У оператора были железные нервы. Телекамера ощупывала лицо убитого медленно, с профессиональной тщательностью.

Спекшаяся кровь стянула щеки. Рот распахнут в предсмертном крике. Глаза закатились, только мутные белки узкой полоской подчеркивают веки. Лоб разворотило выстрелом; он покрыт чем-то напоминающим плесень.

Андрей поставил стакан на стол. Пить расхотелось.

Нехотя отодвинувшись, объектив жадно пошарил по сторонам и впился в еще одно искромсанное пулями тело.

В голосе комментатора за напускным бесстрастием слышалось нечто вроде удовлетворения — не столько от хорошо поданной новости, сколько от уверенности, что подобные безобразия возможны где-то там, где-то далеко, но не у нас, до нас не докатятся, у нас это невозможно!

«Волна насилия захлестнула страну. Полиция беспомощна. Отлично вооруженные банды терроризируют население. Введен комендантский час. К столице и портовым городам стянуты части национальной гвардии. Невзирая на крайние меры, не приходится надеяться, что ситуация в этой Центрально-американской республике в скором времени стабилизируется… А сейчас, — комментатор лучезарно улыбнулся, — Трансатлантическая гонка яхтсменов-одиночек¹. Репортаж из Плимута. Завтра старт».

На экране появилась заставка: парусник на голубом фоне и буковки по кругу.

Андрей снова взял стакан, отпил ледяного апельсинового сока и чуть не поперхнулся, увидев перед собой собственное лицо. Что ж, поглядим…

Это раньше, до первой съемки, он наивно полагал, будто при любых обстоятельствах сумеет вести себя достойно. Питерские телевизионщики избавили его от этого заблуждения, показав во всей красе: нелепым, угловатым, косноязычным.

Как выяснилось, слово «мотор» напрочь выбивает у него почву из-под ног. Когда месяц спустя интервью все-таки пробилось в эфир,

Андрей чуть со стыда не сгорел. Что за убожество? Сашка, правда, успокаивал: мол, все было на уровне — говорил связно, не психовал, идиотским вопросам, типа «Вы не боитесь?», не удивлялся.

Друг его миловал, хотя мог бы и казнить. Андрей это понимал, потому и наказал себе строго-настрого: чтобы в следующий раз без сучка, без задоринки!

«Мистер Горбунофф, — отутюженный хлыщ в псевдо-адмиральской фуражке и клубном пиджаке смягчал «в» и сдваивал образовавшуюся «ф». — Вы, безусловно, отдаете себе отчет, что не можете рассчитывать на победу. Даже в подгруппе. Ваши предшественники и соотечественники, мистер Конюхофф и мистер Языкофф, были в более выгодном положении. Зачем же пускаться в плавание, не имея ни единого шанса на выигрыш? Сказывается национальная гордость? Для славян это так характерно».

Андрей поморщился и одним глотком допил сок. Точно так же поморщился он и на экране — как от зубной боли.

«Я построил «Северную птицу», чтобы пересечь океан. К этому добавить нечего».

«Но вы русский! — не унимался репортер. — А русские…»

«Борт о борт со мной датчанин, — перебил Андрей. — За ним — француз, японец, румын… А вон американец. Эй, Говард! — Камера дернулась, выхватив фигуру в звездно-полосатых шортах. — Ты плывешь во славу Соединенных Штатов?»

«Боже, спаси Америку! Я бегу от кредиторов», — парень засмеялся, но глаза его оставались серьезными, так что было неясно, шутка это или у него и впрямь не все ладно с финансами.

«Атлантика укроет вас, мистер Баро! — развязно ухмыльнулся репортер, показав два ряда ровных, точно фасолины, зубов, и вновь повернулся к Андрею.

Расстреляв обойму каверзных вопросов и огорченный, что русский не только цел и невредим, но еще и дает сдачи, репортер сказал, меняя тему и предлагая ничью:

«Мистер Горбунофф, у вас отличное произношение. Как у лондонского денди прошлого века».

На мировую с нахалом Андрей идти не собирался:

«Это заслуга моих преподавателей. В России, да будет вам известно, по-прежнему дают прекрасное образование. А что, вам будет понятнее, если я начну изъясняться на кокни²? Или вы предпочитаете пиджин-инглиш³?»

Репортер хохотнул, вынужденно отдавая должное ответу:

«Уж не стрела ли это в мой адрес?»

Андрей на экране протестующе прижал руки к груди. Поверить в его искренность было невозможно.

Андрей перед телевизором довольно прищурился: не такой уж он и валенок! Да и чего тушеваться? Не на приеме у королевы.

«Что ж, счастливого плавания, — стал прощаться репортер и вдруг выпалил: — Раша, карашо!» — и заулыбался, обнажая белоснежную металлокерамику. Последнее слово осталось за ним!

Замелькали кадры рекламы. Андрей окинул взглядом скромное гостиничное пристанище. Вообще-то, не мешало бы поспать. И тут же отбросил эту мысль. Дел невпроворот. Так всегда! Сколько ходит под парусом, столько диву дается: сколько ни вкалывай, а все равно до самого старта впору вертеться волчком — и то надо, и это, и это тоже. И ничего удивительного, ведь яхта — она как дом, которому постоянно требуются забота и внимательные руки хозяина, а то крыша потечет, половицы провалятся… Впрочем, почему «как дом»? Это и есть дом. Его дом. Его крепость! Так что, если по совести, это еще посмотреть надо: то ли яхта при нем, то ли он при ней, то ли он ведет ее, то ли «Птичка» милостиво несет его… куда ей вздумается.

Андрей прошел в ванную. Умылся. Пригладил волосы, чтобы не так заметна была ссадина у виска. Лишние вопросы ему ни к чему.

Два часа назад, направляясь в отель, Андрей встретил в припортовом квартале Говарда Баро, увешанного сумками и пакетами, как новогодняя елка игрушками.

— Помочь?

— Сам виноват, самому и отдуваться. Тяжела доля сладкоежки. И ноша тоже.

— Запас карман не тянет.

— Что?

— У нас так говорят.

— Резонно. А что у вас говорят насчет пива? — американец показал глазами на неоновую вывеску паба, неброско мерцающую в нескольких метрах от них. — Зайдем?

Андрей хотел было отказаться, памятуя о куче отложенных «на потом», то есть на последнюю минуту дел, но подумал, что побывать в Англии и не промочить горло в настоящем пабе — непростительно! Товарищи не поймут, никто не поймет. A-а, гори все огнем…

— Согласен, — сказал он.

Заведение было скромным, хотя и с некоторой претензией: массивные деревянные столы, рыбацкие сети на стенах и всюду гравюры в рамках: парусники стремительно режут морскую гладь.

В пабе никого не было. Почти. Только лысый бармен за стойкой, листающая журнал мод официантка и уронивший голову на руки пьяница в углу.

Говард свалил поклажу на стул, сел и выдохнул облегченно:

— Два горького!

Официантка с видимой неохотой оторвалась от новинок сезона и принесла высокие оловянные кружки.

Пиво было неплохим, хотя, признаться, Андрей ожидал большего. Того же мнения оказался и американец.

— Не «Будвайзер», — произнес он после изрядного глотка, — но пить можно.

Они лениво перебрасывались словами. Когда-то еще доведется посидеть вот так, в благодушном безделье?

Заказали еще по одной. Но этот заказ официантка выполнить не успела, потому что дверь распахнулась и в помещение ввалилась компания хулиганистого вида подростков.

— Пива! — распорядился парень годом-другим постарше, бывший, очевидно, за главного. Затянутый в черную кожу, перепоясанный массивной хромированной цепью, он тем не менее не выглядел устрашающе. Типичный акселерат-переросток. Корчит из себя крутого, а у самого подбородок в прыщах. Астеник. Хлюпик. Так что бляхи, шипы, заклепки, прочее железо — это все от необходимости: чтобы ветром не унесло.

С шумом и гамом компания разместилась за соседним столом. Прыщавому, задержавшемуся у стойки, места не хватило, что вызвало робкие смешки его приятелей. Один из них стал приподниматься, но Прыщавый шагнул к Андрею и Говарду.

— Позвольте? — с кривой усмешкой спросил он и, не дожидаясь разрешения, взял стул за спинку и скинул покупки Говарда на пол. Свита одобрительно заржала.

Андрей посмотрел на Говарда. Тот промокнул салфеткой губы, встал и направился к успевшему усесться Прыщавому.

— Не позволю, — спокойно сказал американец и выдернул стул из-под тощего зада.

Парень скрылся под столом. Компания зашлась от смеха, но тут же примолкла. Над столешницей появились спутанные волосы, потом искаженное злобой лицо. Дергая щекой, Прыщавый разомкнул цепь. Обернул конец вокруг запястья…

— Говард! — негромко предупредил Андрей.

Американец едва заметно кивнул, продолжая укладывать пакеты на стул. Прыщавый размахнулся, но Говард сделал шаг в сторону, и цепь просвистела мимо, с грохотом врезалась в стол и смела с него кружки с недопитым пивом.

Официантка завизжала. Бармен дернулся к телефону.

Прыщавый снова замахнулся и попытался ударить похитрее — не сверху вниз, а под углом, увеличивая зону поражения. Говард отскочил, и все же цепь задела его плечо.

— А вот это напрасно, — сказал американец и ударил Прыщавого под ложечку. Парень согнулся и встретился подбородком с коленом американца. Зубы Прыщавого клацнули, глаза закатились, и он рухнул на пол.

Андрей стал подниматься. До того он находился в роли наблюдателя, потому что помощь Баро явно не требовалась. Но сейчас, когда стая ринулась на выручку вожаку…

— Лучше не надо, — посоветовал американец.

Шпана не вняла предупреждению. И это было ошибкой. К старшим стоит прислушиваться. Как-никак у них за плечами опыт, иногда — боевой.

Схватка была короткой: две, от силы три минуты. Отхаркивая осколки зубов и утирая сочащуюся из расквашенных носов кровь, хулиганье потянулось на улицу.

— Заберите свое чучело! — Говард пошевелил ногой распростершегося на полу Прыщавого. Опасливо косясь на Андрея и американца, вожака подхватили под руки и выволокли из паба. Штаны у Прыщавого были мокрыми — от пива; кожаные, изнутри они не промокали.

— Профессионально, — сказал Андрей, высоко оценив навыки американца.

— Иппон!⁴ — кратко резюмировал тот. — Взаимно.

Андрей ответил полупоклоном, принятым среди мастеров восточных единоборств.

Еще когда Говард уклонился от удара цепью, он понял, что перед ним человек умелый, знающий. Боец. И во время схватки Баро вел себя соответственно, исповедуя принцип разумной достаточности: он останавливал, но не калечил, хотя без труда мог переломать нападавшим руки-ноги-ребра. Лишь раз американец провел прием с полной отдачей, но на то имелись веские основания: один из подростков имел неосторожность вытащить нож. Андрей был уверен, что пареньку теперь не миновать больницы и какое-то время придется баюкать руку в гипсе.

Отобранный нож покоился на ладони Говарда, и тот водил подушечкой большого пальца по лезвию.

— Вот и сувенир на память. Бедная старая Англия! Во что ты превратилась? Никакого почтения к гостям. Слушай, у тебя кровь!

Андрей коснулся виска. Смотри-ка, зацепили, а он и не понял кто и когда.

— Заживет.

К ним подошел бармен. По его потной лысине бегали «зайчики» от неоновых ламп. Не было похоже, что он хоть сколько-нибудь переживает по поводу случившегося. Напротив, он лучился довольством, однако все же посчитал нужным сказать: «Надо бы полицию вызвать», — дав понять, что до телефона так и не добрался.

— Полицию?

Говард и Андрей переглянулись. Потом посмотрели по сторонам. Особого ущерба заведению драка не нанесла. Порванная сеть на стене, но в ней и так дыра на дыре. Расколотая цепью столешница. Разбитые стеклянные бокалы и помятые оловянные кружки. Ну, еще гравюра слетела со стены, рамка лопнула, стекло пошло трещинами.

— Во сколько вам обойдется учиненный этими хулиганами… — Баро сделал многозначительную паузу, — разгром?

— У меня страховка. — Влажные губы бармена сложились в улыбку.

— А все-таки?

Бармен закатил глаза и назвал сумму. На взгляд Андрея — астрономическую. Он хотел возмутиться, но американец жестом остановил его. Вытащил бумажник. Выудил из него кредитную карточку.

— Половину. Но сейчас.

Бармен запричитал, а рука уже тянулась, пальцы уже шевелились. Взяв карточку, он поспешил к компьютеру у кассы, мимоходом потрепав по щеке глотающую слезы официантку. Та разревелась еще пуще.

Проверив платежеспособность клиента, бармен провел необходимую операцию по переводу денег, вернул карточку и предложил, мстительно потирая руки:

— А может, стукнем в участок? Пусть заловят. Давно пора проучить мерзавцев.

— Не стоит, — отмахнулся американец. — И так хорошая наука.

— Тоже верно, — кивнул бармен. — Как насчет пива за счет заведения?

Они не стали отказываться и через минуту получили по полной кружке.

Официантка успела не только прийти в себя, но и подкраситься. Она восхищенно взирала на победителей и, похоже, была не прочь завести знакомство с возможными последствиями. Она усердно крутила бедрами, а когда устанавливала кружки на стол, наклонилась так, что стали видны внушительных размеров прелести, упрятанные под блузкой с низким вырезом.

Баро не проявил к обладательнице роскошного бюста ни малейшего интереса. Андрей тоже остался индифферентен. В данный момент пиво — лучше. Даже если оно уступает «Будвайзеру», а по мнению Андрея, и «Балтике № 6».

Опустошив кружки, они поднялись. Пресекая возражения, Андрей взял три сумки, Говард — все остальное, и они вышли из паба.

Недавние сумерки сменила подсвеченная рекламными огнями ночь. Накрапывал дождь.

— К чему нам это? — искоса взглянув на спутника, сказал Баро. — Полицейские везде одинаковы — что у вас, что у нас, что в Англии. Им бы только бумаги строчить. Что? Как? И не превысили ли вы, господа, степень необходимой самообороны? Не спутали ли, часом, невинных младенцев с врагами рода человеческого? Начнем объясняться, только время потеряем. А если журналисты пронюхают, такое начнется, хоть святых выноси. Тебе это нужно, Андрей? Мне — нет.

— И мне. Но бармена ты зря так ублажил. Можно было и скостить.

— Зачем? Что я, немец какой, чтобы торговаться? Да и деньги небольшие.

«Это для тебя небольшие», — подумал Андрей.

Они вышли на площадь, находившуюся метрах в ста от ворот, ведущих в гавань Плимута. Отсюда было видно, какая там царит суматоха. Мелькали люди, шныряли грузовички с яркими надписями на бортах. До самой последней минуты сюда будут что-то привозить, скидывать на асфальт причала, бережно передавать из рук в руки. По правилам соревнований никто посторонний не должен ступить на борт яхты-участницы до самой Америки, равно как ничто не может быть принято яхтсменом: ни новый парус, ни запасной аккумулятор, даже кусок хлеба, и тот под запретом. А примешь — прощайся с гонкой: выбываешь! Вот и запасаются люди.

— Спасибо, Андрей. Разгружайся. Тут я сам.

Говард переместил пакеты в подмышки, ухватил сумки:

— До встречи!

— Увидимся!

Американец, кособочась, направился к гавани. Андрей проводил его взглядом.

Как ни приглаживай, все равно видно. Андрей достал из походной аптечки бактерицидный пластырь телесного цвета и укрыл под ним ссадину. Подумал без сожаления: «Правильно, что проучили поганцев. А еще правильно, что полицейских в известность не поставили. Баро прав, они все одинаковые. И везде. Одинаково въедливые. Даже лучшие из них».

Еще до армии Андрей имел возможность убедиться в этом.

Лейтенант устало горбился над обшарпанным столом. Посмотрел скучающе:

— Значит, это ты его.

— Я.

— Зря.

— Почему?

Лейтенант откинулся на спинку. Он сделал это слишком резко, стул качнулся, и милиционер приложился затылком к стене.

— Потому что надо знать, кого бить, когда и где.

— Я место не выбирал. Время тоже.

— До крови-то зачем?

— Сам виноват. Я его водкой не поил, на девчонку не затаскивал и юбку ей рвать не помогал.

— Ну, кто виноват, это мы разбираться будем.

— А вы, похоже, уже разобрались.

Лейтенант коснулся рукой затылка и поморщился:

— Значит, ты шел через парк. Услышал крик. Потом увидел, как незнакомый тебе гражданин выясняет отношения с незнакомой тебе девушкой.

— Он пьяный был. Он ее изнасиловать хотел!

— Ну, это еще доказать надо — хотел или она его подзадоривала, а потом раздумала, сопротивляться стала. В общем, как честный человек, ты вмешался, решил успокоить мужчину. Он успокаиваться не захотел, стал нецензурно выражаться и попер буром. Тогда ты к его физиономии и приложился. Но не рассчитал силы и в результате сломал гражданину челюсть. Правильно излагаю, не путаю?

— Правильно. Так все и было. Да вы у девчонки спросите, она подтвердит.

— Ничего она не подтвердит.

— То есть как?

— Так. Отказалась она заявление писать.

— Почему?

— Ну что ты заладил: как да почему? Опытная, видать, не хочет неприятностей.

— Теперь-то какие неприятности? Все позади.

— Э-э, пацан ты совсем. Все еще впереди! Допросы, суд, не дай бог, экспертизы. Ей такая слава ни к чему. Да и мужчина этот не вечно будет в больнице лежать, выйдет, начнет претензии предъявлять, а не он сам, так дружки его. Те ждать не станут, завтра и заявятся. Короче, заявления нет и не будет. И показаний она не даст. Как сейчас твердит, так и будет твердить: знать ничего не знаю, оставьте меня в покое, иначе я жаловаться буду! Других свидетелей тоже нет, а патруль только к шапочному разбору явился.

— Но ведь это я милицию вызвал! Что же, я сам себе враг, что ли?

— Так получается. — Лейтенант снова коснулся затылка и снова поморщился. — Потому что нет у нас ничего и никого, кроме двух фигурантов происшествия, причем у одного травма средней тяжести, жена, дети, положение и незапятнанная репутация, а другой здоров как бык, цел, невредим и молод. Молодым же, как известно, только дай кулаки почесать.

— Выходит, я еще и виноват. Ну, извините, что помешал девчонку изнасиловать. Больше не повторится,

— Опять задираешься. Обидно?

— А вы как думаете?

— Думаю, еще и тошно. А теперь давай без гонора и соплей. Прищучить этого мерзавца мы не сможем, это я ответственно заявляю. Что нам по силам — это прочистить ему мозги и припугнуть малость, чтобы он к тебе ненароком не полез. Что касается тебя, то… иди себе с миром. И выпей при случае за Алексея Петровича Божедомова.

— За кого?

— Да за меня.

— Не буду.

— Не потребляешь, что ли?

— Не злоупотребляю.

— Зря. Помогает. Если в меру. Слушай, Горбунов, тебе же в армию идти через пару месяцев, так? Вот и наплюй на все. Иди и не оглядывайся.

Андрей направился к двери. Взялся за ручку, взглянул на лейтенанта и сказал:

— Спасибо.

— Пожалуйста. Может, еще и свидимся, хотя мне лично этого не хотелось бы.

— Спасибо, — повторил Андрей и повернул ручку в твердой уверенности, что Божедомову нет нужды беспокоиться: пути их в будущем вряд ли пересекутся.

Зарекалась ворона дерьмо клевать.

До отхода из Питера оставалась неделя. Андрей дневал и ночевал на яхте, готовя ее к переходу в Плимут. Лишь изредка он выбирался в город, чтобы получить очередную бумажку, без которой в наши времена о беспрепятственном передвижении по морям-океанам не может быть и речи. С той же нерегулярностью он заезжал в магазины, чтобы купить необходимое для дальнего плавания.

Прежде перед выходом в море он бывал неизменно бодр, шутил, суетился. Сейчас все было по-другому. Он был мрачен, говорил мало, отрывисто и обрывал знакомых, заглядывавших на яхту, чтобы высказать ему слова поддержки. В сочувствии он не нуждался. Как-то не до этого, когда ждешь, что вот сейчас, в следующую минуту, за тобой придут. Или через час. Или через день.

— Горбунов? Андрей Георгиевич?

Андрей отложил гаечный ключ, которым подтягивал болты крепления новенького штурвала. Смахнул с лица дождевые капли.

— Можно к вам подняться?

— А вы кто, собственно, такой?

— Моя фамилия Божедомов. Я из милиции.

Трап поскрипывал, когда человек шел по нему. Оказавшись на борту, остановился перед хозяином яхты, прищурился:

— Узнали?

— Не сразу. Вы изменились, Алексей Петрович.

— Так ведь сколько лет прошло. Давно не лейтенант и работаю в другом месте. — Божедомов достал красную книжечку удостоверения, открыл. — Теперь ясно, откуда я?

— Теперь ясно.

На самом деле Андрею ничего не было ясно. Эта-то контора здесь с какого бока?

— Чем обязан? — спросил он.

— Многим.

— А именно?

— Ну как же, если бы я тогда не вразумил вас, гражданин Горбунов, то неизвестно, чем бы та история закончилась. Знаете ведь, как бывает. Шел человек, споткнулся, упал, угодил в больницу, не попал на экзамен, не получил диплом, не стал доктором наук, не сделал открытие, не прославил, себя и Родину. Короче, думаю, если бы лейтенант Божедомов не остерег вас в свое время, то не было бы у вас, гражданин Горбунов, этой яхты и не ждал бы вас впереди атлантический вояж.

Андрей наклонил голову:

— Могло сложиться и по-другому: у меня была бы яхта в два раза больше этой, и готовился бы я уже к кругосветке.

— Тоже вариант. Но все сложилось, как сложилось. Прошлое, увы, а может, и к счастью, нам неподвластно. В отличие от будущего.

Метрах в двадцати от пирса протарахтел дизелем старый буксир. Поднятая им волна плавно приподняла яхту. Божедомов покачнулся и схватился за релинг⁵.

— Послушайте, Андрей Георгиевич, пригласили бы в каюту, что ли. Чего здесь мокнуть? Да и любопытно, как там у вас все устроено.

— Проходите.

Они спустились под палубу. Божедомов огляделся:

— Тесновато.

В каюте и впрямь было не повернуться: тюки, ящики… Андрей снял с бокового диванчика несколько коробок, положил их на штурманский стол.

— Я о будущем говорил, — напомнил Божедомов, усаживаясь. — А говорил я это к тому, что не очень-то мы о нем заботимся. Иногда сделаем что-нибудь по зову сердца, из потребности души, а потом удивляемся, отчего все наши планы рушатся и вообще все наперекосяк. Согласны?

Андрей не ответил.

— Вижу, что согласны. Да и как не согласиться? Вот пример. Вы, конечно, знаете о недавнем взрыве.

— Каком взрыве? У нас много взрывают.

— Не прикидывайтесь. Я говорю о Кудре.

— Каком Кудре? Что за Кудря?

Божедомов едва заметно повел плечом:

— Значит, такую линию выбираете.

— Не говорите загадками, Алексей Петрович. Кто такой Кудря? И что за взрыв?

— Два дня назад в Комарово взорвали катер известного криминального авторитета Николая Евгеньевича Кудреватых, по кличке Кудря.

— Так бы и говорили. Конечно, слышал. По радио. И по телевизору показывали.

— Что можете об этом сказать?

— Ничего не могу.

— Можете, Горбунов, Можете, но не хотите.

— Я вас не понимаю.

— Все понимаете! Потому что имеете к этому взрыву непосредственное отношение.

— Я? Докажите.

— Запросто. Вот маленький штришок: спортсмен, долгие месяцы метавшийся в поисках денег, которые ему нужны для участия в неких престижных и финансовоемких соревнованиях, вдруг становится человеком настолько состоятельным, что переводит весьма значительную сумму в Фонд помощи воинам-инвалидам. Подозрительно. Будит воображение. Заставляет задуматься. Как так: был беден и вдруг богат. С какой такой стати? Непорядок.

— Вы за мной следили?

— Что вы, Андрей Георгиевич, мы не испытываем недостатка в источниках информации. А пускать за вами «топтунов» и накладно, и нерационально.

— Ну, допустим, перевел. Что это доказывает?

— Опять вы о доказательствах! Ничего я доказывать не собираюсь. И вообще, я не за тем пришел, заметьте, один пришел, без ОМОНа и группы захвата, чтобы убедить вас явиться с повинной. Мне это не нужно.

— А кому-нибудь? Это вообще кому-нибудь нужно?

— В принципе, это нужно закону, но, думаю, в данном случае закон перетолчется. Мне известно, что побудило вас решиться на такой шаг. Вы потеряли друга. Разумеется, я против самосуда. Суд Линча — это, знаете ли, не наш метод. С другой стороны, времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Сейчас многие полагают, что без наследия мистера Линча нам не обойтись. Лично я придерживаюсь иной точки зрения, однако игнорировать мнение общественности было бы тактической ошибкой. Поэтому я здесь, хотя взрывом в Комарове и не занимаюсь. Он в ведении других людей, причем, должен заметить, достаточно компетентных. Уверяю вас, не сегодня, так завтра они разберутся что к чему, и тогда вам придется долго и обстоятельно объясняться с представителями органов правопорядка. Короче, готовьте алиби. Или…

— У меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. Помнится, когда-то я дал добрый совет одному романтически настроенному юноше — идти и не оглядываться. Не пожалею совета и сейчас: уходите в море! Чем быстрее вы окажетесь в нейтральных водах, а там и в какой-нибудь западной стране, тем лучше. В этом деле без признательных показаний не обойтись, а без них у следствия не будет достаточных оснований потребовать вашего ареста и экстрадиции. Главное — избежать допроса по «горячим следам». И у вас есть такая возможность.

— Не совсем. Дата отплытия согласована с пограничниками, таможенниками…

— Отправляйтесь немедленно и получите новые бумаги.

— Это не так просто. Вы же знаете нашу бюрократию.

— Заверяю вас, Андрей, что вы будете приятно удивлены готовностью чиновников оказать вам самую оперативную помощь.

— Вы и об этом позаботились. — Андрей пристально посмотрел на собеседника: — Алексей Петрович, зачем вы это делаете?

— Во-первых, из человеколюбия, из гуманистических, так сказать, соображений. Во-вторых, в заботе о будущем. Я же говорил вам, что, в отличие от прошлого, в наших силах задать ему нужный вектор.

— Значит, я вам для чего-то нужен. Когда вернусь, все уже быльем порастет. А если не забудется, можно и не возвращаться. Я и за рубежом пригожусь. Так? Или не так?

Божедомов рассмеялся:

— Эка накрутили! Прямо роман с продолжением. Конфетка в обертке. Эх, Андрей Георгиевич, сами подумайте, какие у вас могут быть передо мной обязательства? Что я от вас могу потребовать? Каких услуг? Я что, заставляю вас расписку писать? Вербую? Да если на то пошло, это вы меня всегда к стенке прижать сможете — за разглашение служебной тайны и содействие в бегстве подозреваемого. Не тем вы голову забиваете! Проблемы надо решать по мере их поступления. Сейчас самое важное для вас — уцелеть. Вот о чем стоит подумать. А впрочем, уговаривать я вас не собираюсь. — Божедомов поднялся: — Да-а, тесновато тут у вас. Почти как в камере. Хотя в камере по-любому хуже. Ладно, пошел я. А вы думайте, Горбунов, думайте.

На палубе, у трапа, он протянул руку, и Андрей пожал ее.

— Счастливого плавания.

— Спасибо.

— Да, кстати, хочу вас просветить вот на какой счет. При взрыве погибли несколько человек и среди них одна примечательная личность. Киллер! Причем из лучших. Талант! Его бы умение да в нужное русло… Таких, как он, мы ассенизаторами называем, потому что они своих же отстреливают — втихую, естественно, чтобы все шито-крыто, чтобы передел не начался с разборками. Но это я все так, к слову. Интереснее другое. Кудря-то уцелел. Отбросило его взрывной волной, покалечило, но жить будет.

— Не может быть! — Андрей спохватился, попытался исправить положение: — В газетах писали, что погибли все.

Божедомов взглянул укоризненно:

— Что им было велено, то они и напечатали.

— Всех подмяли, да?

— И телевидение тоже. По-другому не получается, мы пробовали. А вообще, приходится констатировать очевидное: негодяям иногда фантастически везет. Поэтому я от души советую вам поторопиться. Николай Евгеньевич Кудреватых умеет думать, считать и высчитывать. Не хуже оперов из розыска, которые, между нами, представляют для вас, Андрей Георгиевич, куда меньшую опасность. Они ведь по службе стараются, а у Кудри личный интерес. Так что думайте, как решите, так и будет. До свидания.

Божедомов говорил о свободе выбора, но свободы в принятии решения у Андрея, похоже, не было. Все было решено за него, и ему не оставалось ничего, как подчиниться — обстоятельствам и Божедомову.

Как тот обещал, так и случилось. Там, где раньше Андрей тратил дни и недели, сейчас обошлось часами. Чиновники шуршали и шустрили, как электровеники, и к вечеру все документы были у него на руках.

Родители устроили скандал, но Андрей сказал, что ожидается шторм и с выходом в море он торопится исключительно из соображений безопасности. Это примирило с неожиданной новостью маму, но не отца, который поглядывал на сына с подозрением, однако от дальнейших вопросов воздержался. Андрей был ему за это благодарен.

На следующий день, около полудня, он запустил мотор и вышел из гавани. Через час «Северная птица» уже скользила под парусами по тихой глади Финского залива.

Телевизор вновь заверещал музыкальной заставкой выпуска новостей, и Андрей, вздрогнув, оторвался от разглядывания своей физиономии. Вернувшись в комнату, он убрал в сумку аптечку, покидал туда же кое-какие вещи, затянул шнуровку. Ну что, присядем перед дорожкой?

По телевизору опять демонстрировали кадры с трупами и гвардейцами, тщетно пытающимися навести порядок в далекой Центральноамериканской республике. Потом опять пошел репортаж из Плимута. Андрей выключил телевизор.

Замурлыкал мобильник.

— Андрей? Это Алексей Петрович.

— Я вас узнал.

— Это приятно. Похоже, вы не удивлены. Вот что значит роуминг по всему миру!

— Я вас слушаю.

— Знаете, Андрей Георгиевич, а мне ведь действительно есть что вам сказать. Так вот, вы поступили правильно, прислушавшись к моему совету. Вами не только гордятся близкие и поклонники парусного спорта, вами интересуются и другие люди.

— Кто?

— Не только мои коллеги. Но обойдемся без конкретики. Разве сказанного мало?

— Достаточно.

— Тогда еще раз позвольте пожелать, как говорят моряки, семь футов под килем. Надеюсь, скоро увидимся.

— Это зависит не от меня.

— Да, конечно, Атлантика только с борта лайнера всегда хороша. Если вы это имеете в виду. Но вы уж там поосторожнее, не рискуйте понапрасну. Помните, как вы нам дороги. Очень дороги.

Божедомов отключился. Погас сиявший изумрудным светом экранчик телефона. Андрей вернул его к жизни, пробежавшись пальцами по клавишам.

— Мам, это я… Да, завтра. Не волнуйся, все будет хорошо. Дай папу… Пап, привет. Меня кто-нибудь спрашивал?.. По телефону? Как представились?.. Значит, не очень нужен. Ты имей в виду, что бы ни спрашивали, ты — сторона… Нет, у меня все нормально. Честное слово. Это я на всякий случай. А?.. Что?.. К черту!

Андрей сунул телефон в карман. Значит, звонили. Не соврал Алексей Петрович, интересуются. А вот кто? Из милиции? Это вряд ли. Божедомов наверняка постарался, чтобы в данном направлении следствие уперлось в стену. Значит, отморозки Кудри. Хотя что у них есть против него? Ничего. Тем более что смерти Кудри желали многие, и желали давно. Пока еще всех прошерстишь. Нет, бандиты — тоже вряд ли. Наверное, это кто-нибудь из старых заказчиков по яхт-клубу, из тех, кто не знает о его участии в гонке. Так что же получается? Лукавит Алексей Петрович! Понимает, что сделать сейчас с господином Горбуновым ничего не может, вот и нагоняет страху. Впрок.

Вывод успокаивал, и все же кожа на лбу собралась в хмурые складки. Под пластырем защипало. Может и шрам остаться. Ну, это не страшно, шрамы для нынешнего мужчины — как серьга в носу у папуаса. Украшение!

— Пора! — сказал он, хлопнув себя по коленкам, встал и с тоской посмотрел на кровать, обещающую покой и сладкий сон. Подхватил сумку и шагнул к двери, за которой были коридор, лифт, портье, пустынные ночные улицы Плимута. А дальше — гавань, выстрел стартовой пушки, паруса, ветер, волны.

— Что так быстро?

— А что в отеле делать? — Русский потянулся, как кот на солнцепеке. — Спасибо, конечно, устроителям, побеспокоились о крыше, но сегодня как-то не до сна. Так чего тянуть кота за хвост?

— Пожалел животное?

— Когда-то я был юным натуралистом. Кормил морских свинок и растил цыплят.

— А потом?

— Свинки умерли, а цыплята выросли, и из них сварили суп.

— Вкусный?

— Съедобный. Правда, потом стошнило. Как твое плечо?

— Терпимо.

— Цепь надо было прихватить. Не только нож.

— И ее на память об Англии?

— О ней, старушке.

— Таких сувениров везде навалом.

— Как и прыщавых олигофренов.

— Это точно. Как голова?

— В порядке, — русский коснулся пластыря на виске. — До свадьбы заживет.

Говард достал из кармана стеганого жилета пачку «Мальборо» и массивную зажигалку с золотой насечкой. Протянул сигареты Горбунову. Тот покачал головой:

— Не балуюсь. А я думал, в Америке теперь никто не курит.

— Здоровый образ жизни. — Говард крутанул колесико, прикурил от высокого пламени. — Диетическая «кола» и три гамбургера. Совсем с ума посходили. А я… Добро пожаловать в страну «Мальборо». — Говард затянулся. — У меня все не как у людей.

— Смотри-ка, у меня те же проблемы. — Русский махнул рукой и скрылся в каюте «Северной птицы».

Говард посидел, покурил, потом ввернул окурок в пепельницу, закрепленную у румпеля⁶, и стал протирать фланелевой салфеткой приборную доску.

Разводы высохшей соли исчезали один за другим. Наводя чистоту, Говард вспоминал перипетии недавнего приключения.

Признаться, он не ожидал, что Горбунов вмешается. Этот парень, с которым они оказались соседями по пирсу, с самого начала произвел на него приятное впечатление. Но одно дело — помочь отрегулировать авторулевой⁷, и совсем другое — стать соратником в бою. И пусть не бой это был — с такими-то ублюдками! — поступок русского следовало оценить по достоинству. Тем более что Горбунов ничуть не похож на русских мафиози из голливудских боевиков. Не играет мускулами, не сверкает глазами из-под бровей. Чуть выпирающие славянские скулы, светлые волосы… Лишь одна отличительная черта — изуродованное левое ухо. А вообще таких парней девяносто на сотню. Но сколько на сотню тех, кто встанет против нахлеставшихся пива, а может, обдолбанных подростков? Правда, похоже, русский ничем особенно не рисковал — его ёко-гэри⁸ был не очень ловок, но все же хорош. И тем не менее…

Протерев приборы, Говард смахнул испарину с пластиковой обшивки кокпита⁹, облокотился о румпель и, запрокинув голову, подставил лицо каплям дождя.

Затем нырнул в каюту. Здесь было тепло и не прибрано. Лампа дневного света выставляла напоказ завал из пакетов, коробок, банок. Говард вздохнул, опустился на корточки и приступил к сортировке.

Руки справлялись сами: продукты — сюда; краску — туда; сигареты, батареи, болты, гайки… Он думал о Горбунове и стычке в пивной. О Нельсоне Хьюэлле и дотошных английских полицейских. Он думал о матери и, конечно, о Кристи.

Его решение участвовать в Трансатлантической гонке яхтсменов-одиночек стало для матери очередным потрясением. А она еще не оправилась от предыдущих.

Благополучие сына рушилось у нее на глазах, и она не могла предотвратить катастрофу. Именно как бедствие, сродни стихийному, воспринимала она перемену, происшедшую с ним два года назад.

— Это чьи-то происки!

— Если и происки, то мои собственные, — отвечал он.

Это была правда. Никто не понуждал его уйти из банка. Напротив, его уговаривали остаться, предлагая и новую должность — более высокую, и новый оклад — весомей прежнего. Начальство всячески выказывало ему свое расположение и в конце концов уверилось в том, что тут не все чисто. Этот Баро что-то скрывает! Хочет уйти «в никуда», отдохнуть, пожить в свое удовольствие? Нет, их не проведешь. Наверняка нашел другое место или задумал открыть собственное дело. А что? С его способностями финансиста, аналитическим умом, с такой невестой, наконец, ему вполне по силам замахнуться на что-нибудь эдакое. Уж не собрался ли он увести с собой часть клиентов?

Между тем Говард прилежно заливал бензином разгоравшееся пламя. Он отказался уплатить очередной взнос и автоматически выбыл из элитарного клуба «Эльдорадо», членства в котором напрасно добивались многие его знакомые. Разумеется, дело было не в сумме годовой выплаты, и тем нелепее казалось окружающим его поведение.

— Зачем? Ты можешь сказать — зачем? — добивалась мать.

Бедная мама! Он привычно оставлял ее в неведении — не из сердечной скупости, а потому лишь, что объяснить ей причины своего поступка все равно бы не удалось. Ведь тогда он должен будет рассказать ей о Кристине… К тому же человек в состоянии понять лишь то, что способен услышать. А она не хочет слышать — наверное, она уже давно не в состоянии услышать!

Всю жизнь мать руководствовалась лишь долгом перед родителями, семьей, мужем, детьми, отгородившись от всего прочего непроницаемой стеной. Чужая боль, чужие беды ее не трогали и не волновали. Все, чем она дарила окружающих, не входивших в узкий круг ее друзей и близких, это вежливое внимание и ни к чему не обязывающее сочувствие.

— Проклятый Чикаго! Город сводит людей с ума. Тебе не надо было уезжать из Вермонта!

Ну как, не обидев, рассказать ей, что в школьные годы он грезил лишь об одном: как бы вырваться из этого захолустья! В их большом скучном доме царил раз и навсегда заведенный распорядок, который Говарду и Кристи не дозволялось нарушать даже в малом. Отец не терпел своеволия, и если на Кристи руку не поднимал, ограничиваясь невыносимо длинными нравоучительными беседами, то из сына выбивал его ремнем. «Ты будешь ходить в воскресную школу! Будешь! Будешь! — приговаривал он в такт ударам. — Ты будешь следовать слову Божию! Будешь! Будешь!» Говард стискивал зубы, чтобы не заплакать, и все-таки плакал от боли и беспомощности. А в воскресенье — в черном сюртучке и начищенных ботинках — шел в церковь, пел в хоре и слушал бесконечные проповеди, ерзая по жесткой скамье исполосованной задницей. На него, такого прилежного, чистенького, указывали восхищенные мамаши, вразумляя своих шалопаев. Как же Говард боялся этих похвал, как заливался краской от презрительных взглядов хулиганистых мальчишек, которым его ставили в пример и свободе которых он мучительно завидовал.

Кристина сбежала из дома, в оставленной записке высказав все, что думает об отце и матери. С тех пор имя сестры Говарда в семье Баро не произносилось. Будто ее и не было.

Говард был уверен, что родители не играют в беспамятство. Истые пуритане, они действительно не вспоминают о предавшей их дочери. А вот он часто вспоминал сестру. А их разговор вечером, накануне ее исчезновения, он помнил дословно.

— Ты спишь, Говард?

Он вздрогнул, потому что не слышал, как открылась дверь.

— Нет.

— Мне надо тебе кое-что сказать. Только не зажигай свет.

Сестра скользнула в комнату и присела на край его кровати.

— Слушай, Говард. Завтра меня здесь не будет.

— Ты уезжаешь? Куда? Зачем?

— Молчи и слушай. Я больше не могу. И не хочу! Не хочу терпеть, ждать, надеяться неизвестно на что. Я не хочу быть такими, как мать и отец. Мне душно с ними, понимаешь? Мне душно в этом доме, в этом городе! Я знаю, они не будут искать меня. Они меня забудут. Но я хочу, чтобы ты помнил меня. Ты!

— Кристи…

— Помнишь, как мы ходили на речку? Ты измазался в тине, ободрал колени о камни, и отец тебя выпорол. Ведь это я подбила тебя устроить маленький пикничок, а ты не выдал меня, ты даже не сказал, что мы были вдвоем. А я… Я не вступилась за тебя. Я стояла за дверью, слушала, как ругается отец, как поддакивает мать, и не могла войти в комнату. Меня будто связали и кляп вбили в рот. Я проклинала себя, но ничего не могла с собой поделать. Мне было страшно! Но по-настоящему страшно мне стало потом, когда я поняла, что еще совсем-совсем немножко — и я сломаюсь. Еще чуть-чуть, и я стану такими же, как они. Холодной! Равнодушной!

— Ты не такая.

— Пока не такая. Но мне не избежать этого, если я останусь здесь. Люди ко всему привыкают, когда их лишают выбора, а привыкнув, смирившись, начинают уверять себя, что по-другому и быть не могло, что именно эта жизнь, их жизнь — единственно правильная. Мне не нужна такая судьба. Поэтому я уезжаю.

— Снежинка!

— Мне нравится это прозвище, спасибо тебе за него. Но все решено. Я еду в Чикаго. В большой город. А ты останешься. Один. Без меня. Так что держись, Говард! Не сдавайся. Конечно, уступить легче, но ты терпи. Ты сильный, ™ сможешь. И помни, что у тебя есть сестра, которая очень любит своего брата. Слабая сестра, напуганная, но ведь это ничего, верно? Ты меня тоже любишь, а значит — простишь. За все. Я ведь не буду писать. Тебе все равно не позволят получать от меня письма. Поэтому ты не будешь знать, где я и что со мной. Но ты будешь помнить меня, правда?

Говард заплакал.

— Ты плачешь? Не надо! Ну, пожалуйста, не надо. А то я тоже заплачу. А я должна быть сильной, теперь я должна быть сильной.

Сестра стала гладить его по голове и, когда он перестал всхлипывать, сказала:

— Прощай, Говард.

Дверь закрылась беззвучно. Говард остался один.

Кристина оказалась права. Родители даже не пытались ее найти. Знакомые, интересовавшиеся, куда и надолго ли уехала Кристина, слышали в ответ, что дочь их совершеннолетняя и вольна сама собой распоряжаться. Предваряла ответ долгая пауза, какая бывает, когда люди не могут сразу сообразить, о чем или о ком их спрашивают. Нежелание говорить о дочери было настолько очевидным, что напрочь отбивало охоту у собеседника упорствовать в своем любопытстве.

Что касается Говарда, то жизнь его изменилась к худшему. Казалось бы, родители должны были сделать выводы из случившегося, и они их сделали, но совсем не те, которые можно было ожидать. За ним была установлена форменная слежка. После ужина отец устраивал ему Допросы: «Куда ходил? С кем говорил? О чем говорили?» — и читал нотации: больше туда не ходи, с этим не общайся, об этом не рассуждай. Была бы такая возможность, отец с радостью залез бы к нему в голову, чтобы выяснить, сколько мусора в ней хранится, а потом запустил бы туда мать с пылесосом.

Говард не перечил, но, когда в очередной раз дело дошло до ремня, так взглянул — словно ожег, — что отец растерянно опустил руку, чтобы больше уже никогда не поднять ее на сына.

Родители старели. Мать стала носить свитера с высоким воротом, чтобы скрыть дряблую шею. Лицо отца сморщилось печеным каштаном, сердце его все чаще сбоило, так что приходилось ставить капельницу. Врачи советовали больше времени отводить отдыху и меньше — работе. Это они говорили отцу, а в разговоре с матерью были более откровенны: «Миссис Баро, любой стресс может свести вашего мужа в могилу».

Прежде Говард ждал, считал дни и годы, когда сможет уйти. Теперь он не мог уйти…

Послушно наклонив голову, Говард выслушал родительское напутствие и отправился поступать в тот же университет, который в свое время окончил отец. И поступил. И стал одним из лучших студентов, чтобы, получив диплом, вернуться домой и продолжить семейный бизнес.

Отец умер утром теплого осеннего дня. Во время похорон Говард оглядывался, ожидая увидеть Снежинку. Этого не могло быть: он не знал, где живет Кристина, и потому не смог сообщить ей о смерти отца, — и все-таки оглядывался…

Через два дня огласили завещание, в котором мистер Баро ни словом не упомянул о дочери, все свое состояние оставив сыну. Наутро Говард объявил матери, что продает дело, вырученные деньги помещает в банк на ее имя. Процентов от вклада ей будет более чем достаточно для обеспеченной жизни, она может ни в чем себя не ограничивать. Мать пыталась протестовать, но Говард остался тверд и ничего объяснять не стал. Бесполезно! Его не услышат…

Вернувшись в университет, он еще несколько месяцев ходил на лекции, сдавал, экзамены, а потом записался добровольцем в армию. Это было его второе самостоятельное решение. Самому вершить свою судьбу, пусть с ошибками и безумствами, поминутно оступаясь, но самому! Какое удовольствие с этим сравнится?

Мать рыдала и заламывала руки, снова требовала объяснений и снова их не получала. Успокоилась она лишь тогда, когда по истечении трехлетнего контракта сын взялся за ум, завершил образование и получил место в солидном чикагском банке.

За несколько лет Говард получил все, чего только может желать прогрессивно мыслящий американец. Он вкалывал, но не угодничал, зарабатывал банку деньги, но не топтал конкурентов и поразительно быстро поднимался по лестнице успеха. Впереди его ждало безоблачное будущее: собственный дом — куда больше нынешнего; два автомобиля — лимузин и что попроще; совещания под его председательством; костюмы от «Бриони» и туфли «Ллойд»; официальные рауты с обязательным набором из магнатов, политиков и кинозвезд; жена… Потому что у добропорядочного гражданина должна быть жена. И дети. Потому что дети тоже должны быть, и не меньше трех. Но, Господи, как скучно, как тошно, когда даже количество детей определяют традиция, статистика и демографическая ситуация.

— Мэри, ты со мной согласна?

— Нет.

Говард вдруг испугался, что его не поймут, и не сказал больше ни слова. Может, что-то еще изменится. Не исключено, в конце концов у него выработается иммунитет…

И все-таки наступил день, когда он ушел, бросив все, догадываясь и все же не веря, что бросят и его.

