…Сколько дней уже моросит этот дождь? Мир объят тишиной и исполнен очарования. Достаю любимые тушечницу и кисть, но, как ни ломаю голову, придумать ничего не могу. Подражать старинным историям — занятие для неискушённых; но что я, презренный обитатель лесов, могу поведать о собственной жизни? Преданья давно минувших веков и дней нынешних ввели в заблуждение многих; и сам я, признаться, отдав им дань, морочил головы людям, не зная, сколь лживы эти истории. Но что из того? Всё равно одни будут выдумывать сказки, другие — внимать им, принимая за сущую правду. А посему и я стану писать, покуда моросит этот весенний дождь…

В уезде Убара провинции Сэтцу с незапамятных дней стояло селенье Унаго-га-ока. Немало семей в том селенье принадлежало к роду Сабаэ.

Большею частью люди в Унаго-га-оке промышляли винокурением, но среди прочих выделялся достатком дом человека по имени Госодзи. Каждую осень неслись из его винокурни над волнами морскими громкие песни рушивших рис работников, приводя в изумление всех богов.

Был у Госодзи сын, Годзо. Годзо нисколько не походил на родного отца; с малых лет он отличался таким благородством и утончённостью манер, что впору столичному кавалеру. Кистью Годзо овладел в совершенстве; он с прилежностью постигал искусство сложения стихотворений танка и читал китайские сочинения, а стрелы, пущенные его рукою, били без промаха птиц на лету.

Под нежной внешностью Годзо таилось храброе сердце. Он стремился делать добро и был неизменно почтителен и учтив, помогая бедным и страждущим, чем умел. Все в селенье любили юношу и почтительно величали его Буддой, а батюшку Годзо за сварливый и буйный нрав окрестили Чёртовым Содзи.

К Годзо частенько захаживали гости насладиться приятной беседой, но никто никогда не отваживался заглянуть к Госодзи, жившему в том же доме. Тот, впав в неистовый гнев, собственноручно сделал на главных воротах надпись: «Пожаловавшим без дела чаю не подают!» — и неусыпно следил за исполнением своей воли.

В том же селенье жил ещё один человек из рода Сабаэ — некий Мотосукэ. Судьба отвернулась от него, и дела семьи пришли в упадок. Правда, у Мотосукэ оставался небольшой участок земли, которую он обрабатывал собственными руками, киркой и мотыгой, однако ему с трудом удавалось прокормить мать и сестру. Мать его была женщина нестарая и день-деньской хлопотала по дому, ткала, пряла — словом, трудилась, не жалея себя.

Сестру Мотосукэ звали Мунэ. Девушка славилась отменною красотой и прилежностью: она усердно помогала по хозяйству, разводила огонь в очаге, готовила пищу, а вечерами, усевшись подле матери у огонька, читала старинные книги и упражнялась в искусстве владения кистью. И Мотосукэ и Годзо принадлежали к одному и тому же роду Сабаэ, а потому Годзо был частым гостем в доме Мунэ; та же, не смущаясь, нередко просила у него наставлений в ученье. И вот случилось так, что они полюбили друг друга всем сердцем и поклялись в вечной верности.

Мать и брат Мунэ с молчаливым благоволением отнеслись к их союзу.

В том же селенье жил старый лекарь по имени Юкиэ. «Мунэ и Годзо просто созданы друг для друга», — решил он и, переговорив с родными Мунэ, отправился к Госодзи.

— Соловей, — сказал он, — вьёт гнездо в ветвях благоухающей сливы. Он не может жить в ином месте. Мунэ — прекрасная пара для твоего сына. Конечно, она небогата, но брат её — весьма достойный, трудолюбивый юноша.

Чёртов Содзи расхохотался.

— В моём доме, — с насмешкой ответствовал он, — обитает сам бог богатства. Вряд ли ему придётся по вкусу, если тут поселится нищенка. Убирайся отсюда, да поживее. Эй, слуги! Выметите-ка за ним, от дурного глаза!

Услыхав такое, лекарь поспешил унести ноги, и с той поры никто уж не осмеливался предлагать услуги в посредничестве.

Узнав о случившемся, Годзо сказал:

— Что ж, пусть родные мои против нашего брака. Всё равно мы любим друг друга, так что положитесь во всём на меня. — И продолжал навещать Мунэ.

Старый Госодзи пришёл в неистовство.

— Видно, сам бог нищеты вселился в тебя, коли ты пожелал связать себя словом с этой жалкою оборванкой, вопреки моей родительской воле! Даже думать забудь об этом! А ослушаешься — вон из дома в чём есть — я не дам тебе ни гроша. Или не сказано в твоих книгах о грехе сыновней непочтительности?

Ярость его была столь велика, что мать Годзо обеспокоилась.

— Негоже тебе навлекать на себя родительский гнев. Одумайся, где ты тогда приклонишь свою голову? Не ходи больше в дом к этим людям, — пеняла она сыну, а вечером увела Годзо на свою половину, попросив почитать ей вслух, и не отпускала его от себя ни на шаг.

Годзо больше не приходил, но Мунэ не роптала, утешаясь воспоминаниями о том, как он был нежен с нею. Она не вставала с постели, и вскоре лёгкое недомогание переросло в болезнь. Мунэ отказывалась от пищи и проводила все дни в затворничестве, совсем не выходя из своей комнаты.

Мотосукэ по юношеской беспечности не принимал случившееся близко к сердцу, мать же, видя, как день ото дня бледнеет и тает Мунэ, как тёмные тени сгущаются у неё под глазами, догадалась, что это — любовная лихорадка. Снадобья здесь не помогут, решила она, и умолила Годзо прийти.

Годзо пришёл в тот же день, пополудни.

— Как можно так падать духом? — пожурил он Мунэ. — Своим недугом ты безмерно печалишь матушку. Это великий грех! Ежели ты доведёшь себя до могилы, подумай, в кого воплотишься в новом рождении?[3] Может быть, в наказанье за своё своенравие ты будешь носить тяжёлые камни, терпеть тяготы и лишения, вить по ночам верёвки! Мы предполагали, что родители мои не дадут согласия на наш брак. Что ж, я пойду против их воли, но не нарушу данное тебе слово. Мы будем счастливы, даже если придётся бежать и скрываться в горах. Твои матушка с братом согласны, так что мы не совершим греха непочтительности. Дом мой богат, и отцу не грозит разорение. Он примет наследника со стороны и приумножит своё состояние. Пусть он забудет меня и проживёт до ста лет! Конечно, мало кто доживает до столь почтенного возраста, к тому же половину всей жизни человек вынужден тратить на сон, болезни, на работу для государства — если сложить это время, то на себя самого остаётся в лучшем случае двадцать лет. Мы же с тобою уединимся в горах или у моря, сокрывшись от мира за бамбуковой занавеской. Мы будем любить друг друга и веровать в лучшее — что сможем быть вместе хоть несколько лет… Но ты сейчас поступаешь неблагоразумно: не веришь в мою любовь и впадаешь в отчаяние. Если ты доведёшь себя до могилы, твои матушка с братом обвинят в несчастье меня! Я не вынесу этого. Одумайся же и обещай, что не будешь терять надежды!

— Прошу вас, не беспокойтесь обо мне, — отвечала Мунэ. — Я совершенно здорова! Просто я привыкла ложиться, когда мне хочется полежать. Простите великодушно, что заставила вас волноваться. Я сейчас же исправлюсь. — Мунэ взяла гребень и прибрала рассыпавшиеся волосы, сменила измятое кимоно, встала с постели и запорхала по комнате, наводя порядок. Она радостно улыбалась и даже не взглянула и краешком глаза на ложе болезни.

— Что ж, рад видеть тебя в добром здравии, — заметил Годзо. — Взгляни-ка, что я принёс: это рыба «тай»[4]. Её выловили близ Акаси и только нынешним утром доставили на лодке. Прежде чем мне уйти, отведай её. А я полюбуюсь тобой. — И Годзо достал завёрнутую в свежие листья рыбину.

Лицо Мунэ озарилось улыбкой.

— Нынче мне привиделся чудный сон. Он оказался в руку: то был знак, суливший удачу. И верно, вы подарили мне «тай»!

Мунэ разделала и приготовила рыбу и подала сначала матери с братом, потом уселась по правую руку Годзо и стала прислуживать ему. Мать взирала на дочь с нескрываемой радостью, Мотосукэ же делал вид, будто не замечает, как счастлива Мунэ.

Годзо едва сдерживал слёзы.

— Восхитительно, — пробормотал он и ещё усерднее задвигал палочками, принуждая себя съесть больше обычного. Наконец он сказал: — Сегодня я проведу ночь здесь. — И остался.

