Пекин, полночь, серп луны на ясном небе.

Военные открыли проход в оцеплении вокруг площади Небесного спокойствия. Тысячи студентов под эскортом солдат медленно вытекали на проспект Долгого мира.

Они шли, поддерживая друг друга; вздохи и стоны сменялись молчанием. Ночь выдалась беспокойной. Грохотали танки, то и дело раздавалась стрельба, грубыми голосами перекликались солдаты. Молодая студентка брела одна, опустив голову, потом замедлила шаг, остановилась и бросила тревожный взгляд на продолжавших прибывать людей.

Какой-то студент заметил ее, пробрался через толпу, подошел и прошептал на ухо:

— Аямэй, чего ты ждешь, почему не бежишь?

Аямэй резко обернулась. Перед ней стоял незнакомый парень — бледный, бородатый, с выступающими скулами и взлохмаченными волосами.

— Уходи, — продолжил он. — Армия вот-вот возьмет все под контроль, и тебя арестуют. Ты должна скрыться!

— Зачем?

— Ох, Аямэй… Пойдем.

Он взял ее за запястье и, дождавшись момента, когда солдаты отошли подальше, ринулся в сторону выходившей на проспект улицы.

Парень силой тащил Аямэй за собой и остановился, только когда они оказались далеко от площади, в центре Пекина, где сплетаются узкие, кривые полутемные улочки.

Тут он закашлялся и без сил рухнул на тротуар. Тусклый свет от висевшего на козырьке дома фонаря упал на изуродованный шрамом лоб.

— Сяо! — воскликнула Аямэй.

Она узнала бывшего однокашника по лицею, который три года назад уехал из Пекина учиться куда-то в провинцию и поступил там в университет. Девушка засмеялась, взяла его ладони в свои, внимательно оглядела.

— До чего же ты изменился! Как идет учеба? Когда ты вернулся? Значит, и ты участвовал в голодовке? А помнишь, как мы после занятий играли в бадминтон и всегда побеждали? Ты снова пойдешь в лицей? Знаешь, они срубили все деревья и выстроили там жутко уродливый спортзал.

Сяо била дрожь. Вот уже несколько дней у него держалась высокая температура. Восторженная радость и наивные слова Аямэй почти заставили его забыть о недомогании. Несколько мгновений он улыбался, погрузившись в воспоминания. Редкие выстрелы и приглушенные крики с площади Небесного спокойствия вернули Сяо к реальности. Он помрачнел. Они стояли неподвижно, застыв от ужаса и отчаяния. Наконец Сяо прервал молчание:

— Думаешь, сегодня ночью они начнут убивать?

— Не знаю, — ответила Аямэй. — Тебе нужно в больницу. А я возвращаюсь на площадь.

— Нет! — закричал Сяо. — Нам едва удалось ускользнуть. Ты должна спрятаться. За тобой охотятся, это точно.

— Сяо, я участвовала в организации нашего движения. Гибель студентов будет на моей совести. Я боюсь за них, я страшно боюсь.

Она бросила нетерпеливый взгляд в сторону площади Небесного спокойствия. Шум усиливался, доносившиеся рыдания и крики приводили девушку в ужас.

Целый месяц Аямэй провела почти без сна и еды, в крайнем нервном напряжении, и теперь, как измученный марафонец на последнем отрезке дистанции, вдруг ощутила мощный прилив физических и душевных сил. Девушка вздрогнула и попыталась повернуть назад.

Сяо схватил ее за руку:

— Хочешь умереть? Или провести остаток жизни в тюрьме?

— Зачем мне жить, если другие гибнут, проливая кровь за наше дело? Я своими речами привлекла их к борьбе, собрала на площади, я призвала их к голодовке — и должна умереть первой! А я что делаю? Убегаю! Оставляю их под огнем, один на один с танками.

Сяо горестно усмехнулся. Его лицо приняло насмешливое выражение.

— Аямэй, — сказал он, — не воображай себя героиней нашего времени. Думаешь, твое самопожертвование способно изменить ход истории? Какая наивность! И какое самомнение! Оставайся здесь, твоя жизнь дороже твоей смерти…

— Ты не понял, — перебила его Аямэй. — Героизм тут ни при чем. Думаешь, мне не понятно, до чего самонадеянно это звучит: «Я объединила и вовлекла в борьбу студентов». Движение возникло стихийно, я просто сыграла роль катализатора. Но эту роль, дело, за которое я отвечаю, нужно довести до конца.

— Оставь эти глупости. — Сяо раздраженно дернул плечом. — Людей влечет разрушение, они жаждут гибели. Твоя головка набита поэтическими образами, ты воспеваешь безрассудные действия, потому что в глубине души мечтаешь о саморазрушении!

Эти слова повергли Аямэй в дрожь. Она бросила на Сяо странный взгляд и резко оттолкнула его руки. Решив любой ценой удержать девушку, он упал на колени и схватил ее за ноги.

— Оставь меня! — в отчаянии закричала Аямэй. — Умоляю, не останавливай меня. Я должна исполнить свой долг.

— Я не отпущу тебя, идиотка. — Сяо тоже перешел на крик. — Мой долг — защитить тебя от твоего собственного безумия…

Внезапно на соседней улочке началась стрельба, и человек десять гражданских ринулись в сторону Аямэй и Сяо. Они бежали, прижимаясь к стенам, и могли затоптать их. Девушка рывком подняла Сяо на ноги и, поддерживая товарища, бросилась следом за остальными. Пули свистели все ближе. Неожиданно Сяо пошатнулся и всей тяжестью навалился на Аямэй. Девушка лежала на земле, залитая теплой кровью, и ей казалось, что она сходит с ума. Люди разбегались в разные стороны, от топота дрожала земля. Появились солдаты. Она едва успела спрятаться за деревом. Военные прошли мимо, стреляя на ходу.

Аямэй заблудилась в центре города: она ходила по кругу и никак не могла выбраться. Обезумевшие от страха люди пытались спастись бегством, увлекая ее за собой, потом она оказалась в полном одиночестве в каком-то закоулке, где на мостовой валялись залитые тусклым светом фонарей трупы.

