Пульты раздавали всем желающим.

Сказали, третьего числа на каждом пульте замигает лампочка. Будет мигать пятнадцать минут. Если в это время нажмешь кнопку, значит, проголосовал. Наберем достаточно голосов — начнется муйня.

Сказали, может, не сразу. Россия — страна большая, не исключены технические неполадки и организационные трудности. Но раз пообещали — сделаем.

Вовка, бабы Кати внук, работал продавцом в магазине «Напильники» и сложной техники не боялся. Парень рукастый, он первым делом свой пульт разломал. Нашел внутри таймер из дешевых китайских часов, светодиод и крошечную микросхемку. Ковырял так и этак, ничего не понял. И собрать пульт обратно не смог. Пошел взять новый, отстоял час в очереди, а ему не дали. Сказали, у нас по спискам, и ты уже брал. Он говорит, я потерял. Ему — не волнует. В России свобода, пользуйся как хочешь. Можешь свой пульт терять, ломать, выкидывать, да хоть пропей его. А можешь дождаться времени и проголосовать за муйню. Твой личный выбор, юноша. Но второй пульт — фиг тебе. Это, сынок, называется демократия. Не задерживай очередь. И друзьям своим расскажи.

Баба Катя внука отчехвостила. Тот удивился — бабуля, ты же против муйни вроде и пульт не брала. Если так переживаешь, пойди возьми, мне отдай. А ты, баба Катя его спрашивает, проголосуешь тогда за муйню? Вовка: я еще подумаю, конечно, но сама погляди, такое вокруг болото, такая сизая тоска. Вроде и работа есть у каждого пацана, и в армию не берут, и международное положение наладилось. Короче, живи не хочу, а жить-то не хочется. Ничего же не происходит! И наши в футбол то выиграют, то проиграют, то выиграют, то проиграют — нервы уже на пределе буквально.

Да и Ленка рыжая, продавщица из магазина «Брюки», которая как бы невеста Вовкина, того же мнения. Скука кругом невыносимая, хоть на стенку лезь. Сказала, тут и муйне обрадуешься, лишь бы что-то с места стронулось.

Дураки вы, баба Катя говорит. Они вам стронут. Они такую муйню на всю Россию-матушку запузырят, без слез не налюбуетесь. Что я, не знаю их, что ли.

Кого их, Вовка удивляется, никто ж не в курсе, была реклама только безымянная.

А мне и знать не надо, баба Катя говорит. Поживешь с мое — чуять будешь. Хотя вы столько и не проживете, балбесы, вас хлебом не корми, дай накликать муйню себе на голову. Ладно, допустим, завтра у вас муйня. Но вы же к ней почти месяц готовились! Это просто ужас какой-то, ты оглядись — верных полстраны ничего не делает, только обсуждает, начнется после третьего числа муйня или нет. От споров уже опухли, рожи синие, лыка не вяжете, бабы вас под руки по домам растаскивают… Ну, будет вам муйня, а потом вы чего учудите, лишь бы новый повод не работать?

Вовка плюнул и ушел на двор к мужикам-доминошникам. Разложил на столе пульт раскуроченный. Вот чего это, спрашивает. Мужики стаканы отодвинули, достали кто отвертку, кто тестер, повозились, задумались. Вроде похоже на брелок от противоугонки. Мощности кот наплакал, сигнал даже сквозь дом панельный не пробьет. Непонятно, как с таким пультом за муйню голосовать. Разве что страну накрыть полем, которое слабые импульсы улавливает. Но от самого-то поля волосы дыбом не встанут у трудящегося населения? Пожалуй встанут, и не только на головах.

Повытаскивали свои пульты, давай кнопки нажимать, пока лампочки не горят. Нажимают и ржут. Забава новая. Гляди, муйня! О-па, где?! Да вон! Гы-ы!!!.. Ишь чего народу пообещали — муйню! Экая, понимаешь… Идея. Пока не вдумываешься, смешно. А как примеришь на себя, да на всю Россию, поджилки трясутся. То ли со страху, то ли от возбуждения. С трудом, конечно, верится. Однако интересно. Вдруг получится? Вдруг что-то такое особенное произойдет?

Ну, это надо, чтобы третьего числа полстраны нажало.

Кстати, уже второе.

Баба Катя с балкона кричит внуку: сбегай за мукой, я пирогов соображу. Да живей поворачивайся, чего ноги волочешь, будто завтра коммунизм?!.. Мужики ей: не-е, бабка, завтра муйня! Гы-ы-ы!!!

Дураки вы, баба Катя говорит. Иным уж по сороковнику, а как дети малые. Ладно, чего там, доживайте последний день, веселитесь. А потом они вам дадут муйни!

Да иди ты, паникерша. Мужики еще в домино поиграли, захмелели, стали прикидывать, скоро ли муйня будет после третьего. Уверенно так обсуждают, словно уже дело решенное. Хотя ни один вроде кнопку жать не собирается — да ну, что за глупость, не хватало нам еще всероссийской муйни для полного счастья!

Один говорит, бабы на работе болтали, по радио кодом передают дату начала муйни с точностью до часа. Если внимательно слушать, с какой буквы начинается каждый выпуск новостей, а буквы потом в числа перевести… Какая станция-то? Забыл. Ясен перец, не государственная. Было же вчера официальное разъяснение от правительства: мы к муйне никаким боком, а голосовать личное дело каждого, у нас демократия, не имеем права вмешиваться. Вы чего, не слышали?!

Ну тогда суши весла, не будет никакой муйни, понял самый рассудительный. И тут надули. Блин, сколько можно. Права баба Катя, здоровые дядьки, а чисто дети попадаемся. Если правительство разрешило жать на кнопки, значит, все согласовано. И будет нам реальная муйня, вроде кока-колы или Макдональдсов. Рекламная акция, короче. Пульты можно выбросить на фиг. Ибо хочешь жми, хочешь не жми, а результат один. Скажут, вся Россия единодушно проголосовала, чтобы гражданам продавали на десять процентов больше американской муйни за те же деньги. Ура-ура, зашибись.

Вот гадство!

Вообще странно. Прикиньте, мужики, какие деньги в этот проект вложены. Во-первых, сами пульты, чуть не сто миллионов штук, на одной доставке разоришься. Во-вторых, пункты выдачи по всей стране. С компьютерами, персоналом, охраной. В-третьих, помните, как туго у них поначалу шло, к ним же то прокуратура, то налоговая, то пожарные, то менты, а потом они с Центризбиркомом бодались, едва до Верховного Суда не дошло… Раздача пультов на пол года затянулась. И им нужно остаться с прибылью. Это что же такое под видом муйни нам пытаются втюхать?

Муйню и втюхают! Гы-ы!!!..

Обидно, прямо скажем. В кои-то веки дали тебе право выбирать не одного дурака взамен другого, а нечто серьезное — и тут муйня какая-то получается. Что за судьба дурацкая! Хоть русским не родись. Ну, ты это… Не задерживай. Пей давай.

А народ подтягивается, будто день нерабочий. Весь магазин «Напильники» уже тут как тут. Думали Вовке по шее дать за прогул, да нет его. Ладно, не очень-то и хотелось, все равно муйня скоро.

Эй, тащите, что ли, радио. Вдруг там и вправду дату муйни объявляют, хе-хе… Как — зачем? Интересно просто. Что я, дурак, кнопку дурацкую нажимать? А пульт взял, ага. Ты же взял? И я взял. Дают — бери…

Вовка идет с мукой. Грустный. Потому что без пульта. Да ладно, Вов, наплюй, за тебя проголосуют, дураков хватит. Вон сосед пульт в толчок уронил. Не-е, вытащил потом. А у меня вообще жёнка отняла. Сказала, не фиг. Бабы, они понимают: решение ответственное, с муйней шутки плохи.

Да бабы первые и нажмут!

Тоже вариант. Короче, Вова, не переживай. Держи стакан.

…А по радио комментаторы заливаются соловьем. У каждого своя версия про муйню. Рекламную акцию со всех концов обмусолили. Кто-то уверяет, будто это социологический опрос такой всероссийский, и скрывается за ним именно власть — уж больно резко отмежевалась. Еще один про проверку на массовую внушаемость заливает. Сумасшедший в прямой эфир прозвонился, говорит, кнопка на пульте — Та Самая Кнопка, просто хотят разделить ответственность, короче, жмите, люди русские, покажем Штатам кузькину маму, даешь третью мировую термоядерную муйню! Другой псих про нашествие инопланетян задвинул, обхохотались все. А потом вручили микрофон старому и опытному, который еще при Брежневе в телевизоре сидел, и он серьезно так говорит: опомнитесь.

Я, говорит, понимаю, вам надоело все хуже горькой редьки. Вас бесстыдно натягивали последние двадцать лет. Уверяли, будто положение, в которое вас нагибают, очень модное, и вся Америка уже так, а Европа вообще давно этак. Но сейчас-то, когда вроде жизнь наладилась, какого черта вы не проявляете ни гражданской ответственности, ни даже элементарного здравого смысла? За муйню собрались голосовать?! Россия! Ты одурела! Кто тебе сказал, что наступит именно муйня?! Ты эту муйню видела? Руками ее щупала, за щеку клала? Вот ты завтра нажмешь свою кнопку, а если вместо обещанной муйни наступит какая-нибудь дешевая поемень? А если просто — тыздец? Что будешь делать тогда, мать твою?!..

Тут старому и опытному звук прикрутили, сказали, нельзя в эфире по матери, у радио лицензию отнять могут.

Баба Катя с балкона: Вов, где мука, начинка уже готова для пирогов.

Да погоди, ба, тут дело серьезное.

Во дворе тишина, даже стекло не звенит, жидкость не булькает. Очень народ смущен намеком на возможный тыздец. Это вам, господа хорошие, не муйня. А уж надували русских… Тут снова галдеж поднялся. Борьку-раздолбая вспомнили, Мишку-обманщика, Никиту-фантазера, Адольфа-подлеца, Лукича-шарлатана, а один шибко начитанный аж до Вещего Олега дошел. Когда спросили, в чем Олег ему не прав, ответил: наоборот, единственный был честный президент, сказал — сделал, за что его и грохнули!

А краткая дискуссия о личности товарища Сталина в контексте исполнения означенной личностью ее предвыборных обещаний завершилась дружеской потасовкой.

Дураки вы, баба Катя говорит. Это она за мукой спустилась. Внука же не докричишься, он принял на грудь и ему все до лампочки, ведь завтра голосование, а там муйня не за горами.

Или тыздец. О чем публика старается не думать, но червь сомнения точит души, ослабленные перестройкой, диким капитализмом, олигархизмом и окончательно размазанные нынешней вялотекущей стабильностью.

Как есть дураки вы, баба Катя говорит. Вот мне семьдесят два, а я еще хоть куда. Потому что пряников сладких от жизни никогда не ждала, а просто трудилась, детишек растила, внуков нянчила. Долг свой выполняла. А вам муйню на блюдечке с голубой каемочкой пообещали, вы и рады — лишний повод работу прогулять. Да ты предложи мне эту самую муйню забесплатно — не возьму!

Пульт-то тебе забесплатно дали, возражают мужики бабе Кате в спину — плевать она хотела на их ответ, знает, что дурацкий будет.

Да она не взяла, говорит Вовка, глядя с уважением бабушке вослед. Она против муйни. Я просил, мне возьми — послала.

Кремень бабка. На таких Россия держится безо всякой муйни. Наливай. За тебя, баба Катя! Еще сто лет живи без бед.

…Закуска на газете лежит, в газете написано — муйню затеяли транснациональные корпорации. Больше некому. Хотят российскую «нефтянку» прикарманить. Как муйня по стране пойдет, все ошалеют, бери нас голыми руками. Вопрос: чего тогда для обкатки технологии не устроить сначала муйню какой-нибудь Венесуэле. Она и поменьше будет, и не такой риск, если муйня неправильная получится. Россия ведь от обиды и врезать может. Ответ: Венесуэла, конечно, поменьше, зато поумнее, на муйню не купится. А русских этим только помани. Строго говоря, у каждого носителя русской культурной традиции жизнь проходит в ожидании муйни. Он к ней всегда готов, как ирландец к выпивке.

Все указывает на крупный международный капитал — и размах акции, и ее анонимность, и отстраненная позиция властей. Даже палки в колеса на первом этапе — грамотно спланированный пиар. Русские любят поддерживать обиженных. Побежали за пультами сломя голову. И лишнего не спрашивали, вполне удовлетворились куцыми рекламными проспектами, будто муйня — Дело житейское и насквозь понятное… А помните, как возмущались этим отдельные политики, кричали о преступном легкомыслии? Представьте себе, оказалось, если партия финансируется из-за рубежа, она непременно против муйни. Что, мало доказательств?..

Вечереет уже, а мужики во дворе спорят, не унимаются.

Тут пришла Ленка рыжая и еще девчонки из магазина «Брюки».

Баба Катя спустилась, пирогов у нее целый таз. Закусывайте, говорит, обормоты. А ты, Леночка, особенно.

Вовка убивается, что пульт сломал. Я, кричит, из принципа не нажал бы кнопку! Я понимаю теперь, до чего дело нешуточное! Может, судьба отчизны решается. А может, и в глобальном смысле. Но кто разъяснит простому трудящемуся? Глаза ему откроет? Да нам, как всегда, одни по радио врут, другие телевизором лапшу на уши вешают, третьи из газет заливают! И все хотят от нашей законной муйни кусок урвать!

Поумнел, что ли, баба Катя говорит.

Ленка рыжая Вовку по плечу гладит — успокойся, хочешь, свой пульт отдам, только успокойся. Нашел из-за чего расстраиваться — из-за муйни.

Это тебе она муйня, Вовка кричит, а на самом-то деле она — муйня! И надо, чтобы у каждого свой голос. Хочу участвую, хочу не участвую. Но голос должен быть. А кто не взял или утратил, тот дурак! Это демократия, понимаешь? И я, выходит, от нее отказался!

На, возьми, Ленка ему свой пульт тычет. Вовка отмахивается.

Ты, Вов, напрасно так, мужики говорят. Демократия — это не просто когда голос, а еще когда тебе ежедневно по ушам ездят, за кого его отдать. И ты уже готов этот голос забить в глотку всяким агитаторам. У нас такая демократия вот где. Мы ею сыты по горло. Думаешь, почему народ за муйню? То-то и оно.

Ага-ага, Ленка рыжая встрепенулась, а знаете, как я вышла в лучшие продавщицы магазина «Брюки»? Да просто я клиенту товар не навязываю. Менеджер требует: облизывай их, облизывай, предлагай, спрашивай «что вы желаете», «что вам подсказать», а я ни в какую. Улыбаюсь клиенту, но первой на контакт не иду. Потому что нашего человека знаю как облупленного. Он вроде и хочет, чтобы облизывали, привык уже, но в глубине души по-прежнему терпеть не может, когда на него давят. И уверен, что хороший товар в лишней рекламе не нуждается. Вот так вам, ребята, муйню и впарили. Держи, Вовка, мой пульт и будь счастлив. Домой пойду. К муйне вашей готовиться!

Мужики сидят, будто в дерьмо опущенные. Солнце зашло, во дворе темно, холодно, страшно.

И муйня вот-вот.

Конечно, если сразу начнется — еще неизвестно, как у них пойдет, ведь предупреждали. А может, и тут надуют, вот что самое-то обидное. Вдруг эта история про муйню от начала до конца — обман.

Вовка стакан опрокинул быстро и за Ленкой рыжей убежал, едва сдерживая рыдания.

Баба Катя таз опустевший подобрала и говорит: вы, конечно, решите каждый за себя, а я скажу. Жили мы по-разному. И хорошего много видели, и плохого. Вот мне семьдесят два года, и бывает, накатывает такое подлое ощущение, будто всё мое поколение обокрали. Но у вас-то откуда это? Разве вам, кроме муйни, не на что надеяться? Не к чему стремиться? Возможностей мало? Плачетесь, жалуетесь, мол, тоска и разочарование — а представьте, из какой задницы мы страну поднимали. И какие идиоты, вам не чета, нами командовали. И как они всё профукали, что мы построили… Да я была бы обеими руками за муйню, если б она Россию исправила к лучшему. Только муйня не поможет, мужики. Потому что исправлять не страну надо, а людей. Это не Россия дурная, а вы дураки. А виноваты, по большому счету, ваши мамы-папы. И сейчас, пока осталось время, простите родителей своих за то, что они вас такими несчастными воспитали. Не умели по-другому, не знали. Как нас растили, так и мы. Вот, меня простите. Вот.

Чего спешишь-то, говорят мужики смущенно, не торопись, ты будто с нами прощаешься, зачем так пугаться муйни, все будет путем, честное слово. Эта муйня — какая надо муйня. И потом, когда она еще начнется. Если вообще начнется — мы и такую возможность допускаем.

Да она вообще не начнется, баба Катя говорит. Неужели вы до сих пор не поняли? Это же проверка была! Чтобы узнать, какие мы и на что годимся. И чтобы каждый сам понял, какой он. Чего именно выяснили про нас, я даже представить не берусь. А вот мы за эти месяцы ни капельки в себе не разобрались. Как не понимали себя, так и не понимаем. Нам думать и думать еще об этом. И, боюсь я, сколько нас ни заставляй, вряд ли мы до чего путного додумаемся. Не чужая душа потемки, а своя, в первую очередь. Ну, спокойной ночи, я пошла.

И ушла.

Ничего ей не сказали мужики на прощанье. Еще посидели немного, ни слова больше не говоря о муйне. Допили что было и тоже разошлись, унося наиболее уставших.

А утром, в девять, как и было обещано, пульт заморгал лампочкой.

Баба Катя на кухне пила чай, пульт лежал перед ней на столе, зазывно подмигивая красным глазом.

Баба Катя чай допила не спеша, отставила чашку, перекрестилась, улыбнулась чему-то мечтательно, протянула руку и нажала кнопку.

И началась муйня.

Tapс № 3 медленно катил вдоль длинного коридора ньюаркского кондоминиума «Стальная гора». При этом он насвистывал, и его свист эхом отдавался от голых бетонных стен, разрисованных бандитскими граффити. Огромный жилой комплекс часто сравнивали с городом в миниатюре. Если продолжить сравнение, то этот этаж можно было бы назвать весьма проблемным кварталом, однако мелодия, которую насвистывал Тарс, звучала весело и беззаботно. Ему она служила своего рода опознавательным знаком. Все, кто жил вдоль его маршрута, хорошо знали веселый ярко-вишневый торговый автомат, который насвистывал на ходу.

Коридор длиной в добрую милю тянулся вдоль всего здания кондоминиума. На пересечениях с другими коридорами он расширялся, образуя небольшие площади. Двигаясь вдоль очередного блока квартир, Тарс свистом оповещал их обитателей о своем появлении, а затем останавливался на ближайшей площади, давая жильцам возможность сделать необходимые покупки.

На перекрестке, куда выехал Тарс, уже стоял другой торговый автомат, и несколько человек с пакетами в руках выстроились в очередь. Это был ярко-оранжевый Акрополь с порядковым номером 23 на передней панели. Торговые автоматы Акрополь продавали готовые закуски: гамбургеры, пиццу, картошку-фри, лепешки тако[1] и газировку. Они не составляли прямой конкуренции Тарсу, ассортимент которого состоял из всяких полезных мелочей, печенья и карамелек.

Тарс № 3 припарковался рядом с Акрополем, и несколько человек, которые шли следом за ним по коридору, стали делать покупки. Затем площадь снова опустела, люди вернулись в свои квартиры, и два торговых автомата остались одни. Тарс, впрочем, продолжал насвистывать, надеясь привлечь еще покупателей, прежде чем двинуться к следующему перекрестку.

Как идут дела? — спросил Акрополь № 23.

— Отлично, — отозвался Тарс, перестав насвистывать.

— Ты слышал, на шестом этаже опрокинули и разграбили два торговых автомата?

— Шестой этаж — настоящий зверинец, — сказал Тарс и снова засвистел.

— Для чего ты свистишь?

— Не для чего, а почему, — поправил Тарс.

— Почему?

— Потому что я счастлив, — объяснил Тарс. — Счастлив и влюблен.

Оранжевый автомат промолчал. Тарс давно догадался, что торговые машины Акрополь не отличаются умом. Их примитивный мозг был не в состоянии постичь смысл таких понятий, как «любовь» и «счастье».

— Она моя постоянная покупательница, — добавил Тарс. — Живет на восьмом этаже в шеститысячном блоке. Напоминает испанку, но глаза у нее ярко-голубые. Можешь себе представить? Уверен, такое не часто встречается! Ее зовут Трина — имя я прочел на карточке, которой она расплачивается. Думаю, ей лет девятнадцать-двадцать.

— Трина… — повторил Акрополь. — Да, помню. Я тоже вносил покупки в дебет Трины. Она приобретала у меня легкие закуски. Ей нравятся лепешки тако с галльским соусом.

— Вот как?! Это очень интересно. Значит, тако с галльским соусом? Я тоже любил этот соус, когда… Что еще ты о ней знаешь?

— Несколько раз она покупала колу или фруктовый пунш.

— Хорошо. А еще что-нибудь?..

— Это все. Разве может быть что-то еще?

Ну и вопрос, подумал Тарс. Как будто человек состоит из одних только пищевых пристрастий! Впрочем, чего еще ожидать от этих Акрополей?

— Я хотел бы знать, о чем она мечтает! — проговорил он. — Какую музыку любит, откуда она родом, какой ее любимый цвет!..

Оранжевая машина несколько секунд молчала, пытаясь осмыслить последние слова Тарса.

— Зачем? — спросил наконец Акрополь. — Разве это поможет сбыть больше товаров?

— Нет, глупый! — отозвался Тарс. — Я хочу знать это просто потому, что она… Потому что Трина прекрасна! Я хочу знать о ней все! И не для того, чтобы продать ей больше товаров, а потому что я люблю ее. Люди всегда хотят знать друг о друге как можно больше, если они влюблены.

— Но ведь ты не…

— Трина!.. Какое красивое имя! Тебе нравится?

Акрополь № 23 снова замолчал, на этот раз — надолго.

— Как идут дела? — спросил он наконец.

— Прекрасно! — отозвался Тарс. — Блок квартир, где живет Трина, находится в середине моего дневного маршрута, так что я надеюсь снова увидеть ее сегодня!

— Ты слышал, на шестом этаже опрокинули и разграбили два торговых автомата?

— Ты ничего не понимаешь! — ответил Тарс и тронулся с места. Развернувшись, он покатил по площади к следующему коридору, на ходу насвистывая какую-то веселую мелодию.

Джефф Кинг растерянно ощупывал ремень, гадая, какой шальной порыв занес его сюда без оружия. И без напарника, которому следовало прикрывать его спину в десяти шагах. И без здравого смысла, который, должно быть, остался дома.

Этот переулок был хорошо знаком и вел от Пенсильвания-авеню до Эйч-стрит. Он даже был освещен, но сейчас, в полночь, фонари горели не слишком ярко. Однако даже сейчас вполне можно было бы разглядеть, что тут творится, если бы строители не заняли эту короткую дорожную артерию под временную парковку — а за любым из дюжины фургонов и пикапов мог спрятаться человек. Все, что он успел заметить, это метнувшийся в сторону черный силуэт.

Джефф медленно и осторожно продвигался вперед, чувствуя, как быстро и неровно бьется пульс. В переулке стояла оглушительная тишина. И вдруг она взорвалась. Звонил телефон, его собственный телефон, наличие которого было так же глупо и бессмысленно, как и отсутствие пистолета.

Бывший председатель сельсовета Матвей Кожанкин и известный сельский шалопай Саня Губошлеп осторожно подползали к складу боеприпасов. От мокрой травы веяло прохладой, за ворот каждую секунду падали сонные букашки, лицо норовила облепить клейкая паутина. Попалась им раз по дороге и ржавая борона. Саня Губошлеп едва не пропорол живот, — в последний момент Матвей успел ухватить его за рукав, оттянул в сторону.

— До чего страну довели! — шипел Матвей. — Добро кругом гниет и пропадает. Богатств, считай, на миллионы рублей, и все одно успокоиться не могут! Воруют и воруют…

— А мы с тобой чего сейчас делаем? — Саня Губошлеп хихикнул.

— Тоже вроде воровать идем.

— Ну, во-первых, не идем, а ползем, а во-вторых, воровать или не воровать — это про каждого отдельно надо говорить.

— Это как?

— А так. Воруют, Сань, тоже по-разному. Ты, к примеру, от шалопайства воруешь, а я по нужде.

— Ничего себе сказанул! — возмутился Саня. — У меня что же, и нужды, по-твоему, нет? Да если хочешь знать, я тоже нуждаюсь! Каждый день — и очень, очень.

— Твоя нужда — бутылки по утрам собирать, — угрюмо отозвался Матвей. — А после новые покупать.

— Ишь ты, какой умный!

— А вот и умный! Во всяком случае, свои патрончики продавать на рынок не побегу.

— Что же ты с ними делать собираешься?

— Да уж знаю — что. Возьму и сохраню, к примеру. Так сказать, на черный день.

— Во дает! Чего же их запасать-то? Не грибы.

— Правильно, не грибы. Только как вспыхнет народный бунт, так и я достану их из загашника.

— А ты точно знаешь, что он вспыхнет?

— Ясное дело! Все к тому идет. Деревни разваливаются, в городах электричество с теплом отключают. Конечно, вспыхнет.

— Вон оно как!.. Значит, обратно коммунизм начнем строить?

— А чем он был плох? Жили спокойно, не тужили. И хлеб был вкуснее нынешнего, и работенки на всех хватало. О людях я уже не говорю. Вконец опаскудился народишко. Всяк на себя теперь одеяло тянет. Никто власти не боится, по телеку порнушку крутят.

— А что, иногда бывает занятно…

— Вот и видно, кто ты есть. Занятно!.. — передразнил Матвей. — Дай таким власть, в одну неделю планету изгадят!

— Так уж и в одну!..

— Ну, не в одну, так в две… Я тебе, Санек, давно хотел сказать. Задумываться надо! Крепко задумываться!

— Это о чем же?

— А вообще… О смысле бытия, к примеру, о других вещах… Жизнь — она ведь штука текучая, — не заметишь, как пробежит мимо. А ты… Такой, понимаешь, лоб вымахал — и по-прежнему ничем не интересуешься.

— Чего это не интересуюсь!

— А того! На собраниях тебя не видать, газет не читаешь. Люди вон космос уже бороздят, по беспроводному телефону разговаривают, а ты как был Пномпень, так им и остался.

— Ты полегче!

— Чего полегче? Я, Сань, правду говорю. Мне тебя жаль. Катишься ведь по наклонной плоскости. Без тормозов.

— Ты будто не катишься!

— Я не качусь, я жду.

— Чего ты ждешь?

— А часа заветного. — Матвей загадочно улыбнулся. — Для таких, как я, заветный час всегда наступает. Тут главное — бдительным быть и ухо востро держать…

Бдительному Матвею капнула на голову птичка. Смахнув с головы непрошеный гостинец, бывший председатель поморщился.

— Давай, что ли, двигаться. Скоро светать будет.

Пробираясь меж низкорослых кустов, очень скоро они добрались до колючей проволоки. Взятыми из дома кусачками Саня Губошлеп живо проделал в изгороди просторное отверстие. Стараясь не шуметь, сообщники проникли на территорию воинской части.

— Ох, нажрусь! — приглушенно хохотнул Санек. Он явно предвкушал скорую наживу.

— Ты сначала дело сделай, ботало! — шикнул Матвей. — Не управимся до рассвета, останемся на бобах.

Саня озабоченно примолк. В словах мудрого Матвея угадывалась истина. До рассвета оставалось всего ничего. Конечно, воровать воинские боеприпасы ходили целыми деревнями, однако с удачей возвращались далеко не все. Оставаться же с пустыми руками отчаянно не хотелось. После вчерашнего у Саньки болела голова и подрагивали конечности. Это была та самая нужда, о которой он говорил Матвею. Нужда в лечении — быстром и качественном.

Склад только назывался складом. Боеприпасы на территории воинской части хранили под простенькими деревянными навесами, прикрыв для приличия несколькими слоями брезента. Получалось дешево и сердито. Порох, правда, отсыревал быстрее, зато и денег на капремонты не требовалось вовсе.

Приподнявшись с земли, Матвей внимательно осмотрелся. Ни собак, ни солдатиков поблизости не угадывалось. Только на вышке, скучая, курил бритоголовый молодец. Прожектор его светил в одну точку, и можно было с уверенностью сказать, что ничего вокруг часовой не видит.

— Вон та скирда! — нетерпеливо шепнул Санька Губошлеп. — Сержантик болтал, что патроны у них там.

— Скирда… — проворчал Матвей. — Еще скажи — стог.

— А как тогда? — искренне удивился Саня.

— Ясное дело — как. Не скирда, а это… как его… — Матвей, нахмурившись, промычал нечто невразумительное. Наименования кучи-малы, кое-как прикрытой ветхими брезентовыми пластами, он и сам не знал. — Ладно, хватит языком молоть. Если, говоришь, там, доставай нож.

Все свои действия они обсудили заранее, а потому, поддев один слой брезента и взрезав другой, подельники в два счета добрались до заветной тары.

— Ух, какой тяжеленный! — Саня Губошлеп с кряхтением вытянул наружу салатного цвета ящик. — Пуда три, наверное.

Три не три, но тащить ящик оказалось делом действительно нелегким. Пот градом стекал по их лицам, сердца оглушительно бухали под ребрами.

Когда уже пробирались через соснячок, на миг показалось, что за спиной яростно залаяли собаки. Это заставило их повернуть в сторону близкой горной гряды. Уходить низиной было, разумеется, легче, но это же наверняка понимали солдатики. И уж, само собой, никому из преследователей в голову не пришло бы, что найдутся такие умники, которые попрутся с тяжеленным ящиком вверх.

Увы, именно эта хитрость, в конце концов, и погубила отважную парочку. Вернее, погубила она Матвея. Пот по-прежнему заливал глаза, и, выбившись из сил, он попросту не заметил распахнувшейся под ногами расщелины. Препятствие возникло перед ним столь внезапно, что предпринять что-либо он попросту не успел. На миг ему даже показалось, что это даже не расщелина, а гигантский рот, который земля распахнула аккурат под ним. Так или иначе, но почва внезапно ушла у него из-под ног, и Матвей соскользнул вниз.

Если бы полету ничто не мешало, он наверняка бы расшибся насмерть. Но близкие стены тормозили движение. Цепляясь за каменную твердь руками, коленями и всем телом, Матвей крякал от болезненных толчков, проваливаясь глубже и глубже. Когда же падение завершилось, ноги Матвея, словно два солдатских штыка, по щиколотки вошли в податливую почву. Подшутив над бывшим председателем, судьба все же смилостивилась над ним, устлав дно расщелины толстым слоем хвои. Скопившись здесь за долгие десятилетия, она сыграла роль спасительного амортизатора. Затылком прислонившись к холодной скале, Матвей на несколько секунд прикрыл глаза.

— Эй! Кожанкин, как ты там? Живой или нет?

Матвей поморщился. Вопрос был — умнее не придумаешь.

— Мертвый… — прокряхтел он.

— Как это? — изумился наверху Санька.

— Да никак… — руками Матвей ощупал сначала голову, потом плечи и ребра, затем неспешно провел ревизию ног и поясницы. Кости были целы, видимых ран на теле не обнаружилось. Правда, начисто исчез боковой карман штормовки, а под мышкой зияла огромная дыра, но это было пустяком. Следовало радоваться, что после такого кульбита он умудрился уцелеть. Подняв голову, он разглядел далекую физиономию Саньки Губошлепа. На глаз оценил расстояние. Метров десять летел — не меньше.

— Сумеешь выбраться?

— Вот уж не знаю…

Матвей оглядел отвесные стены. Камень кругом был ровный да гладкий. То есть какой-нибудь альпинист наверняка бы выбрался из этой ловушки за пару минут, однако Матвей альпинизмом никогда не увлекался. Во всяком случае, подобный подвиг был ему явно не по зубам.

Санька Губошлеп хмурил лоб — тоже пытался что-нибудь выдумать. Матвею даже показалось, что он слышит, как поскрипывают мозги напарника.

— Ты это… Не скучай! Я сейчас ящик припрячу и за веревкой сгоняю. Лады?

Отпускать Саньку было опасно, однако иного выхода Матвей не видел.

— Только ты по-скорому! — строго прикрикнул он. — Одна нога здесь, другая там!

— Я торпедой, не сомневайся!..

Выдернув ноги из мягкого дерна, Матвей осторожно огладил ладонью стены расщелины. Подобные разломы в горных породах он встречал и раньше, однако сверзиться в один из них ему довелось впервые.

То и дело задирая голову, он неспешно двинулся вперед. Клаустрофобией Кожанкин не страдал, а вот ощущение того, что сверху того и гляди свалится что-нибудь увесистое, было чрезвычайно неприятным. Скажем, тот же Санька вспомнит о чем-нибудь, вернется и навернется…

Правый бок слегка ныл, саднила ободранная ладонь, но, как говорится — могло быть и хуже. Кроме того, Матвей не слишком рассчитывал на необязательного Саньку и надеялся выбраться из расщелины самостоятельно.