Он ушел, потому что не мог не уйти.

Как это сделала его сестра Кристина, его Снежинка.

Только она ушла дважды: сначала — из родительского дома, потом — из жизни.

Говард убрал в шкаф с продуктами коробку шоколадок «Кэб-бери» и стал прикидывать, куда засунуть двухкилограммовую упаковку жареного арахиса. В этот момент тяжкого раздумья по палубе кто-то протопал. Вот и повод, чтобы прерваться. Говард бросил упаковку с арахисом на прежнее место, на пол, и стал выбираться из каюты. Неловко повернувшись, он задел плечом за переборку, и тело пронзила острая боль: удар цепью, что бы он ни говорил Горбунову, не прошел бесследно.

На пирсе несколько человек жестикулировали и говорили взволнованно и громко, но все же недостаточно громко, чтобы Говард мог уяснить, о чем идет речь.

Он перешагнул через релинг. Места в гавани было в обрез, марина¹⁰ тоже была забита, и яхты стояли борт о борт. Поэтому, прежде чем попасть на берег, Говард вынужденно побывал на «немце» и двух «англичанах».

Оказавшись на причале, он приблизился к группе людей, продолжавших размахивать руками и что-то горячо обсуждать.

Грузный норвежец, чья яхта стояла рядом со «Снежинкой» и чьи шаги, судя по всему, слышал Говард, просветил американца:

— Какие-то подонки пытались подложить взрывчатку в поплавок «Мелинды».

Суперсовременный бело-оранжевый тримаран¹¹, носящий это имя, считался безусловным фаворитом гонки. Обещания его капитана Рольфа Дженкинса победить с рекордным временем были небеспочвенными: его яхта — детище новейшей инженерной мысли — строилась по передовой технологии и при неограниченной финансовой поддержке. «Мелинда» была настоящим гоночным аппаратом, рассчитанным на достижение максимальных скоростей.

Конкуренцию английскому тримарану могли составить разве что «Дух земли» и «Зеленый пояс», ведомые французами Нуартье и Сола. Эти только что сошедшие со стапелей Гавра катамараны¹² отличались прекрасными ходовыми качествами в слабые ветра. Проигрывая «Мелинде» в площади парусности, они имели шансы на победу лишь в том случае, если не сбудутся предсказания синоптиков. Те утверждали: ближайшую неделю над Атлантикой будут властвовать непривычные для северных широт сильные восточные ветры. А свежий попутный ветер катамаранам ни к чему, это для тримарана милое дело. И все же французы бодрились, а некоторые их высказывания в адрес Дженкинса и его яхты были настолько вызывающими, что походили на оскорбления.

Капитан «Мелинды» игнорировал нападки и воздерживался от комментариев, чем разительно отличался от английской публики, разгоряченной газетами и телевидением. Ведь на карту поставлен престиж страны!

Все ждали рекорда, молились о рекорде, именно на это делались ставки у взмыленных букмекеров. Находились, конечно, рисковые игроки, которые ставили на то, что «Мелинда» сойдет с дистанции и борьба за лидерство развернется между двумя близнецами-катамаранами, но говорить об этом вслух никто не отваживался. Какой же ты британец, если ставишь на французов?

В общем, как ни посмотри, без «Мелинды» гонка теряла львиную долю своей привлекательности пусть не для поклонников парусного спорта, но уж точно для поклонников азартных игр.

— Кто такие? — спросил Говард. — Экстремисты?

— Пока ничего не известно, — норвежец пожал широченными плечами. — Их сейчас допрашивают.

К ним подскочил итальянец со столь подвижным лицом, что тонкие усики под хрящеватым носом, казалось, отплясывали джигу. Заговорил быстро и возбужденно:

— Да какие они экстремисты! Один в истерике бьется, другой нюни распустил, домой просится. А ведь у них не только взрывчатка, у них у каждого по револьверу было! Могли бы посолиднее держаться. Хотя сейчас раздобыть «пушку» легче легкого. И стоит недорого, рынок-то переполнен. Сэкономил на школьных завтраках, купил и стреляй — хочешь, по голубям, а хочешь, по людям.

— Да, оружия все больше, — произнес кто-то за их спинами, — и оно все доступнее.

Говард обернулся на голос. Это был Горбунов.

— У вас в России та же картина, Андрей?

— Копия.

— А у нас есть города, ну, не города — городки на Юге с тысячью-другой населения, — там отсутствие оружия у граждан считается правонарушением. А сколько среди этих законопослушных граждан скрытых психов, готовых палить по малейшему подозрению, кто выяснял?

— Психов везде хватает, — подытожил норвежец.

Русский покачал головой:

— Ладно бы психи. Негодяев много. Вменяемых. Они страшнее.

— Русская мафия покруче сицилийской будет, — подергав усиками, с нотками потаенной обиды заметил итальянец.

— Бандиты везде одинаковые, — отрезал Говард.

Итальянец удовлетворенно дернул усиками: равным быть лучше, чем вторым.

— С другой стороны, что такое оружие? — глубокомысленно проговорил норвежец. — Тот же револьвер? Мертвый кусок металла. Пока из него не выстрелили.

— Лучше вообще не стрелять! — запальчиво воскликнул итальянец.

— Иногда можно и выстрелить, — не согласился Горбунов. — И убить можно. Даже нужно. Только надо быть уверенным, что тот, в кого стреляешь, иного не заслуживает.

— Вы, русские, всегда были агрессорами. Ваш Сталин…

Говард не стал ждать конца филиппики — вмешался:

— А как насчет вашего Муссолини?

Итальянец обиженно фыркнул и удалился с гордо поднятой головой.

— Зря ты так, — сказал Горбунов. — У него как яхта называется? «Дуче». Ты ему в самое больное место угодил.

— Политика, — неодобрительно произнес норвежец, — грязное ремесло. Разводит людей по углам.

Оглашая окрестности воем сирены, по эспланаде промчалась полицейская машина с огнями на крыше.

— Хорошо, что никто не пострадал, — скандинав извлек из кармана короткую изогнутую трубку, — а то была бы Робертсу компания.

Дину Робертсу, улыбчивому великану с катамарана «Три звезды», сейчас точно было не до веселья. Какой-то мерзавец пытался подложить в подмачтовую балку его яхты канистру с кислотой, а когда Дин в буквальном смысле схватил его за руку, тот плеснул кислотой яхтсмену в лицо и в поднявшейся суете благополучно скрылся.

Робертса отвезли в больницу. Врачи обещали спасти глаза, но об участии в гонке Дин отныне мог только мечтать. Преступник, таким образом, добился своего, выведя из строя если не катамаран, так рулевого.

Ходили упорные слухи, что Робертса шантажировали дельцы от подпольного тотализатора. Дин якобы отказался участвовать в их грязных играх, вот его и хотели наказать — и наказали-таки, преподав наглядный урок другим упрямцам. Как бы то ни было, в официальную версию про маньяка-одиночку никто из яхтсменов не поверил.

Через неделю была предотвращена еще одна диверсия. Причем не осталось сомнений, что вновь дал о себе знать ускользнувший из рук Робертса «маньяк». Потому что в деле опять фигурировала канистра с кислотой! Но на этот раз не только она…

Вообще было очевидно, что преступник отлично знаком с романами почитаемого всеми моряками Сэма Льювеллина, поскольку действовал он в точности, как описано в детективах английского писателя.

Кислота из открытой канистры при качке должна была выплеснуться и разъесть синтетику сотовой конструкции опорной балки, что неминуемо привело бы к катастрофе. Это у Робертса. А на однотоннике¹³ голландца Петера ван Воода — часть обшивки корпуса. А еще преступник заменил титановые болты крепления руля на алюминиевые. Через два дня после выхода в море болты переломились бы и яхта ван Воода лишилась бы управления.

По счастью, Петер присутствовал при спуске судна на воду. До того однотонник двое суток простоял в эллинге¹⁴, где его корпус покрыли ядосодержащей краской, препятствующей обрастанию днища водорослями. Когда яхта, установленная на салазки, была уже готова покатиться по рельсам к мутной глади бухты, ван Воод заметил, что головки болтов крепления руля не четырехгранные, как было, а шестигранные. Так все и открылось. Потом была обнаружена и канистра.

Что удалось преступнику, так это вывести обычно сдержанного голландца из себя. Ван Воод ругался как старый боцман, требуя от устроителей гонки извинений за неумение организовать охрану арендованных ими помещений, а также официального разбирательства. Конечно, извинения последовали, а полицейские рьяно взялись за поиски злоумышленника, однако какими-либо успехами пока похвастаться не могли.

Если после трагедии с Робертсом участники гонки находились в замешательстве, больше похожем на шок, то после происшествия с ван Воодом многих охватила паника, без устали подогреваемая прессой. Сохраняли присутствие духа лишь те яхтсмены, чьи не претендующие на призовые места суденышки были преступникам явно неинтересны.

На причалах перед гранд-яхтами появилась охрана. На борт перестали пускать не только любопытствующих, что практиковалось ранее, но и журналистов. Те в отместку мило развлекались, предсказывая скорые несчастья то одному паруснику, то другому: дескать, вполне возможно, что где-то что-то лежит и, дай срок, рванет, полыхнет, протечет, расплавит…

Случится ли что-нибудь в этом роде на пути к Америке, а если случится, то с кем именно, не ведал никто, так что подобные пророчества разумнее было бы пропускать мимо ушей. Однако спортсмены народ суеверный, и потому их взаимоотношения с представителями средств массовой информации, и прежде не безоблачные, вконец ухудшились. Это подвигло последних на недостойные выходки вроде обвинений в трусости, нежелании смотреть правде в глаза, а то и просто на дешевые подначки.

Будь на то их воля, яхтсмены вообще послали бы пишущую и снимающую братию куда подальше. Сглазят еще! Увы, обязательства перед рекламодателями принуждали гонщиков к беседам с журналистами, и все, что они могли, это держаться с холодком и подпускать ответные шпильки зарвавшимся «сухопутным крысам».

— Ну, грызуны, накликали беду! — зло проговорил Говард.

— Не зря, значит, охрану выставили, — заметил скандинав, в чашечке трубки которого наконец-то появился малиновый огонек.

— Не зря, — кивнул Горбунов. — Интересно, для кого они старались, взрывники эти? Не верится, что сами по себе были.

— Об этом мы узнаем в море. — Говард тоже полез за сигаретами. — Не завтра, так послезавтра. В полиции с ними миндальничать не станут. Выпотрошат до донышка.

Норвежец пыхнул едким дымом крепчайшего «морского» табака:

— Пора, пожалуй. Пойду. До завтра!

— До сегодня, — поправил его русский.

Говард огляделся. На пирсе остались он и Андрей. Как ни были взбудоражены спортсмены попыткой взрыва тримарана, а предстартовые заботы звали их на свои суда.

— Наверное, все же надо было сообщить в полицию об этой шантрапе из паба, — неуверенно проговорил Говард.

— Думаешь, они причастны к тому, что произошло на «Мелинде»? — нахмурился Горбунов.

— Нет, конечно. Но после подобных историй особенно хочется порядка. Из таких оболтусов сплошь и рядом вырастают самые настоящие громилы, для которых что яхту взорвать, что человека убить — все едино.

— Не скажи. Кто из нас не хулиганил в детстве? Ничего, пообтесала жизнь.

— Я был пай-мальчиком, — признался Говард.

— Да? Никогда бы не подумал. А я был настоящий сорви-го-лова. Ох, и доставалось же мне и от отца, и от соседей! А сейчас сделай замечание какому-нибудь разгильдяю, тебя же потом с грязью смешают. О подзатыльнике и не говорю, и вовсе дело подсудное.

Говард затянулся сигаретой.

— Думаю, по сравнению с нынешними подростками, ты был милым шалуном.

— Что ж, давай заявим. Бармен подтвердит и официантка, что не мы начали.

Говард поискал глазами урну, не нашел и зло швырнул окурок под ноги. Ему не понравилось, что русский взваливает бремя ответственности за принятие решения на его плечи. Говард предпочел бы обратное.

— С другой стороны, — сказал он резко, — даже если ты чист как стекло, с полицией лучше не связываться. Особенно перед гонкой.

Горбунов ответил пристальным взглядом:

— Тогда молчим.

Вопроса в словах не прозвучало, и Говард понял: русский просто хотел определенности, интересуясь его мнением, но имея и собственное. Вероятно, ему уже приходилось сталкиваться с копами, и приятных воспоминаний эти контакты после себя не оставили.

Говард улыбнулся:

— В Штатах приглашаю на ужин. С пивом!

— Принимается. Можно с десертом из рукопашной.

— Это у нас запросто.

— Так уж и запросто?

— Само не выйдет, так организуем. Ну что, до встречи?

— На том берегу!

Впереди у них было больше трех тысяч морских миль, штормы и штили, а они договаривались о дружеской пирушке, точно выходили в море погоняться на легких швертботах¹⁵.

Перед тем как вновь спуститься в каюту, Говард снова посмотрел на небо. Грязное, мокрое. «Господи, как же неуютно тебе там, наверху!» — подумал о Кристине Говард. «И тем, кто рядом с тобой», — добавил он.

Утро выдалось ненастным. Шквалы с дождем морщили серую гладь залива, обещая разогнать вскоре приличную волну. Андрей сидел в кокпите и наблюдал, как маневрируют изготовившиеся к гонке суда.

Ровно в 10.00 с мачты королевской яхты упал сигнальный флаг, громыхнула холостым зарядом старинная пушка и первые соревнующиеся пересекли стартовый створ.

«Северная птица» была отнесена к четвертой группе, в которую организаторы собрали яхты наименьших размеров. Им предстояло ждать еще шесть часов.

Мера эта была вынужденной. В 1960 году, когда состоялась первая трансатлантическая регата яхтсменов-одиночек, старт давался для всех судов одновременно. Потому что их было пять. Четыре года спустя число участников выросло втрое. Еще через четыре года их было уже тридцать шесть. Раз от раза желающих бросить вызов стихии, собственным силам и друг другу становилось все больше, пока не перевалило за сотню. Во избежание неразберихи и столкновений, чреватых взаимными обвинениями в нарушении правил и официальными протестами, устроители состязаний разделили суда на группы исходя из их водоизмещения и площади парусности. Яхты наибольших размеров, стартующие первыми, сразу уходили в отрыв, освобождая акваторию своим менее габаритным сестричкам, скорость которых, в точном соответствии с законами гидродинамики, была на порядок ниже.

Андрей следил за тем, как гигантские яхты проходят мимо белоснежного судна несколько старомодных очертаний. Он поднес к глазам бинокль, но и цейссовская оптика не позволила ему рассмотреть в толпе на мостике невысокую пожилую женщину. Однако Андрей знал, что она там. Не было ни одной газеты, которая бы не отметила сей факт. Королева Елизавета II почтила своим августейшим присутствием начало трансатлантического марафона. А вот премьер-министра он разглядел: тот держался за поручень, наблюдая за проплывавшими мимо яхтами, и изредка, почтительно наклоняя голову, говорил что-то принцессе Анне, главе Королевского яхт-клуба Великобритании.

Андрей опустил бинокль. Поговаривали, что в Америке победителя будет встречать сам президент. Невзирая на то что нынешний глава Белого дома был выходцем из сухопутного штата, к парусному спорту он относился с подчеркнутым почтением. Вероятно, беря пример с и поныне любимого американцами Джона Кеннеди.

«Мелинда» пропустила вперед катамараны Нуартье и Сола. Но это до поры. Дайте ей оказаться на просторах Атлантики, тогда она покажет, на что способна!

Андрей не завидовал Дженкинсу, стоявшему у штурвала роскошного тримарана. Пусть его «Птичка» сделана из презираемого современными конструкторами шпона и оклеена стеклотканью. Пусть большинство парусов у нее из не первой свежести лавсана. Зато он, Андрей Горбунов, здесь хозяин. А Рольф Дженкинс — прекрасный и весьма состоятельный спортсмен — лишь кучер чужого экипажа, так как на сегодняшний день мало быть хорошо обеспеченным в материальном отношении человеком, чтобы не только принять участие в соревновании, но и претендовать на победу. Без спонсорской поддержки тут не обойтись.

Парусный спорт — дорогое удовольствие. А в случае, когда речь идет о гонках на сверхдальние расстояния, вроде трансатлантических или кругосветных, удовольствие это становится умопомрачительно дорогим. Современная крейсерская¹⁶ яхта, или — в просторечии — крейсер, подобная «Мелинде», «Духу земли» или «Громовержцу» бельгийца Де Корти, стоит больше миллиона фунтов. А с оснасткой, электронным оборудованием — все два, а то и три. И тем не менее многие фирмы не находят эти суммы чрезмерными, вкладывая деньги в разработку и постройку спортивных парусных судов, субсидируют их участие в состязаниях. И все это в заботе о престиже, мечтая, чтобы яхта с их символикой на бортах, палубе, надстройках и парусах была первой на финише. Прекрасная реклама! Отличная иллюстрация собственного могущества! Так что какую бы славу ни стяжал Дженкинс, подлинным победителем гонки будет Ассоциация товаропроизводителей Уэльса, сделавшая его выигрыш возможным.

Настоящий спортивный дух, которым в свое время были движимы Фрэнсис Чичестер, Блонди Хазлер, Дэвид Льюис, Вэл Хауэлз и Жан Лакомб, участники первой трансатлантической гонки, сохранился лишь в четвертом и, отчасти, третьем дивизионах. Да, здесь тоже принимали помощь от спонсоров. Но не служили им! Здесь не ставилась цель установить рекорд по времени прохождении трассы — от английского Плимута до американского Ньюпорта. Это было в принципе неосуществимо. В то же время по-спортивному зло бороться за лидерство в группе намерен был едва ли не каждый. Такие, как Андрей, составляли не просто меньшинство, они были исключением. Им достаточно было победить себя, доказать, опять-таки себе, что им по силам пересечь Атлантику под парусом.

«В конце концов, — подумал Андрей, — самые важные победы, как говорил Жорж Сименон, это те, которые мы одерживаем в поединке с собой».

Просто сидеть и смотреть, как становятся все меньше и меньше паруса яхт первой группы, было невмоготу. Андрей взял суконную рукавицу, зачерпнул полировочного порошка и стал драить ручную лебедку, так называемую «мельницу». Остальные были из нержавеющей стали, легче, прочнее и совершеннее, но эту — из бронзы — ему подарил Сашка!

Во рту появился привкус никотина, казалось, давно и прочно забытый.

Внизу змеилась дорога. Она едва угадывалась в темноте, но Андрей знал, что она мокрая, грязная, изрытая воронками. За три дня он изучил ее до последней трещины в неровном асфальте, до последней рытвины на разбитой траками обочине.

Завтра их должны были сменить. «Их» — это весь взвод, которому осточертели и эта война, которая не считалась войной, которую подло и юридически безупречно называли конфликтом, и этот редкий, тяжелый снег, и эти горы. Все надоело! До смерти! Хорошо хоть боевики в эти места не суются.

— Курить будешь?

Сашка обернулся:

— Что?

— Курить, говорю, будешь?

Сашка присел на корточки, привалился к стенке окопа.

— Давай.

Андрей протянул пачку «Примы». Сашка вытянул сигарету дрожащими пальцами с обломанными ногтями.

— Замерз?

— Устал чего-то. — Сашка размят сигарету. — Дай огня.

Андрей чиркнул спичкой, прикрывая ее сложенными ковшиком ладонями.

— Слышь, Сань, я тебя давно спросить хотел. Ты чего институт бросил?

— Так получилось.

— Ну и дурак! Хоть и земляк. Теперь крутись в мясорубке, пока фарш не сделают.

— Не каркай.

— Да я в шутку. Это не считается.

Его познабливало. А вокруг никого и ничего. Мрак. Словно на обратной стороне Луны. Только дорога где-то внизу, как знак земной цивилизации. Никудышной, надо сказать, цивилизации. Ну, если в мире стреляют, убивают, сходят с ума и во имя этого безумия убивают снова…

Андрей в две затяжки докурил сигарету и щелчком запулил окурок в воздух. Тот взмыл по дуге, потом покатился вниз по склону. Красный огонек был отчетливо виден в темноте.

Как же быстро тут, в Чечне, падает на землю ночь. В Питере совсем не так, даже зимой. Там фонари на улицах, фары машин, свет в окнах отпугивают ее. Даже в Крыму тьма не так тороплива. А здесь ночь приходит быстро. Также быстро, как смерть.

Минуту спустя окоп накрыло миной. Кто стрелял — понятно. Как засекли — можно понять. Почему мина была единственной — оставалось догадываться. А еще клясть невероятную для миномета точность.

Взвод, расслабившийся в этом прежде мирном и тихом местечке, огрызнулся короткими очередями. Стреляли — словно оправдывались.

Утром прочесали местность. Но чечи, будто призраки, растворились в ночи. Даже места, где стоял миномет, и то не обнаружили.

Ни Андрея, ни Сашки к этому времени на позиции уже не было. С рассветом их вывезли на бэтээре с автоматчиками на броне.

— Это же надо, — крутили головами бойцы. — С одной блямбы! Не повезло.

Нет, им повезло. Их матерей не вызывали в военкоматы, с ними не говорили сочувственно и веско, им не вручали скупых на слова извещений; наконец, они не получали страшный груз — тела сыновей в цинковых ящиках.

Андрей отделался легкой контузией и оторванной мочкой уха. Сашка получил осколок в спину, который в два счета удалил посеревший от недосыпания и опухший от спирта врач. Потом были два месяца в госпитале, весна, консилиум и демобилизация. Не по состоянию здоровья, а просто срок вышел.

До Питера они добирались вдвоем. На перроне расстались, пообещав звонить, встречаться… Но не созвонились, не встретились.

Прислушавшись к уговорам родителей, Андрей подал документы в педагогический и легко поступил. Такое было указание сверху: «чеченцам» в приеме не отказывать!

Учился он ни шатко ни валко, скорее даже и шатко, и валко, успевая только по «языку», как-то на диво легко он ему давался. Сначала мешали девушки, соскучился по ним за два года. Затем восточными единоборствами увлекся, но ненадолго. Потом его целиком захватили яхты.

Политикой Андрей не интересовался, без особых надежд принимая те изменения в государстве, что поставили державу на иные рельсы и вроде бы заставили утвердиться на них. О Чечне языком не трепал, тем более что отношение к этой войне в институте было неоднозначным. Ему говорили: конечно, ты, Андрюха, воин-освободитель, но с другой-то стороны — оккупант! После таких слов хотелось дать шибко грамотному собеседнику в морду. Раз-другой он не выдержал и в результате чуть не остался без диплома. Декан пожалел, у него племянник в Грозном погиб. Аккурат в новогоднюю ночь, памятную бездарностью начальства и сотнями солдатских трупов.

— Не встречал его? — спрашивал декан. — Шароваров его фамилия.

— Нет, не довелось. Мы у Гудермеса стояли.

— Жаль. Мать все плачет, не верит… Ты, Горбунов, поосторожнее на будущее.

— Постараюсь.

— Уж постарайся. А то ведь отчислим! Второй раз тебя отмазываем, в третий может и не выйти.

У него получилось. Он больше не связывался. Он рубил «хвосты» и переползал с курса на курс. Дотянул до диплома и получил его. И стал думать, куда ему с этой бумажкой податься. Ничего не надумал — ну, не в школу же идти, английские глаголы недорослям в головы вколачивать!

Андрей не без сложностей устроился переводчиком в одну серьезную фирму, но быстро сдался: работа от рассвета до заката, а только за такую платили приличные деньги, его не устраивала. Жертвовать же морем, парусами, соленым ветром и солеными шутками яхтсменов, короче, удовольствием и радостью жизни, он был не согласен.

Помаявшись полгода, он написал заявление «по собственному желанию».

— Пожалеешь, — сказал заместитель директора экспортно-импортной фирмы с большими перспективами. — Но дело твое. Мы силком никого не держим. — И отвернулся к монитору компьютера, по которому бегали, уворачиваясь от пуль, розовые поросята. Заместитель директора давно хотел довести количество убиенных свинюшек до предельно возможных двадцати за минуту, а у него не получалось.

Андрей посмотрел с сочувствием на мечущихся поросят, пожелал им удачи, вышел из кабинета и с легким сердцем отправился домой.

Кое-какие деньги у него были, были и кое-какие планы. Правда, тут следовало основательно все обмозговать, потому что риск велик и опыта никакого, но зато в случае удачи у него появится дело, которым он будет заниматься не за бабки, вернее, не только за бабки, и уж точно не за страх, а за совесть. Свое дело!

Настроение было превосходным. Выйдя из метро на Невский, он купил мороженое и с удовольствием его съел, разглядывая выставленные в витрине газетного киоска обложки глянцевых журналов. Кое-какие из представленных на них девиц показались симпатичными, но большинство слишком напарафиненными, шестой номер, не меньше.

После мороженого самое то — покурить. Так, покуривая, Андрей зашагал по тротуару, радуясь весне и вообще… радуясь.

— Что же вы делаете, сволочи?

Кричала женщина — бедно одетая, в каком-то немыслимом платке, в разбитых, потерявших форму туфлях. Кричала, но не вмешивалась. Никто не вмешивался, не возмущался, привыкли, смирились, устали. Лица людей были точно из гипса — белыми и застывшими.

— Отстаньте от него! — надрывалась женщина, судорожно сжимая ручку зонтика.

Стайка беспризорников не обращала на нее внимания. Они были за оградой сквера и, хотя решетка была не больше метра высотой, чувствовали себя в безопасности. Пацаны гоготали, выхватывали из-под кустов боярышника комья земли и швыряли их в парня в пятнистой куртке, некогда доступной лишь военным, а в последние годы ставшей любимой немаркой униформой для миллионов работяг. Парень сидел за столиком с товаром-мелочевкой, закрывал лицо руками и даже не пытался встать.

Один из комков угодил в грудь, парень невольно опустил руку и тут же другой комок попал ему в голову.

Это Андрей увидел уже на бегу. Он перепрыгнул через ограду и кинулся к мальчишкам. Те бросились врассыпную. Двое из них заложили вираж, подскочили к столику и перевернули его. Похватав что-то из рассыпавшегося по мокрому асфальту товара, звереныши, петляя, помчались по улице.

Андрей направился к парню.

— Что же ты ворон ловишь?.. — начал он и замолчал.

Парень сидел в инвалидной коляске — кресле с подножкой и большими велосипедными колесами по бокам.

— Здравствуй, Андрей.

— Сашка? — он не узнавал друга, боялся узнать. — Ты… ты что здесь делаешь?

Тонкие губы скривились в подобии усмешки:

— Работаю. Товар помоги собрать.

Андрей поставил столик и стал складывать на него ручки, фломастеры, карандаши, блокноты, колечки скотча, прочую канцелярскую дребедень. Многое было испачкано, кое-что безнадежно испорчено.

— Попал, — тихо сказал Сашка. — Круто попал.

— Ты о чем? — не понял Андрей и потеребил себя за изувеченное ухо, появилась у него после ранения такая привычка. — Ладно, это потом. Ты вообще — как?

— Разве не видишь?

— Вижу, — потерянно проговорил Андрей. — Но когда? Как? Ты почему не звонил?

— Так ведь и ты не звонил.

На это сказать Андрею было нечего. Да, не звонил. И даже не вспоминал. Он старался не вспоминать ту войну. Он хотел забыть, все забыть, чтобы вытравить в себе злость и обиду. Ведь он тогда еще во что-то верил. В идеалы! В светлое будущее, мать его! А его взяли и лишили веры — запросто, кровью и болью. Сашка был частью прошлого, свидетелем прежней наивности Андрея, а свидетелей собственной дурости никто не любит. Поэтому Сашка должен был остаться в прошлом.

Но он вернулся.

— Брось, Андрей. Я понимаю: закрутился, завертелся. Да и чем бы ты помог? Добрым словом? Это ни к чему. Меня жалеть не надо!

— Не в жалости дело.

— А в чем?

Андрей не успел ответить.

— Обнаглел, да? Пьяный, да? Совсем нас не уважаешь, да?

Невысокий кавказец — ну ясно, кавказец, ему ли, Андрею, не узнать кавказца? — вдруг оказавшийся рядом с ними, с возмущением взирал то на неприглядную пеструю груду на столике, то на Сашку. И говорил, говорил:

— Мы тебе работу дали. Мы деньги платили! А ты водку пить, да?

— Это мальчишки.

— Знать не хочу ни про каких мальчишек. Товар денег стоит, да? Товар брал ты, да? Ты за него и заплатишь!

— Это твой хозяин? — спросил Андрей, только теперь сообразив, что Сашка имел в виду, сказав, что он «попал».

— А ты кто такой? — повернулся к Андрею кавказец. — Тебе чего надо? Тут наши дела. Ты своей дорогой иди. Лучше будет. Да?

— Нет. — Андрей схватил кавказца за отворот куртки и притянул к себе, дыхнул жарко в лицо: — Слушай, Алик…

— Я не Алик.

— Слушай, Алик, — повторил Андрей. — Если ты посмеешь еще раз повысить голос на моего друга, я за себя не ручаюсь. Доступно объясняю?

Кавказец побагровел.

— А теперь давай без ора, воплей и соплей. Что он тебе должен?

— Деньги.

— Ясно, что деньги. Сколько?

— Пусть он сам скажет, — кавказец указал пальцем в сторону Сашки.

Андрей приподнял вопросительно брови.

— Посчитать надо, — неуверенно произнес друг.

— Посчитай. И ты, Алик, ему поможешь. — Он встряхнул кавказца так, что у того клацнули зубы. — Считай! А я погляжу.

Минут десять кавказец и Андрей перебирали товар. Наконец цена была оглашена.

— Я отработаю, — сказал Сашка.

— Конечно, — блеснул опаловыми глазами кавказец. — День, два… Мы что, не люди? Мы понимаем.

— Отработки не будет, — отрезал Андрей, доставая кошелек.

— Не надо, — попросил Сашка, но Андрей уже отсчитывал купюры. Протянул их кавказцу:

— Держи. Здесь больше. Чтобы без претензий.

Кавказец схватил деньги, профессионально быстро пролистнул их:

— Хороший друг в беде не оставит. Друг он тебе, да?

Кавказец смотрел на Сашку. Смотрел на Сашку и Андрей.

— Да, — сказал, — друг.

Андрей облегченно засмеялся:

— Ну, пошли, Санек.

— Тогда уж покатили.

— Куда? — опешил кавказец. — А товар?

Андрей посерьезнел:

— Ты при нем останешься. Целее будет, да? Хорошей торговли. Пока, Алик.

— Я не Алик.

— А мне без разницы.

Когда они были уже метрах в двадцати, Сашка сказал:

— Зря ты так. Мне работа нужна.

— Будет тебе работа. Ты море любишь?

— Море? — Сашка остановил коляску. — Люблю.

— Вот я и говорю, будет тебе работа.

Настроение возвращалось. Потрясающее настроение! Оно уже почти вернулось.

Пушка на берегу ударила во второй раз.

Разрезая волны, следующая группа яхт устремилась к стартовой линии. Чудо как хороши! Особенно лодка японца Тодзиро Миури «Яблоко солнца»: охряно-желтый корпус с алой полосой у ватерлинии, паруса с розоватым отливом. Прямо-таки произведение искусства! Умеют делать.

Андрей полюбовался результатом и своих трудов. «Мельница» сверкала золотом. На основании было выгравировано «Ни пуха!».

— К черту, — сказал Андрей.

Сашка выточил лебедку и хотел вручить ее перед отплытием «Птички» из Питера. Тайны из этого он не делал, поэтому Андрей был свидетелем того, как шла работа.

Талисман, — говорил Сашка, любуясь своим отражением в надраенном конусе «мельницы». — Так ведь все равно не сбережешь.

— Пылинки сдувать буду. Брызги стирать.

— Ты лучше смазывай вовремя и не перегружай. А то я тебя знаю: лишь бы конец потуже намотать.

— Какой конец?

— Любой.

— Любой не получится. Больно.

Сашка возмущенно пожал плечами:

— Нет, вы посмотрите на него! И этот несерьезный человек собирается покорить Атлантику. Нельзя тебя одного отпускать. Царя в голове нет.

— Зато сколько силы в руках. — Андрей согнул руку, демонстрируя налитой бицепс.

— Вот-вот, только сила и есть. А тут? — Сашка постучал согнутым пальцем по лбу.

— Дырку не пробей. И вообще, гонка какая? Одиночная. Так что оставаться тебе, Саня, на берегу. И ждать меня, как царевна Несмеяна ждала.

— Ярославна.

— Пардон, спутал. К тому же, помнится, я тебе только море обещал. А тут — океан! Так что все по-честному.

…В тот день они долго разговаривали в сквере перед Русским музеем. Сначала говорил Андрей — сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое. А Сашка молчал, слушал. Наконец Андрей, будто споткнулся, сказал тихо:

— Ты о себе расскажи, Сань.

— Жил. Как все.

Первый год после дембеля все и впрямь складывалось удачно. Восстановился в институте, быстро наверстал упущенное, в отличники вышел. А потом, в феврале это было, поскользнулся на улице, упал и… глаза заволокла непроглядная чернота. Как выкарабкался из небытия — кругом бело: стены больничной палаты, тумбочка у кровати, халаты медсестер и врачей. Сказался-таки осколок у позвоночника. Из больницы он выписался с парализованными ногами ц без малейшего шанса на выздоровление.

— Не может такого быть! — заявил Андрей. — Ну, чтобы вообще ничего нельзя было сделать. Вон, в Москве, Дикуль чудеса творит. Туда ехать надо.

— Ездил. Не помог Дикуль.

— Значит, еще кто-нибудь, — уже не так уверенно сказал Андрей, запуская руку в карман. — Курить будешь?

— Что? Нет. Бросил.

Сашка отвернулся. Андрей удивленно приподнял брови, и тут память услужливо подсунула картинку: катящийся* подпрыгивающий окурок — красная точка во мраке. Видно издалека, особенно если в бинокль. Или в прицел.

Он так хотел это забыть! Будто и не было за ним вины. А Сашка ему тогда ничего не сказал. Никому не сказал.

Андрей покрутил пачку, смял и кинул в урну.

— И я бросил.

Сашка взглянул на него:

— Не переживай. Ты ни при чем.

— При чем! — глухо произнес Андрей. — А институт как же?

— Заниматься и в коляске можно.

Несмотря на академические отпуска, Сашка закончил кораблестроительный институт и даже получил распределение, что при новых порядках было редкостью. На судоремонтном заводе приняли его радушно; коллектив конструкторского бюро оказался сплоченным, однако к новым людям открытым.

Прошел год, другой. Ситуация на заводе становилась патовой: заказов все меньше — соответственно, перебои с зарплатой. Люди стали роптать — чем семьи кормить? — потом уходить в поисках лучшей доли. А куда было деваться ему, инвалиду-колясочнику? Он тянул, перебиваясь случайными подработками. Потом умерла мама. Сгорела за полгода. Рак. С детства безотцовщина, Сашка остался один. Неделю спустя сотрудников бюро отправили в принудительный, неоплачиваемый и бессрочный отпуск. Стало совсем туго.

Ко всем бедам старички соседи, знавшие Сашку с детства, махнули рукой на Северную Пальмиру, на комнату в коммуналке и перебрались жить в кубанскую станицу, где воздух и люди чище. Вместо них вселилась семья беженцев из Казахстана.

Сочувствуя хлебнувшим лиха, Сашка их принял тепло, истинно по-русски, закрывая глаза на некоторые странности их поведения. Приезжие развили бурную деятельность, через два месяца добились постоянной прописки, а потом вдруг заговорили о том, как нелегко ему приходится, что без помощи со стороны сейчас не прожить.

Истинная подоплека их заботливости открылась с появлением в квартире худенькой женщины, с порога объявившей, что законы не запрещают устанавливать опеку над больными, даже если те не являются родственниками людей, изъявившими такое похвальное желание. Когда Сашка поинтересовался, кто тут потенциально опекаемый, женщина удивилась: «Да вы же!»

Как выяснилось, соседи все стулья в инстанциях просидели, рассказывая каждому встречному и поперечному про то, как страдает от недуга их сосед, как они нежно к нему относятся и как он привязался к ним. Довольно прозрачно сердобольные ходатаи намекали, что у молодого человека из-за перенесенных несчастий малость помутился рассудок, что выражается в агрессивности, неадекватном поведении. В общем, они готовы присматривать за ним, чем и так занимаются по доброте душевной, но лучше, если на руках у них будет официальная бумажка.

Женщина, оказавшаяся представителем районного опекунского совета, пришла удостовериться в правоте их слов. Договаривалась она с соседями на вечер, когда все будут в сборе, но возникли неотложные дела, и она перенесла визит на дневное время.

Сашка напоил ее чаем, заверил, что в опеке не нуждается, и проводил до дверей. Когда явились соседи, он сказал им то же самое, сказал спокойно, тщательно подбирая слова. Тут-то их рыла и проявились. Как они собирались заговорить зубы женщине вечером, при нем, это осталось тайной, зато перестало быть секретом их истинное к нему отношение. Соседи так заявили: комнату его они все равно получат!

Надо думать, объявленная соседу война обходилась им в ту еще копеечку. Кроме того, ставя замки на дверях ванной и кухни, полосуя ножом его полотенца, наконец, подпирая на ночь скалкой ручку двери его комнаты, они не могли не понимать, что в конце концов он обратится в милицию. Он и обратился. Участковый, однако, на жалобу отреагировал как-то вяло, предложив не шуметь и не дергаться.

— Он недорого стоит! — скалил зубы на следующий день бывший беженец, а ныне полноправный житель города на Неве. — А ты не будь дураком, не упирайся, не на улицу же тебя выгоняют. Крыша над головой будет. И деньжат мы тебе подбросим. Чего тебе еще надо, калеке?

Но переезжать с Васильевского острова на дальнюю окраину в комнату-клетушку, прикупленную соседями у какого-то алкаша, Сашка не собирался. Должна же быть правда на свете! И он отправился на ее поиски.

В квартиру зачастили различные комиссии. В их присутствии соседи были само обаяние, обвинения отрицали начисто, а когда Сашка отворачивался, выразительно крутили пальцем у виска. Замки на дверях? Так он же, инвалид этот, пьяница несчастный, как стакан на грудь примет, так все крушить начинает! И им верили. Ведь страдальцы, из одной квартиры националисты выгнали, теперь в другой жизни нет…

Как-то в одном из кабинетов, где сидел человек, в обязанностях которого было помогать таким, как Сашка, он услышал: «Так что же вы хотите?» Сашка сказал: «Чтобы меня никто не трогал». И добавил, не козыряя: «Я в Чечне был». В ответ прозвучало ленивое: «Не я вас туда посылал». После этого Сашке оставалось либо выматериться, либо молча выкатиться из начальственных апартаментов. Он выбрал последнее и больше никого ни о чем не просил. Вообще никого.

А жить становилось совсем не на что. По специальности работы не было и не предвиделось. Пенсия по инвалидности крошечная. О том, чтобы просить милостыню, как это делали многие из потерявших кто руку, кто ногу, кто надежду его собратьев по оружию, Сашка даже не думал. Стыдно-то как! Он стал читать объявления в бесплатных рекламных газетках, попробовал быть «кукушкой» на телефоне, но сосед перерезал провод и был готов довольствоваться мобильником, лишь бы лишить Сашку и этого грошового заработка.

Потом Сашке повезло: подвернулась работа уличного торговца «на проценте». Он добирался утром до станции метро, туда же привозили столик и товар. И до вечера. Торговля шла из рук вон плохо до тех пор, пока сердобольная тетка, иногда ставившая свой овощной лоток рядом с ним, не посоветовала ему надеть военную форму.

— Ты пойми, чудак человек. Тебе от этого прямая выгода. Когда мужчина в форме, у покупателя к нему другое отношение. Уважительное. Это в крови у нас, понимаешь? А ты еще и на коляске. Тоже плюс, прости Господи. Не из уважения, так из сострадания купят.

Он упирался до тех пор, пока выходцы с солнечного Кавказа, обеспечивавшие его товаром и отмазывавшие от милиции, не объявили, что закрывают «точку». Сашка упросил их подождать неделю и на следующий день надел свою старую полевую форму.

Торговля пошла. Права оказалась тетка. И все бы ничего, хозяева успокоились, жить можно, но не заладились у Сашки отношения с кучковавшимися у метро беспризорниками. Как сообразил что к чему, тут же наотрез отказался продавать им клей «Момент».

— Так вот почему они на тебя налетели.

Сашка кивнул:

— Они, когда вместе, все безбашенные, ничего не боятся. Только бы нанюхаться, кайф словить. Видел, несколько тюбиков все равно стащили.

— Поедем ко мне, — сказал Андрей, поднимаясь. — Сегодня у меня переночуешь. А с твоими соседями я разберусь.

— И не думай! Они тебя по судам затаскают, с них станется. Ты их не знаешь.

— Вот и познакомимся.

Родители Андрея встретили их охами и ахами. Не предупредил! У нас и к столу подать нечего! На коляску Сашки они, казалось, и внимания не обратили.

— Кушайте на здоровье! — полчаса спустя потчевала гостя мама Андрея. — Вот курочка. Лечо попробуйте. Андрюша хвалил.

— Ты лучше рюмки достань, — попенял жене Горбунов-старший, Георгий Иванович. — Друзья встретились. Положено!

Появились рюмки, заплескалась в них водка.

— Завтра в яхт-клуб поедем, — сказал Андрей. — У меня там все схвачено. На вахте будешь сидеть. Зарплата невеликая, но на первое время хватит, а там, глядишь, что-нибудь получше подыщем.

— Что же вы ничего не едите, Саша? — опять всполошилась мать. — Вы ешьте, а я пока постель вам приготовлю.

— И мне, пожалуй, на пост пора, — сказал отец. — К телевизору.

Родители понимали, что Сашка чувствует себя не в своей тарелке, и таким незамысловатым образом проявляли деликатность.

Они еще долго сидели на кухне. Разговаривали, и все, о чем бы ни говорили, было интересно обоим. Далеко за полночь отправились спать. Опершись на подлокотники кресла, Сашка рывком выпрямился, привычно повис на костылях и направился в ванную. Андрей не мог на это смотреть — отвел глаза.

Мать постелила другу на кресле-кровати.

— Удобно? — спросил Андрей. — Может, лучше здесь, на диване?

— Все отлично, — сказал Сашка. — Ты спать хочешь?

— Нет.

— И я нет. Поговорим?

Заснули под утро. Вернее, Сашка заснул. Андрей же еще долго ворочался, против воли вспоминая, как Сашка, отказавшись от помощи, ловко преодолел две ступеньки перед подъездом и как смутился, когда увидел, что до площадки, на которую выходили лифты, целый лестничный марш. Он стал отстегивать от спинки кресла костыли, но Андрей развернул коляску и втянул ее наверх. Коляска подпрыгивала на ступеньках, и эти толчки болью отдавались в сердце Андрея.

Наведя блеск на «мельницу», Андрей спустился в каюту и приготовил кофе. Не спеша выпил. Проверил, как работает спутниковый телефон. Хорошо работает. Просто отлично. Потом достал карты, лоции. Полистал справочники. Может быть, все же по северному маршруту?

Пушка выстрелила в третий раз. Андрей дернул себя за ухо, поднялся и посмотрел на кресло, в котором сидел. Будто наяву он увидел друга, склонившегося над штурманским столом: неподвижные ноги на деревянной приступочке, в одной руке карандаш, рядом с другой старинный морской хронометр.

На соседних яхтах застучали лебедки, заскрипели, скользя по тросам, карабины парусов.

— Ну, поехали! — сказал Андрей и не устыдился плагиата.

На палубе все было готово к подъему парусов. Яхты справа и слева размыкали объятия: спортсмены сматывали канаты и поочередно выводили свои суда из марины на чистую воду. Если бы рядом возвышались мачты «Мелинды» или «Громовержца», яхты четвертой группы выглядели бы утлыми лодчонками, на которых не то что в океан, на прогулку вдоль пляжа выйти боязно. Однако сейчас, в отсутствие «монстров», они выглядели достойно, а их шкиперы сверкали гордыми белозубыми улыбками.

Говард аккуратно отошел от «немца» и поднял грот¹⁷. Ветер наполнил парус. Теперь очередь за стакселем¹⁸.

Оставшееся до выстрела время яхты лавировали, стараясь выбрать наиболее выгодную позицию: считалось особым шиком первым преодолеть стартовый створ, хотя никакого практического смысла в этом, учитывая протяженность трассы, не было.

Когда «Снежинка» оказалась радом с «Северной птицей», Говард крикнул:

— Две… Три… Четыре пинты черного!

— Для начала? — уточнил Горбунов. — Устроим пивной забег.

— Тогда уж заплыв. Но учти: американцы — лучшие спринтеры!

— А русские — стайеры. Имей в виду, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Еще лучше, кто без последствий. При пивном заплыве это особенно актуально.

Напрягая голосовые связки, они перебрасывались шуточками, скользя борт о борт, и тут ухнул долгожданный выстрел. Казалось, все тридцать шесть яхт группы на мгновение застыли и… рванулись вперед.

Профаном Говард себя не показал: пересек стартовую линию третьим. А вот русский отстал, замешкавшись со сменой галса.

Яхта уверенно преодолевала небольшие волны, но только Говард подумал, что надо бы добавить парусов, как «Снежинка» влетела в плотную стену невесть откуда взявшегося тумана.

От мысли увеличить парусность Говард тут же отказался. До рези в глазах он вглядывался в молочно-сизую пелену, страшась, что какой-нибудь недотепа, вышедший в море проводить регату и не выпровоженный вовремя с акватории, подставит свою посудину под носовой свес его яхты. И уж совсем будет плохо, если по курсу окажется судно соперника.

Где-то сбоку раздался треск, потом хлопок, потом крик. Говард завертел головой, пытаясь угадать направление, и тут «Снежинка» вынырнула из тумана.

Метрах в тридцати справа грузный норвежец, бывший сосед по стоянке, поднимал из воды горе-мореплавателя, чья надувная лодка «Зодиак» с подвесным мотором «Эвинруд-Джонсон» плавала тут же с пропоротым бортовым баллоном.

— Помощь нужна?

Норвежец посмотрел на Говарда, ослабившего натяжение шкотов¹⁹ и тем замедлившего ход «Снежинки», вынул изо рта неизменную трубку и махнул рукой: мол, сам справлюсь! После чего оборотил лицо, в котором не было и следа знаменитой скандинавской невозмутимости, к экс-утопающему. Тот дрожал то ли от холода, то ли от подступающего страха, а может, из-за того и другого.