Было два часа ночи. Она не встретила ни одного студента и так и не знала, что же произошло на площади Небесного спокойствия. Неожиданно ее окликнул вылезший из грузовика шофер:

— Студентка, тебе куда? Ранена? Могу подвезти.

Она ответила, что заблудилась и хочет вернуться на площадь Небесного спокойствия.

— Ты разве не знаешь, что там творится? Солдаты открыли огонь, много убитых. Туда тебе точно нельзя.

Аямэй спросила, известно ли ему что-нибудь о студентах, которых приказали вытеснить с площади. Шофер воскликнул:

— Думаешь, им дали скрыться? Да большинство из них наверняка погибли под танками.

Аямэй поблагодарила и повернулась, чтобы уйти, но шофер остановил ее:

— Сейчас не время гулять по городу. Темно, повсюду стреляют. Где ты живешь? Я тебя отвезу.

Она ответила, что непременно должна вернуться на площадь. Шофер покачал головой:

— Ты молодая и горячая. Говорю тебе — возвращайся домой, или ты не боишься смерти?

Своей настойчивостью шофер напомнил ей погибшего Сяо. Повинуясь какому-то смутному и странному чувству, Аямэй еще мгновение колебалась, но потом все-таки назвала адрес родителей, и они уехали из центра Пекина.

Ван работал на транспортном предприятии. В самом начале вечера он вернулся из провинции и застрял у Ворот Кванчжу: жители квартала перегородили проспект Долгого мира, чтобы не пропустить подкрепление к войскам. Любопытный и восторженный, как многие молодые китайские рабочие, Ван бросил грузовик и присоединился к протестующим. Потерявшие терпение солдаты били людей прикладами автоматов, те в ответ забрасывали их бутылками и камнями. Войска открыли огонь, появились первые жертвы. Тогда Ван вспомнил о жене и ребенке и три часа прятался в общественном туалете.

Он родился в рыбацкой семье и радовался, что стал шофером и регулярно получает зарплату. Особым честолюбием он не отличался, жил скромно, был счастлив и не заботился о завтрашнем дне. Но в тот вечер, став свидетелем бойни, молодой человек ощутил не ужас, а возбуждение. По дороге к дому родителей Аямэй он наивно рассуждал о революции, сопротивлении и тайной организации, задумавшей свергнуть правительство.

Аямэй хранила молчание. Ван взглянул в зеркало. Девушка сидела, подперев голову ладонью. Ветерок из окна шевелил ее густые волосы, обдувал пересохшие губы и запавшие щеки. Черные глаза неподвижно смотрели из-под нахмуренных бровей на пролетавшие мимо деревья. Внезапно Ван воскликнул:

— Ты — Аямэй.

Ван был потрясен своим открытием. Запинаясь на каждом слове, он рассказал, что следил за телевизионной дискуссией между членами правительства и студентами. Пламенное красноречие Аямэй сделало ее самой популярной из лидеров молодежного движения. К тому же она была единственной женщиной, участвовавшей в долгих переговорах, и очень красивой женщиной, хотя об этом Ван, конечно, умолчал.

По тихому бульвару Академий они добрались до дома родителей Аямэй. Грузовик въехал в рощу плакучих ив, где стрекотали цикады. Неожиданно Ван резко затормозил.

— Солдаты! — глухо вскрикнул он и выключил фары.

На другом конце рощи, в бледном свете прожекторов, обшаривавших густую листву, мелькали чьи-то тени.

Через три дня после начала мятежа вооруженные солдаты заняли улицы Пекина.

В шесть утра теплый туман начал рассеиваться, и небо явилось миру во всей своей великолепной безмятежности. Военный джип выехал из казармы близ площади Небесного спокойствия и покатил в сторону западного предместья. Сидевший на переднем сиденье молодой лейтенант не сводил глаз с исторических памятников столицы. Голова его под форменной фуражкой была забинтована, на угловатом лице выделялся прямой крупный нос. Несмотря на сквозившее во взгляде наивное любопытство, он выглядел непреклонным и сдержанным.

Солнце отражалось в море золоченых черепиц. Яркие пагоды, украшенные лепными драконами башни, многоярусные крыши дворцов, возвышающиеся над высокими стенами Запретного города, величественно проплывали мимо. Но лейтенант Чжао полагал, что вся эта роскошь нажита угнетением народа, и потому его не восхищали ни беломраморные лестницы, ни резные колонны из сандалового дерева. Он никогда не оценит ни расписанные фантастическими фресками стены, ни инкрустированную золотом мебель, ни занавеси, расшитые в былые времена самыми умелыми во всем Китае руками. Джип проехал мимо Летнего дворца. Одни ворота были открыты, и Чжао заметил синий пруд с розовыми лотосами. На горизонте возвышалась белая башня, ее колокола тихо позванивали на ветру. Потом его внимание привлекли гостиницы и огромные магазины. Теснившиеся вдоль проспектов бутики и рестораны поражали воображение. В старом квартале, где когда-то обитал простой люд, на месте снесенных домов велось обширное строительство. Процветание столицы очень впечатлило лейтенанта Чжао. Джип въехал на территорию учебного городка, пересек рощу плакучих ив и остановился перед зданием советского образца. Яркое солнце освещало заросли жимолости перед фасадом из красного кирпича. Шестеро автоматчиков охраняли центральный вход.

Шофер распахнул дверцу, и Чжао вышел из машины. Солдаты приветствовали его, вскидывая правую руку. Он вгляделся в их лица: перед ним стояли новобранцы, вызванные в столицу из расквартированных по всему Китаю частей. Он ответил на приветствие. Один из солдат вышел из строя и открыл перед ним массивную деревянную дверь. Другой указывал дорогу.

Лейтенант поднялся по лестнице. Ему предстояло провести обыск в доме преступницы Аямэй.

Чжао родился 6 июня 1968 года на юге Китая и был вторым сыном бедного крестьянина. Тихий и замкнутый мальчик очень рано начал помогать отцу на рисовом поле. Весной восемьдесят второго он завербовался в армию, чтобы хоть как-то облегчить жизнь родителям: им никак не удавалось прокормить десятерых детей. Поезд вез его на северо-запад три дня и две ночи. Пейзаж за окном все время менялся: рисовые плантации сменялись полями пшеницы и красного сорго. На третий день зелень исчезла, небо над безводной каменистой землей затянули облака. Ветер выл и сотрясал поезд, словно хотел столкнуть его с рельсов. На конечной станции новобранца ждали два крепких солдата; они засунули тщедушного паренька в военный грузовик и ехали еще полтора дня.

