Перед вами рассказ о малоизвестной стороне биографии В. И. Ленина (Ульянова) — его болезни и смерти, а также о бальзамировании его тела. Автор долго не решался начать работу над этими непростыми темами и тем более публиковать книгу, понимая всю меру сложности и ответственности, связанную с рядом обстоятельств. С одной стороны, существует необъятное море литературы о Ленине, в которой нетрудно потерять свой голос, свое видение проблем. С другой — нельзя не считаться со сложным и противоречивым отношением нашего посткоммунистического общества к безусловно гигантской фигуре Ленина.

Несмотря на огромную литературную лениниану, остается запутанной сущность заболевания Ленина и причина его смерти.

Официальная версия как будто убедительно доказывает атеросклеротическую природу заболевания с поражением сосудов мозга, которое повлекло за собою 3 больших инсульта (точнее, тромбоза сосудов, что в принципе одинаково плачевно по последствиям) с неизбежной смертью. Но тут же лукаво утверждается по меньшей мере странный диагноз: артериосклероз от изнашивания (?!).

История же его долгой болезни с малыми и большими обострениями, с периодами почти полного восстановления двигательных и речевых функций, с отличной сохранностью интеллекта не укладывается в рамки типичного распространенного атеросклероза. Скорее речь может идти о какой-то капилля- ропатии — поражении мелких сосудов мозга, а не крупных, как это наблюдается при атеросклерозе.

В прессе получила хождение версия о сифилитическом поражении головного мозга Ленина, которая нашими исследователями до сих пор толком не была опровергнута. К сожалению, данные об анализе спинномозговой жидкости, как и полное гистологическое описание очагов поражения мозга

Ленина, в открытой печати никогда не приводились. Это способствовало появлению спекуляций на тему его смертельной болезни.

Опубликованные в официальных статьях результаты морфологического исследования аорты, коронарных и сонных артерий скудны и неубедительны. Отдельные возвышающиеся атеросклеротические бляшки на стенках аорты, сужение внутренней сонной артерии только в костном канале (?) еще не свидетельства тяжелого распространенного атеросклероза и вполне могут быть отнесены к возрастным изменениям. Можно с такой же долей вероятности предполагать, что Ленин страдал болезнью Альцгеймера (корковые очаговые расстройства головного мозга) или рассеянным склерозом. Так или иначе, нужна полная и правдивая медицинская информация, которая бы поставила точку в этой многолетней запутанной истории. Задачу предоставить читателю такую информацию и поставил перед собой автор.

Практически неизвестной осталась история бальзамирования тела Ленина.

Основоположники бальзамирования — покойные B. П. Воробьев и Б. И. Збарский — в открытой печати оставили только внешнюю канву сложной и драматической истории бальзамирования Ленина. Сегодня многие сотрудники Мавзолея уже умерли (С. Р. Мардашев, C. С. Дебов, А. П. Авцын, И. Н. Михайлов и др.). Из старой гвардии остались, пожалуй, только автор этой книги да сотрудники лаборатории при Мавзолее — Ю. А. Ромаков и Л. Д. Жеребцов.

Было бы непростительным потерять для науки уникальный русский способ бальзамирования, который позволяет бесконечно долго сохранять в практически неизменном виде (разумеется, нежизнеспособными) ткани и клетки умерших людей. Этот способ, вероятно, в будущем найдет свое применение, хотя бы для целей сверхдальних перевозок погибших людей (например, из космоса) или изучения длительно сохраняемого наследственного материала, а может быть, и для решения других, не менее перспективных задач.

Повествование ограничено строгими временными рамками: 1921–1924 годы. В центре его — история болезни В. И. Ленина, возникновение идеи бальзамирования и ее реализация.

Автор не скрывает своего особого интереса к удивительной по внутренней напряженности работе Воробьева и Збарского, решившихся, несмотря ни на что, проделать эту работу: несмотря на критическое состо-

яние тела Ленина, несмотря на высокую вероятность неудачи, несмотря на угрозу дискредитации своего научного престижа, и надеется, что этот авторский интерес разделит с ним и читатель.

Изложенные в этой книге материалы покоятся главным образом на архивных документах, любезно предоставленных Российским центром хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ)

Эти и другие источники указаны в "Библиографии".

Автор старался избегать каких-либо вольных трактовок фактов и событий и тем более их политических или исторических оценок.

Ю. М. Лопухин.

Болезнь В. И. Ленина, первые признаки которой появились в середине

1921 года, протекала своеобразно, не укладываясь ни в одну из обычных форм мозговых заболеваний. Начальные ее проявления в виде кратковременных головокружений с потерей сознания, дважды случившиеся с ним в

1921 году, как, впрочем, и субъективных ощущений навалившейся тяжелой усталости, мучительные страдания от постоянной бессонницы и головных болей вначале рассматривались близкими (да и лечащими врачами) как признаки переутомления, результат чрезмерного напряжения, последствия многочисленных волнений и переживаний, связанных с революцией, гражданской войной, разрухой, внутрипартийными распрями, первыми, все еще скромными успехами нового строя.

В июле 1921 года Ленин писал А. М. Горькому: "Я устал так, что ничегошеньки не могу". Да и было от чего устать: работать Ленину приходилось невероятно много. Сестра Ленина М. И. Ульянова свидетельствует, что, например, 23 февраля 1921 года Ленин принимал участие в 40 (!) заседаниях, на которых он председательствовал, давал распоряжения, писал проекты постановлений. Кроме того, в этот же день он принял 68 человек для бесед по текущим проблемам. И так было, по существу, ежедневно.

"С заседаний Совнаркома, — вспоминает М. И. Ульянова, — Владимир Ильич приходил вечером, вернее ночью часа в 2, совершенно измотанный, бледный, иногда даже не мог говорить, есть, а наливал себе только чашку горячего молока и пил его, расхаживая по кухне, где мы обычно ужинали".

Врачи, его лечившие (даже такой опытный терапевт, как профессор Ф. А. Гетье, невропатолог Л. О. Даркшевич и вызванные из Германии профессора

О. Ферстер и Г. Клемперер), на первых порах считали, что у Ленина ничего кроме сильного переутомления нет.

"Никаких признаков органической болезни центральной нервной системы, в особенности мозга, налицо не имеется" — таково было заключение немецких профессоров. Все сходились на необходимости длительного отдыха, который, впрочем, как это стало ясно позже, мало ему помогал.

Зиму 1921/22 года В. И. Ленин пережил тяжело: вновь появились головокружения, бессонница и головные боли. По свидетельству профессора Даркшевича, приглашенного к нему 4 марта 1922 года, имелись "два тягостных для Владимира Ильича явления: во-первых, масса чрезвычайно тяжелых неврастенических проявлений, совершенно лишавших его возможности работать так, как он работал раньше, а, во-вторых, ряд навязчивостей, которые своим появлением сильно пугали больного".

Ленин с тревогой спрашивал Даркшевича: "Ведь это, конечно, не грозит сумасшествием?" В отличие от врачей, лечивших и наблюдавших Ленина и уверявших его, что все симптомы — это результат переутомления, сам Ленин уже к этому времени понимал, что болен тяжело.

По поводу первых своих обмороков (головокружений) он уверял Н. А. Семашко, что "это первый звонок". А несколько позже в разговоре с профессорами В. В. Крамером и А. М. Кожевниковым после очередного приступа Ленин заметил: "Так когда-нибудь будет у меня кондрашка. Мне уже много лет назад один крестьянин сказал: "А ты, Ильич, помрешь от кондрашки", — и на мой вопрос почему он так думает, он ответил: "Да шея у тебя уж больно короткая".

6 марта 1922 года Ленин уехал на две недели в деревню Корзинкино Московского уезда. Оставленные в Москве дела и заботы, однако, не отпускали его ни на минуту. В Корзинкине он пишет статью "О значении воинствующего материализма", готовится к выступлению с политическим отчетом ЦК на XI съезде партии большевиков. Его тревожат проблемы монополии внешней торговли, судьба Публичной библиотеки, возвращение группы

МХАТ из-за границы, финансовое положение высшей школы, развитие концессий, подготовка к Генуэзской конференции, состояние кинофотодела в стране. Он приходит к непростому, но вынужденному решению о необходимости изъятия церковных ценностей для борьбы с голодом, охватившим в это время Поволжье. Его нервируют факты злоупотребления местных властей, волокита с закупкой за границей мясных консервов, работа Совета Труда и Обороны и т. д. и т. д.

25 марта 1922 года он возвращается в Москву. 26 марта дорабатывает план политического отчета ЦК. 27 марта он открывает XI съезд РКП(б) и выступает с полуторачасовым политическим отчетом ЦК.

В начале апреля состояние Ленина несколько улучшилось, однако вскоре все тягостные симптомы болезни проявились с новой силой: появились мучительные головные боли, изнуряющая бессонница, нервозность. Ленин не смог участвовать во всех заседаниях XI съезда партии и только в конце (2 апреля) выступил с очень коротким заключительным словом.

10 апреля он отказывает Е. С. Варге в просьбе написать статью о новой экономической политике — своего любимого детища, для ежегодного журнала Коминтерна, ссылаясь на скверное самочувствие.

Немецкие профессора Клемперер и Ферстер настаивают на удалении пуль, находившихся в тканях правого плеча и в правой надключичной области после покушения на Ленина 30 августа 1918 года на заводе Михельсо- на в Москве. Они полагали, что плохое самочувствие В. И. Ленина может быть результатом хронического свинцового отравления (позже Клемперер отрицал это). Решение весьма спорное и сомнительное, учитывая, что за четыре года, прошедших после покушения, пули уже осумковались и, как полагал профессор В. Н. Розанов, операция по их извлечению принесет больше вреда, чем пользы. Да и сам Ленин относился к этому предложению скептически: "Ну, одну-то давайте удалим", — согласился он с Розановым, предложившим извлечь пулю, расположенную под кожей над правой ключицей, и не трогать другую. И добавил: "Чтобы ко мне не приставали и чтобы никому не думалось".

22 апреля 1922 года в Институте биофизики Ленину сделали рентгенограмму грудной клетки, а 23 апреля его госпитализируют в Солдатенков- скую больницу. Из Германии был приглашен хирург Ю. Борхардт, который и удалил надключичную пулю. (Спустя много лет профессор А. Д. Очкин неверно, но, видно, не без умысла и не без помощи цензуры, написал, что Ленина оперировал Розанов, а не Борхардт.) Ленин хотел тотчас после операции уехать, однако врачи настояли оставить его в палате нынешней Боткинской больницы на сутки.

24 апреля Ленин продиктовал проект директивной телеграммы на Генуэзскую конференцию, 27-го — участвовал в заседании политбюро, 28-го — правил корректуру брошюры "Старые статьи на близкие к новым темы". Май был насыщен, как всегда, текущими делами. Ленин пишет статью (2 мая) "К десятилетнему юбилею "Правды"; решает вопросы о внутреннем хлебном займе, железных дорогах, увеличении ассигнования на народное образование; он беспокоится о ходе Генуэзской конференции и шлет директивную телеграмму Г. В. Чичерину.

4 мая — участвует в заседании политбюро ЦК партии, где окончательно принимается решение о борьбе с голодом путем продажи церковных ценностей за границей. (Этот акт, в котором часть нынешних историков усматривают только варварство, на самом деле был мотивирован чудовищным голодом в Поволжье из-за небывалой засухи и неурожая, иными словами, соображениями гуманности. Другое дело — нередко варварское исполнение этого решения на местах.) Трижды — 11, 16 и 18-го мая Ленин принимает участие в заседаниях политбюро и пленума ЦК, где принимались важные решения: о натуральном налоге, о библиотечном деле, развитии Академии наук, Уголовном кодексе, о создании радиотелефонного центра и развитии радиотехники, исследовании Курской аномалии, о монополии внешней торговли (этот вопрос еще долго не будет сходить со сцены).

Однако самочувствие Ленина было очень плохим: мучила бессонница с бесконечным ночным "прокручиванием" нерешенных проблем, участились головные боли, снизилась работоспособность.

"Каждый революционер, — говорил в это время Ленин профессору Дарк- шевичу, постоянно его наблюдавшему, — достигший 50 лет, должен быть готовым выйти за фланг: продолжать работать по-прежнему он больше уже не может; ему не только трудно вести какое-нибудь дело за двоих, но и работать за себя одного, отвечать за свое дело ему становится не под силу. Вот эта-то потеря трудоспособности, потеря роковая, и подошла незаметно ко мне — я совсем стал не работник".

В конце мая 1922 года Ленин решил отдохнуть в Боржоми или в местечке Шарташ в четырех верстах от Екатеринбурга, полагая, что отдых будет полезен не только ему, но и Н. К. Крупской, страдавшей гипертиреозом (болезнью Базедова или Грэвса). Однако планам этим не суждено было сбыться.

23 мая Ленин уехал в Горки, где пытался работать, однако вид у него, по свидетельству близких, был больной и подавленный. 25 мая после ужина у Ленина появилась изжога, что, впрочем, случалось и ранее. Вечером перед сном он почувствовал слабость в правой руке; около 4 часов утра у него была рвота, сопровождавшаяся головной болью. Утром 26 мая Ленин с трудом объяснил случившееся, не мог читать (буквы "поплыли"), попробовал писать, но сумел вывести только букву "м". Он ощущал слабость в правой руке и ноге. Такие ощущения продолжались недолго, около часа, и затем исчезли. Парадоксально, но никто из приглашенных врачей: ни многоопытный профессор Ге- тье, ни лечивший его постоянно доктор Левин не заподозрили мозговое заболевание, а полагали, что все это следствие гастрита, тем более что и у матери Ленина подобное случалось. По совету Гетье Ленин принял слабительное (английскую соль), и ему был предписан покой.

Поздно вечером в субботу, 27 мая, появилась головная боль, полная потеря речи и слабость правых конечностей. Утром 28 мая приехал профессор Крамер, который впервые пришел к выводу, что у Ленина мозговое заболевание, характер которого ему был не совсем ясен. Диагноз его был такой: "явление транскортикальной моторной афазии на почве тромбоза", Иными словами — утрата речи из-за поражения моторно-речевой зоны головного мозга на почве закупорки (тромбоза) сосудов. Какова природа тромбоза — оставалось неясно. Крамер полагал: в основе лежит атеросклероз, однако то обстоятельство, что явление паралича конечностей и расстройство речи быстро прошли, Крамер объяснял поражением не магистральных (как это чаще бывает при атеросклерозе), а мелких сосудов головного мозга.

Болезнь и в самом деле носила необычный характер. Параличи и парезы то правой руки или правой ноги, то той и другой вместе повторялись в дальнейшем многократно и быстро исчезали. Головные боли носили тоже периодический характер и без какой-либо одной определенной локализации. У Ленина изменился почерк — он стал мелким, бросалась в глаза трудность выполнения простых арифметических задач, утрата способности к запоминанию, но, что самое поразительное, полностью, до последней финальной стадии, сохранялся профессиональный интеллект.

Для тяжелого атеросклероза многое было нетипичным: сравнительно молодой возраст (ему едва минуло 50 лет), сохранившийся интеллект, отсутствие каких-либо признаков нарушения кровообращения в сердце, конечностях; не было и явных признаков повышенного кровяного давления, способствующего появлению инсультов и тромбозов мозговых сосудов. Кроме того, как правило, поражения мозга при инсультах или тромбозах необратимы, имеют тенденцию к прогрессированию и, в принципе, бесследно не исчезают. При характерном для атеросклероза недостатке кровоснабжения мозга (ишемии), особенно длительном, интеллектуальные дефекты неизбежны, и чаще всего они выражаются в виде слабоумия или психоза, чего у Ленина по крайней мере до конца 1923 года не отмечалось.

29 мая собрался большой консилиум: профессора Россолимо, Крамер, Гетье, Кожевников, Семашко (нарком здравоохранения). Вот запись невропатолога Россолимо: "Зрачки равномерны. Парез правого n. facialis *. Язык не отклоняется. Апраксин ** в правой руке и небольшой парез в ней. Правосторонняя гемианопсия ***… Двусторонний Бабинский (имеется в виду особый диагностический рефлекс. — Ю. Л.), затушеванный вследствие сильной защитной реакции. Двусторонний ясный Оппенгейм. Речь невнятная, дизар-

* Лицевой нерв.

** Онемение.

*** Выпадение поля зрения.

тичная, с явлениями амнестической афазии". Профессор Г. И. Россолимо признавал, что болезнь Ленина имеет "своеобразное, не свойственное обычной картине общего мозгового артериосклероза" течение, а Крамер, пораженный сохранностью интеллекта и, как показали дальнейшие наблюдения, периодическими улучшениями состояния, считал, что это не укладывается в картину артериосклероза (в принятой в те годы терминологии не было привычного нам термина "атеросклероз"), ибо "артериосклероз представляет собой заболевание, имеющее уже в самой природе нечто такое, что ведет за собой к немедленному, но всегда прогрессирующему нарастанию раз возникших болезненных процессов". Словом, было много непонятного. Гетье, по словам Л. Д. Троцкого, "откровенно признавался, что не понимает болезни Владимира Ильича".

Одно из предположений, которое, естественно, составляло врачебную тайну, будучи только догадкой, сводилось к возможности сифилитического поражения головного мозга.

Для врачей России, воспитанных на традициях С. П. Боткина, который говорил, что "в каждом из нас есть немного татарина и сифилиса" и что в сложных и непонятных случаях болезней следует непременно исключить специфическую (т. е. сифилитическую) этиологию заболевания, такая версия была вполне естественной. Тем более что в России сифилис в конце прошлого — начале текущего века в разных формах, включая наследственную и бытовую, был широко распространен.

Это предположение было мало и даже ничтожно маловероятным хотя бы потому, что Ленин отличался в вопросах семьи и брака абсолютным пуританством, хорошо известным всем, кто его окружал. Однако консилиум врачей решил тщательно проверить и эту версию. Профессор Россолимо в разговоре с сестрой Ленина Анной Ильиничной Ульяновой 30 мая 1922 года сказал: "…Положение крайне серьезно, и надежда на выздоровление явилась бы лишь в том случае, если в основе мозгового процесса оказались бы сифилитические изменения сосудов".

29 мая на консультацию был приглашен профессор А. М. Кожевников — невропатолог, специально исследовавший сифилитические поражения мозга (еще в 1913 году он опубликовал статью "К казуистике детских и семейных паралюэтических заболеваний нервной системы" в журнале "Невропатология и психиатрия им. С. С. Корсакова", кн. III–IV, 1913). Он взял кровь из вены и спинномозговую жидкость из позвоночного канала для исследования на реакцию Вассермана и изучения клеточного состава полученного материала.

На следующий день был приглашен и опытный окулист М. И. Авербах для изучения глазного дна. Глазное дно позволяет оценить состояние кровеносных сосудов мозга, так как глаз (точнее, его сетчатка) — это, по сути, выведенная наружу часть мозга. И здесь не было никаких заметных изменений сосудов или патологических образований, которые указывали бы на атеросклероз, сифилис или другую причину болезни мозга. Думаю, что, несмотря на все эти данные, лечащие врачи и особенно Ферстер и Кожевников все-таки не исключали полностью сифилитический генез мозговых явлений. Об этом, в частности, свидетельствует назначение инъекций мышьяка, который, как известно, долгое время был основным противосифилитическим средством.

По-видимому, Ленин понял подозрения врачей и как-то во время визита Кожевникова в начале июля 1923 года заметил: "Может быть, это и не прогрессивный паралич, но, во всяком случае, паралич прогрессирующий".

Сам Ленин не обольщался обычными врачебными утешениями и объяснениями всего случившегося нервным переутомлением. Более того, он был уверен, что близок конец, что он уже не поправится.

30 мая 1922 года, будучи в крайне угнетенном состоянии, Ленин попросил, чтобы к нему приехал Сталин. Зная твердый характер Сталина, Ленин обратился к нему с просьбой принести ему яд, чтобы покончить счеты с жизнью. Сталин передал содержание разговора Марии Ильиничне Ульяновой. "Теперь момент, о котором я Вам раньше говорил, наступил, — будто бы сказал Владимир Ильич Сталину, — у меня паралич и мне нужна Ваша помощь". Сталин обещал привезти яд, однако тут же передумал, боясь, что это согласие как бы подтвердит безнадежность болезни Ленина. "Я обещал, чтобы его успокоить, — сказал Сталин, — но если он в самом деле истолкует мои слова в том смысле, что надежды больше нет? И выйдет как бы подтверждение его безнадежности?" Сталин немедля вернулся к больному и уговорил его подождать до времени, когда надежды на выздоровление уже не будет. Более того, "Сталин оставил письменный документ, из которого явствует, что он не может взять на себя такую тяжкую миссию. Он хорошо понимал всю историческую ответственность и возможные политические последствия такого акта.

После 1 июня 1922 года здоровье Ленина начало улучшаться. Уже 2 июня профессор Ферстер отметил: "Исчезли симптомы поражения черепно-мозговых нервов, в частности лицевого и подъязычного, исчез парез правой руки, нет атаксии, ненормальные рефлексы (Бабинского, Россолимо, Бехтерева) отсутствуют. Восстановилась речь. Чтение беглое. Письмо: делает отдельные ошибки, пропускает буквы, но сейчас же замечает ошибки и правильно их исправляет". Ферстер отмечает возбужденное психическое состояние Ленина.

11 июня Ленину стало уже значительно лучше. Проснувшись, он сказал: "Сразу почувствовал, что в меня вошла новая сила. Чувствую себя совсем хорошо… Странная болезнь, — прибавил он, — что бы это могло быть? Хотелось бы об этом почитать".

И Ленин в самом деле начал читать медицинские книги, заимствованные у младшего брата — врача Дмитрия Ильича.

13 июня в Горках Ленина перенесли на носилках в Большой дом в комнату, из которой выходила дверь на террасу.

16 июня Ленину разрешили встать с постели, и он, как рассказывала медицинская сестра Петрашева: "Пустился даже со мной в пляс".

Несмотря на хорошее в целом состояние, время от времени у Ленина появлялись непродолжительные (от нескольких секунд до минут) спазмы сосудов с параличами правых конечностей, не оставляя, впрочем, после себя заметных следов. "В теле делается вроде буквы "Б" и в голове тоже, — объяснял эти "кондрашки" Ленин. — Голова при этом немного кружится, но сознание не терял. Удержаться от этого немыслимо… Если бы я не сидел в это время, то, конечно, упал бы". К сожалению, нередко он и падал. По этому поводу Ленин шутил: "Когда нарком или министр абсолютно гарантирован от падения?" — и с грустной усмешкой отвечал: "Когда он сидит в кресле".

Спазмы, которых до конца июня у него было 10, его беспокоили и расстраивали. В течение лета, в июле, августе, припадки были значительно реже. Сильный спазм с потерей речи и парезом конечностей случился 4 августа после инъекции мышьяка, который закончился через 2 часа полным восстановлением функций. В сентябре их было только 2, да и то слабые. Головные боли, бывшие в июне почти ежедневно, в августе прекратились. Наладился и сон; бессонница была только после свиданий с коллегами по партии.

Профессор Ферстер, которому Ленин верил больше других, 25 августа отметил полное восстановление двигательных функций, исчезновение патологических рефлексов. Он разрешил чтение газет и книг.

В августе Ленина более всего занимали проблемы контроля и работа Наркомата рабоче-крестьянской инспекции.

В сентябре он уже пишет обстоятельную записку в рабоче-крестьянскую инспекцию В. А. Аванесову об изучении зарубежного опыта и организации работы канцелярского труда в советских учреждениях.

10 сентября пишет рецензию "Ложка дегтя в бочке меда" на книгу О. А. Ерманского "Научная организация труда и производства и система Тейлора". 11 сентября консилиум в составе профессоров О. Ферстера, В. В. Крамера, Ф. А. Гетье разрешает Ленину приступить к работе с 1 октября.

2 октября 1922 года Ленин возвращается в Москву. Дела захлестывают его через край, 3 октября он председательствует на заседании Совнаркома, 6 октября участвует в работе пленума ЦК партии, но чувствует себя очень плохо. 10 октября вновь заседание Совнаркома. Он отказывается принять участие в съезде рабочих текстильной промышленности и выступить на V Всероссийском съезде комсомола (10 октября). По воспоминаниям И. С. Уншлихта (1934), Ленин признавался: "Физически чувствую себя хорошо, но нет уже прежней свежести мысли. Выражаясь языком профессионала, потерял работоспособность на довольно длительный срок".

Однако 17, 19, 20, 24, 26-го октября 1922 года он по-прежнему председательствует на заседаниях Совнаркома, решает множество крупных и мелких дел (Лозаннская конференция, ближневосточные проблемы, селекционная работа, торфяные разработки и т. д.).

29 октября присутствует на спектакле первой студии МХАТ "Сверчок на печи" по Ч. Диккенсу, но, не досмотрев, покидает театр, полностью потеряв интерес к пьесе.

31 октября произносит большую речь на заключительном заседании IV сессии ВЦИК IX созыва, вечером проводит длительное заседание Совнаркома.

Ноябрь 1922 года — последний активный месяц в политической жизни В. И. Ленина. Он по-прежнему ведет заседания Совнаркома, участвует в заседаниях политбюро, Совета Труда и Обороны, выступает на немецком языке 13 ноября на IV конгрессе Коминтерна с докладом "Пять лет российской революции…" Последнее его публичное выступление было 20 ноября 1922 года на пленуме Московского Совета.

25 ноября врачебный консилиум настаивает на немедленном и абсолютном отдыхе. Однако Ленин медлит с отъездом; остаются нерешенными тысячи дел: строительство Семиреченской железной дороги, все еще неясен вопрос о монополии внешней торговли, необходимо усиление борьбы со скупщиками платины, с хищническим ловом рыбы в Азовском море и т. д. и т. п. Ленин находит время написать в эти дни статью "Несколько слов о Н. Е. Федосееве". Однако силы покидают его, и 7 декабря он уезжает в Горки. Несмотря на усталость, Ленин готовится к выступлению на X Всероссийском съезде Советов, 12 декабря он возвращается в Москву. 13 декабря случилось два тяжелых приступа с парезами конечностей и полной потерей речи. Врачебный консилиум запишет: "С большим трудом удалось уговорить Владимира Ильича не выступать ни в каких заседаниях и на время совершенно отказаться от работы. Владимир Ильич в конце концов на это согласился и сказал, что сегодня же начнет ликвидировать свои дела".

Придя в себя после приступов, Ленин, не откладывая, пишет письма, касающиеся вопросов, которые более всего его волнуют: о монополии внешней торговли, о распределении обязанностей между Советом Народных Комиссаров и Советом Труда и Обороны.

15 и 16 декабря 1922 года — вновь резкое ухудшение состояния Ленина. Он страшно волнуется за исход обсуждения на пленуме ЦК проблемы монополии внешней торговли. Просит Е. М. Ярославского записать выступление Н. И. Бухарина, Г. Л. Пятакова и других по этому вопросу на пленуме ЦК и непременно показать ему. 18 декабря пленум ЦК принял предложения Ленина о монополии внешней торговли и персонально возложил на Сталина ответственность за соблюдением режима, установленного для Ленина врачами. С этого момента начинается период изоляции, заточения Ленина, полное отстранение его от партийных и государственных дел. 22–23 декабря

1922 года здоровье Ленина вновь ухудшается — парализована правая рука и правая нога. Ленин не может смириться со своим положением. Еще так много нерешенного и недоделанного. Он просит консилиум врачей "хотя бы в течение короткого времени диктовать "дневники". На совещании, которое собрал Сталин 24 декабря 1922 года с участием Каменева и Бухарина и врачей, было принято следующее решение:

"1. Владимиру Ильичу предоставляется право диктовать ежедневно 5— 10 минут, но это не должно носить характера переписки и на эти записки Владимир Ильич не должен ждать ответа. Свидания запрещаются.

2. Ни друзья, ни домашние не должны сообщать Владимиру Ильичу ничего из политической жизни, чтобы этим не давать материала для размышлений и волнений".

Это было суровое решение.

Однако нельзя запретить думать, анализировать, размышлять. Кто будет руководить партией и государством? Грозит ли партии раскол? Что делать, чтобы предупредить нарождающийся культ генерального секретаря, как демократизировать узкий круг ЦК, пользующийся привилегиями, как исключить "комчванство" новой партийной и советской бюрократии, бесхозяйственность, воровство, хищения, какова роль рабоче-крестьянской инспекции и центральной контрольной комиссии, будет ли благополучно решен национальный вопрос и автономизация республик, как должна развиваться кооперация?

Ленин обдумывает эти проблемы в долгие бессонные ночи и каждый день начиная с 23 декабря 1922 года по 5 марта 1923 года диктует последние свои мысли, редактирует и правит их корректуру.

Не будучи политиком, автор не берется оценить по существу значение этих статей-размышлений. С точки зрения врачебной, имея в виду ту опустошительную работу, которую проделала болезнь в мозгу Ленина, уже приведшая к этому времени к огромным дефектам мозговых структур, невозможно отделаться от ощущения чуда: в статьях, продиктованных в это тяжелое время, — характерные для Ленина ясный анализ, полемическая убежденность, твердая вера в возможность и реальность создания в России подлинно социалистического государства, богатого и свободного общества, вера в мировую революцию.

Первое письмо к съезду (XII съезд намечен на 11 января 1923 года) начинается со слов: "Я советовал бы очень предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе". Более всего его волнуют две проблемы: кастовость ЦК и вероятность раскола партии. Чтобы избежать замкнутости ЦК партии, он предлагает увеличить число членов ЦК до 50—100 человек из числа простых рабочих и крестьян. "Я думаю, — диктует Ленин 24 декабря

1922 года по поводу раскола партии, — что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола…" Далее следует характеристика Сталина, Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Пятакова. О Сталине он пишет только как о человеке, сосредоточившем в своих руках необъятную власть, и "я не уверен, — пишет он, — сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью".

Характеристики других вышеупомянутых лиц в целом положительные, но с долей трезвой и суровой критики.

О Троцком: "Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью…" О Бухарине: "…Не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии…" О Пятакове: "Человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей…" Не они ли, эти ленинские характеристики, сыграли в дальнейшем свою роковую роль в гибели Троцкого, Бухарина, Рыкова, Зиновьева, Пятакова от рук Сталина? В написанном позже, 4 января 1923 года, добавлении к письму от 24 декабря 1922 года Ленин предлагает съезду "обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека". Однако было слишком поздно! Содержание письма стало известно Сталину незадолго до съезда, несмотря на просьбы Ленина держать его в секрете. Съезд обсудил это письмо келейно — по делегациям, получившим разумеется необходимые указания от уже всесильного Сталина. Текст этого письма был надолго скрыт от партии и от всего народа.

Мне представляется блестящей по глубине и смыслу его записка "К вопросу о национальностях или об "автономизации" (31 декабря 1922 года). Более того, ленинские положения о национализме нации угнетающей и национализме наций угнетенных, о взаимоотношениях больших и малых наций, о возможности "оставить союз советских социалистических республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность", о национальных языках ("строжайшие правила относительно употребления национального

языка") и т. д. — чрезвычайно актуальны и сегодня для оценки "великорусских" тенденций, силовых путей решения национальных конфликтов (в Чечне, Карабахе, Таджикистане). Кстати, непосредственным поводом этой записки явилась "великорусско-националистическая кампания" Орджоникидзе и Сталина. Далее Ленин диктует "Странички из дневника", где он уделяет первостепенное внимание народному просвещению: "Конечно, в первую голову должны быть сокращены расходы не Наркомпроса, а расходы других ведомств, с тем, чтобы освобожденные суммы были обращены на нужды Наркомпроса".

В больших по объему записках "О кооперации", "О нашей революции", "Как нам реорганизовать Рабкрин" и "Лучше меньше, да лучше", продиктованных до 2 марта 1923 года, Ленин затрагивает ключевые, по его мнению, проблемы: улучшение работы никуда не годного государственного аппарата путем укрепления Рабоче-крестьянской инспекции и центральной контрольной комиссии, переход от мелкокрестьянского хозяйства периода нэпа к кооперации, которая, по мнению Ленина, и приведет к подлинному социализму. К сожалению, все статьи, обычно именуемые "завещанием" Ленина, хоть и были опубликованы (кроме Письма к съезду), но по сути они никак не повлияли на ход истории нашего государства. Сталин остался на своем ключевом посту, истребил своих противников, круто порвал с нэпом, о котором Ленин писал, что это "всерьез и надолго", провел жестокую коллективизацию. Единственное, в чем он следовал указаниям Ленина, так это в укреплении полицейских функций контрольных партийных органов и так называемого народного контроля.

Нельзя пройти мимо эпизода, видимо, сильно повлиявшего на отношение Ленина к Сталину, которого он в свое время называл "чудесным грузином",

— эпизоде, который, к тому же, несомненно ускорил гибель Ленина. В декабре 1922 года Сталин, как уже было упомянуто, выполняя решение об изоляции Ленина, в разговоре по телефону оскорбил Н. К. Крупскую, грубо потребовав, чтобы она не говорила с Лениным о делах, иначе он "потянет" ее в ЦКК. Не исключено, что в ответ на то, что она имела разрешение от врачей и как жена Владимира Ильича лучше знает, что ему можно и что нельзя, Сталин грубо оборвал ее: "Мы еще посмотрим, какая Вы жена Ленина", — намекая на старую дружбу Ленина с И. Ф. Арманд. "Разговор этот, — вспоминает Мария Ильинична, — чрезвычайно взволновал Крупскую, нервы которой были натянуты до предела, она была не похожа на себя, рыдала". Спустя два с половиной месяца об этом эпизоде Н. К. Крупская рассказала Ленину, который пришел в страшное волнение и написал резкое письмо

Сталину. "Уважаемый т. Сталин! Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву… Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения. С уважением Ленин". Ответ Сталина поразителен по прямолинейной циничности. Он не пишет "Уважаемый" и "С уважением", как это делает Ленин. К Ленину он обращается официально сухо ("Т. Ленин!"), информируя, что он всего-то и сказал о нарушении режима со стороны Н. К. Крупской. "Впрочем, — пишет он в конце письма, — если Вы считаете, что для сохранения "отношений" я должен "взять назад" сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя "вина" и чего, собственно, от меня хотят. И. Сталин".

Инцидент этот тяжело повлиял на течение заболевания Ленина. 6 марта

1923 года наступило резкое ухудшение состояния Ленина. "Без всяких видимых к тому причин, — запишет В. В. Крамер (он не знал о конфликте), — наступил двухчасовой припадок, выразившийся в полной потере речи и полным параличом правой конечности".

10 марта 1923 года припадок повторился и привел к стойким изменениям как со стороны речи, так и правых конечностей. 14 марта начинается регулярная публикация официальных бюллетеней о состоянии здоровья Ленина. Ленин оказался прикованным к постели, без какой-либо возможности общаться с окружающими, тем более читать и писать.

Однако в середине мая 1923 года состояние здоровья начинает улучшаться, и 15 мая Ленина увозят из кремлевской квартиры в Горки. Профессор Кожевников пишет, что Ленин "окреп физически, стал проявлять интерес как к своему состоянию, так и ко всему окружающему, оправился от так называемых сенсорных явлений афазии, начал учиться говорить".

Летом 1923 года, начиная с 15–18 июля, Ленин начинает ходить, пробует писать левой рукой, в августе уже просматривает газеты. Преданная Надежда

Константиновна Крупская ухаживает за больным, учится понимать его жесты, отдельные слова, интонации, мимику. Крупская пишет в письмах И. А. Арманд (дочери И. Ф. Арманд) — другу семьи В. И. Ленина: "Живу только тем, что по утрам В. бывает мне рад, берет мою руку, да иногда говорим мы с ним без слов о разных вещах, которым все равно нет названия", и позже: "Милая моя Иночка, не писала тебе целую вечность, хотя каждодневно думала о тебе. Но дело в том, что сейчас я целые дни провожу с В., который быстро поправляется, а по вечерам я впадаю в очумение и неспособна уже на писание писем. Поправка идет здоровая — спит все время великолепно, желудок тоже, настроение ровное, ходит теперь (с помощью) много и самостоятельно, опираясь на перила, поднимается и спускается с лестницы. Руке делают ванны и массаж, и она тоже стала поправляться. С речью тоже прогресс большой — Ферстер и другие невропатологи говорят, что теперь речь восстановится наверняка, то, что достигнуто за последний месяц, обычно достигается месяцами. Настроение у него очень хорошее, теперь и он видит уже, что выздоравливает, — я уж в личные секретари к нему прошусь и собираюсь стенографию изучать. Каждый день я читаю ему газетку, каждый день мы подолгу гуляем и занимаемся…"

18 октября 1923 года Ленин просит отвезти его в Москву. Это был грустный прощальный визит в Кремль, где он зашел в свой кабинет, проехал по Сельскохозяйственной выставке, переночевал и утром уехал в Горки, где ему предстояло остаться до кончины.

Ноябрь и декабрь 1923 года Ленин провел, в сущности, в полной изоляции, его посетили только Н. И. Бухарин, Е. А. Преображенский и некоторые мало известные лица. 7 января 1924 года Ленин устраивает елку для детей совхоза и санатория. 17–18 января Крупская читает Ленину отчет о XIII партийной конференции. 19 января выезжает в лес на санях, наблюдая за охотой. 19–20 января читает принятые на XIII конференции резолюции об итогах дискуссии в партии. "Когда в субботу (19 января 1924 года), — вспоминала Н. К. Крупская, — Владимир Ильич стал, видимо, волноваться, я сказала ему, что резолюции приняты единогласно". 21 января после обеда больного осматривают профессора О. Ферстер и В. П. Осипов.

Вскоре начался последний приступ болезни. Ленину дали бульон, который он "пил с жадностью, потом успокоился немного, но вскоре заклокотало у него в груди", — вспоминала Н. К. Крупская. "Все больше и больше клокотало у него в груди. Бессознательнее становился взгляд. Владимир Александрович и Петр Петрович (медбрат и охранник) держали его почти на весу на руках, временами он глухо стонал, судорога пробегала по телу, я держала его сначала за горячую мокрую руку, потом только смотрела, как кровью окрасился платок, как печать смерти ложилась на мертвенно побледневшее лицо. Профессор Ферстер и доктор Елистратов впрыскивали камфору, старались поддержать искусственное дыхание, ничего не вышло, спасти нельзя было".

Вечером в 18 часов 50 минут 21 января 1924 года Ленин умер. Ему было 53 года.

ЧЕМ ЖЕ БОЛЕЛ ЛЕНИН?

Глава II

Как это, к сожалению, нередко бывает при сверхвнимательном отношении к пациенту и привлечении к его лечению сразу многих авторитетных специалистов, очевидный и даже "студенческий" диагноз удивительным образом заменяется каким-нибудь умным, коллегиально принятым, разумно обоснованным и в конце концов ошибочным диагнозом.

Н. А. Семашко, разумеется из лучших побуждений, особенно в периоды ухудшения здоровья Ленина, приглашал на консультации многих крупных и известных специалистов России и Европы. К сожалению, все они скорее запутали, чем прояснили суть заболевания Ленина. Больному были последовательно поставлены три неверных диагноза, в соответствии с которыми и лечили его неверно: неврастению (переутомление), хроническое отравление свинцом и сифилис мозга.

В самом начале заболевания в конце 1921 года, когда усталость тяжким грузом навалилась на все еще крепкого и сильного Ленина, лечащие врачи единодушно сходились на диагнозе — переутомление. Очень скоро, однако, стало ясно, что отдых мало приносит пользы и все мучительные симптомы

— головные боли, бессонница, снижение работоспособности и т. д. — не прекращаются.

В начале 1922 года, еще до первого инсульта, была выдвинута вторая концепция — хроническое отравление свинцом от двух пуль, оставшихся в мягких тканях после покушения в 1918 году. Не исключали, впрочем, и последствия отравления от яда кураре, который будто бы содержали пули.

Было решено удалить одну из пуль (операция 23 апреля 1922 года), что тоже, как известно, не оказало никакого положительного влияния на все ухудшающееся здоровье Ленина. Тогда-то, вероятно, и возникло предположение о сифилисе как основе поражения мозга Ленина. Теперь трудно сказать, кто выдвинул такую версию, которая прошла далее красной нитью через

весь мучительный предсмертный путь Ленина и никогда при его жизни не подвергалась ревизии.

В архивных документах и открытой литературе почти все участники тех далеких консилиумов утверждают, что они-то как раз были против такого диагноза, уже тогда предполагали, что у Ленина поражение сосудов мозга имеет атеросклеротическую природу. О. Ферстер, который с 1922 года практически постоянно наблюдал Ленина, сразу после мартовского эпизода с якобы "пищевым" отравлением утверждал, что он уже тогда диагностировал "тромбоз сосудов мозга с размягчением" (мозга. — Ю. Л.). С этим диагнозом был согласен и Г. Клемперер, наблюдавший Ленина вместе с Ферстером достаточно длительное время.

В июне 1922 года в официальном докладе, по словам Клемперера, он заявил в связи с проведенной операцией по извлечению пули: по его мнению, у Ленина — атеросклеротическое кровоизлияние в мозг и это заболевание никакой связи с пулей не имеет. А спустя пятнадцать лет после смерти Ленина, в 1939 году, Клемперер определенно напишет: "Возможность венерического заболевания была исключена". Но ведь лечили Ленина противолюэтически- ми средствами: инъекциями препаратов мышьяка, йодистых соединений и т. п.!