Потерпевшего, вероятно, следовало пожалеть, однако Говард сочувствовал не ему, а яхтсмену, которому предстоит дожидаться катера береговой охраны, чтобы сдать на него «добычу». Дай бог, организаторы регаты не сочтут норвежца виновным в столкновении и вычтут время вынужденной задержки из общего времени, затраченного на прохождение дистанции. Конкуренция в группе такова, что и четверть часа могут иметь значение на финише.

«Если, конечно, он благополучно доберется до него, — подумал Говард, — что вовсе не факт».

Неожиданно с холодком пробежавшейся по спине ясностью он осознал, что разговоры кончились, впереди — гонка. Не будучи мнительным, Говард, по старому морскому обычаю, трижды постучал по палубе костяшками пальцев, подтянул шкоты и чуть повернул румпель. «Снежинка» послушно прибавила ходу.

С каждым часом волны становились круче. Спустив грот и поставив штормовой стаксель, Говард настойчиво пробивался сквозь дыбившиеся вокруг массы воды.

Близ мыса Лизард внезапный шквал сильно накренил яхту, чуть не положив парусами на воду. У Говарда екнуло сердце. Путешествие могло закончиться, практически не начавшись.

— Ну, детка, вставай! — шептал он.

После нескольких секунд, показавшихся вечностью, «Снежинка» выпрямилась.

Говард спустил паруса, осмотрел рангоут²⁰ и такелаж²¹. Вроде бы обошлось без повреждений. Растворив в горячей воде бульонный кубик, он проглотил обжигающую жидкость и вновь поднял грот, желая как можно быстрее покинуть эти негостеприимные места. На юге, в зоне штилей, пассатного течения и попутных ветров, у него будет достаточно спокойных дней, чтобы проверить все более тщательно, без спешки и суеты провести необходимые профилактические, а если понадобится, и ремонтные работы.

Южный маршрут он выбрал не случайно и не делал из своего выбора секрета, в отличие от большинства друзей-соперников не только по гонке, но и по группе.

Во-первых, в северных широтах ему пришлось бы пересекать область айсбергов, что сопряжено с немалым риском, пусть даже у него есть спутниковая связь и специальное электронное оборудование, способное на экране воспроизводить картину ледовой обстановки. Участь «Титаника» его не прельщает! Даже если в его честь споет бесподобная Селин Дион.

Во-вторых, там преобладают встречные ветры, а это предполагает бесконечную, выматывающую, отупляющую работу с парусами. Ему это нужно? Да на кой черт ему это нужно?! У него другая задача, так что разумнее отказаться от борьбы за призовое место в группе и не выгадывать каждый час, каждую минуту, вкалывая как одержимый.

И в-третьих: он ничего не имел против того, чтобы подольше побыть в одиночестве.

Пройдя без ожидаемых неприятностей самым краешком Бискайского залива, известного своими бурными водами, «Снежинка» взяла курс на Азорские острова, чтобы, оставив их по правому борту, повернуть к Америке и там, на берегу Чесапикского залива, в марине города Ньюпорт-Ньюс поставить точку в своем рейсе.

Преодолев десятый градус западной долготы, Говард отметил это событие бокалом шампанского и тремя пирожными. Он имел основания быть довольным. Не стремясь к тому, он показывал неплохую среднюю скорость: лучший дневной переход «Снежинки» составил 94 мили, наихудший — 32. Однако важнее было то, что пока ни яхта, ни ее шкипер не понесли какого бы то ни было урона, хотя океан в этом году определенно взъярился на людишек, осмелившихся бросить ему вызов.

Несколько яхт не смогли преодолеть крутые волны у выхода из канала Ла-Манш и, получив пробоины или потеряв мачты, повернули к ближайшим портам.

«Морской еж» шведа Густафссона налетел на контейнер, сорванный штормом с палубы какого-то корабля, и затонул. Густафс-сон два дня провел в море на спасательном плоту, пока его не подобрал вертолет спасателей.

Австралиец Дерек Смит дал «SOS» после того, как упал с мачты и сломал руку.

Литовец Сигитас Силкаускас потерял основные паруса, изорванные в клочья шквалом, и, посчитав, что продолжать гонку бессмысленно, направил свой тримаран к берегам Ирландии.

«Зеленый пояс» получил пробоину при столкновения с льдиной. Катамаран перевернулся, и Ален Сола провел шесть по-истине жутких часов, забравшись на один из его корпусов, выступающих из воды не более чем на полметра. Канадский траулер, оказавшийся поблизости, спас спортсмена от, казалось, верной гибели.

Уже через четыре дня гонка лишилась шестой части участников. По счастью, жертв не было, но впереди еще были сотни и сотни миль тяжелейшего пути, и никто не мог дать гарантий, что без них обойдется и в дальнейшем.

В установленное для него время — в 10.00 и 22.00 по Гринвичу²² — Говард выходил на связь, передавал в информационный центр соревнований свои координаты и получал в ответ исчерпывающие сведения о том, каков на данный момент расклад сил в гонке. «Мелинда», «Дух земли» и «Громовержец» вырвались далеко вперед, двигаясь, как и ожидалось, северным маршрутом. За ними, все больше отставая, шли яхты первой и второй группы. Оставшиеся, рассыпавшись широким веером, были далеко позади. В том числе Андрей Горбунов на «Северной птице», находившийся приблизительно милях в восьмидесяти к югу от Говарда.

А еще ему стало известно, чем закончилась история с малолетками, подложившими взрывчатку в аутригер «Мелинды». Информационный центр был скуп на слова, в отличие от обычных радиостанций, которые расписывали происшествие во всех подробностях. Сидя в кокпите, Говард слушал разглагольствования комментаторов по радиоприемнику, сработанному в кустарных мастерских Тайваня и, как ни странно, проявлявшему себя с самой лучшей стороны здесь, посреди Атлантики.

Как он и пророчил, несовершеннолетних взрывников, оказавшихся тем не менее наркоманами со стажем, раскололи без особых проблем. Когда их стало ломать без очередной дозы, полицейские насели на них и мигом получили признание. Пластиковую взрывчатку и детонаторы сопляки получили от уличного торговца героином, так называемого пушера, по кличке Пастух. Тот клятвенно обещал расплатиться товаром в количестве, гарантирующем безболезненное существование в течение двух месяцев. В пересчете на деньги — изрядная сумма! Пастух говорил, что все пройдет как по маслу, надо лишь положить пакет в поплавок тримарана, нажать на красную кнопку и тут же сматываться. Когда бабахнет, они уже будут далеко от порта. Револьверы? Ну, это на всякий случай, до стрельбы не дойдет.

Пушер обманывал мальчишек, на все готовых ради шприца с дурью. Как установили саперы, взрыв должен был прогреметь сразу после активизации детонатора. Взрывников разнесло бы в клочья, так что Пастуху просто не с кем было бы расплачиваться своим снадобьем.

Впрочем, Пастух мог и не знать, что детонатор в бомбе немедленного действия. Его могли не посвятить во все детали готовящейся операции. Так это или нет, сам Пастух, отлично известный полиции Плимута, поведать не мог, поскольку был зарезан в собственной квартире. Посему вопрос, кто стоял за его спиной, оставался открытым. А что торговец наркотиками действовал не по своей инициативе, в этом сомнений не возникало. Зачем пушеру гибель тримарана? Ни за чем. А кому от этого выгода? Тем, кто жизненно, а вернее — финансово заинтересован в устранении фаворита гонки. Однако доказательств причастности к подготовке диверсии кого-либо из дельцов подпольного тотализатора у полиции не было.

Происшедшее заставило не только журналистов заговорить о легкости, с которой на берегах Туманного Альбиона можно раздобыть стрелковое оружие и взрывчатку. Интервью с политиками, возмущенными этим удручающим фактом, заполнили эфир. Речи их были исполнены праведного негодования, чем весьма напоминали те, которыми в предстартовую ночь обменивались собравшиеся на пирсе яхтсмены. Говард морщился: одни эмоции. Ну кто из вас, господа, в состоянии ответить хотя бы на такой простенький вопрос: каким образом попала на британские берега чешская пластиковая взрывчатка из партии, поставленной некогда революционному правительству Сальвадора? А детонаторы китайского производства? Не знаете? Тогда лучше молчите.

В раздражении Говард выключал тайваньскую «мыльницу».

А вокруг все дышало величественным покоем. Океан и человек. Тут все понятно. И в сотрудничестве, когда ветер устойчив, а волны милостивы; и в противостоянии, когда стихия вдруг приходит в исступление, норовя поглотить норовистую скорлупку, с упорством улитки движущуюся к берегам Америки. Тут нет вопросов, одни ответы.

Вот бы Кристину сюда, она бы порадовалась за него.

Он ее сразу узнал.

— Кристина?

Говард возблагодарил небо и секретаршу, соединившую незнакомую женщину с начальником отдела оперативных инвестиций. Такое самовольство категорически запрещалось, и при любом другом случае Говард Баро, покой которого секретарша была нанята охранять, непременно попенял бы ей за это. Но сейчас… Завтра же он вручит ей букет и чек с премиальными. За интуицию тоже надо платить.

— Ты сказала, что ты моя сестра?

— Нет, я попросила соединить меня с мистером Баро. И все.

Будут премиальные! И букет будет.

— Снежинка, как же я рад тебя слышать. Как ты меня нашла?

— Листала «Чикаго трибьюн», а там твоя фотография.

И не просто фотография, мог бы добавить Говард, а снимок с вечеринки в клубе «Эльдорадо», на которой было объявлено о помолвке Говарда Баро с наследницей многомиллионного состояния, американкой в девятом поколении, обворожительной Мэри Хиггинс.

— Поздравляю.

— Спасибо, Кристи. Боже, сколько же мы не виделись!

— Давно. Ты очень изменился, Говард. Ты уже совсем взрослый.

— Еще бы! Я уже почти старый.

— Как мама?

— Ничего. Ты знаешь, отец умер.

— Да, я знаю.

— Но ты не приехала на похороны.

— Я была далеко. В Непале.

— Где?

— В Катманду. Когда вернулась, все было позади. Мама наверняка уже успокоилась, да и не нужно было ей мое сочувствие. Нет ничего отвратительнее неискренних соболезнований посторонних людей.

— Ты преувеличиваешь. Мама тебя любит.

— Она меня забыла, Говард. А ты?

— Что ты, Кристи. Ты для меня… Ты где сейчас?

— В Чикаго.

— Когда мы увидимся?

— Ты действительно этого хочешь?

— Конечно!

— Знаешь, я ведь потому и позвонила. Хотя набирала номер и боялась: вдруг ты не захочешь со мной разговаривать?

— Как тебе такое в голову пришло! Ну, называй свой любимый ресторан. Мы такую пирушку закатим!

— С рестораном не получится. Ты лучше приезжай ко мне.

— Адрес!

— Знаешь больницу святого Патрика?

— Ты больна?

— Приезжай, Говард. Спросишь внизу, тебе подскажут, как меня найти.

— Я уже еду, Кристи!

Ждать лифта он был не в силах. Помчался по лестнице. В подвальном гараже прыгнул в свой «Мустанг» и вдавил в пол педаль газа. Как он не снес шлагбаум на выезде? Как не врезался в одну из возмутительно медленно крадущихся по улицам машин? Как не сбил какого-нибудь наглого пешехода? Ну, разве что чудом.

Через двадцать минут Говард был у больницы святого Патрика. Подбегая к стойке регистрации, он вдруг подумал, что не знает фамилии Кристины, она же наверняка замужем. Но вариантов не было, и поэтому он спросил у медсестры, поднявшей на него усталые, но все же профессионально внимательные глаза:

— Простите, Кристина Баро… Я могу ее увидеть?

— Одну минуту. — Пальцы девушки забегали по клавиатуре компьютера. — Да, конечно. Правое крыло. 76-й бокс.

— Благодарю вас. А где это?

— Налево по коридору, потом через переход и по лестнице на третий этаж.

Он побежал. Коридор, переход, вот и правое крыло. Дверь, светящаяся табличка над дверью. Он замер. Его губы шевелились, повторяя одно-единственное слово:

— Хоспис. Хоспис. Хоспис.

Его попросили посторониться. Два санитара в светло-зеленой униформе прошли мимо него. Один мужчина нес тонкую папку, другой — черный пластиковый мешок.

— Да, пожалуйста, — он отступил в сторону. — Простите.

Говарду понадобилось несколько минут, чтобы собраться с духом и приклеить к лицу улыбку. Лишь когда это удалось, он открыл дверь и стал подниматься по лестнице.

Бокс № 76. Он посмотрел через стекло, врезанное в дверь. Кристи в палате не было. На кровати, с капельницей, подсоединенной к худой руке, лежала седая женщина, лицо которой покрывали пигментные пятна. Наверное, медсестра ошиблась или произошел компьютерный сбой. Надо спуститься, надо устроить скандал…

Тут он увидел глаза женщины. Она смотрела на него.

Говард отворил дверь и вошел:

— Здравствуй, Кристи. Вот и я.

Глаза женщины наполнились слезами.

— Ты не узнал меня, Говард.

— Ну что ты, Снежинка! Как я мог тебя не узнать?

— Ты не узнал меня. Я страшная.

— Глупости.

Говард подошел к кровати и положил руку на лапку сестры. Кожа у Кристины была сморщенная, чешуйчатая.

— Дай-ка я тебя расцелую.

Женщина на кровати дернулась, точно пыталась отпрянуть.

— Меня нельзя целовать. Посмотри на мои губы, они в трещинах и гнойниках. У меня СПИД, Говард.

Сгорбившись на стуле, не выпуская руки Кристины из своих ладоней, Говард провел подле сестры несколько часов. Несколько раз заходила дежурная медсестра, изучающе смотрела на зеленые полосы, выгибавшиеся дугой на экране какого-то прибора, удовлетворенно поджимала губы, и это, очевидно, означало, что все идет так, как положено. И туда, куда назначено. К смерти.

— Как ты?

— Нормально.

Что еще он мог рассказать о себе? Все, что произошло с ним, все, что происходит с ним сейчас, казалось оскорбительно мелким по сравнению с трагедией Снежинки. Она умирала и знала, что умирает. Как знали это все пациенты хосписа. Никаких надежд. Напрасных молитв. На что уповать, если Господь отвернулся от них? Или наказал за прегрешения. Теперь они умирают, и это, видимо, правильно.

Кристина говорила сначала медленно, будто нехотя, потом оживилась, из-под коричневых корочек на губах выступили капельки крови.

— Понимаешь, я дорвалась. Я выбрала свободу и получила ее. А свобода пьянит, туманит мозги. Я работала официанткой, ассистенткой фотографа, занималась в театральной студии, надеялась стать артисткой. Била степ, участвовала в массовках, ходила в парадных колоннах девушкой-барабанщицей. Но таких, как я, были сотни, тысячи. И пусть я была не последней, но и в числе первых я не была. Способностей не хватало, а одной работоспособности, к которой нас приучили родители, оказалось маловато. Но я репетировала как безумная. Наверное, это и было своего рода безумие. Уставала страшно, срывалась, рыдала. Тогда девушка, с которой мы вместе снимали комнату, предложила мне «поправить здоровье». Вскоре я уже не могла обходиться без таблеток. Амфетамины, кокаин… Я могла танцевать часами, а утром еле выбиралась из кровати, ковыляла в ванную и снова глотала таблетки. Кто-то может остановиться, я не смогла. Через год это кончилось тем, чем и должно было кончиться: мне отказали от места в крошечном театрике, в который я устроилась, переспав с антрепренером. Я теряла ритм, голос меня не слушался, ноги заплетались. Кому такая нужна? Соседка моя отправилась на поиски счастья в Майами, а я перебралась в дешевый отель на окраине. Но и он скоро стал не по карману. Те деньги, что я еще кое-как зарабатывала, уходили на наркотики. Я отправилась на Запад, в Калифорнию. Думала, там сумею взять себя в руки, начать все сначала. Ехала автостопом, с водителями грузовиков расплачивалась собой. В Неваде меня подобрал парень на старом «Шевроле», он ехал в Сакраменто. Его звали Рик. Он предложил покурить травки, и я не отказалась. Потом, в каком-то брошенном доме на краю пустыни, мы кололись и занимались любовью. Любовью! Нет, это была не любовь, это было спаривание двух животных, которые рычали, выли, плевались и бились в конвульсиях. Я не помню, как мы добрались до места, до коммуны, членом которой был Рик. Там я прожила несколько лет. Заправлял в коммуне гуру по имени Джозеф Марлоу, знавший еще пророка Мэнсона, чьи последователи, большей частью свихнувшиеся от героина девицы, зарезали Шерон Тейт — беременную жену режиссера Романа Полански. Я понравилась Джозефу, и он уложил меня в свою постель. Рик не возражал: в коммуне это было не принято — спорить с учителем, который один знает, что главное в этом мире. Иногда, впрочем, Марлоу отдавал меня Рику на ночь. Или кому-нибудь другому, кто, по его мнению, заслуживал вознаграждения. Обычно это случалось, когда благополучно завершалась операция по переправке очередной партии груза. Коммуна должна была на что-то существовать, и выгоднее всего было подключиться к торговле наркотиками, но Джозеф Марлоу выбрал другой путь, рассудив, что связываться с колумбийскими наркокартелями чревато, да и конкурентов много. По его мнению, переправка оружия была делом более безопасным и почти таким же прибыльным. Оружие перевозили на автомобилях, в багажниках с двойным дном. Посланцы Марлоу загружались в Мексике и отправлялись в Штаты. Рик, когда встретил меня, как раз возвращался из такого рейса.

— Почему ты не ушла?

Сестра слизнула кровь с губ:

— Куда я могла уйти? Кто меня ждал? Кому я была нужна? Нет, не хочу врать. Сейчас-то зачем врать? Мне там нравилось! Я была растением, которому не нужно ничего, кроме земли, влаги и солнца. Я понимала* что умру молодой, и это мне тоже нравилось. Я не хотела возвращаться в серую объеденную жизнь, наполненную беготней по магазинам в дни распродаж, унижениями перед импресарио, скромными успехами и мечтаниями, что в один прекрасный день все изменится к лучшему. Мы всегда мечтаем о несбыточном, получая от этого мазохистское удовольствие. А тут, в Сакраменто, все мои мечты были при мне, и все они сбывались после укола или понюшки кокаина.

— Это обман, Кристи.

— Это сладкий обман, Говард, как патока. И тягучий, как кленовый сироп. Я не знаю, сколько я протянула бы, прежде чем скончалась бы от передозировки, но тут произошло то, чего, как уверял гуру, не могло произойти. Полицейские вычислили нас и нагрянули в коммуну. На свободе остался только Марлоу. Это уже потом, в тюрьме, я поняла, что его кто-то предупредил о готовящейся облаве. И еще я поняла, что торговля оружием для Джозефа Марлоу была важнее тех речей, которыми он пичкал своих рабов, готовых безропотно выполнить любое его повеление. Ведь сам он обходился только травкой, да и то изредка, а паству свою держал на сильных наркотиках.

— Сколько тебе дали?

— Мне попался хороший адвокат. На суде он представил меня безвинной жертвой сектантов, ведать не ведавшей об операциях с оружием. Присяжные ограничились минимальным сроком. Меня отправили в тюрьму, известную либеральным отношением к заключенным. Там меня даже взялись излечить от наркозависимости. И у них это стало получаться. У меня вдруг возникло подозрение, что в будничной жизни тоже есть своя прелесть, своя радость, наверняка есть, должна быть! Надо только определить цели, разобраться с тем, ради чего действительно стоит жить. Не скажу, что эти вопросы — как жить? чем жить? — сильно мучили меня. Я была уверена, что, когда выйду из тюрьмы, ответы найдутся сами собой. Но я ошиблась. Их надо было заслужить!

— Ты искала их в Непале.

— Туда я отправилась не сразу. Меня освободили досрочно с условием, что я буду работать там, куда меня пошлют, и каждую неделю отмечаться в полицейском участке. Я попала в ресторан на побережье. Представь, солнце, океан, туристы, а я мою тарелки, сотни, тысячи жирных, липких тарелок! Я ждала, копила деньги — и дождалась. Срок вышел, все сроки вышли, теперь я вновь могла распоряжаться собой так, как мне того хотелось. Возможно, я вернулась бы в Чикаго, может быть, поехала бы домой…

— Домой?

— Думаешь, я не любила отца? Любила. Думаешь, я не люблю мать. Люблю! Ведь любовь сильнее обид, она даже сильнее ненависти. Вряд ли родители простили бы меня, не уверена, что мне было нужно их прощение, но там был ты, Говард, мой любимый младший брат, которого я предала.

— Что ты говоришь, Кристи!

— Я оставила тебя одного. Я думала о себе.

— Это нормально.

— Да, это нормально. И честно. Все мы думаем прежде всего о себе. Мы же не праведники, верно? Но можно думать о себе и не забывать при этом о других. Мне это было не дано.

— Я тебя не забывал.

— Не только ты, Говард. Однажды вечером в ресторане, который я со дня на день собиралась покинуть навсегда, появился Джозеф Марлоу. Как он меня нашел, я не знаю. Зато он сразу выложил, что ему нужно. Марлоу не стал скрывать, что по-прежнему занимается торговлей оружием. Только с наркоманами он больше не связывается, теперь он использует в качестве курьеров девушек, которые о наркотиках даже говорить без содрогания не могут. Зато они умеют считать деньги! Поэтому он не забивает им головы псевдовосточной философией, он просто платит, и платит хорошо. Вот почему они так аккуратны, осторожны и готовы сутками не вылезать из-за руля, перегоняя машины с оружием из Мексики в Штаты. Дело у него отлажено, но рынок поистине бездонен, так что ему нужны курьеры, на которых он мог бы положиться. «Такие, как ты, Кристина. Ведь ты меня все еще любишь? Ты мне все еще веришь?» Марлоу говорил и говорил, опутывал словами. Я слушала его, не перебивала, я была словно загипнотизирована. Потом промямлила что-то вроде того, что хочу попробовать начать другую жизнь, где нет ни риска, ни полицейских, ни страха перед ними. Тогда Марлоу сказал, что у него есть возможность снова засадить меня за решетку. В доказательство он предъявил фотографии, на которых я была запечатлена с автоматом в руках. Я с трудом вспомнила тот день, когда Рик пригнал машину с оружием в коммуну, и мы здорово повеселились, изображая из себя никарагуанских контрас. Одни из нас были безжалостными убийцами, другие — беспомощными пленными. «Убийцы» размахивали пистолетами и автоматами, приставляли стволы к головам осужденных и зверски улыбались. «Пленные» корчились на полу, залитые кетчупом, который так похож на человеческую кровь. А Джозеф Марлоу, аплодируя нашей фантазии, снимал нас на пленку… Фотографии были очень убедительны, ни один суд не остался бы к ним равнодушным. «Ты согласна?» — спросил Марлоу. «Да», — ответила я. «Вот и умница. Через два дня ты в последний раз отметишься в участке, попрощаешься с хозяином этой забегаловки и приедешь ко мне. Вот сюда. — Он протянул мне бумажку. — Тут все написано». После этого Марлоу ушел. Он даже не счел нужным припугнуть меня напоследок, настолько был уверен, что я полностью в его власти. Но он просчитался. Через два дня я действительно попрощалась с владельцем ресторана и села в такси, но поехала не к Джозефу Марлоу, а в аэропорт. Я улетела в Нью-Йорк. Однако и там не задержалась. Каким бы необъятным ни был этот мегаполис, он тоже Америка, страна всеобщей компьютерной грамотности, где каждый при желании может получить сведения о каждом. Лишь только я получила все необходимые документы, сразу отправилась в Непал. Там, среди хиппи, и ныне, как в 60-е, приезжающих в Катманду в поисках истины, я рассчитывала затеряться. И там же надеялась найти ответы на свои вопросы. Что будет дальше — о том я не загадывала.

— На что же ты жила?

— Я стала чем-то вроде гида. Встречала туристов, помогала устроиться, показывала достопримечательности, отводила к торговцам опиумом, там это особо не преследуется. Получала за каждого клиента свой процент. Но сама к наркотикам не прикасалась. Благодаря интернету я знала, что Джозеф Марлоу пошел в гору и ныне числится преуспевающим бизнесменом, тем не менее у полиции он до сих пор под подозрением. А один журналист так и вовсе прямо обвинил Марлоу в связях с международными торговцами оружием. Он потом попал под машину, журналист этот… Еще я постоянно наведывалась на сайты вермонтских газет. Однажды я наткнулась на некролог об отце. А до того в одной статейке прочитала о выпускниках, поступивших в лучшие университеты страны. Среди прочих был и ты, Говард. Я хотела тебе позвонить…

— Что же не позвонила?

— Не решилась. Да и что я могла тебе сказать? Чем похвастаться? Чем поделиться? Я — беглянка, которая не знает, зачем и во имя чего живет на этом свете. Тем более примерно в то же время я встретила Рика. Он тоже отсидел и тоже поумнел — во всяком случае, отзывался о своем прежнем гуру с нескрываемой ненавистью. Однако Рик поумнел не настолько, чтобы утратить еще одну веру — в наркотики. И в Непал он прилетел потому лишь, что в Катманду они невероятно дешевы. Мы встретились в аэропорту и сразу узнали друг друга. Рик ужасно выглядел, и я его пожалела, отвела к себе. Его трясло и выгибало так, что, казалось, в следующую минуту его позвоночник треснет. Я раздобыла ему дозу, он укололся и затих. Я смотрела на его вспухшие вены, покрытые рубцами, и понимала, что не смогу его бросить, выставить вон. Это означало бы для него верную гибель. Ты, наверное, не знаешь, Говард, насколько развиты у наркоманов инстинкты. Не все, конечно, некоторые; но главный инстинкт — самосохранения — у них отсутствует напрочь. Каким-то звериным чутьем Рик понял, что получил власть надо мной. Он третировал меня, заставлял доставать ему героин, кричал, пытался драться. Потом поставил условие: лечение в обмен на свадьбу. Я согласилась. Мы зарегистрировали брак. Той ночью мы вместе легли в постель… Утром он скакал по комнате и вопил от радости: «Что, дрянь, получила? Ты, такая хорошенькая, такая правильная, теперь такая же, как я. Можешь курить, можешь нюхать, колоться, это тебе уже не повредит. Не успеет». Я ничего не понимала, и тогда он сказал, что у него СПИД, что ему все равно умирать и что я тоже умру, замолчу навсегда. Он хохотал: «Хочешь укольчик? А, хочешь?»

Говард выпустил руку Кристины, закрыл лицо ладонями.

— Рик умер полгода назад здесь, в Чикаго, в этом хосписе. Скоро умру и я.

Говард почувствовал, как его руки становятся горячими — от слез.

— Мы могли бы умереть и там, в Катманду, — сестра говорила все тише, — но все-таки я решила вернуться на родину. Не обольщалась, шансов не было… Ты плачешь, Говард? Ты плакал в ту ночь, когда я уходила из дома. А я просила тебя не плакать. И сейчас прошу о том же. Иначе я пожалею, что позвонила тебе.

— Я не плачу. Я не буду плакать, Снежинка. Честное слово, не буду.

— Смотри, — сестра с трудом подняла руку и погрозила ему пальцем. — Умирающих грешно обманывать.

Говард сглотнул подкативший к горлу комок,

— А сейчас, Говард, я скажу, почему позвонила тебе. Потому что мне очень хотелось позвонить. Потому что мне страшно умирать. И еще потому, что я хочу отдать тебе то малое, что имею. Знание. Теперь я уверена, что жизнь стоит того, чтобы жить. Она так коротка и хрупка, а мы растрачиваем ее в погоне за вещами и удовольствиями. Мы следуем вековым традициям, считая, что это гарантирует нам чистую совесть и спокойную старость. И слезы близких у нашей могилы. Но у смерти свой взгляды, свой расчет, она может прийти до срока, когда еще не все куплено, не все испытано, не все обычаи соблюдены, не все задачи решены, не все ответы найдены. Вот что я хотела тебе сказать, Говард. Живи сейчас! Ищи ответы — сейчас! Не обманись сам и не дай себя обмануть. Иди своей дорогой, а не той, что для тебя проложили. Только тогда ты будешь спокоен и не узнаешь раскаяния. Я это поняла. Поздно, но все-таки поняла.

В палату вошла медсестра. Сказала строго:

— Вам лучше уйти. Больной нужно отдохнуть.

Медсестра говорила так, что ослушаться было невозможно. Говард поднялся:

— Я приду завтра. Все будет хорошо, Снежинка.

Сестра улыбнулась, по губам ее вновь потекла кровь.

— Говард, пообещай мне…

— Да. Все, что могу.

— Это ты сможешь. Обещаешь?

— Обещаю.

— Ничего не говори матери. Не надо ее беспокоить, ни к чему.

— Хорошо.

— А теперь иди.

И он ушел. Утром следующего дня, придя в больницу святого Патрика, он узнал, что Кристина Баро умерла.

— А вы ей кто?

— Брат.

Кристину он похоронил на окраинном кладбище Чикаго, самом престижном, с ухоженной травой и бесконечными рядами одинаковых мраморных надгробий. У могилы он был один.

Когда могильщики установили плиту, зазвонил телефон. — Да?

Это был Матти Болтон, его лучший друг.

— Говард, ты где? Мне позвонили с верфи. Яхта почти готова, но они не могут спустить ее на воду. Представляешь, они говорят, что, не дав судну названия, — это дурная примета. Что ты решил? Хотя, постой, хочешь, я угадаю? С одного раза. «Мэри»?

— Нет, — сказал Говард. — «Снежинка».

Свое отставание от лидеров гонки Говард воспринимал с философским спокойствием, на иное и не рассчитывая. Столь же стоически встретил он и шторм, внесший коррективы в его первоначальные планы. Не особенно противясь стихии, Говард позволил непогоде оттеснить «Снежинку» к островам Мадейра, а потом и к Канарам. Когда буря улеглась, оставив после себя длинные покатые волны и легкий бриз, он распустил паруса и вновь повернул на запад.

Ни памятный шквал у берегов Уэльса, ни последующие передряги не оставили на «Снежинке» сколько-нибудь заметного следа. Разлившаяся бутылка с оливковым маслом и треснувшая плексигласовая сфера в крыше каюты, позволяющая наблюдать за парусами, не выбираясь на палубу, — вот, пожалуй, и весь ущерб. Атак «Снежинка» была в прекрасном состоянии. Она бежала, подгоняемая устойчивым пассатом, и ярко-красный спинакер²³ часами оставался надутым, как баскетбольный мяч, радуя глаз и вселяя спокойное довольство в сердце Говарда, который наконец-то получил возможность вкусить заслуженного отдыха.

Он был вдалеке от оживленных торговых путей, и все же иногда на горизонте появлялись корабли, но ни один из них не подошел достаточно близко, чтобы Говард мог разобрать в бинокль его название или определить по флагу страну приписки. Вызывать же их по рации он не хотел — зачем?

Фиеста продолжалась семь дней. Плавание все больше напоминало необременительный для экипажа, пусть и состоявшего из одного человека, круиз.

Что удручало Говарда, так это жара. Он спасался от нее, ныряя в зеленые воды Атлантики, благоразумно надев пояс с карманами, набитыми отпугивающим акул порошком, и обвязавшись тонким капроновым тросом. Остаться в волнах и смотреть, как удаляется от тебя яхта? На то у него не было ни малейшего желания.

Он загорел до черноты, стал отращивать бороду. Солнце выбелило волосы. И все это было ему по нраву.

Вечерами Говард блаженствовал: сидел, не мешая авторулевому выполнять свои обязанности, курил, пил пиво, слушал музыку и смотрел, как появляются на темнеющем небе звезды. Он думал о родителях, о детстве, о Кристине, о Мэри, о Матти. Иногда вспоминал «войну в заливе», пыль, кровь и чадящие вполнеба взорванные нефтяные скважины. Сколько же времени упущено!

Идиллический период безделья завершился удручающим прогнозом, полученным во время очередного сеанса радиосвязи.

Закончив прием, Говард выбрался на палубу и посмотрел в небо, на котором застыли перистые облака. Легкое волнение, ровный ветер. Ничто не указывало на то, что в просторах Атлантики зародился очередной ураган. Может, синоптики ошибаются? Ведь ошиблись же они, предсказав благоприятную погоду на первом этапе гонок!

К вечеру небо заволокли тучи. Гладь океана вспороли крутые волны. Пронесся короткий ливень. Ветер усиливался, к полуночи его скорость достигла 10 баллов.

— Все, отдохнули, — сказал себе Говард. — Пора работать.

Получив сообщение о надвигающемся шторме, Андрей смотал леску на удилищах и заменил генную²⁴ на рабочий стаксель. Грот решил пока не трогать.

В каюте он постарался понадежнее закрепить все, что могло сорваться с места и отправиться в полет по замкнутому пространству, грозя дать зазевавшемуся человеку расквасить нос, а если получится, то и раскроить череп. Прибрался и на штурманском столе, прижав металлическими держателями карты и навигационный инструмент. С особой тщательностью проверил крепления прозрачного колпака, прикрывающего дублирующий штурвал. При необходимости он может задраить люк и управлять яхтой из рубки, выведя туда шкоты.

Следовало позаботиться и о пропитании. Андрей наполнил термос горячим чаем с лимонником, сунул в карман комбинезона две пачки галет, несколько сухарей, упаковку мармелада и пакетик с орешками. Не надо быть провидцем, чтобы знать: все это ему пригодится. Но это — потом, а пока можно отобедать более-менее по-человечески. Он залил кипятком мюсли и заставил себя съесть целую миску этой малоаппетитной, на его вкус, однако чрезвычайно калорийной кашицы.

Он ел, отправляя в рот ложку за ложкой, и смотрел на фотографии, укрытые прозрачным пластиком и плотно устилавшие поверхность стола. Мама, отец, Питер, дача в цветах, лес, поле, Сашка…

Утром следующего дня — следующего после их встречи с Сашкой на Невском, — он встал рано. Сашка еще спал, уткнувшись лицом в подушку.

Андрей тихо оделся и выскользнул в коридор. Сполоснул лицо в ванной и отправился на кухню.

— Мам, мне отлучиться надо. Пусть Сашка меня подождет. Мы в яхт-клуб поедем.

— А ты на работу не пойдешь?

Андрей не стал объяснять, что теперь ему предстоит совсем другая работа, долго выйдет, поэтому отмахнулся:

— Я сегодня свободен.

— Поешь чего-нибудь.

— Да я ненадолго. Вернусь, тогда и наверну. Ну, я побежал.

В прихожей он оделся и стал обшаривать карманы пятнистой куртки друга. Ключи лежали в боковом. Андрей подбросил их на ладони и вышел из квартиры.

На Васильевском острове он был через пятнадцать минут. Лишний раз подумав, как же близко они с Сашкой были друг от друга все эти годы… и как далеко.

Андрей изрядно поплутал, прежде чем нашел нужный подъезд. Дом и номер квартиры он у Сашки вчера аккуратно выпытал, а как пройти к его хоромам, не заблудившись в проходных дворах-колодцах, спрашивать поостерегся, понимая, что друг снова начнет его отговаривать от выяснения отношений со своими соседями.

Поднявшись по лестнице с искрошенными, как зубы у старого пьяницы, ступенями, он остановился перед обитой дерматином дверью. Андрей достал ключ и вставил его в замочную скважину. Он не знал, что его ожидает. Может быть, комедийная сцена, вроде той, которую с блеском исполнил Аркадий Райкин в давнишнем фильме, а может, разборка коммунального масштаба с угрозами и хватанием за грудки. Второе, судя по рассказам Сашки, вероятнее. Жизнь — это вам не кино. И все же Андрей не колебался — повернул ключ и толкнул дверь.

— Не сдох, значит, — услышал он, и в следующее мгновение из комнаты справа появился безразмерный мужик с покатыми плечами и ручищами до колен.

Андрей закрыл за собой дверь.

— Ты кто?

— Я друг Александра.

— Зина! — крикнул мужик, не поворачивая головы. — Тут какой-то хмырь. Говорит, соседский дружок. Позвони в милицию, пусть едут.

— Как же она звонить будет, если вы телефонный провод обрезали?

— Мы по мобильнику. А ты откуда про провод знаешь?

— Я много знаю. Так что пусть звонит супруга ваша, пусть милиция приезжает. Все вместе и поговорим.

— О чем?

— О том, дозволительно ли измываться над инвалидом-орденоносцем, и вообще, как вам жить дальше — вместе или порознь. На мой взгляд, лучше порознь.

— Что? Да я тебя!..

Из комнаты вылетела патлатая ведьмочка с крысиным лицом и заверещала, выплевывая слова с такой скоростью, что разобрать их было решительно невозможно. Андрей все же попытался — не получилось — и оставил это дело.

Между тем гора жира и мяса надвигалась на него. Мужик замахнулся. Развернуться в коридоре было особенно негде, но Андрей сумел уйти от удара. Кулак врезался в стену. Квартира огласилась истошным воплем. С потолка снежным крошевом сыпалась побелка.

Ведьма по имени Зина завизжала и кинулась на Андрея, норовя вцепиться скрюченными пальцами в глазницы. Он оторвал ее от себя и затолкал в туалет. Захлопнул дверь и ударил с оттяжкой и чуть сбоку по замку. Язычок щелкнул, ломая возвратную пружину, и намертво засел в пазе. Так-то лучше. Пусть посидит, остынет, сможет и облегчиться, коли охота будет.

Обернулся он вовремя. Мужик, растопырив руки, шел на него.

Андрей опять уклонился и ударил сам — в солнечное сплетение. Мужик согнулся, постоял так, согнувшись, будто раздумывая, падать или не падать, и рухнул на пол. Глаза его вылезали из орбит. Рот открывался и закрывался, как у рыбины, выброшенной на берег.

Андрей наклонился к нему.

— Лучше уезжайте. Сами. А то в следующий раз я приду и убью тебя. Или ее.

Ведьма ломилась в дверь туалета и неразборчиво сыпала проклятиями.

— Я… милицию… — Мужик выталкивал из себя по слову и вращал зрачками. — Я…

— С милицией я договорюсь, — пообещал Андрей, пнул дверь туалета, цыкнул на ведьму, подумал, не пнуть ли и мужика под ногами, но счел, что на сегодня с этого урода достаточно. Теперь можно и к участковому наведаться.

На лестничной площадке он натолкнулся на седобородого дедка в траченном молью пальто и с матерчатой сумкой в руке. В сумке уныло позвякивало. Пустые бутылки, наверное. Сейчас многие пенсионеры этим промышляют.

— Чего они там? — спросил старикан, прислушиваясь к женским воплям, доносящимся из квартиры.

— Милые бранятся, только тешатся, — сказал Андрей. — Однако участковому сообщить не мешает. А то как бы чего не вышло. Правильно я говорю?

Дед задумался, прикидывая, прав стоящий перед ним парень или не прав, потом проговорил:

— Вообще-то муж и жена — одна сатана. Но уж больно много в них сатанинского. Раньше-то тихо было, а как вселились, через день тарарам. Ты и впрямь сходи, мил человек, сообщи властям. Пусть утихомирят. Глядишь, и соседу их, Санечке, полегче будет. Изводят они его, поедом едят.

— Да ну? А он мне ничего не говорил.

— Гордый потому что. Вы к нему заходили?

— Не застал, — развел руки Андрей. — А где мне участкового сыскать, не подскажете?

— Отчего не подсказать, подскажу.

Дедок объяснил все подробно и точно, так что Андрей вскоре уже стоял перед участковым. Поздоровавшись со сдержанной вежливостью, он объяснил причины своего визита, а также изложил свои пожелания.

Сидевший за колченогим столом участковый, габаритами под стать соседу Сашки, попытался что-то сказать, но Андрей не позволил себя перебить. Тогда участковый, молодой совсем парень, набычился и стал судорожно лапать кобуру:

— Ах ты, сявка…

Безразмерное брюхо над поясом не позволило ему сноровисто выпростать табельный «Макаров», а потом было уже поздно. Андрей прижал запястья участкового к потертой поверхности стола.

— Не советую, — тихо проговорил он, глядя в глаза раздобревшему на. скудном милицейском жаловании борову в мышиного цвета форме. Андрей отлично помнил наставления лейтенанта Божедомова — не связываться с милицией, но сейчас по-другому было нельзя. Правил без исключений не бывает.

— Не советую с «чеченцами» связываться, — повторил он. — Себе дороже выйдет. Они люди войной порченные, могут и зашибить ненароком. А народ их любит и в обиду не дает. — Тон его изменился, стал деловитым: — Деньги, что от этих пришельцев получил, верни.

— Не брал я ничего, — прохрипел участковый, даже не пытаясь освободить руки от захвата. Впрочем, ему это так и так не удалось бы.

Андрей еще чуть сдавил запястья.

— Не надо! — застонал милиционер. На лбу его выступили крупные капли пота. Как горошины. Вот одна скатилась, повисла на кончике носа-пуговки и сорвалась на подбородок. Андрей сплюнул, не сдержался.

— Не буду. Если врать перестанешь. Значит, отдашь деньги их поганые?

— Не возьмут! — задышливо воскликнул участковый. — Испугаются.

— Возьмут. Они жадные. В какой-нибудь благотворительный фонд сдай, мне квитанцию предъявишь. А против беженцев этих дело заведешь, если они и дальше хамить будут. Понял? И последнее. Заупрямишься, юлить станешь, на меня бочку катить — тут же узнаю, уж поверь, есть такая возможность. Имей в виду, у меня на тебя целое досье собрано. Папочка с тесемочками. А в ней бумажки разные, заявления, свидетельства… Дернешься, тут же пущу в ход! И тогда сидеть тебе, паря, на нарах, а таких, как ты, жирненьких, там любят: если сразу перо в бок не воткнут, так что помягче и потолще в другое место — обязательно. Что выберешь — дуба дать или петухом закукарекать?

Боров хрюкнул. Вислые щеки его тряслись.

— Вижу, уяснил. Повторного урока, надеюсь, не потребуется.

Не потребовалось. Блеф сработал. Участковый провел с бывшими беженцами разъяснительную беседу, и те быстренько съехали — обменяли комнату в квартире Сашки и клетушку на окраине на вполне приличную двухкомнатную квартиру недалеко от центра. Если они и прогадали в площади по сравнению с той, на которую зарились, то совсем немного. Такие нигде не пропадут.

Андрей доел мюсли, налил кофе. Приподнявшись, посмотрел сквозь плексиглас колпака на океан. Пока еще относительно тихо, хотя волнение усилилось, кое-где видны барашки пенистых гребней.

Последние дни Атлантика была такой ласковой, умиротворенной, словно решила безупречным своим поведением опровергнуть заверения всех, кто видит в океане лишь немилосердную стихию, от которой человек должен ожидать лишь бед и несчастий. Но теперь, заставив усомниться в былых воззрениях, океан готов был подарить бурю, явив другой свой лик — суровый, беспощадный и, вероятно, все же истинный.

Андрей включил спутниковый навигатор. На экране высветились его координаты. Запросил метеосводку, и на карте Атлантики высветились закрученные в спираль вихри. Он вывел курсор на квадрат, в котором находилась «Птичка», щелкнул «мышкой», и картинка увеличилась. Пока еще квадрат был темным, что означало спокойное море, но в углу была явственно заметна белая полоска, которая упорно наползала на экран. Часа через два весь квадрат станет белого цвета…

Андрей покрутил ручки настройки рации. Эфир был полон голосов. Шедшие за ним яхты уже испытывали на себе мощь урагана.

Яхта вздрогнула, приняв на палубу догнавшую ее волну. Андрей щелкнул тумблером, обесточивая приборы, и бросился вон из каюты.

— Ёкарный бабай!

У горизонта громоздились тучи. Вода на глазах теряла зеленоватый оттенок, предпочитая ему серо-стальной. Ветер крепчал с каждой минутой. Волны все выше, точно в ознобе, вскидывали мохнатые белые воротники.

Андрей спустил грот. «Птичка» тотчас отозвалась на уменьшение парусности — сбавила скорость, стала мягче всходить на волну, уже не зарываясь в нее носом.

Напялив оранжевый спасжилет, Андрей застегнул страховочный пояс и встал к штурвалу. Отсоединив удерживающие его стропы, он довернул яхту так, чтобы пенные валы накатывались точно с кормы. Маневр удался: очередная волна, готовая обрушиться на палубу, за два-три метра до яхты вдруг сникла и стыдливо скользнула под днище.

«То-то же!» — подумал Андрей, вознеся хвалу небесам и Сашке, спроектировавшему судно, столь послушное рулю.

До отъезда соседей Сашка жил сначала у Андрея, а потом перебрался в здание яхт-клуба, где были комнаты, предназначенные для заезжих иногородних спортсменов. Одну из них он и занял. Андрей не стал его удерживать, понимая, что в клубе другу будет лучше: среди людей скучать и жалеть себя некогда, а потом — на-конец-то при деле человек, для мужчины это ох как важно! Позже, когда в комнату беженцев вселилась во всех отношениях приятная молодая пара с ребенком, он появился в родных пенатах, но присутствием своим молодоженам не досаждал, целыми днями пропадая в яхт-клубе, нередко оставаясь там и на ночь. Ему там было хорошо.

Но это потом, а когда Андрей в первый раз привез Сашку в яхт-клуб, друг был смущен и скован. Андрей же, напротив, вел себя беззаботно, может, перебарщивая в этом. Об учиненной поутру разборке с соседями, он, естественно, не обмолвился ни словом. Но Сашку, видно, эта нарочитая веселость как раз и насторожила, поэтому он косил на друга глазом, явно в чем-то подозревая. Андрей, однако, отвечал таким чистым, таким искренним взглядом, что озвучить свои подозрения Сашка не решился.

Президента клуба, ведавшего и кадровыми вопросами, на месте не оказалось, и друзья отправились к причалам. Сашке понравились и праздничная окраска швертбота Андрея, и неоправданно грозное имя «Марс», и свежесваренный кофе в уютной кают-компании, но прежде всего люди: открытые, с обветренными лицами, улыбчивые, сплошь оптимисты.

Затем последовало продолжение экскурсии. В эллинге двое парней раскладывали на полу картонные шаблоны судового набора мини-катамарана. Сашка посмотрел-посмотрел, а потом, быстро взглянув на друга — то ли извиняясь, то ли спрашивая разрешения, — дал несколько советов. Настолько дельных, что Андрей тут же насел с расспросами. Сашка краснел, мялся, но в конце концов выяснилось, что в институте он специализировался на малотоннажных судах. Отличник кафедры! Диплом по профилю! Правда, на заводе, куда он попал после учебы, ни лодками, ни катерами, ни тем более яхтами не занимались, там делали (именно что в прошедшем времени) серьезные посудины для торгового и военно-морского флотов. Но любовь к маломерным судам у Сашки осталась… Как первая любовь.

