В книгу вошли две юмористические киноповести, которые стали основой двух фильмов. Героев книги ждет немало весёлых летних приключений.
1.0 — создание файла (com2)
Сборы в дорогу — необычайно важное дело. Особенно если человек уезжает впервые и дорога предстоит дальняя. Сколько нужно человеку трусиков, если он едет на всё лето? Три пары, пять? Надо ли на всякий случай захватить свитер и шерстяные носки?
В семье Жени Ручкина все эти сложные вопросы после долгих обсуждений и споров были наконец решены. На круглом стопе посреди комнаты лежало всё, что должно быть уложено в чемодан путешественника.
Дед читал список вещей, которые берёт с собой Жека. Мать считала эти вещи и перекладывала на другой край стола. Отец сидел в кресле и читал книгу.
— Носки шерстяные белые — одни, — громко и даже несколько торжественно произнёс дед.
— Носки белые… одни, — как эхо откликнулась мать.
Дед вычеркнул в списке носки и снова сказал:
— Тапочки — две!
— Как так две? — продолжая читать, спросил отец.
— Две пары, — объяснил дед.
— Возможно, — так же, не отвлекаясь от книги, сказал отец.
— То есть как это… возможно? — пожал плечами дед. — Не возможно, а две пары!
— Есть две пары… — сказала мать.
— Зубные щётки — две, — несколько успокоившись, произнёс дед.
— Почему две? — спросила мать. — Зачем ему две зубные щётки?
— Одну он потеряет в дороге, — безапелляционно заявил дед.
— Обе потеряет, — иронически бросил отец, продолжая читать.
— Возможно, — согласился дед. — Маек — пять.
— Маек… пять. — Мать огорчённо вздохнула.
— Может быть, ты всё-таки передумаешь, — сказала она деду. — Поехал бы с ним на дачу. Я так боюсь отправлять его в Курепку.
— Об этом не может быть и речи, — строго заявил дед. — Я должен наконец вырезать свой аппендикс. — И решительно продолжает чтение списка: — Трусиков — четыре.
— Четыре, — хмуро откликается мать.
— А почему бы вам не взять его в Саяны? — предлагает дед, искоса поглядывая на отца.
— Потому что мы едем работать, — вздыхает мать.
— Нянек у нас в экспедиции нет, — сердито говорит отец и откладывает в сторону книгу. — Ему пора начинать самостоятельную жизнь! Я в его возрасте…
Мать пошла к двери.
— Ты куда? — окликнул её отец.
— За чемоданом, — ответила мать.
— Чемодан он достанет сам, — решительно останавливает её отец. — Пусть хоть что-нибудь сделает сам! Жека! — кричит он. — Жека!
В тесном коридоре собирается вся семья. Жека, худенький черноволосый паренёк, неловко карабкается по стремянке на самый верх и с трудом открывает дверцы антресоли. Здесь сложены чемоданы. Они лежат один на другом.
Дед придерживает лесенку. Мать и отец, задрав головы, разглядывают чемоданы. Жека потянулся за верхним чемоданом, но в это время лесенка, стоящая на коврике, поползла по полу. Дед быстро подставил ногу, и лестница застыла.
Жека взялся за ручку серого чемодана.
— Нет, нет, — запротестовал отец. — Этот мы берём с собой.
Жека ухватился за ручку красного чемоданчика.
— В красный ничего не войдёт, — сказала мама.
Дед отошёл от лестницы, вытянув шею, заглянул на антресоль, указал на нижний чемодан.
— Бери мой, фибровый.
— Этот? — спросил Жека.
— Этот, — подтвердил дед.
Жека резко рванул чемодан, лестница вместе с ковриком снова поползла по полу, Жека беспомощно взмахнул руками и полетел вниз. Чемоданы, один за другим, валились на головы родителей…
И вот уже злополучный фибровый чемодан в руках у отца, выходящего из автобуса на привокзальной площади. Вслед за отцом из автобуса выбирается мать с сумкой, полной продуктов, и дед со связкой книг. Дверца автобуса захлопывается, и автобус трогается.
— А где Жека? — спрашивает мать.
— Остановите автобус! — кричит дед. — Остановите!
Автобус притормозил, из распахнувшейся двери вылез виновато улыбающийся Жека с рюкзаком за плечами.
— И в кого он такой рассеянный? — широко разводит руками дед, сбивая фуражку с головы милиционера, стоящего рядом. — Ради бога, простите, — извинился он. — Мы опаздываем.
По перрону, заполненному провожающими, вслед за отцом бежит мать, задевая встречных сумкой с продуктами. За ней торопится дед. А позади ковыляет Жека.
— Какой вагон? — обернувшись на бегу, спрашивает отец.
Мать переадресовывает вопрос деду:
— Какой вагон, дед?
Дед, как эстафету, передаёт вопрос Жеке:
— Какой вагон, Жека?
— Третий, — кричит Жека деду.
— Третий, — кричит дед матери.
— Третий, — кричит мать отцу.
У третьего вагона возле молоденькой проводницы стоит высокий крепкий паренёк со свисающей на лоб прядью волос. Это Валерий, ближайший друг Жеки Ручкина. Он приехал на вокзал со своей матерью Надеждой Ивановной и со своим любимым псом — огромной немецкой овчаркой. Валерий грустно смотрит на пса.
Надежда Ивановна взглянула на часы.
— Где же всё-таки Жека? — спросила она.
А семейство Жеки бежит по перрону.
— У кого билет? — обернувшись, кричит отец матери.
— Дед, билет у тебя? — кричит мать бегущему за ней деду.
— Жека, билет у тебя? — кричит дед, оглядываясь на Жеку.
— Нет у меня билета! — кричит Жека деду.
— Нет у него билета! — кричит дед матери.
— Нет у них билета! — кричит мать отцу.
— А где же билет? — восклицает отец, уже не обращаясь ни к кому.
Жекино семейство подбегает к третьему вагону.
— Мы забыли дома Жекин билет, — обескураженно сообщает отец Надежде Ивановне.
— Всё в порядке, — смеётся она. — Билет у меня. Но где же он сам, Жека?
Жека, прихрамывая, подходит к вагону.
— Я, кажется, натёр себе ногу, — широко улыбаясь, сообщает он.
— Занимайте места! — строго приказывает проводница. — Живо!
Мама, папа и дед прощаются с Жекой, целуют его, мама шепчет последние наставления, отец похлопывает по плечу.
— Граждане! Поезд отправляется, — торопит проводница непослушных пассажиров и поднимается в тамбур.
Поезд плавно трогается.
И только тогда Жеку заталкивают в вагон. Он растерянно смотрит на родителей и деда.
— А как же… вещи? — неуверенно спрашивает он.
— Держи чемодан! — кричит отец и бросает чемодан в тамбур.
— Продукты, продукты!.. — кричит мама и бросает сумку вслед за чемоданом.
— Книги! — кричит дед и кидает связку с книгами.
В открытом окне появляется Валерий, все бросаются к нему. А он, высунувшись из окна, безуспешно пытается погладить свою овчарку, бегущую рядом с поездом.
— Валерий, смотри, чтобы Жека не отстал от поезда! — кричит Жекина мама.
— Следи, чтобы не упал с полки! — кричит Жекин отец.
— Не давай ему пить сырой воды! — кричит дед.
Валерий бесстрастно кивает головой.
— Не огорчайся, Валя, — кричит Надежда Ивановна. — Всё будет хорошо!
— Тебе хорошо, — срывается Валерий. — А мы — на всё лето к трём старым тёткам. Лето у меня пропало. Пропало лето!
По залитой солнцем улице Курепки, занимая всю проезжую часть, едут на велосипедах три женщины — три сестры Надежды Ивановны — тётя Саша, тётя Даша и тётя Маша. Тётушки едут, приветливо улыбаясь прохожим. Но вот через дорогу бежит крохотный чёрный котёнок. Он испуганно останавливается и, выгнув спину, угрожающе фырчит. Тётушки, нахмурившись, резко сворачивают в сторону и, миновав препятствие, снова улыбаются.
Продовольственная палатка-фургон на высоком берегу Курепки. У окошечка стоит, придерживая рукой велосипед, тётя Саша, старшая из трёх сестёр. Она протягивает продавщице мешочек для крупы.
— Взвесьте манной крупы, Зиночка. Пять кило.
— Александра Ивановна, взрослые мальчики, разве они будут есть манную кашу?
— Боюсь, не будут, — сокрушается тётя Саша. — Вешайте четыре.
— Может быть, три? — улыбается Зиночка.
— Хорошо. Три, — говорит тётя Саша.
— А если два? — смеётся Зиночка.
— Знаете что, Зиночка, — решает тётя Саша, — манка у меня ещё есть. Взвесьте пять кило овсянки.
Магазин культтоваров. Тётю Машу, младшую из сестёр, встречает пожилой завмаг, маленький, быстрый, с коричневой от загара лысиной.
— Мария Ивановна, вы пришли за подарком племяннику, — радостно приветствует он тётю Машу. — Я угадал?
— Да. Я хотела бы…
— Молчите, я знаю, что мы ему подарим. — С сияющим видом он ставит на прилавок игрушечную пожарную машину.
— Нет… — начала было тётя Маша.
— Молчите. Знаю. — Завмаг ставит на прилавок лошадку, заводную лягушку и резинового надувного крокодила.
— Мальчики уже большие, — говорит неуверенно тётя Маша. — И вообще… за подарком должна была бы пойти Даша… Она как-никак педагог и лучше разбирается в том, что нужно мальчишкам…
Аптека. Тётя Даша, средняя по старшинству среди сестёр, укладывает в сумочку лекарства, бинты, вату. Девушка-провизор помогает ей.
— Дикая нелепость, — улыбаясь, говорит тётя Даша. — Маша — дипломированный врач, а лекарства покупаю я… Нюрочка, мы с вами что-то забыли… Касторка, зелёнка, английская соль… Ну конечно, забыли рыбий жир.
— Бутылочку, Дарья Ивановна? — спрашивает Нюра.
— Гулять так гулять. Давайте для начала… дюжину!
Обтекаемый электровоз увлекает за собой длинный железнодорожный состав. Валерий и Жека в своём купе разложили на столике еду. Здесь и жареная курица, и котлеты, и домашние пирожки, и варенье, и яйца… Но Валерий и Жека не едят. Валерий мрачно поглядывает в окно, а Жека, зажав ладони между колен, — на Валерия. Мягко постукивают на стыках колёса поезда, и Валерию чудится, будто они совершенно по-человечески говорят:
«Про-па-ло ле-то… про-па-ло ле-то… про-па-ло ле-то…»
Дверь распахнулась, и в купе ворвался грузный мужчина в брезентовом плаще.
— Держи! — Он протянул свой портфель Жеке.
— Держи! — Он сунул Валерию свою шляпу и тут же взял у носильщика чемодан и какой-то ящик.
— Это наверх! — сказал он Валерию, передавая ему ящик, и тут же выглянул в коридор.
— Проводник, чаю!
Он сел, раскрыл свой пухлый портфель и вытащил из него сушёную воблу.
— Здесь кто? — спросил он, показывая на одно из нижних сидений.
— Я, — ответил Валерий.
— Держи!
Он сунул воблу Валерию.
— А здесь кто? — спросил мужчина про другое нижнее сиденье.
— Я… — ответил Жека.
— Держи! — Вторая вобла досталась Жеке.
— Здесь я! — Мужчина показал на Жекино место. — Я по-стариковски внизу, а ты молодой — наверх! Вам, молодым, кверху надо стремиться. — Он вытащил из своего необъятного портфеля тапочки и стал натягивать их на ноги. — Значит, договорились?
— Договорились, — робко произнесли ребята.
— Молодцы!
А грузный мужчина уже стягивал пиджак, мурлыча старую песню:
— «Всё выше, и выше, и выше стрёмим мы полёт…»
В дверях купе появился проводник, он принёс стакан чаю. Мужчина взял чай, уселся поудобнее, шумно вздохнул.
— Фу-у, устал… Всё в пути, всё в пути… Ну, попутчики, а вы куда едете? — Он будто впервые оглядел ребят.
— В Курепку.
Грузный мужчина с удовольствием отхлебнул чаю.
— Молодцы!
И, вздохнув, добавил убеждённо:
— Курепка — гиблое место.
Мальчики растерянно посмотрели на попутчика.
— Был я в вашей Курепке. Гостиница маленькая, даже ресторана нет. Одна столовка… В Курепке, между прочим, меня пароход поджидает…
— А вы… кто? — спросил Валерий.
— По должности я… главный экспедитор, — поднимаясь, сказал грузный мужчина и, снова выглянув в коридор, крикнул: — Проводник, ещё чаю. С лимончиком!
Валерий шепнул Жеке:
— Экспедитор… это кто?
— Это… как его… — растерялся Жека. — Ну, в общем… начальник экспедиции.
Экспедитор вернулся в купе.
— Простите… — сказал Валерий. — Вы… начальник?..
— Я? — сказал экспедитор, взяв куриную ножку из ребячьих припасов, лежавших на столе. — А как же… Возглавляю определённый участок… со всей вытекающей ответственностью.
Валерий и Жека переглянулись.
Проводник в служебном купе отрезал кусочек лимона и бросил его в стакан с чаем.
А у ребят с экспедитором продолжался разговор.
— Да, три тётки — это многовато, — сочувственно говорил экспедитор. — Однако ничем помочь не могу.
В купе вошёл проводник, принёс чай с лимоном.
— Спасибо, — поблагодарил экспедитор и, посмотрев на мальчишек, сказал: — Ребята вы хорошие… Были бы постарше… Взял бы к себе, пристроил к делу…
Глаза у Валерия засверкали.
— А вы куда… из Курепки? — спросил он.
— На пароходе вниз по реке… Красотища! Горы, долины, пригорки, ручейки…
Экспедитор приблизился к мальчишкам и, таинственно подмигнув, зашептал:
— Есть предположение, что в озере ледникового происхождения живёт доисторическое животное. Не то ихтиозавр, не то зауропод. — И тут же предупредил: — Однако, ребятки, поменьше болтайте. Я вам ничего не говорил, вы ничего не слыхали. Договорились?
— Договорились, — сказал Валерий.
— А вообще-то у нас хорошо, — сказал экспедитор. — Река, лес… Кругом зверьё бродит. Романтика. Костёр на берегу. Захотел дичи — бац, бац!
Жека вздрогнул от неожиданности. Валерий засмеялся.
— Бац! И утка в котелке, — продолжал экспедитор. — На рыбку потянуло… забросил удочку. Пять минут — ведро окуней. Царская уха!
Экспедитор взял котлету, положил её на хлеб.
— Да… — нахмурился Валерий. — Вам хорошо, а у нас… лето пропало.
— Считайте, пропало, — согласился экспедитор. — Тётки займутся вами, как положено. Туда не ходи, сюда не гляди, того нельзя. Этого нельзя. То вредно, это полезно. Так и будете всё лето манную кашу рыбьим жиром запивать.
Больница. Тётя Маша в своём кабинете выслушивает пожилого толстяка в пижамных брюках.
— Дышите, — говорит тётя Маша, прикладывая стетоскоп к спине толстяка.
Толстяк шумно дышит.
— Радость-то какая, радость-то какая, — приговаривает, слегка заикаясь, толстяк. — Племянник из Москвы едет?
— Повернитесь, — командует тётя Маша. — Из Москвы.
— Племянник-то, говорят, единственный?
— Единственный. Не дышите.
— Радость-то какая, радость-то какая…
— Молчите, — строго говорит тётя Маша. — Перестаньте разговаривать.
В дверь просовывается молоденькая медсестра.
— Не опоздаете, Мария Ивановна?
— Не волнуйся, Тонечка, успею, — улыбается тётя Маша и приказывает толстяку: — Дышите глубже!
…В пустом классе, из которого вынесены парты, девочки под руководством тёти Даши заканчивают оформление выставки учебных работ по домоводству.
— А какой он, ваш племянник? — спрашивает хорошенькая черноглазая девочка. — Высокий?
— Да, — с гордостью говорит тётя Даша. — Валерий рослый мальчик. У него русые волосы, крупные черты лица и на левой щеке очаровательная родинка.
— А вы давно его видели? — интересуется одна из девочек.
— Я не видела его никогда, — говорит тётя Даша. — Но я представляю его себе абсолютно точно.
— Представляю себе этого москвича, — шепчет подруге черноглазая девочка. — Небось задаётся!
— Во всяком случае, не больше тебя! — тоже шёпотом отвечает подруга и громко говорит: — Дарья Ивановна, вы опоздаете. Идите, мы всё сделаем сами.
Столовая. На кухне тётя Саша помогает поварихе раскладывать по тарелкам котлеты. В раздаточном окне появляется официантка.
— Два раза солянка, гороховый суп, — говорит она. — Александра Ивановна, не забудьте пирожки для племянника.
В раздаточное окно просовывается ещё одна официантка.
— Где мои тефтели? Борщок и три шницеля. — Она торопливо ставит на поднос тарелки. Одна из тарелок падает, разбивается.
— Тьфу! — сердится она. — Опять кокнула!..
— Ничего, девочка, ничего, это к счастью, — улыбается тётя Саша.
Мчится поезд. Длинная змейка вагонов, изгибаясь, бежит между холмами и приближается к тоннелю. Вагон за вагоном скрывается в нём.
Зажглись огни внутри поезда. Валерий и Жека шепчутся в коридоре.
— Мы к тёткам не поедем, — заговорщически произносит Валерий.
— Куда же мы денемся? — испуганно спрашивает Жека, заглядывая в глаза Валерию.
Валерий мужественно не отводит глаза.
— Поедем в экспедицию, — не очень уверенно говорит он.
Жека скис.
— Меня не возьмут…
— Возьмут…
Жека безнадёжно махнул рукой.
— А… а… Прошлый год поехали в Анапу… я сначала ангиной заболел, потом свинкой, потом грипп вместе с ветрянкой подхватил, потом…
Поезд выскочил из тоннеля. Погасли плафоны, и солнце, яркое летнее солнце ворвалось в коридор.
— Это ещё не самое страшное, — задумчиво сказал Валерий. — Как с тётками быть? Такая паника начнётся… Письма, телеграммы посыплются… Лучше домой не возвращаться.
Жека спросил упавшим голосом:
— Чем я могу тебе помочь?
Валерий вздохнул.
— Ты? Что ты можешь?
Жека опустил голову.
Дом тётушек стоит на высоком холме. Это старый деревянный двухэтажный дом с чердаком и верхним балконом, с большой террасой, на которой стоит высокая клетка с попугаем. Дом венчает башенка с ажурным флюгером.
Тётушки собираются на вокзал. Тётя Саша возится на кухне у плиты. Посмотрев на часы, она поднимает тревогу.
— Девочки! — кричит она сёстрам. — Маша! Даша! Мы опаздываем! — и продолжает заниматься своими делами.
А тётя Маша возле террасы выправляет руль у велосипеда.
— Даша! Саша! Пора ехать!
Тётя Даша наверху, в спальне, пудрится, стоя у зеркала.
— Сашенька! Маша! Надо торопиться!
И весь дом наполняется голосами тётушек.
— Сашенька! Маша! — кричит тётя Даша.
— Маша! Даша! — вторит ей тётя Саша.
— Саша! Даша! — зовёт сестёр тётя Маша.
Наконец все трое собрались на веранде.
— Мы, кажется, опаздываем, — вздыхает тётя Саша.
— Кошмар, — говорит тётя Маша, глядя на часы.
— Кошмарр… Кошмарр… — кричит попугай.
По улице Курепки, быстро вращая педалями, проносятся тётушки на велосипедах. Они скрылись в облачке пыли, мелькнули возле сквера и, как ракеты, понеслись по шоссе…
Посреди дороги, на деревянной подставке, висит какое-то объявление… Тётушки остановились, прочитали объявление.
выведено мелом на фанере.
Тётушки переглянулись.
— Придётся ехать кругом, — вздохнула тётя Даша.
— Опоздаем, девочки, — робко возражает тётя Саша.
— Ерунда, проедем! — решительно говорит тётя Маша. — Вперёд!
И тётушки двинулись дальше, пренебрегая предупреждением.
Между берегами реки торчит скелет бывшего моста. Настил снят. Рабочие канатом стаскивают последнее бревно.
Тётушки подъезжают к мосту и резко тормозят.
Тётя Даша укоризненно посмотрела на тётю Машу.
— А всё ты, Маша, — говорит она. — Теперь мы из-за тебя опоздаем.
— Ну конечно, — иронически замечает тётя Маша. — Главное, выяснить, кто виноват.
— Не ссорьтесь, девочки, не ссорьтесь, — примирительно говорит тётя Саша, — мы и так опаздываем.
На перроне станции Курепка экспедитор руководит погрузкой своего хозяйства на автомобили.
— Осторожно, не кантовать! — распоряжается он. — Ставь на попа! На попа, говорю!
Валерий и Жека оглядывают опустевшую платформу.
— А где же… тёти? — упавшим голосом спрашивает Жека.
— А я откуда знаю… — говорит Валерий, вглядываясь в проходящих мимо него трёх молодых женщин.
Жека, заметив взгляд Валерия, тихо спрашивает:
— Они?
Валерий сердито пожимает плечами.
А экспедитор, отправив две машины, оказался без грузчиков. Заметив ребят, он крикнул:
— А ну-ка, попутчики, подсобите! Опаздываем на пароход.
Валерий бросается к грузовику, нагнувшись, разбирает горку маленьких ящиков. Экспедитор подбежал к кабине, вскочил на подножку.
— На попа! На попа! — кричит экспедитор.
Валерий поднимает ящик побольше и с силой вталкивает его в кузов. Рядом бестолково суетится Жека.
Убедившись, что всё погружено, экспедитор забирается в кабину.
— Поехали! — приказывает он шофёру.
Валерий бросает в кузов свои и Жекины вещи, подсаживает Жеку. Жека с трудом забирается в кузов. Валерий уже сверху втаскивает Жеку. Грузовик трогается, Жека переваливается через борт и падает в кузов.
…Нажимая на педали из последних сил, тётушки въезжают на пустынную платформу, останавливаются возле станционного здания. Навстречу им бежит долговязый паренёк.
— Тётеньки, — плачет он, — тётеньки!
— Валерий! — радостно кричит тётя Саша.
— Валя! — всплеснула руками тётя Даша.
— Валька! — бросается к нему тётя Маша.
— Я не Валерий, — всхлипнул паренёк. — Я Микола. — Он говорит с украинским выговором. — Где тут дежурный? Я отстал от поезда…
Из станционного здания выходит дежурный, и паренёк, заметив его, бросается навстречу!
— Дяденька! — кричит он. — Дяденька!..
Тётушки растерянно смотрят ему вслед и с грустью убеждаются, что платформа пуста.
Грузовик доставил Валерия и Жеку на пристань. Но не успели мальчики соскочить с машины, как Жека тут же потерял своего друга из виду. Сжимая в руках ручку чемодана, с книжками и рюкзаком он толкался среди работающих грузчиков, пока не пристроился у груды ящиков.
Он сидел на ящике, тоскливо разыскивая глазами Валерия.
Подошёл старик сторож в шапке-ушанке.
— Ты чего тут сидишь?
— Чтобы не путаться под ногами, — серьёзно ответил Жека.
— Ну тогда сиди.
За спиной Жеки рабочие разбирали гору ящиков.
— Убери чемодан с дороги! — закричал один из грузчиков, огромный детина в тельняшке.
Стена ящиков растаяла, открывая вид на пристань, на дебаркадер, на пароход, стоящий под погрузкой. Жека стал искать глазами Валерия.
Вереница рабочих с ящиками потянулась к трапу парохода. Последний в этом караване — Валерий.
Жека со всех ног бросился за Валерием.
— А ну посторонись! — послышалось за его спиной.
Жека обернулся и увидел, что автопогрузчик, зажав в своей клешне здоровенные доски, несётся прямо на него.
Жека отскочил в сторону. Прижавшись к стене, он проводил глазами автопогрузчик и с облегчением вздохнул.
Внезапно стена, оказавшаяся огромным контейнером, поехала. За контейнером снова показался пароход. Рабочие, среди них Валерий, грузили бочки, одну за другой катили по трапу на палубу.
— Валька! — завопил Жека.
— Не болтайся под ногами! — раздалось у него за спиной.
Жека увидел, что на него несутся огромные тюки, которые на талях переносят рабочие. Жека попятился и упал на ленту транспортёра, которая понесла его всё ближе и ближе к трюму…
Жека пополз по ленте в обратном направлении. Он пролез сквозь автомобильные шины и наткнулся на какой-то огромный тюк… Тогда, отчаявшись, Жека, будто пловец на старте, отвёл руки назад, приготовившись прыгать в трюм, но тут Валерий подхватил его, и он оказался на борту парохода…
Прячась от команды парохода, мальчишки забрались за спасательную шлюпку.
— Валя, Валечка, куда мы ползём? — шепнул Жека.
— В кормовой трюм.
— А если нас поймают?
— Не бойся. Не поймают. Спрячемся в трюме.
Жека зацепился за крюк.
— Ой, Валечка, Валечка, меня уж поймали. Беги!
Валерий обернулся, отцепил Жеку. Мальчики спустились по внутреннему трапу на нижнюю палубу.
— Ну вот что. Ты мне друг? — испытующе спросил Валерий.
— Друг. Конечно, друг, — удивился Жека.
— А ты на подвиг способен? — снова спросил Валерий.
Жека опустил глаза.
— Я? Нет. — И тут же посмотрел на Валерия. — А что надо сделать?
— Запомни адрес. Садовая, тринадцать дробь семь, — чётко сказал Валерий. — Повтори!..
— Садовая, тринадцать дробь семь, — повторил Жека.
— Пойдёшь к моим тёткам один, — будто отдавая приказ, отчеканил Валерий.
Жека задрожал.
— Нет, Валька, нет. Мама сказала, чтобы я от тебя ни на шаг.
Валерий взял Жеку за плечи.
— Пойдёшь к тёткам один. Скажешь им… Ну, сам придумай, что им сказать. Говори, что хочешь. Только чтобы меня не искали.
Жека всё ещё дрожал.
— Что же я им скажу… Они тебя ждут. А не меня. Меня они даже не знают. — Жека развёл руками. — Здравствуйте, Ручкин приехал…
Валерий смягчился.
— Жека, я тебя никогда ни о чём не просил. Можешь ты меня выручить?
Жека вздохнул.
— Такой случай, экспедиция, понимаешь? Настоящая экспедиция! Ну, Ручкин, будь человеком, выручи, — просил Валерий.
И Жека наконец решился:
— Ладно, Валя. До свидания. Ой, Валечка, прячься. Сюда идут.
Жека снова опустился на четвереньки и быстро пополз в другую сторону.
— Эй, приятель, ты куда?
Жека поднял голову и увидел экспедитора.
— А? Это вы… — Жека поднялся на ноги. — Я… Я на берег.
— Живей, живей, отчаливаем! — прикрикнул экспедитор.
Мимо прошли матросы.
— Ну-ка проводите мальца, а то заблудится. — Экспедитор вытащил из портфеля кукурузный початок, дал его Жеке. — А это — тебе. На память. Привет тётушкам!
Матросы спровадили Жеку с парохода и убрали трап.
— Валечка, Валечка! — испуганно закричал Жека.
Гудит пароход, гудит долго, протяжно.
По дебаркадеру мечется Жека.
— Человек! Человек на борту! — кричит он.
Но гудок парохода заглушает его крики. Отчаянно гудит пароход. Капитан с мостика приветливо машет рукой Жеке.
А Валерий тем временем забрался в трюм.
Спрятавшись среди тюков и ящиков, он пишет куском угля:
По опустевшей улице, держа за руль велосипеды, идут тётушки. Из соседнего переулка появился милиционер Муравей. Он поглядел на тётушек и, сообразив, что произошло, сочувственно спросил:
— Не приехал?
— Не приехал, товарищ Муравей, — вздохнув, ответила тётя Даша.
Муравей нахмурился.
— Да, плохо дело, плохо… — сказал он и тут же улыбнулся. — Однако унывать преждевременно. Не приехал сегодня, приедет завтра.
— Нет, уж видно, совсем не приедет, — огорчённо сказала тётя Даша.
По улице, обсаженной деревьями и кустами, едва плетётся Жека с чемоданом, свёртками и рюкзаком. Его догоняет паренёк на велосипеде.
— Приехал? — кричит он, проезжая мимо Жеки.
— Приехал, — удивлённо отвечает Жека.
Паренёк скрылся за поворотом. Из-за угла навстречу Жеке бегут несколько ребятишек.
— Приехал!
— Приехал!
— Они в том доме живут! С терраской! — наперебой кричат ребята, помогая Жеке тащить вещи.
— Мы про тебя всё знаем, — говорит мальчуган в старых огромных сапогах.
— Про меня?! — снова удивляется Жека.
— А то про кого. Ты москвич?
— Москвич.
— В триста двадцать девятой учишься?
— Да, — удивляется Жека.
— Всё известно!
— Тебе сюда! — распахивая калитку, говорит мальчуган.
На калитке табличка: «Садовая, 13/7».
Испуганно оглядываясь, Жека входит в калитку.
Тётушки с велосипедами проходят мимо больничного корпуса, где в дверях столпились врачи и сёстры в белых халатах. Они сочувственным взглядом провожают тётушек. А на невысоком каменном заборе в больничных пижамах сидят выздоравливающие. Заметив их, тётя Маша строго приказывает:
— Опять на заборе! Марш отсюда!