Он продолжал шагать, хотя в некоторых местах стены разлома опасно сужались. Приходилось протискиваться бочком да еще втягивать живот. Но это его не слишком беспокоило, благо заблудиться здесь было невозможно. Пространство из тех, что зовутся одномерными. Либо вперед, либо назад.

Неожиданно дорога пошла под уклон, и, подняв голову в очередной раз, бывший председатель с тревогой поглядел на сузившуюся полоску чистого неба. А еще через десяток шагов края расщелины окончательно сомкнулись, образовав подобие свода. Если бы не сгустившаяся темнота, это могло бы показаться забавным. Наверное, стоило повернуть обратно, но Матвей все же решил продолжить путь. Неудержимое любопытство влекло его в земной разлом. Он уже не сомневался в том, что перед ним расположен вход в пещеру. Многие из подобных пещер он с удовольствием осматривал в далеком детстве, и, возможно, именно эти ожившие воспоминания заставляли его двигаться и двигаться дальше. Руками он ощупывал стены, а после осторожно переставлял ноги.

Через некоторое время сумрак побледнел, каменная твердь глубинного разлома вновь проступила из мглы. Кажется, это была все-таки не пещера. Хотя… Матвей сморгнул и, не поверив глазам, протянул вперед руку…

Это было что-то вроде светящегося мха. Этакое подобие кочки, покрытой мягким сияющим ворсом. Так или иначе, но смотреть на этот свет доставляло странное удовольствие. Матвей погладил кочку и убедился в том, что мох и на ощупь оказался приятным — все равно как шерсть молодого кролика или котенка.

Осматривая источник необычного света, Матвей шагнул вперед и ойкнул. Ноги его вновь провалились в пустоту, и, потеряв равновесие, Кожанкин опрокинулся навзничь. В ту же секунду вокруг стало светло, и незнакомый голос воодушевленно произнес:

— Милости просим! Сколько же я вас ждал-то! Уже, признаться, и не надеялся.

Вздрогнув, Матвей поднял голову.

— Простите за высокий порожек, все никак не соберусь с ремонтом.

Матвей продолжал ошарашенно моргать. Ему протягивал руку маленького роста бородач.

— Бенедикт Валентинович, с вашего позволения. Можно просто Бенедикт.

— Кожанкин, — машинально представился бывший председатель.

— Матвей Кожанкин.

— Вот и чудненько! Уверен, вам здесь понравится!..

То, что перед ним не обычная пещера, Кожанкин сообразил сразу. Слишком уж светло и сухо. Правда, бетоном здесь тоже не пахло, — коридоры были вырублены в граните. Кроме того, здесь не наблюдалось электрических ламп, свет струился от знакомого мха, облепившего практически все потолки.

— Вот это да-а!.. — ведомый за руку бородатым человечком, Матвей неловко потирал ушибленный бок. — Никак бомбоубежище, а? — он догадливо подмигнул Бенедикту. — Ладно, не бойся, я из своих. В нужный час тоже готовлюсь вдарить.

— Вдарить?

— Ну да. Мы им это просто так спускать не собираемся! Ты-то сам кто? Никак сторож здешний?

— Ммм… Скорее, смотритель.

— Что ж, смотритель — так смотритель. — Матвей покрутил головой. — А где же у вас тут электричество?

— Зачем нам электричество? Мы здесь по-простому живем! Тепло, свет, пища — все исключительно натуральное.

— А телевизор?

— Телевизор? — бородатый обитатель пещеры озадаченно ущипнул себя за ус. — Телевизор, наверное, можно сделать, только надо ли?

— Обязательно! А как же? — Матвей даже удивился. — А новости? А события в мире? Опять же про цены на газ с нефтью надо знать… А если, скажем, война? Или американский президент опять что-нибудь не то затеет? Не-ет… Я, к примеру, без этого не могу.

— Ну, если без этого трудно, можно устроить… — мелкорослый хозяин пещеры забавно засуетился. — Вот, попрошу в наш кабине-тик!

По боковому туннелю он завел Кожанкина в небольшое помещение. Помимо шкафчиков с книгами здесь располагались несколько табуретов и стол. Посредине стола возвышалась конструкция, очень напоминающая школьный глобус. Разве что шар был не бумажный, а из стекла.

— Если не возражаете, это у нас и будет телевизором, — бородатый человечек хлопнул в ладоши, и шар осветился голубоватым светом. Прямо на стекле проступило лицо теледиктора.

— Старенький, — снисходительно произнес Кожанкин. — Навроде линзового. Это плохо.

— Почему плохо? — Бенедикт Валентинович испугался.

— Потому что ни звука, ни цвета. Опять же пульт к нему нужен. Как ты каналы-то переключаешь?

— Ах, вон вы о чем! — Бенедикт Валентинович облегченно вздохнул. — Ну, это как раз несложно. Хлопните еще раз, — появятся звук с цветом. А с каналами еще проще. Стоит ткнуть пальцем в какую-нибудь точку шара, и каналы сами собой переключатся.

— И много их тут?

— Ну-у, я даже не знаю… Должно быть, немало.

— Что ж, тогда ничего. — Матвей хмыкнул. — Тогда жить можно.

— Правда, можно? — Бенедикт Валентинович обрадовался. — Тогда, если вы не против, перейдем к главному.

— К продуктам, что ли?

— Не совсем, но… Если вас интересуют продукты, то брать их можно из рефрижератора. Это в соседнем помещении.

Бенедикт Валентинович снова подхватил Матвея под локоток, маленьким буксиром потянул за собой.

— Эй! Ты куда торопишься?

— В самом деле, — хозяин пещеры смутился. — Но после стольких лет… Вы представить себе не можете, как здесь порой тоскливо. Даже ночью просыпаешься и думаешь — когда же смена? Вроде и работа несложная, и интересно, а все равно невмоготу.

— Знакомо, — Матвей кивнул. — Я, после того как с председательства слетел, тоже сторожем оттрубил несколько лет. Чуть было не запил.

— Вот видите! Вы меня понимаете!

— Что ж тут непонятного. Сторожба — дело трудное. Опять же ответственность нешуточная…

— Вот именно, что ответственность! — воодушевился маленький бородач. — Еще какая! Иной раз подумаешь, сколько судеб зависит от твой работы, прямо страшно становится.

— А то! — Кожанкин сочувственно нахмурился. — Еще страшнее, когда вовсе без телевизора сидишь. Тогда прямо хоть волком вой. Опять же на гражданке не кормят сторожей, как у вас.

— Что, совсем не кормят?

— Естественно! Обычно ведь как? Что с собой принесешь, то и гложешь.

— Нет, нет! У нас с этим хорошо! Даже очень и очень! — испуганно затараторил Бенедикт Валентинович. — И напитки какие угодно имеются, и блюда самые разные.

— Если напитки, это приемлемо…

Бенедикт Валентинович всплеснул руками.

— А теперь предлагаю посмотреть наш главный объект.

— Думаешь, достоин? — Кожанкин чуточку опешил. — То есть я, конечно, не враг, но все-таки…

— Да какой же вы враг! Раз уж вы пришли сюда, конечно, надо показать!

Уже через минуту, проведя Матвея по веренице залитых мягким светом галерей, Бенедикт Валентинович привел своего гостя в огромный затемненный зал. Здесь, в отличие от коридора, светящегося мха уже не было. Зато по всему потолку сияли маленькие огоньки. В одном углу зала висел круглый желтоватого цвета плафон. В другом разместился видавший виды прожектор. Впрочем, плафон тоже был из стареньких — во всяком случае, чистотой не блистал и явно нуждался в хорошей тряпке. Но главной достопримечательностью здесь был, конечно же, темный огромный шар, подвешенный в середине зала.

— Впечатляет, не правда ли? — Бенедикт Валентинович взволнованно потер ладони. — Собственно, это и входит в мои обязанности — протирать линзы с лампочками, следить за температурой, смазывать вращающие механизмы. Как видите, ничего сложного. Термометр на стене, а вон тем рычажком регулируется температура. Тут вот в углу стремянка, если надо протереть свод. А в случае чрезвычайных ситуаций можно в зеркало посмотреть.

— В зеркало?

— Ну, да. Есть тут у нас старенький оптический детектор. Можно, конечно, и без него, но, как говорится, со шпаргалкой всегда сподручнее. — Бенедикт Валентинович смущенно заулыбался. — Помните, как в детских стишках? Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи… В общем, если возникают производственные затруднения — скажем, кориолисово ускорение не то или центр тяжести сместился…

— Чего ты на меня наседаешь, Беня? — Матвей фыркнул. — Зачем мне это?

— Ну, как же! Раз уж вы пришли сюда, думаю, вы должны это знать.

— Должен, но не обязан! — Кожанкин сердито поднял указательный палец. — Я, Беня, не какой-нибудь слесарь-сантехник, я бывший председатель сельсовета! Чувствуешь разницу?

— Ну, разумеется! Только видите ли… Это, конечно, всего лишь модель, но модель действующая. — Последнее слово Бенедикт Валентинович произнес с особой интонацией — чуть ли не с придыханием. — Пусконаладка произведена по всем правилам, комиссия объект приняла. Модель, сами понимаете, молоденькая, неопытная, так что без смотрителя тут никак нельзя.

— Что ж, нельзя — значит нельзя. — Матвей уважительно покачал головой. — Важно, что работенка непыльная!

Лицо бородатого смотрителя просветлело.

— Выходит, вам понравилось?

— А что ж тут не понравится? Тихо, тепло, опять же со жратвой полный порядок. Мне бы кто такую работку подкинул — сказал бы спасибо.

— Так ведь и я о том же! — с пылом воскликнул Бенедикт Валентинович. — Хорошему человеку и работу нужно соответствующую!.. Что же мы тут стоим, пойдемте!

— Е-мое! Опять ты меня куда-то тянешь, — Кожанкин недовольно поморщился. Но юркий Бенедикт не собирался его слушать. Уверенно сворачивая в проходы, он вновь подвел гостя к выходу из пещеры.

— Ну вот, — волнуясь, заговорил он. — Главное — помните: штатная единица предусмотрена одна-единственная. Всех прочих пещера спокойно выпускает.

— Это ты о чем? — недоуменно поинтересовался экс-председатель.

— О том, что с этой минуты вы становитесь здешним смотрителем.

— В каком таком смысле? — Кожанкин все еще не понимал.

— Пожалуй, это проще продемонстрировать, — Бенедикт Валентинович робко шагнул за порог. — Вот и все. Вы там, а я тут.

— Экий ты чудной, — Матвей рассмеялся. — Ну и что?

— Теперь ваш статус подтвержден фактически. Я — бывший смотритель, вы — нынешний. От себя же могу только пожелать всяческих благ и скорой смены!

— Постой! Куда это ты?

Но Бенедикт Валентинович все теми же семенящими шажочками продолжал удаляться прочь.

— Стой! — почуяв недоброе, Кожанкин ринулся за бородачом и грудью уперся в невидимое препятствие. — Черт! Это еще что такое?

Он сделал рывок, но ничего не добился. Нечто крепко удерживало его на пороге. Когда же в панике он ринулся вперед всем телом, та же упругая сила легко и просто отбросила его в глубь пещеры. Это казалось немыслимым, но случилось. Абсолютно пустое пространство оказывало человеку яростное сопротивление.

Опершись о стену, Кожанкин медленно поднялся, испуганно осмотрелся. Все вокруг казалось страшным, и все вокруг было чужим. Тем не менее кое-что он для себя уяснил: судя по всему, Матвей Кожанкин крепко влип. С этой самой секунды он превратился в здешнего пленника.

Барьер был устроен просто и надежно. Впускать — впускал, а вот выпускать не спешил. При слабом воздействии он мягко прогибался и нежно трепетал, при попытках же силового давления давал адекватный отпор. Так или иначе, но, стараясь пробить барьер телом, Матвей Кожанкин дважды оказывался на полу. Тот, кто строил этот чертов бункер, знал, что делал, и только сейчас до Матвея дошел смысл прощальных слов смотрителя. Штатная единица, как говорил Бенедикт Валентинович, предусматривалась ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ! Не двое и не трое, а всего одна! Из этого следовало, что барьер включился сразу после того, как ловкач Беня выскользнул за порог. То-то он вытанцовывал такими шажочками! Знал, собака, на что обрекает Матвея!

Кожанкин ударил кулаком по невидимому барьеру и в голос застонал. Он слышал истории про то, как вербуют бродяжек в «пиратские» артели. Здесь попахивало чем-то похожим. И что обидно — ведь не дурачок, не бродяжка! Кажется, и пожить успел, и всякое повидал на свете, а все одно купился! Хотя… Обстоятельства — они и есть обстоятельства. Не свались он в трещину, не наткнулся бы на бункер, не поддайся на уговоры Саньки Губошлепа — давнего любителя чужого добра, не случилось бы и всей этой катавасии. По всему выходило, что не просто так подбросила ему судьба этого Бенедикта. Верно, было какое-то распоряжение сверху — то ли в наказание за воровство, то ли еще за что.

Впрочем, думать об этом не хотелось, а рвать на себе волосы Матвей не собирался. Приняв случившееся как факт, он попросту начал исследовать свое новое жилище. Трижды обошел бункер, внимательно изучил все коридоры. Теперь, когда Кожанкин немного освоился, пещера уже не казалась ему столь необъятной. Всего-то несколько скромных комнатушек и метров сорок узеньких коридоров. Как он здесь появился — оставалось только гадать. Частично постаралась мать-природа, а что-то было доработано человеком. Более всего утешало, что в староватом на вид холодильнике действительно обнаружилась прорва самых разных продуктов. Правда, запечатаны они были в непривычную упаковку, но это Кожанкина особенно не смущало. Опробовав несколько блюд с пюре, рисом и мясной кашей, он взялся проводить ревизию напитков. И вот тут обнаружилось, что его крупно надули. Повсюду, куда ни совался Матвей, он находил молоко, воду, кефир, нечто напоминающее кумыс, газировку и прочую чепуху. Того же, чего жаждала его душа, в холодильнике не водилось. Никаких крепких напитков, ни даже самого слабенького пива. Матвей по-настоящему обиделся. Жизнь тотчас посерела, а думать о будущем стало вдвойне грустно. Наверное, в сотый раз он обругал свое доверчивое поведение, свою деревенскую незадумчивость. А ведь хитрец Бенедикт на что-то такое ему намекал! Неужели так трудно было порасспрашивать смотрителя, побольше разузнать о здешнем житье-бытье? Но так и не удосужился!..

Проходя мимо черного шара, Матвей в ярости пнул огромную махину. От боли в ступне у него тотчас навернулись на глаза слезы. Охнув, Кожанкин схватился за ногу и какое-то время стоял, согнувшись. Кое-как переведя дух, он выпрямился и, со злостью плюнув на шар, вышел из зала.

Остаток дня Матвей провел у выхода из пещеры. Повторные попытки обмануть барьер не увенчались успехом. Устав, он попросту сел у порога и время от времени тоскливо подавал голос. Звал то Губошлепа, то просто добрых людей. Увы, добрые люди, видимо, перевелись, никто не откликнулся…

Уже поздним вечером Матвей пальцем ткнул в хрустальный шар, и осветившаяся поверхность передала изображение какого-то иноземного города. И диктор на экране лопотал что-то непонятное. Лишь часа через два Матвей сообразил, что шар действительно являет собой подобие глобуса. Касаясь пальцем той или иной точки, Кожанкин включал и телепрограммы указанного региона. Правда, расположение стран на глобусе он помнил довольно смутно, однако, действуя наугад, очень скоро сумел обшарить всю Землю, добравшись в том числе и до своего родного края.

Глядя на лица знакомых артистов, на улицы российских городов, Матвей чуть было не расплакался, и только известие об очередной планетарной катастрофе разрушило его лирический настрой. Как выяснилось, за время, проведенное им в бункере, бедная Африка содрогнулась от могучего подземного толчка. Землетрясение разрушило несколько населенных пунктов, оставило без крова сотни семей. Сила подземного толчка по разным оценкам колебалась от десяти до двенадцати баллов. Матвей не знал — много это или нет, но экран демонстрировал плачущих жителей, оставшиеся на месте поселков руины, больницы, переполненные ранеными. На этом фоне безобидным показалось даже фантастическое затопление американского городка Остин. Последнее событие кое-кто из ученых именовал настоящей мистикой. Район, больше знакомый с засухами, нежели с дождями, был подвергнут водной атаке, каковой не знал ни один город мира. Водопад, низринувшийся на крохотный городок, легче легкого смывал мосты и валил деревья, разрушал промышленные предприятия и дома. Даже энергичная помощь властей оказалась бессильной. О количестве погибших никто не сообщал. Видимо, точных цифр пока еще не знали.

Взволнованный всем увиденным, Кожанкин лег спать. Ему было стыдно, но в глубине души бывший председатель сознавал: чужое горе, да еще таких невероятных масштабов, принесло ему некоторое облегчение. Во всяком случае, уснул он действительно быстро. Тревожные сны в эту ночь бывшему председателю не снились.

Изучением механизмов, вращающих шар, он занялся прямо с утра. Внимательно перечел куцую инструкцию, перелистал книги, стоящие на полках. Увы, все они были довольно странные. Даже названия вызывали если не оторопь, то по крайней мере удивление — «Периодичность бед», «Фатум в свете техногенных тенденций», «Рок и цикличность знаковых событий» и пр. Словом, книги Кожанкина не увлекли. Вместо этого он предпочел заняться тем, что было понятнее — смазал техническим маслом огромные шестерни, стер жирную пыль с желтого плафона, подкрутил гайки металлических станин. Снять кожух с двигателя не удалось, однако, как ему подумалось, в этом не было особой нужды. Вал стремительно раскручивался, ладонь ощущала едва заметную вибрацию, многоступенчатая шестеренчатая передача передавала вращение на шар. Именно на него Матвей и переключил внимание, покончив с механизмами. Правда, изучение поверхности черного шара мало что ему дало. Был шар бугристым и неровным, местами влажным, а местами сухим. Матвей прижимался к нему ухом, и ему казалось, что он слышит, как вздыхает и вздрагивает черная масса. Во всяком случае, от поверхности шара явственно веяло теплом. Это было странно и это настораживало. Словно и не камень исполинских размеров вращался в зале, а необычное живое существо. До боли в глазах Кожанкин всматривался в малейшие складки на черной поверхности, но разглядеть что-либо интересное так и не сумел. Дело осложнялось тем, что, нависая над шаром, Матвей невольно заслонял свет от светильника и прожектора, а спичек с фонарями в бункере отчего-то не водилось.

Еще один сюрприз Матвей обнаружил в ванной комнате. Точнее говоря, Матвея поразила даже не сама комната, сколько зеркало над умывальником. Зеркало было двухсторонним, и почти сразу Кожанкин заподозрил, что здесь также не обошлось без фокусов. Он начал рассматривать зеркало со всех сторон, и фокус действительно скоро обнаружился. Задняя сторона зеркала была более темной и мутной, но главная изюминка заключалась в том, что зеркальная поверхность отражала не ванную комнату, а просторное незнакомое помещение с резными балкончиками под потолком, с высокими черными колоннами. И сам он стоял посреди этого зала — все с той же трехдневной щетиной на щеках, с легкой ссадиной на лбу. А еще в облике Кожанкина наблюдалось нечто странное. Это сложно было описать словами, но имелось какое-то едва уловимое несоответствие. То ли отражение его не так улыбалось, то ли таилось в глазах двойника нечто инородное, пугающее.

Вращая зеркало, Матвей еще долго вглядывался в видимое. В волнении покидал ванную комнату и снова возвращался. Он никогда не считал себя красавцем, однако все-таки верил, что в облике его присутствует нечто исконно мужское, отдающее старорежимным благородством. С чего бы еще сельчане выбрали его председателем? Оно конечно — председательствовать тогда мало кому хотелось, но ведь никто не предложил, к примеру, того же Саньку Губошлепа! Кроме того, был Матвей человеком разносторонним — любил рыбалку, рассуждал о политике, читал местную периодику. А еще Кожанкина волновали кризисы. В первую очередь, тревожил кризис театрального искусства, во вторую — кризис российского хоккея. То есть в театрах ему бывать не приходилось, а вот за хоккейными состязаниями он следил с большим вниманием. Саньке же было плевать и на театр, и на хоккей. Да и нос у Саньки был не по годам пористый, рожа поражала обилием фиолетовых пятен, половина зубов была безнадежно испорчена. А все, конечно, от пьянства. То есть Матвей тоже пил, но, как он считал, весьма умеренно. «Только по праздникам», как говаривают иные мужчины. А вот Санька пил без всяких календарей. Пил, когда мог и когда были в наличии деньги.

Кожанкин продолжал всматриваться в зеркало, и ему начинало казаться, что о чем-то важном он уже догадывается. И все же озарение не приходило. Пугливые мысли только касались его макушки и тут же отлетали прочь. А ведь смотритель тоже говорил что-то такое про зеркало, но что именно — Матвей никак не мог вспомнить.

От всего этого впору было свихнуться, и Кожанкин успокаивал себя тем, что каждый день съедал из холодильника что-нибудь новенькое, благо продукты появлялись в завидном количестве и неведомо откуда. При этом ничто не скисало и не портилось, а недоеденное накануне удивительным образом исчезало.

Засыпая по вечерам, Матвей внушал себе, что никакого бункера нет и в помине, что в действительности он всего лишь спит и видит один затянувшийся сон. Отчаянно хотелось проснуться, однако пробуждение не наступало.

Догадка явилась не сразу.

Все произошло после того, как однажды утром Матвей Кожанкин, наскоро ополоснув лицо и сделав зарядку, прошелся тряпкой по немногочисленной мебели бункера, а заодно обмахнул веничком черный шар. Такое случалось с ним нечасто, но так уж вышло, что здесь, под крышей бункера, ему захотелось вдруг уюта и чистоты, захотелось мало-мальского порядка. Дома, когда выпадало подобное настроение, Матвей чистил зубы и протирал поверхность стола скомканной газетой. Порой доходило до того, что он появлялся во дворе и начинал воспитывать скучающих малолеток. Рассказывал им про старые времена, про демонстрации и субботники. Вот и в этот день он долго и с удовольствием обрабатывал веником черный шар, а во вращающиеся шестерни вылил добрую половину масленки.

Этим же вечером телеэкран вновь продемонстрировал ему картины жутких разрушений. Страшные ураганы промчались по планете, вызвав опустошение сразу в нескольких странах. Рухнуло наземь около полусотни гражданских самолетов, погиб урожай зерновых на Украине, а очередная война, которую попытались развязать США в какой-то маленькой африканской стране, захлебнулась из-за смерчей, уничтоживших разом несколько эскадрилий. Дрожащим голосом диктор сообщил, что, угодив в шторм, утонул и любимый авианосец США «Гарри Трумэн».

Трумэна, сжегшего некогда Токио и население Хиросимы с Нагасаки, Кожанкину было не жаль, а вот иные разрушения заставили его поежиться. Не подлежало сомнению, что планета переживала очередной катаклизм. Сбывались прогнозы вечно недовольных экологов, а беснующиеся пессимисты вновь потрясали кулаками, хором обещая гораздо худшие времена. Странное дело, но даже отражение в зеркале пыталось показать Матвею кулак. Свои собственные руки он волевым усилием спрятал в карманы. Отражение подчинилось, но как ему показалось, с очень большой неохотой.

Как бы то ни было, но спал Матвей на этот раз беспокойно — часто вздрагивал во сне, то и дело поднимал голову, застывшим взором вглядываясь в близкую стену. От непривычных мыслей его бросало то в жар, то в холод. Хотелось на воздух — под открытое небо, но об этом приходилось только мечтать. Уже под утро Матвею приснился короткий и чрезвычайно неприятный сон. Черный огромный шар крутился в полумгле перед глазами Кожанкина, а бывший председатель силился его остановить. Шар был жутко тяжелым и никак не желал подчиняться. Это выводило Матвея из себя, и он бил по упрямому шару кулаками и ногами, бодал его головой. Уже в момент пробуждения, обессилев от бесплодных попыток, экс-председатель набрал полную грудь воздуха и что есть сил дунул на шар. Черная поверхность пошла рябью, что-то в ее многочисленных складках радужно заискрило. А в следующий миг Матвей с ужасом осознал: причина многочисленных жертв, наводнений и землетрясений крылась отнюдь не в природных катаклизмах. Причиной всех бед был он — Матвей Кожанкин, волею судьбы заброшенный в этот чудовищный подвал…

К серии экспериментов он подошел по-возможности осторожно. Для начала следовало выдумать что-нибудь простенькое, не влияющее прямым образом на черную махину шара. Основательно поломав голову, Матвей в конце концов ограничился тем, что как следует протер висящий в углу запыленный прожектор. В самом деле, свет — это только свет, и Матвей надеялся, что последствий не будет вовсе. Увы, он ошибся. Результат не заставил себя ждать, и об усилившейся активности солнца разом заговорили все каналы телевидения. На какую бы точку глобуса ни указывал палец Матвея, всюду наблюдалось одно и то же. По словам взволнованных дикторов, практически во всех регионах планеты температура воздуха успела превысить рекордные отметки. Люди получали солнечные ожоги, от жары теряли сознание, падали прямо на улицах. В Египте, Иране, Турции и Испании правители даже вынуждены были ввести чрезвычайное положение, отменив все работы под открытом небом. Таким образом они старались хоть как-то приуменьшить вред, наносимый лучами обезумевшего светила.

Так и не досмотрев цикл вечерних новостей, Матвей в панике метнулся к регулятору температуры и разом перевел его на несколько делений. Результат не замедлил сказаться, и уже на следующий день ученые экологи дружно заговорили о близости очередного ледникового периода. Матвей поднял рычаг чуть выше, и положение стабилизировалось.

На какое-то время он успокоился и перестал экспериментировать. Зеркало также перестало гримасничать, впервые показав Кожанкина улыбчивым и умиротворенным. Все это отдавало явной чертовщиной, и от непривычных мыслей голова Матвея продолжала кружиться. От частых переживаний стало покалывать в левом боку — то ли сердце, то ли какой иной совестливый орган.

Самое обидное, что никаких рациональных выводов он сделать так и не сумел. По всему выходило, что либо над ним откровенно насмехались, либо, рассказывая о должности смотрителя, Бенедикт Валентинович действительно не лгал. Хотя понять — что же именно он имел в виду, говоря о «действующей модели», было довольно сложно. В самом деле, если есть живая планета, при чем тут какая-то модель? И если даже кому-то взбрело в голову изготовить подобие Земли в миниатюре, то каким образом это сказывается на реальном положении вещей — на погоде, на состоянии здоровья людей, на солнечной активности?.. Проще было предположить, что в бункер заманивали простаков вроде него, а после, имитируя телепередачи, потешались над реакцией очередной жертвы. Подобный вариант Кожанкина совершенно не устраивал, и в роли жертвы он оказываться не желал.

Несколько дней Матвей только и думал об этом, и черные мысли дали свои ростки. Следующий эксперимент он проделал скорее со зла, стремясь насолить своим виртуальным тюремщикам.

Верхнюю часть шара, где, по идее, должна была располагаться Арктика, он окропил горячим чаем, а страны, где, согласно рекламе, текли вдоль кисельных берегов молочные реки, щедро припорошил солью.

Вечерний цикл теленовостей он снова не сумел досмотреть до конца. Америка с Европой задыхались от соляных бурь, в Арктике началось таяние льдов, дамбы Нидерландов прорывало одну за другой. При этом журналисты не скупились на эмоции, а всевидящие камеры услужливо показывали разрушенные дома, утонувших животных и покалеченных людей. Это было уже слишком, и, не выдержав, Матвей выскочил из комнаты.

Голова его плавилась от мыслей, руки ходили ходуном.

ОНИ действительно могли засадить его сюда — не столь уж сложно это было сделать! Они могли намудрить с зеркалом и барьером, могли подвесить к потолку черную вращающуюся махину. Но ОНИ не ограничились этим! Они показывали ему картинки! А на картинках люди рыдали и жаловались на невзгоды, ругали бушующую стихию и умирали. По мнению Матвея, ЭТО невозможно было сыграть. Благо и времени на фиктивные съемки отводилось совсем немного. Из всего этого следовала одна простая вещь. Все, что ему показывали, было правдой. Необъяснимой, грандиозной и жестокой.

В состоянии шока он несколько раз ударил кулаком по оскаленному зеркалу. Его отражение глумливо кривилось и показывало язык. Более Матвей находиться здесь не мог. С утробным рыком он ринулся к выходу. С разбегу попытался одолеть силовой барьер, но у него снова ничего не получилось. Все та же незримая сила остановила его, безжалостно отшвырнув назад. На четвереньках бывший председатель сельсовета вернулся к порогу и в голос зарыдал. Вволю наплакавшись, он попробовал звать на помощь. Сами собой на глазах вновь выступили слезы. Наверное, никогда в жизни он не кричал так тонко и жалобно. Очень скоро голос его сел, и крик перешел в сиплый кашель.

Тем не менее Матвея услышали. Знакомый голос откликнулся издалека. Это был Санька Губошлеп.

Санек ввалился в пещеру веселый и пьяный. Как и уверял Бенедикт Валентинович, барьер на второго гостя не подействовал, и уже через мгновение бывший напарник стоял рядом с Кожанкиным. Никогда прежде Матвей не испытывал столь сильных чувств. Он даже не мог предположить, что появление известного на всю округу пьяницы вызовет у него такую бурю восторга. Кожанкин стиснул Губошлепа в объятиях, лицом вжался в тощенькую грудь.

— Санька! Милый! Наконец-то!..

Губошлеп, не ожидавший такого проявления чувств, был явно смущен.

— Ладно, чего там… Мы своих нипочем не бросим.

— Сколько же я тебя ждал! Думал, уже свихнусь.

— Так это… — Санька виновато заморгал. — Я же за веревкой бегал. Потом узлы вязал. Без нее как бы я к тебе спустился? А потом ведь и товар надо было пристроить. Ну, и это… Немножко, конечно, отметили…

Если верить календарю, губошлеповское «немножко» растянулось на две с половиной недели, однако Матвей не стал упрекать приятеля. Куда важнее было то, что напарник в конце концов появился. А потому он продолжал тискать Саню в объятиях, дружески хлопал его по спине.

— А ты, я вижу, тут тоже неплохо обжился. — Вихрастая голова Сани Губошлепа оживленно вертелась. — Даже не знал, что тут могут быть такие хоромы.

— Это еще что! Я тебе такое покажу — ахнешь! — ухватив Саню за руку, Кожанкин потянул его в глубь бункера. — Здесь, брат, и холодильник волшебный имеется, и самое настоящее телевидение. Я так полагаю, осталось после наших военных. Техника такая, что нам и не снилась.

— Сила! — Губошлеп зачарованным взором уставился на забитые продуктами полки холодильника.

— Холодильник — ерунда! — Матвей захлопнул дверцу рефрижератора и повел Саню в зал с шаром. — Главная сила здесь! Это Земля, понимаешь? Действующая модель.

— Вот это да! — Саня покачал головой, обозревая махину черного шара. — А зачем она нужна — эта твоя модель?

— Я же толкую: наследие союзных времен. Тайное оружие империи. Я сначала не понимал, а потом догадался. У кого есть такая модель, может всем миром заправлять, представляешь?

— Это как же?

— Ну, к примеру, ты берешь и поливаешь шар из шланга. Да не где попало, а там, где расположены страны твоих недругов. И все! У них начинаются потопы, то-се, а правители срочно запрашивают помощь. А ты идешь потом к глобусу и проверяешь результаты.

— Какому еще глобусу?

— А та штуковина на столе, видишь? Это и есть телевизор, только в сто раз лучше. Показывает картинки со всего мира.

— Как же это может быть?

— Откуда мне знать? Я же говорю — техника. В старые времена еще и не такое строили. Или забыл, кто первый спутник запустил в космос?

— Американцы, что ли?

— Сам ты американец! Вот и видно, что неуч.

— Может, и неуч, а только товар грамотно пристроил! — Санька обиженно тряхнул сумкой. Внутри отчетливо звякнуло стекло. — В ящике-то не патроны оказались, а взрывчатка. Самая натуральная. Я и тебе брусочек принес показать. Точь-в-точь как мыло хозяйственное. Заодно пузырей штук пять прихватил.

Матвей невольно сглотнул.

— Паленка небось?

— Ну да! Я же говорю, товар пристроил как положено. Бабок отвалили вагон. — Санька кивнул в сторону холодильника. — Так что давай. У тебя закусь, у меня — основа. Чего время зря терять?

— Что ж, повод и впрямь имеется. — Ощутив колебание, Матвей оглянулся на черный шар.

— Чего ты? Вот же они родимые! Ждут не дождутся, когда их оприходуют! Только взгляни — пузырек к пузырю!