Гарнизон располагался в центре пустынной котловины, между высокими плато. Скалистые горы устремляли в небо покрытые вечными снегами вершины. К казарме вел длинный, пробитый в чреве горы тоннель. Белесый свет прожекторов освещал неровную поверхность стен. Путь занял минут тридцать: грузовик много раз останавливался у шлагбаумов, и вооруженные автоматами часовые спрашивали у водителя пароль.

Первый год службы оказался для Чжао очень трудным. Ему снились родная деревня, зеленые окрестности, купание в прозрачном пруду после тяжелого трудового дня, когда он возвращался домой на спине буйвола. Чжао часто просыпался в слезах, пока однажды его не вызвал лейтенант, заметивший, что с подчиненным творится что-то неладное.

Форма была велика Чжао, и ему приходилось закатывать рукава гимнастерки. Он держался очень прямо, выражая лицом суровую непреклонность бывалого солдата, и от этого еще сильнее напоминал ребенка.

Лейтенант хранил молчание целых полчаса. Чжао стоял неподвижно, не меняя позы, и лишь изредка незаметно моргал.

— Ты — солдат, — произнес наконец лейтенант. — Быть солдатом — значит быть настоящим мужчиной. Солдат обязан жить и действовать, руководствуясь своими убеждениями и идеалами. Солдат должен быть крепким, чтобы выдержать любое испытание, у него должен быть несгибаемый дух и стальная воля. Его священный долг — защищать свой народ и свою родину. Он обеспечивает им мир и счастье и готов пролить за них кровь.

Мы, солдаты нового Китая, обязаны исполнять этот славный и трудный долг. Тысячи и тысячи мучеников отдали жизни, чтобы прогнать иностранных захватчиков и отобрать власть у националистов. Ценой личного счастья они завоевали для нас свободу и провозгласили социализм. Но наше государство еще очень молодо. А враг не дремлет. Националисты и Запад только и ждут, чтобы мы совершили ошибку. Они хотят свергнуть власть Коммунистической партии, навязать Китаю свою волю и вернуть народ в рабство.

Мы должны гордиться, что защищаем единственную в мире Конституцию, которая провозглашает народ хозяином своей судьбы. Чтобы стать настоящим солдатом, нужно пожертвовать покоем и личным счастьем. Солдат расстается с родной семьей, но обретает другую, огромную семью: народ — его отец, солдаты — его братья. Солдат Чжао! — крикнул лейтенант суровым тоном, призывая к порядку сбившегося с пути подчиненного.

— Я! — ответил тот, щелкнув каблуками и вытянувшись в струнку.

— Во имя любви к родине, во имя любви к народу, всегда помните: Долг! Самопожертвование! Повиновение!

Заметив военных, Ван развернулся и повез Аямэй на другой конец города к ее дяде.

На звонок в дверь никто не ответил. Через несколько минут послышались чьи-то тяжелые шаги. За дверью кричали перепуганные дети. Женский голос приказал им замолчать, пригрозив худшими карами на свете.

Наконец дверь открылась. На пороге стоял лысый мужчина.

— Что вам нужно? — спросил он Вана.

— Это я. — Аямэй вышла на свет.

— Аямэй! Девочка, как же я за тебя волновался, — радостно воскликнул мужчина. — Прямо у нас под окнами произошли ужасные стычки. От стрельбы стекла вылетали. Мы много часов лежали на полу, боялись шевельнуться. Как тебе удалось выбраться с площади? Входи же, у тебя на рубашке кровь…

Из-за двери тенью выскользнула женщина и встала между мужем и девушкой. Она заговорила сухо и неприязненно:

— Немедленно возвращайся домой, твои родители в отчаянии. Ты месяц не была дома и ничего о себе не сообщала. Когда тебя показали по телевизору, я их предупредила, и они наконец узнали, в кого ты превратилась. С того часа твоя мать плачет, а отец не спит — беспокоится за свою единственную избалованную дочку. Не понимаю, Аямэй, чем тебя не устраивает наша жизнь. У тебя есть еда и одежда, ты учишься в лучшем университете Китая, тебя ждет блестящая карьера. Чего тебе еще? Ты хоть поинтересовалась мнением народа, прежде чем взбаламутить всю страну? Ты знаешь, о чем думают те, кто пережил преображение своей родины? Чего им меньше всего надо — так это волнений и беспорядка. Ты всех нас скомпрометировала. Сегодня на улицах валяются трупы, а завтра гражданская война разорвет на части всю страну — и все из-за глупостей, пришедших в голову нескольким студентам! Наши власти злопамятны, они вас не простят. А мы, как и твои родители, пострадаем из-за твоего легкомыслия.

— Тетушка Пин… — Аямэй сделала попытку объясниться, но разъяренная женщина не позволила ей вставить ни слова.

— Я больше не желаю тебя видеть! Твое присутствие в этом доме угрожает будущему твоих двоюродных братьев. Мы уже дорого заплатили за твое безрассудство! Убирайся, оставь нас в покое!

Она схватила мужа за руку, втащила его в квартиру и захлопнула дверь.

Побагровев от бешенства, Ван закричал:

— Откройте! Она же ваша племянница.

— Уходите, — ответила из-за двери женщина. — Или я вызову милицию.

— Позволь ей войти, — умолял жену дядя Аямэй. — Она моя единственная племянница. А вдруг бедная девочка ранена. Я только помогу ей сделать перевязку.

— Ты совсем обезумел. Она политическая преступница. Если мы примем ее, если не выдадим, можем надолго сесть в тюрьму. Кто тогда позаботится о наших детях? Почему бы ей не вернуться к родителям?

— Они живут далеко, да и кто в такой час заметит, что она зашла к нам?

— У стен есть уши, соседи завистливы и могут на нас донести.

— Но…

— Замолчи.

Дядя и тетя Аямэй продолжали спорить, и дети опять расплакались. Ван хотел было снова постучать, но Аямэй исчезла. Он вышел. Бледный свет луны заливал улицу. Девушка медленно прохаживалась вдоль здания. Ван решил отвезти ее к себе домой.

