Итак, друзья мои, слушайте историю нашего освобождения. Только не забывайте почаще глотать воздух и вникайте в суть. Э-эп-оп — вот так, хорошо.

Случилось это в августе, а день назывался вторник. Эти названия для вас, конечно, уже ничего не значат — давненько это было. Да и вообще, многое из того, чем жили наши примитивные предки, наши неосвобожденные, переорганизованные праотцы, совершенно лишено смысла для нас. Но как бы там ни было, эта история, несмотря на забытые географические названия и давно не существующие источники, должна дойти до вас. Надеюсь, вы уже выпили воды и пожевали семян, так что можете расслабиться и немного отдохнуть. Итак, слушайте, только чаще вдыхайте воздух, вдыхайте.

Так вот, в этот самый вторник в небе над Францией — история сохранила для нас название этой страны в той части мира, которая тогда именовалась Европой, — появился космический корабль. До нас дошли свидетельства, что он был около пяти миль в длину и походил на огромную серебристую сигару.

История говорит, что среди наших предков началась ужасная паника — они страшно переполошились и растерялись, когда увидели этот корабль в голубом небе. Бегали и кричали, как дикари, задирали головы и простирали руки к небесам.

Тут же было послано сообщение в ООН — так называлась одна из самых главных организаций на Земле — о том, что странный металлический предмет невообразимых размеров неожиданно появился в небе над Францией. Французам приказали поднять в воздух военные самолеты, окружить корабль и держать оружие наготове. Затем, когда корабль приземлился, было решено сформировать отряд ученых-специалистов, направить их к кораблю, чтобы показать дружественные намерения землян. Прибежали люди с кинокамерами и стали снимать инопланетного посланца; журналисты принялись строчить о нем статьи в газеты, а те, кто был побогаче, начали продавать макеты корабля.

Наконец, спустя некоторое время после приземления, в середине корабля открылся большой люк, и первый пришелец вышел наружу. Он ступал по земле тремя конечностями; это был сложный способ передвижения, но позже люди привыкли, им даже понравилась такая необычная походка. На нем был металлический панцирь — черный, эластичный скафандр, предохраняющий от воздействия земной атмосферы.

Пришелец открыл свою огромную пасть, расположенную примерно посередине восьмиметрового туловища, и заговорил. Целый час он произносил речь на непонятном языке. Закончив, пришелец вежливо подождал ответа, но, так и не услышав его, вернулся на корабль.

Надолго остался в памяти тот день, первый день нашего освобождения, точнее — первый день нашего первого освобождения. Представьте себе наших предков: как они носятся со своими пустяковыми проблемами, играют в хоккей, смотрят телевизор, расщепляют атом, преследуют других за прогрессивные убеждения, раскрывают тайны, дают показания под присягой — вся эта возня и составляла их жизнь, она и превратила их мир в кошмарный хаос. Так что цените ту волшебную простоту, в которой мы с вами живем сейчас.

Первым делом, конечно, следовало выяснить, что же все-таки сказал пришелец. Может, потребовал от человечества немедленной капитуляции? А вдруг это был космический коммивояжер, который хотел, к примеру, купить полярные льды? Возможно, он всего лишь сообщил, что является посланником дружественной высокоразвитой цивилизации и желает обратиться в соответствующие учреждения, чтобы предъявить свои верительные грамоты.

Никто не знал, как реагировать на обращение инопланетянина.

Поздно ночью дипломаты наконец приняли решение, единственно разумное в данной ситуации. И уже на следующее утро под фюзеляжем прилетевшего корабля застыла в терпеливом ожидании делегация ООН. Ей было поручено приветствовать гостей. В доказательство дружественных намерений человечества экипажам всех военных самолетов, патрулирующих район приземления корабля, было приказано оставить на борту не более одной атомной бомбы и, кроме флага ООН и национальной эмблемы, запастись также белым флагом. Так наши предки встретили вызов, брошенный им историей.

Когда через несколько часов пришелец снова вышел из корабля, делегаты подошли к нему и на английском, французском и русском языках попросили считать эту планету своим домом. Инопланетянин выслушал людей с немного угрюмым видом и снова произнес ту же речь, что и накануне. Вероятно, его обращение заключало в себе какую-то важную мысль. Но от повторения она не стала более понятной представителям земного правительства.