В связи с резким ухудшением здоровья Ленина после очередного инсульта в марте 1923 года в Москву приехали: А. Штрюмпель — 70-летний патриарх-невропатолог из Германии, один из крупнейших специалистов по спинной сухотке и спастическим параличам; С. Е. Геншен — специалист по болезням головного мозга из Швеции; О. Минковский — знаменитый тера- певт-диабетолог; О. Бумке — психиатр; профессор М. Нонне — крупный специалист в области нейролюэса (все из Германии).

Интернациональный консилиум с участием вышеупомянутых лиц, вместе с ранее прибывшим в Москву Ферстером, а также Семашко, Крамером,

Кожевниковым и др., не отверг сифилитический генез заболевания Ленина.

После осмотра Ленина, 21 марта, профессор Штрюмпель ставит диагноз: endarteriitis luetica (сифилитическое воспаление внутренней оболочки артерий — эндартериит) с вторичным размягчением мозга. И хоть лабораторно сифилис не подтвержден (реакция Вассермана крови и спинномозговой жидкости отрицательна), он безапелляционно утверждает: "Терапия должна быть только специфической (то есть антилюэтической)".

Весь врачебный ареопаг с этим согласился.

Ленину стали энергично проводить специфическое лечение. Уже после его смерти, когда диагноз был ясен, при описании всей истории болезни это противосифилитическое лечение находит своеобразное оправдание: "Врачи определили заболевание как последствие распространенного, а частью местного сосудистого процесса в головном мозгу (sclerosis vasorum cerebri) и предполагали возможность его специфического происхождения (какой там

— "предполагали", они были в гипнотическом заблуждении. — Ю. Л.), вследствие этого были сделаны попытки осторожного применения арсе- нобензольных и йодистых препаратов". Дальше через запятую идет оправдательная извиняющая вставка, написанная слева на полях: "чтобы не упустить эту меру в случае, если бы такое предположение подтвердилось". А затем и вовсе мажорное продолжение: "В течение этого лечения наступило весьма существенное улучшение до степени исчезновения болезненных симптомов общих и местных, причем головные боли прекратились уже после первого вливания".

Осторожные доктора (Гетье, Ферстер, Крамер, Кожевников и др.), конечно, лукавили — улучшение действительно наступило, но уже во всяком случае вне всякой связи с введением противолюэтических препаратов.

Более того, они далее пишут: "10 марта наступил полный паралич правой конечности с явлениями глубокой афазии, такое состояние приняло стойкое и длительное течение. Принимая во внимание тяжесть симптомов, было решено прибегнуть к ртутному лечению в форме втираний и Bismugenal'а, но их пришлось очень скоро прекратить (уже после трех втираний), вследствие обнаружившегося у больного воспаления легких" или же, как это писал В. Крамер, "идиосинкразии, то есть непереносимости".

Надо заметить, что непереносимость у Ленина была и к немецким докторам. Он интуитивно понимал, что они ему скорее вредят, чем помогают. "Для русского человека, — признавался он Кожевникову, — немецкие врачи невыносимы".

А были ли в самом деле аргументы в пользу нейросифилиса? Прямых или безусловных признаков сифилиса не было. Реакция Вассермана крови и спинномозговой жидкости, поставленная не один раз, была отрицательной.

Конечно, можно было предполагать врожденный сифилис, столь распространенный в конце прошлого начале нынешнего века в России. (По данным Кузнецова (цит. по Л. И. Картамышеву), в 1861–1869 годах в России заболевало сифилисом ежегодно более 60 тысяч человек, а в 1913 году в Москве на каждые 10 тысяч человек приходилось 206 сифилитиков.) Но и это предположение, очевидно, неверно хотя бы потому, что все братья и сестры Ленина рождались в срок и были здоровыми. И уж вовсе не было оснований полагать, что Ленин мог заразиться сифилисом от случайных связей, которых у него, без сомнения, никогда не было.

Что же в таком случае послужило основанием для предположения о нейролюэсе?

Скорее всего сработала логика клиницистов конца прошлого — начала нынешнего века: если неясна этиология, не типична картина заболевания — ищи сифилис: он многолик и многообразен. "С раннего периода заболевания, — писал Ф. Хеншен в 1978 году, — шел спор о причинах поражения сосудов — сифилис, эпилепсия или отравление".

Что касается эпилепсии, точнее, малых припадков, наблюдавшихся во время болезни Ленина, то они являлись результатом очаговых раздражений коры головного мозга спаечным процессом при рубцевании зон омертвений (ишемий) разных участков мозга, что было подтверждено при аутопсии.

Другой вероятный диагноз — атеросклероз сосудов мозга — тоже не имел абсолютных клинических признаков и во время болезни Ленина серьезно не обсуждался. Против атеросклероза было несколько веских доводов. Во-первых, у больного отсутствовали симптомы ишемии (нарушения кровообращения) других органов, столь характерных для генерализованного атеросклероза. Ленин не жаловался на боли в сердце, любил много ходить, не испытывал болей в конечностях с характерной перемежающейся хромотой. Словом, у него не было стенокардии, не было и признаков поражения сосудов нижних конечностей.

Во-вторых, течение болезни было нетипичным для атеросклероза — эпизоды с резким ухудшением состояния, парезами и параличами заканчивались почти полным и довольно быстрым восстановлением всех функций, что наблюдалось по крайней мере до середины 1923 года. Конечно, удивительной была и сохранность интеллекта, который обычно после первого же инсульта сильно страдает. Другие возможные заболевания — болезнь Альцгеймера, Пика или рассеянный склероз — так или иначе фигурировали во врачебных дискуссиях, но единодушно отвергались.

Был ли резон лечить Ленина противолюэтическими средствами при таком зыбком диагнозе?

В медицине бывают ситуации, когда лечение проводят наугад, вслепую, при непонятной или неразгаданной причине болезни, так называемое лечение — ех juvantibus. В случае с Лениным скорее всего это так и было. В принципе диагноз люэтического поражения сосудов и соответствующее лечение не сказалось на течении атеросклероза и не повлияло на предопределенный исход. Словом, оно не принесло физического вреда Ленину (не считая болезненности процедур). Но ложный диагноз — нейролюэс — очень быстро стал инструментом политических инсинуаций и, конечно, нанес немалый моральный ущерб личности Ленина.

В ночь после смерти Ленина, 22 января 1924 года, была создана комиссия по организации похорон. В ее состав вошли Ф. Э. Дзержинский (председатель), В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, В. Д. Бонч-Бруевич и другие. Комиссия приняла несколько неотложных решений: поручила скульптору С. Д. Меркурову немедленно снять гипсовую маску с лица и рук Ленина (что было сделано в 4 часа утра), пригласить известного московского патологоанатома А. И. Абрикосова для временного бальзамирования (на 3 суток до похорон) и произвести вскрытие тела. Гроб с телом было решено поместить в Колонном зале для прощания с последующим захоронением на Красной площади.

Для временного бальзамирования ("замораживания") был взят стандартный раствор, состоящий из формалина (30 частей), хлористого цинка (10 частей), спирта (20 частей), глицерина (20 частей) и воды (100 частей). Был произведен обычный разрез грудной клетки вдоль хрящей ребер и временно удалена грудина. Через отверстие в восходящей аорте с помощью большого шприца типа "Жанэ" введена консервирующая жидкость. "При наполнении,

— вспоминал 29 января 1924 года присутствовавший во время аутопсии Н. А. Семашко, — обратили внимание на то, что височные артерии не конту- рируются и что на нижней части ушной раковины (видимо, правой? — Ю. Л.) образовались темные пятна. После наполнения жидкостью пятна эти стали рассасываться, и, когда кончики ушей растерли пальцами, они порозовели и все лицо получило совершенно свежий облик". Таким образом, налицо были все признаки удачного пропитывания тканей головы и тела бальзамирующим раствором и хорошей сохранности сосудистой системы. Однако почти сразу же вслед за введением раствора пришлось произвести аутопсию, что повлекло за собой неизбежное вытекание раствора из тканей.

В протоколе вскрытия записано: "Пожилой мужчина, правильного телосложения, удовлетворительного питания. На коже переднего конца правой ключицы линейный рубец длиной 2 см. На наружной поверхности левого плеча еще один рубец неправильного очертания, 2 х 1 см (первый след пули). На коже спины под углом левой лопатки — кругловатый рубец 1 см (след второй пули). На границе нижней и средней части плечевой кости прощупывается костная мозоль. Выше этого места на плече прощупывается в мягких тканях первая пуля, окруженная соединительно-тканной оболочкой. Череп — по вскрытии — твердая мозговая оболочка утолщена по ходу продольного синуса, тусклая, бледная. В левой височной и частично лобной области имеется пигментация желтого цвета. Передняя часть левого полушария, по сравнению с правой, несколько запавшая. Сращение мягкой и твердой мозговых оболочек у левой Сильвиевой борозды. Головной мозг — без мозговой оболочки — весит 1340 г. В левом полушарии, в области пре- центральных извилин, теменной и затылочных долях, парацентральных щелей и височных извилин — участки сильного западения поверхности мозга. Мягкая мозговая оболочка в этих местах мутная, белесоватая, с желтоватым оттенком. Сосуды основания мозга. Обе позвоночные артерии не спадаются, стенки их плотные, просвет на разрезе резко сужен (щель). Такие же изменения в задних мозговых артериях. Внутренние сонные артерии, а также передние артерии мозга плотные, с неравномерным утолщением стенок; значительно сужен их просвет. Левая внутренняя сонная артерия в ее внутричерепной части просвета не имеет и на разрезе представляется в виде сплошного, плотного, белесоватого тяжа. Левая Сильвиева артерия очень тонка, уплотнена, но на разрезе сохраняет небольшой щелевидный просвет. При разрезе мозга желудочки его расширены, особенно левый, и содержат жидкость. В местах западений — размягчение тканей мозга с множеством кистозных полостей. Очаги свежего кровоизлияния в области сосудистого сплетения, покрывающего четверохолмие.

Внутренние органы. Имеются спайки плевральных полостей. Сердце увеличено в размерах, отмечается утолщение полулунных и двухстворчатых клапанов. В восходящей аорте небольшое количество выбухающих желтоватых бляшек. Венечные артерии сильно уплотнены, просвет их зияет, ясно сужен. На внутренней поверхности нисходящей аорты, а также и более крупных артерий брюшной полости — многочисленные, сильно выбухаю- щие желтоватые бляшки, часть которых изъязвлена, петрифицированна.

Легкие. В верхней части левого легкого имеется рубец, на 1 см проникающий в глубину легкого. Вверху фиброзное утолщение плевры.

Селезенка, печень, кишечник, поджелудочная железа, органы внутренней секреции, почки без видимых особенностей.

Анатомический диагноз. Распространенный атеросклероз артерий с резко выраженным поражением артерий головного мозга. Атеросклероз нисходящей части аорты. Гипертрофия левого желудочка сердца, множественные очаги желтого размягчения (на почве склероза сосудов) в левом полушарии головного мозга в периоде рассасывания и превращения в кисты. Свежее кровоизлияние в сосудистое сплетение головного мозга над четверохолмием. Костная мозоль плечевой кости.

Инкапсулированная пуля в мягких тканях в верхней части левого плеча.

Заключение. Основой болезни умершего является распространенный атеросклероз сосудов на почве преждевременного их изнашивания (Abnut- zungssclerose). Вследствие сужения просвета артерий мозга и нарушения его питания от недостаточности подтока крови наступали очаговые размягчения тканей мозга, объясняющие все предшествовавшие симптомы болезни (параличи, расстройства речи). Непосредственной причиной смерти явилось: 1) усиление нарушения кровообращения в головном мозгу; 2) кровоизлияние в мягкую мозговую оболочку в области четверохолмия".

Аутопсия была начата в 11 часов 10 минут и закончена в 15 часов 50 минут 22 января 1924 года.

А вот результаты микроскопического анализа, проведенного А. И. Абрикосовым: "Имеет место утолщение внутренних оболочек в местах атеросклеротических бляшек. Всюду присутствуют липоиды, относящиеся к соединениям холестерина. Во многих скопищах бляшек — кристаллы холестерина, известковые слои, петрификация.

Средняя мышечная оболочка сосудов атрофична, склеротична во внутренних слоях. Наружная оболочка без изменений.

Головной мозг. Очаги размягчения (кисты), рассасывание мертвой ткани, заметны и так называемые зернистые шары, отложения зерен кровяного пигмента. Уплотнение глии — небольшое.

Хорошее развитие пирамидальных клеток в лобной доле правого полушария, нормальный вид, размеры, ядра, отростки.

Правильное соотношение слоев клеток справа. Отсутствие изменений миэлиновых волокон, невроглии и внутримозговых сосудов (справа).

Левое полушарие — разрастание мягкой мозговой оболочки, отек.

Заключение. 16 февраля 1924 года. Атеросклероз — склероз изнашивания. Изменение сосудов сердца, нарушение питания органа".

"Таким образом, — пишет А. И. Абрикосов, — микроскопическое исследование подтвердило данные вскрытия, установив, что единственной основой всех изменений является атеросклероз артериальной системы с преимущественным поражением артерий мозга. Никаких указаний на специфический характер процесса (сифилис и др.) ни в сосудистой системе, ни в других органах не обнаружено".

Любопытно, что эксперты, в состав которых входили Ферстер, Осипов, Дешин, Розанов, Вейсброд, Бунак, Гетье, Елистратов, Обух и Семашко, нашли необычный, но, видимо, достаточно подходящий в данном случае термин, определяющий особенности сосудистой патологии мозга Ленина, — Abnutzungssclerose, то есть склероз от изнашивания.

На третий день после кончины Ленина, 24 января 1924 года, Н. А. Семашко, обеспокоенный распространяющимися в России и за рубежом слухами о якобы сифилитической природе заболевания покойного, а также сравнительно скудными доказательствами атеросклероза, приведенными в акте вскрытия, пишет, видимо, по начальству: "Разъяснение об отсутствии всяких указаний на сифилитическое поражение они все (в том числе и Вейсброд) считают более целесообразным упомянуть в протоколе микроскопического исследования, которое сейчас готовится. Н. Семашко. 24.1".

Надо заметить, что вскрытие тела В. И. Ленина было произведено 22 января в непривычных условиях "на втором этаже дома в комнате с выходом на запад террасой. Тело Владимира Ильича лежало на составленных рядом двух столах, покрытых клеенкой" (примечание к акту вскрытия). Так как предполагалось кратковременное сохранение тела и подготовка его к обозрению, при аутопсии были допущены некоторые упрощения. Не был сделан разрез на шее, и таким образом, не были обнажены, осмотрены и взяты на микроскопическое исследование сонные и позвоночные артерии. Для микроскопического анализа были взяты кусочки мозга, почек и стенки только брюшного отдела аорты.

Как оказалось впоследствии, это сильно ограничило противосифилитиче- ские аргументы микроскопического анализа.

Итак, что же следует выделить из акта вскрытия?

Во-первых, наличие многочисленных очагов некроза мозговой ткани, преимущественно в левом полушарии. На его поверхности были заметны 6 зон западения (провалов) коры мозга. Одна из них находилась в теменной области и охватывала крупные извилины, ограничивающие спереди и сзади глубокую центральную борозду, идущую от макушки книзу. Эти борозды ведают чувствительными и двигательными функциями всей правой половины тела, и чем выше к макушке расположен очаг омертвения мозговой ткани, тем ниже на теле наблюдаются расстройства движения и чувствительности (стопа, голень, бедро и т. д.). Вторая зона относится к лобной доле мозга, которая, как известно, имеет отношение к интеллектуальной сфере. Третья зона располагалась в височной и четвертая — в затылочной долях.

Снаружи кора мозга во всех этих участках и особенно в зоне центральной борозды была спаяна грубыми рубцами с оболочками мозга, глубже же находились пустоты, наполненные жидкостью (кисты), образовавшиеся в результате рассасывания омертвевшего мозгового вещества.

Левое полушарие потеряло не менее трети своей массы. Правое полушарие пострадало незначительно.

Общий вес мозга не превышал средних цифр (1340 г), но с учетом потерь вещества в левом полушарии следует считать его достаточно крупным. (Впрочем, вес, как и размеры мозга и отдельных его частей, в принципе малозначимы. Самый большой мозг был у И. Тургенева — более 2 кг, а самый маленький — у А. Франса — чуть более 1 кг).

Эти находки вполне объясняют картину заболевания: правосторонний паралич без вовлечения мышц шеи и лица, трудности со счетом (сложение, умножение), что свидетельствует о выпадении в первую очередь непрофессиональных навыков.

Интеллектуальная же сфера, связанная более всего с лобными долями, даже в финальной стадии болезни была достаточно сохранной. Когда врачи предложили Ленину в качестве отвлекающего (или успокаивающего) средства играть в шашки, да еще непременно со слабым противником, он раздраженно заметил: "Что они, за дурака что ли меня считают?"

Сращения же коры мозга с оболочками, особенно выраженные в области центральных извилин, несомненно, явились причиной тех частых эпизодов кратковременных судорожных припадков, которые так беспокоили больного Ленина.

Дало ли что-нибудь исследование мозга для определения изначальной причины его поражения? Отметим в первую очередь, что типичных сифилитических изменений типа гумм, особых опухолеподобных разрастаний, характерных для третичного сифилиса, найдено не было. Были обнаружены зернистые шары в окружности кистозных полостей — результат деятельности фагоцитов — клеток, рассасывающих гемоглобин и омертвевшие ткани.

Не подтвержден диагноз Штрюмпеля — люэтический эндартериит. Просвет артерий мозга, отходящих от Виллизиева круга, действительно был сужен, однако что явилось причиной этого — инфекция или атеросклероз, по морфологической картине определить практически невозможно. Скорее всего речь может идти о плохом наполнении этих сосудов за счет сужения или закупорки левой внутренней сонной артерии. Известные патологи — А. И. Струков, А. П. Авцын, Н. Н. Боголепов, неоднократно проводившие экспертизу препаратов мозга Ленина, категорически отрицают наличие каких-либо морфологических признаков специфического (люэтического) поражения.

Далее были осмотрены кровеносные сосуды самого мозга после его извлечения из черепной коробки. Видимо, удалось увидеть из полости черепа разрезанную левую внутреннюю сонную артерию, которая оказалась полностью облитерированной (закупоренной). Правая сонная артерия тоже выглядела пораженной с несколько суженным просветом.

Заметим, что большая масса мозга снабжается кровью только за счет четырех сосудов, из которых две крупные внутренние сонные артерии обеспечивают питание передних двух третей мозга, а две сравнительно тонкие позвоночные артерии орошают мозжечок и затылочные доли мозга (заднюю треть мозга).

Одной из созданных разумной природой мер, снижающих опасность немедленной смерти от закупорки или повреждения одной — двух и даже трех из вышеупомянутых артерий, является соединение всех четырех артерий друг с другом на основании мозга в виде сплошного сосудистого кольца — Виллизиева круга. А уж от этого круга идут артериальные ветви — вперед, к середине и назад. Все крупные артериальные ветви мозга располагаются в щелях между многочисленными извилинами и отдают мелкие сосудики с поверхности в глубину мозга.

Мозговые клетки, надо сказать, необычайно чувствительны к обескровливанию и погибают невозвратимо уже после пятиминутной остановки кровоснабжения.

И если у Ленина была поражена более всего левая внутренняя сонная артерия, то снабжение кровью левого полушария происходило за счет правой сонной артерии через Виллизиев круг. Разумеется, оно было неполноценным. Более того, левое полушарие как бы "обкрадывало" кровоснабжение и здорового правого полушария. В акте вскрытия указывается, что суженным был просвет основной артерии (a. basilaris), которая образуется из слияния обеих позвоночных артерий, а также всех шести собственно мозговых артерий (передних, средних и задних).

Даже кратковременный спазм мозговых сосудов, не говоря уже о тром- бировании или разрывах стенок, при таких глубоко зашедших поражениях основных питающих мозг артерий, разумеется, приводил или к непродолжительным парезам конечностей и дефектам речи, или к стойким параличам, что и наблюдалось в конечной стадии заболевания.

Можно только сожалеть, что не были исследованы сосуды на шее, так называемые экстракраниальные сосуды: общие наружные и внутренние сонные артерии, а также позвоночные артерии, отходящие от крупных щитовидно-шейных стволов. Теперь хорошо известно, что именно здесь, в этих сосудах разыгрывается главная трагедия — атеросклеротическое их поражение, ведущее к постепенному сужению просветов из-за развития выступающих в просвет бляшек и утолщения оболочек сосудов вплоть до полного их закрытия.

Во времена Ленина эта форма болезней мозга (так называемая экстракра- ниальная патология) была, по существу, неизвестной. В 20-х годах не было средств диагностики таких заболеваний — ангиографии, разных видов энцефалографии, определения объемной скорости кровотока с помощью ультразвуковых исследований и т. д. Не было и эффективных средств лечения: ангиопластики, шунтирования сосудов в обход суженного места и многих других.

Атеросклеротические типичные бляшки были обнаружены при аутопсии тела Ленина в стенках брюшного отдела аорты. Сосуды сердца были изменены незначительно, как и сосуды всех внутренних органов.

Вот как сообщал О. Ферстер 7 февраля 1924 года в письме коллеге О. Витке о происхождении болезни Ленина: "Аутопсия показала тотальную облитерацию левой внутренней сонной артерии, всей a. basilaris. Правая a. ca- rotis int. — с тяжелым кальцинозом. Левое полушарие за малым исключением тотально разрушено — правое имеет изменения. Тяжелый aortitis abdomi- nalae, легкий коронаросклероз" (Kuhlendaahl. Der Patient Lenin, 1974).

H. А. Семашко в статье "Что дало вскрытие тела Владимира Ильича" (1924) писал: "Основная артерия, которая питает примерно % всего мозга, — "внутренняя сонная артерия" (arteria carotis interna) при самом входе в череп оказалась настолько затверделой, что стенки ее при поперечном перерезе не спадались, значительно закрывали просвет, а в некоторых местах настолько были пропитаны известью, что пинцетом ударяли по ним, как по кости".

Что касается сифилиса, то ни патологоанатомическое вскрытие, ни микроскопический анализ взятых на исследование кусочков тканей никаких специфических для этого заболевания изменений не обнаружили. Не было ни характерных гуммозных образований в мозгу, в мышцах или внутренних органах, не было и типичных изменений крупных сосудов с поражением преимущественно средней оболочки. Конечно, было бы крайне важным исследование дуги аорты, которая при сифилисе поражается в первую очередь. Но, по всей видимости, патологоанатомы были настолько уверены в диагнозе распространенного атеросклероза, что сочли лишним проводить такого рода исследования.

Лечащих врачей, как и последующих исследователей, более всего поражало несоответствие течения заболевания Ленина с обычным ходом атеросклероза сосудов головного мозга, описанным в медицинской литературе. Раз наступившие дефекты быстро исчезали, а не утяжелялись, как это обычно бывает, болезнь шла какими-то волнами, а не по наклонной, как обычно. По этому поводу было создано несколько своеобразных гипотез.

Пожалуй, разумнее всего согласиться с мнением В. Крамера, которое разделял и А. М. Кожевников.

В марте 1924 года в статье "Мои воспоминания о В. И. Ульянове-Ленине" он пишет: "Чем же объясняется своеобразие, несвойственное обычной картине общего мозгового атеросклероза, течение болезни Владимира Ильича? Ответ может быть только один — у выдающихся людей, как гласит внедрившееся в сознание врачей убеждение, все необычно: как жизнь, так и болезнь течет у них всегда не так, как у других смертных".

Ну что же, объяснение далеко не научное, но зато по-человечески вполне понятное.

Полагаю, сказанного достаточно, чтобы сделать определенный и ясный вывод: у Ленина было тяжелое поражение мозговых сосудов, особенно системы левой сонной артерии. Неясным, однако, остается причина столь необычного превалирующего одностороннего поражения именно левой сонной артерии.

Вскоре после смерти Ленина правительством России было принято решение о создании специального научного института по изучению мозга Ленина (Научно-исследовательский институт мозга Российской академии медицинских наук).

Соратникам Ленина представлялось важным и вполне вероятным обнаружить те особенности строения мозга вождя, которые определили его необычайные способности. К изучению мозга Ленина были привлечены крупнейшие нейроморфологи России: Г. И. Россолимо, С. А. Саркисов, А. И. Абрикосов и другие. Из Германии был приглашен известный ученый Фохт и его ассистенты.

Антрополог В. В. Бунак и анатом А. А. Дешин тщательно описали внешнее строение мозга: особенности расположения и величины борозд, извилин и долей. Единственно, что можно извлечь из этого скрупулезного описания

— представление о хорошо сформированной, без каких-либо заметных отклонений от нормы коре головного мозга (разумеется, правого здорового полушария).

Большие надежды на выявление чего-либо необычного возлагали на исследование цитоархитектоники мозга Ленина, иными словами, на изучение количества мозговых клеток, их послойного расположения, величины клеток, их отростков и т. д.

Среди множества различных находок, не имеющих, впрочем, строгой функциональной оценки, следует отметить хорошо развитый третий и пятый (клетки Бетца) слои клеток. Возможно, эта сильная выраженность связана с необычными свойствами мозга Ленина. Впрочем, это могло быть результатом компенсаторного их развития взамен потери части нейронов левого полушария.

Учитывая ограниченные возможности морфологии своего времени, было решено мозг Ленина рассечь на тонкие срезы, заключив их между двумя стеклами. Таких срезов получилось около двух тысяч, и они вот уже более 70 лет покоятся в хранилище Института мозга, ожидая новых методик и новых исследователей.

Впрочем, получение в будущем каких-либо особых результатов от морфологических исследований, вероятно, ожидать трудно.

Мозг — уникальный и необычный орган. Созданный из жироподобных веществ, компактно упакованный в замкнутую костную полость, связанный с внешним миром только через глаз, ухо, нос и кожу, он определяет всю суть его носителя: память, способности, эмоции, неповторимые нравственные и психологические черты.

Но самое парадоксальное заключается в том, что мозг — хранящий колоссальную по объему информацию, являясь совершеннейшим аппаратом ее переработки, — будучи мертвым, уже ничего существенного не может сообщить исследователям о своих функциональных особенностях (по крайней мере на современном этапе): точно так же как по расположению и количеству элементов современной ЭВМ невозможно определить, на что она способна, какова у нее память, какие программы в нее заложены, каково ее быстродействие.

Мозг гения может быть таким же по своему строению, как мозг обычного человека. Впрочем, сотрудники Института мозга, занимающиеся цитоархитектоникой мозга Ленина, полагают, что это совсем не так или не совсем так.

Ранение Ленина, случившееся на заводе Михельсона 30 августа 1918 года, в конце концов сыграло едва ли не решающую роль в заболевании и смерти Ленина.

Фанни Каплан стреляла в Ленина с расстояния не более трех метров из пистолета системы браунинг пулями среднего калибра. Судя по воспроизведенной картине следственного эксперимента, проведенного Кингисеппом, в момент выстрелов Ленин разговаривал с Поповой, повернувшись к убийце левым боком. Одна из пуль попала в верхнюю треть левого плеча и, разрушив плечевую кость, застряла в мягких тканях надплечья. Другая же, войдя в левое надплечье, зацепила ость лопатки и, пронизав шею насквозь, вышла с противоположной правой стороны под кожу вблизи соединения ключицы с грудной костью.

На рентгенограмме, сделанной Д. Т. Будиновым (ординатором Екатерининской больницы) 1 сентября 1918 года, хорошо видно положение обеих пуль.

Каков же был разрушительный ход пули от входного отверстия на задней поверхности надплечья до края правой грудинно-ключично-сосковой мышцы?

Пройдя через слой мягких тканей, пуля с уже расщепившейся от удара в ость лопатки зазубренной головкой прошла через верхушку левого легкого, выступающую на 3–4 см выше ключицы, разорвав покрывающую ее плевру и повредив легочную ткань на глубину около 2 см. В этом участке шеи (так называемом лестнично-позвоночном треугольнике) расположена густая сеть кровеносных сосудов (щитовидно-шейный ствол, глубокая артерия шеи, позвоночные артерии, венозное сплетение), но что самое важное — здесь проходит главная артерия, питающая мозг: общая сонная артерия вместе с толстой яремной веной, блуждающим и симпатическим нервами.

Пуля не могла не разрушить густую сеть артерий и вен в этой области и так или иначе не повредить или ушибить (контузить) стенку сонной артерии. Из раны на спине сразу после ранения наружу обильно вытекала кровь, которая в глубине раны поступала также и в плевральную полость, вскоре полностью ее заполнив. "Громадное кровоизлияние в левую плевральную полость, которое сместило так далеко сердце вправо", — вспоминал в 1924 году В. Н. Розанов.

Далее пуля проскользнула позади глотки и, столкнувшись с позвоночником, изменила свое направление, проникнув на правую сторону шеи в область внутреннего конца ключицы. Здесь образовалась подкожная гематома (скопление крови в жировой клетчатке).

Несмотря на тяжесть ранения, Ленин довольно быстро поправился и после кратковременного отдыха приступил к активной деятельности.

Однако уже через полтора года появились явления, связанные с недостаточностью кровоснабжения мозга: головные боли, бессонница, частичная

потеря работоспособности.

Удаление пули из шеи в 1922 году, как известно, не принесло облегчения. Подчеркнем, что, по наблюдению В. Н. Розанова, участвовавшего в операции, у Ленина никаких признаков атеросклероза в то время не было. "Я не помню, чтобы тогда мы отмечали что-либо особенное в смысле склероза, склероз был соответственно возрасту", — вспоминал Розанов.

Все дальнейшие события четко укладываются в картину постепенного сужения левой сонной артерии, что связано с рассасыванием и рубцеванием тканей вокруг нее. Наряду с этим очевидно, что в левой сонной артерии, травмированной пулей, начался и процесс формирования внутрисосудистого тромба, прочно спаянного с внутренней оболочкой в зоне первичного ушиба артериальной стенки. Постепенное увеличение размеров тромба может протекать бессимптомно до того момента, пока он не перекроет просвет сосуда на 80 процентов, что, по всей видимости, и произошло к началу 1921 года.

Дальнейший ход болезни с периодами улучшений и ухудшений типичен для такого рода осложнений.

Можно полагать, что атеросклероз, который несомненно был к этому времени у Ленина, более всего поразил locus minoris resistentia, то есть наиболее уязвимое место — травмированную левую сонную артерию.

С изложенной концепцией согласуется точка зрения одного из известных отечественных невропатологов — 3. Л. Лурье.

"Ни клинические исследования, — пишет он в статье "Болезнь Ленина в свете современного учения о патологии мозгового кровообращения", — ни аутопсия существенных признаков атеросклероза или каких-либо других патологий со стороны внутренних органов не обнаружили". Поэтому Лурье полагает, что у Ленина "была сужена левая сонная артерия не вследствие атеросклероза, а из-за стягивающих ее рубцов, оставленных пулей, прошедшей через ткани шеи вблизи сонной артерии при покушении на его жизнь в 1918 году".

Так пуля, направленная убийцей Каплан в Ленина, в конце концов достигла своей цели.

ПОСЛЕ СМЕРТИ ЛЕНИНА Глава III

23 января 1924 года в 9 часов утра тело Ленина, одетое в необычный для него полувоенный френч защитного цвета, плохо выбритого, со стриженной под машинку головой, уложили в гроб. В 9. 30 гроб на руках вынесли из Большого дома и понесли по морозу (-35 °C) на станцию Герасимово, что в 4 километрах от Горок. В 11 часов 40 минут тело Ленина поместили в вагон специального траурного поезда, и, сопровождаемый толпами народа по всей трассе до Москвы, поезд прибыл на Павелецкий вокзал, откуда его также понесли на руках по улицам Москвы до Колонного зала Дома союзов. Весь путь от Горок до Колонного зала занял 6 часов.

Огромные толпы людей устремились к центру Москвы. Сплошной поток людей в 2 колонны с 7 часов вечера 23 января до 27 января проходил мимо гроба Ленина. В очереди к Колонному залу было не меньше 50 тысяч человек. Только через почетный караул прошло около 10 тысяч человек, был возложен 821 венок. С Лениным прощались рабочие, крестьяне, соратники по партии, иностранные делегации (всего около 500 тысяч человек). На улицах круглосуточно горели костры. Стояли лютые морозы, в зале температура не поднималась выше -7 °C.

В Президиум ЦИК поступали телеграммы с просьбой дать возможность проститься с Лениным делегациям из разных мест Советского Союза. 25 января Президиум ЦИК решает: гроб с телом Ленина сохранить в склепе, сделав доступным для посещения; склеп соорудить у Кремлевской стены, на Красной площади, среди братских могил борцов Октябрьской революции.

На Красной площади срочно роют котлован, оттаивая мерзлую почву кострами. Архитектор А. В. Щусев предлагает простую конструкцию склепа: три кубических помещения: в центре куб повыше со ступенчатой крышей, справа и слева, где будет вход и выход, — кубы пониже.

Склеп едва успевают сделать из дерева к 27 января, украсив его снаружи и внутри красной и черной материей. Внутри склепа в центре на потолке прикалывают серп и молот, сшитый из черной материи, от этого символа труда крестьян и рабочих спускаются вниз черные полосы на красном фоне.

27 января 1924 года в 16 часов гроб с телом Ленина вынесли из Колонного зала, и траурная процессия последовала на Красную площадь. Там уже приготовлен постамент, на который ставят гроб. Площадь переполнена, раздаются гудки паровозов и заводов, пушечный салют.

"Как раз у въезда на площадь на низком деревянном помосте стоял темно-красный гроб, — вспоминал Умберто Террачини в январе 1924 года, — он был открыт и наклонен немного вперед. Голова Ленина покоилась на красной подушке. В огромной ледяной тишине раздавалось лишь потрескивание гигантских костров. Около них грелись многие тысячи людей, пришедших из городов и сел, чтобы выплакать свое горе и склониться перед гробом. Каждые десять минут с четырех сторон у гроба сменялся почетный караул".

Наконец, Сталин, Молотов, Калинин и Дзержинский вносят гроб с телом Ленина в склеп.

"Милая, родная моя Иночка, — напишет Н. К. Крупская 28 января 1924 года Инне Арманд, — схоронили мы Владимира Ильича вчера. Хворал он недолго последний раз. Еще в воскресенье мы с ним занимались, читала я ему о партконференции и о съезде Советов. Доктора совсем не ожидали смерти и еще не верили, когда началась уже агония. Говорят, он был в бессознательном состоянии, но теперь я твердо знаю, что доктора ничего не понимают".

Тело Ленина еще долго находилось в холодном склепе, пока в самом конце марта, через 56 дней после смерти, не был наконец решен вопрос о его бальзамировании.

Первое предложение о длительном сохранении тела Ленина сделал 28 января Л. Б. Красин — инженер по образованию, бывший в то время наркомом внешней торговли.

Предложение это было принято, и уже 30 января на заседании созданной подкомиссии было поручено профессору Дешину (анатому) и профессору Абрикосову провести опыты по замораживанию трупов с предварительной их фиксацией формалином и частичным пропитыванием глицерином.

4 февраля 1924 года для рассмотрения "наиболее важных проблем, требующих срочного разрешения и постоянного наблюдения" создана исполнительная тройка в составе Молотова, Красина, Бонч-Бруевича, которая должна была решить вопрос о дальнейшей судьбе тела Ленина.

7 февраля тройка под председательством Молотова разрешает Красину закупить необходимое оборудование в Германии и приступить к разработке проекта и сооружению конструкции для замораживания тела Ленина. 14 февраля Дешин и Абрикосов заканчивают опыты по замораживанию двух трупов и сообщают о прекрасных результатах.

Между тем Абрикосову поручают наблюдать за состоянием тела Ленина.

января — он считает тело "вполне сохранившимся, пятно на руке, появившееся от обмораживания во время похорон, вполне рассосалось".

3 февраля — Абрикосов отмечает небольшое отхождение нижней губы и западение глазниц.

8 и 12 февраля — Абрикосов не видит никаких дополнительных изменений на лице и руках Ленина.

14 февраля Красин сделал обстоятельный доклад на исполнительной тройке о ходе работ по замораживанию и получил полное одобрение.

20 февраля Красину был передан акт о дополнительных исследованиях Дешина и Абрикосова на замороженных ранее трупах с их оттаиванием, которое, по их заключению, "может привести к сильным изменениям цвета кожи и появлению бордовых полос по ходу подкожных вен".

15—21 февраля все подготовительные работы по замораживанию тела Ленина были закончены.

А далее случилось неожиданное — все усилия и работа Красина, группы инженеров-разработчиков, как и опыты Дешина и Абрикосова, были перечеркнуты и проект глубокого замораживания был отвергнут.

Случилось вот что. Л. Б. Красин во что бы то ни стало хотел обсудить с медиками или биохимиками пришедшую ему вскоре после смерти Ленина идею глубокого замораживания. Красин был хорошо знаком с Б. И. Збар- ским, бывшим в то время заместителем директора Института химии. В начале февраля Красин приехал к Збарскому и рассказал ему о своей идее, которую Збарский тотчас раскритиковал, считая, что все равно аутолиз (разложение) будет идти и при низких температурах, и, кроме того, из-за разности температур внутри саркофага и снаружи стекла всегда будут запотевать. Возражения далеко не корректные, тем более что Красин тотчас нарисовал схему саркофага с двойными стеклами, устраняющими эффект запотевания, а после фиксации формальдегидом и заморажива-ния ферменты, которые повинны в аутолизе, как правильно полагал Красин, будут полностью нейтрализованы.

Однако этот разговор стал своеобразным катализатором для Збарского. "С момента беседы с Красиным, — вспоминает Збарский, — меня уже не покидала мысль о необходимости принять участие в сохранении тела Ленина. Обдумывая возможности применения того или иного метода, я нередко вспоминал о Воробьеве и думал, что он явился бы чрезвычайно полезным человеком для решения многих вопросов, связанных с сохранением тела Ленина".

Известно, что "на ловца и зверь бежит": вскоре Збарский встретился с В. П. Воробьевым.

В начале февраля в "Известиях" появилось интервью с А. И. Абрикосовым, который заявил, что не существует пока метода, который позволил бы надолго сохранить тело Ленина в неизменном состоянии.

Прочитав это интервью в Харькове, В. П. Воробьев в разговоре со своими помощниками по кафедре анатомии сказал, что Абрикосов не прав. "Надо бы поставить некоторые опыты на трупах".

Директор Харьковского медицинского университета, где работал Воробьев, профессор Жук, узнав об этом, тотчас предложил написать Воробьеву докладную записку. Воробьев категорически отказался, не желая с самого начала принимать участие в бальзамировании тела Ленина. Тогда Жук немедленно сообщил о работах Воробьева наркому просвещения Украины В. П. Затонскому, который без задержки посылает письмо Дзержинскому, а его копию наркому Семашко. В письме от

20 февраля 1924 года Затонский сообщает, что у Воробьева на кафедре есть "отлично сохранившиеся мумии прямо в комнате без всякого постоянства температуры в течение 15 лет". Дзержинский распорядился срочно вызвать Воробьева в Москву.

28 февраля в Харьков направляется правительственная телеграмма: "Нар- компросу Затонскому. Постановлением Комиссии срочно направьте профессора Воробьева в Москву. Секретарь ЦИК СССР Енукидзе".

Приехав в Москву, Воробьев решил остановиться у Збарского, с которым был хорошо знаком. Так произошла встреча, изменившая весь уже казалось бы отлаженный ход событий.

Оба главных действующих лица — Владимир Петрович Воробьев (в большей степени) и Борис Ильич Збарский — имели своеобразные "грехи" в прошлом перед советской властью.

Во время гражданской войны, в 1918–1919 годах, Воробьев, работавший тогда заведующим кафедрой анатомии Харьковского университета, принял участие в расследовании расстрелов белых офицеров частями Красной армии. В Харькове в то время без конца менялись власти: то город оккупировали германские войска, то устанавливалась советская власть, то его захватывали деникинцы. Документ экспертизы о жестоком расстреле белых офицеров был подписан в числе других и Воробьевым. В сущности, это обстоятельство в 1920 году послужило одной из причин эмиграции Воробьева вместе с сестрой и ее мужем — Рашеевым в Болгарию, где он вскоре (20 марта 1920 года) занял кафедру анатомии Софийского университета. Однако уже через год его потянуло на родину в Харьков. В июне 1921 года он уезжает на конгресс анатомов в Германию и там через советское консульство в Берлине оформляет документы для возвращения домой. Надо думать, что, возвращаясь на родину в 1921 году, Воробьев был полон тревог и опасений, о чем он и поведал своему случайному попутчику — Б. И. Збарскому, ехавшему с ним на одном пароходе до Риги. Так они познакомились.

