Рост самого высокого в свете человека — около 2,75 м. Высота наибольшего африканского слона около 5 м. Кит-полосатик — наибольшее из современных нам животных, достигает длины почти 30 м. Накинем ещё несколько метров, чтобы получить размеры наибольших давно вымерших «ископаемых» чудовищ; округлим цифру до 40 м. Это — предел, это — рекордный размер, когда-либо достигавшийся великанами-животными на нашей планете.

Великаны-растения в несколько раз превышают этот предел.

Наибольший рост величайших деревьев несколько больше 150 м (высота Петропавловской крепости в Ленинграде, половина высоты Эйфелевой башни). Великаны-деревья — самые высокие, но далеко ещё не самые длинные представители растительного мира; но остановимся пока на деревьях.

Самые высокие из существующих деревьев — австралийские эвкалипты. Наиболее высокий, точно измеренный эвкалипт имел в высоту 155 м. Второе место занимают калифорнийские мамонтовы деревья, которые ботаники называют секвойями.

Рис. 1. Эвкалипты (слева), мамонтово дерево (справа), Петропавловская крепость (в середине), береза, ель, баобаб, слон и человек (масштаб 1/1000).

Наиболее высокие секвойи лишь на двенадцать — пятнадцать метров ниже величайших эвкалиптов.

Любопытно сопоставить размеры этих деревьев-гигантов с размерами семян, из которых они развиваются. Семена эвкалиптов чрезвычайно мелки; это — угловатые коричневые крупинки, у которых расстояние между наиболее отдаленными кончиками достигает одного-двух миллиметров. Однако каждая такая крупинка есть семя, т. е. уже содержит в себе зародыш эвкалипта с зачатками первых листочков и корешка. Каждое такое семечко таит в себе возможность развития в дерево головокружительной высоты, способное создать много миллионов себе подобных! Это может казаться чудом; но когда знакомишься с современной физиологией растений, с достижениями нашей советской мичуринской биологии, чудом представляется уже не самое явление роста, а те удивительные достижения научных исследований, которые так глубоко проникают в тайны сложных процессов питания и развития дерева.

Рис. 2. Семена эвкалипта в натуральную величину (слева); семя эвкалипта, увеличенное в 10 раз (справа).

Рис. 3. Семена секвойи в натуральную величину (слева); средней величины лесной орех в натуральную величину (справа).

Семена мамонтова дерева (секвойи), даже не считая их крылышек, заметно крупней семечек эвкалипта. Нечего удивляться тому, что великан поменьше вырастает из семечка побольше: ведь никакой пропорциональности между величиной семени и величиной растения вообще не наблюдается. Наши лесные орехи огромны сравнительно с семенами эвкалиптов. Однако из них развиваются лишь кусты, пригодные разве на тросточки да на удилища, а из семян эвкалипта вырастают мощные мачтовые леса.

Мне хочется побеседовать с вами, читатель, об эвкалиптах; но ботаническую беседу лучше всего вести на прогулке. Так пойдёмте! Куда? Лучше бы всего поехать в Австралию, в эвкалиптовые леса; но там я боюсь быть плохим путеводителем: я знаю Австралию лишь по книжкам. Чтобы посмотреть живой эвкалипт, нам достаточно, пожалуй, пойти в какую-нибудь оранжерею или к любителю комнатных растений; но те эвкалиптики, которые нам покажут в цветочных горшках, по виду своих листьев и по общему складу дадут нам совершенно превратное представление о взрослом дереве. Можно, конечно, сорвать листочек и, растерев его между пальцами, понюхать характерный запах эвкалиптового масла.

Самые близкие от Москвы, растущие на открытом воздухе эвкалипты мы могли бы найти в Крыму, на южном берегу; но там эти баловни австралийского солнца ещё ежатся от холода, растут плохо, а в суровые зимы надземные их части подмерзают, так что живыми остаются лишь корни, заново пускающие на следующий год куст молодых побегов. Однако, эвкалипты хорошо растут у нас на Кавказском побережье Черного моря…

Рис. 4. Эвкалиптовая роща в Батумском ботаническом саду.

[Отдельные эвкалипты посажены были у нас на Кавказе ещё в 1880 г. Кто из вас бывал в Батуми, тот наверное проезжал по чудесным эвкалиптовым высокоствольным аллеям из Батуми на «Зелёный Мыс», в замечательный Батумский ботанический сад, основанный нашим русским ботаником А. Н. Красновым. Вспомните-ка этих австралийских жителей с оригинальными стволами, с которых кора слезает как бы лентами, и с высокими кронами из вертикально-поставленных листьев, так что солнечный луч в полдень скользит по ним почти без задержки. В наших влажных субтропиках эвкалипты уживаются отлично, страдая лишь в наиболее холодные зимы.

Однако надо сказать, что эвкалипты страдают не столько от зимних холодов, сколько от сильных морозов, наступающих сразу же после теплого и влажного времени. Так случилось в 1950 г., когда на черноморском побережье в январе после теплого и влажного декабря сразу ударили сильные морозы. Эвкалипты уже тронулись в рост, выбрасывая новые ветви и листья и впитав в себя огромные количества влаги. Они не выдержали январского холода и обмерзли. Интересно, что большему обмерзанию подверглись те части деревьев, которые были обращены к юго-западным холодным январским ветрам; части же деревьев, обращенные к востоку, весною стали отходить и давать новые листочки. Однако возврат весною морозов для многих таких деревьев оказался губительным.

Это лишний урок нашим садоводам и ботаникам в том, что всякое простое перенесение иноземных растений из других (и особенно тропических и субтропических) стран в нашу страну надо проводить с большой тщательностью и осторожностью и что в этом деле может быть много на первых порах и неудач… Но, потерпев неудачи, не следует отступать, и, пользуясь методами мичуринской биологии, надо смело переделывать природу растений, создавая новые растения, легче приспособляющиеся к определенным условиям жизни. Так надо действовать и с эвкалиптами!..

Долгое время эвкалипты были распространены на Кавказе сравнительно мало, несмотря на то, что они там хорошо росли и являлись незаменимыми в теплых болотистых местностях как высасывающие влагу насосы. В 1935 г. в нашей стране была поставлена задача массового разведения эвкалиптов; полмиллиона саженцев эвкалиптов было посажено в Абхазии, Аджарии и западной Грузии. Целые леса были посажены в Колхиде для уничтожения колхидских болот — очагов малярии. Прошло 10–15 лет, и в долине Риона, около Поти, там, где местами на поверхности почвы стояла вода и где были наилучшие условия для развития малярийного комара, эвкалипты осушили топкие болота, и местность стала здоровой. До 1941 г. только в одной Грузии было высажено до 10 миллионов эвкалиптов, а сейчас эти посадки расширяются…

Начали в последние 2–3 года сажать эвкалипты в Крыму и на юге Украины, стремясь продвинуть ещё дальше на север этих субтропических австралийцев. Пройдёт немного лет, и в Крыму, наряду с тёмно-зелёными пирамидальными кипарисами, к которым так привыкли все^[3], кто бывал там и кто видел эти стройные, но довольно мрачные деревья в натуре, — наряду с ними зашелестит зелёная листва эвкалиптов… Пройдёт немного лет, и в Молдавии и в южной Украине рядом с пирамидальными ярко-зелёными тополями, неотъемлемыми участниками южноукраинского ландшафта, будут расти голубовато-зелёные стройные эвкалипты… Изменится ландшафт ряда таких мест, парки украсятся новыми растениями, а некоторые эвкалипты войдут и в полезащитные лесные полосы…

Работа по обогащению нашей флоры новыми растениями — увлекательная работа. С эвкалиптами, чтобы приручить их к северному полушарию, следует, конечно, идти теми же путями, которыми шёл незабвенный И. В. Мичурин, а что касается Крыма и южной Украины, то надо использовать широко в первую очередь те эвкалипты, которые растут в западной и юго-западной Австралии, отличающейся сухим климатом… Там их большое разнообразие, и многие виды эвкалиптов из тех мест очень засухоустойчивы, отлично переносят культуру на засоленных почвах и довольно холодостойки.

Эвкалипты довольно хорошо растут и в комнатах, но не советуем разводить их дома в горшках. Растут они очень быстро, и года через два для них вам придется, пожалуй, прорубать потолки, да и красивого у них в комнатной культуре мало; они вырастают довольно нелепыми хлыстами или корявыми кустами.]

Хорошо растут эвкалипты в окрестностях Рима. Однажды на прогулке мы шли по древней Аппиевой дороге, по тем самым камням, которые некогда сотрясались под тяжёлой поступью цезаревых легионов. Эти камни сильно поистерлись за 2000 лет своей «службы», много раз за это время менял свой облик «Вечный город», но открывающаяся перед нами картина почти та же, что была десятки веков тому назад. Какая мёртвенная пустыня в непосредственной близости с шумной столицей! Далеко впереди почти не видно человеческого жилья в этой местности, исстари пугавшей человека своими лихорадками. Но вот вдали показались детали пейзажа, которых, наверное, не было во времена древнего Рима. То там, то здесь близ дороги видны группы высоких тёмно-зелёных деревьев; это и есть рощицы эвкалиптов. Позвольте прочитать вам маленькую вступительную лекцию об эвкалиптах.

Если вы интересуетесь ботанической стороной вопроса, я могу сказать вам, что эвкалипты относятся к семейству Миртовых растений. Род эвкалиптов, как пишут в книгах, содержит около 600 различных видов. Все они — уроженцы Австралии и прилегающих к ней островов. Наиболее высокий эвкалипт, о котором мы упоминали, принадлежал к виду, который ботаники называют — эвкалипт миндалелистный (Eucalyptus amygdalina). Его и принято считать величайшим деревом в свете. Но, может быть, читатель, вас более интересуют не научно-ботанические, а технические вопросы. Тогда я могу рассказать вам, что эвкалипты одни из самых ценных даров флоры. Тяжёлая, плотная древесина эвкалиптов отличается необыкновенной прочностью. В кораблестроении это — материал самой высокой ценности: для корабельных килей (конечно небольших судов) и мачт нет лучшего материала. Сваи, телеграфные столбы, торцевые мостовые и т. п. из эвкалиптового дерева получаются самые долговечные. При полировке различные сорта эвкалиптов дают чрезвычайно красивый материал то серых, то коричневых, то тёмно-красных тонов; но столяры недолюбливают эвкалипт за его «железную» твёрдость. В Европе в большом ходу красивые эвкалиптовые фанеры, которыми часто оклеивают мебель. Если я добавлю, что эвкалипты дают массу ценного материала для дубильных веществ, лечебное эвкалиптовое масло, что некоторые эвкалипты дают каучук, я ещё не перечислю всех технических заслуг эвкалиптов. Однако нам некогда останавливаться на этих вопросах: мы уже подошли к той рощице, к которой стремились.

Вот перед нами высокие деревья, под сенью которых ютится простенький кабачок. Деревья более курьёзны, чем красивы. Непривычному взгляду они кажутся большими, ободранными. И ствол, и большие сучья — голые; безобразными лохмотьями висит на них облупляющаяся кора^[4]. Только на макушке да на концах сучьев свешиваются длинные саблевидные листья. На европейских экземплярах не всегда можно проследить интересное свойство листьев повертываться ребром к лучам солнца и не давать тени; но бросается в глаза другая особенность. Узкие, кривые тёмно-зелёные листья взрослого дерева совершенно не похожи на широкие бледно-сизые листья молодых побегов. Трудно поверить, что это — листья одного и того же дерева. Только присмотревшись к побегам разных возрастов, можно увидеть постепенные переходы от одной формы листа к другой.

Рис. 5. Эвкалипт (Eucalyptus globulus): а — ветка с цветком и бутоном, закрытым деревянистой крышечкой, б — плод сбоку и сверху, в — листья молодого побега.

Под деревьями в большом количестве валяются сухие деревянистые колпачки. По неопытности мы можем принять их за оболочки плодов; но сведущий ботаник объяснит нам, что это — верхние части деревянистых венчиков, отпадающие при распускании цветов. Благодаря жесткости венчиков, неопытные люди часто принимают нераспустившиеся цветы эвкалиптов за плоды.

Стоящие перед нами деревья высоки и мощны, мы с вами вдвоем едва обхватываем ствол. На наш взгляд мы даём дереву лет 80, если не все 100. Но спросим пожилого хозяина кабачка: может быть, он от своей бабушки слыхал, когда были посажены эти деревья? К нашему удивлению, хозяин заявляет:

— Эти деревья я посадил в год рождения моей дочери, стало быть 28 лет тому назад.

— Что же, вы их сажали уже большими деревьями?

— Нет. Это были хлыстики не выше меня ростом.

Можно ли этому поверить? Без сомнения. Эвкалипты растут необыкновенно быстро. Вот вам один из достовернейших примеров. В одном из итальянских садов было посажено семечко эвкалипта (излюбленного в Италии вида Eucalyptus globulus). Всего через семь лет уже получилось дерево в 19 м высотой и в полтора метра в обхвате^[5]. Эта чрезвычайная быстрота роста особенно удивительна, если принять в соображение огромную плотность древесины.

Словоохотливый хозяин кабачка рад случаю поболтать с иностранцами.

— Мы здесь, — говорит он, — только и живы, что эвкалиптами; без них и я, и все мои дети погибли бы от лихорадки. Позвольте вас угостить эвкалиптовым ликёром. Отлично предохраняет от лихорадки.

— Нет, ликера нам не надо. Расскажите нам, почему вы считаете, что эвкалипты спасают вас от лихорадки?

— О! Эвкалипты приносят хороший воздух!^[6] Эвкалиптовый дух уничтожает всех вредных микробов! Запах эвкалипта отпугивает ядовитых комаров!

Насчёт лекарственных свойств эвкалиптового ликера и насчёт уничтожения микробов наш хозяин, может быть, отчасти и прав: недаром врачи часто пользуются эвкалиптовыми препаратами для обеззараживания; но насчёт комаров дело обстоит совсем не так. Самые аккуратные наблюдатели удостоверяют, что малярийные комары (анофелесы) могут совершенно благополучно сидеть на листьях эвкалиптов.

Наш хозяин упустил из виду самое главное. Эвкалипты — прекрасные осушители почвы; на значительном пространстве вокруг этих «самодействующих насосов», непрерывно поднимающих почвенные воды к своим высоким кронам, вода не застаивается в лужицах и не дает возможности разводиться личинкам комаров. За это во всех теплых странах эвкалипты недаром пользуются доброй славой «противолихорадочных» деревьев. Их стали сознательно и заботливо разводить сравнительно недавно, но они уже успели спасти огромное количество человеческих сил и жизней. За это одно эвкалипт стоит нашего внимания.

Для беседы о секвойях я приглашу вас, читатель, пойти со мной в Ялтинский городской сад. Я очень люблю этот тщательно устроенный сад, в котором приезжий найдет целый ряд замечательных растений.

Мне неоднократно приходилось показывать этот сад северянам и слышать возгласы:

— Я уже третью неделю живу в Ялте, раз десять проходил через сад и не подозревал, что хожу мимо таких интересных вещей! Так это и есть знаменитое «мамонтово дерево»?

— Сядемте на скамейку перед чудесной развесистой секвойей, и я начну свою маленькую лекцию.

Секвойи отлично растут у нас в Крыму. У себя на родине, в Калифорнии, они растут на высоких горах, а потому они совсем не такие неженки, как эвкалипты: недолгий морозец градусов в 15, даже в 20, их не пугает^[7].

Рис. 6. Веточка мамонтова дерева (Sequoia gigantea), с шишкой.

Перед нами пышное, снизу до верху зелёное дерево лет пятидесяти; таких деревьев, или немного постарше, вы увидите в Крыму немало. Если говорить о красоте, то эта «зеленая молодежь» много красивее своих гигантских тысячелетних предков, с которыми я знаком лишь по картинкам да по колоссальным отрезам, какие приходилось видеть в музеях и на выставках. Гиганты имеют свой особый интерес; о них поговорим ниже.

Открыты были секвойи хотя и раньше величайших эвкалиптов, но всё же сравнительно недавно — менее 100 лет тому назад. Сперва эти огромные деревья именовались «калифорнийскими соснами», или «мамонтовыми деревьями». Последнее название, вероятно, объясняется сходством голых кривых суков у старых секвой с бивнями мамонтов. Но вновь открытому дереву, кроме клички, нужно было дать и научное название. Первый изучивший их ботаник — англичанин Линдлей — захотел в названии гигантского дерева увековечить имя тогдашнего английского героя, полководца Веллингтона, победителя Наполеона. Дерево было названо в 1859 г. — «веллингтониа гигантэа». Американцы запротестовали.

— Как! Наше американское дерево — и вдруг называется именем англичанина, да ещё военного генерала?

Американские ботаники перекрестили дерево по имени своего национального героя и дали ему название — «вашингтониа гигантэа»… Однако позднее выяснилось, что и то и другое название — неправильны. Новое дерево представляло собой новый вид, но не новый род: поэтому видовое название «гигантэа» могло быть оставлено (оно было вполне заслужено и ни для кого не обидно!), но родовое название должно быть взято то самое, какое уже имело с 1847 г. ранее известное дерево того же рода — Sequoia sempervirens (секвойя вечноживущая). Кстати сказать, эта другая секвойя лишь немного пониже «гигантэи», но превосходит её долголетием^[8].

Таким образом, в настоящем научном паспорте мамонтова дерева значится: — «секвойя гигантэа».

Рис. 7. Веточка секвойи вечноживущей (Sequoia sempervirens). Около ¹/₂ натуральной величины.

Слово «секвойя» есть просто название этого дерева на языке индейцев, но такое имя (Sequoyah) носил также один из индейских вождей племени ирокезов. Следовательно, вместо англичанина или американца увековечилось имя индейского народного героя, боровшегося против вторжения в Америку европейцев^[9]. Пожалуй, это правильней не только с ботанической, но и с социальной точки зрения.

Секвойя гигантэа достигает 142 м. высоты. Высота огромная! Поставьте одно на другое 10 таких деревьев, и вы получите мачту заметно выше красы крымских гор, изящного Ай-Петри. Одно из наиболее толстых мамонтовых деревьев имело внизу 46 м. в обхвате! Американцы, любители всего эффектного, много раз привозили на европейские выставки огромные срезы с пней секвойи. На одном таком срезе стояло пианино, сидело четверо музыкантов и ещё оставалось место для 16 пар танцующих; на другом срезе был поставлен домик, вмещающий типографию, где печатались «Известия дерева-великана». Для Парижской выставки 1900 г. американцы заготовили из секвойи «величайшую в мире доску». Эта доска так и осталась в Америке: ни один пароход не брался перевести её в Европу целиком!

Древесина секвойи лёгкая, не очень твёрдая, но прочная, не загнивающая. Она очень ценится в качестве материала для судовой обшивки.

Предельный возраст секвойи гигантэа принимается в четыре-пять тысяч лет; для секвойи семпервиренс этот предел повышается до шести тысяч лет. Чтобы оценить громадность такого долголетия, возьмем для примера дерево секвойи «среднего» возраста, в 2700 лет. На нашем рис. 8 ясно изображена схема разреза такого дерева с цифрами его лет. Для упрощения и уменьшения чертежа допущено, что толщина годичного прироста равна 1 миллиметру. На деле такой прирост бывает только у самых старых деревьев: в молодости они растут быстрее, так что действительная толщина 2700-летней секвойи была бы с лишком вдвое больше (т. е. с лишком в 40 раз больше, чем на рисунке).

Рис. 8. Схема разреза секвойи с цифрами её лет.

Просмотрите поставленные на рисунке цифры! Проследите за возрастом и толщиной нашей секвойи в различные исторические эпохи!

Она зеленела молодым деревцом, когда закладывались первые камни «Вечного Рима»; ей было уже 2000 лет, когда ещё не родился прапрадед прапрадеда Христофора Колумба!

Гляжу ль на дуб уединенный, Я мыслю: патриарх лесов Переживет мой век забвенный, Как пережил он век отцов!

Эта меланхолическая строфа навеяна впечатлением дуба, которому было всего лет 200–300; но что мог бы сказать Пушкин о секвойе? Ведь в сравнении с жизнью этого «патриарха лесов» ничтожны жизни целых государств и народов! Наша секвойя была уже старше пушкинского дуба, когда Испания была ещё далекой, полудикой, заштатной провинцией древнего Рима. Прошли века, испанцы завоевали себе Новый Свет, родину секвойи. Оба полушария Земли были под властью испанцев.

— В наших владениях никогда не заходит солнце — гордо говорили они.

Прошли ещё века; от былого могущества Испании остались лишь пышные воспоминания, а наша «средняя» секвойя всё продолжает жить и, может статься, проживёт ещё много веков. Какая долгая жизнь!

Но ботанической науке приходится охватывать такие периоды времени, перед которыми и жизнь секвойи — лишь краткий эпизод. Современные нам два вида секвойи — сами остатки некогда могучего племени.

Теперь секвойи дико растут только в небольшом уголке Калифорнии, а некогда их было до 15 различных видов, и населяли они всё северное полушарие, и даже росли и в Южной Америке. Ископаемые остатки древних секвой находятся и в Азии, и в Европе и в Гренландии и в Чили. Но миновали миллионы лет, и что осталось от прежних властительниц земли? Маленькая горсточка потомков, да кое-где кучи трупов, которые мы жжём в виде второсортного «бурого» каменного угля.

Рис. 9. Остатки ветви ископаемой секвойи.

Рис. 10. Остатки ветви с шишкой ископаемой секвойи.

Рис. 11. Остатки ископаемого Мамонтова дерева, найденные в Гренландии.

[С этими великанами-деревьями, живыми свидетелями изменений в природе на протяжении столетий и тысячелетий, ученые ботаники провели очень интересные наблюдения. Вы, конечно, знаете, что по годичным кольцам у деревьев можно сосчитать сколько лет срубленному дереву. Но теперь сконструированы даже особые приборы — бурава, пользуясь которыми можно с поверхности до сердцевины дерева вынуть тонкую пластиночку, пройдя через все годичные кольца и, таким образом, не срубая дерева, подсчитать его возраст.

Так и сделали с секвойями в Калифорнии. Были получены данные по 450 деревьям-гигантам. Потом тщательно были измерены и изучены их годичные кольца. Известно, например, что в влажном климате годичные кольца более широкие, а в сухом более узкие… Полученные результаты по 450 секвойям были тщательно обработаны, и оказалось, что около 2000, 900 и 600 лет тому назад были периоды, богатые осадками (более мощные и широкие годичные кольца), тогда как периоды около 1200–1400 лет тому назад отличались засушливостью (более узкие годичные кольца).

Секвойи в процессе своего роста и образования древесины неплохо зарегистрировали изменения в климате и оказались, не правда ли, хорошими «самопишущими приборами природы»?

Любопытно, что о большой влажности, существовавшей 2000 лет тому назад, свидетельствуют и развалины старых городов в некоторых теперешних пустынях… Города эти были основаны человеком, конечно, в местах с речной водой и растительностью, но изменился климат, высохли реки, и человек бросил созданные им города, а ветры пустыни похоронили их под волнующимся морем песка…

Кроме таких колебаний климата в сотни и тысячи лет секвойи записали на своих годичных кольцах колебания и за более короткие периоды, например через 32–33 года.

Такое изучение годичных колец и у наших лесных гигантов очень интересно.]

Характеризуя широчайшее разнообразие картин природы в разных краях нашего Союза, не без основания говорят, что у нас в СССР есть все, кроме настоящих тропических лесов. Но именно в этих чуждых для нас дебрях, под лучами тропического солнца, на тучной почве, в удушливо-сырой атмосфере создала природа величайшие по длине растительные стебли. Тут «пальма первенства» принадлежит… пальмам; не пальмам-деревьям, стройные стволы которых никогда не достигают и половины высоты эвкалиптов, а тонкоствольным пальмам-лианам, так называемым ротангам, которые тянутся вверх, цепляясь за стволы и сучья наиболее высоких деревьев тропического леса. Стволы ротанговых пальм обыкновенно очень тонки — всего в четыре-пять сантиметров диаметром, а то и меньше. Крона состоит из пучка перистых листьев, стержни которых заканчиваются длинными прочными хлыстами. На этих хлыстах сидят большие, твёрдые, острые, загнутые книзу шипы; острыми колючками усажены также и листья, и верхняя часть стебля. Вырастая около какого-нибудь дерева, колеблемая ветром пальма прочно цепляется своими гарпунами за ствол. Быстро вырастают новые и новые листья, которые цепляются за дерево всё выше и выше. Нижние листья постепенно опадают, а пальма, оставаясь по прежнему лишь с небольшой кроной, лезет вверх по дереву. Вот она добралась, наконец, до самой макушки; её цель достигнута: из тенистого сумрака она выбралась на свет и может купать свои листья в горячих лучах солнца. Её питание усиливается; она продолжает расти; но она уже не может тянуться далее вверх: ей уже не за что зацепляться. Её крона остается на месте, а всё удлиняющийся и удлиняющийся стебель спускается вниз. Около дерева, служащего опорой нашей пальме, образуются огромные перепутанные петли «чёртовых канатов», как их прозвали первые европейцы, которым приходилось прокладывать себе дороги по тропическим дебрям. Это прозвище сохранилось и в научном названии: один род ротанговых пальм так и называется ботаниками «Demonorops», т. е. «канат дьявола».

Рис. 12. Ротанговая пальма: а — конец листа с зацепками.

Измерения длины «канатов» от корня до кроны дали огромные числа: до 300, а по некоторым источникам и до 400 метров! Если даже взять меньшую из этих цифр, всё же получим высоту Эйфелевой башни, двойную высоту эвкалипта!

Если мы с вами, читатель, никогда не попадем в тропический лес, то для личного знакомства с какой-нибудь ротанговой пальмой у нас остаются два пути: или пойти в какую-нибудь богатую оранжерею, или… в магазин мебели. Самая лучшая гнутая мебель выделывается из «чёртовых канатов». Посмотрев материал в разрезе (на конце ножки стула), легко узнать ротанг по очень широким (до полумиллиметра) каналам, пронизывающим стебли ротангов. Это наблюдение, кстати, предохранит вас от старинного заблуждения, будто подъем соков в растениях можно объяснять действием одних «капиллярных» сил. Если бы это было так, у ротангов должны были бы быть не широкие, а особенно узкие каналы.

С тех пор, как люди стали плавать по беспредельным просторам океанов, и вплоть до наших дней от времени до времени возникают и передаются слухи о том, что с такого-то корабля среди океана видели чудовищной величины змея, чуть не в километр длиной. Никаких достоверных известий о том, что кто-нибудь подобного змея поймал, убил или хотя бы как следует рассмотрел, не имеется. Можно, конечно, гадать о том, что в недрах океанов действительно живёт какое-нибудь такое чудовище; можно, наоборот, только смеяться над всеми рассказами и острить, что рассказчикам померещился «зеленый змий», но правильней всего поступили те, кто старался выяснить, не встречается ли в океане чего-нибудь такого, что и добросовестные наблюдатели могли бы принять за гигантского змея. В некоторых случаях удавалось определенно установить, что за змеев принимали длинные стебли морских водорослей. Одна из таких водорослей — макроцистис пирифера (Macrocystis pyrifera) могла особенно легко вводить в заблуждение. Эта водоросль, встречающаяся в Тихом океане, чаще в его южных областях, имеет форму стебля, сперва поднимающегося вверх, а затем у самой поверхности воды поворачивающегося и идущего горизонтально в направлении морского течения. Длина стебля — огромна. В некоторых литературных источниках мне попадались цифры от 300 до 400 метров; но в большинстве случаев о длине говорится неопределённо: «несколько сот метров», … «может поспорить с самыми длинными из ротанговых пальм».

Рис. 13. Водоросль Macrocystis pyrifera.

Представьте себе такую водоросль, колеблемую течением и волнами; представьте себе, что в конце стебля прицепился какой-нибудь клубок водорослей, похожий на голову, и можно ли ручаться, что, увидев такую, штуку с корабля, мы не стали бы утверждать, что своими глазами видели «морского змея»?

Во всяком случае мы должны согласиться, что макроцистис заслуживает того, чтобы мы причислили его к гигантам растительного мира.

Я, к сожалению, незнаком с историей открытия гигантских водорослей, но от одного из авторитетнейших ученых слышал, что в этом деле очень большие заслуги принадлежат нашим русским кругосветным путешественникам. Чрезвычайный научный (а также и технический) интерес представляют собой гигантские водоросли по своему химическому составу. В живом растении при содержании до 80 % воды заключается столько калийных соединений, что чистого калия может быть извлечено до 1 % веса живого растения.

Макроцистис относится ботаниками к классу Бурых водорослей, из низших растений; он занимает, следовательно, самое низкое положение в системе растений сравнительно с нашими гигантами. Хвойная секвойя относится к значительно более высокому рангу; ещё выше однодольная ротанговая пальма, и, наконец, эвкалипт принадлежит к одному из высокоорганизованных семейств класса Двудольных.

Итак, наши четыре гиганта — очень разнохарактерная «компания» по своему складу и строению. Их объединяет лишь то, что все они — гиганты, что на них ярче всего видно, как умеют расти самые различные растения.

После беседы о гигантах растительного мира естественно сказать, хотя бы вкратце, о растениях-пигмеях. Далеко ходить за ними не приходится: они везде и вокруг нас, и на нас, и внутри нас; но видеть их не так-то легко: нужен хороший микроскоп и уменье им пользоваться. Растительных пигмеев надо искать среди простейших микроорганизмов. Тут не стоит ставить вопрос о том, что побивает рекорд малости: растения или животные. И те, и другие могут быть одинаково малы, а главное — в этом мире пигмеев организмы настолько просты по своему строению и жизненной деятельности, что различие между животным и растением во многих случаях совершенно исчезает.

Впрочем, оговоримся, что пользующиеся самой широкой и самой дурной славой микроорганизмы, порождающие чуму, холеру, туберкулез, дифтерит, разные тифы и т. д. относятся определенно к миру растений, к классу Бактерий, из низших растений^[10]. Не стоит поднимать вопроса и о том, какая именно бактерия самая маленькая. Есть столь малые, что их невозможно измерить; есть несомненно и такие, которые совершенно ускользают от глаза, хотя бы вооруженного самыми совершенными микроскопами и ультрамикроскопами.

Чтобы приблизительно ознакомиться с размерами растительных пигмеев, возьмём для примера одну из мелких, хорошо изученных бактерий — бактерию инфлуэнцы. Её диаметр — приблизительно половина микрона (микрон — тысячная доля миллиметра). Чтобы изобразить её заметной точкой, надо брать увеличение в 1000 раз, т. е. такое увеличение, при котором ваш мизинец имел бы длину метров в 60–70 (высота 15-этажного дома!).

Рис. 14. Бактерии инфлуэнцы. (Увеличено в 1000 раз).

Для изображения гигантов нам приходилось уменьшать их в 1000 раз, для изображения пигмеев их приходится в 1000 раз увеличивать, и всё же пигмей на рисунке выходит, примерно, в 300 раз меньше гиганта, следовательно, в натуре отношение их размеров равно приблизительно 300 миллионам.