Выздоравливающие торопливо скрываются за забором. Пожилой толстяк, заикаясь, огорчённо говорит соседу:
— Вот беда. Племянник-то не приехал.
Жека обходит дом тётушек. Он заглядывает в окна, поднимается на крылечко террасы — в доме никого нет.
Из большой клетки, подвешенной к перекладине, на Жеку с любопытством смотрит попугай.
— Как зовут? — спрашивает попугай.
— Меня? — удивлённо улыбается Жека.
— Как зовут? Как зовут? — повторяет попугай.
— Жека. Меня зовут Жека.
— Жека, Жека, Жека! — выкрикивает попугай.
Жека повеселел. Он подмигнул попугаю, вышел на крылечко, спустился вниз, в сад, и вдруг услышал какое-то шипение. Вытянув шеи, на Жеку шли гуси. Жека двинулся на них, но гуси не испугались. Они взмахнули крыльями и бросились в атаку. Жека стал пятиться к сараю. Один из гусей больно клюнул его в ногу. Жека упал и уже на четвереньках пополз в сарай, торопливо прикрыл за собой дверь.
Гуси разбрелись, и только один из них стал прохаживаться у двери сарая, словно часовой на посту.
Жека, отдышавшись, выглянул в щель, увидал сначала гуся-часового, а потом тётушек, входящих в калитку. Тётушки поставили велосипеды возле сарая и присели здесь же на скамейку.
Тётушки были расстроены.
— Я так и знала, девочки… — тихо сказала тётя Саша.
— Конечно, — согласилась тётя Даша. — Кто мы для него?
— Три скучные старые тётки, — сказала тётя Маша.
Тётушки помолчали.
— Естественно, — сказала тётя Маша.
— Он нас не видел, — сказала тётя Даша.
— Не любит… — всхлипнула тётя Саша.
— Как он может нас любить, если и не видел ни разу, — резонно заметила тётя Маша.
Жека тяжело вздохнул, и тётушки переглянулись, будто услышав этот вздох.
А тётя Маша увидела на крыльце рюкзак.
— Посмотрите! — крикнула она. — Рюкзак!
Жека в панике бросился на сено и притворился спящим. А тётушки забегали по дому, осматривая все комнаты, обшарили весь сад и наконец в полном недоумении остановились возле сарая. И уж просто для очистки совести тётя Маша заглянула в сарай.
Жека лежал на сене и притворялся спящим.
Тётя Маша выглянула из сарая и поманила сестёр. Жека всё ещё притворяется спящим, а возле него стоят все три тётушки.
— Вылитая Надя… — с нежностью, шёпотом, чтобы не разбудить мальчика, говорит тётя Даша.
— Он похож на отца, Дашенька, — так же тихо говорит тётя Саша.
— Где же его приятель? — недоумевает тётя Маша. — Почему он один?
Тётушки внимательно разглядывают Жеку. Тётя Даша достаёт из сумочки какую-то фотографию. Все три тётушки рассматривают старый любительский снимок голого шестимесячного Валерия.
— Удивительно, — говорит тётя Саша. — Мальчик вырос, а черты лица… и нос, и форма бровей, овал лица…
— Удивительно! Даже родинка, — умиляется тётя Даша.
Тётушки склонились над фотографией. Жека чуть заметно приоткрыл один глаз и тут же снова зажмурился. Тётушки говорят так тихо, что он не слышит ни слова.
— Устал… — тихо говорит тётя Даша.
— Ты спишь? — окликает Жеку тётя Саша.
— Вставай, вставай! — решилась наконец разбудить его тётя Маша.
Жека приоткрыл глаза.
— Проснулся, солнышко! — улыбается тётя Даша.
Жека, испуганно оглядев тётушек, хрипло произносит:
— Здравствуйте… как поживаете?
— Хорошо!
Тётушки помогают ему подняться.
— Ты один? А где же твой друг? — спрашивает тётя Маша.
— Друг… он… это самое… как это… — мнётся Жека. — Он… там… задержался…
— Заболел? — сокрушается тётя Даша.
— Нет. То есть да, заболел…
Жека дотронулся до живота.
— Живот? — догадалась тётя Даша. — Съел в дороге что-нибудь немытое?
— Да… нет… В дороге он ничего не ел, — выпутывается Жека. — У него…
— Дизентерия? — спрашивает тётя Саша.
— Нет. — Он жалобно и неуверенно взглянул на тётю Машу.
— Аппендицит? — спрашивает тётя Маша.
— Да, аппендицит.
— Сняли с поезда и положили на операцию? — понимающе кивнула тётя Маша.
— Да. Сняли и положили, — обрадовался подсказке Жека. — Я приехал один.
— Ну, аппендицит — это пустяки, — говорит тётя Маша.
— Конечно, пустяки, — радостно соглашается Жека, — подумаешь, операция!
— Боже мой, я не верю своим глазам, — умиляется тётя Даша. — Наш племянник, наш единственный племянник наконец здесь, с нами, в Курепке. Какое счастье! — Тётя Даша прослезилась. — Приехал!
Жека растерянно смотрит на неё, смотрит на растроганную тётю Сашу, на тётю Машу, которая курит, стараясь скрыть своё волнение. Глаза его широко раскрылись от изумления и страха. Он наконец понял, что тётушки приняли его за своего племянника. Он вскочил, готовый объяснить им ошибку, но вдруг увидел счастливые лица тётушек, их глаза, полные любви к нему, к Жеке, которого они приняли за Валерия. Жека не решается сказать правду, сказать, что Валерий уехал в экспедицию, не подумав, какое это будет огорчение для тётушек. И, раньше чем Жека успевает понять, что он говорит, он произносит роковые слова:
— Да, приехал…
И вот уже тётушки обнимают, целуют, тискают, снова и снова разглядывают Жеку, ставшего вдруг нежданно-негаданно их племянником.
— Чудеса, — удивляется тётя Саша. — Я была уверена, что ты блондин.
— Надя писала, что у тебя чудесные русые волосы, — говорит тётя Маша.
— Русые? У меня? — растерялся Жека, вспомнив светлые волосы Валерия. — Ах да. Русые. Были.
— Ничего удивительного, — догадывается тётя Даша. — В дороге копоть, пыль, дым от паровоза.
— Сейчас же мыть голову! — решает тётя Саша, и тётушки направляются к дому.
— Стойте! — кричит Жека. — Ничего не поможет, я тёмный, совсем тёмный.
— Боже мой! Ты выкрасил волосы? — догадывается тётя Даша.
— Выкрасил, — неуверенно подхватывает Жека.
И, увидев растерянные лица тётушек, тут же выкручивается:
— Случайно. Бутылки перепутал. Думал — мыло, а там мамина краска.
— Боже мой, Надя красит волосы?! — удивляется тётя Саша.
Жека увязал всё больше и больше.
— Ей эту краску подарили… — путается Жека. — На день рождения… Бутылка очень красивая.
— Шутник! — смеётся тётя Маша.
— Просто у него потемнели волосы. Это бывает, — говорит тётя Даша. — Вот и у Маши они заметно потемнели.
— Да, просто потемнели, — обрадовался Жека.
— Мыться, немедленно мыться! — говорит тётя Саша.
Теперь все стоят возле колодца.
— Раньше мы всегда умывались здесь, — говорит тётя Саша.
— Этот артезианский колодец установил ещё покойный дядя Коля. И работал он безотказно, — объясняет тётя Маша.
— Но вот уже третий год, как он не работает, — качает головой тётя Даша.
— Надя хвастала, что ты мастер на все руки, — улыбается тётя Маша. — Интересно, справишься ли ты с этим колодцем.
— Я? — испугался Жека. — А что я должен сделать?
Забор облепили окрестные мальчишки.
— Пустить воду, — говорит тётя Маша, закуривая.
Тётя Маша сняла доски с деревянного ящика насоса.
— Я думаю, — говорит она, — случилось что-то здесь…
Мальчишки за забором внимательно следят за Жекой.
Жека, чтобы не ударить лицом в грязь, забрался в ящик, пнул ногой камень, лежащий на дне короба.
— Тут работы… много. Вряд ли я так… сразу смогу.
— Не к спеху! — говорит тётя Саша.
Чтобы чем-то оправдать свою растерянность, Жека попытался столкнуть камень. Камень долго не поддавался и вдруг сдвинулся. В трубе заурчало, забулькала вода, и мутный поток обрушился из крана.
Недоверчиво смотрит Жека на льющуюся воду.
Восторженно закричали ребята за забором:
— Пошла!
— Идёт!
Тётушки умилённо смотрят на Жеку.
— Работает… — удивлённо говорит он.
…Жека вытирает лицо полотенцем. Тётя Саша стоит с кувшином, тётя Даша держит мыльницу, тётя Маша курит, покачиваясь в гамаке.
— Где же твоя родинка? — удивляется тётя Даша.
— Родинка? Какая родинка? — смутился Жека.
— Родинка на щеке, — говорит тётя Даша, вновь извлекая фотографию. — Вот, посмотри.
Жека потёр фотографию пальцем.
— Это пятнышко, — говорит Жека. — Грязь.
— Нет, это не грязь, — говорит тётя Даша. — Это родинка!
— Грязь! — настаивает Жека.
— Милый, не упрямься, — говорит тётя Даша. — Родинка у тебя была. На левой щеке. Может, она… пропала?
— Нет, не пропала, — заупрямился Жека и, вдруг спохватившись, кивнул: — Да, я и забыл. Конечно, пропала. Была, а потом пропала.
Тётя Даша внимательно посмотрела на Жеку.
— Вот что я тебе скажу, Валечка. Когда-то, в давние времена, жил-был один пастух. Он пас овечек. Однажды он вздумал пошутить над своими односельчанами и стал кричать: «Караул, волки!» Крестьяне схватили вилы и косы, прибежали, чтобы спасти пастуха и овечек. Пастух очень смеялся, довольный своей глупой шуткой.
— Даша, пощади, — взмолилась тётя Маша. — Все знают эту историю.
— Ты знаешь эту притчу? — спросила тётя Даша так строго, что Жека невольно покачал головой:
— Нет.
Тётя Даша победоносно посмотрела на тётю Машу.
— Так вот. Что же случилось потом? Пастуху так понравилась его глупая шутка, что он её повторил. Но ничто не проходит даром. И когда действительно, откуда ни возьмись, явились волки и пастух уже не в шутку, а всерьёз стал взывать о помощи, ему никто не поверил. Крестьяне не поверили ему, а голодные волки съели пастуха. Вывод, я надеюсь, ты сделаешь сам. Тот, кто обманул хоть один раз в жизни, не сможет заслужить доверия никогда!
Жека испуганно смотрит на тётю Дашу.
Тётя Маша повела Жеку к забору, где по-прежнему стоят курепкинские ребята.
— Познакомься, Валька, — говорит она. — Это всё твои будущие соперники.
Ребята просовывают руки через планки забора, и Жека, как на параде, здоровается с каждым за руку.
— Почему… соперники? — спрашивает Жека.
— По велосипеду. Ты же чемпион школы. Они знают.
— А… Ну да… Чемпион. — Жека взглянул на тётю Дашу. — Был. Раньше. Давно не ездил… разучился, наверно.
Ребята хохочут.
— На воскресенье назначены соревнования, — говорит тётя Маша. — Ты ведь знаешь, наш дядя Коля был одним из лучших велосипедистов России. Каждое лето у нас разыгрывается приз имени дяди Коли.
— В воскресенье… не могу, — выпутывается Жека. — Нога болит.
Жека испуганно смотрит на тётю Дашу и тут же поправляется:
— Нет, не то что болит, но как-то… ноет, затекла, что ли… И потом… У меня нет велосипеда, — вдруг нашёлся он.
— Тогда не будем терять времени! — говорит тётя Маша.
Магазин, культтоваров. Завмаг, широко улыбаясь, выводит из-за прилавка новенький велосипед.
— Молчите! — говорит он. — Это то, что вам надо. — Он подводит велосипед Жеке. — Бери. Твой.
Тётушки сияют от счастья.
Жека нерешительно берёт велосипед за руль, руль поворачивается, и Жека с трудом удерживает велосипед.
— А… насос есть? — спрашивает он.
— Разве ты его не видишь? — удивляется завмаг.
— Этот… — Снова у Жеки вильнул руль, и Жека с трудом удержался на ногах.
— Спасибо, — благодарят тётушки завмага. — Пошли, Валя.
— Спасибо, — благодарит Жека тётушек. — Спасибо, — говорит он завмагу. — Спасибо, — говорит он стоящему за прилавком продавцу. — Спасибо, — говорит он покупателю в шляпе и, пытаясь сдвинуть велосипед, поворачивает руль и падает вместе с машиной на пол.
Все бросаются к Жеке.
— Он в масле… скользкий…
Жека поднимается с пола.
— Жаль, — говорит он тёте Маше. — Придётся идти пешком. Вытру масло, тогда и покатаюсь…
Жека идёт по улице Курепки с только что купленным велосипедом. Он ведёт его торжественно-обречённо, с ужасом понимая, что этот велосипед погубит его.
Позади идут счастливые тётушки. Они, улыбаясь, раскланиваются со знакомыми, гордые своим племянником.
Процессия привлекает к себе всеобщее внимание. Прохожие останавливаются, рассматривая Жеку.
За поворотом улицы, во всю торцовую часть дома, — огромный плакат ОРУДа, изображающий велосипедиста, попавшего под машину.
Жека вздохнул, испуганно оглянулся на тётушек и снова чуть не уронил велосипед.
Со стены кинотеатра на него смотрела знаменитая артистка Люмия Бозе с афиши фильма «Смерть велосипедиста».
Прозвучала сирена. Жека метнулся к стене дома, а мимо него промчалась машина «скорой помощи».
Улыбаются тётушки.
Идёт с велосипедом насмерть перепуганный Жека. Поперёк узенькой улицы, ведущей в гору, стоят трое ребят с велосипедами.
— Здорово! — протягивает Жеке руку крепыш в полосатой майке.
Жека жмёт ему руку.
— Это наш чемпион, — улыбается тётя Маша. — Зовут его Витя, а фамилия — Колесо.
— Рад, — говорит Колесо. — С удовольствием поучусь у тебя. Будем тренироваться вместе?
— Можно и вместе, — соглашается Жека, но тут же спохватывается. — Но лучше… отдельно, — испуганно говорит он и уходит с велосипедом дальше, чувствуя на себе взгляд стоящих позади ребят.
Улыбаясь, проходят тётушки.
— Да, — задумчиво говорит своим друзьям Колесо. — Соперник опасный. Темнит, путает карты…
— А по виду не скажешь, — говорит один из ребят. — Мелковат.
— Внешность часто бывает обманчива, — говорит Колесо.
Вечер. Столовая в доме тётушек. Тётя Маша сидит за роялем. Она негромко играет мелодию шубертовского «Мельника». Тётя Саша, стоя у рояля, задумчиво напевает:
В комнату вошла тётя Даша.
— Спит? — спрашивает тётя Саша.
— Спит, — говорит тётя Даша.
— Так рано? — недоумевает тётя Маша.
— Устал с дороги. Спит как убитый.
…В комнате на втором этаже Жека поднялся с постели, подошёл к окну. Перед ним — река, пристань. В светлых сумерках летнего вечера видны огоньки проходящего парохода, загорающиеся огоньки бакенов.
А снизу доносится песня тётушек:
Жека тяжело вздохнул и пошёл к кровати. Лёг и укрылся с головой.
Тётушки поют в столовой:
— Какое счастье, — говорит тётя Саша, — что приехал Валерик.
— Да. Даже не верится… — говорит тётя Маша.
— С какой лёгкостью он починил колодец, — говорит тётя Даша. — И как он всё-таки похож на Надю. Даже голос.
А Валерий спит в трюме на ящиках. По трюму с фонарём в руках идёт экспедитор в сопровождении помощника капитана.
Валерий проснулся от шума, прислушался.
— Цель нашей экспедиции, — вещает экспедитор, — точно объяснить не уполномочен, но есть сведения, что в озере ледникового происхождения живёт доисторическое животное… Динозавр… Дракон, одним словом.
— Ну да? — удивляется помощник капитана.
— Будем ловить, — хвастливо говорит экспедитор. — Куда это мой ящичек запихали? — ворчит он, освещая фонарём экспедиционные грузы.
— А что у тебя там? — спрашивает помощник капитана.
Экспедитор подмигнул помощнику капитана.
— Освежающее…
Помощник капитана улыбнулся.
Экспедитор с помощником капитана отодвинули большой ящик и в свете фонаря увидали Валерия.
— Это ещё что за… динозавр? — говорит экспедитор.
— Какой динозавр, обыкновенный заяц, — говорит помощник капитана.
— А… попутчик! — Экспедитор узнал Валерия.
— Я здесь… случайно… Меня заложили ящиками… Возьмите меня с собой.
Утро. Валерий стоит рядом с начальником экспедиции, высоким седым человеком в замшевой куртке на «молнии».
Пароход швартуется у незнакомой маленькой пристани.
— Динозавры, зауроподы… — всё это выдумки. Наш экспедитор неисправимый болтун. Трепач, понимаешь? — говорит начальник экспедиции. — Работа у нас тяжёлая, и заберёмся мы так далеко, что ты и в школу не поспеешь. Так что извини, дорогой. — Он протянул Валерию руку. — Всё понимаю, брат, всё. Но взять с собой не могу. А тётушкам кланяйся. Привет передавай.
Матросы сбросили трап, и Валерий сошёл на берег.
Грустно смотрит Валерий на уходящий по реке пароход. Лицо его вытянулось… Он прикусил губу.
…Лицо Жеки. Он серьёзен, даже торжествен.
— Тётя Саша, тётя Даша и тётя Маша, — говорит он проникновенно. — Я очень перед вами виноват. Вчера, когда вы меня встретили, я не смог сказать вам правду. Вы приняли меня за Валерия. А я не Валерий. Я тот самый Жека, который должен был с ним приехать. Я сразу хотел вам сказать об этом, но я понял, что вы очень огорчитесь, если узнаете, что Валерий не приехал.
Жека стоит перед зеркалом в пустой комнате, репетируя свою будущую речь.
На террасе завтракают Жека и тётушки. Жека нерешительно поглядывает на тётушек, готовится к признанию.
— Несчастный Жека, — сокрушённо говорит тётя Даша.
— Почему? — вздрагивает Жека, прожёвывая пирог.
— Тебе-то хорошо. Ты сидишь с нами, пьёшь чай с пирогом, а его режут! — говорит тётя Саша. — Бедный Жека!
— Жека, Жека, Жека! — закричал попугай.
Жека заёрзал на стуле.
На пустынной дороге, идущей вдоль берега реки, Жека учится ездить на велосипеде. Он влезает на пенёк, стоящий у обочины дороги, держась за руль, пытается сесть на велосипед, велосипед двигается вперёд, и Жека падает с пенька. Он быстро встаёт и, приподнимая велосипед за седло, вращает педали рукой, снова лезет на пенёк, садится на седло и решительно нажимает педаль одной ногой. Велосипед трогается, и Жека, объехав вокруг пенька, снова падает. Счастливый, он встаёт на ноги, поднимает велосипед и снова ведёт его к пеньку и пристраивает велосипед таким образом, что верхняя педаль не двигается до тех пор, пока он ногой не сбивает педаль с пенька. И опять падает.
Сидя на толстом суку, Жека прилаживает верёвку. Он несколько раз пробует её крепость и, тяжело вздохнув, берётся за неё… и спускается вниз. Под верёвкой на деревянных распорках стоит велосипед. Жека, раскачиваясь на верёвке, старается попасть в седло… Наконец садится, но не в седло, а на заднее колесо и соскальзывает на землю. Велосипед срывается с места и несётся под гору, он убегает от Жеки. А Жека бросается догонять велосипед. Но, поравнявшись с ним, не смог остановиться и пробежал мимо. А велосипед всё ещё катился за ним. Теперь уже Жека убегает от велосипеда…
В узкой придорожной канаве, отталкиваясь ногами от стенок, Жека пытается ехать на велосипеде.
За этим занятием его и застаёт проходящий мимо завмаг, у которого был куплен велосипед. Он внимательно смотрит на Жеку, узнаёт его.
— Здравствуйте, — говорит Жека смущённо. — Вот, катаюсь…
— Молчи. Всё ясно, — говорит завмаг, берёт велосипед и ставит его на дорогу. — Садись.
— Я сам… — лепечет Жека.
— Молчи. Садись.
Завмаг, придерживая велосипед, заставляет Жеку сесть на седло.
— Спасибо. Я сам.
— Молчи. Держи руль.
— Держу.
— Крути!
— Кручу.
— Езжай. — И завмаг, подтолкнув велосипед, идёт вслед за Жекой, который неожиданно для себя поехал.
— Еду! — радостно кричит Жека.
— Молчи! — кричит завмаг. — Крути педали! Не виляй рулём. Жми.
Жека, не веря самому себе, едет по дороге до тех пор, пока не въезжает в лужу и не падает. Перемазанный грязью, но счастливый, Жека поднимается на ноги.
— Спасибо, — говорит он завмагу. — У меня к вам просьба. Никому не говорите, что вы… видели, что я…
— Молчи. Всё ясно! Садись. Держи руль. Крути!
И Жека снова поехал.
Завмаг улыбнулся вслед и пошёл в другую сторону.
Жека едет по дороге. Он оказывается у развилки, одна из дорог ведёт направо, другая — налево. Но не в его власти выбирать дорогу — он едет прямо по траве вниз к реке. Велосипед несётся всё быстрее и быстрее, и Жека с ужасом видит, что он приближается к обрыву. Перед самым обрывом он резко поворачивает руль. Велосипед врезается в дерево. Небо, деревья, земля — всё перемешалось в глазах Жеки, летящего с обрыва в воду.
Жека попадает на глубокое место, отчаянно барахтается, кричит:
— Помогите! Спасите! Тону!
Он то скрывается под водой, то судорожно хватает воздух.
— Плохо дело. Плохо. Совсем никуда, — говорит милиционер Муравей, подплывая к Жеке на лодке. — Плавать не умеешь? Совсем никуда не годится.
Муравей протягивает Жеке весло, Жека, уцепившись за него, снова уходит под воду. Муравей отпускает весло и бросается в воду, забыв снять фуражку.
— Плохо дело, — приговаривает он, помогая Жеке забраться в лодку.
Вслед за Жекой он залезает сам, но, заметив плавающую фуражку, снова прыгает в воду. От прыжка лодка накренилась, и Жека, потеряв равновесие, снова падает в воду.
— Плохо дело! — кричит Муравей. — Руками работай, греби поживее! Потонешь, парень!
Жека изо всех сил размахивает руками, стараясь удержаться на воде.
— К лодке греби, к лодке! — кричит Муравей, подталкивая лодку к Жеке.
Жека плывёт, отчаянно размахивая руками.
Муравей снова помогает Жеке влезть в лодку. Жека в изнеможении растягивается на дне лодки.
— Твоё счастье, — говорит Муравей, — что я тут оказался.
— Спасибо, — говорит Жека, с тревогой поглядывая на мокрого милиционера.
— Вымок я тут с тобой, — ворчит Муравей. — А мне на дежурство пора идти. Плохо дело, плохо…
Лицо Жеки покрыто ссадинами. Волосы спутались. Жека серьёзен, даже торжествен. В руках у него останки велосипеда.
— Тётя Саша, тётя Маша и тётя Даша, — говорит он, — вы приняли меня за Валерия, а я не Валерий. Я тот самый Ручкин…
И вдруг Жека высунул язык и состроил рожу. Он стоит перед зеркалом в своей комнате на втором этаже… Один.
Он уныло прижал искалеченные спицы колёса к груди.
Надо признаваться!
Жека стоит в дверях террасы.
— Тётя Маша… — говорит он. — Тётя Даша, тётя Саша! Я… вы… мы…
— Ну что, милый? — спрашивает тётя Саша.
— Что ты хочешь сказать? — говорит тётя Даша.
— Забыл… — опустил голову Жека, так и не решившись признаться.
— Забыл, что хотел сказать? — смеётся тётя Маша.
Жека переминается с ноги на ногу, думая, как выйти из положения.
— Я забыл сказать, что мама велела написать, как я доехал…
Тётушки понимающе закивали головами, заулыбались.
— Дело поправимое, — говорит тётя Маша. — Мы напишем Наде все вместе.
Тётя Саша положила перед Жекой чистый лист. Тётя Даша протянула ручку и чернильницу.
— Пиши.
Жека уселся за стол.
— А что писать? — испуганно спрашивает он.
— Пиши: дорогая мама! — предлагает тётя Саша. — Или: мамочка! В общем, как ты её называешь.
— Пиши как хочешь, — говорит тётя Маша.
Жека, тяжело вздохнув, стал писать.
На листе бумаги появилась первая строчка:
«Здравствуй, мама!»
— «Доехал я хорошо, — диктует тётя Даша. — Жалко только, что заболел Жека».
— Жека! Жека! Жека! — закричал попугай.
Жека съёжился, посмотрел на попугая, потом на тётю Дашу и написал следующую строчку.
— Напиши, что ничего в этом страшного нет, — говорит тётя Маша. — Пусть Жека после операции приезжает к нам.
Жека посмотрел на тётю Машу и, тяжело вздохнув, стал писать дальше.
— Тебе понравилась Курепка? — спрашивает тётя Даша.
Жека кивнул.
— Курепка мне понравилась.
— Вот и напиши, — говорит тётя Даша. — Девочки, пусть пишет сам, — продолжает она. — Не надо мешать его инициативе.
— И спроси, пожалуйста, у Нади, чем она красит волосы, — просит тётя Саша.
Тётя Саша заглянула через плечо Жеки.
— Прекрасный почерк, уверенный, ясный, — тихо сказала она сёстрам. — Вот тебе конверт, адрес уже написан.
Жека поднялся, запечатал письмо.
— Я сбегаю на почту, отнесу.
— Прекрасно, — говорит тётя Даша.
— Нет, нет, — говорит тётя Маша. — Он должен тренироваться, времени мало. В воскресенье гонки.
Тётя Маша взяла из рук Жеки письмо.
— Пусть сядет на велосипед и отвезёт сам. — Тётя Даша взяла конверт у тёти Маши и отдала его Жеке.
Жека облегчённо вздохнул.
— Я лучше сбегаю… А то велосипед… Знаете, там надо что-то отрегулировать. — И он сделал рукой неопределённый жест.
— Дай письмо, — говорит тётя Саша. — Я всё равно иду мимо почты. Какая разница, кто опустит письмо. — Тётя Саша взяла у Жеки письмо и пошла к двери.
Жека перепугался. Шутка ли сказать: тётя Саша бросит письмо в почтовый ящик, его получит мать Валерия и тогда… страшно даже подумать, что будет тогда.
И Жека бросился к тёте Саше.
— Разрешите, пожалуйста, — умоляюще говорит он. — Я сам, сам. Дайте мне проявить инициативу.
— Как хочешь, — обескураженно говорит тётя Саша и отдаёт письмо Жеке.
Жека огляделся — улица была пуста… Он достал из-за пазухи письмо и хотел было бросить его в водосточный люк… Но тут появился вездесущий завмаг. Заметив в руках Жеки письмо, он сказал, улыбнувшись:
— Почтовый ящик позади тебя. На стене дома.
— Спасибо, — буркнул Жека и направился к почтовому ящику, делая вид, что собирается опустить письмо, искоса следя за тем, когда отойдёт подальше завмаг.
Завмаг обернулся и приветливо помахал рукой.
Мимо пробежали две девочки. Увидев Жеку, они хихикнули, а Жека сделал вид, что опускает письмо в ящик. Но не опустил.
Он зашёл в какой-то двор и бросил письмо в мусорный ящик. И, довольный собой, побежал, подпрыгивая, прочь.
Но как только Жека скрылся, в переулке появилась шумная ватага мальчишек, игравших в «войну». Один из них, вероятно разведчик, когда все пробежали, приоткрыл крышку мусорного ящика и забрался в него…
Минуту спустя он вылез оттуда, держа в руках злополучное письмо, и направился к почтовому ящику. Мальчонка был маловат ростом и никак не мог дотянуться до щели, пока наконец ему не помогла проходящая мимо старушка.
Она взяла из рук мальчугана письмо, опустила его в ящик и, погладив по голове мальчонку, сказала:
— Беги, родимый.
И мальчуган убежал.
Пристань в Курепке.
Валерий сидит на брёвнах. Большим ножом он отрезает колбасу и говорит невидимому собеседнику:
— Если б ты знал, до чего неохота идти к тёткам…
Он бросает кусок колбасы. Огромная чёрная дворняга, сидящая перед ним, ловит колбасу и жуёт её, доверчиво виляя хвостом.
Муравей с велосипедом вышел из своего двора и прикрыл за собой калитку. За забором заскулила немецкая овчарка.
— Стрекоза, на место! — крикнул Муравей, сел на велосипед и поехал по улице.
А минуту спустя появился Валерий. Он увидел сквозь щели забора печальные собачьи глаза.
— Гулять хочешь? — сочувственно сказал Валерий и открыл калитку.
Стрекоза заскулила. Валерий отвязал её.
