала, как китайский болванчик.

Владислав встал, еще раз внимательно осмотрел неподвижно лежавшего Дениса и пошел к выходу.

— А ты… Ты не останешься?

Владислав отодвинул Тамару в сторону:

— Нет. Я не останусь. И когда приедут инквизиторы — на меня не ссылайся. Скажешь, что парень пришел домой сам.

Не оборачиваясь, не слушая бормотание Тамары, что-то лепетавшей ему в спину, он прошел по коридору и захлопнул за собой дверь. Сбежал по ступеням, осторожно выглянул из подъезда. Вроде бы никого. Сунув руки в карманы, он быстро зашагал вниз по улице.

На душе было погано. Злость на Тамару, из чистого эгоизма не подготовившую парня к тому, что навалилось на него в одночасье, перемешивалась с горьким ощущением собственной трусости.

Нет, хватит. Он и так взял на себя ответственность, о которой его не просили. Влад снова вспомнил ощущение неконтролируемой мощи, заставившей его сбиться с шага и пошатнуться. Еще пара секунд, и он не успел бы сдвинуть слепой бешеный вал огненной ярости, выпущенный мальчишкой. В парне была та же сила, что и в его отце, но…

Хватит. Он живет один, и ему нравится такая жизнь. Он выполнил все свои обязательства и намерен прийти домой и лечь спать.

И заснуть.

Заснуть ему удалось довольно быстро, он даже успел увидеть кусок нелепого сна, в котором фигурировали дворничиха на метле, старшина Филиппенко, муштровавший вместо юных знающих пуделей и кошек, — и те и другие прекрасно ходили на задних лапах, и какие-то совсем фантастические персонажи. Потом его выбросило из сна и пришла бессонница.

Часы тикали оглушительно, вода из крана капала с барабанным грохотом, малейший шорох за окном отдавался эхом. Время стало медленным и тягучим, в голову лезли воспоминания — все больше те, которые хотелось бы похоронить. Он разобрал ящики стола, отгладил рубашку, сделал еще какие-то мелочи, отложенные на потом. Сидел на кухне, пил чай, читал смешную книгу и старался отогнать предчувствие надвигающейся беды.

Оно сбылось рано утром, когда ему удалось наконец задремать. Телефон взорвался истерическим звонком, и, еще не сняв трубку и не услышав не плач даже — дикий вой Тамары, он знал, кто звонит.

Не надо было ходить к ясновидцу, чтоб предугадать — Тамара конечно же сделала все по-своему. Нет, она честно хотела позвонить… Но утром, пусть мальчик немного придет в себя.

А Евдокимовы не поленились. И утром была повестка.

А теперь посмотрите себе в глаза, Владислав Германович, и скажите, что вы такого не ожидали.

Не можете? Противно? Тогда оставьте мысли о том, что неплохо бы оторвать Тамаре голову и сказать, что так и было, и сделайте что-нибудь полезное.

— Ты придешь? — всхлипывала Тамара.

— Нет! — рявкнул он.

В трубке удивленно захлебнулись.

— Времени нет! И так уже поздно!

Он швырнул трубку.

Времени действительно не было. Даже чтоб выпить чаю. Что окончательно испортило настроение.

Синегорск — город широкий, привольно раскинувшийся вдоль берегов Синельги, по-купечески основательный и вместе с тем шумный, суетливый. Только эта суета сосредоточена в нескольких припортовых районах. Старая же часть города тиха, нетороплива, полна негромкого шелеста листьев вековых деревьев, в тени которых прячутся неброские особняки. Некоторые из них как носили до Отречения и Учредительного имена своих владельцев — ефремовский, солоницынский, демидовский, так их и посейчас носят. Хотя налоги на собственность после войны возросли, кое-кто из представителей старых фамилий по-прежнему жил в родовых гнездах. Как и встарь, сады ломились от яблок, прямо во дворах варили варенье, строгие бабушки с фотопортретов недовольно взирали на внучек, одевавшихся в пышные платья, красивших губы и взбивавших волосы так, как это делали героини заокеанских фильмов. Вечерами из окон неслись модные мелодии, иногда по узким улочкам с грохотом неслись мотоциклы… Но все равно Синегорск менялся мало, старые особняки хранили свою неповторимую прелесть и мирно ждали, когда модницы-девчонки и лихие мотоциклисты произведут на свет новых маленьких Ефремовых или Демидовых… Солоницыных вот в городе не осталось, в войну все сгинули.

Другим домам повезло меньше. Их хозяева в Отречение не поверили, Учредительное собрание не признали и в недолгой, но кровавой неразберихе, последовавшей за этими событиями, сгинули. Кто-то спешно перевел капиталы за границу и последовал за ними, а кто-то пошел в расход «за антинародную деятельность». А в старые стены вселялись чужаки — ломали печи, сносили перегородки, закладывали кирпичом окна или прорубали новые, надстраивали этажи, превращая старинный особняк то в поликлинику, то в детский сад, то в многоквартирный дом.

Про трехэтажный особняк красного кирпича, стоявший в глубине засаженного старыми кленами двора, ходило множество легенд, одна страшнее и таинственнее другой. Одни уверяли, будто его подарила своему фавориту императрица, почившая лет за пятьдесят до постройки дома, другие с умным видом заявляли, что именно здесь проходили заседания масонской ложи — настолько тайной, что о ней не подозревал ни один масон. Младшие школьники пугали друг друга рассказами о привидениях. Кому на самом деле принадлежал до Отречения дом, помнили даже не все синегорские старожилы. Зато все знали, какое учреждение располагается здесь сейчас. Начищенная до блеска вывеска у входа гласила:

«Государственная комиссия по обеспечению правопорядка и надзору за отдельными категориями граждан».

Иначе как инквизицией эту контору никто конечно же не называл.

Владислав взбежал по ступенькам, открыл тяжелую дверь. В ноздри ударил характерный неистребимый запах казенного дома — пыль, краска, столовские ароматы. В вестибюле два маляра усердно перекрашивали грязно-розовую стену в грязно-желтый цвет. Под ногами шелестели газеты. Сердитая дама в серой униформе почти столкнулась с Владиславом и буркнула:

— Развели тут! Второй раз за год красят!

То ли пожаловалась, то ли его обвинила.

Дежурный — пожилой тяжелолицый дядька с лейтенантскими погонами — окликнул Владислава, уже направившегося к лестнице:

— Гражданин, вы к кому?

— Мне бы старшего уполномоченного повидать.

— Вызывали? Пропуск заказывали? — сурово спросил лейтенант.

— Не вызывали. Не заказывали. Вы позвоните ему и скажите, что Воронцов Владислав Германович принять просит.

Дежурный хотел что-то сказать, но Владислав, теряя терпение, глянул, и лейтенант замолк, подобрался, моментально взялся за трубку телефона и заговорил, не выпуская посетителя из виду.

Все же чутье у инквизиторов замечательное, подумал Владислав, спокойно встречая взгляд карих, навыкате глаз Дежурного. Тяжелолицый был не из знающих, но отреагировал быстро и грамотно. В глаза не глядел, уставился в точку на лбу, а правую руку держал под столешницей, наверняка на тревожной кнопке.

Впрочем, напряженность быстро исчезла. Положив трубку, дежурный доброжелательно кивнул:

— Проходите, гражданин. Вас ждут. Пропуск на обратном пути оформите. Вы осторожно, там краска, правую стенку не заденьте.

Свежепокрашенная стена оказалась левой, но на лестнице вся суета заканчивалась, коридор встретил его строгой тишиной и покоем. Стены цвета охры, тяжелые двери, фикус в кадке, отеческие взгляды с портретов, развешанных вдоль всего маршрута. На стенде — объявление с требованием сдавать какие-то взносы. Кто-то пририсовал чернильным карандашом грустную рожицу и лужицу слез.

Старший уполномоченный синегорской Комиссии по обеспечению порядка выглядел совершеннейшим мужиком, взгляд имел простоватый и обладал редким сочетанием имени и отчества — Марк Тойвович. К тому же носил совершенно неподходящую для инквизитора фамилию Ворожея.

Сейчас, сидя за заваленным бумагами столом размером с палубу пиратского галеона, щурясь в клубах едкого сизого дыма, он горячо втолковывал Владиславу:

— Германыч, ты пойми, ладно бы пацаны просто помахались, я б и слова не сказал и разбираться не стал, «особая» там категория этот Денис или не «особая». Но он же на них по полной пошел, в боевую. Я ж всю компашку эту к себе прямо в ночь вызывал на беседу и могу тебе точно сказать: если бы ты этого Сабурова не остановил, горел бы евдокимовский сынок, как бенгальский огонь в новогоднюю ночь.

— Вы все же несколько преувеличиваете, Марк Тойвович, — спокойно, почти равнодушно протянул Владислав, откидываясь на стуле.

— Да какое там «преувеличиваю»… — Ворожея разогнал дым перед лицом, раздавил в пепельнице папиросину и тут же зашарил по столу в поисках коробки. — Черт, да куда я ее…

— В верхнем ящике посмотрите, — посоветовал Воронцов.

Инквизитор резко выдвинул ящик и, удовлетворенно буркнув: «О, точно», — хлопнул на стол коробку «Эвереста». Остро глянул на посетителя:

— Колдовские штучки, а, Германыч?

— Нет, просто глазами смотреть умею. Ты ее как раз туда убирал, когда я в кабинет заходил, — тоже перешел на «ты» Воронцов.

Старший уполномоченный достал из коробки папиросу, посерьезнев, принялся разминать ее между большим и указательным пальцами.

— Не могу я на это дело глаза закрыть, Владислав Германович. Не проси даже.

Чиркнув спичкой, он раскурил папиросу, поднялся и, одернув серый форменный китель, вышел из-за стола. Присел на край напротив Воронцова, развел руками:

— Была бы там только шпана припортовая, можно было б замять… Хотя свинство это со стороны гражданки Сабуровой, скажу тебе. Парня в четырнадцать лет — крайний срок! — надо было у нас на учет ставить, тогда и проблем бы этих, может, не было. А сейчас, сам понимаешь. Я ей по-хорошему еще и штраф должен вкатать в триста пятьдесят восемь рубликов сорок шесть копеек, но не буду.

Ворожея замолчал и вопросительно поглядел на Воронцова. Тот ответил спокойным взглядом, но промолчал.

Инквизитор подался вперед, соскочил со стола:

— Слушай, что ты дергаешься? Определим парня в хороший интернат, чай, не на зону отправляем. А через пару годиков, глядишь, в Кара-Камское училище направим. Там из него такого спеца сделают, любо-дорого посмотреть. У Сабурова этого потенциал — отсюда и до Китая! Ты ж сам Кара-Камское оканчивал, а, Германыч? — жарко дышал ему в ухо крепким табачным перегаром Ворожея.

Владислав мягко отодвинул инквизитора, выпрямился на стуле.

В памяти всплыла темная интернатская спальня на пятерых. Спертый, резко пахнущий немытыми мальчишескими телами воздух, и они, салаги, с белыми от ужаса глазами, смотрят, как сходит с ума толстый Федька Мертвяк, не понимающий, что с ним происходит, что за сотни голосов звучат у него в голове и почему от него постоянно несет мертвечиной. Умное слово «некромант» Владислав узнал намного позже. Там, в интернате, напуганные своими воспитанниками, безграмотные, ненавидящие «это отродье» воспитатели ничего не могли ему сказать.

Интернат тоже считался хорошим. Так решили товарищи из комиссий, время от времени наезжающие с проверкой. Накануне спальни проветривались, выдавалось хорошее, хрусткое постельное белье вместо жиденькой бязи, на которой они обычно спали. Воспитанников одевали в белые рубашки. Обед в столовой был вкуснее обычного, к чаю подавали пончики с повидлом. Отпирали зал отдыха, заводили патефон. Члены комиссии улыбались и ставили высокий балл директору.

Конечно, после такого холодная белизна казарм Кара-Камского училища войск специального назначения показалась ему раем. Говорят, за годы, прошедшие со времени его детства, интернаты изменились. Но почему-то никакого желания проверять не было.

— Не надо ему в интернат, Марк Тойвович, — попросил Влад. — Сожрут его в интернате. Да и в училище незачем, не выйдет из него солдата. Мать не перенесет — у нее родители в Чистопольском котле погибли, мужа после войны уже бандиты убили. Один он у нее остался.

— Ты закон не хуже меня знаешь, — неожиданно жестко ответил Ворожея. — И она знает. И что перед законом все равны, тоже все знают. И по любым понятиям, со всех сторон неправа гражданка Сабурова и гражданин Денис Юрьевич Сабуров тоже. Ты знаешь, сколько я тут убалтывал Евдокимова, чтобы он обвинение в хулиганском нападении не предъявлял?

— Представляю, Марк Тойвович. Только сути дела это не меняет.

Повисло молчание.

Папироса погасла, Ворожея потянулся за спичками.

— Как ты этим дышишь? — поморщился Воронцов. — Тут же топор вешать можно.

— Так краска, — вздохнул инквизитор, — не могу я вонь эту…

— Ладно… — Владислав снял с колена шляпу, промял ребром ладони, положил обратно. — Согласно постановлению о наставничестве я выступаю поручителем гражданина Сабурова Дениса Юрьевича и обязуюсь обучить означенного Сабурова Дениса Юрьевича всем нормам и навыкам безопасного для сограждан использования особенностей его организма.

Казенные слова постановления заученно слетали с губ, словно Владислав произносил их каждый день. Он чувствовал себя так, словно давно уже был готов к этому разговору и этому решению.

— Уверен, Владислав Германович? — уминая в переполненной пепельнице папиросную гильзу, спросил уполномоченный. — Не боишься, что к тебе снова оттуда, — поднял он глаза к потолку, — нездоровый интерес проявят?

— Не боюсь, Марк Тойвович, не боюсь, — махнул рукой Воронцов. — После войны я на вопросы столько раз уже отвечал, что во как надоело, — чиркнул он ребром ладони по горлу. — Сам лучше меня знаешь, что обвинений против меня никто не выдвигал, наград и званий не лишал. А что касается вопросов, в том числе и твоего ведомства, так в те годы, считай, всех спрашивали. Тем более что я не на складе банками с тушенкой воевал.

— Знаю, знаю. Но смотри, Евдокимов — мужичонка слякотный и со связями.

— А ты ему о законе напомни, как мне напоминал, — нехорошо улыбнулся Владислав.

— Уел… уел, — не обиделся уполномоченный и, как-то очень легко соглашаясь, продолжил: — Ну тогда бумаги я подготовлю и тебе звякну, придешь — подпишешь. А временное постановление сейчас организую.

Упав в кресло, Ворожея с треском прокрутил диск тяжелого черного телефона, коротко отдал распоряжение и, вернув трубку на рычаги, с улыбкой посмотрел на гостя.

— Вот, как говорится, айн момент, и всё будет.

А Владислав, глядя на радостно скалящегося инквизитора, не мог отделаться от ощущения, что слишком уж легко согласился уполномоченный. Ведь не может не понимать, что разговор с заместителем мэра Синегорска гражданином Евдокимовым С. А. теперь предстоит очень неприятный. Зачем ему эти сложности?

Внезапно в голове сформировалась вполне правдоподобная версия. Инквизитор был мужиком порядочным, и Воронцов решил играть в открытую:

— Слушай, Марк Тойвович, а ведь ты не просто так все это делаешь. Ты же меня на крючок берешь, да?

Ворожея аккуратно промокнул бланк пропуска, протянул его Владиславу и очень спокойно сказал:

— Не на крючок беру, а рассчитываю на твою помощь при необходимости. И если помощь такая понадобится — ты мне не откажешь. И пацан твой не откажет. А теперь иди, Владислав Германович. Успокой гражданку Сабурову, пока с ней родимчик не приключился. Временное постановление забери у капитана Сидорчука в двести первом кабинете. — И, ставя точку в разговоре, улыбнулся: — Ты, Германыч, не сомневайся, я ж человек простой, огурцов не ем, потому что голова в банку не пролезает. Давай, Сидорчук ждет.

Спускаясь по узкой улочке к порту, Граев почувствовал, как его толкнуло изнутри. За ним шел специалист хорошего уровня, но из простецов, а таких полковник вычислял даже без помощи браслета, с которым не расставался уже много лет. Тонкая кожаная петля легонько сдавила запястье уже после того, как полковник задумался, когда именно филер сел ему на хвост.

Скорее всего уже после того, как он покинул квартиру Паромщика. Но надеяться на авось в таком вопросе было нельзя. Услугами этого специалиста он пользовался крайне редко, поскольку обходились они запредельно дорого, но того стоили.

Сейчас во внутреннем кармане пиджака Граев нес три маленькие, каждая не больше мизинца, фигурки, вырезанные из кости: обезьянка, слон и тигр. Фигурки не отличались изяществом и вполне могли сойти за дешевые безделицы, купленные скучающим матросом в одном из портов Черного континента. Каждая стоила столько, что хватило бы на пропитание целому племени резчиков по дереву из африканских джунглей. Каждая несла в себе разрушительную силу огромной мощи.

Еще неделю назад Граев постарался бы стряхнуть хвост, потом связался бы с заказчиком и перенес операцию. Или бы отказался вовсе.

Но теперь все изменилось. Опередить надо было всех — преследователей, заказчика, время… Всех, кто мог встать между ним и Колокольцами.

Полковник подумал, что филер вряд ли успел доложить руководству о последних передвижениях подопечного. Да и на хвост ему агент сел скорее всего едва ли не случайно — иначе он, Граев, почуял бы чужого гораздо раньше.

Размышляя таким образом, он легкой походкой шел вниз по мощенной булыжником мостовой, все глубже забираясь в безлюдные переулочки припортовой зоны. Постепенно жилые дома уступили место пакгаузам, меняльным конторам, круглосуточным ломбардам и дешевым кабачкам. Порывы теплого ветра приносили с воды запахи гниющих водорослей, солярки, рыбы и дегтя. Вечерняя смена рабочих порта уже разошлась по домам или осела в кабаках, а для ночных обитателей этих мест было еще слишком рано.

Граев подумал, что все это ему на руку.

Перебежав на другую сторону улочки, он нырнул в неприметную щель между домами и быстрым шагом углубился в узкий — двое разойдутся, только вжимаясь в стены, — проход, куда выходили глухие, без единого окна, стены четырехэтажных домов. Почти в самом конце этого прохода, заканчивающегося стеной в два человеческих роста, находилась деревянная дверь черного хода. Кто и по какой прихоти устроил ее здесь, полковник не знал, но, однажды найдя, запомнил накрепко. Он уже не раз убеждался, что такое вот, случайное на первый взгляд, знание может спасти жизнь.

Шаг его сделался бесшумным. Дойдя до двери, Граев скользнул в пахнущую сухой пылью и мышиным пометом темноту. Аккуратно прикрыл дверь за собой, оставив лишь узенькую щелку. Со стороны улицы уже раздавались чуть слышные шаги филера.

Полковник сунул руку в карман пиджака, достал узкое плоское лезвие вороненой стали длиной в ладонь взрослого мужчины — без рукояти, оно походило на вытянутый лист экзотического смертоносного дерева и почти ничего не весило. Сосредоточившись, Граев позволил частичке своего умения перейти в клинок. Стальная полоска поднялась с руки, зависла в воздухе напротив щели.

Филер подходил все ближе. Совершенно безликий человечек, в абсолютно неприметном костюме. Идеальный агент.

Вздрогнув, лезвие устремилось к жертве. Бритвенно-острая полоска стали вошла в горло точно под кадыком, агент суетливо засучил руками, пытаясь остановить тугой фонтанчик, ударивший из рассеченной глотки, дернул подгибающимися ногами и сполз по стене.

Граев вышел, достал из кармана носовой платок, обмотал им руку. Полуприкрыв глаза, встал над трупом, выставив укрытую белой материей ладонь. Безмолвно позвал, и горло мертвеца дернулось. Лезвие с тихим хлюпаньем вышло из плоти и, пролетев по воздуху, спланировало в подставленную ладонь. Аккуратно обтерев оружие, Граев спрятал смертоносную вещицу в карман. Испачканный платок сложил так, чтобы не было видно крови, зажал в кулаке.

Перешагнув через ноги мертвеца, он пошел к выходу из проулка и вскоре затерялся среди пустынных улиц города. На берегу избавился от платка — замотал в него камень и зашвырнул подальше в озеро.

После чего вернулся в гостиницу, выписался и первым же поездом покинул город.

Отныне путь полковника Граева лежал к вольготно расположившемуся на берегу реки Синельги городу Синегорску.

— Зачем. Мне. Столько раз. Отжиматься? — просопел Денис.

— Девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять, сто. — Неторопливо досчитав до ста, Владислав снял со спины парня ногу в тяжелом ботинке и объяснил: — А чтоб у тебя идиотских мыслей применить в уличной драке «огненный вал» не возникало.

Денис легко поднялся, отряхнул ладони и вопросительно посмотрел на наставника.

— Бегом. Вперед! — негромко скомандовал Воронцов и первым побежал по усыпанной золотистыми листьями тропинке, петлявшей между деревьями.

В лесу пряно пахло прелой листвой, шаги бегунов терялись в шорохе листопада, меж тонкими стволами берез проглядывало бледно-голубое холодеющее октябрьское небо, и на Владислава вдруг нахлынула давно забытая простая чистая радость — от того, что он все еще здоров и крепок, что может бежать вот так, не зная усталости, глубоко вдыхая осенний воздух, от того, что небо такое высокое и светлое.

Лес неожиданно расступился, впереди открылась небольшая круглая поляна. Денис замедлил бег, и Влад, развернувшись, тут же пружинисто прыгнул на него, метя ногой в поясницу. Денис уловил движение, но защититься не успел. Парень опрокинулся на землю и тут же получил от наставника увесистый пинок. Влад навалился сверху, заломил ему руку, ладонью нащупал подбородок, дернул вверх. Денис сдавленно замычал, тщетно пытаясь вырваться. Подержав парня пару секунд, Воронцов отпустил его и помог встать.

— В чем твоя ошибка?

— Отвлекся. Сосредоточился на беге, — потирая шею, ответил Денис.

Владислав покачал головой:

— Ты перестал меня воспринимать. Включил в общую картину окружающего мира как фон. Привык ко мне. Так нельзя — обстановку надо оценивать постоянно.

— И как? — возмутился Денис. — Это что, постоянно в напряжении, никому и ничему не верить? Так и с ума сойти недолго!

— Ничего подобного. Как раз это несложно — исключительно дело тренировки. Главное — научись воспринимать мир как поток, в котором нет ничего неподвижного… — Влад запнулся, подыскивая слова. Краем глаза он приметил короткий сук, валявшийся на земле в паре метров от них. — Я понятно говорю?

— Ну… — замялся Денис.

— Не очень, — Влад мысленно потянулся к деревяшке. — Постарайся усвоить: мир постоянно меняется. И эту новую информацию надо воспринимать ежесекундно.

Денис слушал, прикусив губу, задумчиво кивал своим мыслям. Потемневший от влаги обломок дерева шевельнулся и оторвался от земли.

— По сути дела, — продолжал Влад, — это именно то, чем мы отличаемся от большинства людей. Людям свойственно привыкать к реальности, они считают ее чем-то постоянным, потому и не готовы реагировать, менять…

Не прерывая монолога, он метнул в Дениса поднявшуюся уже на метр деревяшку. На сей раз застать ученика врасплох не удалось. Не поворачиваясь в сторону угрозы, Денис высоко подпрыгнул, пропуская сук под собой, и сразу же направил на него свою силу. Сырое дерево затрещало, задымило и вспыхнуло.

Парень прогрессировал на глазах. Если месяц назад, когда Владислав пришел к ним на квартиру и хмуро бросил: «Я твой наставник. Или со мной, или в интернат». — Денис не умел вообще ничего, то сейчас его способности концентрироваться позавидовали бы многие знающие.

Он явно ждал похвалы, но наставник лишь вздохнул, позволил догорающим углям упасть на землю и печально осведомился:

— Ну скажи мне, отрок, за каким чертом ты это устроил?

— Как? — опешил юноша. — Вы же меня сами учите: угроза должна быть устранена максимально быстро и эффективно…

— Учу. Во всяком случае, пытаюсь, — кивнул Владислав. — А еще я должен учить тебя думать. Желательно головой. — Выдержав паузу, он продолжил: — Скажи, какие разделы умения, — слово «умение» выделил особо, — даются тебе легче других? Что получается лучше всего?

— Работа с огнем и воздухом, — не задумываясь, ответил Денис.

— Именно. И что же ты только что показал противнику? Вот-вот. Тебя прощупали, а ты выдал максимум того, чем владеешь на сегодняшний день. Отреагировал машинально. Следовательно, отдал противнику инициативу, рисунок боя будет строить он, поздравляю, молодой человек, вы покойник.

С каждым словом наставника Денис съеживался на глазах. Плечи опустились, голова поникла, парню больше всего хотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко… или провалиться сквозь землю. Воронцов подумал, что, пожалуй, перегнул.

— Ладно, — сказал он, — прекращай самоедство. Ты все-таки боевой маг, а не девушка из пансиона.

Денис с недоверием глянул на наставника, но заметно приободрился, в глазах снова замерцала знакомая искорка. Нужную струнку затронуть удалось. Ай, молодец, Владислав Германович. Покупаете парня с потрохами. Ай да Воронцов, как там у классика? Ай да сукин сын?

Ну а не случись рядом сволочи Воронцова, возразил он сам себе, сейчас парня в лучшем случае муштровали бы спецы, у которых задача только одна — выточить из заготовки оружие для Республики. Не исключено, что одноразовое. Денис, конечно, боевой маг от бога, но при этом нисколько не солдат. Наверняка стихи втихую сочиняет. Романтик. Он воин. А это совсем другое.

Самому Владу с наставником повезло, тот был магом старой школы. Воронцов тоже старался юношу развивать всесторонне, давая максимум того, что знал сам. Беда в том, что иногда этих знаний не хватало. Во всяком случае, так думал сам Воронцов.

Усевшись на прохладную землю, он поднял отчаянно желтую лапу кленового листа, машинально покрутил черенок в пальцах, махнул в сторону Дениса:

— Садись. И слушай.

Денис сел, скрестив ноги. Владу стало смешно — парень тоже взял кленовый лист и принялся крутить.

— Я тренирую тебя месяц, — негромко заговорил Владислав, — и могу сказать, что способности у тебя большие. Честно говоря, я пока не могу оценить насколько. Ты умеешь сосредотачиваться — это хорошо. Ты упорен — замечательно. Ты неглуп, что тоже неплохо. Но ты до сих пор иногда мыслишь как простец.

Денис недоуменно вскинул бровь, и Владислав пояснил:

— Еще услышишь. Нас, знающих, называют «эти». Многие из нас считают всех, не обладающих способностями, простецами. Люди, как всегда, внимательны и терпимы друг к другу. В общем, грубое, презрительное слово… Я называю так людей зашоренных, недалеких, не умеющих воспринимать мир за пределами своих повседневных потребностей.

— Мещане, — подсказал Денис и, похоже, немного обиделся.

— Неважно, как их называть. Ты, кстати, зря думаешь, что они плохи. В большинстве своем — нормальные люди, многие очень даже умные. Просто мыслят стереотипами и реагируют по раз и навсегда заведенным шаблонам. Тоже ничего удивительного — так проще жить. Но вот сломать такого человека — задача нескольких минут. Убить — пары секунд. Если человек пряниками торгует, он может позволить себе роскошь расслабляться и не заглядывать далеко. Ты — нет. Дар обязывает. И желающих тебя на прочность испытать найдется немало. Будешь и дальше реагировать так, как сейчас, — умрешь, — жестко закончил Владислав.

На этот раз обошлось без обид, Денис лишь молча кивнул, глубоко задумавшись.

Владислав исподволь разглядывал ученика. Парень ему всерьез нравился — была в нем надежность, хорошая крепкая основа, позволившая юноше не ломаться, несмотря на все испытания, выпавшие на его долю со дня гибели отца. И способности ему природа отпустила — не поймешь сразу, дар или проклятие. Долгое время дремавшие, сейчас они рвались наружу, и Денису приходилось себя контролировать буквально ежеминутно.

После первых же тренировок Владислав с удивлением обнаружил, что получает истинное удовольствие, обучая восприимчивого и умного юношу. Занятия вырвали его — да и парня тоже — из повседневной рутины, обострили чувства, наполнили мир новым смыслом. В том, что необходимость постоянно показывать пример этому крепкому юнцу заставила и его самого подтянуться, вспомнить подзабытые приемы и заржавевшие от долгого бездействия навыки, он признавался только самому себе, да и то шепотом.

…Лед удалось сломать быстро, хотя и не сразу. В тот день, когда Воронцов, злой на весь мир и себя самого, вошел в комнату, где лежал не до конца пришедший в себя парень, Денис посмотрел на него ой как недобро. Владислав церемоний разводить не стал и хмуро бросил:

— Теперь я — твой наставник, слушаешься меня, как Господа Бога. Вставай, иди на кухню, ешь. Плотно ешь.

— Не смейте указывать! — с полуоборота завелся парень. Он приподнялся, готовый дать достойный отпор незнакомцу, и осекся, встретившись взглядом с Тамарой.

Та неподвижно застыла в дверях, ничуть не возражая тому, что Владислав явился и командует. Даже коронный номер с немым укором не стала исполнять.

Воронцов подошел к кровати и заговорил негромко и равнодушно:

— Ты не понял. Ты мой — с потрохами. Поскольку я официально — твой наставник. Впрочем, есть варианты. Например, твоя мать идет к инквизиторам, подписывает официальное прошение о передаче тебя в специнтернат для граждан, обладающих особыми свойствами организма. Ты хочешь в такой интернат, мальчик?

Голос Владислава стал вкрадчиво-ласковым. Тамара тихо ойкнула, но протеста и теперь не последовало.

Денис хлопал глазами. Владислав вспомнил: он же еще не знает, что интернат отменяется. Но вдаваться в объяснения не стал. Напротив, подлил масла в огонь:

— Вариант второй, я сейчас разворачиваюсь и сам иду к инквизиторам. Говорю, что ты не хочешь усваивать навыки безопасного социального общежития. Как ты думаешь, сколько времени им понадобится, чтобы дать ход заявлению гражданина Евдокимова о твоем хулиганском нападении на его сына?

В комнате повисла тяжелая тишина.

Выдержав театральную паузу, Воронцов развернулся на каблуках, не оглядываясь, пошел к дверям. На пороге, не оборачиваясь, бросил:

— Завтра, в половине седьмого вечера, ты стоишь у моего подъезда.

Адреса называть не стал. Если у парня хоть капля ума есть, догадается у матери спросить. А она пусть сама выкручивается — кто он такой, откуда она его знает. Тамаре, отметил Влад, полагается орден за проявленную выдержку. За весь визит словечка не вставила. Закрывая дверь, он услышал ее сухое: «Обедать иди».

Когда на следующий день Владислав вышел в половине седьмого из подъезда, Денис уже был на месте. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и упрямо глядел в землю, всем своим видом показывая, что он тут не по своей воле. Тамара ему рассказала почти правду: «Владислав Воронцов — старый друг твоего отца, они служили в одной части, он тебя и притащил из парка. Я ему позвонила, когда повестку принесли». О слежке она, разумеется, умолчала — ну и правильно сделала. Минут за десять до появления Дениса она позвонила Владиславу с благодарностью, чего он, признаться, и не ожидал.

Владислав поманил парня пальцем и пошел к трамвайной остановке. Денис послушно плелся сзади. Почти не разговаривая друг с другом, они доехали до конечной и двинулись в глубь леса. Шли долго, пока окончательно не стих городской шум.

Владислав остановился на краю поляны. На противоположном конце прогалины старая, упавшая несколько лет назад во время неожиданного урагана ель наискосок перечеркивала стену леса. Потемневшее от сырости, мертвое, но все еще крепкое дерево упало в развилку другой ели и теперь лежало, словно великанское копье, устремленное в никуда.

Воронцов несколько секунд сосредоточенно смотрел на мертвенно-серую древесину, видневшуюся там, где кору содрало при падении, затем гортанно выкрикнул короткое непонятное слово и выбросил вперед правую руку со сжатыми вместе вытянутыми пальцами.

Раздался оглушительный треск, упавший ствол подпрыгнул в развилке, его верхняя часть отлетела в сторону, будто срубленная невидимым топором. С тяжелым шорохом отлетевшая часть упала, сминая густые колючие кусты, и в лесу снова воцарилась тишина.

— Ох… — вырвалось у Дениса.

Воронцов усмехнулся. Демонстрация далась ему не так легко, как он ожидал. Потерял форму, Владислав Германович, стыдно, милейший. Но Денис, похоже, не заметил ни холодной испарины, выступившей на лбу наставника, ни того, что Влад уселся на траву, потому что ноги неприятно тряслись.

Одно дело — читать о таком или в кино видеть. Но когда такой фокус проворачивают у тебя на глазах, да еще тебя самого обещают обучить таким штукам…

Парень пребывал в немом восхищении. Было ясно, что учиться он будет. И охотно.

— Ты тоже так можешь, — сказал Влад, — но не умеешь. Ничего, дело наживное. Но сначала — физкультура и спорт.

Так и пошло. Сейчас, месяц спустя, Влад мог сказать одно — парень способный. Но вот что делать с ним дальше, как объяснить, чего именно добивается учитель?

«К Зарецким отведу, — решил Влад. — Аркадий Семенович справится!»

— Ты куда после школы думаешь идти? — спросил он ученика.

— Не знаю… — растерялся Денис. — На филологию куда-нибудь… Или на историю. А мне разрешат поступать, куда хочу?

— В военное училище пинками загонять не будут, — успокоил его наставник, — это дело прошлое. Вижу, ты еще не решил. А пора бы.

— Да не знаю я… Куда не хочу — знаю точно.

— Понятно. Филология, говоришь… Может, тебе вот это объяснит, чего я добиваюсь…

Владислав немного помедлил, вспоминая. Наставник знал эти строки наизусть и его выучить заставил.

— Что это? — спросил Денис, ловя на лету подведенный наставником почти к самому его уху кусок коры. Влад чуть улыбнулся — умный мальчик сделал выводы.

— «Кадд Годдо». «Битва деревьев».[3] А вот это, — предупредил он следующий вопрос Дениса, — узнавай сам. Приличные библиотеки в городе есть. Адреса в справочнике. Если дома справочника нет, возьмешь в библиотеке.

— Есть! — козырнул Денис. — Только справочник дома есть, да я и без него адрес знаю.

— Просто великолепно, — Владислав поднялся. — Ну, еще круг и, не останавливаясь, к трамваю. Да, в следующий раз оденься как на выход. Не в спортивное.

— Библиотека? — удивился Денис.

— Почти. Музей.

Граев пересек границу Республики в комфортабельном одноместном купе спального вагона поезда «Синяя птица» с паспортом на имя Матвеева Емельяна Силантьевича, купца первой гильдии, ездившего по делам компании «Матвеев и сыновья» в Париж, Цюрих и Дюссельдорф.

Глазам таможенников предстал несколько утомленный путешествиями по Европам, но явно довольный — то ли возвращением домой, то ли просто такой жизнерадостный — господин в слегка помятом (спал, не раздеваясь) дорогом, пошитом на заказ деловом костюме и расстегнутой белоснежной сорочке. На чуть прикрытом небрежно брошенной немецкой газетой блюдце разложены ломтики лимона, посыпанные сахаром и молотым кофе, тут же, на столике, золотится неразрезанный лимон и красуются румяные персики, а прямо среди фруктов тускловато поблескивают запонки из благородного металла с инициалами владельца. Над этим великолепием возвышалась бутылка коньяка «ШустовЪ». На треть полная. Или на две трети пустая, в зависимости от того, кто и откуда смотрит. Старший из таможенников — немолодой коренастый капитан с основательным, обтянутым зеленым кителем брюшком — зорко глянул на бутылку, затем на добродушно улыбающегося, но твердо стоящего на ногах купца и подумал, что подобному молодцу уговорить графин «Шустова» — это так, для аппетита. Капитану стало тоскливо. Ну не дай бог, что не в порядке окажется. Приставать к купцу первой гильдии в подпитии — что медведя дразнить. Зверюга может вяло отмахнуться, а может и на дыбы встать.

Но Матвеев скандалить не собирался. Он обрадовался таможенникам как родным, распахнул объятия, загудел басом про возвращение в родные края, про то, как же надоело в этих Европах и какие же скупердяи чертовы лягушатники! Про лягушатников, надо сказать, он вещал вполне искренне.

Сопротивляться его дружелюбному патриотическому напору было совершенно невозможно, но таможенники держались стойко, внимательно сверили фотографию с оригиналом, попросили открыть чемоданы, после чего козырнули и ушли.

Более Граева никто не беспокоил.

Усевшись у окна, он опрокинул в рот стопку коньяка, страшно сморщился и зашипел сквозь зубы. Пить коньяк в семь утра — это, знаете ли, натуральное свинство, продолжил он начатый с самим собой еще на подъезде к границе диалог. Тогда он проглотил первую стопку, остальное слил в маленький сияющий, но ужасно неудобный унитаз, притаившийся вместе с душевой кабинкой за неприметной перегородкой в купе. Люкс, понимаете ли!

Коньяк обжег пищевод, с обманчивой мягкостью улегся в желудке и принялся поджаривать полковника изнутри. Пришлось заедать половинкой персика.

Итак, с возвращением на родину, уважаемый господин Матвеев. Скоро вы сойдете с поезда и исчезнете. А на ваше место заступит другой персонаж. Что до полковника Граева, то ему до возвращения домой еще далеко. Но он уже в пути. И укажут ему путь Колокольцы… Небольшие, изящные безделицы.

Способные повернуть время вспять. Не повернуть даже, а создать для него, Граева, абсолютно новый мир. Мир, где он будет счастлив.

Полковник крепко зажмурился. Рано! Сейчас следовало сосредоточиться исключительно на практических задачах. Например, первой и наиболее очевидной — а там ли он собирается искать?

После разговора с представителем заказчика Граев постарался узнать о судьбе Колокольцев все, что можно. Связался с Олегом Павловичем еще раз, передал ему список вопросов. Молодой человек, надо сказать, не подвел, добыл даже те ответы, на которые Граев и не рассчитывал.

По всему выходило, что за пределы лесов, окружавших Синегорск, Колокольцы тогда не ушли. Но прошли годы. Не получилось бы, как с тем пьяным из шутки, искавшим потерянный ключ под фонарем, потому что там удобнее.

Любая проверка требовала тщательной и длительной подготовки, которая не осталась бы незамеченной. В любой стране мира инквизиторы глупы и недальновидны только в плохих комедиях. Был, правда, один способ, к которому не следовало бы прибегать без крайней нужды. Но что называть крайней нуждой, как не исполнение единственного желания?

А значит, не исключено, что дело не обойдется без жертвы. Человеческой жертвы.

Как именно откликнутся на такой зов Колокольцы, Граев точно не знал, но его это не слишком волновало. Главное — узнать, там ли артефакты. По приезде в Синегорск он собирался найти Власова и очень подробно расспросить: как это получилось, что группа, которую он сопровождал, полегла, а Власов остался. И, более того, вполне неплохо чувствует себя в Республике, хотя давно должен был болтаться в петле, суча ножками.

Поезд летел сквозь солнечную осень, но Граев ее не видел. Перед его глазами стоял другой пейзаж, совсем из другого времени.

И, казалось, он слышит тихий мелодичный перезвон.

Леса вокруг Синегорска взорвались фейерверком красно-золотого огня, Синельга налилась тяжелым осенним холодом и по утрам закутывалась в плотную шаль серого тумана. С первыми лучами солнца туман белел, стелился по берегам, расползался по убранным фермерским полям до самых лесных опушек и там, между деревьями, замирал, дожидаясь, пока прозрачно-медовые лучи его не растопят.

В городе туман истаивал куда раньше, а к полудню дни и вовсе напоминали середину августа. Старушки на Верхнем рынке качали головами и судачили о том, что не иначе во время Большой войны ученые вместе с «этими» что-то такое сделали, отчего ось земная сдвинулась и погоды сменились.

Денис, слушая эти разговоры, улыбался и, поднимая голову к высокому звенящему небу, жмурился от удовольствия.

Жизнь наладилась. Он снова ходил в школу, столкновение с Васенькой Евдокимовым и его клевретами потихоньку изглаживалось из памяти преподавателей и одноклассников. Евдокимов в школе не появлялся. Сперва его держали в больнице, потом увезли в какой-то южный санаторий. О драке в парке не говорили, в классе объявили, будто бы Васенька попал в больницу из-за обострения хронической болезни. Дениса оставили в покое. Шпана старалась держаться подальше — какие-то слухи о том, что случилось в парке, все же просочились, — а с учителями, похоже, кто-то провел очень убедительную беседу.

Дениса это вполне устраивало. Занятия давались легко. Приемы мнемоники, которым учил его Воронцов, вполне годились и для школьных дисциплин. Денис разбаловался. На уроках он тайком читал под партой книги, которые ему подсовывал Воронцов. «Кадд Годдо» он переписал в блокнот, туда же попали и другие стихи. Еще Владислав посоветовал почитать Тибетскую книгу мертвых, «Хохот шамана», «Записки об экспедиции в Монголию» и множество других, позволяющих, по разумению наставника, составить ему, Денису, собственное мнение о таящихся в нем способностях и о том, с чем предстоит столкнуться в будущем. Когда он уставал от раздумий о пути боевого мага, то с удовольствием перечитывал Жюля Верна, Говарда, Беляева и всю «Библиотеку приключений».

Денис отнес домой картошку, наспех проглотил бутерброд, запил его чашкой чая, не слушая ворчания матери: «Поешь нормально! Ну хоть не на ходу. Сядь хотя бы!» Не хотелось задерживаться, а ей дай волю, устроит прием под стать Версалю — с накрахмаленной скатертью. Подкрепившись, он отправился на встречу с наставником.

Они договорились встретиться за два квартала до музея. Денис пришел слишком рано. Он стоял неподалеку от служебного входа в здание городского цирка и со своей обычной задумчивой улыбкой, которую Женька называла «я не здесь», наблюдал за происходящим.

Возле высоких двустворчатых дверей творилось столпотворение, в котором только очень опытным взглядом можно было углядеть хоть какое-то подобие порядка. Люди в рабочих комбинезонах таскали коробки, свертки, связки свернутых в трубки афиш, ведра, саквояжи, охапки ярких перьев, гирлянды, мотки проводов, осветительные стойки, украшенные изображениями месяца и звезд ящики и еще множество всякой всячины. Нескончаемый поток этих чудесных вещей изливался из трех огромных автофургонов, почти целиком перегородивших улицу.

Ворота, ведущие на территорию цирка, к зверинцу и на внутреннюю стоянку, распахнули настежь, и в них один за другим заезжали фургоны, автомобили с ярко разукрашенными прицепами, а замыкал процессию неимоверно длинный и блестящий черный автомобиль с откидным верхом.

Сейчас к этому авто пробивался через толпу снующих рабочих вальяжный господин в черном костюме и мягкой серой шляпе с широкой черной лентой. В руке господин держал тяжелую на вид черную трость с металлической рукоятью в форме головы льва. Через другую руку был перекинут серый, в тон шляпе, плащ.

— Бронислав Сигизмундович, послушайте! — взрезал нарастающую какофонию глубокий бархатный голос человека в шляпе. Чувствовалось, что его обладатель находится на грани нервного срыва.

Из машины выпрыгнул низенький круглый человечек с маленькими карими глазками и носом картошкой, под которым смешно топорщилась полоска реденьких напомаженных усиков. Полная противоположность тому господину, что вещал на всю улицу:

— Что ж это такое, Бронислав Сигизмундович! Я, в конце концов, не какой-нибудь фигляр из Жмеринки! Я Великий Ласло, и моим выступлениям рукоплескала публика от Парижа до Нью-Йорка! Я отказываюсь понимать, как такое может происходить!