Услышав призывный звон стекла, Матвей решительно зашагал к холодильнику…

— Не-ет, ты, Кожанкин, точно лох! — орал распаленный Санька. Он приближал свое лицо к Матвею, во все стороны разлетались слюни. — Закуски — море, жилплощадь — царская! Ни тебе участковых с вытрезвителями, никакого, понимаешь, паспортного режима! А ты сопли распускаешь, на судьбу жалуешься!

— Значит, тебе тут нравится?

— А чего! Явно лучше, чем в наших деревенских трущобах. Нашел, с чем сравнивать! В магазине один хлеб с солью, из бесплатных удовольствий — одна вода из колодцев!

— Зато тут ответственность, как ты не понимаешь! — Матвей несогласно качал головой. — Я же не просто сторожем — я смотрителем назначен!

— Ну и что?

— Как это что! Получается, что от меня зависит благополучие Земли.

— Да ну!

— Вот тебе и «да ну»! Я, может, здесь плюну, а где-нибудь сель сойдет, я пальцем чуть сильнее нажму, а там полгорода исчезнет. Вот и думай!

— А чего тут думать? Не хочешь плевать — не плюй. И пальцы где ни попадя не суй.

— Но это ж какое напряжение нервов требуется!

— Нервы! — Санька Губошлеп хохотнул. — Нервов, к твоему сведению, нет.

— Как это нет?

— А так — еще одна сказка ученых. В Европе выдумали, а у нас подхватили. Я статью читал. В одном научном журнале.

— Каком еще журнале?

— Названия я не помню. Помню только, что журнал научный был. И про нервы там было черным по белому написано.

Санька говорил это с такой убежденностью, что Кожанкин не нашел, чем возразить. Увы, водка по-разному влияла на их организмы. У Матвея в голове мутилось, у Саньки же странным образом ум становился более живым и острым, что при возрастающей задиристости превращало Губошлепа в жуткого спорщика. Каждая новая порция алкоголя добавляла ему самоуверенности, а любая аргументация Кожанкина казалась ему смехотворной.

— Да будь я на твоем месте, я бы вот так всех держал! — Санька потряс сухоньким кулачком. — Это ж такое место! Как раз для сильной натуры!

— Так садись! — Матвей великодушно махнул рукой. — Будешь за температурой следить, пыль протирать. Может, и справишься.

— А то нет! — Санька задиристо выдвинул вперед нижнюю челюсть. — Ясное дело, справлюсь!

— Слушай!.. — Матвей взволнованно ухватил Саньку за кисть. — А это ведь идея! Давай меняться? Я на свободу, а ты сюда.

— В смысле?

— Ну, в смысле, что все это, — Матвей обвел помещение рукой, — будет отныне твоим.

— И телевизор?

— Ну да!

— А холодильник?

— И холодильник тоже. Я же говорю — все! Будешь полновластным хозяином бункера.

— Хозяином — это я люблю…

— Ну вот! — хмельная мысль окончательно завладела Матвеем. Он радостно хлопнул Саньку по плечу. — Мне, понимаешь, тяжело, а ты наверняка справишься.

— А то нет! Небось не дурнее паровоза!

Матвей восторженно хохотнул. Все и впрямь вставало на свои места. Раз уж он устал, нужна подмена. Значит, и Санька — не случайность, а все та же судьба. Тем более, что работка действительно несложная. Вполне возможно, именно для таких дурачков, как Санька, она и предназначена. Сиди себе, глотай кефир и смотри телевизор! А он, Матвей Кожанкин, бывший председатель и бывший член партии, создан наверняка для других, более интеллектуальных дел. Опять же и нервы Матвея не сравнить с Санькиными. Может, у того и впрямь никаких нервов нет. А у Кожанкина есть, и, судя по всему, немалое количество.

— Так мы договорились?

— Ну дак…

Матвей подпрыгнул на табурете. Желание оказаться под вольным небом было столь сильным, что ему не терпелось поменяться с Санькой прямо сейчас.

— Тогда давай, командуй. А я, пожалуй, пойду.

— А пузыри? Вон их еще сколько.

— И это тоже будет все твоим.

— Тогда я провожу, — Санька попытался было подняться, но его опасно качнуло, и он вновь шлепнулся на табурет.

— Сиди уж, провожальщик! — Кожанкин беззлобно рассмеялся. — Дорогу я знаю, как-нибудь не заблужусь…

Зайдя в ванную комнату, он омыл лицо холодной водой, без особого любопытства глянул в зеркало. Там гримасничало и подмигивало какое-то чудище с клыками. Погрозив ему пальцем, Кожанкин двинулся к выходу.

На этот раз его ничто не остановило. Все работало, как положено. Двое людей создали критическую массу, и барьер снова был снят.

Пройдя шагов тридцать по устланному хвоей дну расщелины, Матвей разглядел свисающую сверху веревку. Санька не соврал, — по всей длине веревки действительно были накручены массивные узлы. Цепляясь за них, Кожанкин кое-как выбрался из пропасти. Глянув вверх, восторженно всхлипнул.

Над ним расстилалась звездная ночь, густо пахло сосновой смолой, и пели невидимые в темноте комары. Помотав тяжелой от хмеля головой, Матвей поднялся на ноги и шатко зашагал вниз по склону. Выбравшись на открытую поляну, широко раскинул руки и со стоном повалился на землю. Ум кружило в сладком хороводе, от ощущения долгожданной свободы хотелось петь. Но он не запел, а сомкнул веки. Сила выпитого оказалась сильнее, и Матвей заснул.

Утро давно превратилось в день. Расплываясь от востока, голубая акварель успела залить все небо. В это самое небо Матвей и смотрел сейчас, лежа на мягкой душистой траве. Высоко над ним пролетела сорока, звонко отбил дробь трудяга дятел, в глаз упала какая-то соринка. Все умиляло Кожанкина, все порождало глубоко внутри какую-то священную дрожь. Теперь он уже не жалел, что покинул бункер, оставив волшебный холодильник и всевидящий телеэкран Губошлепу. Свобода того стоила. А Санька — что ж… Он, конечно, с работой справится. Это вам не синхрофазотрон и даже не компьютер. Жаль, не успел рассказать ему про зеркало, да только что в том зеркале? Не такая уж и полезная вещь, как выяснилось. Одни рожи да гримасы неприличные. Словом, мутно и непонятно. Главное — не экспериментировать и вовремя смазывать механизм. А для этого особых талантов не требуется…

Успокоив себя подобным образом, Матвей поднялся на ноги, отряхнул штормовку от хвои и неспешно зашагал по направлению к деревне.

На первое содрогание почвы он не обратил внимания. Решил, что почудилось. Но когда земля содрогнулась повторно, Кожанкин замедлил шаг. Прислушиваясь, настороженно оглянулся. Теперь уже не вызывало сомнения, что с природой вокруг творится что-то неладное. Притихли птицы, а подземные толчки становились все более явственными.

И только тут Матвея шарахнуло по голове, словно обухом. И страшно стало так, что по всему телу выступил холодный пот. Вспомнились слова Саньки Губошлепа про взрывчатку, вспомнился его боевой настрой. Он ведь вовсе не шутил! Наверняка приволок в бункер эту мерзость! А ну как попробует взорвать модель? У него, дурака, ума хватит!..

Сначала неуверенно, потом все быстрее Матвей Кожанкин побежал в направлении расщелины.

— Господи! Только бы успеть!..

Раздался грохот, с деревьев обильно посыпалась хвоя. Не удержавшись на ногах, бывший председатель упал. Вскочив, снова побежал. Теперь землю трясло беспрерывно, потемневшее небо полосовали молнии, неведомо откуда потянуло запахом гари.

— Кому Землю доверил! Олух царя небесного!.. — часто спотыкаясь, Матвей мчался к расщелине. Пот заливал глаза, в висках обморочно стучало. Было ясно, что он не успевает. Поднявшийся ветер стремительно перерастал в ураган, почва шевелилась под ногами, словно туша разбуженного чудовища.

Все случилось в ту самую минуту, когда Матвей достиг наконец цели. Трещина, к которой он приблизился, неожиданно поползла вширь, а из глубины полыхнуло жарким слепящим пламенем. Это и было началом конца. Пробив голубой щит, звезды огненным дождем посыпались вниз, луна треснула пополам, и мир погас, словно перегоревшая лампочка…

Маргарет Гендерсон By, войдя в режим «телеприсутствия», направляла прокси в глубину рифта[4] Тигрис, когда ее вызвал Дзю Шо. Другие члены ее команды сдались один за другим, и теперь только она погружалась в расщелину шириной не более сотни метров между розоватыми скалами, покрытыми гладкими наростами. То был слой самых обычных вакуумных организмов — мозаика из сотен штаммов одного и того же вида. Тут и там из него торчали ярко-красные «плети» — виды-симбионты, откладывающие внутри своих оболочек кристаллы сульфата железа.

Казалось, что этот слой тянется вниз бесконечно. Еще ни один зонд или прокси не достигал дна рифта, до которого оставалось еще более тридцати километров. Микроскопические чешуйки железно-серных комплексов, отслоившиеся клетки, извергнутые шарики углеродных соединений и другие летающие частицы парили, словно туман или снег, а вакуумные организмы образовывали наросты и ажурные сетчатые структуры из нитей восстановленного металла, которые из-за какого-то фокуса сверхпроводимости создавали в радиодиапазоне широкополосный электромагнитный резонанс, пульсирующий подобно медленному биению гигантского сердца.

Все это забивало помехами канал «телеприсутствия» между операторами и прокси. Только что Маргарет «видела» панораму шириной в 320 градусов «глазами» микроволнового радара малютки-прокси, чувствовала, как вакуум непрерывно «высасывает» ее оболочку, ощущала резкий запах чрезвычайного холода (всего на тридцать градусов выше абсолютного нуля) и сложный вкус вакуумного смога (подгоревший сахар, горячая резина, смола), слабые струйки водорода, выбрасываемого из складчатого сопла прокси, когда та поддерживала ориентацию относительно поверхности скалы во время спуска, сжав тугой клубок щупалец вокруг клина релейного передатчика. А через секунду оказывалась в своем теле, лежащем внутри операторского кокона в теплой темноте — в глазах мелькают фосфены[5], а в ушах звучит «белый шум», пока блок связи подыскивает работающую частоту, связывается с прокси, и — щелк! — она снова опускается в провал между розовыми скалами.

Сработал сигнал экстренного вызова, вспыхнув по панораме белыми звездочками.

— Вас вызывают, босс, — прозвучал голос ее заместителя, Эрика Керенайи.

Маргарет заблокировала и сигнал, и звуковой канал. Она уже спустилась на километр ниже своего предыдущего рекорда и хотела опуститься как можно ниже, прежде чем закрепить телеметрическое реле. Развернув прокси по продольной оси, она увеличила рабочую амплитуду микроволнового радара. Далеко внизу стали различимы холмики и бугры, прилепившиеся к плоской поверхности скалы, тек-стурированные выступы, напоминающие мозговой коралл, бессистемно ориентированные кратеры. И что-то еще — облака органических веществ. Возможно, это…

Снова экстренный вызов. Эрик отключил ее блокировку.

Маргарет выругалась и подлетела к скале, распрямляя щупальца и всаживая клин передатчика в розоватую шершавую поверхность, покрытую черными сосочками и напоминающую гигантский язык, мгновенно примерзший ко льду. Реле автоматически выстрелило якорные зацепы. Отдача отшвырнула малютку-прокси, заставив ее кувыркаться, пока она рефлекторно не стабилизировалась, ловко выпустив струйки газа. Картинка забилась пятнышками помех, восстановилась, но связь тут же полностью прервалась. Маргарет нажала клавишу, превращающую кокон в кресло. Закрывающая лицо маска автоматически поднялась.

Перед ней стоял Эрик Керенайи.

— Босс, с вами хочет поговорить Дзю Шо. Немедленно.

Работу им предложили в форме «закрытого контракта». Точную информацию о том, в чем эта работа будет заключаться, ученые получили, только когда хабитат — космическое поселение — уже отправился в путь. Но всем установили хорошие оклады и пообещали щедрые премиальные после завершения, и Маргарет Гендерсон By, выиграв конкурс на этот контракт, прихватила с собой большую часть своих коллег с предыдущей работы и стала лелеять робкую надежду, что это событие наконец-то переломит тяготеющее над ее семьей невезение.

Ученые оказались на «Ганапати», новом хабитате, основанном в результате альянса двух старейших патрицианских семей Содружества. Он имел стандартную конструкцию: базальтовый астероид, выжженный изнутри гигаваттным рентгеновским лазером. Выброшенные через сопла остатки испаренной породы придали глыбе вращение, обеспечивающее на внутренней поверхности «оболочки» силу тяжести в две десятых от земной. На условной корме расположились заводы и мощные двигатели, Имея арендованные устройства искусственного интеллекта для перемалывания информации и фабрики, синтезирующие экзотические пластики из биомассы сахарного тростника и масла генетически усовершенствованного рапса, хабитат получал доход, вполне достаточный для выплаты процентов по займу на свое сооружение, взятому на бирже Содружества, но слишком скромный для привлечения новых граждан и рабочих. Он все еще не был окончательно оборудован, а население составляло лишь треть от оптимального.

Его Звездная Палата — молодая, амбициозная и нетерпеливо стремящаяся обрести независимость, от своих семей — решила сыграть по-крупному, И теперь они гнались за легендой.

Восемьдесят лет назад на астероиде, расположенном на внешнем краю Пояса Куйпера, был начат эксперимент по ускоренной эволюции хемоавтотрофных[6] вакуумных организмов. Экспериментом управляла холдинговая компания, зарегистрированная на Ганимеде, но ее истинным тайным владельцем был Демократический Союз Китая. В те дни компаниям и правительствам Земли было запрещено действовать в Поясе Куйпера, который считал своей собственностью и яростно защищал некий внеземной картель. Его гегемония завершилась после Тихой войны, однако эта же война уничтожила и все архивы эксперимента. Даже Демократический Союз Китая исчез с карт, поглощенный Тихоокеанским Содружеством.

В Поясе Куйпера насчитывалось более пятидесяти тысяч объектов с диаметром свыше сотни километров и миллионы более мелких, а плоскость их орбит растянулась между орбитами Нептуна и Плутона. Где-то среди них и затерялся экспериментальный планетоид Энки, названный в честь одного из вавилонских богов творения. Энки стал легендой, подобно Детскому хабитату, комете-призраку, пиратскому кораблю с экипажем из оживленных мертвецов или раю для рабочих на Зелени Фиддлера.

А затем, через сорок пять лет после окончания Тихой войны, некая охотница за информацией накопала ее достаточно, чтобы реконструировать эксцентрическую орбиту Энки. И продала эти сведения «Ганапати». Хабитат купил рабочее время массива телескопов на Уране, исследующего дальний космос, и убедился, что планетоид действительно находится там, где ему следует быть: чуть далее семи миллиардов километров от Солнца на момент наблюдения.

На этом точные сведения обрывались. Эксперимент вполне мог завершиться провалом вскоре после начала, но если он продолжается до сих пор, то его результаты могут подарить хабитату «платиновый» кредит на Бирже. Маргарет и ученые из ее команды получат, разумеется, лишь свои зарплаты и премиальные — за вычетом налогов на воздух, пищу и воду, а также стоимости всего, что они купят на местные денежные сертификаты в магазинах хабитата. Рабочие-контрактники не получат даже этого. Подобно любому хабитату Содружества, «Ганапати» имел структуру древнегреческой республики и управлялся гражданами (они же владельцы акций), живущими в живописных парках на внутренней поверхности. Работали же там наемные работники и контрактники, обитающие в жилых туннелях и бараках, оборудованных внутри каменной шкуры «Ганапати».

Во время долгого полета ученым платили по минимуму, гораздо меньше, чем неквалифицированным техникам, занятым на фермах или заводах, или слугам, обслуживающим дома граждан. На «Ганапати» не хватало продуктов, потому что очень много биомассы было использовано для производства биохимикатов, ушедших на экспорт. Любая пища (за исключением базового рациона) стоила дорого, и Звездная Палата хабитата искусно манипулировала ценами. Когда «Ганапати» добрался до Энки и контракты ученых были активированы, цены на продовольствие возросли. Техники и слуги неожиданно обнаружили, что им по карману лишь мизерное количество плохо обработанных пищевых дрожжей. Их возмущение вылилось в драки и стычки на ножах и завершилось небольшим бунтом, который местная полиция, так называемые Белые Мыши, подавила с помощью газа. Маргарет пришлось выкупать из-под ареста нескольких своих товарищей, а затем промывать им мозги и гневно напоминать, что их поведение может лишить премиальных всю команду ученых.

— Мы должны защищать свою честь, — заявил один из бунтарей.

— Не будь идиотом, — ответила Маргарет. — Граждане сталкивают лбами рабочих и ученых, а заодно неплохо зарабатывают, повышая цены на продовольствие. Будь доволен, что можешь купить приличную еду, и держись подальше от неприятностей.

— Но ведь они вас оскорбляли, босс! Из-за того, что вы…

Маргарет пригвоздила его взглядом. Она стояла на стуле, но все равно была на добрую голову ниже столпившихся вокруг коллег.

— Я веду только собственные сражения. И так было всегда. А ты помни о премиальных и помалкивай. Все окупится. Это я вам обещаю.

И все действительно окупилось, потому что они обнаружили риф[7].

Когда-то очень давно Энки получил удар такой силы, что астероид расплавился и раскололся на два больших куска и тысячи фрагментов. Один из фрагментов до сих пор обращался вокруг Энки, превратившись в крошечную луну, и именно начнем установили ИИ — искусственный интеллект, управлявший экспериментом. Прочие вновь сошлись, стянутые слабыми силами притяжения, но остыли быстрее, чем слияние завершилось, оставив огромную глубокую трещину на экваторе — рифт Тигрис.

Команда Маргарет обнаружила, что вакуумные организмы хаотично разрослись в самой глубокой части рифта, черпая энергию из окисления элементарной серы и двухвалентного железа и превращая углеродистые материалы в полезные органические соединения. Ученые увидели корочки и пластины, образования, напоминающие тонкую ткань, свернутую в хрупкие свитки, пучки органных трубок, лианы, изящные кружева. Некоторые питались другими — одна корочка медленно разрасталась, поглощая другую. Другие выглядели паразитами и выпускали разветвленные отростки, пронизывающие тела своих жертв. Организмы, добывающие воду, призывали на помощь окислителей серы, обменивая драгоценную воду на энергию и образуя бородавчатые наросты, напоминающие стромалиты[8]. Иные образования имели более ста метров в поперечнике и наверняка являлись самыми большими колониями прокариотов[9] в исследованной части Солнечной системы.

Какое разнообразие, и всего через восемьдесят лет ускоренной эволюции! Одичавшая красота, победившая холод и мрак. Потенциал, способный накормить миллиарды. Свои премиальные ученые уже заработали, потому что граждане «Ганапати» станут миллиардерами.

Все свободное время Маргарет тратила на исследование рифа с помощью прокси и заставляла свою команду упорно преодолевать проблемы, возникающие при проникновении в глубины рифта. Она влюбилась в этот риф, хотя не призналась бы в этом даже самой себе. Маргарет отправилась бы на исследования даже лично, если бы Звездная Палата такое разрешила, но, как и в большинстве хабитатов, граждане «Ганапати» не любили, когда их работники наведывались туда, куда сами они отправляться не собираются.

Стало ясно, что эксперимент вышел далеко за рамки первоначально заданных параметров, но причин этого не знал никто. Наблюдавший за экспериментом ИИ отключился уже лет тридцать назад. Питавший его примитивный термоядерный реактор на протонных пучках еще действовал, но сам ИИ прожил меньше, чем те организмы, которыми он был призван манипулировать.

Его задача казалась простой. На участках рифта, богатых серой и двухвалентным железом, были высажены колонии десятка видов медленно растущих хемоавтотрофов. Затем были вызваны тысячи случайных мутаций. Большинство колоний погибло, а немногие выжившие собраны, вновь подвергнуты мутагенной обработке и высажены заново. Такой цикл повторялся каждые сто дней.

Однако ИИ делал отбор лишь на скорость роста, а не приспособительное разнообразие, и на семинарах ученых вспыхивали жаркие споры о возможных причинах столь неожиданного богатства рифа. Лишь очень немногие считали, что это просто результат ускоренной эволюции. В благоприятных условиях многие земные бактерии делятся каждые двадцать минут, а некоторые бактерии проходили путь от сопротивления антибиотику до полной зависимости от него и включения в метаболизм в качестве питательного вещества менее чем за пять дней, то есть всего за триста шестьдесят поколений. Но то была лишь биохимическая адаптация. Наивысшая скорость деления вакуумных организмов рифта составляла менее раза в сутки, и хотя это означало более тридцати тысяч поколений с момента засева рифа — полмиллиона лет в человеческом эквиваленте, — эволюционное разнообразие здесь оказалось примерно таким, как если бы неандерталец только в результате эволюции заполнил на Земле все мыслимые ниши обитания млекопитающих, от летучих мышей до китов.

Поисковая команда Маргарет изучала риф и отбирала образцы тридцать дней. Кластерный анализ подсказывал, что они идентифицировали менее десяти процентов видов, образовавшихся после первоначального засева. А теперь и показания радаров намекали на то, что имеются изменения в еще неисследованных областях самой глубокой части рифта Тигрис, куда прокси пока еще не проникли.

Маргарет отметила это на последнем семинаре:

— Мы выдвигаем гипотезы, основываясь на неполной информации. И мы еще очень многого не знаем. Судя по результатам отбора образцов, вдали от поверхности Энки разнообразие жизни возрастает. И в глубинной части рифта могут отыскаться еще тысячи новых видов.

— А нам и не нужно знать все, — лениво возразил из дальнего угла Опи Киндред, главный генетик. — Нам не за это платят. Мы уже отыскали несколько видов, превосходящих коммерческие культуры по всем параметрам. «Ганапати» сможет на этом заработать, а мы получим премиальные. И кому какое дело, откуда эти виды взялись?

— Мы здесь все ученые, — возразил Арн Ниведта, шеф биохимиков. — И нас должна интересовать суть явлений. А правда, Опи, что твои таинственные эксперименты — всего лишь испытания на скорость роста? Если да, то я разочарован.

Генетики основали на поверхности «Ганапати» экспериментальную станцию и никого туда не пускали.

— Я не обязан перед тобой отчитываться, — ухмыльнулся Опи.

Его слова встретили возгласами возмущения. Ученые устали, а в комнате было жарко и душновато.

— Информация должна быть свободной, — заявила Маргарет. — Мы все работаем ради единой цели. Или ты надеешься на дополнительные премиальные, Опи?

В комнате послышалось перешептывание. По традиции все премиальные накапливались в общем котле, а в конце миссии делились между командами специалистов.

Опи Киндред был человеком умным и удачливым, хотя и несколько мрачноватым, словно мир представлял для него сплошное разочарование. Своей командой он руководил жестко и быстро отыскивал недостатки у других людей. И Маргарет стала естественной мишенью его насмешек — приземистая и мускулистая коротышка с Земли, которой приходилось принимать специальные препараты, чтобы выживать в условиях микрогравитации, и у которой волосы росли в самых неожиданных местах. Презрительно уставившись на нее, Опи заявил:

— Меня удивляет тон этого совещания, доктор By. И все эти ни на чем не основанные дурацкие предположения. Я уже час тут сижу, но ничего полезного не услышал. Нам платят за результаты, а не за разработку гипотез. От вашей команды мы слышим лишь оправдания, в то время как нам нужны образцы. Мне проблема представляется достаточно простой. Если что-то создает помехи вашим прокси, то следует задействовать роботов. Или послать людей и собрать образцы вручную. Почти все, что вам удалось добыть, мы уже пустили в дело. И мне нужно больше исходного материала — особенно после результатов моих последних открытий.

— Но роботам тоже нужны релейные передатчики, — заметил Эрик Керенайи.

— Если ими дистанционно управляют операторы, то конечно, — отозвалась Орли Хиггинс. — Но я не вижу нужды в ручном управлении. Совсем нетрудно запрограммировать их на спуск, сбор образцов и возвращение.

Орли возглавляла команду, которой удалось взломать испорченные коды ИИ, и она симпатизировала Опи Киндреду.

— Прокси отказывают в любом случае — как с ручным управлением, так и без него, — возразила Маргарет, — к тому же они сами по себе не глупее любого робота. И я с удовольствием спустилась бы сама, но Звездная Палата мне это запретила. Они боятся, что мы что-нибудь найдем, если отправимся туда, где они не смогут за нами следить.

— Осторожнее, босс, — прошептал Эрик Керенайи. — Нас наверняка подслушивают Белые Мыши.

— А мне все равно. С вежливыми просьбами покончено. Нам нужно туда спуститься, Эрик.

— Конечно, босс. Но оказаться под арестом за подстрекательство к неповиновению — это не выход.

— На верхних уровнях тоже имеется кое-какой интересный материал, — заметил Арн Ниведта. — Причем коммерческий, как ты сам отметил, Опи.

Все согласно закивали. Риф мог сделать «Ганапати» богатейшим хабитатом во Внешней Системе, где дальнейшая экспансия человечества сдерживалась доступностью связанного углерода. Ядро кометы даже скромных размеров — скажем, десяти километров в диаметре — и сдобренное всего лишь одной сотой процента углеродистых материалов содержит пятьдесят миллионов тонн углерода, в основном льда из метана и оксида углерода, прикрытого с поверхности смолистыми длинноцепочечными углеводородами. А некоторые планетоиды наполовину состоят из метанового льда. Но большинство вакуумных организмов преобразовывало простые соединения углерода в органику, используя энергию солнечных лучей, уловленных различными фото-синтетическими пигментами, и поэтому могло расти лишь на поверхности планетоидов. Никому еще не удавалось вывести вакуумные организмы, которые могли бы эффективно перерабатывать сердцевину планетоидов, используя другие источники энергии. Но именно такие организмы появились на рифе в результате ускоренной эволюции. И это позволит перерабатывать огромное количество объектов в Поясе Куйпера и даже дальше — в далеком облаке Оорта.

Арн Ниведта дождался тишины и добавил:

— Конечно, если образцы с рифа пройдут испытания. Как насчет этого, Опи? Они коммерчески пригодны?

— У нас собственные представления о коммерциализации, — ответил Опи. — Думаю, вы еще узнаете, что именно в наших руках находится ключ к успеху.

Биохимики и поисковики разразились криками и воплями. Присутствующие мгновенно разделились. Маргарет заметила, как кто-то из ее команды выхватил из чехла острую отвертку, мгновенно перехватила занесенную руку и стиснула ее с такой силой, что мужчина вскрикнул.

— Не лезь! — прошипела она. — И помни, что мы ученые.

— Мы слышали о том, что в глубине разнообразие видов больше, но туда якобы не добраться, — процедил Опи, презрительно приподняв тонкую верхнюю губу. — Тут можно заподозрить саботаж.

— Прокси работоспособны в верхней части рифта, — ответила Маргарет, — и мы упорно трудимся над тем, чтобы они действовали и на глубине.

— Будем надеяться, что у вас получится, — подвел итог Опи. Он встал, и все члены его команды тоже. — Я возвращаюсь к работе, и вам следует поступить так же. Особенно вам, доктор By. Возможно, вам лучше заняться своими прокси, чем планировать бессмысленные экспедиции.

Вот так семинар завершился ссорой, не выработав никаких продуктивных результатов, а сообщество ученых разделила черта враждебности.

— Опи интригует, чтобы в конце концов приписать все заслуги себе, — сказал, обращаясь к Маргарет, Арн Ниведта — дружелюбный энтузиаст, высокий даже для внешнесистемника и худой, как рельс. Рядом с Маргарет он сутулился, стремясь казаться ниже. — Он отчаянно хочет стать гражданином, поэтому и мыслит как один из них.

— Господи, да мы все хотим стать гражданами! — воскликнула Маргарет. — Ну кому нравится так жить?

Она махнула рукой, показывая на переполненный бар с голыми каменными стенами, низким потолком, ярким резким светом, запахом дешевого пива и пота посетителей. Ее родители когда-то были гражданами. Пока не попали в полосу невезения. И дело было вовсе не в том, что она желала вернуть те счастливые дни — Маргарет их почти и не помнила, — ей просто хотелось лучшего.

— Граждане спят на шелковых простынях, едят натуральное мясо и играют в свои дурацкие игры, а нам приходится работать за них, да еще при ограниченном бюджете. Риф — это открытие столетия, Арн, но боги запрещают гражданам переутомляться. Поэтому мы вкалываем, а они почивают на розовых лепестках и загребают всю славу себе… Опи сволочь, — задумчиво проговорила Маргарет после паузы, — но сволочь умная. И выбрал самый подходящий момент, чтобы ткнуть в меня пальцем.

Потери прокси стали нарастать по экспоненте, а фермы на «Ганапати», где их разводили, дошли до критической черты. Едва потери превысят воспроизводство, масштабы исследований нужно будет резко сократить, иначе в ход придется пустить племенное стадо, а на такой риск «Ганапати» пойти не мог.

И тут, через день после того злосчастного семинара, Маргарет вызвали из очередной экспедиции к самому председателю Звездной Палаты «Ганапати».

— Нас не устраивают результаты ваших исследований, доктор By, — заявил Дзю Шо. — Вы много обещаете, но мало даете.

Маргарет быстро взглянула на Опи Киндреда, и тот ухмыльнулся. Сейчас он был облачен с белую тунику с золотой окантовкой и белые гетры; бритый череп сиял маслом, наманикюренные ногти отбрасывали радужные блики. Маргарет, едва успевшая вернуться из кокона управления прокси, была одета в мешковатый серый комбинезон. На руках, ногах и тоже выбритом черепе оставались липкие пятна электропроводной пасты для крепления электродов, от одежды попахивало потом.

Сдержав гнев, женщина ответила:

— Я подавала ежедневные отчеты о проблемах, с которыми мы сталкиваемся. Мы движемся вперед медленно, но уверенно. Мне только что удалось закрепить релейный передатчик на целый километр ниже предыдущей точки.

Дзю Шо отмахнулся от ее слов. Обнаженный и гладкий (подкожный жир у него был распределен равномерно, как у тюленя), он полулежал в кресле из синего геля. Округлая безволосая голова очень напоминала яйцо. Рядом с ним сидела юрист хабитата в сером деловом костюме — аккуратная молодая женщина. Опи Киндред и Арн Ниведта сидели на низких стульях, формально признавая превосходство Дзю Шо. За их спинами на границе травянистой поляны стояли несколько слуг.

Действие происходило на границе поместья Шо, в рощице из смоковниц, бамбука и оплетенного плющом быстрорастущего баньяна. Над головами, повторяя изгиб внутренней поверхности хабитата, простирался парковый ландшафт — пятнышки редких, недавно посаженных рощиц, луга и сады. Летуны, надев разноцветные треугольные крылья, совершали пируэты вокруг оси невесомости. Прямо над их головами на перевернутом изумрудно-зеленом лугу паслись мамонты размером с крупную собаку. Парк тянулся вдаль — вплоть до обнесенного защитным валом кольцевого озера диаметром три километра и огромных ферм, занимающих почти всю оставшуюся внутреннюю поверхность хабитата. Поля чечевицы, пшеницы, томатов, риса, экзотических овощей, фруктовые рощи для питания граждан и бесконечные поля сахарного тростника, масличного рапса для биохимической промышленности и дрожжевых баков.

— Несмотря на незначительные достижения поисковой команды, — заговорил Дзю Шо, — мы получили необходимое благодаря работе доктора Киндреда. Именно это мы и намерены обсудить.

Маргарет взглянула на Арна, тот пожал плечами. Ухмылка Опи Киндреда стала шире.

— Моя команда установила, откуда здесь такое разнообразие видов, — пояснил он. — Вакуумные организмы изобрели секс.

— Мы и так знали, что у них половое размножение, — заметил Арн. — Как иначе они могли эволюционировать?

Команда Арна выяснила, что вакуумные организмы могут обмениваться генетическим материалом через пилии — микроскопические полые трубочки, прорастающие между клетками или нитями гифов[10]. Аналогичным способом в популяциях земных бактерий распространяются гены сопротивляемости антибиотикам.

— Я имел в виду не генетический обмен, а генетическую рекомбинацию, — уточнил Опи. — Сейчас объясню.

Генетик взял инфоблокнот и стал проецировать в воздух плоские голографические кадры с цветными схемами, графиками и изображениями. Маргарет быстро погрузилась в поток данных, опережая скупые пояснения Опи.

Это нельзя было назвать нормальным половым размножением. Тут не существовало ни разных полов, ни даже комплементарных[11] размножающихся штаммов. Посредниками служили виды, агрессивно колонизирующие талломы[12] других организмов. Маргарет видела это, множество раз, но до сих пор считала такие организмы просто паразитами. На самом же деле, судя по пояснениям Опи, их, скорее, следовало называть вампирами.

Мелькали изображения, сменяясь фильмами, смонтированными на основе сотен часов записей, сделанных блуждающими прокси. Вот колония черных, покрытых коркой организмов, встречающихся во всей исследованной области рифта. Время ускоряется. Колония увеличивает свой периметр пульсирующими рывками. И по мере роста отшелушивает с поверхности микроскопические частицы. Камера показывает крупным планом одну из таких частиц — несколько клеток, обернутых нитями с запасом питательных веществ внутри.