— Ты же ценный кадр! — воскликнул Андрей. — Такое золото — и в вахтеры? Это все равно что фарфором гвозди заколачивать. Эффектно, осколков много, но нерационально.

Тут очень кстати появился президент яхт-клуба, и Андрей отправился на переговоры. Были они трудными и долгими, однако закончились безоговорочной победой здравого смысла над суровой действительностью. Как президент исхитрился, где нашел средства, осталось неведомым, но через два дня Сашку зачислили в яхт-клуб штатным конструктором с весьма широким, неопределенным, а значит, необременительным набором обязанностей. Зарплату ему положили небольшую, смешную даже, но Сашка был счастлив и старался изо всех сил, чтобы никто даже в мыслях не попрекнул его, инвалида-колясочника, дармоедством.

Пусть бы кто попробовал! Андрей тут же объяснил бы — активным физическим воздействием, — как не прав обидчик. Однако он понимал, что испытывает друг, и в свою очередь всячески помогал ему. Около токарного и фрезерного станков, с которыми Сашка умел управляться, он соорудил помосты, чтобы друг мог работать сидя в коляске. Но со временем Сашке стало не до таких «грубых» занятий. Токарить могут многие, а вот разобраться с чертежами яхт — единицы.

Тут как раз завершился еще один раунд переговоров Андрея с президентом яхт-клуба. Тот внимательно изучил представленные Андреем учредительные документы, финансовый план, бизнес-проект в целом. Убедившись, что настроен Горбунов серьезно, сам же он ничего не теряет, а вот приобрести может, яхтенный начальник дал добро на аренду полуразрушенного сарая, в котором Андрей был намерен организовать производство спортивных байдарок и каноэ.

С этой идеей он носился давно, под нее копил деньги, работая переводчиком. Вдохновленный ею, он в конце концов покинул экспортно-импортную фирму и… в тот же вечер встретил своего будущего партнера.

В этой области Андрей с откровениями не торопился, а когда открылся, Сашка, выслушав с вниманием друга, не загорелся тем же пламенем, напротив, он осторожно высказался в том смысле, что дело сложное, незнакомое, затратное, чреватое таким фиаско, после которого не каждый поднимется.

— Смотри, Андрей, в долги залезать придется, а с чего отдавать?

— Не боись, Саня. Мы торопиться не будем. Мы потихонечку. По копеечке, по рублику…

— Мы?

— Предлагаю должность генерального конструктора и звание полноправного партнера. Согласен?

— Ты еще спрашиваешь!

Работы у них было через край. Оборудовали мастерскую. Пока суд да дело, ремонтировали педальные катамараны и «фофаны» с досками внахлест из городских парков. Благополучно пережив трехгодичный этап становления, отбившись от налоговиков, готовых пустить их по миру, и загадочным образом ускользнув от внимания рэкетиров, они взялись за парусники, причем сразу за килевые крейсерские яхты. Чтобы не тратиться на лицензии, проектирование целиком было возложено на Сашку. И он проектировал. А друг его строил. Конечно, не все своими руками от гвоздя до гвоздя, на такой подвиг Андрей был не способен, да и вряд ли хоть кто-нибудь способен. Андрею помогали специалисты, которых он собирал по всему Питеру, строго контролируя, но и щедро оплачивая их мастерство.

Зато испытывали яхты они на пару. Уходили в море и обкатывали новое судно, чтобы позже передать его заказчику без потаенной дрожи: а вдруг что не так? И дело тут было не только в престиже, в марке фирмы. На море сплошь и рядом бывает, что от качества судна только и зависит человеческая жизнь. Они не хотели брать грех на душу.

Быстрота и безупречность исполнения мало-помалу стяжали им известность в кругах знатоков, у которых не хватало и в принципе не могло хватить денег на импортные яхты, но которые понимали толк в настоящих крейсерах, недорогих, но надежных и ходких. А известность — это новые заказы и, следовательно, деньги. С деньгами же на многое можно решиться.

Однажды по возвращении с обкатки очередной яхты собственного изготовления Андрею неожиданно пришла нахальная мысль об участии в гонке яхтсменов-одиночек. Он поделился ею с другом.

— Авантюра! — немедленно ответствовал тот.

Сашка вообще был своеобразным тормозом, не позволявшим другу чересчур резво набирать обороты. Он был против поспешных шагов, необдуманных действий, рискованных решений. По этой причине, кстати, из него не мог получиться яхтенный рулевой, зато штурман вышел отменный.

— Авантюра, говоришь? Это как посмотреть. Если поскрести по сусекам и не гнать лошадей…

— Ты о деньгах, а я о другом. На чем гоняться будешь?

— А ты на что?

— Я?

— Кто у нас главный конструктор? Вот и создай что-нибудь эдакое! По карману, но со вкусом. И чтобы перед заграницей было не стыдно. Или слабо?

Сашка нахохлился и в своей коляске стал похож на старого ворона. Он молчал долго, хмурился, потом выдавил:

— Я подумаю.

Думал Сашка три дня.

Первый день с утра до вечера он просидел перед компьютером, надрывая интернет и перелопачивая сайты английских, финских, французских, австралийских и американских фирм, признанных лидеров в строительстве океанских яхт.

Второй день, обложившись справочниками, он выстраивал колонки цифр и что-то чертил на листе ватмана.

Третий день он просто сидел на причале и смотрел на воду. Андрей ему в этом не мешал.

Утром четвертого дня Сашка изрек:

— Можно попробовать. Через неделю скажу больше.

Семь дней спустя он действительно сказал больше:

— Я тут набросал кое-что, — и расстелил перед Андреем листы ватмана с эскизами грациозной яхты.

Андрей потер руки:

— Ну-с, посмотрим, с чем это едят!

Считаясь предпринимателями и будучи ими, они не были «новыми русскими» до такой степени, чтобы играючи бросаться пачками долларов. О банковских кредитах даже речь не шла; тех же средств, которыми они располагали и которые надеялись выручить в обозримом будущем, в том числе от продажи «Марса», должно было хватить на постройку именно такой яхты — классического полутонника. Разумеется, с упрощенными обводами. Конечно, с парусами не из кевлара²⁵. Конечно, конечно, конечно…

Через год «Северная птица» была спущена на воду. Не яхта — загляденье! Между собой они ласково называли ее «Птичкой».

Еще год потребовался на оснащение яхты необходимым электронным оборудованием. Не всем, разумеется, потому что если всем — уж точно никаких денег не хватит. Попутно друзья провели несколько прибрежных плаваний, а когда убедились, что яхта готова и к большему, Андрей принял участие в гонке одиночек. Ту свою дебютную гонку он выиграл. И призовые получил очень приличные.

В активе Андрея было много больше шестисот квалификационных миль, пройденных в одиночку, когда пришло время подавать заявку в оргкомитет Трансатлантической гонки. В полученном ответе содержались указания, когда он должен прийти в Плимут и что, помимо спортсмена, должно быть на борту яхты, чтобы ее участие в гонке стало возможным. Например, ноутбук с электронной почтой, спутниковый телефон, спутниковая антенна, солнечные батареи, автоматическое подруливающее устройство… Стоило все это немыслимо дорого, денег у друзей катастрофически не хватало, и тогда встал вопрос о спонсорах. Но ведь их еще надо найти! Всеми правдами и неправдами Андрей попал на телевидение, в вечернее ток-шоу, где рассказал о предстоящем плавании и посетовал, что без дополнительной финансовой поддержки оно может не состояться. В общем, помогите, люди добрые!

Нашлись, откликнулись, принесли в клювике — не слишком много, но это было уже кое-что. Логотипы фирм Андрей с Сашкой нанесли на борт яхты.

— Чтобы их здесь не было! — заявил лощеный молодой человек, явившийся последним и от порога бросивший пренебрежительный взгляд сначала на кирпичные стены бывшего сарая, а потом и на Сашку с Андреем. — Наша пивоваренная компания готова оказать вам спонсорскую поддержку, но при соблюдении ряда условий. Одно я уже озвучил: вы прославляете нас и только нас. Второе: вы должны принять участие в рекламных фотосессиях, наши визажисты подготовят вас к ним. Третье: вы должны дать своей яхте название нашей компании. Четвертое: вы должны подписать обязательство, что, если вы, конечно, останетесь в живых, следующие свои плавания будете совершать при эксклюзивной спонсорской поддержке нашей фирмы. Пятое: вы должны…

— Ничего мы вам не должны, — сказал Сашка.

— Что?

— Пошел вон.

— Что?

— Саш, успокойся, — примиряюще проговорил Андрей. — Ну, дурак, что с него взять?

— Да что вы себе позволяете?! — вскипел представитель пивоваренной фирмы.

— Идите отсюда, — ласково посоветовал Андрей. — Вы находитесь на территорий частного предприятия, и его владельцы нё желают вас видеть. Все ясно?

Молодой человек вскинул подбородок и направился к выходу. У двери остановился, обернулся, прошипел, как выплюнул: «Идиоты!» — и гордо покинул мастерскую.

— Ну и ладно, — сказал Андрей, хлопнув друга по плечу. — Ну и черт с ним, давай думать, где деньги взять.

— Я знаю — где. Хотя не знаю, как ты к этому отнесешься.

— Принимаются любые предложения. Кроме продажи собственных органов. Можно, конечно, и продать — почку, там, или селезенку, но как-то, знаешь, не хочется.

— Давай продадим нашу «Газель».

Андрей прикинул, что они выгадают от продажи купленной в прошлом году машины, которую гоняли и в хвост и в гриву.

— Ну… — начал он, но Сашка не дал ему договорить, перебил:

— И мастерскую.

Этого Андрей не ожидал.

— А ты как же?

— За меня не беспокойся. Вернусь в яхт-клуб. Столярничать буду, слесарить, паруса шить. На жизнь хватит. Андрей, это шанс! Профукаем — ни ты, ни я себе этого никогда не простим.

— Через четыре года будет новая гонка.

— А что будет с нами через четыре года? Кирпичи, вон, по-прежнему с крыш падают.

— Да ну тебя!

— Я серьезно. Ни к чему наперед загадывать. А вернешься — начнем все сызнова. Руки есть, головы на плечах тоже, не пропадем.

— Сашка, ты — друг! — только и смог вымолвить Андрей.

Вырученных от продажи мастерской денег хватило с избытком.

Андрей послал в Англию подтверждение о своем участии в гонке.

Оставалось одно препятствие — родители, которые не оставляли попыток отговорить сына от нелепой, почти что безумной затеи. Но в конце концов и этот бастион пал. Мама плакала и уже ничего не говорила, только закатывала банки с огурцами — пусть сынуля в Атлантике полакомится. Отец хмурился, сушил ржаные сухари, щедро посыпал их солью и заворачивал в вакуумную пленку.

— Там черного хлеба днем с огнем не сыщешь, — говорил он. — А без черного хлеба русский человек не может.

Андрей не спорил, он был счастлив уже тем, что родители смирялись.

За две недели до отплытия в Англию они распустили паруса «Северной птицы» и последний раз на пару вышли в Финский залив.

Яхта вела себя выше всяких похвал, аплодируя им парусами при смене галсов и уверенно выдерживая курс даже с отключенным авторулевым.

— Ах ты, моя девочка! — сказал Андрей, когда еще одна волна скользнула под корму «Северной птицы».

Это неоспоримое достоинство своей яхты — держать заданный курс — Андрей в полной мере оценил только в Атлантике. На широте мыса Финистерре, самой западной точки Испании, ходко идущая в бейдевинд²⁶ «Птичка» вдруг словно споткнулась, возмущенно заполоскав парусами. Как выяснилось, напрочь стесалась зубчатая передача, а без нее авторулевой — всего лишь комбинация шестеренок и тяг, короче, никому не нужный мусор.

Андрей знал немало случаев, когда, лишившись авторулевого, яхтсмены-одиночки прерывали плавание, полагая его отныне сопряженным с неоправданными трудностями. А все потому, что их суда имели склонность к рысканью, что, в свою очередь, предполагает при отсутствии подруливающего устройства практически безотлучное пребывание спортсмена у румпеля или штурвала.

«Птичка» не обременяла своего капитана подобными заботами. Выставив курс, настроив паруса и закрепив штурвал растяжками, Андрей мог по часу, а то и более не прикасаться к нему. Однако в такой шторм, как сейчас, даже такая прекрасная яхта, каковой, без сомнения, была «Северная птица», требовала неусыпного внимания.

А буря между тем распалялась все сильнее, точно дикий зверь, который жаждет крови, но никак не может заполучить причитающуюся ему добычу и насытиться ею. Волны превращались в утесы; впадины между ними сначала напоминали овраги, потом — ущелья.

«И это только начало!» — думал Андрей, оглядывая взбешенный его нежеланием отправляться на дно водный мир. Он знал возможности «Северной птицы» и настолько уверовал в ее неуязвимость, что не сомневался: этот экзамен она тоже выдержит с честью. Как выдерживала прежде, откупаясь от штормов самой незначительной данью: осыпавшимися пластинами аккумулятора, треснувшим гиком²⁷, порванным стакселем или тем же сломанным авторулевым. Ничего страшного, у него была запасная аккумуляторная батарея в носовом отсеке, стаксель он зашил, на гик поставил металлические накладки, а без авторулевого он обойдется!

Свинцовый рассвет, пришедший на смену непроглядной тьме ночи, застал его промокшим до костей. Для него и прежде не было секретом, что широко рекламируемая герметичность клеенчатого штормового костюма, изготовленного в Германии, — беспардонная лажа, но чтобы так промокал!..

Когда руки коченели, Андрей начинал тереть их друг о друга, потом изо всей силы колотил кулаками по палубе — только после таких упражнений и избиений к пальцам возвращалась чувствительность.

К девяти утра он был уже настолько измотан, что буквально заставил себя съесть несколько галет и сухарей, запив их чаем. Пачку мармелада он выронил, и ее смыло за борт.

Ему было все труднее сражаться с бурей, но еще труднее — со сном. Ну, это ему не впервой… Андрей смежил веки. Это было короткое, не более минуты, падение в небытие. Он открыл глаза, оглядел такелаж, взглянул на компас. Все нормально. Можно еще поспать. Он закрыл глаза, чтобы снова проснуться через минуту. В таком ритме он провел следующие два часа. Даже в эти краткие минуты он видел сны. Видел Сашку.

— Когда подарочек вручать будешь? — спросил Андрей, глядя, как Сашка полирует «мельницу».

— Не терпится? Десять дней подождать не можешь? Между прочим, подарок тогда хорош, когда вручен вовремя — ни часом раньше, ни секундой позже.

— И когда же наступит сей благословенный миг?

— Думаю, в ночь…

— …перед Рождеством.

— Перед отплытием. Пойдем примерим, как встанет. Но устанавливать я ее сегодня не буду, рано еще.

— Ага, не дорос, — хмыкнул Андрей.

Они отправились на причал.

У трапа стояли три человека. Двое в кожаных куртках озирались, очевидно, выглядывая хозяина яхты, а третий, мужчина в длиннополом плаще, смотрел прямо перед собой, глаз не отводил от «Северной птицы».

— Вот и они, — громко сказал один из озиравшихся. — Точно, они. Мне про калеку говорили. Где калека, говорят, там и он.

Мужчина в плаще повернулся:

— Ты Горбунов?

— Ну, — подтвердил Андрей, готовый на хамство ответить тем же. — А ты кто такой?

Накачанные парни в куртках, готовых лопнуть под напором мускулов, переглянулись и вынули руки из карманов. Но приказа не было, и кулаки разжались. Мужчина тем временем смерил Андрея взглядом глубоко посаженных глаз:

— Кудреватых моя фамилия. Слышал?

— Не довелось.

— А про Кудрю слышал?

— Так бы и говорил.

О Кудре он слышал. Видеть не видел, а слышал не раз. О нем все что-то знали, все краем уха слышали. Кудря «крышевал» много и многих. Ладил с ментами. Подкармливал политиков калибром поменьше и прессу тиражом побольше. Было дело, хотел попасть в Законодательное собрание, но тут уже не местная — московская власть уперлась. Так что остался Кудря простым бандитом, правда, с большим авторитетом.

— Ты, Горбунов, не наглей. Ты скажи, когда должок вернешь?

Андрей сбавил тон и перешел на «вы»:

— Я у вас не одалживался.

— Да ну? А ты думал, мил человек, почему тебя мои мальчики не посещали? Ко всем в округе наведывались, а к тебе — нет? Везунчиком себя считал, наверное. Нет, паря, ты мне по жизни должен, за спокойствие свое. Нюх у меня, понимаешь, редкий. Подсказало что-то: пригодишься еще. А я со своим чутьем не спорю. Да и чего спорить, чего упираться, если взять с твоей сраной фирмочки все равно было нечего, так, крохи. Вот почему вас не трогали, берегли, можно сказать, про запас. Теперь пришло время, пора расплачиваться.

— Поздно, — сказал Андрей. — Фирма продана. Деньги потрачены.

— Да не нужна мне твоя фирма. И деньги не нужны.

Бандит достал портсигар, золотом и крупинками бриллиантов сверкнувший на солнце. Телохранитель услужливо подскочил с зажигалкой.

— Ты вот за океан собрался. А что ж, пусть все знают; на что русский мужик способен. Хотя, конечно, дурь редкостная — головой своей попусту рисковать. Но это твое дело, потому что голова эта твоя. А у нас как-никак демократия: хочешь со смертью в очко переброситься — пожалуйста. С ней многие играют, со смертью, да кое-кто заигрывается. Есть у меня один знакомый человечек, хороший парень, только больно горячий. Рассказывать, что он такого наделал, я не буду. Тебе это ни к чему, с тебя и того довольно будет, что хочется мне дружку помочь. Уехать ему надо за границу, потому как здесь жизни не будет. Легавые со статьей будто с цепи ворвались, ищут его, даром что на прикорме. И ведь поймают, суки рваные! А потом — что? Зашлют дружка моего на остров Огненный, где с пожизненным сидят, там он концы и отдаст. Лет через двадцать, парень-то он крепкий, жилистый. Ох, не хочется мне, чтобы ему такая судьба выпала. Что я, зверь? Пусть лучше на Канарах или в Греции пузо греет, меня добрым словом вспоминает. И тебя тоже.

— Не понял.

— А чего понимать? Ты его за границу и доставишь. У тебя остановка в Дании есть, так? Есть, я знаю. Там его на берег и ссадишь. И плыви себе дальше к своей Англии, а дальше — хоть через Атлантику, хоть вокруг шарика. Теперь все ясно?

— Почти. Один момент уточнить. Яхта у меня маленькая, куда я вашего товарища спрячу?

— Ну, это уже твое дело. Найдешь какой-нибудь уголок.

— Пограничники…

Кудря затянулся сигаретой, выпустил струю дыма, потом прищурился, отчего лицо его покрылось сеткой морщин:

— Ты, Горбунов, не мельтеши. Не люблю я этого. Погранцы твое корыто уже столько раз досматривали, что жопу рвать не станут. Да и герой ты у нас — без пяти минут, а героев по-черному не шмонают. Так что ты не человека, слона провезти можешь, никто не чухнется.

— Я имел в виду датчан.

— С этими лохами вообще проблем не будет. Дружок мой плавает хорошо. Подойдешь поближе к берегу, и пусть плывет. Он — в одну сторону, ты — в другую. В общем, свободен.

— А зачем такие сложности? У нас границы не то что прежде, не на запоре. Хочешь — в Финляндию с туристами, хочешь — с «челноками» в Польшу.

— Там какой-никакой, а риск. С тобой — никакого.

— Так уж никакого?

— Ну! Ведь ты молчать будешь и сделаешь все так, как велено. Потому что у тебя люди за спиной. Родители, инвалид этот… — Кудря показал глазами на Сашку. — Вякнешь — не жить им. У нас с этим просто.

Андрей сделал шаг, но качки в кожаных куртках заступили дорогу.

— Не чуди, Горбунов, — сказал Кудря. — Имей в виду, я к тебе пока со всем уважением. Сам приехал, сам говорю, без толмачей обошелся. Цени. Короче, сутки тебе на то, чтобы для дружка моего схрон на яхте подготовить. Завтра в это же время приеду — проверю.

Кудря бросил окурок под ноги Андрею, повернулся и пошел по причалу, заплетая коленями полы плаща. Телохранители чуть помедлили, вероятно, ожидая от Горбунова какой-нибудь выходки, но тот стоял, не двигался, и парни в кожаных куртках последовали за своим хозяином.

Бандиты сели в стоявший в отдалении шестисотый «мерин». Колеса «Мерседеса» взвизгнули, проворачиваясь, и автомобиль скрылся за утлом здания яхт-клуба. Кудря, видимо, любил быструю езду. Как всякий русский, по утверждению малоросса Гоголя.

— Шиздец, — сказал Андрей.

— Полный, — согласился Сашка.

— Что делать будем?

— В милицию надо сообщить. Пусть повяжут.

— А что мы им скажем?

— Все. Пусть приезжают завтра и вяжут.

— Кого?

— Кудрю и кореша его.

— Кудреватых один придет. Ну, с бугаями своими, конечно.

— Тогда пусть Кудрю берут. Он все скажет — и про себя, и про других. Пусть только возьмут.

— На каком основании? Если бы у ментов против него чего серьезное было, они бы его давно повязали. Нет, эту сволочь с поличным брать надо, с уликами и доказательствами. Тогда он, может, дружка своего и сдаст. Что тоже, между прочим, не факт. Дружок-то, видно, наследил изрядно, должно быть, пострелял кого, засветился, а со счетов его все равно не списывают. Фигура, наверное, недаром же Кудря о нем так печется.

— Тогда надо уступить, согласиться для вида, тайник этот устроить, предъявить его и удостовериться, что Кудря не передумает. А потом уже в милицию идти. Перед самым отплытием их и возьмут. Тепленькими. Тут тебе и обвинение и обвиняемые.

— И марш «Прощание славянки». Складно получается, а все-таки еще помозговать нужно. Ладно, давай на «Птичку» перебираться. Мы сюда чего пришли? «Мельницу» примерить. А нас всякими пустяками отвлекают.

Андрей привычно, как делал это десятки, сотни раз, подхватил Сашку на руки и перенес по трапу на борт «Северной птицы». Усадил в кокпите.

Сашка достал из сумки «мельницу», осторожно надел ее на торчащие из палубы шпильки, прихватил гайками.

— В самый раз.

— Красавица, — одобрил Андрей. — Малости не хватает.

— Чего?

— Дарственной надписи, мол, дорогому и ненаглядному учителю сей предмет преподносит с нижайшим поклоном его верный ученик в надежде на сохранение в веках их дружбы…

— Заткнись, а? — попросил Сашка. — Тоже мне, остряк выискался. Ты бы лучше тайником занялся. Может, в моторный отсек его засунем, дружка Кудрина?

— Ага, а в выпускном коллекторе дырок насверлим.

Андрей открыл люк, открывающий доступ к двигателю. Наличие его на «Северной птице» объяснялось необходимостью подзарядки аккумуляторов, также он использовался при лавировке в порту и проходах по Неве. Мотор был компактный, слабенький, но надежный — шведского производства. Соответственно, и моторная ниша была более чем скромных размеров.

— Нет, — покачал он головой. — Здесь только лилипут поместится. Жаль, а то бы он у нас наглотался выхлопных газов. Придется гада в каюту пустить.

Андрей спустился под палубу, прошел в носовой отсек. Там хранился запасной аккумулятор, а все остальное пространство занимали мешки с парусами. Он оттащил мешки в сторону. Под сантиметровой толщины фанерой, служившей настилом, по идее было достаточно места, чтобы спрятать человека. Подняв фанеру, Андрей прикинул и убедился, что действительно может спрятаться. Если скрючится. Так ведь никто комфорта и не обещал.

Вернув фанеру на место, он поднялся на палубу. Сашка уже снял «мельницу» и убрал ее в сумку. Сказал:

— Мне в мастерскую надо.

Вечером Сашка выгравировал на боку «мельницы» два слова — «Ни пуха». И восклицательный знак поставил. Он желал Андрею удачи в смертельно опасном предприятии, каким и сорок, и тридцать, и десять лет назад являлась, каким является и сейчас трансатлантическая гонка яхтсменов-одиночек.

Сашка не знал, не мог знать, не дано это живущим, что его самого смерть настигнет уже завтра.

Штормовой стаксель придавал «Снежинке» такую прыть, что за ее кормой оставался бурлящий пенный след. Яхта начала рыскать. Говард отключил не справлявшийся с нагрузкой авторулевой и взялся за румпель.

Волны росли, набирая массу. Иногда Говарду не удавалось сделать упреждающий маневр, и тогда стаксель начинал оглушительно хлопать, а водяные валы перекатывались через палубу, снедаемые жаждой сначала подранить яхту, развернув бортом к волне, а потом добить ее, раскроив корпус.

Выдерживать курс было непросто, и вскоре Говард чувствовал себя так, будто побывал спарринг-партнером у чемпиона мира по боксу в тяжелом весе. И тот отделал его так, что живого места не осталось. Однако Говард держался, да и «Снежинка» старалась, одолевая волну за волной, не желая подводить безмерно уставшего рулевого.

На исходе шестого часа этой дикой скачки по пенным гребням, Говард услышал нарастающий рев — так же страшно, наверное, в свое время ревели трубы Иерихона.

Он обернулся.

На яхту надвигалась бродячая волна-убийца!

Возникшая из сложения двигающихся в разных направлениях водяных пиков, «бродяга» была раз в пять выше любой из волн, до того терзавших «Снежинку». Водяная махина вздымалась за кормой яхты, грозя подмять и прессом в тысячи тонн раздавить, уничтожить это жалкое творение человеческого ума, вдруг возникшее на ее всесокрушающем пути.

Говард вцепился в румпель, удерживая яхту кормой к волне, и вжался спиной в стенку кокпита. Он смотрел, как вздымается волна-убийца. Будто завороженный, он не мог отвести глаз от этого кошмарного и одновременно чарующего зрелища. Вот она уже в полнеба, вот уже от неба ничего не осталось, ни единого лоскутка. Только вода, кружево пены и раздирающий барабанные перепонки грохот. Сейчас «убийца» обрушится…

И она обрушилась!

Говарда вышвырнуло из кокпита. Он барахтался в воде, не зная, где верх, где низ, и тут «Снежинка», дрожавшая будто в ознобе, стала всплывать. И всплыла, освободившись от мертвенных объятий океана.

На четвереньках пробравшись к румпелю, Говард попытался развернуть яхту, но это ему не удалось. Волны с грохотом бились в ее борт. Изорванный стаксель полоскался в порывах ветра, не давая тяги.

Надо было срочно выбрасывать плавучий якорь²⁸.

Говорят, человеку неведом предел его прочности. А Говард и не собирался сдаваться. Он еще поборется, он еще поглядит, где она — та черта, за которой опускаются руки и смерть принимается как избавление. Только бы яхта выдержала…

Он откинул крышку специального контейнера на корме и достал плавучий якорь. Не успел он закрепить его тросом, как услышал за спиной зловещий треск. Обернувшись и подняв голову, он увидел переломленную краспицу²⁹. Просвистел лопнувший ахтерштаг³⁰. Через секунду мачта, как подрубленная, повалилась вперед.

«Снежинка» накренилась, Говард упал, выпустив плавучий якорь из рук. Тот кувыркнулся по палубе и улетел за борт.

В любой момент яхта могла перевернуться и затонуть. Говард выхватил нож — тот самый, «память об Англии». Он привык к нему и всегда держал при себе — на ремешке у пояса, естественно, не как сувенир, а как необходимейшую в плавании на паруснике вещь. Послушное пружине, отточенное до остроты бритвы лезвие спринг-найфа выскочило из ручки, и Говард стал кромсать сплетенные из синтетических нитей снасти, удерживающие мачту возле яхты. Но против стальных жил нож был бессилен. Говард пустил в ход кусачки, тоже пристегнутые к поясу. Вот поддалась последняя жила, и, освободившись от непосильного груза, «Сне жинка» заплясала на волнах, словно необъезженная лошадь, норовящая сбросить седока.

— Ты ковбой! — сказал Матти.

— Почему ковбой?

— Они все тупые. Или сумасшедшие. Тебе что, острых ощущений не хватает? Слетай в Лас-Вегас, спусти в казино тысчонку-другую, разогрей кровь. Не вдохновляет? Тогда мотани куда-нибудь в дебри — на Аляску, в Амазонию, в пустыню Калахари, на худой конец в Йеллоустонский национальный парк. Хочешь — с Мэри, а хочешь покуролесить напоследок перед свадьбой — прихвати девчонку посимпатичнее, покувыркайтесь там, пристрели пару оленей, поймай десяток лососей — и назад.

— Не хочу.

— Ну чего тебе надо? Чего не хватает? Мэри достала? Так брось ее! Ты жених завидный, только мигнуть — налетят, облепят, вздохнуть не дадут. Работа? Побойся Бога! Где еще такую найдешь? Дом, машина, яхта — на все хватает. Через пару лет место в правлении банка. И все это ты отправишь псу под хвост? Ха! Кого ты пытаешься обмануть?

— Но я же объяснил!

— Что ты объяснил? Ты ничего не объяснил. Я сижу в этом проклятом Айдахо, разбираюсь с бумагами и кретинами из нашего филиала и вдруг получаю послание по электронной почте. Мол, так и так, его величество Говард Баро имеет честь сообщить своему лучшему другу Матиасу Болтону, что он покидает банк и уезжает из Чикаго, потому что ему все надоело. И ты считаешь это объяснением? Я — нет. Я хватаю трубку, я звоню тебе, я спрашиваю, что случилось, а в ответ слышу какой-то детский лепет. О’кей, не все можно доверить компьютеру и мобильной связи. Я мчусь в аэропорт и лечу в Чикаго. В офисе тебя нет, но полным-полно слухов, что ты затеваешь какой-то бизнес на стороне, но делаешь это в строжайшей тайне, пичкая окружающих сказочками о сладости безделья. В это, разумеется, никто не верит. Я тоже не верю, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы принять весь этот бред за чистую монету. Я отправляюсь в «Эльдорадо» и нахожу тебя здесь со стаканом «Чивас Ригал» в руке. Я спрашиваю, что стряслось, что произошло такого-эдакого за время моего отсутствия. И что же? Вместо правды ты несешь околесицу.

— Но, Матти, я ухожу из банка не для того, чтобы открыть собственное дело. Просто ухожу. Буду жить, ходить на яхте…

Друг поставил стакан на стол — так, что виски выплеснулось, а кусочки льда возмущенно звякнули.

— Это я уже слышал. Значит, продолжаешь темнить… Ну, допустим, все так и есть. Ты уходишь… А что скажет об этом Мэри? Думаешь, она обрадуется, что отныне ты не будешь делить свое внимание между без пяти минут супругой и работой, а принадлежать ей и только ей? Учти, она девушка здравомыслящая, практичная, ей твое решение может оказаться не по вкусу. Ладно, не будем о Мэри. За ее будущее можно не беспокоиться: папаша Хиггинс купается в миллионах и любимую дочурку без опеки не оставит. Не будем и о твоей матери, женщине состоятельной, хотя так волновать ее на старости лет жестоко. С этим-то ты согласен? Но не будем о них. Поговорим обо мне. Ты вспомнил о своем верном друге Матти, когда заявлял руководству о своем уходе? Ты хоть понимаешь, что кидаешь меня на растерзание хищникам? Я не такой умный, как ты, я на двадцать ходов вперед просчитывать не умею. Все, что у меня есть, это наша дружба, твоя поддержка плюс чуть-чуть врожденного обаяния, на котором, увы, далеко не уедешь! Это ведь твоя заслуга, что я оказался рядом с тобой. Кем я был? Сержантом, в подчинении у которого был не самый худший солдат американской армии Говард Баро. Мы вдвоем глотали кувейтскую пыль, мы пили мерзкую, обеззараженную таблетками воду из пустынных колодцев, чей привкус до сих пор на моих губах. Когда ты вывихнул ногу, я тащил тебя на загривке по пескам и не рассчитывал на благодарность. Но три года спустя ты нашел меня, ты уговорил меня уйти из армии, ты оплатил мою учебу в колледже, прельстив радужными перспективами. Наконец, ты взял меня в банк. За твоей спиной мне было так спокойно, что я даже перестал беспокоиться о будущем, оно казалось радужным. И вот ты уходишь… Да ты понимаешь, Говард, что через неделю после твоего официального ухода от меня и косточек не останется? Сожрут и не подавятся. И что дальше, что меня ждет? У меня пока нет ни достаточного опыта, ни веса, ни имени, чтобы найти работу не хуже той, с которой меня выставили. И у меня нет такого счета в банке, как у тебя. Я не могу позволить себе побездельничать год-другой, тихо-мирно ожидая, когда судьба вознаградит меня золотым слитком за терпение и покорность. Я должен работать и зарабатывать на жизнь! Но это ты, Говард, приучил меня к дорогим винам, хорошим машинам и хорошеньким женщинам, клубной карте и гаванским сигарам по 60 долларов за штуку. Ты виноват в том, что я не хочу возвращаться назад, к уличным проституткам, малолитражкам и «Лаки страйк» без фильтра. Назад мне путь заказан! Ты приручил меня, а теперь бросаешь.

— Извини.

Одним глотком Матти Болтон допил виски, встал и бросил зло:

— Засунь свои извинения в зад!

— Постой, — сказал Говард. — Я расскажу тебе о сестре.

— О какой сестре?

— О Кристине.

— Оставь. Надоел старый друг — так и скажи. Нечего приплетать сюда какую-то сестру. У тебя нет сестры!

— Уже нет.

— И не было. Хочешь темнить — развлекайся. Но без меня!

Матти резко повернулся и направился к выходу. На ходу он

кивнул бармену, который с непроницаемым лицом протирал за стойкой пузатые бокалы. Можно было не сомневаться, сегодня же подробности разговора двух приятелей, двух бывших приятелей, станут достоянием всех членов клуба «Эльдорадо».

Говард достал сигарету и закурил. Он думал о том, почему раньше не говорил Матти о Кристине. Почему он вообще никому о ней не говорил? Наверное, потому что это было очень личное. Бесценное и хрупкое, как пережившая века книга с откровениями древних. Прикосновение чужих пальцев могло повредить страницы, перелистывать их мог только он, Говард Баро, лишь у него было такое право.

Умолчал он и о том, что сегодня последний день, когда он может с полным правом пребывать во владениях «Эльдорадо». Играть в гольф отныне ему предстоит на другой площадке, пить виски в другом заведении. «Снежинку» правление предписало увести от причала клуба в течение недели.

И о своих планах на будущее — настоящих — он тоже не сказал Матти. По той же причине: это его дело, только его! Кто знает, с какими трудностями ему придется столкнуться. Не исключено, что это окажется самым опасным предприятием в его^жизни. Хотя и не должно, но может. Конечно, бывший сержант армии США Матиас Болтон не трус, что не раз доказал во время «войны в заливе», но разве это основание, чтобы подвергать друга риску?

Риск был велик и теперь, когда мачту отбросило от яхты. Упустив возможность перехлестывать через борта «Снежинки», волны облизывали их недовольным жадным шипением. Но Говард понимал: если появится еще одна «убийца» — яхта не устоит, ее опрокинет и «Снежинка» отправится на дно. И он вместе с ней. Если, конечно, будет вот так сидеть, сжимая в руке кусачки, и ждать у моря погоды. Не дождется.

— Дьявол!

Оскальзываясь и хватаясь за снасти, Говард пробрался в кокпит и поднял пластиковую крышку, оберегающую панель приборов от брызг. Указательным пальцем коснулся кнопки стартера.

Правилами гонки категорически воспрещалось, помимо парусов, пользоваться любым другим движителем. Если он воспользуется мотором, чтобы развернуть покалеченную яхту носом к волне, это будет автоматически означать, что для него гонка закончена. Он не пытался победить, но все равно обидно. Хотя без мачты ему так и так не на что рассчитывать. И вообще, речь уже не о гонке, не о спорте или реноме яхтсмена, речь о выживании…

Он надавил на кнопку. Несколько раз чихнув, мотор уверенно набрал обороты. Говард перевел рычаг сцепления в нижнее положение и, почувствовав вибрацию винта, развернул яхту.

Не желая утяжелять и без того перегруженную «Снежинку», Говард взял на борт столько топлива, сколько было необходимо для подзарядки аккумуляторов и работы питающейся от генератора рации. Другими словами, в его распоряжении семь-восемь часов хода под мотором, а этого явно недостаточно, чтобы оказаться за границами этого пекла.

Если бы уцелел гик! Тогда он мог бы, превратив его в мачту, поднять какой-нибудь парус. Увы, рангоут «Снежинки» бултыхался сейчас где-то справа по борту. Или слева… Впрочем, втащить гик на яхту при таком волнении ему вряд ли по силам. Попробовать, разумеется, можно, тем более у него есть лебедки, но ведь рангоут сначала надо найти в этих чертовых волнах, а это то же самое, как найти блоху под хвостом у пуделя. Нереально.

Что еще? Роль мачты-карлицы может сыграть рей³¹ спинакера, сейчас закрепленный на палубе, но чтобы установить его, растянув вантами³² и штагами, нужен если не штиль, то хотя бы временное перемирие в океанских пределах. На такую милость со стороны Атлантики, впрочем, лучше не рассчитывать.

Идея с реем спинакера показалась Говарду все же достаточно перспективной, но это дело будущего. Пока же надлежит экономить горючее, а добиться этого можно, лишь выбросив плавучий якорь и выключив двигатель. Но проблема в том, что, сломавшись почти у самого основания, мачта зацепила и утащила с собой контейнер со спасательными жилетами и запасным плавучим якорем. И еще она напрочь снесла спутниковую тарелку.

Говарду понадобилось двадцать минут, чтобы соорудить из двух алюминиевых труб и спального мешка жалкое его подобие. Брошенное в воду, это убогое изделие все же не позволяло «Снежинке» развернуться бортом к волне, и Говард, удовлетворенно вздохнув, остановил мотор. А потом вздохнул с горечью. Эта штуковина за кормой долго не продержится. Придется опять запускать двигатель, сжигая драгоценное топливо, которое кончится раньше, чем кончится шторм. И тогда у него будет столько проблем, что не останется времени подумать о всяких глупостях вроде прощального поцелуя, которым красавица награждает героя, прежде чем он даст дуба. Но пока у него есть время.

Говард подумал о Мэри.

— Я так не могу.

Это было противно ее сущности. Легкомыслие казалось Мэри Клариссе Хиггинс грехом столь же тяжким, как гордыня и ложь. Ее жених оказался порочным человеком. Какой ужас!

Естественно, она осудила его безответственный поступок, заявив, что не может, не имеет права связывать с ним судьбу. Неизвестность, неопределенность — это не тот фундамент, на котором она готова строить семейные отношения.

— Прощай, Говард!

Для него это было как удар в челюсть, вышибающий мысли и зажигающий звезды перед глазами. Несколько дней Говард ходил сам не свой, а когда к нему вернулась способность рассуждать здраво, он взглянул на свои отношения с несостоявшейся миссис Баро под другим углом и понял, что ему здорово повезло. Ведь он и Мэри совершенно разные люди, а значит, рано или поздно все равно бы распрощались, пройдя через изматывающую процедуру развода. Так уж лучше раньше… Придя к такому выводу, он вдруг успокоился, а успокоившись, сделал еще один шаг, задумавшись, а что, собственно, привлекло его в свое время в этой длинноногой, как кукла Барби, и такой же голубоглазой блондинке? А вот это и привлекло — платиновые локоны и точеная фигурка. Плюс тщеславие собственника-самца. С Мэри было приятно появляться на публике: мужчины бросали на него завистливые, а на нее — жадные взгляды. А он, идиот, пыжился при этом от удовольствия. Ну как же — мое!

Теперь больше ничто не удерживало его в Чикаго. Говард продал дом с видом на озеро Мичиган и перегнал яхту в Атлантику, найдя убежище для «Снежинки» и жилище для себя в Портсмуте, не том индустриальном, что в Виргинии, а маленьком и словно отутюженном городке Новой Англии, расположенном на самой границе штата Мэн.

После шумного грязного мегаполиса тихий прилизанный Портсмут показался ему раем земным. Никаких потрясений, темп жизни иной — размеренный. И люди другие: ни салонных острословов, ни припадочных брокеров и подозрительных клиентов, ни вдохновенных прожектеров и платиновых красавиц… Вокруг чопорные потомки первых поселенцев, сдержанность которых обещала существование, не отягощенное досужим любопытством и плохо скрываемым недоумением по поводу его нетипичного, вызывающего поведения. Изъясняясь приземленным языком, чихать жители Портсмута хотели на Говарда Баро, и Говарда это устраивало.

Каждое утро, если не ночевал на яхте, он выходил из дома, где купил небольшую двухкомнатную квартиру, окна которой смотрели на ухоженный садик, спускался к городской набережной и шел по ней к гавани, где его ждала «Снежинка».

Океан звал его. Плавая до того по Великим Озерам, Говард и не предполагал, что бескрайний водный простор может так зачаровывать. Он побывал на Ньюфаундленде и Бермудских островах, в Коста-Рике, дважды плавал на Багамы и трижды во Флориду. Разумеется, в одиночку, что вовсе не говорило о том, что он стал законченным мизантропом с вечно кислым выражением лица. Говард был завсегдатаем пирушек, устраиваемых яхтсменами. Он любил посидеть в экзотических портовых кабачках за кружкой пива со случайным собеседником. Замыкался он лишь тогда, когда визави вдруг принимался толковать о том, что жить надо так-то и так-то. Эту проблему Говард хотел решить без посторонней помощи. Так говорила Кристина… В советчики он был согласен взять только Атлантику.

У него было достаточно средств, чтобы год за годом плавать по южным морям, но он возвращался в Портсмут. Его жизнь только со стороны казалась безоблачным существованием убежденного гедониста, готового вкушать лишь радости бытия. У него была тайна, в которую, помимо него, был посвящен лишь один человек — Нельсон Хьюэлл.

С этим чернокожим гигантом Говард работал в одном банке. Хьюэлл трудился в вычислительном центре и слыл бунтарем-анархистом. В банке о своих взглядах он не распространялся, но тот факт, что Хьюэлл периодически оказывался в полицейском участке, говорил о многом. Нельсон участвовал во всех маршах протеста, кто бы их ни организовывал, потому что он был против… против правительства, против внешней и внутренней политики США, против всех войн на планете Земля, будь они трижды освободительными, против загрязнения окружающей среды и закрытия предприятий, против безработицы и ограничений на ввоз дешевой иностранной рабсилы.

Он был против! Это было его неотъемлемое конституционное право, и он пользовался этим правом на все сто процентов, готовый отстаивать его всеми возможными способами вплоть до кулаков. А учитывая размер кулаков Нельсона Хыоэлла, совсем не удивительно, что полицейские с завидной периодичностью пытались упрятать его за решетку. Однако руководство банка вносило залог, оплачивало адвоката, и Нельсон возвращался к своим прямым обязанностям системного программиста. Очень хорошего программиста, можно сказать, бесценного. Такими специалистами не бросаются, таких специалистов берегут, холят и лелеют, закрывая глаза на их большие и маленькие прегрешения, даже на вольнодумство.

После похорон Кристины прошло около недели, и Говард убедился, что сам справиться с задуманным не сможет, не та квалификация. И он отправился к Хьюэллу.

— Нельсон, не позавтракать ли нам вместе?

Негр, а если говорить политкорректно — афроамериканец, оторвался от монитора. Посмотрел спокойно и безразлично.

— Мистер Баро, я завтракаю там, где не ступает нога белого человека.

— Тогда я буду первопроходцем.

Хьюэлл его испытывал, и делал это умело. Кафе, адрес которого он назвал, Говард насилу нашел. От банка — два шага, а кажется — другой мир. Закопченные стены давно закрытых скотобоен, описанных в одном из романов знаменитым «разгребателем грязи» Эптоном Синклером. Мусор на мостовой. Старухи в плетеных креслах у подъездов. На баскетбольной площадке подростки в безразмерных штанах и вязаных шапочках лениво стучат мячом об асфальт. А другие юнцы, кучкуясь на углах, готовы снабдить каждого желающего дозой чистейшего «крэка», по сравнению с которым героин — чупа-чупс на палочке. И ни одного белого! Африка!

Говард остановил машину у входа в кафе и с тяжелым сердцем запер ее, отнюдь не уверенный, что к его возвращению «Мустанг» будет стоять на этом месте.

Когда он вошел в кафе, там установилась тишина. Десятка полтора афроамериканцев с неприязнью разглядывали его. Пришельцев здесь не любили. Этот район, это кафе, все кварталы вокруг — это «черная» территория!

Один из посетителей у стойки, в темных очках и зеленом пиджаке поверх красной шелковой рубашки, сполз с высокого табурета и направился к Говарду. На ходу он небрежно откинул полу пиджака, демонстрируя рукоять пистолета, засунутого за пояс.

— Это ко мне, Джимми, — раздался властный голос.

Хьюэлл выступил из угла и поманил Говарда.

— Здравствуйте, Нельсон, — сказал Говард, усаживаясь за столик.

Программист скрестил руки на груди.

— Ну?

— Я предлагаю вам работу. Необычную работу…

Говард рассказал все, почти все. Выслушав его, Хьюэлл пробасил:

— Вы предлагаете мне это, потому что не можете без меня обойтись?

— Не совсем так, Нельсон, хороших электронщиков много. Только, боюсь, не всем это дело придется по вкусу.

— А во мне, значит, вы уверены.

— В вас уверен. И не хочу ошибиться.

Программист взял гамбургер, откусил сразу половину и стал задумчиво жевать. Проглотив, обтер губы тыльной стороной ладони и сказал:

— Сколько, по-вашему, это займет времени?

— Не знаю, — честно ответил Говард.

— Как вы вообще это представляете?

— В смысле?

— Вы не сможете платить мне столько же, сколько я получаю сейчас.

— Не смогу. Но я и не призываю вас последовать моему примеру. Вы, должно быть, слышали, что я ухожу из банка?

— Нет.

— Странно. А у меня сложилось впечатление, что все только об этом и говорят. Да, я ухожу. Более того, я уезжаю из Чикаго, Знаете, Нельсон, я уже почти ненавижу этот город.

— Он мало кому нравится.

— Я еду в Портсмут и уже договорился с риелторской конторой о покупке квартиры. Что касается вас, то, полагаю, исключительно в свободное от службы и… — Говард улыбнулся, — общественной деятельности время вы могли бы попробовать на зуб мою задачку. Естественно, не безвозмездно.

— Денег я с вас не возьму. Воздаяние негодяю по делам его должно быть бескорыстным. Лишь тогда оно справедливо.