— Что именно, почтеннейший Арнольд Борисович? — вежливо спросил толстячок, которого называли Брониславом Сигизмундовичем. Он держался очень спокойно и радушно, но Денис как открытую книгу читал невысказанное: «Ох, вцепился бы я тебе в глотку и тряс, пока дух не выйдет».

— Как это что?! — негодующе вскинул руку с тростью Великий Ласло, устремив ее к небу, словно жезл волхва. — Мой реквизит до сих пор не разгружен, часть оборудования вообще черт-те где, а моя гримерная? Вы видели то, что эти люди считают гримерной, подходящей для Великого Ласло?!

— И что же с гримерной? — смиренно осведомился Бронислав Сигизмундович.

— Там всего два зеркала! Там темно! И она находится напротив СОРТИРА! — взревел Великий Ласло. — Где директор?

— Директор занят. Пойдемте разберемся, — покорно отозвался толстяк, подхватив под локоть трясущуюся от гнева знаменитость и увлек его по ступеням крыльца. На пороге обернулся и окликнул кого-то: — Павел Степанович! Степаныч, где тебя нелегкая носит!

Возле крыльца тут же как из-под земли появился мужик в рабочем комбинезоне, кепке, лихо сдвинутой на затылок, и с папиросой в зубах.

— Вы почему реквизит Арнольда Борисовича не доставили еще? Вы почему артиста нервничать заставляете? — очень строго и четко выговаривал Бронислав Сигизмундович. И Денису, и Степанычу, и продолжавшему кипеть Великому было понятно, что это так, спектакль. Но Степаныч не подвел, подыграл от души.

Покаянно опустил голову и просипел, жуя папироску:

— Так это… Сейчас и изобразим!

— Изобрази. Сей момент и изобрази, — похлопал его по плечу толстяк, и они с Великим Ласло продолжили свой путь.

А Степаныч, перекинув папироску в другой угол рта, заорал сиплым прокуренным голосом:

— Федотов, возлюбить тебя фанерным инструментом! Какого же лешего ты реквизит из третьего фургона не вынес! Что?! Я тебе сейчас такую инструкцию организую, что ты будешь долго и упорно жалеть, что появился в этой части света!

Что ответил Федотов велеречивому Степанычу, Денис не услышал. Его внимание привлек мужчина среднего роста, одетый в рабочий комбинезон. Такой же деловитый, как и остальные, он бодро волок какой-то ящик, немного суетился, ничем не выделялся, но Денису вдруг показалось, что этот человек тут лишний. Этого не понимал никто из окружающих. Его все воспринимали как должное. «Включили в картину реальности», как говорил Владислав Германович. Но вот из картины-то он и выпадал — все равно, если бы на фреске одна фигура вдруг оказалась написанной маслом.

Чем незнакомец так отличался от других, Денис так и не понял. Человек с ящиком исчез за двустворчатыми дверями, и наваждение пропало. Юноша постоял еще немного, думая, что надо бы пригласить Женьку на представление. Они оба не любили клоунов и дрессировщиков, но вот воздушные гимнасты и акробаты приводили их в восторг. Денис представил, как Женя будет прижиматься к нему в неподдельном испуге, крепко обхватив его руку обеими руками, ойкая при каждом головокружительном кульбите гимнастов под куполом старого цирка, и снова улыбнулся.

На противоположной стороне улицы появился Владислав. Призывно махнул рукой, Денис поднял руку в ответном приветствии и зашагал через дорогу. О странном рабочем он и думать забыл в ту же минуту, как за тем закрылась дверь. Не обратил он внимания и на человека, стоявшего в дверях небольшого кафе на противоположной от входа в цирк стороне улицы. Крепкий, но начинающий полнеть господин в деловом костюме с праздным интересом наблюдал за разгрузкой, маленькими глотками прихлебывая кофе из миниатюрной фарфоровой чашечки. Увидев рабочего, привлекшего внимание Дениса, господин изменился в лице, рука его дрогнула, кофе пролился на блюдечко, которое незнакомец держал в другой руке. Впрочем, он тут же вновь сменил выражение лица на скучающе-расслабленное и вернулся в кафе.

А суматоха на крыльце продолжалась.

Цирк приехал.

Готовя схему проникновения, Граев долго прикидывал, кем ловчее сказаться в Синегорске. Тут не удивились бы ни командированному, ни туристу, ни просто случайному проезжему. В Синегорске кого только не было, как и в любом городе, расположившемся на перекрестке торговых путей. После войны Синегорск уверенно превращался в один из крупнейших деловых центров европейской части Республики, а живописные места и множество достопримечательностей влекли сюда толпы туристов. В общем, почти любая легенда могла подойти. Но полковник с ходу отмел стандартные варианты. Как следует подготовить командированного слишком долго и хлопотно. К кому приехал, какие именно контракты заключать или с какой еще целью? Совершенно ненужные встречи с неизвестными людьми, возможное внимание со стороны служб безопасности местных фирм — нет, спасибо. Турист или оказавшийся в здешних краях проездом куда свободнее. Но и они могут привлечь внимание местной полиции. Вот стукнет тупому — или, напротив, слишком умному — околоточному в голову: а что это здесь на рабочей окраине делает турист, которому надлежит осматривать достопримечательности в центре города? Конечно, вероятность крайне мала, никому не запрещено бродить по самым ужасающим помойкам, да и всегда можно ответить: заблудился, мол, но у Граева даже тупой околоточный мыслил на уровне гроссмейстера.

Узнав, что в Синегорск собирается на длительные гастроли цирковая труппа «Чудесный мир г-на Штайна», он подумал, прикинул так и этак и решил, что лучшего прикрытия не найти. Устроиться разнорабочим труда не составило. Отсутствие в цирке магов — а это являлось непременным условием гильдии — значило, что инквизиции до труппы не будет дела, имя у цирка было громким, репутация — хорошей, следовательно, и полиция тоже не будет совать нос, если не произойдет откровенного безобразия. И он не ошибся. Все шло как по маслу, правда, предстояло еще разыскать Власова, но об этом Граев совсем не беспокоился. Почему-то он был уверен, что особо искать своего бывшего ученика ему не придется.

Полковник давно научился различать, когда по нему просто случайно мазнули взглядом, а когда глянули пристально, нацеленно. Занося цирковой хлам в здание, он ощутил, как на него посмотрели, сначала равнодушно, не вычленяя из общей картины, но тут же взгляд налился тяжелой заинтересованностью. Граев вида не подал, не меняя ритма, вошел в темный вестибюль, затопал по коридору, незаметно осматриваясь по сторонам.

Кто мог так смотреть? Инквизиторы? Нет, зачем им здесь быть, в цирках знающих нет, значит, и прицельного интереса быть не может. Какой-нибудь ретивый местный околоточный? Чуть более вероятно, но почему именно к нему, неприметному разнорабочему, такой интерес? Непохоже. Да и отпечаток взгляда был бы иным, более размазанным, а тут как бильярдным кием в спину ткнули. Республиканская разведка? Вариант самый неприятный, но и самый невероятный — с чего им так целенаправленно интересоваться средней руки цирком, приехавшим в провинциальный городок?

Власов. Это смотрел Власов, уверенно решил полковник и удовлетворенно кивнул своим мыслям. В совпадения он давно не верил. Нет их, совпадений, они для простецов. Власова привела сюда та же сила, что и его, Граева. Колокольцы. Они еще не зазвучали, но уже начали свою работу, и сейчас события будут нарастать, начнет лепиться ком. А он, Граев, этот ком подтолкнет и вызовет лавину.

Для начала надо как можно быстрее найти Власова.

— Мигачев, не стой тут посередь колидору! Туда тащи, это ж к гимнастам, дальше и налево завертай! — Старик Нестеренко, появившийся как черт из табакерки, тыкал корявым пальцем грузчику в нос, дышал чесночным перегаром и всячески показывал, какое он тут важное лицо. Эту древнюю рухлядь, думал Граев, держат тут исключительно из сентиментальности. Или для того, чтобы перед носом всегда был кретин, глядя на которого можно сказать, что есть кто-то хуже тебя.

А грузчик Мигачев, как и положено, радостно осклабился:

— Ага! Ща, Данилыч, спасибо те. Я тут заплутал малёха!

И потопал дальше.

Надо как-то вывернуться и еще раз пройтись перед Власовым. Пусть поймет, что его заметили. Откуда Власов на него смотрел? Около цирка стояло несколько зевак, но никого похожего на его бывшего агента не наблюдалось. Хотя почему «бывшего»? Бывшим агент может стать только после смерти. Своей или куратора. А полковник Граев, вот он. Вполне живой.

Поставив коробку в ряд таких же, полковник поспешил к выходу. Миновав так и маячившего посреди коридора Нестеренко, замедлил шаг, а свернув за угол, и вовсе поплелся нога за ногу.

Разгрузка заканчивалась, выйдя на крыльцо, он увидел, что последний фургон уже заруливает на территорию цирка.

В двери протискивался один из четырех постоянных рабочих, ездивших вместе с труппой. Остальных нанимали на месте и рассчитывали после гастролей. Граев снял кепку, утер со лба пот и обратился к нему:

— Коль, скажи там, я вон до того ларька дойду. Папирос куплю да водички, — показал он в сторону торгового павильончика, стоявшего на другой стороне улицы.

Коля закивал:

— И мне прихвати покурить, я потом отдам. «Любительские».

— Лады!

Устало загребая ногами, он пересек улицу, помаячил перед витриной кафе — если Власов тут, то скорее всего сидит в глубине зала, невидимый с улицы, и наблюдает. Именно такой манере поведения учил его полковник и сейчас действовал по старым схемам, подыгрывая ученику.

Толстощекая баба в окошке ларька заинтересованно посмотрела на ладного мужичка в чистеньком рабочем комбинезоне. Хоть и не первой молодости, но выглядит молодцом, спина прямая, усы вон в порядке содержит, и нос без красных прожилок, не то что у ее старика.

— А дай мне «Любительских», милая, — попросил Граев, сосредоточенно насупливая брови и возя пальцем по ладони пятаки.

Он ссыпал монеты в щербатое блюдце, одну пачку спрятал в карман, у второй разорвал верхний угол тут же, привалившись к стенке ларька. Выбил папиросину, смял зубами мундштук и захлопал по карманам в поисках спичек.

— Тьфу ты, пропасть, кончились! Спички еще дай, радость, а? — кинул он в блюдце копейку.

— Ой, обходительный-то какой. И откуда такие берутся? — расцвела продавщица.

— Такие уже не берутся! А раньше во Владимирской губернии проживали, — поддержал беседу Граев.

— А здесь-то как оказались? — удивилась баба в окошке.

— Так вон же, с цирком я, — ткнул пальцами с зажатой папиросой в сторону здания цирка покупатель.

— Ой, и точно! Я ж видела, как вы выгружали! — обрадовалась собеседница и заговорщицки понизила голос: — А как оно там с циркачами? Говорят, они греховодные, ну просто страсть!

— Нормальные они, брешут люди, — насупился Граев-Мигачев, всем видом показывая, что своих в обиду не даст.

Неподалеку — должно быть, в кафе — хлопнула дверь.

— Милочка, а дайте-ка мне коробку «Богатырей», — раздался рядом вальяжный, с барской оттяжечкой голос.

— Эта водичка сколько… — тут же заговорил с продавщицей Граев, сконфузился, приподнял вежливо мятую кепку. — Ох… Извините, пожалуйста! — проговорил он, глядя в карие глаза агента.

— Ничего страшного, — снисходительно кивнул вальяжный господин. Он доброжелательно оглядел работягу и, что-то вспомнив, полез за бумажником снова. — Вы вот что, вы мне дайте-ка еще четыре коробки. Хочу на выходных порыбачить, есть тут у меня места, знаете ли. Так без папирос никак не могу. Не то удовольствие!

— Эх, порыбачить… — с тоской протянул, глядя в небо, Граев.

— Тоже, стало быть, интересуетесь? — улыбнулся господин в деловом костюме.

— Не без этого, — степенно согласился полковник.

— Да, здесь места хорошие. Рыбные места. Одно слово — Синельга-матушка, — поднял палец господин. — Замечательно, знаете ли, уехать вот так в пятницу из города — ну его, дело! — и не вспоминать о постылой конторе и всех этих красках с лаками до понедельника. Хотя и хорошее, конечно. Помещение в самом центре, на Миллионной, удалось арендовать, но… простите, заболтался, о чем это я! В общем, искренне советую, выбирайтесь порыбачить. Только обязательно выше порта, только туда. А вот об остальном я молчок!

И словоохотливый рыбак, снова улыбнувшись, зашагал прочь.

Докурив, Граев подмигнул продавщице и, аккуратно потушив окурок, опустил его в урну, стоявшую возле ларька.

— Так водички сладенькой дай, милая, пару бутылочек. Ага, вот этой, карамельной. В детстве-то такой не было! — вздохнул полковник, принимая бутылки из полных рук продавщицы, и, все так же приволакивая ноги, поплелся к цирку.

Значит, у него контора на Миллионной. Лаки и краски, раз эти приметы назвал, значит, таких контор там немного. Это и хорошо и плохо. Но больше, конечно, хорошо. Ладно, обживемся пару деньков, а там и навестим господина торговца, размышлял Граев. Пока все шло так, как он рассчитывал.

У входа в музей Владислава ждала худенькая невысокая женщина в серой юбке и тонком зеленом свитерке. Денису она показалась очень юной, почти ровесницей, и только приглядевшись, он понял, что ей лет двадцать пять. Женщина приветливо улыбнулась и протянула руку:

— Не узнала бы.

— Мариша, — вздохнул Влад, — молодой человек тебя точно не узнает.

— Не, я помню, — смущенно отозвался Денис. — Марина Аркадьевна. Мы, когда в Синегорск приехали, у вас жили.

Он немного лукавил — имя-отчество Марины ему вчера напомнила мама, когда он проговорился, что идет в музей.

Денис давно заметил, что при всей благодарности она относится к Владиславу довольно прохладно. Услышав, что Денис завтра познакомится с Зарецкими, Тамара сначала коротко отозвалась: «А!» Потом вдруг засуетилась, велела отгладить рубашку, долго выбирала, какую именно, кинулась перешивать пуговицы на куртке.

Денис пошутил было, что не на королевский прием собирается. В ответ получил: «Не хочу, чтоб ты опозорился».

Она всегда благоговела перед знаменитостями, Дениса это то злило, то смешило, а по большей части он просто не обращал на ее чудачества внимания. И все же Аркадий Семенович Зарецкий не был ни кинозвездой, ни модным писателем. Васенька Евдокимов, может, и вспомнит — да, есть такой старик, на всяких культурных сборищах в одном ряду с папой оказывается, а вот дружки его только глазами похлопают: Зарецкий? Кто такой? Полузащитник «Синельги», что ли? Нет, тот Заречников.

— Мама! — взмолился Денис уже сегодня перед выходом, когда Тамара придирчиво оглядывала его ботинки, хорошо ли начищены. — Я к ним и не зайду, наверное. Меня только по музею проведут!

— Может, и не пригласят, — вздохнула Тамара. — Мы им не друзья, так, жильцы бывшие. Но если пригласят, веди себя прилично.

— А то я вечно в скатерть сморкаюсь! — развеселился Денис. — Мам, ну все хорошо! Я буду безупречен. Меня даже бабушка Алина одобрит, а уж княгиня Марья Алексевна поставит всем в пример!

— Ну тебя. — Тамара не выдержала и тоже фыркнула. — Иди уж.

Но на пороге цопнула его за рукав, оглядела еще раз с головы до ног и зачем-то поправила воротник.

После такой накрутки Денис ожидал увидеть суровую гарпию, бабушку Алину Сабурову в молодости. Эта бабушка была семейным пугалом. Она приходилась Денисову деду сводной сестрой, с детства попортила ему немало крови, да и до самой его смерти в покое не оставляла. По слухам, бабушка Алина жила строго по правилам этикета девятнадцатого века. Насколько это было правдой, Денис не знал, сам он видел эту живую легенду лишь раз, когда они только вернулись из эвакуации. Кажется, он опрокинул ей на колени стакан морковного чая. После чего бабушка Алина не появлялась, а дед подарил внуку банку драгоценных леденцов.

Послушно следуя за Мариной — называть себя по отчеству она запретила, сказав, что «Мариной Аркадьевной» чувствует себя старой, убеленной сединами развалиной, — Денис тихо удивлялся: почему мать так беспокоилась? Уж чего-чего, а снобизма в дочери профессора Зарецкого не было ни капли. С ней было легко и просто, словно бы он знал ее с детства. Да почему «словно» — в детстве и знал…

Он быстро забыл про все свои семейные дела. Музей магии притягивал уже не первое поколение школьников. Сюда не гоняли классы на экскурсии, слухов о нем было немало, ребята врали напропалую о том, как им удалось проникнуть в запретные залы и увидеть такие восхитительные ужасы, которые и описать-то невозможно, это надо видеть. Те, кто честно бродил по залам, нередко разочаровывались — ну да, картины хорошие, страшноватые иногда, а остальное… всякий хлам, из курганов выкопанный, да копии знаменитых артефактов.

Марина была превосходным проводником в другой совсем мир, не похожий ни на восприятие простецов, ни на детские фантазии. Полуголые татуированные дикари не имели ничего общего с волшебниками из детских сказок, но именно они научились хоть как-то приручать неведомую силу, которая неожиданно проявлялась у людей.

А еще в те времена по земле бродили боги… Вернее, существа, которых люди сочли богами. Не многие из них были к людям доброжелательны, кто-то оставался равнодушным и принимал поклонение как данность. Кто-то питался людскими страхами и с наслаждением обращал свободных существ в рабов. С рисунков и диорам на посетителей взирали жрецы с набеленными лицами, цари, держащие в руках дубовые ветки. В одной из диорам стояла плетенная из прутьев человекоподобная — в Денисов рост — фигура. Она служила клеткой, в которой корчились от ужаса люди. Рядом стояли крохотные человечки с факелами, явно готовившиеся поджечь плетеного колосса со всеми жертвами.

— Как он не разваливается-то, — пробормотал Денис, — он же… Ему жрец по колено.

— Так не простецы их делали, — усмехнулась Марина, — стояли, не падали. И горели.

Чем-то она в этот миг напомнила ему наставника. «Ну да, — подумал Денис. — Владислав Германович — это заразно!» Он и сам иногда ловил себя на том, что копирует интонации Воронцова.

— Идем дальше, — позвала Марина. — Люди и сами были не прочь управлять миром, а тем, кто обладал особыми способностями, казалось, что им-то это удастся без особого труда. «Будете как боги!» — сказал змей людям в раю, и они поверили. И боги из людей получались жестокие, под стать учителям.

Но и тогда не все подчинились существам из мрака. Донесенные из глуби веков имена — Орфей, Талиесин[4] — звучали как песня. Денис, разумеется, читал в сборнике «Мифы и легенды Древней Греции» предание о том, как поэт спустился в царство мертвых за возлюбленной, но только сейчас осознал, что несколько тысяч лет тому назад этот парень и вправду бродил по дорогам Греции. И что он, кажется, с ним на одной стороне.

Марина подвела юношу к небольшому офорту:

— Знакомо?

— Ну да, классика. «Сон разума рождает чудовищ». Но я не думал, что это связано…

— И это тоже. Чудовища как раз не спят. Они рядом. А ты — и тебе подобные — вы стражи, вы должны бодрствовать. Иначе, — она повела рукой в сторону зала с плетеным человеком, — будет так. И похуже — у тех людей не было даже пороха, а сейчас… — Она не закончила, да это и не требовалось.

Ужасно хотелось думать, что все кошмары остались в прошлом, но Денис поверил Марине. Она, похоже, угадала его колебания и кивнула:

— Это не прошлое. Десять лет тому назад оно вовсю творилось в Европе. И сейчас не умерло.

Они направились к выходу.

— Владислав просил, чтоб тебя еще насчет Тибета просветили, но я больше Европой занимаюсь. Я Сергея Александровича с восточной кафедры попросила, он, когда студентов поведет, тебя тоже возьмет. Пригодится.

Выйдя из музея, они направились по узенькой аллее к утопающему в золотой листве флигелю. Приглашения от Марины не было — она просто объявила, что они идут пить чай, как о решенном деле. «Интересно, — подумал Денис, — каково это, водить экскурсии по своему бывшему дому?» Но для Марины, похоже, музей был просто музеем — своим домом она считала небольшой опрятный домик в глубине парка.

Когда она отпирала калитку, Денис наконец решился задать вертевшийся на языке вопрос:

— Вы ведь не из знающих?

— Угадал, — весело улыбнулась Марина, — способностей у меня не нашли. Ты из-за того, что я простецов помянула, удивляешься?

— Угу, — признался Денис, — вроде бы так только маги говорят.

— А еще они не говорят «маги», — поддразнила его Марина. — Вперед, курсант!

— Надеюсь, — произнес Аркадий Семенович, наливая в пузатенькую рюмку благоухающий коньяк, — Мариша вашего молодого человека не замучает.

— Он стойкий, — усмехнулся Владислав, — даже у меня выжил.

— Ну что вы, голубчик, у вас все гуманно, — улыбнулся Аркадий Семенович. — Кросс по пересеченной местности, триста отжиманий да прыжок с самолета без парашюта. Никто не жалуется. А из-за нее вечно какая-нибудь студенточка в слезах. Ни стыда, ни совести — вчера на семинаре дочь моего коллеги в пух и прах разнесла.

Легенды про Марину ходили страшные. Сдать ей зачет или экзамен с первого раза мало кому удавалось. Но все равно студенты на ее лекции ломились.

— Сколько мы юношу не видели? Лет десять, как они съехали…

— Около того, — кивнул Влад, — они переехали в тот год, когда Юрий погиб.

— Да… Тамара первые годы с праздниками поздравляла, потом пропала. Значит, мальчик в отца пошел. Талантлив?

— Очень.

…Вернувшись в Синегорск, Юрка попал в уютный семейный ад. Дом, в котором до войны жила сестра с семьей, пришел в полную непригодность. Поэтому сестрица с мужем и двумя дочерями вселилась к родителям. Через неделю в квартире появилась вторая сестра, вдовая, с младенцем на руках.

Разместились…

— Ну как ты думаешь, одно дело, пятеро жили, а другое — одиннадцать. Мы с Томкой полгостиной себе отгородили. Денис — за шкафом. На кухне — четыре хозяйки. Сестры с Томкой не ладят, она тоже огрызается. Мама всех мирит — сам понимаешь, весело…

Все это Юра рассказывал ему, когда они сидели в ресторанчике за чашкой препоганого суррогатного кофе. Из чего они его только варили — из желудей или из свеклы? За окном хмурился серенький день, на оранжевой скатерти виднелись плохо отстиранные пятна. Официантка расхаживала по залу, топая как слон, юбка у нее была перекошена и чулок пополз… Все было скверно и скучно, Юрка тускнел на глазах, и так хотелось побыть добрым волшебником, вытащить друга из этой паутины, расцветить для него мир.

И он совершил чудо — без каких-то усилий. Аркадий Семенович как раз накануне говорил, что неплохо бы пустить жильцов в свободную комнату. Тут же, прямо из ресторана, они рванули в музей, сорвали Зарецкого с рабочего места и, наскоро договорившись, понеслись за Тамарой.

— Тома! — восхищенно протянул Юрка. — Мы во дворце! — Он тронул зеленоватые изразцы, украшавшие голландскую печку, перевел взгляд на лепнину, украсившую высокий потолок, и засмеялся: — Том! Ну скажи, тебе нравится?

— Нравится, — отозвалась Тамара. Она сидела чуть ссутулившись на обшарпанном стуле, которому было не место в этой комнате… Но что делать — за то время, пока жильцы отсутствовали, мебели поубавилось.

Она, как и прежде, была хороша, но выглядела такой усталой, что Владу захотелось ее утешить, как маленькую. Укрыть, леденец подарить. Должно быть, Юрка почувствовал то же, подошел к жене, положил ей руку на плечо. Тамара слабо улыбнулась, кивнула в ответ на предложение немедленно отправиться за Дениской и вещами, затем вспомнила о Владе и пробормотала:

— Спасибо…

— Спасибо! — отозвался Денис, принимая чашку. Марина положила на тарелочку основательный кусок пирога с брусникой и подвинула гостю.

— Вы очень похожи на отца, — сказал Аркадий Семенович, — но глаза скорее мамины. Как она поживает?

Последовала короткая светская беседа о Тамаре, о погоде, о школе. Владислав почти не слушал, он воздал должное пирогу и варенью, размышляя о своем.

За обучение Дениса ему полагалось ежемесячное жалованье, не то чтоб солидное, но позволявшее расслабиться и не гоняться за клиентурой. Он не признавался Зарецким, но в этом году дела шли неважно. Последнее дело он мысленно назвал «Воронцов докатился». Холеная состоятельная дамочка упросила его последить за супругом, каждую неделю по выходным исчезавшим из дома под более или менее благовидными предлогами. Это оказалось не так просто, гулящий супруг проявлял чудеса изобретательности. И Влад поначалу решил, что за отлучками кроется что-то действительно серьезное, вплоть до криминала. Филер без «особых способностей» вполне мог бы и потерять объект из виду.

Выследив его и поводив почти целый день, Влад долго пил газировку и прокручивал в голове будущую беседу с клиенткой. Не поверит! Решит, что разыгрываю глупо и бездарно.

Солидный торговец антиквариатом каждые выходные сбегал из дома, чтоб покататься в парке на каруселях! Катался долго, с упоением, съедал эскимо и брел домой, с каждым шагом вновь преображаясь в скучного взрослого дядьку.

Выслушав Владислава, красавица-клиентка нахмурилась и переспросила:

— Аттракционы? В парке отдыха?

— Именно, мадам! — отрапортовал сыщик и подумал, что сейчас последует: «Да вы издеваетесь!»

Но дама только покосилась недоверчиво и неожиданно расхохоталась — громко и звонко, словно девчонка. Она даже стала симпатичной.

— Подумать только, — простонала она, аккуратно промакивая надушенным платочком выступившие на глазах слезы, — и он это так скрывал! Но почему?

Влад пожал плечами:

— Стеснялся.

— Как вы думаете, — спросила дама, — если я попрошусь с ним?..

— Лучше ничего ему не говорите, — посоветовал Воронцов, — вы убедились, что перед вами он ни в чем не виноват. Оставьте ему маленький секрет.

Что решила в конце концов клиентка, он не знал, да и знать не стремился. Похоже, она была довольна жизнью. Сегодня позвонила и бодро поведала, что порекомендовала его «одному человеку». Один человек проявился через час, они договорились о встрече. Поскольку учиться у него Денис будет не вечно, клиентуру терять не стоит. А идти под крыло к Ворожее насовсем не хочется тем более.

— Я помню, — отвечал Денис на какие-то вопросы Марины и Аркадия Семеновича, — печку эту. И вон ту даму, — он указал на сонную дородную Аврору, раскинувшую волосы по потолку, — ее еще как-то смешно называли.

— Belle-mere, — отозвалась Марина, — теща. Или свекровь — кому что ближе.

— А еще помню, — весело продолжал Денис, — как я кораблик на обоях нарисовал. Испугался, что мама расстроится, и к вам побежал.

— Было дело, — степенно кивнул Аркадий Семенович.

— Ах вот чьи это художества, — заинтересовалась Марина, — ну и что было дальше?

— Мы сняли со стены маленькую картину и повесили большую, — ответил Аркадий Семенович, — кораблик спрятался. Нельзя же огорчать маму.

— Знаешь, папа, — протянула дочь, — если Полинка будет вытворять подобное, я знаю, с кого спросить.

За окном зашелестел дождь, и к Владиславу опять вернусь чувство спокойной радости, которое настигло его в лесу, во время пробежки. Тут, как нигде, он чувствовал себя как дома. Пирог был вкусен, чай ароматен. Работа есть, есть чем заняться в ближайшие годы, чего еще надо? Мысли перескакивали то на завтрашнюю встречу, то на скорый день рождения Марины и приготовленный заранее подарок, то на разговор — Аркадий Семенович рассказывал что-то про музей, Марина смешила компанию перлами, которые выдают студенты на семинарах. Сгущались мягкие осенние сумерки.

Так прошел хороший день.

Заказчик назначил встречу в кафе при гостинице «Паризьен». К тому времени как он, неуверенно оглядываясь, появился на пороге, Влад уже успел изучить меню и разрывался между пирожным «наполеон» и профитролями в шоколадном соусе.

Алексей Николаевич Архипов выглядел колоритно. Невысокий, но недурно сложенный, в идеально сидящем костюме. Волосы уложены якобы небрежной волной, надо лбом — седая прядь, слишком эффектная, чтоб быть натуральной. Усы щеточкой, картинный изгиб бровей. Он походил бы на опереточного директора из «Принцессы цирка», если б не приятная улыбка и уверенное, но не нарочитое рукопожатие.

Утро Владислав провел в библиотеке, изучая подшивку журнала «Цирковое искусство» и подсунутую библиотекаршей книгу «Цирк в годы войны». Вчера вечером он потратил немного времени на телефонные беседы со знакомыми, которые могли поделиться тем, о чем в статьях не пишут. Судя по услышанному и прочитанному, Алексей Николаевич был человеком довольно приятным, а личная встреча только подтвердила это впечатление.

Подошла официантка, Воронцов заказал профитроли и кофе, рассудив, что чай так, как ему нравится, заварить все равно не сумеют. Алексей Николаевич попросил принести ему кофе с ликером, одарил девушку ласковым взглядом и говорил с ней таким завораживающим голосом, что заказ был исполнен мгновенно.

«Эге, — подумал Воронцов. — Архипов-то не промах… Девчонке лет двадцать, не больше».

Заказчик пригубил ликер и, удостоверившись, что официантка далеко и никто их не услышит, спросил:

— Владислав Германович, вы видели номер Антонио Верде?

— Нет.

Архипов положил на стол продолговатый конверт:

— Тут два билета. Я бы очень хотел, чтобы вы сходили на представление.

— Большое спасибо, — кивнул Влад, — всегда приятно, когда занятой человек отрывается от дел только для того, чтобы пригласить меня в цирк. Я тронут.

Он ткнул ложкой в башенку взбитых сливок, которая возвышалась над горкой профитролей, щедро политых шоколадом. Десерты здесь делать умели. Влад немного стеснялся своей любви к сладкому, но никогда не упускал возможности потрафить этой маленькой слабости.

В интернате пирожных не давали. Пончики и компот служили валютой — сладкоежки за них и полы вместо дежурных мыли, и сочинения писали. Уже в училище курсант Воронцов, когда все в увольнении шли пить пиво, предпочитал завернуть в кондитерскую. Над ним посмеивались, но очень тихо и осторожно.

— Я понимаю, — склонил голову Алексей Николаевич, — не знаю только, стоит ли говорить о сути дела сразу или вы предпочтете сделать выводы сами, непредвзято?

— Лучше сразу, — ответил Влад, — время — деньги.

— Ну… вы сказали, что дел у вас сейчас нет…

— Нет. Но мое время стоит дорого. Особенно когда я ничего не делаю.

Архипов заразительно рассмеялся и стал еще симпатичнее.

— Будь по-вашему. Мне вас рекомендовали как хорошего специалиста. Я хочу, чтобы вы сходили на представление и высказали свое мнение об Антонио Верде.

— Манерный и вычурный тип, — отозвался Владислав. — Антон Зеленко — хорошее имя, зачем его портить иностранщиной? Золотая маска — тоже признак безвкусицы. Вряд ли я скажу больше.

— И в этом случае я оплачу ваше время и поблагодарю, — ответил Архипов, — но я боюсь, вы можете сказать кое-что еще. Видите ли, я подозреваю, что он знающий.

«Вот интересно, — подумал Влад, — он всегда так говорит или ввернул словечко „знающий“, чтобы расположить к себе собеседника?» Даже Марина частенько сбивалась на «магов». Владу было все равно, а вот Аркадий Семенович морщился: «Мариша! Ты б еще фей с волшебными палочками вспомнила».

— Насколько я знаю, в цирке жесткий контроль, — сказал Владислав.

Архипов закивал:

— Жесточайший. Традиция и закон гильдии — «чудеса без чудес», никакого использования «особых способностей». Но случаи были. Может, вы слышали, еще до войны в Австрии дрессировщик оказался знающим. Был скандал. Антонио Верде — звезда мировой величины, вы представляете, что начнется…

— Но доказательств или хотя бы обоснованных подозрений у вас нет? Только ощущения?

Заказчик развел руками:

— Были бы, я б давно обратился в официальные органы. Дело щекотливое, не хочется скандала на пустом месте. Поэтому и прошу вас разобраться. Если возникнут хоть малейшие подозрения…

— Я сообщаю вам, и жулик с позором изгоняется, — закончил Влад.

— Именно так, — улыбнулся Архипов, — если, разумеется, инквизиторы придут к тому же выводу, что и вы. Если ж нет, то вы посмотрите представление — а оно того стоит, программа очень хороша, смею заверить, — развлечетесь, я же заплачу за свою паранойю, и пусть это будет мне наказанием.

Он снова улыбнулся, и Владислав изобразил ответный светский оскал. Не поддаться обаянию Архипова было невозможно. Правда, для Влада многие невозможные вещи давно стали привычными.

— Согласен, — кивнул он, — но если гражданин Зеленко чист, я не виноват.

Влад ушел первым, предоставив Архипову возможность заплатить за обоих и продолжить заигрывания с официанткой. Девушка рдела и смущенно стреляла глазками. Кажется, Алексей Николаевич еще кофе заказал. Или не кофе.

Уходить ему явно не хотелось.

Повод оказаться на Миллионной нашелся до смешного легко. На следующий же день после разговора с радушным рыбаком разнорабочий Мигачев, шмыгая носом и тыча пальцем в стенку фургона гимнастов, обратился к старшему:

— Эта, командир, ты смотри, тут же гниль да ржа. Проморить бы, замазочкой пройтись да краской потом хорошей. Давай соображу, а?

Старший, Степаныч, задумчиво посмотрел на угол фургона, и правда требующий починки и покраски, почесал затылок, сдвинув на лоб засаленную кепку, и вынес вердикт:

— Деньги дам. Пойдешь да купишь, что надо.

Полковник ушел не сразу, сперва доделал срочную работу. Вкалывать пришлось за двоих — рабочий Пузырев, которому следовало тоже трудиться в поте лица, все утро стонал и норовил уползти в угол, прислониться к стеночке и так сидеть, стараясь не попасться на глаза начальству.

— Плохо мне, Сань, — скулил он, — голова гудит… Сил никаких!

— Не умеешь — не пей, — безжалостно отрезал Мигачев.

Пузырев скривился:

— Я ж на фронте… Там такого навидался, без ста граммов никак.

— Ты эта, полегче! — брезгливо дернул губой Граев. — Вся страна воевала. Тебе что, водку в рот льют? Пей меньше да закусывать не забывай. А то расселся, эта, да хнычет — плохо ему. Виноват-то кто?

— Зануда ты, Валерьяныч, — вздохнул Пузырев, — потому и не женат… Мужик вроде справный, а хозяйки нет.

Самого Пузырева, поговаривали, жена выгнала, вконец устав от его пьянства и безделья. Он не очень расстроился — баб много, а вот мужиков после войны-то на всех не хватает! Бабы, правда, подбирать сокровище не спешили, но Пузырев все равно не унывал. Сейчас он нашел повод докопаться до Мигачева и не преминул им воспользоваться.

— Не, Сань, ну правда, а что ты не женишься?

Пузырев осекся, встретившись с напарником взглядом.

— А вот сюда не лезь, — глухо проговорил рабочий.

— Ну ты че… — забормотал Пузырев. Граев — Мигачев смотрел на него с нескрываемым отвращением.

— Бомбежка, — сказал он, — всех трех… И ее, и девчонок. А она на шестом месяце была. Ты мне, Пузырев, про войну не говори. Про водку у тебя лучше получается.

— Да я ж не знал, — оправдывался Пузырев, — ну че ты, Сань, ну не знал я.

Напарник промолчал. И хоть зудел Мигачев, как туча комаров, начальству пьяницу не сдал и всячески прикрыл. Стучать Валерьяныч не бегал, Пузырев его за это уважал.

Но после обеда бедному пьянице все ж пришлось взяться за работу. Мигачев принял душ, переоделся и, даже не поев, ушел за какой-то краской. Как назло, Степаныч навалил еще груду дел. Пузырев бормотал под нос ругательства и завидовал Валерьянычу черной завистью. Хорошо придумал — за краской отпроситься! Голова! Наверняка где-то в пивной сидит.

Пузырев ошибался. В это самое время полковник неторопливо шел вдоль Миллионной, разглядывая, как и положено работяге, нежданно получившему возможность побездельничать, витрины и встречных особ женского пола.

Дома на Миллионной оказались как на подбор — приземистыми, основательными. Магазинов немного: все больше конторы фирм да компаний, представительства или, как некоторые писали на вывесках на западный манер, «головные офисы». «Лаки и краски» нашлись в самом конце улицы, там, где она уходила вниз, к реке, растворяясь в неразберихе припортовых кварталов. Граев не зря подгадал так, чтобы оказаться на Миллионной к обеду. Судя по манере поведения, Власов не станет перебиваться бутербродами у себя в конторе. Но и на другой конец города не помчится. Где-то неподалеку есть кафе или ресторанчик, там местные дельцы и обедают, учтиво здороваются со знакомыми, демонстрируют уверенность и положение. Вот там его и надо искать.

Минуты через две он увидел Власова. Тот не спеша шел по тротуару — спокойный, вальяжный, одетый в темно-синий шерстяной костюм и сорочку в тончайшую полоску, при галстуке, завязанном модным «купеческим» узлом. Выглядел Власов точно таким, каким Граев его себе представлял.

Полковник расцвел в улыбке и бросился на другую сторону улицы, сняв кепку:

— Господин! Уважаемый!

Власов обернулся, вздернул брови, сыграл удивление. Именно сыграл, как с досадой заметил Граев. Однако для постороннего наблюдателя эта гримаса выглядела правдоподобно.

— Простите, вы ко мне обращаетесь? — все с тем же удивлением обратился к подбежавшему мужичку вальяжный купец.

— Так вы ж помните, мы с вами у цирка водичку пили. Вы насчет рыбалки мне еще советовали, — зачастил Граев. — А я вот красочку ищу. Хорошую. И замазочку бы мне хорошую, фургон подлатать. Вот я и вспомнил, вы про контору свою говорили. Ну я и подумал, может, получится, чтоб не переплачивать?

И «грузчик Мигачев» хитро подмигнул, мол, рыбак рыбака-то не обманет.

— А, да! Вспомнил! — кивнул купец. — Но вот насчет краски — я только оптом, понимаете ли, торгую. Так что я вам, увы, не помогу.

— Эх, голова моя садовая, — огорчился Граев. — А хотел хорошей краски-то найти, голландской. Знаете, может, «Хам-мель-хоф»? — выговорил он трудное иностранное слово.

— Есть, есть такая, — согласился Власов.

— Так, может, сторгуемся? Баночку, а? А я с вами секретом поделюсь, — заговорщицки шепнул полковник. — Наживка — атас. Я с ней на леща ходил, рыба просто дурела!

— На леща, говорите? — У Власова загорелись глаза. — Ну ладно, пойдемте в контору, поговорим.

Контора занимала две комнаты и сейчас оказалась совершенно пуста.

Власов гостеприимно распахнул дверь:

— Пойдемте, сейчас оба моих приказчика на обеде, поговорим в моем кабинете.

И аккуратно запер двери.

Кабинет оказался приятным, светлым, широкое окно выходило в тихий двор, прекрасно просматривающийся и заканчивающийся высокой глухой стеной — просто так не подберешься. Граев подумал, что выхода отсюда как минимум два.

Власов закрыл и дверь в кабинет. Лицо его сразу же стало тревожны.

— Александр Вениаминович, что вы здесь делаете?

— Рыбу удить приехал, — жестко ухмыльнулся Граев, — что это вы так забеспокоились? Я на родину вернулся. Решил навестить своего замечательного ученика Власова Никиту Олеговича…

— Анатолий Павлович Дронов, — чуть склонил голову Власов, — теперь меня зовут так. И мне бы хотелось, чтобы и вы ко мне так обращались.

— Вижу, вы не забыли мои уроки. Это правильно. Вживаться в образ надо до мелочей, до мельчайших подробностей, — похвалил Граев и продолжил: — Давайте знакомиться. Мигачев Александр Валерьянович, разнорабочий цирка «Чудесный мир господина Штайна». Любитель рыбной ловли, пью умеренно, хозяйственный, но не «доставала». Запомнили?

— Д-да, но… Александр Вениаминович, вы вообще в курсе, что в Республике приговорены к смертной казни как военный преступник?! — отчаянным шепотом заговорил Власов.

— Неправильные вопросы задаете, господин Дронов. Не те и не о том, — оборвал собеседника полковник.

— Что от меня требуется? — Дронов — Власов заметно поник. Он опустился в свое кожаное кресло с высокой спинкой, стоящее у почти пустого письменного стола, и замер в ожидании приказа.

— В конце войны, — начал Граев, — вы сопровождали группу, которая должна была доставить в рейх некий предмет, представлявший интерес для «Аненэрбе». Маршрут пролегал как раз по этим местам, вы должны были пройти лесами южнее Синегорска и выйти к Синельге выше по течению. Но не вышли.

Власов молча кивнул, откашлялся и полез за папиросами.

— Группа была уничтожена, — ответил он, — я уцелел чудом. — Наводящего вопроса не последовало, и Власов сообщил: — Мы действительно сопровождали два ящика, что там — не знаю, возле них неотлучно находились двое колдунов… — Он покосился на Граева, но поправлять себя не стал. — Колдунов из «Аненэрбе». Налетели на колонну республиканской пехоты. Как раз неподалеку от Синегорска. Там нас положили почти всех. Кто остался в живых — выбирался поодиночке.

Папироса погасла, спички рассыпались по столу. Власов попытался опять ее раскурить — сломал. Граев ждал с видом кротким и терпеливым.

— Мне повезло, — продолжал Власов, дымя новой папиросой, — я шел в форме республиканского пехотинца, меня приняли за раненого из той самой колонны, отправили в госпиталь в Синегорск. А там — рейх был разгромлен, я и остался в городе.

— Вы меня за идиота принимаете, Власов? — почти ласково спросил Граев, подходя к столу. Поиграл ножом для разрезания бумаг, подвигал по гладкой столешнице и заговорил снова: — Это вы зря делаете. Свое и мое время тратите. Причем нерационально, а я этого, как вы помните, не люблю. Но я на вас зла не держу. Поскольку понимаю, Вы обросли жирком, успокоились, решили, что жизнь удалась, можно сидеть тихо и возделывать свой сад. А потому время, — выделил он слово голосом, — для вас не важно. Но это не так, Власов, — подался вперед полковник. — Время, только оно имеет значение, только оно. Это Власть. Абсолютная, Власов, страшная, неодолимая. Так что перестаньте говорить не о том. Лучше подумайте, зачем я пришел и что вам предложу.

Власов смотрел в горящие, ставшие абсолютно прозрачными глаза полковника и понимал, что боится его до дрожи и что прямо сейчас выложит все тайны, а после будет послушно исполнять приказы невысокого человека в дешевом латаном пиджачке и поношенных брюках.

…Перед строем курсантов диверсионной школы молча прохаживается холеный человек в сером костюме-тройке. Руки заложены за спину, взгляд рассеянно перебегает с предмета на предмет.

Повинуясь его знаку, конвоиры подталкивают в спину пленного солдата-республиканца.

Граев говорит негромко и скучающе:

— Тебе дается шанс. Сейчас ты возьмешь нож и попробуешь меня убить. Если убьешь — тебя отпустят.

Солдат — рослый, крепкий. Держится уверенно, плечи не напряжены — а нервозность сразу можно определить по тому, как каменеют плечи. Боец не стал тратить время на вопросы и, едва звякнул о камни брошенный одним из конвоиров десантный нож, подхватил его и скользнул к полковнику.