Вы, конечно, знаете, что не всякие бактерии зловредны. Существует много бактерий безвредных, много полезных, а много и таких, без которых едва ли была бы возможна жизнь человека, да и всей органической природы.

Вот перед вами колхозное поле пшеницы. Урожай отличный. Это поле удобрялось навозом, а в предшествующие годы на нем рос клевер, дававший урожай семян и богатые укосы сена. Навозное удобрение перепрело, перегнило, разрыхлило почву и внесло в неё питательные элементы. Всё это сделали бактерии. Всякое гниение — работа бактерий. Все гиганты и растительного и животного мира, умирая, делаются добычей этих пигмеев.

Мы бактерий, конечно, не видим, но их в почве очень много. На гектаре поля, в том верхнем слое почвы, который вентилируется атмосферным воздухом, содержится 400–500 килограммов бактерий. Сколько их штук, считайте сами (на грамм надо взять в среднем не менее миллиарда бактерий). Почему после клевера урожай пшеницы особенно богат? Клевер внёс в почву драгоценнейшие азотистые соединения. Это опять сделали бактерии. Выдерните корешок клевера; на нем (как и на корнях большинства бобовых растений) вы увидите желвачки или клубеньки, которые на первый взгляд могут показаться какими-нибудь болезненными образованиями; между тем это огромные скопления бактерий, неутомимо работающих для удобрения почвы.

Рис. 15. Корни бобового растения с клубеньками.

При рассматривании под микроскопом разные клубеньковые бактерии часто имеют вид не просто палочек, а разветвляются, образуя то крестики, то рогулечки, называемые бактероидами.

Клубеньковые бактерии умеют улавливать азот атмосферы и вырабатывать содержащие азот вещества, усвояемые растениями, не образующими таких клубеньков.

Есть основание предполагать, что с этими бактериями были, по крайней мере в некоторых отношениях, сходны те первые организмы, с которых началась органическая жизнь на Земле. Некогда Земля была раскаленной, ярко светящейся звёздочкой; потом она остыла и покрылась твёрдой корой; на этой коре возникли и стали развиваться организмы. Какими свойствами должны были обладать эти организмы-пионеры, создавшие первую почву для дальнейших жизней?

Они были организованы, разумеется, чрезвычайно просто, и они должны были уметь усваивать азот атмосферы.

В более глубоких слоях почвы бактерий мало; там находят себе приют лишь так называемые «анаэробные» бактерии, которые не только не нуждаются в чистом воздухе, но даже боятся его. Среди них встречаются страшные бациллы столбняка. Если они попадают в кровь, человек падает, его тело изгибается медленными, мучительными судорогами, и через несколько дней наступает смерть. Землекопы и огородники чаще всего являются жертвами этого ужасного недуга, бороться с которым медицина научилась лишь недавно.

Рис. 16. Бактероиды из клубеньков вики. (Увеличено в 1000 раз).

Рис. 17. Бациллы столбняка. (Увеличено в 1000 раз).

Любопытная деталь, прекрасно иллюстрирующая капиталистическую «мораль». Во время первой мировой войны миллионные армии укрывались друг от друга в окопах. Масса солдат погибла бы от столбняка, если бы не делали предохранительных прививок. Но, спасая солдат от столбняка, их обрекали на гибель от снаряда, пули, газа. Впрочем, об этом мало думают капиталисты, организующие бойни народов. Им надо только «пушечное мясо», и тогда они оберегают его от столбняка, чтобы сделать мишенью для пули.

Можно ли искать красоты в мире растений-пигмеев? Едва ли может быть речь о красоте форм всех этих круглых комочков разных кокков, палочек разных бацилл, бактероидов, извилистых спирилл и т. д., но красивые явления другого рода могут давать и бактерии. Любовались вы когда-нибудь нежным синеватым свечением гнилушек, зеленоватым светом «Иванова червячка», свечением моря? Всё это — дело бактерий. Лет 25 тому назад были произведены интересные исследования, обнаружившие, что во всех случаях свечения животных — инфузорий, слизняков, жуков, глубоководных рыб и т. д. — свечение обусловливается присутствием бактерий. Во всех этих случаях имеется дружественное сожительство (симбиоз) животного и бактерий на основе взаимных услуг. Животное дает бактериям приют и пищу, бактерии за «стол и квартиру» снабжают животное освещением…

Чтобы начать удивляться вычурной красоте растительных форм, нам надо от бактерий перейти к растениям несколько более высокой организации. Обратимся к одноклеточным водорослям, бацилляриям, или, как их иначе называют, — диатомеям. Они много крупнее бактерий, но, все-таки, ещё пигмеи. Для рассматривания их нужен микроскоп с увеличением раз в 100, в 200. Распространены разнообразнейшие диатомеи весьма широко и в морских, и в пресных водах. Их формы — вернее сказать, формы их кремневых панцырей — бесконечно разнообразны и иногда поражают совершенно фантастической, своеобразно-изящной вычурностью^[11]. Покажите несведущему человеку рисунок 18 и он, наверное, будет, недоумевать. Что такое тут нарисовано? Гирьки, брелочки, какие-то диски, кустики с веерами?

Нет, это только маленький уголочек того, что открывает микроскоп среди растений-пигмеев.

Говоря о диатомеях, нужно, конечно, иметь в виду не только одно разнообразие и красоту форм этих маленьких растений. Оказывается, что диатомовые, которые живут в верхних слоях воды различных водоемов, рек, морей и океанов, образуя планктон, являются подчас единственным кормом рыб и их мальков. Ученые изучают планктон, его развитие и строение и таким путём определяют места наилучшего улова рыбы.

Рис 18. Диатомовые водоросли (сильно увеличено).

В прежние эпохи истории Земли диатомовые достигали местами такого значительного развития, что сохранившиеся в ископаемом состоянии остатки их крепких панцирей образовали настоящую горную породу почвы из чистого кремнезёма, которую человек теперь применяет в различных целях (например при изготовлении динамита).

Может быть, вам, читатель, мало интересны с эти растительные пигмеи, которых можно видеть только в микроскоп; может быть, вы предпочитаете хоть и более крупных пигмеев, но из «настоящих» растений, из растений с корнями, стеблями, листьями и цветами? Познакомимся мельком с некоторыми из таких пигмеев.

Какое из цветковых растений меньше всех на свете? Прежде, чем определенно ответить на этот вопрос, вспомним одно крошечное растение, отлично всем знакомое — вспомним обыкновенную мелкую ряску (Lemna minor), своими кругленькими листиками иногда сплошь покрывающую поверхность стоячей воды в прудах, в лужах, в болотистых заводях, в канавах и пр. Всё растение состоит из листика и единственного погруженного в воду корешка. Мы будем попросту говорить «листик», хотя ученые ботаники доказали, что это совсем не листик, а сплюснутый стебель. Пусть будет так; это нам не так важно.

Рис. 19. Ряска малая (Lemna minor) и вольфия бескорешковая (Wolfia arrhiza): а — ряска, увеличенная в 10 раз, б — вольфия, увеличенная в 10 раз, в — схематический разрез цветущей вольфии, увеличено в 10 раз, г — вольфия в натуральную величину.

Ряска весьма быстро может размножаться. У краешка листика вырастает новый листик, который затем отделяется и начинает самостоятельную жизнь. Ряска растение цветковое; но видели ли вы когда-нибудь ряску с цветами? Она цветёт очень, очень редко.

Помню, в давнишние времена моих мальчишеских увлечений ботаникой, мне страстно хотелось найти цветущую ряску. Меня особенно подзадоривал рассказ отца про одного знаменитого ботаника, который несколько лет понапрасну искал цветов ряски, а потом нечаянно наткнулся на прудик, сплошь покрытый цветущей ряской. Много разных растительных редкостей удавалось мне находить в то время, но цветущей ряски, несмотря на все старанья, я так и не нашёл. Мало того, гораздо позднее, уже взрослым человеком, я иногда, вспоминая прежние неудачи, часами перебирал несметные количества рясок, но никогда ни одного цветочка не находил. Раза два — три в жизни видал их цветы, но только в гербариях.

Как выглядят цветы ряски? На краешке листика вырастает крохотная чешуйчатая колбочка, ив которой торчат рыльца и две тычиночки. Всё это в булавочную голову величиной. Это и цветком-то, как будто бы, совестно назвать, но ботаники считают это даже не просто цветком, а целым соцветием из одного женского и двух мужских цветов!

Самое мелкое в свете цветковое растение сходно с ряской, но только ещё примерно вчетверо меньше. Называется это растение — вольфией, или ряской бескорешковой (Wolfia arrhiza). Крохотные листочки её сверху плоские, а снизу выпуклые. Корешка нет. Цветочек, вроде как у нашей ряски, но всего с одной тычинкой. У нас в районе Москвы вольфия не встречается, но южней, на Украине, она водится довольно часто, и, как и наша ряска, иногда сплошь покрывает стоячие воды. Если вам, читатель, приведется где-нибудь под Киевом или под Харьковом встретить заросли вольфии, не советую вам стараться найти цветочек. Даром время потеряете! Вольфия, занесённая к нам из тёплых стран, как полагают ботаники, никогда не цветёт в Европе.

Боюсь, что вольфия вам мало понравилась. Какое же это «настоящее» растение, какие же это «настоящие» цветы! Возьмем растения покрупней, но зато уж самые «настоящие», и всё-таки заслуживающие прозвища пигмеев.

Очень много разнообразных красиво цветущих растений весьма небольшой высоты можно встретить среди высокогорной «альпийской» флоры: на Кавказе, в Средней Азии, в горах Сибири, в Альпах Западной Европы и т. д. Эти растения приспособились к жизни вблизи границы вечных снегов; они успевают цвести и приносить плоды за ту очень недолгую пору, когда они освобождаются из-под снега. Розетка прикорневых листьев, очень коротенький стебелёк и немного крупных ярких цветов, часто всего на два-три сантиметра возвышающихся над почвой; некоторые же из таких растений приносят всего только по одному цветку. На рисунке 20 изображена для примера одна из альпийских генциан, или горечавок (Gentiana). Её ярко-синий цветок во много раз длиннее стебелька и кажется растущим прямо из земли. Другой рисунок (21) представляет в натуральную величину экземпляр горной формы одуванчика. У него цветок всего на 2 сантиметра возвышается над землёй.

Рис. 20. Высокогорная генциана в натуральную величину.

Рис. 21. Горная форма одуванчика (Taraxacum officinale) в натуральную величину.

Припомним ещё одну из ив, растущих в высокогорных областях и в холодной тундре. Это — уже древесное растение: его стебель многолетний; но как не идет название «дерева» или даже! «кустарника» к этим стелющимся по земле стебелькам, от которых веточки с сережками цветов лишь сантиметров на пять поднимаются вверх!

Рис. 22. Высокогорная ива (Salix herbacea) в натуральную величину.

Рис. 23. Старая сосна-карлик, выращенная в горшке.

В современную нам эпоху такие ивы-пигмеи встречаются лишь в полярных областях да на высоких горах; но в так называемые ледниковые эпохи, когда полярные льды продвигались далеко по направлению к экватору, передвигались вместе со льдами и карликовые ивы. Ещё более поразительна, быть может, карликовая берёза (Betula nana), растущая в полярной и высокогорной тундре. Нередко, где-нибудь на побережье Северного полярного моря можно в таком «березовом лесу» собирать грибы, которые… ростом выше самих берёзок^[12]. Остатки этих карликовых ив и березок на различных глубинах торфяных болот находят во множестве в таких местах, где самая ива и березка давным-давно исчезли. Помимо более крупных остатков, в торфе сохранилось очень много пыльцы цветов различных видов ивы. В недавнее время было произведено тщательное исследование пыльцы древесных: растений в торфяниках различных стран на различных глубинах. Долгая, кропотливая работа ученых увенчалась успехом; удалось выяснить многие вопросы о распространении ив в разные эпохи, а вместе с тем восстановить некоторые новые подробности истории передвижения льдов.

Карликовые ивы и березы — курьёзны, но никак не могут быть названы красивыми. Если искать красоты среди деревьев-пигмеев, то лучше всего, пожалуй, обратиться к тем крошечным деревьям разных пород, которые с большим искусством умеют выращивать в Китае и Японии. Даже не любя садоводных фокусов, нельзя не восхищаться своеобразным изяществом развесистых деревьев, которые за 60, за 80 да и за все 100 лет, посаженные в цветочный горшок и постоянна подрезаемый, вырастают не более 30–40 сантиметров ростом.

Слышали ли вы, юные читатели, о том, как «цветёт Волга?» Признайтесь, не покажется ли вам даже странным такой несуразный вопрос? Представить себе цветущей Волгу, с её голубыми широкими просторами, с её могучими волнами, которые величаво катит она к далекому Каспию, с её зелёными берегами и бархатисто-сыпучими песчаными отмелями, надо как будто бы, чересчур много и фантазии и излишней смелости. Вспомните, как часто приходилось вам проезжать по реке в самой обычной лодке в тихий летний вечер, когда Волга бывает тиха и спокойна. Как звонко в такие вечера булькала вода, разрезаемая острым носом лодки, создавая своеобразную музыку, столь хорошо знакомую каждому истому волжанину с малых лет!.. Так неужели, эта чистая и тихая волжская гладь цветет? Неужели весла, которые опускаете вы в гладкую поверхность реки, опускаются в цветущую воду? Так ли это? Да, юные друзья, это именно так! Конечно, это не надо понимать в том смысле, что здесь под спокойной гладью реки растут какие-то подводные луга, что от нашего взора спрятались под водою какие-либо ряски, белые нимфеи или зелёные рдесты, — таких растений, разумеется, здесь нет и в помине, но зато здесь, в текущей речной воде — свой своеобразный мир пигмеев, мелких, микроскопических растений, которые мы сможем увидеть с вами только «вооруженным глазом» — через микроскоп.

Микроскоп вошёл теперь в жизнь каждой лаборатории, стал необходимым инструментом для всякого биолога и для каждой школы. Самый простой школьный микроскоп открывает совершенно новый мир перед нами; мир невидимых простым глазом «наших врагов и друзей», которые широко и обильно населяют океаны и моря, озера и реки, воздух и почву, живут иногда массами на ледниках и пловучих льдах, по безжизненным скалам и в горячих ключах… Вот о таком-то населении волжской воды и позвольте вам, юные друзья, рассказать!

Для вылавливания микроскопически мелких растений, которые свободно плавают, не прикрепленными ни к каким предметам, в толще воды (такие растения вместе с такими же микроскопически мелкими животными, как вы уже знаете, называют «планктон»), пользуются особыми сетками.

Планктонные сетки чаще всего имеют коническую форму и делаются обычно из шёлка, употребляемого для изготовления мельничных сит. Сетка состоит из металлического латунного кольца диаметром до 25 см, к которому прикреплен сшитый конусом мельничный шёлк. Ко дну сетки надо прикрепить аптечную баночку из-под мази, верхний край которой имеет перетяжку. Обрезав конец конуса так, чтобы диаметр отверстия был равен диаметру стаканчика, привязывают сетку к горлышку банки.

Под металлическим кольцом в сетке на равном расстоянии друг от друга проделывают три небольших отверстия и продергивают через них три коротких шнура, сходящихся над центром отверстия в одной точке. Здесь их скрепляют вместе «уздечкой», связанной с длинным шнуром «линем».

Вооружившись такой сеточкой и пропустив через неё большое количество волжской воды, мы много раз добывали планктон в Волге около г. Горького, а потом, взяв микроскоп, рассматривали свою добычу, исследуя её, по возможности, с большим увеличением. Изумительная по изяществу картина открывалась перед нами!

Много мельчайших планктонных животных снуют в самых различных направлениях в освещенном «поле зрения» микроскопа; в огромном количестве всюду как бы разбросаны микроскопические растения — водоросли, то, чаще, буро-желтые, то бесцветные, то, реже, с ярко-зелёной окраской или с нежно-голубоватым оттенком.

Среди этих невидимых простым глазом обитателей «волжской цветущей воды», конечно, надо поставить на первое место известные уже вам диатомеи, или кремнеземки. Они неизменно господствуют в волжской воде в течение всего года и особенно летом и осенью, когда некоторые из диатомей достигают необыкновенно пышного развития. К планктонным диатомовым, которые встречаются только плавающими в массе воды, нередко присоединяются ещё и некоторые такие их виды, которые ведут донный образ жизни и прикрепляются к каким-либо донным или прибрежным, погруженным в воду предметам. Они, отрываются от них и уносятся токами воды в различных направлениях, присоединяясь к планктонным организмам и превращаясь, таким образом, тоже в вечно блуждающих «бездомных странников» водной стихии.

Оригинально и удивительно строение диатомовых — этих одноклеточных растений, живущих или одиночно, или целыми колониями. Размеры диатомей вовсе ничтожны. Самые крупные из них едва достигают 400–500 микронов в длину, а микрон — это ведь ¹/₁₀₀₀ миллиметра, т. е. наиболее крупные диатомеи не превышают по своим размерам полумиллиметра. На одной обыкновенной почтовой марке самых крупных из них уместится около 5000 штук, а на простой почтовой открытке — более 150 000.

Но это же настоящие гиганты в этом мире пигмеев! Обычно же наши пресноводные диатомеи и того мельче, достигая в своей длине 130–150 микронов: таковы, например, пиннулярии, имеющие в длину 50–140 микронов и всего 7–13 микронов в ширину; таковы и обычные волжские водоросли — мелёзиры, в длину едва достигающие 20–25 микронов, а чаще и того короче. Вот таких пиннулярий на одной почтовой марке уместится уже до 175 000 штук, а самых крупных мелёзир — около 2 000 000; сколько же таких пигмеев можно разместить на почтовой открытке или одной страничке какого-либо вашего учебника? Сосчитайте-ка сами, и вы получите совсем «астрономические» числа!

Даже самые крупные из наших волжских диатомей — сурирелли имеют в длину 350–400, а в ширину 125–150 микронов; а это ведь подлинные великаны среди остальных микроскопических обитателей «цветущей» волжской воды, но и их на почтовую марку влезает около 6000 особей.

Рис. 24. Мелёзира (сильно увеличено).

Рис. 25. Сурирелля (сильно увеличено).

Нечего говорить, что и по весу все эти водоросли совсем ничтожны, но, развиваясь в воде массами, они образуют там довольно изрядное население. Мы не подсчитывали точно количество диатомей в наших волжских пробах, но вот какие данные об этом известны в науке. В июне — июле в одном литре воды пресных водоёмов количество диатомей достигает иногда двухсот миллионов особей, составляя в сыром виде более 70 граммов по весу. Очень обильны диатомеи также в сентябре — октябре, когда их в одном литре воды можно насчитать более ста миллионов.

Любопытно, что летом в речной воде преобладают одни формы диатомей, а осенью — совсем другие; так, летом в наших пресных водах после спада вешних вод наиболее пышно развиваются изящные колониальные звездочки — астерионелли, количество которых в отдельных пробах достигает 134 миллионов в одном литре воды, а число табеллярий в такой же пробе превышает 62 миллиона.

Рис. 26. Астерионелля (сильно увеличено).

Рис. 27. Табеллярия (сильно увеличено).

Однако совсем не та картина открывается при исследовании осеннего планктона: в сентябре — октябре астерионелли и табеллярии отходят на второй план, делаясь очень редкими в пробах воды, но зато нитчатые, колониальные мелёзиры развиваются особенно пышно, достигая почти ста миллионов штук в одном литре воды.

Астерионелли — для лета, а мелёзиры — для осени так характерны для Волги около г. Горького, что можно даже летний планктон Волги так и называть «астерионеллевым», а осенний — «мелёзировым» планктоном.

Если к диатомеям волжской «цветущей» воды присоединить ещё различные зелёные и сине-зелёные водоросли и бурые перидинеи, то, как видите, эта компания микроскопических растительных обитателей Волги и довольно разнообразна и образует довольно порядочное население по числу, да и по весу.

Прозрачная волжская вода цветет десятками — сотнями миллионов невидимых простому глазу растений; одни из них приходят на смену другим, одни «отцветают», другие «зацветают»… Это совсем сходно с тем, что мы привыкли видеть в лесу, на лугу и в поле. Многие из вас знают, когда и где именно надо собирать медуницы и баранчики, ландыши и незабудки, васильки и ромашки. Так и в волжской «цветущей» воде: в июне там много астерионелль и сине-зелёных, осенью — мелёзир и астерионелль, зимой — мелёзир и т. д. Различие здесь только, пожалуй, в том, что лес, луг и поле зимой погружаются в период покоя и собирать там крупные цветущие растения не удается; ну, а волжская вода цветет круглый год, и каждая проба воды, даже взятая из-подо льда, приносит богатое и разнообразное население живых растительных организмов.

Но можно ли, в самом деле, скажете вы, даже и сравнивать в какой-либо степени ничтожные диатомеи или ещё более мелкие сине-зелёные водоросли с нашими чудесными растениями лесов и полей? Сколько изящества, сколько красоты в скромном букете из ландышей, сколько прелести в простых венках из васильков и ромашек!

Где же со всем этим богатством красок и форм спорить невзрачным диатомеям и их спутникам — зелёным и сине-зелёным водорослям? Однако и здесь микроскоп открывает нам удивительные и весьма поучительный вещи; в этом отношении и здесь на первом месте следует поставить те же диатомеи.

Диатомеи — одноклеточные растения; тело их состоит всего из одной клеточки. Рассмотрите внимательно при большом увеличении микроскопа хотя бы обычную нашу пиннулярию, и, прежде всего, вы сможете отметить, что вся водоросль в живом состоянии окрашена в буровато-жёлтый цвет, потому что внутри клеточки её, кроме зелёного красящего вещества, имеется ещё особое желтоватое вещество — диатомин. Когда клетка диатомеи отмирает, диатомин легко извлекается из неё водой, и мёртвая водоросль окрашивается тогда в зелёный цвет.

Поэтому-то, обычно при рассматривании диатомей в микроскоп всегда, кроме буро-жёлтых особей, можно видеть и зеленоватые и зелёные клеточки их.

На фоне общей бурой окраски в клетке живой диатомеи заметны блестящие жёлтые капельки — это жирное масло, которое получается у диатомей в результате их питания. У зелёных растений, как известно, таким продуктом из жизнедеятельности является крахмал, а вот у диатомовых, да и у многих свободно плавающих в воде водорослей, вместо крахмала образуется именно масло. Эта особенность имеет для таких мелких плавающих растеньиц большое значение: крахмал тяжелее воды (он тонет в воде), а масло, жирное, легче воды (плавает на поверхности её), и развитие в клетке диатомеи масла значительно снижает её общий вес, делает её более лёгкой. Такая клетка более свободно переносится токами воды, она дольше не тонет, не погружается на дно водоёма…

Но, конечно, самым замечательным является у диатомовых строение оболочки их клетки. Во-первых, вся оболочка сильно пропитана кремнеземом; недаром эти водоросли иногда и называют кремнеземками. От отложения большого количества кремнезема оболочка делается крепкой и плотной; она, буквально, превращается в своеобразную скорлупу, в панцирь. И не думайте, что этот панцирь у таких микроскопических растений непрочен или хрупок — вовсе нет.

Слыхали ли вы, что такое трепел, или горная мука? Его называют также полировальным сланцем, так как, растирая эту тонко-слоистую землистую желтоватую породу, приготовляют из неё полировочный порошок, который применяют также для тепловой изоляции и как связующую массу при изготовлении динамита. Так вот этот трепел и состоит почти исключительно из прекрасно сохранившихся панцирей отмерших диатомей.

Рис. 28. Ископаемые диатомеи (сильно увеличено).

Образование трепела в природе очень поучительно. Он развит местами на огромных площадях и залегает нередко мощными пластами: его много в Ульяновской области, в Татарской АССР, в горах Крыма и Кавказа и т. д. Можно быть уверенным, что там, где много трепела, когда-то давно, 20–30 миллионов лет тому назад, было море, в планктоне которого в массе жили морские диатомеи. В морях и сейчас их большое разнообразие и великое множество: они быстро размножаются, отмирают, обесцвечиваются и разрушаются, но крепкие панцири их остаются неизменёнными и падают на дно, образуя на дне моря большие пласты из кремневых скорлупок.

Так было и в древних морях, которые потом стали мелеть, наконец совсем высохли, и то, что раньше было морским дном, оказалось на дневном свете под лучами солнца. Ставшее сухим морское дно с пластами из панцирей водорослей-кремнеземок превратилось под действием подземных сил в горные цепи, и вот мы сейчас находим этот трепел в горах или по холмам, легко проходя по некогда бывшему морскому дну и по тем остаткам планктонных диатомей, которые в массе заселяли исчезнувшее древнее море.

И не замечательно ли то, что панцири-скорлупки, пролежав миллионы лет сначала на дне моря, а потом в горных породах, ничуть не изменили ни своей формы, ни рисунка? Попробуйте растереть трепел в порошок между пальцами: посмотрите на получившийся порошок, и вы увидите, что панцири диатомей совсем не повреждены вами. Да, они настолько прочны и крепки, что даже под давлением массивных горных пород не изменились! Вот каковы их прочность и крепость, а ведь вся клеточка диатомеи едва достигает полумиллиметра. Не правда ли, блестяще решена в природе сложная техническая задача: построен панцирь-скорлупка для живого организма, который и простым глазом не виден и построен с поразительным разнообразием и тонкостью?! Кто знает, оказалась ли бы под силу такая задача всей нашей тончайшей современной технике?..

Но дело не только в прочности и крепости панциря-скорлупки. Во всем этом «сооружении» (если его можно так называть) вскрываются ещё куда более сложные технические «ухищрения природы».

Оказывается, каждый такой панцирь состоит всегда из двух маленьких половинок-створочек: одна из них едва крупнее другой и надета на неё своим свободным краем, как крышка на коробку. Свободные края двух створок панциря только слегка, узкой полоской заходят друг за друга, и эту полоску, где створка заходит за створку, называют пояском. Вот почему такую кремнеземку всегда можно рассматривать в различных видах или со створки, или, повернув её на 90°, — с пояска.

В этом вы можете и сами легко убедиться: стоит лишь, заметив то, что вы только что наблюдали в микроскоп, не сдвигая препарат с его места, осторожно и слегка постучать по покровному стеклышку препарата, как вы сейчас же увидите, что некоторые диатомеи примут другой вид. А дело всё в том, что сначала вы их видели со створки, а теперь от лёгкого сотрясения они перевернулись на 90°, и вы видите их с пояска или наоборот.

Рис. 29. Пиннулярия. Оболочки слева — с пояска, справа — со створки, внизу — в поперечном разрезе (сильно увеличено).

Таким образом, оболочки диатомей не только крепкий панцирь, но это ещё микроскопическая изящная коробочка с маленькой, плотно пригнанной крышечкой, то круглая или продолговатая, то трёхугольная, то в виде прямоугольника, то в виде лодочки, то как тончайшая палочка и т. д.

Наконец, самой изумительной чертой в строении створок панциря диатомей является их рисунок. Створки диатомей всегда покрыты тончайшим рисунком из различных выростов, шипиков, балочек и бугорков, причём расположены все они всегда так правильно, так симметрично верно, все линии их так геометрически точны, что недаром именно панцири диатомей (а не что-либо другое) используют для проверки оптических свойств микроскопов. Препараты из таких кремневых панцирей прилагаются всегда к хорошим микроскопам, и все даже самые большие увеличения никогда не открывают каких-либо мельчайших изъянов в рисунке и структуре этих удивительных сооружений великого зодчего — природы.

Взгляните на рисунки наших волжских диатомей: некоторые их изображения действительно могут поразить изяществом, тонкостью и ювелирностью рисунка панцирей.

Вот звёздочки астерионелли (рис. 26), наиболее частого жителя волжского планктона; эта целая колония — сколько в звездочке лучей, столько здесь и палочковидных особей, а вся-то колония в диаметре редко превышает 200–250 микронов.

Представьте себе какое-либо мельчайшее анкерное колесико из маленький ручных дамских часов: самое мелкое из таких колесиков имеет диаметр около миллиметра, — его нельзя как следует рассмотреть без лупы!.. Но ведь тонкая работа часовой техники в 5–6 раз крупнее самой большой астерионелли; разумеется, ни один самый искусный часовой мастер не сможет сделать металлическое анкерное часовое колесо размерами с астерионеллю.

Но у астерионелли есть ещё замечательное приспособление: когда колония жива, то между её лучами как бы натянуты тончайшие слизистые нити, отчего вся колония в целом делается похожей на маленький зонтик или парашют. Да это и действительно самый настоящий парашют, который медленно переносится токами воды, не тонет в воде, а по-настоящему «парит» в ней…

Рис. 30. Диатома (сильно увеличено).

Рис. 31. Навикуля (сильно увеличено).

Рис. 32. Амфора (сильно увеличено).

А вот крупные сурирелли (рис. 25): какое богатство рисунка на их створках, сколько тончайших бороздок и балочек, бугорков и причудливых фестонов рассыпано по ним как украшения; вот небольшие диатомы (рис. 30); вот навикуля и амфора, изогнутые плеуросигма и цимбелля (рис. 31–34); и везде такое изящество, такая тонкость, что любой гравер, любой художник позавидует и выдумке и мастерству природы…

Рис. 33. Плеуросигма (сильно увеличено).

Рис. 34. Цимбелля (сильно увеличено).

По поводу тонкой ювелирной работы на створках диатомей позвольте напомнить вам замечательный рассказ «Левша» Н. М. Лескова. Вы, конечно, читали это произведение, где автор повествует о том, как наши тульские оружейники, состязаясь с английскими мастерами, подковали микроскопическую заводную блоху.

А эта удивительная блоха, заводимая ключиком и прыгающая, сделанная англичанами специально для русского императора Александра I и поднесенная ему в Лондоне, когда он осматривал лондонские кунсткамеры, должна была показать русским всё мастерство тогдашней английской техники. Когда такую замысловатую игрушку поднесли государю, и он и его адъютанты насилу даже рассмотрели её на большом золотом блюде: так была она мала!..

Но уязвлено было русское самолюбие, и вот тульские оружейники решили показать своему государю, что их мастерство куда тоньше «аглицкого»: они взяли, да и «подковали» лапки заводной микроскопической блохе. Да не только подковали, а на каждой подкове ещё и выгравировали фамилии мастеров, а когда одного из них — Левшу — спросили, почему же нет нигде его имени, он сказал:

— Я… гвоздики выковывал, которыми подковки забиты, там уже никакой мелкоскоп^[13] взять не может.

Велико было сказочное мастерство тульских оружейников, но и оно, пожалуй, бледнеет перед тонкостью и правильностью тех сложных мельчайших рисунков, какими украшены микроскопические створки диатомей.

А вспомните-ка, кстати уже, и того замечательного королевского портного, об искусстве которого так хорошо известно по превосходной «Песне о блохе», написанной нашим гениальным композитором М. П. Мусоргским. По прихоти своего сумасбродного короля, этот портной, как поётся в песне, сшил блохе кафтан, отделанный золотом и пурпуром…

Замечательно было, очевидно, и мастерство этого легендарного портного, но всё же и оно не может идти ни в какое сравнение с природой, изготовляющей так нарядно и искусно оболочку-одежду для невидимых глазу кремнеземок!