Б. И. Збарский высшее образование получил в Женеве, закончив университет в 1911 году, там же он провел свое первое научное исследование в лаборатории крупного русского ученого-химика А. Н. Баха — известного народовольца и революционера. Возвратившись в Россию в 1912 году, Збарский сдал экзамен в Петербургском университете, получив диплом инжене- ра-химика. В 1912–1915 годах работал в акционерном обществе "Гарпиус" на канифольно-скипидарном заводе в г. Судоге вместе с Л. Я. Карповым — известным инженером-химиком, членом большевистской партии. Вскоре, в

1915 году, Збарский принимает выгодное предложение вдовы миллионера Саввы Морозова (З. Т. Рейбот-Резвой) и занимает должности управляющего крупным имением и директора двух химических и одного железоделательного заводов в Пермской губернии. В 1916 году получает патент на метод очистки хлороформа, столь нужного России в связи с начавшейся мировой войной. В 1916 году Збарский вместе с Карповым строят хлороформный завод в районе с. Бондюга недалеко от г. Елабуги.

Знакомство с Л. Я. Карповым сыграло добрую роль в дальнейшей судьбе Збарского. После революции в 1918 году Збарский переехал в Москву и был принят на работу в отдел химии ВСНХ, который к этому времени возглавлял Л. Я. Карпов.

В 1918 году в Россию вернулся и академик А. Н. Бах, он был назначен директором Центральной химической лаборатории, преобразованной в дальнейшем в Институт химии.

Лабораторию и институт пришлось организовывать на пустом месте, не было ни помещения, ни оборудования, ни денег. Заместителем директора лаборатории, а впоследствии института вскоре стал Б. И. Збарский — человек неукротимой энергии, с хорошим опытом управленческой работы. Для А. Н. Баха он оказался подлинной находкой. Стараниями Збарского было закуплено необходимое импортное оборудование, построено в 1922 году новое здание на Воронцовом поле для Института химии, создан новый Институт биохимии (1921 год), а также позже (в 1928 году) и первоклассный полуза- водской опытный участок.

Все это характеризует Збарского как человека с незаурядным организаторским талантом и огромной "пробивной" силой, если учесть, что в 20-е годы в России был голод и правительство, естественно, не располагало свободными средствами.

К моменту встречи этих столь разных по образованию и жизненному опыту людей Збарскому было 39 лет, а Воробьеву — 48 лет. Збарский был полон энергии и честолюбивых планов, Воробьев же, обладавший солидным опытом анатома (еще в 1908 году он написал книгу "К вопросу об устройстве анатомических учебных музеев"), вовсе не стремился иметь дело с органами ЧК и Советской власти, будучи настроенным далеко не просоветски. Его вполне устраивала скромная должность заведующего кафедрой анатомии в родном Харьковском медицинском университете.

И все-таки нельзя представить себе лучшего сочетания столь разных людей для предстоящего дела: с одной стороны, великолепный мастер бальзамирования, с другой — блестящий организатор, отлично ориентирующийся в советской и партийной иерархии 20-х годов.

В Москве наступила весна. Сильные морозы, стоявшие в феврале и марте, ослабели, что грозило сохранности тела Ленина. Энергично шли работы по сооружению холодильной установки по проекту Красина. Между тем, встретив так удачно Воробьева, Збарский свою задачу видел в том, чтобы, во-первых, убедить Воробьева согласиться провести бальзамирование тела Ленина влажным способом, оправдавшим себя (как это хорошо знал Збарский) в анатомическом музейном деле, и, во-вторых, устами авторитетного Воробьева дискредитировать идею Красина, казавшуюся Збарскому ненужной и нереальной. "Мой вам совет, — возражал Воробьев, — бросьте вы эту мысль, а если вы в это дело впутаетесь, вы погибнете. Я не хочу уподобиться тем алхимикам, которые согласились забальзамировать тело папы Александра VI, — продолжал он, — выудили деньги, загубили тело и скрылись, как последние жулики". — "А зачем же вы тогда приехали?" — "Меня вызвали, а сам я ничего не предлагал".

3 марта Воробьев пригласил Збарского в склеп осмотреть тело Ленина. Состояние лица изрядно напугало Воробьева, на лбу и темени были видны темно-бурые пятна, глазницы глубоко запали. Воробьев твердо решил ни в коем случае не предлагать своих услуг.

Во второй половине того же дня Воробьев был приглашен на совещание к наркому здравоохранения Н. А. Семашко. На совещании Воробьев предложил паллиативные меры: покрыть вазелином лицо и кисти рук, чтобы уменьшить процесс высыхания, и попытаться через кровеносные сосуды подлить бальзамирующую жидкость в тело. "Замораживание же, — заявил он, выполняя, видимо, обещание, данное Збарскому, — нежелательно, так как оно может ничего не дать и грозит разрывом тканей".

На этом совещании Савельев предложил сохранять тело в атмосфере азота в сочетании с охлаждением. Анатом Карузин считал необходимым немедленно извлечь внутренности и вставить в глазницы протезы. Предложение Савельева ввести в места западений масло-какао не встретило одобрения.

Поздно вечером этого же дня (3 марта) Збарский у себя дома пытался убедить Воробьева согласиться на бальзамирование тела Ленина.

"Вы сумасшедший, — ответил Воробьев, — и можете себе ломать голову, если хотите. Что же касается меня, то об этом даже и речи не может быть. Я ни в коем случае на такое явно рискованное и безнадежное дело не пойду, а стать посмешищем среди ученых для меня неприемлемо. С другой стороны, вы забываете мое прошлое, которое большевики вспомнят, если будет неудача".

На следующий день Воробьева пригласили на большое совещание в Кремль. На это же совещание был приглашен и Збарский, очевидно, по предложению Красина, который, естественно, рассчитывал на поддержку Збарским своей идеи замораживания тела. Совещание вел Дзержинский, на нем присутствовали Молотов, Красин, Енукидзе и ученые-медики: Абрикосов, Вейсброд, Дешин, Карузин, Розанов, Савельев, Воробьев и Збарский.

Первый вопрос, который задал Дзержинский: "Есть ли на теле Ленина уже непоправимые изменения?"

"Безусловно, — отвечал Вейсброд, — они касаются пигментации носа, потемнения кожи в месте распила черепа, западения глазниц, заострения ушей и потемнения правого уха".

"Что это, — пытался уточнить Дзержинский, — признаки разложения или усыхания?"

Воробьев высказал предположение, что речь идет прежде всего о высыхании "от химических и физических причин". Дзержинский просит сообщить мнение ученых о замораживании тела. "Здесь замораживание отвергается. Это единогласное' мнение и в этом отношении сомнений нет никаких?"

— спрашивает он.

Воробьев отвечал односложно, будто отмахиваясь: "Да". И продолжил: "Тело обречено на высыхание и искажение. Его можно сохранить, только полностью погрузив в бальзамирующую жидкость. При этом, — добавил он, — эти изменения будут заметны только для тех, кто его близко знал, но для тех лиц, которые будут приезжать из дальних областей, облик его сохранится настолько, что они всегда узнают знакомое им лицо Владимира Ильича. Для этого, — предлагает Воробьев, — надо сделать сосуд из металла благородного, из серебра или из стекла, сверху прикрыть крышкой, сделанной из зеркального стекла, и погрузить туда тело Ленина".

Розанов тотчас реагирует на это убийственной репликой: "Что же, мы должны сохранять тело в коробке, в ванне или в банке? А эстетично ли это?"

Далее обсуждалась проблема сохранения тела в атмосфере азота, предлагаемая и горячо отстаиваемая Савельевым. Эта в целом весьма разумная идея, по крайней мере с точки зрения приостановки окисления жира, которое неизбежно происходит при доступе кислорода воздуха, встречает, однако, возражения Красина. Красин, ссылаясь на инженерный опыт, полагает, что вытеснение воздуха из саркофага и замена его азотом — проблема технически весьма сложная. Кроме того, ведь в теле все равно будут идти анаэробные процессы, в том числе микроорганизменные, кроме того, наступят различного рода восстановительные реакции.

Наконец, Красин выступает со своим предложением о замораживании.

Ему тотчас возражает Вейсброд: "Но ведь товарищи определенно высказываются, что наступит разрыв тканей и клеток и это может изменить очертания". Сдерживая раздражение, Красин спрашивает его: "В момент замораживания или в связи с последующим оттаиванием?" Ответ: "В самый мо-

мент замораживания". Красин взрывается: "Я не совсем уясняю себе последнее возражение. Опыты с замораживанием трупов в анатомическом театре установили, да и вообще нам известно, что замороженные трупы человека внешне отличий особенно сильных не имеют. Что будет дальше в результате оттаивания? Тут можно опасаться больших изменений. Но само замораживание при условии, что дальше температура остается неизменной, как будто больших изменений, вроде разрыва тканей и сосудов, которые меняли бы форму лица, не производит". Воробьев, внимательно его слушавший, неожиданно его поддерживает: "Да, при температуре минус 10–12 °C тело не будет изменяться". Казалось бы, чего еще искать! Лучше вариант, чем предложение Красина, найти трудно. Однако Дзержинский осторожен: "Это вопрос, который подлежит более детальному обсуждению. Нужно его еще проработать".

Принятое решение весьма скромное: надо удалить внутренности, лицо покрыть вазелином. Что касается введения в ткани масел или помещения тела в атмосферу азота, то с этим надо подождать.

"Думаю, — без энтузиазма заключил Дзержинский, — на этом совещание с профессорами закончим". Все повисло в воздухе, окончательного решения еще не было.

10 марта 1924 года было решено тщательно осмотреть тело Ленина. Спустившиеся в склеп ученые Абрикосов, Воробьев, Дентин, Вейсброд и Савельев зафиксировали основные изменения. После осмотра тела комиссия долго и тщательно составляла протокол. Снова обсуждали,

что делать. Может быть, действительно следует тело заморозить? Сошлись все на том, что максимум тело можно сохранить один — два месяца, а затем его надо предать земле.

12 марта сделана еще одна попытка найти решение. Красин собирает на совещание медицинскую комиссию и приглашает принять участие в дискуссии известного ленинградского патологоанатома Г. В. Шора, который разработал свой метод изготовления анатомических препаратов с применением глицерина. Это совещание, полное недоговоренностей, осторожных формулировок и пессимизма, стоит того, чтобы о нем рассказать подробно.

На вопрос: "Что же делать?" — Шор предлагает прежде всего уменьшить воздушное пространство над телом, чтобы меньше было высыхание, затем он говорит, что и в бальзамирующей жидкости тело не удастся сохранить, так как одежда даст окрашивание. "Так что я думаю, — резюмировал он, — что от сохранения в жидкости придется совершенно отказаться, это является нецелесообразным". Затем вдруг Шор предлагает лакировать кожу лица для разглаживания морщин, как это делается косметологами, тело же "в таком виде, в каком оно находится сейчас, может быть сохранено еще максимум на 3–4 месяца". А чтобы вид тела был лучше, Шор предлагает бесцветные стекла в крышке гроба заменить на розовые.

Абрикосов пытался осторожно поддержать уважаемого Шора: "Вопрос ставится так, что, может быть, у нас имеется средство, которое даст профессор Шор, а именно обеззараживание с последующим применением глицерина, и в таком случае тело может быть сохранено".

Шор упорно ищет возражения: "Да, у нас хорошие результаты, но не для кожи: тут без пигментации не обойдется. Так что я лично, как автор этого способа, сказал бы, что в данном случае он неприемлем".

Красин пытается уточнить: "Вы опасаетесь изменения цвета кожи?"

"Да, но и усыхание возможно", — отвечает Шор.

Красин, как инженер, грамотно объясняет ему, что уменьшение закрытого пространства над телом для установления водного равновесия, особенно при низких температурах, не имеет большого значения. "У меня нет справочной книжки Хита под рукой, — говорит он, — но я могу вас уверить, что речь идет тут лишь о нескольких кубических сантиметрах".

Прямолинейный Савельев не выдерживает и грубо спрашивает Шора: "Вы чего, собственно, боитесь?"

Шор вновь говорит об усыхании и изменении цвета кожи: "Просто она делается буроватой и имеет вид высохшей кожи".

Красин пытается в наилучшем виде представить способ Шора: "Погружение тела в ванну и держание его в жидкости с постоянно возрастающей концентрацией спирта, а затем введение глицерина и оставление на несколько месяцев в такой жидкости, по всей вероятности, гарантирует нам, что по истечении определенного числа месяцев мы будем иметь возможность вынуть тело из этой жидкости и открыть доступ к нему для обозрения".

Ответ Шора: "Я думаю, что это не выйдет". На все вопросы Шор упорно твердит об изменении цвета кожи, которая станет пергаментной и более коричневой. "Если употреблять формалин, — утверждает он, — то он всегда дает бурый цвет". И далее: "Вероятнее всего появление этих пятен можно объяснить влиянием формалина, сернистых газов, соединенных с кровяными пигментами".

Туманные ответы Шора в конце концов вынуждают Воробьева выступить с подробной программой действий. Воробьев, судя по всему, изменил обычной своей осторожности. "Поскольку, — говорит он, — имеется предоставленный трехмесячный срок, необходимо обработать тело тремя способами: ввести бальзамирующую жидкость через сосуды, погрузить тело в жидкость, а в труднодоступные места ввести раствор путем инъекций. Затем, — утверждает он, — я убежден, что глицерин не ухудшит цвет лица Владимира Ильича. Также возможно будет в дальнейшем применять и цветное освещение, то есть цвет лампочек. Поскольку голова находится еще в таком состоянии, которое допускает поправление, то способ Шора в настоящее время должен быть применен", — заключает Воробьев.

Дешин спрашивает его: "А что же надо делать конкретно?" Воробьев излагает по сути готовую программу, в которую он уже и сам верит безусловно. "Вынуть тело — раз, удалить всю жидкость — два, подвергнуть тщательной прочистке все тело, промыть, если это возможно, все сосуды, кроме головы, для того чтобы удалить отовсюду кровь, заменить эту жидкость, которая в данный момент там находится, спиртами, удалить предварительно хлористый цинк, вычистить тщательно внутренние органы, а по отношению к глицерину применить способ препарирования глицерином".Эта программа воодушевила даже Шора. "Нельзя брать сразу глицерин,

— замечает он, — а сначала более слабый раствор. Все места, где замечено гниение, надо обработать формалином, частично удалить их, заменив марлей".

Осторожный Дешин предлагает скромные меры: "Где немного впрыснуть, где немного помазать, где ввести формалин, но если всего это будет недостаточно, то остается единственный способ — заморозить". Красин тут же спрашивает: "Профессор Шор, по поводу замораживания вы не считаете возможным высказаться?" Шор: "Мне трудно".

В заключение все согласились с Красиным, что такого метода бальзамирования, который обеспечил бы сохранение тела Владимира Ильича в его теперешнем состоянии на неопределенно долгий срок, по-видимому, не имеется.

В этот же день другая, более высокая инстанция — исполнительная тройка под председательством Молотова приняла решение: "Признать необходимым немедленно приступить к обработке тела В. И. Ленина жидкостями по методу сохранения естественной окраски тела, разработанному профессором Шором". Однако и это решение осталось только на бумаге.

Домашний анализ итогов последних совещаний, о которых подробно рассказал Воробьев Збарскому, убедил последнего по крайней мере в том, что, во-первых, никакого определенного решения в правительственной комиссии по сохранению тела Ленина еще нет, во-вторых, что Воробьев за время дискуссий постепенно преисполнился уверенностью, что он все-таки лучше других понимает дело и вполне справился бы с бальзамированием тела Ленина, в-третьих, что эту проблему надо решать немедленно, так как в теле скоро наступят совсем уже необратимые изменения и оно будет погребено.

Однако ведь уже есть решение Молотова о закупке оборудования и создании условий для глубокого замораживания тела Ленина в соответствии с предложениями Красина! Более того, работы в Сенатской башне уже начались. Вот тогда-то и возник совершенно необычный план у Збарского, который он блестяще осуществил.

Перед самым отъездом Воробьева в Харьков 12 марта Збарский уговаривает написать письмо Збарскому, задним числом, под его диктовку. Збарский объясняет нерешительному Воробьеву: такое письмо позволит сделать предложение "от нашего общего имени", конечно, оговорив, что это будет только попытка. "Кроме того, — вспоминает Збарский, — я ему обещал, что я договорюсь, в случае если это дело будет поручено, что оно будет сохранено в полной тайне. Таким образом, как будто бы большого риска нет, а главное, нет опасности, что нас "затюкают", чего особенно боялся Воробьев".

Вот основные выдержки из текста этого необычного письма:

"Москва, 11 марта

Дорогой Борис Ильич!

Теперь я уезжаю с убеждением — волынка будет тянуться дальше, что решительных мер принято не будет и что все дело скоро окончится, так как лицо уже теперь землистое, скоро почернеет, а там и высохнет, что показывать покойника публике будет невозможно. Если будете в комиссии, продолжайте настаивать на методе обработки жидкостями". А уж чтобы окончательно выбить почву из-под Красина, Збарский диктует фразу: "Кстати сказать, против замораживания, основываясь на литературных данных, абсолютно все члены комиссии".

"Нечего и говорить, — вспоминает Збарский, — с каким трудом он (Воробьев) вымучивал каждую фразу этого письма, боясь, чтобы я это не мог использовать как его определенное предложение взять на себя эту работу". Збарский тотчас забрал письмо из рук Воробьева, боясь, что он может еще передумать, и тут же убедил написать второе письмо на имя Красина.

Это письмо звучит несколько иначе: "… при всех условиях, даже при последующем замораживании (выделено мною. — Ю. Л.), необходимо погружение тела в жидкости для пропитывания, так как это единственный способ, в комбинации с инъекциями и другими манипуляциями, который остановит процесс".

На следующий день, 13 марта, Збарский передал письмо Воробьева в секретариат Красина. Сам же он решил сыграть ва-банк, обратившись лично к Дзержинскому, который должен выступить в роли козырного туза. Вечером 13 марта Збарский отправился на квартиру к П. А. Богданову (председателю ВСНХ РСФСР, который хорошо знал Збарского по работе института биохимии) и обратился с просьбой устроить ему аудиенцию у Дзержинского, занимавшего в это время пост председателя ВСНХ СССР. Богданов тотчас позвонил Дзержинскому, и тот, будучи больным ангиной, назначил Збарскому свидание в субботу, 14 марта, у себя на квартире в Кремле в 10 часов утра.

В назначенный час Збарский был у Дзержинского. Збарский прекрасно продумал сценарий всего разговора. Он спросил Дзержинского, есть ли решение о захоронении тела Ленина, и, получив неопределенный ответ, заявил: "Мы готовы спасти тело". На вопрос Дзержинского: "Кто это мы?" — Збарский твердо ответил: "Я и Воробьев". Дзержинский вначале был озадачен, но, подумав, сказал: "Вы знаете, мне это нравится. Все-таки, значит, есть люди, которые могут взять на себя это дело и рискнуть". Затем Збарский дал прочитать Дзержинскому письмо Воробьева, которое, видимо, окончательно убедило Дзержинского принять предложение своего необычного гостя. Смелостью (или дерзостью) Збарский расположил Дзержинского, который повел с ним разговор далее в дружеском тоне, заметив: "Я один, конечно, не могу принять никакого решения и доложу об этом правительству. Я полагаю, что ваше предложение будет принято, и с моей стороны вы встретите всякое содействие и помощь в столь трудной работе". Збарский понял, что он окончательно выиграл дело, его уже не смутило малоприятное предложение Дзержинского: "Я советую вам сейчас же повидаться с Красиным, так как неудобно, что вы, будучи знакомы с ним, обратились не к нему, а прямо ко мне".

Тут же Дзержинский позвонил Красину и попросил незамедлительно принять Збарского. Можно представить себе, как был расстроен и взбудоражен Красин. Он принял Збарского стоя, не подав ему руки: "Что вы там надумали с Воробьевым? Ваш Воробьев баба, он выступал на совещаниях, ничего конкретного не предлагая, а больше критикуя другие предложения. Вы же совсем набрали в рот воды и даже не произнесли ни одного слова. Между тем вы больше других понимаете, что замораживание должно дать свои результаты. Я с вами разговаривал больше месяца назад об этом и мог надеяться, что вы за это время обдумаете мое предложение и поддержите его. А теперь вы прибежали с каким-то неконкретным предложением. Скажите мне, что вы собираетесь делать?"

Збарский оправдывался тем, что все равно уже решено тело похоронить, а если ничего и не получится, то не все ли равно: похоронить его сегодня или одним — двумя месяцами позже. Красин же был оскорблен тем, как за его спиной его "обошли", и на вопрос: "Что вы, собственно, теперь от меня хотите?" — Збарский, чувствуя свою неуязвимость, пренебрегая вежливостью, заявил: "Меня к вам направил Дзержинский, а я, собственно, от вас ничего не хочу".

На следующий день, в воскресенье, Збарский позвонил Воробьеву в Харьков, сообщил ему, что "дело окончательно решено и нам, — подчеркнул он, — будет поручена эта работа" и что "обратного хода уже нет", на что расстроенный Воробьев сказал: "Вы и себя и меня погубите".

Самое любопытное состояло в том, что 14-го же марта, когда Збарский совершил свой визит к Дзержинскому, а потом и к Красину, состоялось заседание тройки во главе с Молотовым. Оно полностью одобрило предложение Красина и все инженерные решения этого проекта. В постановлении было сказано: "1. Приступить немедленно к детальной разработке и осуществлению сохранения тела В. И. Ленина при низких температурах. 2. Утвердить проект стеклянного саркофага, представленный Мельниковым". Более того, намечен даже срок исполнения — 6 недель. Однако Збарский своим неожиданным ходом полностью заблокировал эту в целом вполне обоснованную и грамотную идею.

Красину ничего не оставалось, как немедленно отправиться в Харьков и самому познакомиться с музеем и всем, чем располагал Воробьев. "Что вы предлагаете по сохранению тела Ленина?" — спросил Воробьева Красин в Харькове. "Я ничего не предлагаю и думаю, что Збарский никаких в этом смысле заявлений не делал", — ответил Воробьев. "Тогда непонятно, почему Збарский от своего и вашего имени сделал такое заявление. Правильно ли я вас понимаю, — продолжал Красин, — что вы хотите иметь официальное предложение от комиссии и тогда вы дадите ответ". — "Совершенно правильно", — ответил Воробьев.

Красин передал через наркома здравоохранения Украины письмо Воробьеву с предложением принять участие в работе по сохранению тела В. И. Ленина. "В случае вашего согласия, — написал Красин, — прошу вас меня об этом известить, а также о сроках, когда вы могли бы приступить к этой работе". Это было 17 марта 1924 года.

Воробьев написал ответ Красину 18 марта: "Сочту долгом предложение принять. Убежден, что предлагаемый метод погружения в жидкость является единственным из безопасных и что другого метода, столь достоверного для дальнейшего сохранения тела, в данное время нет. После четырехмесячной обработки тело, уже изменившее форму и окраску, может быть не менее, чем в настоящее время, пригодно для обозрения и что происходящие процессы разложения и усыхания прекратятся".В письме Воробьев оговаривает свои права: производить необходимые разрезы на теле, инъекции и те манипуляции, которые будут необходимы; право выбора сотрудников и просьбу об осмотре членами исполнительной тройки тела до начала работы.

Письмо Воробьева нарком здравоохранения Украины Гуревич передал Красину, присовокупив свое мнение на этот счет: "Я знаю профессора Воробьева как лучшего в составе техника и практика в деле консервации трупов. Он буквально художник в этой области. Если кто-нибудь еще может спасти положение, так это безусловно он, и только он".

21 марта 1924 года Дзержинский от имени комиссии ЦИК СССР по организации похорон В. И. Ленина направляет Воробьеву письмо:

"Комиссия предлагает вам, Владимир Петрович, принять необходимые меры для возможно длительного сохранения тела в том виде, в каком оно находится ныне. Комиссия предоставляет вам право в выборе сотрудников и применения тех мер, какие вы найдете нужными".

Между тем в течение этого времени на теле наступали все большие и большие изменения. Это констатируют 15 и 20 марта Б. С. Вейсброд и В. Н. Розанов.

25 марта 1924 года утром В. П. Воробьев приехал в Москву вместе с прозектором А. Л. Шабадашем и окулистом Я. Г. Замковским. Все они поселились в гостинице недалеко от Красной площади. В этот же день Воробьев навещает Збарского, которого он вновь упрекает за то, что он "втащил его в это дело", и просит помочь написать письмо в комиссию ЦИК СССР, в котором еще раз оговорить все условия предстоящей работы. Среди постоянных сотрудников Воробьев назвал профессора П. И. Карузина (анатом), профессора Б. И. Збарского (биохимик), доктора А. Л. Шабадаша (прозектор анатомического театра), доктора А. Н. Журавлева и доктора Я. Г. Замковского. Воробьев просил также до начала работы составить детальное описание состояния тела с занесением в протокол расцветки кожных покровов. Максимальный срок полного окончания работы он определил в 4 месяца. Начало работ — предположительно в среду 26 марта 1924 года.

"В результате работ, — говорит в заключение, — рассчитываю на сохранение тела по меньшей мере в том виде, в каком оно находится ныне, и убежден, что процессы высыхания и изменения формы, наблюдаемые сейчас, прекратятся на длительное время.

В. П. Воробьев".

БАЛЬЗАМИРОВАНИЕ Глава IV

Б. И. Збарский, приступая к бальзамированию, скорее всего рассуждал, как Наполеон: "On s'engage et puis… on voit" (Сначала надо ввязаться в бой… а там будет видно). Воробьев же, втянутый в это предприятие поневоле, хоть и не был вполне уверен в успехе, имел уже к этому времени собственный, хорошо обдуманный план, который достаточно четко прослеживался в его последних выступлениях на комиссиях Дзержинского и Красина.

Напомню, что план этот состоял из трех главных пунктов. Первый — прежде всего пропитать все тело формалином. Формальдегид в то время (да и сейчас) считался лучшим фиксатором, превращающим белки, в том числе ферменты, в прочные стабильные соединения (полимеры), предупреждающие аутолиз (распад); формальдегид же и сильное дезинфицирующее вещество, убивающее практически все микроорганизмы и большую часть грибков и плесеней. Затем надо каким-то путем обесцветить бурые пятна, которые сильно портят внешний вид лица и кистей рук. Испытанным в музейном деле средством является перекись водорода, хорошо отбеливающая анатомические препараты. Наконец, надо полностью пропитать все тело водными растворами глицерина и ацетата калия, так чтобы ткани не теряли влагу и находились в водном равновесии с окружающей средой, точно так же как его, Воробьева, непортящиеся анатомические препараты (конечности, части органов и т. п.), вот уже много лет хранящиеся на кафедре на открытом воздухе.

Применение глицерина для бальзамирования было предложено в 1867 году швейцарским ученым Лясковским, а ацетат калия входит в рецептуру многих способов (Пика, Кайзерлинга, Граумитца, Томаса, Шора, Мельнико- ва-Разведенкова). Правда, не совсем понятен был механизм действия уксуснокислого калия, хотя известно, что он, как и глицерин, весьма гигроскопичен, то есть способен удерживать влагу. Впрочем, некоторые пункты плана оставались не вполне ясными. Каково должно быть оптимальное соотношение глицерина и ацетата калия? Каким образом можно полностью пропитать все ткани бальзамирующими растворами? Ведь наверняка можно полагать, что сосудистая система уже не годится для внутриартериальных инъекций. Остается, как полагал Воробьев, путь местных аппликаций, погружение всего тела в ванну с раствором и локальные введения в ткани растворов с помощью шприцев с иглами. Что касается уменьшившихся за время нахождения тела на воздухе объемов ушей, носа, губ, то пока об этом думать рано. Может быть, само насыщение тканей растворами исправит положение.

26 марта 1924 года в полдень комиссия экспертов, в соответствии с пожеланиями Воробьева, спустилась в траурный зал склепа и приступила к тщательному осмотру тела Ленина, снятого с постамента на стол, чтобы составить максимально полный и точный перечень и описание всех имевшихся особенностей и дефектов. Воробьёв придавал этому акту огромное значение: ведь он обещал только задержать дальнейшее ухудшение состояния тела и уж никак не улучшение (что, впрочем, в душе и не исключал). Назначенные эксперты Вейсброд и Розанов, с одной стороны, и исполнители Воробьев и Збарский — с другой, естественно, искали точные формулировки, нередко вступая в нелицеприятные споры.

Для оценки и регистрации цвета кожи Збарский пригласил архитектора

А. Л. Пастернака — сына известного художника и брата писателя — будущего нобелевского лауреата, с которым Збарский был давно знаком (еще в

1916 году Борис Пастернак гостил у Збарских на Каме). На кусках ватмана

А. Пастернак тщательно выполнил акварелью 9 образцов цвета различных участков кожи тела Ленина.

Изменения, которые были отражены в акте, поистине удручающие. Особенно пострадали кисти рук. Словом, состояние тела было тяжелым, что в заключении определено как "посмертные изменения в виде усыхания и размягчения частей тела, резкие изменения окраски".

К вечеру Воробьев, Збарский и Шабадаш остались в холодном (t -2,5° по Реомюру (около 0 °C) неуютном склепе одни. Надо было начинать работу. Прежде всего следовало расшить все наложенные ранее шпагатные швы на голове и по срединной линии тела, осмотреть полости, определить зоны и места размягчения и приступить к первым неотложным мерам — фиксации всех тканей формалином. Воробьев, сняв пиджак и надев халат, глядя на оробевшего Збарского, которому не приходилось еще соприкасаться с трупами, в сердцах заметил: "Вот, я так и знал! Вы были главным заводилой и втащили меня в это дело, а теперь ведете себя недотрогой. Извольте все с нами делать вместе".

В этот вечер решено было наложить на лицо, кисти рук и на переднюю поверхность тела вату, смоченную в 1 %-ном растворе формальдегида. Общий план дальнейших действий определялся анализом состояния тела. Было по крайней мере ясно, что надо начинать с фиксации тела формальдегидом. Пути его введения, как ранее и высказывался Воробьев, возможны через сохранившиеся артерии, инъекции иглами и, наконец, путем погружения тела в ванну, наполненную формалином, с предварительно сделанными надрезами кожи в слабофиксированных или труднодоступных зонах.

Повреждения тканей тела, в частности его усыхание, произошли, как полагал Воробьев, в связи с недостаточным содержанием глицерина в бальзамирующей жидкости, которую применил Абрикосов. Другие изменения явились результатом замораживания и обморожения тела при его переносе из Горок на станцию Г ерасимово, затем частичным оттаиванием в Колонном зале (там температура иногда поднималась до + 5, + 10 °C) и весенними колебаниями температуры во время пребывания тела в склепе. Похоже, однако, что как раз холодная зима и весна и спасли тело от полной гибели к марту.

К счастью, все организационные проблемы, которые взял на себя Збарский, решались быстро и оперативно с помощью Дзержинского, в ту пору обладавшего огромной властью. Все необходимые для работы инструменты, приборы и реактивы доставлялись незамедлительно. Была срочно изготовлена деревянная ванна, которая, несмотря на покрытие ее изнутри парафином, сильно протекала, в связи с чем на заводе "Каучук" сделали другую, резиновую. Отдельно для кистей рук были изготовлены большие резиновые перчатки, а для головы — закрытый цилиндр с отверстием на боковой стороне.

27 марта 1924 года была увеличена концентрация формальдегида с 1 до 2 % для обкладки тела смоченной в формалине ватой. Полости тела (брюшную и тазовую) промыли уксусной кислотой. Начали инъецировать раствор формалина в места, где на ощупь определялись размягчения тканей. Решено было повысить температуру в склепе с +3 °C до +15–16 °C, то есть приблизить ее к условиям обычного сохранения музейного материала. В склепе были установлены электрические плитки. Воробьев, Збарский и их помощники не покидали склеп ни днем ни ночью, беспокоясь больших перепадов температуры воздуха, мало спали, питались всухомятку. Узнав об этом, Дзержинский распорядился, чтобы к склепу подвели трамвайные рельсы и поставили вагон со всеми бытовыми удобствами.

30 марта 1924 года было решено произвести погружение всего тела в ванну с 3 %-ным раствором формальдегида. В это же время наладили местные отдельные "ванны" для рук и головы. На руки надевались перчатки, которые фиксировались резиновыми бинтами на запястьях и через разрезанный кончик одного из пальцев перчатки в полость вводили растворы. На голову надевали резиновый цилиндр, фиксируя его к шее резиновыми бинтами. Через отверстие, которое приходилось против носа, вводили в полость растворы и наблюдали за лицом. В Институте биохимии Збарский, будучи заместителем директора, отвел на первом этаже изолированную комнату для проведения экстренных опытов. В дальнейшем здесь испытывали действие перекиси водорода для отбеливания кожи, свойства уксуснокислого калия и т. д.

В течение почти всего долгого периода бальзамирования Воробьева более всего беспокоила проблема темных пятен на лице и кистях рук. С первых же дней он активно стал их обрабатывать перекисью водорода. Испытание перекиси в лаборатории показало, что эффект побеления пятен оказывается временным. Гораздо лучше применение перекиси после энергичной обработки уксусной кислотой, которую стали применять в виде аппликации, внутрикожных и даже внутримышечных инъекций. К радости Воробьева, пятна стали постепенно исчезать. В дальнейшем при обработке перекисью стали добавлять и аммиак для создания щелочной среды, активизировавшей действие пергидроля.

Воробьева не удовлетворяли медленное и неполное пропитывание тканей тела формалином, и он не был уверен, что последующие растворы будут легко проникать в ткани без разрезов кожи на теле. А можно ли их сделать? "Не думаете ли вы, — обратился он к Збарскому, — что в правительственных кругах не одобрят такие манипуляции?" Когда же Воробьев обратился к Б. С. Вейсброду и В. Н. Розанову — официально уполномоченным контролировать и наблюдать за процессом бальзамирования с этим вопросом, ответы были уклончивы: "Действуйте, как вам кажется необходимым, мы же только наблюдаем". А Розанов ответил: "Я вообще за мертвого не боюсь, а вот за живых опасаюсь". На что Збарский справедливо ему заметил: "Есть много русских пословиц на этот счет. Например: "Дуракам половину работы не показывают".

В начале апреля было решено обработать полость черепа. Из разреза в затылочной области была обнажена кость, в которой выпилили отверстия, через которые удалили бывшую там вату и сгустки крови. Кости черепа скрепили платиновой проволокой, просверлив в них бормашиной отверстия. Сделанные в затылочной кости отверстия позволили свободно проникать жидкости снаружи из ванны в полость черепа.

В течение нескольких дней тело находилось в ванне, наполненной 3 %- ным раствором формальдегида. На передней и задней поверхностях тела было сделано около 20 глубоких разрезов, с тем чтобы вскрыть основные фасциальные пространства на передней стенке живота, плечах, предплечьях, на бедрах, голенях и сзади вдоль длинных мышц спины и в ягодичной области. Эти разрезы позволили хорошо пропитать глубокие мышечные массивы формалином, а затем и бальзамирующими растворами. Впоследствии они же доставили и множество хлопот в связи с трудностью их заделки. В дальнейшем Воробьев рассек кожу ладони и нижних поверхностей пальцев на обеих кистях рук.

В течение всего апреля ежедневно Воробьев упорно и по многу часов отбеливал темные участки кожи на лице, кистях рук и на туловище, применяя иногда даже неразведенную, то есть 30 %-ную, перекись водорода. Разумеется, это привело к слущиванию рогового слоя эпидермиса на лице, однако косметически было вполне допустимо, даже сыграло в дальнейшем положи- тельную роль, улучшив проницаемость кожи для бальзамирующих растворов.

Через неделю тело было погружено в ванну с 20 %-ным спиртом, а голова и кисти рук — в локальные ванны с 30–35 %-ным спиртом. Такая спиртовая обработка продолжалась 6 дней. При контакте этилового спирта с гемоглобином образуются окрашенные в красный цвет соединения (метгемоглобин), улучшающие цвет кожных покровов, что было впоследствии доказано П. А. Минаковым и Н. Ф. Мельниковым-Разведенковым. Кроме того, спирт способствует удалению эпидермальных липидов, главным образом холестерина и фосфолипидов, что также увеличивает проницаемость кожной защитной пленки. Думаю, однако, что главными аргументами применения спиртовых ванн у Воробьева был его собственный музейный опыт.

С середины апреля в ванну стали добавлять глицерин, доведя его концентрацию до 20 % при 25–30 % спирта. После двухнедельного пропитывания в спирт-глицериновой ванне, в мае тело погрузили в водный раствор глицерина.

Некоторое размягчение тканей позволило в конце апреля вставить глазные протезы с наложением на края век 2–3 швов. В это же время были наложены швы через толщу верхней и нижней губ, прекрасно сомкнувшие ротовую щель. Узлы этих швов прикрыты усами и бородой и внешне совершенно незаметны.

Много волнений доставляла неравномерность пропитывания кожных покровов, которая придавала вид "зебристости", чередования темных и светлых пятен, полос или точек на лице. По мере пропитывания тела эти дефекты постепенно исчезали. Иногда Воробьев предлагал "зигзаги", периодически погружая головуи кисти рук в ванны с 1 %-ным раствором формальдегида. В мае почти все пигментные пятна на открытых частях тела практически стали незаметными.

В начале июня в ванну стали добавлять уксуснокислый калий. Воробьев, как и все анатомы, пользовался своеобразными расчетами нужных концентраций. Своим помощникам-анатомам он приказывал мерить глицерин или ацетат ведрами на глазок, пудами или бутылями, что приводило в шок привыкшего к точности химика Збарского, который каждый раз пытался пересчитать состав ванны в литрах, килограммах и процентах.

Так или иначе, но к концу июня тело находилось в жидкости, где было 240 литров глицерина, ПО килограммов уксуснокислого калия и 150 литров воды. Збарский в лаборатории на Воронцовом поле пытался примерно выяснить, какая же действительно нужна концентрация глицерина и ацетата, чтобы в условиях комнатной температуры (плюс 15–16 °C) и обычной для Москвы относительной влажности воздуха раствор быстро приходил в равновесное состояние. Эти исследования много лет спустя были тщательно выполнены С. Р. Мардашевым.

Волнения Воробьева были связаны еще с одним осложнением, появившимся в июне, — отечностью тканей в разных участках лица и кистей рук. Внезапно наступающая отечность искажала внешний облик и требовала какого-то "лечения". Збарский предложил делать примочки из абсолютно чистого спирта, что действительно оказалось весьма эффективным.

В июне уже полным ходом шло сооружение деревянного Мавзолея по проекту А. В. Щусева (каменный будет сделан только в 1930 году). Наступило время позаботиться о всех технических сторонах будущей усыпальницы: саркофаге, оформлении зала, освещении, температуре, влажности и пр. Эти заботы взял на себя Збарский. Он встретился с Красиным, руководившим всем комплексом работ по Мавзолею. С его помощью впоследствии решены многие технические проблемы. Был утвержден проект саркофага в виде трехгранной призмы, на срезанной верхней грани которой укреплялись электрические лампочки. Необходимо было учесть в задней торцевой стенке закрывающиеся отверстия для возможных манипуляций снаружи, отверстия для измерения влажности и т.

д.

Трехгранный саркофаг К. С. Мельникова, как оказалось в дальнейшем, был крайне неудачным: тело, лежащее в нем, отражалось, как в зеркалах, на боковых гранях, и проходившие мимо саркофага видели не одно, а сразу три изображения Ленина. Впрочем, было много и других дефектов. Спустя много лет их удастся устранить, и саркофаг превратится в красивое и технически совершенное сооружение.

16 июня 1924 года Дзержинский, имевший постоянный контакт со Збар- ским, попросил узнать, нельзя ли показать тело Ленина делегатам конгресса Коминтерна, проходившего в это время в Москве.

Воробьев дал согласие, но просил два дня на подготовку тела к обозрению. Необходимо было сделать множество дел: привести в порядок траур-

ный

зал, одеть тело В. И. Ленина, подготовить его к обозрению.

Решено было взять белье Ленина у Крупской, на квартиру которой и направился Збарский.

"С первых же слов, — вспоминал Збарский, — она мне сказала совершенно неожиданно, что она относится неодобрительно к нашей попытке". "Мне со всех сторон говорят, — сказала Крупская, — что это вообще неосуществимая вещь. Что вы там делаете? Неужели вы думаете, что возможно сохранить тело Владимира Ильича так, чтобы оно лежало на воздухе? Лучше уж было похоронить его в свое время, чем так продолжительно поддерживать какие-то несбыточные надежды. Ведь все равно потом придется похоронить Владимира Ильича". "Она очень волновалась, — вспоминал Збарский, — говоря все это. Надежда Константиновна принесла рубашки, кальсоны, носки; руки у нее дрожали". Збарский пригласил ее в Мавзолей 18 июня, и она пообещала прийти с сестрами и братом Ленина — Дмитрием.