Миллионы таких крошечных пакетиков носятся в вакууме. Опустившись на таллом организма-хозяина, он впрыскивает в одну из его клеток генетический груз. Камера перемещается внутрь одной из таких клеток. Нити углеводно-белкового комплекса заполняют ее изнутри, словно хитроумно свернутая паутина. В одном месте напряженная клеточная стенка лопается, и пакет ДНК, упакованный в оболочку из гидратированных глобулинов[13] и ферментов, вырывается на волю. Пакет содержит геномы как паразита, так и его предыдущей жертвы. Он ухватывается за белковые нити и ползет вдоль них, цепляясь микротрубчатыми коготками, пока не сливается с исходной кольцевой ДНК клетки.

У паразита имеется фермент, разрезающий нити генетического материала на отрезки произвольной длины. Отрезки рекомбинируются, образуя химерные клетки, содержащие генетическую информацию теперь уже от двух жертв, причем геном хищника, подобно вставленному тексту, вплетен между ними.

Процесс суетливого свертывания и развертывания нитей ДНК повторяется во время воспроизводства химерных клеток. Это грубый процесс с непредсказуемым результатом. Большая часть потомства имеет неполные или некомплементарные копии генома (и поэтому нежизнеспособна) или же так много копий, что транскрипция[14] проходит неуверенно и с ошибками. Но несколько потомков из тысячи оказываются жизнеспособными, а несколько из них — еще более здоровыми и энергичными, чем любой из родителей. Из считанных клеток они размножаются сперва до пятнышка, а в конце концов полностью поглощают родительскую матрицу, внутри которой оказались. Маргарет увидела снимки, показывающие каждую стадию этой трансформации во время лабораторного эксперимента.

— Вот почему я поделился этой информацией только сейчас, — пояснил Опи Киндред, закончив выступление. — Я должен был сперва подтвердить правильность моей теории экспериментально. А поскольку процедура репликации настолько неэффективна, нам пришлось отсеять тысячи химер, пока мы не получили штамм, переросший родителя.

— Весьма странная и необычная форма воспроизводства, — сказал Арн. — Паразит умирает, чтобы его потомство могло жить.

— Она еще интереснее, чем вы можете представить, — улыбнулся Опи.

Следующая последовательность кадров показала ту же колонию, теперь явно зараженную видом-паразитом — ее розоватую поверхность усеивали черные пятна. Время опять ускорилось. Пятна увеличились, слились, выбросили облако спор.

— Едва химера перерастает родителя, — продолжил Опи, — гены паразита, воспроизведенные в каждой клетке таллома, активируются. Клетки хозяина трансформируются. Все это весьма напоминает поведение РНК-вируса, но с той разницей, что вирус не просто разрушает клеточные механизмы производства белков и РНК. Он захватывает саму клетку. Теперь цикл завершен, и паразит выбрасывает споры, которые, в свою очередь, заразят новых хозяев.

А вот в чем заключается двигатель эволюции. В некоторых зараженных клетках геному паразита не дают проявить себя, и хозяин становится невосприимчивым к инфекции. Это нечто вроде бега Черной Королевы. Давление эволюции заставляет паразита производить новые заразные формы, а хозяев — сопротивляться им, и так далее. Тем временем виды-хозяева получают выгоду от новых генетических комбинаций, которые в ходе отбора шаг за шагом повышают скорость их роста. Сам по себе процесс случаен, однако он непрерывен и происходит в огромных масштабах. По моим оценкам, каждый час образуются миллионы рекомбинантных клеток, хотя, возможно, лишь одна из десяти миллионов оказывается жизнеспособна и лишь одна из миллиона значительно превосходит родителей в скорости роста. Однако и этого более чем достаточно для объяснения обнаруженного на рифе разнообразия.

— И давно ты об этом знал, Опи? — поинтересовался Арн.

— О своих открытиях я сообщил Звездной Палате лишь сегодня утром. Работа оказалась весьма сложной. Моим людям пришлось трудиться в режиме очень серьезных ограничений, используя методы биозащиты по первому классу — как с древними вирусами иммунодефицита.

— Да, разумеется, — согласился Арн. — Мы ведь не знаем, что случится, если споры заразят корабль.

— Совершенно верно, — подтвердил Опи. — Поэтому риф опасен.

Услышав это, Маргарет мгновенно ощетинилась.

— А ты проверял, как долго споры сохраняют жизнеспособность? — резко спросила она.

— Есть множество данных о выживаемости бактериальных спор. Многие из них остаются живыми тысячи лет в вакууме и почти при абсолютном нуле. И вряд ли имело смысл…

— Ты даже не удосужился проверить, — процедила Маргарет. — Господи, ты хочешь уничтожить риф, и у тебя нет доказательств. Ты о них не подумал.

В сообществе ученых эти слова считались самым худшим оскорблением.

Опи покраснел, но, прежде чем он успел ответить, Дзю Шо поднял руку, и его работники послушно замолчали.

— Звездная Палата проголосовала, — сообщил Дзю Шо. — Нам ясно, что мы получили все, что хотели. Риф опасен и должен быть уничтожен. Доктор Киндред предложил последовательность действий, которая кажется нам подходящей. Мы отравим организмы, окисляющие серу, и тем самым убьем риф.

— Но мы ведь не знаем…

— Мы не обнаружили…

Маргарет и Арн заговорили одновременно. И вместе замолчали, когда Дзю Шо снова поднял руку.

— Мы выделили коммерчески полезные штаммы, — сказал он. — Очевидно, что мы не можем использовать выделенные организмы, поскольку в каждой их клетке содержится паразит. Однако мы способны синтезировать полезные последовательности генов и вплести их в уже имеющиеся коммерческие штаммы вакуумных организмов для улучшения их качества.

— Хочу возразить, — заявила Маргарет. — Здесь мы имеем дело с уникальным явлением. Шансы на то, что оно когда-либо повторится, минимальны. Мы обязаны исследовать его дальше. Возможно, мы сумеем отыскать средство против паразита.

— Это маловероятно, — сказал Опи. — Невозможно удалить паразита из клеток хозяина с помощью генной терапии, потому что паразиты спрятаны в хромосомах хозяина и перетасованы в различных комбинациях в каждой из триллионов клеток, образующих риф. Однако будет совсем нетрудно изготовить яд, который заблокирует реакции окисления серы, общие для различных видов организмов рифа.

— Его производство одобрено, — сообщил Шо. — На это потребуется… какой срок вы называли, доктор Киндред?

— Нам нужно огромное количество, поскольку биомасса рифа очень велика. Как минимум десять дней. Но не более пятнадцати.

— Мы так и не исследовали риф должным образом, — заговорил Арн. — Поэтому мы не можем пока сказать, что возможно, а что невозможно.

Маргарет согласилась, но, прежде чем она успела добавить и свои возражения, звякнул вставленный в ухо коммуникатор, и голос Эрика Керенайи виновато произнес:

— Неприятности, босс. Требуется ваше присутствие.

В помещениях поисковой группы царила неразбериха, однако ей было далеко до хаоса на самом рифе. Маргарет пришлось трижды переключаться с одной прокси на другую, пока она не отыскала работающую. Прокси вокруг нее вместо парения в вакууме в виртуальной невесомости дергались и виляли, словно подхваченные сильными потоками воздуха.

Все это происходило на глубине около четырех тысяч метров, где состоящие из азотного льда стены рифта пронзали редкие бледно-желтые и розовые прожилки серы и органических примесей. Привкус вакуумного смога был здесь очень силен, ощущаясь горелой резиной на губах и языке Маргарет.

Пока женщина оглядывалась, в ее сторону, разгоняясь, направилась прокси. Проскочив мимо, она срикошетила от поверхности замерзшего азота и завертелась, выбрасывая из сопел струйки газа и пытаясь стабилизироваться.

— Скотина, — прошипел в ухо Маргарет управлявший прокси Ким Найи. — Извините, босс. Я уже пять штук потерял, а теперь и эта на очереди.

На другой стороне расщелины, в сотне метров от Маргарет, две свихнувшихся прокси, кувыркаясь, падали вниз. Зрение Маргарет на мгновение превратилось в цветной негатив, потом отказало, затем снова стало нормальным.

— Сколько всего потеряно? — спросила она.

— Да почти все. Мы пустили в ход тех прокси, что были наверху, на равнине. Но стоит им спуститься вниз, как и у них начинает «ехать крыша».

— Отгони нескольких наверх, к пункту сбора образцов. Нужно сделать вскрытие.

— Нет проблем, босс. Сами-то вы в порядке?

— Уже нет, — ответила она, и тут прокси мощно выбросила из дюзы порцию газа, устремляясь в глубину расщелины.

То был отчаянный полет. Прокси истратила все свои запасы газа, непрерывно ускоряясь и мчась, как стрела. Промелькнули, размазываясь от скорости, кораллоподобные наросты, затем длинные полосы питающихся серой организмов. Прокси зацепила одну из сузившихся стенок и безумно закувыркалась.

Контроль над ней Маргарет уже утратила, превратившись в беспомощного, но воодушевленного пассажира. Она давно миновала место, где недавно установила реле, а полет-падение все продолжался. Связь с прокси начала нарушаться. Маргарет утратила всякое ощущение пространственной ориентации, хотя, если учесть кувыркающееся падение прокси, это стало благословением. Затем начал отказывать микроволновой радар, и поле ее зрения, окрашенное в условные цвета, стало забиваться пятнышками растра. Каким-то образом прокси все же удалось стабилизироваться, и теперь она падала головой вперед к совершенно неизвестным регионам у дна рифта. Маргарет мельком успевала замечать какие-то структуры, выступающие над поверхностью стен. А затем связь оборвалась, и она вновь очнулась на кушетке — мокрая от пота. Ее слегка мутило.

Скверно. Утрачено более девяноста пяти процентов прокси. Большая часть из них, подобно прокси Маргарет, сгинула где-то возле дна. Несколько штук, поврежденные после столкновений, дрейфовали среди колоний организмов на рифе, однако прокси, посланные их вернуть, тоже вышли из-под контроля и оказались утраченными. Стало ясно, что всех их поразила какая-то инфекция. В распоряжении Маргарет оказалось несколько подобранных роботом мертвых прокси, и она приказала собрать всех уцелевших и держать их подальше от глубинной части рифта, где процветали вакуумные организмы. А затем отправилась в свою комнатушку и принялась ждать, когда ее вызовет Звездная Палата.

Звездная Палата аннулировала контракт Маргарет, обосновав это невыполнением обязательств и возможным подстрекательством (ее высказывание на семинаре было записано). Маргарет переселили из отдельной жилой ячейки в подсобное помещение на одном из нижних уровней и направили работать на ферму.

Она думала о своих родителях.

Они уже были здесь прежде.

Она думала о рифе.

Она не могла о нем забыть.

И спасет его, если сумеет.

Эрик Керенайи держал ее в курсе событий. Поисковой команде и их прокси разрешили работать лишь в верхней части рифа. На исследование глубинных областей отправились укомплектованные людьми группы под руководством Опи Киндреда — ему доверяли там, где не доверяли Маргарет, — но если они что-либо и обнаружили, то прочим командам ученых об этом не сообщали.

Маргарет работала на дынных полях, когда ее отыскал Арн Ниведта. Растения, уходившие корнями в гидропонные трубки, лежали на гравийных подушках под ослепительно яркими лампами. Было очень жарко, удушающе пахло разбавленными фекальными водами. Повсюду кишели маленькие желтые муравьи. Маргарет работала, засунув концы брючин под закатанные высокие носки и нацепив зеленые наглазники. Орудуя тонкой кисточкой, она переносила пыльцу на рыльца дынных цветков.

Арн приблизился, прыгая между длинными грядками и напоминая бледное чучело, замыслившее побег. На нем были лишь обтягивающие черные шорты и сетчатый пояс с карандашами, ручками, маленькими серебристыми инструментами и инфоблокнотом.

— Должно быть, они тебя ненавидят, раз засунули в такую навозную дыру, — сказал он.

— Я должна работать, Арн. Работать или голодать. Но я не против. Я выросла, вкалывая на полях.

Маргарет немного солгала — ее родители были специалистами по экосистемам. Но завершилась их карьера именно так.

— Я пришел тебя спасти, — радостно сообщил Арн. — Я могу доказать, что виновата была не ты.

Маргарет выпрямилась, прижав руку к пояснице, где сосредоточилась постоянная боль.

— Разумеется, то была не моя вина, — сказала она. — Ты в порядке?

Ниведта принялся подпрыгивать, по очереди отряхивая голые ноги с длинными пальцами. Его облепили муравьи. Пальцы на ногах у Арна загибались, словно на руках: ни дать ни взять обезьяна.

— У муравьев сейчас нечто вроде демографического взрыва, — пояснила женщина. — Мы пока на стадии между развитием и стабилизацией. Когда экосистема станет зрелой, цикличность сгладится.

Арн снова отряхнул ноги. Ловкий большой палец сбросил муравья с пятки.

— По-моему, муравьи хотят включить меня в кругооборот.

— А мы и так включены в кругооборот, Арн. Растения кормятся фекальными водами, а мы поедаем растения. — Маргарет заметила, что к ним с соседнего поля направляется надсмотрщик. — Здесь мы не сможем поговорить. Встретимся у меня после работы.

В новой комнатушке Маргарет едва хватало места для гамака, шкафчика и крошечного санузла. Каменные стены прикрывал кое-как напыленный и неровный слой тускло-зеленой волоконной штукатурки. За выходящим в уличный туннель овальным входным люком постоянно шумели пешеходы, а вентилятор, несмотря на прилаженный к нему Маргарет фильтр, все равно нагонял внутрь запахи масла и подгоревшей пищи. Над головной стойкой гамака хозяйка комнаты повесила панораму Нью-Йорка, в котором родилась, а стены украсила десятком глянцевых фотографий рифа. Если не считать фотографий, смены одежды в шкафчике и ползучего растения под потолком, комнатка выглядела совершенно стандартной.

Большую часть жизни Маргарет провела в комнатах вроде этой. И могла собрать вещи за пять минут, готовая отправиться на место следующей работы.

— Здесь наверняка спрятаны «жучки», — предположил Арн. Он сидел спиной к двери, потягивая шнапс из серебристой фляжки и созерцая перекрывающиеся панорамы рифа.

Маргарет пристроилась на краю гамака, ощущая тревожное возбуждение.

— Подслушивающие устройства есть повсюду. И я хочу, чтобы они знали: я невиновна. Расскажи все, что знаешь.

Арн посмотрел ей в глаза:

— Я исследовал тех прокси, которых ты вернула. Я и сам толком не знал, что ищу, но обнаружить это оказалось на удивление легко.

— Инфекция.

— Да, весьма специфическая инфекция. Учитывая ее последствия, мы сосредоточились на нервной системе. И обнаружили в мозгах прокси повреждения, всегда в одной и той же области.

Маргарет всмотрелась в принесенные Арном объемные цветные томограммы. Повреждения выглядели маленькими черными пузырьками под развернутым мозжечком, как раз перед оптическим нервом.

— У остальных такая же картина, — сообщил Арн. — Мы взяли образцы, выделили ДНК и прогнали ее через секвенатор[15]. — Он продемонстрировал результат анализа — решетку из тысяч цветных пятнышек, затем другую решетку, наложенную на первую. Все пятнышки совпали.

— Совпадение с открытым Опи паразитом? — предположила Маргарет.

Арн улыбнулся. Улыбка у него была приятная и делала его похожим на восторженного мальчишку:

— Это мы, разумеется, проверили в первую очередь. И зафиксировали совпадение. Затем прошлись по всем рифовым организмам и отметили частичное совпадение. Паразит Опи оставил свои следы в ДНК всего, что живет на рифе, но это, — он ткнул длинным пальцем в проекцию томограммы, — чистый штамм. И лишь по несчастливой случайности вышло так, что он гнездится в мозге именно в этом месте и вызывает у прокси то поведение, которое ты наблюдала.

— Возможно, такой выбор не случаен, — предположила Маргарет.

— И риф использовал прокси в своих целях.

— Телеология, — фыркнул Арн. — Смотри, не повтори такое при Опи, а то он использует это против тебя. Мы имеем дело с эволюцией. И управляет ею только естественный отбор. Нет ни проектировщика, ни часовщика. Во всяком случае, не стало после того, как накрылся ИИ, да и тот всего лишь подталкивал экосистему в направлении более эффективного окисления серы… Есть и еще кое-что, Маргарет. Я тут провел кое-какие эксперименты. Экспонировал листы алюминиевой фольги на орбите вокруг Энки. Споры оказались повсюду.

— Тогда Опи прав.

— Нет. Все осевшие на фольгу споры оказались нежизнеспособными. Тогда я провел новые эксперименты. В отличие от бактериальных спор, эти метаболически активны, только когда вылетают. И у них нет защитной оболочки. Да и зачем она им, верно? Они живут всего несколько минут. Выбор у них простой: они или опустятся на нового хозяина, или нет. Солнечное излучение легко убивает их. Их можно убить ультрафиолетовым лазером мощностью всего в несколько пиковатт. Так что дезинфекция — не проблема.

— И они не могут заразить людей, — добавила Маргарет. — И прокси, и вакуумные организмы имеют такой же ДНК-код, как и мы… как и все живое на Земле, если на то пошло, но записан он последовательностью искусственных нуклеотидных оснований. Поэтому риф совершенно не опасен, Арн.

— Да, но теоретически он может заразить любой вакуумный организм, включая те, что еще даже не созданы. И единственный способ обойти эту опасность — изменить нуклеотидную структуру ДНК вакуумных организмов. Представляешь, сколько это будет стоить?

— Я знаю, что такое заражение, Арн. Плесень, погубившая биом, созданный моими родителями, попала в хабитат с кем-то или с чем-то. На одежде или на коже, внутри какого-нибудь организма или с купленным товаром. Она росла на всем, имеющем клеточные стенки из целлюлозы. Каждое растение оказалось инфицировано. Поля покрылись огромными коврами серой плесени, а воздух наполнился ее спорами. Людей она не заражала, но более сотни человек умерли от сильнейших аллергических реакций и остановки дыхания. Кончилось тем, что пришлось выпускать наружу всю атмосферу. А мои родители после этого больше не могли найти работу.

— Такова жизнь, — тихо проговорил Арн. — Мы живем за счет своей репутации. И когда что-то идет наперекосяк, становится очень тяжело.

Проигнорировав его слова, Маргарет сказала:

— Риф — это ресурс, а не опасность. А ты смотришь не в ту сторону, совсем как Опи Киндред. Нам нужно разнообразие. Нашим искусственным биосферам необходимо быть сложными, потому что простые системы уязвимы перед внешними вторжениями и легко разрушаются, к тому же они в сотню раз менее сложны, чем биосфера Земли. Если бы созданный моими родителями биом был более разнообразным, то плесень не смогла бы там настолько прочно удержаться.

— Есть и кое-что, без чего я мог бы обойтись, — Арн почесал левую лодыжку пальцами правой ноги. — Вроде этих муравьев.

— Что ж, мы не знаем наверняка, нужны ли нам именно эти муравьи, зато нам нужно разнообразие, и они об этом заботятся. Начнем с того, что они помогают разрыхлять почву и насыщать ее воздухом, а это ускоряет стратификацию и увеличивает разнообразие почвенных микроорганизмов. В грамме лесной почвы на Земле насчитывают до миллиона различных видов микробов, нам же приходится обходиться менее чем тысячью. А полезных вакуумных организмов у нас менее ста видов, и большая часть из них растет в виде монокультуры, а это самая уязвимая экосистема по определению. Именно это стало причиной краха зеленой революции на Земле в двадцать первом столетии. Но на рифе живут сотни различных видов. Диких видов, Арн. Ими можно засеять планетоид, а через год вернуться и собирать урожай. Граждане не выходят наружу, потому что у них есть парки, поместья, дворцы, виртуальность. Они забыли о том, что внешняя система — это не одни хабитаты. В одном только Поясе Куйпера миллионы мелких планетоидов. И чтобы поселиться на любом из них, нужны лишь купол и вакуумные организмы с рифа.

Она думала обо всем этом, работая на полях. Звездная Палата предоставила ей много времени для размышлений.

Арн покачал головой:

— В каждом из них затаился паразит. И любой вид с рифа сам может в него превратиться. Возможно, даже прокси.

— У нас еще недостаточно знаний. Я видела кое-что на дне рифта, прежде чем оборвалась связь с прокси. Какие-то большие структуры. И еще там есть аномальный температурный градиент. И причина его тоже должна находиться там же, внизу. Паразит может оказаться полезным — если мы сумеем его укротить. Ведь вирусы, вызывавшие иммунодефицит, теперь используются для генной терапии. А Опи Киндред побывал там, внизу. И скрывает то, что обнаружил.

— Знаешь, сейчас это не имеет значения. Синтез ингибитора метаболизма уже завершен. Шеф органиков — мой приятель. Вся аппаратура синтеза уже загружена. — Арн достал блокнот. — Он мне показал, как будут распылять ингибитор. Вот чем они занимаются в рифте — подготовкой, а не какими-то там исследованиями.

— Тогда нам нужно что-то сделать, и немедленно.

— Слишком поздно, Маргарет.

— Я хочу созвать собрание, Арн. У меня есть предложение.

На собрание пришли почти все ученые. Команда Опи Киндреда стала многозначительным исключением. Арн сказал, что у него скверное предчувствие.

— Не исключено, что они задумали всех нас подставить, — сказал он Маргарет.

— А я предпочитаю, чтобы все было в открытую. Но если тебя тревожат последствия, ты всегда можешь уйти.

— Я пришел, потому что хотел. Как и остальные. Мы все — ученые. И все желаем знать правду. — Арн взглянул на нее и улыбнулся.

— А тебе, по-моему, нужно нечто большее.

Собравшиеся наблюдали за ними, и Маргарет объявила:

— Пора начинать.

Арн открыл собрание. Сначала он сделал краткое сообщение о своих исследованиях по выживаемости спор вакуумных организмов и лишь затем перешел к главном вопросу. Почти у каждого оказалось свое мнение. Микрофоны перелетали по комнате, и временами сразу трое или четверо кричали друг на друга. Маргарет ждала, пока люди выпустят пар. Кто-то просто давал волю эмоциям, однако немногочисленное, но весьма значимое меньшинство встревожилось из-за потери премиальных, а то и зарплаты.

— Лучше потерять деньги, чем утратить доверие, — заявил один из техников Орли Хиггинса. — Это наш хлеб. Никто из нас больше не получит работу, если мы допустим, чтобы «Ганапати» стал чумным кораблем.

Одобрительные крики и свист.

Маргарет выждала, пока шум стих, и встала. Она находилась в центре расположенных подковой стульев, и головы всех присутствующих — более ста человек — повернулись к ней. Их взгляды падали на нее подобно солнечным лучам, придавая сил. Перед лицом Маргарет завис микрофон.

— Арн показал, что причина происходящего — не в опасности разнести инфекцию, — начала она. — Причина в том, что Звездная Палата собирается уничтожить риф, потому что желает эксплуатировать уже обнаруженные организмы и не дать никому другому воспользоваться ими. Я все время была против такой политики. Мой организм не подвергался генетическим изменениям. Микрогравитация — не моя естественная среда обитания. Мне приходится принимать десяток препаратов, чтобы предотвратить вымывание кальция из костей, коллапс системы кровообращения, накопление жидкости в организме и прочие подлянки, которые микрогравитация подбрасывает «отредактированным» уроженцам Земли. Мне не дозволено иметь здесь детей, потому что они родятся такими же калеками, как и я. Несмотря на все это, мой дом здесь. Как и вы, я хочу обрести преимущества гражданства, жить среди парков и есть настоящую пищу. Но земли в парках не хватает на всех, потому что граждане, владеющие хабитатом, контролируют производство связанного углерода. Найденные нами вакуумные организмы могут все это изменить. Риф может стать как рассадником чумы, так и источником неограниченного количества органики. Пока мы не знаем, какая судьба ему уготована. Однако нам уже известно, что риф уникален, и мы не закончили его исследование. Если Звездная Палата его уничтожит, мы так никогда и не прикоснемся к тайнам рифа.

Ее слова встретили одобрительными возгласами. Кое-кто захотел высказаться, но Маргарет не разрешила и продолжила свою речь.

— Опи Киндред постоянно крутится на дне рифта, но не делится с нами своими открытиями. Наверное, он уже не считает себя одним из нас. Он собирается обменять свою научную репутацию на гражданство, но ведь это не наш путь, верно?

— НЕТ! — взревела толпа.

Тут в комнату ворвались Белые Мыши.

Хлопки взрывов, белый дым, вопли. Белые Мыши были вооружены длинными гибкими палками, утяжеленными на одном из концов. И они принялись орудовать ими подобно фермерам, молотящим зерно. Толпу охватила паника. Маргарет подхватили двое техников и вывели из комнаты в наполненный белым дымом коридор. Из дыма вынырнул Арн, прижимая к груди инфоблокнот.

— Мыши уже готовятся выпустить яд, — сообщил он на бегу, когда они длинными прыжками мчались по коридору.

— Тогда я отправляюсь немедленно, — решила Маргарет.

Спуск по шесту в коридор нижнего уровня. Вдоль стен тянутся ряды магазинов. Люди крушат окна и витрины. Никто не обращает на них внимания, когда они бегут сквозь взбунтовавшуюся толпу. Они сворачивают за угол, крики и звон бьющегося стекла стихают. Маргарет тяжело дышит. Глаза у нее слезятся от газа, из носа течет.

— Они могут убить тебя, — говорит Арн и хватает ее за руку. — Я не могу тебя отпустить, Маргарет.

Она выдернула руку. Арн попытался снова схватить ее. Он выше, но она сильнее. Маргарет сделала быстрый шаг вперед, подпрыгнула и ударила его по носу открытой ладонью.

Арн сел, пуская носом кровавые пузыри, и уставился на нее удивленными слезящимися глазами. Она выхватила у него блокнот.

— Прости, Арн. Это мой единственный шанс. Быть может, я ничего там не найду, но никогда не прощу себе бездействия.

Маргарет была уже в пятистах километрах от хабитата, когда по радио прозвучал сигнал вызова.

— Игнорируй, — приказала она скафандру. Она не сомневалась в том, кто именно ее вызывает, и ей нечего было ему сказать.

С такого расстояния Солнце выглядело всего-навсего самой яркой звездой на небе. Сзади и выше Маргарет на фоне Млечного Пути виднелся тусклый удлиненный полумесяц «Ганапати». Впереди и ниже двигателя маленькой транспортной платформы на фоне переливающихся звезд медленно вырастал Энки — шишковатая картофелина с большой насечкой в самом широком месте.

Над насечкой движущейся искоркой восходила маленькая луна. На мгновение Маргарет охватил иррациональный страх, что она столкнется со светилом, однако навигационный дисплей платформы показывал, что падение произойдет выше и сзади. Упасть мимо луны! Она не смогла удержаться от улыбки, подумав об этом.

— Приоритетная отмена запрета, — сообщил скафандр. Его голос, ободряющее контральто, Маргарет знала столь же хорошо, как и голос матери.

— Игнорируй, — повторила она.

— Извини, Мэгги. Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

— Совершенно верно, — подтвердил другой голос.

Маргарет опознала его за секунду до того, как скафандр услужливо вывел имя на визор шлема. Дзю Шо.

— Немедленно возвращайся, — приказал Шо. — Если придется, мы сожжем тебя спектрографическим лазером.

— Не посмеете.

— С трудом верится, что о тебе кто-нибудь станет скорбеть, — проговорил Шо. — Твое бегство с «Ганапати» приравнивается к подстрекательству, а мы имеем право защищаться.

Маргарет рассмеялась. Шо очень любил извергать как раз такую глупую, нравоучительную и чванливую чепуху.

— Я совершенно серьезен, — заметил Шо.

Энки поворачивался, показывая, что насечка — начало трещины. По мере вращения планетки трещина углублялась. Рифт Тигрис. Его края ветвились переплетением трещинок поменьше.

— Я отправляюсь туда, куда упали прокси, — сообщила Маргарет.

— Я все еще работаю на вас.

— Управляя прокси, ты занималась саботажем. Поэтому они и не смогли проникнуть в рифт глубоко.

— Поэтому я и собираюсь…

— Извини, — перебил ее скафандр, — но я только что зафиксировал небольшой приток энергии.

— Это лишь щекотка прицельного дальномера, — пояснил Шо. — Немедленно поворачивайте обратно, доктор By!

— Я вернусь, но не сейчас.

Она пыталась сохранить спокойствие. Маргарет решила, что угрозы Шо — всего лишь сотрясение воздуха. Искусственный интеллект лазера не позволит использовать его против человека, и она не сомневалась, что Шо не сможет обойти эту блокировку. А даже если и сможет, то не посмеет убить ее перед лицом всех ученых. Шо блефовал.

Радиомолчание затянулось. Затем Шо сказал:

— Ты планируешь совершить окончательный акт саботажа. Даже не надейся, что это сойдет тебе с рук. Я уже послал кое-кого следом за тобой.

Значит, он и в самом деле блефовал. Маргарет почувствовала облегчение. Кто бы за ней ни погнался, ему придется лететь на такой же транспортной платформе. И у нее есть минимум тридцать минут форы.

— Только не думай, что это сделает тебя героем, — произнес другой голос.

Опи Киндред. Разумеется. Он никого не посылает вместо себя. Сейчас он летел по той же траектории и находился в нескольких сотнях километров позади, но медленно сокращал расстояние.

— Расскажи, что ты там обнаружил, — предложила Маргарет. — И тогда мы сможем закончить эту гонку еще до ее начала.

Опи выключил радио.

— Если бы ты не прихватила все это оборудование, — буркнул скафандр, — мы смогли бы его обогнать.

— Думаю, оно скоро понадобится. А пока нам нужно лишь быть умнее, чем он.

Маргарет изучала схему механизма, распыляющего яд — замечательно простого, но уязвимого, — пока под ней лабиринтом острых, как нож, хребтов набухал рифт Тигрис. Энки был настолько мал, а рифт настолько широк, что его стены уходили за горизонт. Она направляла платформу к центру рифта, когда скафандр извинился и сообщил о новой приоритетной отмене запрета на связь.

Ее вызвала юрист «Ганапати». Она предупредила Маргарет, что их разговор официально зарегистрирован, а затем столь же официально аннулировала ее контракт и зачитала жалобу на ее подстрекательское поведение.

— Вы такой же связанный контрактом работник, как и я, — ответила Маргарет. — Мы выполняем приказы, но и у нас есть кодекс профессиональной этики. И я официально объявляю, что я здесь именно по этой причине. Риф — уникальный организм. И я не могу допустить, чтобы его уничтожили.

Дзю Шо подключился к этому же каналу и сообщил:

— Даже не надейся, что тебя спасут.

Юрист переключила канал.

— Он этого не сделает, — сказала она. — Его обвинят в нарушении закона об оказании помощи терпящим бедствие. — Пауза. — Удачи, доктор By.

Юрист отключилась.

Несмотря на слова ободрения, Маргарет никогда еще не ощущала себя такой одинокой, как сейчас.

Она все падала. Время от времени платформа вздрагивала, включая двигатели ориентации. Платформа Опи Киндреда мерцала яркой искоркой, наискосок пересекающей звездное небо над головой. Прямо под собой Маргарет видела огромную массу азотного льда, рассеченную извилистой черной рекой. Центр рифта, расщелина шириной в два и глубиной в пятьдесят километров. Риф.

И она опускалась в нее.

Радиоканал она оставила открытым. Неожиданно голос Опи произнес:

— Остановись сейчас, и все закончится.

— Расскажи, что ты узнал.

Молчание.

— Ты не обязан следовать за мной, Опи. Это мой риск. Я ведь не прошу разделить его со мной.

— Остановись немедленно!

— А гражданство действительно того стоит, Опи?

Молчание.

Начали попискивать датчики, предупреждающие о возможном столкновении. Она выключила их один за другим и велела скафандру молчать.

— Я всего лишь стараюсь помочь, — пожаловался тот. — Тебе следует сбросить скорость. Расщелина слишком узка.

— Я здесь уже бывала.

Но только управляя прокси. Ледовое поле стремительно приближалось. Его округлые наплывы, испещренные крошечными кратерами, громоздились друг на друга. Она заметила черные пятна в тех местах, где вакуумные организмы устроили колонии на гребне. Затем промелькнул край разлома, устремляясь вверх. Широко раскинулись стены.

Она проникла в риф.

Вакуумные организмы были повсюду: плоские лепешки на стенах, вазы, хрупкие веера и кружева. Огромные нашлепки, гладкие, как лед, или иссеченные трещинами. В свете прожекторов платформы они утратили чистые первичные цвета, которые Маргарет видела, управляя прокси, и оказались всех оттенков серого и черного, разбавленного здесь и там красноватыми прожилками. Сложные веерообразные структуры уходили глубоко в молочную толщу азотного льда, следуя за жилами углеродистых веществ.