Несколько минут тот играл с жертвой, мягко уходя от удара, затем разорвал дистанцию, выбросил вперед руку и резко сжал пальцы в кулак.

Солдат захрипел и остановился, словно налетел на невидимую преграду. Он слабо дергался, но оставался все в той же позе, не мог даже разжать пальцы, бросить клинок.

Граев неторопливо обходит живое изваяние, переводит взгляд на курсантов и говорит все тем же скучающим тоном:

— Перед вами наглядная картина под названием «недооценка противника». Я буду учить вас оценивать противника правильно. Также вы научитесь пользоваться подручными предметами для выполнения поставленного задания, влиять на людей, узнавать информацию и многим другим полезным вещам. Я буду учить вас убивать максимально быстро и эффективно. К примеру, — он подходит к солдату, который в ужасе косит на него глаза, осторожно вынимает из судорожно сжатого кулака нож и, как указку, нацеливает его на беззащитную шею, — ножом человека можно убить многими способами. Как правило, стараются перерезать горло, подобравшись сзади и резко запрокинув голову, чтоб открыть к шее доступ. Это не всегда рационально.

С холодной жестокостью он убивал пленного несколькими способами, с помощью заклинания удерживая душу человека в мертвом теле. В конце концов отпустил бессильно упавшее тело, бросил нож и ушел, кинув через плечо:

— Занятия завтра в шесть ноль-ноль…

— Дронов, не углубляйтесь в воспоминания, — вернул его в реальность насмешливый голос, и он снова ужаснулся тому, насколько точно читает Граев его мысли. — Так что произошло тогда в лесу под Синегорском на самом деле?

Теперь ножом для бумаг играл Власов. Вспоминать ту ночь не хотелось. Паскудные это были дни, и само задание паскудное — для фанатиков или смертников. А ни тем, ни другим он не был.

Поморщившись, он заговорил. Неохотно, выдавливая слова:

— Я действительно был придан группе. Из «Аненэрбе» там было только трое. Один из них всегда неотлучно был при ящиках…

Маг из «Аненэрбе», казалось, не нуждался ни в сне, ни в пище. Он словно прирос к этим чертовым ящикам. Другие двое все время были рядом — тренированные боевые маги, да еще с тяжелым вооружением. Остальные — волки из СС, фанатики, прекрасно обучены, перли почище танков. Километрах в сорока от Синегорска маги почувствовали погоню.

Власов вспомнил стылый голый лес, навсегда оставшийся в его памяти как смешение осколков черного и белого, прорезаемого желтыми строчками очередей, длинными выдохами огненных валов, криками боли и одним горячечным желанием — выжить.

Он чуть не поскользнулся — под сухим, вымороженным до колкой крупы, февральским снегом оказался обледенелый корень. С трудом удерживая равновесие, протопал еще несколько шагов, привалился к огромной черной сосне, выравнивая дыхание, втянул носом пахнущий холодной смолой лесной воздух и всмотрелся в чащу.

Ломкие, звенящие от сухого мороза черные и белые плоскости наползали друг на друга, снежные клинки взрезали непроглядные полотнища ночного леса, в усыпанном острыми звездами небе плыл маленький злой месяц. Власов постарался успокоиться, черные плоскости постепенно распадались, проступили узнаваемые очертания стволов редкого кустарника, обозначилась едва заметная кромка холма, с которого группа только что спустилась, цепляясь за ветки, оскальзываясь и спотыкаясь.

Многочасовой марш по лесу вымотал даже казавшегося неутомимым гауптштурмфюрера Гемпке, не говоря уже о пулеметчиках, по очереди тащивших на себе двенадцатикилограммовую тушу MG-34 и боеприпас к нему. Власов по себе знал, что уже через пару часов марша начинаешь ненавидеть эту длинную неухватистую железку и ждешь, когда тебя сменит напарник. Правда, Фриц и Йозеф волокли ее без единой жалобы.

— Идейные, — зло сплюнул под ноги Власов, до боли в глазах всматриваясь в непроглядную тьму. Ни малейшего движения.

«И все же, что там за груз?» — в который раз задумался он, вспоминая, с каким настороженным вниманием начинали всматриваться в любого, кто подходил к ящикам, люди из «Аненэрбе». От их вида Власова продирал морозец по коже, даже пара снайперов — «ледяных» — из батальона «Иса» не вызывали такого страха. С теми хотя бы было все понятно — живые мертвецы, поднятые для выполнения «долга нордических героев перед рейхом» силой магии. Находиться рядом с ними живому человеку жутковато, но хотя бы понимаешь, чего ожидать, и знаешь, что их можно убить снова. Труднее, чем обычного живого, но можно. «Ледяных» Власов воспринимал как некое продолжение винтовок, особые механизмы, умеющие прицелиться и вовремя нажать на спусковой крючок.

А вот парочка из «Аненэрбе» заставляла его стискивать зубы, чтобы не клацали, и стараться шагать как можно дальше от них. Хотя внешне вроде бы самые что ни на есть обычные мужики средних лет, в стандартном маскировочном обмундировании, только без знаков различия. Перли свой груз, как все, приказы гауптштурмфюрера выполняли беспрекословно, разве что на привалах молчали или перекидывались парой фраз только между собой. Однако же все, буквально все в группе старались держаться от них подальше. Может быть, дело было в их глазах — прозрачных глазах людей, заглянувших туда, куда человеку смотреть не следует, и вернувшихся оттуда. В них не было присущего фанатикам блеска, напротив — полное нечеловеческое спокойствие. Безмятежность тех, кто давно перешагнул за грань радости и отчаяния и руководствуется в жизни какими-то совершенно не такими, как у других, принципами.

Власов был абсолютно уверен: они не моргнув глазом принесут в жертву всю группу, если это послужит выполнению задания.

И все же, что они тащат? Сам он лишь раз оказался рядом с ящиками и обратил внимание, что их стенки покрыты рунами. Узнал лишь некоторые, и то только потому, что они использовались в узорах, поддерживающих «ледяных»: одна из них — руна Иса, вторая, если он не перепутал, Дагаз. Ему почудился неясный звук, исходящий из ящика, но прислушаться он не успел: сзади бесшумно возник один из прозрачноглазых, безмолвно встал за левым плечом, и Власов немедленно ретировался.

Однако с тех пор он частенько задумывался, что же такое ценное могло находиться в покрытых рунами ящиках, если командование для их транспортировки послало не просто группу, состоящую из опытнейших диверсантов СС, но и придало им целых двух «ледяных», каждый из которых обходился рейху как парочка «тигров», да еще и отправило знающих из «Аненэрбе». На что способны такие маги, Власову довелось видеть своими глазами, ровно перед тем как он попал в плен. Пятеро внезапно появились на участке, где держал оборону его полк, и устроили огненный ад. Последним, что он видел, прежде чем провалиться в темноту, был оплывающий ствол «сорокапятки» и безмолвно — горло уже выжгло — орущий командир орудия со стекающей, словно воск со свечи, кожей.

Такие воспоминания бодрости, конечно, не добавляли, но это было лучше, чем размышлять о том, что его снова оставили в арьергарде — необходимость в проводнике отпадала с каждым днем, фронт уже явственно громыхал впереди, и его все чаще посылали вперед в разведку или вместе с автоматчиками в арьергард группы. В случае необходимости он должен был под видом солдата республиканской армии задержать преследователей.

А вцепились им в загривок крепко. Четыре дня назад на них совершенно случайно вывалился комендантский патруль, неизвестно как оказавшийся на лесной дороге. С тыловыми недотепами разобрались моментально и бесшумно: маги коротко пролаяли свою абракадабру, каждый выбросив вперед правую руку, — и не успевших поднять оружие патрульных скрутило, будто они попали в центр смерча. Власов поморщился, услышав, как трещат кости, и успел увидеть, как с жутким щелчком поворачивается голова капитана, командовавшего патрулем. Нестерпимо долгую секунду он, стоя к Власову спиной, смотрел на него стекленеющим взглядом. Затем тела мягко упали на дорогу, и группа скользнула на другую сторону, в лес.

К вечеру им уже наступали на пятки волкодавы из СМЕРШа, а ночью они приняли первый бой.

Тогда отбились, обошлось без раненых, выручили спецы «Аненэрбе». Но весь следующий день пришлось бежать, Гемпке всего два раза разрешил остановиться, чтобы люди успели, не жуя, заглотить пищевой концентрат и сделать пару глотков воды. Все равно оторваться не удавалось. Власов видел, как Гемпке подходит к магам, задает какие-то вопросы. Знающие останавливались, ставили ящики на землю, к чему-то прислушивались, закрыв глаза, затем отрицательно качали головами, и марш продолжался.

К вечеру Власов окончательно решил, что при первой же возможности надо сваливать. Чертовы арийцы пожертвуют им, не задумываясь, фронт уже слышно, если что, доберутся сами, да и удалились они уже от знакомых Власову мест. Окрестности Синегорска он тоже знал неплохо, рассчитывал обойти его по широкой дуге. Но смершевцы настойчиво оттесняли группу к городу, и сейчас он боялся, что их прижмут к реке и попросту расстреляют или спалят «огненной стеной».

— Власов, к гауптштурмфюреру, — прошептал, кисло дыша Власову в ухо, невысокий кряжистый Людвиг Йост. Стрелок был в группе кем-то вроде личного ординарца командира, держался обособленно, а к Власову относился с презрением, не скрывая, что считает присутствие унтерменша в группе нордических воинов досадным недоразумением.

Власов захрустел сапогами по снегу, подойдя к Гемпке, стоявшему рядом с ящиком, вытянулся, открыл рот, чтобы отрапортовать, но офицер заговорил первым:

— Вы показали себя настоящим солдатом рейха. Я не раз видел, как вы все свои силы и умение отдаете нашему делу. Как и других верных слуг рейха, вас ждет великая награда! Но сегодня я жду, что вы сможете совершить еще одно героическое усилие…

«Интересно, — подумал Власов, — какую ж дрянь он для меня приготовил, что так соловьем поет?» На партийного щебетунчика Гемпке никак не походил, значит, дела шли плохо. И унтерменш был действительно нужен.

Жуткие маги стояли с каменными мордами, но один, как отметил Власов, слегка притопывал. Нетерпение скрывал? Волновался? Или же просто рвался в кустики?

Власов многое замечал, но виду, конечно, не подавал.

— Готов исполнить любой ваш приказ! — Он снова вытянулся, преданно поедая глазами командира.

— Я не сомневаюсь в вас, — положил ему руку на плечо Гемпке и еще больше понизил голос: — И оказываю вам высочайшее доверие. Где в ближайших окрестностях можно надежно укрыть наш груз? — кивнул он в сторону ящика.

Ну точно, гадость первостатейная! Хотя… Он почувствовал слабый проблеск надежды. Хотя шанс, конечно, призрачный.

Власов лихорадочно вспоминал все, что знал об окрестностях Синегорска, стараясь не думать о том, что с ним сделают, если заподозрят, что эти места ему плохо знакомы. Вроде неподалеку есть овраг. По нему можно уйти, а там? А там разберемся.

— Да, есть такое место. Во-он в той стороне глубокий овраг. Можно по нему уйти западнее, там заброшенная сторожка. А можно в самом овраге.

— Хорошо. Вы сопровождаете господ специалистов. Идете первым. Выходите прямо сейчас.

Кивнув одному из прозрачноглазых, Гемпке пошел к своим бойцам, отдавая приказы. Группа рассыпалась, занимая позиции. Власов похолодел, когда увидел, как сноровисто устанавливает пулемет Фриц, а его второй номер Йозеф обламывает кустарник, загораживающий сектор ведения огня. Значит, Гемпке решил принимать бой, прикрыть отход груза.

Надо, надо уходить. Как угодно, но бежать. Если накроют вместе с нордическими воинами — вздернут не раздумывая.

Тем временем один из магов что-то коротко пролаял, указывая пальцем на рунного мертвеца со снайперской винтовкой. Тот поклонился, подхватил оружие и присоединился к троице у ящика.

Гемпке обернулся:

— Всё, идите. И пусть вам помогут боги.

Власова так и подмывало сказать, что боги могли бы вмешаться и чуть раньше, до того, как республиканцы взяли их за жабры, но, подавив нервный смешок, он снова вытянулся по стойке «смирно», повернулся. И поспешил к подопечным.

— Пойдемте, господа, — сухо обратился он к магам. На «ледяного» и не глядел. Все равно тот будет выполнять только распоряжения, которые отдаст ему один из знающих. Оружие ходячее. Вещь.

Один из господ специалистов тронул Власова тонкими сухими пальцами за плечо, и проводник чуть не дернулся от отвращения.

— Куда мы идти? Ви говорить сейчас, мы идти за вами. Вы не отходить далеко. Мы говорить стоять — ви стоять. Это поньятно?

— Да, конечно. Сейчас уходим вот туда, — указал он на едва заметный просвет в стене леса, окружающего небольшую поляну. — Идем на юго-запад. Примерно два километра. Должны выйти к оврагу. Идем вдоль него, я ищу развалины сторожки… Ну, такого маленького домика.

— Гут. Идти! — И маг взялся за ручку ящика.

Ускорив шаг, Власов обогнал немцев и пошел первым.

Он сразу же взял высокий темп, надеясь измотать тех двоих, что несли ящик, и хоть на секунду ослабить их бдительность.

В тени деревьев лунный свет развалился на отдельные узкие лезвия, поблескивающие на снежной крупе, а звуки стали громкими, резкими, они заставляли то и дело вздрагивать. Часто оглядываясь, он прикидывал, далеко ли удалось уйти от стоянки. Но их словно приклеили! Власов взял за ориентир ель с причудливо изогнутым стволом и ветками, словно стесанными с одной стороны. Он все оглядывался, но проклятое дерево, казалось, не удалилось ни на метр.

Один из магов неожиданно резко дернул головой, коротко выругался и прибавил шаг:

— Шнель. Бистро. Идти бистро.

Перейдя на немецкий, он заговорил со своим напарником, Власов на ходу напряженно вслушивался, он знал язык куда лучше, нежели показывал. Говорили тихо, но и того, что долетало до его ушей, хватало: «…уже рядом… Три или четыре группы… как минимум, двое ведающих (примерно так он перевел слово, которым немцы называли магов). Настоящих, сильных. Их не задержат надолго».

Тут же ударили позади выстрелы. Тяжело зарокотал пулемет, затрещали автоматы. С неумолимой монотонностью била снайперская винтовка оставшегося «ледяного». Затем по глазам ударила бесшумная белая вспышка, и пулемет стих.

— Где офраг? — злым шепотом спросил его немец, и Власов неопределенно махнул рукой вперед:

— Там. Близко уже, вон дерево приметное.

Никакого дерева не было и в помине, но Власов каким-то чутьем знал — до оврага рукой подать.

Маги остановились, один из них подошел к «ледяному», положил ему руки на плечи, что-то неслышно зашептал. Затем — у Власова екнуло от отвращения и странной жалости сердце — погладил мертвеца по щеке и поцеловал. После чего вернулся к ящику и снова взялся за металлическую ручку.

Снайпер уже исчез из виду. Бесшумная мертвая тень среди других мертвых зимних теней.

Власов побежал. Маги с загадочным ящиком неслись рядом, казалось, они даже не дышали, а вот он начал сбиваться с ритма, хватал воздух широко открытым ртом и с отчаянием понимал, что уйти не получается, для этого надо оторваться хотя бы на десяток метров, а эти бегут рядом и буравят спину неподвижными взглядами.

За спиной зло рявкнула винтовка, гораздо ближе, чем раньше, значит, это работает тот снайпер, который шел с ними. «Вот это скорость!» — невольно восхитился Власов. Значит, пока основные силы разносят группу, несколько человек обошли поляну и преследуют их. Настоящие профессионалы работают!

Оттуда, где, по расчетам Власова, осталась поляна, снова ослепительно полыхнуло белым, донесся короткий страшный крик, а затем дохнуло удушливым сухим жаром. Все стихло. И в этой тишине все услышали неестественную и от того еще более страшную капель.

Тишину нарушил винтовочный выстрел, застонал раненый, и Власов бросился вперед, не разбирая дороги, не заботясь, поспевают ли за ним маги, отчаянно вслушиваясь в нарастающую стрельбу за спиной. Пока только стреляли, значит, мертвец еще держится, значит, маги смершевцев еще не подтянулись от поляны, есть еще несколько минут до того, как колдовской огонь спалит черные промерзшие стволы.

С разбегу он вылетел к черному провалу заросшего березняком оврага и не успел обрадоваться, как в ногу повыше колена что-то тяжело ударило. Власов раскинул руки, отчаянно вскрикнул и выгнулся дугой, надеясь, что его сочтут убитым.

Повалившись вниз, он покатился по склону.

Дыхание сбивалось от ударов о стволы, рот наполнился сухой вымороженной листвой, штанина набухла кровью, нога немела, но он был жив.

Упав на дно оврага, Власов ящерицей пополз под прикрытие склона и дальше, вглубь, стараясь как можно скорее удалиться от места схватки. Нога не слушалась, и он, привалившись к прорвавшему землю корню, перетянул ее ремнем. Надо бы перевязать, но потом, потом. Сначала надо добраться во-он туда, где овраг поворачивает, так будет хоть какое-то прикрытие.

Ночь умерла в третьей ослепительной вспышке, и Власов заорал, прижимая к ослепшим глазам ладони. Спустя несколько секунд пришел тяжелый низкий гул и жар. Над оврагом ревело, бушевало, пожирая все на своем пути, колдовское пламя. Он еще успел услышать, как трещат вырываемые из земли стволы деревьев, затем что-то ударило его по затылку, и Власов потерял сознание.

Полковник молчал.

— Так я и пролежал до утра, — продолжал Власов. — А уж под утро очнулся, пошел к городу, документы у меня неплохие были. Ну и уже на подходе, — криво ухмыльнулся Власов, — удачно попал под один из последних налетов люфтваффе. Раненых хватало, подобрали, положили в госпиталь. Провалялся в нем до конца войны. А потом как-то тут и осел.

— Ясно. Ящики искали?

— Искал, как без этого, — вздохнул Власов, — но никаких следов. Видимо, смершевцы их все же накрыли.

— Нет. Они здесь, — уверенно сказал Граев, и по тому, как стремительно поднял на него взгляд собеседник, понял: всё, этот полностью его, Граева, человек. Видимо, даже временная близость к Колокольцам оставила на нем свой след.

— Вы это достоверно знаете, Александр Вениаминович? — на всякий случай переспросил Власов.

— Точно-точно. Где именно, еще не ведаю. Но буду знать. И поможете мне в этом вы.

Синегорский цирк построили лет за двадцать до Отречения. Поговаривали, что меценат, давший деньги на постройку, был влюблен в акробатку. Правда это или нет, никто уже не знал, но здание выстроили с размахом. Над входом красовались фигуры персонажей комедии дель арте, окна обвивали гирлянды лилий, купол венчала фигурка танцовщицы. Синегорцы посмеивались, здание цирка называли «тортом», но когда столичные архитекторы предлагали его перестроить, а то и совсем снести и заменить новым, современным, стояли за него горой. В путеводителе он занимал не самое последнее место и значился как памятник архитектуры эпохи ар-нуво.

Сегодня цирк как никогда походил на юбилейный торт. Фасад украсили флажками, в небо рвались гроздья шаров. На стенах красовались афиши — красавец в золотой маске, красавец в окружении тигров и львов, девушка в серебряном трико. На балкончике играл оркестр. Синегорск словно перенесся в давние времена, когда праздники были частыми и каждый купец считал своим долгом выложить пачку ассигнаций «на забаву позаковыристей».

Денис остановился прямо у ног серебряной девушки, возле уличных часов. Ждать, поглядывая на циферблат, ему не пришлось — у Жени не было противной привычки нарочно опаздывать, «чтоб поволновался». Через минуту она уже подбегала к нему — яркая, заметная, взрослая. Волосы прикрыты алым шарфом, губы накрашены. Впору смутиться, но Денису было чем поразить подругу. Два дня тому назад Владислав неожиданно передал ему два ярких прямоугольничка с золотыми надписями.

— Сходи в цирк, — сказал наставник, — девушку пригласи. Развейся.

За минуту до того он грозился дать ученику очередное задание, поэтому Денис сразу переспросил:

— А в чем подвох, Владислав Германович?

Подвох оказался небольшим — прощупать одного из артистов. А наградой за труды были бесплатные билеты на программу знаменитых гастролеров, отличные места и восторженное удивление в глазах Жени при виде приглашений.

— Откуда? — набросилась она на Дениса, уже пройдя нарядное фойе. Юноша немного поиграл в таинственность, но, когда Женя предположила, что это подарок маме («Ей Раиса Георгиевна дала? Ты говорил, она у Тамары Борисовны шьет!»), сознался: да, подарок, но не маме от влиятельной тетки из комитета по культуре, а ему, Денису, от сурового наставника. За небывалые успехи.

Женя покачала головой и предположила, что Владислав Германович — очень щедрый человек.

Щедрый человек тем временем скромно занял место на галерке и углубился в программку. Парочку он приметил еще в фойе, но решил не мешать им до антракта. Денис просто светился, глядя на спутницу, и устраивать сейчас сцену встречи было бы откровенным свинством.

Влад не ожидал, что представление его затянет. В свой последний поход в цирк Владик Воронцов был одет в матроску, в руке держал нарядный шарик и мало что запомнил, кроме того как рыжий бил белого по затылку, а мама почему-то морщилась. Еще лошади понравились да игравшие в мяч медведи.

Директор не зря себя хвалил, ему удалось вернуть весь огромный зрительный зал в детство, в сказку. Взрослые и солидные люди дружно ахали, когда наездники выполняли головокружительные трюки и от души хохотали над клоунами — их репризы были действительно смешны. Влад вспомнил, что видел высокого нескладного коверного в каком-то недавнем фильме. Там он был совсем другим и вызывал не смех, а слезы.

Вальяжный красавец гонял тигров с тумбы на тумбу, словно играл с котятами. Ассистенткой у него была совсем юная девушка, наверное, ровесница Дениса. В ладном костюме, расшитом галунами, она выглядела столь эффектно, что мужской половине зрителей было не до хищников.

Пока он мог расслабиться и от души наслаждаться зрелищем. Ни один из увиденных им цирковых не попал бы под подозрение даже самого дотошного инквизитора.

После тигров объявили антракт. Влад решил было отыскать Дениса, но махнул рукой: незачем парню праздник портить. Отправился в буфет и вознаградил себя за доброту двойной порцией мороженого с шоколадным сиропом.

И попался. Денис как раз примерялся, чем бы угостить даму. Влад застеснялся — свою любовь к сладкому он старался не афишировать. Ученик растерянно оглянулся на Женю, явно не зная, как кого представлять. Пришлось прийти ему на выручку и заговорить первым.

При Жене Влад оставил манеру поддразнивать ученика, держался с ним как с равным, к Жене обращался уважительно, как к даме. Предложил ребятам угоститься. Денис тут же сделал вид, что равнодушен к сладкому, и давился бутербродом с рыбой, а вот его спутница не стала жеманничать и с удовольствием запустила ложечку в мороженое. С каждой минутой Женя нравилась Владу все больше. Немного смешная в своих попытках казаться взрослой светской дамой, она все же была искренна, открыта и добра. Такие девушки раз на миллион попадаются, и этот приз достался Денису… Впору завидовать.

Когда мороженое было съедено, возникла неловкость. Расспрашивать Дениса при девушке не хотелось, ученик тоже не знал, какую бы тему затронуть. Молчала и Женя. Но прежде чем безмолвие стало действительно напряженным, из толпы вынырнул парнишка с тремя фунтиками мороженого в руках и завопил:

— Ну правда тут весь город!

Следя за Денисом, Влад, помнится, этого приятеля окрестил Подрывником. На самом деле звали его Романом, учился он на класс младше Дениса с Женей, но водился с ними уже не первый год. Все это Влад вспомнил, прежде чем поприветствовал нового знакомого.

— Здрасте, — кивнул паренек и мотнул головой, стараясь удержать сползающие очки, — мы на конюшню с Глебкой… Тигры там.

— Глеб тоже здесь? — спросила Женя.

— Ага… Его мама два билета получила, хотела их с сестренкой отправить, а у той горло разболелось.

Подрывник покосился на мороженое.

— А третье кому? — съехидничал Денис. — Тиграм?

— Почти, — хохотнул Роман, — слушайте, растает… Вы как?

— Без меня! — вскинул руки Влад, прежде чем бросили взгляд в его сторону. — Тут хоть фруктами и кофе пахнет. Идите, смотрите только, не устройте тиграм инфаркт вашим энтузиазмом. Потом, — шепнул он одними губами Денису.

Тот все же быстро произнес:

— Вроде бы ничего.

— Второе отделение, — напомнил наставник и добавил громче: — До встречи завтра.

Денис вздохнул с облегчением. Все-таки он здорово напрягался, неожиданный выходной был очень кстати.

…Возле тигров стоял Глеб и соловьем разливался перед девушкой, ассистенткой дрессировщика.

— Тигры? — засмеялась Женя.

Вблизи девушка оказалась не столь хорошенькой, какой виделась с арены. Расшитый костюм смотрелся на ней очень эффектно, а вот личико, после того как она почти стерла грим, оказалось простенькое, широкоскулое, хотя довольно приятное. Но Глебу, похоже, она казалась королевой. Подоспевший с мороженым Ромка тоже был удостоен монаршей улыбки. К Денису, встретившись взглядом с Женей, циркачка интереса не проявила.

Девушку звали Мила. Выступала она лет с шести, сначала ассистировала маме — с собачками и голубями. А теперь дядя взял ее в свой номер, хотя другие и хватались за голову — девчонка! Куда ей с хищниками!

— Ну я-то справлюсь! — горделиво произнесла Мила. — Я с детства именно с тиграми работать хотела.

Глеб сиял и плавился, словно шоколадка в кулаке. Мила делала вид, что привычна к такому вниманию. А может, так оно и было: артистка все-таки. Глеб уже успел вслух пожалеть о том, что учатся дети циркачей не в их школе, и пригласил укротительницу погулять по городу. Она обещала подумать — уже без рисовки, похоже, свободного времени у нее было очень мало.

Второй звонок Глеб встретил с тяжелым вздохом. Но посмотреть на выступление Антонио Верде хотелось и ему. Даже Мила, видевшая номер уже столько раз, что и сама бы не сосчитала, заторопилась:

— Ух! Антошу я не пропущу!

Развернувшись, Денис чуть не врезался в солидного господина, добродушно прогудевшего:

— Не так быстро, юноша! Я понимаю, представление того стоит, но не сбивайте меня с ног!

Узнать в этом симпатичном человеке по волшебству лишившегося пышного костюма и роскошных усов дрессировщика было куда проще, чем скандалиста, которого Денис на днях видел у цирка. Тот надменный тип не умел так тепло улыбаться, приветствуя друзей Милы и приглашая их после спектакля получше рассмотреть мохнатых артистов.

Оркестр заиграл Кальмана. Свет приглушили, затем купол расцветили алые, зеленые и синие лучи прожекторов. В какой миг в их сплетении появилась золотая фигура, никто не заметил.

Парень работал действительно классно. Вопрос «Как, черт побери, он это делает?» задавал каждый, сидевший в зале. Один сумасшедший трюк сменял другой. Казалось, он действительно летает, не касаясь трапеций. По волшебству.

Или благодаря умению левитировать. Дар не слишком распространенный, но не уникальный.

И тем легче выявляемый. Даже Денису уже хватало знаний, чтоб это понять. Именно на эту способность воздушного гимнаста проверили бы в первую очередь. И если он сумел бы это скрыть, то был бы гением конспирации.

Неожиданно музыка умолкла, прожекторы выцелили на огромной темной высоте крохотную беззащитную фигуру смельчака. Или безумца? В наступившей тишине Антонио Верде медленно расцепил руки и полетел вниз.

Зал слаженно ахнул — словно репетировали. Женя до боли вцепилась Денису в руку.

Почти невидимая — с высоты она, наверное, казалась не больше пятака, — сетка приняла гимнаста. И тут же вспыхнули огни и оркестр грянул: «Цветы роняют лепестки на песок…»

Зал ревел.

Влад чувствовал себя так, словно стал жертвой глупого розыгрыша, словно на стул кто-то положил керамическое собачье дерьмо или под ноги кошелек на веревочке кинули. Какая-то его часть ликовала и вовсю наслаждалась представлением. И все же он не мог отделаться от впечатления, что его втянули в какие-то нелепые игры.

То, что делал Антонио Верде, было невероятно. И все же на знающего парень походил не более, чем Владислав Воронцов на приму-балерину Мариинского театра.

На кой черт все это понадобилось Архипову, сказать было трудно, но — деньги заплачены, представление просмотрено, кофе с профитролями выпит. Влад заглянул к директору, сообщил, что актер чист, получил порцию улыбок и остаток оговоренной суммы, отказался от коньяка и отправился домой. Настроение у него было препоганое.

Немного легче стало, когда, выходя из цирка, он увидел Дениса. Хоть парню радость, да и Женя сияла. Подрывник, то есть Рома, что-то рассказывал, увлеченно жестикулируя, а рядом стояла еще одна парочка — Глеб и девушка, которая ассистировала дрессировщику.

Влад улыбнулся — хорошо, что для ребят день удался. Домой он шел пешком, город был тих и спокоен, в воздухе пахло палой листвой, тянуло предзимним холодком. Веселая дворничиха шаркала в сумерках метлой, чем-то гремела, напевала: «На земле не успеешь жениться, а на небе жены не найдешь». В подъезде уютно горел свет — и то хорошо, дня два приходилось пробираться в темноте.

Позвонила Марина, напомнила, что через два дня ждет на чаепитие. Поговорив с ней, он отключил аппарат, заварил чай, открыл коробку конфет и углубился в недавно переведенный американский детектив. К тому времени, как убийцу схватили, Влад был умиротворен и почти счастлив. Черт с ним, с директором, — день заканчивался хорошо.

И уже в полусне он подумал, что было, было у него неясное чувство чего-то неправильного и нехорошего, причем мелькнуло это ощущение в цирке, но с Архиповым оно не увязывалось. Однако перед глазами уже мельтешили собаки с бантами, золотая маска, симпатичная буфетчица, в которую, в бытность Воронцова курсантом, было влюблено все училище, одетая в цирковое трико, и многое другое.

Следующие дни были тихи и спокойны.

Власов нервничал.

С той самой минуты, когда перед ним явился призрак из прошлого, он поминутно изводил себя, метался, то порывался пойти в «контору» с признанием, то вдруг начинал мечтать о новом, прекрасном мире Граева. Он до одури боялся своего куратора, смертная казнь пугала его куда меньше. Полковник был слишком велик и страшен, чтоб можно было его спокойно предать.

Он по-детски готов был поверить в чудо. Бывают ведь счастливые совпадения. Вот, в газете пишут, с дома лепные украшения сорвались, чудом никто не пострадал. Сколько в Центре старых домов? Прогуляться бы Граеву под кариатидой.

Но чуда не случалось. Спустя несколько дней после разговора в конторе Граев появился вновь, выдал инструкции.

Сейчас Власов шел на встречу, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать озираться по сторонам и судорожно выгибать сцепленные ладони, хрустя суставами — была у него такая дурная привычка в юности, вроде бы совсем забылась, и на тебе…

Еще издалека увидев фигуру своего помощника, полковник с сожалением подумал, что с ним придется расстаться. Не сейчас, конечно, пока бывший подопечный держался вполне пристойно, но скоро он выдохнется. Слишком долго жил спокойной сытой жизнью торговца, позволил себе поверить в безопасность, осесть, пустить корни. Теперь пиковая нагрузка его обязательно сломает, так что надо присматривать и, если признаки станут тревожными, принять меры. А жаль, жаль, толковый человек.

Заслышав шаги, Власов нервно дернул головой и шагнул глубже в тень заброшенного склада, медленно, но верно разваливавшегося на окраине портовых кварталов. «Э, батенька, вы совсем расклеились», — сочувственно подумал Граев.

— Что-то вы нехорошо выглядите, Анатолий Павлович, — сквозь зубы с зажатой в них папиросиной посетовал полковник и чиркнул спичкой. Затянулся, длинно выдохнул, наблюдая, как в свежем сыроватом воздухе тают серые клубы. — Итак, вы исполнили мой заказ. Это хорошо. Идемте же.

И он сделал приглашающий жест, словно радушный хозяин, зовущий гостей к столу.

Некогда компания «Артемьев и партнеры», владевшая здесь несколькими складами, процветала, но вскоре после войны выросшая ниже по Синельге новая пристань сделала дорогу к ним неудобной, и здания забросили. В последнее время городские власти активно взялись за перестройку припортовой зоны, но до этих кварталов, где до сих пор многие строения так и стояли разрушенными со времен войны, руки не дошли. Что и сделало их крайне привлекательными для бродяг-бичей и прочей бездомной публики.

Сюда и направился Власов. Обходя здание склада, он снова дернул головой, выпячивая подбородок. Граев понимал, что подчиненный не просто нервозен, а еле сдерживается, чтоб не развернуться, да и не припустить от него прочь по пустынным закоулкам. Сорваться в бега. Исчезнуть, раствориться, все что угодно, лишь бы не чувствовать рядом с собой страшное ледяное присутствие существа, которое окружающие по глупости и незнанию принимают за человека. Понимал он и то, что Власов никогда так не поступит. Слишком хорошо помнит, что бывало с беглецами — пленными или теми, кто не выдержал муштры. У кого сердце взрывалось, у кого глаза вытекали или кровь сочилась из всех пор. Держала его и жадность. Счет в банке, налаженное дело, стройная любовница, годящаяся в дочки, хороший дом на тенистой улочке, где так славно шелестят тополя. Хотя жить захочешь, и не с тем расстанешься. Но Граев держал возле себя не только кнутом. А пряник был заманчив — безумная надежда: а вдруг у куратора получится, и тогда он, Власов, окажется рядом с тем, кто навсегда изменит мир?

— Анатолий Павлович, быстрее, — поторопил полковник.

Власов прибавил шагу, лавируя между грудами мусора, собачьими кучками и тухлыми лужами. Отодвинув сгнивший грузовой поддон, он с усилием потянул на себя ручку перекошенной двери. Изнутри пахнуло нежилым холодом и слабым запахом нечистот.

Деловито отстранив помощника, полковник направился в глубь склада. Двигался он уверенно, словно оказался здесь не в первый раз и темнота не была ему помехой. Впрочем, подумал Власов, возможно, он действительно видит не хуже кошки или пользуется какими-то недоступными пониманию обычного человека чувствами.

— Не стойте там, Анатолий Павлович, несите свет, — раздался из темноты раздраженный голос.

Власов, плотно закрыв за собой перекошенную дверь, зажег мощный электрический фонарь. По углам длинного пыльного помещения разбежались уродливые тени, залегли меж пустых стеллажей, метнулись под потолок, где тревожно захлопали крыльями ночующие на балках перекрытия голуби.

Граев уже стоял возле двери, ведущей в конторку.

— Субъект там? — кивнул он на закрытую дверь, где все еще сохранялась табличка «Заведующий».

От обыденности, с которой был задан вопрос, Власова неожиданно передернуло. Хотя это именно он, переодевшись в какую-то неимоверную рванину, выискал по заданию полковника нестарого еще, крепкого бича, долго поил его дешевой водкой и, давясь, пил сам, терпеливо дожидаясь, когда собутыльник начнет впадать в забытье, потом волок его на себе, подбадривая жизнерадостными криками: «Васёк, ща дойдем, тут тепло, поспим». А после, пыхтя от натуги, крепко вязал уснувшего Васька по рукам и ногам и затыкал рот кляпом, проверяя, чтоб спящий не задохнулся. Его поразило, насколько быстро тело вспомнило навыки, вбитые в диверсионной школе. Пальцы сами вязали узлы, глаза цепко обшаривали территорию близ склада, примечая, нет ли слежки, изменилась даже походка. Но сейчас Власов снова боялся. Больше всего на свете хотелось очутиться далеко-далеко, и пусть все это окажется кошмарным сном. А может, и правда сон? Сейчас он повернется, уткнется носом в подушку или в душно пахнущие дорогими духами волосы Лизы, откроет глаза и вздохнет с облегчением. Ведь так уже бывало, прошлое возвращалось, но вдруг оказывалось, что нет ни тренировочного лагеря, ни мерзлого оврага, ни проклятого ящика, который охраняли чудовища. Только лунный луч, пробившийся сквозь штору, да дальний звонок раннего трамвая. Может, и теперь… Власов чувствовал, что начинает сходить с ума.

Войдя в конторское помещение, Граев откинул щиты, которыми его помощник прикрыл связанное тело, присел перед возмущенно замычавшим бродягой, деловито оттянул веко пленника и удовлетворенно кивнул:

— Годится. Идите наверх, я там видел остатки лебедочного блока. Перекиньте через него веревку. Надеюсь, веревку вы прихватили, как я просил?

У Власова пересохло во рту.

— Но как же — разве вы прямо сейчас, вот так? Ведь у вас нет никаких инструментов, нужен же ритуал, нужны специальные…

— Оставьте глупости. Делайте, что я сказал, — резко перебил его полковник, — у меня есть все, что надо. Все эти свечи и черепа — внешнее, для дураков и недоучек. Идите и приготовьте веревку.

Взбираясь по скрипучей лестнице на опоясывающий помещение широкий балкон, Власов никак не мог поверить в то, что сейчас произойдет. Тело продолжало действовать само — руки подтянули по стальному рельсу взвизгнувшую лебедку, перекинули прочную веревку так, что оба конца свисали почти до пола. Полковник уже тащил мычащую и извивающуюся жертву. Приподняв опутанные веревками ноги, с досадой бросил Власову:

— Да поскорее же, черт возьми, время уходит.

Словно со стороны, бывший диверсант наблюдал, как его руки держат тощие грязные лодыжки, пока полковник крепит веревку, затем тело несчастного бродяги вздернули в воздух, и он повис вниз головой, словно жуткая куколка древнего насекомого. Свободный конец веревки Граев закрепил, обмотав вокруг столба, поддерживающего стеллажи, и вернулся к жертве. Снял поношенный пиджак, аккуратно положил на пол и принялся снимать брюки.

— А вы что стоите? Разоблачайтесь, уважаемый. Или собираетесь в стороне стоять?

Власов покорно разделся и, безвольно опустив руки, смотрел на деловито срезающего с жертвы лохмотья полковника. Тело у Граева оказалось бледным, непристойно отсвечивающим в темноте, но крепким, сухим, безвозрастным.

— Держите его за плечи, чтоб не дергался, — скомандовал Граев.

Власов так и не понял, откуда возник в руке полковника тонкий изогнутый нож. Крепко схватив жертву за связанные руки, Граев начал стремительными росчерками резать спину несчастного. Порезы складывались в изящные завитки незнакомого Власову письма, но тут же исчезали в струйках крови, заливающей спину бродяги, который тоненько мычал и бестолково бился, пытаясь увернуться от ножа. Лицо его потемнело, глаза закатывались от ужаса, но сознания он не терял.

— Крепче! Крепче держать! — рявкнул Граев, продолжая полосовать спину жертвы.

Власов изо всех сил вцепился в плечи бродяги и опустил глаза, уставившись на трещину, змеившуюся по растрескавшемуся цементному полу. Но не видеть не получилось. Вскоре на пол начали падать тяжелые черные капли, по ладоням Власова потекло теплое, липкое, в ноздри ударил тяжелый запах мочи.

Подняв голову, Власов увидел, что Граев водит клинком возле спины жертвы и губы его беззвучно шевелятся.

Из темноты прилетел тугой влажный порыв ветра, ударил в лицо, заставив зажмуриться, капли крови замедлили падение, символы, вырезанные на спине несчастного, проступили сквозь кровавую корку. Теперь они жили собственной жуткой жизнью, меняли очертания, с тихим страшным треском разрывая кожу и мясо жертвы. Полковник уже не походил на человека. Пригнувшись, далеко отставив в сторону руку с ножом, он неотрывно следил за знаками, приблизив лицо к спине подвешенного.

— Ага, вот так! — вдруг каркнул он, стремительно развернул бродягу лицом к себе и одним движением распорол ему живот от солнечного сплетения до паха.

Груда сизо-серых внутренностей вывалилась из разреза и с влажным шлепком упала на пол. Человек забился в конвульсиях, мычание перешло в непрекращающийся вопль ужаса существа, осознавшего, что умирает и последнее, что увидит в жизни, будут его собственные кишки.

Брызги крови и слизи попали в лицо Власову, он отпрянул с нечленораздельным криком, неуклюже шлепнулся на задницу и пополз по грязному цементному полу, не замечая, что сдирает кожу с ягодиц, пытаясь утереть лицо, но лишь размазывая кровавые полосы. Он дополз до стены, уперся спиной в стеллаж и застыл, тяжело дыша, не в силах отвести глаз от жуткого зрелища.

Кровь умирающего стекала на пол все медленнее. Вокруг лезвия жертвенного ножа разгоралось тусклое красноватое сияние. Полковник вытянул руку, его превратившиеся в тонкие бледные полоски губы двигались, но Власов не слышал ни единого звука. Мир наполнился огромным оглушительным безмолвием.

Не долетая до пола, капли крови разбивались обо что-то невидимое и растекались, образуя странный узор. Власов всмотрелся и не поверил своим глазам. Перед ним предстали окрестности Синегорска. То самое место, где он отделился от группы. Кровь продолжала рисовать карту: вот овраг, куда он скатился, а вот участок леса левее и дальше, и там кровь рисует местность все подробнее, видно каждое деревце, это уже не карта, он чувствует запах леса, тот самый запах февральской стужи и смерти, идущей по пятам, видит спину, обтянутую маскхалатом, рука чувствует холод железной ручки ящика, деревья расступаются…

Все смело серым ревущим ураганом, ударившим по ушам с такой силой, что Власов с воплем покатился по полу, сжимая голову ладонями.

Оглушительный рев длился не более двух секунд, после чего в мир снова вернулась тишина. Но уже обычная, и в ней он услышал мерное «кап-кап-кап»…

Бродяга уже не дергался, тело бессильно обмякло, от вывалившихся внутренностей исходил отвратительный запах, полковник обтирался добытой из кармана пиджака тряпкой.

Глянув на Власова, сухо рассмеялся:

— Успокойтесь, успокойтесь, Анатолий Павлович, все уже позади. Уверяю, вы привыкните. А сейчас добудьте водички, нам с вами надо привести себя в порядок. У ворот склада я видел бочку с дождевой водой, вполне сойдет. Кстати, теперь вы понимаете, почему я попросил вас припасти брезент?

Влажный холодный ветер качнул фонарь, сорвал с клена пригоршню листьев и одарил ими поздних прохожих. Рыжий свет превратил ветки и листья в причудливый витраж или театр теней — кому что ближе. На лицо упало несколько капель, дождь все никак не мог решить, пролиться сейчас или еще подождать.

— Ну вот, — сказала женщина, — я уже дома.

— Приятно было познакомиться.

Влад произнес это вполне искренне, хотя в начале вечера появление Любы восторга у него не вызвало.

Марина расстаралась. Накануне она предупреждала, что большого торжества не будет, мол, даже горячего готовить не собирается. Небольшое чаепитие с друзьями, можно без галстука.

Горячего действительно не было. На круглом столе, накрытом красной скатертью, красовался пышный пирог, украшенный затейливым цветочным узором. Рядом возвышалась горка маленьких пирожков, на один укус. Тут же — блюдо эклеров, тарелка с мелким печеньем, кажется, покупным, вазочка с конфетами в ярких фантиках и две вазочки с вареньем — малиновым и из райских яблочек. На кухне втыкали свечи в торт, щедро посыпанный рубленым миндалем.

— Мариша, — ласково проговорил Влад, — скажи мне, душа моя, кто все это съест?

Марина пожала плечами:

— Мы ж еще не расходимся. Вечер долгий. А что не съедим, я вам сухим пайком выдам.

— Ты б предупредила, я бы рюкзак взял.