К счастью, один из членов делегации, эрудированный индийский дипломат, заметил в речи пришельца странное сходство с забытым древнебенгальским диалектом, который ему когда-то случайно довелось изучать. Сейчас-то мы уже знаем, что к моменту последнего посещения Земли этими пришельцами из космоса человеческая цивилизация достигла самого высокого уровня развития именно в Бенгалии. С тех пор, кстати, было составлено множество подробных словарей этого языка, и общение с жителями Земли не представляло особых трудностей для других исследовательских отрядов из космоса.

Однако я немного забегаю вперед, слишком тороплюсь, как некоторые из вас торопятся скорее прожевать сочные корешки, пока они не засохли. Сейчас я передохну и глотну немного воздуха. Э-эп-оп, для наших предков это было тяжелым испытанием.

Итак, по предложению того же умного дипломата единственный в мире специалист сравнительного языкознания, способный понимать и говорить на этом редком диалекте, был немедленно вызван из Нью-Йорка, где делал на научной конференции доклад по теме, называвшейся примерно так: «Основы изучения взаимоотношений между некоторыми причастиями прошедшего времени в. древнем санскрите и существительными-субстантивами в современном шечуанском языке». Профессор посвятил этой работе 18 лет.

Да, друзья, теперь вы видите, какими глупостями занимались наши предки. Ну как не ценить после этого нашу свободу?

Разгневанного ученого доставили на сверхскоростном лайнере в район южнее Нанси. Эту область полностью закрыла тень от Гигантского космического корабля пришельцев.

Представители ООН тут же поставили перед профессором задачу. Надо сказать, что до его приезда из корабля вышли еще несколько пришельцев. На этот раз они притащили с собой огромное количество какого-то особенного сверкающего металла, из которого собрали сооружение, превосходившее размерами любой земной небоскреб. Ко всему прочему оно еще издавало странные звуки, как будто какое-то живое существо разговаривало само с собой. А тот самый первый пришелец все так же гордо стоял рядом с нашими растерянными дипломатами; время от времени он снова начинал твердить свою речь на языке, забытом на Земле еще во времена Вавилона. Члены делегации отчаянно пытались преодолеть языковой барьер при помощи жестикуляции и мимики. Позднее специальная комиссия антропологов и психологов блестяще доказала непригодность жестикуляции для общения с инопланетянами, которые имели пять ручных отросткоз и всего одно сложное немигающее око, похожее на орган зрения насекомых.

Для составления словаря профессору потребовалась запись речи инопланетян. И все же проблемы, с которыми столкнулся ученый, колесивший по всему миру следом за пришельцами, не шли ни в какое сравнение с тревогами правительств разных стран. Дело в том, что гости Земли не засиживались на одном месте больше суток. Они везде возводили колоссальные конструкции из мерцающего металла, которые беспрестанно бубнили что-то печальное, как будто тосковали по своим далеким фабрикам.

Правда, иногда кто-нибудь из пришельцев делал перерыв в работе, чтобы произнести небольшую речь, которую никто не понимал, и все слушали с вежливым вниманием. Люди обращались к ним ни пятидесяти шести языках, но инопланетяне не желали слушать и явно не заботились о своих манерах. Они также были равнодушны к панике, вызванной несчастными случаями с учеными, которые пытались исследовать сверкающие небоскребы. Как только кто-то из них прикасался к проекционному отверстию, он тут же превращался в исчезающую точку. Такие происшествия случались не часто, но тем не менее вызывали хроническое несварение желудка и бессонницу у представителей земной администрации.

Краска на заборе облупилась, вдоль дороги разросся кустарник — сад казался заброшенным. Примерно так я это и представлял, думал Черлик, решая для себя, обойти ли усадьбу тайком и самому разобраться, что она собою представляет, или нет. Но он всегда предпочитал идти к цели прямо, отбросив робость. Это и приносило ему успех. Стоит ли заботиться о приличиях, если он собирается купить участок. Самое главное — его, видимо, никто не опередил.