Высоко над ее головой края разлома превратились в рамку для звездного неба. Одна из звезд падала на нее. Опи Киндред. Маргарет включила радар, и тот немедленно запищал. Скафандр выкрикнул предупреждение, но не успела Маргарет оглядеться, как отдельные попискивания слились в тревожный вопль.

Прокси.

Они мчались прямо на нее. Вокруг черных заостренных носовых обтекателей извивались щупальца. Почти все промахнулись и беспорядочно завиляли, выбрасывая из дюз струи водорода и гася скорость. Две столкнулись, переплетясь щупальцами.

Маргарет рассмеялась. Никто из ее команды не стал бы воевать против нее, и Шо положился на неопытных операторов.

Мимо промелькнула самая большая прокси, длиной почти в три метра. Свет прожекторов платформы хрустальным блеском отразился от ее сенсоров. Прокси затормозила, развернулась и метнулась обратно.

Маргарет едва успела выхватить припасенное оружие — сварочный пистолет, закрепленный на длинном стержне. К спусковому крючку она приладила проволоку с петлей на конце. Маргарет подняла пистолет, и тут в нее врезалась прокси.

Перчатка, рукав и наплечник скафандра от удара мгновенно затвердели и спасли Маргарет от перелома руки, но после столкновения платформу отшвырнуло в сторону, и она пропахала заросли на рифе. Подобно стеклу, они обладали огромной жесткостью, но очень малой поперечной прочностью. Хрупкие веера и кружева рассыпались, обдав Маргарет и прокси осколками. Она словно падала сквозь ряды канделябров.

Внутри затвердевшей перчатки было невозможно сжать пальцы. Маргарет стояла, вцепившись одной рукой в платформу и подняв над головой стержень. Вокруг него обвилась черная прокси, чьи щупальца медленно и целенаправленно хлестали щиток шлема.

Маргарет знала, что всего через несколько секунд белковые нити щупалец, пронизанные углеродными волокнами, расплетутся, и тогда прокси смогут добраться до висящего на ее спине ранца с системой жизнеобеспечения.

Она приказала скафандру расслабить пальцы перчатки. Прокси, напоминая гигантского червяка, уже вытянулась вдоль стержня и руки, пульсирующими движениями подбираясь к ранцу на спине. Когда жесткость перчатки исчезла, давление на пальцы заставило их резко сжаться, один из суставов указательного пальца хрустнул. Она вскрикнула от боли. Но проволока, приделанная к спусковому крючку сварочного пистолета, натянулась.

С нити накала пистолета сорвался фокусированный пучок электронов, ударив в оболочку прокси. Пистолет, созданный для работы в вакууме, почти немедленно начал искрить, но электронный луч уже нагрел оболочку и мускулы прокси до четырехсот градусов. Пар взрывообразно расширился, и прокси отшвырнуло образовавшимися газами.

Опи продолжал ее нагонять. Стиснув зубы и стараясь забыть про боль в вывихнутом пальце, Маргарет выпустила сломанный сварочный пистолет. Тот стал медленно отставать, потому что все еще имел почти такую же скорость, как и платформа.

С шокирующей внезапностью рядом промелькнула еще одна прокси. Маргарет на секунду заглянула в ее фасетчатые сенсоры, и тут же по черной оболочке прокси заскользили светящиеся точки, образовав буквы.

Удачи, босс. Э.К.

Эрик Керенайи. Маргарет помахала в ответ здоровой рукой. Прокси заскользила в сторону, взмыв под острым углом навстречу опускающейся звездочке Опи.

Через несколько секунд обрыв осветила вспышка лазерного импульса.

Радарное эхо от прокси Эрика исчезло.

Черт! Опи вооружен. И если подберется достаточно близко, сможет ее убить.

Маргарет рискнула и ненадолго включила двигатели платформы, ускоряя падение. Двигатели ревели за ее спиной двадцать секунд, а когда смолкли, скафандр предупредил, что у нее не хватит топлива для полного торможения.

— Я знаю, что делаю, — ответила Маргарет.

Мимо проносились причудливой формы рифовые организмы. Затем на стенах из азотного льда остались только огромные черные нашлепки. Маргарет уже побила свой предыдущий рекорд погружения, и теперь спускалась все глубже. Ощущения очень напоминали невесомость — ничтожная сила притяжения Энки не могла придать платформе заметное ускорение.

А Опи все нагонял ее, сантиметр за сантиметром.

В вакууме прожекторы платформы отбрасывали на бесконечно разворачивающиеся стены световые лужицы с четко очерченными краями. Медленно, но неумолимо лужицы стали удлиняться, превращаясь в светящиеся туннели, наполненные искрящимися пылинками. Концентрация спор, газов и органических молекул нарастала. А температура — невозможно! — поднималась, на градус каждые пятьсот метров. Далеко внизу, между сужающимися в перспективе стенами, из темноты показались какие-то структуры.

Скафандр напомнил, что пора начинать торможение. Маргарет проверила ускорение, с каким летел Опи, и ответила, что еще подождет.

— У меня нет ни малейшего желания превратиться в смятый тюбик, наполненный клубничным джемом, — заявил скафандр.

Он вывел на визор цифры обратного отсчета и отказался его отключить.

Теперь одним глазом Маргарет отслеживала ускорение Опи, а вторым следила за мельканием быстро уменьшающихся чисел. Отсчет дошел до нуля. Скафандр принялся поливать ее руганью, и все же она выждала еще пару секунд, а уже потом включила двигатели.

Дно платформы ударило ее по подошвам, лодыжки и колени пронзила острая боль. Плечи и талию стиснули ремни, скафандр затвердел.

Мимо промчалась платформа Опи Киндреда. Он дождался, пока она начала торможение, и лишь затем сделал свой ход. Маргарет ударила по застежкам ремней, высвободилась и всадила в ледяную стену клин релейного передатчика. Этого хватило, чтобы остановить падение, и она ухватилась за край соседней расщелины, подтянулась, спряталась внутри. Вывихнутый палец чертовски болел.

Здесь стояла удушающая жара — 78 градусов выше абсолютного нуля. Атмосферное давление едва регистрировалось: смесь водорода, оксида углерода и сероводорода. На всем дне ущелья газов едва хватило бы, чтобы заполнить коробочку при земном давлении на уровне моря, однако скорость газовыделения должна быть огромной, чтобы компенсировать диффузию в вакуум верхней части ущелья.

Маргарет выглянула из расщелины. Чуть ниже она расширялась, образуя нечто вроде «дымохода» между сдавленными с боков глыбами азотного льда. Склоны и дно расщелины густо заросли уже знакомыми вазами, листами и кружевами — и еще кое-чем. Крупные ветвящиеся структуры, напоминающие хрустальные деревья. Тарелки, растущие на коротких стебельках. Плоские стопки других тарелок, смахивающие на черепицу. Клубки черной проволоки диаметром в сотни метров.

И никаких следов Опи Киндреда, однако чуть выше зарослей привязаны баллоны его распылительных устройств. Каждый — около десяти метров в диаметре, сморщенный и дряблый. Баллоны уже были градусов на пятьдесят горячее окружающей их среды, но им нужно еще больше разогреться, чтобы внутри полностью испарился ингибитор метаболизма. Когда это произойдет, маленькие заряды взрывчатки пробьют их стенки, и вакуум высосет ингибитор, как дым в дымоход.

Маргарет заглянула в чертежи распылителей, оттолкнулась и начала падать вниз по расщелине, легкая, как сон, направляя спуск быстрыми прикосновениями пальцев левой руки к стене. Реле, управляющие нагревателями баллонов, включались и выключались вручную, потому что дистанционное управление было невозможно из-за помех, вызванных вакуумным смогом, и широкополосного электромагнитного резонанса. Аварийное убежище, внутри которого были помещены реле, находилось километрах в двух от нее — оранжевый пенопластовый блок, окруженный брошенным оборудованием и сломанными, полурасплавившимися колониями вакуумных организмов.

Расщелина расширилась. Маргарет приземлилась среди скопления растущих на ее дне организмов, похожих на гигантские мыльные пузыри.

И тут же между двух полу надувшихся баллонов взлетела платформа Опи Киндреда.

Маргарет упала ничком за линию гигантских пузырей, растущих вдоль гладкого ледяного гребня. Включила радио и услышала шипение статики и вой модуляций, но сквозь этот шум пробивался слабый голос Опи, зовущий ее по имени. Она промолчала.

В сотне метров от нее платформа Опи медленно описывала круг примерно на той же высоте, где затаилась Маргарет. Опи не мог засечь ее среди радиошума, а температура вокруг была выше, чем на оболочке ее скафандра, поэтому она не давала и инфракрасного изображения.

Маргарет стала пробираться вдоль гребня. Беловатые стенки пузырей напоминали молочное стекло, но она все же смогла разглядеть внутри какие-то съежившиеся силуэты. Как эмбрионы внутри яиц.

— Все готово, Маргарет, — прозвучал в ее шлеме голос Опи. — Сперва я найду тебя, а потом устрою здесь полную стерилизацию. Тут есть такое, о чем ты и понятия не имеешь. Нечто чрезвычайно опасное. На кого ты работаешь? Скажи, и я не стану тебя убивать.

От платформы протянулась красная световая ниточка, и глыба азотного льда взорвалась обломками. Маргарет ощутила сотрясение кончиками пальцев.

— Я все равно до тебя доберусь, где бы ты ни пряталась, — пообещал Опи.

Его платформа стала медленно разворачиваться. Маргарет попыталась прикинуть, успеет ли она добраться до убежища, пока он смотрит в другую сторону. Во всяком случае, она может рассчитывать на хорошую фору. Ей нужно лишь спуститься по склону через густые заросли вакуумных организмов и пересечь километровую равнину голого складчатого азотного льда, не попав при этом под огонь лазера. Все еще сидя на корточках, она уперлась в лед кончиками пальцев рук и ног — как спринтер на стартовом блоке. Платформа поворачивалась, поворачивалась… Она сделала три глубоких вдоха, чтобы прояснить голову…

…и высоко над ее головой что-то врезалось в ледяной выступ! Предмет закувыркался, разбрызгивая осколки льда, снова ударился, но уже ниже по склону, и полетел дальше, крутясь и снося по пути растущие на склоне черные «дымоходы». На секунду Маргарет оцепенела от удивления, а потом вспомнила про отброшенный сварочный пистолет. Наконец-то он ее догнал.

Платформа быстро развернулась, и в склон уперлась красная нить, прочерчивая в нем кипящую полосу. С грохотом отвалилась ледяная глыба. Маргарет помчалась прочь, делая огромные прыжки и одновременно пытаясь оглядеться.

Падающая глыба вращалась, швыряясь крупными осколками, и через несколько секунд врезалась в скопление пузырей, где только что пряталась Маргарет. Лед под ее ногами содрогнулся, как живой, она упала навзничь и заскользила вниз по склону.

Ей удалось остановиться, вбив в лед второй клин. Она лежала на спине, глядя вверх. Высоко наверху пузыри выбрасывали густую смесь газа и маслянистой органики. Маргарет разглядела, как во все стороны разлетаются черные предметы. Некоторые врезались в стены и застревали, но гораздо большее количество улетало вверх, ныряя в клубящийся и быстро редеющий туман.

Началась цепная реакция. По всему ущелью стали лопаться пузыри.

Целая их группа взорвалась под платформой Опи, и она исчезла в мельтешении черных силуэтов. Грунт содрогался. Азотный лед вскипал плотным туманом. На несколько минут даже подул ветер. Маргарет вцепилась в клин и не отпускала его, пока ветер не стих.

Менее чем в ста метрах от нее медленно падал Опи Киндред. Один из черных предметов разбил визор его шлема. Предмет был тонкий, с жестким и блестящим экзоскелетом. Сломанные тела других летали среди разбитых колоний вакуумных организмов, по-жучьи поблескивая в луче прожектора. Они очень напоминали крошечных прокси без щупалец, чьи разбухшие тельца упакованы в оболочку, напоминающую кератин. Некоторые оболочки треснули, обнажив заостренные реакционные камеры и сложные матрицы из черных волокон.

— Гаметы, — пробормотала Маргарет, осененная внезапной догадкой. — Маленькие ракеты, начиненные ДНК!

Скафандр осведомился, все ли у нее в порядке. Она хихикнула в ответ:

— Паразит превращает в свое подобие все подряд. Даже прокси!

— Кажется, я обнаружил платформу доктора Киндреда, — сообщил скафандр. — Советую воздержаться от энергичных упражнений, Мэгги. Твой запас кислорода ограничен. Что ты делаешь?

— Собираюсь отключить нагреватели баллонов, — ответила Маргарет, направлялась к аварийному убежищу. — Они уже не понадобятся.

Отключив нагреватели, Маргарет перенесла одно из мертвых существ на транспортную платформу. Потом взлетела и вскоре поднялась настолько, что попала в рабочую зону релейных передатчиков. Сразу ожило радио, замигали индикаторы десятка каналов, привлекая к себе внимание. По одному из них ее вызывал Арн, ему она и рассказала о случившемся.

— Шо хотел все бросить и смыться отсюда, — сообщил Арн, — но победили те, кто сохранил здравомыслие. Возвращайся домой, Маргарет.

— Ты видел их? Видел, Арн?

— Некоторые угодили в «Ганапати». — Он рассмеялся. — Теперь даже Звездная Палата не сможет отрицать того, что уже произошло.

Она поднялась над ледовыми полями и продолжала подниматься, пока не стала заметна сперва кривизна горизонта крошечной планет-ки, а затем и стены рифта Тигрис. Между ними, словно заключенная в скобки, блестела звездочка «Ганапати». Маргарет включила дальний радар и увидела на экране, кроме яркой отметки «Ганапати», тысячи слабых отметок, уплывающих в космическую даль.

Бессистемное рассеивание генетических посылок. Сколько из них выживет, упадет на другие планетоиды и даст начало новым рифам?

Вполне достаточно, решила она. Ведь эволюция рифа проходит решительными рывками. А она только что стала свидетелем очередной революции.

Дайте ему время, и он заполнит весь Пояс Куйпера.

На Грозовой я опозорился по полной программе — так, что и вспоминать не хотелось. Утром тошно было просыпаться. Бриться — сплошная мука, не дай Бог в глаза себе посмотреть. Из-за этого провала меня оштрафовали и выпроводили в отпуск с недвусмысленным напутствием. И то повезло — могли бы и вовсе пинком под зад из Конторы…

Я побрил одну щеку и принялся за вторую. Для поднятия духа попытался промычать бодрый мотивчик. Получилось уныло. И бритва, как назло, отказала на последнем сантиметре под подбородком. Батарейка села. Я безуспешно порылся по ящикам и решил, что не миновать мне сегодня похода в бар «Три парсека».

Но не идти же туда одному! Засекут стукачи из СВБ, вообще отправят в санаторий на грязи, а там девочки в салатовых комбезах будут сочувствовать и ласково измерять температуру. Я привычно надиктовал номер Вадика. Однако вифон выдал сообщение о перегрузке каналов. Я выругался и откопал из-под бумаг телефон, но и там аккумуляторы были на нуле. Зато включился компьютер и любезно выдал мне ворох коммунальных задолженностей, а также полугодовой давности счет за вечеринку в «Дюнах», воспоминание о которой до сих пор отдавалось спазмом в висках. Далее следовал длинный перечень долгов за кредитные ночные программы и сетевые музыкальные каналы. Я разозлился и хотел закрыть настырную программу, но ошибся кнопкой и попал на сводку утренних новостей.

Сообщение передавал живой диктор, а не привычная виртуальная девушка, из чего следовало, что важность новости соответствует оранжевому уровню. Я прислушался.

12 октября 1984 года в 12:47 по локальному времени Базы была утеряна связь с добывающим комплексом на планете Репейник. Через два часа тридцать три минуты орбитальный разведчик уловил импульс маломощной рации, размещенной на верхнем заводском уровне. Текст передачи: «Компьютер блокировал управление. Мы заложники! Требуется…» На этом луч был подавлен техногенными помехами. Эксперты Спасательной Службы предположили отказ квантового мозга новой модели в результате недоработок. На планету Репейник была направлена группа компьютерных специалистов. Подойдя к заводу на километр, они доложили обстановку и больше на связь не выходили. Через четыре минуты орбитальный разведчик зафиксировал три аннигиляционных взрыва на поверхности планеты. Руководством Спасательной Службы по сектору объявлена тревога оранжевой категории, система Репейника закрыта для полетов, специалисты Спасательной Службы приведены в состояние полной готовности».

— Ну, это, допустим, вранье, — почесал я макушку. — Ни в какой готовности я себя не ощущаю.

Дурное расположение духа моментально сменилось на отвратительное — я понял, что меня списали. Если бы позор на Грозовой посчитали оплошностью или ошибкой, мой компьютер вместо унылого изображения диктора уже надрывался бы оранжевыми молниями и выл, как раненый. Однако новости кончились, и никакой сирены я не услышал. Так и бывает: сначала отпуск, потом шеф отправит меня куда-нибудь в тихую дыру, а потом придет известие о том, что на мое имя открыт такой-то пенсионный счет, и как бывший сотрудник СС я имею право на два бесплатных проезда в год до места лечения. Тридцать пять лет для спасателя — вполне пенсионный возраст.

— Отлетался! — я долбанул кулаком по столу.

Объемный экран компьютера пошел рябью и умер. Дрянь эта новая техника! То ли дело старые мониторы — хоть кувалдой по ним колоти. Ну что ж! Дальше Спасательная Служба обойдется без меня! И я тоже. Собрав оставшуюся наличность, я натянул служебный комбез и покинул жилой отсек. Ткань робы еще хранила запах позора на Грозовой, я даже требуху из карманов не удосужился выудить. Ну и черт с ней. Мой путь лежал в «Три парсека».

Как получилось, что англичане завладели Марсом?

Во-первых, они не испытывали предубеждения к метрическим единицам и не цеплялись, как американцы, за футы, дюймы и унции.

Кроме того, британская программа космических исследований никогда не финансировалась исключительно за счет средств военно-промышленного комплекса. Правда, в отличие от других стран, более свободно распоряжавшихся деньгами налогоплательщиков, она не получала и сколько-нибудь значительных бюджетных вливаний, зато внезапное исчезновение врага, вызвавшее свертывание широко разрекламированных оборонных проектов, почти не повлияло на ее существование. А когда необходимость во внеземных ракетных базах отпала, крупнейшие мировые державы сразу потеряли интерес к колонизации космического пространства, расчистив дорогу частной инициативе.

Правда, в то время еще никто не знал, можно ли делать деньги на Марсе.

С Луной все было ясно. Британская лунная компания, сделавшая ставку на туризм и добычу полезных ископаемых, заработала для своих акционеров колоссальные средства. Кроме того, Луна сыграла роль превосходного предохранительного клапана, обеспечив рабочими местами сотни тысяч нонконформистов, не способных ужиться в Нижнем Мире — как теперь называли Землю — без специального медикаментозного воздействия, установленного для подобных случаев в законодательном порядке.

Так было вначале, однако со временем Луна утратила былую привлекательность. Очарование новизны поблекло, да и прибыльность многих проектов резко пошла вниз из-за шахтерских забастовок и бесконечной тяжбы с Ефесской церковью по поводу изваяния Артемиды Лунной. Романтика Нового Фронтира тоже выдохлась: стерильные серебряные долины превратились в обжитые, перекрытые воздушными куполами пространства, на которых подобно пчелиным сотам лепились друг к другу стандартные домики для служащих БЛК. Бюрократы и проповедники превратили Луну в скучное подобие Земли.

Психиатрические лечебницы снова стали наполняться недовольными — безработными индивидуалистами, чье безответственное поведение угрожало стабильности общества. Прибыль упала катастрофически, и Британская лунная обратила задумчивый взор в сторону Красной планеты.

Разумеется, добираться до Марса гораздо труднее, чем до Луны, зато колонизировать его — по крайней мере теоретически — намного проще. Марс больше, но на нем отсутствует гравитационный колодец, с помощью которого можно доставлять на Землю добытую руду. Это последнее обстоятельство исключало добычу полезных ископаемых в качестве источника дохода, а экспериментировать с пониженной гравитацией на Луне и проще, и дешевле.

Что же, в конце концов, мог дать предпринимателям Марс?

Чем заинтересовать?

Существовала только одна возможность — превратить его во вторую Землю. Однако процесс освоения Красной планеты требовал огромных затрат и еще больших усилий. Причем в случае успеха Марс превратился бы в место лишь немногим более уютное, чем пустыня Гоби в разгар зимы.

Но для чего тогда существуют политтехнологии?

Британская марсианская компания создавалась под звуки фанфар и трескучие аплодисменты прессы. Из чуланов извлекались и тщательно очищались от пыли бородатые рекламные лозунги. Рынок заполнился компьютерными играми и фильмами, пропагандировавшими сногсшибательные приключения среди красно-коричневых марсианских дюн. Профессиональная реклама денно и нощно убеждала обывателей, что они профукали свой золотой шанс, не купив акции БЛК, когда участки на Луне стоили гроши, и тут же доверительно сообщала, что не все еще потеряно и совсем скоро им представится возможность исправить свой промах.

И так далее, и так далее…

Эти усилия возымели надлежащий эффект. Все больше и больше людей отдавали Британской марсианской свои сбережения, а взамен получали акции, которые, строго говоря, не стоили бумаги, на которой их напечатали (правда, напечатали очень красиво, в старинном стиле, с тиснением и водяными знаками). Так был запущен Большой Красный Воздушный Шар. На Марс начали стартовать первые экспедиции. В новом, только что отстроенном куполе Первой базы поселились ученые и несколько освоенческих групп, составленных из наиболее социально адаптированных пациентов психиатрических больниц. В основном это были члены объединенного кельтского клана (жест доброй воли, явившийся прямым следствием последнего договора Британии с Кельтской Федерацией). С собой они принесли свои институты и традиции (такие, как разведение домашнего скота и загрязнение окружающей среды), которые Британская марсианская формально не приветствовала, но считала неизбежным злом, необходимым для выживания в условиях Нового Фронтира.

Так было положено начало долгому и трудному процессу создания инфраструктуры для освоения и — в перспективе — для массовой колонизации Красной планеты.

Но потом разразился правительственный кризис: одни политики ушли, им на смену пришли совсем, совсем другие. Вскоре выяснилось, что термоядерные генераторы, которые БМК успела переправить на Марс, способны нормально работать только в достаточно сильном электромагнитном поле, которое на Красной планете отсутствовало. Это, в частности, означало, что одно только энергоснабжение оборудования, необходимого для поддержания жизни первопоселенцев, обойдется значительно дороже, чем планировалось.

Кроме того, в глубоких долинах, где БМК собиралась разместить самые крупные поселения и базы, гуляли ураганные ветры, превращавшие каждую такую долину в подобие аэродинамической трубы. Строить жилые купола, не опасаясь, что свирепые песчаные бури разрушат их в течение первой же недели, можно было только на возвышенном вулканическом плато Тарсис, где воздух был значительно более разреженным и холодным. К сожалению, БМК выяснила это лишь после нескольких неудачных попыток, оказавшихся к тому же весьма дорогостоящими.

Одним словом, Большой Красный Воздушный Шар лопнул.

Или, лучше сказать, просто сдулся (хотя и достаточно быстро), ибо его исчезновение не сопровождалось ни громким шумом, ни летящими в разные стороны ошметками. В оболочке образовалась изрядная течь, и очень скоро Большой Красный Воздушный Шар превратился в нечто скособоченное, бесформенное, почти лишенное воздуха. Кстати, в этом последнем отношении он весьма напоминал купол Первой базы или, как его часто именовали, Поселения.

Между тем на Марсе жило уже довольно много людей. Ни у кого из них не было денег, чтобы вернуться на Землю. Им оставалось только приспосабливаться к обстоятельствам.

Когда в мае 1940 года немецкие войска обошли с севера глубоко эшелонированную «линию Мажино», которая, по замыслу военных стратегов, должна была защитить Францию от нападения, и, не встречая организованного сопротивления, двинулись в глубь территории, один из офицеров французского генерального штаба в сердцах сказал, что «Франция всегда готова к предыдущей войне».

Эти слова с полным правом можно отнести и к нашей готовности встретить будущее. К прошлому мы готовы всегда. Мы прекрасно знаем, какие действия следовало бы предпринять в любую из прошедших эпох: какие решения тогда были правильные, какие — ошибочные, какие — привели к колоссальным просчетам, расплачиваться за которые пришлось всему человечеству. Мы уверены, что этих ошибок не допустили бы.

Мы также, правда уже значительно хуже, подготовлены к настоящему. Довольно часто нам удается быстро и должным образом решать возникающие в нем проблемы. Мы даже иногда впадаем в иллюзию — будто полностью контролируем существующую реальность. Настоящее — то, что принадлежит нам по праву. Однако эта иллюзия развеивается под сокрушительными ударами будущего.

К будущему мы не готовы практически никогда.

Оно, как подлинный агрессор, вторгается неизвестно откуда — именно в тот момент, когда его ждут меньше всего — и переворачивает нашу реальность с ног на голову.

Мы вдруг оказываемся в мире, о котором раньше даже не подозревали.

Нам чужд этот мир, нам непонятны его законы, мы боимся его, поскольку не представляем, как в нем можно существовать. И тем не менее мы не в состоянии вырваться из него, потому что ничего иного нам уже не дано. Мы попали в окружение будущего, и возврат к настоящему, которое внезапно превратилось в прошлое, уже невозможен.

Самое поразительное, что мы догадываемся об этом не сразу.

Для нас будущее наступило 11 сентября 2001 года, когда под ударами террористов обрушились небоскребы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

В действительности же оно начиналось гораздо раньше — просачиваясь в нашу реальность и незаметно создавая в нем опорные пункты.

Правда, мы этого не замечали.

И лишь одно может служить нам некоторым оправданием. Дракон по имени «будущее» пока, к сожалению, неукротим.

Человечество не всегда жило в страхе перед этим ненасытным чудовищем. Большую часть своей истории оно спокойно обходилось без будущего. Первобытные люди, собиратели и охотники, кочевавшие по просторам Евразии, а потом — скотоводы и земледельцы, начавшие образовывать первые устойчивые племена, о существовании будущего даже не подозревали. Время они воспринимали как само-воспроизводящийся цикл времен года: весна, лето, осень, зима, — повторяющийся из века в век и не приносящий в их жизнь ничего принципиально нового. Изменения — прежде всего, конечно, в виде технического прогресса — накапливались слишком медленно, чтобы стать заметными на протяжении одного или даже нескольких поколений.

Эхом этого непрерывного круговорота является знаменитое место в книге Екклесиаста: «Род проходит, и род приходит… Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит… Идет ветер к югу, и переходит к северу… и возвращается ветер на круги свои… Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Философское обобщение, заключенное в этой цитате, разумеется, содержит в себе значительно больший смысл, нежели простую метафоризацию повторяемости событий. И вместе с тем оно свидетельствует о том, что в древнем сознании, даже в эпоху возникновения первых трансцендентных понятий: первых богов, первых магических ритуалов, предназначенных именно для воздействия на грядущее, что и зафиксировала тогдашняя письменная культура, — время воспринималось не как совокупность соприкасающихся будущего и прошлого, образующая фактуру реальности, а лишь как тотальное, непрекращающееся настоящее, не имеющее границ и простирающееся из вечности в вечность.

Будущее тогда носило другое название — «неизвестность». Теснимое врагами, истощением угодий, пастбищ, земли, фатальным изменением климата, что в истории человечества происходило не раз, племя вынуждено было покидать обжитые несколькими поколениями территории и уходить на новые земли — часто за сотни и тысячи километров. Под новым небом его ждали новые опасности, с которыми пока никто еще не умел бороться, новые боги, новые демоны, требующие жертв для умиротворения. Покинутый дом представлялся в этих условиях райской обителью. Так постепенно складывались легенды о Золотом веке. И так же постепенно, из поколения в поколение, внедрялась в подсознание человечества мысль о том, что будущее, то есть пугающая неизвестность, всегда, при всех обстоятельствах хуже, чем изученное настоящее. Этот страх перед будущим, этот «ностратический архетип» потом еще не раз обнаружит себя в философии и религии, породив концепции «нисходящей ветви развития», говоря иными словами — регресса, ужасающей деградации человечества от мифической Совершенной эпохи к убожеству современности.

Древние греки сделали потрясающее открытие. Помимо демократического правления, опробованного Клисфеном еще в VI веке до нашей эры, помимо начатков либерализма, взращенных реформами Солона, помимо всех видов республик и деспотий, помимо наук, искусств, философий, ремесел, то есть всего, что в дальнейшем составило суть европейской цивилизации, греки, пожалуй, впервые за многие тысячи лет обнаружили, что у человечества есть история.

Конечно, достаточно подробные Хроники Царств, повествующие о победах и поражениях, о великих деяниях и катастрофах, об образовании государств и их распаде, существовали и в Древнем Шумере, и в Древнем Египте, и в Древнем Вавилоне, и в Древнем Китае. Эта форма сохранения прошлого была у древних народов весьма популярной. Однако хроники эти (точнее — анналы, краткие записи тех или иных экстраординарных событий) еще не представляли собой связного изложения прошлого, они не могли заполнить всю его необозримую пустоту. Это была лишь горсть тусклых фонариков в сумерках тысячелетий. Древние греки отважно ринулись на исследование этого океана. Они впервые начали сопоставлять факты минувшего между собой, заполнять имеющиеся пробелы и создавать тем самым непрерывность потока времени. Связность событий предполагала их взаимную обусловленность, а отсюда было уже недалеко до осознания неких закономерностей. Прошлое перестало быть набором случайных окаменелостей и превратилось в движение сил, порождающих настоящее. Говоря иными словами, оно стало историей, и появление специальной музы, ей покровительствующей, засвидетельствовало это первое разделение времени.

Оставалось сделать всего один шаг. Оставалось пробить невидимый «барьер настоящего», осознать, что время — это не только то, что «было» и «есть», но и то, чего еще нет, но что возникает с пугающей неизбежностью.

Древние греки этого шага не сделали. Идея «совершенного Космоса», которая лежала в основе всего античного мировоззрения, предполагала, что мир в его главных структурных признаках уже создан, он абсолютен, и никакая его принципиальная трансформация невозможна. Те же изменения реальности, которые все-таки происходят, представляют собой лишь выявление скрытых доселе потенций. Ничего нового к уже существующему они добавить не могут.

Такое представление о Вселенной, с одной стороны, породило мощную логику, умение делать правильное заключение на основе имеющихся предпосылок, то есть выявлять «скрытое знание», которое Лейбниц позже назовет «истинным для всех возможных миров», но, с другой стороны, пресекало время уровнем «непрерывного настоящего», не имеющего направленности и поэтому исключающего наступление будущего.

Этот барьер «наличного бытия» преодолело лишь христианство. Переход от политеизма, то есть от многополюсной трансценденции, от пространства истории, где действует несколько разнонаправленных центров силы, к монотеизму, трансценденции универсальной, к единому богу, превратил историю, по крайней мере в европейском ее восприятии, из хаоса в космос, из борьбы непредсказуемых и непостижимых стихий в стройный план, развертывание которого обусловлено божественным предначертанием. История обрела не только начало, «сотворение мира», что, впрочем, не является исключительно христианским открытием, но и его завершение, «конец всех эпох», ту точку на оси времени, куда устремляется настоящее.

Провиденциализм христианства открыл человечеству будущее. Время, а вместе с ним и история, перестало необратимо умирать в настоящем, оно устремилось вперед, образовав пространство, которое тут же начало заполняться «воображаемым существованием».

Трансляция «сюжетного времени» из метафизики христианства в область естественно-научного знания, в свою очередь, породила, как мы уже ранее говорили, представление о прогрессе, то есть о целенаправленном и сознательном преобразовании текущей реальности, а трансляция христианского идеала будущего, Царства Божьего, «где несть ни печали, ни воздыхания», в область социальных наук позволила представить грядущее в виде конкретного и, как казалось тогда, вполне достижимого образа.

Правда, произошло это не сразу. Потребовалось почти полторы тысячи лет, чтобы идея времени, устремленного через настоящее из прошлого в будущее, времени, материализованного сменой последовательных форм бытия, утвердилась в европейском сознании. Только после появления космологии, сделавшей Землю не центром Вселенной, а частью единого вселенского процесса развития, после появления теории эволюции, сделавшей человека частью всеобщего биогенеза (развития жизни), после появления механики, паровых двигателей, электричества, то есть с того момента, когда наука обрела статус структурной (производительной) силы, на повестку дня встал вопрос о формировании будущего.

Собственно, почти вся европейская философия с периода Просвещения и до второй половины XX века — это философия будущего. Прагматическая ее составляющая была необыкновенно проста. Как настоящее, согласно законам природы, вырастает из прошлого, так будущее, согласно тем же законам, вырастает из настоящего. Познав эти законы и научившись применять их на практике, используя науку и технику в качестве инструмента сознательного преобразования реальности, мы можем достичь того будущего, которое станет благодеянием для всего человечества.