Он жил на окраине Пекина, в глубине промышленного квартала, где электрические провода расчерчивают небо прямыми линиями и улицы обсажены молодыми платанами. Жена Вана работала на ткацкой фабрике, ребенку исполнился всего год. Семья обитала в крошечной двухкомнатной квартире без балкона с низкими потолками. Кровать, диванчик, платяной шкаф, швейная машинка, стол, колыбель и несколько стульев — вот и вся обстановка.

Жена Вана не спала, тревожась за мужа. Она радушно приняла Аямэй, ушла на кухню и наверняка опустошила все запасы семьи, чтобы накрыть стол побогаче. Держа малыша на коленях, женщина без конца подкладывала гостье рис, мясо, овощи и лапшу.

Она внимательно рассматривала Аямэй, сравнивая ее с той девушкой, которой так восхищалась по телевизору. Против ее ожиданий, национальная героиня в жизни оказалась маленькой, худенькой, очень хрупкой и невероятно грациозной. Она выглядела почти робкой. Гладкий лоб казался выше из-за длинных, закрывавших уши волос, которые придавали ей серьезный и одновременно детский вид.

Лицо Вана разрумянилось от нескольких глотков водки. Он вскочил и, размахивая палочками, принялся описывать жене сцены кровавых столкновений, не забыв похвалиться собственной отвагой. Она бледнела от ужаса и то и дело вскрикивала. Склонный к резким переменам настроения, как и все любители выпить, Ван внезапно перешел от крайнего возбуждения к унынию: рухнув на стул, он спрятал лицо в ладонях. Что будет с Пекином? Неужели солдаты возьмут под контроль университеты, заводы и местную администрацию? Не начнутся ли доносы, сведение счетов, новые стычки, новые чистки под строгим приглядом военных и милиции?

Ужин закончился в полной тишине. Жена Вана дала Аямэй рубашку и уложила спать на диване. Свет погасили, и Аямэй осталась лежать в темноте с открытыми глазами. Девушка пыталась строить планы на будущее, размышляя, что будет с ней и со студенческим движением, но ее мозг был парализован мрачными видениями и глубокой тоской. Потом она увидела себя рядом со стелой героев Освобождения, возведенной в центре площади Небесного спокойствия. Услышала, как кричит в мегафон срывающимся голосом: «Голодовка окончена!»

Студенческое выступление провалилось.

Оглушенная отчаянием, она внезапно ощутила странную легкость и окинула взглядом площадь. В темноте слабым светом мерцали окна домов. Вдалеке вытянулась горная гряда, и ею вдруг овладело такое свежее и наивное чувство, какого она не испытывала с четырнадцати лет. «Четырнадцать лет, — сказала она себе. — Ну да, конечно, мне всего четырнадцать, с чего бы мне быть старше? Минь там, он ждет. Я бегу к нему».

Она повернулась, побежала вверх по холму и через открытую дверь деревянной хижины увидела юношу.

— Минь, — задыхаясь, позвала она. — Я за тебя испугалась. В городе повсюду солдаты. А здесь так спокойно. Смотри, я нарвала цветов по дороге.

Минь обернулся, и Аямэй застыла, увидев его суровое лицо.

— Я ухожу, — объявил он. — Началась война. Я должен идти.

— Не уходи, не уходи! — Аямэй кричала и топала ногами.

— Долг есть долг! Прощай. — Юноша встал.

Аямэй бросилась к нему, издав вопль отчаяния:

— Ты уходишь, потому что предпочитаешь смерть жизни! Не умирай. Вернись!

Заходясь в крике, Аямэй внезапно поняла, что повторяет последние слова Сяо. Она мгновенно вспомнила, что ей давно не четырнадцать, а двадцать один и что она участвует в политическом движении. Перед ее мысленным взором всплыли тяжелые смутные видения. Залитый кровью труп Сяо с бледными, подрагивающими в последней судороге руками. Она проснулась, заледенев от ужаса.

Далекие крики разрывали тишину ночи. Бледный свет медленно заливал маленькую гостиную. На козырьке навеса весело и возбужденно чирикали воробьи. Начинался новый день.

Чжао остановился на третьем этаже и взглянул на часы: было 6:30 утра. Он позвонил. Дверь открыла элегантно одетая женщина. Она молча смерила незваных гостей взглядом.

— Обыск! — рявкнул один из солдат.

— Входите, прошу вас… — Она посторонилась, пропуская военных в квартиру.

Проходя мимо хозяйки дома, Чжао не удержался от удивленного взгляда. Ее длинные седые волосы были собраны в пучок, гладкое нежное лицо оставалось гордым и спокойным — как у всех, кто познал страдание. Чжао вспомнил фотографию Аямэй: у матери были те же глаза — черные, опушенные густыми ресницами. Она напряженно следила за солдатами.

Гостиная была обставлена в старинном стиле. Бесценные каллиграфические свитки и картины старых китайских мастеров украшали стены, на маленьких столиках, этажерках и консолях из черного лакированного дерева была расставлена коллекция бонсаев. Воображение поражали два деревца — миниатюрная сосна с наклоненным стволом и свисающими до пола ветками и десятисантиметровая розовая азалия. Хорош был и поросший мхом камень — настоящая гора с отвесным крутым склоном и крошечным водопадом. Эмалевая курильница для ладана в форме льва украшала трехногий резной столик. Серый дымок наполнял воздух ароматами ванили и перца.

Изысканность обстановки и царивший в комнатах полумрак неприятно поразили Чжао. Он спросил, где комната Аямэй.

— Это здесь, — ответила мать девушки, открывая одну из дверей.

Солдаты прошли по коридору, сбив сапогами шелковый ковер, и ввалились в комнату, где в воздухе еще сильнее пахло благовониями. Чжао приказал открыть окна, и легкий летний ветерок наполнил помещение свежестью.

Комната была маленькой и удобной. Между двумя этажерками с книгами стояла кровать под балдахином. На вышитом птицами покрывале спал полосатый кот. Он потянулся, мяукнул, прыгнул на туалетный столик, оглянулся на незнакомцев и исчез.