День 17 июня был полностью занят подготовкой тела Ленина. Было надето белье, брюки и френч, в которых он лежал в Колонном зале. Тело было уложено в гробу на постаменте, головой обращенное к Кремлю так, что можно было, обходя постамент, осматривать лицо и руки Ленина с трех разных сторон. Нижняя часть туловища была покрыта знаменем. Все было впервые, поэтому возникала масса вопросов: а будет ли привыкать глаз зрителя, входящего в полутемное помещение с ярко освещенной площади? Какой должен быть наклон головы? Как уложить руки? Хорошо ли будет освещено тело лампами с матовыми абажурами? Вечером 18 июня были поставлены часовые у ног постамента и в 19 часов 30 минут процессия делегатов конгресса направилась к Мавзолею от Никольских ворот. Прошли в траурный зал и родные Ленина. Н. К. Крупская, выйдя из Мавзолея, плакала. Дмитрий Ильич пожал руки Воробьеву и Збарскому, проговорив: "Я ничего не могу сказать, я сильно взволнован. Он лежит таким, каким я видел его тотчас после смерти, а пожалуй, и лучше". Взволнованы были и делегаты конгресса. Это была победа. Воробьев и Збарский расцеловались.

Шел конец июня, до назначенного Воробьевым срока завершения работ остался один месяц. Воробьева не устраивало то обстоятельство, что при пропитывании тела в очередной ванне оно не погружалось самостоятельно

— ведь в случае полного пропитывания оно должно быть тяжелее окружающей жидкости. Однако не было времени ждать эффекта полного погружения, поэтому при смене концентраций накладывали на тело марлевые мешочки, наполненные стеклянными шариками.

Плохо пропитывались ткани спины, стоп и пальцы рук, что и было причиной широких дополнительных разрезов кожи.

Пора было "приучать" тело к пребыванию в воздушной среде, поэтому в течение июля его на несколько часов ежедневно помещали на каталку.

Для профилактики возможного попадания микроорганизмов или простейших по предложению Збарского в ванну добавили 1 %, а затем до 2 % солянокислого хинина.

Наступила пора подготовки тела к окончанию работ. Было решено поверх смоченного белья туго забинтовать все тело и конечности резиновыми эластичными бинтами (их изготовил завод "Каучук"). Однако первая же проба показала, что бинты окрашивают белье в коричневый цвет. Позднее изготовили бесцветные превосходные резиновые бинты на заводе "Треугольник" в Ленинграде. Верхнюю одежду (брюки и френч) сохранили старые. Установили саркофаг в траурном зале. Вдоль верхней его грани укрепили 6 ламп накаливания. Провели все декоративные работы в зале — сменили обветшавшую красную с черным драпировку стен и потолка. Новые черного цвета серп и молот из материи прикрепили к потолку. Под постамент гроба поставили чашки Петри с водой и рассыпали кристаллы тимола.

22 июля, за четыре дня до официального окончания работ, по предложению В. П. Воробьева в траурный зал была приглашена комиссия экспертов в составе патологоанатома Н. Ф. Мельникова-Разведенкова из Краснодара, анатомов В. Н. Тонкова из Ленинграда и Иосифова из Воронежа.

В течение четырех дней члены комиссии тщательно изучали состояние тела, скрупулезно сравнивая его с предыдущим описанием.

Состав комиссии действительно был высококвалифицированным и знающим дело бальзамирования. Достаточно заметить, что Н. Ф. Мельников- Разведенков еще в 1896 году предложил оригинальный способ изготовления анатомических препаратов с сохранением их естественной окраски с помощью пропитывания тканей спиртом, глицерином и ацетатом калия. Это дало ему основание в интервью краснодарской газете заявить: тело Ленина было бальзамировано по его способу. Это, кстати, не отрицал Воробьев, добавляя, правда, что отличие состоит в применении способа не на отдельных частях, а на всем теле. Кстати, этот факт сильно задевал Збарского, который отзывался о Мельникове-Разведенкове как о человеке высокомерном, имеющем "две фамилии и ни одного носа" (он и на самом деле был очень курнос).

24 июля прибыла и правительственная комиссия, в которую вошли нарком здравоохранения Семашко, профессора Розанов и Савельев. Комиссия не скрывала своего восторга при осмотре бальзамированного тела. "Семашко, — вспоминал Збарский, — говорил, между прочим, что раньше он относился отрицательно к самой мысли о сохранении тела Владимира Ильича".

Обе комиссии подготовили акты и ожидали последнего перед открытием Мавзолея заседания правительственной комиссии Дзержинского.

Ночь перед открытием Мавзолея Воробьев и его команда провели в траурном зале. Эмоциональное напряжение достигло высшей точки. Воробьеву то казалось, что лицо Ленина вдруг стало сухим, то — что появилось желтое пятно на темени. Он непрестанно бранил Збарского, говоря о себе, что он "старый дурак", который дал себя уговорить Збарскому, и т. д. и т. п. Збарский же был уверен в успехе. "Замечательно, — восклицал он, — замечательно, полная победа!"

26 июля 1924 года к 10 часам утра все было готово к приему посетителей в Мавзолее Ленина. В 12 часов дня ожидали высоких гостей. Воробьев и Збарский наблюдали, как через траурный зал прошли Дзержинский, Молотов, Ворошилов, Красин, Енукидзе и другие руководители (Сталина в Москве не было). Дзержинский по выходе из Мавзолея подошел к Воробьеву и Збарскому, положил руки на их плечи и слегка привлек "виновников" к себе.

Заседание правительственной комиссии состоялось через час и проходило в Кремле в его большом зале. Дзержинский предоставил первому слово

В. П. Воробьеву, который, волнуясь, кратко рассказал об истории бальзамирования, о вкладе Мельникова-Разведенкова и о проделанной работе. Мель- ников-Разведенков зачитал акт комиссии экспертов: "Комиссия признает результаты бальзамирования вполне удавшимися" и далее — "предпринятые для бальзамирования мероприятия покоятся, по мнению экспертов, на прочных научных основах, дающих право рассчитывать на продолжительное, в течение ряда десятилетий, сохранение тела Владимира Ильича в состоянии, позволяющем обозревать его в закрытом стеклянном гробу при соблюдении необходимых условий со стороны влажности и температуры".

Семашко огласил акт правительственной комиссии, заключение которого гласит: "Общий вид значительно улучшился по сравнению с тем, что наблюдалось перед бальзамировкой, и, приближается в значительной мере к виду недавно умерших".

В зале были выставлены бальзамированные анатомические препараты. "Если это не будет неприятно, а будет угодно, — обратился к присутствующим профессор Воробьев, — здесь есть части тела (препараты), приготовленные проф. Карузиным по тому же самому методу, по которому было произведено бальзамирование тела Владимира Ильича. Они висели в моей комнате на воздухе в течение 3 месяцев".

С большой речью выступил Енукидзе, который говорил о подвиге советских ученых и политическом значении сохранения тела Ленина. Комиссия просила подробно описать все этапы проведенной работы и передать это описание в Институт В. И. Ленина. Кроме того, она просила Воробьева и Збарского "составить популярное описание метода", опубликовать статьи, в том числе и на иностранных языках.

Воробьеву присвоили звание заслуженного профессора. Наградили и деньгами: Воробьеву дали 40 тысяч червонцев, Збарскому — 30, их помощникам — по 10 тысяч.

Закончилась большая и трудная работа. Была решена действительно уникальная и необычная задача — бальзамирование целого тела с полным сохранением объемов, форм и всей клеточной и тканевой структуры. В течение четырех месяцев Воробьев и Збарский трудились не покладая рук, решали многие сложные проблемы и добились безусловного успеха. 26 июля было их звездным днем.

1 августа 1924 года Мавзолей Ленина был открыт для посещения, мимо саркофага Ленина за 70 лет прошло более 70 миллионов человек.

После завершения работ по бальзамированию тела Ленина жизнь Воробьева и Збарского круто изменилась: они стали знаменитыми, их имена стали известны всему народу.

Дальнейшая судьба Воробьева сложилась счастливо. Тотчас по завершении работ в Мавзолее он уехал в Харьков, оставив тело Ленина на попечение Збарского. Украина встретила его с почетом. Воробьеву выделяют деньги на ремонт кафедры анатомии и на закупку необходимого оснащения в Германии.

На конференции анатомов, которая проходила в 1924 году в Харькове,

политически ориентированный профессор В. И. Тонков — известный ленинградский анатом, уже убежден, что "центр современной анатомической науки отныне переместился из Ленинграда в Харьков". На Воробьева сыплются награды: в 1927 году — премия имени Ленина, в 1934 году он получает (вместе с Б. И. Збарским) редкий в то время орден Ленина — высшую правительственную награду, его избирают членом Украинской Академии наук и даже членом ЦИК Украины (1935 год). Ему предоставляются правительственные привилегии, предусмотренные специальным решением: "Анатом, академик ВУАН, руководитель кафедры анатомии человека, награжденный орденом Ленина, Воробьев Владимир Петрович вносится в список научных работников УССР, выдающихся крупных ученых, подлежащих обслуживанию комиссии содействия ученым при СНК Союза ССР" (ЦГАОР УССР. Ф. 331. Оп. 2. Д. 48. Л. 18).

Важным делом своей жизни Воробьев считал создание полноценного анатомического музея, прекрасно сделанные препараты которого явились основой богато иллюстрированных учебников (1932, 1935–1936 годы), а затем и 5 томов "Атласа анатомии человека". Издание "Атласа" было завершено в 1942 году, уже после смерти Воробьева, который умер внезапно во время наркоза на операционном столе 31 октября 1937 года в возрасте 61 года.

Судьба Б. И. Збарского, складывающаяся в первые десятилетия после бальзамирования тела Ленина вполне благополучно, закончилась, к сожалению, трагично. Как и Воробьев, он был удостоен многих правительственных наград. Ему было присуждено высшее звание — Героя Социалистического Труда (1945), заслуженного деятеля науки, лауреата Государственной премии СССР (1944). Он имел более десятка разных орденов и медалей, стал одним из организаторов Академии медицинских наук, членом его бюро и президиума. Когда в 1939 году была создана научная лаборатория при Мавзолее, Б. И. Збарский стал ее бессменным директором. Збарский заведовал кафедрой биохимии, вначале во 2-м Московском медицинском институте (1930–1934 годы), затем до конца своей жизни — в 1-м Московском медицинском институте. Научные интересы Б. И. Збарского были сосредоточены вокруг проблем биохимии белка и опухолевого роста.

Во второй после 1937 года волне репрессий — в 1952 году Збарский был арестован. В 1953 году после смерти Сталина реабилитирован. Дни его, однако, после этого уже были сочтены: 7 октября 1954 года в возрасте 69 лет Збарский скончался.

По рекомендации итогового заседания правительственной комиссии (26. 07. 1924 г.), в августе того же года было опубликовано сообщение Воробьева ("Харьковский коммунист" от 1 августа), в котором он писал, что каждая клетка прежде всего "должна быть пропитана невысыхающими веществами, которые притягивали бы влагу из окружающего воздуха. Такими веществами являлись глицерин и уксуснокислый калий; глицерин никогда не высыхает, уксуснокислый калий особенно жадно притягивает влагу. Поэтому клетка, пропитанная этими веществами, никогда не может ни загнить, так как глицерин хорошо консервирует, ни высохнуть, если в окружающей среде будет находиться некоторое количество влаги".

Воробьев описывает также принципы устранения пигментных пятен или пергаментных пятен высыхания. Он говорит о трех этапах: первый — аппликация воды, второй — смеси воды с раствором уксусной кислоты и третий — "взбучивание" с помощью перекиси водорода. Наконец, Воробьев постоянно напоминает, что его и Збарского заслугой является применение метода Мельникова-Разведенкова "не к отдельным органам, как это ранее практиковалось, а к целому человеческому телу, чего еще никто нигде не пробовал делать" (Укр. мед. архив. 1930. Т. 5. Зог. 2. С. 148).

Впрочем, несколько иного мнения придерживался Збарский. В 1939 году в одном из своих выступлений (19 января) в связи с 15-летием бальзамирования Ленина Збарский вспоминает о весне 1924 года: "Почти

все ученые на заседаниях высказались о невозможности длительного сохранения тела в указанных условиях. В то время у меня с Воробьевым и возникла идея нового метода, дающего возможность такого сохранения".

Позже, уже в 1943 году, на совещании ученых в Тюмени, куда было эвакуировано тело Ленина, Збарский сказал: "Теперь к вопросу о приоритете. Это вопрос очень большой. Он не лично мой, а советский. В нашей стране впервые в мире было это осуществлено, и нигде это не повторено до сих пор. За границей, — подчеркнул он, — имеется много статей о сохранении тела Владимира Ильича. Статьи исключительно хвалебные. Американцы даже пишут, что это гениальная работа".

Автор вынужден писать обо всем этом, чтобы избежать упреков (или даже, не дай Бог, преследований?!) в том, что в этой книге якобы открыты секреты бальзамирования, представляющие государственные интересы. По сути дела, эти "секреты" давно уже открыты. Более того, любознательный читатель может самостоятельно найти описание способа, примененного при бальзамировании Ленина, даже в Большой Советской Энциклопедии (БСЭ. 2-е изд. М., 1950. Т. 4. С. 175: "Кроме того, если тело было уже набальзамировано раньше введением в его сосуды формалина, можно пропитать его глицерином или глицериново-уксуснонатриевой смесью посредством погружения тела… в ванну, наполненную указанной жидкостью. Сходный способ был применен профессорами В. П. Воробьевым и Б. И. Збарским при бальзамировании тела В. И. Ленина").

Так все-таки почему же с 1939 года все исследования лаборатории, протоколы совещаний, все материалы, так или иначе связанные с Мавзолеем Ленина, были строго засекречены?

Вероятно, были соображения чисто гуманного свойства: не совсем этично рассказывать о тех или иных манипуляциях на теле покойного вождя. По официальной версии сталинского времени, нельзя было публиковать любые сведения, которые могли бы как-то "приземлить", "принизить" образ вождя. В двухтомной "Биографии Ленина" (1987) можно проследить весь его путь в революции и истории партии и не найти почти ничего, что касалось бы личной его жизни.

Возможно и другое: те, кто решал этот вопрос, искренне считали, что действительно существует тайна бальзамирования, особый метод Воробьева — Збарского, который заграничные разведки будто бы всячески стремятся разузнать.

Думаю, впрочем, что "закрытость" лаборатории была "полезна" и тем, кто в ней работал: оклад был здесь повышен (по причине секретности), да и условия работы были хорошими, так как правительство не скупилось на закупку современного оборудования и реактивов для лаборатории.

Впрочем, секретность оказалась теперь, в наше постперестроечное время, выгодной. В сегодняшних условиях, когда лаборатория стала частью коммерческой структуры, занимающейся бальзамированием, все технические, научные, манипуляционные маленькие и большие нововведения, усовершенствования и т. д., которые были добыты за 70 лет работы сотрудниками лаборатории, приобретают определенную коммерческую ценность.

В. П. Воробьев, как уже говорилось, тотчас после завершения работ по бальзамированию Ленина уехал в Харьков, полностью доверив наблюдение за телом Ленина Б. И. Збарскому. Воробьев был уверен, что особых хлопот тело Ленина не доставит — бальзамирование было удачным, изменений объемов за счет высыхания можно не опасаться.

В 1929 году было начато строительство нового, гранитного Мавзолея, в связи с чем в июле тело Ленина перенесли в Кремль, в один из его залов, и поместили в стеклянную ванну, заполненную бальзамирующей жидкостью. Это было первое после бальзамирования "путешествие" тела Ленина.

В конце 1930 года оно вновь вернулось в саркофаг в новом Мавзолее, сделанном по проекту известного московского архитектора А. В. Щусева. Он полагал, что наибольшая гармония с парадной Красной площадью, со стоящей позади Мавзолея Сенатской башней и кремлевской стеной будет достигнута при архитектурном решении Мавзолея в строгих ступенчатых кубических формах.

Теперь уже трудно представить Красную площадь без этого гранитного сооружения, которое как бы естественно вписалось в общий ансамбль Кремля, Исторического музея, храма Василия Блаженного.

Со вкусом подобранный гранит наружной облицовки трех цветов — красный, серый и черный (лабрадорит и порфир), великолепное оформление просторного кубического траурного зала с изумительными инкрустированными, стилизованными ярко-красными порфировыми знаменами, опускающимися по стенам зала черными траурными полосами, вместе со стоящим на высоком черном постаменте стеклянным, словно невесомым, саркофагом, в котором ярко высвечены лицо и руки Ленина, — все это создает особую торжественную и приподнятую атмосферу Мавзолея.

В 1934 году, в связи с 10-летием сохранения тела Ленина, была создана комиссия по оценке его состояния, в которую вошли А. И. Абрикосов, анатомы А. А. Дешин и Г. Ф. Иванов, хирург В. Н. Розанов и патолог Л. Н. Федоров.

В принятом заключении они признали, что бальзамирование тела Ленина

— это "научное достижение мирового значения, не имеющее прецедентов в истории", и считают важным, чтобы Воробьев и Збарский "озаботились своевременным литературным оформлением истории этого дела, описанием методов как самого бальзамирования, так и ухода за телом для использования в будущем".

По рекомендации комиссии в качестве помощников для постоянного наблюдения за телом Ленина утверждаются Р. Д. Синельников — ближайший сотрудник Воробьева по кафедре и сын Збарского Илья Борисович, биохимик (впоследствии академик РАМН).

После смерти В. П. Воробьева Б. И. Збарский остался без лидера и без несомненно крупного авторитетного ученого, который в то непростое время мог быть неплохим гарантом безопасности Збарского и его прочного положения в обществе.

Нельзя, видимо, понять дальнейшее поведение Б. И. Збарского и всех его помощников без учета особенностей того трагического периода истории СССР.

Вторая половина 30-х годов стала периодом массовых арестов интеллигенции. Сажали в тюрьмы и ссылали в Сибирь за неправильно сказанное слово, критику порядков, случайную служебную ошибку и т. п. А здесь на попечении Б. И. Збарского оставалось тело В. И. Ленина!

Любое замечание по состоянию тела, сказанное или написанное гласно или, как это в то время широко практиковалось, негласно, путем тайных доносов, могло кончиться для Збарского трагически. Вот почему Збарский был так осторожен в выборе помощников, всячески старался не расширять круг сотрудников, не писал и не публиковал работы о бальзамировании (первая его книга "Мавзолей В. И. Ленина" вышла только в 1946 году). Он тщательно обдумывал состав официальных комиссий по оценке состояния тела Ленина, словом, внимательно следил за своими поступками, хорошо понимая, что каждый его шаг и каждое слово открыто и тайно контролируется.

В 1938 году в ноябрьские праздники (7 ноября), как обычно, Мавзолей посетили Сталин, Молотов и другие члены Политбюро. После осмотра тела Молотов будто бы бросил фразу: "Здорово изменился", которая не могла остаться не замеченной. И тогда Збарский приходит к двум единственно верным решениям: надо переделать саркофаг, который имел существенные дефекты (на его боковых гранях отражалось, как в зеркалах, тело Ленина), и изменить систему освещения: лампы накаливания, помещенные под верхней острой гранью призмы, не только нагревают тело, но и создают искаженный образ с резкими тенями. Высветить лицо и руки надо так, как на картинах

Рембрандта, где теплый золотистый свет равномерным потоком льется на лица изображенных персонажей, а не так, как у Эль Греко с его черно-белой, заостренной палитрой.

Созванная 19 января 1939 года комиссия (Абрикосов, Бурденко, Гращен- ков, Дешин, Карузин, Сперанский) полностью одобрила этот план и в своем решении записала пункт о срочном сооружении нового саркофага.

В том же году было начато его изготовление по проекту А. В. Щусева с участием скульптора Б. И. Яковлева и инженера-светотехника Н. В. Горбачева, а окончательно оформлен он после войны, в сентябре 1945 года.

Саркофаг в законченном виде безупречен с художественной точки зрения, а инженерная конструкция позволяет добиться идеального освещения лица и кистей рук, а также постоянно контролировать температуру и влажность воздуха внутри саркофага. Тело, помещенное в новый саркофаг, сразу приобрело другой вид — розовый оттенок фильтров "оживил" кожные покровы, устранение теней сделало лицо и кисти рук объемными.

Комиссия 1939 года решила также создать научную лабораторию, в состав которой вскоре ввели С. Р. Мардашева (биохимик), М. А. Барона (гистолог), Б. И. Лаврентьева (гистолог), Д. Н. Выропаева (анатом) и А. Н. Шабанова (хирург, зам. наркома здравоохранения СССР).

Любопытно, что эта комиссия все-таки не прошла мимо замечания Молотова, вела себя придирчиво и отметила ряд изменений: чуть-чуть приоткрытые веки, дефекты в области пястно-фаланговых сочленений и др. Збарский заверил комиссию, что эти дефекты легко устранимы, известны с самого начала бальзамирования, хотя на самом деле все было гораздо сложнее.

Итог работы комиссии превосходен: "Задачу сохранения тела В. И. Ленина надо считать блестяще разрешенной".

Опыт работы с тремя комиссиями (1924, 1934, 1939 годов) привел Збарского к двум важным заключениям: 1) состав комиссии (список экспертов)

надо формировать самому директору лаборатории, а не ждать, пока кто-то другой ее назначит в неизвестно каком составе, и 2) включать в комиссию следует самых крупных ученых, независимо от их узкой специальности, ориентируясь прежде всего на государственный и научный авторитет и, что очень важно, порядочность. Жизнь потом подтвердит житейскую мудрость этих неписаных правил. Збарский отлично понимал, с каким опасным материалом имеет дело.

По разным поводам, включая и особое мнение и своеобразные предложения по улучшению бальзамирования и просто в связи с доносами (закрытыми и открытыми), в лабораторию в предвоенные годы многократно направлялись придирчивые высокие комиссии, которые доставили много тревожных, тягостных и неприятных переживаний руководителям и сотрудникам лаборатории.

Одним из сложных периодов в истории лаборатории была эвакуация тела Ленина в тогда еще маленький сибирский город Тюмень во время войны 1941–1945 годов.

Это второе "путешествие" Ленина, длившееся 1360 дней с июля 1941 года по март 1945 года, впервые кратко упомянуто Б. И. Збарским в его книге "Мавзолей В. И. Ленина" (1946).

Любопытно, что об этой эпопее до выхода книги Б. И. Збарского, в сущности, никто не знал: так четко была налажена конспиративная служба.

Уже через десять дней после нападения фашистской Германии возникла реальная угроза бомбежек Москвы. Военная комиссия, обследовавшая 4 июля 1941 года Мавзолей, пришла к выводу о целесообразности эвакуации тела Ленина в другое, безопасное место.

Комендант Кремля Н. К. Спиридонов немедленно уведомил Б. И. Збарского о возможной эвакуации тела Ленина. Б. И. Збарского вызвали в Кремль к А. И. Микояну и Л. М. Кагановичу. На вопрос, можно ли перевезти и сохранить тело Ленина в непривычных условиях, Б. И. Збарский ответил: "Конечно, это представляет трудности, но это выполнимо".

В докладной записке на имя наркома НКВД Л. П. Берия Збарский изложил суть дела. О предстоящем отъезде Збарский известил также и наркома здравоохранения Г. А. Митерева. В ночь со 2 на 3 июля было принято решение правительства, подписанное И. В. Сталиным, об эвакуации тела В. И. Ленина в Тюмень. Почему был выбран этот заштатный сибирский город? Не исключено, что это было связано с какими-то воспоминаниями Сталина о сибирской ссылке. 3 июля в 5 часов утра о решении правительства Б. И. Збарскому сообщили официально и просили подготовить все необходимое к отъезду сегодня же к вечеру.

В тот же день был изготовлен гроб из прочного дерева (чинары). На краях крышки были сделаны продольные выступы, входившие в пазы по периметру основания гроба. Заказан был и щит из целлулоида для прикрытия лица бальзамированного тела. Стеклянная полуванна, в которой обычно покоилось тело Ленина, не годилась для перевозки — она была слишком тяжела (вес ее был более 100 кг), к тому же она в дороге могла расколоться. Тело было обернуто простыней, смоченной бальзамирующим раствором, которую скрепили резиновыми бинтами. Стенки деревянного гроба были пропитаны парафином, пазы по краям гроба для герметизации заполнили вазелином. К 16 часам тело было уложено в деревянный гроб, затем помещено в прочный ящик. Гроб вынесли из Мавзолея красноармейцы, поместили его в кузов грузового автомобиля и по улицам опустевшей Москвы повезли к Казанскому вокзалу. Кортеж прибыл на один из далеких запасных путей, где уже стоял специальный поезд, состоявший из вагона-холодильника, двух вагонов для охраны, вагона- салона для Б. И. Збарского, С. Р. Мардашева, И. Б. Збарского и их семей (Р. Синельников приедет в Тюмень позже), двух грузовых вагонов, куда были заранее привезены необходимое оборудование и химические реактивы. В 17 часов тело было сдано по акту Б. И. Збарскому и внесено в вагон- холодильник, перегороженный на 2 половины; в одну из них поместили гроб с телом, в другой была поставлена вооруженная охрана. 4 июля 1941 года в

19 часов состав, охраняемый 15 солдатами и 5 командирами, медленно тронулся в путь, увозя тела Ленина из Москвы на долгие годы.

Трое с половиной суток тщательно охраняемый секретный поезд двигался на восток. В дороге Б. И. Збарский и его соратники неоднократно осматривали тело Ленина. Температура в вагоне-рефрижераторе держалась в пределах 12–15 °C. На всякий случай, учитывая жаркую погоду, сохранялся и запас льда. Наконец рано утром в 7 часов 05 минут 7 июля поезд прибывает на станцию Тюмень. Его встречают секретарь ГК партии (Николаев), представители НКВД и председатель горисполкома. Импозантный Б. И. Збарский с редким в то время орденом Ленина на лацкане пиджака производит большое впечатление. Необходимо срочно найти подходящее здание для размещения всех прибывших и, главное, для обеспечения максимально приемлемых условий сохранения тела В. И. Ленина.

Предлагают осмотреть загородный дом отдыха, а также все имеющиеся здания в городе. Однако все увиденное огорчает Б. И. Збарского: в домах нет канализации, центрального отопления, в городе грязно и пыльно. В конце концов все сходятся на том, что наиболее подходящим является дом сельхозтехникума, бывшее реальное училище. Здание расположено хоть и в центре города, но достаточно изолировано: с одной стороны оно примыкает к парку, с другой — его отделяет улица, а с боков — переулки.

Энергичный председатель исполкома организует срочный ремонт всего здания, налаживает электрическое (вместо печного) отопление, и вся команда Б. И. Збарского размещается в большом каменном здании. На втором этаже в отдельном отсеке в просторной комнате ставят две стеклянные ванны, одну из которых заполняют бальзамирующим раствором, в который погружают тело Ленина. У входа в этот отсек постоянно будет стоять красноармейский пост № 1. Для Збарского и его сотрудников начались трудовые будни.

Збарский, как, впрочем, и все советские люди, не предполагал, что война будет долгой. Именно поэтому первой задачей лета и осени 1941 года было поместить тело в раствор, с тем чтобы оно в течение 2–3 месяцев как следует пропиталось бальзамирующими ингредиентами. Состав раствора решили несколько изменить, увеличив в нем долю глицерина и ацетата калия.

Основанием для применения нового раствора послужили опыты, проведенные в Тюмени С. Р. Мардашевым. Плоские стеклянные чашки наполнялись растворами, содержащими различные концентрации воды, глицерина и ацетата калия. Эти чашки помещались в обычную воздушную среду при комнатной температуре. Затем они периодически через короткие интервалы времени взвешивались, и та концентрация, при которой быстро устанавливалось равновесие, где не было ни убыли веса (испарения), ни прибавки веса (поглощения воды из воздуха), считалась оптимальной для данной конкретной обстановки.

Война затягивалась, осенне-зимнее наступление немцев на Москву было остановлено и успешно отбито; немецкая армия понесла большие потери. Однако до конца войны было еще очень далеко.

В январе 1942 года случилось неожиданное осложнение. Вначале на простыне, покрывавшей ванну, а затем на голенях и частично на теле Ленина появились темные точечные пятнышки, которые при исследовании оказались грибками, занесенными с плохо простерилизованного материала (вода, вата, марля, простыни, халаты стерилизовались и завозились из Омска). Это уже был второй случай заноса грибков, первый был в 1933 году, когда грибки оказались на знамени Парижской коммуны (некоторые из видов грибков

могут существовать практически в любой, даже самой неблагоприятной среде). С этим осложнением быстро справились, обработав места поражения формалином и перекисью водорода. В дальнейшем, по предложению Н. Н. Бурденко, в лаборатории были введены строгие правила хирургической антисептики. Во время работы персонал стал надевать стерильные халаты, маски, бахилы, по правилам обрабатывать руки, применять только асептический (стерильный) материал.

В июле 1942 года, ровно через год после отъезда из Москвы, Б. И. Збарский послал письмо на имя Л. П. Берия с просьбой направить комиссию для контроля за ходом работ по сохранению тела В. И. Ленина в составе академиков А. И. Абрикосова, Н. Н. Бурденко и А. Д. Сперанского.

Комиссия работала 13 и 14 июля, отметив в акте, что в результате пере- бальзамирования наступило улучшение цвета кожных покровов, исчезновение пятен, улучшение эластичности тканей, уменьшение складчатости на сгибах конечностей, увеличение веса тела.

А. И. Абрикосов утверждает, что в результате перебальзамирования "тело значительно улучшилось, особенно лицо и руки", а А. Д. Сперанский считает результат перебальзамирования превосходным: "Совершенно необыкновенно точно посвежевшее лицо. Тело в прекрасном состоянии". Н. Н. Бурденко почему-то более всего был поражен сохранностью подвижности в суставах: "Какая замечательная подвижность в плечевом и локтевом суставах!" Более того, комиссия полагает, что найдены пути устранения гидролиза жира."… Коллектив провел большую работу, позволяющую считать указанную задачу (гидролиз жира в коже и подкожной клетчатке) решенной".

Решена же эта задача была весьма паллиативно. Разумеется, хорошая фиксация тела формалином, которая является первой предупредительной мерой, сохраняющей жировую клетчатку, уменьшает опасность выхода жира из жировых долек за счет уплотнения оболочек жировых клеток, однако это не спасает от медленно идущих гидролитических и окислительных процессов. Разработаны же на самом деле полезные способы замещения утраченных объемов жировой клетчатки путем подкожного или внутримышечного введения через тонкие иглы инертных масс, состоящих из 4 основных компонентов: вазелина, воска, парафина и желатина.

На следующий год, в октябре 1943 года, Б. И. Збарский направляет в правительство следующее обращение: "В связи с приближающимся 20-летием со дня смерти В. И. Ленина прошу назначить комиссию для заслушивания моего отчета о работе по сохранению тела В. И. Ленина в течение 20 лет. Комиссию, — продолжает Б. И. Збарский, — прошу назначить в следующем составе: народный комиссар здравоохранения Г. А. Митерев, академики А. И. Абрикосов, Н. Н. Бурденко, Л. А. Орбели и А. Д. Сперанский".

Все вышло, как просил Б. И. Збарский, и комиссия прибыла в Тюмень в ноябре 1943 года. Комиссия провела в Тюмени неделю и составила превосходный акт.

"Мое впечатление, — заявил тогда Н. Н. Бурденко, — что это величайший эксперимент в анатомии и биохимии".

Следующий, 1944 год, по сути, был годом подготовки к возвращению в Москву. Большая работа была проведена по устранению пигментных пятен,

а также исправлению пропорций некоторых областей (губы, носогубные складки, крылья носа и др.). Впервые М. А. Бароном были проведены тщательные гистологические исследования кожи и мышечной ткани бальзамированного тела. Появилось время для начатой еще в Москве и незаконченной работы по подбору наиболее подходящих цветных фильтров, которые бы при освещении объекта придавали кожным покровам "живой" вид. Светофильтры готовили вручную, окрашивая стекла с помощью гистологических красителей (эозин, азур, судан и т. д.).

Тяжелая и мучительная война подходила к своему концу. Приближался день полного разгрома фашистской Германии, славный день нашей Победы.

В начале 1945 года наконец было получено разрешение на возвращение в Москву.

Нам неизвестно, как происходило прощание Б. И. Збарского с Тюменью. Б. И. Збарский и его сотрудники активно занимались лекционной работой среди населения, вели занятия по биологии, химии и математике в средних школах города, участвовали в общественной жизни Тюмени и несомненно оставили о себе добрую и благодарную память.

25 марта 1945 года в 2 часа ночи специальный поезд из 9 вагонов с телом

В. И. Ленина отправился из Тюмени на запад и через три дня прибыл в Москву. К этому времени уже был готов новый саркофаг. Предстояла большая работа по отработке системы освещения, которая была поручена Электротехническому институту. Три главные задачи стояли перед осветителями: добиться многоточечного освещения лица и кистей рук так, чтобы устранить искажающие портретное сходство резкие тени и блики, подобрать

наиболее подходящую цветовую гамму с помощью светофильтров, чтобы освещенные лицо и руки казались как бы живыми, и, наконец, устранить тепловое воздействие на лицо путем съема излишков тепла с верхней двойной крышки саркофага, где располагались светильники. Н. В. Горбачев, один из ведущих сотрудников ЭТИ, установил 28 точечных ламп накаливания по всему периметру верхней крышки и с помощью фильтров и диафрагм добился прекрасного результата.

22 мая 1945 года комиссия, в состав которой входили техники, медики (Митерев, Абрикосов и др.) и художники (А. М. Герасимов), приняла новый саркофаг с высокой оценкой.

16 сентября 1945 года Мавзолей В. И. Ленина был открыт.

Впервые столь детальное описание состояния тела В. И. Ленина, проведенное комиссией Г. А. Митерева, А. И. Абрикосова, Н. Н. Бурденко, Л. А. Орбели и А. Д. Сперанского в 1943 году и оформленное в виде "Акта", явилось своеобразным эталоном. В дальнейшем на протяжении почти полувека заключения многочисленных комиссий ("Акты") мало чем отличались друг от друга. Как правило, эксперты констатировали отсутствие каких-либо изменений облика ("видимых изменений внешнего облика по сравнению… с таким-то годом… не отмечается"), подчеркивали "портретное, сходство", "впечатление спящего человека" и т. п.

Вместе с тем в неофициальных дискуссиях в лаборатории постоянно обсуждались, нередко чрезвычайно остро и даже иногда конфликтно, проблемы "старения", возможные нежелательные или опасные изменения в тканях и клетках бальзамированного тела, пути их изучения, профилактики и устранения. Прозорливый С. Р. Мардашев, первый преемник умершего Б. И. Збарского, будучи крупным биохимиком, лучше других понимал значение проблемы гидролиза и окисления жира, неизбежно протекающих в жировой клетчатке, и ставил эту проблему едва ли не на первое место. Другой ключевой проблемой, очерченной Мардашевым, явилась опасность декальцинации костной ткани, находящейся в достаточно агрессивной среде. Сложной, но существенной представлялась также проблема цвета кожных покровов, связанная с изменениями меланина под влиянием факторов внешней среды (включая световой). Наконец, чрезвычайно важной представлялась разработка объективных и предельно точных современных способов регистрации цвета кожных покровов, объемов тканей, размеров отдельных областей и т. п.

Создалась своеобразная, но, в принципе, характерная для того времени ситуация "двух уровней". Один — высший, официальный, требующий строго придерживаться раз установленной позиции: время неподвластно что- либо изменить в бальзамированном теле, состояние его стабильно и неизменно. И второй уровень — рабочий, в известной мере скрытый как от высоких инстанций, так и от широкой публики, основанный на здравом смысле ("все течет, все меняется"), на понимании того, что надо энергично решать возникшие и могущие возникнуть со временем сложные проблемы, частично упомянутые выше. Так или иначе, после 1946 года наступило время существенно усилить научный потенциал и материальные условия лаборатории и развернуть серьезные научные исследования. Для лаборатории было построено вначале небольшое двухэтажное здание на Садово-Кудринской, а затем в 70-е годы

— специально спроектированный большой корпус, хорошо оснащенный всем необходимым для экспериментальной и научной работы.

Для работы в лаборатории были приглашены такие известные ученые, как академики А. П. Авцын (патологоанатом), А. С. Павлов (радиолог), С. С. Дебов (биохимик), М. А. Барон (гистолог), Ю. И. Денисов-Никольский (анатом), профессора Б. Н. Усков (анатом), И. Н. Михайлов (электронная микроскопия), Пчелин (биофизик), Ю. А. Ромаков (биохимик), И. О. Шибаева (гистохимик), Б. И. Хомутов (химик), Л. И. Жеребцов (патолог), и многие другие.

Сотрудники лаборатории в послевоенные годы провели бальзамирование Г. Димитрова (1949 г.), X. Чойбалсана (1952 г.), И. В. Сталина (1953 г.), К. Готвальда (1953 г.), Хо Ши Мина (1969 г.), А. Нето (1979 г.), Ким Ир Сена (1994 г.) — покойных руководителей Болгарии, Монголии, Чехословакии, Вьетнама, Анголы, КНДР.

Думаю, что в свое время об этом непременно будут написаны интересные и поучительные книги. Нужна, разумеется, и особая книга об исследованиях и достижениях сотрудников лаборатории.

В заключение мне представляется целесообразным для полноты общей картины упомянуть о 10 важнейших итоговых достижениях лаборатории:

1. Научное обоснование и практическая разработка оптимального режима сохранения тела Ленина в саркофаге, позволившая в течение 70 лет наблюдать тело в практически неизменном состоянии.

2. Проведение в определенные сроки периодических циклов перебальзамирования с соблюдением ряда выработанных строгих правил и условий.

3. Исследование процессов окисления и гидролиза липидов и выработка эффективных мер приостановки этих процессов.

4. Изучение "болезней" бальзамирования и разработка мер их профилактики и методик устранения.

5. Разработка совершенных способов коррекции дефектов объема тканей с учетом их макро- и микроструктуры.

6. Разработка новых методик введения фиксирующих и бальзамирующих жидкостей в ткани бальзамируемого объекта.

7. Создание совершенных методов бесконтактного контроля за состоянием кожного покрова, цвета, формы и объема мягких тканей и способов их объективной регистрации.

8. Создание оптимальных режимов температуры и влажности в саркофаге с полным автоматическим регулированием.

9. Перестройка условий освещения с обеспечением безопасности теплового или лучевого повреждения тканей тела.

10. Морфологический (гистологический, цитологический) мониторинг объекта.

Но это уже специфические проблемы, интересующие только специалистов по бальзамированию.

Почти 100 лет назад в большой стране народ был беден и притесняем господами и мытарями.

Втянули вскоре народ в большую и бесконечно долгую войну с другими народами за власть и господство, которые ему были не нужны.

Оставил тогда царь свой престол, и стали править страной фарисеи и сад- дуккеи. И не знали они, что делать с войной, голодом и как дальше жить.

Появился тогда человек, который сказал: "Я знаю!"

Он сказал солдатам: "Бросайте ружья и идите домой", хлебопашцам: "Возьмите себе землю и сейте хлеб", рабочим: "Владейте сами заводами и фабриками — и тогда наступит Мир на земле, Равенство людей, Свобода и Братство".

И поверили ему люди, прогнали господ и ростовщиков и сказали: "Мы не рабы!"

И победили они тогда в междоусобной войне с теми, кто был не согласен с ними: брат убивал брата, сын — отца.

После этого они начали с радостью и надеждами строить новую, справедливую жизнь.

И признали тогда люди в человеке, возвестившем новую жизнь, своего пророка и мессию.

Но скоро он умер, не прожив всей отпущенной человеку жизни.

Тогда пришел новый правитель, который думал одно, говорил другое, а делал третье. Он повелел сделать из пророка идола, сделать его нетленным и поместить его в стеклянный гроб для поклонения.

И сделали тогда много каменных и литых идолов, расставив их повсюду. И наступило новое рабство: людей стали сгонять в стадо, а непокорных и инакомыслящих сажать в тюрьмы и истреблять. И чем более жестоким был новый правитель, тем громче люди кричали: "Ура!"

Напал на страну изверг рода человеческого, но народ его победил и стал славным.

Когда умер жестокий тиран, предали его анафеме, а власть взяли другие люди.

Они пытались управлять страной по-старому, а народ хотел жить по- новому.

И тогда пришли совсем новые правители, которые сказали, что надо, чтобы опять были богатые и бедные, господа и рабы.

Стали тогда строить храмы и перестали строить жилища для простых людей. И стали поклоняться мамоне. Мало стали сеять хлеба и мало делать машин, а больше торговать с другими странами, продавая все, что само растет на земле или в земле лежит. И многие стали ворами и грабителями. И сказали новые правители просвещению и наукам: пусть подождут.

И начались тогда распри между людьми и народами, и стали они друг друга уничтожать в жестоких войнах.

И подумали тогда люди, а что делать с пророком, лежащим в стеклянном гробу, и с его учением? Одни сказали — предать земле, как и всех смертных, а другие сказали — нельзя предавать земле, так как он пророк и мессия. И никто теперь не знает, как быть и как дальше жить.

июль — август 1995 г.

Подушкино.

Я решил дополнить свой рассказ "Приложением", полагая, в частности, что наряду с воспоминаниями о болезни и смерти В. И. Ленина знакомство по первоисточникам с основополагающим методом бальзамирования Н. Ф. Мельникова-Разведенкова и его модификацией, примененной В. П. Воробьевым, может представить интерес для читателей. Впрочем, не скрою, были и соображения другого рода, которые, надеюсь, станут понятными из нижеизложенного.