— Значит, вы беретесь?

— Берусь. Однако, мистер Баро, сказанное мной вовсе не означает, что у вас не будет расходов. Мне понадобится специальное оборудование, также вы будете оплачивать мои поездки в Портсмут. Сообщать о проделанной работе я буду при личных встречах. Тогда же мы будем обговаривать следующие этапы операции.

— Но существует мобильная связь. Есть электронная почта… Это вполне надежно.

— Разумеется. Но личные контакты — мое категорическое условие. К тому же это обойдется вам много дешевле, нежели почасовая оплата программиста моей квалификации.

— И все же я не понимаю.

— Все просто, мистер Баро, проще некуда. Думаете, вам одному хочется сбежать отсюда? Мне тоже здесь душно. Меня тоже тянет на волю. А тут такая возможность…

Говард рассмеялся:

— Принимается. Только, пожалуйста, предупреждайте загодя о своих визитах. Я не собираюсь сидеть в четырех стенах. Подозреваю, что большую часть времени я буду проводить на яхте. Звоните на мобильный телефон или на спутниковый, присылайте «мыло» — и я в вашем распоряжении. Кстати, жить в Портсмуте вы можете у меня. Опять же экономия.

— Вы, белые, так расчетливы, что это не внушает уважения. — Хьюэлл ухмыльнулся, давая понять, что шутит.

Час спустя Говард вышел из кафе, провожаемый неприязненным взглядом негра, то бишь афроамериканца в зеленом пиджаке. Машины у тротуара не было.

— Жалко? — спросил Хьюэлл, появляясь в дверях. — Автомобиль вам вернут. Об этом я позабочусь; в конце концов, мы теперь партнеры.

Программист подозвал к себе паренька, сосредоточенно поглощавшего чипсы около тележки мороженщика, и что-то ему сказал. Паренек скрылся за углом, и через минуту оттуда появился «Мустанг» Говарда.

— Чикаго, — сказал Нельсон Хьюэлл. — Тут свои законы.

Говард сел за руль. Он был доволен. Он не ожидал, что его план, казавшийся сырым, хлипким и в силу этого трудноосуществимым, так быстро начнет обретать стройность. Он даже начинал верить в то, что ему удастся выполнить задуманное.

Атлантика взбесилась. Волны взлетали вверх, ветер неистовствовал, молнии полосовали небо, и ни конца ни края этому безумию видно не было. Но смешной — в голубой цветочек, еще Мэри подарок, — спальный мешок оберегал «Снежинку» от самого худшего. До поры.

Говард спустился в каюту. Спутниковый телефон без тарелки — груда дорогого железа, и он подсел к рации. Надев наушники, Говард еще раз взвесил все «за» — их было много — и «против», которых практически не нашлось, потом повернул рукоятку включения, подумав, что проигрывать тоже надо уметь и что он таким умением похвастаться не может.

Он хотел подать сигнал «SOS». Но, конечно, не сейчас, чуть погодя, когда альтернативы не будет. А пока надо проверить, как работает рация.

Судьба распорядилась по-своему, избавив человека от терзаний нелегким выбором. Рация безмолвствовала.

Говард проверил питание — ток шел. Снова покрутил верньеры настройки — тишина. Отогнув пружинные пластины, он ухватился за хромированные скобы по бокам рации, потянул… Тяжелая металлическая коробка нехотя вывернулась из обклеенного пористой резиной углубления, и Говард увидел стальной стержень, насквозь пропоровший стенку рубки и изуродовавший заднюю стенку рации. Откуда он взялся, оставалось лишь догадываться. Ничего даже отдаленно похожего Говард на «Снежинке» не встречал. Вот, пожалуйста, еще один фокус океана, еще одна загадка, на которые он такой мастак.

Яхта накренилась, рыскнула в сторону и, соскользнув с волны, получила сильнейший удар в левый борт. Говард еле устоял на ногах, тем не менее уже пять секунд спустя он был в кокпите. Так и есть: сорвало плавучий якорь. Прощай, ткань в цветочек.

Говард снова завел движок. Развернул яхту. Готовый в любой момент кинуться к румпелю, он смотал трос, нацепил на раму парусиновый чехол от генуи и бросил импровизированный якорь в воду. Тот исчез в волнах и вынырнул далеко позади «Снежинки». Канат натянулся, тормозя и удерживая яхту кормой к волне. Говард остановил двигатель.

Что ж, пора воспользоваться сигнальным буем, находящимся на спасательном плоту и в автоматическом режиме подающим призывные «три точки-три тире-три точки».

Уже не теша себя иллюзиями, что сможет самостоятельно справиться с проблемой выживания, Говард включил буй.

Хьюэлл был фантастически талантливым электронщиком. То, перед чем спасовал Говард, для него оказалось сущим пустяком. Еще до отъезда в Портсмут Говард знал о Джозефе Марлоу больше, чем все государственные органы Соединенных Штатов. Потому что из-за ведомственных распрей они утаивали добытые сведения, вместо того чтобы делиться ими. Как заправский хакер, Нельсон Хьюэлл взломал пароли, обошел ловушки и проник в базы данных. Там он основательно покопался, кое-что скопировал и представил первые результаты своего труда Говарду. Ознакомившись с информацией, тот пришел к выводу, что ранее выбранный им путь — единственно верный, но долгий и трудный.

Желание отомстить Марлоу, который, если вдуматься, был истинным виновником гибели его сестры, возникло у Говарда сразу же после смерти Кристины. Но как это сделать?

Убить…

Убить, конечно, можно. Даже, наверное, не очень сложно. Все-таки не президент США или компании «Дженерал Электрик», вокруг которых телохранителей больше, чем трески у берегов Ньюфаундленда. Более того, смерти Джозеф Марлоу явно заслуживал, а Говарда Баро, вот же удача, в свое время из желторотого юнца превратили в неплохого снайпера. На деньги американских налогоплательщиков, между прочим, превратили. В Форт-Брэгге³³ этими фокусами давно занимаются. И с успехом.

Да, убить можно. Одной тварью на земле станет меньше. Но где гарантия, что стрелка не арестуют? Не так уж беспомощна полиция, как об этом пишут газеты и кричит телевидение. Он, естественно, будет доказывать, что его руками вершился суд Божий, однако суд земной, естественно, оставит это заявление без внимания и влепит срок. А Говарду совсем не улыбалось неопределенно долго видеть небо исключительно в клеточку.

И еще момент. Одно дело — убивать на войне, пусть даже такой странной, какой была «война в заливе», и совсем другое — хладнокровно послать пулю в человека, вкушающего утренний кофе на террасе собственного дома или выходящего из машины посреди мирного города. Даже если этот человек подонок, каких поискать это совсем другое дело.

Значит, убийство не проходит. Значит, нужно сделать так, чтобы Джозефа Марлоу покарало правосудие, до сей поры относящееся к нему неоправданно лояльно.

Говард не сомневался, что у Марлоу такой криминальный багаж, такое бурное прошлое, что на пятьдесят лет без права помилования хватит с избытком. Он виновен перед людьми и перед Господом! Надо лишь найти доказательства его вины.

Все, решено. Но с чего начать? Отправиться на Западное побережье и примерить личину частного детектива? Наивно. Его тут же вычислят и, чего доброго, привлекут к ответственности за вмешательство в частную жизнь. Нет, ему уютнее в тени.

Но с чего-то же надо начинать!

Говард подсел к компьютеру и выудил из «всемирной паутины» все, что в ней имелось касательно предпринимателя из Калифорнии Джозефа Марлоу.

Выяснилось, что сей добропорядочный американец, владелец сети придорожных закусочных, субсидирует научные изыскания в области нейрохирургии, перечисляет деньги в университетскую библиотеку и фонд защиты дельфинов, содержит детскую бейсбольную команду и, будучи убежденным консерватором, активно участвует в политической жизни штата.

Это было его «официальное» лицо. Что же касается истинного, то в Сети имелись несколько старых газетных заметок, авторы которых с большей или меньшей степенью прозрачности намекали на связь Марлоу с криминальным миром. Одна статья, видимо, та самая, о которой говорила Кристина, и вовсе содержала ничем не прикрытые обвинения. Говард «пролистал» электронную версию газеты и вскоре обнаружил некролог со слезными восхвалениями талантов попавшего в автомобильную катастрофу журналиста. Больше, как ни искал, он не нашел примеров профессиональной честности, за которую поплатился автор разгромной статьи. Урок, преподанный Джозефом Марлоу, пошел впрок.

Еще Кристина говорила о подозрениях полиции. Об этом в прессе вообще не было упоминаний. Видимо, сестра воспользовалась какими-то особыми источниками информации — может быть, позвонила кому-то из давних знакомых, с кем когда-то хипповала в коммуне под Сакраменто.

Три вечера подряд Говард, как слепой котенок, тыкался в электронные двери различных учреждений, и всякий раз они оказывались замкнуты паролями, и ни с его дилетантским умением было пытаться отодвинуть эти засовы. Тут нужен был специалист!

…Хьюэлл дождался, когда Говард отложит распечатки, и сказал:

— Пока порадовать вас нечем. Не замешан, не привлекался… Так, мелкие прегрешения, которые покрылись плесенью от срока давности.

Говард убрал бумаги в кейс.

— Вы сказали «пока», Нельсон. Какие у нас шансы?

— У нас?

— Вы же сами назвали нас партнерами.

— Назвал. Вы не собираетесь отступаться, мистер Баро?

— Нет.

— Это мне нравится. А вот Джозеф Марлоу мне, напротив, очень не нравится. Очень! И не только из-за истории, которую вы мне поведали. Чем больше я сидел в Сети, чем больше узнавал о Марлоу, тем отвратительнее для меня становился этот тип. Ваша сестра — не единственная его жертва. На его совести много загубленных душ. Я согласился помочь вам отчасти из интереса, теперь же это и для меня дело чести. И я не отступлюсь, даже если вы пойдете на попятную.

— Повторяю, об этом можете не беспокоиться.

Хьюэлл помолчал, потом продолжил:

— Не уверен, совсем не уверен, что нам удастся привлечь Марлоу к ответственности за уголовно наказуемые дела.

— Контрабанда оружия к ним относится, — заметил Говард. — И я не сомневаюсь, что он продолжает этим заниматься.

— У меня тоже нет сомнений. Но Марлоу осторожен. Времена, когда он сам нанимал курьеров и расплачивался с ними, наверняка канули в прошлое. Сейчас он птица высокого полета. У него есть люди, которые выполняют всю «черновую» работу.

— Да, скорее всего. Но что же тогда…

— Скажите, мистер Баро, что для вас главное: чтобы Марлоу сел в тюрьму за контрабанду или чтобы он просто сел в тюрьму?

— Второе. За что он будет отбывать срок, это не так важно.

— Я тоже так думаю. Поэтому я вспомнил, как прищучили Аль Капоне. Этого мафиози смогли повязать и отправить в тюрьму Алькатрас, на остров в бухте Сан-Франциско, не за убийства, подпольную торговлю спиртным и организацию преступного сообщества, а за неуплату налогов. Улавливаете? Чем не вариант? Вы. же толковый финансист, мистер Баро, тут вам и карты в руки.

— Но я никогда не занимался налоговым законодательством. В колледже нам давали лишь основы.

— Придется овладеть. Я буду поставлять данные, а вы анализируйте их, сводите воедино. Этот подонок не может играть честно, это же ясно. Где-то, в чем-то он мошенничает, подправляет цифры, ведет двойную бухгалтерию. А его показная благотворительность на то и направлена, чтобы укрыть доходы от торговли оружием, отмыть грязные деньги. Ваша задача — подцепить Марлоу на крючок, а потом мы «сольем» информацию кому следует. Правда, все это займет много времени.

— Временем я располагаю, — успокоил собеседника Говард. — К тому же я считал бы себя последним негодяем, лишив вас возможности навещать славный город Портсмут.

Нельсон Хьюэлл хмыкнул одобрительно:

— Такой исход меня бы огорчил. Когда вы уезжаете?

— Через два дня. Как обустроюсь, вернусь в Чикаго за яхтой. Когда мы встретимся снова?

— Полагаю, уже в Портсмуте. Залезть в компьютеры Марлоу будет потруднее, чем в архивы налоговиков. Не знаю, сколько мне на это потребуется, но быстрых успехов не обещаю.

Говард кивнул:

— Что ж, в Портсмуте так в Портсмуте. Там спокойно, тихо. Хотя, признаться, я уже начал привыкать и к этому месту наших встреч.

Он поднял голову и встретился глазами с афроамериканцем в зеленом пиджаке. Тот явно был местным завсегдатаем. Говард улыбнулся, и афроамериканец улыбнулся ему в ответ. Говард улыбнулся еще шире.

— Не обольщайтесь, — осадил его Хьюэлл. — За своего вас тут пока не приняли. Для этого нужно тут жить и, желательно, сменить цвет кожи. Но за свой «Мустанг» вы можете не беспокоиться.

Так и оказалось, автомобиль теперь спокойно дожидался своего владельца. Говард попрощался с Хьюэлл ом и отправился домой. Надо было проследить за грузчиками, пакующими вещи.

Через неделю он уже был жителем Портсмута, а еще месяц спустя встречал там Хьюэлла.

— Добро пожаловать, Нельсон.

Хьюэлл поселился у него. Вечер они посвятили разбору привезенных из Чикаго бумаг. Как он их добыл, в такие мелочи программист не вдавался, памятуя о малой компьютерной продвинутости своего партнера.

— Ладно, разберемся, — сказал Говард.

— А я буду подбрасывать вам работенки, — пообещал программист. — Яхту свою мне покажете?

Оказалось, Хьюэлл разбирается в крейсерских яхтах, поэтому его высокая оценка «Снежинки» не могла не порадовать Говарда.

Они вышли в море. Хьюэлл умело управлялся со шкотами. Говард был на руле. Напарники!

Программист уехал на следующий день, пообещав дать о себе знать через месяц, а Говард отправился в свое первое дальнее одиночное плавание.

Так и повелось. Хьюэлл приезжал в Портсмут, вручал Говарду очередную порцию документов, и они отправлялись в гавань.

Потребовалось больше года на то, чтобы Говард нащупал в защите Джозефа Марлоу уязвимые места. Еще несколько месяцев кропотливой работы, и они были готовы предоставить инспекторам налоговой полиции целый пакет уличающих недобросовестного налогоплательщика сведений. Господину Марлоу предстояло изрядно поволноваться. Потому что это Америка, в ней могут простить многое, но никогда — обман государства!

— Когда? — спросил Нельсон Хьюэлл.

— Завтра. Нам удастся сохранить анонимность?

— Обижаете, мистер Баро. Никто не будет знать, откуда поступили сведения. Мы останемся в стороне.

— Это хорошо. Но вот о чем я подумал. Не сомневаюсь, что Марлоу окружит себя самыми лучшими адвокатами, а те посоветуют клиенту вовсю использовать его имидж щедрого спонсора. Не заняться ли нам разрушением этого образа джентльмена?

— То есть соответствующим образом подготовить общественное мнение?

— Именно. Мы накопали на Марлоу столько, что с этим не будет проблем. Правда, ни одно из обвинений, кроме утаивания налогов, у нас ничем не подкреплено, однако с вашими способностями…

— Вы предлагаете мне превратиться в некое подобие спамера, — догадался Хьюэлл. — Только они забивают электронные почтовые ящики рекламным мусором, а я должен буду нашпиговать компьютеры калифорнийцев компроматом на Марлоу. Что-то отфильтруется, но что-то обязательно пролезет… Забавно. Полагаю, пользователям будет небезынтересно узнать, что этот господин был гуру у одурманенных зельем юнцов, участвовал в оргиях с малолетками и на заре своей карьеры приторговывал крадеными автомобилями. Что ж, можно попробовать.

Хьюэлл попробовал, и у него получилось. Говард с интересом следил за тем, как в Калифорнии разгорается нешуточный скандал. Против Джозефа Марлоу было выдвинуто обвинение в уклонении от уплаты налогов.

Вступившиеся было за своего благодетеля ректор университета и тренер бейсбольной команды вскоре пожалели об этом. Они бледнели и краснели, когда журналисты, почуяв запах жареного, стали наседать на них с каверзными, но безупречными с точки зрения стиля вопросами: «Вы полагаете уместным пополнять библиотеку на средства человека, потворствовавшего наркоманам?» или «Как вы относитесь к педофилии?»

В общем, Марлоу приходилось несладко. И это еще мягко сказано. Дело, впрочем, обещало быть долгим, поскольку, как и предвидел Говард, денег на юридическую защиту Джозеф Марлоу не жалел. Однако в итогах следствия он не сомневался. Вопрос был лишь в том, сколько в конечном счете Марлоу достанется лет заключения. К этому наверняка добавятся годы, которые бывший гуру получит за совращение малолетних. Соответствующие иски были поданы. Заявители, прежде не надеявшиеся на успех, почувствовали, что Джозеф Марлоу уже не так силен, как прежде, что он уязвим, что сейчас с него можно кое-что стребовать, скажем, тысяч двести долларов, а то и триста.

Говард мог торжествовать и ждать финала. Вместе с тем он вдруг почувствовал какую-то пустоту. Дело, которому он посвящал все свои мысли, оставило после себя лакуну, которую ему нечем было заполнить.

— Знаете, Говард, — сказал во время очередного приезда Хьюэлл. — Не знаю, как вы, а я себя чувствую так, будто меня поманили и обманули. Будто чего-то не хватает.

— Мы в одинаковом положении, Нельсон. Были… Потому что я придумал, чем себя занять.

— И чем же?

— Я подал заявку на участие в гонке одиночек через Атлантику.

— Та-а-к. Но, сколько я понимаю, «Снежинку» для этого надо доставить в Англию.

— Правильно понимаете.

— Пойдете своим ходом или отправите яхту сухогрузом?

— Своим, конечно. Времени у меня достаточно.

Хьюэлл запустил пятерни в свои курчавые волосы, сощурился и сказал:

— Я вот думаю, не смотаться ли и мне на берега Туманного Альбиона.

— А как же банк?

— Надоел! Изо дня в день одно и то же, и все во славу фирмы и ее правления. Я мирился с этим, но вы, мистер Баро, все испортили. Так всегда у белых с неграми. Сбили меня с пути истинного. Вы — искуситель!

— Тогда уж не я, а Джозеф Марлоу. Если бы не он…

— Пусть так. — Программист перестал терзать шевелюру. — Но и ваша вина тут есть. А загладить ее вы можете лишь одним…

Говард сообразил, что последует дальше, но прерывать программиста не стал.

— Берете меня с собой в Англию? Или как?

— Должен признаться, Нельсон, я и сам гадал, как бы поделикатнее предложить вам участие в этом приключении.

— Чего же тянули? Это занятие для настоящих мужчин! Только представьте: шторм, мачта сломана, в корпусе пробоина, еды нет, воды нет… А нам хоть бы что!

Нечаянное пророчество Хьюэлла он не раз вспоминал в эту ночь. И чертыхался. Нельсона бы сюда! Сам накаркал, пусть сам и расхлебывает.

За ночь якорь срывало еще три раза, так что Говарду приходилось снова ломать голову над тем, что еще можно натянуть на алюминиевый каркас, а затем вновь запускать двигатель. Стрелка, показывающая уровень топлива, угрожающе клонилась влево.

Утро не принесло успокоения ни океану, ни человеку: ураган и не думал стихать, а тревога так и не покинула измученного бессонницей Говарда. До ближайшего берега не одна сотня миль, горючее на нуле… ну, почти на нуле. Правда, у него в достатке и продуктов, и пресной воды. Только бы шторм стих, а там он сможет дрейфовать хоть месяц, хоть два. Глядишь, Северное пассатное течение передаст его с рук на руки Северному экваториальному и то вынесет его к Антильским островам. Или какой-нибудь корабль повстречается. Но еще вернее — его найдут, ведь радиобуй «Снежинки» скликает на помощь все радиофицированное человечество.

Последняя конструкция плавучего якоря оказалась удачной, и Говард позволил себе немного поспать, тем более что шторм, похоже, все-таки сжалился над ним, чуть пригладив волны и умерив силу ветра. В каюту, однако, путь ему был заказан, поскольку Говард не доверял до конца ни творению своих рук, ни природе. Он остался в кокпите. Натянув поверх комбинезона клеенчатый дождевик на синтепоновой подкладке, Говард немного согрелся и заснул. Впрочем, он заснул бы даже в том случае, если бы вокруг лютовал мороз: слишком устал, да и не впервой.

Пробуждение было внезапным. Какое-то настойчивое дребезжание вплеталось в привычную какофонию, состоящую из куда более громких звуков: скрипа, свиста, плеска, шипения, гула. И все же не было ничего удивительного, что он среагировал на столь незначительное добавление к общему шуму: его сознание, даже будучи погруженным в сон, фиксировало малейшее изменение обстановки.

Дребезжание доносилось из ящичка под румпелем, который яхтсмены, по примеру автомобилистов, называют «бардачком». Там лежали фонарик, ракетница, тайваньская «мыльница»… Говард откинул крышку ящичка, сунул в него руку и вытащил «воки-токи» — портативный передатчик, которым так любят пользоваться рыбаки, водители-дальнобойщики и яхтсмены, маневрирующие перед заходом в марину. Он совсем забыл о нем! А даже если бы помнил, никогда не поверил бы, что «воки-токи» еще работает, ведь его аккумуляторы он зарядил еще в Плимуте, и при такой влажности они должны были давным-давно сесть. А поди ж ты, звонит, дрожит от нетерпения, требует ответа.

Говард нажал клавишу приема.

К полудню шторм устроил перерыв на ланч: ветер поутих, волны стали более пологими. В то же время с яхтой происходило что-то непонятное, она вроде как огрузла… Андрей закрепил штурвал растяжками и спустился в каюту.

По стенам стекали ручейки конденсата. Иллюминаторы затянуло мутной пленкой, а колпак над штурвалом-дублером так запотел, что об управлении из рубки можно было забыть. Что до былого порядка — от него осталось лишь воспоминание. Запоры платяного шкафа не выдержали, дверцы распахнулись. Одежда валялась на полу, соседствуя с ложками и вилками, вылетевшими из специальных гнезд над обеденным столом, и с рассыпавшимися на страницы книгами.

Еще дома, подозревая, что где-нибудь на широте Канарских островов, в штиль, когда яхтсмену не остается иного, как, по примеру моряков минувших времен, свистеть и царапать ногтями мачту, вымаливая ветер, его навестит непрошеная гостья — ностальгия, Андрей решил подготовиться к ее посещению. Он сходил в магазин «Миллион мелодий» на Фонтанке и накупил кассет с романсами и современным русским шансоном — в меру бездарным, однако умело выдавливающим слезу у странников, находящихся вдалеке от родных пенатов. Подумав, он добавил к этому набору диски «Машины времени», «Воскресения», «Чижа»… Позаботившись таким образом об усладе слуха, он отправился на книжный развал у Дворцовой набережной и задешево набрал там малоформатных томиков в пестрых мягких обложках, уже побывавших в чьих-то руках. Остановив свой выбор именно на них, Андрей руководствовался двумя соображениями. Во-первых, все равно выбрасывать — клееным корешкам влажность противопоказана, так зачем тратиться на новые книги, не говоря уже о шедеврах полиграфии? Во-вторых, литературе серьезной, поднимающей глобальные вопросы, надо отдавать зимние вечера, когда за окном теплой комнаты воет вьюга, в дальнем же одиночном плавании уместнее щекочущая нервы беллетристика отечественного производства, позволяющая отвлечься и перенестись с безбрежных океанских просторов… Куда? Разумеется, домой, в Россию.

После смерти Сашки, после вылазки в Комарово, наконец, после визита Божедомова ему бы следовало основательно почистить свою «библиотеку», но тогда Андрею было не до того, чтобы заниматься подобными мелочами. Весь переход к берегам Англии опоясанные резиновым бинтом книжки простояли в неприкосновенности на полке над койкой. Только в Атлантике, когда «Северная птица» попала в полосу штиля, у Андрея нашлось время на то, чтобы ознакомиться с их содержанием.

Устроившись в кокпите, он включил магнитофон с записями «Зоопарка» и откупорил банку «пепси»; затем открыл кроваво-красный томик, прочитал две страницы, пролистал еще двадцать и, посильнее размахнувшись, швырнул книжку в океан. Открыл следующую — и следующая отправилась туда же.

Андрею потребовалось не больше часа, чтобы проредить свои книжные запасы. Потому что он не хотел — а таких «покетов» было большинство — и не мог читать о царящих в стране криминальном беспределе и коррупции. Причем с примерами, преподанными в самых натуралистических красках. Какая уж тут тоска по Родине! Из такой страны, погрязшей в дерьме и насилии, впору бежать без оглядки и проклясть ее перед расставанием у некогда священных рубежей.

«Но раньше-то мог! — урезонил он себя и себе же ответил: — Да, раньше мог. Читал — и не без интереса, щекотал нервы, даже в Чечне читал. А сейчас не могу. Потому что не знал, какая она страшная — мирная жизнь».

Кудря опаздывал.

— Может, он пошутил? — спросил Сашка, сидевший в своей коляске на безлюдном по причине непогоды причале и надзиравший за тем, как Андрей регулирует авторулевой. — Может, он шутит так?

— Ага, — Андрей посмотрел на друга, — есть у него такая гадостная привычка — шутить не по делу. Ему больше заняться нечем, как разъезжать по яхт-клубам и смущать порядочных спортсменов предложениями нарушить кодекс. Уж и не знаю какой именно — уголовный, административный…

— Ты-то что хохмишь? — рассердился Сашка. — Дело, между прочим, серьезное.

— Кто бы спорил. А кому от этого плохо? Сам не напрягаюсь, других не напрягаю.

Андрей выпрямился и… напрягся. К яхте шел верзила в кожаной куртке — один из тех, что вчера состоял в свите Николая Евгеньевича Кудреватых.

— Вот и пожаловали. — Сашка тоже увидел телохранителя Кудри.

Бандит подошел к трапу и стал оглядываться. Ничего не спросив, он постоял, зыркая по сторонам совиными глазками, потом потер то место, где у нормальных людей находится шея, а у него начиналась голова, словно припаянная к молодецкого разворота плечам, повернулся и зашагал обратно.

— Разведка, — сказал Андрей.

Из-за здания яхт-клуба, за которым давеча исчез шестисотый «мерин», выскочил аспидно-черный джип, утяжеленный хитрым переплетением хромированных труб у бампера. За джипом куда медленнее, с достоинством сознающего свою цену лимузина, показался «Мерседес» Кудри.

Автомобили остановились метрах в десяти от «Северной «птицы». Сначала от седоков освободился джип, явив на свет божий «разведчика» с бычьим загривком и его приятеля, столь же внушительных габаритов и тоже знакомого Андрею и Сашке по вчерашнему посещению. Телохранители подбежали к «мерину» и встали по бокам. Выждали несколько секунд, одновременно взялись за ручки и открыли дверцы.

Кудреватых был в том же длиннополом плаще. Он потянулся, разминая спину, и сказал что-то своему спутнику — вылезшему из машины с другой стороны худощавому парню в джинсах и простеньком свитере-самовязе. Тот ответил и быстро взглянул на яхту, на Андрея, на Сашку, будто прикидывал…

Андрей знал этот взгляд, по Чечне знал. Был у них там специалист, приклад винтовки которого испещряли засечки. Классный был снайпер, и взгляд у него был точь-в-точь такой же — оценивающий, прицеливающийся.

Кудреватых и парень в свитере неспешно подошли к трапу.

— Ну, Горбунов, показывай, что придумал.

Не стоило этого делать, нарываться, но Андрей не утерпел:

— Для начала — здравствуйте.

Кудреватых пошевелил губами, но ничего не сказал. У парня в свитере дернулась щека, и родинка, прижавшаяся к уголку его левого глаза, на долю секунды спряталась в складке кожи.

Андрей вытер ветошью испачканные солидолом руки:

— А говорили, что один приедете.

— Мало ли что я говорил. Сам слово сказал, сам назад взял. Моя воля. Вот его повезешь. Хочет дружок мой посмотреть, как ты его устраивать собрался.

«Надо было сразу в милицию бежать, — подумал Андрей. — Но кто же знал?..»

— Проходите, — нехотя посторонился он.

Бандиты поднялись на палубу.

— Сюда.

Парня в свитере ниша в носовом отсеке не впечатлила или, вернее, очень впечатлила, слишком. Не обращая внимания на Андрея, он повернулся к Кудре и проскрипел — такой у него оказался голос:

— Я в гроб не лягу.

— А тебя туда никто не загоняет. — Кудреватых пригнул голову, чтобы не расшибить лоб о притолоку. — Рано тебе еще откидываться, деревянный макинтош примерять. Только не в том ты, милый, положении, чтобы рожи корчить.

— Тут ни повернуться, ни «волыну» вытащить, — скривился парень, отчего родинка у глаза снова исчезла и снова появилась. — Гроб и есть. Гвоздями заколотит и ментам сдаст.

— Не сдаст. Что он, враг себе? А, Горбунов, ты себе враг?

— Я себе друг.

— Вот видишь. Он правильно мыслит. Да и лежать тебе здесь не часы долгие — минуты, пока погранцы не уберутся, провожальщики всякие. Потом из этого… карцера в каюту переберешься. Перекантуешься со всеми удобствами. И чтобы носа на палубу не высовывал!

Парень в свитере упрямо повел головой:

— Не лягу.

— Еще как ляжешь! Наследить — это ты, значит, можешь, завсегда готов. Стрелок хренов! Тебе только по бутылкам шмалять. Наследил, так хоть молчи, пока другие за тобой подтирают. Ты что думаешь, тебе все всегда прощаться будет? Ляльку свою не забыл еще?

— Не забыл, — сказал парень и посмотрел так, что другой бы на месте Кудри отшатнулся, такой нехороший это был взгляд, злой.

— Не зыркай, не испугаешь. — Николай Евгеньевич Кудреватых был не из робкого десятка. — Змеюку на груди пригрел, вот она тебя и ужалила. Любовь, понимаешь! Это как напортачить надо было, чтобы такую простую вещь разжевать: нет бабам веры и не было никогда. Простили тебя тогда, я настоят, чтобы простили. Сказал, пригодишься ты еще, свое отработаешь и суку эту из-под земли достанешь. Достал?

— Сбежала она. Все равно найду.

— Ищи. Такими обещаниями не бросаются. А до тех пор попридержи характер. Короче, так: не ляжешь — так сядешь! И не надолго — навсегда. Посчитай, сколько на тебе душ висит. Посчитал? А еще имей в виду, что таких, как ты, тех, что мусоров мочат, вертухаи тюремные так прессуют, что пожизненное для них годом-другим оборачивается.

— Базаришь много, — буркнул парень.

Кудря обернулся и смерил Андрея взглядом:

— Не слышал ты ничего, понял? А теперь иди отсюда!

Андрей выбрался из каюты.

Сашка, нахохлившись, сидел в своей коляске. Увидев друга живым и невредимым, облегченно улыбнулся. Лица телохранителей, стоявших рядом, оставались неподвижными и непроницаемыми.

Кудря и парень в свитере появились на палубе минут через десять. Видимо, о чем-то договаривались. Спустились по трапу на причал. Кудреватых поманил за собой Андрея.

— Вот что, Горбунов, нет у дружка моего в тебя веры. Гарантий требует.

— Я страховые полисы не выдаю.

— Вот-вот, потому и не верит, независим ты больно. Придется тебя малость укротить.

Андрей почувствовал на своих руках железную хватку бугаев в кожанках. Он дернулся — и тут же получил удар в солнечное сплетение справа и удар в челюсть слева.

— Оставьте его, — закричал Сашка и захлебнулся криком.

Кудря схватил Андрея за волосы, приподнял:

— Сюда смотри, безухий. И слушай. Дружок мой так думает, что ты его в ящик запакуешь и ментам сдашь. Я ему доходчиво объяснял, что у тебя багаж солидный — и родители, и урод этот в коляске. Чем не гарантия? А он в ответ: об этом потом вспоминают, о родителях, о друзьях-товарищах, тогда и каяться начинают, что не уберегли, что поторопились. А уж не вернуть, понаделано дел, теперь только каяться… И вот о чем я подумал: а ведь прав он! Кто знает, что у тебя в голове сидит. Может, и впрямь заложить хочешь. И открутиться потом. Всяко может быть, так — тоже. А что это значит? Это значит, что ты плохо уяснил, о чем я тебе толковал. Или уяснил, но прикинул — пугаю я тебя, на понт беру. Так вот, Горбунов, запомни накрепко, Николай Кудреватых от слов своих отказывается — особенно по мелочи, это бывает, но от платы — никогда. Потому что, коли не отплатишь, ни чести тебе, ни уважения не будет. А чтобы ты не сомневался, что с твоими родными станется, если ты хвостом крутить вздумаешь, решил я тебе все наглядно показать. Ну, гляди, любезный, на друга своего.

Кудря повернул голову Андрея.

Парень в свитере стоял рядом с инвалидной коляской и полосовал на ленты плед, которым Сашка укрывал свои неподвижные ноги. Сейчас Сашка и сам был неподвижен. Разбитые ударом, оборвавшим его крик, губы Сашки были красными от крови. Глаза закрыты. Он не сделал ни малейшего движения, когда парень стал привязывать его руки к подлокотникам.

— Смотри, безухий, смотри.

Андрей рванулся, но Кудря держал цепко, да и телохранители навалились, выворачивая суставы.

Парень в свитере затянул узлы, полюбовался, как получилось, ухмыльнулся, вновь заставив родинку на мгновение исчезнуть, передвинул рычаг ручного тормоза в горизонтальное положение и небрежно толкнул коляску ногой.

Она покатилась.

Колеса попали в трещину — и преодолели ее.

Еще на пути был бугорок из вспучившегося, небрежно уложенного асфальта. Андрей видел, как колеса накатывают на него, останавливаются в верхней точке…

Время тоже остановилось.

Сашка застонал, пошевелился, и этого оказалось достаточно, чтобы равновесие было нарушено. Колеса скатились с бугорка, прошелестели по оставшимся сантиметрам асфальта, и коляска сорвалась с пирса.

— Пусти, — прохрипел Андрей.

Кудря отпустил его волосы:

— Давай, Горбунов, спасай своего друга.

Телохранители разжали пальцы. Андрей упал. Тут же вскочил и прыгнул в воду.

В два отчаянных гребка он достиг дна. Завертелся на месте.

Коляска лежала на боку метрах в трех от него.

Андрей схватил ее за спинку и попытался всплыть.

Нет, не получится. Тяжело.

Грудь разрывало. Он ринулся вверх. Почти до половины выскочив из воды, схватил ртом воздуха, и снова нырнул.

Сколько прошло? Минута? Две?

Андрей стал распутывать путы, которыми были стянуты руки Сашки. Ткань пледа была плотной, а парень в свитере затянул узлы накрепко. Андрей трижды поднимался на поверхность и снова нырял, прежде чем ему удалось освободить одну руку Сашки. Со второй он справился быстрее — за два вдоха. Теперь и время, и сама жизнь измерялась вдохами.

Подхватив друга под мышки, он оттолкнулся от илистого дна.

С пирса в воду спускалась сваренная из арматуры лесенка. Андрей ухватился за ступеньку и перевел дух. Лицо Сашки было безжизненным.

— Помогите! — закричал-просипел Андрей. -

Нет ответа.

— Кто-нибудь!

Как он выбрался на пирс, как втащил Сашку, этого Андрей не помнил. Но ведь смог как-то.

Причал был пуст — ни бандитов с их автомобилями, вообще никого. Только ветер качает мачты продрогших яхт.

— Сашка! Сашка! Сашка!

Он говорил, он звал, он пытался делать искусственное дыхание. Все напрасно. Друг умер. И с этим ничего нельзя было сделать. Это надо было принять. Андрей поднял лицо к беспросветному, затянутому низкими тучами небу и завыл от отчаяния.

Как раздражали теперь, как бесили Андрея излюбленные герои авторов низкопробных поделок, все эти отважные «афганцы» и «чеченцы». Картонные, плоские. Они возвращались в родной город и становились «черными ангелами», вершащими суд скорый и праведный над всякой нечистью. Ни страха, ни малейших сомнений в своей правоте «ангелы» не испытывали и своей «отмороженностью» мало отличались от тех, кого пачками и с удивительной изобретательностью отправляли на тот свет.

Бессмертные и всесильные, закаленные в горниле войны… Вранье! Андрей был на войне и знал, что это такое. Он стрелял, надеясь, что враг не успеет выстрелить первым. Он убивал, чтобы не быть убитым. И только. Сама по себе война ничему не учит, разве что искусству выживать. Но Андрей знал еще одну вещь: с инстинктом самосохранения может справиться и побороть его только чувство мести. Хотя и при этом остаются искушение не делать того, что должно, и ужас перед будущим, призывающий спрятаться в норку и не высовываться оттуда.

Тогда, на причале, Кудря ему все доступно объяснил. Настолько, что, не подозревая о том, лишил его выбора. Это Божедомов может считать, что выбор есть всегда, на самом деле это не так. Выбора у него не было.

Логово Кудри он нашел без труда. Хотя какое же это логово, место по определению тайное, укрытое от чужих глаз? Особнячок в два этажа! С номером у железных ворот, почтовым ящиком на калитке. Такая вот симпатичная усадебка. Правда, с видеокамерами по периметру и коваными зубьями поверх глухого кирпичного забора.

Приватность свою Николай Евгеньевич Кудреватых защищал, но прятаться не собирался — ни от органов, ни тем более от прессы, чьи представители были частыми гостями в его хоромах. Человеком он был крутым, острым на язык, к политике всех масштабов, особенно городского, отношение имеющим самое непосредственное. Многих подкармливал… Короче, интересный собеседник. А неявная, но общеизвестная принадлежность Кудри к миру криминала делала его еще привлекательнее.

Андрей влез в интернет и уже через пять минут знал: где Кудря живет — в Комарово, недалеко от Дома творчества литераторов; что он ест на завтрак — глазунью; чем запивает — чифиром по старой тюремной привычке; где более всего любит проводить часы вечернего досуга — на катере, ошвартованном тут же, у личного причала, рядом с рубленной топором банькой.

Какого-то конкретного плана, взвешенного в деталях и обеспеченного технически, у Андрея не было. В Комарово он поехал, полагаясь на удачу, отчего-то уверенный, что та не откажет ему в содействии. Должна же быть справедливость на свете!

Как похоронил Сашку, так и поехал.

На причале, рядом с телом друга, Андрей провел часа три. Кто-то вызвал «скорую». Кто-то из медиков вызвал милицию. Кто-то из появившихся на пирсе яхтсменов сам вызвался, нырнул, привязал к коляске веревку, и ее вытащили из воды.

Ему тем временем задавали вопросы. Андрей отвечал: «Нет, не видел… Не слышал… Не успел…»

Полосы, которыми были связаны руки Сашки, лежали у него в кармане. Следов на запястьях не осталось. На след от удара на шее внимания никто не обратил. Да и что приглядываться, когда дело ясное — несчастный случай.

Все закончилось так, как закончилось бы и в том случае, если бы Андрей не отмалчивался и не врал. Только быстрее. Потому что нет у него ничего против Кудри, кроме слов. И он лицо заинтересованное, его показаниям грош цена.

Андрей сразу понял, хотя соображал туго, смутно, что не прижать милиции Кудрю с такими шаткими обвинениями — без доказательств, без свидетелей. Опера и пытаться не станут, а если осмелятся, то под конец еще и извинятся, что побеспокоили, дескать, навет это был, как есть навет. Поэтому он сразу решил милицию сюда не приплетать, между собой и Кудрей не ставить. Без посредников обойдемся. Это будет его дело! Он сам — и прокурор, и судья, и палач. Но не адвокат.

Сашку положили на носилки и увезли в морг. Андрей поехал со «скорой». Брать его не хотели, но он настоял.

Патологоанатома, мужика с обезьяньими руками и одутловатым от пьянства лицом, ближе к вечеру вышедшего из прозекторской, Андрей спросил:

— Он сильно мучился?

Трупных дел мастер вытер руки о халат и сказал, дыхнув застарелым перегаром:

— А ты кто ему?

— Друг. Был другом.

— А родственники у него есть?

— Нет. Никого у него нет. Кроме меня.

— Так что же, ты тело забирать будешь?

— Я.

— Мы его подукрасить можем. Как живой будет выглядеть.

— Не нужно.

— Дорого не возьмем.

— Не нужно.

Патологоанатом огорчился, снова обтер ладони о халат:

— Зря. Лежал бы как младенчик… Ты вот спрашиваешь, мучился покойный или не слишком. Сколько работаю, столько диву даюсь: всех это интересует! Тебе от этого что, спокойнее будет? Спать будешь крепко?

Андрей не ответил, мрачнея, собирая пальцы в кулаки.

— Ладно, ладно, — предупредительно поднял руки патологоанатом. — Мне говорили, ты его спасти пытался.

— Не успел.

— И не мог успеть. Пустые у него легкие, я смотрел, я знаю. Он еще до того умер, как в воду попал. Сердце не выдержало, больное у него было сердце. У паралитиков это сплошь и рядом. Знал об этом?

— Он мне ничего не говорил.

— Беспокоить не хотел.

Андрей достал из кармана портмоне, вытащил оттуда пару купюр, протянул их врачу. Тот отвел руку:

— Я халяву не признаю. Я деньги зарабатываю. Так, значит, без макияжа обойдемся?

— Обойдемся.

— Ну, тогда я пошел. Меня еще один трупачок дожидается. С этого я точно наварю. Он, понимаешь, псих, с балкона сиганул. И мордой об асфальт. Тут без косметики никак, иначе родне на погосте и предъявить-то нечего будет.

Цинизм патологоанатома не покоробил Андрея. Не до того ему было, чтобы других судить. Он себя судил, хотя и не так строго, как несколько минут назад.

Похоронили Сашку через два дня на третий. Андрей все оплатил. В собес за вспомоществлением обращаться не стал, да и вряд ли получил бы эти «похоронные» деньги. Кто он был Сашке? Друг. Никто, значит. С точки зрения гражданского кодекса. И так пришлось набегаться по разным кабинетам, покланяться, прежде чем — за взятку, естественно, — ему позволили забрать тело из морга. А не кланялся бы, не совал «барашка» в потную чиновную руку, закопали бы его друга за казенный счет и табличку жестяную поставили бы: имя, фамилия, дата рождения, дата смерти и тире между ними — жизнь.

На кладбище, у могилы, было всего несколько человек. Андрей, его родители и соседи Сашки по коммунальной квартире. Они были искренне опечалены кончиной соседа, но, как люди молодые, думали не только о сущем, но и о будущем.

— А как же его комната? — улучив момент, спросил отец семейства. — Вы извините, Андрей, я, наверное, не вовремя, даже наверняка, но вы же понимаете, мы волнуемся, нас это касается. Кому комната достанется?

Андрей посмотрел тяжело, но сдержался:

— У меня претензий нет. Да и нет у меня на эту комнату никаких прав. Что мне дорого — фотографии, бумаги, — я забрал, вы же знаете. Дальше не я решаю — государство.

— А если мы… — начал отец семейства, но Андрей его оборвал:

— Конечно, попробуйте. Вас трое. Оснований достаточно. Пишите заявление, может, и удовлетворят. Во всяком случае, я вам этого желаю.

— Спасибо. Но вещи…

— Я же сказал, кроме того, что я взял, мне ничего не нужно.

— А если мы вещи в церковь отвезем?

— Правильно сделаете.

— А если мы стол письменный себе оставим?

— Оставляйте.

Отец семейства перевел дух, видно, от сердца у него отлегло:

— Вы не волнуйтесь, Андрей, когда вас не будет, мы за могилой присмотрим.

— Когда меня не будет?

— Ну, вы же уезжаете, то есть в плавание уходите. Надолго. Саша нам рассказывал.

— А, вы в этом смысле.

— Только в этом, — испугался отец семейства и торопливо отошел в сторонку, к зареванной супруге, стоявшей рядом с родителями Андрея.

Гроб опустили в яму. По крышке застучали комья земли. Двое дюжих парней в заляпанных глиной ватниках сноровисто насыпали холмик, примяли его лопатами, установили шалашиком два венка, связав их друг с другом траурными лентами, и, вскинув на плечи шанцевый инструмент, удалились. Карманы их ватников оттягивали бутылки честно заработанной водки.

— Мы пойдем, Андрей, — сказал отец.

— Да, идите. Я вас догоню.

Родители и соседи Сашки двинулись к выходу с кладбища.

— Ну вот, — тихо сказал Андрей, — вот мы и снова вдвоем, друг.

Он не знал, что еще сказать. Поклясться, что не забудет, что отомстит? Это прозвучало бы напыщенно, а Сашка не любил высокопарности. Поэтому Андрей ничего больше не сказал, повернулся и зашагал прочь.

— Эй! — окликнули его у конторы кладбища. — Горбунов!

Андрей поднял голову. У конторы стоял джип телохранителей Кудри. И они были тут же — два качка, сопровождавшие своего пахана в оба его приезда в яхт-клуб.

— Слышь, Горбунов, — с расстановкой проговорил один из телохранителей, подходя к Андрею. — Тебе передать велено, что не хотел Николай Евгеньевич этого. Ну, смерти твоего кореша. Он в том не виноват, что у него сердце слабым оказалось.

— Ему и это известно.

— Ему все известно! Короче, Горбунов, извиняется Кудря. Учти, он это редко делает.

— Учту.

— И еще велено предупредить, чтобы ты глупостей не наделал. К ментам не ходи — не поможет. Так что не суетись, не дергайся, живи как жил и больше о себе думай, ну, и о родичах своих. Ушучил?

— Да.

— И напоследок: то, о чем вы с Николаем Евгеньевичем толковали, все в силе остается. Другого базара не будет. Жди, в общем, гостя. В ночь перед отплытием прибудет. На, держи! — Телохранитель достал из кармана пухлый конверт и протянул Андрею.

— Что это?

— Аванс. А ты что думал, Кудря тебя не отблагодарит за старание? На один страх понадеется? Видно, ты совсем лох, Горбунов. Деньги — они сильнее страха, это я тебе точно говорю. Здесь и за друга твоего… Кудря — человек с понятиями. За все платит. Бери, бери. Поминки справите. Памятник поставишь. Чтобы все по-людски, значит.

Андрей сунул конверт в карман и пошел к стоянке, где его дожидалось такси.

— С кем это ты разговаривал? — спросил отец.

— Со знакомым.

— Странные у тебя знакомые. Прямо уголовники какие-то.