Вот сколько подлинной красоты и совершенства открывает нам микроскоп в строении диатомей!

Может быть, вы теперь, юные читатели, согласитесь со мной в том, что при наблюдении этих микроскопических планктонных жителей Волги мы встречаемся, так же как и при знакомстве с крупными цветковыми растениями, и с необыкновенной пышностью, и с художественной тонкостью структуры, и с такой красотой, какие пока что могут спорить с техникой и искусством человека!

Мы задержались несколько на обзоре диатомей потому, что они наиболее характерные жители волжского планктона, да и, конечно, самые интересные и оригинальные представители речной «цветущей» воды. Одних диатомей достаточно, чтобы стало ясным, сколько поучительного и занимательного можно рассмотреть в этом мире растительных пигмеев, какие чудесные картины открывает микроскоп перед нашим взором…

Однако кроме кремнеземок, в планктоне волжской воды нередки и многие другие представители микроскопических жителей. Здесь и ярко-зелёные, и бурые, и мельчайшие голубоватые растеньица; сколько в них тоже разнообразия, сколько изящества и прелести!.. Ярче и оригинальнее других, несомненно, зелёные водоросли.

Вот интересные колониальные эудорина и пандорина, которые понемногу попадаются почти во всех планктонных пробах с весны до осени, а сейчас же после половодья их можно найти и в довольно большом количестве. Они очень мелки, и с малым увеличением микроскопа неопытному наблюдателю их легко просмотреть; при большом увеличении видно, что эти колонии очень изящны.

Рис. 35. Колониальные водоросли: внизу — эудорина, вверху — пандорина (сильно увеличено).

В прозрачно-бесцветные слизистые маленькие шары, плавающие и вертящиеся в воде, заключены по 16 или 32 ярких и блестящих зелёных клеточки, от которых, в отдельности от каждой, отходят по два тончайших жгутика. Постарайтесь рассмотреть эти жгутики, и вы увидите, что они проходят через слизистую массу, далеко выставляются в воду, и, вращаясь, обеспечивают движение всей колонии.

Когда, встретив какое-либо случайное препятствие, вся колония останавливается, то жгутики делаются очень хорошо видимыми; тогда можно подробней рассмотреть и всю колонию. Точно какие-то своеобразные «китайские фонарики» с зелёными «огоньками» внутри, плавают, кружась в воде, эудорины и пандорины среди бесчисленных диатомей и всей прочей компании водных пигмеев.

В отдельных пробах воды очень редко можно встретить даже и такие крупные одноклеточные зелёные водоросли, как клёстериумы и эуаструмы. Это настоящие гиганты среди всех планктонных пигмеев; особенно хороши ярко-зелёные полулунные, в виде полумесяца, клёстериумы, то сильно изгонутые, то почти веретеновидно-прямые; некоторые из них едва умещаются в «поле зрения» микроскопа.

Рис. 36. Клёстериумы (сильно увеличено).

Рис. 37. Эуаструмы (сильно увеличено).

Клёстериумы и эуаструмы редко встречаются в планктоне Волги; они предпочитают обычно торфяные болотца и потому в текущей чистой волжской воде — это случайные обитатели, заброшенные сюда из каких-либо речек-притоков или ручьёв… Но яркость окраски, изящество общего рисунка и замечательная симметричность крупных клеток делают эти формы, конечно, наиболее эффектными представителями волжского планктона.

Все остальные зелёные водоросли очень мелки и представлены колониальными формами. Мелки, но очень красивы звездочки различных педиаструмов, которые перекатываются в токах воды, как оригинальные «игрушечные колеса»; ещё мельче сценедесмусы, колонии которых составлены из 4–8 (редко больше) клеточек, расположенных обычно в один ряд и напоминающих собою как бы маленькие пакеты или, вернее, ширмы из 4–8 створок.

Рис. 38. Педиаструм (сильно увеличено).

Рис. 39. Сценедесмус (сильно увеличено).

Много и других различных зелёных водорослей можно встретить в волжском планктоне; велико разнообразие и среди этих обитателей Волги: то великаны среди пигмеев, то одиночные или колониальные формы; то изящные звездчатые колонии, то бесформенные или шаровидные комки слизи с ярко-зелёными внутри них каплями, то крупные полумесяцы, то причудливо вырезанные по краю эллипсы… Действительно, «куда на выдумки природа таровата»!

Упомянем ещё о бурых и голубых обитателях планктона. Очень редко попадается церациум из перидиновых водорослей^[14], — несомненно, одно из оригинальнейших планктонных растеньиц. По окраске он напоминает диатомей, а по форме своей и по структуре оболочки это не менее удивительный организм, чем кремнеземки.

Оболочка церациума состоит из 10–11 кусков самой различной формы: то многоугольные куски, то узкие, то с длинными, заостренными широко расставленными в стороны выростами… Когда церациум плавает в токах воды и «парит» в ней, то он действительно напоминает как бы микроскопическую ласточку в полете, с распластанными в стороны изящными крыльями; недаром водоросль эта по-латински и называется церациум хирундинелла, что в переводе на русский язык означает церациум ласточкин^[15].

Рис. 40. Церациум хирундинелла (сильно увеличено).

Очень любопытно, что эти роговидные — «ласточкины» выросты у церациума бывают различной длины весною, летом и осенью: весной и осенью они сравнительно короткие, а летом — более длинные. Это, конечно, связано с тем, что для того, чтобы «парить» в холодной и более плотной весенне-осенней воде хватает и коротких выростов, а вот в тёплой и более лёгкой летней воде необходима уже большая площадь сопротивления и трения, чтобы не погружаться на дно, — отсюда и появление летних длиннорогих церациумов…

Куски оболочки у церациума пропитаны углекислыми соединениями, чем он несколько напоминает диатомей, но у диатомей пропитывающим веществом является кремнезем, придающий их оболочкам исключительную крепость, а оболочка перидиновых от углекислых солей хрупкая, да и недолговечная, так как соли эти легко растворимы.

Наконец, интересны мельчайшие сине-зелёные или голубые водоросли, которые так мелки, что их можно рассмотреть только при большом увеличении микроскопа. Они отличаются своей небесно-голубой окраской, развиваются иногда массами летом и осенью в волжской воде и соединены в большие колонии.

Но ограничимся этим, и так уже затянувшимся описанием волжской «цветущей воды», оставим микроскоп и наши планктонные уловы! Итак, вот какая сложная и тонкая по своему изяществу картина открывается в прозрачной волжской воде! Однако вы может быть упрекнете меня за то, что мы для нашей беседы выбрали такую скучную и практически мало интересную тему… Ну какое, в самом деле, имеет значение невидимый простым глазом планктон, спросите вы? Ну что значит для водоема, для Волги какие-то звездочки астерионелли или педиаструма, какие-то мелёзиры или диатомы, навикули или плеуросигмы, пандорины или эудорины? И по размерам они ничтожны, а по весу — и говорить не стоит!.. Для специалиста-ботаника они, может быть, и любопытны; может быть ещё художника они поразят изяществом форм и тончайшим рисунком кремневых скорлупок-створок, — ну а в целом, в природе это такая как будто бы «мелочь», что вряд ли стоило нам тратить время на знакомство с ними?

Но давайте отвлечемся немного в сторону от нашей прямой темы; посмотрим на волжский планктон с другой точки зрения. Некоторым из вас, наверное, не раз приходилось сидеть с удочкой в руках на берегу реки на плотах или в лодке, наблюдать за качающимся на поверхности реки поплавком и, набравшись терпения, ждать, «не клюнет ли»? А может быть, даже приходилось ставить с лодки «подпуска», а потом с большим волнением вынимать их с попавшейся на подпуск рыбой?

Конечно, заядлые рыболовы знают, сколько самых счастливых минут доставила им рыбная ловля, особенно на утренней или вечерней заре или после прошедшей грозы или дождя… А сколько приятных и неповторимых переживаний бывает связано с тем, если в вечерний летний день, на волжском берегу где-либо вдали от города, натаскав на удочку из реки окуней и ершей, разложить костер и сварить в закопченном котелке свежую уху? Истому натуралисту такую уху не заменят никакие самые роскошные яства и обеды!

Хороша, разумеется, уха из жирных окуней и ершей, превосходна уха из волжских стерлядей, да никто не откажется и от самой обычной астраханской воблы…

Ну а думали ли вы, как и чем питается в озерах и реках та рыба, которую мы используем в пищу? Правда, кто держит в аквариумах различных «золотых» и других мелких рыбешек, тот знает, что их хорошо кормить дафниями, циклопами и тому подобной мелочью.

Однако специалисты-зоологи подробно изучали этот вопрос, и вот, что, например, они нашли: кишечник у нашей мелкой рыбки — щиповки обычно буквально набит мелкими рачками, у уклейки летом в кишечнике найдено было много дафний, циклопов и других планктонных рачков, а зимою — в изобилии планктонные водоросли мелёзиры; у ряпушки при одном вскрытии обнаружили в кишечнике 50 000 мелких планктонных рачков, причем ловят планктон эти мелкие рыбешки, очевидно, с большой ловкостью и уменьем; так, у ряпушки же при другом вскрытии найдено в кишечнике около 3000 штук одного планктонного рачка, в то время как планктонная сетка, протянутая в озере на расстоянии до 500 метров, принесла всего несколько штук этих рачков.

Но не только наши мелкие рыбы, которые сами делаются добычей крупных рыб и водяных птиц, питаются планктоном… Даже такие крупные рыбы, как лещ и язь, плотва и окунь, да и многие другие в первый год своей жизни, когда маленькая рыбка не может ещё принимать крупной пищи, во многом связаны именно с планктоном; в кишечнике малька-леща — (3 см. длины) были обнаружены различные планктонные рачки, у язя — планктонные рачки и сине-зелёные водоросли, у плотвы — коловратки, рачки и планктонные водоросли.

Так вот как обстоит дело с пищей рыб: планктонные животные и растения для некоторых из рыб, например уклейки, служат почти единственным пищевым продуктом, а в стадии мальков почти все рыбы являются массовыми потребителями планктона.

Но значение планктона далеко не исчерпывается только этим. Вы заметили, конечно, что рыбы всё же чаще всего питаются планктонными мельчайшими животными и, пожалуй, реже различными диатомовыми, перидиновыми или сине-зелёными водорослями. Но зато эти мельчайшие планктонные рачки и другие беспозвоночные животные водоемов питаются уже только планктонными водорослями или теми продуктами их разрушения, которые получаются на дне водоема из отмерших растений-пигмеев.

Не было бы в реке или озере диатомовых и перидиновых, сине-зелёных и зелёных водорослей, нечем бы, пожалуй, было и питаться каким-нибудь веслоногим или ветвистоусым рачкам, дафниям и циклопам, коловраткам и придонным червям.

А не было бы этих животных в водоёме, — не было бы в нём и различных моллюсков, нечем было бы кормиться и малькам рыб и уклейке — иначе, не было бы и рыбы в реке или в озере, и не сидеть бы вам тогда с удочкой на берегу, не ставить бы подпуска, а волжским рыбакам не закидывать бы свои огромные сети, приносящие обильные уловы…

Не было бы, чем прокормиться тогда хищной щуке, и питающимся рыбой чайкам, и крачкам, скопе и крохалю, цапле и выпи… Да и некоторым из млекопитающих животных (выдре, выхухоли, норке), связанным в своей жизни с водоемами, пришлось бы довольно туго без рыбы…

Не есть бы и нам с вами ухи из стерлядей или из окуней и ершей, не есть бы нам сельдей и воблы!..

В водоёме, в реке или озере, своеобразная круговая зависимость между его обитателями: попробуйте выкинуть какое-либо звено из той общей и замечательной «пищевой цепи», которая начинается с планктона и кончается высшими животными и человеком, — будет нарушена вся жизнь водоема, будет потеряна рыбохозяйственная ценность его.

Вот что значит, юные читатели, планктон для реки и для озера, вот какую большую важность имеет тщательное изучение этой как будто бы «мелочи в природе»! Что же касается волжского планктона (а это верно для каждой равнинной русской реки), то здесь особенное значение имеет именно растительный, а не животный планктон. Сама жизнь спокойно текущей реки складывается так, что её планктон характеризуется явным преобладанием как раз растительного мира над животным и особенно преобладанием диатомовых водорослей с их изящными скорлупками-створками… Поэтому-то растительный планктон, о котором у нас шла речь, и является важнейшим пищевым ресурсом реки, с которого начинается «пищевая цепь» среди её обитателей…

Кончим на этом нашу немного, может быть, затянувшуюся и скучную беседу о том, как «цветет Волга». Если мне удалось вам показать, как небольшой, даже, казалось бы, «мелкий вопрос» связан тем не менее с целым рядом больших и интересных вопросов, если некоторые из юных натуралистов, может быть, теперь сами обратят внимание на свои озера и пруды, реки и речки, — то тогда эта специальная беседа о «цветущей волжской воде», я думаю, тоже не пропала даром!..

Если бы я хотел озадачить читателя, я мог бы дать этому рассказику интригующее заглавие: «Как я чуть не отравил Евгения Онегина».

Дело было ранней весной моей жизни и ранней весной года, может быть, последней безоблачно счастливой весной, когда слово «экзамены» было знакомо мне только понаслышке. После потянулся длинный ряд весен, когда либо меня экзаменовали, либо я экзаменовал. И то и другое заслоняло веселый блеск весеннего солнца и разлучало меня с нежными весенними цветами. Но в ту весну, о которой сейчас вспоминаешь, я знал только, что в ожидании каких-то страшных экзаменов сидят до июня в Москве, в гимназии, мои старшие братья, что перед экзаменами выбрался отец мой денька на два из Москвы, чтобы подышать чистым воздухом и поискать первых весенних цветов.

Мне тоскливо без братьев; но у меня есть добрый любимый товарищ. Он лишь немногим старше меня, но сильней, умней и много богаче всяческой опытностью; поэтому он — не только мой друг, но и наставник и покровитель. Отношения между нами — самые приятельские; я его зову «Евгешка», он меня «Санька». Старшие в нашей семье любили способного крестьянского мальчика, которого прозвали, «Евгением Онегиным». В действительности его фамилия — Телегин, но это считается достаточным созвучием с фамилией пушкинского героя.

Мы с Евгешкой только что выполнили важное, весьма для нас увлекательное поручение: в соседской бане мы выгребли из печной трубы галочье гнездо. Галки огорчались и пробовали громко протестовать, не понимая, что мы не только баню, но и их собственное потомство уберегли от огненной гибели. Если хотят, ещё успеют устроиться где-нибудь в дупле; а здесь, повыбрав из трубы целую кучу мелкого хвороста, мы нашли всего 4 яйца. Стало быть, кладка только что началась: ведь галки несут чуть не до 20 штук.

Рис. 41. Галочьи яйца.

Три яйца были, как обыкновенно, испещрены мелкими коричневатыми пятнышками по зелёно-голубому фону, но четвёртое было окрашено курьёзно: на бледно-голубом фоне было всего пять-шесть больших коричневых пятен. Яйцо поразительно было похоже на маленький глобус с голубыми океанами и тёмными материками. Два пятна очень смахивали на две оторванные друг от друга Америки. Впоследствии это яйцо занимало почетное место в большой коллекции, собранной моим старшим братом.

С этими любопытными трофеями мы возвращаемся домой; но у самой двери встречаем отца, выходящего с зелёной ботанизиркой, подвешенной через плечо.

— Ты куда идёшь? — спрашиваю я.

— Хочу в Зуево, в лес пройти.

— Можно и нам с Евгешкой?

— Что ж, пойдемте. Кстати, коли по дороге увязнешь, Евгений Огнегин тебя вытянет.

Действительно, увязнуть не трудно в любой низинке. Дороги совсем «распустились»; даже на лугу ноги затягивает в мокрую глину; уж лучше шагать по снегу, которого уцелело ещё порядочное количество. Идти мне трудновато, но свежий ветерок так приятно скользит по вспотевшему лицу, так весело шелестит в ушах, переплетаясь с первыми, ещё неуверенными песенками жаворонков, что я не думаю об усталости.

Мы подходим к лесу; он весь ещё голый, на опушке под куртинами орешника и молодого осинника — толстый слой снега.

— Какие же теперь можно найти цветы? — спрашиваю я отца.

— Там, подальше, может быть, найдём одну интересную штуку: а здесь… что же? Ты видал, как орешник цветёт?

— Видал. У него такие серёжечки.

— Серёжечки серёжечками, а другие цветы, из которых потом орехи выходят, знаешь?

— Нет. Разве орехи не из серёжек вырастают?

— Эх, ты, ботаник! Пойдём!

Отец идет к зарослям орешника и срывает несколько веточек.

— Вот смотри. Это — серёжки; зимой они были, как вот эти, — твёрдые, съёжившиеся, а теперь вытянулись, стали гибкими. Это — мужские цветы; в них только тычинки, из которых сыплется пыльца. А вот здесь — женские цветы, из которых потом получаются орехи. Видишь?

Я с удивлением и восторгом всматриваюсь в сильно распухшие почки, из которых торчат красно-розовые кисточки.

— Пыльца с серёжек, — продолжает отец, — попадает на эти красные ниточки (это — рыльца, кончики пестиков), тогда цветок оплодотворяется, из него получается плод, орех. В каждой такой почечке цветов несколько, а поэтому орехов получается тоже несколько, иногда пять-шесть штук вместе.

Отец просто и ясно начинает рассказывать нам с Евгешкой, что такое двуполые и однополые цветы, однодомные и двудомные растения. Все эти названия мне кажутся странными и смешными; мне не всё понятно; но красненькие кисточки женских цветов орешника с этого дня полюбились мне на всю мою жизнь.

До сих пор цветение орешника служит для меня одним из самых милых вестников наступающей весны. Каждую весну я стараюсь поглядеть первое распускание орешника где-нибудь в лесу или хоть в саду, либо срезаю себе веточки заранее и, поставив их в воду, слежу дома за распусканием.

Только в зиму, проведенную в Крыму, орешник меня разочаровал. Во-первых, куда же ему было угнаться за новыми для меня прелестями крымской весенней флоры. Во-вторых, до января было тепло, и орешник отлично цвёл в конце декабря; мой вестник весеннего тепла в Крыму оказался вестником зимних холодов и непрочных крымских снегов.

Рис. 42. Лесной орех, или лещина (Corylas avellana): 1 — серёжки мужских цветов зимой, 2  — те же серёжки весной, 3 — женские цветы, 4 — плоды, 5 — лист.

Наш лесной орех, или лещина (Corylus avellana) — типичное растение, приспособившееся к опылению ветром. Гибкие сережки мужских цветов помещаются на верхних частях тонких веток, которые легко раскачиваются ветром. Пыльцы очень много; она сухая и очень лёгкая. Облачко пыльцы может долго держаться в воздухе и при малейшем ветре переноситься от одних кустов к другим по лесу, ещё не покрытому листвой. Зацветает орешник в такую пору, когда ещё все почти насекомые покоятся в зимней спячке. Всё это очень хорошо подходит одно к другому; но для меня остается неясной одна подробность. Почему женские цветочки окрашены в яркий красный цвет? Мне не случалось об этом спрашивать специалистов и не приходилось встречать заметок в литературе. Может быть, ответ заключается просто в том, что надо же рыльцам быть как-нибудь окрашенными; а может быть и то, что эта окраска сохранилась у орешника от тех отдаленных его предков, у которых опыление производилось не ветром, а насекомыми? Вообще, опыление ветром — более древний способ, чем опыление насекомыми; но есть растения, которые в отдаленные эпохи, уже развив опыление насекомыми, потом возвращались к опылению ветром. Принадлежит ли к таким растениям орешник? Не знаю. Во всяком случае мы здесь задеваем один из самых глубоких и поучительных вопросов естествознания. Внимательно приглядываясь к жизни природы, мы видим во всем замечательное взаимодействие между организмами и условиями их существования, но, вглядываясь глубже, мы замечаем, что здесь нет идеального совершенства, чего-то прочно установившегося раз и навсегда. То там, то здесь подмечаем мы то уже ненужные пережитки старины, то зачатки новых видоизменений, которых требуют новые условия жизни.

Всё это — очень интересно, но уже слишком далеко отвлекло бы нас от рассказа.

Вернёмся на опушку леса.

* * *

Евгешка высмотрел липку. Он берёт у меня перочинный нож, вырезает из липовой ветки небольшую прямую палочку, делает на ней надрез и начинает колотить по ней черенком ножа. После этой операции липовая кора, к моему изумлению, легко снимается, образуя аккуратненькую трубочку с надрезом. Ещё несколько добавлений, и из трубочки выходит отличный свисток. Евгешка подносит его мне и говорит:

— Погоди, я потолще липку найду, тебе бочоночек сделаю.

— Ну, ты, Евгений Онегин! — замечает отец, — ты поосторожней с липками-то: ведь лес-то не наш с тобой. Ну, как сторож увидит?

— Ничего! — задорно отвечает Евгешка, — меня дед Михайла знает; я ведь не с топором иду!

Рис. 43. Изделия из липовой коры.

Рис. 44. Веточка ивы в цвету.

Он уходит глубже в лес, а мы с отцом продолжаем путь вдоль опушки. Кроме начинающих желтеть своими тычинками «зайчиков» на ивняке, на котором лепится несколько первых пчел, нигде ещё ничего цветущего не видно. Отец идет потихоньку впереди, пристально приглядываясь в сторону леса. Вдруг, он останавливается с радостным восклицанием:

— Ну, вот она, наконец! Её-то мне и надо. Вот и ещё! Посмотри, какая прелесть!

Он указывает мне на два маленьких, жиденьких кустика, совершенно без листьев. Издали мне кажется, что их веточки обросли каким-то мхом или лишаем, но, подойдя ближе, я разглядываю, что веточки покрыты густосидящими красивыми лилово-розовыми цветами.

— Что это, сирень? — спрашиваю я.

— Нет, брат, не сирень, но тоже хорошо пахнет. Понюхай. Это — дафна, по латыни называют её дафне мезереум (Daphne mezereum).

Рис. 45. Веточка дафны весной.

Я срываю веточку и ощущаю приятный, сладкий, несколько одуряющий запах.

— А по-русски она как называется? — спрашиваю я. — Дикая сирень?

— Нет, брат, сирени она совсем не сродни; другого семейства. Вот этот ясень гораздо ближе к сирени; он с ней одного семейства. Ну, да этого тебе ещё не понять!

Я с чувством недоумения и обиды смотрю на ясенёк с надутыми тёмными, похожими на мышек, почками. Почему душистая дафна не сродни, а ясень, у которого и цветов-то настоящих не видно, сродни?

В это время к нам подходит лесник, старик Михайло.

— Здорово, дед! — говорит ему отец. — Знаешь ты эти цветы?

— Как не знать. Раньше всех цветут. Иную весну снег ещё и не тает, а они уж цветут. А осенью на них ягода бывает, красная, ядовитая.

— А как эти цветы у вас называются?

— Здешние всё больше «вольчьей ягодой» зовут, а в нашей стране, откуда я родом, «пережуй-лычко» называли. Ребята баловались: дадут тому, кто не знает, скажут: «пережуй лычко». Ну, тот и пожует, а она ядовитая, скверная.

Рис. 46. Веточка дафны осенью.

Попрощавшись с дедом, отец кладет несколько веточек в ботанизирку и потихоньку направляется в обратный путь, а я с веточкой дафны бегу скорей к своему другу. Меня волнует сознание, что в моих руках «яд». Я разыскиваю Евгешку, вырезающего узор на маленьком ведерке из липовой коры. Подавая веточку дафны, я говорю ему:

— Пережуй лычко.

Разумеется, у меня нет сознательного желания испытать действие яда на моём любимом друге: я просто в припадке мальчишеского легкомыслия. Когда Евгешка отрывает кусочек коры и подносит его ко рту, я не сразу останавливаю его.

— Брось! Это ядовитое! — вскрикиваю я только тогда, когда Евгешка успевает уже покусать кору. Он сейчас же морщится и отплёвывается.

— Тьфу! Горечь какая! — Он плюётся всё энергичней. Подходит отец и, узнав в чем дело, говорит мне с досадой:

— Зачем же ты это сделал? Ведь так совсем отравить можно! Я не знаю, чем и помочь!

— Ничего, я снегом ототру! — говорит Евгешка и начинает сосать комочек снегу почище.

Но это помогает мало, и, к своему великому ужасу, я замечаю, что Евгешкины губы начинают опухать. О, ужас! Я отравил своего друга! Что же делать?

Однако, всё кончилось — и очень скоро кончилось — благополучно. Опухоль губ и все признаки отравления почти исчезли ещё до того, как мы успели дойти домой.

Когда мы с Евгешкой пили дома молоко, закусывая теплым чёрным хлебом, он уже не чувствовал горечи во рту, а главное не чувствовал горечи по отношению ко мне. Но старшие, ещё много лет спустя, упрекали меня при случае за «отравление Евгения Онегина».

Дафна, действительно, очень ядовита. Друг моего детства мало пострадал лишь потому, что едва куснул лычко. Если бы он пожевал его подольше, у него на губах и во рту, вероятно, получились бы водяные пузыри, как от «шпанской мушки». В старину аптекари именно для получения таких пузырей употребляли препараты, содержащие добываемый из дафны ядовитый дафнин. Менее сильно действующее средство — уксусная настойка дафны, употреблялось прежде как средство против головных вшей.

Яд дафны, попавший в желудок, может причинить даже смерть.

Во всяком случае надо всячески предостерегать детей от красивых, заманчиво краснеющих ягод дафны!

* * *

Ягоды дафны — ярко-красные. Подобные, бросающиеся в глаза плоды бывают у растений, приспособившихся к тому, чтобы звери или птицы съедали плод и потом вместе со своим пометом рассеивали семена, не переваривающиеся в кишечнике. Плоды дафны невелики, и, вероятно, чаще всего поедаются птицами. Но тут возникает вопрос: отравляются ли при этом птицы? Если-бы они отравлялись сколько-нибудь сильно, они, надо полагать, научились бы избегать дафны, и она лишилась бы возможности распространять свои семена. Неужели же яд, так сильно отравляющий человека и некоторых других животных (кроликов, мышей, лягушек и пр.), безвреден для птиц? Я пробовал обращаться за разъяснением этого вопроса к авторитетным ботаникам и зоологам, но никто не мог дать мне определенного ответа. Попробовал я справляться и в некоторых руководствах. О действии на птиц именно яда дафны, к сожалению, данных я не нашёл, но зато встретилось общее указание на то, что птицы часто бывают поразительно невосприимчивы к ядам, сильно действующим на млекопитающих. В качестве яркого примера можно привести тот факт, что жаворонки и перепёлки могут совершенно безнаказанно поедать семена болиголова^[16] в таком количестве, что кошка, пожирающая наевшуюся птицу, отравляется на смерть.

* * *

В наших местах (в окрестностях Москвы, Тулы, Рязани) дафна обычно считается довольно большой редкостью. Это едва ли правильно. Я полагаю, мы просто не умеем её отыскивать. Она очень заметна во время цветения, но в эту пору самой ранней весны мы редко посещаем лесные заросли. Летом изящные продолговатые листья и зелёные ягоды маленькой дафны теряются среди богатой лесной зелени. Осенью, когда ягоды краснеют, они, конечно, заметнее; но их бывает немного и держатся они недолго.

Рис. 47. Дафна лавровая (Daphne laureola).

Однажды осенью я работал, прочищая лес. Нужно было вырубить всю мелочь, оставляя только большие деревья. Перед работой я прошёл по участку, приходившемуся на мою долю, и не заметил ни одной дафны; но когда пришлось с топором в руке возиться над каждым кустиком, я встретил на своем участке совершенно неожиданное количество дафн: за четыре дня работы — более 25 кустиков. Ягоды на них были очень немногочисленны: на кустике, на котором весной лепится несколько сотен цветов, осенью редко найдешь более трёх-четырёх спелых ягод. Почему? Может быть, в нашем климате дафна цветет слишком рано; может быть, она не всегда успевает дождаться первых пчел, помогающих её опылению, а самоопыление, как обычно, дает плохие результаты? Я не знаю этих подробностей; но в более мягком климате мне встречались дафны, более обильные плодами.

* * *

На Южном берегу Крыма я познакомился с другим видом дафны — с дафной лавровой (Daphne laureola). Занесённая с более дальнего юга, с берегов Средиземного моря, эта экзотическая дафна одичала в Крыму и встречается нередко. Но как далеко этой дочери юга до нашей северной красавицы! Правда, лавровая дафна имеет то преимущество, что она «вечнозеленая», она не теряет своей листвы зимой; но её зелёные цветы совсем некрасивы и лишены аромата.

Ещё более интересны другие две дафны, встречающиеся одна на Украине — дафна Софьи, другая — дафна Юлии — на некоторых степных участках в Воронежской области. Обе эти дафны нигде, кроме указанных мест, не встречаются и являются безусловно остатками (реликтами) флоры отдаленных времён.

Название дафны взято из древнего греческого мифа. Апполон, бог солнца, полюбил некую нимфу, красавицу Дафну, но она, спасаясь от преследования бога, взмолилась Зевсу и была обращена в дерево. Согласно греческой сказке, она превратилась в лавровое дерево; но мне кажется, имя Дафны гораздо более подходит к нашему нежному, изящному кустику, зацветающему в первые весенние дни и затем прячущемуся от солнца в тенистой глуши леса.

Латинские стишки на заголовке — это старая-старая загадка, сочиненная более тысячи лет тому назад. Попробую передать её, хотя не очень складными русскими стихами.

Загадайте эту загадку кому-нибудь из любителей роз, чтобы испытать его наблюдательность.

Разгадку даёт зелёная чашечка цветка розы. Её пять зубцов окаймлены выступами и язычками так, что два зубца имеют каёмки с обеих сторон, два — совсем без каёмок, а у одного — каёмка только с одной стороны. Удобство приспособления для цветка, ещё прячущегося в бутоне, понятно. Пять каемок, закрывают пять щелей. Если бы хоть одной каемки не хватало, одна щель оставалась бы неприкрытой; шестая каемка была бы лишней и могла бы мешать.

Мало удивительно, что эта детальная подробность была подмечена ещё в древности. Разные виды диких роз, например наш шиповник, могли привлекать внимание ещё первобытного человека. Начало садовой культуры роз теряется в глубокой древности. Может быть именно розы были первыми растениями, которые человек стал разводить ради их красоты. Бесчисленное множество старинных сказаний и легенд говорит о розах, которые уже тысячи лет воспеваются поэтами на всевозможных языках.

Рис. 48. Чашечка розы.

Ни древние египтяне, ни древние евреи не знали роз. Правда, Соломон в «Песне песней» говорит о «Саронской розе», но уже давно доказано, что это ошибка библейских сочинителей: речь здесь идёт не о розе, а о лилии^[17]. По историческим данным, культура роз процветала лишь в древней Персии (Иране) и оттуда заимствована была греками. В Иране же в стародавние времена создался даже поэтический образ «соловья, влюблённого в розу»…

Древние греки во время празднеств украшали гирляндами из роз свои дома, храмы, статуи богов и пиршественные столы, за которыми в венках из роз возлежали пирующие. Розами венчали победителей, розами убирали новобрачных, розами осыпали покойников и надгробные камни. В древнем республиканском Риме в начале лета справлялся «день роз», день поминовения всех умерших.