Прежде чем передать рукопись для издания, я дал прочитать ее своим близким друзьям, ветеранам партии коммунистов, ученым Медицинской академии, сотрудникам ряда издательств, работникам архива, руководителям лаборатории при Мавзолее и, наконец, представителям службы по контролю и сохранению тайн.

Друзья и соратники одобрили все написанное безусловно и безоговорочно.

Один из ветеранов-коммунистов резонно заметил, что эпиграфы, взятые из Библии, как-то не вяжутся с именем Ленина и их надо убрать. В одной из редакций заявили, что я слишком симпатизирую Ленину. В другой — надо бы больше написать страниц и чем-то дополнить в целом хорошую рукопись. Академики-медики никаких ошибок или неточностей, касающихся болезней и прочего, не нашли. Критика пришла со стороны охранных органов.

— Вот вы пишете об ошибках и заблуждениях кремлевских врачей. Такого быть не может: там всегда работали специалисты высочайшего класса.

— Но ведь так было по документам.

Не вам осуждать действия врачей.

— ??

— Зачем вы неоднократно пишете о том, что врачи подозревали сифилис? Эту главу вообще надо убрать — ведь у Ленина не было сифилиса, ну и нечего наводить тень на плетень.

— Но я как раз и доказываю, что слухи эти беспочвенны и истина иная.

— Да, но вы же пишете, что не было анализов крови на реакцию Вассермана и вскрытие было неполным.

— Ну что же, если так. Но ведь есть же анализ спинномозговой жидкости.

— Вы слишком много пишете о бальзамировании Ленина. Специалисты в этом деле могут понять все этапы бальзамирования и таким образом открыть секрет.

— Но ведь это давно уже не секрет. Все это можно найти в открытых статьях Воробьева 1924 года и в работах Мельникова-Разведенкова и других, относящихся к 30-м годам. Кстати, слепое повторение того, что сделано и описано Воробьевым, ни к чему хорошему не приведет.

— Вы пишете о доносах. Какие доносы? Были письма о недостатках, а не доносы. Кстати, после одного такого письма и работы комиссии были улучшены условия работы лаборатории, построено новое здание и т. д. Так что эти письма — благо. Один из моих коллег, будучи в курсе вышеприведенных замечаний, сказал: "Бросьте вы эту рукопись подальше во избежание разговоров. Ведь ничего не изменилось!"

Не правда ли, все это напоминает один старый анекдот об Иване, уезжающем отдыхать на юг. Жена просит непременно сообщить ей телеграммой о своем прибытии на место. По приезде Иван сочинил такую телеграмму: "Доехал благополучно. Целую. Иван". Подумав, он вычеркнул два первых слова (и так ясно, что доехал благополучно, раз шлю телеграмму). Еще подумав, он вычеркнул и слово "целую" (ни к чему). И осталось одно слово "Иван".

Как бы то ни было, я все-таки не решился что-либо сокращать или менять в рукописи и отдал ее в редакцию.

Ведь есть же у нас свобода слова.

Тем более что в государственном перечне секретов лаборатория при Мавзолее и все бальзамировочные дела не значатся.

А смысл всей этой работы очень простой: с помощью правды прекратить наконец поток измышлений, нелепых догадок и фантазий, столь часто появляющихся в статьях и книгах о болезни, смерти и бальзамировании Ленина у нас и за границей.

Т. М. БЕЛЯКОВА

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

Не так давно я побывала в Горках Ленинских. Потянуло в памятные места. Заглянула во все уголки дачи. Побродила по аллеям, дорожкам и тропинкам. Постояла в саду. Посидела в комнате, где когда-то жила и отдыхала после ночных дежурств у больного Владимира Ильича. Многое вспомнила. Память сердца выручает…

2 января 1923 года меня привезли в Кремль на квартиру Ленина. По дороге высказала врачу В. А. Обуху свои сомнения… Никак не могла представить себе, как буду оказывать медицинскую помощь Ленину, помогать Крупской и Ульяновой ухаживать за ним.

Доктор Обух успокаивал меня: дескать, давно знает Владимира Ильича как человека простого и общительного.

И вот я в комнате Ленина. Врачи Крамер и Кожевников представили меня Владимиру Ильичу. Я смутилась и немного растерялась. Не знала, что в таких случаях полагается говорить.

Владимир Ильич спросил: как доехала, не замерзла ли? Как зовут, сколько мне лет? Давно работаю медицинской сестрой и где?

От ленинской улыбки, благожелательных житейских расспросов мне стало сразу легко. Успокоилась и обстоятельно ответила на все, что интересовало Владимира Ильича.

Профессор Крамер назначил Ленину курс лечения. В него входил и массаж правой руки. Я дежурила в квартире Ленина почти всегда по ночам. Однажды терпеливо сидела час, другой… Думала, что Ленин заснул. И вдруг услышала, как он начал перебирать бумаги.

— Владимир Ильич, почему не спите? — спросила я.

Не могу уснуть.

Примите таблетку.

Пробовал, таблетки не помогают.

Во время своих дежурств я встречала в квартире Ленина врачей Осипова и Бехтерева, Елистратова и Ферстера, Вейсброда и Очкина, Семашко и Левина. Все они в меру своих сил и возможностей старались помочь Владимиру Ильичу вернуться к активной работе.

В те минуты и часы, когда наступало относительное улучшение, Владимир Ильич разговаривал со мной, советовал поступить в медицинский институт. Он говорил:

— Надо, обязательно надо учиться. Советской власти нужны будут тысячи, десятки тысяч врачей.

Как-то подозвал меня и ласково сказал:

— Я доставляю вам много хлопот…

— Что вы, Владимир Ильич! — воскликнула я. — Об этом не беспокойтесь.

В то время Ленину врачи разрешили диктовать свои письма. Помню, приходили секретарь Совнаркома Л. А. Фотиева и дежурный секретарь М.

А. Володичева. Мария Акимовна виртуозно владела стенографией. Именно ей посчастливилось первой записывать речи Ленина в Петрограде после его возвращения из эмиграции.

Володичевой диктовал Владимир Ильич и свои последние статьи. Он,

конечно, сознавал опасность болезни. В любую минуту он мог выйти из строя. Поэтому, видимо, решил, не откладывая на завтра, продиктовать записки, высказаться в них по самым актуальным, по самым острым и важным вопросам строительства социализма.

Однажды, когда Володичева закончила свою работу и ушла, Ленин попросил пить. Возвращая мне стакан, он с какой-то особой уверенностью, вероятно отвечая на какие-то сокровенные думы, сказал:

— А все же самое главное, самое необходимое я еще успею продиктовать…

И Владимир Ильич, как только появлялась хоть малейшая возможность, продолжал диктовать свои статьи и письма.

Я узнала потом, что в день моего приезда, 2 января, Ленин диктовал "Странички из дневника", а через два дня они были напечатаны в "Правде". Надежда Константиновна сообщила Владимиру Ильичу, что его статья вызвала огромный подъем среди работников просвещения. Нельзя было не заметить, как обрадовался Ленин.

Январь у Владимира Ильича был исключительно плодотворным. Как только ему становилось чуть-чуть лучше, он брался за работу. Иногда просил меня заложить в книге нужную страницу, передать Надежде Константиновне, чтобы она позвонила тому или иному товарищу по такому-то вопросу.

В "Дневнике дежурных секретарей В. И. Ленина" за 22 января 1923 года есть такая запись М. А. Володичевой: "Владимир Ильич вызывал на 25 минут (с 12-ти до 12 ч. 25 м.). Вносил поправки во 2-й вариант о Рабкрине; окончательно остановился на этом варианте. Т. к. он был ограничен временем, то очень торопился. Просил привести статью в порядок, перепечатать и дать ему к вечеру. Надежда Константиновна, впуская к нему, сказала, что он незаконно взял себе еще несколько минут для просмотра статьи. Надежда Константиновна мне передала, что сестра (дежурная) не хотела пускать меня к нему" *.

Действительно, во время моего дежурства в этот день Ленин нарушил врачебный режим: в течение нескольких минут, не предусмотренных расписанием врачей, просматривал свою статью и вызвал Володичеву. Я не хотела ее впускать и уведомила об этом Крупскую. Надежда Константиновна сказала, что берет ответственность на себя, и разрешила стенографистке войти к Ленину.

Ограниченный временем, Владимир Ильич торопился диктовать. Когда Володичева ушла, ему показалось, что ей трудно было за ним поспевать записывать. Он попросил Надежду Константиновну сходить в секретариат и передать Володичевой, чтобы она оставила пропуски в местах, которые ей не удалось записать, если такие имеются.

Надежда Константиновна вернулась из секретариата и сообщила, что стенографистка успела все хорошо записать, она заверила, что, как только статья будет переписана начисто, ее принесут и тогда Владимир Ильич сможет внести в нее свои поправки. Однако этой работой в тот день он больше не занимался…

6 марта 1923 года М. А. Володичева последний раз работала с В. И. Лениным. Наступило ухудшение в состоянии его здоровья, и он уже не мог диктовать.

Начался длительный уход за больным Владимиром Ильичом. Основная часть заботы падала на Надежду

* Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 476.

Константиновну и Марию Ильиничну. Как могла, помогала и я.

С радостью всегда встречал Владимир Ильич появление Марии Ильиничны. Вечерами терпеливо ждал ее возвращения из редакции "Правды". А если она почему-либо задерживалась, просил позвонить, узнать, когда приедет.

Мария Ильинична возвращалась с работы почти всегда со свежим, пахнущим типографской краской номером "Правды". Она брала маленькую скамеечку и подсаживалась к изголовью Владимира Ильича. Сначала рассказывала редакционные новости, а затем читала наиболее интересные заметки и статьи, помещенные в газете. Некоторыми материалами Ленин оставался недоволен, считал печатание их на страницах центрального партийного органа ошибочным. Просил Марию Ильиничну сообщить об этом редколлегии "Правды". Другие статьи, наоборот, одобрял, говорил, что их в газете надо было поместить на самом видном месте, сопроводить редакционным комментарием.

Весной Ленина перевезли из Москвы в Горки. Ехали мы туда на двух машинах. Владимира Ильича сопровождали Крупская, Ульянова и профессор Розанов.

В Горках мои дежурства продолжались главным образом по ночам. Около пяти часов утра в комнате, как правило, появлялась Надежда Константиновна.

— Пойди, Таиса, отдохни, — говорила она. — Теперь я побуду с Володей.

Сообщив ей о том, как вел и чувствовал себя Владимир Ильич ночью, передав необходимые лекарства и последние указания врачей, уходила на отдых. Часто Надежда Константиновна оставляла меня спать в своей комнате, настойчиво доказывая, что у нее значительно теплее, чем в комнате у медицинских сестер. И при этом так ласково, по-матерински смотрела, что отказать было просто невозможно. И я оставалась.

Все мы радостно вздохнули, когда здоровье Владимира Ильича начало поправляться. Он окреп уже настолько, что стал принимать участие в прогулках и даже в походах (правда, в коляске) за грибами. Весело подтрунивал над Розановым, когда тот проходил мимо гриба.

Владимир Ильич любил собирать грибы. Ради него, бывало, компанией отправлялись в парк, и он зорко посматривал по сторонам, издали видел

гриб — белый или подберезовик, указывал нам, а мы подбирали.

Как-то Владимир Ильич вспомнил о старом садовнике, жившем в Горках. Попросил проводить его в комнату садовника. И долго сидел у старика, слушая его речь. Смеялся шуткам бывалого человека. От садовника Владимир Ильич ушел очень довольным и отдохнувшим.

Однажды во время прогулки в саду Мария Ильинична сорвала красную розу и прикрепила к петлице пиджака Владимира Ильича. Это обрадовало его, он заулыбался. Потом взял эту розу и протянул ее медсестре Т. П. Смирновой, которая тоже дежурила, как и я, в комнате Ленина. Она была тронута до слез вниманием, проявленным Владимиром Ильичом.

Нередко в Горки приезжал дежурить Владимир Николаевич Розанов. С ним Ленин охотно отправлялся на прогулку либо сидел за столом, смеялся шуткам неистощимого на выдумки профессора. В одно из своих дежурств Розанов поделился с Владимиром Ильичом, Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной большой личной радостью. Ему, как активному борцу за здоровье трудящихся, был присужден диплом "Герой труда". Ульяновы горячо поздравили профессора с заслуженной наградой. А Владимир Ильич, чтобы доставить удовольствие награжденному, в этот день с особой тщательностью выполнял все его советы и рекомендации.

Профессор В. Н. Розанов был человеком неиссякаемой жизненной энергии, он глубоко верил в науку, самозабвенно трудился по налаживанию здравоохранения трудящихся. Именно за эти качества его ценили, любили и уважали в семье Ульяновых.

Помню, как вдохновил Владимира Ильича почин рабочих завода "Динамо". На общезаводском собрании они постановили внести 3000 рублей на постройку самолета "Правда". "Ожидаем, — писали рабочие, — что другие заводы поддержат идею коллективных взносов".

Вскоре в газетах появилось сообщение о том, что В. И. Ленин и Н. К. Крупская также внесли свой вклад на постройку самолета "Правда" — 6 червонцев.

Как известно, самолет "Правда" был построен и 7 ноября 1923 года совершил свой первый полет над Красной площадью.

По газетам Ленин внимательно следил за развитием большого патриотического движения по сбору средств на постройку самолетов Красного воздушного флота. Он радовался: трудящиеся Советской республики добровольно вносили свои пожертвования, укрепляли тем самым обороноспособность страны.

Однажды, это было 30 августа 1923 года, в Горки, как обычно, привезли почту. Надежда Константиновна отобрала свежие газеты и, прежде чем понести их Владимиру Ильичу, решила просмотреть "Правду". Развернула. Вся первая страница была посвящена пятой годовщине со дня покушения на жизнь Ленина.

— Взволнует это Ильича, — проговорила вслух Крупская.

"Правда" писала: 30 августа 1918 года — горькая дата, страшный, незабываемый день, когда агенты буржуазии — эсеры — пытались отнять у советских людей Ильича… Мировой пролетариат носит в своем сердце пули, пробившие грудь тов. Ленина… Он возвратит их своим врагам в час решительного боя за коммунизм. Он пошлет их в сердце буржуазии…

Надежда Константиновна решила все же показать газету Владимиру Ильичу. Зашла к нему в комнату. Он приветливо улыбнулся и кивнул головой: читай, мол. Начала читать. И я видела, как Ленин сначала взгрустнул, а когда Крупская прочитала слова: "Революция совершила чудо: спасла себя, спасла рабочий класс, удержала для всего униженного человечества республику труда. Эта республика живет и крепнет", — Владимир Ильич вдруг повеселел, глаза его лучились светом.

В сентябре 1923 года Владимир Ильич почти ежедневно совершал прогулки в окрестностях Горок на автомобиле, бывал по часу и более на свежем воздухе. У всех нас, живших в ту пору в Горках, появилась радостная надежда на его окончательное выздоровление. В это время он и совершил свою

последнюю поездку в Москву.

Думается мне часто: не прощаться ли с Москвой, с Кремлем — боевым политическим и культурным центром страны — ездил Владимир Ильич?..

Врачи, медсестры и санитары поражались выдержке Ленина, его такту и терпению. Владимир Ильич старался не причинять лишних хлопот медицинскому персоналу, считал, что ему уделяется непомерно много внимания. Стеснялся лишний раз побеспокоить дежурившую медицинскую сестру или санитара. Испытывал какую-то внутреннюю неловкость, когда ему оказывали предпочтение перед другими.

Все, кто жил в Горках, окружали Владимира Ильича нежной заботой, чутким вниманием, стремились помочь ему восстановить здоровье, вернуться к активной работе в партии и государстве.

Летом 1923 года меня отправили на отдых в Крым. Когда я вернулась в Горки, то первой у подъезда большого дома встретила Марию Ильиничну. Она была веселой. С радостью сообщила, что здоровье Владимира Ильича пошло на поправку. Он уже ходит, поднимается по лестнице на второй этаж. Вместе со всеми обедает, шутит.

Действительно, за время моего отсутствия во внешнем облике Владимира Ильича произошла разительная перемена. Он похорошел, окреп. Меня встретил доброй улыбкой, повел на кухню, вынул из буфета белый хлеб, масло, варенье, поставил передо мной и стал угощать.

В первых числах ноября у Владимира Ильича побывала рабочая делегация Глуховской мануфактуры. Гостей встречала Мария Ильинична. Поздоровалась с каждым делегатом, пригласила раздеться.

Пока гости осматривались и осваивались с обстановкой, Мария Ильинична доложила о них Владимиру Ильичу. Захотелось и нам, жившим в Горках, взглянуть на делегатов, поговорить с ними. Спустились в вестибюль. Удивил нас всех один из делегатов, могучего телосложения, видный такой, представительный мужчина, с большой окладистой бородой. Настоящий русский богатырь. Как из былины. Узнали, что по профессии он кузнец.

К делегатам вышел Ленин. Мы разошлись по своим рабочим местам. А позднее, когда гости, по желанию Владимира Ильича, стали сажать под окнами дома привезенные ему в подарок молодые деревца, приняли участие в закладке вишневого сада.

После окончания работы одна из делегаток взволнованно сказала:

— Подрастут, зазеленеют деревья — глазу приятно будет. А может, иногда Владимир Ильич и вишенками побалуется.

Мария Ильинична пригласила делегатов в столовую обедать. Пододвигая кузнецу блюдо с грибами, она сказала:

— Попробуйте. Грибы Владимир Ильич сам собирал.

На другой день глуховцы уехали. Они тепло и сердечно попрощались с Владимиром Ильичом и со всеми, кто жил тогда в Горках.

В последующие дни Владимир Ильич иногда просил Надежду Константиновну почитать что-нибудь из произведений Салтыкова-Щедрина, Максима Горького, Джека Лондона. Крупская потом писала: "Читаешь ему, бывало, стихи, а он смотрит задумчиво в окно на заходящее солнце. Помню стихи, кончающиеся словами: "Никогда, никогда коммунары не станут рабами". Читаешь, точно клятву Ильичу повторяешь, — никогда, никогда не отдадим ни одного завоевания революции…"Как-то вечером читала она Джека Лондона — "Любовь к жизни". С глубоким сосредоточением и вниманием слушал Ленин этот рассказ.

Мы, повседневно общавшиеся с Владимиром Ильичом, надеялись, что его железная воля, упорство, неиссякаемая энергия и любовь к жизни победят недуг.

Но вот в ночь на 21 января 1924 года Владимир Ильич почувствовал себя плохо. Я разбудила Надежду Константиновну и Марию Ильиничну. Пришел Петр Петрович Пакалн. Все заволновались…

Вечером 21 января Мария Ильинична подошла ко мне, обняла и горестно

прошептала:

— Осиротели мы, Таиса… Нет у нас теперь Володи. Видать, правда, гроза бьет по самому высокому дереву.

И кому-то по телефону только и могла произнести два слова: "Ленин умер…"

В. И. Ленин до самой смерти был таким, как и раньше, — человеком несгибаемой воли, выдержки, упорства. Он умел владеть собой, своими чувствами. Смеялся, шутил, нежно заботился о других.

Черты незабываемого образа.

Из воспоминаний о В. И. Ленине (1917–1924).

М., 1973. С. 102–110.

Б. С. ВЕЙСБРОД

БОЛЬНОЙ ЛЕНИН

За весь последний период болезни Владимира Ильича, и даже во время лечения его от ранения в 1918 году, его очень тяготила, по его мнению, чрезмерная трата сил на него врачебного персонала. Он находил, что ему уделяется чересчур много внимания. В самые тяжелые для него минуты он проявлял чрезвычайную чуткость и заботливость об ухаживающем за ним персонале. Он стремился к тому, чтобы доставить окружающим его во время болезни возможно меньше труда и хлопот. Как на особенно характерный пример я укажу на один случай, когда в апреле 1923 года Владимир Ильич был в особенно тяжелом возбужденном состоянии и, находясь в постели, естественно, не мог лежать вполне спокойно. Я сидел тогда на его постели и всячески старался его несколько успокоить. Это мне почти не удавалось. Тогда, зная особую чуткость, проявляемую тов. Лениным к врачам, я сделал вид, как будто сам от утомления задремал. Моя хитрость удалась, и больной Владимир Ильич, очевидно еле сдерживая себя, но стараясь все-таки не потревожить мой сон, стал лежать почти спокойно.

Укажу пример яркого проявления своей воли Владимиром Ильичом во

время болезни. После его ранения в 1918 году врачи находились у постели больного. Тов. Ленин был на грани между жизнью и смертью; из раненого легкого кровь заполняла плевру, пульса почти не было. У нас, врачей, есть большой опыт с такими больными, и мы хорошо знаем, что в такие моменты мы можем ждать от них выражения только двух желаний приблизительно следующими словами: "Оставьте меня в покое" или "Спасите меня". Между тем тов. Ленин именно в таком состоянии попросил выйти из комнаты всех, кроме меня, и, оставшись со мной наедине, спросил: "Скоро ли конец? Если скоро, то скажите мне прямо, чтобы кое-какие делишки не оставить". Таким образом, тов. Ленин в такой тяжелый для него момент болезни, борясь между жизнью и смертью, силою своей колоссальной воли сумел подавить в себе инстинкт жизни, толкающий обычно всех больных к выражению совершенно иных, чисто личных желаний.

Первая годовщина. 1924, 21 января 1925.

Ленин, о Ленине, о ленинизме.

М., 1925. С. 180–181.

Л. Г. ЛЕВИН

ИЗ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ О В. И. ЛЕНИНЕ

25 мая 1922 года в кремлевской аптеке спешно готовится по моему заказу и упаковывается все, что может понадобиться для медицинской помощи в случае экстренного, диагностически пока еще не определенного, заболевания. Несколько минут тому назад мне позвонил по телефону народный комиссар здравоохранения Н. А. Семашко и сообщил, что нужно сейчас же ехать в Горки, так как там внезапно захворал Владимир Ильич Ленин. Более точных сведений о характере заболевания не имею и поэтому беру на всякий случай в аптеке и сердечные средства, и желудочно-кишечные, и шприц для подкожных впрыскиваний и пр.

Знаю, что еще недавно, в марте, Владимира Ильича очень подробно осматривала консультация наших врачей, с участием впервые тогда приехавшего из Германии знаменитого немецкого невропатолога проф. Ферстера.

Владимир Ильич жаловался в то время только на сильные головные боли. При самом внимательном осмотре не удалось тогда ничего обнаружить, кроме

общих явлений переутомления. Ничем особенным не проявлял себя тогда даже и артериосклероз, оказавшийся впоследствии единственной основной причиной того ужасного недуга, который так властно и жестоко захватил в свои цепкие лапы могучий организм Владимира Ильича, так неумолимо издевался в течение почти двух лет над сверхчеловеческими усилиями лучших представителей медицинской науки и преданных до самозабвения, до экстаза, близких, родных и друзей и так трагически отпраздновал свою кровавую победу и над своей жертвой, и над всеми безнадежно пытавшимися ее спасти 21 января 1924 года.

Последующее течение болезни и в особенности посмертное вскрытие тела В. И. Ленина дали совершенно ясный ответ на вопрос о том, почему за два месяца до начала болезни ничем не проявлял себя объективно тот основной процесс, на почве которого и разыгралась дальнейшая картина болезни, такая тяжелая, такая грозная, такая роковая.

На вскрытии, подробный протокол которого опубликован, оказалось, как всегда констатировалось и при клиническом, прижизненном исследовании Владимира Ильича, что периферические сосуды и самое сердце были почти нормальными (это почти два года спустя после консультации, о которой идет речь). Пораженными до чрезмерных, можно без преувеличения сказать, до чудовищных размеров оказались преимущественно сосуды мозга, того органа, в котором, как в фокусе, сосредоточивалась вся жизнь, вся работа этого титана мысли, этого бурного источника непреклонной воли, стихийной энергии. А ведь только исследование сердца и периферических сосудов и может дать врачу материал для суждения о начавшемся в организме склеротическом процессе. Сосуды мозга так глубоко и бережно спрятаны в твердой коробке черепа, что добраться до них невозможно никакими методами исследования, и только тогда можно судить об их поражении, когда появляются какие-нибудь симптомы расстройства мозгового кровообращения, когда происходит то, что произошло у Владимира Ильича в ту роковую для него весну — в мае 1922 года.

В аптеке почти все готово; несколько минут нужно подождать. Я думаю о предстоящем свидании с В. И. Лениным. Мне не приходит в голову мысль о чем-нибудь серьезном, тяжелом. Я знаю, что Владимир Ильич отдыхает в Горках во исполнение того решения, которое принято на мартовской консультации. Сильное переутомление, неудивительное при той колоссальной работе, среди которой протекала вся жизнь вождя, имя которого повторяет уже теперь каждый человек, каждый ребенок на всем земном шаре. Необходимо оставить на время государственные дела, поселиться вдали от города, отдохнуть там несколько месяцев, и тогда, несомненно, можно будет опять работать, гореть, зажигать других своим огнем. Ну, вот он и отдыхает вдали от города в 30 верстах от Москвы, в имении Горки, — и что же могло там произойти? Ну, какое-нибудь случайное заболевание, что-нибудь желудочное или какая-нибудь инфекция, — во всяком случае, ничего же общего с тем, из-за чего собирались два месяца тому назад в Кремле и русские врачи, и немцы, огорчившие Владимира Ильича своей настойчивой просьбой оставить временно работу и отдохнуть.

Все готово. Можно ехать. Звоню Н. А. Семашко, заезжаю за ним. Автомобиль мчит нас в Горки. Мелькают улицы, дома, люди, застава, распускающиеся навстречу весеннему солнцу деревья, но все это не останавливает на себе ни взора, ни внимания; мысль неудержимо возвращается к нему, к больному. Вспоминаются мои случайные, короткие встречи с ним, всегда по делам медицинским.

Еще несколько минут, и мы подъезжаем к дому. Большой, в старинном стиле, двухэтажный каменный дом, с белыми колоннами, с двумя по обе стороны расположенными отдельными флигелями. Перед домом красивая площадка с большой клумбой для цветов посредине. Очень много сирени по сторонам и вокруг дома. Мысленно вижу Владимира Ильича в одной из комнат большого красивого дома с белыми колоннами, с большой террасой. Нет. Не там. Владимир Ильич верен себе. Из всей этой усадьбы он выбрал себе самую маленькую угловую комнатку, в маленьком флигеле направо от большого дома — маленькую, в два окна комнатку, в которой, кроме кровати, небольшого столика, заваленного книгами, комода и платяного шкапа не было, да и не могло бы поместиться больше никакой другой мебели.

Встретили нас Надежда Константиновна и Мария Ильинична. Жена и сестра. Два самых близких и преданных друга. Две женщины — две бессменные сестры милосердия, вышедшие в тот день вместе с великим страдальцем на длинный скорбный путь, ни разу за два почти года не уставшие, не оступившиеся, не упавшие на этом полном труда и страданий пути, донесшие его до гроба на столе в одной из комнат этого красивого, желтого с белыми колоннами дома, и дальше, до маленькой железнодорожной станции, где стоял траурный поезд, готовый принять останки того, кто был Лениным, и дальше, до Дома Союзов, до этого чудесного зала, о котором написал Г. Е. Зиновьев: "Прекрасный зал в Доме Союзов стал сказкой. Один этот зал — замечательная, чудесная, великая траурная симфония" *. Здесь они остановились на несколько дней, стали у изголовья, две скорбные, молчаливые фигуры, и простояли до последнего дня, до воскресенья, и донесли его дальше, до Красной площади, до подземелья, где на глазах у сотен тысяч людей, под грохот орудийных салютов, под склонившимися знаменами, под рыдающие звуки похоронного марша закончился наконец этот длинный скорбный путь 27 января 1924 года.

Войдя в дом, мы узнали, что до нас уже приехал Ф. А. Гетье. Первые впечатления не вызывают особенной тревоги. Вчера вечером Владимир Ильич поужинал рыбой. Перед сном неприятная отрыжка, изжога, головная боль. Ночью плохо спал. Встал, оделся, пошел в сад. Стало немного лучше. Вернулся, лег в постель и уснул.

Вскоре, однако, проснулся; болит голова, вырвало. Температура 38,5. С утра самочувствие лучше, температура ниже, но обнаруживаются симптомы небольшого расстройства мозгового кровообращения, некоторая слабость, неловкость в движениях правой руки и ноги; небольшое расстройство речи; не может иногда вспомнить нужное слово, все отлично понимает, читает, но некоторые предметы не может назвать, а услышит их название — удивляется, как сам не мог вспомнить.

Потому ли, что не хочется думать о худшем, склоняемся к тому, что в основе все-таки желудочно-кишеч-

* У великой могилы. М., 1924. С. 352. Ред.

ное расстройство (гастроэнтерит), который на почве переутомления и нервного состояния больного вызвал временное, преходящее расстройство мозгового кровообращения. Принимаем необходимые в этом направлении мероприятия и решаем, что нужно показать больного невропатологам.

Следующая консультация происходит уже с приглашенными из Москвы невропатологами В. В. Крамером и Г. И. Россолимо, а еще через несколько дней — с прилетевшим из Германии на аэроплане проф. Ферстером (3 июня). К тому времени Владимиру Ильичу стало значительно лучше, и все основания были думать, что явления расстройства мозгового кровообращения (небольшой тромбоз или, может быть, спазм мозговых сосудов) носят преходящий, временный характер. Проф. Ферстер скоро уехал, а 11 июня прилетел из Берлина проф. Клемперер, который подтвердил, что со стороны внутренних органов, в частности сердца, нет никаких сколько-нибудь серьезных уклонений от нормы.

Владимир Ильич сам в первые дни с большой тревогой относился к своему заболеванию. И в день моего приезда, и в последующие дни он был в угнетенном состоянии, не верил в свое выздоровление. Его очень угнетали те расстройства со стороны речи, со стороны памяти, которых он не мог, конечно, не заметить при исследовании. Его очень пугало и огорчало то, что он не находит некоторых слов, что он не может назвать некоторые предметы по имени, что он сбивается в счете. Он очень огорчился, например, когда, увидев ромашку и незабудку, не мог вспомнить названия этих хорошо знакомых цветов. Он часто повторял: "Какое-то необыкновенное странное заболевание".

Ко всем уверениям и обещаниям, что все должно скоро пройти, он относился недоверчиво. С грустными глазами и глубоким вздохом отвечал иногда: "Да, это было бы хорошо".

Одна короткая беседа с Владимиром Ильичом глубоко меня потрясла своим трагизмом. В один из первых дней болезни, вечером, Мария Ильинична сказала мне, что Владимир Ильич хочет меня видеть. Я вошел к нему

и, оставшись с ним наедине, сел у его постели. Владимир Ильич мало изменился за эти дни. Так же, как пишет о нем Н. И. Бухарин, "крепкая, литая фигура", те же "живые, пронизывающие, внимательные глаза", но необычайная грусть и сосредоточенность в лице, необычайная тревога в этих "живых, пронизывающих и внимательных глазах". В маленькой комнате тишина, полумрак. Владимир Ильич слегка приподнялся на локте левой руки и, приблизив свое лицо ко мне, внимательно, пронизывающе глядя мне в глаза сказал:

— А ведь плохо.

— Почему плохо, Владимир Ильич?

— Неужели вы не понимаете, что это ведь ужасно, это ведь ненормальность.

Я стал всячески успокаивать Владимира Ильича, убеждать его в том, что это все временное, преходящее, что все, что его пугает — небольшое расстройство речи, памяти, внимания, способности сосредоточиться, что все это явления временного расстройства кровообращения в мозгу, что можно ему ручаться, что все это пройдет. Он недоверчиво качал головой, несколько раз повторял: "Странная, необыкновенная болезнь", лег опять и не сказал больше ни слова. Я посидел еще несколько минут, пожелал ему спокойной ночи и вышел из комнаты.

Очень тяжело относился Владимир Ильич к необходимости соблюдать строгий режим, оставаться в постели, ничем не заниматься, никого не принимать, к необходимости дежурства врачей и сестры. На все это Владимир Ильич соглашался не сразу, неохотно, но в конце концов уступал, покорялся. 3 июня, в день консультации с проф. Ферстером, почувствовав себя гораздо лучше, он стал просить разрешения встать, посидеть у окна на солнышке. С грустью пришлось отказать ему в этом, сославшись на решение консультации продержать его еще некоторое время в постели.

"Ну, что ж, нечего делать, придется полежать еще денька три".

Ни за что не соглашался Владимир Ильич оставить свою маленькую угловую комнатку во флигеле и перейти в большой дом, и только 11 июня удалось убедить его тем доводом, что комната, в которой его можно было бы устроить в большом доме, соединена с террасой, где он мог бы в хорошие дни проводить много часов и пользоваться воздухом.

Очень угнетало Владимира Ильича запрещение заниматься делами. Когда, в связи с наступившим в середине июня улучшением, Владимиру Ильичу разрешено было принимать близких друзей, но с условием не вести деловых разговоров, он ответил:

"Ну, если нельзя о делах говорить, тогда лучше и посещений не надо".

После одной из консультаций в конце июня, на которой присутствовал Н.

А. Семашко, Владимир Ильич сказал:

"О делах говорить не буду, но разрешите только три вопроса предложить Н. А. Семашко".Вопросы были следующие: 1) каковы виды на урожай, 2) о конференции в Гааге, 3) о каком-то конфликте в Народном комиссариате путей сообщения, который необходимо уладить.

Кстати, об этом конфликте. Случай, показывающий, как даже в эти тревожные дни своей болезни, так угнетавшие, так пугавшие Владимира Ильича, он не мог уйти в свою личную жизнь, а продолжал жить и мучиться тревожившими его государственными делами и вопросами. Ночь на 2 июня

Владимир Ильич провел плохо. Был какой-то кошмар, от которого проснулся, долго не мог уснуть. Утром неохотно об этом говорил, но упоминал о каких-то интригах, о железнодорожниках, а 24 июня в беседе с Н. А. Семашко, говоря о каком-то конфликте в Народном комиссариате путей сообщения, сказал:

"Этот конфликт необходимо уладить. У меня даже в начале болезни ночью кошмар был из-за него, а врачи думали, что это галлюцинация".

Возвращаюсь к первому дню своего посещения Владимира Ильича в Горках, к роковому дню 25 мая, к дню, с которого начинается поистине скорбная история болезни В. И. Ленина. Все разъехались. Я остался ночевать. Переговорил с Надеждой Константиновной и Марьей Ильиничной обо всем. Владимир Ильич уснул. Поздно вечером я вышел в сад. Воздух напоен ароматом сирени. Где-то поет соловей. Необыкновенная тишина вокруг. В большом доме темно. Во флигеле налево в окнах огни. В одной из этих комнат — Ленин, он в своей маленькой узенькой комнатке, один со своей тревогой, с мрачными мыслями, с тяжелыми предчувствиями. Ленин, прикованный к постели, оторванный от государственных дел, от мировых задач, от всего, к чему стремился и для чего работал всю свою жизнь, от всего, на что растратил, на что безраздельно отдал свой мозг, сосуды своего мозга. Мы, врачи, говорим ему теперь: "Вы не должны работать, Владимир Ильич". Ну, а что значит для Ленина не работать? Не думать? А разве он может не думать? Разве может Ленин не мыслить? И он думает, конечно, и сейчас, когда мы все думаем, что он спит, он, может быть, думает тяжелую, мучительную думу, там, в своей маленькой, узенькой комнатке, в самой маленькой комнатке из всей этой большой, богатой, роскошной усадьбы.

Я не думал тогда, в эту ночь, что начинается такая великая эпическая трагедия в этом доме, что этот чудесный парк, где так благоухает сирень, где так хорошо поет соловей, превратится в клетку, где будет стонать раненый, истекающий кровью лев, где будет биться орел с подрезанными крыльями, где будет по-человечески страдать великий человек, который все понимает, все видит, все слышит и ничего не может сказать, ничего не может написать, человек, которому дано "глаголом жечь сердца людей" и который не может произнести слова, человек, который мог писать огненными буквами на скрижалях, видных всему миру, и не может поднять теперь правой руки. Видел ли мир большую трагедию, большие страдания? Родился ли новый Софокл, который найдет какие-то изумительно сильные слова и краски и изобразит эту трагедию так, чтобы она через тысячу лет потрясала сердца людей так, как нас потрясает еще сейчас "Эдип-царь"…

Поздно ночью я вернулся в свою комнату, взял лист бумаги и записал дневник первого дня болезни. Я вписал первые строки в первую страницу той эпически-трагической книги, которая носит название "История болезни Ленина".

Я заканчиваю свой грустный рассказ. Мне хотелось рассказать только о первых днях болезни Владимира Ильича, о начале великой трагедии. Невропатологи расскажут о дальнейшем ходе болезни, о том улучшении, которое наступило к осени и которое позволило Владимиру Ильичу даже писать и выступать в ноябре, о новом ухудшении с декабря и о той нечеловечески трудной борьбе, которую вели в течение двух лет лучшие представители русской и европейской медицинской науки для спасения жизни Ленина.

О Ленине. Сборник воспоминаний. I.

Под ред. Л. Б. Каменева.

Л, 1925. С. 148–159.

Е. А. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ

ИЗ ПИСЬМА Н. И. БУХАРИНУ 29 ИЮЛЯ 1923 г.

29 июля 1923 г.

Дорогой Ника!

Давно собирался написать, но откладывал до третьего визита в Г(орки). Но пришло Ваше второе письмо. Так что пишу немедленно.

1) Ильич.

Во время первого посещения, неделю спустя после Вашего отъезда, говорил и с Н. К. и М. И.* очень подробно. Старик ** находился тогда в состоянии

* Крупская Надежда Константиновна и Ульянова Мария Ильинична.

** Один из псевдонимов В. И. Ленина.

большого раздражения, продолжал гнать даже Ферстера и др., глотая только покорно хинин и йод, особенно раздражался при появлении Н. К., которая от этого была в отчаянии и, по-моему, совершенно зря, против желания. И, все- таки, к нему ходила.

Второй раз, 4 дня тому назад, я снова поехал (с Пятаковым * решили ехать сегодня, а я не стал ждать воскресенья). Я только что вошел вниз, с Беленьким **, как в комнате справа от входа Беленький мне показал рукой в окно, сказал: "Вон его везут". Я подошел к закрытому окну и стал смотреть. На расстоянии шагов 25-ти вдруг он меня заметил, к нашему ужасу, стал прижимать руку к груди и кричать: "Вот, вот", требовал меня. Я только что приехал и еще не видел М. И. и Н. К. Они прибежали, М. И., взволнованная, говорит: "Раз заметил, надо идти". Я пошел, не зная точно, как себя держать и кого я, в сущности, увижу. Решил все время держаться с веселым, радостным лицом. Подошел. Он крепко мне жал руку, я инстинктивно поцеловал его в голову. Но лицо! Мне стоило огромных усилий, чтоб сохранить взятую мину и не заплакать, как ребенку. В нем столько страдания, но не столько страдания в данный момент. На его лице как бы сфотографировались и застыли все перенесенные им страдания за последнее время. М. И. мигнула мне, когда надо было уходить, и его провезли дальше. Через минут пять меня позвали за стол пить вместе с ним чай. Он угощал меня жестами малиной и т. д., и сам пил из стакана вприкуску, орудуя левой рукой.

* Пятаков Г. Л., с 1920 г. находился на хозяйственной и советской работе, с 1923 г. — заместитель председателя Госплана и ВСНХ. Ред.

** Беленький А. Я., в 1919–1924 гг. начальник охраны В. И. Ленина.

Говорили про охоту и всякие пустяки, что не раздражает. Он все понимает, к чему прислушивается. Но я не все понимал, что он хотел выразить, и не всегда комментарии Н. К. были правильны, по-моему. Однако всего не передашь. У него последние полторы недели очень значительное улучшение во всех отношениях, кроме речи. Я говорил с Ферстером. Он думает, что это не случайное и скоропроходящее улучшение, а что улучшение может быть длительным…

Известия ЦК КПСС, 1989. № 4. С. 186–187.

М. М. ПЕТРАШЕВА

У ПОСТЕЛИ БОЛЬНОГО ИЛЬИЧА*

29 мая 1922 года она была свободна от дежурства и стирала у себя дома белье. Этот день запомнился ей на всю жизнь. Только окончила она стирку и развесила белье во дворе, как пришла за ней санитарка из больницы: "Доктор зовет, Алексей Михайлович Кожевников. К больному ехать".

— Явилась я к доктору, — стала рассказывать она. — А он, надо сказать, отлично ко мне относился. Я молода была, и, верно, потому все хорошо у меня выходило. "Едем, — говорит, — к больному пункцию делать". Ну, я живо оделась, приготовилась, а он спрашивает: "Вы знаете, к кому я вас везу?" — "Нет,

* Воспоминания М. М. Петрашевой были записаны Самуилом Маршаком в 1938 г. и переданы в редакцию "Литературной газеты" его внуком А. И. Маршаком в 1989 г. Ред.

не знаю". — "К Ленину". А тут как раз машина подъехала, сели мы с доктором вдвоем.