Черлик нажал на кнопку звонка: разумеется, такое запущенное поместье не имело современной сигнализации. Как, впрочем, и переговорного устройства. Но скоро здесь произойдут перемены! В мыслях он уже видел перед собой длинный, покрытый сверкающим пластиком дворец с просторными помещениями и бассейном. Заросли он вырубит, а на их месте построит бунгало. Потребуется много места под стоянки автомашин, ангар для самолетов, открытый плавательный бассейн и электростанцию. Дунштетт и его разряженная любовница будут ошеломлены.

Тишина в саду и в доме ничем не нарушалась. Черлик снова нажал на кнопку. Не хватало еще, чтобы тут никого не оказалось. Он попытался открыть старые железные ворота, но они не поддавались. Когда Черлик уже подумывал, не перебраться ли через забор, на его плечо неожиданно легла чья-то рука.

— Вы ко мне? — спросил старческий голос, еще сохранивший мягкость и приятность. — Хорошо, что вы не пришли раньше. В первой половине дня я обычно гуляю в лесу. Роскошь, которую может позволить себе пенсионер.

Черлик резко обернулся. Перед ним стоял мужчина, которому можно было дать девяносто, а то и все сто лет. Щуплый, чуть сутулый человек с суковатой палкой в руке, седыми, еще густыми волосами и узким носом.

— Я пришел по объявлению.

— Я так и подумал. — Старик пристально рассматривал его. Черлику было неприятно это внимание.

— Надеюсь, я не опоздал?

— Пойдемте в дом; на улице неудобно вести беседу.

Старик достал из кармана куртки ключ и открыл ворота. Они прошли по поросшей бурьяном дорожке к обшитому досками строению, напоминавшему скорее покосившийся сарай. Похоже, что все в нем держалось на честном слове. Рамы криво висели на петлях, на крыше рос мох. С трудом верится, что в наше время возможно такое, подумал Черлик.

— Вы, стало быть, хотите приобщить, к цивилизации этот клочок земли, — произнес старик, когда они вошли в дом и оказались в мало-мальски пригодной для жилья комнате, обставленной крестьянской мебелью. — Я должен предупредить вас: лишь тот, кто понимает природу и живет с нею в согласии, может здесь удержаться.

Романтический чудак, улыбнулся в душе Черлик. Впрочем, иначе и быть не могло. Интересно, сколько он запросит за свой дремучий лес. И за этот сарай.

Старик достал из шкафа зеленую четырехгранную бутылку и две стопки, наполнил их до краев молочно-белой жидкостью.

— Нет, вы не первый, — задумчиво произнес он. — Уже двое были здесь еще до публикации объявления. Нет, трое. Такие новости разносятся быстро.

Черлик пожал плечами. Что ж, это не романтик, по крайней мере, не настоящий. Он просто хочет продать участок подороже.

— Мы не смогли договориться, — сказал старик.

— Я понимаю. Им стало известно, сколько стоит ваш участок земли.

— Да, пожалуй, можно и так выразиться.

— Назовите сумму. Посмотрим.

Тут старик улыбнулся.

— Это не так важно, — произнес он. — Меня больше интересует нравственная сторона дела.

Черлик ничего не ответил, он был сбит с толку. Какой-то сумасшедший. Или хитрец. Нравственная сторона! В подобном-то деле?

— Я не продавал бы участок, — продолжал старик, наполнив стопки, — если бы обстоятельства не вынудили меня к этому. Моя сестра; больна и просит меня позаботиться о ней. Она не переносит здешний климат и поэтому не может переехать ко мне.

— Я искренне сочувствую вам.

— Участок большой, — продолжал старик, — деревья ценных пород, прелестные уголки. Лишь дом чуточку староват.

— Меня это не смущает. — Черлик ожидал, что хозяин будет расхваливать достоинства участка.

— Вы захотите всему придать современный облик? — Я специалист по бетонным работам. Я сделаю все, что посчитаю нужным.

— В одном месте вы не должны ничего трогать, — старик словно произносил заклинание. — Тут есть небольшой пруд — всего около сорока квадратных метров. Его нужно сохранить — вот мои условия.

— Условия?

— Да, в противном случае я не продам участок. Впрочем, это и в ваших интересах.

Небольшой пруд! Не дай бог мне рассмеяться, подумал Черлик. Похоже, это его бзик.