Под знаком этого романтического прагматизма прошел весь XIX век. Он вызвал к жизни не только особый класс «носителей будущего» — молодежь (эхом чего явятся «студенческие революции 1960-х годов), но и концепцию социализма — пожалуй, первую научную технологию построения будущего.

Правда, и тогда уже раздавались голоса, предупреждавшие об опасности. В частности, Николай Бердяев еще в начале XX века писал, что «учение о прогрессе есть ложное и аморальное обоготворение будущего за счет настоящего и прошлого. Неведомое поколение счастливчиков является вампиром по отношению ко всему прочему человечеству. Прогресс — не вечная жизнь, а вечная смерть, истребление прошлого будущим». Были и другие предостережения, из которых наиболее значимым, вероятно, являлось пророчество Шпенглера о «Закате Европы». Однако по-настоящему они услышаны не были. В полном соответствии с представлениями о линейном прогрессе будущее рассматривалось как закономерный идеал настоящего, как земной рай, как панацея от всех бед современности. Предполагалось, что жертвы, которых оно уже тогда начало требовать, явление сугубо временное и обусловленное нынешним несовершенством мира. Отражением этих воззрений стал глобальный Европейский проект, проект постепенного распространения принципов европейского мироустройства на все человечество.

Возникала иллюзия, что будущее совсем рядом и что осуществится оно в уже известных координатах гуманизма и просвещения.

Эта иллюзия была развеяна мировыми войнами первой половины XX века. Для сознания просвещенной Европы они явились настоящими катастрофами. За какие-нибудь тридцать лет, с 1914 по 1945 год, человечество фактически вернулось к тому, с чего начинало. Будущее, по крайней мере в пределах западной, евро-атлантической цивилизации, из предполагаемого благоденствия вновь превратилось в проклятие, в чудовищные жернова, неумолимо перемалывающие настоящее. Страх перед грядущим усилился в период «холодной войны», когда единственной зримой версией будущего представлялась картина всеобщего ядерного уничтожения. Будущего не хотел никто. Все хотели лишь настоящего, пусть даже самого мрачного и несправедливого.

Не внес ничего нового и короткий период надежд, вызванный распадом СССР. Уже через десять лет стало ясно, что крушение мировой системы социализма (обвал социалистического проекта, конкурировавшего с демократическим проектом Европы) не привело к объединению коммунистической (коллективистской) и либеральной (индивидуалистической) страт европейской цивилизации. Более того, добившись распада биполярного мира и решения в свою пользу «векового конфликта», который, как теперь очевидно, стабилизировал послевоенное существование, победители не смогли предложить человечеству внятный сценарий прогресса. Концепция «продолженного настоящего», то есть удержания любой ценой существующей ситуации, возобладавшая ныне в странах западного ареала, накапливает энергию «отсроченных изменений» и ведет к новому цивилизационному взрыву.

Это сейчас ощущают все.

И, возможно, единственным средством преодолеть новый страх перед будущим является его сознательная демифологизация. Будущее — это не божество, несущее человечеству исключительно благоденствие, но это и не голодный демон, не свирепый дракон, готовый сожрать цивилизацию и культуру.

Будущее — это нечто совершенно иное.

Сначала обратимся к метафорам.

Будущее довольно часто сравнивают с тем местом реки, которое незримо приближается к водопаду. Затем колоссальная масса воды рушится вниз и после пены и бурных водоворотов, образующих современность, переходит в спокойное течение прошлого. При этом подчеркивается принципиальная разница между прошлым и будущим: прошлое мы знаем, но изменить не можем; будущее, напротив, скорее всего, поддается воздействию, но зато ничего определенного о нем сказать нельзя.

Будущее также сравнивают с пушкой, которая, оглушительно выстрелив в нас событием, сама — силой отдачи — откатывается назад и поэтому вечно недостижима. Здесь следует обратить внимание именно на недостижимость будущего. Оно всегда ускользает от нас, пребывая где-то за линией горизонта.

Можно также вспомнить классическую китайскую стратагему «Извлечь нечто из ничего», сказанную, правда, по несколько иному поводу, но настолько неопределенную, что она вполне приложима и к нарицанию будущего.

Метафоры говорят одновременно и слишком много, и слишком мало. Они хорошо отражают суть будущего — его вещественную неуловимость, но они не в состоянии объяснить нам механизм этой неуловимости. Попытка же перейти от знания художественного, опирающегося на образ и эмоции, к знанию рациональному, основанному на логике и рассуждениях, приводит к общеизвестному парадоксу: будущее — это то, чего нет и чего даже в принципе быть не может. Пока будущее не наступило, оно просто не существует, представляя собой условность, не обладающую никакими реальными характеристиками. Когда же будущее наступает, что, кстати, удается зафиксировать далеко не всегда, оно мгновенно превращается в настоящее и тем самым выходит за рамки собственного определения.

Если требуется еще одно образное сравнение, то будущее — это мираж, который рассеивается, как только к нему приближаешься.

Правда, в той же логической парадигме не существует и настоящего. Оно, подобно будущему, умирает практически в самый момент своего рождения. И потому настоящее представляет собою не длительность, имеющую самостоятельное физическое значение, а только тот «срез» временного потока, где будущее превращается в прошлое. Настоящее одномоментно. Линейной размерности по оси времени у него нет.

То есть мы не способны определить данные категории «в чистом виде». Это связано, вероятно, с тем, что собственно время как характеристика бытия не определимо в парадигме современной науки. Оно является одной из главных онтологических аксиом, связующих мироздание, и поэтому не поддается аналитическому расчленению. Мы вынуждены определять категории времени исключительно в «частных» координатах — там, где время выражено, например, в последовательных формах развития.

Здесь, правда, следует уточнить, что мы будем понимать под развитием. В полном соответствии с классическими представлениями, сложившимися к настоящему времени, под развитием будем понимать необратимое, направленное и, в целом, закономерное изменение сложной системы, в итоге выводящее ее к некоему новому состоянию. Причем неважно, что в данном случае является источником изменений: движение материи в бесконечность, порожденное Большим взрывом, как это имеет место в унигенезе (развитии космоса), биогенезе (развитии жизни) и в большей части социогенетических трансформаций (развитии человечества) — или источником изменений является деятельность самого человека, как это наличествует в развитии культуры и техносферы. Важно лишь то, что подобные изменения вообще происходят.

Очевидно, что для характеризации такого процесса необходимы все три указанных фактора. Обратимость изменений предполагает не развитие, а только функционирование: система, претерпев ряд трансформаций, возвращается к исходному состоянию. Без направленности изменений они не могут накапливаться, а это значит, что процесс лишается необходимой «сюжетности». Отсутствие же закономерности изменений свидетельствует об их хаотическом, случайном характере.

Очевидно также, что время — это «среда» развития: вне времени развитие не существует, и, пытаясь выразить категории времени через формы развития, мы тем самым определяем «время через время».

Этот порочный круг может быть разорван лишь тем способом, который уже не раз использовался в гносеологии: введением первичных понятий, введением аксиом — того, что воспринимается просто как данность и не подлежит дальнейшему уточнению.

Именно такой шаг мы и делаем.

Мы определяем будущее как такое структурное состояние любой развивающейся системы, которое принципиально, до полной несовместимости отличается от предшествующего.

Если говорить о развитии глобальной человеческой цивилизации, то ее индустриальная фаза, где в экономике господствует машинное производство, наглядно отличается от фаз традиционных (античной и средневековой), экономика которых была основана почти исключительно на ручном труде. Они соотносятся между собой как абсолютное будущее и абсолютное прошлое; структурные (социально-экономические) параметры их несовместимы. Квантовая физика, построившая в XX веке принципиально иную картину мира, основанную не на «конечных», а на вероятностных локализациях (и состояниях) микрочастиц, является, в свою очередь, будущим по отношению к классической физике, основанной на законах Ньютона. Это пример будущего в науке. А, скажем, абстрактная живопись, отказавшаяся от конкретных зрительных форм, представляет собой будущее по сравнению с живописью предметной.

Причем, мы вовсе не даем ка-кую-либо оценку этих явлений. Мы не пытаемся выяснить, что лучше — «золотая античность» или «железный» XIX век. Что нам ближе — пленэры импрессионизма или хаотичные, бессмысленные, на первый взгляд, мазки и пятна В.Кандинского. Мы просто говорим о том, что эти системные состояния — в истории или в живописи — принципиально отличаются друг от друга.

Тогда настоящее мы можем определить как такое существование развивающейся системы, при котором принципиальных структурных изменений не происходит. Настоящее в этом случае будет представлять собой интервал, куда входят и близкое будущее, и недавнее прошлое. Все это в совокупности можно определить как «продолженное настоящее», выше уже упоминавшееся, и теперь оно обретает физическую размерность на оси времени.

И вот здесь сразу же проступает одна из главных футурологических характеристик, которая для нас чрезвычайно важна: переход от настоящего к будущему всегда является глубоким структурным преобразованием. Этот переход всегда представляет собой системную катастрофу, и масштаб ее зависит только от масштаба самой системы.

Мы говорим о наступлении личного будущего, если принципиальные изменения ограничены жизнью отдельного человека. Смерть человека, несомненно, является катастрофой для него самого, но на жизнь государства и общества влияния, как правило, не оказывает.

Мы говорим об историческом будущем, если структурные изменения, даже очень существенные, ограничены все-таки отдельным социумом или государством. Октябрьская революция, например, была абсолютным будущим для России, но не привела к каким-либо трансформациям тогдашнего цивилизационного статуса.

И, наконец, глобальным будущим, которое интересует нас в первую очередь, мы называем будущее, принципиально меняющее основы существования всего человечества. Таким будущим стала производящая экономика (земледелие и скотоводство) традиционной фазы развития по сравнению с присваивающей экономикой (собирательство и охота) более ранней архаической фазы.

Глубокие структурные преобразования при наступлении будущего — это, вероятно, универсальный закон любого развития. Он проявляет себя на всех уровнях материально-информационного мира и выражает, по-видимому, фундаментальную общность нашего мироздания. Законы, истинные для Вселенной, должны быть истинными и для человека. Тем более они должны быть истинными для динамики социально-экономических фаз, последовательность которых образует историю. Фактически, речь тут, конечно, идет о несколько иной, чем принято, формулировке второго закона диалектики: переходе количественных изменений в качественные — этот закон не стал менее справедливым только лишь оттого, что использовался в идеологемах марксизма. Просто социомеханика, изучающая крупномасштабную структуру истории, как и социальная термодинамика, исследующая превращения внутренних «социальных энергий», позволяют в известной мере формализовать «нечеткую логику» классической философии.

К этому мы еще вернемся. Здесь же важно подчеркнуть следующее.

Фазовый переход от настоящего к будущему (имеется в виду, конечно, глобальное будущее) действительно каждый раз представляет собой системную катастрофу. Переход от архаической (первобытно-общинной) фазы существования человечества к первой традиционной фазе (в марксистской терминологии — рабовладельческой) сопровождался громадным антропогенным кризисом, который уменьшил численность тогдашнего населения планеты примерно в 8 — 10 раз. Фактически, встал вопрос о самом существовании человечества. Переход от античности к Средневековью (то есть ко второй традиционной фазе развития) сопровождался крушением Римской империи и громадными антропотоками, получившими название «Великого переселения народов». Переход на рубеже Нового времени от второй традиционной фазы (феодализм) к фазе индустриальной (капитализм; машинное производство) продуцировал распад значительной части Католического единства и религиозные войны, охватившие практически всю Европу. Количество жертв, если прибавить сюда вызванные голодом и эпидемиями, исчислялось десятками миллионов человек.

Конечно, не каждая историческая катастрофа обязательно является сменой цивилизационных фаз, но каждая смена фаз, то есть наступление глобального будущего, непременно является катастрофой.

Можно, разумеется, счесть эти рассуждения излишне сухими, наукообразными, схоластическими, обращенными исключительно в прошлое и потому вызывающими чисто академический интерес, но за ними скрывается чрезвычайно неприятный для нас вывод. Если мы действительно находимся в периоде завершения индустриальной фазы (а целый ряд типологических признаков свидетельствует, что это именно так), если начинается новый фазовый переход, который затронет, по-видимому, всю существующую цивилизацию, то катастрофа, в данном случае исторически неизбежная, так же приобретет глобальный характер.

Мы подошли к самому краю времени, которое называется «настоящее». Дальше распахивается неизвестность с именем «будущее». Оно накатывается на нас, как цунами, вырастая от мелкой, почти незаметной волны до гигантского гребня, скрывающего половину неба.

Можно ли заглянуть в сердце бури? Можно ли разглядеть хоть что-нибудь за надвигающейся пеленой неизвестности? Можно ли, наконец, хоть что-нибудь предпринять, чтобы последствия апокалиптического урагана были менее сокрушительными?

От ответа на эти вопросы зависит сейчас очень многое.

Из определения будущего как фазы развития, принципиально отличающейся от предшествующей, следует одно важное качество этого состояния времени, которое отсекает от него сразу целую область умозрительных спекуляций. Сформулировать его можно так: будущее предсказать нельзя. Идея будущего — это идея, абсолютно противоречащая настоящему. Идея «безумная», если пользоваться определением Гейзенберга. Будущее — это некая принципиальная новизна. Оно всегда не такое, как мы его, себе представляем. Если будущее предсказать можно, если удается сделать подробный и точный прогноз каких-либо предстоящих событий, значит мы имеем дело не с будущим, а с продолженным настоящим, само же будущее от прогностического обобщения ускользнуло, оно осталось вне рамок и вскоре проявит себя самым неожиданным образом.

Собственно, об этом свидетельствует вся история человечества. Вряд ли первобытные люди, охотники и собиратели плодов и корней, могли представить себе, что будут когда-нибудь вскапывать землю, бросать в нее семена растений, а потом много месяцев ждать, чтобы собрать те же самые семена. Это показалось бы им неимоверной глупостью. Зачем закапывать в землю то, что можно съесть прямо сейчас? Точно так же древние греки или древние римляне, несмотря на высочайший для того времени уровень развития науки и техники, не могли даже вообразить, что основную физическую работу будут осуществлять не рабы, «говорящие орудия производства», а железные механизмы, дышащие огнем и дымом, хотя шар Герона, прообраз паровой машины, был изобретен еще в I веке нашей эры.

Средневековье не могло представить себе промышленного электричества, девятнадцатый век — авиации и транспорта с двигателями внутреннего сгорания, а зачинатели вычислительной техники в середине двадцатого века даже не догадывались о том, что порождают «компьютерную революцию», «экономику знаний» и «информационное общество».

В свое время один из российских фантастов так сформулировал эту проблему. Существует три вида будущего: будущее, в котором хочется жить (здесь, насколько можно судить, подразумевались утопии; хотя стоит ли жить в утопиях — вопрос достаточно спорный); будущее, в котором жить не хочется (здесь имелись в виду антиутопии); и будущее, о котором мы ничего не знаем. Так вот, если первые два вида будущего представляют собой типичное «продолженное настоящее»: они образуются экстраполяцией, «переносом вперед» главных проблем современности, то третий вид — «будущее, о котором мы ничего не знаем» — это и есть реальное будущее, непрерывно вторгающееся в настоящее и преобразующее его в нечто совершенно иное.

Определим, что мы понимаем под предсказанием. Под предсказанием мы понимаем не любое высказывание о будущем, пусть даже сделанное в самой яркой литературной форме, а лишь такое, которое соответствует определенным параметрам. Как в классической трагедии для соответствия жанру необходимо было соблюдение «трех единств» — единства времени, единства места и единства действия, так и предсказание будущего может рассматриваться как таковое, если оно отвечает на три вопроса: что именно произойдет, где это произойдет и когда это произойдет.

Очевидно, что под данное определение прежде всего не подпадают пророчества. Классические пророчества, из которых в христианской культуре наиболее известны Апокалипсис и книга «Центурии» Нострадамуса, строго говоря, вообще не обладают каким-либо прогностическим содержанием. Это, скорее, специфический философский вокабулярий: набор метафор, образов, сюжетов, языковых конструкций, предназначенный для мистического истолкования текущей реальности. Метафора, которая лежит в основе пророчества, позволяет применить его почти к любому историческому периоду. Выходящей из дыма «железной саранчи», упоминаемой в Апокалипсисе, можно уподобить и тяжелую пехоту, опустошавшую Европу во времена религиозных войн, и танки и авиацию, появившиеся в мировых войнах двадцатого века. А если возникнут когда-нибудь боевые роботы, показанные в фильмах о Терминаторе, то и это будет полностью соответствовать видениям Иоанна из Патмоса.

Единственное назначение всех пророчеств — напоминать человечеству о хрупкости земного существования, о том, что технологическое могущество цивилизации обманчиво и что человек по-прежнему беспомощен перед законами вселенского бытия.

Кстати, когда Мишель Нострадамус попытался от метафорического иносказания перейти к конкретной прогностике, то результаты этого шага оказались весьма плачевными. Ничем не ознаменовался 1580 год, на который Нострадамус «назначил» начало «странного времени»; в 1607 году, опять-таки вопреки предсказанному, не начались гонения на астрологов; в том же 1607 году ничего трагического не случилось с королем Марокко; и, главное, в 1609 году папа Римский не умер, как предрекал Нострадамус, и послы европейских держав напрасно держали наготове коней, чтобы сообщить своим правительствам скорбную весть.

Так же из сферы «истинных предсказаний» следует исключить совпадения или «предсказания задним числом». Механика подобных предсказаний проста. Ежегодно лишь в Соединенных Штатах Америки выпускается около 900 книг в жанре фантастики. Причем здесь учитываются только новые произведения, не считая весьма обширного спектра переизданий. В значительной части этого материала высказываются различные версии будущего, и если какое-либо знаменательное событие в дальнейшем произойдет, ему не так уж трудно будет подобрать литературное соответствие.

Классическим примером здесь являются стихи Андрея Белого, написанные еще в 1921 году: «Мир — рвался в опытах Кюри / Атомной, лопнувшею бомбой / На электронные струи / Невоплощенной гекатомбой». В момент создания они представляли собой сугубо поэтическую метафору и прогностическое содержание обрели только после возникновения в середине сороковых годов прошлого века ядерного оружия.

Следует, правда, признать, что именно с «литературными предвидениями» грядущего, которые в силу особенностей беллетристики, как правило, оказываются на виду, дело обстоит не так просто.

«Технологические предсказания» будущего, содержащиеся в произведениях знаменитых фантастов, на которые обычно ссылаются, говоря о прогностических функциях литературы, представляют собой все то же «вечное настоящее» — механическое продолжение в завтра имеющихся тенденций развития. Если существует артиллерия, а во времена Жюля Верна она уже играла в военном деле первостепенную роль, значит можно построить гигантскую пушку и отправить из нее людей на Луну. Если существуют аэростаты, а в эпоху Уэллса этот способ воздухоплавания переживал короткий период расцвета, значит скоро появятся гигантские управляемые дирижабли — основной транспорт будущего. При этом ортогональных, «перпендикулярных» решений проблем современности фантасты не замечают. Жюль Верн не догадывается о перспективах ракетного движения, ставшего главным средством в последующем освоении космоса, а Уэллс предрекает развитие дирижаблей всего за несколько лет до появления авиации — летательных аппаратов тяжелее воздуха.

Аналогичную судьбу имеют и «литературные пророчества». Не осуществились ни мрачные картины антиутопий, описанные в романах «Мы», «Прекрасный новый мир», «1984», «Времена негодяев», «451° по Фаренгейту», ни картины «светлого будущего», созданные советскими фантастами, в том числе Аркадием и Борисом Стругацкими. Причем несовпадение литературного будущего с будущим реальным оказалось настолько разительным, что один из знаменитых фантастов вынужден был заявить: «Мы не предсказываем будущее, мы предотвращаем его», имея в виду, что написанное никогда не станет реальностью.

Однако история литературы знает и другие примеры. В 1898 году американский писатель Морган Робертсон в романе с показательным названием «Тщетность» (кстати, в момент публикации оставшемся почти незамеченным) описал гибель гигантского корабля «Титан», в первом же своем рейсе столкнувшегося с айсбергом. В результате повторилось все, вплоть до многих деталей…

В марте 1944 года, в разгар второй мировой войны, другой американский писатель Клив Картмилл печатает в одном известном журнале рассказ «Линия смерти», где повествует о том, что в секретных лабораториях США создается невиданная доселе бомба, разрушительная сила которой основывается на распаде атомного ядра. Аналогии с реальными сверхсекретными разработками, проводившимися в то время в Лос-Аламосе, где действительно создавалось американское ядерное оружие, были настолько прозрачными (упоминались, в частности, цепная реакция и уран-235), что ФБР заподозрило утечку стратегической информации, и автору произведения пришлось доказывать, что никакого отношения к «атомному проекту» он не имеет, а все события, в том числе и подробности научных открытий, лишь плод творческого воображения.

Простым «совпадением» (предсказанием задним числом) подобные факты не объяснить. Остается предположить, что будущее в каком-то виде «уже существует» и что есть люди, способные прозревать если не целостную картину грядущего, то по крайней мере некоторые ее реалии.

В известной степени это так. Правда, не в том обывательском смысле, который обычно вкладывается в предсказания будущего. Просто существует логика исторического развития, логика развития техносферы, то есть сцепленного появления разного рода технических инноваций, логика функционирования социума, логика отношений людей, логика поведения их в тех или иных ситуациях. Интегрирование всего этого материала, иными словами, сведение в единый сценарный вектор частных направлений развития, может породить картину будущего, имеющую весьма высокую вероятность осуществления. В рамках классической аналитики эта задача неразрешима: перебор параметров средствами двузначной «компьютерной логики» потребовал бы времени большего, чем время существования нашей Вселенной. Однако такое интегрирование возможно осуществить методами эвристики, главным из которых является «творческое прозрение». И вот здесь писатели, умеющие производить «сценирование реальности», то есть сводить бесчисленные ее параметры в единый сюжет, оказываются в более выгодном положении, чем аналитики.

Литературное предвидение — это, вероятно, единственный метод, способный в какой-то мере прозревать будущее. Правда, у него имеется существенный недостаток. В момент предсказания, находясь «внутри настоящего», невозможно определить, какое высказывание о будущем является истинным, а какое ложным. Это становится ясным лишь в момент реализации предсказания, то есть тогда, когда его прогностическое значение равно нулю.

Литературные предвидения поэтому могут служить лишь самыми общими реперами потока времени.

Что же касается «профессиональных» предсказателей будущего: астрологов, ясновидящих, магов, прорицателей, экстрасенсов, как бы они себя в каждом конкретном случае ни называли, — то следует признать, что, несмотря на обилие исторических доказательств удачных предвидений, часто даже зафиксированных в литературе (например, предсказание волхвов князю Олегу), статистика однозначно свидетельствует против них.

Даже если взять короткий период с середины XX века до наших дней, то конец света за это время предсказывался великое множество раз: 20 декабря 1954 г. (Ч.Лаугхед), 14 июля 1960 г. в 13.45 час. (Э.Бланко), 2 февраля 1962 г. между 12.05 и 12.15 час. (индийские астрологи), 25 декабря 1967 г. (Д.Йенсен), 31 декабря 1970 г. в 24.00 час. (церковь Истинного Света), 1975 г. (Ч.Рассел), 2 октября 1978 г. (Д.Стронг), 29 апреля 1980 г. (бахаистская секта), 2 октября 1982 г. (Ч.Рассел), 11–13 сентября 1988 г. (Э.Визенант), 31 декабря 1989 г. (Э.Клэр), 1992 г. (В.Мегре, Анастасия), 28 октября 1992 г. (Л.Лим), 14–24 ноября 1993 г. (Белое братство), 17 декабря 1996 г. (Шелдон Нидл), 1997 г. (гуру Джан Аватара Муни), сентябрь — октябрь 1998 г. (Э.Бикташев), 19 июля 1999 г. (А.Прийма), август 1999 г. (Х.Чен), 6 августа 1999 г. (С.Проскуряков), 11 августа 1999 г. в 11.11 час. (Н.Баринов), сентябрь 1999 г. (С.Полас), сентябрь 1999 г. (Секу Асахара), 6 декабря 1999 г. около 18 час. вечера (южнокорейцы Че и Пак), 2000 г. (более трехсот предсказаний), начало 2000 г. (В.Соболев), середина 2000 г. (С.Ковалевский), 2002 г. (индейцы-приадаматы), 2002 г. (Аватара Муни), 2002 г. (Ридер), 7 июля 2002 г. в 03.00 ночи (А.Прийма)…

Кто-нибудь заметил этот гигантский катаклизм? Кто-нибудь обратил внимание на занавес вселенской трагедии? Или все же прав был польский афорист Станислав Ежи Лец, в свое время предупреждавший: «Только не ждите слишком многого от конца света».

Разумеется, конец света можно истолковывать метафорически — как завершение одной эпохи, в данном случае индустриальной, и начало новой, которая получила название когнитивной, или информационной. Обыденное сознание всегда воспринимает смену эпох как глобальную катастрофу.

И все-таки следует согласиться с философом С.Франком, еще в начале века писавшим: «Мы не знаем о будущем решительно ничего. Будущее есть всегда великое икс нашей жизни — неведомая, непроницаемая тайна».

Покров этой тайны начинает приподниматься только сейчас.

Другим фундаментальным свойством будущего, характеризующим внутреннюю механику смены эпох, является неравномерность его появления в настоящем. Будущее никогда не наступает сразу. Оно не образует границу, перейдя которую мы могли бы сказать, что очутились в будущем. Напротив, первоначально оно проявляет себя в виде весьма компактных инновационных образований, которые лишь постепенно преобразуются в принципиально иную историческую реальность. Эти образования можно назвать локусами будущего. Именно локусы (качественные инновации), а не простое количественное накопление уже существующих материальных и знаковых форм, считающихся обязательными для данной фазы цивилизации, являются двигателями преобразований и трансформируют настоящее в будущее.

Каждому локусу, в свою очередь, соответствует теоретически ожидаемый образ будущего, способный при определенных условиях воплотиться в реальность. Подобное развитие локуса не может, разумеется, происходить в «чистом виде», само по себе, при игнорировании всех остальных внутрисистемных взаимодействий, и потому действительное воплощение каждого локуса отличается от теоретически ожидаемого. Так Венгерская революция 1956 года, «Пражская весна» в 1968 году и события в Польше — забастовочное движение начала 1980-х годов, являвшиеся локусами распада мировой системы социализма, действительно были реализованы, хотя и не совсем в той форме, как ожидалось. С другой стороны, Карибский кризис 1962 года, представлявший собой локус третьей (ракетно-ядерной) мировой войны, не был реализован вовсе, и соответствующий ему образ будущего не возник. Также не был реализован локус Февральской революции в России, который мог бы, по-видимому, привести к образованию демократического государства европейского типа.

Отсюда следует важный вывод. Настоящее — та реальность, в которой мы пребываем — неоднородно. В нем присутствуют три «слоя времени», существенно отличающиеся друг от друга.

Во-первых, это близкое прошлое, то есть прошлое, непосредственно примыкающее к настоящему. Оно образует «теневую реальность», имеющую тенденцию к возрождению и обладающую потому собственной творческой силой. В частности, для современной России такой «теневой реальностью» является реальность советского времени. Вероятность ее возрождения не слишком значительна, и все же ее хватает, чтобы оказывать воздействие на историческое развитие.

Во-вторых, это собственно настоящее, представляющее собой компромисс между прошлым и будущим. Настоящее как реальность существует в состоянии устойчивого неравновесия и все время балансирует на грани созидания/разрушения.

И, в-третьих, это будущее, которое присутствует в настоящем в виде инновационных локусов. Выражены они в разной степени и имеют, конечно, разный цивилизационный потенциал, но от меры реализации их зависит конкретная картина грядущего.

Прошлое пытается законсервировать текущую реальность, придав ей статус абсолютной незыблемости, будущее пытается реальность преобразовать, настоящее с большим или меньшим успехом пытается согласовать эти разнонаправленные тенденции.

Говоря иными словами, мир каждое мгновение возникает и каждое мгновение распадается, чтобы возникнуть заново. Баланс «трех времен», баланс «технологий существования» обеспечивает непрерывность реальности. Суть конструкционного подхода к истории заключается в том, чтобы, влияя на развитие локусов с помощью методов, которые зачастую сами являются локусными инновациями, воздействовать таким образом и на будущее, создавая определенные его конформации.

Собственно, на бессознательном, социально-рефлекторном уровне этот метод уже давно используется в истории.

Подавление Католической церковью в период Средневековья различных ересей: богомилов, вальденсов, катаров и многих других, которые являлись локусами будущей Реформации, в свою очередь, проложившей дорогу индустриальной фазе развития, — точно так же, как подавление уже в советское время локусов генетики, кибернетики и социальных наук представляли собой именно попытки управления будущим. Выражались они исключительно в репрессивной реакции социума на угрожающие ему изменения гомеостаза, но тем не менее достигли определенных успехов: и в том, и в другом случае трансмутация социальных структур была задержана на достаточно долгое время.

Заметим в этой связи, что энергия «отсроченных изменений», накопленная в обеих эпохах, тем не менее освободилась, но уже в форме глобального катаклизма: сначала был «изнутри» разрушен Католический мир, а затем аналогичным путем — мир советского социализма.

Нарушение «баланса времен» всегда приводит к тотальному распаду реальности.

Сложность же операционной работы с локусами точно такая, как и с предсказаниями будущего. Пока, к сожалению, не существует методов гарантированного их выявления. Не существует способа, наподобие, скажем, «решетки Пеннета» для простых чисел, который позволил бы отделять от истинных локусов, еще не раскрывших свой цивилизационный потенциал, с одной стороны — простые «технические модификации», не имеющие значимой новизны, а с другой — «фантомную инноватику», особенно развитую сейчас, обладающую новизной формы, но не новизной содержания.

Это вечная проблема. Будущее действительно появляется в настоящем сначала лишь в виде слабых, почти незаметных ростков, заслоненных, как правило, кипучими событиями повседневности. Мы его просто не замечаем. Мы можем определить будущее только задним числом, при ретроспективном анализе, когда для нас оно уже давно превратилось в прошлое.

Кто бы мог, например, при виде пророка, въезжающего на ослике в Иерусалим — одного из десятков, а, возможно, и сотен пророков, бродивших в то время по Иудее, — предугадать, что начинается великая христианская цивилизация, которая преобразует весь мир и просуществует более двух тысяч лет — до настоящего времени?

Для традиционного еврейского общества Иисус был только еретиком, разрушающим привычные устои существования.

Реакция социума была однозначной.

Возможно, что и сейчас, в эпоху истощения мистической традиции христианства, среди множества экзотических сект уже существует такая, которая представляет собой локус новой глобальной религии. Однако ни выделить ее среди тысяч и тысяч разнообразных «версий», ни хотя бы определить ее характерологические особенности мы пока не способны. Мы можем только предполагать, что «новая трансценденция» будет так же принципиально отличаться от христианства, как само христианство, бывшее когда-то тоже экзотической сектой, отличалось от «местных» религий античного времени.

Приведем примеры локусов будущего, которые, на наш взгляд, уже присутствуют в настоящем.

Появление элитных воинских подразделений: команд «альфа», «бета», «гамма», «морских котиков», «львов», «черных», «зеленых», «краповых» и других «беретов», становящихся главной ударной силой современных боевых операций, — свидетельствует о возникновении в скором будущем особых частей, обладающих уже сугубо «нечеловеческими» характеристиками: способностью действовать в ином режиме времени, умением считывать в окружающем мире параметры, не воспринимаемые обычной физиологией. Фактически, речь идет о возникновении нового вида людей.

Легализация «гендерных маргиналов» (сексуальных меньшинств), получающих сейчас статус гражданства во многих странах, свидетельствует о проявлении в текущей реальности принципиально новых цивилизационных культур: «чисто маскулинной» (мужской) и «чисто феминной» (женской). Современному «натуральному» человечеству придется научиться сосуществовать наравне с отличающимися от него «голубыми» и «розовыми» цивилизациями.

Появление структурированных мировых диаспор: еврейской, китайской, польской, русской, армянской и некоторых других, — свидетельствует о начале образования государств совершенно нового типа, созданных по принципу «диаспора — метрополия», не имеющих четко обозначенной территории и представляющих собой глобальную совокупность граждан. Такие «государства-вселенные» в известном смысле уже возникают.

Появление мощных негосударственных организаций, влияющих на мировую политику и экономику ничуть не меньше, чем развитые индустриальные страны (транснациональные корпорации, организации типа «Гринпис», ЮНЕСКО, Международный валютный фонд и им подобные) — также свидетельствуют о зарождении социумов нового типа, основанных не на национальной, а на корпоративной общности.

Эволюция компьютерных игр (примитивных виртуальных миров), которые усложняются ныне с необыкновенной скоростью, предвещает появление в скором будущем «мира высокой виртуальности», психологически столь же реального, как и «объективный» физический мир, в котором человечество существует с момента своего появления на Земле.