Наутро он поднялся чуть свет и направился домой, бормоча под нос «Росистую дорогу»[5].

Там его уже поджидал отец. Госодзи был в бешенстве.

— Ты — не сын, ты — гнилая опора в доме! — вопил он. — Ты забыл о чести семьи, ты обманываешь отца и мать, губишь себя! Ты перешёл все границы! Вот сообщу о твоём поведении наместнику правителя, он сурово накажет тебя и лишит права наследства! Не смей отвечать, негодяй, не желаю я слушать твоих оправданий! — Госодзи ярился пуще обычного.

Но тут вмешалась мать Годзо:

— Прошу вас, не надо… Я передам Годзо всё, что вы говорили нынешней ночью, а там поглядим, что нам делать. Годзо, умоляю тебя… Пойдём…

Госодзи нахмурился — как-никак, Годзо был его сын, — но сдержался и молча ушёл к себе. Мать, обливаясь слезами, взывала к Годзо. Наконец тот поднял голову и посмотрел на неё:

— Право же, матушка, мне нечего вам сказать. Молодые скоры в жизненно важных решениях и никогда не раскаиваются впоследствии. Меня не влечёт богатство, но ослушаться вас, оставить родимый дом — это великий грех. Не подобает так поступать человеку, вот я и решил: отныне я повинуюсь долгу. Прошу вас, простите мои прегрешения… — В его лице читалось искреннее раскаяние.

Мать Годзо возликовала.

— Если ваша любовь предопределена Небесами, то непременно настанет день, когда вы сможете соединиться, — сказала она, пытаясь утешить сына, и поспешила к Госодзи, рассказать ему обо всём. Госодзи призвал сына.

— Не следует доверять такому лжецу, как ты, — проворчал старый Госодзи, — но придётся. Мой старший мастер слёг с коликами в постель, а подручные — эти паршивые воры — так и норовят стянуть то, что плохо лежит. Сколько раз уже прятали по углам рис и сакэ! Так что сходи, проследи за порядком, а потом наведайся к мастеру, справься там о его здоровье. Стоит ему отлучиться, как добро утекает сквозь пальцы… Да поторапливайся!

Годзо поспешил выполнить приказание. Даже не обуваясь, он побежал в винокурню, зашёл к мастеру и вернулся.

— Всё в порядке, не извольте беспокоиться, батюшка, — доложил он.

— А тебе очень к лицу этот фартук! — заметил Госодзи. — Словно сам бог богатства надел его на тебя. Запомни, отныне ты будешь трудиться в поте лица, изо дня в день, до первого дня весны[6], а если прервёшься, чтобы поесть, не забудь заодно облегчиться. Пусть высится наша Гора сокровищ! Надобно не упустить бога богатства! — Госодзи мог толковать лишь о деньгах. — И вот ещё что: в твоей комнате целая куча книг или как их там называют. Ты корпишь над ними ночи напролёт, жжёшь попусту масло. Богу богатства это всё не по нраву, уж будь уверен. Но если ты отнесёшь книги старьёвщику, то потерпишь убыток. Почему ты не хочешь вернуть их в лавку и потребовать назад свои деньги? Подумай, пристойно ли это — знать то, чего не знают отец и мать? Сказано же: «Дитя, не похожее на родителей — чёртово семя!» Воистину так! Это сказано о тебе, — брюзжал старый Госодзи.

— Я буду во всём послушен родительской воле, — поклялся Годзо и каждый день, надев фартук и подоткнув подол кимоно, отправлялся на винокурню, трудился не покладая рук, к великой радости Госодзи. «Теперь бог богатства может быть доволен нашим Годзо», — ликовал он.

Годзо не появлялся, и Мунэ окончательно слегла. Наконец настал день, когда Мотосукэ с матерью поняли: она не протянет и суток. Бесконечно скорбя, они украдкой послали за Годзо. Тот ожидал такого исхода, и, хотя не видел своими глазами страданий Мунэ, сердце его разрывалось от жалости. Получив известие, он тотчас же поспешил в дом Мотосукэ.

— Сбылись мои худшие опасения, — проговорил он. — Говорят, что любящие соединятся в следующем рождении. Не знаю, истинно ли всё это, но я не могу надеяться на загробную жизнь. Всё обернулось так скверно… Поэтому я прошу завтра же утром прислать Мунэ ко мне в дом невестой. Будь то на тысячу лет или только на краткий миг — но мы соединимся с нею как муж и жена! И пусть мои батюшка с матушкой будут при этом. Это всё, о чём я прошу. Мотосукэ, позаботься, чтоб всё было, как подобает — я полагаюсь на тебя.

— Я выполню твою просьбу, — ответил Мотосукэ. — Но и ты подготовься к её прибытию подобающим образом. — Он казался бодрым и оживлённым.

Мать вздохнула.

— Долго же я ждала того дня, когда Мунэ покинет наш дом невестой… Так долго, что даже устала от ожиданий. Но теперь-то я знаю, что это свершится завтра, и душа моя успокоилась. — Казалось, мать вот-вот затанцует от радости. Она приготовила чай, подогрела сакэ, потом подала его Мунэ, и та обменялась чарками с Годзо в знак скрепленья союза трижды три раза, а Мотосукэ исполнил свадебную песнь. Но тут колокол пробил «первую стражу»[7], и Годзо поднялся.

— В этот час у нас запирают ворота, — сказал он и поспешно откланялся. А мать с детьми все сидели в сиянье луны и проговорили всю ночь напролёт.

Едва забрезжил рассвет, мать достала белое торжественное косодэ[8] и стала готовить дочь к свадебной церемонии. Укладывая ей волосы в причёску, она вздохнула:

— До сих пор помню день своей свадьбы. Ах, как я была счастлива! Когда ты прибудешь в дом мужа, сразу увидишь, что свёкор — сварливый, дурной человек. Постарайся не раздражать его. Но новая матушка непременно полюбит тебя…

Она нарумянила и набелила Мунэ, расправила платье и, пока дочь усаживалась в паланкин, продолжала давать ей последние наставления.

Мотосукэ облачился в льняной камисимо[9], как предписывает обычай, и опоясался двумя мечами.

— Ну, довольно, довольно, — нахмурился он. — Через пять дней Мунэ прибудет домой погостить[10]. К чему говорить всё прямо сейчас? — Но было видно, что и у него кошки скребут на сердце.

Мунэ лишь улыбнулась в ответ.

— Я скоро вернусь, — прошептала она на прощанье. Мотосукэ последовал за паланкином.

Как только они скрылись из виду, мать зажгла огни у ворот[11] и с облегчением вздохнула. Слуги были недовольны.

— Ну и свадьба… — ворчали они, разжигая огонь в очаге. — Мы-то размечтались… Думали, тоже пойдём, деньжонок получим да угостимся на славу. Какое… — И даже пар от котла поднимался лениво, словно бы нехотя.

При появлении паланкина домочадцы Госодзи онемели от изумления. «Кто это заболел?» — «Глядите-ка, да там девушка! А мы и не знали, что у Госодзи есть дочка!» — перешёптывались челядинцы, столпившись вокруг Мунэ.

Мотосукэ церемонно поклонился хозяину дома.

— Молодой господин любит мою сестру, — проговорил он, — и велел прислать её к вам невестой. Однако сестра моя нездорова, и господин Годзо просил нас поторопиться, вот почему я пришёл вместе с ней. Сегодня счастливый день для свадебной церемонии. Благоволите распорядиться, чтобы подали сакэ скрепить их союз!

Чёртов Содзи разинул от удивления рот и заорал:

— Ты что такое плетёшь? Когда я узнал, что мой сын посмел спутаться с твоей сестрой, я тотчас же положил этому конец! Он уж и думать о ней забыл! Что вы там все, одурели? Или в вас лисы вселились? — Госодзи злобно сверкал глазами. — Вон с моего двора! Не то прикажу слугам, чтоб прогнали вас палками! Сам-то я рук марать о тебя не стану! — Госодзи был вне себя от ярости.

Мотосукэ рассмеялся.

— Извольте позвать сюда господина Годзо. Он обещал, что сам встретит нас. Впрочем, мы теряем драгоценное время. Сестра моя очень больна и пожелала встретить смерть здесь, в вашем доме, — если ей суждено умереть. Похороните её на вашем родовом кладбище — тогда она будет лежать в земле рядом с молодым господином. Я знаю, вы скупы, но я не введу вас в расход. Вот три золотых: этого хватит на самые скромные похороны…

При слове «золото» Госодзи так и подскочил.