Мимо них, подняв веер брызг и окатив грязной водой толпившихся на автобусной остановке людей, промчался черный джип. Бандит за рулем курил сигарету и дергал подбородком. Наверное, в такт музыке. С нервами у него все было в порядке. Нервных в телохранители не берут.

Андрей проводил джип глазами, удивляясь себе: откуда у него столько сил? Но ведь выдержал! Не ввязался в драку. Конечно, он бы этих бугаев отметелил, он бы их заставил землю жрать. У таких только вид грозный. Не бойцы — рвань стероидная, им только ларечников мышцами путать. Но Кудря узнает и насторожится, может и охрану усилить. А это ни к чему. Это все осложнит.

На следующий день Андрей отправился в Комарово. В электричке было полно народу. По вагонам ходили книгоноши, на все лады расхваливая свой товар:

— Новейший роман Александра Бушкова! Майор российского спецназа против международных террористов! Схватка не на жизнь, а на смерть! Крутое чтение для настоящих мужчин!

Пассажиры не спешили лезть за деньгами, и Андрея это порадовало.

Несмотря на строгий «цензорский» отбор, несколько купленных в Питере книжек Андрей все же сохранил, потому что их «убойные» названия не соответствовали содержанию, а были продиктованы издателями, у которых имелись свои воззрения, на что купится потенциальный читатель. Издатели оказались правы — Андрей, например, купился и купил. Романы оказались о любви. Бездарные, выстроенные по одному шаблону, они все же годились на то, чтобы «убить время» и впоследствии быть использованными по иному назначению — в гальюне, в сортире то есть.

Сейчас их «бесценные» страницы устилали все вокруг. Кавардак взывал к уборке, но Андрею было не до того. Он разгреб безобразную кучу под ногами и открыл люк, врезанный в пол каюты.

В трюме была вода. Много воды.

Андрей кинулся обратно в кокпит, отщелкнул запоры, и стал судорожно дергать вверх-вниз рычаг ручной помпы. За борт из сливного отверстия в борту яхты стали выплескиваться струйки воды.

Откачав трюмную воду и вооружившись фонариком, он сунул голову в люк и сразу увидел, как из-под болтов, крепящих к корпусу яхты ее массивный киль³⁴, бьют веселые фонтанчики, похожие на те, что в давние времена устанавливали в парках для измученных жаждой горожан. Головки болтов ритмично поднимались и опускались, как клапаны на макете двигателя внутреннего сгорания.

Вооружившись накидным ключом, Андрей попытался затянуть болты, но не смог сделать и четверти оборота.

Он засек время. Часы показали, что угрожающего уровня, способного сказаться на остойчивости яхты, вода достигает за двадцать семь минут. «Вот тебе и график жизни, — констатировал он. — Теперь каждые полчаса, господин яхтсмен, извольте браться за ручку помпы и качать, качать…»

Хотя можно включить мотор и поручить этот сизифов труд механизмам. Как сразу-то не сообразил?

Когда пришел срок очередной тренировки, которой позавидовал бы любой посетитель тренажерного зала, Андрей нажал кнопку стартера. Движок остался глух к его попытке.

Аккумулятор!

Пробравшись в нос яхты, Андрей ужаснулся. Волны, раскачивающие яхту, сорвали с места батарею и опрокинули ее. При падении вылетели пластмассовые пробки, и пролившийся электролит испятнал черными обуглившимися дырами мешки с парусами.

Ладно, мотор можно завести с «ручника». Андрей выбрался на палубу, ходуном ходившую под ногами, откинул лючок, ведущий в моторный отсек. Черт, и здесь вода!

Андрей спустил стаксель и бросил за борт плавучий якорь. Когда тот выбрал тридцать метров удерживающего его каната и уперся в воду, «Птичка» развернулась кормой к волне. Качка из боковой стала продольной. Андрей рассчитывал, что это отдалит момент, когда болты, крепящие киль, не выдержат нагрузки и стальной плавник оторвется, камнем устремившись в глубины океана. Тогда яхта перевернется, и за ее — а заодно и за его, Андрея Горбунова, — судьбу никто не даст выеденного яйца.

Он спрыгнул в кокпит, и это его спасло. Вроде бы надежно закрепленный гик, оборвав удерживающие концы, пронесся там, где он только что стоял. Задержись Андрей на секунду, и страшный удар сбросил бы его за борт, попутно переломав кости.

Андрей схватил бухту тонкого троса, соорудил скользящую петлю и после нескольких неудачных попыток заарканил мотавшийся из стороны в сторону гик. Привязав его со всей мыслимой надежностью, он взялся за ручку помпы.

К вечеру сорвало один из двенадцати злополучных болтов. В два часа ночи — второй. В три — третий. Еще через полчаса — четвертый. Налицо была легко просчитываемая прогрессия.

Вода в трюме прибывала все быстрее.

Надо давать «SOS» и не корчить из себя героя.

Но — как? Рация молчит и будет молчать. Спутниковый телефон — тем более. Вся надежда на сигнальный буй спасательного плота. Снабженный встроенными элементами питания, буй был способен посылать в эфир сигнал бедствия в течение семидесяти двух часов с радиусом действия в 200 миль.

Андрей включил радиобуй, на корпусе которого послушно замигал красный проблесковый маячок. Обольщаться, правда, не стоило, «Северная птица» находилась вдалеке от путей активного судоходства и авиационных трасс: ведущие к Антильским островам, они пролегают севернее, к Южной Америке — южнее. Может быть, товарищи по гонке услышат его? Или какой-нибудь сейнер, направляющийся на промысел в антарктические воды. Или военный корабль, ощетинившийся пушками и ракетами. Всякое может случиться. Если повезет. В любом случае, надеяться надо. А без надежды — куда?

Тут сорвало еще один болт.

«Птичка» явно сдавала. И не Сашкина в том вина. Андрею хотелось думать, что и не его тоже. Просто океан оказался сильнее. В конечном итоге он всегда побеждает, указывая неразумному человечеству на его скромное место. Сидите на своих материках и не рыпайтесь!

Запаленно работая на помпе, Андрей внушал себе, что даже если его сразу услышат, иллюзий насчет быстрого спасения быть не должно. Как бы ни были совершенны нынешние средства обнаружения терпящих бедствие, найти среди бушующих волн яхту — задача сверхсложная. Так что шторм надо пережить, не уповая на кого-то со стороны. Разве что на Бога.

Обессиленный, Андрей спустился в каюту посмотреть, что там с килем. Оставшиеся в гнездах болты теперь напоминали кнопки у трубы, которые нажимали и отпускали единственно для того, чтобы опять нажать, пальцы невидимого музыканта.

Андрей заставил себя съесть ржаной сухарь, запил его крепчайшей чайной заваркой. Все, надо идти качать.

Взгляд его упал на продолговатый кожаный футляр в зажимах над штурманским столом. А что, чем черт не шутит, пока Бог спит?

Он достал «воки-токи».

— Всем, кто меня слышит. Говорит Андрей Горбунов, яхта «Северная птица»…

Лишь треск и шорохи в ответ.

Его попытка была сродни стремлению утопающего ухватиться за соломинку, и все-таки он повторил, громко и отчетливо произнося слова:

— Всем, кто меня слышит. Говорит Андрей Горбунов, яхта «Северная птица». Мне нужна помощь!

— Зачем так кричать? — поинтересовался мужской голос. — Я не глухой. Здравствуй, Андрей. Это Говард Баро.

— Ты где? — только и спросил растерявшийся от неожиданности Андрей.

— А ты выгляни наружу.

Андрей высунулся из рубки и увидел метрах в двадцати по правому борту изувеченную штормом яхту. Вместо мачты из палубы торчал занозистый пенек; носовые релинги сметены. В кокпите «Снежинки» сидел Говард и махая ему рукой.

— А я зову, зову, — крикнул американец. — Подумал, ты спишь.

— Какой уж тут сон! — Андрей тоже поднял в приветствии руку. — Говард, тебе не кажется, что мы здорово вляпались?

— Всем, кто меня слышит…

Слышно было великолепно настолько, что Говард машинально огляделся. Вот это номер! Не далее полукабельтова³⁵ от «Снежинки», то поднимаясь на волнах, то срываясь в ложбины между ними, качалась «Северная птица».

Он поднес передатчик к губам.

— Андрей! Это я, Говард.

Нет ответа.

— Андрей, отзовись!

Его не слышали. Говард отложил «воки-токи», сложил ладони рупором и закричал:

— Эй, на борту! Андре-е-ей!

Палуба «Северной птицы» оставалась пуста. А передатчик между тем снова заговорил голосом русского: «Всем, кто меня слышит…».

— Что за бред? — возмутился Говард и внезапно сообразил, почему он Андрея слышит, а тот его нет. Идиот! Не нажал клавишу «отзыв».

Происходящее не располагало к веселью, однако Говард не удержался, с насмешкой сказав в микрофон:

— Зачем так кричать?

— Зачем так кричать? — обиженно спросил приятный женский голос.

— Плохо слышно.

— Это вам плохо слышно, а мне — прекрасно. Так что вы хотели?

— Это банк?

— Да.

— Соедините меня с мистером Болтоном. Это Говард Баро.

Он корил себя за то, что подвел Матти, и позвонил, чтобы еще раз извиниться, рассчитывая, что старый товарищ уже остыл и простил его.

— Простите…

— Должно быть, вы недавно работаете в банке.

— Это неважно. Кому-то и года достаточно. Так как вас представить?

— А вот так и скажите — Говард Баро.

В трубке запиликала песенка Мадонны. Потом опять объявилась телефонистка:

— Алло? Вы слушаете? Мистер Болтон на совещании.

Так любезны телефонистки бывают, когда им приходится лгать по поручению начальства.

— И сегодня в банк он уже не вернется, — продолжил Говард. — Пожалуйста, когда Матиас появится, скажите ему о моем звонке. И попросите его связаться со мной. Мой номер телефона…

Звонка от Матти не было ни назавтра, ни в последующие дни. Значит, не простил… Что ж, тут помочь может лишь время. Оно все сглаживает, есть у него такая особенность.

Зато позвонил Хьюэлл. Должен был приехать через неделю, а вместо этого позвонил и сказал, что прибудет самолетом уже этим вечером.

— У меня новости, — сказал программист.

— Плохие или хорошие?

— Всякие.

Заинтригованный, Говард отправился встречать Хьюэлла в аэропорт.

— Привет, Нельсон. Рад тебя видеть.

Они сели в машину и отправились в Портсмут. Всю дорогу Говард рассказывал, как идет подготовка яхты к трансатлантическому рейсу. Хорошо идет. Поэтому точно в срок они поднимутся на ее борт, и «Снежинка», вся в белых парусах, как невеста в подвенечном платье (как Мэри в давних мечтах Говарда), выйдет в море.

Он ждал, что Хьюэлл перебьет его и вывалит то, что привез с собой: новости хорошие, новости плохие… Однако программист хранил молчание. Нет, конечно, он живо реагировал на рассказ Говарда, но с собственными откровениями не спешил.

Нарушил этот кодекс молчания он только в придорожном кафе, где они остановились, чтобы перехватить по чизбургеру с «колой».

— Нас ищут, — сообщил Хьюэлл. — И это плохая новость. Быстро им нас не найти. И это новость хорошая.

— А поподробней? — попросил Говард.

Подробней это выглядело так. Любая компьютерная операция — вещь обоюдоострая. Посылая компромат на Джозефа Марлоу, Хьюэлл, как они с Говардом и договаривались, позаботился об анонимности, для чего выстроил сложную схему, в которую втянул половину компьютерных сетей мира. Таким образом, прежде чем попасть в объятия калифорнийских налоговиков, информация в закодированной форме побывала и в Африке, и в Азии, и в Австралии. Что касается спама, тут Нельсон был не так аккуратен. Он поступил просто и элегантно, тайно подключившись к базе данных известных спамеров из Небраски, рассылающих кому ни попадя миллионы рекламных сообщений. Задав программное условие, что его интересуют лишь пользователи в Калифорнии, Хьюэлл «пристегнул» свою информацию к их, после чего обрубил «концы», думая, что тем надежно обезопасит свое инкогнито. Однако все оказалось сложнее…

— Очевидно, Марлоу связал повышенный интерес к его персоне со стороны налоговой полиции и появление в компьютерах рядовых граждан красочных рассказов о его преступном прошлом и неприглядном настоящем. И сделал вывод, что появились эти сведения, как крапленые карты, из одного рукава. Естественно, ему захотелось выяснить, кто имеет против него зуб. Судя по качеству и оперативности работы, берусь предположить, что он привлек к своему расследованию каких-нибудь электронных умников из Силиконовой долины. Эти яйцеголовые³⁶, правда, не смогли проследить путь компромата, попавшего в полицию, зато в два счета вышли на спамеров из Небраски. Марлоу выдвинул против них обвинение в клевете. Спамеры, разумеется, все отрицают и пока хранят свои компьютеры в неприкосновенности. Но вы же знаете, Говард, как сейчас относятся к спамерам. Того и гляди их деятельность станет уголовно наказуемой. В общем, на сочувствие со стороны органов дознания им рассчитывать не приходится. Проволочки, конечно, неизбежны, но в конце концов их прижмут к стене и в судебном порядке заставят предъявить к осмотру свои электронные анналы. А там много чего имеется, не предназначенного для чужих глаз. Чтобы не допустить соглядатаев в святая святых, спамерам, по сути, не остается иного, как самим разобраться в том, кто залез в их «мозги». Сдав меня, они выведут себя из-под удара.

— У них получается?

— Пока не очень. — Хьюэлл ухватил губами трубочку, торчащую из стакана с «колой», и со свистом втянул в себя остатки содержимого. — Но это вопрос времени.

— Сколько?

— Не знаю. Но ребята они ушлые, умелые.

— И чем нам это грозит?

— А это смотря кому они будут меня сдавать. Если судейским, это еще полбеды, а вот если напрямую Марлоу… Причем второе вероятнее. Потому что прежде всего они заинтересованы в том, чтобы Марлоу отозвал свое исковое заявление. Так он и поступит, ведь сами по себе спамеры ему без надобности. Ему нужен я. И вы.

Говард вытер губы:

— И что дальше?

— Дальше… — Хьюэлл тоже принял с я полировать губы салфеткой. — Все зависит от того, насколько Марлоу разъярен и есть ли у него привычка решать подобные вопросы силовым путем, минуя закон. Насколько я успел его узнать, такая привычка у него есть.

— Получается, рано или поздно мне предстоит познакомиться с ним лично. Или с его посланцами.

— Сначала они придут ко мне. Впрочем, вычислить вас им труда не составит. Методика отработана.

— Пугать будут? Или пытать?

— Фи! Выяснят, куда я с такой регулярностью отбываю из Чикаго, с кем веду беседы по телефону, и сделают вывод.

— Да. — Говард закурил. — Так не проще, чем врезать кулаком по физиономии, но эффективность та же. И какие у нас шансы избежать соприкосновения с этими типами?

— В сущности, нам остается надеяться, что налоговики окажутся расторопными и прижмут своего подопечного до того, как спамеры выйдут на меня. Надо думать, после этого Марлоу будет не до удовлетворения своего законного чувства мести. И поиски сами собой заглохнут.

— Тогда будем надеяться. — Говард ввинтил недокуренную сигарету в пепельницу и встал. — Раз ничего другого не остается.

— Почему ничего? — Хьюэлл тоже поднялся. — Еще можно бежать. Например, за океан. Скажем, в Англию.

— Нельсон, вы гений.

— Я знаю.

Больше о Марлоу и возможных грядущих неприятностях они не говорили. У них были темы поважнее — «Снежинка» и океан.

Волны не грохотали как прежде, сталкиваясь друг с другом и швыряясь пеной. Подустав, они лишь злобно шипели, накатывая на израненные яхты.

После того как они с Горбуновым обменялись приветствиями,

Говард вытащил на палубу плавучий якорь и с помощью двигателя приблизился к «Северной птице» на расстояние, при котором уже не было нужды вопить что есть мочи.

— Что у тебя?

Русский обрисовал ему положение, в котором оказался. Положение было аховым.

— А у тебя?

Положение Говарда было немногим лучше.

Вместе с тем, благодаря встрече, вероятность которой в этих просторах была так ничтожна, что ее с полным основанием можно было причислить к списку необъяснимых чудес, у них появилось решение общей проблемы. Из двух яхт, одна из которых не имела рангоута, а другая грозила опрокинуться, они вполне могли создать «боеспособную единицу».

Андрей колебался, и Говард не торопил его. Бросить яхту, тем более построенную своими руками, отличное судно, которое служило тебе верой и правдой, — это тяжкое испытание для моряка, некоторые считают даже — непростительный грех. Но сохранить «Северную птицу» было невозможно: за время их разговора сорвало еще один болт крепления киля.

Наконец Горбунов сокрушенно опустил голову.

Говард сократил расстояние между яхтами до трех метров. В любой момент шальная волна могла ударить «Снежинку» и «Северную птицу» друг о друга, поэтому Говард внимательно отслеживал обстановку, удерживая румпель одной рукой, а другую положив на рычаг управления мотором.

Андрей готовился к эвакуации. Он вновь и вновь спускался в каюту, вытаскивая наружу то, что считал нужным забрать с собой.

— Подводи!

Говард подвел «Снежинку» еще ближе и, на миг оторвавшись от румпеля, принял радиостанцию «Северной птицы». Его аккумуляторы плюс рация Горбунова — и вот уже у них снова есть связь с миром. За радиостанцией последовали сумка с документами, навигационные приборы…

— Остальное потом, — распорядился Говард. — Давай гик.

Андрей стал отвязывать гик. Они сделают из него мачту, поднимут паруса, и даже если спасатели, они же спасители, их не услышат…

Океан, вроде бы присмиревший, неожиданно напомнил о себе. Еще одна волна-бродяга подбросила «Снежинку» и швырнула ее на яхту Горбунова. Борта чиркнули друг о друга. Затаив дыхание, Говард смотрел, как все сильнее кренится «Северная птица». Ее мачта нависла над ним.

Выпрямится? Нет?

Нет…

Говард рванул рычаг скорости, переложил румпель, чтобы увести «Снежинку» из-под удара, хотя понимал, что избежать его не удастся. Видимо, болты не выдержали и «Северная птица» потеряла киль. Она бы опрокинулась, если бы не «Снежинка».

В последнюю секунду Говард бросился на дно кокпита и прикрыл голову руками. Мачта «Северной птицы» врезалась в палубные надстройки «Снежинки». Ванты и штаги оплели рубку и остатки релингов. Яхты оказались накрепко связанными.

И они погружались!

Говард перегнулся через борт и понял, что в запасе у них считанные минуты. Угловатая и узкая — пока узкая! — трещина прочертила корпус «Снежинки», открывая воде доступ внутрь яхты.

— Андрей!

Русский выполз из каюты, в руках он держал охотничье ружье. После смерти от пуль пиратов знаменитого британца Питера Блейка, вошедшего на своей яхте в устье Амазонки, спортсменам-одиночкам стали настоятельно рекомендовать иметь на борту огнестрельное оружие.

— Брось его!

Горбунов послушно разжал пальцы. Из раны на его лбу хлестала кровь.

— Ты ранен?

— Я? — Горбунов провел рукой по лицу. — Да, наверное.

— Мы тонем!

Русский поднял голову, посмотрел в сторону носа:

— Плот сорвало…

— У меня цел!

Говард кинулся к контейнеру у обломка мачты, рассек спринг-найфом ремни крепления и рывком опрокинул выкрашенный оранжевой краской ящик. Мешок с плотом оказался на палубе. Говард распустил шнуровку, заплел змеящийся из мешка трос вокруг стойки сломанного релинга, сорвал пломбу на баллоне со сжатым воздухом и, поднатужившись, вывалил тяжеленный плот за борт. От удара о воду сработал выпускной клапан, воздух рванулся из тесного узилища; и плот стал принимать задуманную конструкторами полусферическую форму.

Говард подтянул плот к яхте и принялся лихорадочно загружать его. Запаянные банки с обычной пресной водой и бутылки с минеральной. Продукты. Карты. Тайваньская «мыльница». Под руку подвернулось одеяло… Радиостанция? Нет, к черту! Аккумулятор весит под двадцать килограммов, а кислота из него смертельна опасна для прорезиненной ткани. К черту!

А яхты все погружались.

Компас, фотография мамы в резной рамке, ружье для подводной охоты.

— Андрей!

Русский не откликнулся. Лежа на боку, потому что стоять на палубе накренившейся яхте было невозможно, он лихорадочно отворачивал гайки со шпилек лебедки-«мельницы», похожей на гигантскую катушку ниток.

— Ты что делаешь?!

Русский повернул залитое кровью лицо:

— Подожди…

— Оставь!

— Нет, я сейчас…

— Что?

— Заело…

Горбунов взялся за «мельницу» двумя руками, уперся коленом и в страшном усилии, с гортанным криком вырвал лебедку из палубы.

Косматая волна вздыбилась над бортом «Северной птицы» и окатила русского с головы до ног. Горбунов устоял, повел налитыми кровью глазами и прыгнул на «Снежинку». Бросил «мельницу» на плот и, повернувшись, спросил безжизненным голосом:

— Что брать?

— Все подряд!

Они ничего не успели добавить к тому, что уже было сброшено на плот. Еще одна водяная гора рухнула на сцепившиеся яхты. Русский взмахнул руками, его подхватило, как щепку, и потащило прочь. Говарда тоже закрутило, ударило обо что-то, но он успел схватиться за ручку люка рубки. Когда волна схлынула, он закашлялся и, шатаясь, поднялся на ноги.

Горбунова на палубе не было. Среди пенных гребней мелькало оранжевое пятно его спасжилета. Русский плыл лицом вниз.

К беззащитным, обреченным яхтам подкатывал новый вал, и Говард, не задумываясь, что его ждет, прыгнул в воду.

Вынырнув, он в несколько гребков настиг русского. Перевернул на спину. Горбунов не подавал признаков жизни. Говард ухватил его за воротник и поплыл к плоту, который отнесло в сторону метров на пятнадцать — на всю длину троса, которым он был привязан к «Снежинке».

Волна, которую видел Говард, накрыла их своим мохнатым навершием и… отпустила, помчавшись дальше. Следующие валы были не такими грозными, и Говард воспрянул духом.

И поспешил с этим.

Оказавшись на очередном гребне, он поймал взглядом плот и ему показалось, что расстояние между ними не уменьшилось, а увеличилось.

Говард отчаянно загребал правой рукой, но плот не приближался. Силы его были на исходе, в глазах потемнело, но тут стихия будто смилостивилась — во всяком случае, она сама подбросила плот к гибнущим людям.

Говард вцепился в одну из петель, вшитых в прикрывающую баллоны оболочку. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух пополам с брызгами.

Над ним хлопала шторка, назначение которой было прикрывать отверстие в растянутом на надувных дугах матерчатом куполе. Когда Говард загружал плот, шторка была скручена, как то и предполагала инструкция. Видно, тесемки не выдержали, она развернулась и теперь полоскалась, как флаг на осеннем ветру. При большом или больном воображении ее можно было бы назвать дверью. Она была открыта, но в нее еще надо войти.

Позволив себе лишь краткую передышку, Говард приподнял русского и попытался перевалить его через борт плота. С первой попытки не получилось, не получилось и со второй, и с третьей. Нет, он не сможет…

Говард задыхался, понимая, что в прошлое стекают последние минуты отпущенной ему Всевышним жизни. Настоящее у него еще есть, а будущего не будет. В голове сумасшедшим хороводом закружились образы, до поры таившиеся в глубинах памяти.

Вот первое причастие: он полон трепетного ожидания, но ему боязно смотреть в плоское, словно блин, строгое лицо священника. Накануне он солгал отцу и не был уличен в этом. А Господь все видит, все знает… Вдруг он откажет ему в таинстве?

Вот закат. И река. И берег реки. И Кристина. Ему хорошо, потому что рядом сестра, и ему страшно, потому что надо возвращаться домой.

Вот пустыня и качающаяся перед глазами спина сержанта Болтона. Матти несет его, почти бежит. А он хочет чихнуть, потому что запах пота и запах гари щекочет ноздри. И он терпит, потому что ему стыдно за свою немощь, за свою вывихнутую ногу, а более всего — за это нестерпимое желание чихнуть. Он щурится и, вывернув голову, смотрит в небо, черное от горящей нефти.

Матти опускает его на песок.

— Ну, как ты?

Отстегивает фляжку, прикладывает горлышко к его губам:

— Пей!

Он качает головой:

— Не хочу.

Матти свирепеет:

— Это приказ, солдат!..

А вот черные утесы Корнуолла. И они все ближе.

Благополучно преодолев три с лишним тысячи миль, «Снежинка» прибыла во владения Английской короны, а точнее, в город Пензанс, затерявшийся среди изрезанных бухтами гранитных берегов Корнуолла. Отсюда обычно стартует парусная гонка «Мини-Трансат», проводящаяся в два этапа:, от Пензанса до Канарских островов и далее до Антигуа. Тогда здесь полным-полно яхт, но сейчас у причалов их скучало не более двух десятков. Из них четыре парусника принадлежали американцам, которым, как и Говарду, остановка потребовалась, чтобы перевести дух после долгого общения с северной Атлантикой.

В Пензансе Нельсон Хьюэлл покинул Говарда.

— Надо посмотреть страну, — объяснил программист. — Сами-то до Плймута доберетесь?

— Странно слышать, — с наигранной обидой произнес Говард. — Учитывая, что мне предстоит в дальнейшем.

— Не сердитесь, — рассмеялся Хьюэлл. — Уж и пошутить нельзя.

— Можно, — разрешил Говард. — Теперь нам все можно.

Нельсон понял, что имеет в виду напарник, и тоже засмеялся.

У них имелись все основания быть довольными.

Ну, прежде всего, переход прошел без ожидаемых сложностей. Если что их и беспокоило в океане, так это холод, сама же водная стихия была настроена на редкость миролюбиво. Два-три небольших шторма, право же, не в счет. А во-вторых, теперь они могли не волноваться, что кто-то потревожит их расспросами, имеют они отношение к информационной атаке на гражданина Соединенных Штатов Джозефа Марлоу или ведать об этом не ведают.

Налоговики оказались расторопнее спамеров: Марлоу прижали так, что вздохнуть проблематично, не то что заниматься поисками источника компромата. Ноутбук Хьюэлла, а с ним и его хозяин прямо-таки лучились: первый — мерцающим голубоватым светом экрана, второй — довольством.

Джозефу Марлоу было предъявлено официальное обвинение, хотя под арест он взят не был. Следствие пока ограничилось требованием, чтобы Марлоу не покидал пределы Калифорнии. Одновременно с этим стало известно о претензиях к предпринимателю со стороны федеральной полиции. А федералы — это серьезно, это очень серьезно. Об этом, в предвкушении, с удовольствием сообщали средства массовой информации, сайты которых Хьюэлл не оставлял своим вниманием. Однако настоящим доказательством, что положение Марлоу сделалось из уязвимого катастрофическим, стало то, что в один прекрасный день спамеры из Небраски прекратили попытки взломать пароли и обойти выстроенные Нельсоном баррикады. Еще вчера они били то в одну точку, то в другую, надеясь найти лазейку, а сегодня — пусто, ничего, они отступились. Произойти это могло по единственной причине: они больше не опасались Марлоу, не страшились судебного преследования, не беспокоились за сохранность своих файлов в частности и бизнеса в целом. С чего бы им бояться человека с запятнанной репутацией, которого со дня на день упекут за решетку на чертову уйму лет?

Возможно, все было и не совсем так, как представлялось Нельсону и Говарду, но факт оставался фактом — их оставили в покое, их перестали искать, а уж почему — это дело третье.

— Какие у вас планы, Нельсон?

— После того как Британия станет мне знакома, как собственная кухня? Не знаю. Не заглядывал. Может быть, стану волонтером Армии спасения³⁷, а может, отправлюсь представителем какого-нибудь гуманитарного фонда в страну, еще недостаточно знакомую с достижениями американской демократии.

— Опять шутите?

— Отнюдь. В другие страны, где наш образ жизни не кажется идеальным, наши фонды миссионеров почему-то не посылают. Но это ничего, пусть. Были бы деньги на дорогу, на проживание, а уж что я буду говорить, что делать, с этим разберусь на месте.

— Будете учить аборигенов компьютерной грамоте?

Хьюэлл взглянул неодобрительно, такое остроумие ему было не

по вкусу.

— Это вряд ли. Сначала — читать и писать. И думать. Чтобы люди понимали, кто их обманывает, как и зачем.

— Вы там поосторожнее. Америка, конечно, не рай земной, но там какие-никакие законы действуют. Выбираться из полицейских участков Чикаго вам удавалось неоднократно. Подозреваю, что есть в мире места, где это будет затруднительно.

— Особенно для негра.

— Отчего же? Где-нибудь в глубинке «черного» континента, где белые в меньшинстве, расовая нетерпимость меняет цвет. И не для негра — что вы себе позволяете? — для афроамериканца.

— Нет, для негра! Меня это не задевает. Напротив, этот эвфемизм кажется мне проявлением не политкорректности, а самого настоящего расизма. Суть не в словах, а в содержании. А вообще-то — уели. Конечно, вы правы, Говард. Клянусь, что буду кроток, аки агнец. Или буддийский монах. Устраивает?

— Вполне. Но не верится.

Программист приложился ладонью к ноутбуку, будто муху прихлопнул.

— Электронный адрес знаете. Пишите! Обязуюсь отчитываться о каждом своем шаге.

— Адрес помню. А письма писать не люблю, — сказал Говард. — Но вы поклялись впредь быть сдержаннее. Этого мне достаточно.

…Нельсон Хьюэлл не сдержал данного слова, о чем Говарду стало известно в Плимуте.

В тот день в марине было шумно. Накануне Дина Робертса увезли в госпиталь с обожженным лицом, и сейчас по его катамарану «Три звезды» вовсю ползали эксперты, выясняя, очевидно, как именно хотел закрепить канистру в подмачтовой балке неизвестный злоумышленник. Будто это имело сейчас какое-то значение. Впрочем, не исключено, что имело. В криминалистике Говард был не силен, точнее, не силен абсолютно, до полного невежества.

На причале тоже было полно полицейских. Они передвигались по двое и с выражением неприкрытой скуки на лицах расспрашивали яхтсменов о подозрительных личностях, если таковые им встречались в порту.

Наведалась такая парочка и на «Снежинку».

— Разумеется, встречались.

Один полицейский открыл блокнот и занес ручку, другой включил диктофон.

— Большинство местных поставщиков — отъявленные мошенники, — продолжил Говард. — Заламывают цены и опаздывают с доставкой.

— Это все?

— Других проходимцев, равно как и террористов, мне здесь видеть не доводилось.

Первый полицейский невозмутимо захлопнул блокнот, второй также спокойно нажал кнопку «выкл». После этого они отправились пытать своими вопросами спортсменов с соседних яхт.

Без сожаления расставшись со слугами правопорядка, Говард откупорил банку «Будвайзера» и подумал, что в Англии, которую многие по незнанию величают островком спокойствия в этом безумном, безумном, безумном мире, ему жить не хотелось бы. Что-то уж больно ему тут все знакомо, прямо Чикаго какой-то. Конечно, тут тоже есть безмятежные уголки, похожие на Портсмут, но в тихую гавань приятно возвращаться, а жить в ней тоскливо и незачем. Вот-вот, незачем. А Кристина заклинала его жить!

Где она — жизнь? И что он будет делать потом, после гонки, свободный, независимый и неприкаянный? Может быть, перебраться из Штатов на Каймановы острова или Сейшелы? Покончить с синекурой и открыть свое дело. К примеру, учредить фирму и сдавать внаем яхту богатым любителям экзотики — с собой на румпеле. Чем плохо? Простые желания, простые удовольствия: стоять у руля, слушать, как свистит ветер в снастях, в марине переброситься шуткой с коллегами, на берегу зайти в бар и не спеша выпить пива, поговорить по душам… С кем?

Говард взглянул на часы, прикинул разницу во времени. В Чикаго сейчас начало рабочего дня, а Матти всегда отличался пунктуальностью. Он достал телефон, покопался в его электронной памяти и активизировал нужный номер.

Телефонистка вывела его на секретаря мистера Болтона. Та-а-к, значит Матти пошел на повышение. В их банке такими привилегиями, как личная секретарша — ну, разумеется, секретарша, не секретарь, — обладали служащие рангом не ниже заведующих отделов.

— Мистера Болтона нет и ближайшую неделю не будет, — проинформировал нежный девичий голос.

По интонациям, по значительности, с которой произносилось каждое слово, Говард мог легко представить, как выглядит девушка. Длинноногая, пышногрудая и пышноволосая, но в строгом деловом костюме и с коротко обстриженными ногтями, чтобы не мешали пальцам порхать по клавиатуре компьютера. У него самого была такая.

— Могу я вам чем-то помочь?

— Можете. Подскажите, как с ним связаться, где его найти.

— Боюсь, это будет проблематично. Даже невозможно.

— Даже для старого друга?

— Очень старого? — Секретарша явно скучала в отсутствие начальства и была не прочь пококетничать.

— Обещаю продемонстрировать свои морщины сразу же по приезде в Чикаго, — поддержал игру Говард. — Однако мой визит зависит от Матти. Так куда он делся?

— Мистер и миссис Болтон решили провести медовый месяц на Таити. Ну, вы понимаете, подальше от всех, чтобы никто не мешал.

— Так Матти женился? Вот это новость! Кто же эта счастливица?

— Мэри Кларисса Хиггинс. Вы ее знаете?

— Знаю, — вдруг севшим голосом подтвердил Говард. — Когда они вернутся, передайте мистеру Болтону мои поздравления.

— Непременно. А вы кто?

— Всего доброго.

На последний вопрос Говард не ответил, потому что не знал, что ответить. Кто он сейчас Мэри? Никто. И кто он сейчас Матти? Бывший друг? Или настоящий? И если настоящий, не должен ли он тогда исчезнуть и не вносить напоминанием о себе сумятицу в жизнь молодоженов? В понятную, просчитанную, нормальную семейную жизнь. Ах, Мэри, Мэри! Можешь быть спокойна: твой супруг не любитель неожиданных поворотов, он такой надежный, такой целеустремленный, о таком тебе и мечталось. Ах, Матти! Ты такой обаятельный. А теперь еще и обеспеченный…

Говард отхлебнул пива. У «Будвайзера» сегодня был какой-то странный привкус. Пустая банка полетела в мешок для мусора, привязанный к носовым релингам.

Итак, Матти занят, Матти отпадает. Нужна другая кандидатура на роль единомышленника и партнера в скромном туристическом бизнесе.

Нельсон Хьюэлл! Может быть, ему в конце концов наскучит сражаться с ветряными мельницами и захочется пожить для себя — где-нибудь под жарким южным солнцем. Наверняка наскучит, вот только как скоро?

— Мистер Баро?

Говард оглянулся.

— Мы из полиции.

Еще одна парочка. Такая же невзрачная.

— Ваши коллеги уже расспрашивали меня.

— О чем?

— Как о чем? О вчерашнем происшествии.

— О каком именно?

Говард непонимающе переводил взгляд с одного ничего не выражающего лица на другое. Что их здесь, под копирку, что ли, делают? Или клонировать научились, как овечку Долли?

— О нападении на Дина Робертса, конечно, — терпеливо пояснил он. — К сожалению, ничем помочь не могу. Не видел, не слышал… Или еще что-нибудь случилось?

Полицейские выдержали садистски длинную паузу, после чего один из них спросил:

— Вы знаете Нельсона Хыоэлла, сэр?

— Что произошло?

— Так вы знаете Нельсона Хыоэлла, сэр?

— Да, да, знаю! Что с ним?

— У него неприятности.

Плот приподнялся, потом ухнул вниз. Говарда захлестнуло волной. Когда голова оказалась над водой, он сделал несколько судорожных вдохов, прочищая легкие и сознание. Добившись этого, он изловчился и просунул руку в петлю до локтевого сгиба. Разжал пальцы левой руки, мертвой хваткой сомкнувшиеся на воротнике спасжилета русского, и тут же схватил его правой рукой, как бы пристегнув и себя, и Горбунова к плоту. Только бы не порвалась петля!

Ему вновь потребовалось время на то, чтобы отдышаться. Опустив руку в воду, Говард нащупал пряжку брючного ремня, рас стегнул и выдернул его. Один конец он пропихнул под плечевую тесьму спасательного жилета, другой продел через соседнюю петлю на борту плота. Благодаря удачной конструкции пряжки, он смог, действуя одной рукой, превратить кожаную полосу в прочное кольцо. Теперь можно было отпустить Горбунова без опасения, что русского отнесет в сторону. На то, чтобы плыть вдогонку, у него уже не хватит сил.

Говард подтянулся и встал на ступеньку трапа, свисающего с борта плота и утяжеленного снизу свинцовыми грузилами. Замер, собирая воедино остатки силы, крупинки решимости и осколки веры. Затем забросил ногу и, подавшись вверх и вперед, перевалился через борт.

Он лежал и не мог пошевелиться. Потом снова услышал голос сержанта Матиаса Болтона:

— Встать, солдат! Это приказ!

Говард не мог ослушаться приказа. Он поднялся на колени, уперся грудью в бортовой баллон и стал расстегивать пряжку ремня. Расстегнув, ухватил русского за воротник спасжилета и потянул на себя, чувствуя, как вытягиваются в струны жилы, как вопят, протестуя, мышцы.

Тело Горбунова, казалось, было отлито из бронзы.

Им не воздвигнут памятник… Они просто исчезнут…

Говард тряхнул головой, разгоняя предательские мысли.

Русский скользнул вниз. Говард чуть не упустил его.

Ему стало жарко.

Схватить покрепче, вздохнуть поглубже — и рывок! И еще!

Кипящая волна, вновь вознаграждая Говарда за упорство, подтолкнула русского. Ее энергии в сочетании с последним отчаянным усилием человека хватило, чтобы втащить Горбунова на плот.

Сердце рвалось из клетки ребер. Говард склонился над русским:

— Андрей!

Лицо Горбунова оставалось закаменевшим.

— Эй, очнись! — Говард стал наотмашь хлестать русского по щекам, не обращая внимания на то, что из раны на лбу Горбунова опять потекла кровь. Напротив, это его обрадовало. Живой, значит. — Очнись, тебе говорят. Это приказ, солдат!

Веки Горбунова дрогнули.

— Ну давай же, давай!

Русский пошевелился, из его рта хлынула вода.

Говард перевернул Горбунова и подсунул ему под живот канистру с водой.

— Наглотался? Ничего, это пустяки. Промывание даже полезно.

Горбунова выворачивало наизнанку, его сотрясали конвульсии. Потом русский перекатился на бок. Глаза его блуждали.

Плот дернулся. Это напомнил о себе трос, соединяющий плот с яхтами. Приподнявшись, Говард откинул шторку, закрывающую вход.

Яхты погружались в пучину. Это была агония.

Говард достал нож и перерезал трос, иначе яхты утянут плот за собой.

— Что там? — прохрипел Горбунов.

Вместо ответа Говард подвинулся, чтобы и Андрей мог видеть печальный конец их парусников.

«Снежинка» скрылась под водой.

Исчезли надстройки «Полярной птицы». Мелькнула в волнах ее мачта.

Русский сцепил зубы так, что на скулах вспухли желваки. Кровь на лбу размывали морские брызги.

— Кончилась гонка, — в бессильной злобе он ударил по борту плота. Резина, спружинив, отбросила кулак. Потом Горбунов вцепился пальцами в свое искалеченное ухо и принялся нещадно терзать его.

— Это еще не конец, — сказал Говард. — Мы живы. По-моему, это важнее.

Непослушными пальцами он стал пришнуровывать дверь-шторку, чтобы хоть как-то отгородиться от бушующего океана. Хлипкая преграда, но другой у них не было.

Внезапно плот накренило. Говард не удержался на ногах. Падая, он увидел прямо перед глазами бок «мельницы», которую Горбунов забрал с погибающей «Северной птицы». Инстинктивно Говард отвернул лицо.

Удар пришелся в висок.

В полумраке, разлитом под тентом плота, лицо американца казалось мертвенно бледным. Совсем как у покойника. Только в отличие от усопших — безвременно или по истечении отведенного им природой срока — Говард дышал.

Не обольщайся, подумал Андрей, ты не краше. Его мутило, голова шла кругом, он дрожал от холода, но был жив, и это примиряло с горечью во рту и с красными кольцами перед глазами.

Когда Баро ударился о лебедку, вскрикнул, вытянулся и затих, Андрей испугался худшего, но после осмотра раны, очень похожей на некогда «заработанную» им в плимутском пабе, от сердца у него отлегло. Содранная кожа, ручеек крови — пустяки, оклемается.

В коробке с красным крестом, прижатой к борту плота эластичной резиновой лентой, Андрей нашел йод, баллончик со стягивающим клеем… Он насколько смог обработал рану, прижал ее пластырем и подумал, что надо бы уложить американца поудобнее. Однако в данном месте и в данное время это представлялось затруднительным. Прорезиненная ткань прогибалась, и в выемки стекала вода, которая без особых хлопот проникала в щели вокруг шторки с очевидным намерением превратить плот в наполненную до краев ванну. Плюс вещи, захваченные с гибнущих яхт. Они устилали пол и путались под ногами. Хотя под ногами ~ это громко сказано. Передвигаться по внутреннему пространству плота можно было только на коленях. Его купол позволил бы выпрямиться лишь подростку, взрослого же человека заставлял пригибаться. Но даже если бы арки, подпирающие полог, были повыше, удержаться на ногах удалось бы лишь эквилибристу. Буря не щадила плот: он подпрыгивал, вздрагивал, скользил то вверх, то вниз, ни мгновения не оставаясь на месте.

Андрей исследовал карманы на бортах плота и в одном из них, как и ожидалось, нашел складной пластиковый ковшик на проволочной рамке. Сбросив стесняющий движения спасжилет, он стал вычерпывать воду, для чего ослабил шнуровку и чуть приподнял тканевую дверцу. Он выплескивал воду наружу, в то время как волны стремились вернуть ее обратно, причем в гораздо больших количествах. Но Андрей черпал как заведенный, и постепенно воды в плоту становилось меньше.

Упарившись, он отбросил ковшик и взял пятиминутный таймаут, по истечении которого промыл и залепил пластырем собственную рану. Потом он стащил с Говарда короткие резиновые сапоги, называемые моряками «веллингтонами», и, смочив ладони спиртом из аптечной склянки, стал растирать американцу ступни и икры. Занимался он этим с остервенением, способным оживить и мумию, поэтому не удивился, когда американец застонал и обвел мутным взором их жалкое убежище. Похоже, он не мог сообразить, ни где находится, ни что произошло.

Андрей вытащил из кучи на полу двухсотграммовую бутылку с минеральной водой, выхлебал половину содержимого, а потом вылил в бутылку остатки спирта. Нормальная пропорция — один к двум. Микстура!

— А теперь внутрь.

Говард послушно глотнул и закашлялся. Андрей постукивал его по. спине и приговаривал:

— Сейчас тебе станет хорошо.

Хорошо Говарду, конечно, не стало — стало лучше. Он поднес руку к голове и скривился от боли.

— Трещит.

— Ничего, — утешил его Андрей. — Кость у тебя толстая, крепкая.

— Не крепче твоей лебедки.

Андрей промолчал, ожидая следующего вопроса: мол, какого рожна понадобилась ему эта «мельница». Однако вопроса не последовало — не в том Баро был состоянии, чтобы пустословить. Вот и ладно, потому что Андрей не нашелся бы, что ответить. Ну как объяснить, что значит для него подарок Сашки? Так стоит ли объяснять?

— Давай-ка еще хлебни.

— Лучше сразу цианистый калий.

— Такового не имеем. Ну-ка, деточка, открой ротик.

Второй прием оказался менее болезненным. Баро не поперхнулся, не схватился за горло, только задышал хрипло, втягивая в себя воздух.

— Это тебе не пиво литрами глушить, — сказал Андрей. — Еще будешь?

Американец протестующе поднял руку.

— Как хочешь.

Крутанув бутылку, Андрей опрокинул ее в рот. По гортани будто огненный шарик прокатился. Тыльной стороной ладони Андрей промокнул губы и только после этого шумно выдохнул.

— Как это у вас получается, у русских… — позавидовал Баро.

— Опыт, — коротко и исчерпывающе ответил Андрей.

Плот задрожал, приняв на купол тонну-другую воды. Сквозь щели у шторки брызнули тугие струи.

Андрей посмотрел на американца. Веки того слипались. Можно подумать, снотворного принял, а не освященного веками бодрящего напитка, причем в умеренных количествах. Не работник…

Отбросив пустую бутылку, Андрей взял ковшик и снова стал вычерпывать из плота воду. Почти справившись с этим, потому что осушить все до конца было в принципе невозможно, он выглянул наружу. Да-а, картина безрадостная: волны, волны, ничего, кроме алчных волн. Он высунулся по пояс и задрал голову. Тучи, взявшие в полон небо, его не занимали, чего не скажешь о лампочке на куполе плота. Маячок мигал алым цветом. Значит, работает и радиобуй, призывая профессиональных спасателей или хоть кого-нибудь, согласного принять на себя эту роль.

Потом Андрей озаботился вешкой, которая по идее должна была волочиться за плотом. Судя по тому, что тот не крутился волчком и, соскальзывая по склону очередной волны, всякий раз тормозил, вешка — диск-поплавок, удерживающий у поверхности небольшой плавучий якорь, — была на месте.

При аварийном сбросе плота вешка выскакивала из креплений, трос разматывался на всю длину… Этот трос, точнее, его крепление к плоту, Андрея и беспокоил. Он посмотрел налево, направо и увидел, как трос крепится к плоту — с помощью оплетенного веревкой стального карабина, пристегнутого к одной из петель на борту. Оптимальным этот вариант назвать было никак нельзя, потому что при рывках петля натягивалась, деформируя прорезиненную оболочку плота. А если рывок будет очень сильным, что тогда? Тогда одно из трех: порвутся или трос, или петля, или надувная камера. Последнее означало, что плот потеряет по меньшей мере треть своей плавучести…

Андрей дотянулся до петли, подергал. Пока вроде бы все нормально. И все-таки что-то надо придумать, сюрпризы ни к чему, особенно неприятные. Но это потом, когда поутихнет, сейчас вытаскивать вешку с прикрепленным к ней якорем нельзя. Плот так закружит, что никакой вестибулярный аппарат не выдержит. И скорость дрейфа возрастет, как возрастет и опасность опрокидывания.

Оставив все как есть, Андрей вернулся под полог и тщательно пришнуровал шторку. Вода по ее краям все равно сочилась, но это были слезы по сравнению с тем, как хлестало раньше.