Дорога была красивая. В это время цвели вишни и яблони. Все было в цвету. Я видела, что мы едем по Каширскому шоссе, где находился в это время Ленин — я еще не знала. Кожевников спрашивает: "Узнаете места, по которым едете? Вон влево от нас Царицыно, а правее — Расторгуево. Мы едем в Горки".

Подъехали мы к небольшому двухэтажному домику. Поднялись на второй этаж. Там нас ждали Надежда Константиновна и Мария Ильинична. Я сразу надела халат, попросила примус, прокипятила инструменты. Мне показали, где находится больной. Я одна с инструментами в руках пошла к нему в комнату. Только я успела открыть дверь, как услышала: "Здравствуйте!" Еще человека не увидела, а он уже со мной успел поздороваться.

Позже я узнала, что он всегда со всеми первый здоровается: с сестрами, с врачами, с красноармейцами из охраны.

По фотографиям в витринах я думала, что он брюнет, а он оказался светлый, рыжеватый, широкоплечий, массивный — в белом белье на белой постели. Голова большая. Лицо не выхоленное, а простое. Глаза карие, прищуренные, смотрят остро, будто проверяют тебя. Когда я вошла, он приподнялся на локтях.

За мной доктор вошел, и мы приступили к делу.

Владимир Ильич очень терпелив был. Во время пункции он только крякнул. Не охал, не стонал — не в его это характере было.

Доктор переговорил с Надеждой Константиновной и предложил мне остаться подежурить у больного. Я,конечно, согласилась и только попросила, чтобы мою записку домой доставили. Написала: "Дежурю у больного", — а у кого именно и где, не упомянула. Так мои родные и не знали, что я у Ленина.

Отвели мне комнату. Ночь я провела не у больного. Этим дежурством я осталась недовольна. Какая же я дежурная, если не знаю ночью, что с больным? Так же нельзя!

Все это я сказала утром Надежде Константиновне и Марии Ильиничне. Я помоложе была тогда, говорила прямо, что думаю, а того не понимала еще, что никак не могли они мне сразу Владимира Ильича доверить. Забунтовала я, раскипятилась. Ну, на следующую ночь меня по-другому устроили — в смежной с Владимиром Ильичом темной комнате. Туда поставили маленький диванчик — я сама нарочно такой выбрала, чтобы ночью не заснуть. Дверь к больному не закрывалась, и он меня шепотом из своей комнаты звал: "Сестра! Сестра!" И все время мы так разговаривали с ним — шепотом…

Владимир Ильич не мирился со своей болезнью. Ему давали бром, чтобы его не так волновало такое состояние. Потом настроение лучше стало.

Видно было, что ему страшно хочется поскорее начать работать.

Он часто справлялся у меня, как я сплю, удобно ли мне. Он ведь лежал все время в своей комнате и не видел, как меня устроили.

У Владимира Ильича было расстройство речи, но я этого не замечала. Врачи просили его назвать какой-нибудь предмет, а он не мог. Просили написать, тоже не мог. Жаловался, что у него парализована то рука, то нога.

— А у меня паралич? Скажешь: "Владимир Ильич, подымите руку или ногу". Поднимает. А это были мгновенные параличи, быстро проходящие. Только когда он начал ходить, был случай, когда он упал во время такого паралича. Он еще шутил насчет того, что чуть не сел между двух стульев.

Днем Владимир Ильич часто посылал меня гулять, говорил, что я ему не нужна. Я приносила ему с прогулки букеты ромашек. Сирени в саду было много, но он не переносил никакого резкого запаха, а когда я приносила полевые цветы, он был доволен…

Однажды я нашла в парке на поляне много белых грибов. Притащила домой в подоле халата. А в это же утро Надежда Константиновна и Мария Ильинична ходили по грибы в лес и ничего там не нашли.

Владимир Ильич весело смеялся по этому поводу, шутил. "Они, — говорил, — в лесу были и только платья замочили, а вот сестра у самого дома столько грибов нашла".

Предписания врачей он выполнял очень строго и точно. Помню, мы решили убрать из его комнаты книги. Читать ему в это время не разрешалось, а книги лежали грудами — и на окнах, и на столе, и повсюду. Как ни жалко было Владимиру Ильичу книг, но он и не думал противиться, когда я выносила их из комнаты.

В одном только он ни за что не хотел уступать нам. Его долго упрашивали перейти в комнату Надежды Константиновны. Эта комната была светлой и просторной. Но Владимир Ильич отказался наотрез и остался в своей маленькой комнате. За окном у него пустые деревья росли. Так они шумели ночью, так мешали, эти деревья!

В пище Владимир Ильич был неприхотлив. Очень любил гречневую кашу. Я отвоевала для него эту кашу. Немец, профессор Ферстер, долго не хотел ее позволять, но потом согласился.

Владимир Ильич был недоволен тем, что прилетают профессора из-за границы. Он же знал, что они задаром не прилетят. Он говорил, бывало: "Вот уж эти немцы! А сколько они стоят, эти немцы!"

Когда с Ферстером — невропатологом — прилетел еще Клемперер — терапевт, Владимир Ильич нахмурился: "Что это он прилетел, своих врачей у нас нет, что ли? Одного немца мало, так еще двое понадобились. Ну, один

— специалист-невропатолог, а другой-то зачем? Ему и смотреть меня нечего".

Мне хотелось развеселить Владимира Ильича.

Ну, а язык-то вы ему все-таки показали? — спрашиваю.

— Язык показал, — отвечает и громко смеется.

С профессорами он разговаривал по-немецки, шутил, смеялся, руками жестикулировал.

Простой он был и тяготился всякой роскошью. Помню, когда в большой дом перешли, он недоволен был. Шутил: "Вот я какой! Могу на одном балконе вытереться полотенцем, на другом балконе чаю напиться, на третьем позавтракать. Слишком много для меня!"

В большом доме у него была маленькая-маленькая комната. Но его поместили в комнату Надежды Константиновны. Лежал он в новом доме недолго, всего несколько дней, а потом ему разрешили встать…

Проснулась я рано утром, часов в семь, и стала убирать свою постель, повернувшись спиной к двери. Вдруг слышу за собой легкий скрип двери,

шорох.

Поворачиваюсь, а в дверях Владимир Ильич. Стоит, завернувшись в простыню, как какое-то привидение.

И, конечно, по своему обыкновению, первый здоровается: "Здравствуйте! С добрым утром!"

А потом говорит со смехом:

— Дайте-ка мне одеться.

Я стала уговаривать его вернуться в постель, ведь время-то было еще очень раннее.

А он и слышать не хочет.

"Я бы еще раньше, — говорит, — встал, если бы знал, где моя одежда". Пока Владимиру Ильичу врачи не разрешали встать, он с ними не спорил, но раз уж разрешили — кончено!

Никогда не забуду, какой веселый был он в это утро.

Я побежала к Марии Ильиничне и сказала, что Владимир Ильич встал и хочет сейчас же одеться. Она пошла к нему вместе со мной, увидела его в дверях и всплеснула руками:

— Володя!

И закачалась от смеха.

Долго и весело смеялись они оба, а я смотрела и любовалась Владимиром Ильичом — столько в нем было жизни. Потом Мария Ильинична куда-то пошла и принесла ему какую-то полинялую косоворотку. Все наспех надо было раздобывать, сию же минуту. Ведь Владимир Ильич все это время был на ногах, даже присесть не хотел. Мария Ильинична знала, какой он настойчивый, а я впервые в этом убедилась, хотя провела с ним уже немало дней и ночей. Пока лежал, он всему подчинялся беспрекословно, а тут сразу вышел из повиновения. Одевшись, он пошел к умывальнику. До этого времени он мылся над тазом — я ему из кувшина на руки поливала. Так неудобно ему было в постели умываться и зубы чистить.

А тут он дал себе полную волю — все краны перепробовал, брызгался и плескался, сколько душе было угодно.

Восхищался умывальником и всем домом:

— Ах, как хорошо все это сделано! Замечательно!

Скоро он почувствовал, однако, усталость и должен был улечься в постель. В это время пришел доктор Кожевников и, конечно, не похвалил Владимира Ильича за то, что он так много себе позволил в это утро.

Настойчивый был. Вот два случая.

Когда ему разрешили ходить, через неделю была плохая погода, дождь сильный, и он вздумал идти навещать племянницу Ольгу Дмитриевну, которая только весной родилась (а дело было в июне). И вот он решил, что ему надо навестить Ольгу Дмитриевну в маленьком доме, где он прежде лежал. Там жил Дмитрий Ильич с семьей. Он во что бы то ни стало решил идти: "Давайте мне калоши, пальто!" — "Я не знаю, где пальто!" — "Ничего-то вы не знаете!"

И вот он со смехом сам разыскал плащ Марии Ильиничны (накидку) и отправился.

Сколько я ни просила, ни молила — ни за что не хотел остановиться. Раз он решил, то уж кончено.

А второй случай.

Вдруг ему вздумалось, что ему надо принять ванну. До этого ему не делали.

Я, конечно, никак не могла разрешить эту ванну, это не в моей власти.

Он смеялся: "Ну и сестра! Даже такой самостоятельности не может проявить! Не может разрешить ванну".

Вызвали Кожевникова, чтобы это дело уладить. Кожевников сказал, что он ванну разрешит, только не сегодня, а на следующий день, так как сейчас уже двенадцать часов ночи. Владимир Ильич был очень смущен, что он поднял такой переполох, очень извинялся…

Один раз с Урала прислали ему в подарок какую-то фигуру, отлитую из чугуна. Не помню я, что она изображала, эта фигура, а внизу, конечно, надпись была и подпись — с грубой орфографической ошибкой.

Он так возмущался, ой, как возмущался: "Эх, Расея!"

Помню, в Г орках как-то он увидел очень красивый столик, покрытый зеркальным стеклом. Стекло было все в трещинах. Он тоже был возмущен: "Эх, Расея!"

За лето сделали новые полы — паркетные. Вероятно, сделали из сырого материала. Пол, высыхая, трещал. В тишине ночи этот треск был вроде ружейной пальбы.

Владимир Ильич, помню, говорил об этом с Надеждой Константиновной, возмущался: "Как пол-то трещит… Клей-то советский!"

Скоро Владимир Ильич настолько поправился, что одевался уже без посторонней помощи, ходил в столовую, сам умывался. Теперь он стал тяготиться постоянным наблюдением за ним, в частности моим.

Я также считала, что мое присутствие не было больше необходимо для него. Мы с ним хорошо и сердечно простились. Всего провела я у него в этот раз, около месяца. А второй раз мне пришлось подежурить у Владимира Ильича целых два месяца — декабрь 1922 года и январь 1923 года в Кремле.

Опять пришел ко мне Алексей Михайлович Кожевников и сказал, что меня просят приехать в Кремль к Владимиру Ильичу.

За мной опять прислали машину. Вот Кремль. Подъезжаем к белому зданию с флагом наверху.

Владимира Ильича я опять нашла в постели.

У него были парализованы правая рука и нога. Но речь на этот раз не пострадала.

Он встретил меня грустно: "Вот я опять больной!"

Поместили меня рядом с ним в комнате, бывшей столовой. К моей кровати провели звонок, который я клала к себе под подушку или рядом в тумбочку, чтобы никто, кроме меня, не слышал ночью звонка. Этого требовал Владимир Ильич.

Опять возле него была масса книг — все о кооперации. В это время он очень интересовался кооперацией.

Во втором месяце, когда ему стало лучше, ему разрешили читать и даже диктовать речи. Записывала стенографистка.

Я должна была следить, сколько времени он занимается или читает. Следила с часами в руках.

Когда придешь, бывало, и скажешь: "Пора уже, срок истек", — он очень огорчался этим и все же подчинялся.

Он говорил мне с досадой: "Мысли мои вы не можете остановить. Все равно я лежу и думаю!"

Страдал бессонницей.

Врачи утешали его. Профессор Василий Васильевич Крамер говорил: "Вы уж, Владимир Ильич, нам верьте, верьте. Мы уж вас поправим!"

Владимиру Ильичу это не нравилось.

Видно было, что он все время думает, думает без конца.

Смотрит, прищурясь, куда-то в пространство — будто задачу какую решает. Изголовье у него было высокое. Он почти сидел.

Так хотелось развлечь его, хотелось, чтобы голова его не работала так сильно. Но это невозможно было. К концу второго месяца он стал лучше себя чувствовать. А я очень устала за эти два месяца бессменных дежурств. Тогда Мария Ильинична сама поехала в 1-ю Городскую больницу и привезла оттуда сестру, которая ухаживала прежде за Владимиром Ильичом, а меня отпустили.

Много я знала тяжело больных людей, но вряд ли кто-нибудь из них был так терпелив и деликатен, как Владимир Ильич.

Всякий труд он очень ценил, очень жалел нас, медицинских сестер. Как- то он сравнил наш сестринский труд с трудом ломового. Я, конечно, удивилась и спрашиваю: "Что же тут общего, Владимир Ильич, почему вы так

сравниваете?"

Он отвечает: "Ломовой мешки ворочает, а вот вы меня ворочать должны. Разве это легче?"

Я не соглашалась: "Что вы, Владимир Ильич! Это совсем не тяжело. Ведь вы всегда сами мне помогаете (здоровой ногой он упирался в постель и помогал себя переворачивать), а в больницах нам помогают санитарки и няни…"

Апрель 1938 года.

Литературная газета. 1989. № 16. 19 апреля.

167

В. А. РУКАВИШНИКОВ

ПОСЛЕДНИЙ ГОД ИЛЬИЧА (Из записок фельдшера)

…Масса сомнений встала перед той ответственностью, которая на меня возлагалась: мне казалось, что я не справлюсь, не сумею подойти. Такое состояние у меня было до самого прихода в Кремль, на квартиру Ильича, а на месте оказалось все просто. Надежда Константиновна как-то сразу сняла все сомнения, она расспросила, кто я, откуда… Так же просто она представила меня Ильичу, сказав, подойдя к его кровати: "Вот этот товарищ будет ухаживать за тобой". Владимир Ильич испытующе посмотрел на меня и протянул левую руку…

Надежда Константиновна и Мария Ильинична окружили Ильича тем уходом, лучше которого не может быть. Они следили за каждым его движением и делали все это для того, чтобы облегчить этот тяжелый период его жизни. Между ними существовало своеобразное разделение труда. Надежда Константиновна все время проводила непосредственно около Ильича — читала книги, газеты, а Мария Ильинична была организатором ухода, сношений с внешним миром, с врачами и ухаживающим персоналом. Заботилась о лекарствах, дежурствах. Все было в ее руках, и все ей беспрекословно подчинялись…

Когда состояние Ильича стало несколько лучше, в начале мая встал вопрос о необходимости перевезти Владимира Ильича из кремлевской квартиры за город… Решено было перевезти Ленина в Горки. Переезд повлиял благотворно на состояние Ильича. Он начинает все более и более крепнуть физически. По моему впечатлению, даже создает план, по которому должно идти его выздоровление. Первое, на что он обращает свое внимание, это беспомощность. Он замечает, что около него слишком много людей, и все потому, что он — больной лежачий. Вот если встать… Он обращает внимание на ногу, делает попытки двигать ею. Ему запрещают, но он настаивает, а настоять умеет, на то он — Ильич.

Я хорошо помню его первые попытки встать около кровати: вот он привстал, постоял и опять ложится… В последующие дни он делает попытки шагать, увеличивает число шагов. Далее он усложняет, прибавляет и придумывает другие упражнения для мышц. Из комнаты на террасу — две ступеньки, он и их использует для упражнения. И так с каждым днем становится крепче и независимее. В конце июля решают, что сестер можно отпустить. С ногой дело, кажется, налаживается. Теперь все его внимание переносится на речь…

1 августа, гуляя с Надеждой Константиновной в саду, Владимир Ильич стал что-то требовать, произнося звуки "а", "о", "и", "у". Это было требование изучать азбуку. С этих дней он упорнейшим образом начинает учиться речи. Тут нам всем приходилось думать только о том, как отвлечь его чем- нибудь от напряженной работы, иначе он способен заниматься целыми днями. За пять месяцев — с августа по январь — он сделал такие большие успехи, что все мы, находившиеся около него, верили в то, что летом 1924 года он уже будет свободно говорить.

Почти одновременно с занятиями Владимир Ильич начал читать газеты. Началось это с журнала "Прожектор", который Ильич взял со стола и внимательно просмотрел, а 8 августа потребовал газеты. После долгих сомнений, совещаний профессоров… разрешили дать газеты…

Однажды он, указывая на газеты Надежде Константиновне, начал что-то объяснять. Она не поняла, позвала Марию Ильиничну. Ильич терпеливо жестами пояснял нам свое желание: согнул ладонь так, что между большим и указательным пальцами оставалось сантиметра два. Ходил по комнате и пытался подыскать подходящий предмет, который мог бы объяснить нам, что ему требовалось. Он показал на книгу — на одну, на другую.

Нами предполагались различные решения, но неверные, потому что Владимир Ильич вначале смеялся, потом досадливо отмахивался и потом совсем махнул на нас рукой. Но предмет был ему, видимо, необходим, и он три дня пытался дать нам понять, что ему нужно. Я предположил, что все это связано с газетами, и на следующий день сделал подборку за месяц. Радостный возглас: "Вот, вот, вот!" Спрашиваю (мелькнула мысль), может, надо сброшюровать в комплект? "Вот, вот, вот!" — подтвердил Владимир Ильич. Доволен, что поняли наконец. Мария Ильинична — радостная, восклицает: "Ну, Володенька, это я сейчас сделаю!"

Нам приходилось с трудом, под разными предлогами отрывать его от занятий, чтобы он не переутомлялся. Самым излюбленным предлогом для этого были прогулки по парку, поиск грибов. Ильич обладал острым зрением, часто раньше всех видел грибы, указывал нам, частенько посмеивался над нашей слепотой и особенно над Надеждой Константиновной, которая в связи с близорукостью очень часто пропускала грибы. Через некоторое время эти занятия ему надоели, но он всегда охотно принимал в этих прогулках участие, видя, что они приносят радость Надежде Константиновне и окружающим. Это было ясно из нескольких случаев: Надежду Константиновну вызывали к телефону во время прогулки, и ей приходилось отлучаться. Он переставал искать грибы и становился равнодушным к этому занятию. Возвращалась Надежда Константиновна — и снова смех и активные поиски. Это трогательное внимание Ильича к окружающим и особенно к

Надежде Константиновне можно было наблюдать часто. Однажды я был невольным свидетелем и такого: Ильич сидит с Надеждой Константиновной. Она читает, он внимательно слушает. Иногда требует перечитать то или другое место. Настроение, кажется, у обоих прекрасное. Но вот она вышла. Ильич уселся, закрыв несколько лицо рукой, облокотившись на стол в задумчивой позе… И вдруг из-под руки катятся слезы… Чу, шорох. Шаги. Кто- то идет. Ильич выпрямился. Смахнул слезы. Взялся за книжку, как будто ничего не было…

Владимир Ильич несколько раз высказывал желание поехать в Москву, в Кремль. Но мы, окружавшие его, боясь длительного пути, боясь волнения, которое вызовет вид Кремля, Совнаркома и других мест, под разными предлогами отклоняли эти поездки. Ильич не настаивал.

Но однажды случилось иначе: Владимир Ильич и Надежда Константиновна гуляли в саду, когда К. Зорька, которого я сменил (позднее к Рукавишникову для дежурства у больного Владимира Ильича присоединились студенты-медики Казимир Зорька-Римша и Николай Попов. — Ред.), зашел прощаться перед отъездом: "Еду в Москву, до свидания, Владимир Ильич". Прощается с Надеждой Константиновной и со мной. Ушел. Владимир Ильич рассчитал, что теперь наверно машина есть, и решил поехать в Москву. Направляется во двор, где находится гараж.

Во дворе стрит открытая машина, которая ждет Зорьку — он обедает. Владимир Ильич направляется к ней. Мария Ильинична, обращаясь ко мне, говорит: "Владимир Александрович, крикните Рябову (шоферу), чтобы вывел крытую машину". Кричу. Машина выведена. Ильич торжествующе садится и терпеливо ждет, посмеиваясь над сборами растерявшихся Надежды Константиновны и Марии Ильиничны. Ну, вот все готовы. Поехали. Мария Ильинична шепчет мне на ухо: "Скажите Рябову, чтобы он свернул на дорогу, по которой ездим в лес за грибами". Сказал. Повернули. Момент для этого маневра был очень удобный: Владимир Ильич оглянулся назад, на идущую с К. Зорькой машину, и сразу не заметил поворота. Но не проехали мы и 10 сажен, как наше плутовство было открыто. Властный жест — остановить. Владимир Ильич указывает направление… Улыбается, несколько волнуется, тормошит меня и указывает на шофера: "Велите ехать скорее". Его веселый вид заражает постепенно и Надежду Константиновну и Марию Ильиничну, которые сначала были очень взволнованы этой поездкой.

Действительно — Кремль, Москва, Совнарком — есть чему волноваться. Для Ильича это не развлечение. Но Ильич весел, Ильич доволен, и постепенно все мы начинаем улыбаться и шутить: "Владимир Ильич, а ведь к нам в Горки гости едут…" Ильич смотрит на меня вопросительно. "Владимир Николаевич Розанов едет. Скоро, вероятно, встретимся. Вот будет удивлен!" Мария Ильинична шутливо говорит: "Володя, тебя в Кремль не пустят, у тебя пропуска нет". В ответ — взрыв смеха.

Верстах в 14-ти от Москвы открывается прекрасный вид. Владимир Ильич в восторге. Он буквально не может усидеть на месте и требует скорее ехать. Версты через три встречается Розанов. Увидев Владимира Ильича, он опешил, растерянно спрашивает: "Куда вы направляетесь?" Объяснили — в Москву. Глаза Ильича искрятся от удовольствия. Приглашает Розанова пересесть в наш автомобиль. Поездка продолжается.

Вот Кремль. Часовой осматривает пропуска у нас, а Ильич сидит, откинувшись в угол автомобиля. Еле заметная улыбка мелькает на его лице — пропуска нет. Часовой наклоняется ближе, чтобы рассмотреть пассажира, не показавшего пропуск. Увидел и отпрянул. Вытянулся в струнку, руку под козырек, и на лице все чувства: удивления, восхищения, почтительности. Проезд свободен.

По приезде Владимир Ильич отдохнул, сидя в кресле, осмотрел подробно квартиру, заглянул в книжные шкафы… На другой день после обеда вторично направился в свой кабинет, но на сей раз не удовлетворился его осмотром, а повернул в дверь, ведущую из его кабинета в зал заседаний Совнаркома. Зал был пуст: ввиду приезда Владимира Ильича заседания были отменены. Ильич покачал головой. Мне кажется, что он рассчитывал увидеть здесь многих из своих товарищей.

После набега на Совнарком отправился гулять по Кремлю. Маленький эпизод, который на меня произвел очень сильное впечатление. Ильич едет в машине. Из-за угла вывертывается взвод красноармейцев. Вот они поравнялись с Ильичом. Взводный: "Равнение направо!" Красноармейцы оборачиваются к Ильичу. Взводный, подтянувшись, отдает честь… Это была последняя поездка Владимира Ильича в Москву. Прощальная поездка…

В зимнее время мы устраивали прогулки в саночках, как это только стало возможным. Ездили в таком порядке: Владимир Ильич с Петром Петровичем* на первых санях, на следующих Надежда Константиновна со мной или Зорькой. Иногда ездила и Мария Ильинична. В дальнейшем на эти прогулки стали, по требованию Ильича, брать ружье для охоты. Из этих прогулок Мария Ильинична и Надежда Константиновна были "изгнаны": Владимир Ильич указывал на них рукой… предостерегающим и отрицательным жестом. Я в этом усматривал желание Ильича быть самостоятельным, освободиться от постоянной опеки…

Вся страна верила: произойдет чудо, и Ленин вернется в Совнарком. Но болезнь брала свое…

20 января в 6 часов 30 минут я сменил Н. Попова и получил от него сведения обо всем, что происходило в его дежурство. Он сказал кратко, что обозначились какие-то неопределенные симптомы, беспокоившие его: Владимир Ильич был слабее обычного, был вял и жаловался на глаза — как будто по временам плохо видел. Из Москвы вызвали профессора Авербаха для осмотра зрения Владимира Ильича.

Попов уехал в Москву, я остался. Владимир Ильич сидел в это время у себя в комнате с Надеждой Кон

* П. П. Пакалн. Ред.

стантиновной, и она читала вслух газету… В 7 часов 45 минут Мария Ильинична сказала мне, что ужин готов и что можно звать Владимира Ильича. За ужином Владимир Ильич почти ничего не ел.

Около 9 часов приехал профессор Авербах. Владимир Ильич, встречавшийся с ним раньше, приветствовал его любезным жестом. Профессор Авербах установил, что зрение прекрасно, что изменений со стороны дна глаза не имеется и что острота зрения та же, что была и прежде.

В 11 часов Владимир Ильич лег спать, и через 15 минут я слышал его ровное дыхание. Спал Владимир Ильич очень спокойно, и думалось, что все обойдется благополучно.

Утром 21-го. В 7 часов, как всегда, поднялась Надежда Константиновна. Спросила, как прошла ночь, прислушалась к дыханию Ильича и сказала: "Ну все, по-видимому, хорошо, выспится, и слабость вечерняя пройдет". Около 8 часов подали кофе.

9 часов. Ильич еще спит. У меня и Надежды Константиновны все наготове для того, чтобы дать Ильичу умыться, когда он проснется. Я жду обычного зова, часто заглядываю в комнату, потому что настороженность не улетучилась: Ильич все спит.

Около 10 часов — шорох. Владимир Ильич просыпается. "Что, Владимир Ильич, будете вставать?" Ответ неопределенный. Вижу, что сон его ничуть не подкрепил и что он значительно слабее, нежели был вчера. Сообщил об этом профессорам Ферстеру и Осипову. Тем временем Владимиру Ильичу принесли кофе, и он выпил его в постели. Выпил, несколько оживился, но вставать не стал и скоро опять уснул.

Профессор Ферстер и я не отходили от дверей спальни. Тут же были и Надежда Константиновна, и Мария Ильинична. Все насторожены, но Ильич спит спокойно, так спокойно, так хорошо, что опять пробивается уверенность, что Ильич проснется освеженным и все пойдет по-хорошему. Так хотелось, так думалось, но не так было на самом деле.

В 2 часа 30 минут Ильич проснулся, еще более утомленный, еще более слабый. К нему зашел профессор Осипов, посмотрел пульс и нашел, что это слабость, ничего угрожающего нет.

Мария Ильинична принесла обед. Ильич выпил в постели чашку бульона и полстакана кофе. Принятая пища не оживила Ильича, и он становился все слабее и слабее. Профессор Осипов и профессор Ферстер непосредственно наблюдали за ним.

Около 6 часов у Владимира Ильича начался припадок, судороги сводили все тело. Профессор Ферстер и профессор Осипов не отходили ни на минуту, следили за деятельностью сердца и пульса, а я держал компресс на голове Владимира Ильича. В 6 часов 35 минут я заметил, что температура вдруг поднялась. Я сказал об этом профессору Осипову, и сейчас же поставили термометр.

Без 13 минут 7 я вынул термометр и был ошеломлен — 42,3°. Профессор Осипов и профессор Ферстер сразу даже не поверили этому и сказали, что это ошибка. Но это не было ошибкой — через 3 минуты Владимира Ильича не стало.

Социалистическая индустрия. 1989. № 89. 16 апреля

В. П. ОСИПОВ

БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА УЛЬЯНОВА- ЛЕНИНА* (По личным воспоминаниям)

Многоуважаемые товарищи, мне уже не в первый раз приходится рассказывать о болезни покойного Владимира Ильича Ульянова-Ленина, сопровождая это некоторыми личными воспоминаниями из этого периода. Каждый раз я при этом испытываю чувство значительного волнения, вполне понятного и объяснимого. Вы имеете полное представление о том, что это был за человек, как он значительно выделялся из окружающей его массы людей, насколько он был сильною личностью, заставлявшей считаться с собой не только всю Россию, не только Европу, но и весь мир. И, конечно, когда приходится рассказывать о нем мне, наблюдавшему в качестве врача его болезнь, близко находившемуся к нему в течение длинного ряда месяцев, присутствовавшему при его кончине, невольно чувство волнения овладевает мною, — чувство волнения, которое получается при кончине кого бы то ни было, а тем более в связи с кончиной такой исключительной личности, какой является Владимир Ильич Ленин, — человек, который начал когда-то свою политическую работу с так называемого подполья при царском режиме, который испытал тяжелую ссылку, значительная часть жизни которого прошла

* Из лекции, читанной 14 марта 1924 г. в доме Просвещения им. Плеханова. Ред.

в эмиграции, который на своих плечах провел такую революцию, как наша, русская, став во главе ее, став во главе правительства. Я не буду касаться его значения как политического деятеля, это не входит в мою задачу, да я бы и не сумел этого сделать достаточно полно. Я коснусь его личности как больного, как человека, с которым мне пришлось встречаться. И это имеет существенное значение, так как каждая черта, каждый лишний штрих имеет значение для всестороннего освещения этого исключительного человека.

Начну с описания его болезни. Я лично познакомился с Владимиром Ильичом в качестве врача в первых числах мая 1923 года и затем почти все время был у него, за исключением очень коротких промежутков. Вся болезнь его может быть разделена на 3 больших периода. Начало первого из них относится к марту 1922 года, второго — к декабрю 22 года и третьего — к марту 23 года. Это деление болезни на 3 периода показывает, что она не текла, непрерывно нарастая, а шла скачками, давая промежутки, во время которых больной оправлялся, чувствовал себя относительно хорошо, а потом она обострялась, процесс развивался дальше, болезнь двигалась вперед. Болезнь, которая была у Владимира Ильича, обыкновенно не начинается внезапно, и нужно допустить, что перед началом заболевания, которое относится к марту 1922 года, был некоторый подготовительный период времени, когда она еще не принимала таких размеров, которые бы привлекали внимание окружающих и к которым сам больной отнесся бы с известной серьезностью. Поэтому точно установить, с какого именно момента Владимир Ильич заболел, — трудно, но что болезнь началась раньше марта 1922 года

— на это есть некоторые доказательства. По крайней мере, люди, близко к нему стоявшие, говорили, что временами Владимир Ильич жаловался на небольшое недомогание, а иногда были и более серьезные признаки, заставлявшие задумываться. Владимир Ильич был страстным охотником, и вот один из тех, кто ездил с ним на охоту, рассказывал, что он иногда на охоте присаживался на пень, начинал растирать правую ногу и на вопрос, что с ним, говорил: "Нога устала, отсидел".

Владимир Ильич был человеком исключительной воли, который ставил свои идейные задачи выше всего и шел к ним неуклонно, жертвуя личными интересами и своим здоровьем, так что вполне понятно, что если он что- нибудь и замечал, то не обращал на это должного внимания и даже скрывал кое-что от окружающих. Но с марта 1922 года начались такие явления, которые привлекли внимание окружающих… Выразились они в том, что у него появились частые припадки, заключавшиеся в кратковременной потере сознания с онемением правой стороны тела. Это были мимолетные явления: онемеет правая рука, затем движение восстановится. Во время таких припадков начала расстраиваться речь, то есть после припадка наблюдалось, что в течение нескольких минут он не мог свободно выражать свои мысли. Эти припадки повторялись часто, до 2 раз в неделю, но не были слишком продолжительными — от 20 минут до 2 часов, но не свыше 2 часов. Иногда припадки захватывали его на ходу, и были случаи, что он падал, а затем припадок проходил, через некоторое время восстанавливалась речь, и он продолжал свою деятельность. В этом периоде болезни и были приглашены русские и заграничные профессора, под наблюдением которых Владимир

Ильич находился в течение дальнейшего времени. В начале болезни, еще до марта, его иногда навещали отдельные врачи, но признаков тяжелого органического поражения мозга в то время не было обнаружено, и болезненные явления объясняли сильным переутомлением, так как Владимир Ильич, признавая для всех 6- и 8-часовой рабочий день, для себя не признавал срока работы и иногда работал сутки почти напролет. Тогда ему был предписан отдых и выезд из Москвы в деревенскую обстановку. Он переехал в усадьбу Горки (по имени деревни, которая там находится, по Каширскому тракту, в 35 верстах от Москвы), там очень хороший удобный дом, в котором он поселился, отдыхал и лечился. Лечение пошло настолько успешно, что к августу Владимир Ильич был здоров настолько, что уже желал приступить к работе. Припадки прекратились, прошли также тяжелые головные боли, но тем не менее ему не было разрешено приступить к занятиям, и только в октябре ему позволили снова вернуться к работе, но с большими ограничениями, в смысле времени. В это время здоровье его было настолько удовлетворительным, что он, не придерживаясь строго предписаний врачей, выступал с большими речами. Насколько он тогда владел речью, видно из того, что в большом заседании Коминтерна он произнес речь на немецком языке, которая продолжалась 1 час 20 минут. Так продолжалось до декабря, после чего наступает новое ухудшение в состоянии его здоровья. Оно выразилось в развитии паралича правой стороны тела. Речь тогда не пострадала, парализованы были правые рука и нога. Через некоторое время паралич уступил лечению, движения улучшились, но полного восстановления движений уже не получилось. Правые рука и нога были в полупарализованном состоянии. Понемногу оправившись, он даже начал работать, но домашним образом, то есть писал статьи, — не сам писал, правая рука у него была в параличе, — но диктуя их стенографистке и секретарше. К февралю 1923 года относятся его последние политические статьи.

С марта наступает третий период заболевания, который выражается в тяжелом параличе правых конечностей и в резком поражении речи. Владимир

Ильич должен был слечь в постель: в его распоряжении находилось всего несколько слов, которыми он пользовался; и, не имея возможности выражать свои желания, он должен был прибегать к помощи этих нескольких слов и жестов; речи окружающих он также не мог полностью усваивать. Первый раз я увидел Владимира Ильича в мае 1923 года совместно с другими профессорами. Положение его тогда было настолько тяжело, что возникал вопрос о том, как долго может протянуться болезнь. Нельзя было утверждать, что его состояние улучшится и что он снова оправится. Но крепкая натура больного, заботливый уход и лечебные мероприятия все-таки сделали свое дело. Владимир Ильич начал оправляться настолько, что около 20-х чисел мая оказалось возможным из кремлевской квартиры опять перевезти его в Горки, где рассчитывали на действие хорошего воздуха, покоя и лечения. Он был перевезен со всеми мерами предосторожности в автомобиле, шины которого, для устранения тряски, были насыпаны песком. Перевозка производилась медленно и произошла вполне благополучно. В Горках началось постепенное оправление, и к концу мая он чувствовал себя уже настолько хорошо, что начал интересоваться восстановлением речи.

Вы понимаете, какое несчастье для такого человека, каким был Владимир Ильич, лишиться способности выражать свои мысли. В таких случаях прибегают к особым упражнениям речи, которые ведутся специалистами этого дела. Тогда же был приглашен из Ленинграда врач, специалист по части речевых упражнений, которого Владимир Ильич встретил радостно и очень заинтересовался этими упражнениями. Они велись регулярно почти в течение месяца и имели успех. К этому времени Владимир Ильич прекрасно мог понимать речь окружающих и даже мог сам повторять слова. Но около 22 июня начинается новое и последнее обострение болезни, которое продолжалось около месяца. У него было в то время состояние возбуждения, были иногда галлюцинации, он страдал бессонницей, лишился аппетита, ему трудно было спокойно лежать в постели, болела голова, и он только тогда несколько успокаивался, когда его в кресле возили по комнате. Это тяжелое состояние продолжалось около месяца.

Во второй половине июля обострение затихло, здоровье снова начало улучшаться, и уже скоро Владимир Ильич мог выезжать в парк около дома, в котором он жил; восстановился сон, улучшился аппетит, он пополнел, чувствовал себя бодрым, появилось хорошее настроение, и, конечно, первое, чем он заинтересовался, — это снова речевые упражнения.

Уход за ним был безукоризненный. Все хозяйственные заботы лежали на его сестре, Марии Ильиничне Ульяновой, а весь уход, так сказать, духовный приняла на себя Надежда Константиновна Крупская, его жена. Эти две женщины жертвовали для него всеми личными интересами и окружали его всевозможными удобствами. Только вот какая разница получилась в смысле речевых упражнений: до этого обострения речевые упражнения производил врач, а здесь Владимир Ильич выразил жестами определенное желание, чтобы речевые упражнения вела Надежда Константиновна. Он, видимо, не хотел, чтобы этот его речевой недостаток видели другие, это было ему неприятно. Надежда Константиновна опытный педагог, но для этих занятий нужно иметь специальные знания. Поэтому мы каждый вечер собирались и давали ей определенную инструкцию, и таким образом под нашим руководством она проводила эти занятия, протекавшие весьма успешно.

Общее улучшение здоровья Владимира Ильича привело к тому, что он начал самостоятельно подниматься по лестнице и сходить с нее. В доме два этажа, и из первого этажа во второй вела внутренняя лестница в два с половиной марша, и Владимир Ильич, придерживаясь за перила левой рукой, самостоятельно поднимался и спускался с нее. Паралич правой руки совершенно не поддавался лечению. Затем понемногу перешли к упражнениям в хождении с палкой. Больной довольно быстро освоился с этим и, будучи раньше в состоянии ходить по комнате только опираясь левой рукой на кого-нибудь другого, начал выполнять это самостоятельно, опираясь на палку.

В отношении речи, понимание речи окружающих восстановилось вполне и настолько хорошо, что он заинтересовался содержанием газет; ему прочитывались газеты, передовицы, телеграммы и другие сведения, его интересовавшие; затем, будучи сам газетным работником, он разбирался в содержании газеты; рас-крывая газету, он знал, где передовица, где телеграммы, и сразу указывал пальцем, чем он интересуется. Иногда в газетах бывали волнующие статьи, содержание которых Надежда Константиновна избегала ему передавать. Заинтересовавшись каким-нибудь местом, он требовал повторения, а кое-что мог прочитывать сам. Понимание цифр у него сохранилось, и в связи с этим и по рисунку газеты он прекрасно отличал старые газеты от новых. Что же касается произвольной речи, то она была задета сильнее всего; он был в состоянии пользоваться только несколькими словами, но повторять слова он мог, почему в эту сторону и были направлены упражнения, чтобы посредством многократного повторения слов восстановить самостоятельную речь. Сначала дело шло туго. Владимир Ильич мог повторять только односложные слова, а затем стали удаваться двухсложные и даже многосложные; сначала записывали слова, которые он мог повторить, но потом перестали, потому что цифра записанных слов превысила полторы тысячи, и стало ясно, что если он может сказать полторы тысячи слов, то он сможет повторить две, три тысячи и больше.

Начала постепенно восстанавливаться также и способность чтения, которая была утрачена вместе с речью в период обострения болезни в марте 1923 года.

Он мог уже различать буквы и прочитывать некоторые слова; ему показывали для этого рисунки, и при взгляде на них он мог называть изображенные на них предметы и даже произносил фразы. Обыкновенно показывали рисунок с подписью, а затем без подписи, и он называл изображенный на рисунке предмет; он находил также самостоятельно соответствующие изображенному предмету словесные обозначения среди других написанных слов. Были начаты упражнения в письме левой рукой, что, особенно в данном случае, является значительной трудностью, но Владимиру Ильичу удалось осилить это препятствие, и он мог недурно писать левой рукой — писал буквы и слова и уже хорошо копировал слова.

У вас возникает теперь вопрос, что это за болезнь, которая дает возможность, парализуя правую сторону, понимать то, что говорят, лишает возможности читать, лишает возможности говорить самостоятельно, в то же время сохраняя возможность повторять произносимые слова.

В нашем головном мозгу, как вы знаете, для речи, точно так же как и для движений наших членов, существуют определенные участки, центры, области; в частности, речевые центры находятся в левом полушарии головного мозга, причем, как вам известно, каждое полушарие головного мозга заведует функциями противоположной половины тела.

Развитие паралича конечностей шло у Владимира Ильича соответственно областям расположения двигательных центров в коре головного мозга; на поражение коры указывало и нарушение речи.

Значит, мы должны заключить, что у Владимира Ильича имелось поражение двигательной области левого полушария головного мозга, причем поражение обширное, так как центры ноги и руки занимают две верхние трети передней центральной извилины; но этим дело не ограничивается, так как было еще поражение речи. Когда мы говорим, мы производим известные движения языком, щеками, небом и т. д. Эти речевые движения зависят от работы заднего отдела третьей лобной извилины: если он цел — вы можете говорить вслух, если этот участок разрушен — человек не может произносить слов. Вначале Владимир Ильич не мог произносить слов, потом научился. Очевидно, участок этот был несколько затронут, но до известной степени восстановился; следовательно, мы должны к пораженной области присоединить часть и этого участка. Дальше, от целости височной области зависит понимание речи; если височная область будет разрушена, то вы будете слышать звуки, но не будете их понимать, то есть узнавать, оценивать их значение. Владимир Ильич не вполне понимал речь вначале, значит, частичное поражение височной области было, но в общем она была в удовлетворительном состоянии. Владимир Ильич мог повторять слова, то есть когда ему их произносили, то он их понимал и передавал на двигательные центры, ведающие речевыми движениями. Но в то же время он не мог самостоятельно говорить. Что это обозначает? Центр цел, но что-то неладное происходит: мыслит человек, думает, когда он что-нибудь хочет, он делает рукой жест, если его мысль угадали — он доволен, мысли его текут, а произнести слов не может. Значит, от той области, где возникают словесные впечатления и сохраняется память слов, проводники (идущие в виде пучков, которые можно сравнить с электрическими проводами) к другим речевым центрам прерваны, и вот получается, что из центра восприятия слов к двигательному речевому аппарату есть сообщение, а с областью запаса слов, которые держатся в памяти, сообщение прервано. Дальше: человек не может прочесть. Для чтения тоже существуют особые центры, поражение которых лишает человека возможности понимать читаемое. Он видит глазами, но прочесть не может. В этом центре, непосредственно прилегающем к заднему отделу первой височной извилины, тоже было поражение. Также определялось поражение на внутренней стороне левого полушария, — следовательно, поражение левого полушария было весьма обширным, а кроме того, были определенные указания, которые говорили за то, что в правом полушарии тоже должны быть небольшие гнезда поражения.