— Мой бог богатства даст мне столько золота, сколько я пожелаю! Мне не нужны ваши жалкие деньги! Эта девица не может быть невестой моего сына, и если она собирается отдать богу душу, то убирайтесь отсюда, да поживее! Эй, Годзо, где ты там? Ты что о себе возомнил? Если ты сейчас же не разберёшься с этими оборванцами, я вышвырну и тебя. Вот доложу наместнику, что ты идёшь наперекор родительской воле — гляди, суровое будет тебе наказание! — Он ударил Годзо и сбил его с ног.

— Делайте со мой что хотите, — ответствовал Годзо. — Но эта девушка — моя жена. Если вы выгоните нас из дому, мы уйдём вместе, рука об руку. Мы давно были готовы к этому. — Он обернулся к Мунэ: — Пойдём.

Видя, что они собираются уходить, Мотосукэ сказал:

— Она упадёт, если сделает хоть один шаг. Она — твоя жена. Она должна умереть в твоём доме. — С этими словами Мотосукэ выхватил меч и отрубил сестре голову.

Годзо поднял голову с земли и, завернув её в рукав кимоно, побрёл прочь со двора. Ни слезинки не пролилось у него из глаз.

Госодзи стоял как громом поражённый. Потом очнулся.

— Что ты хочешь делать с этой головой?! Я не позволю тебе хоронить её рядом с нашими предками! Её брат — убийца! Его надобно сдать властям! — Госодзи вскочил на коня и во весь опор поскакал к деревенскому старосте.

Узнав о случившемся, староста поразился:

— Они, верно, сошли с ума! Мать их, конечно, не ведает ни о чём… — И поспешил в дом Мотосукэ, стоявший по соседству.

Задыхаясь, он поведал матери Мунэ о случившемся.

— Не иначе, Мотосукэ лишился рассудка! — заключил он рассказ.

Но мать продолжала ткать, как ни в чём не бывало, и только заметила:

— Вот как… Значит, он это свершил… — Она всё осознала, но не выказала удивления. — Спасибо, что соблаговолили известить нас.

Староста остолбенел. «Я-то считал, что дьявол — Госодзи. Но эта женщина будет похуже его… Как ловко она дурачила нас!» — пробормотал он себе под нос и помчался к наместнику.

Тот повелел немедля схватить всех причастных к убийству и доставить к нему.

— Эти люди возмутили спокойствие всей деревни! — гневался он. — Следует выяснить обстоятельства дела. Мотосукэ убил родную сестру и должен быть брошен в тюрьму. Годзо тоже должен остаться здесь для дознания.

По приказу наместника обоих заточили в темницу.

Спустя десять дней наместник призвал всех к себе. Закончив дознание, он объявил:

— Хотя Госодзи не совершил преступления, он несёт на себе тяжкое бремя вины. Ибо, всё, что случилось у него на глазах, есть следствие его алчности и корыстолюбия. Ему надлежит находиться пока под домашним арестом. После того как суд определит меру его вины, Госодзи будет вынесен приговор. Что до Мотосукэ, то он виновен менее Госодзи. Да, он убил родную сестру, но мать одобрила этот поступок. Однако ему также надлежит не отлучаться из дому. А вот поступки Годзо вызывают недоумение и подозрение. Но дело это не столь простое, чтобы прояснить его обстоятельства обычным дознанием. — И наместник приказал снова отправить Годзо в темницу.

Спустя пятнадцать дней наместник огласил окончательное решение:

«Высочайшее повеление правителя провинции! Виновными признаны Госодзи и Годзо. Им надлежит немедля оставить родное селение и покинуть пределы земли Сэтцу!»

Отца и сына вывели из управы под стражей и препроводили до границы провинции.

«Мотосукэ и его мать совершили неслыханное. Посему им также воспрещено оставаться в селенье. Им дозволяется жить у западных границ Сэтцу».

На этом дело было закрыто. Всё имущество Госодзи, в том числе бога богатства, конфисковали чиновники. Чёртов Содзи в ярости топал ногами, потрясал кулаками, выл и бесновался так, что тошно было смотреть.

— Годзо! — вопил он. — Это ты во всём виноват!

Он бросил Годзо на землю и принялся избивать его, но тот даже пальцем не пошевелил.

— Делайте со мной что хотите, — только и вымолвил он.

— Ненавижу! Ненавижу тебя! — кричал Госодзи и продолжал избивать Годзо, пока у того не хлынула кровь.

На шум сбежались жители селения, Госодзи всегда вызывал у них отвращение; его оттащили от Годзо и помогли юноше встать на ноги.

— Вы спасли мне жизнь, хотя она не достойна подобной милости. И всё же мне ещё не время принять смерть…

Ни одна чёрточка не дрогнула в лице Годзо.

— В тебя, верно, вселился бог нищеты! — завопил Госодзи. — Я потерял всё, что имел, я буду ползать в грязи, но верну своё состояние! Я поеду в Наниву[12] и открою там дело! А тебя я лишаю наследства. Не смей больше ходить за мной! — Лицо Госодзи перекосилось от ярости, он выбежал из деревни — и исчез навсегда.

А Годзо вскоре принял постриг и вступил на Путь Будды. Он поселился в горном монастыре и достиг выдающейся святости.

Мотосукэ по-прежнему поддерживал мать. Оба они нашли пристанище в Хариме, у родни со стороны матери, и Мотосукэ снова взял в руки мотыгу и вернулся к крестьянскому труду. А мать поставила свой станок и ткала с утра до ночи, уподобившись Такухататидзи-химэ[13]. Жена Госодзи вернулась к родителям и тоже постриглась в монахини. А люди и поныне помнят бесстрашную улыбку отрубленной головы Мунэ…

Гавань Кандзаки в уезде Каванобэ провинции Сэтцу воспета во многих старинных преданиях. Суда из залива Нанива поднимались с грузом до Ямадзаки, а точнее — до порта Цукуси, однако в ненастные дни они заходили в Кандзаки, пережидая там непогоду.

В прежние времена место это носило название Ина, Ина-но-минато[14], ныне же весь край к северу от реки Инагава стали именовать уезд Каванобэ, что означает «Берег реки»; а раз река именуется Инагавой, стало быть, и уезд тоже следовало бы назвать Ина-но-каванобэ. Но в соответствии с высочайшим указом[15], предписывавшим «все имена провинций, уездов и сёл изобразить двумя приличествующими иероглифами», иные названия удлинили, а иные укоротили. По большей части дело это увенчалось успехом, хотя случались и такие вот досадные нелепицы.

Во время стоянок в Кандзаки старшина судна и купцы, плывшие на корабле, сходили на берег и направлялись в весёлый квартал, где девы любви подавали вино и всячески угождали гостям.

У одного хозяина дома свиданий была куртизанка по имени Мияги. Она отличалась столь совершенной наружностью, что красоту её превосходила лишь добродетель души. Мияги была искусной танцовщицей, слагала танка и умела увлекать сердца мужчин. Но выходила Мияги не к каждому, ибо некий богатый молодой кавалер из близлежащего селенья Кояно, воспылав к куртизанке страстью, пожелал, чтобы к прочим гостям её не приглашали. Звали этого кавалера Дзютабэй Кавамори, и принадлежал он к одному из самых славных родов провинции Сэтцу. Ему сравнялось двадцать четыре; он был отменно красив и изящен в манерах. Целые дни проводил Дзютабэй в ученье, постигая науки и искусство сложения китайских стихов; в познаниях своих он состязался с учёными мужами из столицы, снискав себе немалую славу.

Пленившись прелестями Мияги, Дзютабэй сделался частым гостем в доме любви. Вскоре он уж и жить без неё не мог. Он стал покровительствовать Мияги и не позволял ей прислуживать прочим мужчинам. Да и сама Мияги привязалась к Дзютабэю всем сердцем и поклялась, что ни с кем, кроме него, не пригубит сакэ. Вознамерившись выкупить Мияги, Дзютабэй предложил хозяину изрядную сумму, на что тот сказал:

— Благодарствуйте за щедрость. Впредь не пошлю Мияги к гостям.

Отец Мияги был некогда влиятельным человеком в столице и дослужился до звания тюнагона[16], но за незначительную провинность был наказан и низведён до положения незнатного человека. Кормилица его жила в Кандзаки, к ней-то он и решил отправиться вместе с семьёй. Он не умел зарабатывать на пропитание, а те немногие деньги и ценности, что они захватили с собой из столицы, быстро иссякли. В отчаянии и тоске он проливал безутешные слёзы, и это приблизило его кончину.