Баро спал, свернувшись калачиком. Смотри, как его от «микстуры» разморило, даром что одежда мокрая насквозь и ноги босые. Слабак!

«Знаешь что, любезный, — одернул себя Андрей, — а ведь этот слабак тебе жизнь спас».

Он порылся в боковых карманах и довольно быстро нашел то, что искал. С подачи яхтсменов начала девяностых этот кусок особой синтетической ткани размером два метра на полтора стали называть «космическим одеялом». Было «одеяло» серебристого цвета и, натянутое поверх купола плота или на носу спасательной шлюпки, могло пускать тысячи солнечных зайчиков, призванных привлечь внимание к терпящим бедствие. Однако чаще «одеяло» использовалось по прямому назначению: завернувшийся в него мог не опасаться переохлаждения, согревая себя, будто в коконе, собственным теплом. Многие спортсмены после длительного пребывания в воде, именно с его помощью смогли уберечься от переохлаждения, ведь даже у экватора температура воды редко превышает 20 градусов.

Укутав «одеялом» ноги американца, Андрей прикинул, сможет ли вытянуться рядом с ним. Пожалуй, сможет, если, конечно, обнимет Говарда, как жену любимую… Он попытался, не испытывая при этом ни малейших терзаний, связанных со своей традиционной ориентацией, и у него не получилось. На двух спящих плот рассчитан не был. С внутренним диаметром около двух метров он вообще не был рассчитан на то, чтобы предоставить находящимся на нем возможность такого комфортного времяпрепровождения. Да и мудрено это было в принципе — спать: при качке, непрекращающихся ударах волн, всепроникающей влаге, к тому же на пружинящем полу. Для того чтобы забыться сном в таких условиях, нужно смертельно устать, как Говард, и, желательно, получить порцию спиртного, чтобы ослабить натянутые нервы. Андрей представил, что творилось бы на плоту, если бы они оказались на нем в разгар бури, а не сейчас, под занавес, когда волны положе и ветер тише. С чем сравнить? Только с тренажером для космонавтов!

Он сел, привалившись спиной к надувному борту, обхватил себя руками и закрыл глаза. Его замутило, во рту появился привкус желчи и морской воды, хотя Андрею казалось, что он выхаркал ее всю без остатка. Глаза пришлось открыть. Под тентом становилось все темнее. На океан опускалась ночь.

Андрей вспоминал все, что знал, что читал о людях, потерпевших кораблекрушение и оказавшихся на плоту или в утлой лодчонке посреди океана. Знал он довольно много, потому что такие книги-исповеди регулярно издавались и, естественно, оказывались в его руках.

Прежде всего, конечно, Ален Бомбар, по доброй воле переплывший на надувной лодке Атлантику, чтобы доказать своим примером: человек может сохранить разум и волю даже в самых непригодных дня жизни условиях.

Потом семья Робертсонов. Кит потопил их яхту, после чего шесть человек провели на плоту и крошечном ялике тридцать восемь дней. Или тридцать девять?

Яхту супругов Бейли тоже протаранил кит. На двух резиновых плотах они продержались в океане сто девятнадцать дней. Или сто двадцать?

Были уникальные случаи в годы Второй мировой войны. Так, один моряк по имени Пун Лим, спасшийся с торпедированного корабля, пробыл в океане сто тридцать дней — или сто тридцать один? — установив тем самым абсолютный рекорд одиночного пребывания в океане. Вынужденного, не добровольного, естественно.

Наконец, Стивен Каллахэн, потерявший свою яхту приблизительно там же, где пошли ко дну «Снежинка» и «Северная птица». Дрейф Каллахэна к Антильским островам продолжался семьдесят шесть суток. Да, семьдесят шесть, это Андрей помнил точно.

А плот у Каллахэна, между прочим, был похуже, чем у Говарда, хотя и той же фирмы — «Эйвон». После того трагического плавания конструкторы внесли существенные изменения в конструкцию, так что теперь плоты, которыми были снабжены большинство яхт-участниц трансатлантической гонки, назывались «Эйвон-фаворит». Хотя у Андрея, по скудости средств, был плот отечественного производства, неказистый, тяжелый, но по надежности не уступающий импортному, потому как сделан был для военно-морского флота. Там красота не главное, там иные категории в ходу. Но где он, его плот? Где-нибудь в миле-другой от упокоившейся на дне морском «Птички» — и в паре миль от поверхности.

Когда в Плимуте инспекторы гонки осматривали снаряжение яхтсменов и в том числе спасательные плоты, Андрей не поленился и, испросив на то разрешение у соседа-норвежца, полюбопытствовал, что представляет собой «Эйвон-фаворит». Все было разумно, грамотно. Две круговые камеры скреплялись между собой и одна над другой в два яруса. Противоположные точки верхней камеры соединялись надувной аркой для растягивания тента. Пол тоже был сделан надувным с закрепленным под ним объемистым мешком, который, заполняясь водой, придавал плоту необходимую остойчивость. Все камеры — и круговые, и арочная, и пол — были разделены на отсеки с предохранительными клапанами для стравливания избыточного давления, образующегося при нагревании баллонов солнечными лучами, и подкачки камер с приходом вечерней прохлады. Для этого в снаряжение плота, убранное в карманы, был включен насос, более всего напоминающий примитивную пляжную «лягушку». Только если «лягушку» кладут на землю и с увлечением топчут ногами, то помпу плота надо сдавливать руками, что малоэффективно и утомительно. Но в целом «Эйвон-фаворит» Андрею понравился — красивая штука, даже изящная. Но. запах! Смердело от плота изрядно: тальк, клей, еще какие-то гадостные ароматы — жуткое амбре.

Андрей пошевелился, принюхался и даже не поморщился. Пахнет так же и тем же, а отвращения нет. Не до того, знаете ли…

Он подвигал лопатками, устраиваясь поудобнее, и попытался снова закрыть глаза. На этот раз обошлось без тошноты.

Сон подкрался к нему, навалился, подмял под себя и отпустил через несколько минут. Опять навалится и снова отпустит.

Андрей вычерпал успевшую просочиться в плот воду и снова попытался заснуть. Ткань купола терлась об арку, издавая то ли шелест, то ли скрип, и Андрею чудилось, что это сосны шумят у него над головой…

От станции к владениям Кудри можно было пройти по асфальтовой дороге, а можно — по утоптанной тропинке, петляющей между сосен.

— Найду, — пообещал он дачнику с обвисшим рюкзаком за плечами, у которого спросил направление.

Конечно, Николай Кудреватых в его вопросе не упоминался. Говорилось о побережье как таковом. Дескать, он приезжий, решил своими глазами убедиться, так ли красив Финский залив у Комарово, как о том пишут в книгах.

— В каких-таких книгах? — заинтересовался дачник.

— В разных.

— Ну, если в старых… — покивал дачник.

— И на кладбище зайти надо, — добавит Андрей.

— К Ахматовой? К Анне Андреевне? Надо, конечно, коли здесь оказались. Как же без этого? Прибрана могилка, ничего не скажешь, и народ к ней тянется. Вы откуда сами-то?

— Из Москвы.

— А… Вы на побережье не ходите, нечего там делать, не то нынче побережье. Раньше у нас все больше люди творческие отдыхали, гуляли себе по песочку, беседы беседовали. Ну, и мы, работяги, заводу нашему в шестидесятых тут соток нарезали, рядом с нами. Сейчас, правда, тоже люди приличные встречаются, писатели те же, да и заводские не все дачки свои продали. Но тех, что продали, я не сужу: как не продать за такие-то деньжищи, особенно если припрет? Вот и продают… А покупает ясно кто — миллионеры разные, бандиты.

— Бандиты? Так что, у вас тут опасно?

— Наоборот. Тишь да гладь. Принцип соблюдают: где живешь — не гадить. Так что гуляйте спокойно. Конечно, где пройти сможете. Потому что заборы кругом. С камерами! Они и на побережье замахнулись, причалы строят, корабли к ним ставят. А если я ширь люблю, если мне причалы их — как солома в глазу, тогда как? И ведь ничего не сделаешь. Вы о Кудре слышали?

— Я же москвич, — напомнил Андрей.

— Говорят, он и в Москве дела крутит. Ну, если не слышали… Большой жулик. И кровь на нем есть. А управы на Кудрю — нет. Купил землю, дом возвел, девок продажных к себе возит, салюты по субботам устраивает, в общем, живет в свое удовольствие. И собаки у него злые, лают, на людей бросаются.

— А говорите — не опасно.

— Так вы туда не ходите. Вы или по дороге, или по тропке идите, пока море не увидите. Тогда влево забирайте, забор его и минуете. Посмотрите на залив — и на кладбище.

— Я не тороплюсь.

— Нечего там смотреть, на побережье, точно вам говорю. На кладбище интереснее. Тихо там, благостно. Ну что, не заблудитесь?

— Найду.

— Тогда доброй вам дороги. — Дачник поправил лямки рюкзака и пошел в противоположную от указанной Андрею сторону.

«Камеры, значит», — подумал Андрей и направился к киоску у платформы, торгующему разной разностью. Появилась у него одна мыслишка…

Из динамика под козырьком киоска неслось разудалое обещание Игоря Скляра: «На недельку, до второго, я уеду в Комарово». Очень уместно. Потому и крутят который год.

В киоске Андрей приобрел поддельную зажигалку «Зиппо», которую ему тут же заправили бензином, сигареты и дешевые темные очки. Еще к списку Андрей присовокупил упаковку презервативов и нож с десятком лезвий — китайскую фальшивку «под Швейцарию», так же отличающуюся от изделия фирмы «Викторинокс», с которым Андрей не расставался на яхте, как сливочное масло от маргарина. Но для разового употребления сойдет — нож, в смысле.

— А это что?

— Бинокль. Детский. Плохой, — проявила невиданную честность продавщица.

— Давайте.

Здесь же, рядом с киоском, с рук продавали турецкое тряпье. Не торгуясь, Андрей купил пляжную шляпу-панаму и легкую безразмерную куртку, своим покроем, видимо, нацеленную на то, чтобы скрывать животы выехавших на пленэр отдыхающих.

По дороге Андрей не пошел, предпочтя ей тропинку. Метрах в ста от станции, укрывшись за деревьями, он натянул поверх своей ветровки куртку и прикрыл глаза очками. Довершили маскарад панама и дымящаяся сигарета в уголке губ — вкус табака с отвычки показался ему тошнотворным. Вот теперь можно и на видеопленку, никто не узнает.

Когда впереди засверкала вода, Андрей повернул направо. Другая тропинка, уже первой и усыпанная пружинящей под ногами хвоей, вывела его к трехметровому забору, сложенному из полированного «кремлевского» кирпича. Приближаться к нему Андрей не стал, а развинченной походкой, покуривая и поглядывая по сторонам — типичный бездельник-отпускник, — пошел к заливу.

И не дошел до него.

Кто занимался обустройством системы наблюдения у Кудри, этого Андрей, естественно, не знал. Но в профессионализме этому, с позволения сказать, специалисту, следовало отказать. Видеокамер не пожалел, а секторы, остающиеся вне поля зрения, оставил. Андрей вычислил их довольно быстро, вспомнив лекции, которые им читали в учебке на занятиях по диверсионной подготовке. Дойдя до берега, он повернул налево и по песку пошел прочь от владений Кудри. Потом опять повернул налево, углубился в лес, сориентировался и снова направился к забору, оставаясь в «мертвой зоне».

Не исключено, что можно было обойтись и без этих сложностей. Возможно, охранники, наблюдающие за экранами и обалдевшие от безделья, не обратят внимания на чучело в панаме, прошествовавшее по одному экрану и не появившееся на другом. Но это охранники не обратят, а вот следователи, которые позже будут дотошно изучать пленки, этот факт отметят обязательно.

Андрей подошел к примеченной им ранее сосне и стал взбираться по ней, стараясь не покарябать покрытый рыжими чешуйками ствол подошвами ботинок. Следы ему ни к чему.

Метрах в восьми от земли была удобная развилка. Удобная во всех отношениях: снизу примостившегося на ней человека прикрывали ветки, а на уровне развилки они росли так, что открывали панораму поместья Николая Кудреватых.

Укрывшись за стволом, Андрей снял очки и достал бинокль. Тот и правда был слабеньким, с пластмассовыми линзами. Однако трехкратное увеличение позволяло все же рассмотреть владения Кудри более детально.

Дом располагался посреди тщательно выстриженной лужайки, сочную зелень которой разрезали, будто ножом, две дорожки: одна, пошире, асфальтовая, вела от въездных ворот к ступеням крыльца; вторая, выложенная керамической плиткой, уводила к баньке и дальше — к дощатому причалу. Из-за бани, закрывавшей обзор, Андрей видел только его начало и часть кормы ошвартованного у него катера.

Перед домом стояли три машины. Знакомые Андрею шестисотый «мерин», угрожающего вида черный джип и трехосный открытый вездеход, на котором современные нувориши так любят кататься по пляжам, выставляя напоказ свое благосостояние.

Перед бампером лимузина стояло ведро с опущенным в него шлангом, змеившимся от дома. На капоте торчал пестрый баллончик и лежала скомканная салфетка. Ясно было, что еще несколько минут назад кто-то наводил глянец на бока «мерина». Кто?

Дверь дома открылась, и по ступенькам спустился телохранитель Кудри — тот самый, что всучил Андрею конверт с деньгами от своего босса. В одной руке у него была картонная упаковка с шестью бутылками пива, на другой покоилось блюдо с зеленью. Телохранитель пошел к берегу, ступил на причал и скрылся из виду.

Андрей опустил бинокль.

В течение следующих часов, телохранители Кудри трижды появлялись из-за угла баньки. Они поднимались к дому, заходили в него и вскоре появлялись снова — с новыми упаковками пива, бутылками водки и тарелками с едой. На причале, судя по всему, шла гулянка и скоро закончиться не обещала.

Когда стало смеркаться, Андрей покинул свой наблюдательный пункт. Оказавшись на земле, он собрал и спрятал в карман все-таки отлетевшие от ствола лушпайки. После этого, касаясь спиной забора и потому оставаясь в той же «мертвой зоне», он направился к берегу.

Берег был пуст. Это его устраивало — более чем.

Забор заканчивался у самой воды. К нему была прикреплена оплетенная колючей проволокой решетка, уходящая в воду еще метров на пять.

Андрей выглянул из-за забора. Причал был перед ним как на ладони. И роскошный, со стремительными обводами и скошенной назад рубкой катер «Суперрайдер».

Размеры катера впечатляли, впечатлял и дизайн. Зализанный с носа, с овальными иллюминаторами чуть выше ватерлинии, с открытой кормой под тентом в бело-голубую полоску, созданный финнами «Суперрайдер» составил бы предмет гордости любого миллионера из Европы. А чем Николай Кудреватых хуже? Тоже миллионер. А Петербург — та же Европа.

На кормовой площадке катера был установлен стол. Над ним горела яркая лампа. За столом сидели двое — Кудря и парень в свитере. Тот самый парень с родинкой у глаза и в том же самом свитере…

Телохранители расположились чуть поодаль, соблюдая субординацию, на банкетке у моторного отсека. Они посасывали пиво и дымили сигаретами. Отдыхали.

Андрей прикинул расстояние до причала. Да, у него получится, должно получиться. И темнота поможет.

Плот вздрогнул, потревоженный крупной волной, и Андрей открыл глаза. Взглянув на светящийся циферблат часов, он с удивлением отметил, что спал больше получаса. Это было настоящим подарком. Полчаса для таких условий — это много. По крайней мере, этого достаточно, чтобы поднакопить сил. А силы ему понадобятся.

Баро постанывал во сне. Поправив «космическое одеяло» у него на ногах, Андрей пододвинулся к шторке.

Над океаном властвовала ночь. Небо почти расчистилось. У самого горизонта спокойно сияла Полярная звезда, в противоположной стороне к горизонту прижимался Южный Крест. Такое увидеть можно лишь на экваторе… Скоро на востоке появится светлая полоска, и солнце начнет карабкаться в зенит. Тогда и настроение выправится, оно под солнышком всегда улучшается. А плот тем временем будет сносить на запад…

Вновь укрывшись под пологом, Андрей сел и попытался заснуть. Однако сон отступил, предоставив человеку возможность сколь угодно долго считать овец или просто таращиться в темноту. Последнее располагает к размышлениям. Например, на такую тему: где они находятся? Впрочем, это не вопрос. За сутки, прошедшие с того момента, когда он еще на «Северной птице» уточнял свои координаты, мало что изменилось. Мало — потому что погрешность в тридцать или сорок миль определяющего значения не имеет, когда речь идет о сотнях и тысячах. Итак, в полутора тысячах километров к востоку от них Канарские острова, в семистах километрах к югу — острова Зеленого мыса. Но эти райские местечки их занимать не должны, потому что течение несет плот к Америке, к Антильским островам. До которых никто не скажет точно, сколько миль пути. Только на картах кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. Идя под мотором, тоже можно оглядываться на геометрию, сокращая время, проведенное в океане. Под парусом все по-другому: здесь надо учитывать главенствующие ветры и течения — расстояние в итоге может увеличиться, зато уменьшится время прохождения дистанции. Такая вот математика. А у них и паруса-то нет, они просто дрейфуют. И тут уже математика высшая.

А еще паршиво, что они все больше удалялись от трассы активного судоходства Нью-Йорк — Южная Африка, оставшейся милях в трехстах позади. Там же, за спиной, и основные межконтинентальные авиалинии.

Андрей пошевелился. Между прочим, это значит, что радиобуй совершенно напрасно тревожит своими воззваниями пространство. Все равно никто не услышит. Не разумнее ли его выключить, поберечь аккумуляторы? Конечно, разумнее, только он не знает, как это сделать. Говард знает, но стоит ли его будить для этого?

Несколько минут или часов — в темноте время относительно так же, как в космосе, — Андрей бился над этой непростой задачкой. И принял решение: пусть спит. В конце концов, что такое час-другой-третий — а больше при таких условиях в объятиях Морфея американец вряд ли продержится, — по сравнению с судьбой, которая дала им новую точку отсчета жизни. Если захочет она — дарует великодушно шанс на спасение, а не захочет — что есть у них радиобуй, что нет его, без разницы.

До чего же она прихотлива — судьба. Пощадила в Чечне — мочкой уха ограничилась, будто пальцем погрозила. В Комарове не оставила. Зато друга — Сашку — отобрала. И яхту. Как же «Птичку» жалко!

Совпадение с бессмертной фразой из старого доброго фильма было абсолютным, но не вызвало улыбки. Перед глазами Андрея, как на внезапно вспыхнувшем экране, прошли последние мгновения жизни «Северной птицы». Потом экран утонул в темноте. Андрей вглядывался в нее, точно ожидая, что полотнище осветится вновь, демонстрируя фрагменты недавнего и далекого прошлого. Но память, как пьяный киномеханик, не торопилась продолжить показ. «Сапожник!» — обиделся Андрей.

Экран засветился вновь…

Так же аккуратно, как приближался к воде, Андрей отступил к соснам. Он не знал, следовало ли ему торопиться. С одной стороны, чем темнее — тем лучше. С другой — неизвестно, не взбредет ли в голову Кудре и парню в свитере завершить пиршество и отправиться на боковую.

Дожидаться наступления ночи Андрей не стал. Он достал презервативы и, памятуя об опыте туристов-водников, упаковал в один из них зажигалку. После этого переложил в карман брюк нож, а штанины закатал до колен. Снял ботинки, носки, турецкую куртку, ветровку, рубашку. Все это он сложил под кустом, водрузив сверху панаму.

Песок холодил ноги, а вода была просто ледяной. Балтика, от нее другого не дождешься. Андрей сделал несколько глубоких вдохов и полных выдохов и пошел вперед, укрываясь за решеткой. Ему было по пояс, когда решетка закончилась. Он присел, определился с направлением и нырнул.

Рассчитать в точности количество гребков было невозможно, вода оказалась темной, поэтому надеяться можно было лишь на удачу.

Андрей плыл, чувствуя, как все сильнее, все отчаяннее бьется сердце. Когда в легких не осталось и намека на кислород, рука его ударилась о что-то твердое.

Это была свая. Он доплыл до причала. Он был под ним.

— Слышал? — раздался ленивый голос. — Рыба плещется.

— Ну, ты даешь, братан, — рассмеялись в ответ. — Это тебе что — озеро или речка? Тут рыба на глубине ходит. Волна это, понял?

— Понял. Волна. Дай пива.

— Держи. Последняя.

Сквозь щели в настиле Андрей видел, как один телохранитель протянул бутылку, а другой сковырнул зубами пробку и припал к горлышку.

Медленно перебирая руками, чтобы не издать больше ни звука, Андрей поплыл под помостом. Касаясь руками обшивки, обогнул носовой свес «Суперрайдера». Вот первое окно-иллюминатор, оно небольшое и наглухо врезано в корпус. Вот второе, у этого уже есть петли. Открываются иллюминаторы, естественно, наружу, чтобы при опасном крене они возвращались в пазы, а не распахивались еще больше, открывая воде доступ внутрь катера. Андрей поцарапал ногтями раму: закрыт, плотно закрыт. Тогда исследуем третий… У этого иллюминатора между рамой и корпусом была узкая щель. Андрей потянул на себя — иллюминатор немного приоткрылся, от большего его удерживала металлическая полоса-стопор.

Левой рукой уцепившись за край проема, правой Андрей достал из кармана нож. «Крестовую» отвертку из рукоятки он «вылущил» еще на берегу, а «крестовую» — потому что финны при строительстве прогулочных судов предпочитают такую насечку на головках шурупов-саморезов. Пальцем Андрей проверил крепление стопора: четыре шурупа, и все — «кресты».

Повозиться пришлось с одним саморезом, как водится, с последним. Было искушение надавить посильнее на иллюминатор и вырвать шуруп «с мясом», но Андрей не позволил себе такой глупости. Он передохнул, опустив руку с ножом в воду и поболтав ею, потом попробовал еще раз. Шуруп поддался.

Андрей убрал нож и открыл иллюминатор. Предстояло самое трудное — забраться в катер. Причем бесшумно.

Он подтянулся, забросил вверх правый локоть и сразу же — левый, одновременно выпрямляя руки, вытягивая тело из воды и подавая его вперед.

В каюте было темно, только светилось крошечное окошечко в двери гальюна, а в дальнем уголке, отведенном под камбуз, мерцали цифры на панели компактной газовой плиты. Она-то ему и была нужна — плита.

Андрей поискал руками опору, нащупал что-то мягкое, наверное, сиденье дивана — так и есть, — и медленно вполз в каюту. Он оставлял мокрые следы, но с этим ничего поделать не мог. В его плане, который смутно забрезжил у него еще у железнодорожной станции, вообще было множество уязвимых мест. К примеру, вдруг именно сегодня Кудря изменит своим привычкам и проведет вечер под крышей дома или на берегу у мангала с шашлыками? Но Кудря и вся его свита были ца борту. Вдруг катер Кудри окажется не таким огромным, как о том писали журналисты? Но «Суперрайдер» даже не вздрогнул, когда Андрей забирался на него из воды.

Вдруг дверь каюты окажется открытой? Но она была закрыта. Вдруг кому-нибудь из бандитов приспичит помочиться и страдалец отправится в гальюн? Но это мы еще посмотрим…

Андрей подошел к плите. Да, наворотов хоть отбавляй, сплошная электроника, но принцип тот же, что и у самых простеньких отечественных агрегатов. Баллон с пропаном, горелка, а что посередине — это уже детали.

Финны позаботились о пожарной безопасности своего детища, поместив баллоны — один рабочий и два запасных — в металлический ящик, снабженный датчиком утечки газа. Андрей оборвал протянувшийся к датчику провод. Потом ослабил крепление хомута и отсоединил от штуцера баллона идущий к горелкам шланг. На полочке рядом лежал запасной штуцер, и Андрей надел его на горловину второго баллона.

Оставалось потянуть рычаговые фиксаторы, запирающие газ, но Андрей не стал спешить. Он опустился на колени и стал исследовать покрытый пушистым ковром пол. Где-то здесь должен быть люк, ведущий в трюм. Потребовалось несколько минут, прежде чем он нашел утонувшую в ворсе ручку. Люк открылся не скрипнув, не пискнув. Андрей запустил в отверстие руку. Пальцы его коснулись прохладного металла. Постучать бы, понять, насколько полны топливные баки, но делать этого не следовало — Андрей и не стал. Но он не сомневался, что не меньше полутонны солярки в них есть. Мощность форсированных дизелей «Суперрайдера» такова и они так прожорливы, что конструкторы предусмотрели емкости для более чем солидного запаса топлива. Вот и молодцы.

Крышку люка Андрей закрывать не стал. Вернувшись к плите, он перевел рукоятки фиксаторов в вертикальное положение и услышал, как зашипел вырывающийся на свободу пропан.

Андрей достал зажигалку, зубами разорвал презерватив, откинул крышку «Зиппо» и чуть провернул колесико. Сноп искр ему был не нужен. Тут и одной достаточно, лишь бы она попала куда нужно — на фитиль.

Нет искры. Ни одной. А ведь работала зажигалка, нормально работала, он же прикуривал сигарету…

Андрей снова провернул рубчатое колесико, уже сильнее, резче. Искры сорвались с кремня, коснулись фитиля и подожгли его.

Сантиметровой высоты пламя затрепетало, закачалось. Движения воздуха в каюте не было, и Андрей поют, что это дрожит его рука. Он подождал, когда сердце замедлит свой торопливый бег, и осторожно поставил зажигалку на керамическую поверхность плиты.

У двери каюты послышались шаги.

— Ты куда? — громко спросил Кудря.

До этого бандиты разговаривали вполголоса — все больше по фене ботали, пьяно и непонятно, так что Андрей даже не прислушивался. А тут…

— Отлить надо, — сказал парень в свитере. Андрей узнал его надтреснутый голос.

— Да ты мне там все обоссышь. Тебе чего, моря мало?

— Это точно, — заржал парень. — Могу обоссать.

Андрей услышал, как он придвинулся к борту, цепляясь ногами за какие-то предметы и матерясь при этом. Потом забулькало — парень мочился прямо с борта катера. Отдуваясь, сказал:

— Девку хочу.

— Мало ли чего ты хочешь, — фыркнул Кудря. — Сиди, хотельник.

— Хочу, — заупрямился парень. — И помоложе чтоб.

— Лялька твоя не девочкой была.

— Ты опять? — в голосе парня зазвучал металл.

— Ладно, проехали. А с девчушками перетолчешься! Чтобы потом мои пацаны опять за тобой сор подметали? Они, конечно, ребята исполнительные, кого велено замочат, а только лишнюю мокруху им на себя вешать тоже ни к чему. И в землекопы они не нанимались.

Парень в свитере зло хохотнул:

— Ко мне не нанимались, они по твоей указке могилы роют. А мокруха… Одной больше, одной меньше, все равно вышак! Что мне, что им.

— Кончай базарить, — рассвирепел Кудря и тут же сдержал себя, сказал миролюбиво: — Давай выпьем.

— За меня? Наливай.

Андрей повел плечами, сбрасывая напряжение, и посмотрел на огонек зажигалки. Больше ему здесь делать было нечего.

Он покинул катер так же беззвучно, как и проник на него. Балтийская вода опять обожгла холодом. Под причалом он чуть задержался, чтобы глубокими вдохами провентилировать легкие, и погрузился в воду с головой.

Вынырнул Андрей далеко от катера. Было уже совсем темно, и он не боялся, что его заметят. Добравшись до решетки, он выбрался на берег и, усмиряя зубовный стук, стал одеваться. Натянув рубашку, ветровку и куртку, он стащил штаны, выжал их, снова надел. Носки. Ботинки. Зашнуровав их, он вытер панамой лицо, пригладил волосы и, не забывая об осторожности и «мертвых зонах», стал удаляться от берега.

Он не знал, сколько еще ждать — минуту, две, пять, и есть ли смысл ждать вообще. Мало ли какая случайность: газа в баллонах может оказаться недостаточно, чтобы застелить пол каюты до нужного уровня; зажигалка может потухнуть, подделка все-таки, это на родные «Зиппо» дается пожизненная гарантия, а тут качества никто не обещает, так что может и потухнуть…

За спиной громыхнуло. Андрей оглянулся. Над притаившимся между соснами забором вставало багровое зарево. Громыхнуло еще раз. Зарево окрасилось желтым, небо прочертили пылающие метеоры. Секунды спустя по барабанным перепонкам ударило с десятикратной силой. Это взорвались топливные баки. Стало светло. Взрывная волна качнула кроны сосен. К небесам взлетали фейерверки обломков «Суперрайдера». Криков не было.

Андрей сунул руки в карманы куртки. Пальцы коснулись сигаретной пачки, но у него даже мысли не возникло — закурить, чтобы если не согреться, то попытаться обмануть холод. Он же обещал! Правда, сегодня он нарушил данную не столько Сашке, сколько самому себе клятву, так на то была веская причина. И хватит. Потому что сейчас это не необходимость — искушение, слабость. А он должен быть сильным, уверенным в себе. Что сделано, то сделано. И не о чем жалеть.

Тропинка вывела Андрея к станции. Судя по расписанию, последнюю в этот день электричку следовало ожидать через восемь минут. Слишком мало, чтобы заняться еще чем-нибудь полезным: сходить поклониться Анне Андреевне, например. Хотя… Ночь, закрыто кладбище. Жаль.

Разбудил его Говард — неловким движением, вполне объяснимым при такой тесноте.

Изможденным американец не выглядел. Сон — универсальное лекарство — плюс «микстура» Андрея пошли ему на пользу. Голову Баро обмотал свернутым в жгут носовым платком, и смотрелась эта повязка эффектно — как бандана убежденного рэпера.

— Как себя чувствуешь?

Андрей прикоснулся к пластырю на лбу:

— Терпимо. А ты?

Баро поправил платок-повязку:

— Вполне. Хочу посмотреть, что снаружи.

— День.

Американец ослабил шнуровку и откинул шторку. Солнечные лучи ворвались под купол.

Океан был настроен благодушно. Волны с нежностью передавали плот друг другу, и он колыхался, как деревенская зыбка, в которой младенческий сон особенно крепок. Лишь изредка плот вздрагивал, будто от руки прикорнувшей и нечаянно облокотившейся на люльку кормилицы.

— Передатчик надо выключить, — сказал Андрей.

Американец с сомнением взглянул на него:

— Думаешь, не дозовется?

— Ты когда радиобуй включил, еще на «Снежинке»?

— Да.

— Считай, две трети из своих семидесяти двух часов он уже исчерпал. И сдохнет раньше, чем нас услышат.

Андрей поделился своими выкладками с Баро, и тот согласился с ними. Да, они оказались в той точке Атлантики, где не бывает кораблей, а небо здесь не знает самолетов. Конечно, устроители Трансатлантической гонки ударят в набат, потеряв связь с яхтсменами, а затем и светящиеся на своих электронных картах точки, обозначающие «Снежинку» и «Северную птицу», но слишком велик сектор поиска, а значит, и слишком велика вероятность того, что самолеты береговой охраны вернутся ни с чем: ничего не видели, никого не слышали.

— Помоги.

Андрей придержал американца за ноги, когда тот высунулся наружу.

Баро дотянулся до маячка на вершине купола и щелкнул тумблером. Лампочка погасла, и это означало, что радиобуй тоже умолк.

— Пить хочется, — сказал Говард.

— И мне.

Баро извлек из бортового кармана плота литровую бутыль, отвинтил крышку и сделал большой глоток. Один.

Андрей последовал примеру Говарда, тоже не позволив себе больше одного глотка, хотя пить хотелось так, что он запросто вылакал бы всю бутылку. Но такая безоглядная роскошь на весьма неопределенное будущее им была недоступна.

А что у них имеется вообще — для выживания?

Через полчаса, проведя инвентаризацию, они могли ответить на этот вопрос:

— два сборных весла, наподобие тех, что используются при гребле на каноэ;

— ручная помпа;

— ковшик-черпак;

— две губки для полного осушения пола;

— ракетница с десятком ракет-парашютиков; две оранжевые дымовые шашки; три красных фальшфейера;

— зеркальце, которым можно посылать солнечные зайчики;

— аптечка, среди содержимого которой были по-настоящему ценные вещи, например, крем против солнечных ожогов;

— два герметичных пакета с личными документами;

— два судовых журнала;

— навигационные карты, транспортир, несколько карандашей, ластик;

— компас;

— двое водонепроницаемых наручных часов;

— радиоприемник «мэйд ин Тайвань» (работать отказывается);

— зажигалка (не работает, что очень расстроило Говарда, у которого обнаружилась запечатанная пачка сигарет);

— радиобуй с более чем наполовину севшими батареями;

— вешка с плавучим якорем;,

— моток капронового шнура;

— фонарик;

— фотография миссис Баро;

— ремонтный набор, включающий в себя клей, резиновые заплаты и конические винтообразные пробки;

— коробка со сваленными в нее рыболовными снастями: леской, стальными поводками, набором крючков, гуттаперчевой наживкой;

— фанерная доска 5-миллиметровой толщины размерами сорок на сорок сантиметров, предназначенная для разделки пойманной рыбы;

— кусачки;

— спринг-найф Говарда;

— «викторинокс» Андрея;

— еще один нож — из снаряжения плота: более всего он напоминал то убогое приспособление для препарации фруктов, которым ничего невозможно разрезать, не говоря уж о том, чтобы проткнуть или порезаться;

— «космическое одеяло»;

— обычное одеяло со «Снежинки», сейчас мокрое насквозь;

— несколько квадратных метров целлофановой пленки;

— лебедка-«мельница»;

— пружинное ружье для подводной охоты;

— из еды: килограмм сушеных фиников и столько же прессованного инжира; две пачки арахиса; одна пачка с орехами кешью; три банки с фасолью, две — с солониной, по одной — с зеленым горошком и сладкой кукурузой; большая коробка с твердым, как камень, датским печеньем; шесть пакетиков с крекерами; упаковка из десяти плиток шоколада; один раскрошившийся ржаной сухарь, найденный в кармане у Андрея;

— вода: пять литров в «штатных» пластмассовых бутылках, еще четыре — в запаянных металлических банках; пять маленьких бутылок с минералкой (было шесть, но одну они прикончили минувшей ночью); всего на круг — ровно десять литров.

Не густо. Андрей прикинул: если ограничиться четвертью литра воды на человека в день, тогда они продержатся двадцать дней. Но какими они будут, когда на их почерневшие, распухшие языки упадет последняя капля? Глаза ввалятся, живот прилипнет к позвоночнику, тело покроют сотни фурункулов, из разъеденных солью царапин будет сочиться гнойная сукровица. Что и говорить, картина удручающая.

— Воду надо экономить, — вздохнул он. — Жестко.

— Надо, — согласился Баро. — Двести пятьдесят или триста?

— Двести пятьдесят.

— Плюс то, что дадут опреснители?

— Если дадут.

В эффективности солнечного дистиллятора, который тоже входил в стандартное снаряжение плота, Андрей очень сомневался. Стивен Каллахэн, помнится, так с ним намучился, что, поведав об этом, изрядно подорвал у яхтсменов веру в опреснители.

— Но попробовать надо.

— Обязательно. Только сначала разберемся с предметами колющими…

— …и режущими, — закончил американец.

Это действительно нельзя было откладывать на потом, поскольку на надувном плоту ножи, стрелы от подводного ружья, даже рыболовные крючки представляют серьезную угрозу безопасности. Порез или дырка чреваты тем, что воздух начнет уходить из баллонов и Говарду с Андреем придется без конца подкачивать секции, чтобы камеры не потеряли форму. Конечно, любую дырку можно заткнуть, любой порез — заклеить. Только сделать это будет мудрено, потому что края отверстия, как явствовало из безумных в своем оптимизме рекомендаций изготовителей, предварительно следовало просушить. Иначе клей не схватится. Нет, каково? А если это надувной пол? И даже если надводный борт, но вдруг вокруг шторм? Короче, бред. Трудноосуществимый.

Специально договариваться, что без надобности ножи открываться не будут, Андрей и Говард не стали, понимая, что в ситуации, в которой они оказались, неаккуратность и легкомыслие одного могут обернуться кончиной обоих. Безвременной, но закономерной. Поэтому все внимание они уделили рыболовным крючкам и стрелам для подводного ружья.

Говард распорол один из карманов на своем спасжилете и вытащил находившуюся в нем пенопластовую пластину. Отрезав от пластины нужное количество кусочков, они воткнули в них крючки. Оставшийся пенопласт Андрей с помощью пилки «Викторинокса» разделил на три части и уже с помощью шила сделал в них отверстия. В них он воткнул зазубренные наконечники стрел.

Пока трудились, они постоянно мешали друг другу, сталкиваясь локтями, коленями. И это при том, что у Говарда был «Эйвон-фаворит», рассчитанный на шесть человек.

— Когда выбирал, начал с двухместного. Фантастика: тазик, а не плот! Осмотрел четырехместный — корыто. Дошел до этого. Ну, думаю, здесь еще можно развернуться. Одному.

— Извини, что помешал. Планы нарушил.

— Вообще-то в мои планы дрейф на плоту не входил, — не принял натужной шутки Баро. — Но я действительно не в силах понять, как здесь могут разместиться шесть человек.

— В неподвижности, — высказал предположение Андрей. — Плечо к плечу, колени в подбородок. Еще можно в позе лотоса. Ну что, займемся опреснителем?

Баро достал из самого объемистого бортового кармана продолговатый мешок и высыпал его содержимое на пол. Сверяясь с инструкцией, Говард взял пластмассовое кольцо-основание и с натугой вставил в расположенные по окружности дырки десяток металлических спиц. Свободные концы спиц он соединил с помощью специального зажима, получилось что-то вроде вигвама. От зажима вниз тянулись прозрачная трубка и три цепочки. Осторожно надавив на верхушку «вигвама» и тем заставив спицы согнуться, Говард надел последние звенья цепочек на приклепанные к кольцу крючки. «Вигвам» превратился в каркас для воздушного шара. После этого Баро приладил в креплениях под кольцом пенал для морской воды, а еще ниже — круглый поддон для воды пресной. Теперь все это предстояло аккуратно обтянуть прозрачной эластичной пленкой. Это оказалось самым трудным. Но Говард справился. Напоследок в резьбовое отверстие, имевшееся в поддоне, он ввернул наконечник резиновой кишки, заканчивающейся опять же резиновым мешочком с пробкой.

Спросил с гордостью:

— Как?

— Прекрасно, — заключил Андрей. — А если еще и работать будет…

— Будет!

Шар в руках Баро был солнечным опреснителем, благодаря которому можно в жаркий день получить более полулитра пресной воды. Налитая в пенал морская вода испаряется, конденсат оседает на внутренней стороне сферы, капли стекают в поддон, затем по кишке — в водосборный мешочек. Просто и эффективно, жаль, не слишком надежно: для работы опреснителя нужен штиль, иначе соленая вода из пенала выплеснется в поддон — и все старания насмарку. Сейчас, например, они могли выставить опреснитель наружу, закрепив на куполе, разве что эксперимента ради. Хотя шторм практически стих, плот все равно поминутно вздрагивал, слишком активно отзываясь на любую волну.

Отверстия, прикрываемого шторкой, было недостаточно, однако конструкторы предусмотрели возможность уменьшения купола почти на четверть. Для этого надо было… дернуть за веревочку, дверь и откроется. Но веревочки не было, была хитрая система тесемок-завязок, лент-липучек и резиновых уплотнителей. Андрей насилу разобрался во всей этой мешанине, но все же разобрался и откинул часть тента в сторону.

У него вдруг возникло острое чувство незащищенности. Находясь под пологом плота, он был словно в убежище, почти неприступном, а сейчас и он, и Говард — как на ладони. Было бы кому на них посмотреть…

— Подстрахуй меня, — сказал Баро.

Дистиллятор Говард установил на куполе рядом с радиобуем — там для опреснителя была предусмотрена горизонтальная площадка. С помощью бутылки от минералки и прозрачной трубки, идущей от зажима, Баро наполнил пенал морской водой. Заткнул отверстие в зажиме пробкой. Через несколько минут сфера утратила прозрачность, помутнела, крошечные капельки появились на ее поверхности. Они соединялись друг с другом, и вот первый тоненький ручеек скользнул по сфере вниз — к поддону.

Баро торжествовал, Андрей по-прежнему был настроен скептически:

— Попробуем, какой она будет на вкус.

— Тогда надо подождать.

— Подождем. Времени у нас хоть отбавляй.

А сколько именно?

Насчет их местоположения разногласий у Говарда и Андрея не было. Теперь предстояло выяснить скорость их дрейфа к островам Карибского моря.

Андрей оторвал кусочек промасленной оберточной бумаги, в которую были завернуты спицы опреснителя, и бросил его в воду.

— Засекай.

В момент, когда обрывок достиг вешки с плавучим якорем, Говард взглянул на часы:

— Есть.

Андрей ухватил за трос и стал подтягивать вешку к плоту. Воспользовавшись в качестве линейки разделочной доской, имевшей и сантиметровые, и дюймовые насечки, они измерили длину троса. Она составила 70 футов или 1/90 мили. Зная время, за которое плот проходит 70 футов, путем несложных вычислений они определили скорость плота относительно воды — 8 миль. К этому прибавили среднюю скорость движущегося на Запад Северного экваториального течения, равняющуюся 9 милям в сутки, и получили весьма скромную общую скорость дрейфа — 17 миль.

— Пожалуй, можно убрать плавучий якорь, — сказал Андрей. — Океан позволяет.

— И ветер попутный, — добавил Говард.

Так они и поступили, после чего отпустили вешку на всю длину троса и вновь провели вычисления. Без подводного «тормоза» скорость плота возросла до 26 миль в сутки. Правда, плот стало сильнее потряхивать на волнах, а порой вращать вокруг своей оси. Но если с первой проблемой они ничего поделать не могли, то со второй справились благодаря своеобразным швертам — опущенным вертикально в воду лопастям весел.

Надежно закрепив их, они в третий раз провели измерения. Теперь их скорость составляла 34 мили в сутки. Конечно, приблизительно. Конечно, так будет не всегда. Она может упасть до скорости течения, если опять начнется шторм и придется бросить плавучий якорь, но она может и возрасти, если усилится попутный ветер. Однако если принять за среднюю величину 25 миль в сутки, это значит…

Говард развернул карту.

— Месяц, — изрек он, для начала беззвучно пошевелив губами и поводив пальцем по хрустящему листу, на котором было так много всех оттенков синего цвета, и прискорбно мало желтого и коричневого. — А если проскочим Антильские острова или снесет севернее 18-й широты, вообще неизвестно сколько.

— Ничего не известно, — сказал Андрей.

Русский нравился ему все меньше и меньше. Он ему не нравился совсем. Слова, жесты, манера теребить пальцами изуродованное ухо — все вызывало раздражение.

Горбунов отвечал ему тем же. И уже не скрывал своей неприязни.

Вчера у них вообще дошло до драки…

Утром Говард обнаружил, что вздулась одна из двух оставшихся банок с фасолью. Конечно, это была существенная потеря, но с ботулизмом³⁸ не шутят, поэтому он взял банку и хотел выбросить ее за борт. Горбунов схватил его за руку:

— Зачем?

Говард не ответил. Разве не видно, как выперло донышки?

— Есть можно, — убежденно проговорил Горбунов.

— Опасно.

— Не хочешь — не ешь.

— Отравишься.

— Дай сюда.

Русский хотел отобрать банку, но Говард отвел руку. Банка бултыхнулась в воду.

— Дерьмо! — Горбунов сжал кулаки.

— Заблюешь тут все, — сказал Говард.

Русский ударил. Говард увернулся, совершенно автоматически применив один из приемов суй-но ката³⁹. Горбунов качнулся вперед, чтобы схватить Говарда за горло. Надувной пол прогнулся, Андрей потерял равновесие и лишь поэтому промахнулся. Его руки уперлись в грудь Говарда.

— Кретин, — прошипел Говард и смазал ладонями русского по ушам.

Горбунов схватился за голову:

— Идиот. Больно же!

— Не надейся, извиняться не буду. — Говард облизал шершавым языком сухие губы. — Сам полез.

Горбунов встал на колени, облокотился о борт и стал смотреть в воду, будто хотел пронзить взглядом немыслимую океанскую толщу и разглядеть то место на дне, где покоится сейчас разнесчастная банка с консервированной фасолью.

Успокоился, похоже. Говард вновь провел языком по губам. Словно напильником. Слюны во рту не было — организм не мог позволить себе столь щедрого расхода влаги. Только где-то у основания языка скопилось немного клейкой горьковатой массы. Говард сделал глотательное движение, но протолкнуть внутрь этот отвратительный комок не смог. Пустой желудок стал сокращаться, но и рвота была для него непозволительной роскошью.

Откашлявшись, Говард взглянул на часы. Еще сорок минут, прежде чем он сможет выпить глоток воды.

От тех запасов, что были на плоту, мало что осталось. По обоюдному согласию они решили сберечь две последние запечатанные банки на самый крайний случай, обходясь тем, что смогут добыть, вырвать, вымолить у океана и неба.

Опреснитель работал все хуже. Пленка, натянутая на каркас, от солнца и соленых брызг становилась хрусткой, в ней появлялись микротрещины, из-за которых производительность дистиллятора неуклонно падала. Также выяснилось, что даже при маломальском волнении морская вода из пенала не столько испаряется, сколько выплескивается, смешиваясь со стекающей со свода пресной водой.

Такую смесь пить было невозможно. Это было равносильно тому, что пить забортную воду. А от этого эксперимента Говард и Андрей сразу отказались. Хотя Ален Бомбар, признанный авторитет в области выживания на море, утверждал обратное после плавания через Атлантику, большинство специалистов с ним не согласны: морская вода приносит лишь временное облегчение, к тому же она выводит натрий, в результате чего ткани теряют воды больше, чем выпито, и тело превращается в иссохший труп. Если же умирающий продолжает упорствовать, то этим он лишь приближает смерть от нефрита, когда, не справившись с солями, отказывают почки.

Оставалось уповать на дождь. На шестнадцатый день дрейфа тучи заволокли небо, шквалистый ветер взрыхлил безмятежную до того гладь океана, вода из зелено-синей стала черной. Темная полоса дождя протянулась от облаков к нацепившим барашковые воротники волнам. И эта полоса приближалась…

Плот подбрасывало, пыталось закружить. Шверты-весла уже не справлялись со своими обязанностями, и Говард занялся установкой плавучего якоря. Андрей же достал целлофановую пленку и торопливо — тропические ливни скоротечны, — стал сооружать из нее воронку, чтобы набрать дождевой воды.