Валерий со Стрекозой бредут по улице мимо плотного дощатого забора. На калитке грозная надпись:
Валерий зачёркивает слово «злая» и пишет «добрая».
И вот уже за Валерием идёт не только Стрекоза, но и чёрная дворняга с пристани, и «злой», только что освобождённый добродушный рыжий пёс.
Валерий идёт по улицам Курепки, и всё больше собак следует за ним. Он шествует, окружённый таким множеством дворняг, пуделей, скотчей, овчарок и боксёров, что эта лающая, повизгивающая ватага занимает всю проезжую часть улицы и прохожие неуверенно жмутся к стенам домов.
Валерий остановился возле школы, где на спортплощадке мальчишки играют в волейбол. Мяч с площадки подлетел к Валерию. Валерий сильно бьёт его ногой, и мяч летит в окно школы.
Звенит разбитое стекло.
Собаки с лаем бросились к окну.
В окне появилась тётя Даша с мячом в руках.
Собаки отчаянно лаяли.
— Кто это сделал? — спросила тётя Даша.
— Я, — спокойно сказал Валерий.
— Ты?
— Я, — улыбнулся Валерий.
— Ты ещё улыбаешься?! — рассердилась тётя Даша. — Это твои собаки?
— Мои.
В окне рядом с тётей Дашей появились любопытные лица девчонок.
Собаки ещё сильнее залаяли на тётю Дашу.
— Мало нам своих хулиганов! — кричит тётя Даша. — Убирайся отсюда! Немедленно убирайся, чтобы духу твоего не было!
…Возле забора больницы Валерий играет в «ножички». Ножик, повернувшись в воздухе, врезается в песок. Вокруг Валерия на корточках сидят несколько выздоравливающих в больничных пижамах. На заборе сидят ещё двое больных, наблюдающих за игрой.
Чуть поодаль чинно сидят все собаки.
— Доктор! — шёпотом предупреждает играющих старик, сидящий на заборе, и слезает вниз.
Больные всполошились и полезли на забор. Валерий продолжает игру, не замечая, что остался один.
— О…о…очень ло…о…вкий парень, — извиняясь, говорит тёте Маше выздоравливающий толстяк, показывая на Валерия.
Тётя Маша через плечо Валерия видит, как, высоко взлетев, нож точно вонзается в землю.
— Молодец, — говорит тётя Маша. — Но здесь больница, и нечего устраивать представления.
— Здесь не больница, а улица.
И вдруг собаки бросились на тётю Машу.
— Фу, фу! — останавливает их Валерий.
— Убирайся! — приказывает тётя Маша. — Чьи это собаки?!
— Мои собаки, — вызывающе говорит Валерий.
— А ну! Чтобы я тебя больше не видела!
— Не бойтесь, не увидите.
Валерий пошёл дальше. Собаки поплелись за ним.
Столовая. В зале свободно — занято несколько столов. К Валерию подошла молоденькая официантка.
— Гуляш, — просит Валерий. — Только не один…
— Сразу говори, сколько порций, — требует официантка.
— Пять.
Валерий порылся в кармане, достал деньги.
— Четыре, — говорит он, подсчитав свои ресурсы. — Только положите их в десять тарелок.
Удивлённо смотрит на него повариха.
На крыльце столовой собаки едят гуляш из тарелок, поставленных в ряд. Валерий сидит рядом, наблюдая за собаками.
Из дверей выбегает тётя Саша.
— Что это такое?! — возмущается она. — Здесь столовая, а не зверинец. Из этих тарелок едят люди.
Собаки залаяли.
— Они голодные, — мрачно говорит Валерий.
Собаки залаяли ещё громче.
— Немедленно прогони их отсюда! Новое дело, устроил тут такой-то питомник. Убирайся! И чтобы я тебя здесь не видела!
Валерий идёт по главной улице Курепки. Его обгоняет Муравей на велосипеде. Муравей останавливается, слезает с велосипеда, ставит его возле киоска.
— Скажите, — спрашивает Валерий, — где у вас тут Садовая?
— Садовая? Далеко. На горке Садовая, видишь? — Муравей показал рукой на гору. — А там номер какой?
— Тринадцать дробь семь.
— Плохо дело, плохо. Тебя вчера ждали, куда пропал?
— От…куда вы знаете? — смутился Валерий.
— Зовут Валерием. Так?
— Да… — удивился Валерий.
— Москвич. Живёшь на Солянке, учишься в триста двадцать девятой школе, имеешь спортивный разряд по велосипеду. Так?
— Да…
— Плохо дело, плохо. Тётки встречали — не встретили. Волнуются. Почему задержался? Нехорошо. Беги. Тётки с работы придут, а ты туточки — сурпризом. Вот радость-то будет!
— Спасибо, — говорит Валерий и идёт дальше по улице.
…В гамаке, перед домом тётушек, пригревшись на солнышке, спит Жека. Тени листьев двигаются по лицу Жеки, он поворачивается.
Ему снится.
…Восторженно ревёт огромная толпа зрителей велосипедных соревнований. Болельщики заполнили всю улицу — они на крышах, на балконах, на уличных фонарях, в витринах магазинов…
…Выстрел стартёра…
…Срываются со старта велосипедисты. Их много, их очень много…
…Жека замешкался на старте. Он хочет сесть на велосипед, но не может. Заднее колесо откатывается куда-то в сторону. Он бежит за ним, с трудом ловит…
…Стремительно проносится стайка велосипедистов под ревущий стон болельщиков…
…Жека едет на велосипеде. С фантастической быстротой он вращает педали, но его велосипед стоит как вкопанный, потом, набирая скорость, стремительно несётся назад. Двигаясь назад, он приближается к столбу, но в последнее мгновение велосипед огибает столб, проходит перед самым радиатором автомобиля и несётся по улице…
…И вот Жека едет вперёд, всё быстрее и быстрее, оставляя позади соперников. Но вдруг велосипед начинает дымиться и распадается на мелкие части…
…Из калитки дома тётушек выходит человек с огромным старинным трёхколёсным велосипедом в руках. Он в старомодном спортивном костюме конца прошлого века. Вся грудь его, как у борца, увешана медалями, а через плечо висит красная лента, на которой написано: «Дядя Коля»…
…Жека едет на трёхколёсном велосипеде…
…Хохочет толпа на улице…
…Плачут тётушки…
…Жека съезжает с дороги в канаву и падает…
…к нему бегут тётушки, а всю дорогу заполняет стадо овец. Среди овец возвышается фигура пастуха.
Пастух весь забинтован — и лицо, и руки…
…Пастух подходит к Жеке, укоризненно качает головой и забинтованным пальцем щёлкает его по лбу…
Жека вскочил, проснувшись от щелчка Валерия. Он видит Валерия, блаженно улыбается.
Жека и Валерий сидят на крыльце дома тётушек. Валерий жонглирует сосновыми шишками.
Жека, поглядывая на то, как Валерий подбрасывает шишки, говорит:
— Как хорошо, что ты приехал! Я так заврался, так заврался… Не знаю, что и делать.
— Не унывай, — говорит Валерий. — Положись на меня. Я им сам всё объясню.
С верхнего балкона дома тётушек Валерий смотрит в бинокль на Курепку. Стоящий рядом Жека пытается жонглировать шишками.
Валерий смотрит на берег реки, на плоты, растянувшиеся длинной лентой, на рыбаков, сидящих с удочками, на мальчишек, прыгающих с вышки, на пионерский лагерь по ту сторону реки…
В поле зрения бинокля проходит лесопилка, стадион с зелёной травой футбольного поля… улица…
По улице на велосипедах едут тётушки.
Тётушки всё ближе и ближе. Уже различимы лица…
— Вот чудные тётки. Кто такие? — хохочет Валерий.
Жека посмотрел на тётушек.
— Они.
— Кто «они»?
— Тётушки.
Валерий вглядывается в тётушек. Одна за другой тётушки появляются в поле зрения бинокля.
— Тётя Саша, тётя Даша, тётя Маша, — слышится голос Жеки.
— Врёшь! — испуганно шепчет Валерий, узнавший тётушек, с которыми успел уже так неудачно познакомиться.
— Правда. Тётушки.
— Всё пропало, — говорит Валерий упавшим голосом. — Если они меня увидят, я погиб. А если узнают, что я их племянник…
Валерий побежал в дом. Жека бросился за ним. Валерий сбегает по лестнице вниз. Жека с ужасом смотрит на него.
— Куда бежать? — спрашивает Валерий, глядя на калитку, в которой вот-вот появятся тётушки.
Жека с недоумением смотрит на него.
— Ну куда? Куда деваться? — повторяет Валерий и, не помня себя, бежит вверх по лестнице. Жека за ним. Они забираются на самый верх, под крышу. Перед ними — две двери. Валерий подходит к одной из них.
— Здесь что?
— Не знаю.
Валерий дёргает дверь. Дверь не поддаётся.
— Заперто!
Валерий с силой рванул другую дверь. Она распахнулась. Через окно и щели бьёт солнце, освещая чердак. Здесь стоит старая мебель, какие-то ящики с ненужными вещами, старая полотнянка — деревянная раскладушка.
— Запри дверь. Я не приходил. Меня тут не было. Иди встречай тёток. И молчи. Надо всё обдумать. Иди. Иди.
Валерий выпроваживает Жеку и закрывает дверь.
— Чего ты испугался? — уставясь в дверь, спрашивает растерявшийся Жека.
— Поругался я с ними, понимаешь, жутко поругался, — доносится из-за двери шёпот Валерия.
— С кем? — удивляется Жека.
— С ними, с тётками, со всеми тремя. Не могу показаться им на глаза. И принеси что-нибудь поесть, я умираю с голоду.
На террасе в доме тётушек. Только что кончился обед.
— Как всё-таки не повезло твоему приятелю, — говорит тётя Даша. — У мальчика, по существу, пропало всё лето. Операция, больница, диета… Ни бегать, ни прыгать… Несчастный мальчик.
Тётя Даша вяжет. Жека, поглядывая на попугая, переминается с ноги на ногу. Наконец неуверенно вздыхает.
— Кажется, недавно пообедали…
— Ты проголодался? — удивилась тётя Даша.
— Я — нет… то есть — да. Я страшно проголодался.
— Котлетку хочешь?
— Съем… штучки две… три…
— Я подогрею. — Тётя Даша встала.
— Не надо. Я люблю холодные.
Тётя Даша уходит в дом.
Попугай с интересом смотрит на Жеку.
Жека подозрительно смотрит на попугая.
Тётя Даша приносит котлеты.
— Вот тебе, кушай на здоровье. Три котлетки. И пирожки. С капустой. Только не говори Саше. Она сердится, когда едят не вовремя.
Тётя Даша понимающе подмигивает и уходит в дом.
Жека, оглядываясь на попугая, заворачивает котлеты и пирожки в бумагу.
Попугай крикнул что-то, Жека вздрогнул, оглянулся, спрятал свёрток с едой за спину.
На террасу выходит тётя Маша.
— Ну, как дела?
— Ничего. Но я… кажется… проголодался, — застенчиво улыбается Жека.
— Мы только что пообедали.
— Я бы… — мнётся Жека, — съел котлету… пирожок.
— Прорезался аппетит на воздухе. Хорошо! Сейчас стащим у Саши котлетку, — смеётся тётя Маша.
— Лучше бы… три… — краснея от смущения, говорит Жека.
— Три?
— Три котлетки, и пирожков хорошо бы.
— Тоже три?
— Можно три, можно больше.
— А куриную ножку хочешь? — подмигивает ему тётя Маша.
Жека обрадованно кивает головой.
Тётя Маша уходит в дом.
Жека прячет свёрток с едой в ящик для хлеба, стоящий на обеденном столе.
На террасу выходит тётя Саша.
— Марш гулять! Побегаешь, тогда и аппетит появится, — говорит она.
— У меня уже…
— Что уже?
— Появился. Аппетит.
— Мы только что обедали, но котлетку я могу дать.
— Две.
— Две?
— Даже три.
Тётя Саша удивлённо смотрит на Жеку.
— Давай, давай, давай! — кричит попугай.
Валерий на чердаке, сидя на полотнянке, с аппетитом ест котлеты и пирожки. Жека невесело смотрит на него.
На кухне возле плиты стоят тётя Саша, тётя Даша и тётя Маша.
— Не понимаю, — удивляется тётя Саша. — Куда испарились котлеты?
— Я дала мальчику котлетку. Он был голоден, — не глядя на сестру, говорит тётя Даша.
— Одну?
— Три.
— И я три, — говорит тётя Маша. — Значит, шесть.
— И я две, — испуганно смотрит на неё тётя Саша. — Мальчик съел восемь холодных котлет!
— И четыре пирожка, — негромко замечает тётя Даша.
— Десять, — подсчитывает тётя Маша. — Я дала ему шесть пирожков. И куриную ножку.
— Восемь котлет и двенадцать пирожков, — говорит тётя Саша. — Несчастный ребёнок, что с ним будет?! Восемь котлет, двенадцать пирожков и куриная ножка… — в ужасе произносит она.
На участок тётушек пробираются знакомые собаки. Они подлезают под забор, протискиваются между поломанными планками, бегут к задней стороне дома…
Валерий из чердачного окошка бросает собакам еду. Собаки, визжа и отталкивая друг друга, растаскивают кусочки котлет и пирожки.
Тётушки выбегают из дома, разгоняют собак.
— Валя! — кричит тётя Саша.
— Валька! — кричит тётя Маша.
— Валечка! — кричит тётя Даша.
Валерий, услышав своё имя, выглядывает из чердачного окна, а Жека из окна своей комнаты. Они переглядываются, и Валерий тут же прячется.
— Я, — кричит Жека. — Я тут.
— Это ты кормишь собак? — спрашивает тётя Саша.
— Я… Я не кормил.
— Валя! — строго говорит тётя Даша.
— Да, я забыл… наверно, это я… — говорит Жека.
— У него добрая душа, — улыбается тётя Саша. — Теперь я понимаю, кто съел эти злополучные котлеты.
Тётушки разгоняют собак. Тётя Саша выпихивает из калитки знакомую немецкую овчарку.
— Товарищ Муравей! — кричит тётя Даша проходящему мимо милиционеру. — Возьмите вашу Стрекозу!
— Плохо дело, плохо, — откликается Муравей. — Прожорлива больно. Дома весь день кормят. Всё мало. По чужим домам побирается. Пошла отсюда! Домой!
Стрекоза, поджав хвост, побежала по улице.
Муравей закурил, ухмыльнулся. К калитке подошли все тётушки.
— Племянника вашего видел. Богатырь!
— Ну да, — смеётся тётя Маша. — Косая сажень… Что вы такое говорите, товарищ Муравей, какой там богатырь.
— А то и говорю, рослый парень, эка вымахал! Для своих лет — великан!
— Что вы, что вы! — говорит тётя Саша. — Он совсем маленький.
Муравей захохотал.
— Валька-то ваш маленький?! Повыше меня будет. Где сам-то? Валерий!
Муравей посмотрел наверх.
Из чердачного окна выглянул Валерий и тут же скрылся.
Тётушки посмотрели наверх.
Из своего окна выглянул Жека, но Муравей его уже не видит.
— Хорош парень, красив, волос светлый, чистая солома.
Тётушки переглянулись, пожали плечами.
— Вы его с кем-то спутали, — говорит тётя Даша.
Муравей сердито фыркнул:
— Ничего не путаю. Сами поглядите. Валерий!
Снова на мгновение в чердачном окне появился Валерий.
— Вот он, глядите, пожалуйста.
Муравей победоносно взглянул на тётушек. Тётушки посмотрели наверх и снова увидели Жеку.
— Это вы поглядите! — говорит тётя Маша.
Муравей рассердился:
— Нечего мне глядеть! Я ещё с ума не сошёл. Пригляделись бы сами к племяннику, какой он масти. Я на зрение пока не жалуюсь.
— Вы бы лучше, товарищ Муравей, чем спорить с нами, — говорит тётя Даша, — навели порядок. Появился какой-то хулиган. Разбил в школе стекло. Гоняет по Курепке собак! Отчаянный хулиган!
— А какой он из себя? — заинтересовался Муравей.
— Большой такой! — говорит тётя Даша. — Здоровенный громила.
— От меня не уйдёт, — ворчит Муравей. — Возьмём на заметку.
И, ворча: «Плохо дело, плохо», Муравей уходит.
Жека поднялся на чердак.
Услышав чьи-то шаги на лестнице, Валерий спрятался в большом старом сундуке. Жека подошёл, открыл крышку сундука и решительно сказал:
— Валька!.. Всё. Хватит! Иди признавайся!
— Сам признавайся! — ворчит Валерий.
— Ты племянник, ты и признавайся, — сердится Жека.
Валерий встал, прошёлся по чердаку.
— Надо удирать в Москву.
— Бежим! — соглашается Жека.
— А где взять деньги на дорогу? Мама все деньги тёткам перевела.
— Мой дед через неделю обещал деньги выслать.
— Через неделю?
Валерий глазом опытного человека оглядел чердак.
— Неделю мы тут продержимся, — сказал он.
Жека посмотрел на искорёженный велосипед.
— А велосипед?
— Велосипед я починю. А ты каждый день ходи на почту!
Утро. В передней никого нет, Жека спускается по лестнице, идёт к выходу, у зеркала стоит тётя Даша.
— На тренировку? — спрашивает тётя Даша.
— На тренировку, — поспешно отвечает Жека и выходит за дверь.
— А что же ты не берёшь велосипед? — спохватилась тётя Даша.
— Ах да, извините.
Жека покорно двинулся назад.
Из кухни выходит тётя Саша. В руках у неё чайник. Из дырочек тонкими струйками льётся вода.
— Прохудился старичок! — смеётся тётя Саша.
— Выброси этот хлам, — говорит тётя Маша, появившаяся с террасы.
— Хлам! — сердится тётя Саша. — Его дядя Коля привёз из Тулы. Он же медный! Надо отнести его Ивану Максимовичу запаять, — заканчивает она.
Тётя Даша посмотрела на Жеку.
— А Валя не обидится? Он бы мог сам запаять.
— Мог бы… Конечно. Но я не обижусь. Можете отнести, — говорит Жека.
— Нет, подожди! — говорит тётя Даша. — Скажи честно, Валерий, тебе ведь хочется самому запаять чайник, верно?
Жека помялся, но, встретив взгляд тёти Даши, кивнул головой.
— Да, хочется.
— Вывод вы можете сделать сами, — говорит тётя Даша. — Если ребёнок что-то умеет, нельзя лишать его инициативы.
— Да о чём разговор — запаять чайник, — осмелел Жека. — Подумаешь, чайник! Я дома всё сам делаю — лампочку ввернуть или пробки перегорели… Чайник, пожалуйста, я запаяю, только инструмент я не захватил, — улыбается Жека. — Так что уж несите чайник… этому… паяльнику… Я не обижусь. Несите.
— Инструмент есть, — говорит тётя Маша. — Пошли!
— Куда? — испугался Жека.
— На чердак, — говорит тётя Маша. — Пошли!
По лестнице вслед за тётей Машей идут тётя Даша, Жека и тётя Саша со старым медным чайником.
Жека бросается вперёд. Он обгоняет тётю Машу и тётю Дашу, заслоняет дверь, ведущую на чердак.
Но тётушки не обращают на него внимания.
Тётя Маша вставляет ключ и открывает соседнюю дверь.
— Иди сюда.
Вслед за тётушками Жека входит в мастерскую и видит верстак, тиски, аккуратно развешанный по стенке инструмент. Здесь же стоит старый велосипед, у которого переднее колесо больше заднего, на стенах афиши старых велосипедных гонок…
— Всё это в твоём полном распоряжении, — растроганно говорит тётя Маша. — Это мастерская дядя Коли.
Жека испуганно смотрит на инструменты.
— Вот дырочка, — говорит тётя Саша. — У носика. Видишь?
— Вижу. Дырочка.
— Вот канифоль, — показывает тётя Маша. — Соляная кислота, если понадобится, а вот здесь — олово. А здесь — паяльники.
— Паяльники хорошие, разные… — бормочет Жека.
— Коля любил этот… маленький, — говорит тётя Саша.
— Я тоже люблю… маленькие, — говорит Жека, поглядывая в щель перегородки, отделяющей его от Валерия.
— А вот… примус, — говорит тётя Саша.
— Ну, не будем тебе мешать, — говорит тётя Маша. — Пойдём, Сашенька.
— А я хотела бы посмотреть, — говорит тётя Даша. — Ты не возражаешь. Валя?
— Нет. Не возражаю. То есть нет, — говорит Жека, поглядывая на стенку. — Возражаю. Я не люблю, когда смотрят… Лучше я сам…
— Понимаю, понимаю тебя, — говорит тётя Даша. — Сама терпеть не могу, когда заглядывают из-за спины, если я что-нибудь делаю.
Тётя Даша вышла из мастерской и приоткрыла дверь на чердак. Жека бросился к ней.
— Куда вы? — испуганно закричал Жека.
— Опять кто-то не запер чердачную дверь, — говорит тётя Даша.
Щёлкнул ключ в замке.
Валерий притаился, распластавшись у стены.
Тётушки спустились вниз.
— Валя, — шепчет Жека, заглядывая в щель. — Валя, мы пропали. Тебя заперли. А я должен паять. Понимаешь, паять! А как паять?
В щели появился глаз Валерия.
— Не бойся. Запаяем.
— Запаяем… тебе хорошо… а я не умею.
— Не ной, — говорит Валерий. — Канифоль есть?
— Есть.
— Олово?
— Вот оно.
— Паяльник?
— Вот он. Старинный.
— Налей бензин, разогрей горелку, — командует Валя.
Жека налил бензин, поджёг его. Примус вспыхнул короткой вспышкой и зачадил. Лицо Жеки покрылось сажей.
Валерий в досаде отвернулся. На его лице, в том месте, которым он прижимался к щели, обозначилась, словно маска, чёрная полоса сажи.
— Нагрей паяльник! — приказал он Жеке.
Жека положил паяльник на примус.
— Сначала зачистить надо! — командует Валерий. — Бери напильник!
Жека берёт напильник и, сделав несколько резких движений, отрывает у чайника носик.
Валерий схватился за голову.
— Ну, что, что мне с тобой делать?! — кричит он. — Человек живёт в двадцатом веке и ничего не умеет! Белоручка! Маменькин сыночек! Что у тебя по труду?
— По труду… тройка! — лепечет Жека.
— Не ври, двойка! — рассвирепел Валерий.
— Честное слово, тройка. Была двойка, — признаётся Жека. — А потом Николай Иванович сказал: «Вот тебе тройка и чтобы я тебя больше в глаза не видел».
— Ты у меня запаяешь чайник, запаяешь! Весь дом запаяешь! Я тебя всю Курепку заставлю запаять! Бери паяльник!..
Жека лихорадочно орудует раскалённым паяльником. Паяльник опускается то в канифоль, то в кислоту, то просто в воду. Короткие вспышки и шипение сопровождают эти манипуляции.
Валерий руководит действиями Жеки.
— Потри паяльник о канифоль… Теперь поднеси к олову… Теперь к чайнику!
Жека пристраивает к чайнику носик… обратной стороной.
— У-у-у! — стонет Валерий. — Начинай всё сначала!
Раскалённый паяльник мечется между чайником, оловом, канифолью. От усердия Жека свесил язык набок.
— Налей воды! — кричит Валерий.
Жека наливает в чайник воду из ведра.
— Запаял! Запаял! — кричит Жека.
Мастерская в чаду. Из-за спины у Жеки поднимается струйка дыма. Жека оборачивается. На локтях рубашки, на животе — прожжённые дыры.
— Ты горишь! — кричит Валерий.
Он срывает со стены огнетушитель и подбегает к загородке.
— Запаял! Запаял! — не унимается Жека. — Сам запаял! Вот этими руками. Ну, чего ещё чинить-паять?
Валерий направляет из огнетушителя тугую струю.
Счастливый Жека, не выпуская из рук чайника, вертится под струёй огнетушителя.
— Запаял!
Тётя Даша в кухне вешает ключ от чердака на гвоздик у двери.
— Почему-то я одна думаю о том, что чердак должен быть закрыт, — говорит тётя Даша.
— Чердак… — задумчиво говорит тётя Маша. — А почему Валька так странно себя вёл? Он бросился к чердаку с таким испугом…
Вниз по лестнице с чайником стремительно сбегает Жека.
— Чинить! Паять! — кричит он радостно. — Точить ножи, ножницы, бритвы править!
В коридор выбежали тётушки.
— Запаял! — радостно говорит тётя Даша.
Тётушки рассматривают чайник.
— Несколько грубовато, — говорит тётя Маша. — Но, общем, терпимо.
— Умница, — говорит тётя Даша.
— Хорошая пайка, — говорит тётя Саша.
— Сам запаял! — торжествующе кричит Жека. — Вот этими руками! Ну, чего ещё чинить-паять?! Какие у вас там ещё чайники-пайники? Кастрюли, самовары — всё запаяю! Всё несите! Соседям скажите — пусть несут! Всё запаяю!
Восхищённо смотрят на Жеку тётушки.
У террасы дома тётушек выстроилась очередь — соседи принесли для починки всякое старьё. Старушка держит старый граммофон с огромной трубой. Женщина в белом платочке принесла старый примус без ножек. Длинный худой паренёк тащит на плече старинные кабинетные часы в огромном деревянном футляре. Тётя Даша принимает вещи и складывает их на террасе.
Появляется Жека. Он смотрит с ужасом на вещи, сложенные в кучу.
— Это всё… паять? — спрашивает он в ужасе.
— Почему паять? — улыбается тётя Даша. — Керосиновую лампу надо переделать на электрическую, в часах лопнула пружина, а граммофон…
— Дарья Ивановна! — обращается к тёте Даше маленький человечек в чесучовом костюме. — Может быть, ваш, так сказать, вундеркинд исправит мой, так сказать, «Ундервуд»?
Тётя Даша обернулась к Жеке. Жека тупо уставился на машинку.
— У моего «Ундервуда», — шепелявит владелец машинки, — западает несколько важных букв, а именно — щ. Чиж.
Но буквы эти он произносит так, что вместо щ и ч слышатся с и ц, а ж звучит как з.
— Какие буквы? С, ц и з? — переспрашивает тётя Даша.
— Я же сказал, кажется, ясно — щ, ч и ж.
— Оставьте, — говорит тётя Даша. Валерий посмотрит вашу машинку. Посмотришь? — оборачивается она к Жеке.
Жека покорно кивает головой.
На террасе за обеденным столом сидит Валерий. В те редкие минуты, когда дома нет никого из тёток, он выбирается из своего заточения. Сейчас он обедает, с удовольствием обгладывая куриную ножку.
Решив, что у Валерия после сытного обеда настроение улучшилось, Жека робко напоминает:
— Валя! У нас очень много работы.
— Много работы… — ворчит Валерий. — Раскричался на всю Курепку: «Чиню, паяю…»
— Валя! — терпеливо продолжает Жека. — В четыре часа придут за примусом, в шесть за керосинкой. И потом ещё глобус…
Но, увидев, что Валерий начинает сердиться, поспешно добавляет:
— Ну, глобус не к спеху. Глобус к началу учебного года.
Валерий не выдержал:
— Ты что же думаешь, я до начала учебного года буду сидеть на этом чердаке? Через неделю мы будем в Москве.
— А как же машинка?
— Машинку починю…
Валерий потянулся в кресле.
— Хорошо, что тётки днём на работе. Днём ещё можно кое-как жить, — сказал он, разворачивая газету.
И в то же мгновение в саду раздались голоса тётушек:
— Валя! Валька! Валерий!
Валерий вскочил и как пуля взлетел по лестнице на чердак.
На столе на террасе сложены ласты, маски и трубки для подводного плавания, охотничье ружьё, рюкзаки, надувные матрасы, удочки, спиннинги.
Тётушки счастливо улыбаются. Перед ними стоит Жека.
— Валька, радуйся! — восклицает тётя Саша.
— Начинается настоящий отдых, — объявляет тётя Даша.
— Мы взяли отпуск! — сообщает тётя Маша. — Завтра отправляемся на охоту.
— Ну что ты. Маша, сначала на рыбалку, — говорит тётя Саша. — Правда, Валя?
— Я думаю, что начинать надо с подводного плавания, — говорит тётя Даша. — Подводный спорт — это главное!
— Озёра у нас дивной красоты, — говорит тётя Саша. — И рыбы… рыбы пропасть!
— Вода прозрачная, — подхватывает тётя Даша. — Нырнешь в маске — ну просто сказка. Коряга, обыкновенная коряга кажется каким-то спрутом, осьминогом, кальмаром… А раки? Какие раки! Немыслимой красоты раки!
— В лесу зверья сколько угодно, — говорит тётя Маша, — Стоит только вскинуть ружьё… Бац! И утка твоя! Одним словом, довольно торчать дома, мы покажем тебе настоящую Курепку!
Тётушки и Жека идут цепочкой вдоль берега реки. У них — ружья, удочки, рюкзаки, А через несколько минут они стоят по пояс в воде в масках для подводного плавания. Они машут руками Жеке. Жека делает шаг вперёд, скрывается под водой. Потом из воды появляется трубка. Бьёт фонтан…
Тётушки и Жека сидят с удочками на берегу. Клюёт у тёти Маши, клюёт у тёти Даши, клюёт у тёти Саши. У Жеки не клюёт.