— Вернемся к этому попозже, — сказал Черлик, — я думаю, мы найдем общий язык.

— Все должно быть обговорено заранее!

— Право, мне хотелось бы сначала ознакомиться с участком.

— Да, вы правы, — согласился старик. — Идемте.

Они вышли из дома. Усадьба поросла густым кустарником. Здесь, были, цветы, которых, он никогда не видел и не знал. Старик же прекрасно разбирался в растениях и помнил все тропинки. Они повернули налево, затем двинулись прямо а наконец остановились. За полосой травы Черлик увидел что-то вроде пруда — застоявшегося, буйно поросшего зеленью. От него исходил запах гнили.

— Это он, — произнес старик с гордостью, — душа, сердце всего, что здесь находится. Животный и растительный мир, какого вы нигде больше не встретите. Слишком много вынуждена сносить природа, не находите?

— Это верно, — согласился Черлик. — Я слышал, что в Австралии…

— Нет, нет, и у нас тоже. Проклятая страсть превращать любой прекрасный уголок земли в каменную пустыню! Но здесь, у этой трясины, находится граница. Абсолютная.

Черлик не ответил. Слова старика были смешны. Что же касается его, Черлика, то несомненно одно: это болото никак не вписывается в его планы. Оно должно исчезнуть с лица земли.

— Я полагаю, участок стоит никак не меньше шести терций.

Наконец-то старик назвал цену, и она была достаточно высокой. Но Черлик заплатил бы и восемь терций.

— Довольно солидная сумма, — протянул он. — Если учесть, что вы хотите поставить мне особое условие.

— Оно будет записано в контракте.

— Ну, хорошо, — сказал Черлик. — Обычно таких оговорок не делают, но раз уж вы придаете ей такое значение… Не вижу смысла затягивать разговор — участок мне нравится. Я согласен.

Он был единственным, кто сошел в Чинтало Хальтс: небритый, сгорбленный мужчина в выцветших джинсах и вытертой вельветовой куртке — типичный провинциал, направляющийся в какое-то жалкое захолустье в горах. Никто не обратил на него внимания. Автобус тронулся, а Фил остался один в темноте!. Он с трудом надел рюкзак и поплелся по обочине.

Ему пришлось сделать довольно большой крюк, прежде чем выйти на тропу, которая вела на юг; Через две мили он увидел щит: «Опасно! Запретная зона! Смертельно!»

Начался таинственный путь в безмолвной ночи. Ни щебета птиц, ни кваканья лягушек, ли стрекота кузнечиков. Он ориентировался легко, несмотря на то, что не бывал здесь почти двадцать лет, и за час до восхода солнца добрался до озера. Тихо ругаясь, укрылся в густом кустарнике.

Казалось, он захватил с собой все необходимое: спецодежду, продукты и воду, кипятильник, радио, палатку, даже водолазную маску, на случай, если опрокинется лодка, но о противогазе не позаботился.

Над водой стоял густой туман. Рассеялся он лишь к полудню. Было бы безумием теперь спустить лодку на воду — в любой момент мог появиться паром. Матросы выдадут полиции любого, кто осмелится плыть по озеру. Значит, ему необходимо дождаться вечерних сумерек.

Тишину нарушил звук проплывающего парома. Если они его ищут, то могли бы это делать и с помощью геликоптеров!

Он успокоил себя: вряд ли кому-либо придет в голову искать его именно здесь. Он приложил немало стараний, чтобы хитроумными финтами и маскировкой сбить преследователей с пути. Теперь главное — не попасть на глаза воздушной инспекции и патрулям.

Хотелось бы надеяться, что Ханк получил письмо и ничто не помешает ему прийти сюда.

Раньше озеро было для рыбаков райским местом; сюда разрешалось входить только шлюпкам, транспортные суда должны были идти кружным путем через Гемпширский канал. Для приобретения участка земли требовались бешеные деньги — за узкую полоску у озера отцу Ханка предлагали полмиллиона, но тот не соглашался. Такое место, говорил он, я не променяю ни за какие деньги. Со времени происшедшей шесть лет назад катастрофы невозможно было получить и цента за квадратный метр земли.

При последних отблесках заходящего солнца он сделал необходимые приготовления, надел защитный костюм и маску, спустил лодку на воду.