Полоса дождя подкрадывалась все ближе. Вот первые тяжелые капли застучали по куполу плота. Говард придерживал край пленки, задрав вверх голову и широко открыв рот. Капли превратились в тугие нити, потом в веревки… Жалко, что не в канаты.

— Ровнее держи, — крикнул Горбунов.

Русский старательно ловил бутылкой струящуюся с пленки воду. Завернул крышку, схватил вторую бутылку, за ней — третью. В тот счастливый день они пополнили свои запасы на шесть литров.

Когда полоса дождя их миновала, они собрали губками воду с пола и отжали ее в консервные банки, которые использовали вместо кружек. Но в кружках оказался чистый яд, так им во всяком случае показалось. Плот так часто заливало волнами, что все находящееся на нем покрылось налетом соли, отравившей драгоценную жидкость.

Больше таких сильных дождей не выпадало. Иногда на небе появлялись легкие перистые облачка, еще реже они смыкались, превращаясь в белесое покрывало, но даже наброшенное на солнце оно не могло умерить его беспощадный жар.

Лишь раз, на двадцать третий день дрейфа, «покрывало» не истаяло под лучами, а, напротив, набрало плотность, стало серым. Андрей и Говард опять приготовили «воронку», но дождя не дождались. Ну, не называть же дождем ту до одури приятную взвесь, которой был пропитан воздух.

Ни одной капли не скатилось с пленки в горлышко бутылки, зато люди испытали облегчение даже большее, чем во время ливня. За десять минут тот лишь омыл их тела, а сейчас больше часа их кожа жадно впитывала влагу. И напиталась ею настолько, что на следующее утро, когда солнце опять безраздельно царило над миром, занимавшийся разделкой рыбы Говард с изумлением понял, что вспотел. Это было неожиданно, это было ново, памятуя о его обезвоженном теле.

Говард опять посмотрел на часы — тридцать минут. Он представил, как вода стекает по языку, как она ласкает горло. Тридцать минут — это целая вечность!

Не поворачивая головы, Андрей нашарил рукой подводное ружье. Говард замер. Он знал, что это означает.

У них осталась одна стрела-гарпун, виновницами пропажи двух других были акулы. Когда на третий день пути они увидели рядом с плотом треугольный плавник, то были скорее удивлены, чем напуганы. Акула, ну надо же!

Акула закладывала круги вокруг плота. Ее веретенообразное, длиной не более двух метров тело было образцом изящества и родства с водной стихией. Так продолжалось минут десять, затем акула внезапно изменила направление и исчезла под плотом.

Рывок! Акула запросто могла полоснуть зубами бортовой баллон, но, по счастью, ее внимание привлек «мешок остойчивости», болтающийся под плотом. Превратив его в лохмотья, акула вернулась на исходную позицию и снова стала выписывать круги. Возможно, она готовилась к новой атаке.

— Привяжи, — тихо сказал Говард, видя, что Андрей уже заправил стрелу в ружье.

Горбунов схватился за моток капронового шнура, отбросил его — слабоват. В секунду распустил узел на вешке, высвобождая трос, и уже им обмотал ручку ружья. Потом натянул пружины, прицелился и нажал на спуск.

Взвизгнув, стрела вонзилась в спину акулы. Несколько секунд та никак не реагировала, потом рванулась и ушла в глубину, оставив в руках Андрея ружье с болтающимся у пружин обрывком толстой сверхпрочной лески, которой стрела крепилась к ружью.

Больше акула в тот день не появлялась — вряд ли испугалась, вряд ли была серьезно ранена, вероятнее всего, у нее просто нашлись более важные дела.

Неделю спустя леска выдержала, но у самого наконечника сломалось древко. Меньших размеров, чем предшественница, акула была настроена миролюбиво и не пыталась проверить баллоны на прочность. Она подплывала снизу, переворачивалась на спину и игриво терлась брюхом о днище плота. Но это было не менее опасно: шершавая акулья шкура сравнима с крупнозернистой наждачной бумагой, так что подобные «нежности» вполне могли закончиться дыркой. Андрей перегнулся через борт, опустил конец ружья в воду, чтобы поверхностное преломление не помешало ему прицелиться, и выстрелил.

Так они потеряли вторую стрелу и решили не жалеть последнюю, если намерения у третьей акулы будут столь же агрессивные или такие же «доброжелательные». В конце концов, у них есть рыболовные крючки…

Однако судьба распорядилась по-другому: одна за другой лопнули пружины, поэтому Андрей просто привязал стрелу к ружью, превратив его в острогу. Сейчас это грозное «оружие» он и подтягивал к себе.

Говард не шевелился, боясь спугнуть опрометчиво приблизившуюся к плоту рыбину.

Андрей поднял гарпун, потом стал медленно опускать его. Когда хищный наконечник коснулся воды, он резко опустил руку вниз.

— Есть!

Вода бурлила, вздымалась радужными каскадами, расцвеченными солнцем и кровью. Горбунов подтягивал рыбу к себе. Говард кинулся ему на помощь. Схватив дораду за голову чуть ниже плавников, он поднатужился и перевалил ее через борт плота.

Длиной около метра рыба забилась в предсмертном ужасе. Но не это было страшно. Гарпун пробил дораду насквозь, и теперь своим острием мог пропороть камеру пола.

Говард выхватил нож и всадил клинок в дораду. Надавил, ощутил под рукой сопротивление позвонков, надавил еще сильнее и проломил-прорезал хребет. Дорада выгнулась последний раз и затихла.

Андрей высвободил острие гарпуна. Он тяжело дышал, и это было понятно: вес дорады был не меньше десяти килограммов.

Теперь у них была свежая пища. И не только пища. Можно не смотреть на часы.

— Я сам, — сказал Говард. — Отдохни.

Он подложил под рыбину фанерную разделочную доску и сделал на боку дорады несколько V-образных надрезов. Минут через десять в ранах накопилось довольно много прозрачной, чуть отливающей янтарем жидкости. Говард припал к надрезам губами и втянул ее в себя. Прошло еще десять минут, и жидкость выступила снова.

— Теперь ты.

Горбунов тоже напился, после чего взял у Говарда спринг-найф, перевернул дораду и стал вспарывать ей брюхо.

Печень рыбы — отменное лакомство — Андрей разрезал точно пополам. С торопливым наслаждением Говард проглотил свою часть — мигом, в секунду. Горбунов поступил иначе: он откусывал по кусочку и смаковал его, перекатывая во рту.

Говард обругал себя за торопливость и сдернул с купола прожаренную солнцем рубашку Андрея. Впрочем, сейчас эту вылинявшую, истерзанную ветром тряпку назвать рубашкой можно было лишь в память о том, чем она была когда-то.

Горбунов стал вырезать и складывать внутренности дорады на ткань. Покончив с этим, он помог Говарду собрать концы ткани в кулак. Далее предстояло, как сквозь сито, аккуратно отжать содержимое получившегося мешка в банку. Заняло это почти полчаса. В итоге вышло по три глотка на брата.

Потом они съели смешавшуюся и слипшуюся в кашу требуху.

Насытившись — теперь для этого ему надо было всего ничего, — Говард вытер губы. До чего же вкусно! Самое время расслабиться. Он придвинулся к борту. В складке тента у него был припасен окурок. Говард достал зажигалку — просохнув, она перестала капризничать на второй день дрейфа — и осторожно прикурил. Сделал три затяжки — легких, чтобы только в голову ударило, — и тут же, намочив палец, затушил сигарету. У него их осталось всего три, а в том, чтобы покурить после еды, он себе не мог отказать. Вот и приходилось по возможности растягивать удовольствие.

Горбунов между тем продолжал разделывать дораду. Этот процесс с накоплением опыта был доведен ими до совершенства. Мясо они нарезали на ломтики, нанизывали их на капроновый шнур и раскладывали на куполе для подвяливания. Тут важно было не упустить момент, когда ломтики следовало убрать с солнцепека, иначе они превращались в каменной твердости палочки, которые ни раскусить, ни прожевать. Разумеется, палочки эти не выбрасывались, а бережно складывались «про черный день» в один из «веллингтонов» Говарда. В другом сапоге хранились те ломтики, что были пригодны для ежедневного употребления.

Мясо дорады было приятным на вкус, хотя и не настолько, как у летучей рыбы. Спасаясь от хищных дорад, чья скорость может достигать пятидесяти узлов⁴⁰ в час, летучие рыбы, развернув плавники, выскакивали из воды и планировали над волнами. А вдогонку за ними, красуясь аквамариновой окраской и длинным плавником, почти доходящим до яркого, сверкающего желтыми перьями хвоста, мчались их злейшие враги. Не раз летучие рыбы ударялись о купол плота и падали в воду — на расправу дорадам, но дважды они доставались оказавшимся более расторопными людям.

И уж во всяком случае, дорады были в тысячу раз вкуснее спинорогов. Эти небольшие — не более двадцати пяти сантиметров в длину — уродцы, с вызывающе торчащим перед спинным плавником шипом-рогом, целыми стайками вились вокруг плота.

О появлении спинорогов они узнали на восьмой день по легким ударам по днищу плота. К этому времени оно успело изрядно обрасти водорослями, среди которых обосновались крохотные рачки, называемые «морскими уточками». Приправленные морской растительностью, эти рачки составляли основной рацион спинорогов. Это обстоятельство и делало уродцев желанной добычей.

В мясе плотоядных дорад достаточно протеина, зато оно бедно витаминами, которые содержатся в фотосинтезирующих организмах и тканях рыб, питающихся водорослями. Конечно, пока Андрею и Говарду цинга не грозила — ее первые симптомы проявляются на сороковой день, — однако белковую диету, слегка приправленную имевшимися на плоту продуктами, все же надо было разнообразить. Говард пытался собирать фитопланктон — прозрачные шарики диаметром в несколько миллиметров. Для этого, за неимением лучшего, он попробовал использовать свои носки, вывесив их за борт. К утру внутри носков набралось немного очень полезной слизи, которую, увы, ни он, ни Андрей не смогли заставить себя проглотить. Поэтому необходимую «витаминную добавку» они получали от спинорогов. Мясо их, укрытое поистине носорожьей жесткости кожей, было абсолютно несъедобным — считается даже, что им можно отравиться, — а вот внутренности оказались очень даже ничего.

Спинорогов Андрей наловчился бить острогой, тогда как дорад большей частью ловил на крючок, используя для наживки останки их же товарок, потому что спинороги не привлекали дорад ни в живом, ни в расчлененном виде.

В день Горбунову обычно удавалось выловить одну рыбу, и раз в два дня их запас крючков уменьшался на одну штуку. Несмотря на то что к леске Андрей сначала привязывал стальной поводок с карабином на конце и уже на него цеплял крючок, дорады без особых трудов расправлялись со снастью. Сталь поводка была им не по зубам, поэтому они устраивали в воде настоящее светопреставление и обрывали леску. Когда крючков осталось всего три, Андрей решил отказаться от обычного ужения в пользу острожной охоты.

Говард не стал спорить. В принципе, он был согласен с русским, тем более что именно Горбунов — у него это получалось лучше — занимался рыбалкой. Его покоробило другое: Андрей с ним не посоветовался. Хотя бы ради приличия он должен был это сделать.

На взгляд Говарда, русский в принципе не отличался особым тактом. Иногда он бывал оскорбительно резок, порой неостановимо словоохотлив или же, напротив, замыкался в себе, часами не произнося ни слова. И чем дальше, тем недостатки Горбунова проявлялись все явственней.

— Ты мне поможешь или как? — неприязненно спросил Горбунов. Он уже заканчивал препарировать дораду и теперь шилом «Викторинокса» делал в ломтиках дырки.

Говард не стал отвечать в том же тоне — вот еще! хотя мог бы и хотелось, — он вообще ничего не ответил. Подчеркнуто спокойно он убрал драгоценный окурок, опустился на колени и принялся продергивать шнур сквозь рыбные ломтики…

Это было вчера, а сегодня в знак примирения Говард предложил вскрыть последнюю банку с фасолью. Он так и сказал:

— Если тебе так хочется…

Русский посмотрел исподлобья, дернул себя за ухо и молча отвернулся. Говард покраснел от злости. Да-а, достался ему напарник. Вот с Хьюэллом он всегда находил общий язык.

Полицейские, навестившие Говарда в Плимуте, рассказали, каким образом гражданин Соединенных Штатов Нельсон Хьюэлл оказался в числе их «подопечных».

Программист не внял предупреждению Говарда и поплатился за это. Из Пензанса, в точном соответствии со своими намерениями, Хьюэлл отправился в путешествие по Британии, воспользовавшись для этого самым демократичным способом передвижения на дальние расстояния — автостопом. Он «голосовал» у обочины, шлагбаумом вытягивая руку с оттопыренным вверх большим пальцем. Желающих проехаться на дармовщинку здесь было куда меньше, чем в Штатах, а отзывчивостью английские водители даже превосходили американских, поэтому за сравнительно непродолжительное время Хьюэлл сумел исколесить едва ли не всю Британию. Он даже побывал в Эдинбурге и у озера Лох-Несс, где почти неделю пялился в подзорную трубу на неподвижное зеркало озера, надеясь, что увидеть Несси во всем ее великолепии повезет именно ему. Но ящер времен юрского периода не показал ни головы, ни хвоста, и разочарованный Хьюэлл покинул разноязыкое становище увешанных фотоаппаратами охотников за древними рептилиями.

Далее путь его лежал на юг, потому что туда направлялся грузовик-рефрижератор, шофер которого любезно согласился подвезти американского путешественника. Так Хьюэлл попал в столицу Уэльса.

Кардифф оказался сонным, аккуратно причесанным городом, жители которого вели себя так, будто впереди у них — вечность, посему торопиться некуда и незачем. В парках, над которыми витал запах чипсов, было пестро от детей, страдающих излишней полнотой, за которыми надзирали их матери, страдающие полнотой в еще большей степени.

Хьюэлл осмотрел местные достопримечательности, числом скромнее, нежели в столице Шотландии, и совсем было собрался направить стопы в сторону Лондона — самое сладкое из английского пирога он оставил на закуску, — но тут все его планы, как сошедший с рельсов поезд, покатились под откос.

По улице шла толпа нестройно галдящих людей. Над их головами в такт шагам подрагивали плакаты с издевательскими обвинениями и угрожающими требованиями. Это было так знакомо Хьюэллу и так неожиданно, что он пристроился к девушке, исступленно размахивавшей флагом, и осведомился, какие цели преследуют манифестанты. Девушка проинформировала его:

— Мы боремся за либерализацию иммиграционного законодательства и беспрепятственное гостеприимство.

— А если попроще?

Девушка взглянула на него с сожалением и пояснила, что Англия, по их мнению, должна предоставлять убежище всем, кто бы о нем ни попросил. И никакой экстрадиции, потому что на родине несчастных ждут пытки и пристрастный суд.

— Уголовным преступникам тоже?

— Лучше ошибиться в одном случае, чем исключить ошибку, захлопнув двери перед всеми — и правыми, и виноватыми.

Хьюэлл кивнул, он был согласен.

— Давайте я понесу, — предложил он.

Девушка с облегчением вручила ему флаг.

Они прошли еще несколько кварталов и остановились. Дальше дороги не было. Вернее, она была, но была и преграда в виде шеренги плечистых юношей с одинаково неприветливыми лицами. Еще у юношей были одинаково чисто выбритые головы.

Полицейские, дисциплинированно сопровождавшие демонстрацию, пребывали в задумчивости. Пока у них не было оснований вмешиваться, например, встать цепочкой между идейными противниками; но с другой стороны — как бы их бездействие не обернулось бедой.

Обернулось. Из-за Нельсона Хыоэлла.

Привыкший в Чикаго ко всему, в том числе к провокациям скинхэдов, он выступил вперед и направился к шеренге бритоголовых. Флаг с надписью «Англия для всех» гордо реял над ним.

— Грязный ниггер, убирайся в свою Африку, — неосторожно крикнул один из обритых.

Неосторожно — потому что Хьюэлл был слишком близко, чтобы не ответить ударом на оскорбление. Он и ответил, послав обритого в нокаут. На него прыгнули сзади, вцепились в шею, но Хьюэлл повел плечом и непринужденно освободился от ноши. «Ноша» упала на асфальт и запричитала.

Потом на него бросились сразу несколько бритоголовых, так что Хьюэлл был вынужден, не полагаясь на кулаки, начать орудовать древком. Мимоходом он заехал им по лицу неудачно подвернувшегося полицейского и даже не извинился при этом.

О безобразной драке, в которой, помимо американского туриста, приняли участие несколько десятков как демократически, так и недемократически настроенных валлийцев, телевидение в тот же день оповестило всю страну. Коротенький сюжет попал даже в ежедневный отчет канала «Евроньюс». Но если в Европе это в общем-то рядовое событие мало кого заинтересовало, то в Британии оно стало темой № 1. Похоже, единственным, кто об этом ничего не слышал, был Говард Баро.

Плимутские полицейские просветили его на этот счет лишь в общих чертах. Подробности Говард узнал позднее, в Кардиффе, из уст самого Нельсона Хыоэлла.

Тот благодушествовал, шутил и казался всем довольным.

— Зачем вы приехали, Говард? — спросил он после того, как они встретились в комнате для свиданий и обменялись рукопожатием.

— Они меня так напутали, эти «бобби»⁴¹, что я подумал, без моего присутствия тут не обойтись.

— Напрасно беспокоились. Все, что от вас требовалось, это засвидетельствовать факт моего законного прибытия на землю Великобритании.

— Да, но, судя по их словам, вам грозит тюремное заключение!

— Это вряд ли. Если бы не сломанный нос полицейского, я бы давно был на свободе.

— Какой нос?

После этого Хьюэлл поведал Говарду о своих приключениях, причем в изложении программиста все это весьма смахивало на анекдот.

— И что любопытно, Говард, этот полицейский оказался приличным человеком. Он сам терпеть не может скинхэдов и публично заявил, что никаких претензий ко мне не имеет, тем более что полицейское управление возместило ему все затраты на косметическую операцию. Однако бюрократия есть бюрократия, машина крутится, бумажки пишутся, и уже ничего не зависит ни от меня, ни от этого достойного валлийца. Все решит суд, а он в Англии на редкость неповоротлив. Правда, по чей-то указке свернуть судебное разбирательство здесь тоже невозможно. И все же мой вам совет, Говард: никогда не связывайтесь с британской юриспруденцией!

— Вы обращались в американское посольство?

— Это сделали за меня. Приехал какой-то чиновник, надменный, как английский лорд — видно, местный климат на него плохо действует, — и принялся меня отчитывать. Разумеется, я сказал все, что о нем думаю.

— Представляю, как вы это сделали.

— Слов я не выбирал, — подтвердил Хьюэлл.

— Но почему вы за решеткой? Разве до суда вас не могли выпустить под залог или поручительство?

— Могли, конечно. Знаете, Говард, здесь столько фондов, движений и ассоциаций, озабоченных охраной прав человека, что я мог бы сделать это уже через час после того, как меня доставили в участок. И это помимо заступничества американского посольства. Но я отказался от их услуг.

— Почему?

— Потому что мне и здесь неплохо — хорошо кормят, режим опять-таки. Шучу. Вот вы спрашивали меня, что я буду делать дальше, ну, после моего путешествия. Я ответил, что займусь чем-нибудь стоящим, пусть и не приносящим иных дивидендов, кроме удовлетворения. Вот я и подумал, что своим пребыванием в этих стенах вношу, так сказать, скромную лепту в благородное дело. Будоражу общественность. Персонифицирую проблему.

— Что?

— Персонифицирую проблему. Большинство нормальных людей понимают, что любые фашистские проявления омерзительны. Но истинной опасности той же расовой нетерпимости они не сознают, рассуждая на уровне теории. А тут — реальный пример и конкретный человек. Я, Нельсон Хьюэлл, вырываю их из мира абстракций. Я заставляю их думать и предпринимать какие-то шаги, но главное все же — думать. А ведь именно такую задачу я себе ставил, помните?

Говард кивнул:

— Значит, в моем ходатайстве об освобождении вы не нуждаетесь.

— Не утруждайтесь. Но я рад, что вы приехали, Говард. О политике, конечно, поговорить приятно, но говорить о ней сутки напролет — увольте. Расскажите лучше, как там «Снежинка»?

Они провели вместе два часа, потом наступило время обеда, и Хьюэлла увели. Охранники обращались с ним подчеркнуто учтиво.

Говард покинул полицейское управление и отправился на вокзал, думая, что не так уж часто ему везло в жизни на хороших людей, но уж если везло, то по-крупному.

Утро двадцать девятого дня дрейфа лишь одним отличалось от предыдущего — исчезли дорады. Вчера они носились вокруг плота. Ночью их тоже было полно, о чем свидетельствовали фосфоресцирующие борозды в тускло мерцающем от избытка зоопланктона океане. Иногда дорады наносили сильные удары по днищу плота — игрались.

И вдруг они пропали.

— Наверное, испугались, — сказал Горбунов, глядя, как в отдалении режут волны два акульих плавника.

— Саргасс тоже нет, — заметил на это Говард.

Саргассово море было далеко на северо-западе, но клочки саргассовых водорослей прежде встречались им каждый день.

Они не знали наверняка, что означает исчезновение дорад, вернее, догадывались, но из суеверия опасались озвучить свои догадки.

Съев несколько вяленых рыбных палочек, они усмирили спазмы и рези в желудках, требовавших более обильной и калорийной пищи. После этого выпили по глотку воды и занялись делом: Андрей подтянул к себе острогу, готовый отразить возможное нападение акул, а Говард стал подкачивать камеры.

В начале пути они занимались этим только вечерами, когда воздух в баллонах сжимался. Но сейчас, когда выпускные клапаны в значительной степени утратили эластичность, этим приходилось заниматься и по утрам. Полторы тысячи сжатий — такой была норма. Вследствие этих ежедневных упражнений ладони их покрылись задубевшими мозолями.

— Триста шестьдесят шесть, триста шестьдесят семь… — считал Говард.

Баллоны медленно обретали надлежащую упругость, а мышцы уже вопили о пощаде. Слишком мало еды, слишком мало движений — мускулы начинали атрофироваться: давно «спалив» имевшийся жир, теперь они пожирали самих себя.

— …тысяча четыреста девяносто девять, тысяча пятьсот!

Говард отбросил «лягушку» и положил руку на баллон. Нажал.

Завтра норму придется увеличить. Но завтра качать будет очередь Горбунова.

Усталость не проходила. Говард лег и стал смотреть в небо. Оно было голубым и бездонным. Но не безжизненным — несколько фрегатов и качурок парили высоко-высоко, ловя крыльями воздушные потоки.

Увидев птиц первый раз неделю назад, Говард обрадовался, сочтя это признаком близкой суши, и тут же поделился своим открытием с Андреем. Но тот охладил его пыл: качурки встречаются в пяти тысячах миль от берега, а о фрегатах и говорить нечего — для них океан дом родной.

Плот покачивало, глаза слипались, и Говард не заметил, как задремал.

— Эй! — окликнул его русский.

Говард вздрогнул, стал подниматься и вскрикнул от боли. Он забылся, упершись головой в бортовую камеру там, где был шов. От жары клей размягчился, волосы прилипли к шву — и там остались.

— Осторожнее надо, — сказал Горбунов.

— На себя посмотри.

Андрей коснулся виска — вчера он тоже расстался с клоком волос, — дернул себя за ухо и огладил отросшую за месяц бороду. Судя по задумчивости во взгляде, Горбунов прикидывал, стоит ли вступать в перепалку, и пришел к выводу, что не стоит. Он поднял руку, призывая Говарда взглянуть в указанном направлении.

На небе паслись «черные коровы» — шквальные тучи, а у горизонта громоздились кучевые облака. Причем не по всему горизонту, а в одном месте. Говарду не надо было объяснять, что это означает. Там был берег! Только нагретый землей и поднимающийся вверх воздух может устроить такую чехарду из облаков. И «черные коровы» такой правильной, четко очерченной формы встречаются лишь вблизи суши.

Течение несло плот как раз в ту сторону.

— Сейчас бы радиобуй! — в сердцах воскликнул Говард.

— Не трави душу, — мрачно проговорил русский.

Действительно, что толку сетовать? Радиобуй был нем как рыба. На двенадцатый день пути они увидели вдалеке корабль. Запускать ракеты или зажигать фальшфейеры было бессмысленно — на таком расстоянии в простеганном солнечными лучами воздухе их все равно не заметили бы. Поэтому они включили радиобуй, надеясь, что на корабле услышат их призыв о помощи.

Лампочка на куполе не зажглась. Радиобуй молчал. Со злости

Андрей выпустил в небо две ракеты. Все напрасно. Через пятнадцать минут корабль исчез из виду.

Они ослабили крепления, сняли коробку с купола и только тут заметили, что плафон, прикрывающий лампочку, расколот. Как такое случилось, когда, этого они не знали, да это их особенно и не занимало. Их волновало другое: сколь разрушительное действие оказала вода, просочившаяся через патрон внутрь устройства.

Говард вывинтил болты, поддел лезвием ножа крышку. Картина, представшая их взорам, не оставляла сомнений, что отныне на радиобуй они могут не рассчитывать. Конечно, они попытались вдохнуть в него жизнь, для чего разобрали тайваньскую «мыльницу», рассчитывая за ее счет поживиться радиодеталями. Но «мыльница» им ничем не помогла. Вот если бы у них был древний ламповый приемник, а не этот совершенный в своей примитивности, не предназначенный для ремонта, а годящийся лишь для утилизации мусор! Но что об этом говорить…

Полчаса спустя ближайшая «черная корова» прошла совсем рядом, оросив волны легким дождем и пожалев для плота даже одной-единственной капли. Зато кучевые облака, кажется, приблизились. Или Говарду это только чудилось: просто ему очень хотелось, чтобы это было так.

Глаза резало от напряжения, в них словно насыпали песка — но откуда здесь песок? Говарду было жарко. Так невыносимо жарко ему было только в Кувейте.

Это было настоящее пекло.

Никто не обещал им легкой прогулки, но сами они не сомневались, что пройдут победным маршем до самой границы с Ираком. А при наличии приказа — и дальше.

Что по-настоящему беспокоило морских пехотинцев, так это жара. И опасения их оправдались сполна: столько градусов Говарду на своей шкуре еще испытывать не доводилось. Дышать было нечем; пыль покрывала стекла защитных очков, их приходилось поминутно протирать; у плеч, там, где ремни бронежилета плотно прилегали к телу, уже на второй день появились кровавые волдыри.

Особенно тяжело приходилось на марше. Тяжелые «хаммеры» с пулеметом в кузове не были снабжены кондиционерами, а откидывать бронированные щитки и опускать стекла они не решались после того, как в первый же день после высадки какой-то фидай — фанатик-смертник, готовый пожертвовать собой во имя Аллаха, — дал очередь по кабине шедшего впереди колонны автомобиля. Никого, правда, не зацепило, но тут же последовало руководящее указание впредь передвигаться с соблюдением всех мер предосторожности. А того фидая пулеметными очередями превратили в фарш…

На четвертый день сержанта Болтона и рядового Баро послали в дозор. Они должны были разведать, так ли свободна впереди дорога, как это показывает аэрофотосъемка.

— Есть, сэр!

Они повернулись и направились к своему «Хаммеру».

— Запаримся, — сказал Матти.

— Еще как запаримся, — отозвался Говард.

Шоссе было щербатым, с выбоинами, колдобинами и редкими свежими воронками. Они миновали несколько домов, которые до вторжения Хусейна, видимо, принадлежали состоятельным кувейтцам. Заборы были испещрены отметинами от пуль, стекла выбиты. Прелестные некогда садики, обильно орошаемые из водопровода, и вовсе представляли жалкое зрелище. Пустыня, не чувствуя сопротивления, вновь заявляла свои права на все, что находилось на ее территории.

И никого, ни одной живой души.

Первого человека они увидели в километре от окраины. Человек стоял на коленях, заложив руки за голову. На асфальте перед ним лежал автомат Калашникова.

Говард принял левее и объехал иракского солдата, готового сдаться на милость победителя.

— Останови, — приказал Болтон, взглянув в боковое зеркало.

Говард тоже посмотрел в зеркало. Солдат успел подняться с

колен, подобрать автомат и теперь размеренным шагом направлялся в сторону брошенного поселка.

Болтон открыл дверь и выбрался наружу. Приложил к плечу М-16⁴² и выстрелил. Пуля чиркнула по асфальту, выбив искры у самых ног солдата. Тот отпрыгнул в сторону и побежал.

— Так-то лучше. — Матти забрался обратно в кабину. — А то идет себе спокойно, ничего не боится!

— Наверное, устал бояться. — Говард включил передачу и тронул «Хаммер» с места.

Болтон передвинул защитные очки на лоб:

— Устал не устал, а побежал все-таки. Жизнь дороже страха.

Вскоре они увидели еще троих иракцев, стоявших на коленях с поднятыми руками. За их спинами чадил подбитый танк. Дым поднимался к небу, чтобы раствориться там в грязном мареве. Взорванные нефтяные скважины надолго окрасили его в багряно-серые тона.

«Хаммер» промчался мимо, не сбавляя скорости, но уже через два километра Говарду пришлось затормозить. Поперек дороги стоял грузовик с пробитыми скатами.

— Объезжай, — скомандовал Болтон.

Говард выехал на обочину, и тут «Хаммер» подбросило взрывом. Сплошной бронированный пол защитил находившихся в автомобиле людей, но из-под капота появились языки пламени, запахло горелой проводкой, в любую секунду мог взорваться бензобак.

Дверь Говарда заклинило, и ему пришлось перелезать на сторону сержанта, который уже покинул кабину и теперь, припав на колено, водил дулом М-16, готовый стрелять во все движущееся, но не стрелял — не видел цели.

Наконец Говард ступил на подножку, прыгнул и громко застонал от боли.

— Что? Где? — обернулся к нему Болтон.

— Ногу… подвернул… — выдавил Говард.

Сержант подхватил его под руку и поволок за собой. Они успели порядочно отдалиться от «Хаммера», когда раздался громкий хлопок и над автомобилем вспух огненный шар.

Ни в брошенном грузовике, ни за ним явно никого не было, потому что если бы там кто-то прятался, то не упустил бы возможности пристрелить проклятых самодовольных американцев, которые сейчас представляли собой идеальную мишень.

Рация погибла вместе с автомобилем, связаться с колонной они не могли, поэтому у них был небогатый выбор: или дожидаться ее подхода, или двигаться ей навстречу.

— Будем ждать, — объявил свое решение сержант.

И тут запели пули. Иракцы, которых они видели у горевшего танка, короткими перебежками приближались к ним, экономно стреляя из пистолетов.

Говард ответил очередью. Иракцы залегли.

— Они возьмут нас в кольцо, — сказал Болтон. — Ползти сможешь?

— Да. Но… Трое против двоих, силы почти равные. К тому же у них только пистолеты.

— У них могут быть гранаты. И они фанатики. Если кинутся, их пулей не остановишь. Себя взорвут и нас прихватят. Давай вперед, я прикрываю.

Говард распластался на земле и пополз, приметив впереди маленький холмик, который мог послужить им укрытием. За его спиной Матти Болтон сыпал короткими очередями, не позволяя иракцам поднять головы.

Добравшись до холмика, за которым нашлось и небольшое углубление, Говард положил автомат на его край, как на бруствер, и крикнул:

— Отходи, Матти!

Из-за клубящейся пыли Говард не видел, куда стреляет, он знал лишь приблизительное направление, однако надеялся, что неприятель не станет подниматься во весь рост, опасаясь нарваться на случайную пулю.

Болтон добрался до него живым и невредимым. Но дышал сержант тяжело, а на его форменной куртке появились темные пятна пота.

И снова у них было два варианта: отходить дальше в пустыню либо закрепиться в этом импровизированном окопчике и затеять перестрелку, чтобы в конце концов выяснить, у кого тверже рука и вернее прицел — у них или у иракцев.

— Ползти сможешь? — повторил свой вопрос Болтон.

— Смогу.

Выстрелов не было. Говард одолел метров сто, когда его догнал Матти. Сержант заставил его подняться, затем, ухватив за ногу и за руку, взвалил на свои плечи. И потрусил по пустыне.

Они выбрались к своим только к вечеру, одолев с десяток километров. На Болтона было жутко смотреть. Черты лица его заострились, губы были прокушены, на них запеклась кровь.

Свалив Говарда на руки подбежавшим санитарам, сержант взял у одного из них фляжку с водой и припал к ней. Вода бежала по его подбородку, стекала на бронежилет…

Говард тоже напился. Он очень хотел пить, а ранее отказывался потому, что Болтону вода нужна была больше, чем ему.

Его отправили в госпиталь — помимо вывиха, у него еще оказались надорванными связки, а когда Говард смог снова вернуться в строй, «Буря в пустыне» уже победоносно завершилась.

Морпехи купались в лучах славы и просто купались — их сняли с передовой и переправили в исходную точку, на авианосец в Персидском заливе, где были и душевые и даже небольшой бассейн. Говарда встретили уважительными шутками, поскольку в их подразделении Баро был единственным пострадавшим во время боевых действий. Такое внимание сослуживцев Говарду было приятно.

Сержанту Болтону полагалась медаль за спасение раненого, поэтому он пребывал в прекрасном расположении духа и был непривычно разговорчив:

— А иракцев тех, танкистов, мы так и не нашли. Испарились, гады. И мин на том участке дороги больше не было, саперы все обыскали.

Говард слушал внимательно, хотя на самом деле все это его уже мало интересовало. Это было прошлое, там ему и место. Для себя он уже все решил.

По истечении контракта подал рапорт об увольнении.

Он никому не признался, что было истинной причиной его нежелания оставаться в армии. Сослался на банальность — стремление продолжить учебу в университете.

«Жизнь дороже страха», — сказал Матти Болтон.

Непонятно сказал сержант, сложно, но так, что Говард много об этом думал. И теперь мог бы добавить так же невнятно и убежденно: «Жизнь дороже всего. Но страх сильнее жизни».

Дело в том, что он испугался. Сильно испугался.

Много лет спустя, рассуждая, убить Джозефа Марлоу или придумать какой-нибудь иной способ мщения, он обманывал себя: Говард боялся и потому не мог убить, точнее, убить-то он мог, но лишь с тем непременным трусливым и подлым условием, что не будет за это призван к ответу. Такой гарантии не было, и он придумал операцию с компроматом.

Страх долгие годы неотступно сопровождал Говарда. Чуть-чуть отступил он после его решения уйти из банка.

Одиночные плавания на «Снежинке» тоже были вызовом страху. И тот снова отступил.

После разговора с Хьюэллом в Кардиффе, драки в плимутском пабе, потери яхты и рассказа Андрея о случившемся с ним в Петербурге, о его друге и его мщении за смерть друга, Говард прислушался к себе и понял, что страха больше нет. Страха за себя, за свою жизнь, страха возмездия. Пожалуй, теперь он мог убить. Если есть за что.

И все же лучше не проверять себя на прочность.

К вечеру гряда облаков уже громоздилась перед ними во всей своей мощи. Они зачарованно смотрели на нее и не могли отвести взгляд. Не разговаривали. Они вообще мало разговаривали в последние дни. Наверное, все было сказано в первые.

Нет, в первые дни им было не до досужей болтовни. Темы были вполне конкретные и касались главного — выживания. Они обустраивались на плоту, учились ловить рыбу и обуздывать аппетит. Это уже потом, когда океан заштилел до неподвижности, а полная лишений жизнь перестала удивлять и ужасать, они стали проводить долгие часы в беседах. Сначала это была просто болтовня ни о чем вперемешку с воспоминаниями, кто где бывал и что где едал. Говард, например, поделился своими впечатлениями от кухни Карибских островов, а также указал на существенную разницу между рождественской индейкой, приготовленной в штате Северная Каролина, и индейкой из Южной Каролины. Андрей не остался в долгу, «отомстив» собеседнику сибирскими пельменями и украинским борщом с пампушками. Говард чуть не захлебнулся слюной. Тогда она у него еще была…

Несколько дней они изводили друг дружку кулинарными шедеврами, которые им довелось вкусить, но затем, не сговариваясь, покончили с этим садомазохизмом. И также не сговариваясь, они стали заниматься неким подобием зарядки, обмениваясь знаниями в области боевых искусств и стараясь не растерять физическую форму.

Постепенно между ними устанавливались все более доверительные отношения, и как-то вечером Андрей рассказал Говарду о своем друге Сашке и его подарке — бронзовой «мельнице». В ответ Говард рассказал о своей сестре Кристине и данной ей клятве. На следующий день Андрей рассказал о гибели друга, а Говард — о смерти Снежинки. А потом каждый из них сделал последний шаг: русский узнал о компьютерной атаке на Джозефа Марлоу, а Говард — о взрыве катера в курортном местечке недалеко от Петербурга. Узнал — и не осудил Горбунова. Кто он такой, чтобы судить? Бог? Он не Господь, но каждому воздается по делам его.

Такая откровенность должна была окончательно сблизить их, связать накрепко, и вдруг все пошло наперекосяк. Когда Говард унимал свое раздражение, пытаясь мыслить здраво, он соглашался с очевидным: психика его не выдерживала непосильной нагрузки, она бунтовала, произвольно меняя черное и белое, смещала акценты, переворачивала все с ног на голову. Стоило Горбунову сделать хоть что-то не так, а он постоянно делал все не так, Говард готов был поклясться, что не встречал более неуживчивого, самодовольного типа, чем этот русский.

Горбунов, несомненно, питал к нему те же чувства.

Близость берега, надежда на спасение, которое стало не в принципе, а действительно возможным, чудесным образом изменили их, точнее, сделали прежними. Они смотрели на тучи, сливающиеся с ночной чернотой, и снова ощущали то родство душ, какое испытали, исповедавшись друг другу.

— Ущипни меня, — вдруг сказал Андрей. — Я хочу проснуться. Ил и у меня что-то с головой. Или с глазами. Ты ведь ничего не видишь.

— Что я должен увидеть?

— Огонь.

— Где?!!

И тут Говард увидел крошечную точку. Это была не звезда. Это не был лунный блик на волне. Это был огонь — подмигивающий, зовущий.

— Ты видишь? Или это мне снится?

— Вижу.

Огонек мигнул и погас.

— Это был маяк? — спросил Говард, напряженно всматриваясь в темноту — так, что у него заломило виски.

— Не знаю. — Горбунов нагнулся, а когда выпрямился, в руках у него была запечатанная банка с водой из неприкосновенного запаса. — Но мне кажется, это надо отметить. Что бы это ни было, это дело рук человеческих.

Андрей сорвал жестяной язычок, прикрывающий горловину, и протянул банку напарнику.

Вода была теплой, но без ставшего привычным привкуса соли. И она пьянила, как выдержанное вино.

— Закусить надо, — сказал Горбунов, когда в банке не осталось ни капли влаги.

Говард достал фасоль, и они съели ее всю подчистую.

— Это не рыбные палочки, — сказал Андрей. — Это гораздо лучше!

Огонек больше не появлялся — наверное, облака сгустились, прижались к воде, поэтому им не оставалось иного, как любоваться лунной дорожкой, вытянувшейся по воде. Потом и она пропала, потому что небо все больше затягивало тучами. Возможно, это означало, что они все ближе и ближе к берегу. Или нет…

Когда рассвело, они увидели, что впереди — земля. Вершины гор, покрытых зеленью, по-прежнему скрывали тучи. Это был остров, очертания еще одного угадывались в нескольких милях слева.

Говард стал отвязывать лопасти весел. Шверты им больше не нужны, а весла понадобятся.

Через час они уже видели буруны у прибрежных рифов. Волны стали круче, беспорядочней, и это говорило о том, что линия дна поднимается.

— Нас сносит, — сказал Говард.

Возвратное течение, которое всегда присутствует у берега, становилось все сильнее, сказываясь на дрейфе плота.

— Начали! — скомандовал Андрей.

Они погрузили лопасти весел в воду и стали грести, направляя плот к берегу.

Грести было тяжело, неудобно, а плот слушался плохо, и все же они приближались к рифам. За ними была тихая вода и обрывистый берег.

Плот трясло все сильнее. Они изнемогали, но продолжали в том же темпе взмахивать веслами.

— Вон проход! — крикнул Говард, увидев полоску спокойной темно-синей воды между рифами.

И тут же остался без весла. Металлический ободок в месте крепления лопасти лопнул. Древко раскололось вдоль, и отскочившая тонкая, как игла, и такая же острая щепка насквозь проткнула трицепс.

Говард с удивлением смотрел на текущую по руке кровь. Потом ухватил пальцами щепку. Деревяшка не поддавалась, пружинила. Говард потянул сильнее, и щепка выползла из мышцы. Кровь полилась сильнее, толчками.

Горбунов быстро открыл аптечку и достал жгут. Им он перетянул руку Говарда, останавливая кровь, а потом занялся собственно раной.

— Лучше греби, — морщась от боли, сказал Говард.

— Успеется. — Андрей продолжал бинтовать. — Ну, вот и готово.

Схватив весло, Горбунов стал лихорадочно грести. Плот закрутился на месте. Русский опустился на колени и начал загребать воду под плот, выбрасывая весло как можно дальше вперед. Но эффективность такой техники гребка оказалась крайне низкой. Плот продолжало сносить.

Наконец русский выдохся. Лицо его было красным от напряжения.

Они в отчаянии смотрели, как мимо проплывает берег. Добраться до него вплавь — даже такой возможности у них не было.

Говард сознавал, что не справится с прибоем. Его разобьет о скалы. К тому же повязка в воде ослабнет, и его кровь станет приманкой для акул, которые способны определять ее присутствие в воде в пропорции один к миллиону. Сегодня утром они снова видели их спинные плавники, и Говарду не хотелось найти кончину в желудке тупой реликтовой хищницы, даже если к тому времени он уже не будет ничего чувствовать по причине расколотой о камень головы. Все равно не хотелось.

Это если плыть вдвоем…

Андрей поднял руки, переплел пальцы и потянулся так, что его лопатки соприкоснулись. Потом положил ладони на плечи и рывком развел локти — раз, другой, третий. Похлопал себя по бедрам, по икрам, пошевелил ступнями.

Наблюдая за русским, Говард не испытывал ярости, только сожаление. Но тут Горбунов распустил моток капронового шнура. Одним концом он опоясал себя, другой привязал к петле на борту плота.

— Нас протащит мимо вон той скалы. Я доплыву до нее и подтяну плот.

Скала, о которой говорил Андрей, была последней в цепочке рифов. Если плот минует ее, остров останется у них за спиной, а впереди снова будет океан и эфемерная возможность пристать к другому берегу.

— Осторожнее, — сказал Говард. А что еще он мог сказать?

Андрей перевалился через борт и поплыл, подлаживаясь под ритм волн и стараясь держаться наискосок против течения. Он плыл так, чтобы оказаться у рифа в тот момент, когда расстояние между плотом и скалой будет наименьшим. Лишь в этом случае у него будет достаточно времени, чтобы взобраться на камень и закрепить веревку.

Говард придерживал моток шнура и следил за Горбуновым. Тот уже был метрах в двенадцати от рифа. Его голова поднималась и опускалась вместе с волнами. А рядом…

— Андрей!

Два неправильной формы шара уверенным фордевиндом⁴³ двигались наперерез пловцу. Это были физалии — медузы, чаще именуемые «португальскими военными корабликами». Полупрозрачные сферы, наполненные газом и расцвеченные фиолетовыми разводами, удерживали у поверхности длинные ядовитые щупальца. Сфера также была увенчана волнистым гребнем, действовавшим как парус: при приближении к берегу медуза поворачивалась и, как настоящая яхта, подгоняемая ветром, уходила в море.

— Андрей!!!

Горбунов обернулся, повинуясь истошному крику Говарда. Он не понимал, что происходит. Закрутился на месте, вероятно, готовый увидеть плавник акулы. Его подняло на волне, и он отпрянул от оказавшейся совсем рядом физалии. Отпрянул как раз в сторону второй.

Говард представил, как предательские щупальца обвивают ноги Андрея, как жалят кожу стрекательные клетки…

Русский скрылся под водой, вынырнул, забил руками по воде. Стал отдирать от себя щупальца медузы. Потом опомнился, снова рванулся к рифу, но — поздно: шнур натянулся, и плот теперь оттаскивал Горбунова от скалы. Буксировать его за собой Андрею было не по силам. Он мог бы отвязать шнур, но вместо этого обернулся и махнул Говарду. Тот понял этот жест и стал выбирать шнур, стиснув зубы от боли, пронзающей забинтованную руку.

Он помог Андрею взобраться на плот. Ноги, живот, плечи Горбунова покрывали красные полосы, точно его исстегали плетью.

— Как ты?

Андрей дрожащими руками открыл «Викторинокс» и принялся соскребать с кожи комки слизи. При этом он витиевато ругался.

— Надо промыть, — сказал Говард.

— Чем? — криво усмехнулся Горбунов, вытягиваясь на полу плота. — Вода нам еще понадобится.

Говард поднял голову, чтобы бросить прощальный взгляд на остров, и увидел, что они не одни в океане. Огибая рифы, к ним шел белоснежный катер. Это было так красиво — ничего красивее он в жизни не видел! — так волшебно, что несколько секунд Говард не мог вымолвить ни слова.

— Андрей, — он повернулся к Горбунову. — Катер!

— Что?

Горбунов приподнялся и упал исполосованной медузой грудью на борт плота.

— Мы здесь! — завопил Говард. — Мы здесь!

Катер был уже совсем близко. На его носу, держась за релинги, стоят высокий загорелый мужчина и смотрел на плот. Лицо его было бесстрастно.

Потом мужчина повернулся и, видимо, отдал приказ сбавить ход, потому что мотор стал работать тише, а катер, на скорости приподнимавшийся над водой, опустился до ватерлинии.

— Помогите! — крикнул Говард.

Катер покачивался в нескольких метрах от плота. Мужчина, голову которого прикрывал совсем по-разбойничьи повязанный цветастый платок, продолжал сверлить измученных людей равнодушным взглядом.

— Вы понимаете по-английски?

Мужчина молчал.

— Hablais espanol?⁴⁴ Parlez-vouz francais?⁴⁵

Открылась дверь рубки, и на палубе появилась девушка с роскошными золотистыми волосами. Она была в бикини, и еще она слегка покачивалась. Но волны в том были не виноваты — винить следовало полупустую бутылку, которую Златовласка сжимала пальцами с ярко-красным маникюром.

Мужчина у релингов повернулся к ней и коротко что-то сказал. Девушка ему что-то ответила.

— Господи, на каком языке они разговаривают?! — вырвалось у Говарда.

— На русском, — сказал Андрей.