Дёргает удочку тётя Маша — рыбина на крючке!
Дёргает удочку тётя Даша — рыбина побольше.
Дёргает удочку тётя Саша — рыбина ещё больше.
Жекин поплавок ныряет под воду. Жека дёргает и вытаскивает подлещика. Рыба блеснула на мгновение в воздухе, сорвалась и шлёпнулась в ведро, висящее над костром.
По колено в воде идут через болото тётушки в штанах и высоких резиновых сапогах. Все трое прицеливаются и стреляют. Жека стреляет с небольшим опозданием. Падают сверху убитые утки. Одна, другая, третья, четвёртая…
Валерий с чердака смотрит в бинокль и видит: идут тётушки и Жека. Вёдра с рыбой, ягдташи, полные дичи, охапки цветов…
Валерий отбросил бинокль и, заложив руки за спину, сердито зашагал по чердаку; увидал Жекин велосипед, стоящий вверх колёсами, подошёл к нему, резко крутанул педаль и, приложив палец к колесу, стал проверять исправность обода.
Из-за двери донеслось жалобное мяуканье Жеки.
— Ладно, заходи, — сказал Валерий, не оборачиваясь.
Вошёл Жека с большой связкой рыбы.
— Валька, там за плотиной рыба клюёт как ненормальная. Это всё я! — захлёбываясь от счастья, зашептал Жека. — А тётя Даша на живца поймала такую щуку — килограмма три.
Валерий мельком взглянул на рыбу и недовольно поморщился.
— А ершей видимо-невидимо! — продолжает Жека. — Мы их просто не брали. Снимаешь с крючка и в воду — пусть живут.
Жека повесил рыбу на гвоздик, вбитый в балку, надел фартук и стал зажигать примус.
— Знаешь, — продолжает Жека, — оказывается, тётя Маша в тысяча девятьсот тридцать пятом году была чемпионом области по стрельбе. Она по тарелочкам стреляла.
Жека стал качать насос примуса. Его распирали новости.
— А завтра мы идём в пещеры, — сообщил он торжественно.
— Кто это «мы»?
— Ну мы… я и… тёти.
— «Тёти, тёти»! Какие тёти?!
— Мои… твои… ну… наши… — запутался Жека и вдруг грустно добавил: — Ты не сердись, пожалуйста. Но я иногда про всё забываю, и мне кажется, что это действительно мои тёти. Мы ошиблись. Они хорошие.
Валерий вскочил, ударил кулаком по балке.
— Откуда я мог знать, что бывают такие тётки! Такие спортивные тётки!
Жека положил паяльник на примус.
— Всё. — Валерий забегал по чердаку. — Я не могу больше тут оставаться! Ты пойдёшь сегодня на почту и узнаешь, не пришли ли деньги от твоего деда!..
— Сегодня… я хотел… паять.
— На почту! Слышишь, на почту! И сейчас же! Немедленно!
Жека снял фартук, взял связку рыбы и понуро пошёл к выходу.
— Знаешь… — Он обернулся, вспомнив что-то. — Тётя Саша любой костёр зажигает одной спичкой…
— На почту!
— Иду…
Небольшой зал почтового отделения. Жека подошёл к стеклянной перегородке, просунул голову в окошко.
За столом старичок в чесучовом костюме проверял номера лотерейных билетов. Пожав плечами, он вернул их Муравью, выглянувшему из соседнего окна.
— Скажите, пожалуйста, — начал Жека, — не приходили деньги Дарье Ивановне, Марье Ивановне или Александре Ивановне?
— А-а… — От радости старичок привстал. — Это вы?! Товарищ Муравей, вы знакомы с этим замечательным молодым человеком?
Муравей внимательно посмотрел на Жеку.
— Знакомы, — многозначительно сказал Муравей.
— Он починил мою пишущую машинку. Западали ч, ж и щ, а он починил и сделал всё очень тщательно, только чуть-чуть западает ещё ф. Но это не страшно, ф — это такая буква… подумаешь, ф… — И старичок повернулся к Жеке: — А деньги… Если придут деньги, их принесут домой.
— Спасибо, — сказал Жека и, косясь на Муравья, быстро выскользнул в дверь.
Муравей проводил его подозрительным взглядом и спросил:
— Кто такой, а?
Старичок выглянул из окошка.
— Замечательный мальчик, племянник наших девочек — Даши, Маши и Саши.
— Племянник? — удивился Муравей. — Не может быть! Ведь у них один племянник — Валерий!
— Ну конечно, это и есть Валерий, — убеждённо подтвердил старичок.
Муравей подозрительно посмотрел на дверь, в которую вышел Жека…
Поздний вечер. Над Курепкой — гроза. Льёт проливной дождь. Валерий на чердаке переставляет свою полотнянку на сухое место. В старое корыто, в кастрюли и тазы, принесённые соседями для починки, капают струйки воды.
В столовой тётушки и Жека. Жека читает, лёжа на кушетке животом вниз. Тётя Даша переводит на кальку рисунок для вышивания. Тётя Саша перебирает на газете гречневую крупу. Тётя Маша у стола с настольной лампой просматривает рентгеновские снимки и делает записи в историях болезни. Вспыхивает за окном молния. Гремит гром. Тётя Даша вздрагивает.
— И так жутко, — говорит тётя Даша, — а ты ещё свои скелеты тут разложила.
— Не ворчи, Дашенька, — говорит тётя Маша. — Занимайся своим рукоделием и не мешай мне работать.
— Я преподаю не рукоделие, а домоводство, — сердится тётя Даша. — Сколько раз я тебе говорила.
За дверью послышался шум, и тётя Саша вышла из комнаты.
На крыльце стоит Муравей в дождевом плаще. Рядом с ним Стрекоза.
— С дождичком, как говорится, — отряхивая плащ, произносит Муравей.
— Здравствуйте, товарищ Муравей, — приветливо кивает тётя Саша.
Жека услышал имя Муравья, испуганно вскочил с кушетки и быстро пошёл к двери.
— Я пойду… Устал… Спокойной ночи…
Он выскользнул из комнаты в тот момент, когда вошёл Муравей. Муравей подозрительно поглядел ему вслед.
— Плохо дело, плохо, — говорит Муравей.
Тётя Маша отложила рентгеновские снимки и удивлённо взглянула на Муравья.
— Есть такое предположение, — поглядывая на дверь, негромко говорит Муравей, — что племянник этот — не ваш племянник.
— Что вы такое говорите, товарищ Муравей! — покачала головой тётя Даша.
— Имею к вам несколько вопросов, — строго говорит Муравей. — Вопрос первый. Вы говорили, что племянник у вас длинный? Говорили. А этот?!
Муравей внимательно посмотрел в глаза тёте Саше.
— Видите ли, товарищ Муравей… — говорит тётя Саша. — Мы ведь раньше его не видели, а его мать, наша сестра Надя, женщина миниатюрная, поэтому, естественно, Валерий кажется ей довольно рослым.
— Допустим, — говорит Муравей и обращается к тёте Маше: — Вопрос второй. Известно, что волосы у вашего племянника русые. Говорили вы, что волосы у него русые?
— Да, — вздохнула тётя Маша. — Я тоже думала, что он светлый. Но, знаете, волосы такое дело… Я сама была в детстве блондинкой, но, как видите, вот с годами потемнела.
— Вот именно, с годами, — многозначительно говорит Муравей и обращается к тёте Даше: — Вопрос третий. — Куда девалась родинка на щеке вашего предполагаемого племянника?
— Да, да… — огорчённо вздохнула тётя Даша. — Родинки нет. Нет родинки.
Муравей торжествующе посмотрел на тёток.
— Вот в том-то и дело, родинки нет!
Тётушки переглянулись.
…Жека прибежал на чердак к Валерию.
— Плохо дело, плохо! — быстро зашептал Жека, невольно повторяя поговорку Муравья. — Милиционер пришёл.
— Какой милиционер?
— Который видел, как я деньги спрашивал. Он с ищейкой пришёл.
Муравей прошёлся по комнате.
— И, наконец, вопрос последний, — сказал он таким тоном, будто готовился нанести решительный удар. — Знаете ли вы, что этот молодой человек, ваш так называемый племянник, заходил на почту и справлялся насчёт ваших денег?
Тётушки снова переглянулись.
— Плохо депо, плохо, — сказал Муравей, — А ну-ка позовите вашего племянника.
— Валя! — крикнула тётя Даша. — Валечка!
В дверях появился Жека.
— Вот он, наш племянник, — сказала тётя Саша.
Муравей кивнул.
— Так. А другого племянника у вас нет?
— Извините, — улыбнулась тётя Даша, — другого нет.
Жека держался подальше от Муравья, прячась за тётушками.
А Муравей, подумав, сказал:
— Выходит, у вас на чердаке скрывается какой-то мазурик.
Валерий, держа в руках большой эмалированный таз, идёт к слуховому окну, чтобы вылезти на крышу… Но оступается, попадает ногой в корыто, оно с грохотом опрокидывается.
— Слышите? — Муравей показал пальцем на потолок. — Что это?
— Что-то упало на чердаке, — испуганно сказала тётя Даша.
Жека от испуга прикусил язык.
Муравей направился к лестнице. Стрекоза побежала впереди, натянув поводок.
По лестнице быстро поднимаются Муравей и тётушки. Жека, всё ещё стоявший внизу, вышел наконец из оцепенения.
— Куда вы?! — закричал Жека. — На чердаке никого нет.
Он быстро побежал по лестнице и закрыл дорогу Муравью.
— Попрошу, — строго говорит Муравей и подталкивает Жеку в одну из дверей. — Попрошу закрыть дверь и не выходить из комнаты!
Он спокойно поднялся по лесенке, заглянул в темноту чердака, увидел открытое окно, за которым хлестал дождь.
— Окно было открыто? — спрашивает он у тётушек.
— Закрыто, — растерянно отвечает тётя Саша.
Луч электрического фонарика медленно скользит по дощатой стенке и натыкается на дверь, ведущую в мастерскую.
— Дверь была закрыта?
— Открыта! — говорит тётя Даша.
Фонарик освещает большую щеколду и замок.
— Ключик, пожалуйста!
— Ключ был здесь, на гвоздике… — говорит тётя Саша.
На гвоздике ключа нет.
— Ну, извините…
Муравей склонился над замком и через мгновение снял его вместе с щеколдой и гвоздями, отдал тёте Даше.
— Стрекоза! — позвал он собаку и распахнул дверь в мастерскую.
Луч света вырывает из темноты верстак с инструментами и знакомым нам примусом, скользит по стенам, по старинному велосипеду дяди Коли, натыкается на старое кресло.
— И здесь никого нет! — говорит Муравей.
Он подошёл к слуховому окну, за которым бушевал ливень, и неожиданно скомандовал:
— Стрекоза!
Овчарка прыгнула в слуховое окно. Муравей прислушался.
Стрекоза осторожно идёт по скользкой крыше. Заметив собаку, в нише второго окна зашипела кошка. Стрекоза не обращает на кошку никакого внимания. Доходит до трубы. За трубой сидит Валерий, держа над головой опрокинутый таз. Капли звонко стучат по тазу. Стрекоза глухо зарычала и двинулась на Валерия. Валерий опустил таз. Стрекоза узнала Валерия и завиляла хвостом. Муравей прильнул к слуховому окну. За окном запаяла Стрекоза. Муравей высунулся в окно и тут же отпрянул. С крыши, шипя, на чердак влетела взъерошенная кошка. В окно просунулась оскаленная морда Стрекозы.
На террасе Муравей прощается с тётушками.
— Плохо дело, — говорит Муравей. — Странно. Если этот ваш племянник действительно ваш племянник, то кого же я к вам направил? — недоумевает он. — Кто же тогда этот паренёк с собаками? И почему он был на вашем чердаке? Ну, извините.
И Муравей раскрыл дверь. Блеснула молния. Послышались зловещие раскаты грома. Гроза не унималась.
— Жека! Жека! Жека! — вдруг закричал попугай.
Тётушки удивлённо переглянулись.
В спальне тётушек. Все трое в длинных ночных рубашках. Тётя Маша сидит на кровати и курит. Тётя Даша ходит по комнате. Тётя Саша гладит наволочку, потом надевает её на подушку.
— Во всём этом есть что-то неясное, — говорит тётя Маша. — Зачем Валька справлялся на почте о деньгах?
— Да, да, — соглашается тётя Саша. — Очень странно…
— И почему Муравей так уверенно говорит, что видел у нас на чердаке какого-то другого мальчишку? — удивляется тётя Даша.
— Всё это очень странно, — говорит тётя Маша.
— Чердак… — всполошилась тётя Саша. — Я забыла закрыть чердак!
Вниз по лестнице, крадучись, спускается вымокший Валерий. Он подходит к комнате Жеки, бесшумно скрывается за дверью.
Тётя Саша в халате поверх рубашки, с утюгом в руках выходит в коридор, оставляет утюг на столике рядом с комнатой Жеки, спускается вниз, закрывает на ключ дверь на террасу, поднимается по лестнице на чердак, запирает его, спускается вниз и вдруг замечает на полотняной дорожке, лежащей на ступеньках, следы от босых ног.
— Следы! — вскрикивает тётя Саша. — В доме следы!
Тётя Саша бежит в спальню.
Жека выскакивает из комнаты. Он замечает следы и, схватив утюг, начинает проглаживать следы Валерия. Следы, шипя, исчезают под горячим утюгом.
Тётя Даша и тётя Маша торопливо надевают халаты и вслед за тётей Сашей идут на лестницу.
— Смотрите! — говорит тётя Саша.
Тётушки нагибаются, разглядывая ступеньки. Следов нет.
Они спускаются вниз, потом поднимаются всё выше и выше. Следов нет. Чердак заперт.
— Где же твои следы? — насмешливо спрашивает тётя Маша.
— Были, клянусь тебе, были, — растерянно говорит тётя Саша.
— Не иначе как в доме завелось привидение, — усмехнулась тётя Маша.
И тётушки вернулись в спальню.
Валерий подсушил утюгом свою мокрую рубашку.
— Поставь утюг на место, — сказал он Жеке.
Жека вылез из постели и, накрывшись с головой простынёй, выскользнул в коридор. Он небрежно поставил утюг на высокую подставку, утюг с шумом завалился набок. Жека поставил его на место и побежал в комнату, но в это время раскрылась дверь спальни тётушек, и тётя Саша в полутьме увидела какую-то фигуру в белом. Она тут же прикрыла дверь, прислонилась к косяку.
— Что с тобой? — встревожилась тётя Даша.
— Что такое? — спросила тётя Маша.
— Ничего… — переводя дух, сказала тётя Саша. — Маша, что ты говорила о привидениях?
Тётя Маша улыбнулась.
— Ты что, веришь в привидения?
— Нет, что ты… — растерянно говорит тётя Саша. — Я так… Просто так…
В комнате Жеки. Мальчики лежат в постели. На спинке стула сушатся брюки Валерия.
— Надоело, — ворчит Валерий, — мне всё это надоело.
— Тише! Тише! — Жека приложил палец к губам. — Услышат.
— Ну и пусть слышат, — шумит Валерий. — У меня лето пропадает! Понимаешь, пропадает лето. Я боюсь показаться им на глаза.
— А чего их бояться? — неожиданно решает Жека. — Потрясающие тётки. Спортивные тётки. Они для меня отпуск взяли.
— Они для меня отпуск брали, не для тебя, — сказал Валерий запальчиво.
— А кто с ними в поход ходил? — вздыхает Жека. — Тётя Даша меня нырять научила, а тётя Маша — стрелять. А тётя Саша…
— «Тётя, тётя»! — не выдержал Валерий. — Какие они тебе тёти! Это мои тёти! В конце концов, кто из нас племянник? Я племянник или ты племянник?
— Они любят меня, — задумчиво сказал Жека.
— Да пойми ты наконец, — рассердился Валерий, — не тебя они любят, они меня любят!
Жека огорчённо притих и задумался.
— Но ведь они не знают, что это не ты… — тихо рассуждает он. — То есть, что ты — это не я… Что я вовсе не я.
— Вот завтра и узнают, — решительно говорит Валерий.
Спальня тётушек. Тётушки лежат в постелях с открытыми глазами. У каждой постели горит ночник.
— Утро вечера мудрёнее, — говорит наконец тётя Маша и гасит свой ночничок.
— Да, да, спать. — Тётя Даша тоже гасит свет.
— Спокойной ночи, девочки, — гасит свою лампочку тётя Саша.
Проходит несколько секунд, и тётя Маша зажигает свет.
— А если Валерий на самом деле не Валерий? — говорит она. — Что, если это Ручкин?
Зажёгся ночничок у тёти Даши.
— Ручкин? — спрашивает она. — Какой такой Ручкин?
— Тот самый Ручкин, приятель Валерия, которому якобы вырезают аппендикс, — отвечает тётя Маша.
Зажёгся свет и у тёти Саши.
— А кто же тогда… — испуганно говорит она, — прячется у нас на чердаке?
— Сашенька, — спокойно говорит тётя Маша, — ты, кажется, сама говорила, что не веришь в привидения.
— Да, да, конечно, — соглашается тётя Саша. — Но следы… И потом…
Тётя Саша вспомнила белую фигуру в полутьме на лестнице, но вслух ничего не сказала.
— Спать, девочки, спать, — сказала тётя Даша.
Лампочки одна за другой гаснут.
Рано утром раздался звонок. Тётя Саша, накинув халатик, подбежала к двери.
— Кто там?
— Телеграмма.
Тётя Саша, размахивая только что полученной телеграммой, вбегает в спальню.
— Девочки, Валерий — это Валерий! — радостно заявляет она.
— А Ручкин? — спрашивает тётя Маша.
— А Ручкин — это Ручкин! — торжествующе говорит тётя Саша. — Тот самый Ручкин, у которого аппендицит.
Она протягивает сёстрам телеграмму:
— Ни слова Валерию, — говорит тётя Даша. — У него сегодня гонки. Мы сами поедем на вокзал и встретим Жеку.
— А Вале — сюрприз! — подхватывает тётя Саша.
Жека спускается по лестнице, входит в столовую. На столе, под салфеткой, тётушки оставили заботливо приготовленный завтрак. Он приподнимает салфетку, вздыхает, не прикасаясь к еде, поднимает тряпочную куклу, прикрывающую тот самый медный чайник, который он запаял. Рядом он замечает записку:
Из репродуктора слышится голос местного комментатора:
— Что и говорить, эта ночь доставила всем нам немало волнений. Я плохо спал эту ночь. Да и не только я. Все мы беспокоились, как бы погода не омрачила долгожданного праздника наших юных велосипедистов.
Жека огляделся и увидел, как укоризненно смотрит на него с портрета дядя Коля.
Жека посмотрел на другую фотографию. И кажется, что это ему улыбаются с фотографии все три тётушки.
— Особый интерес в нынешних соревнованиях представляет участие в кроссе внучатого племянника нашего замечательного земляка, ученика триста двадцать девятой московской школы Валерия Булышева.
Жека прислушивается к каждому слову диктора.
— …Наши юные велосипедисты назвали Валерия метким прозвищем. Они говорят о нём — кот в мешке. Действительно, никто в Курепке не видел его тренировок. Никто не знает, что представляет из себя эта тёмная лошадка…
Жека бросился наверх.
Он вбегает в комнату, сдёргивает одеяло с Валерия.
— Вставай!
Валерий открыл глаза, удивлённо смотрит на Жеку.
— Одевайся! Быстро!
Валерий молниеносно оделся.
— Деньги пришли?
Жека тянет Валерия за руку из комнаты в коридор, затем вниз по лестнице.
— Довольно! Бери велосипед — и на старт! — кричит Жека, продолжая тащить Валерия вниз.
Валерий сопротивляется.
— Какой старт, ты что, спятил?
Жека набросился на Валерия, стал с ним отчаянно бороться.
— Другого выхода нет! У тебя потрясающие тётки, спортивные тётки. Тётки будь здоров! И мы никуда от них не убежим. И совсем не потому, что нет денег, а потому, что они меня… тебя… любят! Будешь участвовать в гонках и выиграешь приз имени дяди Коли!
— Не буду! — кричит Валерий, отбрасывая Жеку. — Я не в форме, я не тренировался, я зачах на этом проклятом чердаке!
Жека снова бросается на Валерия.
— Ты хочешь опозорить тёток на всю Курепку?! Не выйдет!
Мальчишки скатились вниз по лестнице.
Жека распахнул дверь перед Валерием. Оба, взлохмаченные и усталые, посмотрели друг на друга.
А из репродуктора слышится голос:
— С утра светит яркое солнце, на небе ни облачка, и вся Курепка вышла на улицы…
Валерий и Жека быстро идут по улице. Валерий ведёт велосипед. Жека идёт рядом.
— Ничего, Ручкин, — говорит Валерий, стараясь убедить больше себя, чем Жеку. — Другого выхода нет. Валерий Булышев должен выиграть гонки. И тогда мы им скажем всю правду! Ты молодец, Жека, ты человек!
Из городских репродукторов несётся голос диктора:
— …Вы слышите шум? Это на старте, где установлен наш микрофон, собираются участники и зрители тридцать седьмого традиционного велокросса имени нашего замечательного земляка Николая Ерофеевича Булышева.
Площадь. Толпится народ. Над площадью протянут транспарант:
У микрофона комментатор. Это хорошо знакомый нам старичок в чесучовом костюме, приносивший чинить свою пишущую машинку.
— Мне посчастливилось не только лично знать Николая Ерофеевича, но и дружить с ним! — увлечённо рассказывает он.
Волнуются велосипедисты и зрители. Деловито прохаживаются судьи с красными повязками, среди которых — Муравей.
В кузове грузовика расположился оркестр.
А старичок продолжает свой рассказ о знаменитом Николае Булышеве:
— …Это был прекрасный спортсмен и замечательный, щедрый на выдумки человек. Это он, Николай Ерофеевич, предложил необычные условия сегодняшних соревнований. Каждый сам выбирает себе дорогу по пересечённой местности. Побеждает тот, кто приходит первым.
К старту подходят Жека и Валерий. Валерий ведёт велосипед.
Курепкинские ребята замечают Жеку.
— Валька! Валька идёт! — кричит Колесо.
— Валька! — кричат ребята.
Валерий подходит к судейскому столику.
— Запишите, — говорит он. — Валерий Булышев.
Старичок в чесучовом костюме прикрыл ладонью микрофон и поднял глаза на Валерия.
— Как вы сказали? — удивился он.
— Валерий Булышев.
— Извините, молодой человек. Валерку я знаю лично. Он починил мне пишущую машинку. У меня западала…
— Это я Валерий. Я починил вашу машинку! — решительно говорит Валерий.
— Участники соревнований вызываются на старт, — разносится из динамиков команда судьи.
Велосипедисты стали выстраиваться на старте.
Подталкиваемый ребятами, к судейскому столу подходит Жека.
— Вот он, вот он, пишите его! — кричат ребята.
— А!.. — радостно кричит старичок. — Вот он, чемпион!
— Дело в том… — начал было Жека.
К столику подошёл Муравей. Он решительно отодвинул Валерия.
— Отойдите в сторонку, не мешайте работать.
— Товарищ Муравей, — говорит Жека, — я хочу объяснить…
— Не надо. Всё ясно. Держи велосипед. — Муравей передал велосипед Жеке и строго приказал ребятам: — Проводите его на старт!
Двое ребят повели растерявшегося Жеку к старту.
— Товарищ Муравей, товарищ Муравей! — кричит Жека, Но мальчишки уже натягивают на него майку.
— На старт! — слышится команда судьи. Муравей строго смотрит на Валерия.
— Ну, признавайся. Кто ты такой?
— Валерий.
— Довольно… — ухмыляется Муравей. — Делом говори!
Валерий понял, что он сейчас ничего не сможет доказать Муравью, и поэтому сказал:
— Я… друг… этого… вашего Валерия.
— Так. Ты прятался на чердаке?
— Я!
— Аппендицит у тебя вырезали?
Валерий улыбнулся.
— У меня.
— Ручкин?
— Ну, Ручкин я, Ручкин!
— Пишите — Ручкин! — говорит Муравей и строго приказывает: — На финише тут же ко мне… поговорим! Доставай себе велосипед — и на старт!..
Валерий бросился назад, к дому тётушек. Он бежит через террасу, взбегает по лестнице на чердак…
Велосипедисты выстроились в несколько рядов. Все уже сидят на своих машинах, готовясь принять старт.
— На старт! — звучит команде.
Жеке нервничает и оглядывается в поисках Валерия, и вдруг велосипед помимо его воли выезжает вперёд. Его с трудом удерживают и возвращают назад.
— Внимание! — снова звучит команда.
И снова под общий смех Жека делает ложный рывок. Его опять возвращают не место.
Звучит выстрел стартера. Жеку выпихивают со старта. Он пулей летит по шоссе. Отчаянно кричит:
— Снимите меня…
Щелкает фотоаппарат.
— Снял! — кричит фотограф.
Перепуганный Жека едет в толпе велосипедистов.
— Снимите!.. Снимите!.. — кричит он.
Щёлкают фотоаппараты. Стрекочет кинокамера.
— Снимаю!.. — машет рукой кинолюбитель.
Из динамиков доносится голос судьи:
— Ручкин! На старт… Внимание…
Валерий сжимает огромный руль старинного велосипеда. Того самого, который хранился в мастерской дяди Коли.
Валерий ставит ногу на педаль, расположенную на переднем колесе…
Выстрел стартера. Переднее колесо со скрипом завертелось, и Валерий двинулся вперёд.
На станции тётушки внимательно разглядывают проходящих пассажиров. Среди них нет ни одного мальчика. На другом конце перрона маячит одинокая сухонькая фигура в панаме. Фигура двинулась навстречу тётушкам. Мимо тётушек пробежал маневровый паровоз. Паровоз выпустил огромные клубы белого пара. Густое облако окутало подошедшего к тетушкам человека.
— Простите, пожалуйста, — послышался из облака его голос. — У меня сложилось такое впечатление, что вы кого-то ждёте.
— Да, — не видя его, говорит тётя Маша, — ждём.
Старичок в панаме вынырнул из облака.
— Простите, вы тётушки Валерия?
— Да.
Тётя Маша внимательно всматривается в него.
Но в это мгновение новое облачко пара повисает над сёстрами.
— В таком случае вы встречаете меня. — Из тающего облака проступает силуэт старичка в панаме.
Белая пелена пара спадает с лица тёти Маши.
— Если вас зовут Жекой, — смеётся тётя Маша, — то, наверное, вас.
Старичок в панаме рассмеялся.
— Совершенно точно. В детстве меня так и называли. Евгений Александрович. — Жекин дедушка протянул руку тёте Маше.
Дым рассеялся.
— И это у вас должны были вырезать аппендикс? — спрашивает тётя Маше.
— У меня. Я дедушке Жеки. Мы получили очень странное письмо от Валерия, написанное почерком Жеки…
Удивлённо смотрят на него тётушки.
По шоссе вытягивается цепочка гонщиков. Дороге идёт в гору. Гонщики тяжело нажимают на педели. Позади всех — Жека.
Витя Колесо оглядывается на Жеку. Рядом два его ближайших друга.
— Видел?.. — кивает на Жеку Витя Колесо. — Бережёт силы!..
— Тактика! — говорит другой.
— Пропустим… Пусть идёт вперёд!.. — решает Колесо.
И Витя Колесо, а вслед за ним другие гонщики пропускают Жеку вперёд и медленно, чуть не падая, едут за Жекой.
В судейской машине, предназначенной для обслуживания гонщиков, комментатор в чесучовом костюме вдохновенно ведёт репортаж:
— Итак, гонки начались острой тактической борьбой!.. Валерий Булышев, очевидно сберегая силы и не желая обнаруживать перед соперниками трассу, которую он выбрал, едет на малой скорости, но наши курепкинские гонщики приняли вызов!.. Они пропустили чемпиона вперёд и неотступно следуют за ним!
Сжав зубы, медленно ведёт велосипед за Жекой Витя Колесо.
— Пора… Витя… — шепчут его друзья.
— Витя… Пора… — шепчут сзади.
— Спокойно… — шепчет Витя Колесо.
Но мальчишки не выдерживают. Один за другим они начинают перегонять друг друга…
— Пора! — шепчет Витя Колесо и стремительно несётся вперёд.
Витя Колесо увлекает за собой ребят. Позади всех остаётся Жека…
В судейской машине старичок продолжает свой радиорепортаж:
— Витя Колесо решительно вырвался вперёд! Вместе с ним идут его курепкинские соперники! Но Валерий Булышев, уверенно придерживаясь избранной тактики, идёт на малой скорости. Очевидно, он хочет сохранить силы!..
Дорога в горах. Жеку догоняет маленький парнишка, отставший от всех. Шоссе вьётся серпантином — это спуск с крутой горы.
— Бережёшь силы? — спрашивает парнишка.
— Чего? — спросил Жека, обернувшись к парнишке.
Мальчуган проехал мимо, а Жека, заглядевшись на него, вильнул рулём. Переднее колесо соскользнуло на обочину, и Жека, к своему ужасу, стремительно поехал вниз, по крутому склону, минуя виток серпентина. Он летит со всё возрастающей скоростью, чудом удерживаясь в седле… И снова выскакивает на шоссе, но теперь уже впереди всех гонщиков.
— Ура! — закричали зрители, приветствуя Жаку.