Я ещё со времени своей гимназической учебы помню, что латинское выражение — «я это тебе говорю под розой» означало — «я это тебе говорю по секрету, между нами». Римский хозяин, собирая друзей на интимный обед, вешал над столом ветви белых роз. Это означало: «мы здесь будем беседовать без стеснений, но для посторонних наши речи — секрет; сору из избы прошу не выносить». В Помпее в нескольких домах сохранились нарисованные на потолках ветви роз.

В более позднюю эпоху Римской империи на празднествах — уж не ради символов, а просто для украшения — изводились совершенно фантастические количества роз. За одним из пиршеств во дворце Нерона на тысячи пирующих гостей непрерывным дождем сыпались розовые лепестки (это удобно было устроить, так как в парадных залах римских домов потолки делались посредине неперекрытые). Сохранились сведения, что этот розовый листопад обошёлся Нерону в 45 тысяч золотых рублей на наши деньги. Сколько же роз пришлось извести на такую дорогую затею? Такие массы роз привозились тогда из-за моря, из Северной Африки; но ведь все работы исполнялись армией даровых рабов.

Император Гелиогабал воспользовался подобным розовым дождем, чтобы отделаться от своих приближенных, в которых он подозревал тайных врагов. Собрав их на пир, он приказал запереть все выходы и всю залу доверху засыпать розами. Гости погибли, заживо погребённые под душистой горой нежных цветов…

* * *

В наши дни никому, разумеется, не придет в голову пользоваться розами для подобной расправы с гостями… Но разводимых роз, вероятно, было бы достаточно, чтобы задушить целое население какого-нибудь маленького города. Одна Болгария со своей «Долиной роз», расположенной по южному склону Балкан, ежегодно поставляет на мировой рынок более 20 тонн драгоценного розового масла, добываемого из цветов, так называемой, казанлыкской розы. Чтобы добыть один килограмм масла, требуется примерно 500 килограммов цветов; стало быть болгарский урожай роз лишь с трудом погрузился бы на 1000 товарных вагонов. Если вы прибавите к этому значительные промышленные плантации в других странах и бесчисленные декоративные сады, то цифра увеличится в несколько раз.

* * *

В царское время большие деньги платились заграничным фирмам, ввозившим в Россию розовое масло. В настоящее время мы имеем у нас на юге, в Крыму, в Средней Азии, на Кавказе собственные плантации казанлыкской розы, дающие обильные урожаи прекрасных цветов. В нашей стране наряду с зерновыми массивами широко раскинулись роскошные поля роз.

Ботаники очень интересуются также дикорастущими розами, дикими предками тех разнообразных пышных роз, которые разводятся специалистами и любителями садоводства. Одной из таких диких роз является всем нам знакомый шиповник. Его ботаники называют по латыни — роза канина, т. е… роза собачья. Почему — «собачья»? Право, не знаю. Возможно, что это просто взято из старинного народного названия, чтобы подчеркнуть, видимо, что эти розы не имели ничего общего с культурной розой.

У нас на севере встречается, впрочем, преимущественно другой вид шиповника, так называемая роза коричневая (Rosa cinnamomea), по сходству коричневой окраски его коры с цветом корицы (по латыни растение корицу называют Cinnamomum).

Рис. 49. Лист шиповника с прилистником.

Рис. 50. Шиповник (Rosa canina). Цветок и разрез ложного плода.

Всех видов диких роз ботаники насчитывают более сотни. Из них около трети можно найти в Европе, частью, впрочем, это будут розы, завезенные садоводами из Азии и Африки и потом одичавшие на европейской почве. Все дикие розы, как и наш шиповник, в диком состоянии бывают обыкновенно немахровые. Цветки — либо отдельные, более крупные, либо собранные в гроздья, более мелкие, — бывают разных цветов: розовые, пурпурные, алые, бледно-жёлтые, совсем белые и т. д. Среди диких роз есть несколько вьющихся. В южных областях нашего Союза — например в Крыму — часто можно видеть живописную картину: какое-нибудь небольшое дерево или кустарник, густо осыпанные цветами опутывающей его вьющейся розы. Ученый ботаник, впрочем, может упрекнуть нас за слово «вьющаяся». Эти розы не вьются, не обвиваются своими стеблями, а лишь цепляются за опоры своими загнутыми книзу шипами. Кстати сказать для сведущего ботаника ходячая сентенция: «нет розы без шипов» далеко не верна: есть виды роз с ничтожными шипами, а есть и совсем без шипов.

Простые, немахровые цветы многих диких роз всё же очаровательны и по своим формам, и по окраске, и по тонкому, приятному запаху.

Розе нет дела до окружающего, она занята своей «любовью». Она разукрасила и надушила свои цветы совсем не для людей, любующихся ею: ей нужно принимать крылатых насекомых, чтобы они переносили с цветка на цветок, с куста на куст оплодотворяющую пыльцу. Посмотрите: пчелы, шмели, мухи и бабочки — в погоне за капелькой сладкого нектара, сами того не зная, служат любви между цветами. Вот в середину цветка влепилась тяжёлая блестящая бронзовка! Ну, эта, может быть, и перенесет пыльцу, но больше наделает беды: она бесцеремонно грызет и тычинки, и пестики, и лепестки.

К осени, когда венчики давно опали, наша дикая роза покрывается ярко-красными ягодами. Учёный ботаник нас тут может опять уличить в неточности выражения. Красные «ягоды» шиповника — совсем не ягоды, а лишь ложные плоды: они получились совсем не из тех частей цветка, из которых образуются настоящие плоды. Настоящие плоды розы — это те зернышки, которые находятся внутри оболочки, покрытой красной мякотью. Для кого же так заманчиво краснеют эти «ягоды», издалека видные в зарослях кустов, сбросивших свои пожелтевшие листья? Не для того ли мальчонки, который рвёт их, чтобы обгрызть сладкую мякоть? Или для той девочки, которая сделала из них себе бусы? Не для той ли затейницы-хозяйки, которая делает из них оригинальное варенье? Или, может быть, для собирателей полезных лекарственных растений? Ведь «ягоды» шиповника содержат много противоцинготного витамина «С» — ценного лечебного продукта. Но роза, создавая яркую, вкусную приманку, имела в виду, конечно, больше дроздов и соек, чем людей. Нашей розе, как и всякому растению, надо разослать своих детей подальше. Но у плодиков розы нет ни летучек, чтобы носиться по ветру, ни каких-нибудь крючочков, чтобы прицепиться к меху пролезающей среди кустов лисицы. Как же разослать своих потомков подальше? Птица склёвывает красные ягоды; мясистая оболочка даёт птице сытную пищу, но самые плодики благополучно проходят через птичий кишечник непереваренными и не потерявшими своей всхожести. Где-нибудь они попадут на землю, выброшенные вместе с пометом. Здесь они разовьются в новые цветущие кусты, которые будут в свою очередь жить, красоваться, благоухать и создавать поколения.

Если бы подсчитать все те труды, все те средства, которые тратили и тратят люди на культуру садовых роз, — итог, вероятно, получился бы ошеломляющий. В Крыму, в нашем дивном Никитском ботаническом саду, мне пришлось однажды посмотреть список разводившихся там сортов роз. В списке значилось более 2000 сортов^[18], но это меньше половины всего количества садовых разновидностей. Всё это богатое разнообразие форм и окрасок выведено из нескольких немногочисленных диких видов. Это достигнуто, во-первых, путем облагораживания диких роз, т. е. воспитанием их из поколения в поколение в садовых условиях и отбором более красивых экземпляров, во-вторых, путем скрещивания, т. е. получения помесей между разными сортами. За тысячи лет садовой культуры родство между различными сортами роз так перепуталось, что в нем иногда не могут разобраться самые опытные специалисты.

Рис. 51. Одна из «чайных» садовых роз.

Рис. 52. Цветок садовой розы.

Даже лучшие сорта роз в нашем климате — зябкие, жалкие, беспомощные создания, неспособные не то что привольно, а хоть сколько-нибудь сносно жить без постоянного хлопотливого ухода. Может быть они привольно развиваются среди вечного лета тропиков? Совсем нет. В Бьютензорге (на острове Яве), в тропическом ботаническом саду, садоводы развели розы в окружении чудес тропической флоры. Бедные северянки чахнут, задыхаясь в жаркой влажной атмосфере, и их цветы совершенно лишены аромата. Благодатный уголок нашего Южного Крыма, Кавказ, юг Франции, Италия — вот наиболее благоприятные места для роз.

* * *

Садовник подводит нас к цветущему кусту, на котором вперемежку распустились где белые, где красные розы.

— Не правда ли, — говорит садовник, — чудесный Ланкастер-Иорк?

При этом названии мне начинает припоминаться что-то знакомое. Ах, да это — из истории Англии. Дом Ланкастеров и дом Иорков вели долгую войну, которая называлась «войной алой и белой розы», так как у одних на гербе была алая, а у других — белая роза. Меня в гимназии эта война приводила к войне с учителем истории. Я никак не мог одолеть этого спутанного эпизода. В результате моего примирения с учителем получилась компромиссная «тройка с минусом» в гимназическом журнале…

Рис. 53. Фигура 10-лепестковой «алой розы» в гербе Ланкастеров.

Рис. 54. Фигура 5-лепестковой «белой розы» в гербе Иорков.

В наши дни садоводы продолжают изощряться в получении новых и новых сортов роз. Издавна стараются получить чёрную розу. Цветков такого цвета, который физики признали бы настоящим чёрным, вообще не бывает; но садоводы разводят теперь розы такого тёмного красного цвета, что при неярком вечернем освещении они отлично могут сойти за чёрные.

Издавна также мечтают садоводы получить голубую розу. По почину Гете, для этой цели розы выращивают в теплицах с застеклением синего цвета. Как будто это придает розам синеватый оттенок, но настоящей синей или голубой розы никто ещё не вырастил. Ботаники, однако, склонны думать, что это — дело неосуществимое. Роза принадлежит к числу растений, совсем неспособных давать голубые цветы. Правда, не так уже редки экземпляры роз с зелёными цветами, но, интересные для ботаников, они не особенно привлекают садоводов.

Из имеющих успех новинок садоводства можно упомянуть вьющуюся мелкоцветную розу «вечноцветущую».

Не то, чтобы уж «вечно», но с ранней весны и до поздней осени эта роза действительно цвести может.

Рис. 55. Мелкоцветковая вьющаяся японская роза (около ¹/₂ натуральной величины).

Если вы хотите познакомиться с какой-нибудь моей любимицей из садовых роз, пойдемте, например, по окрестностям нашей красавицы Ялты. Там по стенам незатейливой дачки и вдоль простенького невысокого забора расползлась вьющаяся роза с кистями небольших пурпурных или белых цветов. Такую же розу вы увидите и на балконе великолепного дома отдыха, но там она растет слишком аккуратно и симметрично, здесь же развёртывается по своей прихоти. Весь уход здесь сводится к сокращению её завоевательных стремлений: чтобы не слишком залезала к соседям, не слишком заплетала окна и двери. Отдельные цветы не очень красивы, но зато какое обилие их! На больших экземплярах, говорят, бывает до 50 000 цветов, цветущих одновременно^[19].

Такие розы из Восточной Азии завезены были в Европу лишь в конце XVIII века, когда европейские садоводы начали многое перенимать из высокоразвитой садовой культуры Китая и Японии.

Это замечание относится только к мелкоцветной вьющейся розе. Вьющиеся розы с крупными цветами растут в Европе с незапамятных времен, и некоторые их экземпляры чрезвычайно долговечны.

В маленьком немецком городке Гильдесгейме растёт роза (немахровая), возраст которой оценивается не менее, чем в восемьсот, может быть и в целую тысячу лет.

Рис. 56. Самая старая роза в Европе.

Эта «старушка» ежегодно, хоть и не столь обильно, как в былые времена, покрывается цветами, а ведь ей было уже несколько сот лет ещё тогда, когда не родились прабабушки наших прабабушек!

В дополнение к нашей беседе о розах мне хочется упомянуть о том, что любители флоры часто называют розами некоторые растения, совсем не относящиеся к настоящему ботаническому роду Роз. В наших теплицах и оранжереях нередко можно видеть так называемую «китайскую розу» с очень крупными (до 12 см диаметром) ярко-красными цветами. Оригинальную особенность эффектного цветка представляет высовывающийся из него очень длинный султан тычинок, из которых выступает ещё более длинный столбик. Не надо быть глубоким знатоком ботаники, чтобы подметить, что эта «роза» совсем не сродни настоящим розам; при некотором навыке нехитро угадать, что это растение относится к тому семейству Мальвовых, к которому принадлежат наши просвирники — сорные травы с розовыми цветами, часто живущие близ человеческого жилья^[20].

Неправильное, по существу, название настолько укоренилось, что вошло и в научный паспорт китайской розы, — ботаники прозывают её — «гибискус роза синензис».

Китайская роза родом из Южной Азии, одно из любимейших украшений садов в тёплых странах, у нас на открытом воздухе расти не может.

«Альпийскими розами» обычно называют низкорослые рододендроны с небольшими розовыми, красными или жёлтыми цветами. Эти обильно цветущие кустарнички массами встречаются у нас на Кавказе, в горах Сибири и в других высокогорных местностях. С настоящими розами они сходны, пожалуй, только розовым цветом венчиков у некоторых рододендронов, но строение цветка у них совсем иное. Они относятся к семейству Вересковых и, следовательно, сродни нашему вереску и бруснике, клюкве и голубике.

Употребляя принятое название «альпийская роза» следует остерегаться возможной тут путаницы. Дело в том, что среди самых настоящих роз есть одна, живущая на горах. Ботаники называют её роза альпина, — т. е. альпийская роза. Не следует из-за сходства названий путать эту настоящую розу с розами-рододендронами. Это один из многочисленных примеров, показывающих, что только научное название дает точное указание, о каком именно растении идет речь.

Упомянутая роза альпина замечательна тем, что именно она-то и является «розой без шипов». В старину её часто воспевали поэты. Ведь двести — триста лет тому назад горный спорт был совсем не в ходу. Наши предки не любили, да и боялись лазать повыше. Не только области вечных снегов, но и менее высокие области альпийских растений казались им недоступными. Поэтому «роза без шипов» была символом, труднодостижимого идеала.

Что такое сорные травы? Ученые-специалисты разделяют их на несколько различных категорий; но мы, не вдаваясь в подробности, будем называть сорными травами все те растения, которые независимо от нашего желания и даже наперекор нашим стараниям засоряют поля, луга, огороды и сады, а также те, которые упорно держатся непременно вблизи жилья, во дворах, на пустырях, в канавах, вдоль дорог и т. д. Поверхностному наблюдателю эти растения кажутся мало интересными: уж очень они обыкновенны; но для вдумчивого ботаника именно эта их «обыкновенность» представляет особый интерес.

Представьте себе, что мы с вами на глобусе стали очерчивать области естественного распространения различных видов растений. Из тех, примерно, 200 тысяч видов высших растений, которые изучены, подавляющее большинство видов было бы отмечено на нашем глобусе лишь небольшими участками, а иногда всего одним каким-нибудь островком. Наберется лишь немного десятков таких растений, которые расселились, если не по всему свету, то на половине всей суши и более. К числу их принадлежат наши сорные травы: крапива, лебеда, пастушья сумка и т. д. Это — весьма важная особенность многих из тех трав, которые мы старательно искореняем с огородных грядок и с садовых клумб; они — «граждане мира», космополиты. У каждого из них есть, конечно, своя родина, то место, где когда-то впервые выработался тот или иной вид, но они отлично уживаются и далеко за пределами этой родины: и в северном полушарии, и в южном, и в Старом Свете, и в Новом. Почему? Может быть, они отличаются особой неприхотливостью, невзыскательностью к условиям жизни? Нет! Любой опытный садовник ботанического сада скажет нам:

— Сорные травы отлично растут там, где мы их стараемся уничтожить, но на приготовленных для них грядках, несмотря на все наши заботы, зачастую растут одни только… ярлыки с названиями.

В чём же секрет живучести и размножения сорных трав? Во-первых, многие из них дают чрезвычайно большое количество семян. Попробуйте приблизительно подсчитать, сколько семян дает хороший экземпляр ромашки, подорожника, белены! Зачастую оказывается несколько десятков тысяч^[21]; но, если даже взять только 10 тысяч, то нетрудно вычислить, что если бы все эти семена развивались и если бы молодые проростки не гибли в массе в результате жестокой борьбы с особями других видов, то четвёртое-пятое поколение уже сплошь покрывало бы все 138 миллионов кв. километров земной суши. Во-вторых, семена сорных трав даже в мало благоприятных условиях могут долго сохранять свою способность прорастания.

Проходя среди полей, мы видим на них красивые голубые цветки васильков, жёлто-белые ромашки, пырей, бодяк и другие, часто очень красивые растения. Всё это — злейшие враги нашего социалистического земледелия.

Представляете ли вы себе, как велик вред от всех этих сорняков?

Можно думать, что стоит пропустить обмолоченные семена через веялку и сортировку, чтобы отделить весь сор и получить чистые семена хлебного или другого растения.

На самом деле это не так.

Не говоря уже о большом труде, потерянном на очистку семян, во многих случаях полная очистка их почти невозможна или же она требует исключительных приспособлений и затрат. Так, например, в высшей степени трудно отделить семена вредной клеверной повилики от семян полезнейшего клевера. Почти нет возможности окончательно очистить семена льна от торицы, плевела, гречишки, рыжика.

Хуже всего, однако, тот вред, который приносят сорные травы во время роста растений среди поля. Если мы срежем с одного квадратного метра посевные растения и сорные травы и взвесим те и другие отдельно, то окажется, что при плохом уходе за полем сорняки могут составить по весу 20, 30, 50 % и даже более, а в исключительных случаях и до 90 % веса всей срезанной массы.

Что это означает? Это означает, что из почвы поглощено огромное количество питательных веществ не полезными растениями, а сорняками. Внося ценный навоз или искусственные удобрения, мы, выходит, удобряем в таких случаях не столько посевные растения, сколько сорняки…

Это означает, что сорняки «крадут» урожай наших полей.

А как же обстоит дело там, где мы имеем надобность в искусственном орошении (например, в Средней Азии)? Поливая посев, мы тем самым поливаем и сорняки, которые поглощают воду, предназначенную для возделываемых растений. Значит, мы должны уничтожить сорняки, чтобы тем самым сохранить воду для культурных растений.

Как же бороться с сорняками?

Бороться успешно с сорняками можно только в условиях нашего планового социалистического хозяйства и колхозного пользования землёй.

Меры борьбы с сорняками сложны и подчас трудны. Они основываются на изучении биологии сорняка и умении отличить его от полезного растения в самом начале его развития.

Мы используем в борьбе с сорняками все способы, которыми нас вооружила современная наука и техника: химию, авиацию, биологию, посев чистыми сортовыми семенами и т. д.

Необходимо также отметить, что по инициативе Всесоюзного института защиты растений установлен так называемый карантин по сорнякам. Все получаемые из-за границы семена контролируются на присутствие в них семян тех или иных сорняков, и, в случае их обнаружения, семена этих растений не допускаются к посевам в СССР.

На борьбу с сорняками в нашей стране мобилизованы силы советской науки, техники, школ и колхозной общественности.

Быстроту и упорство размножения сорных трав лучше всего можно было проследить в тех случаях, когда они вторгались и заполняли новые для них местности. Среди очень распространенных наших сорняков есть чужеземцы. Одни давно, другие только недавно переселились к нам из Америки. Возьмем, например, невзрачный канадский мелколепестник (Erigeron canadensis), в песчаных местностях заполняющий все пустыри, залежи, дороги, берега рек и пр. Начинающего любителя флоры обыкновенно мало привлекают его мелкие головки с бордюрчиками белых «язычков» или с грязно-жёлтыми хохолками плодов; но на растение стоит обратить внимание. Это — один из знаменитейших «завоевателей» Европы. Он случайно попал в Париж в середине XVII века. Сохранились сведения, что его хохлатыми плодами было набито привезенное в 1655 году из Канады чучело птицы. Щепотка плодов случайно разлетелась по ветру, семена попали на подходящую почву, проросли, растения развились, и в результате лет через 40 мелколепестник сделался по всей Европе самым обыкновенным растением. Никто уже не хотел верить ботаникам, что это — недавний выходец из Америки.

Рис. 57. Мелколепестник канадский (Erigeron canadensis).

За последние полвека, уже на моей памяти и отчасти на моих глазах, произошло вторжение к нам другого американского растения — пахучей ромашки (Matricaria suaveolens), похожей на нашу обыкновенную ромашку, но без белых язычков у окружных цветов головки. Она стала распространяться по Европе с начала 70-х годов прошлого столетия. Одни ботаники полагают, что её семена были завезены с американским зерном, другие считают, что для размножения по Европе было достаточно семян с тех нескольких экземпляров, которые имелись в ботанических садах.

Рис. 58. Пахучая ромашка (Matricaria suaveolens). Маленький экземпляр в натуральную величину.

На моей памяти пахучая ромашка заполнила б. Тульскую губернию. Я отлично помню, как отец мой ездил на ботаническую экскурсию на берег Оки, километров за 60 от наших мест, и привез оттуда первый экземпляр пахучей ромашки, которая заняла тогда одно из почетнейших мест в его гербарии. Прошло лет пять, и американскую ромашку можно было легко найти по всей линии Московско — Курской дороги, прорезывающей наш район с севера на юг. Прошло ещё пять лет, и она стала встречаться всё дальше и дальше от железнодорожной линии; а ещё лет через пять все края дорог, все незаезженные улицы деревень, все дворы, все пустыри сплошь были заселены американской эмигранткой. Ступая по коврам пахучей ромашки в нескольких шагах от дома, было смешно вспомнить радость отца, нашедшего «редкостную новинку».

С тех пор, как между материками установились оживленные сношения, семена иноземных растений, можно сказать, ломятся к нам со всех сторон. Один немецкий ботаник пробовал тщательно наблюдать всходы в порциях грязи и сора, которые он собирал на пристанях огромного порта в Гамбурге. Среди этих всходов оказалось более 400 видов растений, не растущих близ Гамбурга в диком виде. Подобные наблюдения производились и в наших портовых городах. Во всяком случае, всякий достаточно опытный любитель может получить чрезвычайно интересные результаты, производя наблюдения над сором в любом складе иноземных товаров.

Некоторая опытность тут нужна для того, чтобы уже по всходам уметь отличать иноземные растения от своих. Это не всегда легко.

Я могу покаяться, что, впервые разводя огородик в Крыму, я однажды незнакомые мне всходы бука принял за всходы… огурцов.

В настоящее время среди европейской флоры насчитывается около 40 дикорастущих видов растений, занесенных из Америки. А есть ли такие растения, которые, наоборот, из Европы переселились в Америку и завоевали себе там права гражданства? Не только есть, но их значительно больше, чем у нас переселенцев из Америки; их насчитывают более 200 видов. В первую очередь завоевывать Америку стали как раз европейские сорные травы. По мере того, как европейцы проникали в леса и прерии Нового Света, по всем их путям стал расселяться невиданный дотоле в Америке наш обыкновенный подорожник.

«Следы белых» — прозвали эту новую траву индейские племена.

В южных садах (например у нас в Крыму), часто разводят удивительно красивый декоративный злак — гинериум, из фонтана узких листьев к концу лета выпускающий длиннейшие стебли с пушистыми серебристо-розовыми метелками цветов. Этот злак (чаще всего Gynerium argenteum) садоводы по старой памяти величают «травою пампы» (или менее правильно — «травою пампасов»). Действительно, он родом из Южной Америки, в частности из пампы, где когда-то красовался огромными зарослями. Но напрасно захотели бы мы с вами полюбоваться этими зарослями теперь. Пампа давно сплошь заросла европейскими татарниками и близкими к ним европейскими артишоками. В пампе, как и во многих других уголках Америки, европейские растения давно оттеснили, заглушили и отодвинули на задний план исконную американскую флору, как в иных местах пришлое белое население отодвинуло на задний план остатки индейских племён.

Рис. 59. Трава пампы (Gynerium argenteum).

Bы, конечно, знаете нашу обыкновенную свербигу? В начале лета, когда она только что развивает бутоны, её сочные, толстые стебли очень вкусны.

Содрав с них кожицу, испещрённую чёрными бородавочками, вы получаете зелёную мякоть вкуса самой нежной редиски. К концу лета свербига образует довольно высокие (до метра) кустики, покрытые жёлтыми цветами. Она относится к семейству Крестоцветных.

Рис. 60. Свербига (Bunias оrientalis). Около ¹/₂ натуральной величины.

Ботаники называют свербигу (Bunias orientalis) — «восточная». Действительно, она водится только у нас, в восточных областях Европы. Почему же это сорное, неприхотливое растение не расселяется к Западу? Вот загадка. Я не только не знаю решения, но не знаю даже, пробовали ли специалисты как следует искать его.

Загадка эта казалась бы проще, если бы свербига совершенно не могла дико расти в Западной Европе. Но это не так: кое-где как редкость она встречается. Вот уже более ста лет она водится, например, в некоторых местах под Парижем. Это те места, где в 1813 г. были стоянки русских войск. Почему же более, чем за столетие свербига не расселяется там пошире? Неизвестно.

Вторая загадка из области распространения сорных трав была знакома мне ещё с ранней юности. Есть так называемый марьянник полевой (Melampyrum arvense), близкородственный и сходный с распространенной в наших лесах «Иван-да-Марьей» (Melampyrum nemorosum)^[22].

Рис. 61. Марьянник полевой (Melampyram arvense).

Растение — очень заметное своими разрезными розово-лиловыми прицветниками, среди которых сидят жёлтые с красным цветы. Замечательно, что у этого полевого марьянника, относящегося к семейству Норичниковых (Scrophulariaceae), плоды и по размерам и по форме очень похожи на зерна пшеницы, только темнее цветом^[23]. Водится он у нас довольно часто, но только южней Москвы, преимущественно там, где начинаются черноземы. В местах, где я бывал в детстве, он не встречается, а потому, когда юным гимназистом мне случалось сопровождать отца в более далеких экскурсиях к югу б. Тульской губернии, я радовался, впервые встречая красивое, оригинальное растение; радовался, но и только. Старший брат мой относился к гербаризации серьезней. Узнав латинское название марьянника, он стал спрашивать отца:

— Почему это мелампирум называется «арвензе», т. е. «полевой», «пашенный»? Ведь он растет совсем не на полях!

— Название растению дали в Западной Европе, — объяснил отец. — Там он повсеместно растёт как раз на пашнях, в посевах пшеницы.

Итак, вот перед нами загадка. Марьянник, семена которого так сходны с пшеничными зернами, обильно засоряет западноевропейские поля. Тот же марьянник у нас отлично растет вне полей, но в посевы не попадает. Почему?

Брат мой, вообще много занимавшийся вопросами о сорных травах, несколько раз принимался искать ключ к решению этой загадки и не забывал о ней буквально до последних своих дней. Вот отрывок из письма, которое он писал мне весной 1923 г. из Харькова, за неделю до своей смерти:

— Я уже не выхожу из дому… Спешу подготовить для печати кое-что из законченных работ. Между прочим, по вопросу о Melampyrum arvense мне удалось, наконец, составить довольно правдоподобную гипотезу.

Эта гипотеза так и осталась пока неопубликованной. Мне известна лишь общая схема решения загадки. Почему марьянник не засоряет наших полей? Потому, что вследствие суровости нашего климата его семена созревают слишком поздно, позднее уборки пшеницы. Если марьянник случайно и попадает в пшеничное поле, он будет скошен ещё незрелым и не попадет в следующий посев. Почему же в более мягком климате Западной Европы марьянник созревает одновременно или раньше пшеницы? Западная Европа — страна гористая. Там очень многие растения дают горные расы с укороченным периодом цветения и созревания плодов. Более быстро созревающий марьянник мог легко произойти именно от таких горных рас.

Это — только схема, порождающая ряд новых вопросов, но подробностей я не знаю. Мне хотелось убедить вас, что, присматриваясь к сорным травам, мы можем наталкиваться на очень интересные загадки, которые не так-то легко разгадываются.

В 1906 г. мой брат Николай опубликовал результаты своих долгих, тщательных исследований некоторых растений, засоряющих посевы льна. Я попробовал читать присланный мне братом том его диссертации, но лишь с трудом разбирался в громоздких страницах, написанных сухим языком ученого-специалиста. Помогло то, что некоторые интересные детали работы я уже знал из прежних бесед с братом, другие — с удивительной простотой и ясностью растолковал мне К. А. Тимирязев, с которым мне тогда еженедельно приходилось встречаться в промежутках между лекциями в Московском университете. Сколько глубоких мыслей и впечатлений давала почти каждая, 20-минутная встреча с этим замечательным ученым и человеком! Как горячий последователь и пропагандист идей Дарвина, Тимирязев давал исследованиям брата самую высокую оценку.

— Ваш брат, — говорил он, — на деле показал, что, руководствуясь дарвиновскими принципами отбора, мы можем поднимать ботанику до высоты точной науки. Как Менделеев предсказал существование новых химических элементов, так и ваш брат сумел предсказать и дать подробное описание растения, которое ему удалось увидеть глазами лишь спустя три года.

Позвольте, читатель, хоть вкратце остановиться на этом поучительном достижении ботанической науки. Почему изучение сорных трав среди льна представляло особый интерес? Потому, что лен культивируется с давних пор значительно тщательнее, чем зерновые хлеба: его семена отвеиваются более аккуратно; его не косят, не жнут, а дергают с корнем руками. Сорное растение, чтобы ужиться в посевах льна, должно особенно тщательно приспособиться, подделаться под лён.

Изучая травы, засоряющие лён, главным образом особый вид рыжика — камелина (Camelina), брат мой пришёл к заключению, что первым условием к приспособлению является подходящий размер семени, которое должно быть достаточно крупно, чтобы не отвеиваться от семян льна. При отвейке отбираются более крупные семена. Но обычно растение не может изменить только один какой-нибудь свой признак. Уж давно подмечен так называемый «закон соотношения развития». Ещё Гёте справедливо утверждал, что организм, расщедрившись в одном направлении, должен соблюдать экономию в другом. Если семена будут крупней, их число в каждом плоде (в стручочке) должно быть меньше. Несмотря на это уменьшение числа более крупных семян, общий размер и вес стручочка получается больше, а это ведет к тому, что у растения укорачиваются цветоножки, уменьшается число стручочков и т. д. и т. д. Отбор более крупных семян ведет, следовательно, к определенным изменениям всего облика растения. Являлось очень вероятным, что именно таким путём выработались разновидности трав, засоряющие льны. Нужно было проверить теорию на опыте. Проще всего можно было, конечно, искусственно отбирать более крупные семена у диких разновидностей и стараться вывести из них разновидности, живущие во льне.