— Ой, ну не нравится, не ешьте! — скорчила Марина гримасу. — Можно подумать, я заставляю. Кто меня просил яблочный пирог испечь?

— Я, — сказал Роберт, — но ты не печешь, пока Влада в гости не заманишь.

Марина ткнула мужа в бок локтем и засмеялась.

— Сахар! — скомандовала она. Роберт вышел на кухню и вернулся, держа в руках пузатенькую сахарницу с пестрыми китаянками на боках и драконом на крышке. И Владу вдруг отчетливо вспомнился летний день последнего счастливого года. Чай на веранде у Зарецких, на столе — эта самая сахарница, в руке — чашка с пагодой. Даже запах цветов почудился… А может, и не показалось — кажется, Марина опять заваривала чай с лепестками роз.

Сервиз разворовали в войну. Самое ценное Полина Станиславовна спрятала, но посуда, полотенца, постельное белье исчезли бесследно. Владислав вспомнил, как уже после возвращения Аркадия Семеновича на пороге появилась решительная старушка с чемоданами. Она-то и вернула сахарницу, несколько ложек, платья Полины Станиславовны, которые потом Тамара перешивала для Марины, и еще какие-то вещи. Нашлась и тетрадка с рецептами, что тогда читалась не хуже романов Уэллса. И то легче было представить марсиан на треножниках, чем хозяйку, которая решилась бы разом истратить месячную норму яиц и масла на один-единственный торт.

Народу собралось немного: хозяева — виновница торжества, муж, дочь да Аркадий Семенович, он, Влад, и Алла с Виктором — приятная пара, которую приглашали довольно часто. Марина — принаряженная в матово-зеленое платье с широкой юбкой и слегка подвившая волосы — расставляла чашки и водружала на стол крутобокий заварочный чайник. Трехлетняя Полинка деловито пыталась напялить на кошку свой капор. И когда Влад уже поверил, что вечер сложится хорошо, резкий звонок в дверь возвестил о появлении ложки дегтя.

…То это была подруга Майя, то Инна, то хорошая девушка Света. Время от времени Марина устраивала диверсии, приглашая на посиделки одиноких подруг. Влад устал с ней ругаться. Девушки были милые, но он даже не представлял, о чем с ними говорить. И не считал нужным — Марина их позвала, она пусть и развлекает.

Марина же дулась за то, что он сидит сычом. Владислав подозревал, что она не уймется, пока не выпьет шампанского на его свадьбе. А значит, терпеть ее игры в сваху предстояло до самой смерти.

Очередная подруга носила былинное имя Любава. В первую минуту Влад подумал, что она немногим старше Марины, но, приглядевшись, понял, что это скорее его ровесница. Довольно симпатичная полноватая шатенка, волосы уложены волнами, нарядный костюм. Любава выложила на стол коробку конфет, на крышке которой угрюмый коршун сосредоточенно клевал лебедушку в трехзубой короне, поздоровалась и смущенно улыбнулась. На щеках заиграли ямочки.

Он спасся благодаря Полинке. Та, к большому своему огорчению, упустила кошку. Когда стало ясно, что зверюга не вылезет из-под дивана ни за какие коврижки, девочка вздохнула и переключилась на Влада, грозно потребовав «поколдовать».

Влад покорно продемонстрировал нехитрый фокус с «отрыванием пальца». Полинка округлила глаза, недоверчиво щупала его руку, после чего целый вечер не отходила от гостя ни на минуту — вдруг еще что интересное сотворит? Сидеть Полина тоже захотела рядом с дядей Владиславом и тем освободила его от обязанности заниматься соседкой справа — разумеется, по другую руку от него усадили Любаву.

Гостья, надо сказать, ничуть не обиделась. Она вела интересный разговор с Аркадием Семеновичем, с удовольствием поглощала сладости и от души смеялась забавным историям. В какую-то минуту Влад перехватил взгляд, которым Любава наградила Марину, и чуть не расхохотался. Взгляд был убийственный.

«Так-так, — подумал Владислав, — похоже, мы товарищи по несчастью?»

Он оттаял и с этой минуты спокойно наслаждался праздником. Любава — она попросила называть ее Любой — работала в архиве, была вдовой и растила двоих детей. Знакома она была с Мариной, с Аркадием Семеновичем — шапочно, но очень быстро освоилась и вовсе не казалась чужой. Он с удовольствием вызвался ее проводить — все равно по дороге.

Любава посмотрела на ярко освещенное окно второго этажа и усмехнулась:

— Не спят! Ждут меня. А я им говорила — ложитесь…

Ветер взметнул ее волосы, они зазмеились, засветились рыжим пламенем. Лицо потемнело, высохло, превратилось в череп, на котором жили выкаченные, налитые кровью глаза. Пряди волос превратились в настоящих змей.

— Оа-аи! — протяжно произнесло чудовище. — Оа-аи!

Внезапно оно сгинуло, и Влад очутился на горной тропе. Впереди высилась скала, где-то наверху едва мерцал огонек. Небо пылало недобрым огнем, небеса висели ненастоящие, каменные, мертвые. И откуда-то издалека донесся нежный звон… Или зов. Колокол ли это пел или какое-то живое существо, но оно нашептывало, звало, манило. Противиться зову было трудно, почти невозможно. Хотелось бежать, не разбирая дороги, не думая ни о темноте, ни о пропасти, ни о какой еще опасности, только бы скорее добраться до цели, потрогать холодный бок колокола или увидеть того, кто тебя манит. Но понять, откуда доносится зов, было невозможно. Влад так и стоял на тропе, не в силах пошевелиться, пока не услышал вновь «оа-аи!».

— Что с вами? — кричала Любава, тряся его за плечо.

Наваждение рассеялось. Он стоял у парадной старого дома, фонарь качался на ветру, милая женщина испуганно смотрела ему в лицо. А звон… звон тихо плыл над городом, слышимый не многим и все же реальный, близкий.

В свертке, выданном Мариной, нашлись шоколадные конфеты. Влад запихнул в рот сразу три, вяло подумав, что Любаву сейчас кондратий хватит. Нет, выдержала.

— Люба, — выговорил наконец Владислав, — где ближайший телефон?

— У меня дома, — твердо сказала Любава, — сейчас поднимемся, вы позвоните. Нужен врач?

— Нет! — Ему стало чуть легче. — Но позвонить надо.

По ступеням, высеченным в ска… (Воронцов, соберись! Это лестница! Обыкновенная лестница в городском доме!), они поднялись на второй этаж.

— Телефон прямо у входа, — сказала Люба, — вам воды принести?

— Если можно — чаю. Сладкого.

— Ставь чайник! — скомандовала она появившемуся в прихожей подростку. Тот изумленно уставился на позднего гостя, открыл было рот, но благоразумно решил, что вопросы подождут, и исчез.

Владислав подумал, что где-то он этого парня уже видел. Не так давно. Но вспоминать было некогда. Ему опять мерещились горы, кухня превратилась в пещеру, озаренную мягким желтым светом. Усилием воли он вернулся в реальность и набрал номер.

Только б Ворожея дома ночевал. А то укатит куда-нибудь на рыбалку. С дежурным Владу объясняться не хотелось — боялся, сил не хватит.

Повезло. После третьего гудка в трубке послышался знакомый прокуренный голос.

— Ты что на ночь глядя звонишь, Германыч? — возмущался инквизитор. — Я только спать идти собрался, снотворного собирался принять… капель несколько…

— Надеюсь, ты его еще не принял, — устало отозвался Влад, — давай приезжай сюда.

— Куда? — ошалел Марк Тойвович. — Ты что, Воронцов… Ты ж вроде непьющий?

— Слушай меня, — повысил голос Влад, до боли в руке сжав телефонную трубку и изо всех сил стараясь не провалиться в пещеру, — я передам трубку хозяйке, она назовет адрес. Присылай машину или сам, на своей приезжай. Можете везти меня в контору, только потом домой доставь, а лучше сразу домой… Я и там на вопросы отвечу.

— Еду! — посерьезнел Ворожея. — Но если ты шутки шутишь, у меня чувство юмора тоже есть. Казарменное. Так что…

— Так что езжай, я тебя жду. Любава! Можно вас потревожить…

Откуда-то с вершин спустилось странное крылатое создание, тоже с мертвым лицом и живыми глазами. Оно протянуло вперед когтистую руку и сказало что-то вроде: «О! Оа-уа!»

— Вот, пожалуйста! — бормотал пацан Денисовых лет, подавая тяжелую кружку. Влад поблагодарил и тут вспомнил, где видел парня. С Денисом рядом и видел. На пляже. И в цирке. Как же его зовут-то…

И тут звон прекратился. Влада резко вышвырнуло в реальность. Мир вокруг стал необычайно ярким, плотным, с резкими контурами, светом и тенями. Это было просто блаженством — не разрываться пополам, не бороться, не слышать проклятого звона.

— Все в порядке? — Любава повесила трубку и повернулась к неожиданному гостю. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Спасибо, Люба. — Влад допил чай. Невкусный — парнишка, похоже, просто бухнул в чашку немного заварки и залил кипятком. Но сил напиток все равно придавал. — Вы простите, что так вышло… Сейчас за мной приедут.

— Ничего, — улыбнулась хозяйка и без всякой паузы крикнула: — А ну-ка спать!

В коридоре мелькнула светлая фигурка — девочка в длинной ночной рубашке. Подслушивала, наверное.

Ворожея появился минут через пятнадцать. Коротко попрощавшись и попросив Любаву поменьше говорить о произошедшем («…и детям… Ну как-нибудь объясните, что плохо человеку стало, вот и все»), они спустились к машине.

— Ну, — спросил инквизитор, — ты как, Германыч, оклемался? В контору съездить не хочешь?

— Не хочу, — хмуро отозвался Владислав, — но если настаиваешь, поеду. Только домой меня потом отвези.

— Ладно уж, поехали. Надеюсь, ты не просто так меня в шоферы зазвал. Что стряслось-то?

— Не знаю я, что стряслось, Марк Тойвович, — вздохнул Владислав, — знаю только: стряслось что-то очень поганое. И чует мое сердце, это еще не конец…

Взбираясь по лестнице инквизиторского особняка, Воронцов попытался ускорить шаг, но тут же покачнулся: в машине ему стало хуже, мир опять померк, перед глазами плыла противная серая муть. Ноги подрагивали, приходилось сглатывать, усмиряя позывы к рвоте. Проковыляв мимо ночного дежурного, Влад хрипло каркнул приветствие и махнул рукой. Это ему дорого обошлось, муть накатила с удвоенной силой.

— Врача, может? — соизволил обеспокоиться Ворожея.

— А я говорил, домой вези, — буркнул Влад, — но вам, инквизиторам, лишь бы поиздеваться над мирными гражданами!

Вцепившись влажной рукой в перила, он принялся штурмовать очередной пролет.

Возле кабинета Ворожеи уже подпирали стенку старший уполномоченный и лейтенант Ковальчук. Лейтенант имел вид бледный и взъерошенный.

— Что, и тебя тряхануло? — хлопнув скривившегося лейтенанта по плечу, посочувствовал Владислав. Ковальчук обладал весьма посредственной восприимчивостью к событиям тонких планов, и, если уж и его так помяло, значит, всплеск оказался по-настоящему сильным. Воронцов еще раз прикинул, что могло его вызвать, и результат прикидки ему очень не понравился. Впрочем, как и в первый раз.

Ворожея отпер дверь. Не дожидаясь приглашения, Воронцов тяжело опустился на стул.

— Так что стряслось? — потер лицо руками Ворожея и полез в ящик за очередной папиросой.

— Тебе сейчас Ковальчук доложит, — кивнул на бледного лейтенанта Воронцов. Прежде чем начинать делиться своими соображениями, ему хотелось знать, что думают другие. Владислав очень не любил первым открывать карты — старая привычка, еще с довоенных времен, нередко бывала полезна.

— Давай, Андрей Васильич, — кивнул инквизитор, — гражданину Воронцову можно доверять полностью.

— Спасибо за доверие, — буркнул Владислав.

Откашлявшись, лейтенант отрапортовал:

— Около двадцати трех пятидесяти пяти мною было зарегистрировано сильное возмущение тонких полей, именуемых также астралом. Возмущения сопровождались интенсивными галлюцинаторными видениями и звуковыми эффектами. Продолжались возмущения не более трех минут, после чего резко прекратились.

— Галлюцинаторными, — повторил Владислав. — А что видел-то, лейтенант? Описать можешь?

— Чудовище… Клыки огромные. Крылья… широкие такие, аж свет закрывали. — Ковальчук смутился и потупился.

Владислав подался вперед и, отвернувшись от расстроенного парня, заговорил:

— Марк Тойвович, отпусти лейтенанта. Пусть отсыпается, а перед сном — очень сладкого чаю и пяток таблеток аскорбинки. Никакой водки — иначе гарантирую кошмары вплоть до «белочки». Шоколада можно еще, но не очень много, чтоб не возбудиться.

Ворожея сердито засопел, но скомандовал:

— Ковальчук, приказываю отдыхать. Рекомендации Владислава Германовича выполнить в обязательном порядке. Свободны. — Когда за лейтенантом закрылась дверь, инквизитор перевел на Воронцова укоризненный взгляд: — Ты что ж авторитет мой перед подчиненными подрываешь, а, гражданин Воронцов?

— Не до субординации, Марк Тойвович, — откинулся на спинку стула Владислав. — Тут дело очень серьезное, и лучше, чтоб ты один меня слушал, а потом уж покомандуешь.

— Так говори наконец, — вздохнул Ворожея и тут же вскинул руку: — Только скажи сначала, сам как? Ну там чаю сладкого, как Ковальчуку советовал?

— Ага, хочу. И эклеров, — с мстительным удовольствием сказал Воронцов.

— Где я тебе их среди ночи возьму? — возмутился уполномоченный.

Воронцов пожал плечами:

— Дежурному позвони, пусть он озаботится.

— Наглый ты, Германыч, — посетовал Ворожея, но трубку внутреннего телефона снял.

— Так, а теперь давай говори, и уже без дураков, — приказал он, закончив объяснять дежурному, где именно ему надлежит добывать эклеры и что будет, если он их не доставит в течение десяти минут.

— Лейтенант твой прав. Все, что он мог уловить из произошедшего, он уловил и тебе доложил. Наверняка поделится и выводами, но потом, при мне не стал, и молодец: нечего гражданским знать о том, что в окрестностях города кто-то из знающих проводит запрещенные обряды магии крови.

Ворожея молча кивнул, и Владислав продолжил:

— Чудовище, которое он уловил, называется сидхур. Что-то вроде стража, преграждающего путь воздействию наиболее сильных магических артефактов на наш материальный мир.

— Владислав Германович, я вроде не только церковно-приходскую школу оканчивал, прежде чем уполномоченным в Синегорске стал, — с глубокой задумчивостью глядя на Воронцова, сказал Ворожея, — а о таких вот вещах не знаю. А почему, вроде мне по штату положено?

— А вот об этом, гражданин старший уполномоченный, — выделяя голосом звание собеседника, сказал Воронцов, — тебе стоит спросить тех, кто тебя учил и тренировал. И тех, кто сюда назначал. Или не стоит, — добавил он, помолчав.

Кажется, от второй, невысказанной части вопроса уйти удалось. Очень не хотелось ему отвечать, откуда он сам узнал о сидхурах. Слишком много вопросов потянул бы за собой ответ.

Дежурный уложился в семь минут. Постучав в дверь, внес поднос с дымящимся чайником, стаканами и тарелкой, на которой горкой лежали эклеры. Воронцов демонстративно потер руки и сцапал пирожное. Набил рот и, жуя, смотрел, как закрывается за дежурным дверь.

— Так вот. Кто-то в окрестностях города, точнее, если судить по тому, как меня приложило, в городе провел очень мощный ритуал. Скорее всего, как я уже говорил, магии крови. Иными словами, произошло человеческое жертвоприношение.

Пирожные оказались так себе. Но пакет с Мариниными шедеврами Влад забыл в машине, а подкрепиться сладким было необходимо.

— Делать это можно с разными целями, — продолжал Влад, откусывая кусочек от бледного бока эклера, — но, судя по видению сидхура, тот, кто принес жертву, что-то тут ищет.

Ворожея кивал, внимательно слушая и делая записи в своем блокноте.

— Что он может искать? — спросил он, не поднимая головы.

— Не знаю, — Владислав приканчивал третье пирожное и с удовольствием ощущал, как отступает мерзкая слабость. — Наверняка нечто очень мощное, а судя по тому, как он ищет, использовать эту штуку собираются не для того, чтобы устроить город-сад с щебечущими детишками, резвящимися у фонтанов.

— Да уж. А ты уверен, что это именно поиск?

— На все сто процентов. Представь, ты знаешь, что в глубоком пруду водится очень вкусная и ценная рыба. Одна. К тому же капризная — идет не на любую наживку. Можно долго подбирать наживку, прикармливать рыбу, а можно не тратить время, а просто бросить динамитную шашку и ждать, когда рыба всплывет брюхом кверху. При этом долбанет и по всем остальным рыбам в пруду. Аналогия понятна?

— Более чем. — Ворожея закурил очередную папиросу. Отогнал от лица дым и прямо спросил Владислава: — Что посоветуешь? Насколько все серьезно, на твой взгляд?

Воронцов задумался. Ворожея был ему симпатичен — боевой офицер, фронтовик. Порядочный мужик, оказавшийся на откровенно собачьей должности и пытающийся сделать все, что в его силах, для поддержания порядка в городе и области. Но сейчас его сил может попросту не хватить. В распоряжении Ворожеи лишь несколько хороших спецов-дознавателей да Ковальчук — старательный, но весьма недалекий. Тот, кто способен устроить такой переполох, как сегодня ночью, сожрет его и не поморщится.

— Марк Тойвович, — осторожно спросил Воронцов, — а что будет, если ты доложишь наверх как есть? Вместе с моими соображениями и упоминанием сидхура?

Вместо ответа инквизитор со вздохом шлепнул перед Владиславом газету и ткнул толстым пальцем в статью:

— Читай.

Воронцов пробежал глазами заголовок и первый абзац.

— Красиво, ничего не скажешь, — прокомментировал он и потянулся за очередным эклером.

— Да хорош ты пирожные жрать! — взорвался Ворожея, хлопая газетой по столу. — Теперь понимаешь, что будет?

Воронцов понимал. Подобный рапорт может быть расценен как признак беспомощности, и в преддверии встречи, которая должна состояться по меркам службы безопасности Республики совсем рядом, Ворожею могут попросту отстранить от должности. Но это вариант самый крайний. Однако в любом случае сюда нагрянут спецгруппы центрального аппарата инквизиции, и Ворожея будет наблюдать, как столичные дознаватели асфальтовым катком прокатываются по его городу, с жителями которого он годами выстраивал отношения.

«А ведь еще обязательно всплывет история с Денисом, — тоскливо подумал Воронцов, — а когда узнают, что я у него в наставниках…» Как ни крути, картина получалась унылая.

— От меня ты чего хочешь, Марк Тойвович? — вздохнул Воронцов, кладя недоеденный эклер на тарелку.

— Сможем мы сами супостата этого скрутить? — напрямую спросил Ворожея.

Воронцов помолчал, хотя думал об этом с самого начала. Ответил честно:

— Не знаю. Плохо, что мы понятия не имеем, какого рожна ему тут потребовалось.

— Узнать можем? — Ворожея снова был деловит и собран. Решение принято, можно заниматься конкретными делами, составлять план мероприятий, жизнь продолжается.

— Черт его знает. Попробуем, — пожал плечами Владислав. — Не так уж много артефактов на белом свете, ради которых так всполошится сидхур. И штука эта где-то здесь. А потому подними-ка ты свои архивы и посмотри за период, начиная годов с двадцатых, все, что так или иначе проходило по твоему ведомству крупного, но завершения не получило. А также дела странные, выпадающие из общего ряда. А я тоже посмотрю. По своим каналам.

Ворожея сделал вид, что не заметил последней фразы, записал что-то в блокнот, ткнул карандашом в сторону собеседника:

— Надо будет еще поднять с утра милицию, пусть прочесывают город, только тихо, на предмет пропавших людей, трупов. А может, откуда и сигнал поступил.

— Тоже правильно, — кивнул Владислав, — особое внимание бомжам, бичам, пусть в развалинах, что с войны остались, да у порта пошарят. Ну тут не мне тебя учить.

Ворожея смотрел очень внимательно.

— А может, как раз тебе, а? — проговорил он после недолгой паузы. — Учить-то? Может, еще что скажешь?

Владислав поднялся, оперся о край стола обеими руками и, наклонившись близко к лицу Ворожеи, очень тихо сказал:

— Поверь, ты не хочешь обо мне знать больше того, что уже знаешь. Не надо тебе этого. Но я тебе не враг. В это тоже поверь.

— Придется, Владислав Германович, выбора у меня нет, — так же тихо ответил Ворожея.

Владислав резко оттолкнулся от стола и уселся на место. Чай остыл. Пирожные лежали в желудке тяжелым комом.

— Откуда эклеры-то взяли? — спросил Воронцов.

— От верблюда, — огрызнулся Ворожея, — буфетную взломали.

— Правда? — Владу стало смешно.

— И ничего веселого. Мне завтра с Клавдией объясняться, а она пострашнее твоего сидхура будет.

— Пока, — Воронцов хмыкнул, представляя эпический диалог Ворожеи и Клавдии, — как я разумею, мы больше сделать ничего не можем. Ну не считая проверки прибывших — командированных, туристов и так далее. Это рутина, я о ней и говорить не буду.

— Утешил ты меня, Владислав Германович, нечего сказать! — Ворожея с досадой разминал очередную папиросу.

— Задохнешься ты, Марк Тойвович, — вздохнул Воронцов, — у тебя небось легкие черного цвета.

— А ты сладкое вечно жрешь, — буркнул Ворожея. — Как только не толстеешь! И ведь так и не сказал ничего толком, а я, честно говоря, надеялся, — неразборчиво продолжил инквизитор, делая глубокую затяжку.

— Ну прости, я не ясновидец, — развел руками Влад, — да и они бы тебе тут вряд ли помогли. Когда в дело вмешиваются такие создания, как сидхуры, количество вариантов развития событий начинает стремиться к бесконечности. Так что нам с тобой остается только надеяться, что мы не просто зрители. — Владислав поднялся, пошел к двери. — А теперь я спать. Иначе завтра, точнее, сегодня с утра толку от меня не будет совершенно. От тебя, кстати, тоже, а ты меня отвезти обещал.

Ворожея махнул рукой и согласился. В машине ехали молча, Влад чуть не задремал, но добрались быстро, не успел.

— Да, вот еще что, — сказал он, уже открыв дверь машины.

Ворожея молча ждал продолжения.

— Пообещай мне, что если дело наше выгорит, то ты Дениса, когда ему восемнадцать стукнет, возьмешь к себе. Хоть посыльным, но возьмешь. И дашь рекомендацию для поступления на заочный юрфака. А натаскивать его я сам буду.

Инквизитор подумал. Сказал, принимая какое-то важное для себя решение:

— Хорошо, обещаю. Но ты с парнем-то разговаривал? Он о твоих планах знает?

— Нет. Не знает. Но это неважно.

И Воронцов направился к подъезду. На душе скребли кошки.

Кажется, он только что ввязался в самую крупную авантюру в своей жизни. И втянул в нее ничего не подозревающего подростка.

Уже на следующее утро Владислав почувствовал результаты деятельности Ворожеи. Внешне ничто не изменилось, но, выходя из подъезда, он столкнулся с участковым — крепким, потерявшим под Прагой кисть левой руки, старлеем Жихаревым, мужиком неторопливым, основательным и цепким. Участковый вежливо поздоровался за руку, коротко расспросил, не замечал ли гражданин Воронцов чего необычного в последнее время, не появлялись ли в доме новые незарегистрированные жильцы или показавшиеся странными гости. Влад ответил коротким исчерпывающим «нет», а под конец разговора спросил:

— Петр Семенович, не мое это дело, но не всех же вы так допрашивать собираетесь?

Старлей, улыбнувшись, сдвинул фуражку на затылок, почесал прорезанный глубокой вертикальной морщиной лоб:

— Ну не лаптем же мы деланные, а, Владислав Германович? Штатная проверка регистрации, конец отчетного периода же.

На том и разошлись.

Из дверей гостиницы «Метрополь» выходил подтянутый милицейский сержант с папкой. Воронцов мог поклясться, что в папочке лежали данные регистрации всех постояльцев гостиницы за последние… А интересно, сколько? Он бы начал поднимать списки за месяц, особое внимание обращая на прибывших в последние две недели и выбывших за последнюю неделю.

Что дальше? Цирковое дело окончательно ушло для Владислава на задний план, ночное видение преследовало неотступно, Воронцов чувствовал, как все стремительнее возвращаются к нему звуки, запахи, ощущения, настрой той прошлой, военной жизни, когда от правильного понимания мельчайших знаков зависело — переживешь ты следующий день или останешься лежать где-нибудь на стылой лесной поляне, глядя в небо невидящими глазами.

«А ведь ты ждал этого, ну признайся? Все эти годы ждал. Хотя и убеждал себя, что та, прошлая жизнь тебе отвратительна, но она вошла в твою плоть, растворилась в твоей крови, ты навсегда отравлен, ты до конца дней своих останешься на той покрытой колдовским туманом, пахнущей смертью и болотом прифронтовой полосе, где не действуют законы, даже нечеловеческие законы войны».

Отставить самокопание, приказал он себе. Зайдя в небольшое, пустое по утреннему времени кафе, Влад заказал кофе по-турецки, сдобную булочку и, ожидая заказа, достал из кармана старую потрепанную записную книжку с привязанным к ней маленьким, остро отточенным карандашом.

К Ворожее идти еще рано, допуск к служебным документам инквизиции и в военкоматовские архивы он для Владислава оформить еще не успел. Денис придет только к вечеру, надо дать парню новое задание. Сделав первую пометку, он отодвинул книжку, благодарно кивнув официантке, пододвинул чашечку и блюдце с булочкой, сделал первый глоток кофе.

А вот библиотеки уже открыты, отметил он, глянув на часы, и туда стоит наведаться, порыться в газетных подшивках, поискать все, что можно назвать необычным. Причем обращать внимание стоит в первую очередь на периоды потрясений — Смуту, Гражданскую и Большую войны. Вполне возможно, в газетах военных лет что-то проскочит, а может, и воспоминания тех, кто воевал в этих местах, найдутся. Когда здесь проходила линия фронта, Воронцов был далеко от Синегорска и, что тут происходило, представлял только в самых общих чертах.

К пятнадцати ноль-ноль Владислав понял, что окончательно одурел от пыли и запаха старых газет, в горле першило, глаза слезились. Пожилая дама-библиотекарь с буклями, которым позавидовал бы и павловский гвардеец, смотрела сочувственно, но помочь могла только тем, что со снайперской точностью указывала, где лежит очередная подшивка «Провинциальных ведомостей», «Синегорского вестника» или почившего в бозе, после того как главного редактора неизвестные искупали в общественном сортире, «Городского сплетника».

«Ничего. Ни-че-го», — произнес про себя по слогам Владислав и с наслаждением потянулся, вставая из-за стола. В истории города, во всяком случае той, что попала на страницы газет, не нашлось ничего интересного. Нет, разумеется, бывала и откровенная чертовщина, и убийства конкурентов с помощью знающих, и секреты узнавали, применяя незаконные прорицания нечистых на руку провидцев, и даже настоящие анекдоты вроде попытки умыкнуть невесту, приворожив ее, но в целом… Ничего такого, что могло бы объяснить настолько черный поисковый ритуал и появление сидхура на границе тонкого мира.

Владислав, однако, не расстроился. Он и не рассчитывал что-то найти, скорее хотел убедиться, что фон города всегда оставался таким же, как сейчас — напряженным, но сдержанным, деловитым, без торопливости, как и положено основательному торговому центру, знающему цену и делу и потехе.

Значит, это «что-то» появилось здесь относительно недавно либо тот, кто это «что-то» ищет, попросту ошибается и предмета здесь нет. Но тогда не произошел бы такой мощный откат, не налетало бы крылатое чудовище, а откат этот скорее всего как раз отклик артефакта и есть (вспомни, чему тебя учили там, в той жизни). В крайнем случае для обнаружения целей, существующих как в нашем, так и в тонком мире, применяются наиболее грубые методы воздействия, такие, как взаимосвязи крови и боли, обеспечивающие наиболее вероятный и сильный отклик сущностей искомых предметов. Проще говоря — жертва обязательно вызовет отклик, пусть и не такой, какой должен быть в случае правильного применения артефакта.

«Кто же ты? Что же ты ищешь?» — невидяще глядя в пространство, спросил Владислав.

Но ответа, конечно, не получил.

Помочь в дальнейших изысканиях мог Аркадий Семенович, но идти к нему было уже поздно — почтенный старец не понимал торопливых разговоров на ходу, а на большее времени не оставалось, нужно было перекусить и переодеться до прихода Дениса. Парень тренировался со все большим азартом, основы боевой магии ловил на лету, проявлял искренний интерес и к другим аспектам знания, и это искренне радовало Воронцова. Вспомнив, что Денис будет докладывать ему о вечере в цирке, и представив при этом, как тот покраснеет, упоминая Женю, Воронцов саркастически хмыкнул — расчувствовался, это надо же! Но домой поспешил.

Особого разговора с Денисом не вышло. Едва открыв дверь, Влад понял, что парню не по себе.

— Что случилось? — спросил Владислав, уже зная ответ.

— Не поверите, Владислав Германович, — усмехнулся ученик, — кошмары замучили.

Денис поежился. Ему было неловко и стыдно — перепугался как маленький. Сон — он и есть сон.

— В полночь, — продолжал он нарочито веселым голосом, предлагая посмеяться над своими страхами, — такое привиделось, что до утра нормально заснуть не мог. До сих пор перед глазами встает тварь эта.

— Какая именно, опиши, да поконкретнее, — намеренно суховато сказал Воронцов, возвращая парня к реальности.

Денис подумал.

— Вроде Медузы Горгоны. Только вместо лица — череп. Обтянутый желтой кожей. Глаза навыкате, красные, но не налитые кровью, а изнутри красные. Широкие кожистые крылья.

Юноша короткими, хоть сейчас в рапорт, предложениями описывал сидхура, а Владислав ждал, скажет ли он что-нибудь о звуках.

— Тварь эта летела на меня, но бесшумно. Я только один звук там слышал — словно колокольчики звонили. Где-то далеко-далеко.

— Это точно у тебя во сне было, а не трамвай или велосипедный звонок?

— Абсолютно точно, — убежденно ответил Денис и тут же с любопытством взглянул на наставника: — Так вы тоже что-то такое слышали, Владислав Германович?

— Было дело, — коротко ответил Воронцов, но в подробности вдаваться не стал. Да и что он мог сказать Денису? Информации чуть больше нуля, надо срочно искать хоть какие-то зацепки, которых может и не быть.

— Есть новости, Денис? — спросил он. — Только коротко, времени сегодня мало.

Как он и ожидал, ничего ценного юноша не сказал. Цирковое дело — как первое «взрослое» поручение — захватило его достаточно сильно. Когда он упомянул Глеба, который что-то заподозрил, Воронцов вспомнил хорошенькую дрессировщицу и понимающе кивнул: повод торчать в цирке у парня есть. Ну и все остальные за компанию там же. Может, оно и к лучшему — в цирке чисто, хоть с этим жрецом кровавых богов дилетант не столкнется. Потом, когда он решит, какую часть работы можно поручить ученику, снимет его с вахты. А пока пусть тиграми любуются.

— Хорошо-хорошо. Считай, что это дело сейчас на тебе, — рассеянно сказал Владислав. — Только осторожно. И без игры в разведчиков. Просто аккуратно походи с товарищами вокруг: естественное любопытство, ничего более.

Денис ушел, а Воронцов, накинув осеннее полупальто, отправился к Ворожее — пора было поторопить инквизитора. Время поджимало. Владислав не мог бы ответить, на чем основана его убежденность, но знал — счет пошел на дни, если не на часы.

Будь у Влада чуть больше времени, расскажи Денис о цирке чуть подробнее, не пришлось бы Воронцову корить себя за неосторожные слова. Но — «нам не дано предугадать…», а своего будущего не видят даже ясновидцы.

…После того похода Глеб торчал в цирке каждый вечер. Похоже, всерьез увлекся Милой. Она то ли отвечала ему взаимностью, то ли просто скучала. Ребята тоже забегали — Женя с Ромой раза два, Денис только раз, вчера.

Мила познакомила их с некоторыми артистами, в том числе, к неудовольствию Дениса, со знаменитым Верде, которого называла попросту Антошей. Антон, похоже, был неплохим человеком, звездной болезнью не страдал, но очень уж любезно держался с Женей. Хотя, может, он со всеми дамами был галантен.

Продолжал удивлять Арнольд Борисович, дрессировщик. Миле он приходился дядей. Денис готов был поверить, что у дрессировщика есть брат-близнец, которого циркачи прячут среди реквизита. И что в тот день неприятный двойник выскочил из тайной чертовой коробки и устроил безобразную сцену Брониславу Сигизмундовичу, заместителю директора цирка.

После того как господин Ласло отвел всю компанию в ближайшее кафе, заказал им полный столик вкусностей, а сам исчез, не желая мешать молодежи, Денис высказал свои соображения вслух.

Мила недовольно вскинула брови, потом переспросила:

— В день приезда было? При разгрузке?

— Ну да.

— А… — Циркачка махнула рукой и рассмеялась: — Это из-за Жанны, расстроился просто. Он потом извинялся перед всеми.

— Жанны, — на автомате переспросил Рома, поглощая блинный пирог с ягодами и взбитыми сливками.

— Сестрица моя двоюродная, дочка его… Мы вообще-то вдвоем должны были выступать, — нехотя призналась Мила, — но ее перед самым отъездом на гастроли инквизиция забраковала.

— Как? — подскочил Денис.

— Так. В четырнадцать проверяли — ничего. А в шестнадцать вылезло. Бывает, говорят. Бывает, и позже проявляется. Нас часто перепроверяют.

…Арнольд Борисович был вне себя. Жанна с детства прекрасно ладила с животными, обещала стать достойной продолжательницей династии. И вот на тебе!

— Я бы рада ошибиться, — устало повторяла худая, коротко стриженная инквизиторша-знающая, не выпускавшая из рук сигарету, — увы…

— Я не могу! — рыдала Жанна. — Зачем мне жить?

Знающая сочувственно вздыхала:

— Деточка, не я придумала ваши законы.

Законы гильдии суровы. Милу тоже перепроверили, но у нее способностей и следа не было.

— Пойдешь еще куда-нибудь, — предлагала инквизиторша, — в варьете, в кино… На цирке свет клином сошелся?

— Сошелся! — плакала девушка. — Вы не знаете… У нас на пенсию не уходят. Пенсионеры костюмерами работают, только б в цирке. Ну пожалуйста, проверьте еще раз.

— Да хоть сто раз, — махнула женщина рукой, — результат будет тот же. У тебя дар.

Дар у Жанны оказался не уникальный, но вполне востребованный — целительство. Умение обращаться с животными к особым способностям не относилось, это был талант другого рода. Когда она отревелась, инквизиторша позвонила в ветеринарный техникум и попросила взять девушку в группу.

— В виде исключения, да, — говорила она в трубку, — да, я понимаю, что полсеместра прошло. Нагонит. Постарайтесь.

Практику Жанна должна была проходить в московском цирке, это оговорили сразу. Во время каникул могла и на гастроли отправляться, почему нет?

— Вот видишь, — ласково уговаривала ее знающая, — все решаемо.

Но Арнольда Борисовича это утешило мало. Война отняла у него старшего сына, приписавшего себе два года и сбежавшего на фронт. Тоже талантливый был мальчик. А теперь дочери путь на арену заказан. Вот и сорвался…

— Подожди, — нахмурился Денис, — она, говоришь, в цирке будет?

— Так ветеринаром же, не артисткой, — легкомысленно отозвалась Мила, — на них законы гильдии не распространяются. Отучится и вернется.

Это было интересно — получается, что следовало не только за артистами следить? Хотя Владислав Германович выразился ясно — наблюдать надо за представлением. Еще и упор на второе отделение сделал.

Глеб бросал цепкие взгляды на друга. Ему еще три дня назад показалась странной щедрость Денисова наставника, загадочного Владислава Воронцова. Он как-то видел обоих из окна трамвая, внешне Воронцов особого впечатления не производил — обычный мужик, среднего телосложения, средних лет. Но Денис говорил о нем с огромным пиететом, а Глеб привык ему верить.

Это было вчера. А ночью таинственный Воронцов появился у них в доме. Ничего удивительного, познакомились они с мамой в гостях у Марины Аркадьевны, он ее провожал, стало человеку плохо. «Война, Глебка… Не знаю, конечно, что у него, но он воевал, мало ли какие ранения». Сестренка поверила — папу ведь тоже война уже потом нагнала, не выдержало посаженное сердце. Глеб сделал вид, что верит каждому слову. Ага, вот так просто плохо стало — и все. Только вот звонили почему-то не в «Скорую», а приехавший за Воронцовым дядька на врача ну никак не походил.

А сегодня и Денис в школу заявился — краше в гроб кладут. Ну и скажете, что это совпадение?

К концу уроков в голове стала складываться довольно интересная картинка. А когда Денис, припертый друзьями к стенке, раскололся и все же рассказал, что в цирке был не просто потому, что Женька бредила им с того момента, как увидела первые афиши, а еще и с заданием, полученным от наставника, стало совсем интересно.

Мысль поучаствовать в расследовании родилась сразу.

— Ну и как, почуял ты что-нибудь на представлении? — привычно поправляя очки, спросил Глеб.

— Ни-че-го. Совсем ничего.

Друг выглядел разочарованным и слегка расстроенным. У Глеба на языке вертелось замечание, что, может быть, расследованию помешало присутствие Жени, но он воздержался. Такой шутки Денис мог и не оценить.

— Значит, они не на самом представлении мошенничают, — рассудительно решил Глеб.

— Это как? — почесал в затылке долговязый Ромка. Порой он оказывался редким тугодумом.

— Да очень просто. С чего вы, вообще, решили, что они во время представления мухлевать будут? — неожиданно подала голос Женька. Сидя на широком подоконнике школьного окна, она задумчиво смотрела на улицу, и Глеб думал, что разговор девчонка слушает вполуха. Оказалось, зря думал.

— Угу. Я это и хотел сказать, — с неохотой проговорил он и продолжил: — Ты почему-то подумал, что мошенник этот обязательно во время представления колдовать начнет, для номера запрещенные приемчики использовать. А он, может, и не собирался этого делать вовсе. Может, он глаза отводить будет, а сам какую-нибудь контрабанду в городе толкать начнет. Ну или еще чего.

— Да и вообще, может, он просто ворожить тут без лицензии начнет, молодух присушивать, — фыркнула Женька.

Такое действительно случилось несколько лет тому назад. Судачили долго.

— Есть еще одно объяснение, — усмехнулся Денис, — его просто нет. Сигнал был ложным.

— Но проверить-то не мешает, — загорелся и Ромка. Очень уж хотелось в детективов поиграть.

— Их постоянно проверяют, — устало напомнил Денис, — даже Мила говорила вчера.

Он запнулся. Мила вчера наговорила много. В том числе сказала очень интересную вещь — проверяют только артистов. Кажется, Глеб об этом тоже вспомнил.

— Следить надо, — сказал Глеб, — только не во время представления, а после. Или до него. Вообще, постараться их под наблюдение взять.

— И кого это — их? — поинтересовался Ромка. — Нас трое всего.

— Четверо, — подала голос Женька.

— Двое! — выкрутился Роман. — Если быть точным. Ты в своей спортшколе, Денька тоже на тренировках. Но я вас по половинке посчитал. А циркачей этих вона сколько, поди уследи за ними.

— А мы и не будем за всеми, — не сдавался Глеб, — а за теми, кто будет в город ходить и с кем-нибудь встречаться. Колдовство не колдовство, а если они что-то незаконное продают или ворожат, то встречаться с покупателями или клиентами должны, так?

— Пинкертона читай меньше, — пробормотал Денис, но Глебу удалось заронить подозрение. Опять вспомнилась разгрузка. Ведь почуял тогда что-то.

А еще чудище, привидевшееся ночью. С тех пор как начались тренировки, сны опять стали обычными, как и у всякого подростка. Но это видение было оттуда, из кошмаров, вызванных необузданной, рвущейся наружу силой. Только тогда, вначале, это была его мощь, а сейчас, похоже, сторонняя, да такая, перед которой силы юного знающего Дениса Сабурова были словно жалкий ручеек против селевого потока.

А воодушевленный Глеб продолжал свои рассуждения:

— А в цирке это делать нельзя, там все на виду, значит, придется где-то в городе встречаться. Вот мы и будем следить за выходами из цирка.

— Даже в цирк не зайдешь? — вяло попытался съязвить Денис, но Глеб на подначку не поддался. А Рома с Женей, похоже, загорелись. Все смотрели на него. Так сложилось, что с самого начала их дружбы Денис был лидером. И решение оставалось за ним.

За окном послышался звук мотора, Женька сказала «ого!», они посмотрели вниз.

Мадам Евдокимова, топая, как кавалерийский полк, поднялась на школьное крыльцо и толкнула дверь.

— Если ей цветочный горшок на голову сбросить, — прокомментировала Женя, — он разобьется. Там столько лака на прическе, что за шлем сойдет.

— Там и без лака голова дубовая, — фыркнул Рома.

Денис поморщился. История с Васенькой, казалось, ушла в далекое прошлое, но ведь не будет же Евдокимов вечно дома сидеть. Рано или поздно придется встретиться.

— Может, документы забирать пришла? — с надеждой предположил Роман.

Благодаря Васенькиной маме разговор ушел в сторону, и прямого «да или нет» соратники от него не дождались. Но после разговора с наставником, когда тот о цирке отозвался походя, явно думая о другом, Денис уже не видел ничего дурного в том, что они все же последят за циркачами. И когда встретившие его после несостоявшейся тренировки друзья вновь спросили: «Ну как?», он возражать не стал.

На том и порешили. Со многими они, стараниями Милы, были знакомы, но и тех, кому она не успела представить новых друзей, ребята уже знали в лицо, так что опознать их на выходе из здания цирка или гостиницы труда не составляло.

— Не спрашивай, как мне это удалось, благодарить тоже не обязательно, — проворчал Ворожея, припечатывая ладонью темно-синюю книжечку с надписью «Удостоверение».

Воронцов раскрыл «корочки», пробежал глазами текст: «Внештатный консультант с правом участия в оперативной деятельности. Доступ к материалам высшей категории секретности».

— А пушку дашь? — спросил он, убирая удостоверение во внутренний карман пиджака.

— Зачем тебе пушка, Воронцов? — задушевно спросил оперуполномоченный. — Ты ж сам артдивизион, не меньше.

— Ладно, ладно тебе, пошутил я, лучше скажи: доступ к материалам организовал?

— Да, откуда начнешь? — сделал приглашающий жест инквизитор и открыл дверь в кабинет. — Устраивайся! Тут вот тебе стол, шкаф, уборная дальше по коридору.

— Кипятильник и чашку еще хорошо бы, — почесал в затылке Воронцов, усаживаясь за стол.

Кипы папок впечатляли, Ворожея подошел к делу основательно, отобрав все более или менее подходящие документы начиная с двадцатых годов.

— Ну посмотрим, что тут у нас, — пробормотал Влад, открывая первую папку.

Архив инквизиции оказался поистине всеобъемлющим, сюда стекались копии всех документов по делам, так или иначе затрагивавшим сферу интересов Комиссии по контролю. Кроме того, старательный Ворожея притащил в кабинет еще и документы городского военкомата, касавшиеся боевых действий в районе Синегорска.