— Булышев! Давай!
— Жми, Валера!
В судейской машине старичок захлебнулся от восторга:
— Вот оно, торжество тактики столичного чемпиона!.. Вот плоды выдержки, хладнокровия и необычного мастерства Валерия Булышева!.. Нет! Это воистину достойно самого Николая Ерофеича Булышева!.. Чемпион, пропустив всех вперёд, виртуозно спустился с крутой горы и в несколько секунд опередил всех соперников минимум на триста метров. Но наши курепкинские ребята не думают сдаваться!..
Витя Колесо на большой скорости обгоняет Жаку, за ним все гонщики передовой группы, Жека снова остаётся позади…
На обочине шоссе под зонтиком стоит завмаг, тот самый, что ещё недавно учил Жеку ездить на велосипеде. Он горд успехом своего ученика. Он аплодирует ему.
— Бережёшь силы?.. Правильно! — кричит он Жеке.
— Что?! — И Жека снова съезжает с шоссе, летит с горы, пересекая сразу два витка серпантина.
В воздух взлетели шапки. Толпа зрителей в восторге.
— Девай!.. Давай, Валера! — кричит толпа.
А из репродуктора доносится взволнованный голос комментатора:
— Витя Колесо обогнал московского чемпиона! Но чемпион, применяя всё тот же тактический приём, снова оказался впереди!.. Можно с уверенностью сказать, что тактически чемпион превосходит всех на нашей трассе… Будет чему поучиться нашим спортсменам! Итак, впереди Булышев, который ещё скрывает свои скоростные возможности и пока довольствуется тактическими приёмами опытного бойца… А позади?.. Позади тоже московский школьник… Евгений Ручкин!..
Медленно едет Валерий на старинном велосипеде дяди Коли. Быстро крутит педалями.
Мелькают деревья…
Он поравнялся с судейской машиной. Комментатор с интересом наблюдает за ним. Валерий бешено крутит педалями. Велосипед дрожит, трещит, его трясёт, как в лихорадке…
Комментатор продолжает свой репортаж:
— Расстояние между лидером и преследователями сокращается! Витя Колесо настигает соперника!..
Через бинокль комментатора мы видим, как Витя Колесо пулей проносится мимо Жеки…
Гонки в самом разгаре…
Комментатор продолжает:
— И снова впереди наш курепкинский гонщик Витя Колесо! И снова московский чемпион уступает лидерство!..
Мчатся по шоссе гонщики…
С просёлочной дороги на шоссе выезжает машина с металлоломом. Мотоциклисты, возглавляющие гонки, машут рукой — проезда нет. Но они скрываются за поворотом, а шофёр машины с металлоломом небрежно машет рукой:
— Ничего, успеем!..
Машина переезжает шоссе. У неё неожиданно открывается задний борт, и на асфальт валятся консервные банки, металлический лом и колючая проволока.
Колючая проволока!
Мчатся гонщики, впереди Витя Колесо…
Гонщики наезжают на проволоку. Лопаются шины у Вити.
Лопаются шины у его друзей.
Падают гонщики — у всех лопаются шины!
Жека, чуть не падая, опять съезжает с дороги и, виляя между шипами проволоки, чудом не проколов шины, минует опасный участок.
К потерпевшим аварию гонщикам подъезжает машина комментатора.
Старичок хватается за голову:
— Ай-яй-яй-яй! Неожиданное препятствие! Колючая проволока на дороге разом нарушила весь ход соревнований… Никто из наших курепкинских гонщиков не миновал прокола… И только Булышев, этот действительно волевой спортсмен-виртуоз, смог сманеврировать и невредимым уйти вперёд, опередив своих соперников!..
К гонщикам на дедовском велосипеде приближается Валерий. Он смело проезжает по проволоке.
— Старинным шинам проволока не страшна! — ликует старичок. — Основную группу догнал другой московский школьник, Евгений Ручкин! Он ведёт гонки на велосипеде системы «Паук», выпуска тысяча восемьсот восемьдесят третьего года!.. Это тем более приятно, что именно на этом велосипеде наш земляк Николай Булышев выиграл гонки на Нижегородской ярмарке!.. Евгений Ручкин начал гонки позже всех, но сейчас фактически… единственный может преследовать лидера!..
Мчится Валерий с горы. За ним судейская машина.
Но вдруг у велосипеда системы «Паук» неожиданно отваливается заднее колесо. Но Валерий продолжает ехать на переднем.
Рядом едет судейская машина.
Старичок ведёт репортаж, глядя на Валерия.
— Ручкина постигает несчастье!.. У него отваливается заднее колесо! Но спортсмен едет на переднем…
По обеим сторонам дороги зрители подбадривают Валерия, смеются над ним и одновременно восхищаются…
— Нет! — кричит в микрофон старичок. — Сегодняшние гонки внесут немало нового в историю велосипедного спорта нашей славной Курепки!
Шоссе уходит в сторону.
Валерий поворачивает руль. Руль остаётся у него в руках, колесо само уезжает от него, и в этот момент мимо него проносятся гонщики во главе с Витей Колесо.
Валерий стоит и в отчаянии смотрит на гонщиков, проносящихся мимо него. На глазах у него слёзы.
— Драма! Трагедия! Катастрофа! — восклицает старичок. — Евгений Ручкин остался без велосипеда! Старая система не выдержала современных скоростей! И Ручкин снова аутсайдер… Но ничего!..
К Валерию подъезжает судейская машина. Из неё вытаскивают гоночный велосипед, передают его Валерию.
Счастливый Валерий торопливо хватает велосипед.
— Ручкин мгновенно садится на велосипед!.. — продолжает старичок.
Валерий осматривается…
Старичок продолжает вести репортаж, а сам жестами и мимикой подбадривает Валерия.
— Осматривается по сторонам!.. И… Быстрей!.. — кричит старичок Валерию. — Быстрей ветра Ручкин устремляется вперёд!.. — говорит он в микрофон.
Валерий мчится вдогонку гонщикам.
Жека приближается к переходу через шоссе. Пожилой маляр с помощью трафарета наносит на асфальт шашечки пешеходного перехода.
— Молодец, Булышев! — кричат зрители.
Жека неуверенно улыбается, руль в его руках вихляет, и он наезжает на ведро с краской, переворачивает его. Маляр рассержен. Но густая краска разливается по проезжей части шоссе, как бы образуя ленту, перерезающую путь гонщикам.
Первым из гонщиков на эту ленту въезжает Витя Колесо. Он пытается преодолеть препятствие, но это ему не удаётся. Колёса его велосипеда скользят, и он падает, вымазавшись в краске. Та же судьба постигла и его друзей. Один за другим падают гонщики.
Мчится по шоссе Валерий. Он видит, что никто не может избежать падения, и тогда он съезжает с шоссе, преодолевает канаву и сбоку от дороги минует злополучную краску и снова выбирается на шоссе, опередив Витю Колесо и его друзей.
А неутомимый комментатор на судейской машине тут как тут. Он продолжает свой рассказ о гонках:
— Грандиозно, великолепно, потрясающе! Впереди Булышев, за ним Ручкин, и вслед за ними мчатся наши курепкинцы во главе с Витей Колесо!..
Валерий догоняет Жеку.
— Жми!.. — кричит издали Валерий. — Идёшь первым!..
Они подъезжают к злополучной надписи:
Жека, не обращая внимания на предупреждение, проскакивает дальше…
— Куда ты! Обратно! — кричит вслед ему Валерий и сам сворачивает на объезд.
За ним сворачивает Витя Колесо и другие гонщики…
А Жека неустрашимо приближается к разобранному мосту.
В тревоге смотрят на него рабочие. Один из них бросился наперерез, чтобы удержать Жеку… Но поздно…
Крик ужаса вырвался из уст рабочих.
А Жека метеором проносится по единственному бревну, перекинутому с берега на берег. От страха он закрывает глаза.
Радостно закричали рабочие:
— Ура!
А вездесущий комментатор продолжает:
— С закрытыми глазами Валерий Булышев преодолевает мост, проезжая по одной балке! Нет сомнения, эти гонки войдут в историю!
Судейская машина разворачивается и спешит к тому месту, где все гонщики преодолевают брод. Витя Колесо и его товарищи подъезжают к реке, спрыгивают с велосипедов и, взвалив их на спину, бросаются в воду.
К берегу приближается Валерий. Он стремительно набирает скорость, двигаясь к обрыву, прыгает вместе с велосипедом в воду и оказывается первым на другом берегу.
Гонки продолжаются.
Мелькают пригнувшиеся к рулям фигуры велосипедистов среди стволов деревьев, но через мгновение кавалькада гонщиков снова выбирается на шоссе…
И опять все обгоняют Жеку. Он устал, велосипед уже совсем не слушается его… Невдалеке видна деревня, возле которой гонщиков встречает судейская машина.
Комментатор рассказывает:
— Борьба вступает в решающую фазу. Снова впереди Ручкин. Буквально на пятках у него сидит Витя Колесо. Московский чемпион снова задаёт загадку, финиш уже близок, а он спокойно пропустил вперёд всех своих соперников…
Утомлённый Жака снова соскальзывает с шоссе, стремительно несётся вниз, в овраг.
Он въезжает в заросли крапивы. Крапива обжигает ноги, Жека морщится от боли, но зато так быстро вертит педалями, что первым оказывается на другой стороне деревни, почти рядом с шоссе.
— Пришло время, и Булышев пустил в ход свой основной козырь, — сообщает комментатор, — скорость! Вот она, настоящая скорость прославленного чемпиона!
Жеку теперь отделяет от дороги только дощатый забор. Не в силах остановиться, он берёт и это последнее препятствие, он наезжает на забор… забор падает, и Жака под восторженные крики зрителей оказывается на финишной прямой.
— Бу-лы-шев! Бу-лы-шев! — скандируют зрители. — И-дешь пер-вым! И-дешь пер-вым!
Жека изо всех сил нажимает на педали… Сзади неудержимо приближаются Валерий и Витя Колесо.
И вдруг на дороге появляются собаки. Здесь Стрекоза и все четвероногие приятели Валерия. Они дружелюбно помахивают хвостами и, пропустив Жеку, пускаются наперерез Валерию и Вите.
— Фу, фу! Марш отсюда! — кричит Валерий, замедляя ход.
Но собаки плотным кольцом обступают его, он с трудом пробивается среди них.
Под восторженные крики зрителей Жека первым пересекает ленточку финиша и, не удержавшись на политой водой брусчатке, падает.
На пьедестале почёта стоят трое — наверху Жека, по бокам Валерий и Витя Колесо.
Главный судья объявляет по радио:
— Первый приз имени нашего замечательного земляка Николая Булышева вручается победителю соревнований Валерию Булышеву.
Толпа рукоплещет.
Жека растроган, комментатор подносит к нему микрофон.
— Спасибо… — говорит Жека. — Большое спасибо. Я рад. Я очень рад… Но, знаете… я выиграл гонки совершенно случайно.
Все засмеялись.
Муравей подошёл к тётушкам.
— Теперь всё ясно, — уверенно говорит он. — Это и есть ваш племянник. Делом доказал.
А Жека продолжает:
— Не смейтесь, это правде. Я только недавно научился ездить на велосипеде. Но не в этом дело. Вы меня извините, но я не Булышев… Товарищи, тётя Саша, тётя Маша и тётя Даша! Я не Валерий! Я Женя Ручкин!
И вдруг, заметив деда, бросился к нему.
— Дед!
Жека повис у старика на шее.
А тётушки подошли к своему племяннику.
Опустив голову, перед тётушками стоит Валерий.
— Ну, Валька, теперь держись! — строго говорит тётя Даша.
— Запрём тебя на чердаке… — говорит тётя Маша.
— И будем кормить манной кашей, — говорит тётя Саша.
Валерий улыбнулся.
— Вылитая Надя! — не удержалась и всхлипнула тётя Даше.
— Он похож на отца, Дашенька, — говорит тётя Маша.
— Девочки, не спорьте, — успокаивает сестёр тётя Саша.
К тетушкам подошли Муравей, Жека и его дед.
— Что же вы меня опять запутали? Кто же, выходит, племянник? Этот или этот? — Муравей смотрит на Валерия и на Жеку.
— Оба, — в один голос сказали тётушки и засмеялись.
По шоссе на велосипедах едут Валерий, Жека, тётушки, дед Жеки и множество курепкинских мальчишек.
Навстречу в гору движется грузовик. Машина останавливается. Из кабины высунулся экспедитор.
— Привет попутчикам!
Велосипедисты окружили машину.
— Ну как, пропало лето? — смеётся экспедитор. — Я же говорил: Курепка — дивное место!
Он вытащил из кармана два початка кукурузы, вручил их Валерию и Жеке.
Для того чтобы сразу стало понятно, сколь неудачно складывалась жизнь Андрея Василькова, начнём повествование с двух происшествий, весьма нашумевших в родном его городе. Надо заметить, что сам Андрей не имел к ним никакого отношения, хотя происшествия эти сыграли немаловажную роль во всём, что произошло позднее, в какой-то мере они проливают свет на странное и вне всяких сомнений предосудительное поведение Андрея.
Прежде всего обратимся к документам.
В одном из прошлогодних номеров районной газеты была опубликована корреспонденция под выразительным названием «КРОЛИКИ В ОГНЕ».
Вот она:
Эту заметку Андрею прочитал его сосед Серёжа по прозвищу Гуля. Он читал её торжественно и в заключение объявил:
— Подписано: А. Подушкин.
Они сидели на берегу. Гуля протянул газету Андрею, и Андрей увидел фотографию, с которой на него смотрели его лучшие друзья, вся его компания. Ребята широко улыбались, держа на руках спасённых кроликов. Улыбался, чуть снисходительно, их признанный вожак Макар, самодовольно ухмылялся бесшабашный Сенька-Давай, прозванный так за своё пристрастие к этому словечку, насмешливо подмигивал долговязый придира Яшка, сияла всей своей круглой физиономией самая стоящая девчонка в городе, заслуженно допущенная в мужскую компанию, чернявая Шурка. На снимке была вся компания, не было только его, Андрея.
— А ты? Почему тебя нет? — удивлённо спросил Гуля. — Где же ты был?
Андрей недовольно поморщился.
— Я в баню ходил.
— Да, не повезло тебе, — сказал Гуля.
Андрей вздохнул.
— Ничего, в другой раз повезёт, — утешил его Гуля.
Но в другой раз Андрею тоже не повезло.
На этот раз районная газета выступила с корреспонденцией под названием «Два кило золота». Чтобы не утруждать вас красотами литературного стиля А. Подушкина, коротко объясним суть дела.
На окраине города сносили несколько старых деревянных домов. Шумели бульдозеры и экскаваторы, рушились стены, поднимая столбы пыли. Во всей этой сутолоке сновали знакомые нам по истории с кроликами четверо ребят — трое мальчишек и одна девчонка. Они лазали, рыскали в поисках каких-то только им ведомых сокровищ. И вдруг раздался ликующий девчачий крик. Это кричала Шурка:
«Ребята, сюда! Скорей, скорей!»
Когда ребята подбежали, они увидели в руках у Шурки глиняный горшок, полный золотых монет…
Так и запечатлел их фотокорреспондент — весёлых, изумлённых своей находкой.
И снова на фотографии не было Андрея.
И опять, сидя на берегу, надоедливый Гуля с газетой в руках бестактно спрашивал Андрея:
— А ты? Почему тебя нет? Где ты был в это время?
— Я?! — рассердился Андрей. — Ходил за подсолнечным маслом. Ясно? Ходил за подсолнечным маслом! — повторил он. — А тебе что? Тебе какое дело?! Что ты пристал? Чего ты от меня хочешь?! Катись отсюда!
Гуля испуганно засеменил прочь, а взгляд Андрея упал на фотографию в газете…
На какое-то мгновение бедняге померещилось, что глиняный горшок, полный золота, держит уже не Шурка, а какое-то странное существо в Шуркином сарафанчике, но с его, Андреевой, физиономией. Андрей зажмурился, открыл глаза и снова увидел весёлую, будто издевающуюся над ним с газетного листа Шурку. Андрей бросил газету, стянул с себя рубашку, трусы, разбежался и нырнул в воду.
По воде пошли круги…
Золото, найденное Шуркой, сыграло известную роль во всех последующих событиях. Компания Макара получила за находку полагающееся по закону вознаграждение и решила употребить его для осуществления одного давнего замысла.
Впрочем, не будем забегать вперёд, а обратимся к событию, с которого, собственно, и начинается история падения Андрея Василькова.
Часы на старой пожарной каланче пробили два раза. Луна едва проглядывала сквозь низкие, рваные облака. Мимо кирпичного забора автобазы бесшумно проскользнул Макар, и в ночной тишине прозвучал негромкий протяжный свист.
В щель из-под запертых ворот соседнего дома просунулись две головы, и в свете уличного фонаря можно было разглядеть чёрную лохматую морду скотч-терьера и такую же чёрную и лохматую голову Шурки. Шурка вылезла из-под ворот, вскочила на ноги, отряхнулась и побежала за Макаром. Скотч, слегка посомневавшись, бросился за ней. Они бежали пустынным переулком, прижимаясь к стенам домов, пока Макар не остановился возле садовой калитки, за которой виднелся двухэтажный дом с тёмными окнами.
Снова раздался негромкий свист.
Откуда-то сверху упал рюкзак, а вслед за ним на заборе появился силуэт Яшки. Яшка какое-то мгновение вглядывался в темноту, балансируя на остром гребне забора, и поднял было руки, приготовившись к прыжку. Залаял скотч.
— Тихо, Транзистор, — цыкнула на него Шурка, и скотч замолк.
Яшка спрыгнул вниз, и теперь уже трое, если не считать скотча со странной кличкой «Транзистор», крадучись, пробирались по безлюдным улицам городка.
Почти у самой окраины, сидя на корточках на крыше сарая с ведром в руках, их дожидался Сенька-Давай. Опять негромко свистнул Макар, Давай звякнул ведром и спрыгнул вниз. В темноте раздался визг. Из-под ног Давая с хрюканьем бросились врассыпную поросята, уснувшие возле самого сарая. Залаял Транзистор. Где-то хлопнула ставня, раздался чей-то сонный окрик, и снова стало тихо.
Но если вся компания удирала из дома тайком, так сказать, конспиративно, увы, без ведома родителей, то Гулю в ночной поход провожала мама.
— Мама, мамочка, мамуся… — стонал Гуля, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и умоляюще глядя на мать, зашивавшую лямку на рюкзаке.
— Пока я не пришью лямку, ты никуда не уйдёшь, — бесстрастно сказала мать, продолжая шить.
— Мама, они меня ждать не будут, — торопил её Гуля. — Скорее!
— Ну хорошо, наловите вы раков… — невозмутимо спросила мама. — Что вы будете с ними делать?
— Продавать.
— Продавать? Зачем?
— Я же говорил. Шурка нашла золото, они получили деньги и решили купить…
— Что купить?
— Я не знаю, что они решили купить, но им не хватает тридцати двух рублей сорока семи копеек.
— Не проще ли собирать лекарственные травы? За них недурно платят… Или, на худой конец, бутылки? — предложила мама.
— Бутылки они собирали.
— «Они, они»… Почему ты не говоришь — мы?..
— Потому что они… — Гуля схватил рюкзак и бросился к двери. — Я опаздываю, мама!
И он скрылся за дверью.
Мама, как всегда, попала в самое больное место. Да, да, Гуля говорил именно «они», а не «мы». И не случайно. Не мог же он в самом-то деле признаться матери, что никто его вовсе и не приглашал участвовать в ночной ловле раков, что отправляется он в эту экспедицию по собственной инициативе и ещё неизвестно, допустят ли «они» его в свою компанию» Не мог же он признаться матери, что вот уже больше года ни о чём на свете он не мечтает так сильно, как стать «своим» в дружной, бесшабашной макаровской шайке. И вот сегодня он предпринимает решающий шаг, который покажет и Макару, и Яшке, и Шурке, всем им, что он вовсе не маменькин сын, что и он может отправиться куда угодно, в любое время дня и ночи, да, даже ночью, и что они могут смело считать его. Гулю, своим, что называется, «в доску».
А в темноте пустынной улочки снова слышался знакомый свист.
Бесшумно раскрылась балконная дверь второго этажа, и появился Андрей. Он пробрался по карнизу к водосточной трубе, держа в руках такое же ведро, как у Яшки. Не так легко спуститься по водосточной трубе, когда одна из рук занята посторонним предметом. Андрей спускался виртуозно, вероятно потому, что подобный спуск проделывался им не в первый раз. Но, благополучно спустившись, Андрей вдруг ощутил на своём плече чью-то могучую руку.
Рука оказалась принадлежащей дежурному милиционеру.
— Приветствую вас, — улыбаясь, сказал милиционер.
— Здравствуйте, — неуверенно ответил Андрей.
— Если не секрет, откуда и куда? — осведомился милиционер.
— Я… э… я… м-м… Я из этого дома, — промямлил Андрей.
— Это я заметил. — Милиционер осветил фонариком ведро. — А что у вас здесь?
— Вещи, — неуверенно сказал Андрей.
Милиционер вытащил огромный свитер.
— Ваш? — укоризненно спросил милиционер.
— Мой… то есть папин.
Милиционер вытащил из ведра второй свитер.
— А это чей? Мамин?!
— Мамин.
— Понятно. Папин, мамин… Пройдёмте, гражданин.
— Меня ждут. Я не могу. Я утром приду.
— Не будем препираться.
— Я из своего окна вылез… — оправдывался Андрей.
— Возможно, Там разберутся.
— Где там?
— В милиции.
Милиционер усадил Андрея в коляску патрульного мотоцикла, сунул ему в руки ведро, включил фары, и мотоцикл помчался по пустынной улице…
Ребята ждали Андрея на высокой железнодорожной насыпи. В темноте они не сразу разобрали, что приближавшийся к ним мальчишка был совсем не Андрей, а тот самый Гулька, которого они меньше всего ждали. Первым учуял постороннего Шуркин Транзистор. Он с лаем бросился вниз навстречу Гульке.
— Транзистор, тихо! — прикрикнула Шурка.
— Гулька, — разочарованно сказал Яшка.
— Чего ему здесь надо? — спросила Шурка.
— Давайте я его отлуплю, — меланхолично произнёс Давай.
— Ну, чего тебе? — строго спросил Макар карабкающегося по насыпи Гулю.
— Я с вами… хочу… — кряхтя, произнёс Гуля.
— Чего с нами?
— Раков ловить.
Гуля наконец забрался на насыпь.
— Надоел ты нам ужас, — сказала Шурка.
— Давай отсюда! — Давай угрожающе двинулся к Гуле.
— Погоди, — остановил его Макар. — У матери позволения спросил? — чуть насмешливо спросил он Гулю.
Гуля не почувствовал подвоха.
— Мама отпустила, — радостно сказал он.
— Отпустила, — хихикнул Яшка. — А что ты ей наплёл?
— Сказал, раков ловить.
— Трепло! — сплюнул Яшка.
— Постой, — прервал его, улыбаясь, Макар. — А зачем тебе раки?
— На продажу, — быстро ответил Гуля. — Денег-то не хватает, тридцать два рубля сорок семь копеек.
— Это кому не хватает? — спросила насторожённо Шурка, и Транзистор снова залаял на Гульку.
— «Кому, кому»! Вам…
— И это сказал матери? — уже не улыбаясь, спросил Макар.
Гуля виновато вздохнул.
— Болтун! — презрительно сказал Макар.
— Обойдёмся без тебя, — сказал Яшка.
— Иди домой. Спи. Дети должны спать по ночам, — фыркнула Шурка.
Снова залаял Транзистор.
— Давай! Давай! — Давай плечом слегка оттолкнул Гульку, и Гулька, всхлипнув от огорчения, стал спускаться с насыпи.
— Где же Андрей? — спросил Яшка.
— Обещал принести свитер, — сказала Шурка. — Подождём ещё.
— Вечно он куда-то пропадает, — проворчал Яшка.
— Пошли, — скомандовал Макар. — Догонит!
И вся компания двинулась по шпалам, напевая песенку, в которую изредка вплетался звонкий голосок Шуркиного Транзистора.
Ночь Андрей провёл в милиции, а утром предстал перед начальником отделения.
Начальник отделения был в отличном расположении духа.
Хорошо выспавшийся, чисто побритый, он сидел за своим столом, на котором стояло ведро со свитерами.
Начальник добродушно поглядел на Андрея, заглянул в ведро и задумался. Из протокола, составленного ночью, ему было известно, что задержанный именует себя Васильковым Андреем. Начальник знал Василькова-отца, механика автопарка, и, сверив номер дома, указанный в протоколе, с адресом механика Василькова, понял, что Андрей вылезал, конечно, не из чужого дома, а из своего. Задержавший его милиционер был в городе человеком новым, в милиции работал недавно и, с точки зрения начальника, поступил совершенно правильно. Однако поскольку в действиях Андрея никакого состава преступления не было, то следовало его отпустить.
Но просто так отпустить Андрея начальник не мог, ибо органы милиции не должны рассматривать себя только как карающую руку закона. На них лежит ещё и функция воспитательная.
В самом деле, что это ещё за номера — вылезать по ночам из окон с вёдрами, набитыми шерстяными свитерами! Если все начнут вылезать по ночам пусть даже из своих окон, то милиция не сможет отличить жулика от честного человека, и начнётся такая неразбериха, что и в страшном сне не приснится.
И неизвестно ещё, подумал также начальник, чем может кончить юноша, способный в два часа ночи спускаться по водосточным трубам с вёдрами в руках, и как в дальнейшем он будет применять свои акробатические способности.
Начальник всё раздумывал, с чего бы начать беседу, как вдруг заметил, что Андрей внимательно разглядывает что-то за его спиной.
Начальнику не надо было оглядываться, чтобы понять, что именно разглядывал Андрей. За его спиной висел большой красочный плакат:
Решив, что задержанный сам даёт повод к началу разговора, начальник, кивнув на плакат, сочувственно спросил:
— Стыдно?
— Нет, не стыдно, — нахмурившись, отвернулся Андрей.
— Выходит, не осознал, — вздохнул начальник. — Придётся потолковать.
— А чего толковать? — пробурчал Андрей.
— Вы, гражданин Васильков, не на уроке, а в милиции, так что, извините, придётся послушать, что я вам скажу.
Андрей покорно опустил голову.
— Мы с вами, товарищ Васильков, живём в замечательное время. Наши герои-космонавты штурмуют космос. Наши мужественные полярники, дорогой товарищ, днём и ночью бороздят Арктику и Антарктику. Дня не проходит, Андрюша, чтобы кто-нибудь не совершил подвиг или героический поступок. Да чего там далеко ходить. У нас, в нашем городе, сегодня, буквально вот-вот несколько часов назад…
Андрей поднял голову, взглянул на начальника.
А начальнику тем временем пришла в голову отличная, как ему показалось, мысль.
— Марченко! — крикнул начальник.
В комнате мгновенно появился милиционер, задержавший ночью Андрея.
— Вот какое дело, Марченко. Возьмёшь товарища Василькова и проедешься с ним в депо. Пусть поглядит, послушает, подумает, ума-разума наберётся.
И вот уже патрульный мотоцикл, управляемый Марченко, с Андреем, сидящим в обнимку со своим злополучным ведром, несётся по улицам города. На крутых виражах коляска поднимается над мостовой, шарахаются прохожие.
На здании депо висел плакат:
Большая толпа окружила поворотный круг, с помощью которого любой тепловоз или вагон можно было выкатить на один из многочисленных путей, ведущих в депо.
Когда мотоцикл Марченко въехал на территорию депо, Андрей услышал громовую овацию.
На медленно вращающемся поворотном кругу стояли все его друзья — Яшка, босиком, с закатанными до колен штанами; Давай в длинной рубашке навыпуск, с ведром в руках; Шурка со своим Транзистором и, наконец, сам Макар, обнажённый до пояса, с мокрой рубашкой на плече.
Истово аплодировали железнодорожники.
Медленно и торжественно вращался поворотный круг.
Транзистор весело бегал по кругу, но, заметив хмурого усача, не аплодирующего его хозяйке, остановился возле него и неодобрительно залаял. Усач удивлённо взглянул на скотча и стал хлопать.
Круг остановился, и к ребятам подошёл пожилой железнодорожник. Под аплодисменты он пожал руки всем четверым. И когда смолкла овация, он заговорил:
— Дорогие друзья! Сегодня на рассвете вот эти молодые люди…
Лёгкий смешок пробежал по толпе.
— Да, да, молодые люди, наши товарищи, настоящие граждане, — продолжал пожилой железнодорожник. — Вот эти четверо совершили замечательный подвиг. Обнаружив повреждённый рельс, они остановили пассажирский состав, тем самым предотвратив крушение.
Раздались аплодисменты. Марченко победоносно и вместе с тем укоризненно взглянул на Андрея. «А ты, такой-сякой, по ночам чёрт те чем занимаешься», — как бы говорил его взгляд.
Андрей тяжело вздохнул и ещё глубже погрузился в коляску.
— Они спасли пятьсот тридцать шесть пассажиров, пятьсот тридцать шесть человеческих жизней!.. — патетически восклицал оратор. — Вы только подумайте, товарищи!
Под грохот аплодисментов на поворотный круг вышла дородная женщина с двумя хозяйственными сумками.