Болезнь постепенно отходила. Но около половины октября появились некоторые угрожающие симптомы, которые заставляли сильно задумываться. В то время Владимир Ильич настолько хорошо себя чувствовал, что иногда подолгу проводил время на воздухе: пользуясь хорошей погодой, он выезжал в автомобиле кататься в лес; брали с собой кресло и в нем возили больного по лужайкам; он дышал воздухом, отдыхал и возвращался домой. С половины октября начались легкие припадки в виде кратковременной потери сознания, которая продолжалась 15–20 секунд. Сначала они были редкими, раз в три-четыре недели, потом участились, причем был один припадок, который сопровождался судорогами. Это являлось указанием на то, что в коре мозга временно возникало состояние раздражения, которое бывает при этой болезни. 20 января Владимир Ильич испытывал общее недомогание, у него был плохой аппетит, вялое настроение, не было охоты заниматься; он был уложен в постель, была предписана легкая диета. Он показывал на свои глаза, очевидно, испытывая неприятное ощущение в глазах. Тогда из Москвы был приглашен глазной врач проф. Авербах, который исследовал его глаза. Исследование глаз имеет очень важное значение при болезнях мозга. Глаз тесно связан с мозгом, и застойные явления или недостаток крови в мозгу тотчас же выражаются изменением наполнения кровью глазного дна. Проф. Авербаха больной встретил очень приветливо и был доволен тем, что, когда исследовалось его зрение при помощи стенных таблиц, он мог самостоятельно называть вслух буквы, что доставляло ему большое удовольствие. Проф. Авербах самым тщательным образом исследовал состояние глазного дна и ничего болезненного там не обнаружил.

На следующий день это состояние вялости продолжалось, больной оставался в постели. Около 4 часов мы с проф. Ферстером (немецкий профессор из Бреславля, который был приглашен еще в марте 1922 года) пошли к Владимиру Ильичу посмотреть, в каком он состоянии. Мы навещали его утром, днем и вечером, по мере надобности. Выяснилось, что у больного появился аппетит, он захотел поесть; разрешено было дать ему бульон. В 6 часов недомогание усилилось, утратилось сознание, и появились судорожные движения в руках и ногах, особенно в правой стороне. Правые конечности были напряжены до того, что нельзя было согнуть ногу в колене, судороги были также и в левой стороне тела. Этот припадок сопровождался резким учащением дыхания и сердечной деятельности. Число дыханий поднялось до 36, а число сердечных сокращений достигло 120–130 в минуту, и появился один очень угрожающий симптом, который заключается в нарушении правильности дыхательного ритма (тип чейн-стокса); это мозговой тип дыхания, очень опасный, почти всегда указывающий на приближение рокового конца. Конечно, морфий, камфора и все, что могло понадобиться, было приготовлено. Через некоторое время дыхание выровнялось, число дыханий понизилось до 26, а пульс до 90 и был хорошего наполнения. В это время мы измерили температуру — термометр показал 42,3° — непрерывное судорожное состояние привело к такому резкому повышению температуры; ртуть поднялась настолько, что дальше в термометре не было места. Судорожное состояние начало ослабевать, и мы уже начали питать некоторую надежду, что припадок закончится благополучно, но ровно в 6 часов 50 минут вдруг наступил резкий прилив крови к лицу, лицо покраснело до багрового цвета, затем последовал глубокий вздох и моментальная смерть. Было применено искусственное дыхание, которое продолжалось 25 минут, но оно ни к каким положительным результатам не привело. Смерть наступила от паралича дыхания и сердца, центры которых находятся в продолговатом мозгу.

На следующий день было произведено бальзамирование тела Владимира Ильича. Бальзамирование производится введением в кровеносную систему, через аорту, дезинфицирующей жидкости, которая состоит из спирта, формалина и некоторых примесей.

Произведенное вслед за бальзамированием вскрытие обнаружило распространенное заболевание сосудов тела, именно артерий. Оно заключалось в развитии артериосклероза.

С возрастом развивается процесс отложения извести в стенках сосудов, которые утрачивают от этого свою эластичность. Но в пожилом возрасте это бывает в легкой степени, сильный склероз развивается уже в старческие годы, а Владимиру Ильичу было всего 53 года, следовательно, этот склероз был у него преждевременным, болезненным, и резче всего он оказался выраженным в сосудах головного мозга. Склероз сосудов выражается не только в том, что стенки плотнеют, он также уменьшает просвет сосудов, и, следовательно, кровь в меньшем количестве притекает к участкам тела. От отложения извести появляются шероховатости на внутренней гладкой поверхности сосудов, а раз там появляются шероховатости, — происходит свертывание крови, образуются свертки, и просвет сосуда суживается. Явления склероза сосудов были особенно резко выражены в мозгу. Одним из самых важных сосудов, питающих мозговые полушария, является артерия Сильвиевой ямки, и вот представьте себе, что закупоривается просвет артерии на уровне ее общего ствола, — тогда все, что питается этой артерией, страдает, начинается явление размягчения мозга; но склероз может захватывать отдельные веточки, тогда будут выпадать из работы отдельные участки мозга. У Владимира Ильича мы должны представить обширную закупорку ветвей, питающих участки, которые были у него поражены. Вскрытие показало, что в этой области была большая киста, то есть пузырь, наполненный жидкостью. Когда размягчается соответственный участок мозга, то погибающая нервная ткань заполняется соединительной, а то, что не заполняется ею, заполняется жидкостью. Поверхность кисты образуется оболочкой, которой покрыт весь мозг. Другие участки оказались просто размягченными.

Выяснилось, что питание правого полушария тоже было недостаточным. Общий ствол левой сонной артерии был до того закупорен, что можно было в просвет его пропустить только щетину. Через такой суженный просвет сосуда шла кровь для этого полушария. Артерия основания мозга, которая дает ветви для питания продолговатого мозга, оказалась тоже закупоренной настолько, что оставался просвет лишь в толщину булавки. Когда у Владимира Ильича развился тяжелый припадок, продолжавшийся 50 минут, сопровождавшийся сильным приливом крови к голове, то наступил момент, когда кровь не могла продвинуться дальше, питание продолговатого мозга прекратилось, и работа его выпала. Это и был момент паралича дыхания и сердца, вызвавшего смерть.

Естественно, возникает вопрос: почему у человека 53 лет, человека очень умеренной жизни, который не пил и не курил, развивается такой болезненный процесс. Ответ на этот вопрос мы находим в наследственности Владимира Ильича. Его отец умер как раз 53 лет тоже от склероза мозговых сосудов. Мать его, которая умерла значительно позже, под 70 лет, умерла тоже от склероза, но в этом возрасте склероз не удивителен. Наследственное предрасположение отразилось на сыне, у которого развился преждевременный склероз. В связи с этой предрасполагающей причиной целый ряд моментов, которые были в жизни покойного, обострили его болезненное расположение и способствовали развитию склероза; сюда относится усиленная и напряженная мозговая деятельность. А если вы вспомните различного рода потрясения и жизнь Владимира Ильича в сибирской ссылке, тяжелую революцию, во главе которой он стоял и которую вынес на своих плечах, то вы легко представите себе, сколько потрясающих моментов было у этого человека; сколько было чрезмерной, напряженной работы, которая способствовала усилению наследственного склероза. Вот как и чем объясняется его болезнь.

Мозг и сердце Владимира Ильича были переданы в музей имени Ленина на Дмитровке в Москве. Если будете в Москве, то я советую посетить этот музей. Там собрано все, касающееся Владимира Ильича, начиная с рождения и кончая смертью. Там имеются его детские портреты, рукописи, палатка, котелок — вещи, которые были в его распоряжении, когда он скрывался от властей в Финляндии, — одним словом все, что можно было собрать. Туда поступил и его мозг. Вес мозга оказался 1340 граммов, но это вес не полный, так как часть мозга была уничтожена болезнью; он ниже нормы. Средний вес человеческого мозга 1300–1400 граммов. Если себе представить здоровый мозг Владимира Ильича, то, принимая во внимание его сложение, в нем было, вероятно, около 1400 граммов, то есть несколько выше среднего. Здоровые отделы мозга были развиты очень хорошо, что указывает на мощный мозг. И вообще при той степени поражения, которая была, нужно удивляться, как его мозг работал в этом состоянии, и надо полагать, что другой больной на его месте уже давно был бы не таким, каким был Владимир Ильич во время своей тяжелой болезни.

Теперь я поделюсь с вами некоторыми впечатлениями от этого замечательного человека. Вы все много слышали о нем, читали и представляете себе, какая это выдающаяся личность; с политической стороны, как уже было сказано, я его характеризовать не буду, а коснусь некоторых черт, с которыми мне пришлось познакомиться во время его болезни. Надо сказать, что история болезни Владимира Ильича велась чрезвычайно тщательно. Она составила обширный том в 400 страниц. Там прослежено все заболевание не только по неделям, но по дням и даже по часам до мелких подробностей включительно. Насколько это был исключительно крупный политический и общественный деятель в жизни, настолько же он оказался необычайно терпеливым, необычайно крупным духовно человеком и в болезни, здраво и трезво смотревшим на свое болезненное состояние. Уже в начале болезни, когда тяжесть заболевания, может быть, еще не вполне отчетливо сознавалась некоторыми, он смотрел на свое будущее скептически, по крайней мере на утешения, которые ему подавали врачи, говоря, что все пройдет, вы поправитесь, он безнадежно махал рукой и говорил: "Нет, я чувствую, что это очень серьезно и вряд ли поправимо"; и убедился в этом, по-видимому, прочно, когда парализовалась рука. Он был очень внимателен к каждому, кто приходил к нему с помощью, и всегда до мелочей заботился о тех лицах, которым приходилось с ним соприкасаться. На свое болезненное состояние он продолжал смотреть скептически и в дальнейшем. Например, в то время, когда летом в Горках наступило улучшение, когда он начал ходить по лестнице, я говорил ему: "Владимир Ильич, посмотрите, ваше здоровье улучшается, вы ходите, гуляете, ездите кататься". Видимо, это было ему приятно, нельзя было оспаривать фактов; он улыбался в ответ и махал рукой, как бы говоря: "Непрочно это", так как было уже 2 периода обострения болезни. В смысле лечебных мероприятий, относясь внимательно к тому, что предписывали врачи, он больше ценил видимые, реальные меры. Он очень охотно подвергался массажу, очень охотно принимал ручные и общие ванны. Дело в том, что у него была контрактура парализованной руки (сгибательное положение), а теплые ванны ослабляли эту контрактуру и болезненность. Но разные внутренние средства он принимал менее охотно, не рассчитывая на то, что они принесут пользу. Он и в болезни был радушным хозяином, приветливо встречающим навещавших его лиц. Правда, частые посещения Владимира Ильича избегались, потому что излишние волнения, тревога и беспокойство могли принести вред его здоровью. Но когда такие посещения бывали — он оживлялся, принимал участие в беседе, знаками указывая, что его интересует, и очень заботливо относился к тем, кто приходил. Если кто-нибудь приезжал из Москвы — он показывал знаками, чтобы его накормили, напоили чаем и т. д. Я, например, помню один случай, который развеселил окружающих: несколько санитаров дежурили около него с начала болезни и до конца; это были студенты-медики Московского университета, и среди них один молодой врач. Однажды он приезжает из Москвы — это было днем. Обыкновенно между 4 и 5 часами пили чай. Владимир Ильич сидит в столовой вместе с Надеждой Константиновной. Я часто заходил к ним в эти часы… И вот приезжает молодой санитар. На столе чай, самовар и больше ничего. Владимир Ильич начинает обнаруживать беспокойство, что-то показывает, его не понимают. Санитар подходит и спрашивает: "Может быть, вас повезти в кресле?" Владимир Ильич кивает утвердительно. Садится в кресло, санитар его везет. Владимир Ильич знаками показывает, куда его везти; проезжает коридор, приемную комнату и подъезжает к буфету; показывает на его содержимое, заставляет вынуть все и принести на стол. Владимир Ильич становится веселым, оживленным, поддразнивает Надежду Константиновну за ее недогадливость и угощает всех присутствующих.

Чрезвычайно упорно, до мелочей аккуратно он занимался речевыми и письменными упражнениями. К Надежде Константиновне Владимир Ильич относился удивительно любовно и внимательно до последних дней. Она жертвовала для него всем. День проводился таким образом: утром, после прогулки, они занимались, около часу был обед, затем час на отдых. В это время Надежда Константиновна подготовляла материал для занятий с Владимиром Ильичом, от 2 до 3 часов. По ночам она спала тоже очень мало и подготовляла материал для следующего дня.

Владимир Ильич твердо знал, что Надежда Константиновна после обеда должна отдыхать в своей комнате; она же, шутя, говорила: "Это время — так называемое я сплю". Как-то приходим мы к Владимиру Ильичу, желая устроить ему ручную ванну. Владимир Ильич указывает осторожно на соседнюю дверь — Надежда Константиновна спит, шуметь нельзя… Приносят воду, наливают в сосуд, приходится двигаться по комнате, и все время Владимир Ильич следит, чтобы не было шума, все время улыбается и грозит пальцем, и когда все это было проделано без шума, он был доволен и благодарил нас. Помню, как-то утром, в сырой день он сидит на террасе. Входит Надежда Константиновна. Он смотрит, есть ли на ней галоши, и когда видит, что нет, то сейчас же отсылает ее обратно.

В своем жизненном обиходе он был очень прост. По своему расположению его квартира в Кремле была неважная, было мало света и воздуха… В Горках дом был великолепный, и здесь, пока он был тяжело болен и не мог распоряжаться собой, он лежал в большой комнате; но когда он оправился, то выбрал небольшую комнату в два окна и там жил до самой смерти. Он был необычайно скромен в своих потребностях, начиная от костюма и кончая едой. Каждое лишнее блюдо, которое ему приготовляли, иногда ввиду диетических соображений, встречал отрицательно и никаких индивидуальных забот о себе не любил. И диета, которую ему назначали, вызывала в нем отрицательное отношение, — исключением быть в этом отношении он не любил, признавая порядок, заведенный для всех.

Два роскошных, комфортабельных кресла, привезенных для него из Англии друзьями, стояли без употребления, и Владимир Ильич был, видимо, очень доволен, когда одно из этих кресел облюбовал себе большой белый… кот. Температура в его комнате поддерживалась в 12° R*, — более высокой температуры Владимир Ильич не любил.

Несколько слов об отношении к окружающим, к населению, к крестьянам. Когда Владимир Ильич выезжал на прогулку, он очень приветливо раскланивался со всеми, и нельзя не отметить, что население относилось к нему необыкновенно тепло и приветливо. Например, я не забуду такого случая: в Горках производились большие мелиоративные работы, улучшалась малярийная местность, прорывали дренажные канавы, и работало много землекопов из Калужской губернии. Как-то вечером Владимир Ильич поехал кататься с Марией Ильиничной в автомобиле на Каширский тракт. Я пошел пройтись. Спускаюсь с горы и вижу: навстречу едет автомобиль — Владимир

* Измерение температуры по шкале Реомюра (°R) соотносится со, шкалой Цельсия (°С) по формуле 0,8n° R = n° C, т. е. 12° R соответствует 15 °C. Ред.

Ильич возвращается обратно. В это время пересекают дорогу два крестьянина: один пожилой, другой молодой. Когда автомобиль поравнялся со мной, я раскланялся с сидевшими в нем, а автомобиль замедлил ход, потому что был как раз подъем в гору. В это время вижу, крестьяне остановились, молодой впился глазами во внутренность автомобиля, стоит и смотрит. Только что автомобиль прошел, он обращается ко мне, в голосе надежда и страх разочарования: "Скажите, это Ильич?" Я говорю: "Да, Ильич". Он просиял весь: "Ну, слава богу. В Москве бывал, видел разных, а никогда его не привелось видеть; счастлив теперь, что увидел его". И действительно, была искренняя радость в лице этого человека, и неподдельный страх, когда он боялся, что я отвечу: "Нет". Он думал, что он увидел Ильича, и вдруг бы его догадка оказалась неверной.

Простота его жизни была чрезвычайной, а отношение к окружающим в высшей степени любовное. Если человек живет в описанном болезненном состоянии, то вы можете себе представить, как это мучительно. Часто появлялась мысль о том, как развлечь больного. Ведь если его оставить со своими мыслями, то они направятся на волнующие вопросы — на политику, на мысль о болезни. Он героически переносил свою болезнь, настроение бывало хорошим, но временами он задумывался. Подойдете и видите, что он не с вами, где-то витает, не обращая внимания на окружающих; в эти моменты иногда вдруг на глазах Владимира Ильича появлялись слезы. Человеку было нелегко. Старались придумывать что-нибудь, привезли небольшой кинематограф из Москвы, показывали разные фильмы, но его, конечно, интересовали только фильмы, касающиеся фабричного быта, организации фабричной жизни и крестьянской. Но если показывали фильмы веселого содержания, он не смотрел на них.

На рождество была устроена елка для местных детей. Их собралось порядочно, дети играли, бегали, шумели. Владимир Ильич принимал очень живое участие в этом, сидя тут же. Возник вопрос, не утомился ли он, не мешают ли ему шум и беготня детей, но он показал, чтобы оставили детей в покое. Опять здесь видна забота о других и меньше всего о себе. До каких мелочей доходила у него заботливость о людях и внимание к ним, видно из следующего примера. Приехал к нему один старый товарищ. Владимир Ильич был очень доволен, очень оживленно беседовал с ним; потом выяснилось, что тот захватил с собой маленькую дочку. Тогда Владимир Ильич выискивает маленькие кукольные туфельки, — надо сказать, что ему присылали различные кустарные изделия, — и вот он вспомнил о них, отыскал и передал для маленькой девочки.

Когда пришел трагический конец Владимира Ильича, то весть об этом тотчас же разнеслась, и дом, в котором жил Ленин, наполнился людьми.

Круглые сутки ходило окрестное население поклониться телу покойного. Когда тело перевозили из Горок в Москву, то вся дорога до станции (версты 2 ^) была одной сплошной процессией. Я уже не говорю о Москве, вы все читали об этом. Когда тело Владимира Ильича уже увезли из Горок — началось длительное паломничество из окрестностей: люди шли посмотреть дом, в котором он жил, комнату, в которой он умер. То, что происходило в Москве, вы знаете. Я только укажу на одно: в Колонном зале, где было выставлено тело, сплошной вереницей шли люди круглые сутки, а дефилирующая делегация мимо гроба, который был выставлен на Красной площади, проходила, по-видимому, больше суток.

Несколько времени тому назад, будучи в Москве, я посетил Мавзолей Ленина — покойный лежит и выглядит так, как если бы он умер накануне.

Вот как окончилась жизнь этого замечательного человека. Его болезнь — это была величайшая трагедия, очень тяжелая трагедия. Это был человек необыкновенного ума, ума аналитического, который мог разбираться не только в окружающих, но и в самом себе. Я сказал, как он относился к своей болезни: он понимал ее тяжесть. И вы представляете себе положение такого человека, который всего достигал своей упорной деятельностью, своим словом, которое все ценили на вес золота — его партийные товарищи, члены правительства, для которых слово Ленина было законом, — и вдруг этот человек лишился способности говорить. И ведь это продолжалось не неделю, не две, а много месяцев — с марта 1922 года, в течение 11 месяцев продолжалось такое состояние, — глубокая трагедия, которую он переносил с поразительным спокойствием, с поразительным терпением. Это был человек исключительного внутреннего достоинства и человек титанического ума. Недаром его идеи так широко распространились, недаром его сочинениями так интересуются, читают, толкуют, в них стараются найти указания на дальнейшее. И этого человека не стало. Но я думаю, что мы имеем полное основание сказать: "Умер Владимир Ильич Ульянов, но остался жить Ленин", имя и личность которого переходят в историю.

Наша искра, 1925. № 1(13). Январь. С. 9—23.

Н. А. СЕМАШКО

ЧТО ДАЛО ВСКРЫТИЕ ТЕЛА ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА

Посмертное вскрытие всегда является экзаменом для лечащих врачей. Все клиницисты обыкновенно побаиваются вскрытия, которое обнаруживает въявь то, что раньше только предполагалось; патологоанатома обыкновенно называют судьей, "суперарбитром" клиницистов.

Вскрытие тела Владимира Ильича подтвердило в точности те предположения, которые делали врачи при жизни, разве только с одной поправкой: болезненный процесс пошел гораздо дальше, чем предполагалось раньше.

Основой болезни Владимира Ильича считали затвердение стенок сосудов (артериосклероз). Вскрытие подтвердило, что это была основная причина болезни и смерти Владимира Ильича. Основная артерия, которая питает примерно % всего мозга, — "внутренняя сонная артерия" (art. carotis interna) при самом входе в череп оказалась настолько затверделой, что стенки ее при поперечном перерезе не спадались, значительно закрывали просвет, а в некоторых местах настолько были пропитаны известью, что пинцетом ударяли по ним, как по кости.

Если уже основная артерия, при самом своем выходе в череп, так изменилась, то становится понятным, каково было питание всего мозга и каково было состояние других мозговых артерий, ее веточек: они тоже были поражены, одни больше, другие меньше. Например, отдельные веточки артерий, питающие особенно важные центры движения, речи, в левом полушарии оказались настолько измененными, что представляли собою не трубочки, а шнурки: стенки настолько утолстились, что закрыли совсем просвет. Перебирали каждую артерию, которую клиницисты предполагали измененной, и находили ее или совсем не пропускавшей кровь, или едва пропускавшей.

На всем левом полушарии мозга оказались кисты, то есть размягченные

участки мозга; закупоренные сосуды не доставляли к этим участкам крови, питание их нарушалось, происходило размягчение и распадение мозговой ткани.

Такая же киста констатирована была и в правом полушарии.

Склероз обнаружен был и в некоторых других органах: в нисходящей части аорты, на клапанах сердца, отчасти в печени; но степень развития склероза этих органов не могла идти ни в какое сравнение с развитием склероза в артериях мозга; в мозгу он пошел гораздо дальше, вплоть до обызвествления сосудов.

Отчего получился этот склероз?

Прежде всего, почву для него подготовила наследственность: отец Владимира Ильича погиб тоже от склероза и примерно в возрасте Владимира Ильича; мать хотя и дожила до глубокой старости, но тоже болела склерозом. Таким образом, почва для заболевания (ибо наклонность к склерозу передается по наследству) была подготовлена.

Но гораздо большую роль сыграли не наследственные, а "приобретенные" причины: склероз поразил прежде всего мозг, то есть тот орган, который выполнял самую напряженную работу за всю жизнь Владимира Ильича; болезнь поражает обыкновенно "наиболее уязвимое место" (locus minoris resistentiae), таким "уязвимым" местом у Владимира Ильича был головной мозг: он постоянно был в напряженной работе, он систематически переутомлялся, вся напряженная деятельность и все волнения ударяли прежде всего по мозгу.

Самый характер склероза определен в протоколе вскрытия как "Abnut- zungs-sklerose", то есть склероз изнашивания, отработки, использования сосудов.

Этим констатированием протокол кладет конец всем предположениям (да и болтовне), которые делались при жизни Владимира Ильича у нас и за границей относительно характера заболевания. Характер артериосклероза теперь ясен и запечатлен в протоколе: "Abnutzungssklerose".

Отсюда же понятна и безуспешность лечения: никто не может восстановить эластичности стенки сосудов, особенно если она дошла уже до степени обызвествления, до каменного состояния; не пять и не десять лет, очевидно, этим болел Владимир Ильич, не обращая должного внимания в начале болезни, когда ее легче было задержать, если не устранить. И когда артерии, одна за другой, отказывались работать, превращаясь в шнурки, нельзя было ничего поделать — они "отработались", "износились", "использовались", претерпели Abnutzung. С такими сосудами мозга жить нельзя. И все клиницисты во время вскрытия удивлялись лишь силе интеллекта Владимира Ильича, который мог с такими поражениями мозга, с западающим левым полушарием, читать газеты, интересоваться событиями, организовывать охоту и т. д. "Другие пациенты, — говорили врачи, — с такими поражениями

мозга бывают совершенно неспособны ни к какой умственной работе".

Кровоизлияние в "четверохолмие", которое послужило ближайшей причиной смерти, является, таким образом, не больше как каплей, переполнившей расстройство кровообращения в головном мозгу, толчком, нарушившим и без того неустойчивое равновесие. Кровяное напряжение в мозгу достигло крайней степени, и излившаяся из лопнувшего (опять-таки вследствие перерождения стенок) сосуда кровь привела к непосредственному смертельному исходу.

Таким образом, вскрытие тела Владимира Ильича констатировало "Ab- nutzungs-sklerose" как основную причину болезни и смерти; оно показало, что нечеловеческая умственная работа, жизнь в постоянных волнениях и непрерывном беспокойстве привели нашего вождя к преждевременной смерти.

Вождь железной когорты.

Памяти Ильича-Ленина.

Воспоминания, статьи, стихотворения.

М.; Ростов-на-Дону, 1924. С. 6–7.

Н. Ф. МЕЛЬНИКОВ-РАЗВЕДЕНКОВ

О МЕХАНИЗМЕ ПРОИСХОЖДЕНИЯ АНАТОМИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ МОЗГА В. И. ЛЕНИНА

День 21 января 1924 года будет отмечен в истории как бесконечно печальный день, в который трудящиеся мира потеряли в лице В. И. Ленина вождя и друга, творца и вдохновителя первой на земном шаре советской революции, потеряли самоотверженного борца за интересы пролетариата. Теперь, когда наступила физическая смерть В. И. Ленина, выдающегося ученого и мыслителя, мы, его современники и участники в советском строительстве, считаем долгом почтить память защитника обездоленных изучением найденных при вскрытии его тела изменений в мозге и сделаем это на основании новейших данных науки, которую В. И. Ленин ценил и ставил высоко.

Для изучения мы сосредоточим внимание на выяснении происхождения перерождения в сосудах его мозга с точки зрения физической коллоидальной химии, с одной стороны, корреляции, соотношения внутренней секреции и вегетативной нервной системы, с другой стороны.

Не отрицая наследственного предрасположения к артериосклерозу у Ленина, отец и мать которого страдали этим недугом, — мы ограничимся истолкованием влияния и связи паратипических, приобретенных особенностей жизни и деятельности В. И. Ленина на различие склероза артерий в том самом мозгу, где зарождались беспримерные в истории человечества гениальные мысли и откуда исходили потрясшие весь мир волевые импульсы. Как предполагают наблюдавшие Ленина врачи, при аутопсии был найден первичный склероз сосудов, так называемый склероз от изнашивания, вызвавший вторично в мозгу размягчение и кровоизлияние. Остальные органы оказались в относительной исправности и могли бы еще послужить, если бы не глубокие изменения в сосудах мозга. Судя по данным вскрытия тела В. И. Ленина, ни о каком другом характере изменений сосудов не может быть и речи, кроме свойственных перерождению их и склерозу, который развивается при преждевременном или старческом изнашивании их. Оно-то и повело к тому, что в момент вскрытия мозг предстал перед присутствовавшими на нем врачами в обезображенном виде, с рубцами, извратившими очертания наиболее благородных в функциональном отношении извилин его.

Первичный склероз сосудов вызвал вторично в мозгу большие разрушения. Краса его — извилины — запали; пострадало серое и белое вещество, окраска изменилась в оранжевую; образовались кисты и очаги размягчения. Дивно художественная картина строения мозга оказалась нарушенной болезненным процессом. Жуткое чувство охватывает, когда читаешь протокол с длинным перечислением в нем изменений почти во всех долях обоих полушарий, преимущественно в левом, там, где заложены центры речи и иннервации правой половины тела. Разрушения в мозгу настолько обширны, что уму непостижимо, как можно было жить с ними. Интерес к изучению мозга Ленина нарастает при мысли, что это мозг гениального человека.

Обратимся к препарату и выслушаем скорбную повесть о том, как его мозг за полтора года из могучего постепенно дошел до состояния анатомического препарата 21 января 1924 года.

Послушаем, что говорит наука патологии о механизме происхождения изменений в мозгу В. И. Ленина.

"Закономерная деятельность, — говорит венский ученый Бауэр, — определенного физиологического механизма обеспечивается: 1) работой самого непосредственно работающего органа;.2) работой нервной системы; 3) регулирующей деятельностью эндокринного аппарата".

По Бауэру, в этом заключается принцип второго обеспечения и только правильное представление и правильная оценка этого согласованного сотрудничества непосредственно работающего органа с нервной и гормональной регуляцией делают возможным понимание болезненного процесса в организме В. И. Ленина. Из трех упомянутых факторов у Ленина преобладал первый, автохтонная работа мозга: волевые импульсы (стальная воля) и гениальные мысли зарождались, выковывались в головном мозгу. Ленинская конституция была "церебральная", и мозг был у него развит чрезвычайно. Колоссальное напряжение ума, его феноменальная производительность сопровождались чрезмерной выработкой мозговых гормонов, их перепроизводством. А повышенная до крайности деятельность мозговых клеток вызывала интенсивный обмен в них. Два других фактора: вегетативная нервная и гормональная системы — не успевали за мозгом, отставали от него. От этого правильное отношение между ними, корреляция, нарушалось и питание подсобной соединительной ткани страдало. Отработанных клеточно-мозговых шлаков накапливалось непропорционально много, и они засаривали соединительнотканную систему, предназначенную для питания мозга. Последняя является посредницей между мозговой клеткой и кровью. Основное ее вещество и волокна представляют коллоидное вещество, способное изменять диффузионно пропускные свойства, набухать, активизировать поверхностное напряжение и, превращаясь в гель, подвергаться ожирению и обызвествлению. У Ленина в этом отношении дело далеко было от нормы. Его жизнь, полная забот, риска, труда, лишений, его многогранная деятельность, поставившая его на пьедестал мирового колосса, в ряд великих людей, потребовавшая сверхчеловеческого напряжения воли, ума и сердца, вся духовная жизнь вождя мирового пролетариата и выдающегося уче- ного-экономиста сосредоточилась на ограниченной территории головного мозга весом 1340 граммов. В нем умственная жизнь, энергия била могучим фонтаном и клокотала, как в горниле. Мозг Ленина работал иногда бурным порывом. Такая работа его, функциональная, должна была сопровождаться весьма живым обменом веществ, требовать усиленного притока питательного материала из крови, вызывать функциональную артериальную гиперемию и усиленную работу артерий. И наоборот. Продукты обратного метаморфоза, клеточные шлаки, скоплявшиеся в громадном количестве, отводились из мозговых клеток в лимфу через опять-таки соединительную ткань, имеющую коллоидальное строение. Функциональный ацидоз был повышен, а клейдающие волокна, как известно, отличаются кислотособирательными свойствами.

При условии ленинской жизни "внеклеточное", коллоидальное вещество соединительной ткани медленно превращалось из мягкой, богатой водой сильно диспергированной молодой студени в твердый, бедный водой гель. Параллельно с этим менялись и физические и химические свойства: плотность увеличивалась, эластичность уменьшалась, диффузионнопропускная способность падала, сопротивляемость щелочам повышалась. Измененная соединительная ткань представляла слабую коллоидальную защиту для насыщения известковых растворов, вследствие чего создавалось предрасположение к образованию осадков в стенках артерий и кальцинации.

Такова в общих чертах рабочая гипотеза объяснения механизма происхождения перерождения артерий у В. И. Ленина так, как она нам представляется, соответственно его жизни и деятельности.

И действительно, равного Ленину еще не было. По образованию классик 80-х годов и юрист. Блестящие способности. В гимназии только по "логике"

— 4, а остальные — 5. Золотая гимназическая медаль. И вот скромный симбирский гимназист В. И. Ульянов силой своего гениального мозга превращается в Ленина, мировую величину, мирового деятеля.

Не мирное и безболезненное житие, а бурная революционная деятельность влекла его к себе. Ученик гениального К. Маркса превзошел учителя осуществлением социальной революции. Отныне его имя сделалось популярным и в хижине индуса, и в юрте эскимоса, и в кибитке кочевника. Все это достигнуто им тяжким путем сверхчеловеческого напряжения воли и ума. Бессмертный дух Ленина воплотился в человеческом теле, правда, на редкость крепком и здоровом, но все же смертном. Между ними оказалось несоответствие: телесная оболочка не выдержала духовного напряжения.

Мозг вышел победителем, но служебная, подсобная, соединительная ткань в нем оказалась несостоятельной, откуда липоидное перерождение, склероз, обызвествление, ломкость, сужение сосудов, — размягчение и кровоизлияние в мозгу. Стройность, гармония, закономерность действия мозгового аппарата были нарушены в физическом отношении, принцип "тройного обеспечения" Бауэра не выдержал. Аутохтонная работа мозга задавила вегетативную и гормональную. Не выдержала соединительная ткань, работавшая до отказа, не выдержали артерии, орошавшие кровью мозг Ленина. Более всего пострадало левое полушарие с центром речи. И это станет понятным, если указать на манеру Ленина писать быстро, много, бурно, иногда ураганным темпом, в тюрьме, в ссылке, и все правой рукой: 20 томов, более 260 названий. И еще понятнее сделается, если вспомним его манеру думать и действовать: его кропотливый, молекулярный, гистологический, групповой метод статистики, с одной стороны, и, наоборот, его гигантские синтетические скачки, с другой стороны.

У великой могилы. М., 1924. С. 581–582.

УВЕКОВЕЧЕНИЕ ПАМЯТИ ЛЕНИНА

26 июля в Кремле состоялось заседание комиссии по увековечению памяти Владимира Ильича.

Перед заседанием комиссия в составе т. Дзержинского, Енукидзе, Красина, Ворошилова, Аванесова, Бонч-Бруевича, а также наркомздрава Семашко, проф. Воробьева, Шабадаша, Карузина, Розанова, Журавлева, Замковского, Савельева и комендантов Кремля тт. Петерсона и Беленького посетила Мавзолей тов. Ленина.

Комиссия произвела детальный осмотр тела Владимира Ильича, покоящегося в закрытом стеклянном гробу. Владимир Ильич выглядит так же, как и в день смерти. Это блестящий результат работы, произведенной под руководством проф. Воробьева. Затем комиссия открыла свое заседание под председательством тов. Дзержинского в Кремле, в зале заседаний Президиума ЦИК СССР.

С обстоятельным докладом о бальзамировке тела Ильича выступил проф. Воробьев. Примененные им новейшие способы сохранения на длительный период тела Владимира Ильича вполне удались.

Комиссия экспертов в составе профессоров: Мельникова-Разведенкова, Тонкова и Яцута, ознакомившись с протокольным материалом по делу о бальзамировке тела Владимира Ильича и изучив в течение 22–26 июля вид и состояние его после бальзамировки, пришла к единому заключению, что произведенная профессором Воробьевым работа, основанная на прочных научных основаниях, дает право рассчитывать на продолжительное, в течение ряда десятилетий, сохранение тела Владимира Ильича в состоянии, позволяющем обозрение его в закрытом стеклянном гробу, при соблюдении необходимых условий в отношении влажности и температуры.

Другая комиссия, в составе наркомздрава тов. Семашко, проф. Розанова и доктора Савельева, в присутствии экспертов — профессоров Мельникова- Разведенкова, Тонкова и других, 24 июля также произвела осмотр тела Владимира Ильича. Комиссия эта признала, что благодаря произведенной под руководством проф. Воробьева бальзамировке общее состояние тела Владимира Ильича приближается в значительной мере к виду недавно умершего.

Заслушав доклад проф. Воробьева и акты вышеозначенных комиссий, комиссия ЦИК СССР по увековечению памяти Владимира Ильича Ленина постановила:

1. Возложить периодический осмотр тела Ульянова-Ленина на комиссию в составе профессоров Воробьева и Збарского под общим наблюдением комиссии ЦИК СССР.

2. Поручить профессорам Воробьеву и Збарскому: а) составить подробное описание всей произведенной работы и всех результатов, обнаружившихся при операции с телом, с тем чтобы это подробное описание было передано в Институт имени тов. Ленина; б) составить популярное издание методов, примененных для бальзамирования тела Ульянова-Ленина, с кратким историческим введением относительно бальзамирования вообще, для широкого распространения; в) опубликовать научные статьи и работы, в связи с бальзамировкой тела, в тех изданиях, какие они найдут уместными для научных целей.

Все оригинальные записи, чертежи и рисунки и т. д., относящиеся к бальзамировке тела Владимира Ильича, подлежат представлению в Институт тов. Ленина, через председателя комиссии ЦИК по увековечению памяти Ульянова-Ленина. Затем состоялось чествование проф. Воробьева (Харьков), награжденного званием заслуженного профессора.

Харьковский коммунист, 1924, 27. VII, № 171.

ТЕЛО ЛЕНИНА СОХРАНЕНО НА РЯД ДЕСЯТИЛЕТИЙ

Беседа с заслуженным профессором В. П. Воробьевым История вопроса

— История нашего участия в бальзамировке тела тов. Ленина, — сказал Владимир Петрович, — такова. Прочитав в газетах описание первой бальзамировки, произведенной проф. Абрикосовым, я высказал мнение в частной беседе с тов. Жуком, что примененный метод сохранит тело тов. Ленина на очень короткий срок. На его вопрос, есть ли другие способы длительного сохранения тела, я ответил, что таковые есть и что все зависит от того состояния, в котором находится в настоящее время тело.

Тов. Жук предложил немедленно сообщить об этом через тов. Затонского в Москву, на что я, зная величайшую трудность дела, необходимость выполнения целого ряда условий и не осмеливаясь приняться за эту работу, ответил категорическим отказом. Т. Жук, однако, без моего ведома известил об этом тов. Затонского, который послал телеграмму тов. Енукидзе с предложением вызвать меня в Москву.

Еще до получения ответа целый ряд лиц приходил ко мне, убеждал меня переменить свое решение. Мотивы их подействовали на меня, и я сообщил тов. Жуку о своем согласии переехать при условии, если я получу от московского анатома проф. Карузина телеграмму, что тело тов. Ленина находится в таком состоянии, что вторичная бальзамировка является возможной.

До получения известий от Карузина пришла, однако, телеграмма от тов. Енукидзе с предложением немедленно отбыть в Москву. После переговоров с тт. Затонским и Гуревичем я прибыл в Москву вместе с моим помощником доктором Шабадашем и ассистентом кафедры проф. Браунштейна офтальмологом Замковским.

Первые заседания и предложения

Немедля мы были приняты тов. Красиным, затем тов. Семашко. Вместе с последним мы поверхностно осмотрели тело тов. Ленина. На состоявшемся

вслед за тем у тов. Семашко заседании я указал на наличность идущих процессов высыхания и на необходимость принятия ряда мер, из которых одни являлись паллиативными, а другие мерами радикальными.

Одновременно выяснилось, что о радикальных мерах идут большие споры и что наибольшие шансы имеет способ замораживания с постройкой ряда холодильных камер и камер для поддержания низкой температуры. Затем в ряде заседаний под председательством тт. Молотова, Дзержинского и Красина мое предложение не было поддержано большинством, в силу чего я вернулся обратно в Харьков.

Разрешение вопроса

Спустя 3–4 дня в Харьков прибыл тов. Красин, посетил устроенный мной наш учебный музей, осмотрел ряд препаратов с сохранением кожи и предложил мне, по поручению председателя комиссии по увековечению памяти Ленина т. Дзержинского, вновь выехать в Москву. Так состоялась наша вторичная поездка.

Оказалось, что за этот период было решено поручить мне бальзамирование и приняты все поставленные мной условия, которые касались: 4месячного срока бальзамирования, допуска к производству бальзамирования только лиц, мной указанных, и обязанности представить после окончания бальзамировки тело Ленина в том виде, в каком оно находилось при начале моих работ. Работать мы начали 26 марта, и вся наша работа протекала под наблюдением комиссии, составленной из проф. Розанова, проф. Вейсброда и тов. Красина.

Обстановка вопроса и участники

Дело бальзамировки для длительного сохранения тела — весьма трудное, требующее целого ряда технических приспособлений, материальных средств и, конечно, прежде всего абсолютного душевного покоя, так как в каждый момент работы приходилось оценивать ряд явлений, анализировать их, придумывать ряд технических приемов, немедленно изготовлять ряд аппаратов, приборов и т. д.