У окна, на крышке лакового секретера, тоже лежали книги: «Сон о красной беседке», «Сборник стихотворений династии Тан»… Уголки истрепанных страниц загнулись, поля пестрели пометками. Чжао сумел открыть только два ящика — замок третьего никак не хотел поддаваться.

— Возьмите у хозяйки ключ, — приказал он. — Вы, двое, обыщите эту комнату. Вы втроем отправляйтесь вниз, возьмите двух понятых и проверьте все помещения в квартире. Ничего не пропускайте! Осмотрите туалеты и кухню, ищите под коврами, за стеллажами, в книгах. Немедленно приносите мне все подозрительные документы и бумаги; главное — найти список членов преступной организации!

Солдаты вытаскивали из шкафов одежду, сбрасывали с полок книги, рвали простыни, переворачивали мебель, снимали со стен картины, били фарфор.

Чжао сидел перед секретером в ожидании ключа. В двух других он обнаружил ручки, конспекты, музыкальную шкатулку, письма и открытки. Его заинтересовала записная книжка. За окном тихо шелестели листвой высокие тополя. Чжао заметил в раме несколько отверстий — должно быть, когда-то на окне стояла решетка.

«Что за странная семья! — подумал Чжао. — С решеткой на окне эта комната, должно быть, больше всего напоминала тюремную камеру».

К Чжао подошел один из солдат. Они не нашли ничего, кроме нескольких разрешенных цензурой журналов. У матери Аямэй ключа от секретера не оказалось. Чжао достал револьвер и выстрелил в замок.

На самом дне лежали две тетради.

Чжао читал первую страницу, когда с криком прибежал один из его солдат:

— Лейтенант, отец преступницы только что скончался.

Чжао вздрогнул, захлопнул тетрадь и отдал приказ позвонить в больницу.

«Скорая помощь» приехала через несколько минут. Врачи осмотрели мужчину и объявили, что тот умер от сердечного приступа. Чжао к медикам не выходил: пока длилась процедура, он допрашивал солдата.

— Я был в одной из спален. — Солдат говорил с сильным маньчжурским акцентом. — На ночном столике стояла фотография ребенка. Я хотел сбросить ее на пол, но тут в комнату ворвался мужчина лет шестидесяти и вырвал у меня снимок. Он прижал его к груди и пошел к двери, но пошатнулся и упал. Я подбежал, хотел помочь, но его жена меня опередила: она упала на колени, начала судорожно шарить по карманам и наконец нашла баночку с лекарствами. У нее так дрожали руки, что она выронила коробочку, и белые таблетки раскатились в разные стороны. Тогда она наклонилась послушать дыхание, побледнела, как смерть, выпрямилась и начала рвать на себе волосы. Знаете, лейтенант, я даже испугался, что она вот-вот лишится рассудка. С ней оставили санитара.

«Скорая» увезла тело, и солдаты продолжили обыск. В конце дня Чжао собрался уходить. В гостиной, среди битого фарфора и перевернутой мебели, сидела в кресле растрепанная женщина. Выбившаяся из прически седая прядь свисала на плечо, лицо было спрятано в ладонях. Чжао узнал мать Аямэй — женщину почему-то не увезли в больницу.

Солдаты ждали внизу, и лейтенант решил принести женщине свои соболезнования, но она как будто не замечала его присутствия. Чжао чувствовал себя неловко и никак не мог найти нужных слов. В конце концов он решил уйти, не прощаясь, но тут за его спиной раздался голос:

— Я осталась, чтобы поговорить с вами. Я сидела здесь, видела, как вы разоряете мой дом, но испытывала не страдание, а невероятное облегчение. Так, будто это разрушение навсегда очистило мою жизнь. Муж умер у меня на руках, а я в тот момент почему-то вспоминала, как девочкой, много лет назад, слышала доносившуюся издалека пушечную стрельбу. Перепуганные слуги кричали: «Коммунисты, коммунисты идут!»

Как странно складывается жизнь! Никто не верил, что они могут выиграть войну! Позже я прониклась пылкостью, чистотой и идеализмом молодой республики. Что мы знаем о будущем? Каким станет Китай через три-четыре года? Возможно, вы, молодой солдат, поймете однажды, что самые прекрасные мечты никогда не сбываются.

Я ни в чем вас не упрекаю. Я только надеюсь, что, дожив до моего возраста в кругу любящей семьи, вы вспомните о моей боли, и это воспоминание сделает вас лучше.

Вы забрали две тетради, которые я подарила дочери: она писала в них свой дневник. Аямэй запрещала мне читать его. Возможно, моя девочка была права! Я оказалась не слишком хорошей матерью, часто выходила из себя и навязывала ей свою волю. Я никогда не открывала ее дневник. Но хотела бы — с единственной целью: чтобы лучше понять дочь, увидеть мир ее глазами. Теперь, раз уж вы нашли дневник, прошу вас — прочтите его. Я уверена, вы откроете для себя чистую, ранимую и пылкую душу моей дочери и поймете, что она не совершала преступлений, в которых ее обвиняют. Вы никогда ее не арестуете. Аямэй — вольная птичка, если ее запереть, она умрет. Выбравшись из города, вернувшись к природе, она расправит крылья и полетит в небо. Увы, она никогда не вернется.

Чжао поразила эта странная фраза, и он обернулся. Старая женщина отняла руки от лица, и на ее растрескавшихся губах появилась нежная материнская улыбка.

На следующее утро Чжао, всю ночь читавший дневник, сел за руль джипа и уехал. Через двадцать минут он оказался у дома Аямэй. Слова, сказанные на прощанье старой женщиной, не шли из головы, и он решил вернуть ей тетради дочери.

Дверь была приоткрыта. Он несколько раз позвонил, но никто не появился, и он вошел. В квартире царил разгром, учиненный накануне солдатами, никто даже не сделал попытки прибраться, все было припорошено тонким слоем пыли. Матери Аямэй дома не оказалось. Только кот мяукал и терся об ноги лейтенанта. Чжао погладил его и взял на руки.

Он не стал возвращаться в штаб, а развернулся и поехал к лицею Дунь Шэнь.[1]

Аямэй училась здесь в старших классах. Табличку с названием недавно покрасили. Туда-сюда сновали одетые в синюю форму ученики. Чжао свернул в первую улицу налево, ища место, описанное Аямэй в ее дневнике.