— Разрешите же, товарищи, от вашего имени, — продолжал оратор, — вручить героям памятные подарки!
Женщина вытащила из сумки большие сигнальные фонари.
— Пусть эти фонарики…
Слова оратора утонули в шуме аплодисментов, и тут же послышался гром духового оркестра. Тепловоз выкатил на поворотный круг открытую платформу, на которой оркестр исполнял туш.
Судьба смеялась над Андреем.
Всякий раз, как только Андрей по тем или иным причинам отрывался от своих друзей, с ними происходили неожиданные, захватывающие события, и они оказывались героями. А он, Андрей Васильков, лучший спортсмен школы, велосипедист, стрелок, пловец и капитан школьной баскетбольной команды, он почему-то всякий раз оказывается в стороне. В тот момент, когда его друзья совершают подвиги, он бегает по городу с подсолнечным маслом или в результате служебного рвения этого Марченко торчит в милиции и выслушивает от начальника рассказы о подвигах, которые и без того не дают ему покоя.
Андрей вздохнул.
Марченко строго поглядел на Андрея.
— Осознал?
— Поехали, — буркнул Андрей.
— Осознал, — просветлённо улыбнулся Марченко.
Мотоцикл затарахтел, развернулся и, поднимая пыль, исчез.
Четверых героев вместе с Транзистором подняли на платформу.
С фонарями в руках они стояли возле оркестра, а поворотный круг снова медленно завертелся.
— Давай, — тихо окликнул приятеля Макар.
— Что тебе? — отозвался Давай.
— Погляди, как там раки?
Давай заглянул в ведро.
— Спят.
— А может, они… того… сдохли?
— Может, и сдохли.
Медленно вертелся поворотный круг…
Вскоре после митинга вся компания отправилась на водную станцию. Усталые герои дремали, распластавшись на траве, и только Андрей, погружённый в свои невесёлые размышления, сидел, обхватив колени руками, отдалённо напоминая врубелевского Демона.
Не поднимая головы, Макар спросил:
— Кто пойдёт продавать раков?
Вопрос повис в воздухе, ответа не последовало. Транзистор подбежал к Андрею и уставился на него.
— Сходил бы ты, Андрей, а? — лениво проговорил Яшка.
— И правда, — сказал Макар.
— Давай, Андрей, сходи, — оживился Давай.
— Интересно получается, — обиженно сказал Андрей — Вы поезда останавливаете, а я раков продавай.
Снова воцарилась тишина.
— Подушкин идёт, — сказала Шурка.
Вдоль берега с портфелем в руках и с фотоаппаратом на груди шёл знаменитый А. Подушкин, постоянный автор районной газеты.
Подушкин не был великаном. Последняя отметка его роста, сделанная мамой на притолоке двери, показывала 132 сантиметра. Знаменитый Подушкин учился в той же школе, где Андрей и его приятели, но был старше их на целый класс.
Подойдя к Андрею, Подушкин приветливо поздоровался с ним за руку и, кивнув в сторону ребят, бросил:
— Притомились герои… Ну что же, заслуженный отдых.
Герои сделали вид, что крепко спят.
Подушкин раскрыл портфель, набитый множеством экземпляров последнего номера газеты, и, вытащив несколько штук, протянул Андрею.
— Каждому по два экземпляра, — распорядился Подушкин. — Один можешь оставить себе.
Андрей положил газеты рядом с собой, слегка скосил глаза.
Внизу на первой полосе чётко выделялся заголовок:
Ниже была напечатана фотография ребят с фонарями на поворотном кругу. А ещё ниже подпись: А Подушкин.
— Ты почитай, почитай, — сказал Подушкин, бросил портфель, снял аппарат, передал его Андрею, быстро разделся и пошёл в воду.
— Подъём! — раздалась негромкая команда Макара.
Транзистор весело взвизгнул, и ребята вскочили.
— Андрей, пойдёшь на базар? — спросил Макар.
— Нет, — мрачно ответил Андрей и протянул Макару пачку газет.
— Давай, погляди раков, как они там? — спросил Макар.
— Похоже, сдохли, — отозвался Давай.
— А может, спят?
— Может, и спят.
Давай взял ведро, и компания двинулась с пляжа. И только Шурка задержалась рядом с Андреем.
— Ты не расстраивайся, — сказала она сочувственно.
— А с чего мне расстраиваться? Вовсе я и не расстраиваюсь, — раздражённо ответил Андрей.
Шурка хотела добавить что-то утешительное, но тут ревниво залаял Транзистор, и она побежала вслед за ребятами.
Из воды вышел Подушкин. Он попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха, а потом сказал:
— Слушай, Андрей, почему тебя опять нет среди героев? Где ты был?
— В милиции, — вызывающе ответил Андрей.
— Жулика поймал? — заинтересовался Подушкин в предчувствии захватывающего материала для своей новой корреспонденции.
— Меня самого… забрали, — неохотно проговорил Андрей.
Подушкин с сожалением покачал головой. Его сожаление относилось вовсе не к предполагаемому проступку Андрея, а к тому обстоятельству, что Андрей не поймал жулика и, таким образом, не совершил ничего достойного его, подушкинского, пера.
Самый же факт задержания Андрея для Подушкина интереса не представлял, поскольку был фактом отрицательным и к героической теме, которая была его, подушкинской, темой, никакого отношения не имел. Он даже потерял интерес к своему собеседнику, но всё же счёл нужным, как человек, приобщённый к высшим идеалам, сказать что-нибудь поучительное.
— Как же так получается?! — риторически воскликнул Подушкин. — Твои товарищи подвиг за подвигом совершают, а ты… в отделении сидишь?
— Тебе какое дело? — рассердился Андрей.
Подушкин достал из портфеля полотенце и стал растирать свой пухлый торс.
— Я тебе честно скажу, — доверительно заговорил он. — Я бы с удовольствием написал о тебе. Как говорят у нас в редакции, очень уж ты подходящая фигура, лицо у тебя фотогеничное. И заголовок подошёл бы неплохой: «Подвиг Андрея Василькова».
— Ты что, издеваешься? — возмутился Андрей.
— Как тебе не совестно… — развёл руками Подушкин. — Разве ты не знаешь, как я тебя люблю? — И он подмигнул Андрею.
— Издеваешься! — рассвирепел Андрей. — Зря издеваешься. Погоди. Погодите. Ты ещё узнаешь! Вы ещё узнаете! — И разъярённый Андрей зашагал прочь.
«Я им докажу. Я им всем докажу», — думал Андрей, шагая по берегу.
Андрей ещё не понимал, что, собственно, должен доказать и кому именно, но одно он знал твёрдо — необходимо срочно что-то сделать, чтобы покончить с позорной безвестностью и встать вровень со своими друзьями.
Резкий свисток заставил Андрея остановиться. Молодой белобрысый атлет, широко расставив ноги, стоял на ящике из-под бутылок и ритмично командовал:
— И — раз, и — раз, и — раз…
Пятёрка молодых людей, подчиняясь его команде, слаженно и одновременно делали искусственное дыхание пятерым лежащим на земле «утопленникам».
Затем, по свистку атлета, стоящего на ящике, «утопленники» вскакивали и на землю ложились «спасатели».
Бывшие «утопленники» также ритмично разводили руки и опускали их на живот тем, кто только что уже проделывал эти манипуляции с ними.
— И — раз, молодцы! — кричал атлет. — И — раз, шире руки! И — раз, на живот! И — раз, глубже вдох!
Белобрысого атлета, стоявшего на ящике, звали Нилом Русалкиным, и в городе его знали все. Заведующий бензоколонкой, он был по совместительству председателем местного общества спасания на водах. Русалкин был энтузиастом. Именно он организовал местное общество задолго до того, как вода пришла к городу. Ещё только строилась плотина, которая должна была задержать воду и превратить низменность близ города в будущее море, а Русалкин уже действовал. Он писал статьи в местной газете, приводил данные о количестве утонувших в странах капиталистического мира, выступал по радио, убеждал, агитировал. Общество было создано, и Русалкин, естественно, стал его председателем.
Будущее море постепенно наполнялось водой, а Русалкин уже заказывал значки и плакаты, местное радио ежедневно оповещало жителей о мероприятиях общества и различных способах спасания утопающих. И вот уже два года русалкинские спасатели дежурят на лодках в местах, предназначенных для купания. Но то ли жители были слишком осторожны, то ли работа Русалкина была столь плодотворна, но никаких попыток утонуть или хотя бы захлебнуться до сих пор не было. Не было за все два года существования моря.
Но Русалкин знал, что это до поры до времени, и настойчиво готовил свои кадры к будущим катастрофам.
Андрей рассеянно смотрел на «утопленников» и «спасателей» и вдруг увидел щит, мимо которого проходил едва ли не каждый день. Только сейчас он ощутил, что призыв обращён не к кому-то вообще, а именно к нему — Андрею Василькову.
На щите суровый спасатель, чем-то напоминающий Русалкина, вытаскивал из воды легкомысленную девицу с развевающимися волосами.
— взывал плакат.
Теперь Андрей знал, что ему делать. Он сумеет доказать всем — кто именно были эти все, Андрей не очень задумывался, — в общем, он сумеет доказать, что и он чего-то стоит, что и он ничуть не хуже других, совершающих разные подвиги.
Итак, он спасёт утопающего. Андрей шёл по берегу и пристально всматривался в купающихся, которые представлялись ему сейчас естественными кандидатами в терпящих бедствие, мерещились тонущими и захлёбывающимися, призывающими его на помощь. Весь день он провёл в лодке с огромным полевым биноклем, следя за плавающими и купающимися гражданами, буквально кишевшими в местах, отведённых для купания. Увы, всё было спокойно и мирно. Никто не собирался тонуть, никто не звал на помощь. Из воды доносились весёлые голоса, смех, но слов «спасите» и «тону» Андрей так и не услышал. Он приуныл.
Он вдруг понял, что если Русалкин со своими молодцами, два года дежурящими на воде, не спас ни единого человека, то какие шансы у него? Никаких, должен был признать Андрей.
Но решение спасти утопающего, принятое в тот момент, когда он глядел на щит с тонущей девицей, не оставляло его.
И вдруг он увидел Гулю. Осторожно, с опаской входил Гуля в воду, пробуя её то одной ногой, то другой. Пройдя три шага, он остановился и, опустив руки на дно, стал бултыхать ногами. Передвигая руками по дну и поднимая ногами тучи брызг. Гуля создавал себе иллюзию плавания.
Андрей смотрел на него в бинокль и думал, что ведь есть же такие люди, как Гуля, которые самой природой созданы для того, чтобы тонуть. Ведь если Гуля окажется на воде в более или менее глубоком месте, он немедленно пойдёт ко дну. Андрей представлял себе, как Гуля падает в воду. Падает с мола. Падает с вышки стадиона. Падает с лодки. Андрей почти реально вдруг ощутил, как он стремительно прыгает вслед за ним и под восторженные крики толпы извлекает его из воды.
Но Гуля не тонул. Побарахтавшись в воде, он выскочил на берег и стал вытираться большим шершавым полотенцем.
И вот тут-то в сознании Андрея и произошёл тот странный поворот, который повлёк за собой последующие события. Трудно понять, как это могло случиться с таким вообще-то положительным мальчиком, как Андрей, но мысль, высказанная кем-то в знаменитой поговорке о Магомете, засела в его голове. Известно, что если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе.
И Андрей, отложив бинокль, взялся за вёсла. Он грёб туда, где одевался Гулька. Ему нужен был Гулька. Он знал, что ему делать.
…Вечером того же дня Гуля нетерпеливо прохаживался по берегу, наблюдая за тем, как ныряет Андрей. Андрей на какое-то время скрывался под водой, потом, отфыркиваясь, появлялся, снова набирая воздух.
— Сколько? — спрашивал Гуля.
— Три метра, — отвечал Андрей.
— А не глубоко?.. — вздыхал Гуля.
Андрей плыл дальше, и снова нырял, и снова появлялся.
— Сколько? — спрашивал Гуля.
— Метра четыре… — откликался Андрей.
— Ну и хватит, — говорил Гуля.
Но Андрей плыл ещё дальше и опять скрывался под водой.
— Сколько? — жалобно спрашивал Гуля.
— Около шести, — отвечал Андрей.
— Слишком глубоко.
— В самый раз! — крикнул Андрей и поплыл к берегу.
Он вышел из воды и, дрожа от холода, стал натягивать штаны.
— Андрей, ведь если что-нибудь не так, я утону, — неуверенно заговорил Гуля.
— Не бойся, — сказал Андрей.
— Шесть метров… всё-таки много, — вздохнул Гуля. — Давай там, где три… мало ли что…
Андрей стал натягивать рубаху.
— Вся штука в том, чтобы глубоко было.
— Шесть метров — это опасно, — сказал Гуля.
— И надо, чтобы было опасно, — ответил Андрей, делая резкие движения, чтобы согреться. — Вообще-то если бы рядом был какой-нибудь омут или водоворот…
— Водоворот? — испуганно переспросил Гуля и тут же согласился: — Давай здесь.
— Да ты не бойся, — успокоил его Андрей.
— Я не боюсь. Просто я не умею плавать, — улыбнулся Гуля.
— Вот и хорошо, что не умеешь, — ободрил его Андрей. — Как раз и нужно, чтоб не умел.
— И меня примут в вашу компанию? — с замиранием сердца спросил Гуля.
— Я слов на ветер не бросаю, — твёрдо ответил Андрей.
— Андрюша, а на что вам не хватает тридцать два рубля сорок семь копеек? — неожиданно спросил Гуля.
Андрей засмеялся.
— Узнаешь. Всему своё время, — и испытующе посмотрел на Гулю. — Согласен?
— Согласен, — жалобно улыбнулся Гуля. Ради возможности быть в компании Макара и Андрея он был готов на всё.
На другой день Андрей и Гуля встретились возле лодочной станции. Андрей сдержанно, по-мужски, кивнул Гуле и пошёл вдоль длинного ряда свежевыкрашенных лодок. Гулька покорно поплёлся за ним.
Сразу за лодочной станцией начиналась так называемая дикая пристань. На цепях с тяжёлыми замками стояли частные суда самого разнообразного назначения. Шлюпки и моторки, катера и парусные лодки, баркасы и ялики, яхты и байдарки; словом, тут можно было найти всё, что угодно, даже плот, на котором почему-то была установлена собачья конура.
Почти в самом конце дикой пристани стояла полузатопленная плоскодонка. На ней не было ни замка, ни цепи. Она была ничьей. Мальчики выволокли её на берег, перевернули вверх дном, освободив от воды, и снова спустили её на воду. Андрей бросил в неё несколько ржавых консервных банок, вытащил из-за кустов какие-то облезлые вёсла, кинул их в лодку. Потом подобрал на берегу небольшое полено и, войдя в лодку, потрогал пробку, торчавшую в днище. Из-под пробки сочилась вода. Андрей несколько раз ударил поленом по пробке, и течь прекратилась.
— Поехали, — сказал Андрей, усаживаясь на вёсла.
Гуля вошёл в лодку и уселся на корме.
Плоскодонка скользила по гладкой поверхности воды.
День выдался солнечный, удивительно тихий, даже какой-то ленивый. В такие дни хорошо лежать где-нибудь в тени, недалеко от воды, чтобы выскочить на мгновение, окунуться и снова спрятаться в тени.
Откуда-то издалека, вероятно из дома отдыха, доносилась знакомая песня:
Андрей грёб, а Гуля, опустив руку в воду, тихо говорил:
— Мама тесто поставила. Пироги будет печь… с крыжовником… — Он помолчал и добавил: — Когда всё кончится, пойдём ко мне пироги есть?
Тем временем лодка оказалась на том самом месте, которое было выбрано накануне.
— Приехали? — спросил Гуля.
— Приехали, — сказал Андрей, поднимая вёсла и складывая их в лодке.
— Уже?
— Погоди.
— А чего… годить?
— Рано. Народу нет.
Берег был пуст. На пляже, как на грех, не было ни души. То ли рано ещё было, то ли купались в другом месте, но так или иначе для готовившегося спектакля не было зрителей.
И вдруг, откуда ни возьмись, под звуки барабана, с высокого берега на пляж хлынула толпа ребятишек. С криком и визгом они бросились в воду, а сверху бежали всё новые и новые ряды пионеров, и на какое-то мгновение весь берег заполнился до отказа. В воде бултыхалось, прыгало, ныряло, кричало, визжало и смеялось великое множество ребятишек.
— Вытаскивай пробку! — шёпотом, как будто на берегу могли его услышать, скомандовал Андрей.
Гулька бросился выполнять приказ. Он схватился за скользкую от воды затычку и потянул на себя. Руки соскользнули, и Гулька упал на дно лодки.
— Эх, ты… — зашипел Андрей. — Тащи, говорю!
Гулька снова схватился за пробку, и снова руки соскользнули.
— Она мокрая… не вылезает… Ты её забил… Её не вытащишь… — лепетал. Гулька, снова и снова пытаясь вытащить затычку.
Андрей тем временем изображал безмятежность. Он лежал на носу, как бы млея от неги, подставив своё тело солнцу.
— Ну и тип… Ну и недотёпе… — шипел он. — Пробки вытащить не можешь… Руки вытри, чтобы сухие были…
— Обо что? Тут всё мокрое, — оправдывался Гулька.
— Поленом, поленом, — командовал Андрей.
Гулька взял полено и ударил по пробке.
— Да не забивай, не забивай… По боку! По боку! Раскачивай! — злился Андрей и наконец, не выдержав, сам бросился к пробке.
Он попытался вытащить её руками, потом стал орудовать поленом, но пробка не поддавалась.
— Андрей, Андрей… — шепнул Гулька. — Сюда плывут.
Андрей оглянулся, увидел подплывающих к лодке ребят, поспешно растянулся на корме, приняв снова безмятежную позу.
Ребята облепили лодку, хватаясь за борт.
Гулька испугался.
— Андрей, они перевернут лодку! Они нас потопят!
Андрей поднялся.
— А ну, отцепитесь! Давайте отсюда!
Ребята со смехом поплыли обратно. И когда они были уже на порядочном расстоянии, Андрей снова принялся за пробку. Он бил её веслом, ковырял какой-то железкой, раскачивал руками. И вдруг пробка подалась. Она осталась в руках у Андрея, а из дырки хлынула вода… Андрёй бросил пробку.
И в ту же минуту раздался горн. Андрей взглянул на берег и увидел, как пионеры, мгновенно построившись, покидали берег под звуки барабана.
— Пробку, пробку ищи! — крикнул Андрей Гульке и сам стал шарить по дну. Вода всё прибывала, а Гулька и Андрей, глядя друг на друга, судорожно ощупывали дно.
— Нашёл! — радостно крикнул Гулька.
— Затыкай! — скомандовал Андрей.
— А где дырка? Дырка где?
— Дай сюда!
Андрей нащупал дырку и заткнул её.
Ребята облегчённо вздохнули и, вооружившись консервными банками, начали вычерпывать воду…
С асфальтированного шоссе свернули три ярких туристских автобуса и подрулили к берегу. Пёстрая толпа туристов выплеснулась и тут же затараторила чуть ли не на всех европейских языках. Мужчины и женщины, старики и молодые, плешивые и кудрявые, тонкие и пузатые, обвешанные киноаппаратами и биноклями, фотокамерами и подзорными трубами, они обступили молодого, элегантно одетого гида.
— Мы с вами, друзья, — заговорил он неторопливо, — въезжаем в город, который ещё недавно не знал большой воды.
И сразу же его слова, как эхо, повторили переводчики.
— И вот руками советских людей, — продолжал гид, — два года назад создано это море, которое вы видите перед собой. Взгляните налево. Водный стадион «Динамо». Вышка для прыжков в воду. Здесь обычно тренируется олимпийский чемпион Володя Севриков, житель нашего города.
Имя Севрикова было, очевидно, хорошо известно туристам.
— Севриков, Севриков, — не ожидая перевода, одобрительно зашумела толпа туристов.
— Взгляните сюда. — Гид указал на плоскодонку с нашими героями. — Эти мальчики ещё недавно, быть может, даже в глаза не видели лодку, а теперь…
А для мальчиков прибытие туристов было как бы сигналом, чтобы снова приняться за своё дело.
— Тащи пробку! — скомандовал Андрей, снова принимая живописную позу.
Гулька схватился за пробку, раскачал её и вытащил. Но вода почему-то не пошла.
— Что у тебя там? — спросил Андрей. — Вытащил?
— Вытащил, — удивлённо сказал Гулька. — А вода не идёт…
— Как — не идёт?
— Не идёт.
— Прочисти дырку, — распорядился Андрей.
— Чем?
— Пальцем.
Гулька безуспешно возился с капризным отверстием.
— Там что-то мешает… Какая-то фанерка.
— Фанерка? — Андрей подполз к дырке и сунул в неё уключину. Из отверстия фонтаном ударила вода.
— Взгляните направо, друзья, — продолжал разглагольствовать гид. — Перед вами пристань. Здесь вы видите…
Но туристы не слушали его. Они не смотрели направо. Они смотрели налево, туда, где медленно погружалась в воду плоскодонка с Андреем и Гулькой. Туристы дёргали за рукав переводчиков и гида, явно взволнованные происходящим.
Но гид был невозмутим. Взглянув на тонущую лодку, он сделал рукой успокаивающий жест.
— Спокойно, друзья, спокойно, — говорил он. — Все местные дети отлично плавают, и у нас нет ни малейшего основания беспокоиться за их судьбу.
— Спасите! Тону! Спасите утопающего!
Гулька нелепо барахтался в воде, то погружался, то вновь появлялся на поверхности.
— Андрей! Где ты, Андрей! — кричал Гулька. — Тону! Я правда тону.
Гулька хлебнул воды, и в глазах его появился ужас.
В этот момент рядом с ним появился Андрей. Гулька схватил его за волосы.
— Пусти! Больно! — закричал Андрей. — Хватайся за шею!
Гулька отпустил волосы и снова погрузился в воду.
Андрей нырнул за ним и вытащил его на поверхность. Гулька тяжело отфыркивался, а Андрей лёг на спину, взял Гульку под подбородок и поплыл к берегу.
Туристы щёлкали фотоаппаратами, вращали кинокамеры. Дамы всплёскивали руками и вытирали слёзы.
— Друзья, — торжественно произнёс гид, — мы с вами стали невольными свидетелями происшествия, которое является ярким примером повседневного героизма наших детей!
Андрей вытащил перепуганного, бледного Гульку на берег, положил его на траву и начал делать ему искусственное дыхание.
— Не надо, Андрюша, спасибо, я уже дышу, — пролепетал Гулька.
Толпа туристов окружила Андрея и Гульку. Кто-то похлопывал Андрея по плечу, кто-то гладил по голове, множество рук протягивали ему сувениры — шариковые ручки и записные книжки, какие-то значки, открытки и даже фотографии, запечатлевшие момент спасения Гульки.
И тут же к Андрею протиснулся толстяк в тирольской шляпе с любительской кинокамерой, оснащённой гигантской трубой — телеобъективом.
Весело ткнув пальцем в живот Андрея, он захохотал и что-то стал говорить молоденькой переводчице в тёмных очках.
— Товарищ Квадрачек, — заговорила переводчица, — счастлив, что ему удалось заснять на киноплёнку это замечательное происшествие. Товарищ Квадрачек утверждает, что с помощью этого уникального объектива ему удалось однажды запечатлеть зелёненького кузнечика на расстоянии около ста метров.
Толстяк захохотал, снова ткнул пальцем в живот Андрея и опять что-то сказал переводчице.
— Товарищ Квадрачек, — торжественно провозгласила переводчица, — обещает прислать вам эту плёнку на память о вашем прекрасном поступке, после того как покажет её своему сыну Гурвинеку и дочке Кларе.
И под аплодисменты всех присутствующих товарищ Квадрачек пожал руку Андрею и Гульке.
В довершение торжества, откуда ни возьмись, появился сам А. Подушкин.
— Я всегда верил в тебя, — сказал он, похлопывая по плечу Андрея. — Молодец!
— Мо-лод-цы! — скандируя, подхватили туристы. — Мо-лод-цы!
И тут Квадрачек вдруг закричал:
— До то-го!
И чешская группа туристов подхватила:
— До то-го! До то-го!
Андрей счастливо улыбался, растерянно оглядывался по сторонам.
Всё получилось как нельзя лучше — спасение Гули не только не вызвало ни у кого ни малейшего сомнения, но и произошло в присутствии множества людей, а поскольку большинство из них были иностранцы, подвиг Андрея сразу приобрёл, можно сказать, международное значение. Он был даже документально подтверждён фотоснимками, сделанными в момент события при помощи неизвестных Андрею хитроумных фотоаппаратов, изготовляющих снимки тут же, на месте съёмки. И наконец, везение Андрея довершилось тем, что на месте происшествия оказался сам Подушкин, будущий глашатай его славы. Сейчас Подушкин уже не казался Андрею таким маленьким и противным.
А главное, с Андреем произошло нечто совершенно непонятное: приветствия, улыбки, похлопывания по плечу, незамысловатые подарки и всеобщая радость по поводу спасения Гули каким-то непостижимым образом сделали то, что Андрей и сам поверил в свой подвиг. Будто по мановению волшебной палочки он забыл всё, что предшествовало этому мгновению, и стоял перед толпой мокрый и счастливый, смущённо улыбаясь, будто и в самом деле спас бедного Гулю. Он чувствовал себя героем.
Так Андрей наконец-то приобщился к славе. Никому и в голову не пришло, что подвиг был подстроен им, или, как говорится, инсценирован, что парень заслуживал скорее порицания, нежели восхваления. Увы, все были убеждены в том, что Андрей Васильков спас своего друга.
В тот же день А. Подушкин выкладывал на стол редактора местной газеты фотографии подвига Андрея Василькова.
Усталый немолодой уже человек с любопытством разглядывал фотографии. А фотографии были и верно уникальны. На одной из них была ещё видна погружающаяся под воду плоскодонка с Андреем и Гулькой, на другой — Гулька, хватающий Андрея за волосы, и, наконец, на третьей — Андрей, делающий Гульке искусственное дыхание.
Редактор встал.
— Как зовут твоего парня?
— Андрей Васильков, — отрапортовал Подушкин.
— Хорошо зовут. Как он вообще-то? Годится?
— Вообще-то годится.
— Учится как?
— Хорошо учится.
— Это хорошо. Да, и ещё… Будешь писать, особо остановись на том факте… — Редактор улыбнулся и подмигнул Подушкину, — что это первый случай за два года существования нашего моря, когда человек хотел было утонуть, а ему не дали. А кто не дал? Друг-товарищ, этот самый… как его?
— Андрей.
— Вот видишь, Андрей. А он дружит с этим… «утопленником»?
— Дружит.
— Вот видишь, дружит. Ну что ж, пиши. Молодец, Подушкин. Есть у тебя эта самая… журналистская хватка. Далеко пойдёшь. Пиши. Будем поднимать этого… твоего героя, тем более водный праздник на носу, два года нашему морю, и всё такое…
И, задумчиво почесав правую бровь, спросил:
— Сколько строк просишь?
Подушкин от изумления уронил портфель. Его, Подушкина, как заправского журналиста, спрашивали, сколько он, он сам, просит строк.
И мальчик понял, что пришёл его час. И он может, нет, должен воспользоваться случаем и запросить как можно больше.
— Полсотни дадите? — бросил он нарочито небрежно и нагнулся, чтобы поднять портфель и скрыть от редактора свою счастливую улыбку.
Редактор, щурясь, посмотрел на Подушкина и укоризненно покачал головой.
— Недооцениваешь материал, Подушкин, — вздохнул он, прикрыл глаза и, взвесив в уме какие-то ему одному понятные обстоятельства, спросил: — Триста строк потянешь?
Подушкин зарделся и почувствовал себя сантиметров на двадцать выше ростом.
— Потяну, товарищ редактор, — сказал он невесть откуда взявшимся басом.
Андрей ещё не подозревал, как далеко зайдёт его слава, зато Гулька уже пользовался реальными плодами самоотверженного соучастия в «подвиге» своего друга.
Компания Макара снизошла к Гульке, он был не только принят, как свой, но на первых порах ребята окружили его особенным вниманием. Было решено научить Гульку плавать. На берегу сидели Шурка и Андрей. Они, смеясь, наблюдали за тем, как Гулька, поддерживаемый Макаром, Яшкой и Даваем, шлёпает руками и ногами по воде.
— А ну, давай! — командовал Давай, и ребята разом отпускали Гульку, который тут же погружался в воду с головой.
Ребята смеялись, а из воды появлялась сконфуженная Гулькина физиономия, и он, отфыркиваясь, смущённо лепетал:
— Нет, братцы, ничего не выйдет. Меня дедушка учил, бабушка учила…
— У бабушки не вышло, у нас выйдет, — смеялся Яшка.
И Гулька снова опускался на дно. Смеялись ребята. Макар вытаскивал захлёбывающегося Гульку, а тот повторял всё то же:
— Меня ещё дедушка учил…
Андрей поглядывал на смеющуюся Шурку, и его так и подмывало доверить ей тайну своего подвига. Именно Шурке, а не кому-нибудь другому. Мнением Шурки он дорожил, и мы не исключаем мысль, что Шурка была именно тем человеком или, во всяком случае, одним из тех, ради кого ему всегда хотелось совершить что-нибудь выдающееся. Впрочем, чужая душа — потёмки, и скорее всего, хотя Шурка и играла известную роль в поступке Андрея, но причины его, конечно, были более сложными и значительными.