Мать Мияги принадлежала к древнему роду Фудзивара и была предана супругу всей душой; когда муж был опозорен, она, вопреки дочернему долгу, не вернулась в родительский дом, а последовала за этим ненадёжным человеком в глухую провинцию. Узнав о таком её решении, родные написали ей: «Подумай о судьбе дочери. Девочке надлежит находиться при матери. Бери её и возвращайся скорей». Вот какие жестокие слова были в письме, однако это лишь усугубило её скорбь, но не поколебало решимости, — и мать Мияги даже не пожелала ответить родным.

Чтобы добыть денег на похороны супруга, она предала свои косодэ[17] и домашнюю утварь, полученную ею в приданое, но совершила поминальный обряд, как подобает.

Кормилица покойного мужа была женщина вдовая, одинокая и зарабатывала на жизнь шитьём. Но её жалких доходов едва хватало ей самой; положение матери Мияги делалось всё отчаянней, ей только и оставалось, что денно и нощно лить горькие слёзы, прижимая дитя к груди.

Однажды кормилица сказала:

— Если так будет продолжаться и дальше, нам скоро придётся есть землю, запивая сырой водицей. Что вы скажете мне тогда? Однако на днях ко мне подходил один человек. Он хочет взять вашу девочку в приёмные дочери и готов заплатить десять рё[18] отступного. Это хозяин дома любви. Он живёт в Кандзаки уже много лет и очень богат. Дом у него — полная чаша. А уж как жену свою уважает — иному столичному кавалеру бы поучиться. Отдайте ему ребёнка. Тогда ваша дочка со временем встретит хорошего жениха и сможет позаботиться о вас…

Кормилица не скупилась на ложь и посулы.

— Какое счастье! — воскликнула мать. — Наконец-то нашёлся порядочный человек, который преисполнился состраданием к нам. Прошу, передай ему, что мы благодарны всем сердцем и просим прийти за ребёнком!

Несчастная мать не многое знала о презренной доле женщин из весёлых кварталов. Всё, что было ей ведомо, — это история девы Сиро из селения Торигай, что удостоилась чести предстать перед экс-императором Удой и сложить танка «У прибрежной птицы тидори…»[19]. А потому она согласилась без долгих раздумий.

Кормилица возликовала. «Ловко же я её провела!» — решила она про себя и поспешила к хозяину дома любви.

— Я сказала, что это для их же блага, и мать согласна отдать ребёнка. Но я хочу сегодня показать ей деньги…

Хозяин не раздумывая тотчас выложил нужную сумму.

— Вот, извольте взглянуть! — сказала старуха, вернувшись домой. — Человек этот очень богат, но не скупится на золото, до которого так падки другие. Вы должны нынче же вечером отправить к нему ребёнка. Я сама провожу! — Кормилице не хотелось, чтобы мать побывала в приюте любви.

— Делай, как сочтёшь нужным, — грустно молвила мать. — Только бедная девочка прежде не разлучалась со мной. Она будет плакать без матери.

Услышав эти слова, девочка возразила:

— Ежели на то ваша воля, матушка, я готова пойти куда надобно. Всё едино девушка, когда вырастет, покидает родимый дом и идёт жить к чужим людям… — Она рассуждала как взрослая.

— Что ж, попрощаемся, — покорно проговорила мать, прижимая к себе дитя. Она причесала Мияги, не отрывая глаз от её лица и безутешно рыдая.

— Ну хватит, пора, — торопила кормилица. — Денежки вы получили, так что ребёнок больше не ваш!

Не найдя, что ответить, мать только вздохнула.

Старуха взяла девочку за руку и скрылась за дверью.

Попав в оживлённый и шумный дом, наивное дитя пришло в восхищение.

— Здесь так чудесно! — радовалась Мияги.

— Какой прелестный ребёнок! — умилилась хозяйка. Она подала Мияги вкусные яства, нарядила в новое кимоно. Мияги мало смыслила в происходившем и лишь твердила в детском восторге, как она счастлива здесь. С первого дня она всей душой привязалась к хозяину и его жене.

Когда старуха собралась уходить, девочка попросила:

— Пусть матушка непременно навестит меня завтра!

Старуха пообещала, но, вернувшись домой, сказала другое:

— Девочка очень довольна. Ей хорошо там — у неё есть игрушки и книги. Не извольте о ней беспокоиться. Кстати, может быть, вы дадите два рё из тех денег? Ваш супруг, перед тем как скончаться, задолжал мне, а вернуть не успел. — И старуха поделила принесённые деньги. Возможно, она последовала законам династии Чжоу[20], которые, как говорят, дозволяли взимать за посреднические услуги пятую часть дохода. Похоже, древние тоже пеклись о своих интересах…

— Я сама должна пойти туда, поговорить с хозяином, — настаивала мать. — Я должна быть уверена, что моей дочери хорошо.

Но кормилица возражала:

— Сперва надобно обновить ваше платье. Затем дождаться благоприятного дня…

Старуха всеми средствами старалась помешать матери. Та же, не понимая её уловок, плакала и умоляла:

— Дай мне увидеть моё дитя, взглянуть хоть одним глазком…

Она не осушала глаз, от тоски занемогла — и вскорости умерла.

Наступила пятнадцатая весна Мияги, и волосы ей уложили в высокую причёску. Однажды хозяин послал за ней:

— Тебя зовёт гость. Выйди и позаботься о нём, — приказал он.

Мияги была умна и сразу же всё поняла: «Я стала такой же девой любви, о которых читала в романах! Что ж, мне некого в том винить — ведь матушка сама отдала меня в этот дом…»

И Мияги примирилась с судьбой, хотя временами ей становилось невыносимо горько. Она всё более постигала тайны своего ремесла, и слава её становилась всё громче.

— Она просто красавица, — согласились все. — Куртизанки, достойной Мияги, давно не было в Кандзаки!

Многие оказывали ей внимание. Имя «Мияги» выбрал для неё сам хозяин — уж и не знаю, что он желал выразить этим.

…Вот как случилось, что она встретилась с красавцем Дзютабэем Кавамори и полюбила его. «Я не желаю видеть других мужчин», — сказала она ему. «Прекрасно!» — воскликнул тот и обсудил это дело с хозяином заведения.

— Как вам будет благоугодно, — ответил тот Дзютабэю. — До тех пор, пока вам не захочется взять её в жёны, Мияги не будет прислуживать посетителям наравне с прочими девушками. — Словно хотел сказать: «Этот цветок запрещается трогать».

Наступила весна. В начале третьей луны Дзютабэю пришла в голову мысль отправиться на прогулку:

— Поля и горы сейчас прекрасны. Поедем куда-нибудь вместе — куда ты пожелаешь!

Мияги слыхала, что как раз расцвела сакура близ храма Икута, в уезде Убара.

— Мы отправимся морем, — сказал Дзютабэй. — Погода благоприятствует нам.

И вот, выбрав день, они поехали любоваться цветущей сакурой…

Под ветвями, усыпанными цветами, было людно. Пирующие, натянув меж деревьями занавеси, пили сакэ и веселились вовсю. Но когда появилась Мияги, все в восхищенье признали, что красота её превосходит прелесть лепестков сакуры. «Мияги — самый прекрасный цветок!» — таково было общее мнение. Все взоры были прикованы к ней. Дзютабэй преподнёс Мияги припасённый к этому случаю богато изукрашенный веер. А Мияги, скромно потупив взор, прислуживала ему, следя за тем, чтобы чарка его всегда была полна. Сам Дзютабэй был в приподнятом настроении — то ли оттого, что день был погож, то ли оттого, что он был молод и явно гордился тем впечатлением, которое производила Мияги на окружающих.

Однако среди пирующих оказались такие, кому появление Дзютабэя с Мияги отравило всю радость дня. «Ну и красотка! Вот повезло… Нам бы такую!» — перешёптывались они, и пуще других завидовал Фудзидаю, начальник почтовой станции Кояно[21], приехавший повеселиться в компании лекаря по имени Тома и некоего молодого монаха. Они без конца переговаривались о чём-то и совсем утратили интерес к сакэ. Что же они задумали?..

Представив дело так, будто им срочно надо вернуться домой, а пешком теперь не успеть, Фудзидаю с приятелями наняли в гавани Минумэ-но-вада быстроходную лодку, взяли нескольких лишних гребцов и, точно «Небесная птица»[22], домчались в Кояно на крыльях ветра. Весь путь обратно занял у них не более часа. Едва переступив порог дома, Фудзидаю отправил посыльного к Дзютабэю. «Дзютабэй! Повелеваем тебе предстать перед нами! — гласил приказ. — Государев гонец изволит быть проездом через Кояно и останется здесь до утра. Тебе надлежит принять высокого гостя и позаботиться об удобствах. Поторопись с приготовлениями».