У подножья холма он припарковался и начал быстро подниматься по выложенным плитами ступеням. На месте деревянной хижины выстроили кинотеатр. Чжао почувствовал досаду и пошел назад. Внизу шелестели березы. Золотистый свет заливал улицы и крыши домов. Плывшее по небу пухлое облако отбрасывало на город гигантскую тень.

Ли, сосед Вана, работал в комитете Национального профсоюза железнодорожников. Когда его товарищи, как почти все пекинцы, вышли на демонстрацию в поддержку студентов, он тоже выкрикивал лозунги и размахивал транспарантами. Но как только правительство решило подавить мятеж силой, он горько пожалел о своем легкомыслии. Коммунистическая партия, вернувшая себе всю полноту власти в отделениях Национальных железных дорог, потребовала, чтобы каждый чиновник и рабочий в деталях отчитался в своих действиях за несколько последних недель. Ли испугался и первым подверг себя самокритике. Желая доказать искренность своего раскаяния, он донес на нескольких товарищей, которые могли участвовать в мятеже. И все-таки душа у него была не на месте. Он пережил «культурную революцию» и точно знал одно: когда чистки становятся повсеместными, одной самокритикой прощения партии не заслужишь.

Ли лихорадочно искал, как переломить ситуацию в свою пользу, а тут по телевизору как раз объявили в розыск Аямэй. Ли вспомнил, что на следующий после мятежа день он ужинал, сидя у окна, и заметил своего соседа Вана с незнакомой молодой женщиной. Они очень спешили, лица у них были озабоченные. Ван и похожая на преступницу женщина сели в грузовик и уехали. Ли немедленно снял трубку и донес на соседа в полицию.

Несколько часов спустя служба безопасности забрала Вана и его жену. Допрос длился три дня. Не выдержав пыток — их всегда применяли к врагам народа, — жена Вана призналась. А власти наконец признали заслуги Ли, и он получил пост заместителя председателя Профсоюза железнодорожников, которого очень кстати обвинили в сочувствии к студенческому движению.

На следующий день они нашли у реки корзину и брошенные в траве простыни. Чжао понял, что они спугнули преступницу — она перебралась на другой берег и сбежала в горы.

Солдаты переплыли реку, но ничего не обнаружили. Двое солдат повезли Ванов в Пекин, чтобы передать в руки правосудия. Чжао отослал с ними донесение с просьбой прислать подкрепление.

Он поселился в доме Ванов. Каждое утро военные отправлялись на поиски беглянки. Чжао все больше замыкался в себе и говорил с подчиненными только о деле. Все остальное время он в одиночестве гулял у моря или садился перед входной дверью и смотрел вдаль, за горизонт.

Солдаты быстро завоевали симпатии рыбаков. Вечерами они помогали разгружать сети, таскали в дома пресную воду, терпеливо разъясняли, что происходит в Пекине: жизнь столицы оставалась для местных жителей полной загадкой.

Однажды Чжао пригласил мужчин на ужин и угостил их отменной рисовой водкой. На печи жарилась рыба, все расселись поудобнее, выпили и расслабились.

Чжао поинтересовался, может ли кто-нибудь из мужчин повести его отряд в горы.

Наступило долгое молчание. Потом самый старый из рыбаков медленно набил трубку, закурил и, наконец, заговорил:

— Нам не место в горах. Предки научили нас понимать море. В горах опасно. Склоны заросли лесом, туда не заглядывает солнце, там прячутся дикие звери, а человек может заблудиться и пропасть. Когда идешь по лесу, остерегайся удава, чтобы не свалился на тебя с ветки и не задушил, и смертельного укуса гадюки — она нападает с быстротой молнии. Над ядовитыми растениями стелется туман, и в этом тумане живут злые духи. По ночам из лесной чащи до деревни долетают пронзительные крики птиц. Это души погибших в горах людей предостерегают нас об опасности, молят не повторять их ошибок. Так что нам лучше следовать наказу предков и оставаться у моря. Здесь чистый воздух и простор, а море кормит нас. Не стоит рисковать жизнью в горах. Девушка ушла и никогда не вернется…

— И вообще, — вступил в разговор другой рыбак, — когда преступница, которую вы ищете, появилась у нас, она была одержима. Я ходил посмотреть на нее. Жуткое зрелище… она вся пылала, щеки — как два языка пламени. Черные глаза уставились в одну точку, а лицо белее снега. Лежит на кровати, волосы разбросаны по подушке. То улыбается, то плачет. Говорила, что повсюду кровь, звала мать, бредила. Я сказал тетушке Ван, чтобы позвала колдуна. Она так и сделала. На следующий день колдун объявил, что в девушку вселился дух горы и нужно принести ему дары. Мы все очень боялись, но отправились на другой берег реки, к подножию горы, воскурили ладан под скалой, разложили на траве свежую рыбу, ракушки, фрукты и цветы. Мы молились. Просили духа оставить нас в покое, обещали каждые три месяца приносить ему дары. Вечером жар у девушки спал, она начала потеть, а наутро сказала, что хочет есть, и болезнь ушла…

От трубочного дыма у Чжао защипало глаза, он вышел во двор, сел под персиком и жадно вдохнул соленый воздух. На темном небе сверкали звезды, над морем кружили одинокие чайки. От их стонов ночь казалась еще безмятежнее. Внезапно в воздухе разнесся тоскливый крик, и Чжао рывком обернулся: горы огромной черной тенью выделялись на фоне неба с желтым полумесяцем луны. Крик повторился, прозвучав еще отчаяннее. Гигантская птица тяжело взмыла над холмами и скрылась в горах.

Чжао вернулся в дом. Пирушка продолжалась. Сотрапезники угощались хрустящими рыбешками. Старейшина рыбаков что-то рассказывал, молодые солдаты слушали затаив дыхание. Чжао хотел уйти, но слова старика заставили его остаться.