Наряду с этим прямым, но очень долгим путем, оказалось возможным найти другие способы подтверждения теории. Были основания предполагать, что помимо других растений к жизни среди льна могла бы приспособиться, например, торица (Spergula). Если торица, действительно в льняных посевах живет, то она должна была выработать для этого особую крупно-семенную разновидность. На основании теории можно было в детальных подробностях предсказать отличительные особенности этой гипотетической торицы. Затем, для подтверждения теории, такую торицу оставалось только… найти. Для этого большому числу хозяйств была разослана циркулярная просьба присылать образцы неотвеянных семян льна. И вот, от одного из льноводов б. Владимирской губернии получены были семена, среди которых нашлись семечки торицы значительно больше нормального размера. Семечки были посеяны и дали ту самую разновидность, какая предусматривалась теорией. Чтобы отметить оригинальный способ, каким была найдена новая форма растения, брат мой назвал её Spegula previsa, т. е. «торица предусмотренная».

Как это часто бывает, найденная разновидность оказалась не совсем новой. Уже после опубликования своей находки брат докопался, что весьма сходная разновидность торицы была очень давно описана другим ботаником под именем Spergula linicola, т. е. «живущая во льне». Это справка по старой, полузабытой литературе отняла у моего брата приоритет в названии растения, но, как нельзя лучше, подтвердила его теорию.

Не-ботаники называют «повиликами» различные растения, относящиеся к близким между собою, но всё же различным семействам: к вьюнкам (семейство Convolvulaceae) и к настоящим, чужеядным повиликам (семейство Cuscutaceae). Представители этих двух родственных семейств^[24] совершенно различны между собою и по внешности и по образу жизни. Присмотритесь к нашему обыкновенному полевому вьюнку (Convolvulus arvensis). Он считается ядовитым и является на юге одним из самых вредных, хотя и самых изящных сорных растений^[25]. Красивые бело-розовые воронки его цветов обладают нежным, приятным запахом миндаля. Его стебель со стреловидными листьями либо стелется по земле, либо вьется по стеблям соседних трав. Он ищет в соседях только механической опоры; никакого стремления поживиться чужим соком у вьюнка нет: у него есть и свой корень, и свои зелёные листья для добывания пищи. Разрастаясь, он стесняет соседей своими объятиями и может уменьшить урожай чуть не на четверть.

Рис. 62. Вьюнок (Convolvulus arvensis).

Ещё вреднее, однако, настоящая повилика — Cuscuta. Вам, конечно, приходилось встречать кусты крапивы, опутанные бледными нитями тонких стебельков с сидящими на них шаровидными группочками бледных цветов и плодов. Тут между двумя сорными травами происходит драма: жгучая крапива, так хорошо вооруженная против животных, падает жертвой бледно-немощного растения-паразита. Перипетии этой драмы тянутся три-четыре летних месяца. Но представим себе, что они сняты кинематографом и воспроизводятся перед нами сильно ускоренным темпом в три-четыре минуты. Что мы увидим? Вот от многолетнего корня крапивы быстро развиваются новые, весенние кустики побегов. Все кустики растут хорошо; но около одного из них из земли вытягивается тонкая белая змейка. Это — росток проросшего семечка повилики. Змейка тянется кверху, описывая своей макушкой круги. Если росток повилики не сумеет ухватиться за что-нибудь подходящее, он гибнет: повилика неспособна к самостоятельной жизни. Но вот змейка задела стебель крапивы и, обвиваясь, поползла по нему вверх. Она всё туже и туже сжимает тело крапивы и прирастает к нему, вонзаясь маленькими присосками. Теперь повилика уже может сосать крапивные соки; ей уже не нужен свой корешок; она от него отрывается. Ей не нужны и листья. Лишь крошечные полупрозрачные чешуйки напоминают о том, что предки повилики жили когда-то, сами добывая себе пищу из воздуха; наша повилика в этом не нуждается: она перехватывает пищу, добываемую зелёными листьями крапивы. Присосавшись к крапиве, повилика разрастается; новые и новые змейки ответвляются от её стебля и всё более и более опутывают крапиву. Крапива начинает чахнуть, она заметно отстает в развитии от своих свободных сверстниц, её клонит к земле, а повилика обрастает собранными в шарики бутонами, которые распускаются бледно-розовыми цветочками. Наконец, образуются плодики, и семена повилики сыплются на землю, чтобы следующей весной дать новое поколение живущих на чужой счёт паразитов.

Рис. 63. Повилика (Cuscuta europaea) на крапиве.

Живущая чаще всего на крапиве обыкновенная повилика (Cuscuta euгораеа) паразитирует также на конопле, на хмеле, на сныти и других травах. Поселяется она иногда и на некоторых горошках и на клевере; но её никоим образом не следует смешивать с другой, похожей на неё, повиликой, живущей исключительно на клевере и являющейся страшным бичом клеверных полей. Эта другая, специально клеверная, повилика есть разновидность особого вида повилики — Cuscuta epithymum, помимо других более тонких и верных признаков отличающаяся от обыкновенной повилики красноватым цветом стеблей. Там, где клеверная кускута распространена, от неё очень трудно отделаться: её семена трудно отделить от клеверных.

Среди постоянных и многочисленных обитателей наших пустырей и бурьянов найдется немало очень красивых растений; недаром некоторые из них сами, другие в лице своих ближайших родственников попадают на клумбы декоративных садов. Возьмем для примера группу Мальвовых (Malvaceae) из семейства Просвирниковых. К ним относятся: несколько видов просвирников, которые ботаники называют мальвами (Malva), более крупноцветная хатьма, или «собачья рожа» (Lavatera thuringiaca), южнее — аптечный алтей (Althaea officinalis), дающий «алтейный корень».

Рис. 64. Хатьма (Lavatera thuringiaca).

Обычно детвора любит есть «просвирки» т. е. незрелые плоды этих растений, имеющие форму круглой лепешечки, окруженной кольцом незрелых семянок. Меня в раннем детстве прельстили не плоды, а цветы просвирников: из них научили меня делать куколок. Впоследствии я часто привлекал симпатии малышей этим искусством.

Но на цветок просвирника стоит посмотреть и более серьезными глазами. Крупный яркий цветок приспособлен, очевидно, к опылению насекомыми; но как при этом достигается перекрестное опыление? Как у многих цветов, у просвирников цветение распадается на два периода: сперва развиваются многочисленные тычинки, внизу сросшиеся в трубку, а сверху расщепляющиеся и образующие султан пыльников. В этот период цветок является мужским. Сложенные, непригодные ещё для опыления концы пестиков в этот период прячутся внутри трубки тычинок, так что малоопытный любитель лишь с трудом их находит. Позднее, когда тычинки начинают увядать, выдвигается вверх султанчик созревших пестиков; цветок переживает второй, женский, период цветения. Таким образом, устраняется невыгодное растению самоопыление.

Присмотревшись к характерным цветам просвирников, вы без труда сумеете узнавать их многочисленных родственников и в садах (например «шток-розы»), и среди комнатных и оранжерейных растений (волькамерии, так называемые «китайские розы», абутилоны и пр.). В более тёплых странах у просвирников есть много родственников, заслуживающих внимания. Из них на первом месте должны быть, разумеется, поставлены различные хлопчатники, волокнами которых прикрывает своё тело большая часть человечества. Хлопчатники бывают и древесные, но культивируются обычно либо кустарниковые, либо травянистые. В крупных жёлтых и малиново-красных цветах травянистого хлопчатника (Gossypium herbaceum и Gossypium hirsutum), который обычно культивируется в среднеазиатских областях нашего Союза, вы легко подметите родственное сходство с просвирниками.

Рис. 65. Хлопок (Gossypium herbaceum).

Из близких к просвирникам знаменитостей тропической флоры назовем африканский баобаб (Adansonia digitata) — развесистое дерево с толстым (до 12 метров диаметром) стволом. Прежде по толщине стволов возраст баобабов оценивался до 6000 лет; но они оказались много моложе, так как с необыкновенной быстротой растут в толщину. В период засухи баобабы сбрасывают листву, как наши деревья зимой, но в дождливое время года покрываются лапчатыми листьями и крупными жёлтыми цветами до 12 сантиметров диаметром. Плоды их съедобны, но не очень вкусны и питательны, так что местное население чаще предоставляет их обезьянам. Лёгкая древесина, кора, смола, листья и даже цветы используются населением для разных надобностей. В дуплах могучих стволов нередко устраиваются жилища.

Рис. 66. Баобаб (Adansonia digitata).

Рис. 67. Цветок баобаба (около ¹/₄ натуральной величины).

Упомянем ещё о другом тропическом родственнике просвирников, о дурьяне (Durio zibethinus). Это — высокое дерево, растущее в лесах Малайского полуострова и Зондских островов. Его колючие плоды, величиной с человеческую голову, служат предметом анекдотических рассказов путешественников. Под колючей коркой жёлто-коричневого цвета находятся крупные семена, заключенные в съедобную мякоть цвета жирных сливок. Для местного населения Малайи — это самое привлекательное лакомство; они предпочитают дурьян всем десяткам и сотням вкуснейших плодов, какие только есть в тропических лесах и плантациях. Но что касается европейцев, то по отношению к дурьяну они делятся на два противоположных лагеря: меньшинство отзывается о вкусе дурьяна с восторгом, большинство же считает его абсолютно несъедобным. На приглашение приятеля:

— Приходи, я угощу тебя дурьяном, — большинство отвечает:

— Если у тебя есть дурьян, то я к тебе не буду ходить неделю, пока ты не проветришь своих комнат.

В некоторых гостиницах вывешиваются объявления: «Приносить в помещения гостиницы плоды дурьяна строго запрещается». В чем тут дело? Бывалые люди рассказывают, что сочная мякоть дурьяна, действительно, очень вкусна; но чтобы наслаждаться её вкусом, необходимо претерпеть её своеобразный запах: смесь аромата роз и фиалок с… запахом тухлятины, чеснока, грязных потных ног и других самых «неаппетитных» вещей. Как можно к такому лакомству привыкнуть и пристраститься — не понимаю; но о вкусах не спорят!

Рис. 68. Дурьян (Duri zibethinus). Часть плода вырезана.

Вернёмся, однако, из тропиков к родным местам.

К сорнякам-«красавцам» можно причислить повсеместно распространённую белену (Hyoscyamus niger). И общий облик самого растения, и бледно-жёлтые цветы с тонкой сетью фиолетовых жилок, и коробочки плодов, похожие на стильные кувшинчики с крышечками, — всё изящно в этой сорной траве. Её разводят в лекарственных целях: её сушеные листья и приготовляемое из неё беленное масло^[26] применяются в медицине.

Рис. 69. Белена (Hyoscyamus niger).

Белена встречается в нескольких разновидностях.

Близкий родственник белены, дурман (Datura stramonium), часто встречающийся южней Москвы, настолько красив, что так и просится в садовую клумбу.

Он, действительно, туда и попадает. Он родом с Кавказа и юго-восточных районов европейской части нашего Союза; но теперь он зачастую встречается по пустырям и бурьянам Западной Европы. Он попал туда из декоративных европейских садов.

Рис. 70. Дурман (Datura stramonium).

И белена и дурман принадлежат к семейству Пасленовых (Solanaceae), к которому относятся ещё три всем знакомых растения: картофель, — одно из полезнейших растений в свете, томат и сомнительной полезности табак. Как многие члены этого семейства, белена и дурман сильно ядовиты. Особенно ядовиты их семена. С раннего детства у меня сохранилось воспоминание. Крестьянка принесла девочку лет пяти, наевшуюся семечек белены. Ребёнок в забытьи, глаза с расширенными зрачками открыты, но как будто ничего не видят. Моя бабушка суетится, наспех приготовляя крепкий кофе. Это старинное домашнее противоядие, вероятно, одобрил бы и современный врач: через два-три дня девочка оправилась совершенно, хотя отравление, по-видимому, было очень сильное.

[К этому же семейству относится очень ядовитая белладонна (Atropa belladonna), растущая у нас на Кавказе, в Крыму и на Карпатах по опушкам и дорогам в буковых лесах.

Так как белладонна, подобно белене и дурману, ценное лекарственное растение^[27], то её собирают и даже местами специально разводят.

Белладонна — крупное многолетнее растение с грязно пурпурно-фиолетовыми цветами и с чёрными блестящими сочными ягодами, напоминающими по виду вишню и сладкими на вкус. Однако и цвет и вкус их весьма обманчивы. Мне известен случай, когда однажды рьяный рыночный торговец поймал на эту «удочку» доверчивых покупателей, — выдав спелые и сочные ягоды белладонны за «крымскую вишню». Полакомившись вкусными «вишнями», доверчивые покупатели едва не погибли. С большим трудом удалось их спасти, давая им противоядия. С ягодами белладонны нужно быть очень осторожным. Они, как и все растение, сильно ядовиты.

Вспоминается и такой случай, всё с той же белладонной. В годы первой мировой войны ботаники Никитского сада были отправлены вместе с учениками Никитского училища садоводства в горы для сбора в буковых лесах листьев белладонны, необходимых для получения из них атропина. Атропин — отличное обезболивающее средство, а также незаменим при глазных операциях, так как сильно сокращает мышцы глаза, расширяет зрачки, чем облегчает работу хирурга. Конечно, мы, ботаники, это всё отлично знали, и самым подробным образом инструктировали наших учеников-подростков, чтобы они были осторожны, обрывая листья. Однако же к вечеру первого дня после сбора листьев все наши мальчики явились к нам из леса «необыкновенно красивыми», с расширенными зрачками глаз. Оказывается, мы забыли им сказать, чтобы они перед тем, как брать в руки носовые платки, тщательно мыли или вытирали руки. Этого было достаточно, чтобы атропин подействовал на нашу молодежь, придав их глазам необычный вид. Однако 1–2 дня их нельзя было направлять на работу, так как к расширенным зрачкам они не могли привыкнуть, не могли приспособляться к степени освещения и быстро утомлялись. Пришлось их тоже поить крепким чёрным кофе.

Между прочим, очень любопытно само название этого растения и то, как это название составлялось. Белладонна и её смертоносные свойства были уже известны в древнем мире. Поэтому её назвали «Атропа» (Atropa) в честь Атропы — богини смерти. Однако древние римлянки уже знали, что при осторожном обращении с соком белладонны можно добиться некоторого расширения зрачков и тем сделать свои глаза более красивыми, а если подвернутся осенью под руку ягоды белладонны с тёмно-вишнёвым соком, то подрумянить и щёки. Поэтому древне-римские модницы очень ценили растение, которое, как они полагали, каждую из них могло превращать в «красивую женщину». Так получило издавна это растение другое название — белладонна (Belladonna), что по-латински и означает буквально «красивая женщина».

Не правда ли, оригинальное сочетание упоминаний богини смерти и красивой женщины в названии этого невзрачного, но очень для человека ценного растения?].

Рис. 71. Белладонна (Atropa belladonna).

Мне хочется рассказать ещё об одном живущем у нас представителе того же семейства, о сладко-горьком паслёне (Solanum dulcamara). Растение довольно красивое, встречается и на бурьянах, но чаще водится в зарослях кустов на сыроватой почве. Сладко-горьким этот паслён называют потому, что кора у него сладкая, а самый стебель горький. Не советую проверять, так как и та и другой ядовиты. Ещё ядовитей красивые ярко-красные ягоды. Лиловые цветы этого паслёна похожи на мелкие цветы картофеля.

Советую вам, читатель, присматриваться при случае к побегам сладко-горького паслёна для того, чтобы поискать изредка встречающихся курьёзных «выродков». Дело в том, что, помимо типичной формы, частью с простыми, частью с тройными листьями, встречается (преимущественно в юго-восточных областях) так называемая «персидская» разновидность, у которой все листья простые (не тройные) и сердцевидной формы. В нашей средней полосе попадаются иногда интересные экземпляры, у которых от одного корня растут побеги и типичной формы, и «персидской» разновидности.

Рис. 72. Сладко-горький паслён (Solanum dulcamara).

Всмотритесь в цветок сладко-горького паслёна. Он имеет курьёзную особенность. У основания долей венчика имеются зелёные пятнышки с белой каёмочкой. Они похожи на капельки. Как будто цветок хочет обмануть насекомое, ищущее нектар, которого в цветке совсем нет. Поживиться от цветка могут лишь те насекомые, которые собирают пыльцу; они и могут производить опыление; но паслен особенно за этим не гоняется, обыкновенно удовлетворяясь самоопылением.

У какого из диких растений наших мест самые крупные цветы? Полагаю, мы не ошибемся, если назовём белую кувшинку, которую называют также водяной лилией. Ботаническая её кличка «нимфея» происходит от слова «нимфа». Нимфами древние греки и римляне называли тех богинь, которые будто бы жили в речках, в озёрах, в лугах, в лесах, в пещерах и т. д. Белую кувшинку, иногда большими зарослями, можно нередко встретить у нас на прудах, в тихих речных заводях и озёрах. Все её хорошо знают из-за красивых белых с жёлтой серёдкой цветов. Вполне развернувшиеся цветы бывают до 12 сантиметров в поперечнике^[28]. Любители красивых цветов — иногда не без затруднений — стараются достать кувшинки для букетов, но обыкновенно получают от них только огорчения. Сорванные цветы скоро свертываются, закрываются зелёной чашечкой и теряют всю свою красоту.

Рис. 77. Белая кувшинка (Nymphaea Candida).

Несмотря на большие размеры, цветок кувшинки очень лёгок. По крайней мере меня удивило, что взвешенный мною очень крупный цветок без стебля весил меньше 10 граммов. Следовательно, два таких цветка весят меньше, чем письмо нормального веса!

Растрепите цветок кувшинки и рассмотрите его части. В самой середине помещается завязь, покрытая большим рыльцем в виде звездчатой лепешечки с бугорком в центре. Это — самая главная часть цветка. Из завязи образуется плод, наполненный семенами. Но для того, чтобы семена образовались и были бы в состоянии создать потомков нашей кувшинки, необходимо, чтобы на рыльце попала пыльца. Так как тычинки находятся тут же поблизости, то цветок может сам себя опылять. У кувшинки достаточно хорошее потомство может получаться и при таком самоопылении, но ещё лучше бывает, если пыльца будет перенесена с какого-нибудь другого цветка кувшинки. Это делают те мушки и жучки, которых часто можно найти внутри цветка. Они перелетают с цветка на цветок, желая поживиться капельками меда или просто посидеть в укромном уголке, копошатся в тычинках, вываливаются в пыльце одного цветка и переносят её на рыльца других цветков. Подобным образом происходит опыление всех сколько-нибудь ярких, красивых цветов. Их яркость и красота для того и служат, чтобы приманивать насекомых.

Рис. 78. Тычинки и лепестки белой кувшинки.

Про белую кувшинку упоминается почти во всяком учебнике ботаники. Упоминают о ней не из-за размеров и красоты цветка, а вот из-за какой особенности: ни на одном другом из наших цветов нельзя так хорошо подметить, что тычинки представляют собой видоизменённые лепестки цветка.

В кувшинке между наружными настоящими белыми лепестками и между внутренними настоящими жёлтыми тычинками можно видеть постепенный переход от лепестка к тычинке.

Плоды кувшинки держатся и созревают под водой. Когда зрелый плод лопается, семена, окруженные чехольчиками с воздухом, всплывают и могут некоторое время держаться на поверхности воды. Течение может их отнести более или менее далеко от материнского растения. После семена тонут и, если попадают на подходящее место, следующим летом или через год всходят и вырастают в новые многолетние растения.

Довольно много растений, сходных с нашими кувшинками, распространено в странах жаркого климата. Там встречаются кувшинки, у которых цветы много крупнее наших и бывают окрашены в розовый, в голубой или в тёмно-лиловый цвет. Некоторые из них сильно и приятно пахнут, чем наша кувшинка похвастать не может. Огромным размером своих цветов особенно знаменита южноамериканская виктория амазонская^[29] — одно из чудес тропической флоры.

Это удивительное растение живет в заводях р. Амазонки и её притоков, где стоит вечный зной тропического лета. Амазонка — колоссальная струя пресной воды. В устье этот поток, шириной в 250 километров, изливает в океан больше трех миллионов кубических метров воды в минуту.

Тут царство непроходимых тропических лесов, разукрашенных причудливыми лианами и пестрыми орхидеями, царство обезьян, муравьедов, крокодилов и всяких других экзотических «жителей».

Среди лесов между болотистыми берегами медленно текут широкие воды притоков Амазонки. То тут, то там встречаются на них заросли виктории. По поверхности воды на целые километры раскинулись гигантские листья, между которыми высовываются пышные душистые цветы.

Пловучие листья виктории со своими загнутыми краями, похожие на огромные сковороды, достигают с лишком двух метров в поперечнике. На листе нашей кувшинки с трудом может держаться большая лягушка, а на лист виктории можно поставить ребенка до 35 килограммов весом, и он будет держаться на воде как в лодке. Ровным слоем можно насыпать на лист до 75 килограммов песку, не потопляя этой плавучей «сковороды»^[30].

Рис. 79. Виктория амазонская (Victoria amazonica) в оранжерее ботанического сада Московского университета.

Сверху лист гладкий, ярко-зелёного цвета, а с изнанки грязно-красный, покрытый сетью толстых жилок и длинными щетинками. Цветы виктории похожи на кувшинки, но только пышней и гораздо больше — до 40 сантиметров в поперечнике.

Можно себе представить удивление и восхищение тех европейцев, которые впервые (в 1801 году) натолкнулись на цветущие заросли виктории.

В оранжереях европейских ботанических садов викторию научились разводить с 1846 года, а зацвела она впервые вне своей родины в 1849 году. В настоящее время цветущую викторию можно в подходящее время года видеть во всякой хорошей оранжерее с достаточно просторным теплым бассейном. Отлично цветет она в оранжереях Москвы, Ленинграда и в других больших городах нашего Союза.

Рис. 80. Лист виктории амазонской.

Виктория выращивается обыкновенно из семени к январю. К концу лета она успевает разрастись, конечно, не так хорошо, как на воле, но все-таки листья больше метра в поперечнике вырастают нередко. В августе виктория при хорошем уходе дает один за другим несколько цветов. Высунувшийся из-под воды бутон распускается под вечер чисто белым цветком, наполняющим оранжерею сильным приятным ароматом. К следующему утру цветок закрывается и опускается в воду, к вечеру снова распускается во второй раз, причем лепестки оказываются окрашенными в лилово-розовый цвет. После этого отцветающий цветок опускается под воду и остается там, образуя плод. Тычинки и рыльце цветка расположены так, что самоопыления не получается. У себя на родине виктория опыляется при помощи жуков, перелетающих с цветка на цветок.

В оранжереях приходится прибегать к искусственному опылению, перенося пыльцу при помощи кисточки. Любопытно, что распускающийся цветок виктории очень заметно разогревается. Внутренность цветка более чем на 10 градусов теплее окружающего воздуха.

Неудивительно, что, когда где-нибудь в оранжерее зацветает виктория, люди, даже равнодушные к ботанике, стремятся посмотреть эту диковину тропической флоры.

Смотришь на большие грубоватые лепестки виктории, на чашечку и стебель, покрытые «волосками» с хорошие гвозди величиной, и как-то не верится, что это всё настоящее; кажется будто рассматриваешь небольшой цветок, но под микроскопом с сильным увеличением.

В юности мне совершенно случайно пришлось слышать рассказ об одной из самых первых попыток выращивания виктории в старой России. Мне хочется привести этот рассказ, который мне запомнился, как отголосок далекой эпохи крепостного права.

Когда-то мы с приятелем предприняли пешеходное путешествие по Тульской губернии. Пройти надо было около 140 километров. Где-то неподалеку от города Епифани, проходя через маленькую деревушку в десяток дворов, мы решили передохнуть полдня и, переночевав, двинуться ранним утром дальше. Толкнулись в избу, которая была не лучше и не хуже других, но отличалась палисадничком с несколькими кустами высоких георгин. В тех местах цветник при деревенской избе был невиданной редкостью. Встретил нас хозяин — приветливый старик. Он соорудил самоварчик и, когда мы заварили чай, не отказался почаёвничать с нами. Разговорившись, мы спросили старика, откуда у него георгины.

— Это я, — отвечал он, — в память родителя моего покойного во всю мою жизнь георгины развожу.

И он рассказал нам, как и его отец и он сам были в прежние времена крепостными садовниками у помещика Тульской же губернии — какого-то барина. Немецкую фамилию этого барина старик назвал как-то невнятно и неправильно; она мне не запомнилась.

— Барин был — тихонький, плюгавенький. Кругом у соседей и охота, и кутеж, и карты, и девки — всякое безобразие; а наш барин только цветы и сады любил. Хоть и не особенно богат был, а сад развел, какого и у самых богатых в округе не было. Парк насадил, цветники развел, яблоки, груши, теплицы понастроил, оранжереи.

Родитель мой при цветниках состоял и знаменитые георгины умел разводить — высоченные и таких колеров, каких нигде больше не было. Так можете себе представить, какая из-за этих самых георгин катавасия вышла. Приехал к нашему барину сосед. Богатейший барин был и тоже георгины обожал. Пристал к нашему.

— Продай мне своего Василия (моего родителя Василием звали). Какую хочешь цену возьми, продай!

А барин не соглашается:

— Я, говорит, своего садовника не за какие тысячи не отдам.

— Поговорили так и раз и другой. И что же вы думаете? Барин продать не захотел, так этот самый сосед моего родителя… украл. Ехал мой родитель вечером из Тулы, наскочили соседские молодцы, схватили его, связали и увезли к себе в усадьбу. Я тогда совсем махонький был, не помню. Только слышал потом, что хватился барин своего садовника, да не скоро и дознался, что он у соседа упрятан. Дознались, началась кутерьма. Не то что до предводителя, до самого губернатора дело доходило. Вернули родителя домой, и снова стал он у барина садовником. А когда я подрос, тоже стал садовником работать, у отца обучившись.

Когда мы уже приканчивали чаепитие, старик рассказал историю, относившуюся, надо полагать, к началу пятидесятых годов.

— Шёл мне тогда семнадцатый год. Приставлен был я помогать отцу при парниках да при оранжереях. Стал в то время наш главный садовник Карл Фёдорыч барина уговаривать, чтобы непременно викторию водяную завести, и чтобы она у нас зацвела. Ну, барин согласился. Выписали откуда-то издалека семена, — так, три зернышка, вроде бобы небольшие. И нам, садовникам, объяснили, что вот, мол, надо, чтобы выросла огромная водяная трава, что, коли она зацветет, будет это самый первый цветок во всей России, что таких цветов даже в царских оранжереях никто развести не умеет. Ну, наш же крепостной бочар сделал две кадушечки — одну маленькую, другую большую. Посадили семена в маленькую кадушечку, в теплую воду на песок, а как семена проросли, маленькую кадушечку в большую спустили, там её под водой разобрали и полегоньку росточки в большую кадушечку пересадили. Тем временем бочар сделал огромный бак. Пристройку пришлось к оранжерее сделать. В бак тоже песку с землёй на дно насыпали. Печку приладили, трубы провели, чтобы всегда, значит, в баке вода теплая была. Как подросли виктории, кадушечку в бак опустили, там её разобрали и росточки пересадили. Один росток здорово стал расти, во весь бак листья распустил. Ну, барин радовался, немец, главный садовник, радовался, всякие господа наезжали, все смотрели, удивлялись. Только все спрашивали, когда, мол, цветы будут? Присматривали за баком мы с родителем. Уж и сколько хлопот тут было! Бывало, и по ночам смотреть приходилось, чтобы вода ни холодна, ни горяча, а в самый раз была. Не знаю, правда ли была, нет ли, а только промежду садовников все говорили, что, как зацветет наша виктория, беспременно барин моему родителю в награду отпускную на волю даст.

— Немец всё говорил: «Теперь скоро зацветёт». Только на проверку выходило не так-то скоро. Года почти полтора ждали, а всё цветов нет. Барин осерчал. Дорого ему эта виктория стоила. Возни много: то трубы где-нибудь протекут, вода уходит, то с печкой не ладится, то потолок стеклянный чинить приходится. Хмурый ходит. «Видно, — говорит, — не зацветёт наша виктория. А без цветов что же с ней возиться. Надо выбросить». А немцу не хочется. Просит: «Подождёмте ещё хоть недельки две». Ждали, ждали, нет цветов. А тут, как на грех, бак протекать стал. Барин и приказал воду выпустить, а викторию выбросить. Ну, воду выпустили; лежит наша виктория, как рыба на песке. Пришёл мой родитель. «Филька, — говорит, — велено нам с тобой эту чертовщину выбросить подальше». Стал я отрывать листья, потянул за стебель, посмотрел и говорю: «Батя, а это вот что здесь? Не бутоны?» — Отец говорит: «И то, кажись, бутоны. Зови сюда скорей Карла Фёдорыча!». Прибежали и немец и сам барин, — разахались: «Вот досада-то! Шесть бутонов! Кабы подождать ещё недельку — две, беспременно бы зацвела!» Хотели было опять воду напустить и викторию посадить, да уже она совсем разорванная была. Очень тогда барин убивался. И бак, и всю пристройку уничтожить велел, а нам всем был строгий приказ, чтобы никогда при нем об этой виктории не поминать. Да что барин? Главный садовник, — уже на что твёрдый человек был, — много лет огорчался. Как вспомнит бывало про викторию, так ахнет и за волосы схватится. Ну, а воли-то нам с родителем от барина так и не пришлось дождаться!

Из растений, разводимых на огородах, очень крупные цветы бывают у некоторых сортов тыкв. Я видел цветы до 14 сантиметров в поперечнике. Может быть, бывают и немного побольше. На цветы тыкв и огурцов юным любителям ботаники следует обратить внимание потому, что это самые наглядные, близкие к нам примеры так называемых однодомных растений, у которых на одном и том же растении бывают цветы двух разных сортов. Одни цветы имеют только тычинки без пестиков; это — мужские цветы; другие имеют только пестики без тычинок; это — женские цветы. Только у женских цветов под цветком бывает завязь, из которой впоследствии получается плод. Чтобы плод вырос и дал семена, надо, чтобы пыльца с мужского цветка попала на рыльце женского цветка. Самоопыление тут невозможно, так как пыльца и пестик находятся на разных цветах^[31]. Пыльцу переносят насекомые, по большей части пчелы и шмели, летающие по цветам ради сбора меда и пыльцы. Если бы на наших огородах исчезли все насекомые, мы должны были бы сами заботиться об опылении, иначе не получили бы ни одной тыквы, ни одного огурца. Теперь садовникам приходится производить опыление огурцов, а также арбузов и дынь, когда они разводятся в парниках.

Рис. 81. Цветы тыквы — женский и мужской.

Рис. 82. Крупная тыква.

У тыкв с самыми крупными цветами обыкновенно и плоды бывают самые крупные. Есть сорта тыкв до 70 килограммов весом! Однако не следует думать, что всегда, чем крупнее цветы, тем крупнее и плод. У виктории амазонской цветок много больше самого крупного цветка тыквы, а плоды бывают самое большее в кулак величиной.