Старый слуга, присматривавший за домом в отсутствие Дзютабэя, поспешил к начальнику станции.

— Хозяин уехал по делу и до утра не изволит вернуться. Сделайте милость, назначьте кого-то другого, — умолял он.

Но Фудзидаю был непреклонен.

— Я уже сообщил, что ваш дом готов к приёму гостей. Государев гонец скачет сюда.

— Но хозяина нету дома, — не унимался слуга. — Я не могу принимать высокого гостя в отсутствие господина.

Фудзидаю грозно нахмурился:

— Старый болван! Ты смеешь пренебрегать делами государственной важности?! Моя мать тяжко больна и прикована к постели, иначе я не остановил бы свой выбор на вас. Поторопись! Они с минуты на минуту будут здесь.

Старый слуга поспешил домой, но попросить совета ему было не у кого. Он только вздыхал и в отчаянии молился: «О милосердная Каннон[23] храма Накаяма-дэра! Сделай так, чтоб у молодого хозяина выросли крылья и он вернулся домой!» Но боги не вняли его молитвам…

Тем временем от Фудзидаю явился новый посыльный: «Государев гонец негодует. Он сказал: «Человека, которому приказали принять гостей, не оказалось дома. Это неслыханная дерзость. Мы не остановимся в вашем селенье, а будем скакать всю ночь — до станции Сумиёси». Государев гонец приказал подать светильники, и нам пришлось спешно готовить факелы. Перед тем как отбыть, государев гонец повелел: «Немедля доставить Дзютабэя домой и со всей надлежащей суровостью наказать его за оскорбление. Подвергнуть его домашнему заключению». Гонец проследовал через наше селенье».

И хотя Дзютабэй по-прежнему не вернулся, по приказу начальника станции створки переднего входа забили бамбуковыми жердями.

Дзютабэю было неведомо о происшедшем, однако сердце его томилось недобрым предчувствием, и в тот день он возвратился довольно рано, в час Вепря[24]. Увидев заколоченные ворота, он пришёл в изумление. Старый слуга вышел к нему из бокового входа.

— Беда, господин! Начальник почтовой станции приказал запечатать ворота. Ступайте скорее к нему и умоляйте его о прощении!

Дзютабэй поспешил к Фудзидаю и смиренно выслушал его. Начальник почтовой станции был в сильном гневе:

— В этой луне был твой черёд предоставить кров высокому гостю, однако ты посмел пренебречь своими обязанностями и отправился развлекаться, даже не известив об этом меня. Но теперь ничего не исправить. Тебе надлежит оставаться под домашним арестом в течение пятидесяти дней! — И Фудзидаю удалился в дом.

Делать было нечего, Дзютабэй подчинился. «Цветы сакуры были прекрасны. Но налетел ураган, и осыпались лепестки… Я вынужден повиноваться», — вздохнул он.

На другой день Фудзидаю отправил Дзютабэю известие:

«Государев гонец изволил прислать письмо с почтовой станции Акаси. Оно гласит: «Мы были намерены провести ночь в Кояно, однако неблагоприятные обстоятельства вынудили нас продолжить путь, блуждая в кромешной тьме. Конь наш споткнулся и сломал ногу, и теперь мы должны плыть до Цукуси[25] морем, в нарушение строжайшего государева запрета. Ежели мы не достигнем места нашего назначения в надлежащие сроки, то понесём суровое наказание. Не приведи бог, нам будут сопутствовать волны и буйный ветер… Конь был лучших кровей и стоил пятьсот канов[26]. Вам надлежит возместить этот ущерб». Кто, кроме тебя, Дзютабэй, заплатит за это? Срочно пришли пятьсот канов. Кроме того, тебе надлежит уплатить за доставку сих денег в столицу императорскому гонцу. Это составит ещё тридцать канов».

И Фудзидаю приказал Дзютабэю немедля уплатить деньги, а также определил срок его заточения: «Не переступай порога дома ещё пятьдесят дней. Когда государев гонец закончит дела на Цукуси и на обратном пути изволит проследовать через Кояно, мы принесём ему свои нижайшие извинения».

Пока Дзютабэй томился под домашним арестом, Фудзидаю с лекарем отправились в Кандзаки и потребовали от хозяина дома любви: «Пусть Мияги выйдет и подаст нам сакэ».

Однако хозяин сказал:

— Господин Кавамори, из вашего же селения, вверил Мияги моим заботам. Он строго-настрого за претил ей прислуживать прочим гостям. Такова его воля. Сейчас он находится под домашним арестом, так что я не могу испросить у него дозволения.

Надо ли говорить, что этот отказ лишь распалил зависть Фудзидаю? Они вместе с лекарем пили сакэ до тех пор, пока физиономии их не стали вовсе багровыми.

— За эту провинность Кавамори отрубят голову. Такой красавчик — да, жаль его! — орали они во всю глотку, чтобы услыхала Мияги.

Наконец они ушли. Уныние овладело Мияги. В отчаянии она возносила молитвы Будде, умоляя пощадить жизнь Дзютабэя, десять дней постилась, затворившись от мира, но всё было втуне — добрых вестей не поступало. Тогда хозяин с женой сказали Мияги:

— Ты умрёшь, если будешь так себя истязать. Надобно думать о своём здоровье и терпеливо ждать господина Кавамори. Неужели ты поверила Фудзидаю? Он был во хмелю, к тому же его снедала злоба. Он хотел досадить тебе. Что же до господина Кавамори, то он уже уплатил пятьсот канов, и рано или поздно его выпустят на свободу, да будет милостива к нему судьба.

Мияги, воспрянув духом, принялась усердно читать и переписывать сутры, возложила цветы на домашний алтарь и зажгла благовонные курения. Она неустанно молилась милосердной Каннон храма Накаяма-дэра.

Тем временем Дзютабэй, всё ещё сидевший под домашним арестом, простудился и занемог. Прослышав, что некий лекарь Тома весьма сведущ в искусстве врачевания, он решил послать за ним.

Осмотрев Дзютабэя, тот объявил:

— Болезнь крайне опасна. Ваше счастье, что вы позвали меня. Ещё немного — и было бы поздно.

С самоуверенным видом он самолично составил какое-то снадобье.

В доме Дзютабэя не было женской руки, и никто не умел доглядеть за больным. Все только суетились, но что проку от этого? Тем временем Тома каждый день заглядывал к Фудзидаю — осмотреть его мать — и докладывал начальнику станции: «Дзютабэй всё ещё тяжело болен». Тот, приблизившись к самому уху Томы, шептал: «Я дам тебе часть из тех пятисот канов, если ты подменишь ему лекарство».

Лекарь, однако, качал головой: «Вы просите об опасных вещах. Считайте, что я ничего не слышал». Но однажды… «Впрочем, ему всё равно уже ничто не поможет», — проронил он, и хотя было ясно, что у Дзютабэя опухоль желудка[27], Тома продолжал пользовать его аконитовым корнем, и вскоре Дзютабэй умер.

Фудзидаю не помнил себя от радости и уплатил лекарю целых сто канов — будто бы за другую услугу.

Узнав о гибели Дзютабэя, Мияги совсем обезумела от горя и всё твердила, что хочет последовать за возлюбленным. Хозяин тщетно пытался её утешить.

— Даже молитвы Будде не помогли. Видно, такая была у него судьба. Тебе следует позаботиться о заупокойном молебствии, чтобы возблагодарить усопшего за все благодеяния. — Но уговоры не помогали.

Между тем Фудзидаю, поздравив себя с удачей, стал наведываться к Мияги, пытаясь добиться её благосклонности ласковыми речами и обещаниями, но Мияги не уступала его домогательствам.

Утратив терпение, Фудзидаю позвал хозяина и выложил перед ним всё, что осталось от пятисот канов покойного Дзютабэя.

— Я плачу за Мияги. Пусть она будет моей один месяц, — сказал он.

Алчность властна над любым человеком, и хозяин Мияги не был исключением.

— Хоть два! — возликовал он. — А накинете ещё сколько-нибудь — так получите её хоть на всю жизнь.

И объявил Мияги:

— Господин Дзютабэй ушёл в мир иной, и теперь тебе не на кого опереться. Господин Фудзидаю — влиятельный человек, ты должна уступить ему.

Такое Мияги и в голову не приходило, и она не нашла, что ответить.

— Я купил тебя навсегда, — продолжал хозяин, — так что не думай, что тело твоё принадлежит тебе. Родители твои умерли, тебя некому поддержать. А я — вспомни, я растил и заботился о тебе. Узы, связывающие тебя со мной, крепче уз крови. Если ты лишишь себя жизни и последуешь за господином Кавамори, то не только нарушишь волю своей родной матушки, но и отплатишь чёрной неблагодарностью нам, твоим приёмным родителям. Положись во всём на господина начальника станции. Ну, ступай в гостиную и будь с ним поласковей!