Стояла звездная ночь, так что Фил без труда отыскал нужный остров. Он втянул лодку на берег и, протащив ее вверх по косогору, прислонил к стволу дерева, снял костюм, повесил его на сук. Приняв две таблетки адрефобина, перенес поклажу под развесистую карию, установил палатку под низко свисающими ветвями. Рядом вырыл яму, где расположил котелок. Он должен, был непременно сделать хотя бы глоток чаю. Потом уселся с кружкой на косогоре и стал вслушиваться в темноту.

Ханк появился незадолго до полуночи. Фил с трудом разглядел приближающийся к острову силуэт человека в лодке. Фил двинулся ему навстречу; подождал, пока силуэт превратится в Ханка; а потом они заключили друг друга в объятия.

— Дай на тебя посмотреть, Фил, — произнес Ханк. — Как долго мы с тобой не виделись?

— Восемь лет. Я боялся, что ты не придешь.

— Могло случиться и так. Твое послание было хорошо зашифровано. Бумпо недвусмысленно соответствовал Чингачгуку; я сразу вспомнил и закодированное нами слово, предвещающее опасность, — УиНиКиАиС, и мне стало ясно, что под Ночью Кролика ты мог иметь в виду только полнолуние; но что должен был означать остров с двумя хвостами? Сперва мне пришлось раздобыть томик «Кожаного Чулка». Когда я начал читать «Зверобоя», у меня уже не возникало никаких сомнений: животное с двумя хвостами — это Слоновый остров.

— Так я исключил информацию, — сказал Фил, — Она могла быть искажена в пути. Как ты сюда добирался?

— На автомобиле, как же иначе?

— Тебя никто не видел?

— Не имею понятия. Впрочем, даже если и видел, вряд ли это могло вызвать подозрение, ведь земельный участок все еще принадлежит мне.

— На это я и рассчитывал. Я долго обдумывал, где и как мы могли бы встретиться. Я не хочу тебя подвергать опасности, Ханк, но ты единственный, кто может мне помочь. Если вообще мне кто-либо может помочь.

— Что случилось, Фил? Почему ты из всего делаешь тайну? Почему местом встречи выбрал это богом проклятое место?

— Сначала я приготовлю чай. У нас ведь есть время, не так ли?

— Сколько угодно.

Когда чай был готов, Ханк сказал:

— Ну, выкладывай, Фил, я сгораю от любопытства.

— Я буду убит, — произнес Фил.

— Убит? — Ханк с удивлением посмотрел на него.

— Каждую ночь я бываю убит: отравлен, задушен, застрелен, повешен. В последнюю ночь они пришли втроем. На них были длинные белые балахоны с капюшонами, как у куклуксклановцев. Мой убийца набросил мне на шею веревку. Позавчера их было четверо. Трое мужчин подвесили меня к столбу, потом один из них начал расстреливать меня из пистолета-пулемета. Сначала он целился в ступни ног, затем выше; вероятно, я громко кричал, у меня появились ужасные боли, когда пули разорвали в клочья мой живот; он медленно поднимал ствол выше, и я от страха чуть не умер. Я боялся того момента, когда пули попадут мне в сердце. Я должен был бы уже привыкнуть к тому, что буду убит, и поэтому жаждал, чтобы это происходило как можно быстрее — каждый раз моя смерть была избавлением! Каждую ночь, Ханк. Это кошмарно! Позавчера он велел привязать меня к лошадям и четвертовать, а за день до этого, нет, за два, он пришел с толпой индейцев. Они привязали меня к столбу для телесных наказаний и располосовали ножами на части, прежде чем он оказался настолько любезен, чтобы убить меня окончательно. — Фил печально рассмеялся. — Мой убийца редко приходит один.

Он налил себе чаю.

— Когда это началось? — спросил Ханк.

— Шестьдесят три дня назад. Я был убит уже шестьдесят три раза…

— Тебе это грезилось, — сказал Ханк.

— Нет, я это пережил! — Фил поднял руку: — Для меня не существует никакой разницы, было ли это в действительности или происходило в моей голове: всякий раз я переживаю это Как реальность. Во всех деталях. Каждую ночь. Перпетуум-мобиле ужаса. Скажи, в твоей практике встречалось что-либо подобное?