Головка подсолнечника — этого всем известного полезнейшего растения — конечно, самый большой из всех близко нам знакомых цветов. Головка сантиметров до 40 в поперечнике — не такая уже редкость, а ведь это выходит размер цветка виктории. Однако тут приходится оговориться, что у виктории речь идет действительно об одном цветке, а головка подсолнечника — целое «соцветие», целая «корзинка», как говорят ботаники. В крупной головке подсолнечника можно насчитать больше тысячи небольших цветочков. Мелкие цветы, собранные в «корзиночки», бывают, конечно, не у одних подсолнухов, а у очень многих растений, как ромашка, лопух, одуванчик, василёк, осот и т. д. и т. д. Эти растения составляют огромное семейство Сложноцветных. Из всего этого семейства самое интересное растение — наш подсолнечник (Helianthus annus). Он интересен ботанику своими любопытными приспособлениями к жизни и, пожалуй, ещё более интересен всякому как одно из полезнейших культурных растений. Я назвал подсолнух нашим потому, что его особенно много разводят у нас в СССР, хотя родом он совсем не наш. Его родина — Америка (Мексика, Перу). В Европу его привезли в 1510 году, а в Россию подсолнечник попал только в XVIII веке, когда Пётр I, будучи в Голландии, велел отправить в Петербург первые образцы семянок.

Рис. 83. Подсолнух.

[Весь процесс улучшения и создания того культурного подсолнечника, который теперь известен каждому из нас, проходил в нашей стране. Россия с полным правом может быть названа родиной культурного подсолнечника. Дело в том, что в Западной Европе, куда семена подсолнечника вывозились из-за океана неоднократно, это растение разводилось чаще как декоративное или как огородное («грызовая культура»). Во всех этих случаях это были ветвистые формы с мелкими многочисленными корзинками цветов, какими они росли и у себя на родине в степях и полупустынях. Ни жители Западной Европы, ни жители американских прерий не додумались до того, чтобы использовать подсолнечник как масличное растение. Французы в XIX столетии начали было заниматься этим, но почему-то бросили.

А вот в России в 1779 г. в «Академических известиях» уже была напечатана статья «О приготовлении масла из семян подсолнечника». Знаменитый русский агроном Болотов в конце XVIII века сам пробовал получать подсолнечное масло у себя в имении.

В 30-х годах прошлого века крепостной крестьянин Бокарев из слободы Алексеевка, Воронежской губернии стал культивировать на своем огороде подсолнечники, обрабатывать семена его на ручной маслобойке и получать превосходное пищевое масло. Бокарев начал сбывать масло на сторону; посевы подсолнечника стали распространяться, а само растение, заботливо культивируемое на чернозёмной плодородной почве, всё улучшало свои качества, уменьшая корзинки цветов в количестве, но увеличивая их в размерах… Так и создался в России, на Украине, культурный золотисто-жёлтый «цветок солнца»^[32].]

Чтобы понять остроумное устройство цветочков подсолнуха и всего их соцветия, лучше всего рассмотреть его головку в то время, когда по краям отцветшие цветочки уже отваливаются, оголяя семечки, начинающие созревать. В эту пору можно видеть цветочки во всех возрастах.

Каков же результат такого объединения цветов? Какова роль каждого цветочка в этом соцветии? Основная задача — создать возможно больше хороших семян для размножения подсолнуха. Чтобы из цветка получилось семя, надо чтобы пыльца попала на рыльце пестика. Семя будет лучше, если пыльца будет взята с другого цветочка, или будет принесена с другого подсолнуха.

Рис. 84. Американский дикий (слева) и культивируемый русский (справа) подсолнухи.

Перенесение пыльцы должны произвести насекомые. Но может случиться, что насекомые этого почему-нибудь не сделают. В этом случае цветок, не дождавшийся пыльцы со стороны, должен, как говорится, «на худой конец» произвести самоопыление. Если опыление со стороны уже произведено добавочное самоопыление бесполезно. Если опыления со стороны не было, то самоопыление дает семя, хотя и не всегда вполне хорошее. Итак, перед каждым цветком стоит такая задача: надо избегать самоопыления и стараться заполучить пыльцу со стороны, но если это не удастся, то, чтобы не пропасть даром, следует проделать самоопыление. Посмотрим, как справляются цветки с такой хитрой задачей.

Будем рассматривать головку подсолнуха, начиная с середины и идя постепенно к краям.

В самой середине помещаются маленькие бутончики, дальше — бутончики побольше. Это — «дети» и «подростки». Потом начинаются уже распустившиеся цветочки, из которых торчат тёмные пыльники, слепленные друг с другом наподобие муфточки. Это — цветочки, переживающие мужской период своей жизни. Они дают пыльцу, высыпающуюся внутрь муфточки. Растущий внутри муфточки пестик — с ещё закрытым рыльцем и потому неспособный к опылению — проталкивает пыльцу вверх. Внутри цветочка в это время уже выделяется нектар. Пчела, сосущая этот нектар, непременно прикасается к пыльце и уносит её на себе.

Подальше от середины головки находятся цветочки, уже закончившие мужской период жизни и начавшие женский. Пестики вытянулись выше пыльников, рыльца открылись. Нектар продолжает выделяться. Пчела, уже побывавшая на мужских цветах и выпачкавшаяся в пыльце, обыскивает женские цветы и, прикасаясь к рыльцам, производит опыление.

Ещё дальше от середины головки сидят ещё более старые цветочки. Пестики укоротились, рыльца завернулись так, что могут коснуться пыльцы собственного цветка. В эту пору жизни цветка происходит самоопыление, если раньше не было опыления со стороны. Теперь нектар уже не выделяется; цветок закупоривается прижатыми друг к другу пылинками и рыльцем. Пчела, подлетев к такому цветку, не задерживается, а спешит к более молодым цветочкам, где может полакомиться с пользой и для себя и для подсолнуха.

Рис. 85. Схема цветочков подсолнуха: 1 — мужской период, 2 — женский, 3 — самоопыление, 4 — язычковый бесплодный цветок.

В течение жизни цветка пыльники сперва поднимаются вверх, потом опускаются опять вниз. Нитям тычинок приходится сперва вытягиваться, потом укорачиваться. Они то выпрямляются, то скручиваются завитками. Чтобы было где поместиться этим завиткам, в цветке предусмотрительно устроена просторная камера, делающая цветок похожим на раздутый внизу бокальчик.

Ближе к краю головки цветы совсем завяли и отвалились, оголив «мостовую» из сидящих правильными рядами семян.

По самому краю головки кольцом сидят язычковые цветы. Это — бесплодные цветы, не дающие семян. У них нет ни тычинок, ни пестиков. Есть только большие яркие венчики. Назначение их — только красоваться; но и этим они служат общему делу. Благодаря этим бесплодным цветам, насекомые издали видят тёмные головки подсолнухов, окружённые золотисто-жёлтыми венцами.

Вокруг кольца язычковых цветов идет кольцо обвёртки. Это — зелёные листочки, как черепицы, налагающиеся друг на друга. Главное своё назначение обвертка исполняла в ту пору, когда головка подсолнуха была ещё бутоном, когда внутри бутона только что зарождались зачатки цветов. Тогда эти зачатки были настолько нежны, что их необходимо было оберегать и от холода, и от сырости, и от всяческих вредителей.

Как здесь всё хорошо прилажено одно к другому! Соцветие подсолнуха — один из нагляднейших примеров той хитроумной приспособленности к жизни, которая проявляется во всем растительном мире, да и во всем мире органической природы. Эта приспособленность долгое время представляла таинственную загадку, естественное и гениально простое решение которой нашёл Дарвин.

По статистическим данным за 1931 год в колхозах СССР в общей сложности было засеяно подсолнухами почти 4 миллиона гектаров. Будем считать средний урожай в 3 центнера зерна с каждого гектара (при очень хорошем урожае с гектара собирается примерно впятеро больше семян). Следовательно, было получено по крайней мере 12 миллионов центнеров зерна в шелухе. Из центнера зерна можно получить до 20 килограммов подсолнечного масла, представляющего собой один из самых ценных пищевых продуктов^[33].

В ошелушенных семечках масло заметно прямо на ощупь. Раздавите семечко на бумажке, и вы увидите, что бумажка сильно промаслится. Ради чего в семечках образуется масло? Это — запас питания, необходимый молодому подсолнуху в самые первые дни его жизни, пока вылезшие из-под земли семенодоли не позеленеют, пока в земле не разовьется, корешок, пока юное растеньице не будет в силах само себя прокармливать.

Главным образом о масле и заботится наше Министерство сельского хозяйства, расширяя посевы подсолнуха, но у нас в СССР разводятся также и «грызовые» сорта, дающие лакомые семечки прямо в сыром виде. Огромные стебли силосуются на корм скоту^[34]. Из цветов изготовляются «подсолнечные капли» — лекарство против лихорадки. Пчеловоды любят подсолнух за обильную медоносность. Да мало ли чем ещё полезен подсолнух! Как старому учителю физики, мне хочется упомянуть, что самые лучшие «бузиновые шарики» для опытов с электричеством давно делаются не из бузиновой сердцевины, а из более лёгкой и мягкой сердцевины подсолнечника.

В этом полезном растении используется все: семена, стебель. Вот почему мы придаём огромное значение посевам подсолнуха. Он даёт нам масло и корм скоту

У нас в Европейской части СССР подсолнухи разводятся больше всего на юге и юго-востоке, в степных областях. Лето там теплое, почва — жирный чернозем, так что подсолнух может расти отлично не только в огородах, но и в полях. Однако именно в тех местах подсолнух может страдать от коварного вредителя, не встречающегося в наших более холодных районах. Этот вредитель — подсолнечная заразиха (Orodanche cumana), паразитное растение, приспособившееся жить на корнях подсолнуха, питаясь его соками.

Рис. 86. Заразиха на корнях подсолнуха.

Скажем здесь несколько слов о заразихах: это пригодится нам при одном из дальнейших рассказов. Заразиха представлена несколькими видами: один живет на подсолнухах, другой — на конопле, третий — на полыни, четвертый — на чертополохе и т. д. Все заразихи — паразиты. Они не умеют добывать себе пишу сами, они могут питаться только чужими соками. Это сразу заметно по внешнему виду всех подобных паразитов: у них нет зелёных листьев, вместо них имеются только бесцветные чешуйки. Корни заразихи присасываются к корням зелёных растений и перехватывают пищу, добытую чужими листьями.

Близ Москвы настоящие заразихи, если и встречаются, то так редко, что можно десять лет искать и ни одной не найти; но зато нетрудно встретить у нас одно растение, очень близкое к заразихам и по виду и по образу жизни. Это — «Петров крест», ранней весной цветущий под кустами лесного орешника. «Петров крест» (я никогда не мог понять, откуда взялось это народное название) живет присосавшись своими корешками к корням орешника, что нетрудно и очень любопытно проследить, раскопав кругом землю.

Рис. 87. «Петров крест».

На ботаническом языке «Петров крест» называется паразитом, а орешник, на котором он живет, хозяином.

Сильному кусту орешника незаметен ущерб от непрошенного мелкого прихлебателя. Но когда с десяток, а иногда и больше, заразих усядутся под молодым подсолнухом и жадно сосут его соки, для чахнущего подсолнуха название «хозяина» звучит насмешкой.

Понятно, что наши колхозы и совхозы всячески защищают свои подсолнечные посевы от заразих. Заразихи размножаются с чрезвычайным упорством. От одной сильной заразихи получается до 150 тысяч семян. Мелкие, едва видимые глазом семечки легко, как пыль, разносятся ветром. Как от них защититься? Наша советская наука находит способы борьбы с заразихами. Одним из надежных способов явится, в частности, получение таких сортов подсолнуха, на которых заразиха не могла бы укореняться.

Вернёмся снова к большим цветам.

Когда нам, северянам, удается попасть в благодатные места нашего юга — в Крым или на Кавказское побережье Чёрного моря, сколько интересных диких и садовых растений привлекают наше внимание!

Одно из замечательных тамошних садовых деревьев — магнолия крупноцветковая^[35]. Родом она из приатлантической Северной Америки, но издавна разводится по всей Южной Европе. Это, в зрелом возрасте, довольно высокое дерево с большими жесткими тёмно-зелёными листьями, не опадающими зимой. В июне на дереве распускаются огромные белые цветы почти в тарелку величиной (около 25 сантиметров в диаметре). Цветы сильно пахнут ванилью и лимоном. Запах напоминает переслащенное кондитерское мороженое.

Рис. 88. Ветка магнолии крупноцветковой.

В полураспустившемся или в закрывшемся на ночь цветке, подобно цветку виктории, получается нагревание, так что воздух там бывает градусов на десять теплее наружного. Как и у виктории, нагревание происходит вследствие усиленного дыхания внутренних частей в период их быстрого развития. Это нагревание, надо полагать, полезно цветку тем, что привлекает разных насекомых, ищущих теплого уголка для ночлега.

Если сорванный цветок поставить дома в воду, он на ночь закрывается, а на утро опять открывается, причем из цветка обыкновенно высыпается куча белых тычинок с красными кончиками.

Цветы магнолии заслуживают внимания уже потому, что это — самые крупные цветы, способные распускаться под открытым небом в пределах нашего Союза. Для любителей, более глубоко вникающих в вопросы ботаники, и цветы и всё дерево магнолии очень интересны как яркий пример дерева очень древнего происхождения. По сохранившимся остаткам можно проследить, что предки наших магнолий, очень с ними схожие, были распространены во многих местах земли — между прочим всюду в Европе и даже в Арктике — ещё в ту отдаленную эпоху, когда на смену споровым и хвойным растениям только что началось широкое распространение господствующего теперь класса цветковых растений.

Приглядитесь к дереву с его сучьями, изгибающимися и разветвляющимися наподобие канделябров; присмотритесь к огромным цветам, сидящим на концах ветвей, к спиральному расположению лепестков, тычинок и пестиков. Во всем этом сказывается первобытность, древность магнолии.

Какой цветок — самый большой на свете? На этот вопрос ботаники дают вполне определенный ответ. Это — одна из живущих на острове Суматре раффлезий, именно — раффлезия Арнольди (Rafflesia Arnoldi), впервые найденная европейским натуралистом Арнольдом в 1918 году. Чтобы лично познакомиться с этим чудовищным цветком, нам надо было бы сделать длинное путешествие и добраться до дебрей тропических лесов, покрывающих остров Суматру. Обычно мы видим этот остров на географических картах малого масштаба, а потому плохо себе представляем, что это — целая большая страна. Длина Суматры около 1800 километров, т. е. равна расстоянию примерно от Москвы до Константинополя. Площадь острова около 480 тысяч кв. километров, т. е. равна примерно всей Германии. Размеры внушительные. Главное население острова — малайцы. Их там живет около 4 миллионов. Это совсем не густо. Соседний остров Ява заселен примерно в 30 раз гуще. Малайцы, эксплуатируемые владеющими островом голландцами, вымирают и вырождаются^[36].

Рис. 89. Раффлезия Арнольди.

Гористые внутренние области Суматры покрыты труднопроходимыми тропическими лесами, в которых мы могли бы встретить уйму всяких диковинок, вплоть до диких орангутанов. Не следует думать, что пышный тропический лес для пробирающегося через него пешехода красивей и приятней наших северных лесов. Наоборот, опытные путешественники рассказывают, что самые могучие леса, растущие под теплыми ливнями в странах вечного летнего зноя, производят очень мрачное впечатление. Всё обилие разнообразной листвы — наверху, а внизу полумрак, гниющие стволы сломанных деревьев, гниющий слой опавшей листвы, удушливый, сырой, жаркий воздух.

Приглядевшись к растительности тропического леса, можно легко заметить две особенности. Во-первых, удивительное обилие разных древесных пород. У нас в средней полосе мы едва ли насчитываем полных четыре десятка различных пород деревьев. На Суматре их растет более трех тысяч. Поражает огромное количество разнообразных лиан — вьющихся растений с многолетним стеблем^[37].

На Суматре водится лиана из породы циссусов. Это — близкая родня настоящему винограду, и ещё более близкая родня тем «диким виноградам», которые разводятся у нас в садах и оплетают стены домов, веранды, беседки и пр. Вот на этом-то суматринском циссусе, как заразиха на подсолнухе, приспособилась жить раффлезия — курьёзное паразитное растение, не имеющее ни листьев, ни стебля и состоящее из одного только чудовищного цветка да корешков, присасывающихся к корням хозяина.

Неподалеку от раффлезии трудно пройти мимо, не заметив её. Она дает о себе знать… отвратительным зловонием.

Её запах, сходный с запахом гниющего мяса и испражнений, служит ей для той же цели, для которой служат многим душистым цветам их тонкие приятные ароматы. Раффлезия ради опыления приманивает к себе насекомых, а удобнейшими для неё насекомыми являются мухи и жучки, питающиеся всякой падалью. Эти насекомые роями облепляют раффлезию и копошатся в её тычинках и пестиках. Огромные цветы раффлезии — иногда больше метра в поперечнике^[38] — имеют пять толстых лепестков красного цвета с пятнами более бледного оттенка. По форме цветок, как цветок, только размеры гигантские.

А какой величины семена получаются от такого цветка-великана? Не только не крупные, но совершенно такие же удивительно мелкие, как и семена наших заразих.

Огромнейший в свете цветок вырастает из самого крошечного семечка и растет не на каком-нибудь огромном дереве, а прямо на земле, без всякого стебля.

В могучей раффлезии, если забыть о её смрадной вони, есть своеобразная красота, но жить она может, только питаясь чужими соками.

Название «великолепный паразит» — как нельзя лучше подходит к раффлезии.

На том же острове Суматре, в тех же дебрях, где водится раффлезия, можно где-нибудь в сырой низинке встретить ещё одно растительное чудище. Его тоже можно обнаружить издали по смрадному запаху, привлекающему мух — любительниц падали. Представьте себе такое растение. Из подземного клубня в полметра диаметром тянется толстенный стебель, в нижней части которого видны обрывки первого листа, в который всё растение бывает закутано, когда начинает расти. Повыше — чехол вроде огромного складчатого воротника. Из этого чехла высовывается длинный, обернутый листом стержень. Этот стержень — бесплодная верхушка, возвышающаяся над ярусами цветов, скрытых внутри чехла.

Вся странная фигура бывает до 2 метров высотой, т. е. больше человеческого роста. Конечно, это не один цветок, а целое соцветие, да ещё с прибавкой других частей растения.

Ботаники называют это диковинное растение — аморфофаллюс титанический (Amorphophallus titanum).

Рис. 90. Аморфофаллюс титанический.

Растение это относится к тому же семейству Аройниковых, к которому принадлежит наш аир, а также белокрыльник, часто встречающийся по болотам^[39].

У белокрыльника тоже есть белый чехол, окружающий початок цветов, но никакого стержня над цветами нет. Цветы, мужские и женские, сидят вперемежку так, что ползающие по початку насекомые или улитки легко производят опыление.

Гораздо больше сходен с аморфофаллюсом — аройник восточный (Arum orientale), водящийся у нас в южных областях: в Крыму, на Кавказе и кое-где немного северней. Мои крымские школьники называли этот аройник «змеиным ядом», но уже не знаю, насколько это последнее название можно считать распространённым.

Вот любопытное растение, заслуживающее внимания юных ботаников! Кстати сказать, выяснено, что этот аройник, хоть родом и с юга, но очень не плохо может жить у нас, перезимовывая без всякой защиты. По крайней мере у проф. В. И. Талиева в Сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева он отлично жил 14 лет. Теперь его разводят и в других наших ботанических садах.

Рис. 91. Аройник восточный (Arum orientale).

С аморфофаллюсом этот аройник схож, во-первых, своим отвратительным запахом; во-вторых, тем, что у него над ярусами цветов есть бесплодный стержень с мизинец толщиной и в 10 с лишком сантиметров длиной. Чехол с внутренней стороны черно-лилового цвета, внизу раздут в камеру, где помещаются цветы. Нижний ярус составляют женские цветы, из которых после получается початок красных ягод. Повыше расположено кольцо бесполых цветов, превратившихся в мясистые щетинки. Ещё выше идет ярус мужских цветов, а над ними второе кольцо щетинок. Мухи и другие насекомые, залезающие в камеры, попадают между щетинками в ловушку вроде мышеловки и копошатся сперва около пыльников, а потом около пестиков, производя опыление.

Рис. 92. Расположение цветов у аройника восточного.

Любопытно, что привлеченные запахом насекомые решительно ничего для себя съедобного в цветах не находят: никакого меда там нет. Чего же ради они лезут? Может быть, иногда их привлекает теплый уголок. С другой стороны, нетрудно подметить, что мухи от запаха аройника точно пьянеют, возбуждаются, начинают гоняться друг за другом и в таком состояний влетают в чехол.

Говоря о раффлезии, мы упоминали, что этот самый большой в свете цветок дает крохотные семена, — если не самые мелкие в свете, то во всяком случае одни из самых мелких. Ну, а какое растение дает самые крупные в свете семена? На этот вопрос ботаники дают совершенно определенный ответ. Самые крупные семена дает лодоицея, или сейшельская пальма (Lodoicea seychellarum), родом с Сейшельских островов, лежащих в Индийском океане к востоку от Африки. Огромные — до 35 сантиметров в поперечнике — «орехи» этой пальмы можно теперь встретить во всяком большом ботаническом музее. Подобно кокосовым орехам, они представляют собою косточки плодов^[40]. Чтобы получить орех, надо содрать с плода наружную губчатую, волокнистую оболочку. Эта лёгкая оболочка как у кокоса, так и у лодоицеи служит для того, чтобы плоды могли плавать и распространяться морскими течениями. С кокосами это приспособление удалось великолепно. Как часто на картинках тропических побережий видны группы высоких кокосовых пальм с изогнутыми стволами, склонившимися над водой! Спелые плоды сваливаются в море и уносятся течением. Отнесенные водой куда-нибудь к новым берегам, они выбрасываются на отмели, прорастают и образуют новые прибрежные рощи. Таким образом, ещё в очень отдаленные времена кокосы расселились по берегам материков и островов — повсюду, где им достаточно тепло. Ботаникам приходилось немало ломать голову над вопросом, где находится настоящая родина кокосовой пальмы.

Рис. 93. Сейшельская пальма (Lodoicea seychellarum).

Другое дело с лодоицеей: её огромные плоды отлично приспособлены для плавания по морю, но они не могут, подобно кокосу, давать всходы на песчаных берегах, пропитанных соленой водой. Тут хитроумная затея природы не удалась, и лодоицеи, не сумевшие найти для себя новых мест поселения, так и остались только на своей родине — Сейшельских островах.

До середины восемнадцатого века, до открытия Сейшельских островов, европейские мореплаватели лишь изредка встречали гигантские орехи либо плавающими среди океана, либо прибитыми к берегам островов. Находили их, между прочим, у западных берегов Суматры, т. е. примерно за 400 километров от их родины. Первые найденные орехи поражали воображение. Их считали какими-то волшебными созданиями океана. Огромный орех-двояшка суеверно считался талисманом, приносящим всяческое счастье. За орехи платили фантастические суммы. Один орех можно было обменять на целый корабль, нагруженный товарами. Император Рудольф за первый привезенный ему орех заплатил столько золота, сколько орех этот мог вместить. (А ведь в порядочный орех легко могло войти больше ста килограммов золота!). Когда Сейшельские острова были обследованы и выяснилось настоящее происхождение орехов, цена на них, разумеется, упала, и суеверное отношение к ним стало исчезать.

Рис. 94. Слева — орех сейшельской пальмы, справа — кокосовый орех, в середине — грецкий орех (сильно уменьшено).

Если растение не умеет расселяться широко, если оно ютится только на одном каком-нибудь участке земли, это — плохой признак. Не говоря уже о более давних временах, за последние столетия вымерло и безвозвратно исчезло немалое количество интереснейших видов и растений и животных. Вспомним для примера плачевную историю своеобразной флоры острова святой Елены. Когда в 1501 году англичане открыли этот маленький скалистый островок, одиноко возвышающийся среди океана, там найдены были растения в количестве 61 вида, из которых 59 видов нигде больше на земле не существовали. С течением времени вся эта оригинальная флора безвозвратно погибла. Кое-что уничтожили поселившиеся на островке люди; многое уничтожили привезенные людьми козы; ещё больше заглушили появившиеся с людьми пришлые растения, оказавшиеся более стойкими в борьбе за существование. В 1815 году (когда на островке поселили свергнутого с престола Наполеона) от первоначальной флоры не оставалось уже никаких следов.

Ботаники имеют понятие об этой флоре только по засушенным растениям, уцелевшим в одном английском гербарии.

Подобная гибель грозила и сейшельской пальме. Но она была так заметна, так интересна своими огромными орехами, что люди её «пожалели». С давних пор и до настоящего времени особые законы оберегают пальму от истребления.

Вообще много тропических растений погибло во время колонизации этих мест европейцами. Начали усиленно вырубаться пальмы и другие ценные породы деревьев. Так что исчезновение многих растений объясняется не столько распространением растений-эмигрантов, сколько «цивилизаторской» деятельностью капиталистов-колонизаторов.

Несмотря на долголетие, сейшельская пальма — дерево не из очень высоких. Её рост не превышает 25 метров. Другие сорта пальм бывают вдвое выше, а рост самых высоких деревьев слишком в 6 раз больше. Сейшельская пальма по росту примерно равняется с хорошей нашей березой. Но какая разница в размерах семян! Сейшельский орех даже без кожуры обычно весит более 15 килограммов (вес всего плода доходит до 25 килограммов), а крылатых березовых семечек на 1 килограмм приходится круглым счётом до двух миллионов, так что при одинаковой высоте деревьев у одного вес семени в 30 миллионов раз тяжелее, чем у другого.

Однажды в студенческие годы зашёл я к своему товарищу, впоследствии близкому моему приятелю. Разговор зашёл о гимназических воспоминаниях.

— Вы в какой гимназии учились? — спросил я Р.

— Я — в Астраханской, — отвечал он. — Я чистокровный астраханец, настощий «чилимник».

— Что это значит — «чилимник»?

— Это так нас, астраханцев, прозывают за то, что мы чилим, водяной орех, едим.

— Какой такой «чилим»? — спросил я.

— Трава такая есть, водяная. Очень много её растет у нас под Астраханью, по заводям Волги. У этой травы под водой растут не то корни, не то плоды, такие рогатые орехи (мой товарищ был тогда слаб по части ботаники). Скорлупа твёрдая, а внутри мякоть, которую едят. Погодите, я вам покажу.

Р. поискал в столе и дал мне три штуки странных, довольно крупных (сантиметра в 3) орехов, каких я никогда раньше не видывал. Они были очень причудливой формы, с кривыми острыми рожками.

— У нас в Астрахани, — продолжал Р., — их очень много продают либо просто сырыми, как они есть, либо сваренными в соленой воде с обрезанными рожками. Наша астраханская детвора очень их любит.

Рис. 95. Плоды чилима.

Подаренные мне орехи я принес домой и показал брату ботанику, полагая, что и для него они будут невиданной диковинкой; но оказалось, что ему водяные орехи, хотя и интересны, но давно знакомы; у него нашёлся даже гербарный экземпляр растения, впрочем без орехов; был только тонкий ломтик, дававший понятие о разрезе плода.

— Вот тебе чилим, — говорил брат. По-латыни он называется — Trapa natans^[41] (рогульник плавающий). Растение весьма курьёзное. Его плавучие листья похожи, пожалуй, на березовые…

— А подводные листья тонко разрезанные, — добавил было я.

— Нет. То, что ты принимаешь за листья это — корни. Подводные листья у чилима бывают, но очень маленькие, недоразвитые, и скоро отпадают. Твой приятель сделал грубую, но очень характерную ошибку, приняв орехи за корни. Эти водяные орехи вырастают в воде, под розеткой листьев. Потом они падают на дно и очень курьёзно прорастают.

— Зачем у них эти рожки? — спросил я.

— Во-первых, это защищает плод от животных. Такой колючий орех, я думаю, не только рыбы или утки, а и какая-нибудь водяная крыса не тронет. У твоих орехов уже обломлены самые кончики рожков. Эти зубчатые кончики бывают очень остры. Во-вторых, это якорь, которым удерживается на подходящем, мягком месте молодое, прорастающее растение. Ведь ты посмотри: эти четыре рожка, расположенные в двух перпендикулярных плоскостях, устроены совершенно по тому же принципу, как и якорь^[42].

Рис. 96. Проросший водяной орех.

— В этих орехах очень любопытные семенодоли: одна совсем маленькая, а другая заполняет почти весь орех. Когда орех прорастает, маленькая семенодоля и корешок выходят наружу, а лист второй семенодоли остается в орехе, выпуская наружу очень длинный черешок, который и служит «якорным канатом». Тебе, как физику, должно быть интересно ещё вот какое приспособление. Когда чилим отцветает, под водой начинают образовываться тяжёлые плоды. Они могли бы потопить всё растение, но как раз в это время на черешках листьев образуются вздутия, своего рода «спасательные пояса». Такие вздутия образуются более сильные как раз у тех экземпляров, которые вырастают в глубокой воде. Видишь, чилим умеет пользоваться законом Архимеда!

Как замечательно приспособлен чилим к своей жизни в воде! — думалось мне. Такая же мысль, вероятно, приходит всякому, впервые знакомящемуся с этим любопытным растением; но более верный и строгий суд природы говорит иное. В настоящую эпоху чилим, очевидно, недостаточно хорошо приспособлен к жизни: он — растение, уже начавшее заметно вымирать. Сравнительно недавно он был широко распространен по всей Европе, о чем свидетельствуют уцелевшие орехи на дне разных водоёмов:^[43] но живой чилим в Западной Европе встречается теперь лишь в очень немногих местах.

Рис. 97. Чилим, или водяной орех (Trapa natans).

В нашем Союзе встречается несколько видов чилима^[44], которые кое-где образуют обыкновенно сплошные заросли в озерах, лиманах и т. д., как в Европейской части Союза, так и в Азиатской, вплоть до Дальнего Востока. В частности, в окрестностях Астрахани, в дельте реки Волги, растет особая форма чилима, недавно выделенная в особый вид (Trapa astrachanica).

Почему это интересное (да и не бесполезное) растение сокращает область своего распространения? Я не знаю определенного ответа на этот вопрос. Может быть, некоторую роль в этом явлении играет то обстоятельство, что цветы чилима не пользуются перекрестным опылением: они обычно самоопыляются, выставляясь из-под воды лишь в утренние часы; а иногда самоопыление происходит и под водой, в закрытом цветке. Вероятно, более важной причиной вымирания чилима является то, что это однолетнее растение недостаточно быстро размножается и не в состоянии конкурировать с другими водяными травами, иногда размножающимися с поразительным упорством и необыкновенной быстротой.

В противоположность отступающему к востоку чилиму может быть, например, указана пришедшая с запада знаменитая американская эмигрантка «водяная чума», или элодея (Elodea canadensis).

Рис. 98. Элодея (Elodea canadensis). Женский экземпляр, цветы с длинными трубочками венчиков, похожими на цветоножки.