Операцию по «спасению» Гульки Андрей безусловно провёл из самых высоких соображений, как это ни покажется кому-нибудь странным. Впрочем, нельзя, конечно, исключить и такие низменные, а может быть, и не такие уж низменные побуждения, как желание славы, тщеславие или, лучше сказать, — честолюбие.
Но так или иначе, во всём этом, неясном самому Андрею сложном переплетении причин безусловно занимала какое-то существенное место и эта чёрненькая, живая девчонка, не расстающаяся со своим верным Транзистором.
Сейчас Андрею очень хотелось поговорить с Шуркой о своём «подвиге», но, глядя на потешающуюся над Гулькой девчонку, он никак не мог придумать, с чего начать. Признаться ей во всём? Но ещё неизвестно, как она воспримет это признание. Хорошо бы рассказать, как ему вдруг стало страшно, что Гулька и вправду тонет, как он и впрямь чуть не потащил его на дно. Да и потом, в конце концов, без него Гулька, пожалуй, и впрямь утонул. Андрей окончательно запутался в своих мыслях и решил, что лучше об этом ничего не говорить. Правду нельзя сказать, а врать Шурке он не мог. Да, как ни странно, врать Андрей не умел, не любил, а уж Шурке врать и вовсе было невозможно.
И оттого, что сказать ему было нечего, он достал из кармана шариковую ручку, подаренную кем-то из туристов, и протянул её Шурке.
— Возьми.
— Ещё одну? — удивилась Шурка.
— Тут четыре цвета — красный, синий, чёрный и зелёный… — объяснил Андрей.
— А у тебя какая? — спросила Шурка.
— У меня своя, старая, — ответил Андрей.
— Всё раздарил? — удивилась Шурка.
— Раздарил, — кивнул Андрей.
Шурка одобрительно улыбнулась.
В это время Транзистор с лаем бросился навстречу выехавшему на пляж грузовичку, на борту которого было написано: «Читайте газеты». Какие именно газеты следует читать, сказано не было. Просто — читайте газеты, и всё. Эта машина принадлежала редакции местной газеты, и в городе все её знали. Из кабины выскочил Подушкин и, размахивая портфелем, направился к Андрею.
— Васильков, поедешь со мной! — начальственно заявил Подушкин. — Мы решили тебя поднимать.
— Как это — поднимать? — заинтересовалась Шурка, но Подушкин даже не взглянул на неё, не удостоил ответом.
— Где твой «утопленник»? Бери его, и поехали. Быстрей, быстрей, — скомандовал он.
Гульку извлекли из воды и, не дав ему как следует обтереться, стали натягивать на него одежду. Ничего не понимающий Гулька пытался выяснить, что происходит у Андрея, но и тот ничего толком объяснить не мог.
— Скорей, скорей, — торопил их Подушкин.
Растерянного, мокрого Гульку затолкали в кузов, Подушкин посадил рядом с Гулькой Андрея, а сам сел с шофёром и скомандовал:
— Поехали!
Когда машина, слегка побуксовав, выбралась на дорогу и скрылась из глаз, Шурка задумчиво сказала:
— Поднимать будут.
— Куда поднимать? — не понял Давай.
— «Куда, куда»! — усмехнулся Яшка. — Прославлять их будут, возвеличивать!
— Вот какое дело, — сказал Макар, по-видимому не придавший значения приезду машины. — В одном месте покупают лягушек для опытов. Я знаю, где их много. Ну как, пойдём?
— Девай, — согласился Давай.
— Пошли, — сказала Шурка.
Яшка запел песенку и под аккомпанемент весело гавкающего Транзистора ребята двинулись с пляжа.
…Итак, машина славы завертелась, а Андрею не оставалось ничего иного, как поспевать за её стремительным бегом.
В тот момент, когда Подушкин привёз в редакцию Андрея и Гульку, в небольшом зале шла встреча с читателями, так называемый редакционный вторник. На эстраде выступал жонглёр. Под весёлую цирковую музыку он подбрасывал вверх большие остро отточенные ножи, и пока Гулька с замиранием сердца следил за сверкающими в воздухе ножами, Подушкин наставлял Андрея:
— Начнёшь так. «Было знойное летнее утро…»
Андрей хихикнул.
— Слушай меня, — рассердился Подушкин. — Я знаю, что надо говорить.
Один за другим, завершая номер, ножи вонзались в пол.
Подушкин подтолкнул Андрея, и Андрей появился на эстраде. Его встретили одобрительным шумом. Андрей чувствовал себя неловко, он опустил голову, уставившись на дырки, оставшиеся в полу от ножей жонглёра.
— Говори, — зашипел Подушкин.
— Чего тут говорить… — замямлил Андрей. — Говорить тут нечего…
По рядам прошёл шум одобрения.
— Хороший парень, скромный, — шепнула интеллигентная старушка своему пожилому соседу.
— Стояло знойное летнее утро, — подсказал Подушкин.
Андрею не хотелось повторять чужие слова, но и своих у него не было, как, впрочем, не было и самого подвига. Он вспомнил, как сидел только что на берегу возле Шурки и ничего не мог ей рассказать. Легко было устроить «спасение» Гульки, но рассказывать, выдумывать — этого Андрей не мог. И ничего не оставалось, кроме единственной возможности повторять слова Подушкина.
— Стояло знойное летнее утро, — донёсся до него сердитый шёпот его нового друга.
Поморщившись и тяжело вздохнув, Андрей неохотно выдавил из себя:
— Стояло знойное летнее утро.
Голос его звучал неуверенно.
— Над нашим городом плыла жара, — снова подсказал Подушкин.
Андрей нехотя повторил и эти слова. А потом, постепенно осваиваясь в новой роли, произнёс вслед за Подушкиным:
— Так и хотелось окунуть своё разгорячённое тело в прохладные воды нашего замечательного моря.
Андрей говорил всё увереннее и увереннее, и, как ни горько признаться, голос его звучал всё звонче и проникновенней.
…Колесо славы вертелось с невероятной быстротой. Андрей выступал то на лесной поляне у пионерского костра, то в красном уголке местного санатория, то в клубе охотников.
Уже без всякой подсказки повторял он заученные подушкинские слова:
— Вместе с моим закадычным другом Серёжей, которого все попросту называли Гулькой, мы направились к берегу моря…
Выступал ли он в естественном амфитеатре лесного пригорка перед пионерами или с огромной трибуны большого клуба швейников, предназначенной для ораторов самого высокого ранга, — слова были все те же — подушкинские:
— И вдруг я увидел, как из щели засочилась вода. «Неужели лодка дала течь?» — подумал я с тревогой. А вода всё прибывала и прибывала…
Торжественно восседали за столами президиумов довольный, гордый собой Подушкин и слегка растерянный Гуля. А голос Андрея от выступления к выступлению делался всё более уверенным, всё более вдохновенным:
— Я понял, что лодка идёт ко дну. «Что же будет с моим другом? — пронеслась в моём мозгу недобрая мысль. — Ведь он не умеет плавать!..»
Слушали Андрея хорошо, сочувственно кивали, улыбались, долго аплодировали.
Наконец слава привела его в радиостудию.
Андрей сидел в звуконепроницаемой комнате, обитой квадратами ячеистой упаковки для яиц. Он сидел перед микрофоном и произносил свой текст, глядя через стекло на звукооператора.
Звукооператор кивал головой и что-то говорил, а репродуктор, висевший на стене, повторял его слова.
— Повторите последнюю фразу, — сказал репродуктор, и Андрей повторял.
— «Что же будет с моим другом?» — пронеслась в моём мозгу недобрая мысль…
Звукооператор за стеклом поморщился.
— «В мозгу» не годится, — перебил Андрея репродуктор. — Скажи просто: «подумал я».
— «Что же будет с моим другом?» — просто подумал я, — сказал Андрей и взглянул через стекло на звукооператора.
Оператор за стеклом наклонился к микрофону.
— Тьфу, — сказал репродуктор. — Не говори «просто». Слово «просто» не говори, а просто скажи — подумал.
— «Что же будет с моим другом?» — подумал я, — повторил Андрей и тут же спросил: — Так? Правильно?
— Правильно. Но ещё раз. «Правильно» говорить не надо.
— А как надо? — растерялся Андрей.
— Так и надо, — кивнул оператор. — Всё говоришь правильно, но «правильно» говорить не надо. Понял? — повторит за оператором репродуктор.
— Нет.
— Слово «правильно» говорить не надо. Ну, говори.
Андрей устало сказал:
— «Что же будет с моим другом?» — пронеслось в моём мозгу…
— Мозгов не надо! — закричал репродуктор.
— Извините, — сказал Андрей. — Я устал.
— Хорошо, отдохни, — махнул рукой звукооператор и выключил аппаратуру.
Андрей опустился в кресло.
Слава становилась обременительной и какой-то нерадостной. Андрею надоели все эти выступления, чувствовал он себя скверно. Он никак не предполагал, что дело зайдёт так далеко. А дело заходило всё дальше и дальше…
Выступление Андрея по радио передавали в то самое время, когда он вместе со всей компанией возвращался в город. Ребята несли большие стеклянные банки, набитые лягушками, предназначенными для развития отечественной науки. Возвращался с ребятами и Гуля, принимавший на этот раз участие в экспедиции на правах законного члена компании.
Всякий, кому доводилось ловить лягушек, знает, что дело это требует особой сноровки и расторопности. Не так уж трудно приблизиться к лягушке даже на расстояние самое короткое. Но стоит протянуть руку, чтобы схватить, казалось бы, лёгкую добычу, как лягушка, не спеша, делает прыжок и оказывается вне пределов досягаемости. Особенно поражало Гулю, что они, эти самые лягушки, чуяли приближающуюся опасность спиной. Гулька с тоской и завистью глядел на Шурку, которая с лёгкостью просто невероятной наполняла лягушками свою банку, не сходя с места. Казалось, лягушки сами прыгают в неё. Впрочем, с не меньшим успехом наполняли свои банки и остальные, все, кроме Гульки, который, излазив болото вдоль и поперёк, поймал всего трёх крохотных лягушат.
И тем не менее Гулька был счастлив, он шёл, гордый богатым уловом своих друзей, и единственное, что его мучило, это вопрос: для чего, собственно, ребята собирают деньги и на что им не хватает тридцати двух рублей сорока семи копеек. Он уже хотел было спросить об этом у Андрея, как вдруг из раскрытого окна раздался искажённый репродуктором голос его друга:
«…ведь он не умеет плавать. Я огляделся вокруг. Гульки не было…»
Андрей ускорил шаг, делая вид, что он не слышит своего голоса.
А ребята остановились возле окна.
«У меня упало сердце. Неужели утонул? — доносился голос Андрея. — «Не бывать этому», — подумал я…»
Андрей вернулся, дёрнул Шурку за рукав.
— Ну, чего остановились?! Пошли.
Ребята со смехом двинулись дальше.
— Ну, Андрей, давай расскажи, куда сердце-то упало? — смеялся Давай.
— Как — куда? Ясное дело — в воду, — балагурил Макар.
— А какая недобрая мысль пронеслась в твоём мозгу? — издевался Яшка.
— Чего вы смеётесь? — вступилась за Андрея Шурка. — Это всё Подушкин написал.
— А он что, попугай, что ли?! — сказал Макар. — Зачем чужие слова повторяет?!
— А ты сам по радио не выступал? — снова вступилась Шурка. — Не знаешь, что ли, как это делается?!
Теперь голос Андрея слышался из разворачивавшейся на перекрёстке легковой машины:
«Посиневшие губы моего друга чуть заметно шевельнулись, и он глубоко вздохнул. Жив, жив! Не помня себя от радости…»
Машина скрылась за поворотом, обдав компанию пылью.
Когда облако рассеялось, перед ребятами возникла атлетическая фигура в пёстрой рубашке. Это был Нил Русалкин.
— Васильков… — сказал он как-то особенно внушительно и протянул руку Андрею. — Поздравляю. Я, маешь ли, был в командировке на семинаре спасателей, а ты, маешь ли, тут без меня… Молодец! Мы тебя, маешь ли, представили к награде. В воскресенье, на водном празднике, будем, маешь ли, вручать… Так что готовься!
Проехавшая машина обдала пылью Русалкина. И когда пыль рассеялась, Русалкина уже не было.
— Качать Андрея! — тихо приказал Макар.
Ребята окружили Андрея.
— Ну что? Ну чего? — насупился Андрей. — Издеваетесь?! Издевайтесь! Издевайтесь!
Андрей бросил банку с лягушками и побежал прочь. Банка разбилась, и лягушки заполнили всю улицу. Они прыгали, скакали, квакали… Ребята растерянно смотрели вслед удаляющемуся Андрею.
— Зачем человека обидели? — сердито сказала Шурка. — Что он плохого сделал? — Шурка передала свою банку Даваю и побежала за Андреем.
Транзистор, почуяв настроение своей хозяйки, тявкнул на Макара и бросился за Шуркой.
Ребята подавленно молчали.
Андрей слышал, что за ним бежит Шурка, но сейчас ему не хотелось ни видеть её, ни разговаривать с ней. Он вбежал в свой подъезд и захлопнул дверь.
Шурка остановилась у подъезда. Она не знала, что Андрей стоит, не дыша, за закрытой дверью. А может быть, и догадывалась, но каким-то своим девчоночьим чутьём поняла, что не надо его трогать. Постояв у двери с минуту, она свистнула скотчу и пошла навстречу ребятам.
На столе стоял большой торт с замысловатым кремовым узором. Мать Андрея раскладывала торт по тарелочкам, а отец благодушно хвастался дедушке, специально приехавшему навестить своего внука-героя:
— Прихожу в автопарк, меня, как именинника, встречают, все ручку жмут. Молодец, говорят, Васильков, вырастил сына на славу…
— В первую империалистическую, — перебил дедушка, — я тоже чуть героем не стал. Хотели Егория дать, да бумага где-то запропастилась…
— Кушай, папа, кушай, — перебила его мать. — В моём садике дети его фотографию просят, — сказала она. — Хотят на видном месте повесить.
И снова вмешался дедушка:
— А ещё помню, пароход тонул. «Титаник». Народу погибло — тьма…
— Кушай, папа, кушай, — снова сказала мать и спросила у Гульки: — Вкусно?
— Вкусно, — с набитым ртом ответил Гулька.
— Сладко? — спросил отец.
— Сладко, — широко улыбнулся Гулька.
— А ещё помню, — снова начал дедушка, — корова под лёд провалилась…
— Какая корова, папа? — рассердилась мать.
— Какой масти, что ли? Не помню. Какой масти была корова, убей бог, не припомню.
С улицы послышался женский голос:
— Андрей! Андрей!
Андрей выбежал на балкон и увидел внизу почтальоншу.
— Зайди на почту, — сказала она. — Там тебя посылка дожидается. Из-за границы.
На почте Андрей получил плоский квадратный пакет, заклеенный яркими иностранными марками. Он расписался в получении, и незнакомая девушка в окошечке улыбнулась ему, а когда он отошёл, восторженно поглядела вслед.
— Это Васильков, тот самый! — сказала она пожилой женщине, подававшей ей квитанцию.
У входа Андрея поджидал Гуля. Он смотрел на Андрея выжидающе, слегка приоткрыв измазанный тортом рот.
— Вытри рот, — сказал Андрей и, отойдя в сторону, стал рассматривать пакет.
Гуля заглядывал из-за его спины, стараясь прочесть обратный адрес, написанный латинскими буквами.
— Прага… Улица Фучика, семнадцать… — прочёл Гуля.
— Квадрачек, — понимающе кивнул Андрей.
Аккуратно вскрыв обёртку, ребята обнаружили плоскую коробку с цветным изображением Карлова моста в Праге. Андрей поднял крышку. В коробке лежала плёнка.
Перед ними была плёнка, на которой жизнерадостный Квадрачек запечатлел спасение Гули. Он прислал им плёнку, подтверждающую документально подвиг Андрея. И хотя никаких таких подтверждений не требовалось, всё же наличие плёнки делало так называемый «подвиг» более зримым и наглядным.
Андрей посмотрел плёнку на свет, но крохотное, восьмимиллиметровое изображение не давало возможности разглядеть подробности. Ясно было только, что плёнка цветная, и Квадрачек действительно снял самый захватывающий момент.
Вечером ребята собрались на квартире у Гульки. Гулькина мама налаживала проектор, проверяя рамку кадра, а все ребята сидели напротив экрана.
Гулька включил проигрыватель, зазвучал бодрый джазовый марш. Андрей выключил свет, и на экране появился знакомый нам Квадрачек. Он приветственно помахал рукой, в кадр вошли мальчик и девочка. На экране появилась надпись: «Гурвинек и Клара поздравляют героя!»
Мальчик и девочка аплодировали и посылали воздушные поцелуи.
И снова появилась надпись:
«Слава Андрею!»
Затем замелькали на экране туристические автобусы, знакомый гид, берег моря, пёстрая толпа туристов и, наконец, лодка с Андреем и Гулькой. На экране снова возникло все, что произошло в то знаменательное утро, с той только разницей, что знаменитый телеобъектив Квадрачека запечатлел кое-какие детали с некоторыми излишними натуралистическими подробностями. В частности, хорошо была видна подозрительная возня на дне лодки.
— Чего вы там делаете? — спросил Яшка.
— Не видишь, что ли, дырку затыкают, — ответил ему Давай.
— Не затыкают, а чего-то дёргают, — сказал Яшка.
— Не мешайте смотреть, — рассердилась Шурка.
На экране замелькали кадры спасения Гульки, искусственного дыхания, вызвавшего смех зрителей, и снова появился улыбающийся Квадрачек со своими детьми.
— Чего вы там дёргали? — снова спросил Яшка.
— Чего ты к ним пристал? — сказал Давай. — Ничего не дёргали.
— Нет, дёргали! — упорствовал Яшка. — Они пробку вытаскивали. Там на дне дырка здоровая и пробка. Вот они и вытащили её.
— Зачем? — удивился Давай.
— Я не знаю зачем, только они сами лодку потопили.
— То есть ты хочешь сказать… — закричала Шурка. — Хочешь сказать…
— Яшка, брось! — рассердился Макар.
И за спором никто, кроме Гулькиной мамы, не заметил, как невесело переглянулись Андрей и Гулька.
Ребята разошлись довольно быстро. Яшка, засунув руки в карманы, шёл, насвистывая, впереди, остальные молча двигались за ним. Шествие заключал Транзистор, но и он брёл как-то невесело, изредка, безо всякого интереса, тявкая на прохожих. Все были раздосадованы поведением Яшки, но говорить не хотелось, и сочувствие Андрею выражалось лишь крепким рукопожатием, которое следовало всякий раз, когда кто-либо из компании приближался к своему дому.
Уже скрылся в подъезде многоэтажного дома Макар, попрощался Давай, и Андрей шёл вдвоём с Шуркой. Впереди болталась тощая фигура Яшки. Когда подошли наконец к Шуркиному дому и Транзистор скрылся в щели ворот, Шурка протянула Андрею руку и сказала:
— Ты не обращай внимания на Яшку. Глупости он говорит. — Она улыбнулась Андрею и хлопнула калиткой.
Андрей долго стоял, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Яшки, потом вздохнул и пошёл обратно. Но шёл он не домой. Он шёл к Гульке.
Гулькина мама стояла у открытого окна и курила. Экран ещё висел в углу на металлической треноге, а проектор стоял на столе, возвышаясь на стопке жёлтых томов Детской энциклопедии. Гулина мама подошла к проектору и включила перемотку. Она задумчиво смотрела на вертящиеся бобины с плёнкой, потом остановила их и, потушив свет, пустила плёнку с середины. И снова на экране появилась плоскодонка, и снова Андрей и Гулька подозрительно и странно копошились на дне лодки. Гулина мама выключила проектор и присела на ручку кресла. Так она сидела некоторое время, задумавшись, потом встала и прошла в комнату Гули.
Гуля был уже в постели. Мать поправила одеяло, поцеловала его и задумчиво спросила:
— А что вы всё-таки там дёргали?
— Мама, не спрашивай, — взмолился Гулька. — Ничего мы не дёргали.
Мама вздохнула, покачала головой.
— Знаешь, Гуля, мне очень не нравится вся эта история с лодкой, — сказала она, но в это время с улицы раздался свист. — Тебя? — спросила мама.
— Меня.
— Иди.
— А можно, я пойду… через окно? Они все через окно ходят.
Мама пожала плечами.
— Ну что ж, если все… если так надо. — И она вышла из комнаты.
Гулька вылез из окна и спрыгнул на тротуар. Накрапывал дождь. Откуда-то из-за угла появился Андрей.
— Что случилось? — спросил Гуля.
— Принеси плёнку, — хрипло приказал Андрей.
— Зачем? — удивился Гуля.
— Надо, — нахмурился Андрей.
— Сейчас? — недоумевал Гулька.
Андрей кивнул. Гулька неуверенно покосился на своего друга, раздумывая, не следует ли ему вернуться в дом тем же путём, каким он оттуда вышел, но, побоявшись показаться недостаточно ловким, он всё же воспользовался дверью.
Андрей стоял под дождём, не пытаясь укрыться. Он был погружён в тяжёлое размышление и терпеливо ждал возвращения Гули.
Гуля появился в окне и осторожно спустился вниз. Вылезать из окна было для него почему-то легче, чем влезать, особенно в присутствии Андрея. На этот раз он был в прозрачном хлорвиниловом плаще, который заставила надеть мама. Вылезать из окна в этом наряде было неудобно, плащ зацепился за какой-то выступ и порвался.
Андрей не обращал внимания на Гулькины неприятности. Он протянул руку, и Гулька передал ему коробочку с плёнкой.
— Айда, — сказал Андрей и быстро пошёл по улице к морю.
Гулька, придерживая полы развевающегося плаща, побежал за ним.
На дикой пристани было темно и безлюдно. Моросил дождь, и ребята пристроились под вытащенной на берег лодкой. Гуля держал в руках плёнку, в то время как Андрей чиркал спичку за спичкой, безуспешно пытаясь поджечь плёнку.
— Не горит, — вздохнул Гуля.
— Какая-то плёнка… не горючая, — проворчал Андрей. — И спички кончились.
— Может быть, зарыть её… в песок? — предложил Гулька.
— А завтра пацаны начнут в песке ковыряться и найдут, — покачал головой Андрей. — Мы её лучше утопим. Ищи камень потяжелее.
И злополучная плёнка Квадрачека была утоплена. Завёрнутая в безрукавку Андрея, опутанная верёвками, с привязанным к ней большим камнем, она была сброшена в воду. И когда по воде пошли круги, Андрей облегчённо вздохнул.
— А вдруг всплывёт? — тихо сказал Гуля.
— Не бойся, не всплывёт, — сердито ответил Андрей и приблизил лицо к Гульке. — Клянись, что ты всю жизнь будешь хранить нашу тайну.
— Клянусь! — шёпотом сказал Гулька.
— И если даже ты доживёшь до тридцати лет…
— Клянусь!
— И если до ста…
— Клянусь!
Ребята помолчали. И Гулька сказал:
— А ты?
— Что я?
— Ну это… если и ты проживёшь до тридцати?
— Конечно, клянусь, — ответил Андрей.
Итак, концы были упрятаны в воду… Злополучная тайна была похоронена навсегда.
На другой день Подушкин пригласил Андрея и Гулю в молодёжное кафе «Ихтиандр». Ребята сидели за столиком под тентом, и Подушкин, разглядывая меню, с независимым видом завсегдатая делал заказ молодому официанту:
— Вот что, дорогой шеф. Сообразите-ка нам три раза по полтораста и три стаканчика газировочки… с сиропом, разумеется. Какой у нас нынче сиропчик?
— Есть ваш любимый мандариновый, — улыбнулся официант.
— Вот и отлично. Действуйте, шеф.
Официант отошёл, и Андрей спросил:
— А денег хватит?
— Я гонорар получил, — гордо откликнулся Подушкин. — Угощаю.
К ребятам подошёл долговязый, стриженный под машинку паренёк с толстым альбомом под мышкой. Он бесцеремонно оглядел Андрея и мрачно спросил:
— Васильков?
— Васильков, — сказал за Андрея Подушкин. — А тебе что?
— Я из Дома пионеров, — пояснил парень скучным голосом. — Мы оформляем витрину «Знатные пионеры нашего города». Мне поручено нарисовать твой портрет. — Паренёк снова обратился непосредственно к Андрею: — Когда будешь позировать?
— Хочешь рисовать, садись в сторонке и рисуй, пока мы тут сидим, — распорядился Подушкин.
Паренёк помялся, присел за соседний столик, раскрыл альбом и уставился на Андрея.
Вернулся официант, поставил на стол три вазочки с мороженым и три стакана воды с сиропом.
— Так вот, старина, — сказал Подушкин. — Я тут встречался с твоей первой учительницей… с большой теплотой о тебе отзывается. В первом классе, говорит, лучше всех палочки рисовал… ровные, упругие.
— Враньё, — рассердился Андрей. — Из-за этих палочек она меня из класса выгоняла. Дрянь были палочки!
— Очень, говорит, послушный был мальчик.
— Опять враньё! Я был самым недисциплинированным в классе. Я пел на уроках. Ненавижу, когда врут! — Андрей увидел стыдливую улыбку на лице Гули и накинулся на него. — А ты бы лучше помолчал! — прикрикнул он на Гулю.
— Я молчу, — удивился Гулька.
— Молчишь и молчи, — прошипел Андрей и набросился на паренька с альбомом: — А ты иди отсюда!
Андрей выскочил из-за стола, подошёл к художнику, захлопнул альбом.
— Уходи отсюда!
Парень встал, испуганно попятился к выходу.
К Андрею подошёл Подушкин.
— Ну чего ты? Чего? — попытался он успокоить Андрея.
— А то, что липа всё! Липа! Вот чего! — шумел Андрей.
И надо же, чтобы те же самые слова, в то же самое время на пустых трибунах водного стадиона выкрикивал Яшка.
— Липа всё! Понимаете, чистая липа! — кричал он под неистовый лай Транзистора.
Ребята наблюдали за тем, как занималась группа аквалангистов.
— А я верю Андрею! — заявила Шурка. — Верю, и всё!
— И я верю, — сказал Макар.
— И я, — присоединился к нему Давай.
Двое аквалангистов спустились в бассейн и погрузились в воду.
— Верите?! Ну и верьте! А вы скажите, чего они там дёргали, — шумел Яшка. — Чего дёргали?
Но ребят, видимо, больше занимали аквалангисты, и вопль Яшки так и остался без ответа.
…А в кафе «Ихтиандр» продолжалось пиршество.
К столику, за которым сидели ребята, подошёл шеф-повар кафе. На вытянутых руках он нёс пышный торт с замысловатым вензелем.
— Славный наш Андрюша, — сказал он, нещадно шепелявя. — Мы все очень счастливы, что ты посетил наше кафе. Разреши преподнести тебе наш скромный подарок.
Шеф поставил торт на стол, церемонно пожал руку Андрею и удалился.
— Ну что ж, угощайтесь, — по-хозяйски сказал Подушкин и отрезал себе большой кусок торта. — Вот они, реальные плоды славы! Народ тебя знает. Народ тебя любит. Народ тебя ценит! — Подушкин отрезал ещё один кусок торта и положил на тарелку Андрею. — Таких тортов, как в «Ихтиандре», даже в Москве не делают. Наваливайся! — Он отрезал ещё кусок и пододвинул Гульке. — Кушай на здоровье, утопленник!
«Утопленник» откусил большой кусок торта и, улыбнувшись, посмотрел на Андрея.
— Вкусно, да? — спросил Андрей, глядя на измазанную физиономию Гульки.
— Угу, — промычал Гулька.
— Сладко? — снова спросил Андрей.
— Угу.
— Смотри не подавись! — сердито бросил Андрей и пошёл к выходу.
Гулька вскочил и побежал за Андреем.
— Эй, вы! Куда?! — крикнул им вслед Подушкин и, не получив ответа, пожал плечами и отрезал себе ещё кусок торта.
Поведение Андрея в кафе «Ихтиандр» не может, конечно, не вызвать известного недоумения. Ведь ещё вчера вечером была решительно уничтожена злополучная плёнка Квадрачека, давшая повод к неприятным подозрениям. Друзья торжественно поклялись хранить в тайне свой позорный поступок… Что же вывело Андрея из себя, за что он накричал на бедного Гульку, почему покинул «Ихтиандр»? Ведь всё шло превосходно, как и раньше, — почёт, уважение, слава…
Андрей и сам плохо понимал, что, собственно, с ним происходит. Но по какой-то странной причине именно то, что он поклялся никогда никому не открывать правду о «спасении» Гульки, почему-то мучило его больше всего. Может показаться нелепым, что Андрея беспокоило именно это обстоятельство. Ведь для того, чтобы скрыть все следы, и была уничтожена плёнка. Так что же, собственно, хотел Андрей? Он не знал. И это мучило его.
Покинув «Ихтиандр», он хмуро зашагал к берегу, перебирая в памяти все подробности своего возвышения или, вернее сказать, падения. Сейчас он и сам не мог себе объяснить, как могло случиться, что он затеял эту, как принято говорить, инсценировку.