Фудзидаю льстивыми посулами старался склонить к себе сердце Мияги:

— Если бы Дзютабэй и не умер, он всё равно не пожелал бы сочетаться с тобой законным браком. У меня нет супруги, так давай же доживём нашу жизнь в любви и согласии и станем друг другу опорой!

Многое, чего и на уме у него не бывало, говорил он Мияги и наконец добился желанного — Мияги поставила рядом с ним изголовье.

Но однажды лекарь Тома, пришедший вместе с Фудзидаю, хлебнул лишнего, и язык у него развязался.

— Цветущая сакура близ храма Икута была прелестна, жаль только, что так скоро осыпались её лепестки. Вечнозелёное дерево нашего Фудзидаю оказалось куда как более долговечным! — вопил Тома, дразня Мияги. — Ты пересела в надёжную лодку!

— Откуда вам ведомо про цветущую сакуру? — вскричала Мияги. — Выходит, вы лгали мне с самого первого дня? Нет, вы только вглядитесь в его лицо — это же воплощенье порока! Как, как удалось вам завлечь Дзютабэя-доно[28] в ловушку? Он так страдал… О, если бы он не умер, он бы сумел наказать вас за все ваши подлые козни! — Мияги едва владела собой. Сказавшись больной, она стала избегать встреч с Фудзидаю.

В те времена у всех на устах было имя высокомудрого Хонэна[29] — священнослужителя высокого ранга, отмеченного высшей добродетелью. «Всякий, кто уверовал в благодатного Будду Амиду и возносит ему молитвы, легко войдёт в Рай», — проповедовал он. И люди — и благородного, и подлого звания — стекались к нему во множестве, истово повторяя «Наму Амида Буцу»[30].

При дворе экс-императора Го-Тобы[31] были две знатные дамы — красавицы Судзумуси и Мацумуси. Уверовав сердцем в ученье святейшего Хонэна, они целыми днями твердили «нэмбуцу»[32], а затем бежали тайком из дворца, приняли постриг и стали отшельницами, вступив на Путь Просветления.

Государь сильно вознегодовал на Хонэна. Он всё размышлял, какое решение принять ему в связи с этим случаем, а тут как раз монахи с горы Хиэй[33] прислали на святейшего жалобу, где называли его «супостатом Будды». Государь, сочтя сие за благовидный предлог, повелел Хонэну удалиться в изгнание в провинцию Тоса[34].

Судно, на котором святейший Хонэн направлялся к месту изгнания, в тот день вошло в гавань Кандзаки. Хонэну предстояло продолжить путешествие морем, и он должен был пересесть на большой корабль.

Прослышав об этом, Мияги умолила хозяина отпустить её ненадолго: «Я хочу лицезреть святого Хонэна, испросить у него покровительства и вознести вместе с ним молитвы о будущей жизни Дзютабэя-доно».

Хозяин с женой согласились. «Это праведное дело», — сказали они и отправили Мияги в гавань на маленькой лодке в сопровождении верной старухи и девочки-служанки.

Лодка святейшего Хонэна уже начала отходить от берега, и Мияги, повернувшись к нему, прокричала:

— Я живу в этом мире, занимаясь презренным делом. Прошу, научите меня молитве благодатному Будде Амиде! — Она, обливаясь слезами, умоляла Хонэна. Святейший взглянул на Мияги.

— Я вижу перед собой женщину, решившую расстаться с жизнью, — проговорил он. — Как это прискорбно, как печально… — И, взойдя на нос лодки, он звучным и чистым голосом десятикратно сотворил молитву.

Мияги благоговейно повторяла вслед за ним слова молитвы и, когда замерло у неё на устах последнее слово, бросилась в волны.

— Веруй в благодатную силу молитвы! И достигнет твой дух Просветления! — прокричал святейший Хонэн вслед исчезнувшей под водою Мияги и удалился под навес. В этот миг поднялась приливная волна, и лодку с Хонэном быстро отнесло от берега.

Перепуганные служанки поспешили к хозяину рассказать о случившемся. Хозяин заплатил лодочникам, те прыгнули в воду и вытащили на берег тело утопленницы. Мост, куда волны прибили несчастную, с той поры так и прозвали Мостом Мияги.

Останки погибшей девы любви положили в гроб и схоронили у подножия холма, среди поля. Надгробный камень на могиле Мияги — память о преданьях минувших дней — высится там и ныне.

Несколько лет назад я, увлёкшись изысканиями[35], оказался в деревне Кандзима, что на южном берегу реки Кандзаки, и провёл там три года в полном уединении, поселившись в маленькой хижине. Прознав о могиле Мияги, я решил отыскать её и, расспросив местных жителей, однажды пришёл к холму. Надгробный столбик был шириною в раскрытый веер, а могила имела вид самый плачевный. Но это зрелище тронуло меня до глубины души. В память о Мияги я сложил стихотворение:

«В горах Митиноку цветок из золота расцвёл чудесный»[36],- говорится в одном старом стихотворении, и это воистину так. В селении Ода у подножия этих гор жил один богатый человек, люди так и прозвали его: «богач из Оды». Никто в краю Адзума не мог тягаться с ним в богатстве. Однако человек этот, препоручив всё своё состояние сыну Кодэндзи, пил сакэ и вёл разгульную жизнь.

Старшая сестра Кодэндзи — Тоё, — овдовев, с дозволенья родных постриглась в монахини, вступила на путь Будды и стала зваться Хоэн-бикуни — монахиня Хоэн. Когда мать их скончалась, она взяла в свои руки бразды правления в доме. Сердце у Хоэн было доброе, она жалела работников и челядинцев; те же платили ей верной службой.

Был у них слуга по прозвищу Сутэиси-мару[37] — около шести сяку[38] ростом, широкий в плечах и по части выпивки мастер. Хозяин питал к нему слабость и, вознамерившись угоститься, всегда призывал к себе Сутэиси-мару.

Как-то однажды хозяин, хватив лишнего и захмелев, сказал Сутэиси-мару:

— Ты, конечно, в выпивке дока, только, когда наберёшься, вечно завалишься где попало, не разбирая- поле ли, горы, и дрыхнешь без задних ног. Недаром тебя прозвали «Брошенный камень». А вдруг, не ровен час, случится беда — ведь тебя может сожрать какой-нибудь волк или медведь! Видишь меч? Мой прапрапрадедушка любил похвастаться своей силой, вот и сделал себе клинок шире обычного. Как-то раз на охоте он повстречался в горах с медведем. Медведь зарычал, оскалил клыки и бросился на прапрапрадедушку, но тот выхватил меч, проткнул медведю брюхо и отрубил голову. После этого случая его прозвали «Победитель медведей» — Кумакиримару. Помяни моё слово, однажды, когда ты напьёшься, тебя растерзают дикие звери. Возьми этот меч и всегда носи при себе. Это будет твой дух-хранитель. — И старик вручил Сутэиси-мару меч.

Тот приложил меч ко лбу и поклонился:

— Волка или медведя я убил бы и так. Но уж коли какой-нибудь чёрт захочет меня сожрать… Тогда меня прозовут «Победитель чертей»! — И он прицепил меч на левый бок.

— Давай отпразднуем это! — воскликнул богач. И они угощались до тех пор, пока девочка, прислуживавшая им, не засмеялась:

— Ой, да вы уже выпили целых три масу[39]!

— Я превосходно себя чувствую, — сказал Сутэиси-мару. — Пойду-ка в поле, проветрюсь немного. — Он встал и, пошатываясь, вышел на улицу.

Проводив его взглядом, старик подумал: «А вдруг он потеряет мой меч? Надо бы проследить, чтоб Сутэиси-мару добрался до дому…» — Он тоже поднялся, но ноги не слушались его.

Кодэндзи, беспокоясь за отца, последовал за стариком в некотором отдалении.

Вскоре Сутэиси-мару, добредя до журчащего среди поля ручья, повалился на землю и захрапел. Меч он обронил там, где упал.

— Я как в воду глядел, — проворчал богач и потянул к себе меч. Но Сутэиси-мару вдруг открыл глаза.

— А-а, отнимаете то, что сами же подарили?! — взревел он и, забыв, что перед ним хозяин, бросился на богача с кулаками. Куда старику тягаться в силе с Сутэиси-мару? Вскоре он уже барахтался на земле под оседлавшим его слугой, однако ещё цеплялся за меч.