— …Известно ли вам, что этими горами правит дух? Мне рассказал об этом дед, когда я был совсем маленьким, а он узнал об этом от своего деда. Дух похож на молодую женщину с длинными, до пят, черными волосами. У нее черные раскосые глаза. Она никогда не улыбается, потому что тогда становится еще прекраснее, и даже горы могут рухнуть, не устояв перед ее красотой! Одеждой ей служат вьющиеся вечнозеленые растения. Когда она идет по земле, вокруг веет ароматный ветерок, поднимая в воздух разноцветные лепестки. Красавица ездит верхом на леопарде, а следом бегут дикие звери.

Однажды она купалась в реке и увидела в воде отражение человека — он подсматривал за ней. По ее приказу леопард схватил юношу, потерявшего сознание от ужаса, и положил его к ногам хозяйки.

Красавица с первого взгляда влюбилась в него. Смочив пальцы водой, она нежно отерла его прекрасное лицо. Юноша очнулся. Он сказал, что заблудился в лесу и должен спешить домой, к больной матери, но пообещал вернуться и навек остаться с возлюбленной. Они назначили встречу на вершине горы, через месяц, в день праздника Луны, и тигр доставил юношу домой.

Наступил день праздника. В тот вечер на небе сияла полная Луна. Красавица призрак ждала суженого на вершине: она украсила волосы самыми прекрасными цветами и лежала, прижавшись к леопарду. Из глубоких ущелий поднимался туман, что-то тихо бормотал ветерок, казалось, весь мир застыл в ожидании. Солнце медленно опускалось за гору и наконец погасло, но юноша все не шел. «Почему его нет? Неужели моего возлюбленного увлекла другая женщина?» Владычицей горы овладели боль и отчаяние, и в небе загрохотал гром; молния разорвала завесу облаков, ветер с корнем рвал из земли деревья. Хищники легли на землю и зарычали. Юноша так и не появился. С тех самых пор, стоит разыграться ненастью, когда воет ветер и беснуется море, люди говорят, что призрак красавицы оплакивает свою горькую судьбу. А если погода хорошая и с ясного неба светит солнце, значит, к ней вернулась надежда и она готовится к свиданию с возлюбленным…

— С молодым человеком могло случиться несчастье! — воскликнул один из солдат.

— А может, он просто не захотел одиноко жить в горах, — возразил другой.

— Он дал клятву и должен был сдержать слово. Скорее всего, с ним и правда что-то случилось.

— Он пообещал вернуться из страха.

— Как можно бояться любимой?

Солдаты заспорили.

Чжао встал и вышел из дома.

Матушка Ван продала сделанные Аямэй украшения, на вырученные деньги купила два метра красной ткани и за три ночи сшила девушке брюки. Она отдала ей маленький сизо-синий кафтанчик, который носила до замужества. Обильно смочив густые волосы юной женщины маслом, она заплела их в толстую косу, обернула вокруг головы и закрепила деревянным гребнем.

Одетая как дочь рыбака, Аямэй сидела на берегу реки и смотрела на свое отражение в воде.

Девушка впервые в жизни заработала деньги собственным трудом. Она говорила себе, что тратить их нужно экономно, тогда можно будет однажды купить мебель, завести кур, посадить вокруг дома розы. Строя в голове бесконечные планы, Аямэй закончила стирку, ополоснула белье, сложила его в корзину и отправилась домой.

Она шла по тропинке между цветущими холмами, слушала пение птиц и бормотание ветра. Вскоре вдалеке показалась залитая солнцем деревушка, неподвижная, как старая перевернутая вверх дном лодка.

Внезапно внимание Аямэй привлекли черные точки на горизонте. Через несколько минут она поняла, что к деревне направляются две машины. Судя по зеленому цвету, это были армейские грузовики.

Охваченная ужасом, Аямэй уронила корзину и побежала к реке. Она в панике прыгнула в воду и попыталась переплыть на другой берег, но не справилась с течением и только в устье сумела ухватиться за ветку и выбралась на сушу.

Она побежала к горе.

Оказавшись в лесу, Аямэй остановилась, чтобы перевести дух и подумать. Прямо у ее ног начиналась тропинка, петлявшая между вековыми деревьями и гигантскими валунами. След ее терялся в зарослях густого кустарника.

Через час шум реки смолк, уступив место пугающе гулкой тишине. В воздухе стоял густой запах лишайников и опавшей листвы. Солнце и дневной свет исчезли.

Внезапно Аямэй услышала у себя за спиной звук чьих-то шагов.

«Солдаты!» — вздрогнув от ужаса, подумала Аямэй. Она хотела бежать — и не могла, ноги не слушались ее. Девушка в отчаянии огляделась вокруг. На лес опускался густой туман, давая ей шанс на спасение.

Она успокоилась. Чуть позже ей стало ясно, что следом за ней идет один человек, причем держится он на расстоянии. Стоило ей остановиться, и преследователь тоже останавливался, стоило ускорить шаг, и он прибавлял ходу. Теперь Аямэй была почти уверена, что за ней гонится не солдат, но от этого страх только усиливался.

Ее отец родился в горах и часто рассказывал, что волки могут часами преследовать путника, а потом, измотав жертву, кидаются на человека и перегрызают ему горло.

Туман преображал стволы деревьев. Аямэй мерещились горбатые старики в черных плащах, которые на поверку оказывались островерхими валунами. Потом ей почудилось, что с тропинки в небо взмыла невероятных размеров птица, но то была всего лишь огромная ветка.

Мгла постепенно рассеялась, пробившиеся сквозь пышную листву лучи закатного солнца осветили поляну. Аямэй остановилась, подобрала с земли толстую палку и затаилась. Шаги приближались, и наконец на тропинке показался чей-то силуэт.

Юноша несказанно удивился, увидев, как Аямэй угрожающе размахивает палкой. Он остановился и вопросительно взглянул на нее.

— Кто вы? Зачем идете за мной?

Он молча опустил голову.

Тут Аямэй узнала подростка, приносившего ей раковины, и голос ее смягчился.

— Чего ты хочешь?

Он не ответил.

Аямэй вспомнила, что он немой, вздохнула и продолжила свой путь.

Прошло пять дней, но они так ничего и не нашли. Наутро шестого дня отряд встретил охотника.

Тот боязливо поклонился военным.

— Ты местный?

— Да, господин офицер. Я живу в деревне, в трех днях пути отсюда.

— В последние дни ты не встречал в лесу девушку?