Подчеркнем еще раз: все перечисленные локусы будущего, впрочем, как и некоторые другие, которые мы пока оставляем за скобками, ныне уже действительно существуют и одним фактом своего бытия воздействуют на реальность.

Правда, воздействие это весьма специфическое. Локусы вовсе не связывают собой будущее с настоящим, прокладывая мостики перехода «отсюда — туда»; они уже сами являются будущим, и существующая реальность для них — только гумус, питательная среда, способствующая развитию.

Их воздействие на настоящее всегда деструктивно.

В свою очередь, локусы или группы локусов, выросшие до статуса атрибутивных признаков и тем самым приобретшие потенциал самодвижения, порождают цивилизационные тренды — генеральные (историообразующие) тенденции данной структурной фазы. Тренды обозначают лидирующий в данный момент цивилизационный процесс и обобщают развитие. Причем, являясь, подобно локусам, будущим-в-настоящем, тренды принципиально несовместимы с базисными основами старой цивилизации. Именно наличие мощных трендов, «ортогональных» к архитектонике современности, свидетельствует о завершении определенной исторической фазы, и именно тренды, разламывая собой всю прежнюю социально-экономическую арматуру, порождают цивилизационные катастрофы.

Нынешний фазовый переход от индустриальной эпохи к эпохе когнитивной, или гуманитарной, обеспечивается сразу двумя мегатрендами, каждый из которых представляет собой настоящую структурную революцию.

Во-первых, это революция в биологии, порождающая методами клонирования, культивирования организмов и генной инженерии пластичность самого «человека разумного» — отрыв современного человека от некоторых присущих ему изначально биологических свойств и приобретение им ряда качеств «нечеловеческого» характера. Понятно, из каких локусов данный тренд вырастает, и понятна принципиальная несовместимость его с индустриальной эпохой. Вся современная цивилизация в этом случае утрачивает антропоморфность. Она теряет ориентированность на вид homo sapiens, которой придерживалась несколько тысячелетий, и становится цивилизацией иного разумного существа.

А во-вторых, это революция в информатике, позволяющая уже сейчас оперировать громадными массивами знаний и выдвигающая на первое место не товарное (индустриальное), а интеллектуальное (гуманитарное) производство. Виртуализация мира, сопровождающая этот процесс, создает предпосылки для конструирования всеобщей «иллюзорной реальности». Это, в свою очередь, приводит к почти «непрерывным» технологическим преобразованиям многих цивилизационных структур и принципиально несовместимо с обликом прежней «статичной» цивилизации.

Оба тренда дополняют друг друга и фактически представляют собой единое сюжетное направление. Это и есть тот самый «дракон», который готов пожрать настоящее. Все наше дальнейшее существование определяется теперь лишь одним: сумеем ли мы обуздать его стихийную силу.

Пожалуй, самым распространенным методом управления будущим является ныне метод нормативного прогнозирования. Суть его, если свести воедино различные вариации, заключается в следующем. Выявляются кризисные проблемы, существующие в текущей реальности, далее эти проблемы экстраполируются на несколько лет вперед — как правило, с увеличением масштаба каждой проблемы, затем они анализируются, вместе или раздельно, и в результате предлагаются способы оптимального их решения.

Легко заметить, что данный метод практически совпадает с «технологическими предсказаниями» будущего, которые уже давно делаются научной фантастикой. Только в одном случае включается парадигма математико-логического анализа (настолько, насколько она вообще применима к «нечеткой логике» экономических и социальных процессов), а в другом — парадигма «художественного прозрения», в известном смысле, наверное, даже более эффективная.

Элементарный пример подобного прогнозирования выглядит так: продовольствия на Земле сейчас катастрофически не хватает, численность же населения, особенно в восточных и южных регионах планеты, быстро растет, — значит, в будущем нас ожидает всемирный голод, поэтому следует резко интенсифицировать сельскохозяйственное производство.

Именно таким образом осуществляется государственное планирование в большинстве современных стран, и, несмотря на некоторую карикатурность примера, который мы привели, на этом пути уже были достигнуты весьма впечатляющие результаты. В частности, можно догадаться, что именно засекреченные аналитические разработки «Мир в 2000-м году» фирмы «РЭНД-корпорейшн» (интеллектуальный центр, образованный еще во вторую мировую войну и предназначенный, в первую очередь, для стратегического планирования) позволили Соединенным Штатам достичь практически всех целей, которые к этому рубежу были намечены, включая и мировое лидерство, и распад СССР.

Более известны работы Римского клуба, созданного в конце 1960-х годов итальянским промышленником Аурелио Печчеи, сумевшим объединить западный интеллектуализм с финансовыми потоками политики и экономики. Теория «пределов роста», выдвинутая аналитиками этой организации, в частности — Дж. Форрестером и супругами Медоузами, оказала колоссальное влияние на развитие индустриальных западных стран, особенно европейских, и расширила либеральный рынок за счет экологических и ресурсосберегающих технологий.

Успех этих аналитических разработок повлек за собой образование аналогичных центров по всему миру. Метод нормативного прогнозирования был дополнен и углублен современными техниками исследований: проблемно-целевым поиском (техникой целеполагания), «дельфийской техникой» (многоуровневым опросом экспертов), техниками «стратегирования», «сценирования», «логирования». Ни одна страна мира не обходится ныне без обращения к материалам такого рода.

Однако нормативное прогнозирование при всех своих явных достоинствах, которые и выдвинули его в лидеры аналитики, имеет один существенный недостаток. Оно не принимает в расчет фундаментальное свойство будущего — его принципиальную новизну. Будущее — это не то, что имеется, а то, чего нет, и глобальные проблемы, действительно время от времени возникающие перед человечеством, решаются, как правило, не за счет уже существующих технологий, а путем перехода цивилизации на новый системный уровень, где такие проблемы либо оказываются второстепенными, либо снимаются вообще.

Собственно, все провалы государственного планирования, все его ошибки и следующие из них социально-экономические тупики (а таких провалов и тупиков за последние десятилетия накопилось великое множество) свидетельствуют о недостаточности данного метода. Нормативное прогнозирование имеет дело не с будущим в истинном его воплощении, а опять-таки с «продолженным настоящим» и фактически бессильно перед теми вопросами, в большинстве своем «перпендикулярными», которые подлинное будущее задает текущей реальности.

Более перспективен поэтому метод, идущий не столько «от материала», то есть от потенцирования реальности, сколько «от результата», который задается «поверх» материального мира — метод конструирования утопий, основанный на парадоксальной формуле: «Чтобы получить икс, надо иметь немного этого икс». Данный метод предполагает сначала создание определенного «образа будущего» и лишь затем — инсталляцию этого образа в конкретную историческую действительность.

Конструирование утопий возникло вместе с осознанием истории как процесса. Одним из первых образов будущего было уже идеализированное государство Платона, управляемое, по мысли автора, не политиками, почти всегда стремящимися к достижению сиюминутных целей, а философами, понимающими онтологическую ценность «высоких смыслов». Громадный христианский проект, начавший возникать на рубеже нашей эры, предложил свой образ будущего в виде Царства Божьего, основанного на справедливости и любви — разумеется, в том виде, как их представляла себе европейская теософия. А последующие проекты, как правило, генетически связанные с христианским («Утопия» Томаса Мора, «Город солнца» Томмазо Кампанеллы, «Христианополис» Иоахима Флорского и более поздние), детализировали этот на первых порах достаточно схоластический образ и породили многочисленные попытки инсталлирования его в реальности: фаланстеры, общины, коммуны, религиозные секты, которые можно рассматривать как неосуществленные локусы подобного будущего.

Здесь любопытно то, что, едва зародившись, утопия сразу же властно потребовала воплощения в жизнь. Уже Платон, как и Сен-Симон через две тысячи лет после него, пытался заинтересовать своими идеями тогдашних правителей. В этом, кстати, проявляется одно из главных достоинств метода конструирования. Само существование образа будущего, каким бы далеким и умозрительным оно, на первый взгляд, ни казалось, уже несомненно воздействует на реальность и обладает поэтому созидающей силой. Образ будущего открывает психологически внятную социальную перспективу, устраняет атавистический страх человека и общества перед неизвестностью, создает «точку схождения» спонтанных векторов настоящего и тем самым конвергирует разнонаправленную активность эпохи. «Коллективное бессознательное» не пребывает отныне в разрушительной смысловой пустоте; напротив, оно устремлено к вполне очевидному и привлекательному горизонту.

Однако здесь же проявляется и главный исторический недостаток метода конструирования. Образ будущего в этом случае действительно представляет собой некий общественный идеал, возгонку реальности, произведенную температурой мысли или художественного прозрения, и, как всякая эманация, почти не имеет соотнесения с материальной стороной бытия. Проще говоря, «желаемое будущее», нарисованное утопистами, абсолютно недостижимо, потому что оно чаще всего никак не сцеплено с механикой исторического развития.

Поэтому социальные инсталляции живут недолго. Фаланстеры и коммуны, создаваемые последователями Сен-Симона, Оуэна, Фурье, распадались почти сразу же после своего образования. Фашизм, несмотря на первоначальные головокружительные успехи, продержался всего 12 лет. Социализм (советского типа) — 74 года. А либерализму западного формата, если считать моментом его инсталляции возникновение в Европе и США гражданского общества в начале 1970-х годов, пока еще немного лет. Механика возникновения будущего неумолима. Все, что не соответствует внутренним законам истории, будет ими деформировано или уничтожено. Образ будущего не может быть схоластически произвольным, выдуманным «из головы». Он должен находиться «внутри» определенных цивилизационных параметров.

Только тогда конструирование будущего станет возможным.

Итак, реальное будущее возникает как инсталляция крупных цивилизационных трендов, которые, переустраивая настоящее, образуют собой новую реальность истории. Однако мощный цивилизационный тренд — это процесс всегда многоуровневый, многозначный, вариативный, овеществление его в настоящем может происходить самыми разными способами и потому реальное будущее, которое он создает, существует не в одном-единственном варианте, как нам иногда кажется при взгляде «отсюда», а в виде нескольких более или менее равноправных между собою версий.

Каждая такая версия будущего лежит, разумеется, внутри новых цивилизационных параметров, создаваемых трендами, и вместе с тем эти версии достаточно сильно отличаются друг от друга. По субъективной ориентации здесь можно выделить благоприятную версию — тот образ будущего, который нас устраивает больше всего, и, соответственно, неблагоприятную версию — будущее, осуществления которого мы не хотели бы ни при каких обстоятельствах.

Вероятно, имеет смысл дополнительно подчеркнуть, что не следует путать версии будущего с утопиями или антиутопиями. И утопии, и антиутопии, как уже говорилось, представляют собой предельно идеализированную реальность. Они, разумеется, могут служить сильнейшими аттракторами (точками притяжения) социальных процессов, как это, например, произошло с утопией социализма в СССР, но ни в коем случае не могут быть осуществлены на практике. Идеал потому и является идеалом, что предельно очищен от каких-либо признаков реального бытия. Разница здесь такая же, как между человеком и ангелом. Ангелы пребывают на небе, но не могут, во всяком случае долго, жить на земле. Они к этому просто не приспособлены. Так же и трансляция идеала в реальность искажает его до неузнаваемости. Поэтому утопии недостижимы. А версии будущего, в противоположность им — это то, что может быть реально осуществлено.

Более того, отличаясь друг от друга различными характеристиками, все версии будущего одновременно имеют и некое общее содержание. Это так называемое неизбежное будущее — та часть его, которая объективизирована самим ходом истории. Неизбежное будущее составляет, вероятно, значительный объем любой версии и возникает независимо от нашего желания или нежелания. А благоприятная или неблагоприятная версии будущего «сдвинуты» относительно неизбежного будущего на те решения, которые примут в настоящем. Этим конструкционный подход отличается как от известной схемы классического марксизма Энгельса, где реальное и неизбежное будущее всегда совпадают, так и от подхода к истории как к спонтанному, ничем не регулируемому процессу, многократно проходящему через «воронки», в которых реальное будущее также редуцируется до неизбежного.

Разницу между неизбежной составляющей будущего и той его версией, которая в итоге будет осуществлена, можно пояснить следующим примером. Атомная бомба представляла собой в истории человечества технологический абсолют. Появление ее было предопределено всей логикой развития техносферы. Раз уж открыта ядерная реакция, освобождающая колоссальную энергию вещества, значит, рано или поздно она будет приспособлена для военных целей.

С этим ничего сделать нельзя. Однако атомная война, то есть глобальный конфликт с применением ядерного оружия, представляла собой лишь возможную версию катастрофического грядущего и осуществлена не была. Реальное будущее — то настоящее, в котором мы сейчас пребываем — удалось сдвинуть в благоприятную для нас область цивилизационного диапазона.

Теперь можно в самых общих чертах нарисовать технологию управления будущим.

Она включает в себя следующие этапы:

выделение локусов будущего — первых инновационных зарождений будущего в настоящем;

определение соответствующих им трендов — генеральных историообразующих направлений развития;

постановку базисных координат нового цивилизационного статуса;

создание внутри этих координат основных версий будущего;

выделение неизбежного будущего, образованного пересечением данных версий;

создание «пути перехода» от настоящего к наиболее благоприятной для нас версии новой реальности.

При этом метод нормативного прогнозирования, как, впрочем, и метод конструирования социальных утопий входят в данную технологию в качестве обязательных составных частей, только не замыкаясь уже ни в «продолженном настоящем», беспомощном перед реальным наступлением будущего, ни в «идеализированной условности», которая к реальному будущему отношения не имеет.

Конечно, это пока очень приблизительная картина. Необходим конкретный инструментарий, который бы позволил влиять на метаморфоз текущей реальности. Необходима связная совокупность действий по перестройке нынешних структур бытия в принципиально иные. Однако социомеханика, лежащая в основе данного метода (механика локусов, трендов, версий будущего, цивилизационных фаз и фазовых переходов между ними), дает надежду на то, что теперь этот процесс, вероятно, удастся технологизировать. Его удастся в определенной мере взять под контроль, и от мистических социальных прозрений, как правило, деструктивных, перейти к реальному управлению будущим.

Сделать это следует как можно скорее.

Дракон уже поднял голову.

Небо уже затянуто тучами, предвещающими ураган.

Вечная неподготовленность к будущему обходится человечеству слишком дорого.

Создавая произведение о будущем, задумываетесь ли вы о реалистичности, возможности ваших социально-прогностических конструкций или футурологические модели выполняют в ваших произведениях лишь функцию декораций? Какой метод вы считаете оптимальным для моделирования будущего?

Прежде всего, хотелось бы разделить два термина, касающихся Будущего. Оно может быть описываемым, что делают фантасты, и моделируемым — чем занимаются ученые.

Разумеется, разрабатывая тему, я стараюсь придать обстановке, в которой живут и действуют герои, черты реалистичности. Но не более. Можно угадать или рассчитать некоторые детали, но никогда нельзя угадать все. Еще тридцать лет назад крушение Советского Союза казалось невозможным, а авторы прилежно создавали плоские утопии, которым не суждено было сбыться.

Одна индийская притча рассказывает, как раджа, пытаясь найти вора, укравшего драгоценный камень, дал подозреваемым глину и приказал вылепить копию камня. У горшечника камень оказался похожим на горшок, у точильщика ножей — на точильный камень и только у вора, который камень видел, получилась его глиняная копия. У каждого автора получается свое Будущее, образ которого зависит от образованности и внутренней культуры самого автора. Поэтому, если говорить серьезно, футурологические модели будущего, созданные писателем, могут выполнять лишь функцию декораций, в которых живут и действуют герои повествования. При этом автор в качестве прообраза героя всегда берет современного ему человека. Другого он просто не знает. Следовательно, Будущее, изображаемое писателем, будет «адаптировано» к герою — в противном случае мы увидим еще одну ходячую декларативную фигуру, изрекающую прописные истины и действующую на фоне картонных выстроек, которые в зависимости от замысла автора могут быть лакированно-праздничными или грозно-опасными. Писатель, если он наделен воображением, скорее, создает идеал или предупреждение, нежели футурологическую модель.

От описываемого будущего разительно отличается будущее моделируемое. Прогностические модели, описывающие возможное будущее, создаются в рамках социологии учеными. При этом учитываются величины, незаметные рядовому гражданину, но имеющие значение для правильного расчета модели. Возможно, что за этими скучными и оттого многим недоступными построениями кроется истина. Для того чтобы получить действительно достоверный вариант, социологи используют все исследовательские методы. В противном случае модель получится кособокой или похожей на плохой фантастический роман.

Но что самое интересное — оба варианта имеют чисто прикладное значение. Будущее приходит само. Чаще всего оно зависит от случайностей, которые впоследствии называют закономерностями. Значительно меньше оно зависит от человеческих фантазий. Угадать его отдельную деталь — все равно что дать название ископаемому зубу, найденному в отложениях триасового периода.

Реалистичность важна при описании любого объекта, процесса и т. д., будь то космический полет или диалог в пивной, авторучка или общественная система.

Это — нормальный, правильный ответ, который дадут девять авторов из десяти. В то же время большинство этого правила не придерживается. И я его не придерживаюсь тоже, хотя сказать, что я намеренно его нарушаю, нельзя. Все дело в отношении к футурологическим моделям. Для меня это именно декорация, существующая на правах обычной детали: она проявляется в тот момент, когда герой с ней взаимодействует, и «возвращается в тень», когда выпадает из поля зрения героя. Разумеется, в краткий миг своего бытия деталь должна стремиться к максимальному правдоподобию. Это относится ко всему: и к еде, и к одежде, и к транспортным средствам, и к социальным конструкциям. Однако ботинок или картофельное пюре не могут обладать самоценностью. Не обладает самоценностью и социальная конструкция. Она служит лишь приложением к герою, его Поиску и его Пути. Любая «выдуманная среда» меня интересует постольку, поскольку она помогает обострить взаимоотношения между героем и Миром, а порой и довести эти отношения до абсурда. Роман же, написанный исключительно ради изображения некоей, пусть и невероятно оригинальной общественной системы, никогда не вызовет во мне эмоционального отклика. Для меня он в лучшем случае останется атласом, путеводителем — пусть и красочным.

Впрочем, это не означает, что я как автор стремлюсь непременно разрушить логику — историческую, социальную или какую-то еще. Реалистичность футур-моделей безусловно важна — но важна не более, чем реалистичность в описании погоды. Нет такой детали, ради которой стоило бы пренебречь внутренним состоянием героя, и нет такого героя, ради которого нельзя пожертвовать деталью. Даже если эта деталь — целый Мир.

Фантастическая литература чрезвычайно разнообразна (во всяком случае, более разнообразна, чем реалистическая проза). В рассказе о приключениях бравого космопроходца нужна ли реалистическая социально-прогностическая конструкция? Для такого рассказа достаточно придумать оригинальную ситуацию, пусть она даже противоречит не только социальной прогностике, но и вообще законам природы. Иное дело, если берешься писать рассказ (повесть, роман) о том, каким действительно представляется будущее — страны, планеты, Вселенной. Здесь футурологическая модель уже не может выполнять лишь служебную функцию — она становится стержнем, сутью, основной идеей; персонажи обязаны вести себя так, как требует созданная автором футурологическая модель.

В моем юмористическом цикле о приключениях «звездопроходимца» Ионы Шекета много фантастических декораций, на фоне которых действуют персонажи, но это именно декорации — на них, возможно, интересно смотреть в ходе представления (во всяком случае, автор на это рассчитывает), но прогностического смысла в большинстве своем они не имеют.

Иное дело — повесть «Взрыв», опубликованная больше 15 лет назад. Там был важен именно научно-технический прогноз, речь шла о возможности создания генетического оружия. Нужно было такое оружие придумать, оценить последствия его применения. Это уже не декорация, а смысл жизни главного героя. Идея, разработанная в повести, была прогностической (сейчас, кстати, генетическая бомба перестала быть фантастикой).

Экстраполяция, выявление тенденций, экспертные оценки — это методы реально существующей науки футурологии (в советские времена она называлась научным прогнозированием). Если бы фантастика ограничивалась использованием лишь этих методов, то, как и реальная футурология, могла бы претендовать на правильное описание будущего в пределах 20–30 лет — именно на такую «глубину» взгляда претендуют так называемые дальнесрочные прогнозы. Почему не глубже? Потому что любая экстраполяция, любая тенденция (даже если она только что возникла) достаточно быстро исчерпает себя в результате столкновения с другими тенденциями. Рано или поздно будет сделано изобретение или открытие, отменяющее экстраполяцию: так обычно и происходит в реальности, именно поэтому все методы футурологии не помогают заглядывать в будущее даже на полвека.

У фантастики есть свои приемы, дополняющие методы футурологии. Эти приемы были выявлены еще двадцать лет назад в результате изучения научно-фантастических идей, собранных известным писателем-фантастом Генрихом Альтовым в его до сих пор не опубликованном «Регистре». Эти приемы (их более двадцати) — инструмент более мощный, чем обычные футурологические методы, они позволяют прогнозировать качественные скачки в развитии науки и техники — то, чего футурология не может делать в принципе. Использование этих приемов (метод фантограмм, метод качественных изменений, морфологический анализ и пр.) я считаю оптимальным для создания прогнозируемого фантастического будущего. Сам пользуюсь и коллегам советую.

Москва: ЭКСМО, 2003. — 416 с. (Серия «Русская фантастика»). 7000 экз.

Москва: ACT, 2003. — 384 с. (Серия «Звездный лабиринт»). 7000 экз.

Москва: ACT, Ермак, 2003. — 685 с. Пер. с англ. А.Грузберга. (Серия «Золотая библиотека фантастики»). 8000 экз.

Москва: Зебра Е, ЭКСМО, Деконт +, 2003. — 413 с. (Серия «Мужской резерв»). 3000 экз.

Москва: ACT, Ермак, 2003. — 588 с. Пер. с англ. И.И. Виленской. (Серия «Золотая библиотека фантастики»). 8000 экз.

ДВА КВАДРАТА

СПб.: Азбука-классика, 2003. — 272 с. 7000 экз.

ТРИ РОЗЫ

СПб.: Азбука-классика, 2003. — 320 с. 7000 экз.

СПб.: Азбука-классика, 2003. — 480 с. (Серия «Правила боя»). 7000 экз.

Москва: ЭКСМО, 2003. - 576 с. (Серия «Миры fantasy»). 20 000 экз.

До недавнего времени издательство «Новая Космогония» работало только с отечественными авторами. Тем любопытнее было узнать, что в октябре сего года в издательстве вышел роман испанского писателя (правда, уже год проживающего в России) Сантьяго Мондрагона «Протоколы Сиамских близнецов»[23] в переводе Марии Степановой-Мондрагон.

Читатели, знакомые с «толстыми» журналами, могут припомнить изящную повесть «Сад Орландины» и несколько эссе, не имеющих никакого отношения ни к научной фантастике, ни даже к пресловутому «магическому реализму». Это современная проза, не так густо пропитанная культурологическим сиропом, как многослойные романы Умберто Эко, не такая вязкая, как исторические детективы Артуро Переса-Реверте, и не столь плоско-нравоучительная, как сочинения бразильского гуру Пауло Коэльо. Но не секрет, что время от времени деятели большой литературы проникаются интересом к литературе жанровой и пытаются сотворить нечто эдакое. Известна и цена большей части таких попыток.

«Протоколы…», к удивлению рецензента, не стали беспомощной попыткой «игры на чужом поле». Оказалось, что эксцентричный испанец прекрасно разбирается в фантастике и не склонен повторять чужие ошибки. Более того, в отличие от многих и многих произведений, выбрасываемых на российский книжный рынок под брендом НФ, роман действительно содержит детально разработанную НФ-идею!

Однако, прежде чем перейти к изложению основной фантастической посылки «Протоколов…», необходимо сказать несколько слов о мире, в котором разворачиваются события романа. Время действия — десятые — тридцатые годы нашего столетия, то есть не слишком отдаленное будущее. Место действия — в основном, Россия. В реальности романа Российская Конфедерация (Кавказ, Поволжье и значительная часть Дальнего Востока отвоевали себе широкую политическую автономию) является «ассоциированным членом ЕС» и пользуется всеми преимуществами этого статуса. Мир, описанный Мондрагоном, уютен и удобен для жизни, а благодаря высокоскоростному транспорту еще и весьма компактен. В то же время он отнюдь не однороден. Хотя в тексте нигде не говорится об этом прямо, вдумчивый читатель может догадаться, что между островами благополучия — Европейским Союзом, Североамериканской Федерацией, Японо-Корейской Лигой — и бедным Югом лежит почти бездонная и продолжающая расширяться пропасть.

Повествование ведется от лица Платона Ивановича Рябинина. Почти двадцать пять лет он прослужил в Департаменте перспективных исследований Комиссии ЕС, курируя деятельность российских НИИ (практичные европейцы, принимая Россию в члены своего клуба, стремились получить от этого определенную выгоду). На протяжении целой главы Платон Иванович доверительно рассказывает читателю о том, как наиболее интересные разработки наших ученых переходили сначала в разряд совместных проектов, а затем и полностью перемещались под сень западноевропейских исследовательских центров. При этом сам автор явно считает, что такое положение вещей в целом благоприятно для науки — все равно ведь «большая часть великих открытий, сделанных в России, обречена на забвение».

Платон Иванович закоренелый холостяк, друзей у него немного. Среди этих немногих — бывшие однокурсники Рябинина, Олег и Надя Истомины, благополучнейшая семейная пара. Олег — топ-менеджер крупной компьютерной корпорации, Надя — владелица салона красоты. В семье Истоминых есть любовь, уважение, достаток — все, кроме детей. Истомины страдают. Однажды Олег привозит с африканского сафари мешочек с высушенными бурыми листьями какого-то растения. Ему обещано, что эти листья, настоечные на «огненной воде» белых, совершат чудо. И чудо действительно происходит — Надя забеременела.

Однако первое же обследование показывает, что Надя должна родить двойню, и не просто двойню, а сросшихся головами Сиамских близнецов. Врачи предупреждают: даже если близнецов удастся разделить, один из них, скорее всего, навсегда останется слабоумным. Не исключен вариант, что такая судьба ждет обоих детей.

Перспектива оказаться отцом идиота не просто пугает Истомина — он, еще недавно излучавший оптимизм и увереность в себе, близок к самоубийству.

Платон Иванович искренне хочет помочь другу, но не знает — как. Да, у него немало знакомых врачей, есть среди них и очень хорошие, но перед неотвратимо надвигающимся на Истоминых несчастьем они бессильны… Перебирая адреса в своей базе данных, Рябинин неожиданно вспоминает, что около года назад готовил для Департамента материалы по проекту, получившему кодовое название «Маугли». Разработчики проекта — группа молодых ученых из Серпуховского института прикладной генетики — пытались добиться качественного повышения эффективности работы мозга.

И вот здесь наступает время обещанной НФ-гипотезы. Известно, что на протяжении первого года жизни ребенка в его мозгу происходит процесс миелинизации. При этом аксоны (неветвящиеся отростки нейронов) покрываются оболочкой белка миелина, основной функцией которого является быстрое проведение нервного импульса по волоконцам, которые он окружает. По миелинизированным аксонам импульс проводится приблизительно в 5—10 раз быстрее, чем по немиелинизированным. Проблема, однако, заключается в том, что в нормальных условиях миелинизация затрагивает не все аксоны. Кроме того, на скорость прохождения импульса влияет плотность белковой оболочки, биохимические свойства самого миелина и множество других факторов. К тому же, хотя недостаток миелина ведет к органическим поражениям нервной системы, слабоумию и прочим ужасам, простое увеличение его количества делу не помогает. В природе ничего не происходит просто так, и мозг, в котором отсутствуют лишенные миелина аксоны, становится подобен гоночной машине без тормозов. Весь секрет в том, как добиться оптимального соотношения между процессами ускорения и торможения сигналов в коре: если это станет возможным, то и КПД человеческого мозга возрастет в десятки, а то и в сотни раз.

Конечно, сама идея сделать человека умнее, чем он есть, далеко не нова. Достаточно вспомнить знаменитую повесть Дэниела Киза «Цветы для Элджернона» — там, правда, как-то удалось обойтись без нагромождения научной терминологии. Мондрагон сознательно пошел по другому пути — набил текст специальными терминами вроде «шванновских клеток» и «тиреоидных гормонов», словно плюшевого медведя опилками. К концу третьей главы читателю начинает казаться, что его обманули и вместо «напряженного драйва», обещанного аннотацией, подсунули учебник по медицине.

И тут автор начинает подстегивать действие.

Видя состояние Олега, Рябинин решается на отчаянный шаг. Он предлагает Истомину опробовать на его нерожденных еще детях методику, разработанную в Серпухове. Разумеется, он не имеет на это никакого права — проект «Маугли» далек от завершения. И все же он, почти не раздумывая, ставит под удар свою карьеру. Истомин, также почти не раздумывая, соглашается.

Все делается в глубокой тайне. Дрожащая от страха Надя ложится на операционный стол… А спустя несколько месяцев новорожденных близнецов благополучно разделяют светила российской хирургии — и в семье Истоминых вновь воцаряется мир и покой.

Впрочем, ненадолго.

В очередной свой приезд из Брюсселя Платон Иванович узнает, что с одним из близнецов (кстати, назвали их Тимом и Даном) что-то неладно. Нет, о слабоумии речь не идет — напротив, оба брата к десяти месяцам уже читают по слогам, — но родителей беспокоят все чаще повторяющиеся припадки Дана, очень напоминающие эпилептические… Встревоженный Рябинин вызывает из Серпухова эксперта. Оказывается, что у Дана нарушены функции торможения — это вполне вероятно при чрезмерной миелинизации…

К году припадки Дана становятся настолько частыми, что его приходится постоянно держать в постели и пичкать седативными препаратами. Тем временем Тим развивается все быстрее и быстрее, поражая окружающих своими математическими способностями и феноменальной памятью. Для Дана же каждая попытка умственного усилия заканчивается новым приступом. Он все больше и больше напоминает ту самую гоночную машину без тормозов, несущуюся к пропасти.

Однажды ночью Рябинину звонит Олег и кричит, что нашел способ спасти Дана. Информация передается в виде электронных импульсов, твердит он, стало быть, принцип действия тот же, что и в компьютере. Достаточно подключить к мозгу Дана мощный процессор, и слишком быстрые для его тела импульсы будут уходить в компьютер, как молния в громоотвод!

Утомленный ночным разговором Рябинин сдается и обещает другу устроить встречу с лучшим нейрохирургом столицы. К его удивлению, светило воспринимает идею Истомина с интересом. Понадобится сверхмощная машина, замечает он деловито, ну и, разумеется, нестандартное программное обеспечение. Вице-президент компьютерного концерна, каковым уже стал Олег, понимающе кивает: с этим проблем не будет…

Так Дана «сращивают» с новейшим терагерцевым компьютером, занимающим целую комнату в доме Истоминых. Приступы, действительно, прекращаются, словно по мановению волшебной палочки. Малыш нормально растет, набирает вес… Вот только свобода его ограничена — он не может покидать пределов комнаты, поскольку с компьютером его соединяют провода. Разорвать связь с машиной он тоже не может: стоит выдернуть контакты из разъемов, и ребенка начинают сводить страшные судороги… Но Дан словно бы и не замечает этих неудобств — ведь дети легко привыкают к тем условиям, в которые их поместили.

Здесь, по замыслу автора, образованный читатель должен вспомнить легенду о детских годах Будды, которого его царственные родители тщательнейшим образом оберегали от теневых сторон действительности. Как известно, убежав из дворца и увидев нищего, больного и покойника, царевич Сиддхартха Гаутама испытал такой шок, что передумал быть наследником престола и ступил на путь просветления. Из «дворца» Истомина бежать, казалось бы, нереально, и все же Дану это удается. Его Большой Мир — глобальная компьютерная сеть, невероятно усложнившаяся, по сравнению с современным нам интернетом, а попадает он туда с помощью своего брата Тима.

Когда Дан делает первый шаг за пределы своего мирка, он переживает то самое потрясение, которое некогда превратило царевича Гаутаму в Будду. Знать, что Вселенная за пределами твоей комнаты бесконечна — это одно, но оказаться с этой бесконечностью лицом к лицу — совсем другое. Страницы, описывающие перемены, происходящие с Даном, бесспорно, одни из самых пронзительных в романе.

Тим следит за реакцией брата с холодным любопытством естествоиспытателя. В этот момент у читателя впервые появляются некие смутные подозрения: а не ставит ли Тим свой собственный эксперимент, в котором Дану уготована роль подопытного кролика? Но автор не подтверждает и не опровергает это предположение. Вместо этого он обрывает рассказ о «побеге» Дана едва ли не на самом интересном месте и ставит коротенькую ремарку «Конец первой части».