Кодэндзи, стоявший поодаль, помчался на помощь отцу и попытался оттащить Сутэиси-мару, но силой тоже, увы, похвастаться не мог.

— Эй, не дурите, молодой господин! — вскричал Сутэиси-мару и, обхватив Кодэндзи правой рукой, швырнул на лежавшего на земле отца.

Тут Сутэиси-мару слегка протрезвел и, сообразив наконец кто перед ним, поумерил свой пыл, но Кодэндзи, желая помочь отцу, изо всех сил ударил Сутэиси-мару и сбил его с ног.

Старик кое-как поднялся. Воздев над головой меч, он громко затянул:

— Нет в Японии равных мне в силе! Имя моё — Мусасибо, я знаменитый монах из Западной Пагоды!..[40]

Сутэиси-мару затрусил следом за ним, подпевая:

— Мы стремимся вперёд, к реке Коромогава[41]… — И вдруг дёрнул меч из рук богача. Клинок выскочил из ножен и полоснул Сутэиси-мару по ладони. Алая кровь брызнула прямо в лицо старику. Однако Кодэндзи показалось, что Сутэиси-мару проткнул его отца, — и он изо всех сил вцепился в слугу сзади. Тот с силой ударил Кодэндзи в лицо. Теперь кровь его брызнула на Кодэндзи. Богач же вообразил, что Сутэиси-мару убил его сына, и, размахнувшись, он ножнами стукнул Сутэиси-мару по голове. Но Сутэиси-мару ухитрился отразить удар обнажённым мечом и, горланя песню, снова стал наседать на противника.

Сутэиси-мару даже и не задел никого клинком, но хлеставшая из его руки кровь залила хозяина.

Тут прибежали слуги и запричитали:

— Ох, ужас какой! Ах, убивают!

Они с двух сторон набросились на Сутэиси-мару.

Наконец Сутэиси-мару понял, что натворил, и, подхватив под мышки слуг, помчался по берегу с криком: «Я не убивал господина!»

Слуги, болтаясь под мышками, вопили:

— Убийца! Ты убил своего господина!

«А может, я в самом деле прикончил хозяина и сынка?» — испугался Сутэиси-мару и, утопив обоих слуг в ручье, скрылся.

У старика хмель ещё не выветрился из головы, и он направился к дому, весь в крови, размахивая мечом и приплясывая. Кодэндзи брёл следом.

В доме поднялся переполох. Однако Кодэндзи, успокоив домашних, проводил отца в опочивальню. Сестра его пребывала в растерянности.

— Откуда эта кровь? — спросила она.

— Это кровь Сутэиси-мару, — пояснил ей Кодэндзи. — Он проткнул себе руку батюшкиным мечом. Меня тоже забрызгало — только и всего.

Сестра с облегчением вздохнула.

Сутэиси-мару, уверенный в том, что убил господина, домой не вернулся. Он бежал, и больше его в тех краях не видали. Двое слуг — увы! — были мертвы и лежали на дне ручья.

Деревня бурлила. «Сутэиси-мару убил господина и скрылся!» — все только и говорили об этом. Целая толпа собралась у дома богача. Кодэндзи вышел, чтобы успокоить соседей.

— Ничего не случилось. Никто и. не думал убивать моего отца. Кровь на его одежде — это кровь Сутэиси-мару.

Толпа успокоилась.

— Ну тогда… Пойдём принесём тела слуг.

Все разошлись.

Но что же случилось дальше? А случилось то, что наутро старый хозяин не вышел из опочивальни. Когда Кодэндзи с сестрой пошли узнать, в чём дело, то увидели, что он мёртв. Старик лежал с разинутым ртом и закрытыми глазами; тело его уже остыло.

Срочно послали за лекарем. Осмотрев покойного, тот объявил:

— Вашего батюшку сразила внезапная хворь. Тут теперь уже ничем не поможешь.

Брат с сестрой горевали безмерно. Все в доме снова пришли в волнение. Слуги шептались:

— Значит, это всё-таки правда — Сутэиси-мару убил господина! Молодой хозяин из жалости выгораживает его, он сочинил, что наш господин скончался от внезапной болезни. Но и милосердию должны быть пределы!

Новость достигла правителя провинции. В деревню приехал наместник. Надо сказать, что он всегда питал зависть к деньгам богача и сразу же сообразил, что это прекрасный повод покончить со всей его семьёй. Осмотрев усопшего, он воскликнул:

— Да он весь в крови! Он скончался от жестоких побоев! Кодэндзи, твоего отца убили у тебя на глазах, а ты не сумел схватить убийцу и выдумываешь теперь разные небылицы. Всё это весьма подозрительно! — Наместник нарочно сказал неправду.

Лекарь, случившийся тут же, возразил:

— Но на теле нет ни единого синяка или ссадины!

Наместник, гневно сверкая глазами, вскричал:

— Ты лжёшь! Тебя подкупили! — И повелел схватить лекаря. Связать Кодэндзи наместник, однако, не решился и приказал:

— Поедешь со мной. Будешь держать ответ перед правителем!

Кодэндзи поведал правителю всю историю без утайки, но правитель, которому богатство отца Кодэндзи тоже кололо глаза, сказал:

— Нет, я не верю тому, что ты говоришь. Лекаря в темницу! Что же касается тебя, Кодэндзи… Твой род живёт на земле уже несколько сотен лет. Да, вы не из благородного сословия, однако род ваш удостоен чести носить на поясе меч и ездить верхом и в паланкине. Так что вас можно считать всё равно что за самураев! Твоего отца избили у тебя на глазах. Как ты осмелился лгать мне?! Ты будешь наказан по законам нашей провинции. В тюрьму мы тебя не посадим, но, до тех пор пока ты не доставишь голову убийцы собственного отца, приказываю конфисковать все ваши угодья и деньги, а тебе жить в изгнании. Ступай же! — И правитель удалился во внутренние покои. Погруженный в невесёлые думы, Кодэндзи вернулся домой.

— Я никогда не был болезненным ребёнком, но природа не одарила меня силой. Меч-то я и вправду ношу, но вот сумею ли отрубить голову человеку? Сутэиси-мару — известный силач. Он раздавит меня, как муху…

Хоэн-бикуни заплакала.

— Мой свёкор, — сказала она, — жрец храма Хидаками-дзиндзя. Ему не раз доводилось с луком в руках замирять дикие племена эбису в Митиноку и Хитати[42]. Поезжай к нему, он научит тебя владеть мечом. Это добрый человек, он войдёт в твоё положение и сделает всё, что в его силах. — Хоэн-бикуни вручила брату рекомендательное письмо и проводила его в дорогу.

Воспрянув духом, Кодэндзи поспешил в храм Хидаками-дзиндзя. Выслушав его рассказ, жрец Харунага сказал:

— Мне искренне жаль тебя. Успокойся: грубая сила всегда имеет пределы. Но, изучив воинское искусство, ты сможешь многократно увеличить её и легко одолеешь противника.

Больше двух лет жрец обучал Кодэндзи искусству фехтования, а тот ревностно следовал его наставлениям. И вот наконец Харунага сказал: «Я доволен», — и разрешил Кодэндзи отправиться в путь, на поиски Сутэиси-мару.

— Закон дозволяет тебе взять с собою оруженосца. Но это было бы недостойно мужчины. Отправляйся один. Когда отыщешь своего недруга, отруби ему голову и возвращайся домой, — напутствовал жрец Кодэндзи.

Прежняя растерянность и отчаяние давно уже покинули сердце юноши, и он без страха отправился в путь — в город Эдо[43].

В провинции Ямасиро уже облетела листва с воспетых в стихах огромных дзелькв; холодно и уныло стало в горах. В деревне Кособэ с давних пор жила одна семья. Была она богатой и имела столько земли, что не приходилось тревожиться о том, будет ли год урожайным.

Молодой хозяин всецело посвятил себя ученью и книгам и не испытывал нужды в друзьях. С наступлением ночи он зажигал у окна светильник и предавался чтению.

— Время спать, — увещевала его матушка. — Колокол уже пробил полночь! Помню, отец мой всегда говорил: «Тот, кто сидит над книгами за полночь, истощает свой дух и подрывает здоровье». Да, в удовольствиях человек не ведает меры…

Сын внял её совету и, заботясь о своём здоровье, стал отходить ко сну в час Вепря[50].