— Нет, господин офицер. Да разве найдутся на свете безумные родители, которые позволят дочери в одиночку разгуливать по горам?

— Мы ищем сбежавшую две недели назад преступницу. Знаешь, где она может прятаться? Есть в лесу пещеры или заброшенные деревни?

— Пещер тут полно, господин офицер. А деревень всего три.

— Проведешь нас туда? Это очень опасная преступница. Правительство выплатит награду тому, кто поможет ее поймать.

— Но… — Охотник колебался, он был в явном замешательстве. — Я знаю много мест, где можно укрыться. Гора очень большая, ее и за всю осень не обойдешь. Я простой бедный охотник и один кормлю жену и детей. Мне нужно бить зверя и продавать добычу, иначе зимой моя семья умрет с голоду.

— Если согласишься работать на нас, мы дадим тебе все, что попросишь: рис, консервы, новое ружье, патроны. Даю тебе слово.

— Я вам верю, господин офицер. И поведу вас.

Заручившись согласием охотника, Чжао достал из кармана фотографию Аямэй.

— Вот эта преступница, запомни хорошенько ее лицо.

Тот вскрикнул от изумления.

— Ты ее знаешь? — вскинулся Чжао.

Охотник долго вглядывался в лицо на снимке и наконец кивнул.

— Да, господин офицер, я ее видел.

— Где?

Солдаты подошли ближе.

— В храме, господин офицер.

— В храме?

— Я расскажу вам одну странную историю. В прошлом году, в самом начале осени, я подстрелил у скалы лисицу. Она оказалась очень хитрой. Я ни разу в жизни не промахивался, но ее только подранил в лапу, и она убежала. Я разозлился — и за ней, целый день иду по кровавому следу и вот оказываюсь перед заброшенным храмом. Понимаете, господин офицер, мне пятьдесят два года, я эти горы знаю не хуже собственного дома, но этого храма никогда не видел. Казалось, он стоял там всегда. Окна выбиты, дверей нет. Когда я приблизился, под навесом зазвенели колокольчики. Мне стало интересно, и я вошел. Внутри храм еще мрачнее, а в дальнем конце, у стены — статуя богини, метра два в высоту. Так вот, у статуи этой — лицо женщины с фотографии! Клянусь вам, господин офицер! Глаза черные, словно из одних зрачков. Такие взглянут на вас — кровь в жилах стынет. Богиня стоит на леопарде, у того пасть оскалена, мне даже показалось, что он сейчас на меня кинется. Я испугался и дал деру. Не смейтесь надо мной, господин офицер, я не трус, но уже темнело, и мне почудилось, что платье богини заколыхалось.

Кое-кто из солдат расхохотался.

Чжао спросил, сумеет ли охотник отыскать дорогу к тому месту.

— Конечно, — ответил тот, раздосадованный насмешками.

Обернувшись к солдатам, он добавил, повысив голос:

— Скоро вы сами все увидите и тогда поверите мне!

Через два дня они добрались до скалы. Охотник кинулся к подножию, показывая, где стояла лисица.

— Осталось найти храм, — бросил Чжао.

— Да, господин офицер, — весело отозвался охотник. — Считайте, что вы уже там!

Он зашел за скалу, но почти сразу вернулся обратно.

— Странно! — прошептал он, почесывая голову. — Я прекрасно помню, что она пробежала здесь, и я пошел по следу…

Охотник исчез за скалой. Глядя, как он ходит по кругу, солдаты снова начали смеяться.

Чжао спросил, в чем дело.

— Сам не понимаю, господин офицер, это странно, но я не могу найти тропинку.

— Ты говорил, она проходит за скалой. Скала перед тобой, что дальше?

— Место изменилось, кто-то передвинул деревья и кусты, чтобы запутать следы.

— Ты говоришь чепуху. Как можно передвинуть деревья? Ты не ошибся, это та самая скала?

— Это здесь, клянусь вам. Разрази меня гром, если ошибаюсь! Но все вокруг изменилось, я ничего не узнаю… Я бегаю по этим горам с тех пор, как научился ходить. Стоит мне один раз увидеть дерево, камень или травинку, и я никогда их не забуду. За этой скалой рос высокий клен, дальше была ясеневая роща, кустарник и тропка — ее едва видно было. Как бы вам попонятней объяснить? Я смотрю на солнце, чувствую запахи, слышу ветер, я вижу листья, ветки, различаю цвета… Я уже не молод, но мои пять чувств меня не подводят, я всегда все узнаю. Странно, но все тут переменилось, так не бывает!

Охотник снова ушел за скалу. На сей раз он вернулся после захода солнца. Солдаты теряли терпение. Они вспоминали рассказанную рыбаком историю и думали: может, эта статуя и есть олицетворение духа горы?

Один из них дурашливым тоном спросил товарищей:

— В кого из нас, по-вашему, влюбилась бы эта красавица призрак, кого оставила бы при себе?

— У меня есть невеста, — ответил маньчжурец, — а ты для нее недостаточно красив. Возможно, наш лейтенант…

Все рассмеялись.

Чжао пошел навстречу вернувшемуся охотнику.

— Я ничего не нашел, господин офицер. Тут вообще все чужое. Всю гору обошел — ничего похожего на тропку, по которой убежала моя лисица. Ума не приложу. Но точно — храм где-то рядом.

Весь следующий день они провели в поисках святилища. Чжао подгонял солдат, и те начали роптать.

— Нашего лейтенанта околдовали, — сказал южанин. — Как можно верить в подобные сказки! Мы этот храм уже три дня ищем. Да может, его вообще никогда не было!

— По-моему, то ли охотник рехнулся и плетет небылицы, то ли он плохо разглядел статую. А если она по какому-то невероятному совпадению и похожа на преступницу, это вовсе не значит, что в храме мы найдем Аямэй. Она ведь могла спрятаться и в пещере, и в деревне, и Бог знает где еще. Думаю, мы понапрасну теряем время.

Вечером, у походного костра, Чжао объявил, что охотник проведет их в другие места, где может скрываться преступница. Гора стонала под порывами осеннего ледяного ветра. Чжао услышал, как один из солдат со вздохом прошептал у него за спиной:

— Скоро праздник Луны…

Лицей Восходящего Солнца.