Это неприхотливое растение, способное хорошо разрастаться от небольшого обрывочка стебля, вы встречаете теперь в изобилии во всех наших реках, озерах и прудах. Между тем около 120 лет тому назад в Европе не было ни одной живой веточки элодеи: она встречалась только в пресных водах Северной Америки, в Канаде. Лишь в конце тридцатых годов прошлого века она случайно, вероятно с каким-нибудь приплывшим из Америки кораблем, попала в Ирландию, оттуда через несколько лет распространилась и по Великобритании, где быстро развилась в таком количестве, что стала то там, то здесь затруднять речное судоходство и работу шлюзовых механизмов на каналах. Тогда американской траве, названной сперва «водяной миртой» и стали давать более грубую кличку «водяной чумы». В пятидесятых годах эта «чума» появилась в Голландии, в Бельгии, в Германии. В шестидесятых и семидесятых годах она захватила уже весь европейский восток, затем перекинулась в Азию и в Австралию. Несколько медленнее шло её распространение на юг Европы; лишь в девяностых годах она ухитрилась, перебравшись через Альпы, заполнить пресные воды Италии.

Замечательно, что для столь быстрого завоевания Старого Света элодея совсем не пользовалась семенами. Она — растение двудомное, и в Европе встречаются только женские экземпляры, не дающие семян^[45].

Она распространялась из реки в реку, из озера в озеро только переносом обрывочков побегов, которые прицеплялись к лодкам, к рыбачьим сетям, к ногам водяных птиц и т. п. Можно не без некоторого права утверждать, что все элодеи, расселившиеся в Европе, суть разросшиеся клочки одного единственного экземпляра, побег которого когда-то случайно перебрался через Атлантический океан.

Не следует думать, что элодея, заполнившая наши воды, приносит нам одни неприятности.

Оказывается, элодея приносит и некоторую пользу: её заросли служат отличным приютом для мальков наших рыб, которые гораздо лучше размножаются под её защитой.

На берегу пруда или речки, где так привольно разрастается элодея, вы можете часто встретить зелёные заросли аира (Acorus calamus).

Рис. 99. Аир (Acorus calamus). Около ¹/₃ натуральной величины.

Это тоже, как и элодея, чужеземец, пришелец из далеких стран, отлично живущий в подходящих сырых местах и у нас, и в Западной Европе. Родом он не из Америка, а из Восточной Азии. Его наступление на Европу происходило с востока гораздо раньше наступления элодеи. На востоке Европы аир стал расселяться, вероятно, в XV веке, в XVI веке он уже стал появляться в области нынешней Германии и далее на западе. Замечательно, что аир, как и элодея, размножается у нас исключительно вегетативным способом, т. е. отростками, обрывками корневищ и т. п. Он очень часто цветёт, но семян в нашем климате никогда не приносит. Благодаря узким, плоским, мечевидным листьям несведущие люди часто смешивают аир с осоками или злаками, живущими у воды; но, приглядевшись к цветочным початкам, легко подметить, что это — растение совершенно особой породы. Аир относится к семейству Аройниковых (Araceae), к которому из наших подмосковных растений принадлежит ещё один только белокрыльник (Calla palustris), часто встречающийся по болотам. Да и продвигаясь от Москвы на юг, вплоть до Южного берега Крыма, мы найдем самое большее ещё двух представителей этого семейства.

Общий вид цветущего аира чрезвычайно своеобразен. Стебель, поддерживающий початок, почти такой же плоский, как и лист, а чехол (соответствующий белому чехлу белокрыльника) зелёный и имеет вид продолжения стебля. В общем получается такая картина, как будто початок растет из листа.

Но вернёмся к нашему водяному ореху.

Трудно сказать, насколько быстро сокращается область распространения чилима в наше время. Возможно, что нашим ближайшим потомкам уже придется взять его под опеку, чтобы сохранить от окончательного исчезновения.

Если вы, читатель, живете в местности, где чилим обыкновенен, то не забывайте, что для ваших товарищей, любителей ботаники, живущих в других местах он представляет огромный интерес. Если вы сами живете там, где чилим не встречается, постарайтесь добыть себе хоть несколько его плодов. Изучите видоизменения, которые здесь можно наблюдать. Попробуйте сосчитать, сколько приходится на сотню или тысячу орехов тех или других видоизменений. Может быть вы попробуете его разводить. Право, стоит обратить внимание на это курьёзное растение, которое изобрело якорь за миллионы лет до первой лодки, построенной человеком.

Кто не знает кедровых орешков? «Наше сибирское красноречие» — шутливо называют их сибиряки, намекая на то, что когда не о чем говорить, сибиряк грызет эти орешки. Занятие не очень умное, доктора говорят, даже вредное: но меня мало убеждают некоторые доктора, которые сами после такого замечания нередко затягиваются папироской. Специалист-ботаник не откажется вместе с нами погрызть кедровых и разных других орехов. Но попросим его рассказать нам о кедровых орехах с ботанической точки зрения. Тут он нам прежде всего заявит, что эти орехи в сущности… не орехи и совсем… не кедровые.

Почему не орехи? Ботаник даст нам научное определение opexa: плод, состоящий из деревянистой оболочки, внутри которой находится семя, зародыш с семенодолями и больше ничего. Под это определение подойдут обыкновенные лесные орехи; но грецкий орех, миндальный орех для ботаника уже не орех, а косточка плода, с которого удалена мясистая оболочка; американский орех — семя, китайские орехи — бобы и т. д. Что же такое кедровый орех? Только семя, содержащее помимо зародыша ещё белок, запас питания для зародыша. Разрезав орешек, ботаник покажет нам зародыш, — маленький стерженек с головкой, расщепленный на 10 семенодолей. Его можно видеть и простым глазом, но лучше хоть в маленькую лупу. Из такого зародыша можно вырастить дерево. Попробуйте посадить орешки, хоть в цветочный горшочек. Обыкновенно они не всходят долго, больше года; но в конце концов вы получите всходы, похожие на всходы очень многих хвойных деревьев.

— Ну, пусть это не орехи, а семена; но почему же они не кедровые? Ведь это — семена кедра?

— То, что вы называете кедром, или сибирским кедром, для ботаника есть один из видов сосны, по латыни Pinus. Наша обыкновенная сосна Pinus silvestris, т. е. «лесная», а это другой вид сосны, Pinus sibirica, т. е. «сибирская».

— Почему же этот вид не называть кедром?

— Потому, что такое название может приводить к путанице, так как есть совершенно другой род хвойных деревьев, которые и ботаники называют кедрами — Cedrus.

— Как же логичнее называть сибирский кедр? Не называть же его всегда вашим латинским именем?

— Логичнее всего его назвать сибирской кедровой сосной. Это дерево заслуживает нашего внимания уже потому, что из всех орехов и семечек, которыми мы обыкновенно лакомимся, только лесные орехи, да эти вот «кедровые орешки» — дети нашей родной северной природы. Грецкий орех разводится у нас только на юге^[50], американские орехи привозят из Бразилии, китайские орехи тоже родом из Бразилии, хотя давно разводятся во многих странах потеплей, в том числе и у нас в Средней Азии и на Кавказе; это интереснейшее растение из бобовых, само сажающее свои плоды в землю! Подсолнух и тыква вывезены из Америки, арбуз — из Африки, фисташки — из западной и Средней Азии и т. д. О каждом из этих растений можно было бы рассказать много интересного; но мы займёмся на этот раз родной нам сибирской кедровой сосной.

Ботаники насчитывают около 70 видов различных сосен. Сибирская кедровая сосна принадлежит к числу видов, значительно отличающихся от нашей обыкновенной сосны. Более тёмные иглы кедровой сосны много толще и длинней. Кроме того, они сидят не по два, как у обыкновенной сосны, а обычно по пяти в каждом пучке (в укороченном побеге). Шишки кедровой сосны значительно крупнее и массивней. В отличие почти от всех других сосен, шишки эти при созревании распадаются как у пихт. У обыкновенной сосны семена маленькие, с большими крылышками, у кедровой — семена крупные, а крылышко, если и бывает, то маленькое, недоразвитое, не удерживающееся на семени. К этой любопытной особенности мы ещё вернёмся, а теперь укажем, что кедровая сосна встречается у нас в Союзе и в Западной Европе в нескольких видах. Самый распространённый из них — наши сибирские «кедры», встречающиеся отчасти и к западу от Урала. В старости это — могучие великаны до 35 метров высоты и больше. Кедровые сосны, распространенные по горам Западной Европы, относятся к другому виду (Pinus cembra) — европейской кедровой сосны; они много меньше и к 100 годам достигают высоты лишь 12 метров. Многовековые экземпляры выше 20 метров — уже большая редкость.

Рис. 103. a — хвоя обыкновенной сосны; б — хвоя кедровой сосны; в — семя обыкновенной сосны; г — семя кедровой сосны; д — шишка кедровой сосны (¹/₂ нат. велич.)

На Дальнем Востоке встречается ещё близкий вид — кедровая сосна маньчжурская, отличающаяся особенно крупными шишками и большим ростом.

Четвёртый, резко выделяющийся вид, водящийся в Сибири на горах и на Камчатке, представляет собою низкий, стелющийся по земле кустарник, приспособившийся к самому суровому климату.

Рис. 104. Кедровая сосна: сибирская и европейская.

Присмотримся к тому, как в сухой жаркий день из зрелой шишки обыкновенной сосны выпадает крылатое семечко. Оно быстро вертится; крылышко образует парашют, сильно замедляющий падение. При малейшем ветре семечко отлетает далеко от материнского дерева. Цель блестяще достигнута. Мы восхищаемся этим остроумным летательным изобретением природы.

Рис. 105. Шишки и хвоя веймутовых (слева) и гималайской (справа) сосен.

Но вот перед нами семя не обыкновенной, а кедровой сосны. Зачем тут маленькое, отпадающее крылышко, совсем непригодное в качестве парашюта? Ботанику это крылышко интересно: это — лишняя улика, выдающая кровное родство между разными соснами. Но зачем оно кедровой сосне? Она выделяет его лишь по старой, передавшейся по наследству привычке, теперь уже утратившей смысл. Природа тут поступает, как наш портной, делающий «для фасона» рукав с фальшивым обшлагом и совершенно ненужными пуговками. Это, утративший смысл, отголосок старинных кафтанов, у которых рукава отворачивались и делались с застегивающимися на пуговицы разрезами.

Интересно хоть бегло проследить, как устроены крылышки у разных других видов сосен. Сравним, например, сосны: обыкновенную (Pinus silvestris), веймутову (Pinus strobus), которую любят разводить у нас в парках за красивую хвою и быстрый рост, и высокую гималайскую сосну (Pinus excelsa)^[51]. Для этих трех видов чем крупнее семя, тем больше крыло.

Рис. 106. Семена сосен; а — обыкновенной, б — веймутовой, в — высокой (натуральная величина).

А всегда ли это так? Возьмём итальянскую сосну, пинию (Pinus pinea). Вы, вероятно, знаете её, по крайней мере, по картинкам: почти на всяком итальянском, пейзаже можно видеть её зонтикообразную крону^[52]. Шишки у неё тяжёлые, яйцевидной формы, до 12 сантиметров в длину. Семена (по-итальянски «пиньоли») так же популярны в Италии, как «кедровые орешки» в Сибири. Маленькое крылышко совершенно не соответствует размеру и весу крупного семени. Зачем оно?

Рис. 107. Итальянская сосна (Pinus pinea).

Подобный же вопрос мы можем задать при осмотре ещё более крупного семени сабинской сосны (Pinus Sabiniana) родом из Калифорнии. Эта сосна со своей длинной хвоей и огромными (величиной почти в человеческую голову) колючими шишками служит одним из украшений южных парков. Но вот, так называемая жерардова сосна (Pinus Gerardiana). Это дерево родом с Гималайских гор отлично может расти в Крыму, даже на высоте Яйлы; может расти на самой бесплодной почве и отлично переносит засухи^[53]. Раскроем большую, вычурной формы шишку этой сосны и посмотрим семена. Мы не найдём никаких следов крылышек^[54].

Рис. 108. Семена сосен: а — итальянской, б — сабинской, в — жерардовой (натуральная величина).

Одно из самых тонких и точных произведений природы человеческий глаз; но авторитетнейший знаток оптики Гельмгольц нашёл достаточные основания, чтобы сказать:

— Если бы из оптической мастерской мне принесли прибор со столькими недостатками, я вернул бы его для исправления.

Не будем же удивляться, находя нехватки в конструкции сосновых семян. Такие нехватки в произведениях природы свидетельствуют о вечном, непрерывном совершенствовании, о непрекращающемся стремлении приспособляться к условиям жизни, которые сами меняются то постепенно, то катастрофически, то эволюционно, то революционно.

Могут ли недостатки в устройстве семян когда-нибудь отразиться на существовании и распространении, например, кедровой сосны? Трудно на это ответить. Области распространения кедровой сосны всё более и более суживаются; но тут главную роль играют не недостатки сосны, а скорее те её достоинства, которые привлекают топор и пилу человека.

Для личного знакомства с настоящими кедрами пойдемте с вами, читатель, в наш интереснейший Никитский сад, на Южном берегу Крыма. Там мы увидим прелестную группу ливанских кедров (Cedrus Libani). Посаженные в 1814 г. на широком просторе, они уже давно теснят друг друга, а как же должны быть красивы старые деревья, растущие на свободе! Кедрам, живущим в Никитском саду, около 140 лет, возраст, можно сказать, ещё младенческий для дерева, живущего до двух, даже до трех тысячелетий. Но посмотрите какими могучими, широкими шатрами раскинули кедры свои почти горизонтальные ветви иногда слишком в 12 метров длиной^[55].

Рис. 109. Ливанский кедр: 1 — семя, 2 — через 2 дня, 3 — через 2 недели, 4 — через 2 месяца, 5 — через 2 года.

Около них обычно можно найти сколько угодно семян, выпавших из зрелых, рассыпавшихся шишек. Семена эти совсем не похожи на «кедровые орехи»: они много меньше, легче и снабжены большим, прочно держащимся крылом. Не очень высокому, но сильно разрастающемуся вширь кедру совсем бы не подходили бескрылые семена. В начале лета вокруг кедров можно видеть молодые всходы в разных стадиях развития. Курьёзно наблюдать эти первые моменты жизни кедра, способного переживать тысячелетия.

Рис. 110. Ливанский кедр в возрасте 2000 лет.

Мне хочется упомянуть ещё о двух-трёх кедрах, которые привелось мне видеть в Гурзуфском парке. На вид они значительно старше кедров Никитского сада. Весьма вероятно, что им уже далеко за сто лет.

Приезжей публике показывают в Гурзуфе «Пушкинский платан» — чинар (Platanus orientalis), под которым, будто бы, поэт любил отдыхать, любуясь видом на море. Это предание мне представляется очень сомнительным. Правда, этот платан очень грандиозен; но ведь платаны растут быстро. «Пушкинский» платан выглядит лишь немногим старше одного из платанов (в Никитском саду), которому заведомо всего лет 70.

«Пушкинскому» платану, надо полагать, лишь около ста лет. Но тогда, во времена Пушкина, жившего в Гурзуфе в 1821 году, этот платан мог быть только семечком. По-моему, если в Гурзуфе остались ещё деревья, которые мог видеть Пушкин, то это — старейшие из кедров Гурзуфского парка.

Рис. 111. Веточка ливанского кедра (Cedrus Libani) с шишкой.

У нас, на севере, кедры жить не могут. Северяне, попадающие в Крым, по характеру хвои часто принимают их за лиственницы, — и, только вглядевшись в крупные (до 10 сантиметров), оригинальные по форме и окраске шишки, догадываются, что перед ними что-то совсем новое.

Кто из вас в майские дни, перебирая душистые кисти цветущей сирени, не искал в них цветочки с пятью лепестками?

Среди нормальных четырёхлепестных^[56] цветков попадается некоторый процент с 3 лепестками, с 5, с 6, с 7 и т. д. Как велик этот процент? Я думаю, мы не ошибемся, если скажем, что один цветок с 3 или 5 лепестками приходится на несколько сотен нормальных цветов. Далее, по-видимому, следует признать, что цветы с 6, 7, 8 и т. д. лепестками встречаются приблизительно тем реже, чем больше число лепестков. Можно было бы, пожалуй, предполагать, что 8 лепестков (удвоенное нормальное количество) встречается чаще, чем 6 или 7; такое предположение, насколько я знаю, не оправдывается. До какого наибольшего количества лепестков может доходить аномалия? До 12 лепестков найти сравнительно нетрудно. Наибольший цветок, найденный мною лично, имел 18 лепестков^[57]. Цветок был неправильный, продолговатой формы, и вся его середина занята жёлтыми пыльниками тычинок, которых, вместо нормальных двух, была целая куча, делавшая цветок похожим на корзиночку сложноцветного.

Рис. 112. Сирень. Нормальный цветок, 5-лепестковый и 18-лепестковый.

С юности я долгие годы был почему-то убеждён, что на белой сирени многолепестные цветы встречаются чаще, чем на лиловой, но когда я однажды попробовал подтвердить это подсчётом на значительном числе кистей, перевес (очень небольшой и, разумеется, случайный) получился на стороне лиловой сирени. Моё предубеждение, вероятно, зависело от того, что на белой сирени мои глаза скорее подмечали ненормальные цветы. Описанный выше 18-лепестковый цветок был лиловый.

Если процент многолепестных цветов не зависит от окраски венчика обыкновенной сирени, то он, по-видимому, определенно зависит от вида её. У так называемой «персидской» сирени аномальные цветы довольно часты; наоборот, у темноцветной, почти совсем не пахнущей «венгерской» сирени лишь очень редко можно найти трёхлепестные и пятилепестные цветы.

У ползучего клевера иногда вместо белых венчиков вырастают пучки крошечных тройных листьев, так что головка получается приблизительно обычной величины, но зелёного цвета. Это одна из тех аномалий, которые указывают на то, что лепестки венчика суть видоизменённые листья. Я слыхал от ботаников, что у клевера такая аномалия — не редкость; но сам я находил такой клевер лишь три раза: два раза под Москвой и один раз в Шварцвальде. Во всех трех случаях встречалось по несколько экземпляров, находившихся друг от друга на расстоянии не более 50 шагов. У других видов клевера я такой аномалии не встречал, хотя красного клевера (в посевах) мне приходилось, разумеется, наблюдать несравненно большее количество экземпляров, чем ползучего.

Рис. 113. Нормальный и четвёрной лист клевера.

Однажды мне пришлось видеть клён (наиболее у нас обыкновенный — остролистный — Acer platanoides), сильно поломанный бурей. Перебирая гроздья ещё зелёных крылаток на сломанных сучьях, я нашёл по несколько штук тройных, четверных и пятерных крылаток: встретилась даже одна шестерная. Раньше я лишь изредка встречал тройные и четверные; а здесь их было по две, по три на каждой из двух, десятков пересмотренных гроздьев. Может быть, это был особенно склонный к «уродству» экземпляр клёна; может быть, дело объяснялось особой плодовитостью клёна в тот год, — я не знаю^[58].

Рис. 114. Нормальная и тройная крылатка клёна.

Наблюдать ненормальные кленовые крылатки нелегко. Пока они зелёные висят на дереве, их трудно рассмотреть; а осенью, когда они опадают, все они как нормальные, так и ненормальные, распадаются на отдельные семянки с одним крылышком. Тут, кстати сказать, любителю ботаники представляется случай наблюдать, как удивительно целесообразно устроена крылатка, которая при падении быстро вертится и при малейшем ветре относится в сторону. Чтобы оценить совершенство такого парашюта, попробуйте сделать искусственную семянку, которая вертелась бы так же хорошо как натуральная.

Часто у нас встречающаяся валериана (Valeriana officinalis, т. е. валериана аптечная) привлекала меня ещё в детстве. Я собирал её для различных целей: и как красивый, приятно пахнущий цветок для букета, и для старушки-бабушки, мастерившей самодельные лекарства, и для мальчишеской забавы. Я давал корень валерианы кошке и наблюдал, как, обнюхивая и облизывая этот корень, кошка радовалась и точно пьянела. В более зрелом возрасте я собирал довольно много валерианы для гербариев отца. Она интересна тем, что встречается в различных видоизменениях. Окраска цветов её колеблется от чисто белого до очень тёмного розового; но на этот признак ботаники обычно обращают мало внимания. Более важными считаются видоизменения в форме и расположении листьев. Обычно листья бывают супротивные (т. е. по два, один против другого), но встречаются экземпляры с очередными (т. е. спирально расположенными) листьями, а также с мутовчатыми, по три листа в каждой мутовке. Разыскивать эту последнюю, редкую разновидность было в своё время моей специальностью^[59].

Рис. 115. Валериана (Valeriana officinalis): а — нормальный экземпляр, б — ненормальная, тройная мутовка листьев.

Собирая разные редкости для школьного музея, мои крымские ученики разыскали в одном из садов гималайскую ель (Picea morinda), обильно покрытую шишками, сплошь одинаково уродливыми; у всех у них была развита и содержала семена лишь очень небольшая часть шишки. Дело было в исключительно холодном 1921 году, но другие деревья той же гималайской ели были с нормальными шишками. Какие шишки были у того же дерева в следующем году (после очень теплой зимы), — не знаю, так как мне пришлось уехать в другие места.

Рис. 116. Нормальная и ненормальная шишка гималайской ели (Picea morinda) ¹/₂ нат. величины.

1921 год нам в крымской школе жилось иногда голодновато. Ялтинский отдел народного образования помогал всякими продуктами, какие только можно было найти, и прислал нам однажды несколько мешков грецких орехов.

Одна из школьниц постарше принесла мне один из доставшихся ей орехов; она подметила, что орех этот необыкновенный: делится не на две, а на три дольки. Этот редкостный экземпляр, каких я никогда ни раньше, ни после не видывал (а уж сколько орехов приходилось видеть!), был пожертвован в музей Никитского ботанического сада^[60].

Может быть, вам, читатель, посчастливится найти подобные орехи? Интересно было бы такой орех посадить и вырастить редкостный «трёхдольный» всход.

Рис. 117. Трёхдольный грецкий орех.

В начале лета, когда всюду желтеют одуванчики (Taraxacum officinale), присматриваясь попристальнее, среди тысячи экземпляров удается иногда заметить двухголовые или трёхголовые экземпляры, точнее выражаясь, экземпляры, у которых на одном стебле помещаются две или три корзиночки цветов. Стебли таких экземпляров бывают иногда только утолщенные, а иногда представляют собою ясно заметное сращение по всей длине двух или трех стеблей.

Мне встретился однажды подобный многоголовый урод, в котором слились по крайней мере восемь корзиночек и восемь стеблей. Вместо стебля получилась широкая, суживающаяся книзу рубчатая пластина, а цветы образовали большую продолговатую щетку в одну головку, но длиной раз в шесть больше. Это был действительно «урод».

Гораздо чаше многоголовых встречаются одуванчики, у которых все цветы лишены обычных жёлтых язычков. Зелёные, обыкновенно довольно крупные, головки таких растений легко замечаются среди нормальных экземпляров. Очень убедительные соображения говорят за то, что безъязычковые цветы представляют собой один из случаев так называемого атавизма, т. е. проявления признаков, свойственных отдаленным предкам наших современных одуванчиков. Аналогичное явление наблюдается, например, иногда даже у ребенка, который родится покрытый шерстью или с зачаточным хвостом.

Рассматривая цветок львиного зева (Linaria vulgaris, льнянка, или дикий лён), наблюдая, как пчелы и маленькие шмели влезают в эти цветы за нектаром и производят опыление, нельзя не удивиться целесообразности всех деталей устройства этого двугубого цветка с длинным шпорцем. Цветы эти изредка бывают с двумя или тремя шпорцами; но более часты и более интересны цветы с пятью лепестками, которые бывают со шпорцами, а иногда без них. Такие цветы ботаники называют правильными в отличие от обыкновенных симметричных цветов. Такие экземпляры, как и безъязычковые одуванчики, тоже — проявление атавизма^[61].

Рис. 118. Нормальный (симметричный) и ненормальный (правильный) цветок льнянки (Linaria vulgaris).

Перечень разнообразных растительных «уродов» можно было бы продолжать без конца, но ограничимся перечисленными.

Я завёл всю беседу лишь с тем, чтобы побудить вас присматриваться к «уродам» растительного мира.

«Уроды» — очень показательны. Они напоминают нам о той непрекращающейся борьбе растений за существование, которая приводит к господству более приспособленных к условиям жизни растений.

Когда приходится знакомиться с теми представлениями о жизни природы, которые имели наши предки две-три тысячи лет тому назад, поражает смесь верной, иногда довольно тонкой наблюдательности с самыми странными предрассудками и фантастическими толкованиями. Тот факт, что у растений, как и у животных, есть разделение на мужской и женский пол, был для некоторых растений подмечен ещё в глубокой древности.

Народы, населявшие южное побережье Средиземного моря, Малую Азию и Аравию, с незапамятных времён разводили финиковую пальму, которая и в наши дни, как в старину, служит кормилицей миллионов людей. Финиковая пальма — растение двудомное. Мужские и женские деревья, даже для поверхностного взгляда, различаются общим характером соцветий. Мужские особи не дают плодов; но уже в стародавние времена сведущий хозяин берег и выращивал их, понимая, что это — не бесполезный «пустоцвет», а носитель мужского начала, оплодотворяющего женские экземпляры. Роща пальм, среди которых нет мужского экземпляра, была бы бесплодна, но человек из опыта многих поколений уже тысячи лет тому назад знал, как сделать такую «вдовствующую» рощу обильно плодоносящей. Он срезал где-нибудь на стороне пучки мужских соцветий и привязывал их к кронам цветущих пальм своей рощи. В этом случае современному ботанику, современному садоводу остается только удивляться и восхищаться сметливостью своих древних собратьев.

Рис. 119. Мужской и женский экземпляры финиковой пальмы (Phoenix dactylifera) по древнеегипетскому рисунку, сделанному 3500 лет тому назад. (На мужском экземпляре соцветия не изображены).

Но возьмём другое растение, культура которого, может быть, ещё старше культуры фиников; возьмём виноград. Гроздья сочных сладких ягод древние тоже считали «плодом любви»; но тайна устройства и жизни обоеполого цветка винограда древним была неизвестна; они считали, что виноград рождается от любви между лозой и тем деревом, по которому она вьётся. Поэтому для получения обильных, хороших плодов рекомендовалось в качестве опоры для лоз выбирать крепкие, «мужественные» деревья, например прочный вяз.

Нам теперь трудно себе представить, как это наши предки не подмечали, что не только живое дерево, но и сухие колья, и каменная стена, и какие-нибудь верёвки могли отлично служить опорой виноградной лозе, отнюдь не делая её бесплодной. А между тем предрассудок о связи между деревом и лозой держался долго и прочно. Когда лоза становилась менее плодоносной, это объяснялось тем, что она слишком «утомляется» в непрестанном объятии со своим супругом… Чтобы помочь делу, рекомендовалось дать лозе «отдохнуть»; её отцепляли от дерева и на некоторое время клали для отдыха на землю.

Как можно было делать такую чепуху? — может быть, воскликнете вы, читатель; но подождите смеяться!

Представления древних виноградарей о любовном утомлении лозы были, разумеется, сплошной нелепостью; но не было ли действительной пользы в том «отдыхе», который устраивали лозе? Может быть, польза была: но как раз не в отдыхе, а в том «беспокойстве», в тех повреждениях, которые при этом наносились лозе. Современный нам виноградарь, чтобы получить обильный урожай хорошего винограда, немало калечит свои лозы: поздней осенью или самой ранней весной производится обрезка побегов, оставляется лишь несколько почек, иногда — всего две; после периода цветения производится чеканка, т. е. обрезка верхушек новых побегов; побеги подвязываются и при этом неизбежно несколько скручиваются. Если все эти операции несомненно полезные для плодоношения, почему же не мог быть полезен и тот «отдых» который давали своим лозам древние?

При вопросе о более обильном цветении и плодоношении повреждённых, раненых растений мне неизменно вспоминается одна сценка из далеких лет моего детства.

Будучи ещё мальчишкой, пришёл я однажды в весеннее время к пожилому крестьянину — дяде Григорию.

Подхожу к избе и вижу новость: в палисадничке перед избой стоят шесть молоденьких березок; стволики уже беленькие, а молодые листочки яркие, блестящие.

— Здравствуй, дядя Григорий! Какие у тебя березки хорошие!

— Да, ничего себе. Я их осенью из лесу привез. Думал, уже велики, пожалуй не примутся, а они ишь как весело пошли!

— А эта, какая сильная! Вся уже цветёт! — говорю я, указывая на берёзку, сплошь увешанную жёлто-зелёными серёжками.

— Ну, это ты, мой милый, дела не понимаешь. Не оттого она цветёт, что сильна, а оттого, что болеет; попорчена она. Сам ли я по нечаянности заступом её задел, или ребята соседские баловались, соку из неё хотели достать, — только, видишь, здесь она попорчена.

Дядя Григорий показал мне на стволике, недалеко от земли, место, обвязанное мочалкой и замазанное глиной.

— Я замазал, да все-таки думаю, не пропала бы.

Опасение крестьянина было основательно: к концу лета эта березка захирела и погибла.

— Вот ты думал, берёзка сильная, — говорил мне дядя Григорий, — а она, милый мой, не от силы, а перед смертью своей цвела.

Неоднократно потом приходилось мне видеть преждевременное и неестественное обильное цветение пораненных деревьев. Идёшь, например, по дороге, обсаженной липками; липки ещё молодые; цветов на них понемножку; но вдруг встретишь две-три, резко выделяющиеся богатством цветочного убора. Подойдешь поближе, осмотришь деревца, и почти всегда оказывается, что они и только они одни среди своих товарищей — либо были задеты осью проезжавшего экипажа, либо ещё как-нибудь поранены.

Однажды осенью я проезжал по недавно срубленному лесу. Около избушки лесника уцелел лишь один развесистый дубок.

В тот год был урожай на жёлуди, повторяющийся: у нас обычно через каждые три года. Во всех окрестных лесах было много желудей, но дубок около «конторы» был покрыт желудями в таком количестве, какого я никогда ни раньше, ни после не видывал. Судя на глаз, желудей было, по крайней мере, вдесятеро больше нормального количества. Осмотрев дубок, я увидел в нижней части ствола глубокие выемки, сделанные топором.

Вероятно, дубок сперва хотели срубить, а потом решили оставить «при конторе» в качестве коновязи для приезжавших.

Попал я как-то к приятелю на дачу, под Москвой. Идём по дачной улице и видим за одним из заборов ряд молодых сосен. Одна из них обильно покрыта шишками.

— Наверно, — говорю я приятелю, — эта сосна раненная.

— С чего это ты взял? — говорит приятель, который ботаникой совсем не интересовался.

— А вот давай пари держать. Я в первый раз в этих местах; глаза мои хуже твоих; а я всё же издали вижу, что сосна — раненная.

Подошли к забору.

— Никакой на сосне раны нет, — говорит приятель.

Я подхожу, осматриваю все, что можно видеть через забор; нигде никакой царапины не заметно. Отошли несколько шагов; вдруг приятель говорит:

— А ведь ты прав! Посмотри, что в сосне!

Сбоку стало видно, что сзади в сосну вбит огромный гвоздь, к которому была прикручена толстая проволока, протянутая параллельно забору, вероятно, для сторожевой собаки.

Видел я раз старую ветлу. Огромный сук её, идущий почти от самого корня, отщепило ветром и повалило на землю; но он оставался ещё соединенным со стволом и корнем. Весной на этом суку сережки сидели заметно гуще, чем на остальном дереве^[62].