События второй части романа разворачиваются шесть лет спустя. Близнецы выросли и превратились в «нормальных молодых гениев», как слегка иронически аттестует их Платон Иванович. Тим, блестящий математик, близок к созданию общей теории поля. Он высок, красив, пользуется бешеным успехом у женщин. Дан по-прежнему ведет жизнь затворника. Его мало кто видит. Значительная часть его жизни проходит в Сети, где у него есть друзья и даже девушки — такие же виртуалы, как и он сам. В отличие от Тима, полностью посвятившего себя математике, он увлекается то историей, то квантовой физикой, то медициной. Однажды Дан проговаривается Рябинину, что пытается найти возможность избавиться от компьютера, с которым сросся, словно с Сиамским близнецом. Проще всего пойти по пути миниатюризации, благо развитие нанотехнологий дает надежду на создание микрокомпьютера, который можно будет имплантировать прямо под черепную коробку. Но Дан считает, что, решив задачу таким образом, он не избавится от зависимости, а напротив, сделает ее еще сильнее. Он видит выход в том, чтобы разрушить миелиновые оболочки части аксонов своего мозга — шаг черезвычайно рискованный, но позволяющий в случае удачи создать «зону торможения» и навсегда избавиться от электронного симбионта.

Платон Иванович пытается отговорить его, но терпит неудачу. Истомин-младший одержим идеей, что электронный интеллект «оскверняет» человеческую душу, превращая человека в подобие биоробота. С точки зрения Рябинина, холодный красавчик Тим куда больше похож на андроида, чем ранимый и склонный к рефлексии Дан, но сказать об этом напрямую он не может: Дан обожает своего брата. Платон Иванович с ужасом понимает, что прикованный к компьютеру мальчик думает о себе как об ошибке эксперимента, а Тима воспринимает как некое высшее существо, каким он сам должен был стать.

Пока Дан Истомин готовит почву для своего интеллектуального самоубийства, Тим завершает работу над общей теорией поля и становится мировой знаменитостью. Его триумф мог бы стать звездным часом и для проекта «Маугли», если бы не тайна, окутывающая операцию… и не горькая участь Дана. К тому же финансирование проекта с каждым годом неуклонно сокращается — как видно, в Европе уже не связывают с ним особенных надежд. Но ведь Платон Иванович прекрасно понимает, какой потенциал таит в себе технология искусственной миелинизации! Достаточно вырастить хотя бы десяток гениев, подобных Тиму — и человечество совершит огромный скачок вперед. Пусть даже за это придется заплатить рождением десятка несчастных инвалидов…

Тогда Рябинин пишет заявление об уходе на пенсию и одновременно докладную записку на имя директора департамента, в которой подробно рассказывает о должностном преступлении, совершенном им пятнадцать лет назад. Он посылает записку по защищенной линии электронной почты, пометив ее грифом «Срочно! Весьма конфиденциально!» и с неожиданным облегчением откидывается на спинку кресла. Все. Что бы ни случилось дальше, он свой выбор сделал!

Вскоре, однако, выясняется, что директор понятия не имеет о каком-либо сокращении финансирования столь перспективной темы, а докладная записка с покаянием Платона Ивановича каким-то непонятным образом не дошла до адресата. И тут Рябинина посещает догадка…

Разумеется, не кто иной, как Дан Истомин, используя свой опыт ковбоя компьютерных сетей, проник в защищенные базы данных Департамента и постепенно урезал бюджет проекта «Маугли». Таким образом несчастный киборг пытался предотвратить распространение технологии искусственной миелинизации и связанных с ней трагических «ошибок эксперимента». Ведь то, что Рябинин определяет суховатым термином «неизбежный процент брака», для Дана — многократное повторение его собственной искалеченной судьбы…

Автор честен со своим читателем: невыстреливших ружей в романе фактически не остается. Все линии доведены до логического конца, все персонажи честно доигрывают предназначенные им роли. Мондрагону нельзя отказать в умении удивить читателей неожиданным вывертом сюжета. Ближе к финалу, когда становится ясно, что неторопливая драма все больше приобретает черты трагедии, эта безупречная внутренняя конструкция начинает странным образом раздражать. Беспощадная логика событий ведет к неотвратимому unhappy end, но читателю почему-то кажется, что эта логика вот-вот даст сбой, и все закончится хорошо. И трудно сказать заранее, с каким чувством он перевернет последнюю страницу: финал романа все равно оказывается совершенно неожиданным…

Со стороны рецензента было бы не слишком благородно уподобляться доброхоту, сообщающему зрителям перед сеансом о том, что убийца в детективном фильме — дворецкий. Поэтому не станем раскрывать карты до конца. Однако «Протоколы Сиамских близнецов» все-таки не детектив, а НФ. А этот род литературы по природе своей куда менее подчинен жесткому канону. Отсюда и эксперименты Мондрагона со смешением стилей, а также заслуживающая уважения попытка написать НФ-роман о технологиях будущего на российском материале в традициях русской классической литературы. На взгляд рецензента, подобное новаторство находится где-то на грани между подвигом и безумием, и безапелляционно отнести его к одной из этих категорий мешает только то, что автор все-таки не россиянин, а испанец. Безусловно, нужно быть иностранцем, чтобы до такой степени равнодушно относиться к сложившимся в нашей фантастике правилам игры. «Протоколы…» интересны прежде всего потому, что подход Мондрагона приоткрывает перед научной фантастикой дверь в некое новое измерение. В мир, где отсутствуют жесткие границы между жанрами.

Разговоры о том, что пора бы фантастике «выйти из гетто», ведутся не первый год. Нельзя сказать, что только разговорами все и ограничивается — нет, кое-какие шаги в этом направлении, безусловно, делаются. Но фантасты, двигающиеся по направлению к мэйнстриму, обратно, как правило, не возвращаются, а писатели-мэйнстримовцы, примеряющие одежды фантастов, либо находят их не слишком удобными, либо вообще оказываются в смешном положении голого короля. Между тем современная литература уже давно — и вне зависимости от желания отдельных писателей или литературных группировок — выломалась из тесных рамок реализма, как цыпленок из яйца. Привычное деление ее на искусственные жанры вроде «НФ» и «современной прозы» имеет отношение не столько к литературоведению, сколько к маркетингу.

«Эпоха жанровой литературы заканчивается, — сказал Сантьяго Мондрагон в одном из последних интервью. — В точном соответствии с квантовой механикой, где фотон одновременно рассматривается как частица и как волна, литература одновременно является тем, чем мы привыкли ее видеть — и в то же время чем-то другим. Чем-то большим. Каждый текст — это зашифрованное послание. Расшифровывая его различными методами, мы каждый раз будем получать разные смыслы. Оставаться привязанным к одному жанру означает искусственно лишать свой текст возможности быть прочитанным иным способом».

С этой точки зрения, «Протоколы Сиамских близнецов» содержат гораздо больше вопросов, чем ответов. Помимо всего прочего, их можно интерпретировать и как предсказанную автором опасность биологического разрыва между двумя мирами: благополучным миром «золотого» и «серебряного» миллиардов и беспокойной, бурлящей, бедной Периферией. В одной из последних глав романа нобелевский лауреат Тим Истомин принимает пост ведущего консультанта Ливерморской лаборатории в США, а осуществивший свой замысел, избавившийся от компьютера и ставший калекой Дан уходит в монастырь, чтобы посвятить остаток жизни служению Богу. Чем не метафора расходящихся троп в будущее, по которым предстоит двигаться двум цивилизациям — поддавшейся соблазну стремительного прогресса западной и отказавшейся от искусственного совершенствования восточной?

Так легко упрекнуть Мондрагона в очередной вариации на тему Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись». Но, во-первых, картина нарисованного Мондрагоном мира далека от примитивного геополитического деления. Убежденный евроцентрист, Мондрагон считает Россию неотъемлемой частью европейского культурного ареала. Поэтому развилка, описанная в романе, имеет не столько цивилизационную, сколько духовную природу. Во-вторых, как уже было сказано, роман заканчивается неожиданно. И Ливермор, и Задонский монастырь оказываются только вешками на пути, расстилающемся перед близнецами… правда, о том, куда приведет их этот путь, автор, по-види-мому, и сам не имеет представления.

Если «Протоколы…» будут благосклонно приняты читательской аудиторией, отечественная НФ имеет все шансы выйти на новый рубеж. Однако благодарность за это по праву должно будет разделить с Мондрагоном издательство «Новая Космогония», вот уже несколько лет планомерно продвигающее на российский рынок «неформатную», «наджанровую» литературу. Не секрет, что именно книги этого издательства пробудили во многих поклонниках фантастики интерес к Большой литературе, а в сердца любителей «современной прозы» заронили зерна сомнения: так ли уж подходит к НФ ярлык «низкого жанра».

А интерес и сомнение — два могучих инструмента для тренировки интеллектуальных способностей.

Кирилл БЕНЕДИКТОВ

В октябрьском опросе, проведенном на сервере «Русская фантастика», журнал предложил любителям НФ распорядиться финансовыми и интеллектуальными ресурсами человечества. На призыв откликнулись 485 человек.

Разработчики анкет и опросов знают, что самое важное — не только задать правильные вопросы, но и аккуратно упрятать их в ряду таких же вопросов, вроде бы весьма серьезных, а на самом деле маскирующих истинную сущность теста.

На первый взгляд, десять пунктов нынешнего опроса выбраны несколько эклектично: наряду с серьезными задачами поставлены и тактические цели. Скажем, стратегическое направление «Генная инженерия и клонирование», по сути, поглощает соседствующий с ним пункт «Медицина и геронтология» (который, впрочем, набрал вдвое больше голосов). То же самое — при всех понятных нюансах — можно сказать и о пунктах «Искусственный интеллект» и «Симбиоз человека и компьютера», набравших в сумме 5 %.

В одном кластере пребывают такие разнородные направления, как «Новые способы транспортировки» (3 %) и «Нанотехнологии» (13 % — второе место по числу голосов). Действительно, нанотехнологии относятся к так называемым критическим технологиям, которые в самые краткие сроки после их внедрения/запуска весьма радикально меняют окружающую среду, а порой даже сами становятся окружающей средой. Тогда как способы транспортировки — важная, но сугубо прикладная задача.

Впрочем, возможно, под новыми способами транспортировки имелось в виду не решение практических задач по перемещению людей и грузов с помощью еще более крупных и быстрых самолетов, поездов и кораблей, а вещи экзотические, такие, например, как телепортация, медленно, но верно выходящая из-под юрисдикции фантастики в сферу научных экспериментов.

Но все эти замечания имеют основания, если цель опроса заключалась в том, чтобы выяснить точку зрения продвинутой общественности по отношению к десяти наиболее важным направлениям. Однако, как мне представляется, идея опроса на самом деле иная.

Обратим внимание на то, как сформулирован вопрос. Речь идет не о том, какие направления науки и технологии являются наиболее важными, интересными, перспективными и т. п., а о том, куда двинуть ресурсы. То есть перед участниками опроса была поставлена типичная управленческая задача. И в этом смысле распределение ответов показало, что на смену поколению романтиков, адептов крылатой мечты и безудержного полета фантазии пришло поколение… ну, все же не холодных эффективных менеджеров, но, во всяком случае, прагматиков, которых помимо достижения цели интересует еще и «цена вопроса».

После этого становится понятно, почему подавляющее большинство голосов (41 %) отдано такому, казалось бы, «приземленному» пункту, как «Новые источники энергии». Учитывая его бесспорное лидерство, остановимся на нем подробнее.

Можно предположить, что под новыми источниками подразумевались не традиционная энергия ветра — любой путешественник подтвердит, что в Европе и Америке ветряки давно стали естественным элементом ландшафта; не энергия волн — приливные электростанции медленно, но верно начинают строить в подходящих местах; не солнечные батареи — космические аппараты используют их уже десятилетиями, столько же времени фотоэлементы питают микрокалькуляторы и иные устройства. Как только будет решена задача предохранения поверхности фотоэлементов от разрушающего влияния среды (ну, и немного повысить КПД, разумеется), их пластины украсят крыши и стены домов. Не исключено, что разработанная нашими учеными технология напыления алмазной пленки позволит решить проблему защиты.

Геотермальная энергия доступна лишь в местах вулканической активности, а бурить супершахту в духе фантастики 1950-х, дабы жар земных недр крутил турбину — себе дороже.

Всякие там торсионные поля, энергия вакуума и прочие экзотические деликатесы пока еще остаются в ведении фантастики, ну и, конечно, позволяют неплохо кормиться шарлатанам от науки.

Что у нас в сухом остатке?

Термоядерная энергия. Действительно, дешевая и экологически чистая, она сразу же позволит направить высвободившиеся ресурсы на решение массы проблем — от освоения мирового океана (3 %) до ближнего космоса (9 %).

Однако здесь есть одна закавыка. В частных беседах с весьма серьезными учеными мне не раз приходилось слышать о том, что прототип термоядерной станции можно было построить в середине или, в крайнем случае, в конце 1990-х годов. При должной мобилизации ресурсов, естественно. Однако экономические и политические последствия такого события для стран, экономика которых весьма тесно завязана на нефть и сопутствующие продукты, просчитываются легко, а сценарии весьма однообразны: от коллапса до катастрофы. Причем, в мировых масштабах.

Возможно, именно поэтому шаги по развитию промышленного термояда делаются весьма осторожно, поскольку современная мировая экономика напоминает минное поле. Но востребованность экологически чистой и дешевой энергии все же настолько велика, что неизбежность смены «энергетической парадигмы» становится очевидной для тех, кому принимать решения в нынешнем веке.

Есть в этом опросе, как мне кажется, еще и «третье дно». Иногда приходится выбирать не между конкретными проектами, а между принципами стратегии, когда от принятого решения на многие годы будет зависеть судьба всего человечества. В данном случае выбор был предложен вполне очевидный — прикладные разработки или теоретические исследования.

К чести отвечающих отметим, что за «Фундаментальные науки» проголосовало 12 % участников, что позволило этому пункту попасть в тройку лидеров.

Какая же складывается картина?

Вполне отрадная, свидетельствующая о зрелости и ответственности будущих «капитанов» (или топ-менеджеров) науки и бизнеса.

Мы получили лидирующую группу, в которую входят энергия, прорывные технологии и интеллектуальный базис. Эта триада при таком распределении ресурсов становится репером для «системы координат», в которой могут быть решены практически все социальные и иные проблемы XXI века.

Мне неоднократно доводилось говорить о том, что освоение ближнего космоса может стать тем «паровозом», который вытянет за собой все остальное — от науки до экономики. Но распределение голосов свидетельствует об иной расстановке приоритетов. Возможно, во мне еще бродят романтические отголоски прошлого века, и надо пересмотреть свои взгляды. Но, с другой стороны, может быть, имеет смысл рассматривать не трехмерную, а четырехмерную систему координат? Ведь пункт «Освоение ближнего космоса» недобрал самую малость…

Эдуард ГЕВОРКЯН

Основательное знакомство с творчеством Альфреда Бестера у нас состоялось лишь в начале девяностых годов. А познакомившись, удивились: до чего же мало — по американским меркам — он успел написать. И сколь велико совершенное им в фантастике. Бестер остается бесспорным рекордсменом по эффективности «стрельбы»: большинство из того, что он создал, ныне бесспорная классика жанра. И не было в этом жанре ни одного мало-мальски серьезного потрясения основ, ни одного шумного движения — от «Новой волны» до нынешних киберпанков, — не водрузившего бы на свои штандарты имя Альфреда Бестера, которому в этом году исполнилось бы 90 лет.

Но кем Альфред Бестер был для нас, читателей, познакомившихся с первыми образцами западной фантастики в середине шестидесятых? Пока переводили его рассказы, писатель оставался «одним из», его имя заметно подавляли тогда фавориты отечественных издательств и редакций журналов: Азимов, Брэдбери, Саймак… Но как только издательство «Молодая гвардия» рискнуло подарить подписчикам многотомной «Библиотеки современной фантастики» роман «Человек Без Лица» (под этим названием к нам пришла лучшая книга Бестера — «Уничтоженный»), да еще в филигранном переводе, также ставшем легендой, — все ахнули! Подобной фантастики, к которой лучше всего подходил эпитет «виртуозная пиротехника», наш читатель еще не знавал.

О теме, тем более подтексте произведения и говорить не приходится. Фрейда тогда не издавали, о таких материях, как эдипов комплекс и психоанализ, шептались как о чем-то неприличном, темный мир подсознания для среднего читателя фантастики и сам-то пребывал как бы в потемках. По отношению же к произведению искусства ярлык «фрейдизм» звучал как приговор.

А тут — престижное издание тиражом в две сотни тысяч экземпляров! И хотя знакомство с другим значительным романом Бестера — «Тигр! Тигр!» — после первого рискованного эксперимента (видимо, смелость его по достоинству оценили не только благодарные читатели, но и профессиональные блюстители нравов) отложилось на долгие два десятилетия, подсознательно мы все-таки ждали.

18 декабря 1913 года в семье нью-йоркского обувного торговца Джеймса Бестера случилось событие: родился сын. Читатель уже, вероятно, догадался, что мальчика назвали Альфредом. Свою краткую автобиографию, опубликованную в сборнике «Картографы Ада» (1975), писатель открывает признанием: «Мне уже приходилось слышать, что некоторые читатели жалуются на меня за то, что я так мало говорю о себе. Дело не в том, что мне есть, что скрывать; я противлюсь любым попыткам расспросить меня о подробностях личной жизни просто потому, что гораздо более заинтересован подслушать нечто интересное в беседах с другими. Меня никогда не покидало любопытство, и в такой болтовне всегда есть шанс узнать что-то новое о собеседнике. Профессиональный писатель — это профессиональная сорока-балаболка».

Однако после столь обескураживающего заявления писатель все-таки решился на пространные воспоминания. Из коих можно почерпнуть много любопытного о жизни и профессиональной карьере одного из самых блестящих прозаиков «Золотого века» американской фантастики.

Бестер родился в еврейской семье, принадлежащей к среднему классу и на удивление нерелигиозной. Отец вырос в Чикаго — городе «всегда немного raunchy», как называет его писатель, используя жаргонное слово, несущее множество смысловых оттенков: беззаботный, взбалмошный, безыскусный, старомодный, истертый, грязный, отвратительный… «Там на Бога как-то постоянно не хватает времени». А мать Альфреда и вовсе принадлежала к весьма колоритному квазирелигиозному течению, коему в начале века сильно доставалось от язвительных стрел Марка Твена, — так называемой «христианской науке» (Christian Science).

Так что в вопросах веры родители будущего писателя исповедовали подлинный демократизм, предоставив сыну выбрать ту религию, какая ему больше подойдет. «Я выбрал Естественный Закон», — лаконично сообщает Бестер, подчеркнув, что его детство прошло в либеральной атмосфере. Во что легко поверить, познакомившись с его произведениями…

После школы Альфред (или, как его всю жизнь звали, Алфи) на время покинул родные кварталы Манхэттена и поступил в Университет штата Пенсильвания в Филадельфии, «одержимый дурацкой идеей набраться самых разнообразных знаний и стать Человеком Возрождения. Я сопротивлялся призывам сконцентрироваться на чем-то одном, предпочитая заниматься сразу всем: от технических наук до гуманитарных. На футбольном поле я был общим посмешищем, но зато спокойно мог поквитаться в фехтовальном зале».

Как бы то ни было, университет Бестер окончил, а потом успел еще пару лет проучиться на юридическом факультете престижного Колумбийского университета в Нью-Йорке, изучая право (а также палеонтологию), но это дело будущему писателю быстро наскучило.

Разбивая сердца родителей, искренне желавших, чтобы их единственный отпрыск взялся за ум и занялся делом, Бестер после неожиданной победы в конкурсе любительских рассказов в одном из научно-фантастических журналов полностью переключился на литературный труд.

Любопытная деталь: за победу автор-дебютант получил приз в 50 долларов. Рекламное объявление о конкурсе попало на глаза еще одному страстному фэну, который тоже сподобился написать первый в жизни фантастический рассказ, но, написав, послал его в другой журнал, где, как он прослышал, платили на 20 долларов больше. И тот рассказ был напечатан и подписан подлинным именем дебютанта: Роберт Хайнлайн…

Как и многих, любовь к научной фантастике поразила Бестера в подростковом возрасте — да так и осталась главным романтическим приключением жизни (если не считать женитьбы в 1936 году на удачливой актрисе, позже ушедшей в рекламный бизнес, Ролли Гулко; с ней писатель прожил вместе почти сорок лет).

Он читал фантастику с момента ее рождения. Имеется в виду, конечно, американское представление об исторической дате: апрель 1926 года, день выхода в свет первого номера журнала Хьюго Гернсбека… А еще за год до того 12-летний паренек с сильно развитым воображением рыскал по полкам библиотеки в поисках сказок, воровато пряча их под курткой, потому что стыдился читать сказки в таком возрасте.

И тут пришла эра Гернсбека!

«В ту пору я поглощал научную фантастику, как пищу. Нелегкое занятие — ведь денег на покупку всех этих журналов у меня не было, и приходилось прибегать к хитрости. Я подолгу вертелся у стенда со свежими номерами, выставленного у входа в магазин, как будто выбирая, что купить, и, улучив момент, когда вокруг никого из персонала не было, быстро открывал первый попавшийся и старался залпом проглотить максимальное количество страниц, пока меня не выгоняли вон. Спустя два-три часа я возвращался и продолжал свое черное дело прямо с той страницы, на которой прервалось предыдущее чтение…»

В своих литературных вкусах Бестер пережил эволюцию, аналогичную той, что произошла со всеми его современниками — собратьями по перу. Ее же претерпела и сама американская фантастика: от Гернсбека — к Кэмпбеллу, от популяризации и приключений — к первым социологическим и философским построениям Хайнлайна и Азимова.

Но, в отличие от последних, Бестер зачитывался и иными книгами — «Улиссом» Джеймса Джойса, например. Как саркастически заметил писатель в своей автобиографии, «видимо, последнее обстоятельство и заставляло редакторов научно-фантастических журналов относиться ко мне если не с уважением, то во всяком случае — с искренним интересом…» Подобные увлечения автора-дебютанта, несомненно, определили его особый, не укладывающийся в среднестатистический трафарет путь в этой литературе.

…Последние десять лет жизни Бестер провел в одиночестве (с женой он развелся еще в середине 1970-х, а детей у них не было) и все-таки оставил о себе память, как о милом и приятном собеседнике, настоящем «компанейском» человеке. Люди, хорошо знавшие его, отмечали способность Бестера удерживать внимание любой аудитории — числом от одного до тысячи человек.

Роберт Шекли вспоминал об одной конвенции в Рио-де-Жанейро: «В отеле на нас с Алфи налетел местный кинорежиссер — с предложением снять короткий документальный ролик о нас: какими мы предстаем со страниц наших собственных произведений. Мы, разумеется, согласились — а кто бы отказался? Сцена со мной представляла следующее: я валяюсь на пляже, а проходящие мимо девочки в бикини чуть не засыпают меня песком, даже не глядя под ноги — то есть на меня. Алфи досталась куда более соблазнительная сцена: гигантский банкетный стол, достойный Гаргантюа, в одном из лучших ресторанов Рио — изобилие вина, хорошеньких женщин, песен… Позже мне довелось посмотреть эту короткометражку, и я хорошо запомнил Алфи: в каждой руке по барабанной палочке, на каждом колене — по девице, сползшая на один глаз шляпа-сомбреро; при этом он еще не забывал дарить свою ухмылку камере и отпускать в мой адрес едкие шуточки, как всегда, выдержанные в холодно-корректном стиле… Он был прекрасным писателем и отменным джентльменом, а все вместе составляло великолепного представителя человеческого рода».

Как заметила биограф писателя Кэролайн Венделл, «Альфред Бестер представляет собой аномалию даже в мире научной фантастики, в которой высоко ценятся такие качества, как творческая индивидуальность или эксцентричность. Писатели-фантасты на протяжении десятилетий обедали вместе, писали вместе, даже спали вместе; большинство стремилось зарабатывать на жизнь именно научной фантастикой. Ничего этого мы не найдем у Бестера. Он никогда не был членом внутреннего круга. Тем не менее два из трех его романов стали классикой, как и ряд рассказов, и не потому, что были типичными, а, скорее, наоборот — потому, что не лезли ни в какие ворота». Лучше не скажешь…

Он писал фантастику в качестве терапии, своего рода лекарства против стресса; как только нужда в эмоциональном побеге из реального мира исчезала, Бестер переставал писать. Он, строго говоря, так никогда и не стал профессиональным писателем-фантастом, если понимать под этим повседневный литературный труд ради хлеба насущного. И тем не менее значительный процент того, что шутя выходило из-под его пера, с какой-то потрясающей неизбежностью становилось классикой жанра!

Можно уверенно выделить три периода активности, в интервалах между которыми Бестер надолго «выпадал» из фантастики: ранний (1939–1942), зрелый (1950–1958) и «закатный» (1974–1980).

Как уже говорилось, рассказ-дебют завоевал первый приз в конкурсе, проводимом среди новичков журналом «The Thrilling Wonder Stories», и был напечатан в апрельском выпуске за 1939 год под названием «Разбитая аксиома». Бестер и в жизни, и в творчестве никогда не являл собой образец осмотрительности: сразу же после первой публикации бросил университет, начав романтическую и хаотичную жизнь вольного художника.

И ему это хорошо удавалось! В следующие три года он продал в журналы около полутора десятков рассказов. Однако вскоре он принял приглашение коллеги-писателя Мэнли Уэйда Уэллмана и с головой погрузился в совершенно иное занятие — начал сочинять комиксы. «Они предоставляли мне прекрасную возможность отвыкнуть от проклятой привычки писать лениво, от случая к случаю», — признавался Бестер.

После комиксов Бестер какое-то время проработал сценаристом на радио. Однако когда на смену радио пришло телевидение, писателю стало нелегко в новой обстановке: «Радио требовало жесткой и изматывающей работы, не оставляя места халтурщикам и пройдохам. В телевидении все было как раз наоборот».

После бесчисленных битв с редакторами и руководителями ведущих телекомпаний Бестер почувствовал, что нервы его на пределе. И тут он весьма кстати вспомнил о научной фантастике: на сей раз она потребовалась ему как терапевтическое средство, как наркотик, как бегство. А ненавистному миру телевидения он отомстил по-своему, по-писательски, опубликовав сатирический роман «Кто он?», известный также под более прозрачным названием «Крысиные бега».

В 1950 году состоялось первое — но отнюдь не последнее — возвращение Альфреда Бестера в научную фантастику, ставшее настоящим триумфом: последующие восемь лет оказались самыми плодотворными для писателя, нашедшего (вместе с Робертом Шекли) экологическую нишу в журнале «Galaxy Science Fiction». Практически все рассказы Бестера, относящиеся как к первому, так и ко второму периоду, представлены в сборниках «Звездный взрыв» (1958) и «Темная сторона Земли» (1964); оба были дополнены новыми рассказами и переизданы в 1976 году под другими названиями: «Легкая фантастика» и «Звездочка светлая, звездочка ранняя».

Перечислю только самые известные рассказы (все они переведены на русский язык): «Адам без Евы» (1941) и «Они уже не могут жить, как раньше» (1963) — два парадоксальных варианта решения чисто умозрительной (пока!) проблемы, поднятой еще «бабушкой» фантастики, Мэри Шелли, — проблемы последнего человека на Земле. Распутыванию иных парадоксов, связанных с путешествиями во времени, посвящены три классические новеллы — «Человек, который убил Магомета» (1958), «Ночная ваза с цветочным бордюром» (1964) и «О времени и о Третьей авеню» (1951); а сложным психологическим коллизиям между героем и его слугой-андроидом — «Доверие к Фаренгейту» (1954). Добавьте к этому еще «Выбор Хобсона» (1952), «Вне этого мира» (1964), «Звездочка светлая, звездочка ранняя» (1953), остроумную пародию на штампы научной фантастики — «Путевой дневник» (1958).

Пересказывать сюжеты произведений Бестера — занятие неблагодарное. Здесь главное не сюжет и не фантастическая идея; да и как описать их, если в большинстве своем это сгусток экстравагантного литературного стиля, ритма, огня, страстей, словесной эквилибристики и колорита деталей, самоиронии и бесчисленных выдумок! Известному английскому писателю и историку фантастики Брайану Олдиссу принадлежит броское определение той безумной, чрезмерной и яркой палитры красок, что зовется творчеством Альфреда Бестера: «широкоэкранное барокко».

Одной из любимых тем Бестера-рассказчика стали неизвестные или только предполагаемые способности человеческого сознания. Попутно он забирается в такие дебри психики, куда редко кто из фантастов рисковал сунуться до середины 1960-х, когда этот «внутренний космос» основательно исходили вдоль и поперек авторы «Новой волны».

В классических рассказах «5.271.009» (1954), «Феномен исчезновения» (1954), «Пи-человек» (1959) герои принадлежат к славному, хотя и не совсем приятному в общении племени одержимых, эксцентричных, исключительных одиночек, наделенных от природы или выработавших в себе возможности, недостижимые для «нормальных» людей. И чье присутствие в мире этих людей не несет ничего хорошего ни первым, ни вторым.

Подобным исключительным персонажам посвящены и два знаменитых, прославивших писателя романа — «Уничтоженный» (1953), знакомый нам как «Человек Без Лица», и «Тигр! Тигр!» (1956), первоначально изданный в Англии, куда писатель временно переехал вместе с женой (получившей ангажемент в одном из лондонских театров), а в американском издании вышедший под названием «Звезды — цель моя».

Как и рассказы, романы заметно выделяются на американском научно-фантастическом фоне не сюжетными находками, хотя и таковых немало, и не оригинальными футурологическими идеями. Бестер есть Бестер, и его сила — в ином. В филигранном стиле, в богатом орнаменте языка, во фрейдистских страстях и психологизме; наконец, в язвительной иронии, с которой он наблюдает как бы со стороны за самим собой, громоздящим один сюжетный поворот — правильнее было бы назвать его вывертом — на другой. Строгий и бескомпромиссный критик научной фантастики Даймон Найт сравнил писателя с виртуозным циркачом: «Наука у Бестера не лезет ни в какие ворота, его персонажи — даже и не персонажи вовсе, а набор цилиндров с секретом в руках иллюзиониста, и вы завороженно следите, кто или что появится на этот раз. А Бестер закуривает возникшую из воздуха сигару, взрывает ее, быстро карабкается по веревочной лестнице под купол, делает сальто на трапеции, успевает сыграть на рояле три такта из национального британского гимна «Боже, храни королеву!», проглатывает шпагу и обдает вас брызгами, с шумом ныряя в бассейн… Боже, ну что вам еще нужно?»

Что касается сюжетов… В первом романе, принесшем автору премию «Хьюго» (Бестеру повезло стать вообще первым лауреатом этой престижной премии!), формально пересказана трагедия Эдипа XXIV века — сверхбогача Бена Рейча, убившего отца в состоянии «помутнения подсознания». Преступление все-таки свершилось, несмотря на попытки детектива-телепата предотвратить его, а наказанием преступнику становится преследующая его больная совесть в облике ментального фантома — Человека Без Лица. В романе «Тигр! Тигр!» речь также идет о воздаянии за содеянное. Автор и не скрывал, что сюжетную канву попросту заимствовал у великого Дюма: «Монте-Кристо» далекого будущего, Галли Фойл, потерпев кораблекрушение в открытом космосе, не был взят на борт проходившим мимо судном — и отомстил бросившим его на произвол судьбы.

Много вам дали эти аннотации? А оба романа не устаревают уже третье десятилетие, не только удовлетворяя вкусы массового читателя фантастики, но и с такой же регулярностью становясь произведениями культовыми…

В конце 1950-х Бестер в очередной раз надолго «выпал» из научной фантастики, получив место литературного редактора в журнале «Holiday», с фантастикой никак не связанном. На протяжении последующих двадцати лет он если и обращался к вскормившей его литературе, то лишь эпизодически, в основном ограничив себя колонкой рецензий, которую вел на страницах ведущего журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction».

Возвращение его в фантастический «бомонд» состоялось в 1974 году, когда вышла новая повесть Бестера «Четырехчасовая фуга». Затем последовали новые рассказы и романы — «Связь через компьютер» (1975), «Голем 100» (1980), «Обманщики» (1981). Читатели и критика приняли их тепло, но, скорее всего, то было просто выражение благодарности вернувшемуся в строй ветерану. И когда Ассоциация американских писателей-фантастов присудила ему в 1987 году почетную премию «Великий мастер», все приняли это как должное.

Однако присутствовать на церемонии награждения Альфред Бестер уже не смог. В том году, в начале сентября, он должен был посетить в качестве Почетного гостя Всемирную конвенцию в английском городе Брайтоне (где впервые в аналогичном качестве присутствовали и лидеры отечественной фантастики — братья Стругацкие). Но за год до этого Бестер сломал руку и шейку бедра; выздоровление длилось долго, а летом 1987-го он упал еще раз, заработав повторный перелом. После этого ни о какой поездке в Англию не могло быть и речи, здоровье писателя стремительно ухудшилось, и, поскольку никого из близких родственников не осталось, его вынуждены были госпитализировать с круглосуточным медицинским наблюдением в доме для престарелых.

В последний день сентября 1987 года, когда Всемирная конвенция почти месяц как отшумела, сердце Бестера остановилось. Никакой траурной церемонии не было: за долгую жизнь он так и не удосужился разобраться в своих отношениях с религиями. Тело кремировали в тот же день.