Посмотрев на груды бумаг, Владислав горестно вздохнул, но отступать было некуда. Он едва ли не физически чувствовал, как уходит время, как сжимается тугая пружина событий, и все сильнее крепла уверенность: они не успевают, плетутся в хвосте, они даже не понимают точно, что и где искать. Впору было приуныть, но он сталкивался с подобной ситуацией не впервые и давно уже выработал для себя правило: ищи в центре хаоса. Он отобрал папки, датированные годами Большой войны. Искать решил от конца к началу и углубился в рапорты, относящиеся к тому времени, когда войска Республики в ходе мощного наступления погнали вермахт на Запад и фронт медленно, но неотвратимо приближался к Синельге, на берегу которой застыл в тревожном ожидании Синегорск.

…Бои, позиционные бои, фланговый прорыв, эшелон с ранеными застрял на путях, попал под бомбежку. Виновный разжалован, отправлен в штрафбат, требование командира батареи насчет снарядов. Влад осторожно развязывал ломкие от времени тесемки очередной папки, бережно перекладывал пожелтевшие листы плохой волокнистой бумаги военного времени, вчитывался в строки донесений, докладных записок, рапортов, накладных и других бесчисленных бумаг, что сопровождают войну, и все глубже уходил туда, в прошлое, пахнущее мокрой шерстью, горелой кожей, холодным грязным снегом, немытыми телами и кровью. Груда просмотренных папок росла, а найти зацепку все не получалось.

Глеб мало чего боялся, хотя не был ни особенно сильным, ни особенно быстрым, а на уроках физкультуры старался держаться в заднем ряду. Как ни странно, его почти не дразнили, одноклассники ограничивались обычными подначками, которых никто не избегал. В ответ Глеб только хмыкал, поправлял очки на переносице и снова утыкался в какой-нибудь потрепанный библиотечный томик. Пару раз его пытались побить всерьез, но оказалось, что очкарик дерется неумело, но с такой яростью, что связываться выходило себе дороже.

Расследование тянулось уже третий день — считая от того вечера, когда ему удалось убедить Дениса начать слежку. Рома заинтересовался игрой в детектива не на шутку. Денис был увлечен куда меньше, а Женя вот скисла — вроде бы рвалась доказать, что девушки не хуже, играла этакую Бренду Старр из комиксов, но скоро поскучнела, отвечала односложно и думала о чем-то другом, а в цирк ходила из упрямства, чтоб мальчишки в ней не разочаровались.

Сегодня — как и вчера, и позавчера — он забегал навестить Милу, но уходил довольно быстро, отговариваясь дополнительными занятиями. Девушка не возражала. То ли времени у нее было мало, то ли новое знакомство стало стеснять. Глеб не очень расстраивался. Хотя и поддразнивали его друзья словами новой песенки: «Ему кого-нибудь попроще бы, а он циркачку полюбил!», похоже, увлечение начинало понемногу проходить. Ну и хорошо. Они расстанутся, пообещают писать и слова не сдержат. А вспоминать друг друга будут — нечасто, но с удовольствием. Зато можно было крутиться возле цирка, не вызывая подозрений.

Сейчас Глеб шел за парочкой гимнастов и цирковыми рабочими, которые, громко переговариваясь и похохатывая над только им понятными шуточками, несколько минут назад скатились по ступенькам служебного входа. Юноша не думал, что ему удастся увидеть что-нибудь стоящее, но потренироваться не мешало, да и надоело уже, если честно, ходить туда-сюда по улице.

Он чувствовал себя героем одного из «союзнических» фильмов, что частенько крутили в городских кинотеатрах, — мужественным детективом из «Мальтийского сокола», например. Улицы родного города превращались в залитые ночным дождем мостовые заокеанского мегаполиса, и Глеб, подражая Спейду, поднял воротник своей потрепанной куртки.

Циркачи вошли в небольшую пивнушку и, похоже, засели надолго. Можно было разворачиваться и уходить, но уж если играть в детектива, то по-настоящему, а настоящий детектив никогда не ушел бы, не понаблюдав за подозреваемыми. Кстати, такая вот пивнушка чем не место для тайных встреч? Увы, вход в заведение Глебу был заказан. До совершеннолетия появляться в заведениях, торгующих спиртным, запрещалось настрого, причем штрафовались как родители подростка, так и хозяин кабачка, могли и лицензию отобрать. Глеб грустно посмотрел на желтые окошки пивной и спрятался в тени афишной тумбы, притворившись, что с интересом читает объявления и расписания спектаклей.

Ждать пришлось на удивление недолго, боковым зрением он уловил движение в дверях забегаловки, развернулся, стараясь оставаться в тени, и увидел, как неторопливо уходит от пивной невысокий мужик в поношенном пиджачке с растянутой, вылезающей подкладкой. Пиджак был надет поверх грубошерстного свитера с высоким «горлом», и потому удаляющаяся фигура казалась еще более приземистой. Глеб узнал одного из цирковых рабочих, видимо, выпил кружку и решил уйти, может, денег нет, а может, и другая причина есть. Уж больно быстро он откололся от компании.

Крадучись, Глеб перебежал через улицу. Сердце колотилось все быстрее, но он постарался дышать ровно, не спешить, сохранять дистанцию. Если сейчас пиджак повернет направо, значит, возвращается обратно к цирку, а вот если налево, то…

Рабочий повернул направо, и сердце у Глеба упало, а к щекам прилила краска. Честный работяга, не пьяница, выпил с друзьями одну кружку, не больше. Просто норму знает, не напиться пошел, а отдохнуть. А сейчас возвращается в фургончик, чтобы лечь спать пораньше, а Спейд синегорского разлива поплелся за ним, оставив без наблюдения целых четырех подозреваемых!

Однако, не дойдя до здания цирка три или четыре квартала, рабочий вдруг свернул в неприметный переулок. Не переулок даже, а проулочек между длинными приземистыми конторскими строениями, которым мало кто пользовался, Хотя так удавалось срезать целый квартал и выйти на улицу Суворова. Знали этот путь только обитатели контор, располагавшихся в близлежащих домах, да вездесущая детвора, поскольку с улицы вход в проулок закрывали старые тополя посаженные неизвестно когда и кем.

Глеб сразу же насторожился: откуда приезжий узнал о проулке? И куда он направился? По Суворова к цирку не выйдешь, ему надо было прямо идти, значит, куда-то в город топает. Неужто он и есть загадочный мошенник?!

А что, прикидывал Глеб, крадучись приближаясь к темному провалу переулка, все правильно, кто будет думать на работягу? На рабочих никто внимания и не обращает, их и нанимают-то временно. Отличное прикрытие для мага-нелегала!

Окончательно стемнело, и Глеб с досадой подумал, что мама уже начинает волноваться, но мысль мелькнула и пропала, все внимание сосредоточилось на силуэте, смутно чернеющем на фоне чуть более светлого прямоугольника выхода на улицу. Вот он мелькнул и пропал, и Глеб на цыпочках поспешил за ним.

Переулок оказался удивительно длинным. Вокруг сомкнулась тьма. Пахло мочой, грязными телами бродяг, холодными гниющими листьями. Юноша прибавил шагу, стараясь, впрочем, ступать как можно тише. Сердце колотилось все чаще, темнота давила, мерещились неясные тени, кружащие на границе зрения, а выход казался таким далеким. Хотелось повернуть и как можно быстрее выбраться из переулка, рвануть со всех ног домой, туда, где теплый желтый свет и добрые мамины руки, и пусть мама даже рассердится, все равно там так хорошо и уютно.

Проулок кончился, и Глеб осторожно выглянул на улицу. Рабочий быстрым шагом приближался к углу Суворова и Соляной. И, как назло, ни души, город будто вымер. Вроде и не поздно еще, куда все подевались? Только сейчас Глеб сообразил, что вокруг все больше конторы, а в них жизнь заканчивается часов в семь вечера, а по Соляной, если рабочий никуда не свернет снова, он дойдет до Первой Портовой, и там может спокойно затеряться в дебрях бесчисленных Портовых и безымянных переулочков с нехорошей славой.

На открытом месте страх улетучился и минутная слабость прошла. Он снова был Спейдом или, лучше, героем нашего «Подвига разведчика». Ноги сами несли его вперед. Глеб перебегал от дома к дому, пригибался, прячась за крылечками подъездов, тумбами оград, павильонами остановок, а приземистый силуэт все маячил и маячил впереди. Азарт преследователя окончательно завладел юношей, он наслаждался тем, как бесшумно скользит по улице, каким ловким и бесшумным стал его шаг, как зорко, с внимательным суровым прищуром глядят в темноту глаза. Тьма ширилась, город уходил куда-то вверх, дома нависали изломанными плоскостями, глядели слепыми зеркальными бельмами окон, щерились перекошенными провалами сорванных дверей. Сумерки обесцветили пространство, серыми в такое время становятся не только кошки, но и дома, небо, дорога. Мир превратился в черно-белую киноленту, вокруг клубился туман, похоронивший в себе звуки, краски и запахи, не хватало только тревожной музыки.

В реальность его вернул звук случайной жестянки, загремевшей под ногой. Глеб вздрогнул, остановился, заозирался вокруг, смешно открыв рот. Спейд и разведчик исчезли, был только испуганный подросток, начинающий понимать, что лучше всего сейчас развернуться и бежать без оглядки.

Но было поздно, из тумана надвинулось страшное бледное лицо, и тихий голос с жуткой вежливостью спросил:

— И что вам нужно в такое время и в таком месте, молодой человек?

Раиса Георгиевна крутилась перед зеркалом, словно десятиклассница перед выпускным балом.

— Тамарочка, — прогудела она басовито, как шмель, — вы просто чудесница!

Она не преувеличивала. Платье удалось на славу. Грузноватая, оплывающая Раиса Георгиевна была в нем очень даже недурна. С нескрываемым сожалением переодевшись в будничное, она расплатилась, аккуратно подсунула коробочку хороших конфет — «чайку попьете!» — и застенчиво осведомилась:

— Тамара, у вас много заказов? Очень нужен костюм.

Для вида Тамара покопалась в блокноте, но на самом деле для Раисы Георгиевны она бы, не задумываясь, подвинула остальных заказчиц. Очень уж приятно было с ней работать.

— Давайте шить, — улыбнулась она, — ткань вы уже подобрали?

— Есть ткань… Правда, в полоску. Ох, не знаю даже. Все говорят, стройнит, а я в полосатом костюме на диван похожа.

Тамара засмеялась и заверила, что Раиса Георгиевна будет прекрасна. Они еще пощебетали в прихожей, наконец Тамара вернулась в комнату и принялась вертеть в руках оставшиеся лоскуты панбархата.

Сиреневый… Был у нее кусок подкладочной ткани того же оттенка. А еще остатки зеленого и черного бархата.

Тамара разворошила стопку журналов, нашла нужную фотографию. Вот оно! Отрез на осенний наряд давно лежал в шкафу. Ткань, конечно, попроще. Но вот если по воротнику и обшлагам рукавов пустить трехцветную отделку, да пуговицы тканью обтянуть, получится очень даже ничего.

У нее руки зачесались, так захотелось сшить костюм, как у этой дамы, спешащей куда-то по улице далекого города. Срочной работы нет, можно и о себе позаботиться. Тамара улыбнулась и полезла за бумагой для выкройки.

Она радовалась будущему наряду, словно не сама его шила, а должна была получить в подарок от крестной-феи. Ей нравилось преображаться. Нравилось чувствовать себя совсем другой — независимой, красивой, знаменитой. Ее часто принимали за актрису, бывало, подходили и спрашивали: «Это не вы снимались в…» Она научилась говорить «Нет, что вы!» с таким загадочным видом, что многие собеседники уверялись — конечно, она. Просто звезда скромничает.

Хоть так побыть знаменитостью. Хоть поиграть в нее. Как играла когда-то на берегу самого синего в мире моря длиннокосая девочка в бусах из ракушек. Маленькая королева приморского городка с красивым названием Айвелюк.

Тамара сварила себе кофе, перелила его в хрупкую, как яичная скорлупа чашечку с выцветшим вензелем, разложила на тарелочке несколько печеньиц, расстелила красивую салфетку. Захотелось музыки, она включила проигрыватель.

запела певица. И Тамаре стало казаться, что песня про нее, что это она видит жизнь в розовом цвете.

А с чего б не видеть? Вроде все хорошо.

И с Денечкой уладилось. С Денисом! Тамара поморщилась и вздохнула, вспомнив ухмылку Владислава: «Тома, ну неужели трудно понять — он вырос! Давай уж никаких Денечек, Деньков, Денечков и прочих трудодней! У парня нормальное красивое имя».

Она хотела назвать ребенка Робертом или еще как-нибудь звучно. Свекровь и свекр встали на дыбы: «Ах, Тамарочка! Может, как Юра пишет, все-таки Денисом? Или в честь Юриного дедушки — Антоном?»

Про ее дедушку они даже не поинтересовались, ну и ладно. Бывает родня похуже. Эти только советовали, хотя бы скандалов не устраивали.

Сама не могла понять — как же так случилось? Как закрутила ее эта безумная осень, закинувшая сначала в богом забытый городок, затем швырнувшая в объятия Юрки Сабурова и вынесшая в конце концов, беременную и замужнюю, в тыл, в далекий город Верный, что у подножия снеговых гор, на родину самых вкусных в мире яблок.

Юркины родственники занимали две комнаты в доме на улице с названием Вишневая. С хозяевами им повезло — хорошие люди, Тамаре обрадовались как родной: «Ну вот и хорошо, что вы с ребеночком тут будете». Радовались они, конечно, тому, что еще одну семью не подселят, но она все равно была им благодарна.

Родители мужа обрадовались меньше. Они были вежливы, никогда не показывали своего недовольства, но Тамара с первого взгляда поняла — она не ко двору.

Старалась. Читала книги. Копировала манеры свекрови. Все было тщетно — то, что у Сабуровых было в крови, ей давалось как тяжелая наука.

Ей казалось, она с ума сойдет от тоски, но вот появилось это маленькое чудо. Сын. Ребенок. Да черт подери, что мужчины в этом понимают? Вырос не вырос, она всегда будет помнить ту минуту, когда мучения вдруг прекратились и седенькая акушерка довольно проговорила: «Ну с сыном тебя, красавица!»

И ей показали ребенка. Самого красивого младенца на свете.

И стало зачем жить. Стало кого любить — если уж откровенно, то влюбиться в Юрку она просто не успела, слишком быстро все произошло. А ее душа еще не успела оттаять после того, как в списках погибших в Чистополе после расстрела колонны беженцев она увидела всех… И маму с папой, поехавших навестить старшую сестру, и саму Ларису, и Севушку — господи, ему всего три годика было! Так и стоял перед глазами — пухленький, серьезный, в белой панамке. «Тетя Тома, пошли на море! Я буду ракушки искать, а ты будешь моим хранителем!»

В тот же день студентка театрального училища Тамара Верещагина забрала документы. А вскоре поступила на курсы связистов.

Но и война почти прошла стороной. А Тамара оказалась тут. Никому не нужная, кроме этого крохотного человечка, которому она нужна просто так. Потому что мама.

Резкий звонок в дверь прервал воспоминания.

На пороге стояла женщина лет сорока, полноватая, светловолосая, одетая в простое платье — Тамара цепким глазом определила: куплено в универмаге, недорогое, дома по фигуре подогнали… Не первый год, наверное, носит. Не заказчица (куда ей шить у Сабуровой!), не соседка. Не знакома.

— Добрый день. — Тамара вопросительно глянула на незнакомку. Та кивнула.

— Добрый. Вы — Тамара Борисовна, мама Дениса Сабурова?

Нехорошо засосало под ложечкой.

— Я мама Жени Артемьевой, — продолжала женщина, — пожалуйста, вот… — Она протянула Тамаре сверток из газетной бумаги. — Ваши журналы. Спасибо, вы их Жене больше не давайте. И вообще… Скажите Денису, чтобы больше не ходил.

Тамара почувствовала себя так, будто ей отвесили оплеуху. Или в лицо из стакана плеснули. Женя ей, пожалуй, нравилась. Конечно, для Дениса ни одна девушка не хороша, а Женечка, хоть и милая, но простенькая, да и семья у нее… Но ругаться с Денисом не хотелось, а со временем Тамара сама поддалась Жениному обаянию. Все-таки было у них общее — не с нынешней Тамарой, а с Томкой Верещагиной, желавшей быть актрисой, певицей, художницей, всем сразу, которой все было нипочем и которой вот-вот должен был покориться весь мир. Так что она почла за лучшее Женю принять и смириться с ее недостатками.

А теперь — вот оно что. Теперь нам от дома отказывают.

— Разве случилось что-то плохое? — холодно спросила Тамара. — Вы проходите. — Она широко распахнула дверь. Кофе предлагать не стала, слишком разозлилась.

— Да я пойду… Ничего не случилось. Просто рано им. Женька вон троек нахватала.

Тамара приняла вид царствующей особы. Все ж не зря ее в театральный приняли с первого раза. Выглядела она эффектно — халат Тамара надевала только утром, для дома шила свободные блузы и брюки — видела такое в американском кино, понравилось. Волосы подобраны косынкой в тон блузе. Изящная, уверенная в себе дама. Женина мама, в немодном платье и стареньких туфлях, почувствовала себя неловко.

— Давайте поговорим, — предложила Тамара, — что вас не устраивает?

— Я уже сказала.

— Нет. — Тамара поймала себя на том, что старательно копирует интонации Воронцова. Ну и пусть, Воронцов дырку в голове провертеть умеет, не отнимешь! — Вы не сказали ровным счетом ничего. В прошлом году это было еще «раньше», а на тройки, насколько мне известно, Женя учится с первого класса. Что вдруг изменилось?

— Будто не знаете, — горестно вздохнула гостья, — меня в школе так полоскали, куда деваться не знала. А Женька — она своенравная. Вбила себе в голову, что это все серьезно. Она уже мне говорила, что замуж собирается — вы что, сына на такой женить хотите? Мы ж из простых, куда нам до Сабуровых…

— Я не собираюсь его на ней женить («Воронцов, помоги! Что бы ты сказал?»), — сухо отозвалась Тамара, — мой сын женится, когда встанет на ноги. Думаю, лет в двадцать пять («Так-так, госпожа… куда ей до госпожи! Гражданка Артемьева обиделась, ее девочкой пренебрегли, не хватают с руками! Ну смотри у меня, я еще не так могу!»). Жену он выберет сам. Если это все еще будет Женя, значит, он женится на Жене! — отрезала она, не без удовольствия глядя, как вытягивается лицо Жениной мамы.

Вот так! Знай наших.

— Разумеется, она тоже может передумать, — улыбнулась Тамара, — им еще шестнадцать, о семье думать рано.

— Вы же понимаете, — глухо заговорила женщина, — вы сами замужем были за…

— Я понимаю! — тряхнула Тамара челкой. — Понимаю, что мой сын был хорош, пока его избивали за то, что он вступился за вашу дочь.

Женя — девушка видная, а мама у нее — ни рыба ни мясо. И как такая уродилась у этой… Тамара почувствовала, что ее начинает заносить, и постаралась взять себя в руки. Женина мама («Как ее зовут-то? Не представилась даже…») вскинулась и забормотала, что ее не так поняли. По всему было видно, что она до чертиков жалеет о своем появлении.

— Спасибо за журналы, — поблагодарила Тамара.

— Не стоит. Вы скажете Денису?

— Скажу, — Тамара почувствовала, что ей разом все надоело. Женя, любови эти, разговоры. Она устало вздохнула. — Я ему скажу, что вы против их встреч. Скажу, чтоб не ходил к вам и Женю сюда не приглашал.

— А вы?..

— Я ни при чем. Я не против, Женя — хорошая девочка.

Визитерша хотела что-то сказать, передумала и махнула рукой:

— Не сердитесь, я о дочке беспокоюсь.

Когда за ней закрылась дверь, Тамара сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и сползла по стенке на пол. Ее трясло.

Вот оно, началось! То, от чего она старалась уберечь Денька, все-таки их настигло.

Воронцов дурак! Назвал ее эгоисткой. Ему легко рассуждать, он только для себя живет. А попробовал бы, каково оно, ребенок, малыш… Вот он улыбнулся, вот «мама» сказал. Вот у него жар, Тамара носится по Верному как угорелая, меняет шелковое платье и серебряный браслет на масло, а его — на лекарства. Вот он смотрит на нее грустными глазами, просит есть, а в доме — шаром покати. Вот малышу сказали, что папа больше не придет. Ночью он приходит к ней, плачущей в подушку: «Мам, ты не плачь, мы все потом оживем». А у самого щеки мокрые.

И стоит, стоит перед глазами другой мальчик — тоже любимый, тетками и бабушками заласканный. «Тетя Тома…»

Она всего лишь пыталась защитить своего ребенка.

Ну почему, почему они не остались в Верном! И работа у нее в театре была — в костюмерном цехе, но все равно при сцене. И учиться можно было, на театрального художника, почему нет? И не было бы всей этой истории дурацкой! Ну была бы вместо Жени какая-нибудь Аня или Галя. Но Юрка остался бы в живых, он бы этим и занимался.

Но он захотел в Синегорск — родина, дом, рассветы над Синельгой… Дался им этот городишко — хоть бы в столицу ехали! Радовались.

Муж погиб. Денис чудом не загремел в специнтернат или колонию — если б она не сходила на поклон к Воронцову, так бы оно и было. И вот теперь ей надо будет огорошить сына тем, что семья любимой девочки от него шарахается, как от чумы.

Тамара сидела на полу и тихо молилась, чтоб Денис пришел один. Потому что выгонять из дома Женю ей очень не хотелось. И жалко было, и сорваться боялась, выместить на девчонке обиду на мамашу.

Пусть уж Денечка сам ей все скажет. Как-нибудь разберутся.

На дело лейтенанта-артиллериста, уроженца Синегорска, погибшего во время наступления, он наткнулся почти случайно. Такие одинаковые сероватые папки Влад просматривал почти без надежды, фронтовая судьба забрасывала уроженцев этого города на самые разные участки самых разных фронтов, но тут глаз зацепился за место гибели: лейтенант Негода В. Л., разведка артполка, погиб в ходе выполнения спецоперации в Синельжинском лесу.

Сопроводительные документы почему-то оказались подписаны майором СМЕРШ фронта Досановым А. Ш. Почему контрразведка? Если капитана перевели в СМЕРШ, а такое случалось достаточно часто, то где соответствующие бумаги? Прикомандирован? Похоже на то: уроженец этих мест, обладает хорошим оперативным опытом, наверняка отлично ориентируется в лесу, готовый проводник по родным местам.

Сорок минут спустя Владислав без стука открыл дверь в кабинет Ворожеи, в три шага подошел к столу, шлепнул перед инквизитором листы рапорта:

— Вот читай. Это оно.

Ворожея молча зажал в зубах папиросу, перекатил ее в угол рта и выдул длинную струю сизого дыма.

«Начальнику оперативного отдела контрразведки СМЕРШ фронта полковнику Бронцеву от командира оперативной группы капитана Стаценко В. Л. Рапорт».

Дочитав, Ворожея аккуратно положил лист рапорта перед собой, разгладил ладонью и только после этого посмотрел на Владислава:

— А еще что нарыл?

— В твоих архивах есть только рапорт этого Стаценко о выполнении спецзадания по преследованию и задержанию диверсионной группы противника. Вот он, — Владислав передал инквизитору тонкую архивную папку, — почитай, потом скажи, что думаешь.

Ворожея потянулся за очередной папиросой, но отдернул руку, сердито засопел и углубился в чтение.

После чего все же закурил:

— Совместное действие трех групп волкодавов? Это кого же они тут обкладывали?

— Вот именно, — поднял указательный палец Воронцов, — и это очень интересно, поскольку никаких упоминаний о цели операции нет. Только стандартное задержание. А еще: ты обратил внимание, что Стаценко упоминает о неких «действиях связистов» — капитана Бачиева и майора Ландау? Тебе надо говорить, что это за связисты?

— Не надо, не надо, — пробормотал, не разжимая зубов с зажатой папиросой, Ворожея, — не вчера в это кресло сел. Знаю я, что за спецов к войскам связи приписывали. У тебя в деле тоже — майор запаса, войска связи.

— Именно так, — согласился Воронцов, — а отсюда следующий вопрос: ради чего могли придать группам СМЕРШ боевых магов, да еще в таких званиях?

— Гнали крупную дичь, — закончил мысль Воронцова инквизитор.

— Не просто крупную. Очень крупную. Такую, ради которой с других участков сняли магов — а каждый из них что полноценная батарея тяжелой артиллерии, — проводника дали не абы какого, а разведчика. Теперь вспоминаем, что наш неизвестный выполнял обряд поиска, и…

Ворожея кивнул:

— Да, похоже, это оно. Смотри, в рапорте сказано, что лейтенант наш погиб «в ходе тяжелого ночного боестолкновения». О цели операции, понятное дело, ни слова, но вот место указано довольно точно. Это район старого лесничества, там очень тяжелые бои шли, линия фронта туда-сюда колебалась местами не на один десяток километров. Если я все правильно понимаю… — Ворожея сдвинул бумаги, порылся в ящике, достал карту Синегорска и окрестностей и расстелил на столе. — Вот! Смотри, — он ткнул в карту пожелтевшим от табака пальцем, — фрицев нагнали где-то тут. Местечко это теперь Тунгусским оврагом зовут.

— Сильно напахано?

— Не то слово. Старые сосны стоят обугленные, что твои спички, не иначе «огненную стену» там применяли. И не раз. Словом, нехорошее место, мертвое.

— А покажи мне, где этот твой овраг, — заинтересовавшись, придвинулся к карте Воронцов.

А пугаться было нечего! Человек, так неожиданно показавшийся из странного тумана, оказался другом. Когда и как они познакомились, Глеб не помнил, но разве это важно? Друг был рядом, он словно бы знал Глеба с детства и теперь, после долгой разлуки, интересовался всем — как живешь? С кем дружишь? О чем мечтаешь?

И Глеб говорил, говорил, говорил.

Было тепло, воздух пах цветами и морем, как на юге, куда он ездил два года назад. Глебу казалось, что он идет по приморскому городу вместе с отцом — не тем озлобленным дядькой, который пил, бездельничал, на все упреки рявкал: «Я воевал!» и помер в конце концов на больничной койке, — нет, отец был настоящим, веселым, смелым, сильным, вроде героев Грина и Жюля Верна. Он выслушивал планы на жизнь, с ним можно было делиться всем, не опасаясь насмешки или непонимания. А Глеб уже рассказывал о Денисе, своем лучшем друге, лучше и быть не может. «Он оказался магом… То есть знающим, пардон. Никто не подозревал, инквизиторы пропустили». Отец засмеялся, выслушав, как чуть было не сгорел мерзавец Васенька, но все же сказал, что надо быть осторожнее, сила — не игрушка.

Глеб говорил и о Женьке, даже признался, что тоже немного в нее влюблен, но она — девушка его друга и ни на кого, кроме Дениса, не обращает внимания. «Кстати, пап, знаешь, Лидочка-то…»

— А Мила? — перебил отец. — Вроде бы ты за ней ухаживаешь?

Мила… Ну она его сначала впечатлила. Она такая… «Эффектная», — подсказал отец.

— Угу, — согласился Глеб, подходящее слово. — Но, пап, ты же понимаешь — для нее я так, еще один поклонник еще в одном городе. Она и за границей бывала, и в столицах обеих. Да и мне, если честно… Артистка, смелая такая. Вот и зацепила.

— Так, а в цирке ты зачем тогда все время крутишься? — мягко спросил отец.

Ах да, спохватился Глеб, об этом он еще не успел рассказать, а ведь получилось так смешно: встретил в цирке Дениса, и оказалось, что тот выясняет, нет ли в труппе магов. «Представляешь, пап?» Ну они и решили вместе следить и узнать, кто жульничает во время представления или потом, а может, и вовсе не в представлении дело, и об этом Женька додумалась, сказала, что мошенник этот вообще контрабандист или приворотами занимается. Вот он и решил последить за гимнастами, которые в пивной сидели, а потом он пошел, пошел…

— А ребятам ты сказал, что слежку начал? — спросил отец. — Позвонил хотя бы?

Да нет, телефон есть только у Ромки… Да и вообще не подумал. Дениса скорее всего дома нет, его наставник знаешь как гоняет! Загадочный дядька, правда, сам Глеб с ним не знаком, но Денис о нем говорит с уважением. Это ведь наставник Дениса от колонии спас, когда тот чуть Евдокимова не поджарил. Теперь магом настоящим будет. Знающим — так правильно.

— Денис? — рассеянно переспросил отец. — Да, хороший парень. Он ведь у нас бывает?

— Конечно… — Глебу явственно представился Денис, листающий толстенную подшивку дореволюционных журналов, которая сохранилась от бабушки. — Бывает, конечно.

Потом вдруг вспомнился Владислав Германович — среднего роста, неприметный такой. Не скажешь, что мастер. Глеб видел его так ясно, словно он был рядом… Нет, конечно, наваждение! Вспомни мага… Тьфу ты, тут никого, только они с отцом, южная ночь, шум прибоя вдали. С пляжа доносились плачущие звуки гавайской гитары. Стрекотали насекомые, летучая мышь метнулась почти к его лицу и дернулась вверх, к небу, щедро усыпанному крупными звездами.

Отец закурил.

— Дуй, Глебка, домой, — сказал он, — я мигом. С Николаем Петровичем про катер только договорюсь — и приду.

— Может, вместе? — спросил сын.

— Нет, мама нас уже обыскалась. Давай, я мигом.

И Глеб зашагал по крутой тропинке наверх, к домику, в который пустила их на месяц мамина подруга, откуда сквозь открытое окно, светившееся неярким теплым светом, даже досюда доносился запах чего-то вкусного и домашнего.

Граев чуть слышно шипел сквозь зубы от злости, глядя, как Глеб поднимается по пожарной лестнице. Злился он исключительно на себя самого. Это же надо, попасться на глаза не случайному полицейскому, не инквизитору во время рутинного опроса приезжих, а мальчишке, решившему поиграть в детектива!

Полковника считали бессердечным. Это было неправдой. Одно дело пленные — a la guerre comme a la guerre — или этот бомж, отброс человечества, которому он нашел наилучшее применение. И совсем другое — такие вот случайные жертвы. Умный, славный юноша. Неплохие, кстати, задатки для оперативной работы. Граев искренне жалел мальчишку. Он уже прикинул, нельзя ли оставить его тут одного. Заставить забыть, что видел. Увы, ему пришлось допросить Глеба, глубоко проникая в мозг, подчинить его сознание, эмоции, вытащить наружу все, вплоть до самой сокровенной мечты. А такие допросы бесследно не проходят, замаскировать следы в условиях цейтнота невозможно, и опытный знающий без труда их обнаружит. И, потихоньку разматывая ниточку, можно выйти и на самого Граева. А сделать это попытаются — слишком он нашумел, даже провинциальная инквизиция не могла не заметить.

Значит, вариантов нет. Подростки любят лазить по крышам. Решил поиграть в сыщика, что, кстати, чистая правда, друзья подтвердят. Залез на крышу дома, чтобы следить за подозреваемым, оступился и…

Глеб поднялся на холм и огляделся. Высоко! Море мерцает под лунным светом, на пляже горит костерок, там собралась компания. Надо домой, мама правда заждалась. Обещала сегодня приготовить баклажаны — как тут говорят, «синенькие». И пирожки с яблоками, которые Глеб так любил. Сейчас, вот только минутку еще постоять под луной, подставив лицо теплому ветру.

А ветер раздувал волосы, трепал рубашку, небо манило. Казалось, вот раскинешь руки и можно взлететь.

И Глеб полетел.

С северной стороны склада из земли торчала полуразобранная ржавая ограда. Заметив ее, Граев заставил мальчишку идти не в дом, а к «обрыву», пусть уж наверняка. Ужасный случай — мальчик сорвался с крыши, напоролся на прутья. Полковник досадливо морщился. Слишком быстро в его операцию вмешался случай, теперь — Граев это знал точно — событий, неподвластных его воле, людей, так или иначе вовлеченных в сферу интересов, будет все больше, пойдут волны и рано или поздно обязательно обрушится цунами. Тогда потребуются все силы, чтобы не оказаться раздавленным.

Мастерство полковника состояло как раз в том, что раз за разом, год за годом ему удавалось строить свои операции так, чтобы влияние фактора случайности сводилось к минимуму. Однако сейчас он проявился куда раньше, чем рассчитывал Граев. Хотя, сказал сам себе полковник, следя за падением Глеба, когда игра затрагивает такие сущности, как Колокольцы Небес, любые планы рушатся в одночасье. Но, в конце концов, он не дожил бы до своих лет, не будь мастером импровизации.

А Глеб поднимался все выше, к звездам. Домик внизу стал маленьким, а море, напротив, огромным. Летать оказалось просто. Дух захватывало от высоты, от скорости, от того, как красив и необычен мир с высоты птичьего полета. Он не собирался кружить долго — еще чуть-чуть… Здорово-то как! Завтра, когда они поедут на пикник, надо будет попробовать полетать над водой. Может, и Лидушку поучит. Только б она не обгорела, а то будет потом визжать и хныкать, когда мама станет мазать ее кефиром от ожогов.

Все изменится, подумал Граев, оно совсем близко, Колокольцы рядом… И все ошибки будут исправлены. И Лидно не затронет огненный вал, не погибнут те, кого не хотелось убивать, но пришлось — сербская девушка Нина, француз-репортер, пожилая женщина из оккупированного русского города. И этот мальчик тоже. Полковник помнил их всех. В новом мире им найдется место. И будет у Глеба хороший отец — не сломленный войной пьяница, а настоящий друг, которым можно гордиться. Будет море, будет поездка катере, пикник, печеные мидии. Все, чего он хочет. Обязательно.

«Еще круг», — решил Глеб. Пугнуть, что ли, компанию на пляже? Или к маме в окно влететь, как Питер Пен? Нет, не надо, лучше уж войти в дверь, как нормальные люди входят. Поздно уже. Глеб начал снижаться, стараясь насладиться каждым мигом полета, прежде чем его ботинки коснутся травы.

Граев не убирал иллюзию до того самого мига, когда пики, венчавшие прутья ограды, вошли в сердце и мозг юноши. Глеб не почувствовал ни боли, ни удара, полковник знал, что мальчик не мучился.

Гитара на пляже пропела:

«Медвежонок мой!» — услышал Глеб мамин голос. И настала тишина.

Смерть приняла его мягко и ласково.

— Еще кофе? — скучным голосом спросил Марк Тойвович.

Воронцов поморщился:

— Не лезет уже. Времени-то уже сколько?

— Да четвертый час. Засиделись. Что, домой пойдешь?

— Надо бы. Предупреждаю — отсыпаться буду сутки, не меньше.

Лишние папки унесли, теперь все внимание принадлежало Тунгусскому оврагу и всему, что могло быть с ним связано — от статистики заболеваний в окрестных селах до докладов лесничества. Информации было до обидного мало, но они продолжали ее искать, подобно тому как старатели моют золото, перемывая ради драгоценных крупиц груды песка.

Надо было прерваться. Влад направился было к двери, но тут черный аппарат взорвался резким хриплым звонком.

— Да, Ворожея у телефона, — буркнул в трубку инквизитор и тут же остро, встревоженно глянул на Владислава, — да, конечно. Ведите его сюда.

Кладя трубку на рычаги, он так и не отвел глаз от Воронцова.

— Марк Тойвович, что случилось? — озабоченно спросил Владислав.

Ворожея открыл было рот, но закашлялся и лишь махнул рукой. Но ждать ответа и не пришлось — в кабинет ворвался мертвенно-бледный, с тенями под глазами, Денис.

— Беда, Владислав Германович, — выдохнул он, опережая расспросы. — С Глебом беда.

Воронцов подвел юношу к стулу, усадил, с силой надавив на плечи, налил из пододвинутого Ворожеей графина стакан воды:

— Пей. До дна выпей, выдохни, успокойся.

Поставив пустой стакан на стол, Денис заговорил коротко и сухо, как и учил Воронцов:

— В одиннадцать я лег спать. Примерно в полвторого меня что-то толкнуло изнутри. Проснулся с неприятным ощущением тяжести, встал — в доме все тихо. Лег снова и постарался заснуть. В два десять к нам пришла Любава Владимировна, мама Глеба, сказала, что сына до сих пор нет и она бегает по знакомым, ищет.

Владислав слушал, как говорил Денис, и, несмотря на поганое ощущение неотвратимой беды, гордился им. Парень сумел зажать эмоции, излагал только необходимый минимум, экономил время.

Вместе пошли к Артемьевым. Женя про Глеба ничего не знала, Роме Любава Владимировна еще из дома позвонила — у него телефон есть. В цирке тоже ничего не знали. («В цирке?» — нахмурился Влад, но перебивать не стал.) Собрались в милицию. Там сказали, что никаких сигналов из больниц или моргов не поступало, посадили Любаву писать заявление, а Денис ждал в коридоре и тут услышал, что дежурный принимает звонок: труп подростка…

Денис сбился, глубоко вздохнул, задержал воздух, заговорил, подавляя дрожь в голосе:

— Глеб это, Владислав Германович. Убили его. Нашли на ограде, что вокруг дома Силантьева по Магистральной идет…

Воронцов резко вскинул руку, прерывая Дениса:

— Милиция там? Еще не снимали тело?

— Когда я уходил, нет.

Владислав уже мчался к дверям, на ходу бросив Ворожее:

— Марк Тойвович, как хочешь, но чтоб тело не снимали и меня туда пустили!

Вниз он летел, перескакивая через ступени. Денис не отставал. Когда Влад уже был в холле, сверху через перила перевесился Ворожея и проорал:

— Машину! Машину бери, я распорядился!

Воронцов приказал водителю остановиться на углу дома, чтобы не отвлекать милицейских экспертов и не создавать ненужных трений. Ночь едва начинала отступать, место преступления заливал резкий мертвенный свет прожекторов и фар автомобилей опергруппы и экспертов, отчего стоящие на границе круга света люди казались силуэтами, вырезанными из непроглядной тьмы тоски и отчаяния.

— Воронцов Владислав Германович? — сухо спросил его милицейский старшина из оцепления.

Владислав молча кивнул, достал выданное Ворожеей удостоверение, раскрыл, дождался удовлетворенного кивка и двинулся туда, где нелепой черной массой висело на ограде мертвое тело.

Денис рванулся следом, но Воронцов развернул парня лицом к стоявшим особняком людям и прошипел в ухо:

— Займись Любавой Владимировной, для нее сейчас каждый неравнодушный знакомый рядом важен.

Умница Денис спорить не стал, понимающе кивнул и, впервые за все время их знакомства, коротко ободряюще сжал его руку чуть выше локтя. И пошел к черным застывшим силуэтам.

Владислав вступил в круг света, безжалостно подчеркивающий мельчайшие детали, каждая из которых кричала о невозвратности и безжалостной завершенности бытия человеческого существа.

Он не должен был здесь умирать, только не этот пятнадцатилетний умный мальчик, считавший мир огромной увлекательной тайной, которую необходимо разгадать.

К Воронцову направился было один из экспертов, но Влад отстранил его и пошел дальше, не отрывая взгляда от изломанного тела, повисшего на ограде.

Прутья вошли мальчику в плечо и, через подбородок, в мозг, лица снизу не рассмотреть. Эксперты уже пододвинули лестницу-стремянку.

Не глядя по сторонам, Воронцов бросил:

— Отойдите все, пожалуйста!

И полез вверх.

Лицо мальчика уже залила мертвенная восковая бледность, левый глаз жутко косил, отчего казалось, что Глеб собирается зло подшутить и заранее радуется своей проказе.

Владислав коснулся указательными пальцами висков мертвеца, сосредоточился, полуприкрыв глаза, и мысленно позвал: «Глеб, ты там?»

Ответом ему была слабая волна ужаса и растерянности, словно в ночном лесу метался и плакал, натыкаясь на невидимые колючие ветви, ребенок.

Влад соскочил со стремянки и пошел, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, туда, где стояла мать Глеба. В растрепанной, с опухшим от слез лицом женщине, невидящим взглядом окидывавшей каждого идущего в ее сторону, он едва узнал статную, дышащую покоем и теплом Любаву, которую лишь недавно провожал до дома.

Она держалась с трудом. Левая нога все время подламывалась, и женщина тяжело наваливалась на поддерживавшего ее крепкого мужчину средних лет. Отец Жени, должно быть, Денис говорил, что Артемьев с ними пошел. С другой стороны Любаву поддерживал Денис, что-то нашептывая ей на ухо.

Владислав откашлялся и заговорил, глядя в загоревшиеся огнем дикой сумасшедшей надежды глаза женщины:

— Любава Владимировна, я Владислав Воронцов. Вы меня помните? Нас недавно знакомили?

Любава неуверенно кивнула, и он продолжил:

— Сейчас я попрошу вас о вещи, о которой просить не вправе. Потом — неважно, согласитесь вы или нет, — вы скорее всего никогда не сможете меня простить, но я все равно скажу. Я прошу вас разрешить мне поговорить с вашим сыном. С вашим мертвым сыном.

У Любавы начал страшно, косо округляться рот, и Воронцов, подняв в предупреждающем жесте руку, заговорил быстрее:

— Я не буду скрывать, это может оказаться очень страшно и может причинить боль тому, что осталось от сущности мальчика, от его души. Но это единственная слабая возможность узнать что-нибудь о его убийце.

Повисла тягостная тишина. Любава немо открывала и закрывала рот, наконец выдавила:

— Убийце?

«Она же не знает, — укорил себя Влад, — думает, что несчастный случай. А я-то почему был уверен, что это не так? Даже не переспросил Дениса, а понесся сюда».

Сейчас сомнений у него не оставалось — фон был достаточно силен, и применение магии учуял бы даже рядовой эксперт. Вот и Денис почувствовал, потому и рванул в инквизицию.

— Да, — кивнул Влад, — убийце.

— Вы… точно… узнаете?

Воронцов покачал головой:

— Нет. Все может оказаться бесполезным.

Любава помолчала, потом произнесла:

— Все равно. Если поможет… давайте. Попробуйте.

— Хорошо, я постараюсь сделать все быстро.

Развернувшись, он зашагал к машине, чувствуя, как возвращаются много лет дремавшие привычки и инстинкты, как мир вокруг приобретает льдистую звенящую прозрачность, опасную, обманчивую и от того еще сильнее манящую.

— Полковник, вы зачем здесь?

Власов смотрел на Граева выцветшими со страха глазами. Липкими от пота пальцами он коснулся лацкана затрапезного пиджачка грузчика Мигачева да так и замер, теребя вытертую ткань. Граев брезгливо поморщился, аккуратно взял купца за большой палец, чуть вывернул и отвел руку внезапно охнувшего Власова.

— Прекратите истерику, — брезгливо сказал полковник, не выпуская палец из стальных тисков, — что вы, в самом деле, как узнавшая о беременности курсистка. Изменились обстоятельства, придется действовать по более жесткому графику. Вы подготовили материал?

— Да, но так скоро… что случилось?

— За мной следил какой-то мальчишка!

— Полковник. Надеюсь, вы не…

Граев пожал плечами:

— Слишком много говорите и спрашиваете не о том. Да, мне пришлось ликвидировать парня. Что поделать, ему не следовало проявлять любопытство.

Власов не выдержал. Взвизгнув каким-то жирным бабьим голосом: «Вы что же наделали? Вы же подняли весь город на ноги!» — он отчаянно вцепился в пиджак и принялся трясти полковника, словно куклу.

Граев ударил коротко и жестоко, разом выбив воздух из легких купца. Не давая опомниться, притиснул его к стене прихожей и зашептал жарко и страшно:

— Дурак. Трус. Слюнтяй. Да вылезьте же вы из своей идиотской раковины. Я же обещаю вам власть. Власть над временем. Если я найду то, что ищу, то можно будет все. Исправить все. Все смерти. Все напрасные жертвы, все ошибки! Очнитесь же, Власов!

— Что вам нужно? — глухим шепотом спросил агент.

Полковник моментально приобрел свой привычный суховато-деловитый вид.

— Надежное место и материал для ритуала.