Мои помощники длительной работы при кафедре были идеально подготовлены к такому труду. Голоса наши были как бы спеты. Всякое распоряжение, даже простое движение, понималось сразу. Неоценимую услугу оказывал нам проф. Збарский, ученик крупнейшего химика Баха, своими анализами химических процессов и физических явлений. Неоднократно советы в трудные моменты давались самим Бахом. Некоторые процессы анализировались крупным физиологом-химиком профессором Неубергом, гостившим временно в Москве. Нельзя не отметить особо внимательнопредупредительного отношения главного лица в этом деле т. Дзержинского, его помощника т. Беленького и коменданта Кремля т. Петерсона. Повторяю, только при этих условиях возможно было произвести трудную работу, при абсолютной напряженности мыслей, при страшном напряжении нервов, при сознании той ответственности, которая легла бы на нас при возможности какой-либо случайности.

Первые успехи

Каждый день приносил новые успехи, каждый день завоевывал доверие к нашей работе у наблюдавших за ней лиц. Уверенность в правильности предпринимаемых нами мер основывалась на опыте ряда ученых, на ряде наших работ при приготовлении в течение долгих лет многих препаратов, а также на том, что все приемы, применяемые к телу Ленина, ранее контролировались на отдельных частях различных препаратов, взятых нами в анатомическом театре Московского университета. Работа шла днем и ночью. Наблюдения проводились непрерывно всеми ее участниками. Время, необходимое на ход и завершение одного процесса, тратилось на обсуждение максимально рациональных последующих приемов.

В мае мы имели возможность показать результаты нашей работы XIII съезду партии, а в июне — членам V конгресса Коминтерна. Большим утешением для нас были слова, произнесенные братом т. Ленина. В ответ на мой вопрос: "Как т. Ленин выглядит?" — он ответил: "Я ничего не могу сказать, я сильно взволнован. Он лежит таким, каким я видел его тотчас после смерти…"

Целый ряд анатомов предлагал свои услуги и свое участие в бальзамировке. Нам нужна была консультация, в силу чего в середине бальзамировки был приглашен много проработавший в этом деле профессор Воронежского университета Иосифов, а также в конце бальзамировки была собрана комиссия из профессоров анатомии Ленинградской военно-медицинской академии Тонкова, Ростовского университета — Яцуты и известного патологоанатома, автора способа сохранения препаратов с нормальной окраской Мельникова-

Разведенкова.

20 июля, по окончании нашей работы, комиссия экспертов приступила к детальному осмотру тела т. Ленина, определила характер разных тканей: мышц, жира, кожи, состояние полостей и даже, что для нас являлось непредвиденным, особыми методами определила пропитанность бальзамирующими веществами костяка.

Научное обоснование бальзамировки

Идея, лежащая в самом процессе бальзамировки, была следующая: каждый кирпичик постройки — клетка тела тов. Ленина должна быть пропитана невысыхающими веществами, которые притягивали бы влагу из окружающего воздуха. Такими веществами являлись глицерин и уксуснокислый калий; глицерин никогда не высыхает, уксуснокислый калий особенно жадно притягивает влагу. Поэтому клетка, пропитанная этими веществами, никогда не может ни загнить, так как глицерин хорошо консервирует, ни высохнуть, если в окружающей среде будет находиться некоторое количество влаги. Процесс пропитывания клеток, из которых построены ткани, а значит, и тело, — процесс медленный. Вот почему нам необходим был четырехмесячный срок.

При помощи методов, выработанных мной в анатомическом институте, о которых говорить здесь не место, высохшие участки кожи были восстановлены до цвета и характера свежей кожи, и, таким образом, все тело оказалось пробальзамированным совершенно равномерно. Тело сохранится на ряд десятилетий

С мнением комиссии, наблюдавшей за ходом работ, с мнением экспертов мы познакомились в последнем заключительном заседании под председательством т. Дзержинского. Отказавшись отвечать на вопрос, сколько времени может лежать набальзамированное тело т. Ленина, я с моими коллегами искренне обрадовался, заслушав мнение компетентных экспертов, что бальзамировка сохранит тело на ряд десятилетий.

Харьковский коммунист, 1924, 1. VIII, № 175. КАК БАЛЬЗАМИРОВАЛИ ТЕЛО В. И. ЛЕНИНА

На расширенном пленуме коллегии Наркомпроса и научного комитета было заслушано сообщение профессора Воробьева о бальзамировке тела В. И. Ленина.

В последнее время, говорит тов. Воробьев, харьковским профессором Мельниковым-Разведенковым разработан новый способ бальзамировки трупов — сохранение тел не в жидкости, а в полувлажном состоянии. При этом способе достигается полное сохранение нормальной прижизненной окраски кожи. Первая бальзамировка тела Владимира Ильича была произведена великолепно. Профессору Абрикосову было поручено сохранить тело Владимира Ильича на 6 дней, тело же пролежало около месяца. После нашего приезда в Москву нами был установлен ряд изменений, которые произошли в теле Ленина. Эти изменения шли по двум направлениям: во-первых, шло естественное разложение тела, и, во-вторых, сухая мумификация — высыхание тела. Процесс высыхания коснулся некоторых частей головы и лица. Мы бальзамировали тело двумя способами: способом профессора Мельникова-Разведенкова и моим. Высохшие части подвергались сначала действию простой воды, потом воды, смешанной со слабым раствором уксусной кислоты, и затем обработке перекисью водорода. Это последнее химическое соединение выделяет, разлагаясь, водород, который взбу- чивает всю клетчатку и дает возможность действовать на ткани солям калия- ацетикума и глицерина.

Смысл всей бальзамировки заключается в том, чтобы клетки тела были пропитаны бальзамирующими веществами. Когда мы внимательно осмотрели тело Владимира Ильича, то оказалось, что оно было вскрыто: сосудистые трубки были перерезаны и не годились для нашей работы. Поэтому нам пришлось прибегнуть к окалыванию, а затем к широким разрезам, посредством чего бальзамирующие вещества получили доступ к самым отдаленным участкам тела. Концентрация жидкостей в тканях непрерывно увеличивалась. Мы продолжали вводить в тело спирты, формалины, глицерины, в которых был растворен калий-ацетикум. Содержание глицерина было доведено до 66 %.

В результате бальзамировки мы добились полного уничтожения пергаментных пятен, а ткани кожи тела Ленина теперь совершенно не отличаются ни по своему цвету, ни по своей консистенции от тканей нормальных. Процесс бальзамировки сделал то, что сейчас абсолютно все клетки тела Владимира Ильича пропитаны глицерином и калий-ацетикумом. Калий-ацетикум — очень гигроскопическая соль, притягивающая влагу из воздуха. Поэтому тело может высохнуть только тогда, когда влаги совершенно не будет. В целях поддержания влажности воздуха тело Владимира Ильича будет заключено, по проекту тов. Красина, в стеклянный гроб, стоящий на стеклянной плите и покрытый стеклянным колпаком. Пространство внутри гроба сообщается с внешним миром только посредством двух отверстий, закрытых герметическими резиновыми пробками, соединенными с термометром и гигрометром. Насыщенность этого пространства влагой в настоящее время равна 92 % по гигрометру.

По убеждению экспертов и по мнению бальзамировавших, тело Владимира Ильича может сохраняться неопределенно долгое время. Пробальза- мированы не только все клетки, но и костяк. Жидкость проникала даже до самого костного мозга.

Коллегия Наркомпроса выразила тов. Воробьеву и участникам бальзамировки докторам Шабадашу, Журавлеву и Замковскому благодарность за их труды, благодаря которым трудящиеся массы мира получат возможность видеть облик величайшего вождя мировой революции. Наркомпрос отмечает, что в стенах харьковского анатомического института, несмотря на тяжелые материальные условия, непрерывно течет научная мысль и вырабатываются талантливые работники. Наркомпрос заявляет, что им будут приняты меры к тому, чтобы институт нормальной анатомии, директором которого состоит заслуженный профессор В. П. Воробьев, мог широко, свободно и плодотворно продолжать творческую работу.

Харьковский коммунист, 1924, 12. VIII, № 183

Из Патологоанатомического кабинета Кубанского мединститута.

Прозектор В. В. ЛАУЭР

О СПОСОБАХ, ПРИМЕНЕННЫХ ПРИ БАЛЬЗАМИРОВАНИИ ТЕЛА В. И. ЛЕНИНА

Прошел год после смерти В. И. Ленина, тело его, набальзамированное харьк. проф. В. П. Воробьевым и выставленное в Мавзолее для обозрения в закрытом стеклянном гробу, сохраняется прекрасно.

В основу бальзамирования тела В. И. Ленина был положен метод проф. Н. Ф. Мельникова-Разведенкова, открытый им в 1895 г., и приготовленные 30 лет тому назад руками нашего юбиляра препараты хранятся до сих пор в патологоанатомических музеях Москвы и Харькова. Эта давность достаточно гарантирует прочность сохранения препаратов по этому методу.

По мнению экспертов, "произведенные проф. В. П. Воробьевым работы базируются на прочных научных основаниях, дающих право рассчитывать на продолжительное сохранение тела Ленина".

Особенной заслугой проф. В. П. Воробьева является открытие и разработка им, на основании точных научных данных, способа уничтожать посмертные пергаментные пятна на коже при помощи уксусной кислоты с последующей обработкой перекисью водорода.

Консервирование целого тела по методу профессора Н. Ф. Мельникова- Разведенкова с видоизменением проф. В. П. Воробьева, примененным последним к телу В. И. Ленина, является, по нашему мнению, новой эрой в деле бальзамирования на научных основаниях.

"Кубанский научно-медицинский вестник", т. 4, 1924.

Д-р мед. Н. Ф. МЕЛЬНИКОВ-РАЗВЕДЕНКОВ,

хранитель анатомо-патологического музея Московского университета.

НОВЫЙ СПОСОБ ПРИГОТОВЛЕНИЯ АНАТОМИЧЕСКИХ ПРЕПАРАТОВ *

Принципиальная сторона предложенного мною способа приготовления анатомических препаратов уже описана в краткой заметке о приготовлении анатомо-патологических препаратов, напечатанной в 1-й книжке "Медицинского обозрения" за текущий год… В настоящее время техническая сторона этого нового способа консервирования разработана настолько, что возможно приступить к более подробному, более систематическому описанию процесса приготовления препаратов…

Формалин, предложенный в 1893 году В1иш'ом, скоро нашел себе применение для консервирования анатомических препаратов. Растворы его в воде дешевле спирта, между тем в сравнении с последним формалин является лучшей консервирующей средой, так как он не так быстро обесцвечивает препараты. Все

* Статья приведена с сокращениями.

таки в водных растворах формалина органы животных теряют свою окраску вследствие того, что гемоглобин крови разрушается или, по крайней мере, переходит в соединение, имеющее другую окраску. К достоинствам формалина как консервирующей жидкости принадлежит свойство его фиксировать тканевые элементы, вследствие чего консервированные в нем препараты годны для микроскопического исследования…

Таким образом, из многочисленного ряда всевозможных способов трудно было выбрать хотя бы один, который удовлетворял бы основному требованию консервирования, заключающемуся в том, что препараты должны сохранять свою первоначальную окраску. Только применение для сохранения препаратов формалина с последующей обработкой их спиртом и уксуснокислым калием дало возможность разрешить удовлетворительно основную задачу консервирования анатомических препаратов.

Первые мои опыты с применением формалина для сохранения анатомопатологических препаратов начаты еще в конце 1893 года…

Из формалина препараты переносятся непосредственно в спирт, лучше 95 %-ный, хотя можно пользоваться и менее крепким спиртом. В течение уже первых минут обнаруживается действие спирта на окраску препаратов, обработанных чистым формалином. Они приобретают окраску, значительно приближающуюся к той, которую имели до погружения в формалин. Особенно ясно выступают мельчайшие веточки сосудов, содержащие кровь. Цветовые оттенки в окраске препаратов сохраняются хорошо. Спирт проявляет и фиксирует ее довольно прочно.

Приблизительно через 6–8 часов препарат переносится из спирта в раствор уксуснокислого калия с глицерином (aquae destil. 100,0; glycer. 60,0; ka- lii acet. 30,0). При этом можно руководиться следующими соображениями. В формалине препараты приобретают большую плотность и увеличиваются в объеме приблизительно на 40 %. Спирт, напротив, сильно уменьшает объем препаратов; от спирта ткани сморщиваются. Необходимо обращать внимание на эти факторы и, сообразно с обстоятельствами, пользоваться ими так, чтобы органы при окончательной их обработке сохраняли свой первоначальный объем и в то же время делались бы плотными. Достигнуть этого удается повторным перенесением препарата из спирта в глицерин с уксуснокислым калием и обратно. Надо следить за препаратом в спирте, чтобы вовремя заметить сморщивание его, перенести в жидкость с уксуснокислым калием, в которой препарат сохраняет свою форму. Таким образом, маневрируя, если можно так выразиться, между этими двумя жидкостями, спиртом и уксуснокислым калием, можно достигнуть того, что ткань органа уплотняется окончательно и не изменяет своей формы под влиянием спирта.

Действие спирта — уплотняющее и фиксирующее тканевые элементы, благодаря чему получаются препараты, годные для микроскопического исследования. Вместе с этим спирт, как выше упоминалось, фиксирует и окраску препаратов. При обработке препарата формалином и спиртом получается стойкое соединение гемоглобина, имеющее окраску крови, усиливающуюся затем от уксуснокислого калия при перенесении препаратов в его раствор. Глицерин и уксуснокислый калий мацерируют ткани, делают их по лупрозрачными, просвечивающими, в чем заключается недостаток консервирующих жидкостей, в состав которых входит глицерин. При вышеуказанном порядке обработки нежелательное действие глицерина и уксуснокислого калия парализуется спиртом. Под влиянием формалина и спирта препараты приобретают такую плотность, что могут оставаться потом долго без изменения в жидкости, состоящей из воды, глицерина и уксуснокислого калия. Если случилось бы каким-нибудь образом, что препараты начали поддаваться действию глицерина с уксуснокислым калием, то стоит только перенести их в спирт на некоторое время — тогда препараты снова делаются годными для хранения в жидкости.

Лучше сохранять препараты в растворе уксуснокислого калия в воде с прибавлением глицерина. Эта жидкость усиливает интенсивность окраски, оставаясь совершенно прозрачной и бесцветной, если препарат обработан формалином и спиртом удовлетворительно. Первые порции этой жидкости, в которую препараты переносятся из спирта, немного буреют. Но когда препарат полежит в такой побуревшей жидкости 2–3 недели, можно тогда перенести его в чистую жидкость, которая при таких условиях может оставаться бесцветной неопределенно долгое время…

Приготовленные препараты можно сохранять или в жидкости, или в желатине. Лучшей средой можно пока считать, кроме спирта, жидкость, содержащую уксуснокислый калий и глицерин. Прежде наши препараты оставались в смеси из 60 % глицерина и 40 % уксуснокислого калия, которая стоит сравнительно дорого. Опыт показал, что можно изменить состав, приготовлять 20 %-ный раствор уксуснокислого калия и прибавлять около 5 % глицерина. В такой смеси хорошо консервированные

препараты не изменяют своего цвета…

Предлагаемый способ приготовления препаратов имеет мало общего с прежними шаблонными способами. Он состоит в обработке препаратов химически чистыми реактивами, но не смесью их, а каждым отдельно, причем они применяются в известной последовательности. Этот способ не похож на способ Виккерсгеймера, предложившего для консервирования одну жидкость, сложный состав которой был приведен в начале этой статьи. Особенность его заключается в том, что первоначальная окраска сначала изменяется от действия одного реактива, а потом восстанавливается под влиянием других реактивов. От действия формалина, спирта и уксуснокислого калия в препаратах происходят цветовые реакции, как в пробирках. Гемоглобин в тканях переходит при этом в новые соединения, стойко удерживающие окраску крови. Изменения цвета препаратов сводятся к изменениям цвета крови. Если анемичная кожа с подкожножирным слоем, в котором также нет крови, обрабатывается чистым формалином, то последний остается совершенно бесцветным. Препарат также не окрашивается. Препараты же, богатые кровью, сами окрашиваются в аспидный цвет и окрашивают формалин в зеленовато-голубой цвет. При погружении препаратов из формалина в спирт на поверхности последнего долгое время выделяются пузырьки газа. Все это указывает на то, что при обработке препаратов образуются новые химические соединения гемоглобина или его производных. Чтобы, объяснить процесс с химической стороны, необходимы специальные химические исследования.

В заключение остается сказать, что все органы и ткани человеческого тела возможно консервировать по предлагаемому способу…

Прошло почти полгода со времени приготовления наших первых анатомических препаратов, и они остаются до сих пор без изменения. Можно надеяться, что они еще долго будут сохранять вид свежих препаратов.

Москва, 20 февраля 1896 г.

Медицинское обозрение, 1896. Т. XLV. № 5. Отдел III. С. 472–493.

Абрамов А. С. У Кремлевской стены. 7-е изд. М., 1987.

Богданов А. П., Богданов Г. П. Долг памяти. М., 1990.

БСЭ. 2-е изд. Т. 4. М., 1950. С. 175.

В дни скорби. М., 1924.

Воспоминания медиков о В. И. Ленине. М., 1969.

Воспоминания о В. И. Ленине. Т. 1, 2, 3, 4, 5. М., 1979. Т. 8, 1991.

Дневники дежурных секретарей В. И. Ленина // Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 483.

Збарский Б. И. Мавзолей Ленина. М., 1946.

Збарский И. Б., Николаев П. Г. Б. И. Збарский. М., 1990.

Как бальзамировали тело В. И. Ленина // Харьковский коммунист. 1924. 12 августа. № 18

Котырев А. Н. Мавзолей В. И. Ленина. М., 1970.

Крупская Н. К. Воспоминания о В. И. Ленине. 3-е изд. М., 1968.

Лауэр В. В. О способах, примененных при бальзамировании тела В. И. Ленина // Кубанский науч. — мед. вестник. 1924. Т. 4.

Ленин В. И. Биография. Т. 1, 2. М., 1987.

Ленин В. И. Биографическая хроника. М., 1979, 1980, 1982. Т. 10, И, 12.

Лопухин Ю. М. Болезнь и смерть В. И. Ленина // Гласность. 1990. 18 октября. Мельников-Разведенков Н. Ф. Новый способ приготовления анатомических препаратов // Мед. обозрение. 1896. Т. 45. № 5. С. 472–493.

Мельников-Разведенков Н. Про науковi способи перманентного збереження тша В. I. Ленина // Укр. мед. арх. 1930. Т. 5. № 2. С. 148–150.

227

Новоминский А. Н., Попов В. Н. В. П. Воробьев. Киев, 1980.

Петровский Б. В. Ранение и болезнь В. И. Ленина // Правда. 1990. 26 ноября.

Последние письма и статьи В. И. Ленина // Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 343–406.

Розанов В. Н. Из воспоминаний о Владимире Ильиче // Воспоминания о В. И. Ленине. М., 1925. Кн. III. С. 121–136.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 44.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 16.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 14, 16, 18а.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 52.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 22.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 42.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 52.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. Зс. Д. 6.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 86.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. Зс. Д. 9.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 3с. Д. 10.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 14, 16, 18а.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Д. 4.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Ед. хр. 56.

РЦХИДНИ. Ф. 16. Оп. 2с. Ед. хр. 57.

РЦХИДНИ. Ф. 4. Оп. 1. Ед. хр. 99.

Семашко Н. А. Что дало вскрытие тела Владимира Ильича // Известия, 25 марта 1924 г. Тело Ленина сохранено на ряд десятилетий // Харьковский коммунист. 1924. 1 августа.

№ 175.

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М., 1924.

Увековечение памяти Ленина // Харьковский коммунист. 1924. 27 июля. № 171.

Ульянов Д. И. Воспоминания о Владимире Ильиче. М., 1964.

Ульянова М. И. О Владимире Ильиче (последние годы жизни) // Известия ЦК КПСС.

1991.№ 1, 2, 3, 4.

Фотиева Л. А. Из жизни В. И. Ленина. М., 1967. С. 71—117.

Melnikov-Raswedenkov N. Uber die wissenschaftlichen Verfahren zur permanenten Erhaltung

der Leiche von W. I. Lenin // Укр. мед. арх. 1930. Т. 5. № 2. С. 150–152.

Fisher L. The life of Lenin N. Y., Harper and Row, 1964. P. 103.

Henschen I. D. Lenins sjukdom och dod. // Sydsvenska medicinhistoriska… 8 (1978). S. 197—

203.

Payne R. The life and death of Lenin. N. Y., Simon and Schuster, 1964. P. 672.

Абрикосов Алексей Иванович (1875–1955) — патологоанатом, академик, зав. кафедрой патол. анатомии 1-го Московского медицинского института, директор НИИ нормальной и патологической морфологии — 35, 44, 47, 48, 56, 67, 68, 69, 75, 77, 78, 95, 114, 116, 122, 123, 125,211,217.

Аванесов Варлаам Александрович (1884–1930) — деятель Советского государства, с 1920

— один из руководителей ВЧК, НК РКИ, ВСНХ — 22, 209.

Авербах Михаил Иосифович (1872–1944) — врач-офтальмолог, академик. Принимал участие в лечении Ленина. Один из организаторов Государственного офтальмологического института им. Гельмгольца (1935 г.) — 19, 174, 175, 187, 188.

Авцын Александр Павлович (1908–1993) — патолог и нейроморфолог, директор Института морфо-логии человека (с 1961 г.) —5, 51, 127.

Арманд Инесса (Елизавета Федоровна) (1874–1920) — деятель Коммунистической партии, с 1909 по 1917 г. в эмиграции, соратник Ленина. После революции член Московского окружного комитета партии, председатель Московского губсовнархоза, зав. женотдела ЦК партии — 29, 31.

Арманд Инна Александровна (1898–1971) — дочь И. Ф. Арманд, в 1921–1923 гг. работала в аппарате Исполкома Коминтерна, в 1923–1930 гг. — сотрудник полпредства СССР в Германии — 31, 66.

Барон Михаил Аркадьевич (1904–1974) — гистолог, член-корр. РАМН, зав. каф. гистологии 1-го Московского медицинского института — 116, 124, 127.

Бах Алексей Николаевич (1857–1946) — участник революционного движения в России, народоволец. Биохимик, академик. С 1918 г. — директор Физико-химического института в Москве — 71, 72, 214.

Белякова Таисия Михайловна (1893) — медсестра, в 1923 г. и начале 1924 г. участвовала в лечении В. И. Ленина — 134.

Богданов Петр Алексеевич (1882–1939) — деятель Советского государства, инженер, председатель ВСНХ России (1921–1925). В 1937 — репрессирован — 83.

Боголепов Николай Николаевич (р. 1933) — нейрогистолог, директор НИИ Мозга РАМН, член-корр. РАМН — 51.

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955) — деятель Советского государства. После Октябрьской революции до ноября 1920 г. — управляющий делами СНК РСФСР. Позднее на хозяйственной, издательской и научной работе — 44, 67, 209.

Борхардт Ю. (1868–1948) — немецкий экстраординарный профессор университета, хирург, доктор медицины, тайный медицинский советник, директор хирургического отделения больницы Моабит в Германии. В 1933 г. эмигрировал из Германии, умер в Аргентине

— 14.

Боткин Сергей Петрович (1832–1889) — врач-терапевт, с 1861 г. — профессор кафедры терапии Медико-хирургической академии в Петербурге, лейб-медик царского двора Александра II — 18.

Бумке О. (1877–1950) — профессор, психиатр, работал в Мюнхене, Лейпциге — 39.

Бунак Виктор Валерианович (1891–1979) — антрополог, директор Института антропологии и зав. кафедрой МГУ — 48, 56.

Бурденко Николай Нилович (1876–1946) — академик, главный хирург Советской армии (1941–1946), директор Института нейрохирургии (1934) — 116, 122, 123, 125.

Бухарин Николай Иванович (1888–1938) — деятель Коммунистической партии и Советского государства. После Октябрьской революции (до 1929 г.) — ответственный редактор газеты "Правда", с 1919 по 1924 г. — кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б), член Президиума Исполкома Коминтерна. В 1937 г. репрессирован. Расстрелян — 24–27, 31,91, 152, 156.

Варга Евгений Самуилович (1879–1964) — экономист, академик — 13.

Вейсброд Борис Соломонович (1874–1942) — хирург. В 1918 г. — один из первых врачей, оказавших помощь раненому Ленину. С 1922 г. — главный врач 2-й Градской больницы в Москве — 48, 75–77, 87, 94, 97, 101, 135, 144, 214.

Воробьев Владимир Петрович (1876–1937) — анатом, зав. кафедрой анатомии Харьковского университета (с 1918 г.), автор "Атласа анатомии человека" в 5 томах. В 1924 г. бальзамировал тело Ленина. Академик АН УССР — 5, 6, 64, 69–71, 73–75, 77, 80–88, 93—101, 103–114, 131, 132, 209–211, 217, 219, 220, 222.

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) — деятель Коммунистической партии и Советского государства. В гражданскую войну — командующий и член РВС ряда армий и фронтов. С 1925 г. — нарком по военным и морским делам. Член Политбюро ЦК ВКП(б) с 1926 по 1952 г., затем Президиума ЦК КПСС — 35, 44, 209.

Геншен С. Е. (1847–1930) — шведский профессор, специалист в области заболеваний мозга — 39.

Гетье Федор Александрович (1863–1938) — врач-терапевт, главный врач Басманной, затем основатель и первый главный врач Солдатенковской больницы (ныне им. С. П. Боткина). Главный врач санатория "Химки". Лечащий врач Н. К. Крупской и В. И. Ленина — 11, 16–18, 22, 41, 48, 150.

Горький Максим (Пешков Алексей Максимович) (1868–1936) — писатель — 143.

Гращенков Николай Иванович (1901–1965) — невролог, академик АМН, 1-й зам. наркома здравоохранения СССР (1937–1939) —116.

Даршкевич Ливерий Осипович (1858–1925) — врач-невропатолог, профессор — 11, 12, 15.

Дебов Сергей Сергеевич (1919–1995) — биохимик, академик РАМН, директор НИИ Лаборатории при Мавзолее Ленина (1967–1995) — 5, 127.

Дёшин Александр Александрович (1869–1945) — анатом, с 1917 г. профессор второго МГУ (с 1930 г. — 2-й Московский медицинский институт) — 48, 56, 67, 68, 75, 77, 80, 81, 114, 116.

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) — деятель Коммунистической партии и Советского государства. После революции — председатель ВЧК (с 1922 г. — ГПУ, ОГПУ), нарком внутренних дел (1919–1923), с 1924 г. — председатель ВСНХ СССР

— 44, 63, 66, 75, 77, 83–85, 87, 91, 92, 95, 96, 101, 105, 106, 209, 213, 214, 217.

Енукидзе Авель Сафронович (1877–1937) — деятель Коммунистической партии и Советского государства, с 1918 г. — секретарь Президиума ВЦИК, с 1922 по 1935 г. — секретарь Президиума ЦИК СССР. Репрессирован в 1937 г. Расстрелян — 70, 75, 106, 107, 209, 212.

Ерманский О. А. (Коган) (1886–1941) — социал-демократ, меньшевик, в 1918 г. — член ЦК партии меньшевиков. С 1921 г. на научной работе — 22.

Затонский Владимир Петрович (1888–1938) — в 1918 г. — председатель ВУЦИК, с 1925 г.

— секретарь ЦК, с 1927 г. — председатель ЦКК КП(б)У, нарком просвещения Украины. Репрессирован. Расстрелян — 70, 212.

Збарский Борис Ильич (1885–1954) — биохимик, академик АМН, зав. кафедрой биохимии 1-го Московского медицинского института, участник бальзамирования тела В. И. Ленина

— 5, 6, 63, 64, 68–75, 81–86, 88, 91, 92, 94–98, 100–124, 126, 210, 214.

Збарский Илья Борисович (р. 1913) — биохимик, академик

РАМН, работал в Мавзолее с 1934 по 1952 г. — 114, 119.

Зиновьев (Радомысльский) Григорий Евсеевич (1883–1936) — деятель Коммунистической партии и Советского государства. После революции член Политбюро ЦК партии, председатель Исполкома Коминтерна, председатель Петроградского Совета. В 1934 г. исключен из партии, арестован. В 1936 г. расстрелян — 26, 27, 29, 150.

Иванов Георгий Федорович (1893–1956) — анатом, зав. кафедрой анатомии 1-го Московского медицинского института — 114.

Иосифов Гордей Максимович (1870–1933) — профессор анатомии, зав. кафедрой Томского и Воронежского медицинских институтов — 104, 215.

Калинин Михаил Иванович (1875–1946) — деятель Коммунистической партии и Советского государства, с 1919 г. — председатель ВЦИК, с 1922 г. — председатель ЦИК СССР, с 1938 г. — председатель Президиума Верховного Совета СССР, с 1926 г. — член Политбюро ЦК партии — 66.

Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (1883–1936) — деятель Коммунистической партии и Советского государства. После Октябрьской революции председатель Московского Совета (1918–1926), заместитель Председателя СНК (1923–1926), член Политбюро ЦК ВКП(б) (1919–1926). В 1935 г. арестован, в 1936 г. — расстрелян — 25, 26, 29.

Карпов Лев Яковлевич (1879–1921) — организатор Физико-химического института (1918)

— 71, 72.

Карузин Петр Иванович (1864–1939) — зав. кафедрой анатомии 1-го Московского медицинского института — 74, 75, 88, 107, 116, 209, 212.

Клемперер Г. (1865–1946) — немецкий врач-терапевт, профессор — 11, 13, 39, 151. Кожевников А. М. — старший врач-невропатолог нервного отделения Александровской (ныне им. Н. А. Семашко) больницы — 12, 17, 19, 20, 30, 40, 41, 55, 134, 158, 165, 166. Крамер Василий Васильевич (1876–1935) — врач-невропатолог, профессор, консультант Лечсанупра Кремля — 12, 16–18, 22, 30, 40, 41, 55, 134, 151, 166.

Красин Леонид Борисович (1870–1926) — деятель Коммунистической партии и Советского государства. С 1920 г. — нарком внешней торговли, одновременно полпред и торгпред в Великобритании (в 1924 — во Франции) — 67–69, 73, 75–79, 81–87, 91, 92, 101, 106, 209, 212–214, 219.

Крупская Надежда Константиновна (1869–1939) — общественный деятель, жена В. И. Ленина. После Октябрьской

революции — член коллегии Наркомата просвещения, с ноября 1920 г. — председатель Главполитпросвета, с 1929 г. — зам. наркома просвещения РСФСР — 15, 29–32, 66, 91, 102–103, 134, 136–138, 140, 141, 143, 144, 149, 154, 156–162, 168, 169–172, 174–176, 182–184, 194, 195.

Лаврентьев Борис Иннокентьевич (1892–1944) — гистолог, член-корр. АН (1939), зав. кафедрой 2-го Московского медицинского института (1934–1944) — 116.

Левин Лев Григорьевич (1870–1938) — врач-терапевт. Репрессирован — 16, 135, 146.

Лурье Зиновий Львович — невропатолог, профессор, консультант IV Главного управления Министерства здравоохранения — 60.

Мардашев Сергей Руфович (1906–1974) — биохимик, академик АМН СССР, зав. кафедрой 1-го Московского медицинского института, директор НИИ Лаборатории при Мавзолее Ленина (1952–1962) — 5, 100, 116, 119, 121, 126. Мельников Константин Степанович (1890–1974) — архитектор, автор проекта первого саркофага В. И. Ленина — 85, 101.

Мельников-Разведенков Николай Федотович (1866–1937) — патологоанатом, действительный член Академии наук Украины. В 1920–1925 гг. — ректор Кубанского медицинского института. В 1896 г. разработал способ бальзамирования, примененный Воробьевым и Збарским при баль-замировании тела В. И. Ленина — 93, 99, 104–106, 110, 131, 132, 203, 210, 216–218, 220, 222.

Меркуров Сергей Дмитриевич (1881–1952) — скульптор, действительный член Академии художеств СССР — 44.

Минаков Петр Андреевич (1865–1931) — судебный медик, профессор, с 1900 г. зав. кафедрой судебной медицины Московского университета — 99.

Минковский О. (1858–1931) — немецкий врач-терапевт, основоположник учения о диабете, работал в Бреслау (Бреславль) — 39.

Митерев Георгий Андреевич (1900–1977) — с 1939 по 1947 г. нарком (министр) здравоохранения СССР, профессор, зав. кафедрой гигиены 1-го Московского медицинского института — 118, 123, 125.

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890–1986) — деятель Коммунистической партии и Советского государства, в 1921–1930 гг. — секретарь ЦК ВКП(б), в 1930–1941 гг. — председатель СНК СССР, с 1941 г. — зам. председателя, в 1942–1957 гг. — первый зам. председателя СНК (СМ) СССР — 106, 115, 116, 213.

Нонне М. (1861–1959) — немецкий невропатолог из Гамбурга — 39.

Обух Владимир Александрович (1870–1934) — врач-гигиенист. С 1919 г. — заведующий Московским гор. отделом здравоохранения. Профессор, лечащий врач В. И. Ленина. Инициатор создания (1923) Института гигиены труда и профессиональных заболеваний — 48, 134.

Орбели Леон Абгарович (1882–1958) — физиолог, академик АМН, начальник кафедры ВМА (1925–1950), вице-президент АН СССР (1942–1946) — 123, 125.

Осипов Виктор Петрович (1871–1947) — психиатр, академик АМН, с 1915 г. — начальник кафедры ВМА, директор Гос. института мозга им. Бехтерева в Санкт-Петербурге (1929–1947) — 32, 48, 135, 175–177.

Очкин Алексей Дмитриевич (1886–1952) — профессор-хирург. С 1910 г. работал в Солдатенковской больнице (ныне им. С. П. Боткина), заведовал кафедрой хирургии Центрального института усовершенствования врачей — 14, 135.

Петрашева Мария Макаровна — медсестра, ухаживала за В. И. Лениным во время болезни

— 21, 158.

Преображенский Евгений Алексеевич (1886–1937) — деятель Коммунистической партии и Советского государства, в 1920–1921 гг. — член и секретарь ЦК РКП(б), затем председатель финансового комитета ЦК и СНК, председатель Главпрофобра Наркомпроса. Исключался из партии (в 1927, 1933, 1936 гг.). Репрессирован. Расстрелян — 31, 156.

Пятаков Георгий Леонидович (1890–1937) — деятель Коммунистической партии и Советского государства. В 1922 г. — заместитель председателя Госплана РСФСР, зам. наркома тяжелой промышленности. В 1936 г. исключен из партии, репрессирован. Расстрелян — 24, 26, 27, 157.

Розанов Владимир Николаевич (1872–1934) — хирург, с 1910 г. — заведующий хирургическим отделением Солдатенковской больницы (ныне им. С. П. Боткина) — 13, 14, 48, 59, 75, 76, 87, 94, 97, 105, 114, 138–140, 172, 173, 209, 210, 214.

Россолимо Григорий Иванович (1860–1928) — невропатолог, с 1917 г. — заведующий кафедрой в 1-м МГУ, директор клиники и Неврологического института — 17–19, 21, 56, 151.

Рукавишников Владимир Александрович — фельдшер, участник лечения В. И. Ленина в 1923–1924 гг. — 168.

Рыков Алексей Иванович (1881–1938) — деятель Коммунистической партии и Со-

ветского государства, член Политбюро ЦК партии (1922–1930). В 1918–1921 и 1923–1924 гг. — председатель ВСНХ, в 1924–1930 гг. — председатель Совнаркома СССР. Репрессирован. Расстрелян — 27.

Саркисов Семен Александрович (1895–1971) — нейроморфолог и нейрофизиолог, академик РАМН, директор НИИ Мозга АМН (1938–1968) — 56.

Семашко Николай Александрович (1874–1949) — с 1918 по 1930 г. — народный комиссар здравоохранения РСФСР — 12, 17, 35, 38, 40, 48, 49, 54, 70, 74, 105, 106, 135, 146, 148, 153, 154, 200, 209, 210, 212, 213.

Сперанский Алексей Дмитриевич (1887/88—1961) — патофизиолог, академик АМН, директор Института общей и экспериментальной патологии АМН (1945–1955) — 116, 122, 123, 125.

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878–1953) — в 1917–1922 гг. — нарком по делам национальностей. С 1922 г. — Генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии (до 1925 г. — РСДРП(б), затем до 1952 г. — ВКП(б), с 1941 г. также председатель СНК, Совета

министров СССР. В 20-х годах в ходе борьбы за лидерство в партии и государстве, используя партаппарат и политические интриги, возглавил партию и установил в стране режим личной власти — 20, 25–30, 64, 66, 106, 115, 127.

Струков Анатолий Иванович (1901–1988) — патологоанатом, академик РАМН, зав. кафедрой 1-го Московского медицинского института (1953–1972) — 51.

Террачини Умберто (1895–1983) — один из основателей и руководителей компартии Италии (1921). В 1921–1924 гг. — член ИККИ — 66.

Тонков Владимир Николаевич (1872–1954) — анатом. С 1917 по 1925 г. — начальник Военно-медицинской академии — 104, 108, 210, 215.

Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) — деятель Коммунистической партии и Советского государства, наркоминдел (1917–1918), нарком по военным делам (1918–1925), председатель Реввоенсовета Республики. Член ЦК (1917–1927) и Политбюро (1917, 1919–1926) ЦК партии. В 1927 г. исключен из партии. В 1929 г. выслан из СССР, убит в Мексике агентом НКВД — 18, 26, 27.

Ульянов Дмитрий Ильич (1874–1943) — младший брат В. И. Ленина, врач. С 1921 г. работал в Наркомате здравоохранения — 21, 102, 103, 164.

Ульянова (Елизарова-Ульянова) Анна Ильинична (1864–1935)

— старшая сестра Ленина. После Февральской революции член бюро ЦК РСДРП(б), секретарь газеты "Правда". В 1918–1921 гг. работала в Наркомсобесе, Наркомпросе, на научной работе — 19.

Ульянова Мария Ильинична (1878–1937) — сестра Ленина. С 1917 по 1929 гг. — член редколлегии и ответственный секретарь газеты "Правда" — 10, 11, 20, 29, 134, 138, 139, 140, 142–144, 149, 152, 154, 156, 157, 159–161, 163, 167, 168, 170, 172–176, 182, 196.

Уншлихт Иосиф Станиславович (1879–1938) — деятель Коммунистической партии и Советского государства. С 1918 г. на ответственной военной и хозяйственной работе (нарком по военным делам Литовско-Белорусской ССР, зам. председателя ВЧК, ГПУ, член Реввоенсовета Республики и др.). Репрессирован. Расстрелян — 23.

Федоров Лев Николаевич (1891–1952) — физиолог, академик АМН, директор Всесоюзного института экспериментальной медицины — 114.

Федосеев Николай Евграфович (1869–1898) — один из первых российских марксистов. Переписывался с В. И. Лениным. Погиб в ссылке — 24.

Фёрстер О. (1873–1941) — немецкий невропатолог, психиатр и нейрохирург, работал в Бреслау (Бреславль) — 11, 13, 19–22, 31, 32, 39–41, 48, 53, 135, 146, 151, 153, 157, 158, 162, 175, 176, 188.

Фотиева Лидия Александровна (1881–1975) — с 1918 г. секретарь Совнаркома, СТО и секретарь Ленина — 135.

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) — с 1918 по 1930 г. — нарком иностранных дел, член ЦК партии в 1925–1930 гг. — 14.

Шор Георгий Владимирович (1872–1948) — патологоанатом, профессор 1-го Ленинградского медицинского института — 78–81, 93.

Штрюмпель А. (1853–1925) — глава немецкой школы невропатологов, крупный специалист по нейросифилису — 39, 40,51.

Щусев Алексей Викторович (1873–1949) — архитектор, автор многих проектов в Москве, в том числе Мавзолея В. И. Ленина (1924–1930) — 65, 100, 113, 116.

Ярославский (Губельман) Емельян Михайлович (1878–1943) — историк и публицист, академик. С 1918 по 1943 г. — на партийной работе — 24.

Яцута Константин Захарович (1876–1953) — анатом, зав. кафедрой анатомии 2-го Петербургского (1915–1916), затем Ростовского медицинского институтов — 210, 215.

Предисловие 3

Глава 1. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ 7

Болезнь 10

Завещание 25

Кончина 29

Глава 2. ЧЕМ ЖЕ БОЛЕЛ ЛЕНИН? 33

Диагностические потемки 37

Аутопсия. Временное бальзамирование 44

Атеросклероз 49

Мозг Ленина 55

Роковая пуля Фанни Каплан 58

Глава 3. ПОСЛЕ СМЕРТИ ЛЕНИНА 61

Похороны 64

Проект Красина 67

Знаменательная встреча 68

В. П. Воробьев и Б. И. Збарский 70

Мартовские дискуссии 73

Последние дискуссии 77

Теперь или никогда 81

Глава 4. БАЛЬЗАМИРОВАНИЕ 89

Работа в склепе 92

Генеральная репетиция 101

Работа продолжается 103

Звездные часы Воробьева и Збарского 104