— Навязчивые идеи зачастую возникают у…

— Ненормальных, — воскликнул Фил.

— Больных, — поправил Ханк. — Я боюсь, Фил, что ты болен.

— Я здоров, — возразил Фил. — Моим сознанием умело манипулировали.

— Кто?

— Это я тебе скажу немного позднее. Прежде объясни мне, можно ли запрограммировать человека, чтобы он каждую ночь видел такие сны?

— Это мне неизвестно… Скажи, был ли ты у врача?

— Да. Я ему сказал, что мне снятся кошмары. Он дал мне таблетки, но они не помогли. Ничто не помогает. Я напивался, курил марихуану, даже пробовал кокаин и героин — все это только возбуждает фантазию… Я чувствую себя совершенно разбитым. — Фил засмеялся. — Однажды он приказал колесовать меня.

— Кто он?

— Мой убийца.

— Он всегда один и тот же?

— Да, и это ужасно: он похож на моего отца.

— На твоего отца? Это интересно! Как ты относился к отцу? Я что-то не припомню, чтобы ты о нем говорил.

— Он оставил мать, когда мне было шесть лет.

— Ты его, наверное, ненавидел?

— Поначалу. Позднее я по нему тосковал. Он стал для меня своего рода пределом мечтаний. Я мечтал о том, чтобы удрать к нему. Я непрестанно думал, что он отнесется ко. мне с сочувствием и пониманием.

— Значит, можно сказать, что ты его любил украдкой?

Фил кивнул.

— Когда я узнал, что он умер, то плакал по нему ночами, и тайком от матери.

— Тебе не кажется, что сны длятся одинаковое время?

— Они все кажутся мне бесконечными.

— Сны повторялись?

— Нет. Каждую ночь я умирал по-разному.

— Снилось ли тебе то, о чем ты думал днем?

— Очень часто. Днем я думал о том, как буду умирать в предстоящую ночь. В голове беспрестанно возникали мысли о всевозможных способах умерщвления человека.

— Тебе не приходило в голову, что мыслями о будущем ты сам программируешь свои сны?

— И с помощью «друзей»! — выкрикнул Фил. — Мне посылают книги: «Антология преступлений», «Зверские убийства Средневековья», «История пыток», «Убийства, потрясшие мир» — это лишь часть названий. Мне стоило немалых усилий, чтобы больше не читать эти книги.

— Они тебя, если так можно выразиться, притягивали?

— Да, это происходило именно так.

— И ночью ты переживал одно из описанных в книге убийств?

— Как только я это понял, то перестал вскрывать пакет с книгами. С тех пор я начал получать письма с проспектами и газетными вырезками.

— И они все еще находятся у тебя!

— Ты в этом сомневаешься?

— Ты не должен превратно понимать мои слова, Фил. Пациенты часто рассказывают мне невероятные истории…

— Я мог бы тебе их показать, Ханк. Это убедило бы тебя?

— Для психиатра наличие таких материалов еще не доказательство, — сказал Ханк, — даже если он сам станет свидетелем, как почтальон вручит их пациенту. Больные часто отправляют сами себе письма. И не отдают себе в этом отчета.

— Они манипулируют также и с телевидением?

Ханк с удивлением взглянул на Фила.

— Это случалось дважды. Телевизор я больше не включаю. Во время передачи об исследовании звезд в программу был вставлен эпизод, как какому-то человеку надели на ноги бетонные колодки и утопили в море. В другой раз я смотрел избрание «Мисс Вселенная». Неожиданно на экране появился стол — в таких когда-то в Азии зажимали живых обезьян, чтобы затем есть из трепанированного черепа их мозг. Естественно, в следующую ночь я пережил ощущение, будто меня закрепили в подобном столе и пожирали мой мозг. Постепенно убывали мои воспоминания, разум — Ханк, право, это был самый ужасный из всех снов!

— Ты утверждаешь, что в телепрограммы вводят кадры ужасов, чтобы воздействовать на твою психику? — Ханк смотрел на него с легкой усмешкой.

— А ты полагаешь, что это игра воображения, не так ли?

— Когда-то у меня был пациент, который после того, как ему ампутировали пальцы, был уверен, что они у него все еще существуют. Он сжимал предметы ладонями… В последние месяцы тебе приходилось много работать?