— Зачем место? — зачастил Власов. — Ведь есть тот склад, бродяги так и не хватились, я не могу прямо сейчас найти еще одно, настолько же удобное…

Полковник перебил его, досадливо морщась:

— Нужно. Обязательно новое нужно, такие ритуалы нельзя проводить два раза в одном месте, долго объяснять, просто выполните — и все.

Власов молча накинул легкое полупальто и вышел вслед за Граевым. Он не помнил, запер ли дверь, не осознавал, как целеустремленно сбежал по ступенькам и уверенным шагом направился вверх по улице, мимо спящих домов, дворов, шелестящих опавшей листвой, и черных омутов неосвещенных переулков.

Самым страшным было то, что Граев был верен каждому своему слову. Ради этого готов был убивать снова и снова. Полковник жил в мире призраков, иллюзий, недостойных того, чтобы относиться к ним как к людям. Настоящий, реальный для полковника мир находился глубоко внутри самого Граева, лишь с ним он считался, лишь в него верил.

Но противиться ему Власов не мог. Просто не мог, ибо тогда начиналась неизвестность. Черная глухая неизвестность ожидания конца жизни.

Постепенно Власов успокоился. Пространство для него сузилось, превратилось в серый тоннель с непроглядно черными, слегка гудящими стенками, и по этому тоннелю так хорошо и спокойно было бежать, и не просто так, а к определенной цели — туда, где тихо и безопасно, где можно будет делать все что угодно и никто не заметит. Ведь чем черт не шутит, до сих пор Граеву удавалось многое, может, удастся и эта безумная затея. И все сотрется, переменится, очистится, простится. Не надо будет прятаться, лгать, жить под чужим именем. Можно будет зачеркнуть все неприглядные дела и начать с чистого листа.

И если, еще выходя из дома, Власов понимал, что в этом исправленном мире места может не оказаться даже для убитого этой ночью мальчика, а уж для него — тем более, то сейчас он рвался туда всей душой.

Граев шел чуть позади, изредка придерживая погруженного в транс агента и внимательно глядя по сторонам. Дважды приходилось уводить пришпоренного с улицы — то навстречу попался запоздалый прохожий, то они чуть не столкнулись с милицейским патрулем. Хотя каждая секунда была на счету, Граев не хотел рисковать. Власов же в своем нынешнем состоянии реагировал только на команды ведущего и весь был подчинен одной цели — той, которую в него вложил полковник.

Маг глядел на истерически целеустремленного Власова с легким сожалением. Пришпоривать помощника пришлось грубо, без подготовки, и теперь его мозг выгорал в жарком пламени служения ему, полковнику Граеву. Что ж, такова цена достижения великой цели — полезные инструменты быстро изнашиваются, нет времени на бережное обращение, нужно рваться вперед.

Улочки становились все тише и глуше, мощеная мостовая сменилась ухабистой грунтовкой, покосившиеся одноэтажные дома смотрели подслеповатыми бельмами мающихся без похмела пьянчуг. Власов остановился возле одного из домов, толкнул калитку, чуть пригнувшись, направился к двери.

Граев остановился у входа в заваленный неопределимым в темноте хламом двор и негромко окликнул помощника:

— Власов, что за дом?

Тот резко обернулся, подбежал к полковнику и затараторил, притопывая от нетерпения:

— Хороший, хороший дом. То, что нужно. Я сначала не вспомнил, а потом вспомнил, когда вы сказали. Здесь глухое, очень глухое место, дома по соседству совсем пустые, нет никого, а тут пьяница живет, я знаю, я его несколько раз нанимал, когда надо было разные, ну… неприятные работы выполнить. Он тут один совсем живет. Я как-то заходил, заметил — сзади пустырь, не услышит никто, а калитку мы сейчас заложим засовом и припрем. И не придет никто, пойдемте, полковник, пойдемте!

Граев решил не уточнять, что за «неприятные работы» поручал этому алкоголику купец, но про себя отметил, что его ученик, судя по всему, оказался весьма непрост и занимался не только торговлей лаками и красками. Все же верно он рассудил, решив избавиться от Власова, как только в нем отпадет надобность. Где гарантия, что алкоголик по заданию Власова не решил бы всадить ему, Граеву, нож в почку? Разумеется, ничего бы не вышло, но время, время!

Власов уже открывал дверь, придерживая, чтобы не скрипнула, и полковник не в первый раз подумал, что единожды вбитые навыки хищника никогда не исчезают до конца. Взбежав на крыльцо, он отодвинул помощника и, сжимая в кармане один из амулетов, которые постоянно носил с собой, скользнул в дом. Зрение привычно перешло в режим ночной птицы, темнота сменилась тусклой серостью, в которой отчетливо проступали очертания донельзя запущенной комнаты. Прихожей или сеней не было, человек с улицы сразу попадал в небольшую квадратную комнату, служившую ее обитателю и спальней, и гостиной, и кухней.

Стол, заваленный консервными банками с остатками прогорклой дряни, батарея бутылок, поваленный табурет.

И неожиданно быстро поднимающийся с лежанки в противоположном от двери углу здоровенный, до бровей заросший бородой мужик с ножом в руке.

Граев повел рукой, направляя легкий всплеск силы, со стола сорвалась одна из бутылок, пролетела через комнату и с глухим костяным стуком врезалась бородатому в лоб.

Мужик беззвучно опрокинулся на лежанку.

Граев направился к топчану, на ходу бросив Власову:

— Оставайтесь тут, у окна, следите за улицей, — после чего забыл о пришпоренном.

Полковник смахнул со стула кучу воняющего прогорклым маслом тряпья и подтащил стул к лежанке. Схватив потерявшего сознание пьянчугу за шиворот, он с неожиданной силой поднял его и усадил на порядком продавленное сиденье. Тонким кривым ножом полковник срезал с бесчувственного тела одежду, ею же привязал ноги и руки жертвы к спинке и ножкам стула. Отступив на шаг, он осмотрел дело своих рук, разодрал на полосы немыслимо грязную простыню и для надежности примотал руки еще и за локти.

Теперь можно было приступать к ритуалу. Обернувшись, Граев посмотрел на Власова. Тот стоял у окна, чуть отодвинув занавеску, сгорбившийся, весь подавшийся вперед, туда, куда приказали смотреть. Больше всего агент напоминал старого охотничьего пса, из последних сил старающегося быть полезным хозяину.

Граев снял пиджак, по привычке ощупал швы — да, все на месте, в умело зашитых потайных карманах или под подкладкой. Фигурки, несколько амулетов для концентрации сил, крупные банкноты и запасной комплект документов. Аккуратно сложив пиджак, положил его на расчищенный участок стола, закатал рукава линялой рубашки и направился к жертве.

Сегодняшний ритуал отличался от предыдущего, требовал куда большей сосредоточенности и больших затрат силы. Условия, конечно, далеки от идеальных, но выхода нет. После относительной неудачи с первой жертвой вызвать отклик Колокольцев можно было только заранее подготовленным выбросом накопленной и сфокусированной энергии, направленной в обход той сумасшедшей твари, сидхура, что чуть не разорвала его на границе тонкого мира.

Хозяин дома пришел в себя, замычал, запрыгал, полковнику пришлось поставить ногу на сиденье, прижимая стул к полу. Глядя в полные непонимания и страха мутные глаза, он прошептал мягко и терпеливо, словно доктор:

— Тшш! Берегите силы, они мне нужны.

После чего сделал первый надрез.

Предстояла долгая и трудная ночь.

— Германыч, — жалобно простонал Ворожея, — ты меня в гроб вгонишь. Мало мне жертвоприношения, чтоб еще и труп допрашивали…

— На жертвоприношение у тебя тоже санкцию берут?

— Тьфу на тебя, — Ворожея разломал последнюю папиросу из пачки и совсем расстроился. — Ну, считай, что дал.

— Спасибо. Поскольку он не остановится.

— Ты уже знаешь, что это он? Может, баба сумасшедшая? — огрызнулся инквизитор. Без курева он зверел.

— Вот и узнаю.

— Хорошо, — мрачно согласился Марк Тойвович, — прямо сейчас запрос пошлю. Только толку от этого… Некромантов на территории Республики, чтоб ты знал, три. Практикующих. Один на Дальнем Востоке, считай что вообще нет. Один в столице, один то ли в Сибири, то ли в Казахстане, если меня начальство сразу не пошлет, если самолет выделит и некроманты свободны будут… Может, к вечеру столичный и доберется.

— Времени нет, — вздохнул Влад, — опоздаем. Тогда уж я сам…

— Тебя головой не роняли, Германыч? — поднял глаза Ворожея. — Давай я тебя сразу пристрелю. Помрешь — похороним, а ну как нет? Мне одного свихнувшегося мага — выше крыши… А еще и ты начнешь бичей по закоулкам резать.

— Он не свихнувшийся, — ответил Воронцов, — он до безумия нормален. Все, что он делает, делает с пониманием. И цель у него такая, что не свернет.

— «Молнией» запрос пошлю, — пообещал Ворожея. — Хотя… Есть еще один. Может, уговоришь?

— Не практикует?

— Угу. С самой войны. Зато близко, тут, через два квартала.

— Это ты меня вгонишь в гроб, — покачал головой Владислав, — вызывай его. Все лучше, чем ждать.

— Он не пойдет, — покачал головой инквизитор, — звали уже, и не раз. Не хочет.

— Что, твои ребята уговорить не могут?

— Его другие ребята не уговорили, — усмехнулся инквизитор, — из «Аненэрбе». В Девятом бастионе.

— Стойкий, — пробормотал Влад.

— Еще какой. «Молнию» я подготовлю. Мне к нему лучше не соваться, он от любых «корочек» как от чумы. Вот ты бы попробовал. Может, мать с собой возьмешь?

— Кто такой? — спросил Воронцов.

Инквизитор со вздохом вылез из-за стола и направился к стеллажу отыскивать нужную папку.

— Вот, — протянул он бумагу, — ты на адрес посмотри…

Но Владислав смотрел не на адрес. Он снова и снова перечитывал имя.

— Знаешь, — сказал он наконец, — может, и не откажет.

До войны ни один рассказ о Синегорске не обходился без упоминания церкви Анны и Иоакима. Небольшая, вроде бы неброская, она была совершенна. О внутреннем убранстве говорилось вскользь — церковь не раз горела, фрески замазывали и писали заново. Перед войной много говорили о том, что вот-вот начнется реставрация, расчистят поздние наслоения и откроют взору удивительные росписи, увидев которые путешественники четырнадцатого века уверяли, будто монах, их создавший, верно, видел рай и ангелов. Но грянула беда, а после того, как вышибли оккупантов, глазам освободителей предстали голые кирпичные стены.

Влад помнил, как об этом рассказывали приходившие к Зарецким друзья — худенькая женщина с рыжими кудряшками, тронутыми ранней сединой, не выдержала как-то и заплакала в голос, будто по покойнику. Рай безвестного монаха был утерян, что, в общем, свойственно раю.

Еще не рассвело, но в окнах уже мерцали огоньки свечей. Тускло светилась голая лампочка у входа. Внутри кто-то ходил взад-вперед. Владислав не ожидал, что в такую рань двери будут открыты, но они оказались распахнуты. В церкви пахло ладаном и штукатуркой. Он снял шляпу, пройдя несколько шагов, вспомнил, что полагается перекреститься, осенил себя крестом на латинский манер, как в детстве учили, и сконфуженно остановился. Пожилая тетушка, убиравшая огарки, неодобрительно поджала губы.

Владислав уже собирался к ней обратиться, но поднял глаза и ахнул.

…Она была написана по всем канонам церковной живописи. Богоматерь Оранта. Строгая, монументальная фигура, вскинутые в молитвенном жесте руки. И вместе с тем — живая, очень юная женщина с большими карими глазами и чуть выбившимися из-под покрывала волосами цвета пшеницы. Фреску еще не закончили — проработаны только лицо и руки, Младенец только намечен, но она уже была невыразимо, немыслимо прекрасна. Пожалуй, можно было поверить, что художник видел рай и что сама Мария согласилась ему позировать. Влад подумал, что монаху — земля ему пухом — стыдиться за преемника не приходится.

Строгая тетушка, видя его реакцию, заметно подобрела.

— Ищете кого-нибудь?

— Да. — Влад назвал фамилию, и тетенька совсем потеплела.

— А-а… Это он у нас пишет. Так вот ведь он! Федюша! — крикнула она в глубь храма.

Послышался кашель, из темноты возник очень худой человек в длинном и слишком широком пальто. Нестриженые седые волосы спадали на лоб неровными прядями. Один глаз прикрыт темной повязкой, второй, живой, смотрел тускло и равнодушно. Влад проглотил заготовленное приветствие. Худой тоже молчал.

Нахмурившись, тетушка переводила взгляд с одного на другого. Она уже жалела о том, что не отправила подозрительного типа прочь, но тут Федюша вдруг улыбнулся. Зубы у него были железные.

— Воронец?

— Мертвяк? — неуверенно отозвался Влад.

Федька закашлялся и кивнул:

— Он самый. Здрав будь, ваше благородие.

— Ты ведь не рисовал никогда, — проговорил Влад, разглядывая прислоненные к стенам картоны.

Федюша закинул в рот слегка помятую конфету-подушечку и пожал плечами:

— В интернате не рисовал. А до того… У меня дед богомазом был. Учил понемногу. Потом помер. И вот он мертвый, а я с ним разговариваю, учусь у него… Ему не нравилось, отпусти, говорит. А я не понимал, плакал. Ну вот… Старшие думали сперва, пацан по деду тоскует, потом заподозрили, что дело нечисто. Ну а когда выяснили, что я из «этих», да и одержимый еще… Сдали в интернат, а там — сам знаешь. Не до рисования.

Они сидели в небольшой дворницкой в церковном дворе, служившей Федюше и мастерской и жилищем. Для гостя хозяин освободил единственный стул — сгреб в охапку и швырнул на кровать сваленную на сиденье одежду. Сам устроился на продавленной кровати. В первую минуту Воронцов подумал, что Федька страшно опустился, но тут же сам понял: вовсе нет. Несмотря на страшный беспорядок, пол был выметен, разномастные чашки и тарелки, составленные на подоконнике, — чистые, одежда выстирана. Одну из стен занимал сколоченный из грубых досок стеллаж с книгами. Просто материальная сторона бытия Мертвяка интересовала мало.

Владу казалось, что прошло ужасно много времени. На самом деле в дворницкой он был всего десять минут. За это время успел отказаться от чая — Федюша, кажется, обрадовался, что не надо возиться с примусом, — сжато рассказать о случившемся, попросить помощи и получить мягкий, но решительный отказ. Надо было вставать, прощаться и мчаться к Ворожее, пусть выцарапывает всеми силами некроманта из столицы, Сибири, Дальнего Востока, да хоть из Австралии. В крайнем случае, решил Влад, сам займусь, а Ворожея пусть расхлебывает.

Но на что-то он надеялся, потому и не уходил, разглядывал картины, оценивал обстановку и пытался разглядеть в этом седовласом скелете прежнего Федьку Мертвяка. Пока не получалось.

Что ж с ним делали в этом Девятом бастионе? Хотя этого лучше не знать.

В интернате он начал сходить с ума. Влад раза два крепко бил директорских подлиз, вздумавших издеваться над перепуганным парнишкой. Дружбы у них с Мертвяком так и не вышло, мало желания дружить с тем, от кого мертвечиной несет. Но у юного Владислава чувство справедливости было обостренным, он физически не выносил, когда издевались над слабым.

Потом приступ накрыл Федьку в присутствии комиссии, а в компанию заматерелых педагогических тетушек, прикормленных дирекцией, в тот раз затесалась новенькая, неглупая и не растратившая совесть. Поднялся скандал, в тот же день Федьку увезла бригада медиков — «в психушку», как злорадно сообщил кто-то из битых Владом. Воронцов слышал, как бывший среди медиков знающий мрачно произнес:

— Такой талант загубили, скоты! — и добавил нецензурное.

Через неделю в интернате появилась другая комиссия, кончилось дело тем, что он оказался в училище, а интернат и вовсе, что было с ним связано, старался вспоминать пореже.

Мертвяк, похоже, искренне радовался Владу. Но уступать не собирался.

— Ты хоть можешь объяснить, почему? — спросил Владислав.

Федюша устремил на него взгляд единственного глаза.

— Да что тут объяснять, Воронец. Поганое это дело — мертвых тревожить.

— Еще поганее — живых убивать. А погибнут многие.

— Есть вещи похуже смерти, — ответил Мертвяк, — там они пусть свободными будут.

— Вот и освободи парня, — посоветовал Влад.

Федюша покачал головой:

— Помолиться — помолюсь. А то, о чем ты просишь, — не по-божески.

Влад начал закипать. Вот из-за этого он в свои тринадцать снял крест и не выбросил его к черту лишь потому, что крестную любить не перестал. Живо вспомнились поджатые теткины губы: «Мне не в чем себя упрекнуть. Я не знаю, как воспитывать детей с твоими способностями, поэтому доверяю специалистам». Тетя была образцовой христианкой. И речи ксендза, нудно и долго объяснявшего, что и гибель родителей, и заточение в интернате — посланные Господом испытания и лишь неблагодарный гордец может протестовать и злиться… Какое отношение все это имело к доброму Богу Полины Станиславовны, он так и не понял.

— Федь, — Владислав попытался взять себя в руки и воздержаться от грубостей, — ты что несешь? Какое «не по-божески»? У вас митрополит из знающих…

— Владыка Владимир — ясновидец, — возразил Мертвяк, — это ничего. Ясновидцы к Господу нашему на поклонение пришли, — он кивнул на картину, изображавшую трех царей. — Не буду я этого делать, Воронец, не проси.

— Слушай! — Влад потерял терпение, схватил Федюшу за грудки и тихо зашипел: — Если ты немедленно не оторвешь задницу и не пойдешь со мной…

— То что ты сделаешь? — спокойно отозвался Федька. — Бить будешь? Бей, я за тебя молиться буду. К инквизиторам потащишь? Говорили они уже со мной. С настоящими, старыми, я бы и сам дело иметь согласился. Они во имя Бога действовали, а эти…

«Может, прав был Ворожея? — подумал Влад. — Надо было Любаву привести. Он бы ее пожалел… И переубедил! Она б разрешение отозвала, чего доброго». Нет, Любаву сюда вести не стоило. Может, Аркадий Семенович помог бы? Как человек образованный и начитанный.

Влад просто задыхался от бессилия. Поделать он не мог ровным счетом ничего. Деньги Федьку, похоже, не интересовали совсем. Запугивать его тоже было бессмысленно — чего ему бояться? После Девятого бастиона дантовский ад вполне мог сойти за луна-парк. Взывать к совести, к любви и состраданию? Ими Федька и так переполнен. Из самых прекрасных побуждений готов позволить свершиться мерзости. Умрет, а с места не сдвинется. Ради любви и веры.

— Твои настоящие, — сказал Влад, — тоже такого наворотили…

— Верно, — согласился Федюша, — только враг у них был такой, что не наворотить мудрено. Я, знаешь ли, их вблизи видел.

— Так и я в войну не в обозе был.

— А меня б и в обоз не взяли, — усмехнулся Федюша, — я перед войной в санатории лежал. Уже не клиника, но еще не на свободе. В двух днях от границы, эвакуировать нас не успели. Из всех только меня в живых оставили. Лучше бы, как других, — в ров, недострелянными… Они ж, гады, людей во славу своих чудищ убивали и хотели, чтоб я души привязывал. Чтоб они и в посмертии не освободились, а этим тварям служили.

Трясущейся рукой Федька потянулся к карману, затем, вспомнив что-то, взял еще конфету. «Курить бросил», — догадался Влад. Он только сейчас заметил, что на левой руке у Федьки не хватает фаланг мизинца и безымянного.

— Ну вот… Мерзко это, Воронец. Мертвые… Они покоя заслужили. Ты сам хоть раз обряд видел?

— Видел, — ответил Владислав, — даже участвовал как-то. С проводником, конечно. А вот говорить мне пришлось. И знаешь, Федор… Парнишка тот, он рад был. Не успел бы нам сведения доставить, мы бы все полегли, а так — упокоился с миром.

— Или ты себя успокаиваешь. Не буду спорить, ты человек военный. Но есть вещи, которых делать нельзя. Эти, в Третьем, много красивых слов говорили. Особенно про Тибет, Шамбалу, храмы древние. И детей приносили в жертву тварям своим… Подземным.

— И еще принесут, — пообещал Влад, — да принесли уже. Ты как, кошмаров не видишь?

— У меня с десяти лет кошмары, привык уже.

— А все знающие города видят. Сказать, почему? Потому что человека — живого, теплого — принесли в жертву этим самым, подземным. И именно из тех краев, судя по всему.

Ничто в лице Федюши не изменилось, но Влад нутром почуял трещинку в его броне и решил идти дальше:

— Я не знаю, что за мерзость он ищет. Но прятали ее именно эти ребята, которые тебя истязали и младенцев у матерей на глазах живьем жарили. И он, чтоб ее получить, на то же пойдет. И это только начало. Сам понимаешь, это должно быть что-то мощное… И власть оно даст этим людям такую, что и Девятый бастион пределом не покажется.

Мертвяк молчал. Каждая секунда казалась Владиславу бесконечной. Любое промедление могло обернуться новыми человеческими страданиями. И еще Глеб. Он не знал, чувствует ли что-то плененная душа мальчика, привязанная к телу начертанным знаком. Если Федька прав, то он лишил смерть той доли милосердия, которая у нее все же есть — покой, забвение, свобода, новое начало…

— Я — плохой человек, — устало проговорил Влад, — но знаешь, если все это, — он обвел рукой картины, — правда и если мне удастся эту сволочь поймать, то мне им в глаза посмотреть будет не стыдно. Если же для них важнее, чтоб некий раб божий Федор не применил свой талант по назначению, то… Не знаю, мне все равно. А все эти твои картинки — красивые картинки и есть. Ничего более.

Он осекся, заметив, что Федюня смотрит на него с явным интересом.

— Ну а делать что будешь? — спросил Мертвяк.

Влад хотел было его послать, но все же ответил:

— Марк Тойвович запрос отправит. Выпишет некроманта из столицы. Если там сочтут, что мы не психуем без дела, может, и пришлют. Хорошо если к ночи доберется спецсамолетом.

— А если не поверят, сам полезешь?

Влад не ответил.

— Не надо, Воронец, — попросил Федька, — не пробуй. С проводником — это одно, а сам не выживешь.

— Так помоги.

— Не знаю… — Федюша колебался, Влад сжал кулаки на удачу. — Дело такое… Надо бы у батюшки благословения спросить.

Владислав понял, что на стене сейчас появится новая фреска. Или барельеф. Под названием «Некромант упертый, чертов фанатик, сбрендившим магом в стену впечатанный». Сосчитав до пяти, он возразил так спокойно, как мог:

— Не оттягивай, Федя, решай сам. Батюшка — тоже человек, ошибиться может.

Мертвяк открыл уже рот, чтоб произнести поучение о том, что есть сан священника и почему его мнение так важно, и вдруг передумал, решительно кивнул и потянулся за пальто.

— Ладно, Воронец. Но говорить с мальчиком будешь ты. Я только проводником быть согласился, учти. А душу его отпустишь.

— Конечно! — С плеч гора свалилась. Владислав с удивлением признался себе, что надежды на Федькино согласие у него не было и что не уходил он из упрямства и чистой злости. — У меня машина за углом.

В дверях некромант замешкался, глянул бесцветным глазом в лицо Воронцову и улыбнулся своей железной улыбкой:

— А человек ты, Владислав, хороший. За тебя твои мертвые говорят, а они не лгут.

Владиславу казалось, что они беседовали весь день. На самом деле серенький осенний рассвет только-только занимался. Воронцов выдохнул — времени потрачено совсем немного.

Уже у самой машины он резко обернулся к Мертвяку:

— Мои мертвые, ты сказал? Ты кого видел?

— Неважно, — скучным голосом ответил Федюша. — Поехали, Воронец. Нас мальчик заждался.

Ворожея уже топтался возле ленты оцепления. Кроме милицейских, теперь было полно инквизиторов. Любаву, как с облегчением заметил Влад, увели. Денис сидел поодаль и пил что-то из термоса. Черт, забыл парня отпустить, а он пост не покидает, словно мальчик из рассказа Л. Пантелеева!

— Спасибо, Денис! — подошел к нему наставник. — Иди домой. До завтра.

Федюша подошел к решетке, взглянул на Глеба.

— Мне нужно куда-то сесть, — сказал он стоявшему рядом инквизитору, — можно просто тряпки свернутые, только чтоб не на твердое и холодное. И под спину что-то. Расслабиться…

Ворожея все предусмотрел. Два крепких молодца уже волокли потертое, но довольно удобное кресло. Из ближайшего отделения забрали, что ли? Кресло поставили возле решетки, некромант устроился поудобнее, откинулся на спинку и закрыл глаз.

— Давай, Воронец, — сказал он, — не тяни.

Будто бы это Влад пол-утра кочевряжился!

Поднявшись на стремянку, Воронцов несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, отрешаясь от всего, кроме лица мертвого мальчика, бессмысленно глядящего в вечное никуда, и всматривался в него до тех пор, пока оно не заполнило все поле зрения, не стало единственным, что доступно для восприятия, и только тогда на ощупь достал перочинный нож, чиркнул лезвием по подушечке указательного пальца и быстрым росчерком нарисовал на лбу Глеба знак возвращения.

Страшный, мутнеющий глаз дернулся, тело мертвеца сотрясла дрожь, ноги задергались, глухо застучали по чугунной решетке. Мальчик попытался открыть рот, но пронзивший его прут не позволял это сделать, раздался только мерзкий скрежет кости о металл.

Голову Воронцова заполнил бестелесный голос — гулкий, глухой, он бился, словно черная бабочка посреди мрака, не находя выхода:

«Кто? Где я? Зачем? Зачем темно? Мама… Глаза страшные. Темно. Где мама?»

«Тише, тише, Глеб, не пытайся говорить вслух», — направил в эту темноту мысль-посыл Воронцов и ощутил, как его коснулись чьи-то мягкие слабые крылья, защекотали изнутри.

«Кто вы? Почему так? Что случилось?»

Воронцов закрыл глаза, положил руки на виски мертвого мальчика и застыл:

«Сейчас я попробую сделать так, чтобы нам было удобно говорить. А ты не будешь двигаться, хорошо?»

«Хорошо. Но кто вы?»

Воронцов представил себе залитую неярким вечерним светом поляну в лесу. Зеленая трава, тонкие березы, шелестящие золотой листвой под порывами прохладного осеннего ветра, высокое синее небо, по которому бегут легкие облака.

Мальчик стоял рядом, недоуменно оглядываясь.

«Где мы? Вы Владислав Германович, я вас с Денисом видел. И чай приносил, когда вам плохо стало, помните? Но… что произошло?»

Владислав знал, что тянуть нельзя. И все равно медлил. Дальнейшее было непредсказуемо, мертвые реагировали по-разному, работать с незнакомым покойником всегда опасно, может утянуть за собой или потопить в отчаянии, недаром действующих некромантов было так мало, психика не выдерживала.

«Ты умер, Глеб».

У мальчика подкосились ноги, он почти упал на траву, Удержался, выставив руку, и замер в неудобной нелепой позе. Сглотнул, поднял на стоявшего рядом взрослого блестящие от слез глаза:

«Совсем? Это точно, то есть я совсем умер? А мама? А как…»

Небо размывало, синева исчезала, сменяясь бесцветным ничем, вместо легкого ветерка задул резкий пронизывающий ветер, Владислав с трудом удерживал иллюзию, ломающуюся под напором ужаса, осознания необратимости произошедшего, исходящего от мальчика.

«Глеб, послушай, я не могу тебя утешить, не могу вернуть к жизни. И ты уже ничего не сможешь сделать в этом мире. Кроме одного — спасти тех, кто еще жив».

«Как?! Что я могу? Я мертвый! Мертвый!»

Ураган усиливался, Воронцов попробовал дотянуться до мальчика, влить в него хотя бы малую толику спокойствия и умиротворения, но он и сам их не испытывал, хотя пытался вызвать, но Глеб развернулся, и Воронцов увидел, как текут, меняются черты его лица, превращаясь в безжалостную маску жестокости, порожденной отчаянием.

Его ударило, отбросило, осенняя роща окончательно исчезла, теперь они стояли посреди пустоты. Владислав постарался вернуть себе бесстрастную созерцательность, отключить любые эмоции, сосредоточиться только на получении информации. Он представил себе Любаву — какой запомнил в тот вечер, стоящую в круге теплого света под фонарем, плавную в речи и движениях, излучающую уют.

«Мама? Мама, я здесь!»

Ураган стихал.

«Нет, Глеб, прости».

Любава опять закричала… «А вот этого быть не может!» — вдруг понял Влад. Ее увели. Морок. Шуточки тех тварей, что живут во тьме.

— Куда ж тебя несет, Воронец, — раздался спокойный голос некроманта, — иди на свет! Не лезь куда не просят!

И тьма сгинула.

Они с Глебом сидели на склоне холма, откуда открывался прекрасный вид на море, пляж, белый пароход вдали. Кричали чайки. Солнышко пригревало по-летнему.

— Вот тут мы расстались, — сказал Глеб, — я в дом пошел.

Убийца влез в какие-то хорошие, теплые воспоминания и смог завоевать доверие жертвы. Кем же он предстал в воображении юноши? Но расспрашивать было некогда, и Влад задал единственный вопрос:

— Кто?

Лоб юноши прорезала морщинка.

— Не помню. Правда, не помню! Я за ним шел… Не знаю зачем.

Море померкло. Небо подернула серая дымка.

— Постарайся, Глеб, — попросил Воронцов, — хоть что-нибудь. Хоть лицо.

— Лицо… — повторил мальчишка. — Из тумана. Страшное.

На Влада надвинулся бледный лик, который тут же сменился дружелюбным, теплым. А потом вдруг возникло видение неприметного мужичка в кургузом пиджачке и кепке. Что-то в этой картине Владу показалось знакомым. Точно! Кусок афиши! Мужичок стоял возле цирка.

— Я предатель, — горько прошептал Глеб.

— Нет!

— Я предал всех! И вас, и Дениса, и даже Женьку! Всех! Он знает…

Глеб снова заметался, уютная картина разваливалась на куски.

— Неправда, Глеб, — пытался его успокоить Воронцов, — ты только что нас спас.

До спасения было далеко, но шанс действительно появился. Глеб не поверил до конца, но его хотя бы перестало корчить.

Влад махнул рукой:

— Ты свободен, Глеб. Спасибо тебе.

— Куда мне… — растерялся юноша.

— К свету, — донесся голос некроманта, — не к тусклому свечению. К яркому свету. Он может тебя напугать, но не беги. Иди ему навстречу.

А свет разгорался все ярче. Солнце выросло, заполнило собой все небо, море превратилось в голубое пламя, деревья пылали, словно факелы.

— Уходи, Воронец! — сказал Федюша. — Это уже не для тебя. Уходи немедленно.

Сияние поглотило все вокруг, и прежде чем Воронцова вышвырнуло в ноябрьскую реальность, он успел удивиться тому, что нестерпимо яркий свет не ослепляет, и услышать Федькины слова:

— Не бойся, Глеб. Иди домой.

…Спасибо Ворожее, поставил своих ребят подстраховать. А то свалился бы Владислав Воронцов с лестницы, не удержавшись.

После загробного видения мир казался омерзительно бесцветным. Влад спустился, благодарно принял поднесенный кем-то термос. Другой инквизитор уже протягивал кулек с окаянными эклерами — Ворожея помнил, что нужно сладкое.

Федюше тоже подали чаю с пирожными. Мертвяк равнодушно жевал эклер, на благодарность Влада дернул плечом и ничего не ответил. Лицо его перекосилось от боли.

«Федька! — с теплотой подумал Воронцов. — Ну хочешь, полгонорара на твою церковь потрачу? Ты ж великое дело сделал! Пусть я имени не знаю, но хоть что-то. А вот чтоб имя узнать, мне придется тоже переступить через себя. И не думаю, что тебе было сегодня труднее».

Вслух он этого не сказал, а направился прямиком к уполномоченному.

Ворожея разжился пачкой папирос и заметно приободрился.

— Ну? — спросил он Воронцова. — Толк-то есть?

— Немного, — сознался Влад, — но кое-что… Марк Тойвович, за наглость не сочти. Дай мне еще час. И машину.

— Далеко собрался?

— До окраины. Могу трамваем, но тогда два часа попрошу.

— Шут с тобой, Воронцов, — вздохнул инквизитор, — бери. Потом куда — к нам или в цирк?

— Сначала к вам приеду, потом видно будет. — Влад стиснул зубы. Навалившаяся усталость была просто невыносима, а отдых откладывался на неопределенное время.

Как он сказал Ворожее? «Отсыпаться сутки буду». Ну-ну.

Ускоряя шаг, Воронцов шел по тропинке, все глубже уводившей его в лес. Шел, стараясь дышать ровно и глубоко, пытаясь успокоиться, настроиться на предстоящий разговор, но перед глазами вставали лица Любавы, Дениса, бился в голове призрачный бестелесный голос мальчика, навсегда потерявшего маму, и хотелось самому завыть, заорать, свернуться калачиком посреди тропы и рыдать от бессильной злости.

Но это никому не помогло бы, и Воронцов снова и снова успокаивал дыхание, вспоминая слова наставника: «Когда вам не из чего будет делать оружие, когда вам будет казаться, что кругом пустота и вы захотите выть от отчаяния, вспомните, что пустоты нет. Делайте оружие из своего отчаяния, злости, страха, из чего угодно. Но делайте. Перековывайте себя до тех пор, пока не станете тем, чем и должны стать — клинками, холодными как лед и безжалостными как время. Убейте эмоции. Они мешают выполнять задачу».

Вдох. Лицо Любавы. Это лишнее. Выдох — тело мальчика, страшный мертвый глаз. Не нужно, мешает. Короткий животный вой женщины, раздавшийся, когда ее сына снимали с ограды и укладывали в черный клеенчатый мешок… Остановись, Воронцов, этого не было! Любаву к тому времени уже увели, не отвлекайся. Вдох — спокойное мужское лицо, широкоскулое, неприметное. Внимательный взгляд карих глаз. Вот, это то, что нужно.

Воронцов вышел на круглую поляну. Здесь он не раз занимался с Денисом. Вон там дерево, переломленное учеником. Ствол разлетелся пополам. Словно спичка, обломки так и лежат на краю прогалины. Мальчишка стоял гордый, как слон… Не время, не время, отвлекаешься, Воронцов, хитришь с самим собой, тебе просто не хочется говорить с Трансильванцем. Но выбора нет, по обычным каналам Ворожея будет узнавать об этом убийце не один день, да и узнает ли… А старому мерзавцу известно наверняка, но до чего же не хочется…

Воронцов неторопливо разделся, аккуратно сложил брюки. Положил их поверх полупальто, рядом поставил ботинки, потянулся сухим поджарым телом и сел в позу лотоса.

Место он выбрал наспех, прежде всего потому, что сюда никто бы не сунулся — барьер, поставленный для занятий, надежно защищал от любого, кому вздумалось бы шляться по лесопарку в несусветную рань. Но знакомое до чертиков место вызывало ненужные воспоминания и мешало сосредоточиться. «Хватит!» — прикрикнул на себя Влад. Пусть будет ночь. Летняя ночь. Запах трав, тепло, полнолуние. Как тогда, когда юному Воронцову впервые удалось выйти на связь с наставником, ждавшим его зова в городской квартире.

…Луна выскользнула из-за облаков, посеребрила неподвижную фигуру в центре лесной поляны, превратив в изваяние древнего забытого божества. Тени стали глубокими, бархатными, лес преобразился, деревья оделись черной густой листвой. Владислав сосредоточился на холодном лунном свете, позволил ему полностью захватить себя, растворить в серебре ощущение бытия. Он почувствовал, как земля стремительно удаляется, делается плоской и незначительной, как распахиваются перед ним, казалось, навсегда забытые пространства, и не то спросил, не то позвал:

— Трансильванец?

Вокруг заклубился серый туман, потянуло речной прохладой и совсем слегка тиной. Раздвигая туманную завесу, показалась длинная, тонкая, словно лезвие шпаги, фигура. К Воронцову приближался высокий, стройный… Нет, не мужчина — скорее юноша. Он двигался с грацией балетного танцора, слегка улыбался, на бледном лице выделялись темные провалы глаз — бездонные, затягивающие обещанием запретных тайн.

Воронцов рассматривал Трансильванца и вспоминал залитый ослепительным солнцем летний день, горящее пшеничное поле за спиной и неестественно высокую тощую фигуру, завернутую в немыслимо драный и грязный балахон. Существо шло прямо на цепи наступающей пехоты, согнувшись, выставив вперед мертвенно-бледную лысую башку, перепачканную копотью. Выпростав из балахона руки, оно расставило их в стороны, зашевелило тонкими, похожими на никогда не видевших света червей пальцами и зашептало. И шепот этот громом прокатился под куполом равнодушного голубого неба и обрушился на людей.

Только тогда Воронцов понял, почему, перед тем как их группу высадили в месте прорыва, регулярные армейские части отвели так быстро, что это напоминало паническое бегство. Трансильванец не щадил никого. Группу спасали выданные перед заданием амулеты и собственные силы знающих.

Так Владислав впервые увидел еще один облик существа, которое они называли Трансильванцем. Истинного же его лица, похоже, не знал никто…

— Ворон? — прошелестел тихий мелодичный голос. — Я рад тебя видеть, Ворон.

— Здравствуй, Трансильванец, — Владислав не стал изображать радость встречи и сразу перешел к делу: — Мне нужна информация.

— Знаю, — улыбнулся стройный юноша, и туман вокруг него заклубился, — но ты выбрал свою дорогу. Ты сам решил уйти.

— Погиб мальчик. Я должен знать, кто его убил. — Владислав понимал, что придется рассказать все, но медлил. Почему — он и сам не до конца понимал, но от вида Трансильванца щемило в груди, перед глазами всплывали картины, которые он так желал забыть навсегда. До боли хотелось вернуться в привычный реальный мир, навсегда закрыв дверь в то лето, когда солнце нестерпимо палило с небес и все вокруг пропитал запах горящей плоти.

— Я повторяю, Ворон, ты решил уйти. Напомнить тебе наш последний разговор? — вкрадчиво прошептал Трансильванец и улыбнулся.

От этой улыбки Владислав поморщился:

— Не стоит. Я все прекрасно помню и готов снова повторить все, что говорил в тот день. Какая теперь разница? Ты добился своего, задание мы выполнили, а что положили почти всю группу и случайных гражданских, так тебя это не волнует, так?

— Нет, Ворон, не волнует. И это ты тоже знаешь. А теперь говори, что именно тебе нужно.

Владислав не ожидал, что Трансильванец согласится так легко. Подвох? Но в чем? Впрочем, гадать было бессмысленно — невозможно понять существо, давным-давно переставшее быть человеком.

— В городе, где я живу, кто-то совершил обряд Поиска. С человеческим жертвоприношением. Затем убили мальчика. Я считаю, что убил его тот же человек, что совершал обряд.

— Откуда такая уверенность?

Владислав помедлил, затем неохотно сказал:

— Я говорил с ним.

— С мальчиком? С мертвым? — В голосе Трансильванца слышалось искреннее любопытство с ноткой уважительной иронии. — И как? Тебе понравилось? Неужели ты решился на это сам, в одиночку?

— Нет. У меня был проводник.

— Ты ведь живешь в Синегорске? Кто же мог быть у тебя проводником? Неужели Федор?

— Да. Я его уговорил. Но мы отвлекаемся, — несколько раздраженно проговорил Владислав. Сейчас он понимал, какой немыслимой авантюрой был его порыв говорить с мертвым в одиночку. Убийца, кем бы он ни был, дело знал и некромантов принимал в расчет. Если б не Федька… «Такой талант загубили», — сказал тот врач. Похоже, правда талантище.

— Так вот, — продолжил Влад, — мне удалось получить от мальчика довольно четкий образ убийцы. Я хочу показать его тебе.

Теперь любопытство в голосе Трансильванца было отчетливым.

— Покажи. Это интересно.

Воронцов сосредоточился, представил себе мельчайшие черты навсегда врезавшегося в его память лица, представил, как оно возникает из серых туманных завитков, формируется, обретает плоть.

— Да… Ты все же мастер, — с искренним уважением сказал Трансильванец, глядя на сформировавшееся из тумана лицо.

— Ты его знаешь? — спросил Воронцов.

— Знаю. — Собеседник Владислава обошел по кругу слепок, дотронулся кончиками тонких нервных пальцев до щеки убийцы. — И это заставляет меня задуматься.

— Кто это?

Трансильванец остановился, долго смотрел на Воронцова, наконец принял решение и заговорил:

— Полковник Граев Александр Вениаминович. Кадровый военный. Специальность — диверсионно-подрывная деятельность. Активно работал сам, готовил группы армейских диверсантов. После Отречения — один из самых активных деятелей-практиков монархического сопротивления. Заочно приговорен к смертной казни, бежал в Европу. Во время Большой войны сотрудничал с разведкой рейха. После разгрома перешел на нелегальное положение, работает по найму. Специализируется на розыске и доставке ценной информации или предметов. Знающий высочайшего класса. Склонен к использованию магии воздуха и огня.

Значит, подумал Воронцов, мастер мимикрии, маскировки. С легкостью может менять обличье.

— Что ему может быть нужно в Синегорске? Что он ищет? Я знаю, что это нечто мощное, но что именно?

Трансильванец задумался, покусывая губу, еще раз обошел слепок Граева.

— Официально я тебе об этом говорить права не имею. Но скажу.

— Что взамен? — сухо спросил Владислав.

Его собеседника вопрос развеселил.

— А почему ты думаешь, что я не могу просто помочь старому боевому товарищу?

— Потому что для тебя нет такого понятия, Трансильванец. Для тебя существуют только задачи и методы их решения.

— Ошибаешься, друг мой, ошибаешься. Впрочем, раз уж ты сам завел об этом речь, договоримся так: когда ты найдешь то, что ищет Граев, позовешь меня. Поверь, это будет правильно.

Владислав раздумывал недолго:

— Хорошо. Согласен.

— Тогда, для начала, я должен тебя поблагодарить. Разведка потеряла след Граева еще в Европе. На него совершенно случайно наткнулся один из филеров, работающих при нашем консульстве в Швейцарии, и решил проследить. Граев его убил. Из филера удалось выжать немного, хотя для этого из Москвы спецрейсом отправили Вахтанга Микеладзе — а он, пожалуй, самый мощный некромант, имеющийся в нашем распоряжении.

Влад еще раз возблагодарил Федьку с его Господом.

— Удалось также узнать, — продолжал Трансильванец, — что в это время в Европе находился порученец Черного Барона. Человек этот нам известен — очень серьезная личность, обладает безграничным доверием Барона, занимается только самыми серьезными операциями. Есть основания полагать, что он прибыл в Европу, чтобы договориться с Граевым о деталях заказа. Это все, что я могу сейчас тебе сказать. Других данных нет.

— Вы этим займетесь?

— Пока нет, — помедлив, ответил Трансильванец, — сейчас все силы брошены на обеспечение встречи в верхах, ты о ней наверняка знаешь, о ней везде писали, но, если дела так пойдут и дальше, безопасность, конечно, вмешается. А мне этого, честно говоря, не хотелось бы.

Воронцов остро глянул на собеседника:

— Тебе нужно то, что ищет Граев. Так что это?

— Я не знаю, что именно он ищет, — сознался Трансильванец.

— И мы опять на том же месте?

— Могу лишь подозревать, — ответил Трансильванец, — по нашим данным в руки рейха могли попасть Небесные Колокольцы.

— А Грааль они не отыскали, случаем? — пробормотал растерянный Владислав.

— Искали, но не нашли, — усмехнулся Трансильванец, — но Грааль не из того ведомства. А вот Колокольцы нейтральны, кому в руки попадут, с тем и работать будут.