Много таких примеров мог бы я припомнить. Однако припоминаются и исключения. На ненормально богато цветущих деревцах иногда не удавалось заметить никакого повреждения, и, наоборот, приходилось встречать пораненные деревья, которые цвели, как здоровые. Но мне это представляется только редкими исключениями.

Как правило, раненые деревья быстро хиреют, умирают. У нас в СССР, где озеленяются целые города, где к распространению и охране зелёных насаждений привлечены миллионы трудящихся, школьников, пионеров — каждое деревцо, каждый кустик должны заботливо оберегаться. Зелёные насаждения ведь не являются для нас роскошью или только украшением. Зелёные насаждения — необходимый спутник социалистического переустройства нашей страны, составная часть наших мероприятий по оздоровлению быта. Хранить деревья от поранений — благодарная задача!

Случаи, когда раненое растение продолжает жить нормально, редки. Я пробовал найти в литературе что-нибудь касающееся этого явления, но в тех книгах, какие попадались мне в руки, не только объяснения, но даже упоминания об этом явлении не встречалось.

Однажды я спросил у брата ботаника, не знает ли он каких-нибудь исследований по этому вопросу. Брат сказал мне:

— Каких-нибудь научных работ на эту тему мне не попадалось. В общих чертах явление это есть один из случаев ответа растительного организма на воздействие внешних факторов, в конечном счёте дающий возможность поскорее создать потомство. Детали здесь, пожалуй, могут скорее интересовать садоводов, чем ботаников. Садоводам, конечно, иногда очень важно каким бы то ни было путем получить побольше цветов или плодов, хотя бы за счёт некоторого ослабления менее полезного растения. Обрезки и «омолаживание» фруктовых деревьев именно для такой цели и делаются.

Вот что писала «Правда» об одной победе советских ботаников^[63].

Весь январь этого года мне удалось пробыть в Крыму в Никитском саду, и, зная, что уже больше года в саду работает Н. В. Рындин, я был рад побеседовать с советским цитрусоводом-изобретателем. Мне хотелось от самого автора слышать, как он прививал новые дички — «протезы» к больным мандариновым деревьям. Действительно оригинальная и остроумная выдумка! Для Крыма и Молдавии, где сейчас поставлена задача широкого внедрения культур цитрусовых, всё это имеет большое практическое значение. Но это интересно и с теоретической точки зрения; ведь всё здесь сводится, в сущности, к пересадке кроны дерева или её части со старого подвоя на новый, более молодой подвой. Как же приживается здесь старое деревце на новом «фундаменте»? Вот вопрос для изучения!

Рассказал мне Нил Васильевич Рындин и ещё об одном своем интересном изобретательстве, о так называемой «двухэтажной» культуре цитрусовых, которую он проводил на Кавказе. Культура цитрусовых, и в первую очередь мандаринов, развилась на Кавказе особенно широко только после Великой Октябрьской социалистической революции; до этого мандариновые сады на Кавказе занимали всего 400 га; в первую же и вторую пятилетку под насаждениями цитрусовых было уже 20 000 га; в 1935 г. было собрано 200 миллионов плодов, а в декабре 1947 г. было снято 685 миллионов штук мандаринов…

Но вот в чём беда! Лучше других цитрусовых, как вы знаете, живут под кавказским небом Колхиды мандарины; они наиболее выносливы. А вот лимоны и апельсины в нашем климате уживаются плохо. Это слишком большие неженки теплого Средиземноморья. Вот почему около 95 % всех цитрусовых насаждений у нас приходится на мандарины, на лимоны же всего 4 %, а на апельсины — едва только 1,5 %.

Тогда Н. В. Рындин задумался над тем, нельзя ли все-таки заставить расти и лимоны в открытом грунте без всякой покрышки на зиму, нельзя ли заставить нежное растение лимона переносить суровые зимние холода? Ведь лимон уже при морозе 4° замерзает, а на побережье Кавказа, не говоря уже о Крыме и Молдавии, зимой морозы нередко и более суровы. Как же тут быть? А не проделать ли с лимонами, подумал Нил Васильевич, то, что в своё время проделывал И. В. Мичурин с яблонями и рябинами, с вишней и черемухой. Не соединить ли вегетативно — нежные лимонные ветви с более выносливыми мандаринами? Обдумав это новое начинание, Н. В. Рындин приступил к опытам.

— Вместо закладки в открытом грунте лимонных насаждений, — говорит Нил Васильевич, — я решил использовать плодоносящие более морозовыносливые, чем лимон, цитрусовые, и в первую очередь взрослые деревца мандарина. В вершину кроны выносливого низкорослого мандарина я привил почку лимона, из которой начал развиваться побег. Такому побегу не надо собственных корней, так как на него будут работать мощные корни и густая листва мандаринового дерева.

— Побег лимона, — продолжает Нил Васильевич, — растет необыкновенно быстро. Через полтора года этот побег превращается уже в цветущее деревце 1–2 метра высотой, а через 2 года после прививки мы с него снимали первый урожай лимонов. Это лимонное деревце так и живет на мандарине; получаются действительно «двухэтажные» деревья, с которых ежегодно можно снимать с «верхнего этажа» — лимоны, а с «нижнего» — мандарины.

Само по себе это уже замечательно! Но важнее то, что рындинские лимоны значительно лучше переносят морозы, да к тому же часто самый холодный воздух, как самый тяжёлый, собирается внизу, у поверхности земли, и на высоте «второго этажа» теплее…

Правда, от такого превращения мандаринового дерева в двухэтажное лимонно-мандариновое, урожай мандаринов несколько снижается, но зато это с лихвой покрывается урожаем лимонов. Выяснилось, кстати, ещё одно замечательное свойство плодов лимонов с «двухэтажных» деревьев. Выросшие на них лимоны по виду и вкусу такие же, как обычно, но зато по величине и по весу они превосходят плоды обычных лимонных деревьев в полтора, в два, а то и в два с половиной раза. Урожай лимонов, да ещё более крупных — ведь это почти «бесплатное приложение» к урожаю мандаринов.

Рис. 120. «Двухэтажное» мандаринно-лимонное дерево.

Такое вегетативное сближение растений различных видов, родов, а иногда и совсем разных семейств — дело, конечно, не новое. Цветоводы давно ухитрялись прививать на один штамб шиповника по несколько сортов роз, так что такие штамбы во время цветения делались похожими на большие букеты из роз различной окраски.

У Бербанка в Калифорнии было плодовое дерево, запривитое 400-ми различных сортов. В Калифорнии нередко и сейчас применяется перепрививка кроны для «переделки» лимонных садов в апельсинные и наоборот, в зависимости от спроса рынка на те или иные плоды… Через 2–3 года перепривитое деревце начинает плодоносить, восстанавливая новую крону: на лимонном стволе появляются ветви с апельсинами, а на апельсинном — ветви с лимонами.

Однако есть и существенное различие между тем, что делал на Кавказе Н. В. Рындин и тем, что делают калифорнийские фермеры-садоводы. При прививке в крону — на одном корне остаются и лимон и мандарин, при перепрививке кроны — один вид (лимон или апельсин) удаляется полностью за исключением ствола и остова основных сучьев… Но это и понятно: американский цитрусовод озабочен прежде всего тем, чтобы подчинить свою культуру спросу рынка, а наш советский цитрусовод главной своей задачей ставит продвижение на север культуры лимона. А отсюда и другие приемы возделывания, отсюда и то новое, что мы услышали от Н. В. Рындина…

Когда я приехал в Никитский сад, Н. В. Рындин уехал на Кавказ для осмотра цитрусовых насаждений и вернулся несколько позже. Было, конечно, интересно узнать о судьбе цитрусовых в Грузии и Аджарии после суровой зимы 1950 г. От жестоких морозов сильно пострадали не только эвкалипты, но даже и многие мандариновые деревья, не говоря уже о лимонах и апельсинах…

— Вот сейчас, — сказал Нил Васильевич, — мой метод разведения «двухэтажных» деревьев и сможет оказать нам посильную помощь. Лимонные деревья все погибли; погибли и некоторые «верхние этажи» у «двухэтажных» деревьев, но зато во многих случаях «нижние этажи» их сохранились. Однако, многие «верхние этажи» только обмерзли, но не погибли. Лимонные деревья обычной культуры придется теперь вырубить, а затем несколько лет ухаживать за молодыми посадками, не получая от них ни одного плода.

— А вот у «двухэтажных» цитрусов, — говорит Нил Васильевич, — у которых погибли только верхние, лимонные, «этажи» (а их у Н. В. Рындина на Кавказе было уже несколько тысяч), мы снимем погибшие верхние лимонные части и привьём в сохранившую жизнь крону новые побеги. В течение первых двух лет мощная корневая система, рассчитанная на прокорм населения двух «этажей» будет снабжать только один мандариновый «этаж» и тем самым повысит урожай мандаринов, а через два года подрастут и вторые «этажи» и начнут плодоносить молодые лимоны. А там, где верхние «этажи» только подмерзли, мы весной проведём подрезку ветвей, и они будут продолжать развиваться.

Вот, юные читатели, подлинная переделка растений; вот как теоретические размышления ученого ботаника приводят к оригинальным выдумкам практики.

Наблюдения и опыты, касающиеся «раненых» растений, мне думается, могут дать немало любопытного материала для любительских работ. Всякий внимательный любитель может легко то там, то здесь подметить особенности цветения поврежденных деревьев. Аккуратная регистрация наблюдений, может быть, выяснила бы тут какие-нибудь закономерности и новые подробности. Многое могли бы выяснить сколько-нибудь планомерно производимые опыты. Я, конечно, не могу рекомендовать читателю пойти с топором в лес, в сад или на бульвар, надрубать там деревья и следить потом, как они будут цвести. Такие «опыты» могут позволить себе лишь хулиганы, которые понесут за них соответствующее наказание; но в лесных порослях, заведомо почему-нибудь обреченных на уничтожение, в больших древесных питомниках, где есть лишние, подлежащие «сокращению» перестарелые саженцы, возможно производить и непосредственные опыты. Можно было бы, например, выяснить вопросы: у каких деревьев, в каком возрасте можно наблюдать явление ненормально обильного цветения вследствие раны? В какую пору года должно быть произведено поранение, чтобы получился наибольший эффект? А что получится, если цветы пораненного деревца срезать, не дав им распуститься? Мы знаем, что цветы и плоды отнимают очень много сил у растения. Может быть, пораненная березка, вроде той, которую я видел в детстве, была бы способна благополучно выжить и залечить свою рану, если бы с неё удалить цветы?

Я уже приводил указания, что семена пораненных деревьев обладают меньшей всхожестью. В какой мере меньшей? Из ста желудей со здорового дуба, наверное, могут взойти жёлудей 80, если не больше; а какой процент взошёл бы из жёлудей с надрубленного дуба или с дуба, поврежденного молнией? Опыты на подобные темы вполне доступны любителям и, может быть, могли бы дать небезинтересные практические результаты.

Получается ли неестественно обильное цветение у поврежденных травянистых растений? Мне, насколько помнится, такого явления — по крайней мере в резко заметной форме — наблюдать не приходилось; кое-какие курьёзы другого рода с пораненными травами я видел. Приведу два особенно памятных мне примера.

Однажды на полянке молодого леса я наткнулся на рядок скошенной травы, случайно забытой при уборке покоса. Уже засохшая и почерневшая трава пролежала, вероятно, с месяц и несколько раз поливалась дождями.

На этой тёмной полоске виднелась цветущая, как-то странно изогнувшаяся заячья капустка.

Нагнувшись, я увидел, что она скошена под корень и лежит на земле, но верхняя часть стебля со щитком розовых цветов изогнулась кверху. Я хотел поднять стебель, но на это потребовалось некоторое усилие: он точно прилип к земле. Оказалось, что горизонтальная часть стебля успела выпустить множество тонких корешков, которые уже укрепились в земле. Срезанная косой заячья капустка, вероятно, благополучно могла бы жить, заново укоренившись, если бы я не потревожил её.

Какая упорная, настойчивая жизнеспособность!

Я принёс заячью капустку домой и показал брату Николаю.

— Да, — сказал он, — это прекрасный пример жизнеспособности, свойственной почти всему семейству Crassulaceae (Толстянковых): недаром у них такие мясистые стебли и листья с запасами питательных веществ. Заячья капустка ещё не так цепляется за жизнь, а, например, очиток едкий — тот в гербарии, стиснутый между листами бумаги, иногда живет по нескольку лет.

Рис. 121. а — заячья капустка (Sedum purpureum), срезанная косой, но продолжающая жить; б — очиток едкий (Sedum acre), способный долго жить в гербариях.

Второй, запомнившийся мне случай, такой. На садовом лужке, который был скошен ещё в начале лета, я нашёл одуванчик, стебель которого был, по всей видимости, поранен косой. След раны был ясно заметен на стебле, а отщепившийся заусенец развился в довольно большой зелёный лист. Такую аномалию — одуванчиковый стебель с листом посредине, — я видел единственный раз в жизни. Несколько раз потом я пытался вызвать образование такого листа искусственно. Пробовал надрезать стебли перочинным ножом или бритвой; но всегда безрезультатно. Едва ли неудача происходила от недостаточной аккуратности надрезов, которые я пробовал делать на разные лады. Может быть, я надрезал стебли, уже слишком развитые? Может быть, следовало выбирать момент, когда стебель только что начинает развиваться?

Не знаю. Во всяком случае, был бы очень рад, если бы читатель попробовал повторить эти нехитрые опыты и добился успеха.

Рис. 122. Пораненный одуванчик с образовавшимся на стебле листом

Вам наверное случалось видеть какого-нибудь жука (майского, навозного или хоть «божью коровку» — безразлично), лежащего на спине. Что он делает, стремясь вернуться в нормальное положение? Во-первых, он силится оттолкнуться от земли своими жесткими надкрыльями; во-вторых, протягивает лапки, стараясь зацепиться за какую-нибудь опору: если это ему удается, то задача значительно облегчается.

Весьма сходным способом умеет, в случае необходимости, поворачиваться одно растение, которое нетрудно найти и у нас, скажем, в районе Москвы.

Если вы приглядывались к растительности песчаных склонов и сосновых боров, вы, наверное, замечали оригинальные зелёные «розетки», встречающиеся иногда целыми стаями. Это Sempervivum soboliferum, т. е. живучка побегоносная, которую в народе называют почему-то «молодилом». Цветущие живучки, по крайней мере в наших местах, — большая редкость, мне лично ни разу в жизни не встретившаяся. Но живучке цветы и не нужны: она отлично распространяется побегами, на которых вырастают молодые розеточки.

Часто эти «детки» вырастают рядом с своей «матерью», но иногда побег проходит между листьями так, что «детка» оказывается сидящей на материнской розетке. Достаточно выросши, она сваливается на землю. Иногда это получается от какого-нибудь случайного толчка; либо капля дождя, либо удар ноги прохожего, либо упавшая с сосны шишка и т. п. заставляет молодую розетку оторваться от матери. Упав на землю, розетка, разумеется, далеко не всегда оказывается в надлежащем положении — донцем к земле; она может лечь и на бок, а то и совсем донцем вверх. Тут-то она и начинает действовать, подобно жуку, хотя и несравненно медлительней. Если розеточка легла боком, её нижние листья оказываются затененными и вследствие этого начинают усиленно расти. Эти листья, действуя подобно надкрыльям жука, поворачивают розеточку в нормальное положение.

Если же розеточка упала донцем вверх, поворот производится при помощи корешков, действующих наподобие лапок жука. Корешок, внедрившись в землю, тянет в свою сторону и заставляет розеточку поворачиваться. Если одновременно тянут два или три корешка, поворот получается в сторону «равнодействующей силы». Если корешки случайно тянут в противоположные стороны с одинаковой силой, розеточка повернуться не может, и растение погибает.

Рис. 123. Живучка (Sempervivum soboliferum).

Если вы имеете возможность добыть несколько молодых живучек, вы легко можете проследить все детали описанных явлений. Для этого надо положить розетки в разных положениях на мокрый песок в какой-нибудь тарелке и выставить эту тарелку где-нибудь на солнце. Полный поворот розетки совершается иногда в неделю, а иногда только недели в три, — много медленнее жука.

Любопытно было бы и жука и живучку заснять на кинематографическую ленту и пускать первый фильм сильно замедленным темпом, а второй — сильно ускоренным, чтобы повороты происходили примерно в одинаковый срок. Тогда сходство между движениями жука и растения было бы особенно наглядно.

Странно, что ботаники к поворотам живучки долгое время мало приглядывались. Тем более велика заслуга нашего советского ботаника Н. Г. Холодного, который ещё лет десять назад тщательно исследовал и прекрасно описал это любопытное явление.

Можно ли заставить растение хоть недолгое время расти вверх корнями? Оказывается, можно! Это курьёзное явление можно воспроизвести, вероятно, с очень многими растениями; но лучше всего это делается со всходом крупносеменной тыквы. Посадите семя в землю и наблюдайте всходы. Наступает момент, когда из земли показывается изогнутый стебелек, один конец которого уходит в землю и укрепляется там корешками, а другой — остается соединенным с семенодолями, ещё заключенными в оболочке семени. Давление соков в стебельке стремится этот стебелек выпрямить и поставить вертикально. Так как конец, соединенный с корешками, держится в земле прочней, чем семенодоли, то при выпрямлении стебля семенодоли вытаскиваются из оболочки и оказываются наверху стебля. Так выпрямляется стебелек обычно. Но попробуйте вокруг семени землю слегка уплотнить, а около корешков, наоборот, сильно разрыхлить. Главный корень при этом лучше подрезать. Тогда силы, выпрямляющие стебелёк, вытащат из земли корешки, и растение окажется стоящим вверх корнями^[64]. Корешки будут расти вниз, к земле, а стебель будет расти вверх. Рост стебля быстрее роста корешков, а потому они никак не достанут до земли. Однако растение некоторое время может жить за счёт запасов питательных веществ в семенодолях. Когда эти скудные запасы иссякнут, растение погибнет.

Впрочем, некоторое питание, вероятно, даёт хлорофилл стебелька. При этих опытах у меня однажды получилась растущая вверх корнями тыквочка с развитыми зелёными семенодолями, у которых лишь самые кончики были зажаты в земле. Эта тыквочка жила долго — недели три — и смогла даже дать пару листьев.

Рис. 124. Всходы тыквы (¹/₂ натуральной величины).

Поздняя осень. На улице мрачная слякоть. Мои страждущие позвонки и все суставы ноют, как гнилые зубы. Настроение — менее всего подходящее для мыслей о жаре, о солнце, о тропическом флоре. Телефонный звонок. Говорит Н.

— Я к вам с ботаническим вопросом. Мне подарили какой-то тропический орешек, привезённый не то из Индии, не то с островов Бали, не то из Америки. Орешек замечательный: он прыгает! Да как прыгает! Я его оставил на ночь у себя на письменном столе, а утром нашёл на полу в противоположном углу комнаты. Не можете ли объяснить мне, что это такое?

— Сам я, — говорю, — таких орешков никогда не видел, но читать про них приходилось. Прыгают они потому, что внутри сидит личинка. С какого растения такие орешки и какая в них живет личинка, сказать не сумею.

— А где бы можно было об этом узнать поподробнее?

— Поезжайте лучше всего в Ботанический институт.

Дня через три Н. говорил мне по телефону:

— Ну, был я в Ботаническом институте у М. Встретил он меня как нельзя любезней, тем более, что он, оказывается, знал эти орехи только по литературе, но никогда живьем их не видал. Проделывая опыты, мы сделали любопытное наблюдение. Лежа на столе, орех прыгает очень слабо; а если положить на ладонь — отлично подскакивает, примерно на сантиметр, и делает иногда «сальто-мортале». Тут, вероятно, действует теплота руки. Объяснил явление М., как и вы говорили, тем, что в орехе сидит личинка. Как же, — спросил я М., — могла она туда забраться? В орехе ни малейшей дырочки даже в лупу не заметно.

— А это ничего не значит. Насекомое положило крошечное яичко в завязь цветка. Когда из завязи вырос плод, из яичка выросла личинка, которая росла, питаясь внутренностью ореха.

— Мне всё-таки, — говорю, — не верится, чтобы там была личинка.

— Тем не менее это так, — сказал мне М.

— Если так, — жертвую орех. Вскройте его!

М. срезал часть оболочки, и в орехе действительно оказалась толстая, жирная гусеница. Любопытно, что, когда я привез орех домой, он оказался опять целым. Гусеница заделала отверстие чем-то вроде шёлка. Однако орех более уже не прыгает. Гусеница, надо думать, либо закоконировалась, либо подохла.

Попав на квартиру Н., я попытался зарисовать прыгающий орех в нескольких позах. Но на вид и по цвету он сходен с обыкновенным кедровым орешком и ничего интересного не представляет.

Рис. 125. Прыгающий орех.

Из разговоров с ботаниками и по справкам в литературе я узнал, что прыгающими орехами бывают плоды нескольких тропических видов из рода себастианиа (Sebastiania), относящегося к семейству Молочайных^[65]. В этих плодах живут гусеницы маленькой бабочки Carpocapsa saltitans из семейства Листоверток (Torticidae).

В Европу «прыгающие орехи» были впервые привезены в 1854 г. из Мексики, где и до сих пор уличные торговцы часто продают их в качестве игрушек.

Как происходит прыжок ореха? Гусеница, держась за стенку ореха самой задней парой брюшных ножек, быстро изгибает своё тело вверх. Так как гусеница довольно массивна, то при этом движении получается заметное смещение вверх общего центра тяжести ореха и гусеницы.

Явление получается подобное такому. Представьте себе, что вы стоите на дне очень лёгкой, просторной, закрытой коробки и что ваши ноги как-нибудь прикреплены ко дну. Если вы при этом будете подпрыгивать, вместе с вами будет подпрыгивать и вся коробка. Орехи подпрыгивают месяца два, потом гусеницы закоконируются, прыжки прекратятся, а ещё месяца через три-четыре из орехов вылезут бабочки.

Позднее мне удалось достать несколько «прыгающих» орехов, и всё приблизительно так и случилось. Первое время орехи скакали превосходно и тем лучше, чем теплее было в комнате. Когда они угомонились, я положил их в коробочку и забыл о них примерно на полгода. Вспомнив, я открыл коробочку и увидел такую картину. Два ореха остались без изменения (гусеницы или коконы в них, очевидно, погибли), у третьего же ореха было видно аккуратное кругленькое отверстие. Рядом лежала мёртвая бабочка вроде крупной моли серого цвета. Едва ли эта нежная бабочка сама могла проделать отверстие в стенке ореха. Здесь, надо полагать, ещё гусеница предусмотрительно проделала главную работу, а бабочке оставалось только сделать последний нажим, чтобы открыть выход во внешний мир.

В начале беседы об «уродах» у нас была речь о многолепестковых цветах сирени. Теперь мы обратим внимание на другую ненормальность, которую часто можно наблюдать на той же сирени. Эту ненормальность легко проследить не только в ту великолепную пору весны, уже переходящей в лето, когда сирень цветет, но и в любое время до поздней осени, пока только у сирени держатся листья.

Всегда супротивно расположенные листья сирени могут служить образцом листьев цельнокрайних. Ни зубчиков, ни каких-либо извилин по краям нормального листа сирени не заметно. Однако попробуйте пересмотреть повнимательней листья на большом кусте сирени, и вы, наверно, найдете несколько листьев, у которых край не вполне ровный, а имеет хоть маленькую, но заметную выемочку. Найдя лист с выемочкой, обратите внимание на то, что супротивный лист тоже непременно имеет выемочку на симметричном месте.

Рис. 126. Супротивные листья сирени с изъянчиками на симметричных местах (уменьшено); а — схема расположения зачаточных листьев в почке (увеличено).

Как и почему получаются эти изъяны на цельнокрайних листьях? Тут естественно вспоминаются садовые разновидности сирени с вырезными листьями. У одной разновидности сирени (персидской) выемочки в листьях настолько велики, что доходят почти до средней жилки, так что лист имеет почти перистую форму. У другой разновидности листья уж совсем настоящие перистые, так что, увидев куст без цветов, малоопытный ботаник, пожалуй, не скоро догадается, что перед ним сирень.

Рис. 127. Листья персидской сирени: а — простая форма, б — разновидность с перисторассечёнными листьями, в — разновидность с перистыми листьями.

Естественно возникает догадка: не проявляется ли в изъянчиках листьев их наклонность принять перисто-рассечённую форму? С тех пор, как я познакомился с садовыми экземплярами такой ненормальной персидской сирени, я именно так и думал. Однако это моя догадка была наивным заблуждением. Мне нисколько не стыдно, за эту ошибку, особенно после того, как я узнал, что и некоторые заправские ботаники и садоводы держались совершенно такого же взгляда.

На деле, как это выяснил выдающийся советский специалист по хирургии растений Н. П. Кренке, тут происходит иное, весьма любопытное явление. Здесь имеется налицо один из случаев, когда растение само себя ранит. Листья, находясь ещё в зачаточной стадии внутри почки, увечат друг друга. Листья сирени в почке расположены так, что половинка одного листа входит в промежуток между двумя половинками другого, супротивного листа. Молоденьким листочкам внутри почки так тесно, что дело иногда доходит до обиды. Вырастая, листочки нажимают друг на друга краями и наносят взаимные увечья.

Следы этих увечий мы и находим на выросших листьях в виде изъянов.

Если осенью, зимой или самой ранней весной сиреневую почку сильно помять, то увеличится вероятность, что из этой почки листья выйдут с изъянами.

Я пробовал делать такой опыт, но недостаточно аккуратно, так что результаты получались не столь убедительные и эффектные, как мне того бы хотелось.

Может быть, вам, читатель, это удастся лучше?

В начале беседы о разных кедрах и соснах мы упоминали так называемые китайские орехи. Вам, читатель, вероятно, самые орехи знакомы; но случалось ли вам видеть их на живом растении?^[66]

Оригинальную особенность этого растения из семейства Бобовых представляет то, что в период созревания плодов цветоножки удлиняются и бобы закапываются в землю. Итак, цветы развиваются среди воздушной стихии, а плоды сами сажаются в землю. Очень остроумно и целесообразно!

Рис. 128. Китайский орех, (около ¹/₂ натуральной величины).

Но спросим сведущих ботаников, не бывает ли растений, у которых, наоборот, цветы развивались бы под землёй, а плоды вылезали наружу? На первый взгляд такая комбинация представляется нелепостью. Но среди курьёзов, созданных бесконечно изобретательной природой, нашлось и такое растение!

Вы, может быть, прежде всего спросите:

— Да разве возможны подземные цветы?

Почему же нет? Теоретически говоря, подземные цветы могли бы давать все те растения, которые для плодоношения не нуждаются в опылении ни ветром, ни насекомыми, — растения, удовлетворяющиеся самоопылением. Ботаники называют такие цветы клейстогамными, т. е. замкнутобрачными. На деле из очень значительного количества таких клейстогамных растений^[67] лишь немногие (около дюжины) способны, наряду с обыкновенными цветами, давать ещё цветы на подземных побегах. Между прочим, подземные цветы бывают на особых разновидностях двух очень у нас обыкновенных горошков: горошка кормового или посевного (Vicia sativa), и горошка узколистного (Vicia angustifolia). Эти разновидности встречаются только на юге (в Крыму) и в Западной Европе. Но не встречаются ли как исключение подземные цветы и у наших горошков? Едва ли ботаники считают это настолько невероятным, чтобы не стоило и поискать.

Во всех до последнего времени известных случаях подземного цветения плоды, если они получаются, остаются под землёй. В 1924 году наш советский ботаник Н. А. Троицкий в Тбилиси открыл подземные цветы, из которых образуются плоды, вылезающие на поверхность земли. Это парадоксальное явление можно наблюдать у некоторых экземпляров луковичных растений — стернбергиа (Sternbergia colchiciflora), встречающегося на Кавказе. Это растение, по внешности имеющее сходство с крокусом, или безвременником (Colchicum'ом)^[68], цветёт обыкновенно в сентябре жёлтыми цветами, вылезающими как бы прямо из земли. К поздней осени образуется плод. Весной появляется несколько зелёных листьев, а плод созревает и рассеивает свои семена. Листья вскоре пропадают, так что летом до нового цветения от растения над землёй не видно ничего.

Рис. 129. Sternbergia colchiciflora. Целое растение, разрез луковицы с внутренним цветком, плод и семечки (натуральная величина).

На некоторых из стернбергий, посаженных в Тбилисском ботаническом саду, было подмечено странное явление. Луковицы, совсем не дававшие цветов осенью, к весне выпустили одновременно с листьями готовые плоды. Троицкий выяснил, что такие плоды получаются из цветов, совершенно скрытых внутри луковицы и прикрытых колпачком из зачаточных листьев. Оплодотворение цветка происходит, разумеется, путем самоопыления. Это не мешает семенам обладать прекрасной всхожестью. Вот цветы, которые поистине нелегко отыскивать. Их надо искать в ту пору, когда поверх земли никаких следов растения не заметно. Мало того: найдя как-нибудь хоть целый десяток луковиц, пойдите-ка угадайте, в которой из них найдется надлежащим образом развитый цветок…

Рис. 130. Луковица с внутренним цветком. Листья и часть лепестков удалены. (Увеличено).

Заметим, что и в этом случае, совершенно обратном китайскому ореху, приходится признать целесообразность приспособления. Цветок, скрытый в луковице, отлично защищён от разных невзгод и вредителей, а плоду было бы невыгодно оставаться под землёй, так как он не мог бы рассеять своих многочисленных окрыленных семян. Это удобно лишь для китайского ореха, в котором лишь два-три семени.

Взгляните на рисунки 131, 132, 133. На них изображены некоторые ботанические курьёзы.

Рис. 131. Дерево-бутылка.

Вот рис. 131. Это любопытное дерево растет в Австралии. В дождливое время года оно собирает в своем бутылковидном стволе большие запасы влаги, которую затем использует в период длительных засух.

На рис. 132 изображены некоторые очень оригинальные по форме растения, напоминающие железную ограду и её детали. Слева — купальница, растущая во влажных районах с жирной почвой. Справа — японский «золотой шар». Снизу — побег папоротника.

Рис. 132. «Железные» растения.

Удивительные ботанические курьёзы может иногда создавать природа. Вот одно из американских растений — юкка (рис. 133), дико растущее в Аризоне (Сев. Америка). У нас 2–3 вида юкки вы можете увидеть в Крыму и на Кавказе. Юкка очень гибкое растение. Во время сильной бури ствол юкки согнулся и, глубоко воткнувшись в землю, пустил корни, образовал своеобразные «ворота». Сверху быстро вырос молодой побег.

Рис. 133. Юкка.

Вот пример того, как природа создает ботанические курьёзы.

Когда я узнаю о разных «курьёзах», вроде мною описанных, мне всегда вспоминается первое выступление в Московском художественном театре, замечательного народного артиста СССР В. И. Качалова, который, играя старца Берендея в «Снегурочке» Островского, так проникновенно говорил своим дивным голосом: «Полна чудес могучая природа».