— Да, дел у меня хватало, — вспылил Фил, — но я не спятил от напряженной работы. Хочу тебе предложить, Ханк: прими, хотя бы как рабочую гипотезу, что все обстоит именно так, как я тебе сказал, о’кэй?

— О’кэй. Не страдаешь ли ты головными болями, бессонницей или отсутствием аппетита?

— Ничего подобного. Я работаю, читаю лекции, ем, пью, как обычно; все нормально, пока дело не доходит до ночных убийств. Скажи, Ханк, можно ли программировать сны?

— При определенных обстоятельствах… — Ханк достал из кармана пачку сигарет.

— Не кури, пожалуйста, — попросил Фил.

Ханк задумчиво посмотрел на него и молча спрятал сигареты.

— Теоретически это возможно, — произнес он, — своего рода гипнопедия. Но маловероятно. Для этого требуются химические препараты, к которым редко кто имеет доступ, для их приготовления требуется высокий профессионализм. Им же обладают немногие специалисты. Кроме того, ты должен дать себя загипнотизировать.

— Зубной врач! — воскликнул Фил.

— Ты хочешь сказать, что тебя подготовил твой одонтолог? — Ханк с состраданием взглянул на него.

— Это был единственный раз, когда я позволил себя загипнотизировать, Ханк. Спустя два дня начались сновидения. Я должен был пройти курс лечения; врач сказал, что будет очень больно, и вместо обезболивающего укола предложил гипноз.

— Как долго длилось лечение?

— Больше часа! Потом он долго извинялся, что все так затянулось; он не мог, почему — для него это осталось загадкой — сразу вывести меня из гипнотического сна.

— Интересно! А не появился ли у тебя после этого странный привкус во рту?

— Да! Горький, своеобразный привкус, будто попробовал миндаль, смешанный с миртом. Он не проходил даже от полоскания. Скажи, теперь ты мне веришь?

— Тебе, видимо, известно еще что-то или ты о чем-то догадываешься? — в свою очередь спросил Ханк. — Иначе отыскал бы меня в клинике, и мне незачем было бы ехать на этот остров.

— Можешь ты мне помочь, Ханк? Можешь ли прервать действие гипноза?

— Кто стоит за всем этим, Фил?..

— Пожалуй, тебе, Ханк, я должен открыться: тайная полиция.

— Тайная полиция? Ради всего святого, что им от тебя нужно?

— Я сделал открытие, которое они хотят заполучить. Я был уверен, что об этом никто даже и не догадывается, однако они смогли узнать. Я подозреваю, что разговаривал, во сне и что Мауд…

Ханк недоверчиво покачал головой.

— Не могла же Мауд продать тебя тайной полиции!

— Любому, кто хорошо заплатит. — Фил злорадно засмеялся. — Речь может идти только о ней. Мы расстались Четыре месяца назад. Теперь она живет на широкую ногу… Откуда у неё деньги?

— Этому может быть много объяснений — другой мужчина, например… Ты ее вышвырнул?

— Нет, она ушла сама. С коварной усмешечкой. Я, мол, ее еще не раз вспомню. Никто, кроме Мауд, не знал о моих бумагах.

— Если тайная полиция действительно интересуется открытием, то она знает и о всех твоих документах!

— Никто ни о чем не знал. Идея пришла мне случайно, и я ни с кем о ней не говорил. Я начал работать дома по ночам. Все — даже самую крошечную бумажку! — тут же уничтожал или запирал в сейф. Очевидно, Мауд проявила любопытство к моим ночным бдеяниям или услышала, о чем я говорил во сне. Когда Мауд отправилась в тайную полицию, я обнаружил, что Она рылась в моих записях. Через четырнадцать дней она возвратилась. Я полагаю, чтобы переснять документы. Состоялась трогательная встреча. После бурно проведенной ночи она снова ушла, а я заметил, что бумаги в сейфе лежат в непривычном для меня порядке. Хорошо, что накануне, найдя решение, я уничтожил все документы.

Ханк дружелюбно положил руку ему на плечо.

— В чем состоит твое открытие?