— Так… — Владислав совсем растерялся.

Трансильванец пожал плечами:

— Сведения о них появились перед Отречением, вроде на них наткнулась какая-то экспедиция. Но это все. Сгинули еще в Монголии. Остальное — только догадки. Из убитого некромант вытащил слово «Тибет», тут и раскручивать стали. Я могу ошибаться.

Но Влад почему-то чувствовал: тварь права.

— В любом случае, — продолжал Трансильванец, — это должно быть что-то стоящее. А сейчас — извини…

Туман снова заклубился. И фигура собеседника растаяла, лишь голос долетел издалека:

— Ты позовешь меня. Ты обещал.

Воронцов устало открыл глаза, возвращаясь из летней лунной ночи в серую хмарь тусклого ноябрьского утра. Трава вокруг него покрылась тонкой корочкой льда, а сам он чувствовал себя так, словно внутри его выла метель, выдувая последние остатки тепла. Такое случалось каждый раз, когда приходилось связываться через тонкий мир, поэтому Владислав очень не любил такой способ общения. А уж с Трансильванцем и в реальности говорить — что гостить во дворце Снежной королевы.

Устало поднявшись, он, с хрустом ломая траву, вышел из ледяного круга, оделся. И побрел к машине.

Страшно хотелось спать, но такой роскоши он себе позволить не мог. Предстоял тяжелый рабочий день.

День, который умный пятнадцатилетний мальчишка уже не увидит.

Ворожея отправил своих людей в цирк, едва услышал первые слова Дениса. Старшим назначил Ковальчука, который с блеском провел операцию, в полной мере задействовав легенды о черных инквизиторских «воронках», увозящих людей среди ночи. Увезли, правда, только двоих — директора цирка и завхоза. Остальных очень вежливо попросили оставаться в своих комнатах, никуда не выходить и не предупреждать коллег о том, что в цирке дежурит инквизиция и милиция. Присутствие милицейских Ковальчука смущало, но своих людей не хватало, и он воспользовался правом привлекать местные органы правопорядка. Правда, не особо на них надеясь, он поручил милиции самую простую работу — расставил их как часовых у комнат, в которых запер артистов и обслугу.

Доставив директора и завхоза на место, инквизиторы тут же развели их по кабинетам и принялись прессовать, держась в рамках законности и приличий, но очень твердо и настойчиво.

Увы, операция немедленных результатов не дала, некоторые артисты снимали квартиры в городе, кое-кто с вечера ушел и еще не вернулся, и где их черти носят, узнать никакой возможности не было.

Воронцов ввалился в кабинет оперуполномоченного, пребывая в состоянии злой стеклянной усталости, которая обостряет мысли и убивает эмоции. Увидев его, директор цирка поначалу обрадовался и привстал, пытаясь одновременно изобразить некий жест почтения в сторону Владислава и указать Ворожее, что вот появился человек, который сейчас решит все проблемы, но Воронцов, не глядя на благообразное лицо деятеля искусств, упал на стул, сграбастал со стола хозяина кабинета стакан, осушил его в три глотка, со стуком поставил обратно и, выдохнув, откинулся на спинку стула.

— Ну? — Марк Тойвович сочувственно смотрел на Владислава. За одну ночь тот почернел, высох, в углах его рта образовались складки, придавшие лицу выражение угрюмой жестокости.

— Плохо, Марк Тойвович. Но это мы потом обсудим. Сначала кое-какие точки над «i» расставить необходимо. — Влад повернулся на стуле. — Так какие у вас подозрения насчет мага в цирке были, Алексей Николаевич? На чем основаны?

Директор разом утратил всю респектабельность и обаяние. Эффектная прядь и ухоженные усы стали невообразимо пошлыми. Он натужно улыбнулся и развел руками:

— Э… Владислав Германович. Это же частное дело! Этика.

— Какие у вас подозрения? — повторил Владислав.

Архипов совсем стух. Его глазки воровато забегали, он беспомощно оглядывался то на Ворожею, то на Воронцова, не зная, кого бояться больше. Растерянно теребя платок трясущимися ручками («Маникюр у него, что ли? Ох ты…»), он проблеял:

— Ну как же! Я же говорил! Я сказал всё. Мне думалось…

— Вы идиот? — с нехорошим спокойствием спросил Воронцов и продолжил, обращаясь уже к Ворожее: — За сегодняшнюю ночь я видел, как воет по убитому ребенку мать, разговаривал с ударившимся в религию некромантом, допрашивал мертвого, а под конец общался с существом, которое большинству и в страшном сне не привидится. Как думаете, Марк Тойвович, я сейчас настроен на долгий задушевный разговор?

— Честно говоря, нет, — ответил Ворожея и с жалостью посмотрел на директора.

— Я скажу, — поспешно поднял тот руки, — но прошу меня понять. В общем, если честно, то я, — он сделал глубокий вдох и выпалил: — Я подозревал, что Антонио Верде, то есть Антон Зеленко, спит с моей женой.

«Сейчас я ему дам в морду!» — подумал Владислав.

— Она акробатка, — сбивчиво продолжал Архипов. — Лилечка Озорицкая, она не стала менять фамилию, она известна в цирковом мире… Поймите, наш мир очень замкнут, мы стараемся не афишировать, если в коллективе какие-то трения, а тут… просто подозрения, я не мог рисковать срывом гастролей.

Архипов состроил гримасу, которая должна была означать: «Ну мы ж мужчины, мы ж друг друга понимаем».

— И вот я решил, что если попрошу вас последить за Верде, не называя истинной причины, то…

— Ясно. Пшел вон, — устало сказал Воронцов и с силой потер переносицу.

Алексей Николаевич смотрел на Ворожею, словно побитая собака. Тот махнул рукой в сторону двери:

— Подождите в коридоре. Мы еще побеседуем.

Директор цирка бесшумно исчез, а инквизитор перевел осуждающий взгляд на Воронцова:

— Ты что ж это вытворяешь, а, Германыч? В моем собственном кабинете?

— Если б не этот кретин с его гимнастическим адюльтером мальчишки никогда не стали бы играть в детективов и паренек остался бы жив! Проклятье! Если бы он сказал мне сразу, в чем дело, я бы занялся слежкой сам, понимаешь? И мальчишка бы сейчас сидел в классе и учил историю Средних веков или что они там сейчас проходят!

— Это все сантименты, Владислав Германович, — жестко заговорил Ворожея. Говорок мужичка из глубинки пропал, уполномоченный выпрямился в кресле и впервые за все годы знакомства стал похож на настоящего инквизитора — сурового неподкупного воина, ежедневно боровшегося со злом. Без уступок, компромиссов и жалости к случайным жертвам. — Сантименты. Недопустимые. — В такт словам он припечатывал столешницу ладонью. — И довольно об этом. Что ты узнал?

Воронцов повторил услышанное от Трансильванца.

— Но важнее всего то, что он ищет. Небесные Колокольцы. Слыхал?

Тихонько охнув, Ворожея пробормотал что-то нецензурное и потянулся к телефону:

— Дежурный? Срочно свяжись с Ковальчуком. Передай: подозреваемый очень, очень опасен! Немедленно снять засаду в цирке, установить наружное наблюдение, действовать с крайней осторожностью.

Трубка взволнованно забормотала, Ворожея слушал, наливаясь кровью, пока не заорал:

— Почему не доложили сразу? Машину, срочно! Свяжитесь с милицейскими, пусть готовят спецгруппу. В тяжелой защите. Всё! Выполнять!

Грохнув трубкой о рычаги, он посмотрел на Воронцова.

Владислав утвердительно сказал:

— Ковальчук нашел вещи подозреваемого, прочитал след и рванул по нему.

Ворожея молча кивнул.

Старший лейтенант Ковальчук был молод, инициативен и неглуп. Он хорошо знал инструкции и умел с толком их применять. Импровизировать лейтенант тоже умел, но сейчас повода к самодеятельности вроде и не было. Дело казалось неприятным, но несложным.

К утру он успел опросить всех, кто так или иначе был знаком с Глебом. От юной ассистентки дрессировщика толку было мало — плакала навзрыд, повторяла: «Ну как же это!» Ее дядюшка тоже растерянно бормотал: «Быть не может… За что?» Лучше всего работалось с заместителем директора Брониславом Сигизмундовичем. Тот хотя и охнул: «Матка Боска!», повел разговор толково и по делу. Покойного Глеба он не знал («Видел, конечно, мальчик на Милку глаз положил, ходил тут…»), поэтому эмоции разговору не мешали. Заместитель дал четкие показания, рассказал обо всех артистах, предъявил папку с аккуратно подшитыми заключениями о том, что никто из артистов не обладает «особыми способностями». С каждой минутой Ковальчук убеждался, что все дела в цирке вел именно этот трудяга. Чем занимался Архипов, сказать было сложно — зарплату получал, наверное, да шевелюру укладывал.

К утру не явились двое: молодой гимнаст и разнорабочий. О гимнасте Бронислав Сигизмундович сразу сказал (а вся труппа в один голос подтвердила): нежно любит он слабый пол, а тот отвечает взаимностью. Ковальчук решил, что в такой ситуации отсутствие вполне оправданно. Бумаги у парня были в порядке, замдиректора вытащил их, не дожидаясь дополнительных распоряжений. Осмотр гримерной ничего подозрительного не выявил.

О разнорабочем цирковые говорили мало, больше пожимали плечами: неприметный, молчаливый, внимания не привлекал. Работал хорошо, особо не пил, сказать-то и нечего. Женщины? Не замечен. Вдовец он, в войну жену и детей потерял. Фронтовик. Хороший мужик в общем-то.

Портрет получился вполне симпатичный, но старлея зацепила неприметность пропавшего. Выяснилось, что вещей у разнорабочего — кот наплакал. Оно понятно: в дорогу полигона вещей с собой не потащишь. Но тут их было настолько мало, что даже странно… В потертом чемоданчике не оказалось ни писем, ни фотографий, ни документов. Неутешному вдовцу так больно вспоминать потерянную супругу и дом, что он даже не возит с собой фото? Допустим. Денег ни копейки. Боится воров? Но документы-то зачем он сгреб? Вчера, по рассказам циркачей, Александр Мигачев вместе с другими отправился выпить пива, после первой же кружки попрощался и отправился спать. Ковальчук сделал стойку: зачем это гражданину Мигачеву для похода в пивную понадобился паспорт? Просто привычка с послевоенных лет, когда все старались держать документы при себе? Объяснение правдоподобное, но что-то многовато вопросов вызвал этот неприметный разнорабочий. Хорошо б с ним побеседовать по душам.

— Скажите, Бронислав Сигизмундович, — спросил инквизитор, — а для чего вообще разнорабочие при гастролирующей труппе? Не проще людей на месте нанимать?

— Обычно так и делаем, — развел руками замдиректора, — есть постоянные сотрудники, есть временные, студенты подрабатывать любят, можно девушку без билета провести… но у «Чудесного мира господина Штайна» свои причуды. У многих — у того же Антоши Верде — оборудование уникальное, чтоб его устанавливать, надо приобрести какую-то сноровку. Поэтому они берут людей в начале сезона, обучают… Многие рабочие с ними годами ездят, довольны.

— Но обязательной проверке рабочие не подлежат?

— Они не входят в гильдию, — пояснил Бронислав Сигизмундович, — подлежат, конечно, как и все — в четырнадцать. Но усиленной проверки нет, зачем оно…

Инструкция обязывала Ковальчука обследовать личные вещи подозреваемого, а также предметы, с которыми он соприкасался, и, используя свои особые возможности, попытаться определить возможное местонахождение подозреваемого путем чтения личностных отпечатков субъекта, оставленных им в тонком мире. Он выполнил все по пунктам. Ничего. Хотя…

Ковальчук вышел из комнаты, посидел немного на раздолбанном стуле в конце коридора, проделал дыхательные упражнения и вернулся в каморку Мигачева. На сей раз ему удалось что-то почувствовать. Слабо, очень слабо. Потому что способности не выражены или…

Или этот вдовец-фронтовик отлично заметает следы.

Ковальчук перебирал вещи снова и снова, сантиметр сантиметром перепроверял комнатенку и с каждой минутой все больше убеждался, что не ошибся. Мигачев оказался волком в овечьей шкуре.

Старший лейтенант поручил студенту-практиканту составить опись. Сам бесцеремонно вломился в кабинет Архипова — все равно его не скоро отпустят, — устроился в мягком кресле и попытался настроиться на Мигачева… Или как его по-настоящему-то? На жаргоне инквизиторов это называлось «работать носом» или «работать след».

Почувствовать беглеца ему удалось не сразу. Но удалось — уж что-что, а читать следы Ковальчук умел.

Настоящим искусством считалось умение вывести субъекта на тот уровень существования, когда он уже не визжит, задыхаясь от боли, не колотится, раскачиваясь, пытаясь отодвинуться от источника изменения, а сам, добровольно отдает свои силы, энергию, волю, желая быстрее перейти в иную форму. И вот тогда необходимо тянуть, умело замедлять рвущийся наружу поток, организовывать его в сложные узорчатые фигуры недоступной в земном мире геометрии, частичка за частичкой, ручеек за ручейком вплетать истекающую из тела объекта энергию в основной рисунок собственного намерения.

Граев овладел этой наукой в совершенстве.

За окном уже плыл медленный тягучий осенний день, а сидящее перед ним на стуле существо все еще жило. Из уголка его рта тянулась струйка вязкой слюны. Она поблескивала в нечесаной бороде тонкой серебристой дорожкой, и именно на этой блескучей ниточке сосредоточился полковник, взял ее за точку фокуса, привычным усилием отодвинув от себя остальную реальность. Ритуал входил в завершающую фазу, еще немного — и огромный всплеск энергии позволит ему отвлечь внимание сидхура и послать свою волю, усиленную страхом и болью жертвы, туда, к Колокольцам, вторые обязательно отзовутся и укажут свое укрытие в этом мире.

— Полковник! Александр Вениаминович! — раздался от окна лихорадочный шепот.

Граев медленно, стараясь не потерять сосредоточенности на центре созданной им энергетической фигуры, обернулся.

Власов приплясывал на одном месте возле окна, согнувшись едва ли не пополам и непристойно виляя задницей, обтянутой заляпанными после ночной прогулки брюками. Пес дрожал от усердия и радости, что оказался полезен и оправдал доверие хозяина. Он тыкал пальцем в щель между ставнями и захлебывался от возбуждения:

— Смотрите, смотрите туда!

По загаженному двору к крыльцу уверенно шагал человек в форме сержанта милиции. Судя по тому, как он привычно обогнул валяющуюся на тропинке гнилую колоду, сержант навещал этот дом не первый раз.

Участковый? Зачем пожаловал? В доме всю ночь тишина, свет не горел, с чего это… Профилактический визит? Совпадение?

В совпадения Граев не верил. Не существовало в этом мире такой роскоши. А потому он чуть-чуть ослабил концентрацию на энергетическом снаряде и выпустил тонкие, прозрачные, едва ощутимые даже в тонком мире, чуткие щупы.

Он не смог бы точно описать словами, как именно ощущал реальность в такие моменты. Стеклистые текучие очертания предметов дрожали, иногда проникая друг в друга, вибрировали, то едва слышно звеня, то гудя и воя, наполняя голову Граева тысячью мелодий, в которых он различал каждую ноту. Силуэты то приобретали, то вдруг теряли прозрачность или наполнялись нежными оттенками несуществующих в обыденной реальности цветов.

Двор — пустое безжизненное поле. Участковый — плотный устойчивый контур, внутри которого отчего-то пробегают искорки беспокойства. Не беспокойства, нет. Напряженности. Полковник выстрелил жгутами-щупами дальше, за покосившуюся ограду.

И тут же рывком втянул их обратно и резким выдохом вернул себя в реальность.

Ах черт! Вот что значит недооценить провинциальных инквизиторов! Дом обкладывали. Граев засек минимум десяток силуэтов, шестеро охотников двигались с характерной скупой грацией опытных вояк.

Как он мог настолько расслабиться, что не учел элементарной возможности: его след прочитают!

Несмотря на молодость, Ковальчук был достаточно опытен для того, чтобы не броситься в погоню очертя голову. На войну он не успел, но в училище галок не ловил, а после участвовал не в одной боевой операции на границе. К тому же очень хотел продвинуться по службе и дожить до подполковничьих как минимум погон, счастливой старости и кучи внуков. А потому, почуяв слабый, но явственный след, оставленный подозреваемым на топчане, где он спал, и немногочисленных личных вещах, старший лейтенант согласно межведомственной инструкции принял на себя командование опергруппой инквизиции и сотрудниками милиции. Двоих наиболее расторопных постовых отправил в ближайшие участки с приказом поднять по тревоге свободных сотрудников и выдвигаться вслед за передовой группой. Для связи отдал одному из постовых портативную рацию — новинку, которой только начали оснащать органы безопасности. Сбор назначил на перекрестке проспекта Мира и Воланского, после чего велел сразу выходить на связь и выдвигаться по адресу, который будет назван.

След тянулся через весь город. Читать его было трудно, и все же он вывел Ковальчука, после недолгого петляния по припортовым закоулкам, прямо к месту гибели Глеба. После этого оставшиеся сомнения отпали. Так-так, гражданин Мигачев, кто ж вы на самом деле?

Затем след привел группу к небольшому уютному дому в тихом квартале, где предпочитали селиться удачливые купцы и чиновники городской администрации — не высший эшелон, но люди весьма респектабельные. А вот рабочему цирка тут вряд ли что-то могло понадобиться, среди ночи — уж точно. Должно быть, Мигачева припекло, коли он решил ломиться сюда, не боясь разрушить легенду и рискуя вызвать подозрения у случайного патруля. Хотя знающий высокого уровня мог бы и навести такую маскировку-камуфляж, что патруль простецов запросто принял бы его за подвыпившего купца-полуночника или даже даму, возвращающуюся домой после ссоры с любовником. Всякое бывало.

Дом принадлежал почтенному купцу Дронову, про которого участковый не мог сказать ничего дурного. Человек как человек. Документы в порядке. Не женат, но есть постоянная подруга, сильно моложе, но не настолько, чтоб этим неравным союзом могла заинтересоваться милиция. Воевал. Налоговое ведомство им никогда не интересовалось, инквизиторы… Простите, управление! В общем, тоже запросов не было.

Стоило обыскать дом. Старший лейтенант со вздохом прикинул, сколько времени уйдет на то, чтоб получить ордер. Но ему повезло. В переулке неожиданно показалось такси, которое остановилось прямо у дома. Из него выпорхнуло молоденькое создание в модном полупальто, ботиках на высоком каблуке, длинных перчатках и шляпке-менингитке.

Завидев серые мундиры, девушка ойкнула и застыла, словно манекен в витрине дорогого магазина. Но через полминуты согласилась сотрудничать, безропотно отдала ключи от дома, избавив Ковальчука от тягостной повинности добывать ордер, и сама предложила помочь чем может.

Дверь в дом оказалась не заперта. Ковальчук присвистнул — ой, не верится, что этот почтенный купец такой растяпа, что гостеприимно распахнет двери незваным посетителям. Это при том, что одни только часы на камине тянули на месячное жалованье Ковальчука — включая паек и премиальные. Лиза Баранова — так звали дроновскую любовницу, — похоже, подумала то же самое. Ее лоб прорезала взрослая вертикальная морщинка, девушка рванулась к каминной полке и растерянно обернулась к старшему лейтенанту:

— Ничего не оставил.

— А должен был?

— Да! — Лиза кивнула. — Если мы договаривались, что я приезжаю, а ему понадобилось срочно уйти, Толик… — Девушка бросила взгляд на инквизитора и поправилась: — Анатолий Павлович всегда оставлял записку на одном и том же месте. Под часами. — Она зябко поежилась: — Что с ним? Его околдовали?

— Почему вы так решили? — быстро спросил старший лейтенант.

Лиза растерянно пожала плечами:

— Ну… Вы же здесь, а он всяко не из «этих»… Не из магов. Ну и вообще.

В последнее время Дронов был каким-то странным. Лиза решила уже, что он хочет с ней расстаться, но Анатолий так нежно и горячо заверил ее, что беспокоиться не надо, просто неприятности в бизнесе, что она почти успокоилась. На сегодняшней встрече, правда, пришлось настоять. Звонила ночью, из общежития. Около полуночи он был дома. Обещал ждать. И вот оно как.

Лиза — с ума сойти, студентка педагогического техникума! — оказалась девушкой довольно неглупой и наблюдательной. Она быстро вычислила, в какой одежде Дронов ушел из дома — темный деловой костюм, один из тех, в которых он обычно ходил. А вот туфли домашние, из тонкой мягкой кожи. Следов борьбы не оказалось — почтенный купец без всякого сопротивления ушел в ночь в тапочках. Ой, Мигачев, до чего ж ты занятный тип!

Запиликала рация, послышался взволнованный незнакомый голос какого-то лейтенанта Марфина. Милиционер был бодр и весел, он уже явно чувствовал в своем кармане приятное похрустывание премиальных и рвался в бой. Проинструктировав его о необходимости максимально скрытного приближения, Ковальчук приказал своей группе отдыхать, дожидаясь подкрепления. Конечно, можно было продолжить преследование, но неизвестно, какая окажется обстановка там, куда приведет след. Пока Ковальчук различал его достаточно отчетливо, хотя концентрироваться приходилось все сильнее, и от этого неприятно ныло в висках.

Наконец подкрепление прибыло. К тому времени дом господина Дронова надоел Ковальчуку хуже горькой редьки, а еще больше надоела бедная Лиза. Расстроилась она всерьез — то ли боялась кормильца потерять, то ли и правда привязалась к содержателю, но она тихонько ныла, хлюпала носом, порывалась снова осматривать вещи и всячески мельтешила перед глазами, так что пришлось командным тоном приказать не беспокоить и не мешать следственным действиям. Уходя, старший лейтенант оставил практиканта, как самого неопытного, разбираться с дроновской личной жизнью, велев вытянуть у девушки все подробности о привычках и поведении пропавшего купца, какие она только сможет вспомнить. Мальчишка заметно скис, ему подвигов хотелось, а не бумажной работы. Но слабое звено — желторотик с амбициями — ни к черту на операции не сдалось. Вслух Ковальчук этого не сказал, всего лишь сухо повторил распоряжение.

Явился Марфин. Лейтенант оказался полноватым, сильно потеющим парнем с круглым деревенским лицом. С собой он привел шестерых патрульных и шестерых же оперов, державшихся особняком. Троих из них Ковальчук сразу же выделил и включил в свою группу, поскольку по повадкам в них чувствовались люди опытные и обстрелянные. Остальным приказал держаться сзади.

Разросшийся отряд растянулся вдоль узкой улицы, и это инквизитору категорически не нравилось, но другого варианта не было. Редкие прохожие с удивлением смотрели на бегущих милиционеров, а заметив серые мундиры Ковальчука и его людей, жались к стенам или сворачивали в подворотни.

След вел к окраине. Вскоре пришлось пробираться среди покосившихся заборов и подслеповатых домишек. К счастью, почему-то не попалось ни одной собаки, так что отряд продолжал скользить в глухой тишине осеннего утра никем не замеченный. Ковальчук отослал одного из милиционеров за местным участковым. Вскоре к нему привели плотного, с выпирающим над ремнем пузом мужичка в лихо заломленной фуражке.

— Вон в том доме кто живет? — тихонько спросил участкового Ковальчук, показывая на черную, в неопрятных завитках гнилого рубероида крышу кособокого, врастающего в землю домишки, окруженного остатками забора — часть досок завалилась на улицу, часть уже растащили, зато калитка стояла ровно, да еще и заперта была на тяжелый ржавый засов.

— Там-то? — переспросил милиционер и сделал паузу: — Федор Бурлагин, он же Федька Бурый.

— Кто таков?

— Пьянь сиделая, — поморщился участковый.

— Опасен?

Участковый снова помедлил перед ответом. Эта его манера бесила Ковальчука, но он задавил раздражение — участковый излагал факты, а как именно, было совершенно неважно.

— Не то чтобы после отсидки за ним что-то конкретное водилось, — заговорил наконец участковый, — но мужик он здоровый и злой. Здесь же местечко — сами видите, даже если и порежут кого, ни одна собака не сообщит. Если только кровищу сам не увидишь.

— Ясно, — кивнул старший лейтенант. — Значит, так. Ваша задача: пройти через двор, постучать. Если хозяин откроет, разговорить, узнать, нет ли кого в доме. Если не открывают, возвращаетесь сюда, ждете моих указаний. При малейшем подозрении — слышите, малейшем, пусть хоть мышь заскребет, — отходите. Понятно?

— Понял, чего уж там, — шмыгнул носом участковый и передвинул кобуру с табельным пистолетом так, чтобы сподручнее было доставать.

Свою группу Ковальчук разбил на две тройки и отправил обходить лачугу с разных сторон. Первая тройка, по мысли старлея, должна была зайти в тыл и перекрыть подозреваемому пути отступления. Остальных Ковальчук тоже расставил, как мог, исходя из своего опыта, после чего сосредоточился и потянулся мысленным зрением к ветхому молчаливому домишке.

И тут же в ужасе открыл рот, чтобы, послав к чертям всякую маскировку, заорать участковому: «Назад! Бегом назад!»… Но не успел.

Дом и двор переливались густым черным глянцем, из которого во все стороны выстреливали тонкие острые иглы. И прежде чем Ковальчук успел издать хотя бы один звук, глянцевая чернота раскололась — и из нее стремительно вылетел ослепительный оранжевый сгусток косматого пламени.

Участкового испепелило в долю секунды. Сгусток ударил в забор и растекся по нему ревущей огненной стеной, из-за которой в разных направлениях вылетели еще три огненные бомбы, разорвавшиеся там, куда старший лейтенант отправил своих людей.

Огненный ад набирал силу. Ревело пламя. Люди сгорали, оплывая, словно черные свечи, поставленные в честь жестокого смертоносного божества. Ковальчук оглянулся, махнул рукой остолбенелым постовым и наконец заорал:

— Назад, все назад!

Но было поздно.

Земля позади взорвалась, массы глинистой грязи взлетели в воздух, словно сработал адской силы заряд взрывчатки, заложенный в виде неправильной петли. По грязной раскисшей земле прошла трещина, развалился забор дома напротив. Домишко со скрежетом раскололся, точно грецкий орех, и из трещины ударило холодное зловоние.

Поднялся ветер, с каждой секундой он крепчал и вскоре достиг ураганной силы. Ковальчук стоял, согнувшись пополам, зачем-то придерживая рукой фуражку, и все старался нащупать того, кто засел в доме. Нащупать, ударить в него всей силой, всем умением… Вот! Вот он!

— Ковальчук! — хрипела рация голосом Ворожеи. — Мать твою, Ковальчук, уводи всех, преследование отменяется! Ответь!

Со стороны дома, разметывая остатки забора, выстрелили новые огненные полотнища. Одно из них попало в стоявший неподалеку бревенчатый сарай, и в воздух взлетели бревна, щепки, горящие обломки крыши. Одно из бревен обрушилось на стоявшего поблизости постового, вдавило в землю, сломало, как куклу.

Ковальчук закричал от ужаса, падая на колени. Лейтенант чувствовал, как его тренированное сознание сминает, расчленяет, препарирует, стараясь высосать все, до чего можно только дотянуться, кто-то очень холодный и могущественный. Он ощущал волну нечеловеческой равнодушной ярости, которой было удостоено само мироздание, все, что окружало людей. Да и Тот, Кто смотрел на это с Небес, тоже был личным врагом неизвестного. А лейтенант в этой вражде был насекомым, ничтожеством, маленькой помехой на пути к неведомой цели, ради которой можно пойти на все. «Когда колесница направлена ко благу, то возница не отвечает за раздавленных червей», — произнес чей-то бесцветный голос. Старший лейтенант не знал, правда ли он это слышит или просто вспомнилась слышанная когда-то фраза.

Он и чувствовал себя червяком, ничтожеством, покорно ждущим великолепного сверкающего колеса. Вся его жизнь превращалась в ненужное, серое ничто, и самым ярким пятном в нем была эта колесница. Ему нестерпимо хотелось хоть как-то приобщиться к ее великолепию. Позволить раздавить себя, самому лечь в грязь… И рассказать все, что он знает о преследовании, о своих догадках, о том, почему он, ничтожная мокрица, посмел оказаться на пути Возничего.

«Говори! Говори!» — снова и снова слышался проклятый голос.

Невероятным последним усилием Ковальчук сумел на долю секунды остановить это разрушение, грабеж и распад своей личности, но сопротивляться дальше сил уже не было. Отработанным движением старший лейтенант выхватил пистолет из кобуры, приставил к нижней челюсти и нажал на курок.

Дольше всех прожил немолодой матерый опер Никита Васильевич Хорошев. Он дожил до своих лет не столько благодаря смелости или острому уму, сколько благодаря невероятному чутью на опасность. Операция инквизиторов, к которой его припахали, не нравилась Васильичу с самого начала. Деваться было некуда — пошел как миленький, но когда его и еще двоих отправили обходить халупу слева, старался держаться чуть позади, а потому первый огненный шар, прилетевший со стороны дома, задел его только краем. Хорошев взвыл, завалился назад, в кучу прелой травы и листьев и, пытаясь вдохнуть куда-то вдруг девшийся воздух, успел увидеть, как огонь поглощает его напарников.

Потом пришли тишина и боль.

Хорошев неподвижно лежал на спине и смотрел в очень высокое серое небо. Боль приходила волнами, достигала немыслимой силы и переходила во что-то настолько невероятное, что не оставалось слов, чтобы это назвать. Хорошев ждал, когда очередная волна затопит его и можно будет умереть, а пока кричал.

Точнее, это ему казалось, что он кричит. Сожженная гортань и обгоревшие легкие не могли уже исторгнуть ни звука.

Так прошла вечность в аду — и вдруг он увидел человека. Невысокий пожилой мужчина в поношенном, со свисающей сзади подкладкой, пиджаке, шел к нему через двор, аккуратно обходя обугленные обломки дерева и человеческие тела. Хорошеву почудилось, что на уровне плеч мужчины чуть подрагивали в воздухе… Крылья? Нет, рыбы! Две серебристые рыбки зависли у него над плечами и чутко поводили головными плавниками, словно прислушиваясь к безмолвным приказам. Бред. Это он от боли бредит…

Мужчина повернул голову и взглянул на Хорошева. Одна из рыбок стремительно метнулась к умирающему, расплываясь в блестящий мазок, и легонько уколола в сердце, после чего пришла долгожданная прохладная темнота.

Мертвым неподвижным взглядом смотрел Воронцов на развороченную сожженную землю. Перед глазами порхала бабочка. Веселая желтая бабочка, порхающая в густом, полном черного жирного дыма июльском воздухе.

Она прилетела из того дня, что он старательно хоронил, вычеркивал, вытравливал из памяти…

Гарью тянуло оттуда, где застыли бесформенные глыбы, еще недавно бывшие тремя имперскими «тиграми».

Только что уши разрывал пронзительный вой горящей заживо пехоты и кошмарный аккомпанемент рвущихся внутри танков боеприпасов. А сейчас, в оглушительно звенящей тишине, Владиславу самым громким звуком казался шелест крыльев нестерпимо желтой бабочки.

Низко нависшее небо грозилось вот-вот разразиться дождем, вздыбленная и закаменевшая в колдовском огне земля нетерпеливо ждала прохладных струй, что омоют ее, успокаивая и залечивая раны. В преддождевом влажном воздухе особенно остро чувствовался запах жженого тряпья и сладковатое зловоние горелого мяса.

Крылья бабочки с грохотом рвали неподвижный воздух…

Рывком, словно пробудившись от кошмарного сна, он перенесся в настоящее и чуть не столкнулся с двумя следователями, которые, тихо переговариваясь, шли мимо. Один был в сером инквизиторском мундире, второй в штатском — видимо, Ворожея выдернул его из дома. Воронцов извинился, шагнул в сторону и наткнулся взглядом на поднятую к небу мертвую руку со скрюченными черными пальцами. В безымянный вплавилось тонкое золотое колечко.

Подошел Ворожея. Неловко потоптался, потом положил на плечо тяжелую руку и сжал пальцы так, что Владислав поморщился:

— Опоздал… Опоздали… Слушай, как же я так? Эх, Ковальчук, Ковальчук…

— Раскис, Марк Тойвович, — тихо ответил Воронцов. Он увидел, как дернулся Ворожея и каким каменным стало его лицо, но продолжил: — Потом жалеть старлея будешь. Сейчас думать надо, куда и как ушел этот… огнеметчик. Еще очень интересно: откуда он взял столько силы.

Ворожея руку убрал, отодвинулся и как-то по-новому глянул на Воронцова. Холодновато, по-деловому, устанавливая дистанцию.

«И черт с тобой, — подумал, глядя на подобравшегося инквизитора, Владислав. — Давай считай меня бесчувственной сволочью, только дело делай, ты это умеешь, просто размяк в тишине да уюте. У тебя же после войны самое сложное дело было, когда Олежка Глазок на купца Семенюка трясучую навел да под это из его счетовода номера депозитов фирмы вынул. Это ты думаешь, что я не знаю, а я за такими делами всегда слежу очень внимательно. Тогда тебя и оценил и все про тебя решил. Так что сейчас я тебя буду злить, тебе это на пользу. Со злости ты на многое способен».

Ворожея уже шел широким шагом к следакам, попутно громогласно матеря милиционеров, выставляющих оцепление вокруг проплешины, запекшейся посреди скопища грязных домишек. Местные — неопрятные толстые бабы в обрезанных стоптанных сапогах на босу ногу, то и дело запахивающие засаленные халаты, и неопределенного возраста мужики в телогрейках — уже собирались вокруг, неприязненно сплевывали подсолнечную шелуху, курили в синие от тюремных наколок кулаки и возбужденно гудели.

Кто-то хрипло и отчетливо высказался о ментах, которые только за трупаками и приезжают. Ворожея резко обернулся, голос тут же умолк на полуслове.

— Капитан, немедленно опросить жителей. Отправьте людей по домам, рапорт через два часа, — резко бросил инквизитор милицейскому офицеру из центрального участка, оказавшемуся рядом. На Владислава Ворожея не оглядывался.

«Граев. Полковник Граев… Что же вы такое ищете, полковник, что готовы столько трупов за собой оставить? — думал Владислав, медленно следуя за Ворожеей. Милиционер из оцепления попробовал было преградить ему дорогу, но Воронцов махнул перед ним полученным от инквизитора удостоверением, и тот взял под козырек. — И вот еще вопрос: почему вас так быстро узнал Трансильванец? Чем-то вы ему очень интересны, полковник. И это мне не нравится, поскольку Трансильванца интересуют только очень страшные вещи. По-настоящему страшные, такие, к которым и приближаться не стоит. А он… он не боится. И не просто приближается, он их изучает. И думает, как их можно применить… Ради блага Республики, конечно, только вот очень не по себе мне делается, когда я думаю, что Трансильванец может счесть благом. А вы, полковник, за каким чертом ищете?»

Он размышлял, позволяя мыслям скользить по поверхности сознания, и вместе с тем не упускал из виду мир вокруг себя, примечая мелкие детали, ощущения, запахи и звуки. Крупица за крупицей подбирались фрагменты, которые, он это знал, могут в какой-то момент сложиться в единую мозаику.

— Мартин Тойвович! Тут живой!

Возле развалин махал рукой один из двух следователей, тот, что в мундире.

Ворожея ускорил шаг, не обратив внимания на то, что следователь — новенький, наверное, — переврал его имя.

На ходу он закурил и бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Владислав Германович, идите за мной, могут понадобиться ваши услуги.

Обратился на «вы». Должно быть, Владислав его серьезно задел.

«Злишься, злишься, инквизитор, — невесело ухмыльнулся Воронцов, — но соображаешь быстро, ты из тех, кому злость помогает: мысль кристаллизует. И решения ты принимаешь правильные».

Вслед за старшим уполномоченным Владислав прошел в дом. Вернее, в то, что от него осталось. От развалин разило мочой, кровью, блевотиной и самогоном, к этому изысканному букету примешивалась вонь давно не мытого тела и прокисшего тряпья. Запах гари зловоние почти заглушило.

«Ну и сортир Граев себе под базу отыскал!» — поморщился Влад.

В углу бывшей комнаты виднелись очертания осевшего на стуле человеческого тела. Владислав тихо присвистнул, почувствовав пустоту и высосанностъ мертвой оболочки. Теперь стало понятно, откуда Граев брал силу. Мелькнула еще какая-то мысль, но додумать ее Воронцов не успел.

— Владислав Германович, подойдите. — Ворожея сидел на корточках рядом со следователем, который поддерживал голову человека, лежавшего под рассохшимся некрашеным подоконником.

Это был дородный мужик, явно переваливший за сорокалетний рубеж, но еще крепкий, лишь недавно поплывший животом. Одет он был в хороший, хотя изрядно заляпанный костюм, на лице пробилась суточной давности щетина.

— Откуда ж он тут такой красивый взялся? — задал следователь вопрос в никуда.

Ворожея пожал плечами:

— Может, второй жертвой должен был стать, а может, и сообщник. Вот как он в живых остался, интересно?

— Убийца «огненный вал» отсюда веером перед собой гнал, — негромко сказал подошедший Владислав. — Жертва, из которой он энергию выкачивал, вон она, сзади на стуле. Качал он долго и очень умело. Уверен, он этого бедолагу всю ночь по капле доил, и чего тот натерпелся…

В этот момент лежащий открыл глаза, и Владислав заорал:

— В сторону! Ворожея, в сторону!

Пришпоренный подскочил и неуловимым движением ткнул жесткими, сложенными копьем пальцами в глаз следователю. Тот с воплем отпрянул, зажимая руками изуродованное лицо, между пальцами показались струйки крови. Ворожея попытался отскочить, но запутался каблуком в валявшейся на полу телогрейке и грохнулся на пол.

Владислав запустил в одержимого подвернувшимся под руку табуретом. Существо, недавно бывшее человеком, лишь досадливо мотнуло головой, когда ему углом сиденья рассадило до крови лоб. Оно не боялось боли. Оно хотело убивать.

— В глаза не смотри! — проорал Владислав, одним прыжком преодолевая разделявшее их расстояние и вставая между поднявшимся с колен одержимым и Ворожеей.

И сам поймал взгляд равнодушных черных, без зрачка и радужки, глаз.

Окружающий мир исчез. Чернота засасывала, растворяла в себе, убаюкивала. Владислав не стал ей противиться, расслабил рефлекторно напрягшиеся, протестующе ноющие мышцы и скользнул во тьму.

«Главное — не торопиться, — учил их Трансильванец, — помните, что время здесь и время там — разные вещи. Там вы сами можете задать его ход, если не запаникуете. Не пытайтесь сопротивляться физически, пока не сломаете установку куклы».

Черные волны несли его дальше и дальше. «Река Стикс, — говорил Трансильванец, — вы, надеюсь, не забыли, что ее воды могут подарить бессмертие? Не давайте только мамочке держать вас за пятку». Пора было выгребать к берегу, и Владислав скользнул туда, где тьма казалась чуть менее беспросветной. Конечно, ему могло попросту померещиться, но медлить не годилось. В его распоряжении было… Сколько? Секунда? Две?

«Забудь о времени», — вновь услышал он вкрадчивый голос и устремился вперед. Действительно, чернота рассеивалась, серела, но позади слышался рвущий сознание вой. Нарастал жар, становилось душно.

Не оглядывайся. Ты уже бывал в таких переделках. Только вперед. Ты — копье. У тебя нет желаний. Ты — стрела. У тебя есть только цель. Ты — холодное лезвие. У тебя нет чувств. Следовательно, тебя не остановить.

И он перестал чувствовать. Он превратился в олицетворение смерти, в ледяной клинок, поразивший и вскрывший то немногое, что осталось от сознания куклы.

Вот оно — сгусток переливающейся гнилостной зеленью субстанции. От нее отходят тонкие извивающиеся жгутики. Они-то и управляют сейчас человеком. Можно попытаться их аккуратно отключить по одному и спасти разум и жизнь человека…

Владислав ударил в центр сгустка, зелень взорвалась, и Воронцов стремительно отпрянул, выныривая из мертвого сознания.

Ворожея все еще сидел на полу, следователь уже не кричал, а только тихо стонал в углу, тело одержимого, взмахнув руками, осело, словно из него разом выдернули все кости.

Набежали люди в форме, Ворожею подхватили, хотели куда-то вести, он отпихнул сочувствующих и рявкнул:

— Туда, к Миланову, он ранен!

Воронцов тихо вышел на крыльцо и сел на край уцелевшей ступени. Ноги не держали.

Хотелось выпить. Или закурить, хотя он с трудом переносил запах табака. Сожрать кило шоколада. Избить кого-нибудь.

— Ну Граев. Ну с-сука! — с чувством сказал он в пространство.

С серого неба сеял мелкий, пахнущий гарью, оседающий на лице липкой пленкой дождь.

Можно было уходить. Полковник отлично замел следы. Он измотан, ему нужна передышка. Он понимает, что разворошил осиное гнездо. День или два у них есть. Может, даже и больше, если Граев позволит себе роскошь зализывать раны, но рассчитывать на такую удачу не стоило.

Добравшись до дома, Влад первым делом залез в душ и долго хлестал тело струями то ледяной, то горячей воды. Затем принял несколько капель настойки из дальневосточных трав, позволяющей взбодриться без сна. По-хорошему, следовало бы выспаться, но он и так проспал все, что мог.

Плотно задернув шторы, он растянулся прямо на ковре. Расслабиться удалось не сразу. Мысли не желали уходить, перед глазами вставали то лицо Любавы, то Глеб — одновременно и живой, сидящий на склоне холма, и тот, изуродованный, на ограде. Но вскоре ему удалось отрешиться от тревог. И освобожденный Ворон взлетел в сияющую нездешним прохладным светом высь, плавно, круг за кругом поднялся над людьми и домами, поплыл в потоке теплого ветра.

Отсюда, из тонкого мира, Синегорск виделся светло-голубоватым, полупрозрачным, но спокойную эту синеву размывали потеки красноватого и густо-коричневого.

Владислав очень осторожно поднялся выше, пытаясь охватить всю картину, не привлекая при этом ненужного внимания, но тут же почувствовал едва заметное прикосновение — словно на долю секунды угодил в центр ледяного кристалла. Ощущение это, впрочем, тут же пропало, но Воронцов успел оценить силу интереса, который он случайно уловил.

«Спокойно, Ворон, спокойно», — сказал он сам себе, стараясь полностью отрешиться не только от своего тела, но и от сознания, позволить свободно течь сквозь себя намерениям, интересам, эмоциям окружающего мира.

Давно, казалось, забытые навыки вернулись моментально, словно и не было долгих лет, когда он запрещал себе даже думать о выходе в тонкий мир и глушил малейшие проблески желания снова стать тем, кем он был. Недолго, страшно, но был!

Первый раз он подумал о том, что подниматься над реальностью придется, когда увидел сидхура. Но по трезвом размышлении не стал — побоялся спугнуть убийцу, тот явно был не просто знающим, а настоящим темным мастером. Неловкое внимание заставило бы его в лучшем случае затаиться, а в худшем — перейти в атаку. Но теперь дело обстояло по-другому, теперь Владислав чувствовал себя не отставником-консультантом, а настоящим охотником.

И собирался присмотреться к месту охоты.

Сильный, хотя и старательно скрываемый интерес ощущался с Востока. Причем интерес адресный, подпитываемый энергией магов с очень странным, смутно знакомым рисунком энергий, направленных не только в настоящее, но и в будущее. Кто-то просчитывал горизонт событий, нащупывал варианты, занимался проскопией.[6]

Мысли, эмоции и намерения обитателей Синегорска, вовлеченных в дело, читались легко и составляли естественный фон, правда — Владислав всмотрелся пристальней — узор, который они образовывали, подразумевал очень разное развитие событий, вплоть до катастрофических вариантов.