За его спиной раздалось торопливое шлёпанье сандалий — кто-то догнал его. По учащённому дыханию догонявшего Андрей узнал Гульку. Андрей даже не взглянул на него. Так и шли они, не глядя друг на друга.
— Это ты, ты во всём виноват! — неожиданно с раздражением сказал Андрей.
— Почему я? — растерялся Гуля и вдруг заплакал.
— Потому что ты согласился! Кто тебя просил соглашаться?!
— Ты просил, — всхлипнул Гуля.
— А ты бы не соглашался! — в сердцах крикнул Андрей. — Да не ной ты! Сам я во всём виноват! Я, я, я один! И тебя втянул. Теперь мы на всю жизнь подлецы.
Андрей остановился, посмотрел в полные отчаяния глаза Гульки и зашептал:
— Понимаешь, мы с тобой теперь на всю жизнь негодяи.
— Да, да, — зашептал Гулька. — На всю жизнь.
«Да, да, негодяи на всю жизнь», — повторял про себя Андрей.
Это было непереносимо. Жить с чувством постыдной вины, да ещё в избытке получать незаслуженные почести вдруг стало нестерпимо стыдно. А выход оставался только один. Признаться. Признаться Шурке, Макару, всем, даже Яшке. Конечно, Яшка обрадуется, пожалуй, будет злорадствовать. Пусть. Пусть скажут о нём всё, что они думают, пусть презирают его — всё равно это легче, чем скрывать, прятать от всех свою гнусную тайну. Андрей вспомнил дружественные, сочувственные глаза слушателей, восторженные лица знакомых и незнакомых людей, искренне поверивших в его героизм, вспомнил расплывшееся в доброй улыбке лицо повара из «Ихтиандра», самодовольную болтовню Подушкина, ласковый бас Квадрачека, сувениры, подарки, аплодисменты и, наконец, свой голос, произносящий по радио какие-то чужие слова.
Но что будет, если они признаются? Щёки его сразу покрылись краской, как только он представил себе лица своих друзей, слушающих его признание.
Андрей остановился, чтобы перевести дух, будто и в самом деле он только что сказал ребятам всю правду. И вдруг увидел знакомый плакат. Томная девица с развевающимися волосами по-прежнему тонула в голубой воде, а белобрысый атлет в красных плавках тащил её за волосы из воды.
Гулька тоже остановился и смотрел попеременно то на плакат, то на Андрея. Он догадывался, какие невесёлые мысли вызывает у его друга лубочное изображение на щите и грозное требование: «Спасите утопающего!»
И чтобы отвлечь Андрея от тяжёлых мыслей, сказал:
— Плохо нарисовано. Непохоже.
Но Андрей не слышал его. Андрей решился.
Признание произошло на дикой пристани. Из сочувствия к Андрею и Гульке не будем рассказывать подробности этой тяжёлой и неприятной сцены. Скажем только, что рассказ Андрея был сбивчив, он всё время замолкал, ожидая, что кто-нибудь придёт ему на помощь и скажет, — ну, к примеру, что-нибудь вроде того, что всё понятно, дальше можно не рассказывать. Но ребята молчали и терпеливо ждали, когда он кончит. Они не перебивали его, не возмущались, а только слушали, немного удивлённо, слегка недоверчиво, слушали, разглядывая Андрея, будто видели его в первый раз. Когда Андрей всё рассказал и Гулька тяжело вздохнул, как бы поставив точку, все продолжали ещё некоторое время молчать. Может быть, им было стыдно перед Яшкой, что они ему не поверили. Нет, о Яшке они и не думали, хотя первое слово произнёс всё-таки именно Яшка.
— Ну, что вы теперь скажете?! — не без злорадства спросил он. — Что ты скажешь, Макар?!
Макар поднял обломок кирпича, бросил его в воду и, не глядя на Андрея, ушёл с пристани.
— А ты. Давай… Ну, говори! — насмешливо предложил Яшка.
— «Давай, Давай»! — проворчал Давай. — Чего давай?! — и тоже, не взглянув на Андрея и Гульку, пошёл за Макаром.
— Эх вы, герои!.. — процедил Яшка, сплюнул и обернулся к Шурке: — Ну что, Шурочка?! «Верю, верю…»
И он тоже ушёл.
Транзистор залаял ему вслед, а Шурка, укоризненно взглянув на Андрея, со слезами на глазах убежала прочь.
Андрей и Гулька остались одни. Тихо покачивались лодки у берега, шлёпая носами по воде. Откуда-то издалека слышались голоса спасателей, что-то кричавших через звукоусилитель купающимся.
Признались… А легче не стало. Наоборот, вышло ещё хуже — они лишились лучших своих друзей.
Это Андрей понимал. А вот что делать теперь, он не знал.
На этот раз решение подсказал Гулька.
— Пусть Подушкин… — произнёс он.
— Что — Подушкин? — спросил Андрей.
— Пусть Подушкин… — повторил Гулька и замолчал. Он не решался высказать свою мысль.
— Ну?.. — нетерпеливо прикрикнул Андрей.
— …напечатает опровержение, — чуть слышно досказал Гуля.
Андрей задумался. Ему представилось опровержение, напечатанное почему-то в траурной рамочке, как печатают сообщения о покойниках. И слова — «введённые в заблуждение»… «постыдный обман»… «недостойные звания»… И весь город-Весь город будет говорить о нём, люди будут показывать на него пальцами, будут презирать недостойных обманщиков… Андрей зажмурился.
Гулька со страхом смотрел на Андрея и жалел, что сказал про опровержение, хотя не представлял и малой доли тех бед, которые обрушатся на них, если такое опровержение будет напечатано.
— Пошли к Подушкину, — решился наконец Андрей и встал. — Пошли!.. Всё равно…
Подушкин только что искупался. Он встретил ребят приветливо, попрыгал на одной ноге, чтобы вытряхнуть воду из уха, и начало рассказа о подлинных обстоятельствах «спасения» Гульки выслушал недостаточно внимательно. Но постепенно до него доходил смысл того, что сбивчиво рассказывал Андрей, и он от изумления даже приоткрыл рот. Растерянно, слегка испуганно смотрел он снизу вверх на Андрея. Вот она, правда! Страшная правда! Страшная для него, Подушкина. Ведь если выяснится, что никакого спасения не было, что всё было подстроено, он погиб. Ни единой своей заметки никогда он в газете уже не увидит.
— Врёшь… — шёпотом произнёс он, вытаращив глаза на Андрея. — Разыгрываешь? Да? Разыгрываешь?
Андрей покачал головой и отвернулся. Подушкин перевёл взгляд на Гульку, который глядел на него с затаённой надеждой, с верой, что именно он, Подушкин, поможет им найти душевное равновесие.
Но Подушкин сам вдруг потерял это самое равновесие, лицо его сморщилось, казалось, он вот-вот заплачет. Медленно, чуть пошатываясь, он вошёл в кабину для переодевания.
Теперь Андрей и Гуля видели только его ноги. И вдруг из кабины донёсся плачущий голос Подушкина:
— Ну, гады! Ну, негодяи! Что вы со мной делаете? Мне теперь верить никто не будет! Ни одной строчки не напечатают! Ну, подлецы! Ну, проходимцы!
Гулька испуганно смотрел на бледные ноги Подушкина, которые были видны из-под нижнего края кабины.
— Напиши, что всё это неправда… — начал было Андрей.
— Наша газета опровержений не печатает! — закричал Подушкин из кабины и тут же выскочил в сухих трусах, со своим неизменным портфелем.
— И вообще! — крикнул он и тут же перешёл на шёпот. — И вообще теперь уже неважно, был подвиг или не был. Написано в газете, что был?! Значит, был! И всё.
— Не было, — хмуро, но решительно сказал Андрей.
Подушкин неуверенно шмыгнул носом, но какое-то внутреннее чувство, а может быть, и страх перед собственными неприятностями, подсказывало ему, что он прав.
— Да пойми, не может газета печатать опровержение. Раз напечатает, другой напечатает, а там уж ей и верить не будут, станут ждать по каждому поводу, не будет ли опровержения.
Гулька был сражён такой логикой и от изумления даже сел на песок. Доводы Подушкина показались ему убедительными. Но Андрей упорствовал:
— Я сам пойду к редактору.
Этого только и не хватало Подушкину!
— Пойдёшь к редактору? — прошипел он. — Пойди, пойди… Он тебе спасибо скажет! Да если хочешь знать, за каждое опровержение редактору выговор дают. Три выговоре, и всё. И по шапке!
Андрей молчал.
— Да и поздно ты, братец, хватился. Тебе в воскресенье на водном празднике медаль вручать будут. Какие же тут могут быть опровержения?
И, торопясь, чтобы Андрей не успел собраться с мыслями, схватив в охапку штаны и рубаху, быстро пошёл прочь.
«Что же теперь делать?» — думал Андрей.
В воскресенье ему будут вручать медаль. На празднике соберётся весь город… Все будут аплодировать, приветствовать его. И Андрей понял, что он не должен, не смеет получать эту награду. Он обязан уже сейчас заявить Русалкину, что медали он получать не станет…
Русалкин был занят подготовкой к празднику. На этот раз он стоял уже не на ящике из-под бутылок, а на специальной подставке, выкрашенной в голубой цвет. И под его руководством делали искусственное дыхание уже не десять человек, в по меньшей мере человек сто.
— И — раз! — восторженно командовал Русалкин. — Руки шире! И — раз, на живот!
Он доброжелательно и понимающе кивнул головой, выслушал рассказ Андрея и, сделав ему знак подождать, снова стал командовать.
Ребята стояли тут же рядом, на подставке, и ждали. Наконец Русалкин засвистел, и «спасатели» стали меняться местами с «утопленниками».
— Молодцы, — тихо сказал Русалкин. — Признались — это хорошо, значит, есть совесть. Значит, не всё пропало.
Он осмотрел ребят с ног до головы и вздохнул.
— Ну, что же делать, соколы? Я думаю так. Душу облегчили, хорошо. А медаль, маете ли, будем получать. Дело это общественное, ты тут, Андрюша, ни при чём. Это не твоя награда, это, маешь ли, наша общая награда, — вот всех их, наших спасателей. Им не повезло, они, маешь ли, никого ещё не спасли, пока только тренируются… И ты не ставь их в ложное положение. И меня тоже, маешь ли. Я бумагу на тебя писал, в область за медалью ездил. Куда я её, маешь ли, дену?!
И Русалкин снова стал командовать:
— И — раз, не спешите! И — раз, веселей! Вот так, ребятки, и договоримся. Ибо, маете ли, как говорит народная пословица, назвался груздем, полезай в кузов.
И вот назавтра наступил торжественный день водного праздника. Погода выдалась на редкость благоприятная, солнечная, и даже кстати оказался лёгкий ветерок, который заставлял слегка трепетать флаги расцвечивания, украшавшие водный стадион. Водные праздники всегда привлекают к себе всеобщее внимание, а в городе, где море появилось всего два года назад, водный праздник, естественно, стал центральным событием лета.
Утром, когда контролёры водного стадиона ещё только занимали свои рабочие места и первые зрители, мальчишки, толпились у входа, к дому Андрея Василькова подходил пионерский отряд.
— Отряд, стой! — скомандовал вожатый, и пионеры остановились. — Налево! — прозвучала команда, и отряд повернулся лицом к дому.
Андрей в самом мрачном расположении духа валялся на диване, в то время как родители собирались идти на стадион. Впрочем, сказать, что они собирались идти, пожалуй, неверно: после признания Андрея охота идти на водный праздник у них пропала. И хотя мать гладила белую праздничную юбку, а отец брился, делали они это, скорее всего, по инерции, изредка поглядывая сердито и огорчённо на распростёртую на диване фигуру сына.
— Анд-рей, Анд-рей! — послышалось с улицы. — Вы-хо-ди скорей!
Отец выключил электробритву.
— За тобой пришли. — Он выглянул на балкон. — Эва их сколько! Почётный караул за тобой прислали.
— Скажи, что меня нет дома, — буркнул Андрей.
— Сам скажи.
— Как это я скажу, что меня нет дома?
— Анд-рей! Анд-рей! — снова донеслось с улицы.
— Меня нет дома! Понимаете, меня нет! — закричал Андрей.
— Мать, пойди скажи, — хмуро сказал отец.
— Я врать не буду, — рассердилась мама.
— Анд-рей! Анд-рей! Вы-хо-ди ско-рей! — скандировали пионеры.
Отец презрительно посмотрел на Андрея, вышел на балкон и крикнул вниз:
— Пропал ваш Андрей. Исчез. Сами не знаем, где искать.
И, вернувшись в комнату, погрозил ему кулаком:
— Погоди! Я ещё с тобой рассчитаюсь! Ну, мать, воспитали мы с тобой деятеля. Это что же я должен своим ребятам сказать… всё враньё, мой сыночек надул весь город?
— Дети, маленькие дети повесили твой портрет, — сказала мама. — Ну хорошо, сниму. А что им сказать? И кто меня теперь будет слушать?!
Начальник отделения милиции запирал ящики письменного стола, собираясь отправиться на стадион, когда раздался телефонный звонок.
— Слушаю, товарищ Русалкин. Андрей Васильков? Куда пропал? Не паникуй, Русалкин, человек не иголка… Найдём. Говорю тебе, не паникуй. Доставим прямо на стадион.
Начальник положил трубку и крикнул:
— Марченко!
И вот уже знакомый мотоцикл Марченко летит по улицам города. Праздничная толпа торопится к водному стадиону, а над мостовой колышется голубой транспарант с надписью:
Марченко лихо развернул свой мотоцикл и остановился под самым балконом Васильковых.
— Товарищ Васильков! — крикнул он с улицы. — Где вы там сына прячете?
— Так, — прошипел отец. — Дождался. Милиция за тобой приехала.
— Меня нету. Понимаешь? Нету. Не пойду на праздник. Не хочу получать медаль.
Отец снова погрозил сыну кулаком и вышел на балкон.
— А, товарищ Марченко. Здоро́во! — крикнул отец. — Сами не знаем, куда он девался. Убежал ни свет ни заря.
— Понятно. А я всё-таки загляну к вам. Не возражаете?
— Прошу! Прошу! — фальшиво улыбаясь, ответил отец.
Андрей вскочил с дивана, бросился на балкон и осторожно заглянул вниз… Он увидел, как Марченко скрылся в подъезде, и стал быстро спускаться по трубе… Но едва ноги Андрея коснулись тротуара, как на его плечо опустилась тяжёлая рука Марченко.
— Здорово, друг!
— Здравствуйте.
— Ну что, поехали?
— Куда?
— Куда надо, туда и поедем.
Появление Андрея на водном стадионе было встречено бурными аплодисментами всех зрителей и призывными звуками фанфар. Впрочем, и то и другое относилось не к Андрею, а к параду участников праздника.
Вокруг бассейна шли знаменосцы со стягами спортивных обществ, а за ними шли пловцы, прыгуны в воду, гребцы и спасатели.
Именно в этот момент Марченко ввёл на стадион Андрея. Слегка подталкивая его в спину и искоса поглядывая на стройное шествие участников парада, он вёл его к центральной ложе стадиона, где находился штаб праздника, главная судейская коллегия и почётные гости.
Интеллигентная старушка, видевшая Андрея ещё на редакционном вторнике, умилённо спросила:
— За наградой пришёл?
— За наградой, за наградой, — буркнул Марченко и, заметив идущего навстречу генерала, вытянулся и отдал ему честь.
Генерал прошёл, а Марченко, не оборачиваясь, взял за руку, как ему казалось, Андрея и потянул его за собой.
— Простите, сержант. Куда вы меня тянете? — раздался за его спиной голос интеллигентной старушки.
Марченко обернулся и понял, что Андрей исчез, а он держит за руку всё ту же старушку.
К Марченко подбежал Русалкин.
— Ну, где Васильков?
— Будет тебе твой Васильков. Не иголка, не пропадёт. А надо будет, иголку найдём!
Между тем Андрей, скрывшись от Марченко, пробирался к выходу под ногами у зрителей. Взвизгивали женщины, задетые Андреем, возмущались мужчины.
Марченко внимательно приглядывался к поведению зрителей, по странному беспокойству в рядах как бы прослеживая невидимый путь беглеца. А когда Андрей, уверенный в своей безопасности, вылез из-под скамейки, его встретил улыбающийся Марченко.
— Ты что ж со мной в жмурки играешь?
А Гулька тем временем взывал к сидящим на трибуне Макару и его друзьям.
— Спасите его! Спасите! — говорил он, показывая на Марченко, ведущего Андрея по широкому проходу. — Он не хочет получать медаль, его заставляют.
Ребята недоверчиво смотрели на Гульку.
— Что будем делать? — мрачно спросил Макар.
— Выручать! — решительно заявила Шурка.
Транзистор тявкнул, и ребята побежали к проходу, по которому Марченко вёл Андрея.
Тем временем начались показательные прыжки в воду. С десятиметровой вышки один за другим прыгали спортсмены. Парящие полёты сменялись двойными сальто, прыжки с поворотами в воздухе тройными сальто, но самым эффектным был заключительный номер — прыжки с подкидными досками. Один из спортсменов прыгал на край доски, подбрасывая стоящего на другом конце, тот взлетал вверх и, сделав в воздухе сальто, под гром аплодисментов погружался в воду. Спортсмены на подкидных досках поражали зрителей всё новыми номерами, и восхищённый Марченко остановился, на этот раз не выпуская руки Андрея.
И тут компания окружила Марченко.
— Товарищ милиционер, — сказал Давай, — зачем сюда собак пускают? — И он показал на весело помахивающего хвостом Транзистора.
— Чья собака? — строго спросил Марченко.
— Моя, — сказала Шурка, с трудом сдерживая смех.
— Убери пса, — приказал Марченко.
Шурка бросилась бежать. Транзистор припустился за ней.
— Стой! — крикнул Марченко и, отпустив Андрея, схватился за свисток.
Он засвистел, а Макар, Давай и Яшка с Андреем бросились бежать. План ребят удался как нельзя лучше.
— Лови его! — крикнул Марченко подбежавшим к нему Русалкину и Подушкину.
И они бросились вслед за ребятами.
Ребята бежали по коридору, расположенному под трибунами стадиона, мимо длинного ряда дверей. Давай распахнул одну из них и крикнул:
— Давайте сюда!
Ребята скрылись за дверью.
В конце коридора показались Русалкин и Подушкин.
Открывая одну дверь за другой, они бежали по коридору.
Из комнаты, где скрылись ребята, вышли все, кроме Андрея.
Ребята пустились наутёк, но путь им преградил Марченко, возникший с другой стороны коридора.
— Держите их! — крикнул Подушкин.
Когда Марченко и Русалкин обнаружили, что среди ребят Андрея нет, Подушкин спросил:
— Где он?
— Тут где-то за дверью, — улыбнулся Яшка, показывая на длинный ряд дверей.
— Ты дурака не валяй, — рассердился Русалкин. — Здесь шестьдесят четыре двери!
Ребята хихикнули и убежали.
Марченко распахнул одну из дверей, куда, как показалось ему, шмыгнул Андрей, и обнаружил там огромного детину с гигантским торсом, в зелёном парике, с огромной зелёной бородой, завёрнутого не то в простыню, не то в какой-то белый плащ. В руках у него были двухметровые, замысловатые вилы.
Марченко захлопнул дверь и вопросительно взглянул на Русалкина.
— Нептун с трезубцем, — пояснил Русалкин.
За другими дверями Марченко обнаружил девицу в купальнике с пёстрым зонтиком, старика в парусиновом костюме с удочкой, даже морского льва, подбрасывавшего пёстрый мячик.
Андрея не было.
— Исчез. Как в воду канул, — сказал Русалкин.
…А праздник был уже в разгаре. Динамики разносили знаменитые пушкинские строки:
И вслед за тем грянула музыка. Это был марш Черномора из «Руслана и Людмилы», исполняемый духовым оркестром трудовых резервов.
Гул аплодисментов прокатился по стадиону.
Из глубины бассейна один за другим выходили сказочные богатыри. В шлемах, со щитами, с копьями в руках, они выстраивались на краю бассейна.
Марченко, Русалкин и Подушкин уже стояли в центральном проходе.
— Сколько богатырей у классика? — спросил Марченко у Русалкина.
Русалкин почесал затылок и переадресовал вопрос Подушкину:
— Сколько их там у классика?
— У Александра Сергеевича тридцать витязей и один дядька, — дал справку Подушкин.
— Тридцать один, — сказал Русалкин.
— А тут мы имеем тридцать два, — сказал Марченко и скомандовал: — За мной!
Совсем не трудно было заметить, что последний витязь был каким-то не вполне полноценным. Ему не хватало ни роста, ни стати, борода сбилась у него набок, а кольчужка едва ли не доставала до самых пят.
Кроме того, этот самый последний богатырь всё время выбивался из строя — то он шагал не в ногу, то останавливался невпопад, то вообще уходил в противоположную сторону и, спохватившись, догонял своих собратьев.
Впрочем, зрители по-своему понимали его поведение.
— Клоун, клоун! — кричали ребятишки.
Взрослые разделяли эту точку зрения на нескладного богатыря и весело потешались над его промахами. Но торжественно-поэтический выход богатырей вовсе не был задуман как клоунада, и это было хорошо известно Русалкину.
Богатыри шли вдоль трибун под скандированные аплодисменты зрителей. И когда последний витязь поравнялся со стоящим в проходе Марченко, Русалкиным и Подушкиным, он был мгновенно схвачен. Цепкие руки преследователей поволокли его в недра стадиона.
Да, это был Андрей!
— Разденьте его и отведите к главному судье! — распорядился Русалкин и побежал вдоль трибун к своим спасателям.
А пока с Андрея снимали кольчугу, маску и акваланг, на стадионе разворачивалось театрализованное представление «Спаси своего товарища».
Представление началось с картины безмятежного отдыха.
Рыболовы сидели с удочками. Девушки прогуливались вдоль берега с зонтиками. Влюблённые парочки катались на лодках.
И вдруг раздалась тревожная барабанная дробь… Это был сигнал. И в то же мгновение перевернулись лодки, попадали в воду рыболовы, упали с берега изящно наряжённые девушки с зонтиками… Снова послышалась барабанная дробь, и с трибун, с самых разных мест побежали к бассейну и бросились в воду празднично одетые русалкинские спасатели.
В динамике послышался голос Русалкина, отсчитывавшего секунды.
А по главному проходу Марченко и Подушкин вели Андрея в центральную ложу. Вслед за ними бежал Гулька…
— Двадцать пять, двадцать шесть… — звучал голос Русалкина…
Бурлила вода в бассейне от обилия «утопленников» и «спасателей». Весело и звонко звучали голоса «утопленников»: «Караул!..», «Спасите!..», «Тону!..». А из динамика доносился голос Русалкина:
— Сорок один, сорок два…
Андрей уже приближался к ложе, когда к процессии присоединилась вся компания Макара…
«Утопленники» были извлечены из воды и аккуратно разложены по всему периметру бассейна.
— И — раз, — прозвучал голос Русалкина. — Шире руки! И — раз, глубже вдох!
Началась демонстрация искусственного дыхания.
Главный судья, оказавшийся знакомым нам редактором газеты, вышел к ребятам в закулисную часть центральной ложи.
— Ну, герой, выкладывай, что стряслось, — сказал он устало. — Почему не хочешь получать награду?
Искусственное дыхание имело успех у зрителей.
— И — раз, задышали! И — раз, молодцы! — доносился командирский голос Русалкина.
Сбивчиво объясняли ребята суть дела. Редактор слушал не очень внимательно, голоса Андрея и Гульки заглушал голос Русалкина из динамиков и смех, доносившийся с трибун.
Главный судья торопил.
— Ну ладно, выдернули затычку, потопили лодку, лодка пошла ко дну. Дальше?
— Дальше я стал тонуть, — сказал Гулька.
— То есть как тонуть, по-настоящему?
— По-настоящему. Плавать-то я не умею, я как топор.
— Как топор, — подтвердил Давай.
— Значит, стал тонуть?
Гулька кивнул головой.
— А ты… — обратился он к Андрею. — Ты его вытащил?
— Вытащил, — сказал Андрей.
— А если б ты его не вытащил, он бы утонул?
— Утонул бы, — сказал Макар.
Главный судья удивился:
— Чего же вы мне голову морочите? Если бы не ты, утонул бы парень! Спас ты его. Так что медаль заслужил вполне законно…
Ребята переглянулись.
— И чего вы мне про какую-то затычку рассказываете? Ну возились, играли, понятное дело. Главное-то что? Главное — утонул бы твой дружок, если бы ты его не спас? Утонул. И всё. Так что вы мне мозги сеном не забивайте. Спас? Спас. Значит, и медаль получай. По закону.
Он был вполне удовлетворён этим своим решением и как редактор, и как судья водного праздника. Ведь таким образом всё получалось хорошо, программа праздника не нарушалась, а больше всего радовало его то, что всё-таки Гулька плавать-то не умел, а следовательно, всё правильно. И хотя нечто, какая-то неловкость слегка беспокоила его, но в суете праздника под крики Русалкина и шум стадиона это «нечто» куда-то улетучилось, испарилось.
Он обнял Андрея за плечи и повёл в ложу.
Ребята растерянно смотрели вслед Андрею.
— Чудеса! — обескураженно сказал Яшка. — Не пойму, всё шиворот-навыворот получается…
И ребята пошли обратно на трибуны.
В центральной ложе к Андрею подошёл Подушкин.
— Болтаешь много, — презрительно сказал он. — Люди поверили, что ты герой. И пусть верят. И пусть подражают! Глядишь, кто-нибудь человека спасёт. Вот тебе и польза. Так что, старина, не иди на поводу у своей совести. Получай медаль и не чирикай!
Главный судья подошёл к микрофону.
— Сегодня, — сказал он, — мы вручаем первую в нашем городе медаль «За спасение утопающего» Андрею Василькову. Ну-ка, Андрюша, подойди сюда.
Раздались аплодисменты. Андрей подошел к микрофону.
— Я не заслужил… Я не могу… — начал было он.
Гром аплодисментов заглушил его слова.
Интеллигентная старушка сказала соседу:
— Скромный мальчик. Удивительно скромный.
Смущённый реакцией зрителей, Андрей попытался что-то сказать, но так как он слишком близко придвинулся к микрофону, динамики вместо слов разносили по стадиону невнятный гул.
Зрители аплодировали.
— Что он сказал? — спросила интеллигентная старушка у своего соседа.
— Благодарит за награду, — уверенно ответил сосед, хотя тоже не понял ни слова.
Сочувственно смотрела на Андрея Шурка, прижимая к себе Транзистора.
Понимающе переглянулись родители Андрея. Одобрительно улыбалась мать Гульки.
А сам Гулька, измученный переживаниями, устало опустился на край подкидной доски.
И в это мгновение откуда-то сверху на другой конец подкидной доски неожиданно упал свесившийся через барьер отчаянно аплодировавший толстяк. Гулька, подброшенный подкидной доской, взлетел высоко вверх, закричал «Спасите!» и плюхнулся в воду.
Раздался смех. Зрители решили, что программа праздника продолжается, что Гулька опытный пловец, показывающий комический номер. На трибунах хохотали…
Андрей, заметивший падение Гульки, перепрыгнул через барьер ложи, бросился вниз. Зрители встретили его прыжок как заранее задуманный номер. Андрей бежал к воде, а весёлые зрители пытались задержать его, хватали за руки, одобрительно хлопали по спине…
Гулька отчаянно барахтался в воде, но силы оставляли его, и он пошёл ко дну…
Андрей бросился в бассейн. Он быстро поплыл к тому месту, где только что барахтался Гулька, набрал воздуха и нырнул. Под водой он увидел, что Гулька на дне бассейна зацепился за проволоку, протянутую, очевидно, для витязей. Андрей подплыл к Гульке и попытался отцепить его от проволоки. Но проволока крепко держала Гульку за брюки. И Андрею пришлось подняться на поверхность, чтобы набрать воздуха.
На трибунах по-прежнему веселились. Кто-то подражал Русалкину, отсчитывал секунды:
— Пятьдесят две, пятьдесят три…
Андрей снова нырнул. Он подплыл к Гульке, расстегнул на нём ремень и вытащил Гульку из брюк. И тут он увидел, что на помощь ему плывут Макар и Яшка… И когда ребята показались на поверхности, снова раздались аплодисменты. Зрители аплодировали смешному номеру, не подозревая, что именно сейчас происходило спасение человека.
Гуля лежал на песчаной отмели… Когда он пришёл в себя, он увидел широко улыбающегося Макара, и добродушного Давая, и подозрительного Яшку, и Шурку со своим Транзистором, и Андрея…
Он вздохнул, улыбнулся и тихо спросил:
— А зачем нужно было тридцать два рубля сорок семь копеек?
Ребята засмеялись.
Ответ на этот вопрос Гулька получил вскоре на пляже, когда Андрей и Шурка в новеньких аквалангах погружались в воду, а ребята, стоявшие на берегу, ждали своей очереди.
Андрей и Шурка плыли под водой… Сверху над ними бултыхался Транзистор, а внизу… Внизу лежала злополучная плоскодонка. Даже не лежала, а стояла на дне как-то боком и через знаменитое отверстие, из которого некогда была выдернута затычка, проплывала стайку серебристых мальков…