Но однажды, несмотря на матушкины советы, он засиделся над книгами допоздна. Лил дождь, заглушая все звуки, доносившиеся снаружи. Около часа Быка[51] дождь прекратился, ветер утих. Луна выплыла из облаков и осветила окно. Юноше пришла в голову мысль сложить стихотворение. Растерев в тушечнице тушь, он взял в руки кисть, написал две строки, выражающие очарование вечернего пейзажа, и обдумывал, как достойнее завершить стихотворение, — как вдруг до ушей его долетел загадочный звук. Едва слышимый, он походил скорее на зудение какого-то насекомого, но временами усиливался, напоминая звон колокольчика. Теперь юноше уже казалось, что этот самый звук он слышал каждую ночь. Всё это было весьма странно. Он спустился в сад и осмотрелся. «Здесь!» — наконец сказал он себе. Звук, без сомнения, исходил из-под огромного камня в самом глухом углу сада, где травы никогда не касалась рука садовника.

Наутро он позвал слуг и приказал им копать землю в том месте. Углубившись в землю на три сяку[52], слуги наткнулись на ещё один большой камень; когда они подняли его, обнаружился гроб, прикрытый каменной крышкой. Хозяин велел снять крышку и заглянуть внутрь: в гробу лежало пречудное существо. В руках у него был молитвенный колокольчик, время от времени издававший негромкий звон. Существо сие, с длинными, до колен, волосами, лишь отдалённо походило на человека, гораздо более напоминая вяленую кету, пожалуй только чрезмерно иссохшую.

Вытаскивая из гроба это загадочное существо, слуги заметили:

— Он весь усох, но дурного запаха вроде бы нет…

Существо продолжало звонить в колокольчик и тогда, когда его вынимали из гроба.

— Ах, это в учении Будды именуют молитвенной отрешённостью! — воскликнул хозяин. — Видно, монах сей возжаждал обрести блаженство на Небесах. Род наш живёт в здешних местах на протяжении десяти поколений, выходит, этого человека закопали гораздо раньше! Хотелось бы знать, достигла ли его душа нирваны, когда тело покоилось в земле? Взгляните, как он усердно звонит в колокольчик. Попытаемся вернуть его к жизни!

Монаха перенесли в дом. «Глядите, глядите! Он хватает зубами миску!» — заметил кто-то. Монаха накрыли ватными одеялами и стали вливать ему в рот подогретую воду. Вскоре он уже мог глотать.

Присутствовавшие при этом женщины и дети в страхе разбежались кто куда, но хозяин не оставлял монаха своими заботами, и матери его тоже пришлось подносить воду, всякий раз творя молитву Будде.

Так прошло пятьдесят дней, и наконец иссохшая кожа увлажнилась, в члены возвратилось живое тепло.

«Превосходно!» — воскликнул хозяин и стал ещё пристальней наблюдать за возрождением монаха. Наконец тот раскрыл глаза, хотя явно не понимал, что происходит вокруг. Тогда ему поднесли рисового отвару и жидкую кашицу; монах высунул язык и лизнул пищу, как самый обычный человек. И вот кожа и мышцы его обрели упругость, ноги и руки задвигались, к нему вернулся слух. Ему дали старое нуноко[53], и он с благодарностью принял его, словно бесценный дар. Он радовался всему. Он стал есть обычную пищу. Поскольку прежде он был служителем Будды, рыбы ему не предлагали[54]. Однако ему, несомненно, хотелось её попробовать, и когда его угостили, он тотчас же обглодал рыбину до костей.

Зная, что он возвратился с того света, люди задавали ему разные вопросы, однако он отвечал: «Я ничего не помню». — «Неужели ты забыл даже то, что был под землёй? Как звали тебя в монашестве?» — вопрошали его, но он твердил: «Не знаю я, ничего не знаю».

Итак, монах оказался существом бестолковым, и ему поручали лишь чёрную работу: чистить сад, носить воду, но он безропотно брался за любое дело и выполнял его с усердием.

…Сие лишало учение Будды всякого смысла. Монах, по всей вероятности, пролежал под землёй, названивая в колокольчик, не одно столетье. Однако чуда не произошло; мало того — от былого служителя Будды остались прежними только старые кости — что за нелепость!

Поглядев на всё это, мать молодого хозяина сказала себе: «Сколько лет я веровала в загробную жизнь и понапрасну тратила деньги родного сына на пожертвования храмам! Не по той тропинке я шла, видно, сбили меня с дороги оборотни, лисы да барсуки». И стала искать советов относительно жизни у своего учёного сына. Теперь она даже близко не подходила к храмам, делая исключение лишь для посещенья могил предков в годовщину смерти, ко зато полюбила совершать прогулки рука об руку с внуками и невесткой. Она радовалась жизни. Она стала ласковей к домочадцам, внимательней к слугам и даже одаривала их время от времени вещами и деньгами. Она снискала уважение близких и сама обрела вожделенный покой. «Я теперь и думать забыла о служении Будде, о возрождении в Раю. Как прекрасно жить со спокойным сердцем!» — повторяла она.

Что до монаха, то он частенько впадал в гнев: глаза его метали молнии, и он начинал злобствовать и поносить всех и вся[55]. Поскольку ему удалось достичь отрешённости, в деревне монаха прозвали Просветлённым Дзёсукэ[56]. Пять лет прожил Дзёсукэ в деревне, а потом женился на одной бедной вдове. Правда, никто — даже сам он — не смог бы сказать, сколько ему исполнилось лет, однако это, похоже, никак не сказалось на его супружеских достоинствах.

«Теперь-то мы знаем, что бывает с тем, кто достиг Просветлённости!» — смеялись в деревне. Слухи о Дзёсукэ распространялись от деревни к деревне и дошли до монахов местного храма. Они пришли в негодование. «Это ложь!» — с презрением восклицали монахи и сочиняли проповеди, объяснявшие случай с Дзёсукэ, однако теперь уже мало находилось охотников внимать их речам.

Мать старосты той деревни, дожив до восьмидесяти лет, занемогла и, лёжа на смертном одре, призвала к себе лекаря.

— Чувствую, что конец мой близок, — сказала она, — хотя и не знаю, когда именно я умру. Да я и не протянула бы до сегодняшнего дня, если бы не лекарства, которые вы мне даёте. Вы были добры к нам много лет. Прошу вас и впредь, пока позволяет здоровье, не оставлять заботами нашу семью. Моему сыну уже почти шестьдесят, однако разумом своим он ещё совершеннейшее дитя, и это меня очень тревожит. Наставляйте его хотя бы изредка на путь истинный, чтобы он не допустил упадка нашего дома!

Услыхав эти речи, её сын — деревенский староста — возразил:

— Голова моя убелена сединами, а вы изволите говорить, что я — неразумный младенец. Я вам очень признателен, матушка, что вы за меня беспокоитесь, и сделаю всё, чтобы исполнить свой долг по отношению к нашему дому. Единственное, о чём я мечтаю, это чтобы вы со спокойной душой встретили смертный час, повторяя «Наму Амида Буцу»![57]

— Нет, вы только послушайте, что он говорит! — рассердилась мать. — Ну разве он не дурак? Я не верю ни капельки в то, что смогу возродиться в Чистой земле[58], даже если буду твердить как заведённая «Наму Амида Буцу»! А что, если мне суждено возродиться в Мире скотов[59] и страдать? А впрочем, это уж не такое большое несчастье — быть лошадью или коровой. Если судить по тому, что я видела в жизни, подобное бытие, пожалуй, не лишено приятности. Во всяком случае, нам, людям, живётся куда труднее и хлопотнёй. К примеру, когда кончается год, нам надлежит позаботиться о своих одеждах — красить и чистить их, — а также собрать оброк. А до чего ж неприятно выслушивать причитания должников! Нет уж, я лучше просто закрою глаза и не вымолвлю ни словечка… — так сказала она и умерла.

А Просветлённый Дзёсукэ сделался грузчиком и носильщиком паланкинов и бегал, не чуя под собой ног, как вьючное животное, чтобы заработать на пропитание.

Те, кому доводилось встретиться с ним или слышать о нём, говорили:

— Что за жалкая участь! Нет, молитвами Будде в Раю не возродишься. Пока человек живёт в этом мире, ему должно заботиться об одном — о насущном! — И внушали эту истину своим детям.

Другие смеялись:

— Дзёсукэ, наверно, остался жить в мире людей потому, что его брачный союз был предопределён ещё в прежнем рождении[60]. Это узы двух жизней!

А вдова, ставшая женой Дзёсукэ, ворчала:

— До чего никчёмный человек! Разве же это супруг? Лучше бы я жила одна, как раньше, подбирая оставшиеся на полях колоски… О-о, если бы мой прежний муж мог вернуться ко мне! Тогда у нас было бы чем и губы помазать, и наготу прикрыть! — Она роптала и жаловалась каждому, кто встречался ей на пути.

Воистину странно устроен мир!