Воронцов растворялся в окружающем пространстве, его заполняла сложная, едва слышимая мелодия, плывущая над миром. Владислав чувствовал себя одновременно неизмеримо малой частичкой, исчезающей нотой длящейся веками мелодии, и одновременно он и был этим миром, темной веной реки, полупрозрачным хрустальным замком на ее берегу…

Владислав пил радость и тоску этого мира и чувствовал солоноватый, неприятный, мертвый вкус чужой злобы и холодного расчета.

Было что-то еще.

Тонкий мир виделся Владиславу как гигантский лабиринт, разделенный прозрачными хрустальными плоскостями, за которыми скрываются чужие, непонятные, опасные, прекрасные или ужасающие реальности, населенные неведомыми существами. Впрочем, не все они были неизвестны, некоторые охотно шли на контакт.

Сейчас Воронцов чувствовал, что Синегорск притягивает к себе не только внимание смертных, но и холодный нечеловеческий интерес, источник которого находился где-то за куполом светло-серого осеннего неба.

Владислав неожиданно легким усилием вернул себя в тело и, уже открывая глаза, на границе явей услышал чей-то короткий смешок.

— Все страньше и страньше, — пробормотал он, вставая с потертого ковра, и отправился на кухню.

Прихлебывая ароматный свежезаваренный чай, он невидящим взглядом смотрел в окно, за которым медленно текли, переваливаясь клубами сырой мглы, осенние сумерки.

Итак, Синегорском, а точнее, тем, что находилось в городе или поблизости, интересовались самые разные силы, между которыми общее было только одно — могущество. Каждая из них могла погрузить город в кровавое безумие, но все замерли, боясь нарушить тонкое равновесие, все выжидали.

Но напряжение росло, оно звенело туго натянутой пружиной, готовой лопнуть и хлестнуть, рассекая всех, кто попадет под страшный слепой удар.

Но кто же это смеялся? Такой знакомый короткий, суховатый смех?

Трансильванец, кто ж еще! Он это был. Следил, зная, что Ворон должен будет появиться в тонком мире.

— Зря надеешься. Я теперь сам по себе. Слышишь, сам… — почти беззвучно прошептал Владислав, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу.

Осенняя тьма за окном улыбалась.

Владислав снял с плиты чайник, набрал воды из-под фыркающего кухонного крана, аккуратно поставил обратно на конфорку. Потянулся за спичками, но хмыкнул и передумал.

Он отошел к столу, скрестил руки, прислонился к стене и пристально всмотрелся в четыре круглых эбонитовых кругляша на лицевой панели плиты. Один из них медленно повернулся, раздалось едва слышное шипение, пошел газ. Задумчиво улыбаясь, Воронцов одними губами прошептал слово, и рядом с конфоркой мелькнула едва уловимая рыжая черточка. Она жила всего долю секунды, но этого хватило, чтобы с тихим хлопком газ загорелся и под чайником появился голубой венчик.

Владислав покачал головой: мальчишество, выпендреж. Но было приятно знать, что он не потерял навыка концентрации, умения применять мастерство по капле, лишь чуть-чуть подталкивая материю, позволяя ей самостоятельно менять форму так, как это нужно ему — знающему.

В училище и позже, в спецгруппе, они частенько устраивали подобные состязания. Победителем считался тот, кто добивался заранее оговоренного результата с наименьшим внешним эффектом. Высшим мастерством считалось умение полностью сымитировать естественный ход вещей. Судьей выбирали Трансильванца. Его не любили, некоторые, как Белесый, его боялись, другие ненавидели, но доверяли единодушно. Он умел контролировать все и всех, и честность его судейства не подвергалась сомнению.

Впервые увидев Трансильванца, Влад — курсант-первогодок — принял его за родственника кого-нибудь из начальства. Бледный черноглазый юноша, чуть старше самого Влада, одетый так, как одевалась золотая молодежь, питающая слабость к дорогим машинам и хорошему джазу. Юноша разговаривал с начальником училища, держался отнюдь не по-военному, да и вообще показался не стоящим внимания. Когда на занятиях преподаватель представил им нового консультанта, «который также будет проводить практические занятия», аудитория замерла в недоумении. А наставник, узнав, с кем предстоят занятия его подопечному, сначала поморщился, а потом, когда курсант Воронцов заикнулся о том, что новый преподаватель «совсем мальчишка», невесело усмехнулся:

— Двадцать лет тому назад он тоже мальчишкой выглядел, помню-помню.

Джаз Трансильванец действительно любил. После занятий он охотно общался с курсантами, рассказывал веселые истории, приносил слушать пластинки, ходил вместе с ними на танцплощадки. Танцевал он как бог — местные девочки умереть готовы были за честь быть приглашенными на фокстрот. Парни хмурились, но на драку не нарывались — кто их знает, «этих»… Испепелят или, хуже того, мужской силы лишат. Так что курсанты не знали конкурентов.

По документам носил вполне обычное имя — Игорь Залесский. Раза два его спрашивали: откуда такое прозвище? Однажды он напустил на себя таинственный вид и пробормотал замогильным голосом:

— На самом деле мы с Воронцовым — тезки.

Начитанные мальчики шутку оценили.

Потом Шандор, у которого венгерский был родным языком, выяснил, что Трансильванец им прекрасно владеет, и предположил, не из тех ли он краев родом.

Игорь Залесский расхохотался и признался, что все намного прозаичнее. Трансильвания переводится как «Залесье». Ну вот, из-за фамилии прозвище такое и получилось. Зато эффектно.

И правда, все просто. Вот только потом, во время войны, когда Трансильванец отыскал его в госпитале, имя у него было совсем другое.

Другие преподаватели старательно держали дистанцию, а этот не боялся быть с курсантами на равных. Потому что равенства не было. Между ними была пропасть, и ему всегда удавалось показать, кто наверху и кто кого контролирует.

Контролировать?

Ах ты ж черт! Владислав со смешком хлопнул ладонью по стене, звук гулко заметался в тишине темной кухни, словно нежданно залетевшая в окно птица.

— Ты же не можешь не контролировать, Трансильванец, — прошептал он, плотно прижимаясь к стене спиной, ладонями, затылком, словно стараясь раствориться, слиться с ней, затеряться в медлительном потоке неповоротливых каменных мыслей.

Вздохнув, он оттолкнулся локтями, сбрасывая дурное наваждение, сел за стол, сделал большой обжигающий глоток чая.

Кого же ты пришлешь, старый друг-враг? Кого-нибудь из новых, кого Ворон не знает, но кто достаточно наслышан об изгое, отверженном, выбравшем трусливый мир без неба? Или того, кто шел с Вороном плечо к плечу, кто знает все его сильные и слабые стороны и способен предугадать возможные шаги?

А какой вариант предпочел бы ты, заместитель начальника спецгруппы особого подчинения? И Влад уверенно ответил: второй. Я бы послал одного из тех, кого знаю много лет и в свою очередь могу просчитать.

— Мне предстоит встреча с боевыми товарищами, — саркастически пробормотал он и подумал, что если бы слова были кислотой, то сейчас прожгли бы кухонный стол, пол, потолок квартиры снизу и потекли бы дальше — до самого подвала. — Интересно, кто это будет? — громко спросил Воронцов, отстраненно погружаясь в водоворот воспоминаний, горький и пряный, как запах палой листвы.

Белесый отпадает. Ему Трансильванец никогда не доверял ничего серьезного, держал только за редкостное чутье на опасность и талант связиста: в тонком мире этот неврастеник чувствовал себя как рыба в воде. Финка? Это вероятнее — фанатичная преданность делу, холодный расчет, мастерски отводит глаза, прекрасно работает с воздухом. Но недаром получил свое прозвище: прямолинеен и ограничен, действует четко по инструкции, в ситуациях, требующих импровизации, практически бесполезен. Нет, не он, Финка — боевик чистой воды.

Рыба или Зажигалка? Неразлучная парочка: ядовитый весельчак Зажигалка и невозмутимый жестокий Рыба.

Прекрати ходить вокруг да около, одернул себя Воронцов, ты думаешь о Зеркальце. Ее бы ты и послал. Потому боишься, что и Трансильванец пошлет именно ее, и тогда тебе придется снова столкнуться с той, которую ты столько лет старательно вычеркивал из памяти. Потому что невероятно тяжело, до душного, перехватывающего горло кошмара тяжело ненавидеть того, кого полюбил. И ты вытравливал, вытаптывал, стирал наждаком малейшее воспоминание о Зеркальце, а все оказалось бесполезно. Оно и правильно, потому что такое все равно не забудешь, просто будешь постоянно наваливать камни на крышку подвала, где схоронил воспоминания, а снизу будут выть и колотиться, и однажды камней не хватит.

Вот как сейчас.

И он сдался…

Зеркальце стоит, прижавшись щекой к бугристой коре старой ели, сливаясь с ней в своем бесформенном маскхалате, по которому бродят наведенные им, Вороном, тени. На другой стороне рассекающей лес автострады засели Рыба и Зажигалка, дальше, по ходу движения, засаду страхует Трансильванец. При нем Белесый, который держит связь с командованием.

Ворон слышит приближающийся гул и очень осторожно, краешком сознания, выскальзывает в тонкий мир. Так и есть: на дороге четкий рисунок, характерный для усиленного конвоя, не ожидающего ничего необычного. Да и откуда — в глубоком тылу вермахта? Правда, вон то черное пятно в середине… Кто-то умело экранирует себя и груз, это и есть цель. При таком экране тот, кто его держит, сам не может вести активную разведку и прощупывать местность. Для этого — вот они! — два армейских мага. Ворон презрительно морщится. Неумехи, сельские знахари, на которых нацепили погоны.

В голове звучит голос Трансильванца: поехали!

Зеркальце сосредоточенно шепчет, серые глаза восторженно горят, на бледных щеках появляется румянец. Воздух перед ней тоненько поет, хрустит мартовским ледком, превращаясь в сверкающие острые осколки-лезвия, деревья вздрагивают, покрываясь текучим серебром, листья осыпаются, но не долетают до земли, а кружатся, подхваченные невидимым вихрем — уже не зеленые, а сверкающие все тем же смертоносным серебром. На лесной поляне с тихим звоном вращается тонкий конус, похожий на наконечник копья, нацеленного на автостраду.

Владислав как завороженный смотрит на девушку, и та улыбается ему в ответ. Она вытягивает руку и слегка шевелит в воздухе тонкими белыми пальцами. И он смотрит на них, на эти тонкие сухие пальцы с обкусанными ногтями, под которыми, как и у всех у них сейчас, залегла чернота, и не может отвести взгляд.

Ворон закрывает глаза, нащупывает сознания магов конвоя и бьет со всей силы, навсегда отправляя их в пучину ада. Он слышит, как в слаженном гуле колонны возникает заминка, и орет:

— Давай!

Звон перерастает в визг, сверкающее копье устремляется вперед. Каждый осколок, сотворенный из воздуха, каждый лист, превращенный в лезвие, находит свою цель, они влетают в смотровые щели бронемашин, перерезают глотки солдат, сидящих в двух грузовиках, впиваются в лицо водителя громоздкого, расписанного рунами фургона, двигающегося в центре колонны.

Сразу же после ментального удара Ворон разводит руки — теперь это уже крылья, черные крылья птицы смерти, — и ударяет ими друг о друга. Лес содрогается, по автостраде катится огненный вал. Как игрушечный, подпрыгивает первый бронетранспортер, сметенный с асфальта. Огонь охватывает грузовик, в кузове тонко кричит кто-то, выживший после атаки Зеркальца, затем стена пламени ударяет в кабину черного фургона и встает на дыбы, остановленная холодной силой враждебного заклятия.

Но уже переливается и течет воздух вокруг фургона — руны, покрывающие его борта, дымятся и меркнут, — и сквозь жирный дым идет к нему, подволакивая ноги в мягких сапогах, Трансильванец. Прикладывает к двери большую ладонь с шевелящимися белыми червями-пальцами и гортанно кричит. Судорожно подпрыгнув, фургон замирает.

На дорогу обрушивается летний день — с беззаботным щебетом птиц, жужжанием пчел, тихим шелестом листвы.

Бойня закончена.

Так и не вступившие в бой Рыба и Зажигалка появляются из леса, Рыба, повинуясь кивку Трансильванца, дергает дверь фургона.

Внутри труп в черной форме с серебряным витым погоном, костистое лицо бесстрастно, на месте глаз — кровавые дыры.

Трансильванец запрыгивает внутрь, роется в нагрудном кармане мертвеца и достает маленький ключ. Перевернув тело ногой, извлекает из-под него потертый кожаный портфель. Открывает его ключом, смотрит внутрь. Белое лицо расплывается в улыбке.

— Благодарю за службу! Мы великолепно поработали!

Зеркальце счастливо улыбается и продолжает обкусывать ноготь.

Они летели сквозь войну, словно их влекла колесница самой богини битв. Они и чувствовали себя орудиями богов — жестокими, не ведающими жалости, карающими тех, кто вторгся в пределы Родины. В начале Большой войны ими затыкали дыры. Их бросали туда, где не было надежды, не рассчитывая на то, что они вернутся, но они возвращались, оставляя после себя молчаливый кошмар выжженной земли, на которой годами ничего не будет расти. Проваливались в обморок короткого отчаянного отдыха, когда позволено все, но тебе никто не нужен. Может, кроме тех, кто и в бою был рядом, потому что другие не знают, не могут знать, каково было там, на задании.

А потом они снова уходили в неизвестность.

После перелома спецгруппа особого подчинения создавала мертвые дыры, в которые устремлялась военная сила Республики, сеяла ужас в тылу противника и охотилась. Они добывали секреты, которые почуявший свою скорую смерть рейх старался спрятать или уничтожить, вывезти или продать. Ворон так и не узнал, что было в том портфеле.

Зато узнал многое другое…

Страшный удар. Он летит, видя, как задираются все выше его ноги — очень четко видна паутинка трещин на носках сапог, сапоги старые, давно пора сменить, но он к ним привык, они удобные, — и гулко ударяется затылком о твердую землю.

Сверху надвигается лицо Трансильванца, а остальные — сзади, и смотрят, кто с жалостью, а кто с презрением. А командир говорит, тихо говорит, но этот голос заполняет собой всю вселенную Ворона, сузившуюся до круга, в котором находятся те, с кем он шел через Большую войну.

— И стал Ворон могуч, и исполнился он мудрости, — вещает Трансильванец, и Владислав понимает, что он читает какой-то древний, одному этому монстру ведомый текст, — но мудрость его превосходила гордыня его! И решил Ворон, что равновелик он Мастерам, ковавшим первое Небо, и Мастерам, ткавшим второе Небо. И решил Ворон, что имеет право не только карать, но и судить! И, узнав о том, низринули его Мастера, ковавшие первое Небо, и Мастера, ткавшие второе Небо! И обрекли они Ворона на вечный полет в одиночестве!

И небо рухнуло…

Владислав вздрогнул. Снова отхлебнул из чашки и удивился, обнаружив, что чай совсем остыл.

Сколько же он так просидел?

В тот день Трансильванец решил, что он, Ворон, играет в благородство. Что он может стать слабым звеном, предать группу, предать Дело, в которое они верили. А все было проще. Он просто испугался, ибо есть вещи, которые знать человеку нельзя. Ибо, узнав, ты берешь на себя ответственность за их существование в этом мире.

Воронцов не хотел этой ответственности. Он хотел просто спокойно спать, не зная ни о чем.

Идиот.

Он не понимал, что было поздно.

Владислав вылил холодный чай в раковину. Несколько часов свободного времени у него было. Дениса он тоже до завтра отпустил. Его можно отправить в архив, с Мариной они вроде общий язык нашли, парень и при деле будет, и не на передовой.

«Телефон бы ему поставить, — подумал Влад, — выкрутимся из этой истории, скажу Ворожее, пусть хлопочет. А то бегаю, как королевский скороход из сказки, когда надо всего два слова сказать!»

Несколько минут он еще колебался, даже взял в руки нераспечатанную пачку чая. Плюнул, оделся и вышел из квартиры.

Тамара открыла дверь, молча отступила вбок и тяжело вздохнула, мотнув головой в сторону расплывающегося в тенях коридора.

Владислав прошел в прихожую, аккуратно снял ботинки, сел на низкую табуретку и, прислонившись затылком к стене, закрыл глаза.

— Только не начинай сейчас, хорошо? — сказал он тихо и, услышав, как Тамара прерывисто вздохнула, продолжил, все так же не открывая глаз: — Парень ни в чем не виноват. И я не виноват. Ты же хотела сказать, что это я его втянул в какие-то сомнительные дела и теперь он в опасности, а его друг вообще погиб…

— Хотела, так? — Тамара явно собиралась сказать что-то резкое, но отвернулась и глухо проговорила: — Денис в комнате. Лежит ничком, не ест ничего. Плачет. Понимаешь ты, — закричала она отчаянным шепотом, — плачет! Мой! Сын!

— Это нормально. Вот если бы не плакал, могла бы начинать бить во все колокола. А сейчас дай мне пройти. Я должен поговорить с учеником.

Он пошел к комнате Дениса. Слова тяжело ударили в спину:

— Ты мне все же отомстил, Воронцов. Сначала муж, теперь я теряю сына. Ты его у меня отобрал. Я же чувствовала. Еще когда к тебе шла — чувствовала.

Влад не обернулся.

Узенький пенал Денисовой комнаты заполняло густое вязкое отчаяние… Собственно, это была не настоящая комната, а часть гостиной, отгороженная фанерной стеной. Гостиная одновременно служила Тамаре мастерской. На примерку дамы проходили, должно быть, в спальню.

Увидев Владислава, Денис медленно повернулся на кровати и уткнулся носом в стену, подтянув колени к животу. Видеть здорового плечистого парня в позе эмбриона было неприятно, чувствовалось в этом что-то жалкое, почти непристойное.

Сев на край кровати, Воронцов осторожно взял Денис за плечо и сказал негромко:

— Хватит себя казнить. Нам предстоит много дел.

Денис дернулся всем телом, высвобождаясь:

— У Глеба тоже… дела были. Я ему этими делами заняться и позволил. А теперь нет его. Из-за наших дел.

И добавил:

— Из-за ваших.

Владислав стремительно навалился на ученика, жестоко ухватил его пальцами под нижнюю челюсть, нажимая на болевые точки. Затем, откинувшись, рванул бьющееся тело вверх и резко бросил обратно, впечатывая голову парня в подушку.

Потом заговорил, не повышая голоса, монотонно, равнодушно:

— Хочешь кого-то ненавидеть? Ненавидь, это может быть полезно. Но не себя, это расслабляет и отвлекает от выполнения задачи. А она у тебя сейчас есть. Хотя бы найти того, кто убил твоего друга.

Денис лежал неподвижно, неотрывно глядя в страшные, затягивающие глаза учителя. Он никогда не думал, что у всегда спокойного благожелательного Владислава Германовича может быть такой мертвый взгляд человека, заглянувшего туда, куда смертным хода нет, и принесшего оттуда частицу запределья.

Воронцов медленно отпустил челюсть Дениса, поерзав, отодвинулся на край кровати и бессильно привалился к стене. После чего заговорил уже другим, усталым тоном:

— Ты не в последний раз теряешь друга, это я тебе обещаю. Если, конечно, ты сейчас не откажешься от своего дара и от себя. Тогда будешь жить тихо, спокойно, скорее всего, станешь учителем. Или консультантом у купца средней Руки. Женишься когда-нибудь. Но не на Жене. Ей ты не сможешь простить того, что она тебя знала другим.

Денис резко сел на кровати, открыл рот, собираясь что-то сказать, но Владислав прервал его слабым взмахом руки:

— Поверь, так оно и будет. Ненависть и презрение к себе будут пожирать тебя изнутри. До тех пор, пока не останется только оболочка. Поэтому я и сказал: ненавидь того, кого стоит ненавидеть. Ты не виноват в том, что случилось. Звучит банально, как фраза из дешевого романа, но это правда. Если хочешь, вини меня. Я недооценил происходящее. Да что там… Попросту не придал значения. Но даже нам, знающим, не дано предугадать будущее. Во всяком случае, точно предугадать, — криво усмехнулся Воронцов.

— Кто? За что Глеба? — хрипло спросил Денис, и Владислав облегченно выдохнул.

Парня удалось переключить, дальше будет проще, теперь переходи к закреплению установки, дай ему цель. «Правда, тебя хорошо учили, Ворон? — зазвучал внутри мерзкий ехидный голосок. — Ненавидь другого, не себя, так? А у самого-то получается?»

Заглушить голосок удалось не сразу.

— За что? Скорее всего, оказался на дороге. Важнее знать, кому он помешал. Я скажу тебе только то, что имею право сказать, но ты все равно должен понимать: это не занятия, это уже дело.

Денис молча кивнул.

— Убийца — некто Граев. В прошлом полковник императорской армии.

— Что ему нужно? — спросил Денис без особого интереса.

В общем-то делать полковнику императорской армии в Синегорске было совершенно нечего. Ему следовало либо писать мемуары в Париже, либо в далекой заморской стране кофе выращивать. Или же в подражание императору обосноваться в пригороде Лондона, раз в год выбираться на скачки, старательно сохранять русский язык и предаваться ностальгии, глядя на выцветшие фотокарточки. Враги-монархисты уже лет тридцать как остались лишь на страницах приключенческих повестей.

— Хороший вопрос. Правильный. Он ищет предмет, очень ценный. Во время войны этот предмет был утерян или захоронен в окрестностях Синегорска. Возможно, это не один предмет, а несколько.

— И что? — отвечал мальчишка все еще машинально, но, похоже, хотя бы слышал, о чем ему говорят.

— А вот это, Денис, ты и поможешь выяснить.

— Но каким образом?

Наконец-то! Хоть какая-то искорка мелькнула в голосе. Теперь Владислав говорил с учеником как равный с равным, вселяя в него уверенность, возвращая чувство собственной значимости и стараясь незаметно убедить, что он важен и нужен для дела. Это основа. Хороший солдат должен быть убежден, что занят чем-то важным и полезным, без этого никуда.

— Завтра после занятий идешь к инквизиторам, — распорядился он, — спросишь у дежурного меня. Я тебя проведу, дам копии кое-каких материалов. Ничего особо секретного, говорю сразу, выносить их из здания можно. С этими копиями отправляешься к Аркадию Семеновичу. Я ему с утра позвоню, предупрежу. Дальше ты в полном его распоряжении, ищете все: легенды, факты, слухи, исторические анекдоты. Бери на заметку любые нелепицы, в них может оказаться крупица правды…

— Аркадий Семенович… — недоверчиво протянул Денис, — вы же архив инквизиторов проверили, там, наверное, все учтено.

— Запомни одну вещь, — улыбнулся Владислав. — Запомни навсегда: никогда не доверяй полноте официальных архивов. Если есть возможность, обязательно обращайся еще и к ученым, энтузиастам, собирателям, коллекционерам. Словом, к тем, кто искренне увлечен каким-нибудь делом. В официальных архивах информации много, но рассортирована она так, что зачастую самое важное и интересное хранится в таком пыльном углу и с таким грифом, что ты никогда до этой информации не доберешься. Или пройдешь мимо, поскольку будет на папке надпись «Не представляет интереса» или «Не подтверждено». Задача ясна?

— Ясна, Владислав Германович, но…

— Без «но», Денис, — оборвал ученика Воронцов, — ты занимаешься тем, что я сказал. Никакой самодеятельности и попыток самостоятельного расследования. Напортачишь, собьешь с толку инквизиторов или милицию, не дай бог, попадешься им под горячую руку. А если столкнешься с Граевым, он тебя просто убьет, как Глеба. И все будет зря. А помогая Аркадию Семеновичу, ты здорово меня разгрузишь. Ты человек основательный, я тебе доверяю. Ищите информацию. Землю ройте, но добудьте все, что можно.

Воронцов пускал в ход все приемы разом, стараясь расшевелить парня и взять его хоть на лесть, хоть на доверие, хоть на значимость задачи. Лишь бы вывести его из оцепенелого отчаяния. Кажется, удалось.

— И вот еще что, Денис, — закончил он. — Не распускайся. Ни физически, ни здесь, — Владислав постучал себе пальцем по виску. — Не имеешь такого права.

Воронцов поднялся, протянул севшему на кровати Денису руку. Тот ответил на рукопожатие.

— До завтра, — попрощался учитель и вышел.

Тамара все так же стояла в дверях квартиры. Влад, старательно ее не замечая, снял с вешалки плащ, притворил за собой дверь и, подняв воротник, тяжело ступая, пошел к выходу из подъезда.

Устал он зверски. И все же радовался, что нашел в себе силы дойти сюда, не откладывая разговор на завтра. Расшевелить Дениса после ночи отчаяния и мучительных размышлений о том, кто виноват и можно ли было предотвратить трагедию, было бы куда труднее.

Бесконечно длинный день наконец-то закончился.

Вечерняя Москва вспыхнула тысячами нарядных огней. Поток людей, едущих с работы, уже схлынул, и улицы заполонила нарядная публика, идущая в кафе, театры, на концерты или просто гуляющая по залитым электрическим светом бульварам. К вечеру слегка подморозило — не настолько, чтоб прятаться по домам, а как раз в той мере, чтоб показаться на людях в новеньком пальто с меховым воротничком и симпатичной шапочке. Девушки и молодые женщины охотно воспользовались этой возможностью. Республика сумела залечить раны, и теперь, после мирных лет, ее столица сравнялась блеском и с Парижем, и с Нью-Йорком и вполне могла называться достойной преемницей главного города Империи. С последним утверждением, конечно, ни за что бы не согласились жители столицы Северной, надменного Петербурга, так и не простившего купчихе-Москве возвышения, но молодежи, высыпавшей в вечерний час на улицу, не было до этого дела. Молодые люди просто радовались жизни.

Юноша, по виду студент, должно быть, тоже ехал развлекаться. Вид у него был достаточно праздный. Симпатичный, модно одетый, он легко взбежал по эскалатору, насвистывая мелодию из популярного мюзикла. Две хорошенькие девушки, покупавшие в палатке расстегаи, проводили его заинтересованными взглядами и зашептались. Незнакомец был весьма недурен собой, он вполне мог бы оказаться будущей кинозвездой или музыкантом. Увы, видение промчалось мимо, не удостоив их взглядом, и девушкам оставалось только вздохнуть, принимаясь за горячие пироги.

Подруги были бы несказанно удивлены, узнай они, куда шел юноша. Выйдя из метро, он направился прямиком ко входу в громоздкий дом, что темной глыбой возвышался над площадью и соседними улицами. Было уже поздно, люди разошлись, но несколько окон все еще светились. Похоже, есть на земле те, кто не спит никогда.

Трансильванец не любил главное здание Службы, хотя и признавал, что огромный приземистый куб светло-серого гранита производит впечатление. Но все же в светлых коридорах с зелеными дорожками и высокими ослепительно-белыми потолками чувствовал себя неуютно. Он не раз пытался оценить, можно ли пробить защиту здания из тонкого мира, но каждый раз, видя тот же светло-серый куб, что и в физической реальности, убеждался, что решиться на это мог бы только сумасшедший. Поскольку куб этот был абсолютно непроницаем, без малейшего намека на трещинку или щербинку. Он просто существовал как некая вещь в себе, как воплощение идеи безопасности.

И все равно его не оставляло чувство легкой нервозности и неуверенности. Он вообще недолюбливал обширные помещения и высокие потолки. Об этой его слабости никто не знал. Возможно, догадывался Ворон, но Ворон далеко и никогда этим знанием не воспользуется. Еще, конечно, знал Старец… Вот с ним считаться приходится, он, похоже, потому-то и вызывал Трансильванца именно сюда. Хотя для разговора им совершенно не нужен был физический контакт.

Дойдя до конца коридора, Трансильванец коротко кивнул возникшему из неприметной ниши охраннику и, не задерживаясь, свернул налево, в короткий аппендикс, заканчивавшийся дверью лифта. Кнопки не было, и посетитель терпеливо ждал, пока охранник связывался по телефону с постом на нижнем уровне. По едва слышному гулу Трансильванец определил, что лифт поднимается. Открылись двери, он вошел в отделанную светлым деревом кабину. Лифт плавно поехал вниз.

Насколько Трансильванец знал, таких лифтов в здании было четыре. Все они останавливались глубоко под землей, и двери каждого из них открывались, выпуская пассажира в небольшую прямоугольную комнату, три на четыре шага. Голые бетонные стены, слепящий светильник на противоположной стене — Трансильванец всегда заранее прикрывал рукой глаза и щурился. Налево от лифта стальная дверь, открывающаяся только снаружи. За ней начинались владения Старца.

Он никогда не видел лица того, кто отпирал двери. С той стороны раздавался бесстрастный голос: «Отойти к противоположной стене и встать к ней лицом. Не поворачиваться до особой команды», — и посетитель беспрекословно выполнял приказ. Как ни странно, вся эта процедура раздражала его куда меньше, нежели переходы по коридорам наземного здания.

Дверь открывалась совершенно бесшумно, просто спустя несколько секунд голос звучал уже несколько глуше: «Можете повернуться, проходите, вас ожидают». После чего Трансильванец покидал «шлюзовую камеру» и попадал в очередной светлый коридор с высоким потолком, правда, без окон и без дверей, кроме единственной, на другом конце коридора.

Куда исчезал охранник, открывающий шлюз, Трансильванец так и не разобрался. Один раз он попытался прощупать пространство, но тут же заполучил такую головную боль, что в глазах потемнело, и он навсегда отказался от этих попыток.

Сжав в руках холодный металлический кругляш дверной ручки, он потянул ее на себя, открыл и, стоя на пороге, негромко спросил:

— Разрешите?

— Заходи, заходи. И оставь уже эту идиотскую манеру спрашивать разрешения. Не разрешал бы, тебя б здесь вообще не было.

И вопрос, и ответная реплика были давним ритуалом, и ни один из участников отказываться от него не собирался. К тому же у Трансильванца было стойкое ощущение, что стоит ему хоть раз забыться, как ему тут же напомнят правила игры.

Одернув полы пиджака, он шагнул в кабинет. Здесь также преобладали светлые тона, лишь массивный письменный стол был сработан из черного дерева да кожаный диван матово темнел в дальнем конце огромного помещения.

Старец сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Вальяжный, добродушный, заботливый руководитель.

— Что ты сказал Ворону? — без предисловий перешел он к главному.

— Правду. То, что мог сказать, сказал.

— Ты понимаешь, какими могут быть последствия вовлечения Ворона в Игру?

Слово «игра» Старец выделил голосом, и Трансильванец подумал, что и сам чего-то не знает, и чего-то важного: уж больно значительно произнесено это слово, с заглавной буквы. Вот, значит, как… Но он ответил все так же твердо:

— Представляю. Но иного выхода у меня не было, он уже включен в комбинацию, его рисунок плотно вплетается в общий узор событий, я проверял это неоднократно.

— У него вроде бы есть ученик? — сменил тему Старец.

— Да, насколько мне известно, есть. Юноша, которого он фактически взял на поруки, иначе его отправили бы в спец-интернат.

— А вот его рисунок ты просчитывал? Интересовался им?

— Разумеется. Он никак не влияет на ситуацию, находит периферии.

— Когда последний раз ты пробовал читать варианты развития событий? Кто у тебя сейчас предсказателем?

— Я сам. Дублирует Вертинский.

— Из новых?

— Да, очень одаренный парень.

— Одаренный, это хорошо… А ты знаешь, что за последние три часа рисунок событий неузнаваемо изменился? Что линии этого ученика вплелись в сердцевину рисунка и оказывают на него непредсказуемое влияние?

Трансильванец ошарашенно молчал. Он не стал спрашивать, откуда у Старца такие сведения, это было бесполезно. Удивляться тоже было нечему: могущество Старца и его умения были таковы, что Трансильванец и представить не мог, а он повидал за свою длинную жизнь многое. Но настолько сильное изменение? Ведь он старательно просчитывал все возможные взаимосвязи, обращался и к древним ритуалам, и к новейшим достижениям психотехник, и везде ответ оказывался примерно одинаковым: наиболее значимыми для успеха операции являются линии Воронцова и Граева. Не исключалось вмешательство в операцию Барона, точнее, его людей, но это и так было очевидно, ведь именно Барон инициировал события.

Но… Игра? Причем Игра настолько серьезная, что Старец решил следить за ней лично? И тут же Трансильванец все понял и чуть не застонал от досады.

Хозяин кабинета усмехнулся:

— Да. Ты все правильно понял, друг мой. Тот убитый мальчик. Магия крови в самом своем непредсказуемом варианте — жертва невинной крови. Теперь рисунок изменился полностью.

Лицо Старца, до этой минуты невыразительное, уплывающее из фокуса, совершенно незапоминающееся, закаменело, обрело жесткие рубленые черты, взгляд сделался цепким и пронзительным.

— Я думаю, ты прекрасно помнишь, что именно мы называем Игрой? Так вот, сейчас происходит завязка таких событий, какие не происходили со времен древних Мастеров. Тех, что создавали нашу реальность, наше Небо. На карту поставлена не просто возможность заполучить древний артефакт. — Голос Старца понизился почти до шепота. — Появился знающий, которому Колокольцы могут дать истинный ответ. Ты понимаешь? Истинный!

Трансильванец чуть склонил голову, размышляя. И без того сложная обстановка, когда все участники комбинации действовали, что называется, «не дыша», усложнялась еще больше. Барон, о котором было известно, что он располагает едва ли не лучшими прорицателями Европы и Азии, наверняка тоже уже знает об изменении рисунка событий. Теперь следовало действовать с осторожностью сапера, которому предстоит обезвредить неизвестный тип взрывного устройства.

— Я пошлю туда своего человека. Одного. С соответствующими полномочиями.

— Кто? — коротко спросил Старец.

Трансильванец ответил не задумываясь, хотя еще секунду назад не знал, кого именно выберет. Теперь же решение казалось единственно возможным.

— Елену Логвинову.

— Зеркальце? Очень хорошо. Но, если я правильно помню, их с Вороном связывали особые отношения?

Старик помнил все и обо всех. В его бездонной памяти оседали прозвища членов спецгруппы, их привычки и мелкие слабости, ссоры и романы, и все это копилось и копилось и извлекалось на свет божий в нужный момент.

— Да, было такое, — кивнул посетитель, — именно поэтому я ее посылаю. Она знает Ворона как никто.

— Хорошо, — кивнул Старец. — Выбор одобряю.

На этом аудиенция была закончена. Коротко поклонившись, руководитель спецгруппы покинул кабинет.

В кабине лифта он размышлял о том, как отреагирует. Зеркальце, когда узнает, что скоро увидит человека, которого не убила только потому, что ей приказали этого не делать.

Ведь теперь такого приказа не будет.

Человек, августовским теплым днем поедавший штрудель вместе с Граевым в маленьком биренском кафе, медленно открыл глаза, поднялся, задернул шторы, в который раз машинально отметив, что окна сто лет не мыты (дрянь и грязь, как так можно!), и снова лег на застеленную старым линялым покрывалом кровать. Сложил руки на груди и задумался.

Распоряжение Барона было ясным и однозначным, других он и не отдавал. И исполнения требовал безоговорочного. Что, в общем, правильно. Приказы надо выполнять, а хороших исполнителей ценить и награждать. Олег Павлович также известный как Варан — это имя в отличие от полученного в детстве ему менять не приходилось со дня инициации, — и сам жил именно по таким принципам, чем заслужил уважение и преданность своих немногочисленных агентов. Этим же принципам он был обязан и прекрасной репутацией среди европейских наемников, специализирующихся на краткосрочных операциях повышенной сложности.

Но ехать на родину очень уж не хотелось. Мягко говоря.

Разумеется, никаких прямых свидетельств его тайной деятельности спецслужбы Республики не имели, большая часть данных о нем состояла из догадок, обрывков подслушанных разговоров и реконструированной биографии. Но в теневом мире охотников за секретами юридические доказательства и не требовались. Привлекать к себе пристальное внимание Комитета и Комиссии по контролю, проще говоря, инквизиции, тоже не следовало. В общем, соваться в пасть республиканскому медведю можно было только после длительной и скрупулезной подготовки.

А вот на нее-то времени и не оставалось!

Барон никогда не ошибался в оценке видений и предсказаний. Увы, по заказу видения возникают не всегда. В августе, к сожалению, ничто не предвещало того, что Граев — надежнейший специалист по доставке — потеряет доверие. Но два дня назад Барон неожиданно вышел на связь.

После чего пришлось распрощаться с бульварами Парижа и ехать сюда, в глушь, на задворки Европы. И тут оказалось, что его след неожиданно хватко взяли какие-то ушлые ребята. Отрываться от них пришлось долго и муторно, дело дошло до стрельбы и применения знания, после чего в одном из тихих переулков остался сидеть труп с запекшимися в глазницах бельмами, а Варан ушел, тяжело приволакивая ногу, по которой врезали обрезком трубы, и стараясь унять давящую головную боль — так ему всегда приходилось расплачиваться за использование боевой магии.

Кем они были, Варану определить не удалось. Подозревать можно было многих.

Конечно, мудрые люди не верят в совпадения. Слишком близко к границе стоял этот городок, да и въезд в эту бывшую провинцию Империи, обретшую после войны независимость от Румынии, был для республиканцев прост и доступен: визы не требовалось, показал паспорт, сонный пограничник кивнул, — все!

Но почему-то Варану в совпадения верилось. Не были эти проходимцы ни агентами республиканской инквизиции, ни наемниками Граева, так неизящно решившего избавиться от работодателей. Для инквизиторов они были слабоваты, а Граев действовал бы поумнее. Скорее всего, некстати пересеклись пути с возможными конкурентами, охотниками за артефактами.

Не то слово — некстати…

Эта встреча в переулке жирной чертой перечеркнула возможность перейти границу без особых хлопот. В ту сторону путь был немного сложнее, республиканские пограничники славились своей подозрительностью. Хотя паспорт гражданина Бессарабии особого недоверия не вызывал — тут у половины жителей были родственники в Молдавской автономии.

Вот только после безглазого трупа в переулке все будет не так. Добродушные и безалаберные, не брезгующие «подарками» чиновники совершенно преображались, когда речь шла об использовании особых способностей. Можно дать голову на отсечение, что Кишинев стоит на ушах. В ближайшие дни на границе будет куда как строго. Но мало того — бессарабцы и соседям наверняка сообщили. И с той стороны наготове не только усиленные наряды пограничников, но и ребята в серых мундирах.

Из уличного кафе издевательски донесся голос с пластинки:

Эта песня неслась из каждого ресторанчика с русским названием, ее любили уличные музыканты, продавцы сувениров тоже заводили проигрыватели. За два дня Олег Павлович возненавидел ее до дрожи. Но деваться было некуда, местные жители любили предаваться ностальгии по России. Русский язык звучал тут гораздо чаще румынского, русские книги продавались на каждом углу, в маленьких лавочках можно было купить хоть самовар, хоть фарфор с императорским вензелем. Вечерами даже в этом городке не обходилось без цыганского хора, исполнявшего «Очи черные» и «Две гитары». При этом под крыло Республики Бессарабия отнюдь не рвалась, предпочитая жить своим умом и извлекать выгоду из положения между Востоком и Западом. Ностальгия по России была частью прибыльного дела, и занималась маленькая страна этим весьма увлеченно. Владелец самого модного кишиневского ресторана, например, назвал свое заведение «Развесистая клюква» и установил у входа фигуру медведя в ушанке и с балалайкой. Народ в его ресторан валом валил, тем более что борщ и блины там были вкусны невероятно.

Олег Павлович тяжело вздохнул.

Конечно, стоило бы еще несколько дней отсидеться в этой дыре, чтобы след остыл, а ищейки немного угомонились. Да и в себя прийти не мешало бы. Потом думать, как быть дальше. Попробовать все же воспользоваться паспортом гражданина Бессарабии, который ни разу его не подвел — через границу Республики Варан с ним не ездил, но с западной стороны он никогда подозрений не вызывал. Завел его Олег Павлович специально для того, чтобы без хлопот бывать в этом коридорчике между Республикой и Европой — положение Бессарабии было выгодно не только ее жителям, но и многим приезжим.

Или продумывать другие ходы — через Западную Украину, например. Чуть более рискованно, и все же можно попытаться.

Но тихое ничегонеделание в гостинице богом забытого городка оказалось невозможным. Приказ требовал немедленного исполнения. Если Барон, невозмутимый и холодный, как снежники Гималаев, почувствовал беспокойство, простым смертным было позволительно кричать «караул».

Надвигалось что-то непредсказуемое и, возможно, опасное. И следовательно, полковника необходимо остановить, а Колокольцы вывезти в кратчайшие сроки.

Что же, придется воспользоваться рискованным вариантом, который он берег на крайний случай. Видимо, он и наступил…

За новостями политики, равно как и деловыми, Олег Павлович следил пристально. А потому о встрече глав стран Востока с руководством Республики был прекрасно осведомлен. Неподвижно глядя в потолок, он прикидывал, чьей помощью лучше воспользоваться. От фальшивых документов решил отказаться — вряд ли они будут надежнее бессарабского паспорта, а республиканцы сейчас с остервенением обнюхивают каждую бумажку. Конечно, можно попытаться проскочить в качестве бизнесмена, сопровождающего делегацию, оно и организовать легче, но если его опознают, то, конечно, исчезновение прямо на таможенном посту устраивать не станут, а вот завернуть могут. Что совершенно неприемлемо.

После нескольких минут размышлений эмиссар Барона решил, что честность — лучшая политика. В конце концов, почему бы не воспользоваться настоящим именем и настоящим подданством? Скромный переводчик в составе делегации Китая не привлечет излишне пристального внимания. Нет, разумеется, идентифицируют его моментально, но поднимать скандал на границе не станут. Официально на него ничего нет, он чист. В армии не был — по состоянию здоровья, ни с рейхом, ни с Японией не сотрудничал. Обычный харбинский служащий, из русской диаспоры. К Республике, как и многие эмигранты, симпатий не питал, но китайским подпольщикам во время войны помогал, что было чистой правдой — Барон во время войны держался нейтралитета и желал заводить связи с обеими воюющими сторонами.

Переводчиком надо устроиться к кому-нибудь, кто будет безвылазно торчать на территории китайского консульства. Это еще пара часов для спокойного ухода. В принципе свой человек в консульстве у него имелся. Варан поморщился. Не доверять господину И, бывшему на хорошем счету у самого Барона, повода не было, но Варана выводила из себя его вечная маска невозмутимости. Он подозревал, что хитрый азиат пытается подражать Барону. Но это эмоции, а на деле И очень полезен. Прекрасный работник, в свободное время пишет стихи, как полагалось в старину чиновнику. Особых способностей не имеет, но относиться к нему как к обычному ординару не получалось. Похоже, это и раздражало Варана больше всего.

Итак, господин с приросшей маской его пристроит. Не к себе, разумеется. Подберет подходящую пешку, которая и знать не знает о том, в какую игру втянута. Даже поручителем будет кто-нибудь другой. На такие многоходовые действия господин И мастер. Времени у него катастрофически мало, но легкой работы у Барона не бывает. Впрочем, китаец с таким справляться умел.

А потом… потом переводчик исчезнет. Пара-тройка дней на операцию у него будет, а больше и не надо.

Варан немного повеселел, поднялся с кровати и подошел к окну.

Город, называется… Да тут козы по улицам бродят!

Однако брать Граева в одиночку — а если повезет, то брать его надо будет уже с грузом — затея самоубийственная. К тому же понадобится прикрытие и огневая поддержка после того, как Колокольцы будут в его руках. На то, что получится уйти тихо, рассчитывать глупо.

Варан зевнул. Он пришел к тому, с чего и собирался начинать в Кишиневе. Сделать несколько звонков и организовать поддержку на месте.

Пожалуй, придется кое с кем и встретиться. Перед самолетом, который унесет Варана домой, в Поднебесную. Континент в ближайшие дни придется пересечь дважды, но ему не впервой.

Надев пиджак, Олег Павлович осмотрел свое отражение в мутном зеркале, остался доволен, щелчком сбил с лацкана пылинку и вышел из номера.