— Этим я не поделюсь ни с одним человеком. — Он постучал себя по лбу. — Оно должно быть похоронено здесь навсегда.

— А если это открытие сделает кто-то другой?..

— Да, я знаю, но, возможно, это произойдет через несколько лет или десятилетий, а такая отсрочка может иметь колоссальное значение!

— Для кого, Фил?

— Для человечества! Для этой маленькой, невзрачной планеты, на которой мы приютились.

— Ну хорошо, — сказал Ханк, — ты сделал какое-то сенсационное открытие, а тайная полиция хочет им завладеть, хотя она толком и не знает, о чем идет речь, — правильно?

— Ты мне все еще не веришь, не так ли?

— Я не могу, Фил, все принимать на веру. Я ученый и всегда сужу по фактам и доказательствам.

— А я не могу представить ни фактов, ни доказательств, — тихо произнес Фил, — ничего, кроме моих объяснений.

— Тогда скажи мне, пожалуйста, каким образом ты мог видеть по телевидению сцены ужасов? Я тоже смотрел упомянутые тобой выборы «Мисс Вселенная», но ничего, о чем ты говоришь, не наблюдал.

— Это совсем просто. В нашем квартале кабельное телевидение. Большого умения не требуется, чтобы подключиться и показать для меня несколько кадров. Обрати внимание, Ханк, они меня дважды навещали дома, а не в институте, где их могли увидеть. Они подозревали, о чем идет речь; они должны были принять во внимание слова Мауд, кроме того, для них не было тайной, что я когда-то занимался гравитацией. В порыве гнева я бросил им в лицо, что они ничего никогда не узнают. Это убедило их, что у меня действительно есть, что скрыть.

— Если бы это для них было важно, они могли бы тебя арестовать и выудить информацию, которой ты располагаешь.

— Это не так просто сделать! И институт и университет подняли бы шум — я все-таки важная птица. Им пришлось бы привести на суде веские доказательства. Или доказать, что я сумасшедший. Скажи, если бы я с этой историей обратился к психиатру…

— Я — психиатр.

— Но ты и мой друг. А вот другой психиатр, направил бы он меня в клинику?

— Пожалуй, да.

— Они мне заявили, что сначала хотели бы попытаться обойтись без физического воздействия, но не отступятся, пока я не образумлюсь. Было бы безумством открыть тайну, а я не безумец, сказал я им. Еще нет: сказали они, усмехаясь. Смогу ли я им быть полезным, если стану сумасшедшим, спросил я. В этом-то и состоит проблема, ответили они; с одной стороны, для таких типов, как вы, психологический нажим всегда является лучшим средством, с другой же — мы озабочены вашим душевным состоянием; мы заинтересованы, чтобы вы продолжили свою работу по проблеме пермутации. Они мне, Ханк, предложили создать собственный институт, предоставили неограниченные средства и сотрудников по моему выбору, однако прежде они хотели иметь другое.

Ханк вытащил сигареты.

— Пожалуйста, не надо, — сказал Фил. — Я предпринял все для того, чтобы исключить любую случайность раскрытия нашего места встречи, но тем не менее не хочу идти ни на какой риск. Они сказали, что не станут за мной следить. К тому же без их согласия я все равно не мог бы покинуть страну. Я не имею права никому другому открыть свою тайну — ведь ее тут же передадут им. Вам известен хотя бы один человек, сказали они, в котором вы можете не сомневаться, что он не работает на нас? — Фил горько рассмеялся. — Я перебрал всех моих знакомых, Ханк. И действительно не смог обнаружить никого, в ком мог бы быть полностью уверен.

— Ну а что касается меня?

— Я решил тебе довериться. У меня не осталось иного выбора. Если ты на них не работаешь, тогда поможешь мне. Если, конечно, сможешь. Но, приняв это решение, тебе я тоже не открою мою тайну.

— А я ее вовсе и не хочу знать. И будь спокоен, я не работаю на тайную полицию.

— Это все утверждают! — выпалил Фил.

— Их должно беспокоить, что ты можешь наложить на себя руки, — задумчиво произнес Ханк.

— О, они меня хорошо изучили! Они прекрасно знают, что я привязан к жизни, что мечтаю решить проблему пермутации — и еще какую-то, не менее важную. Когда я заявил, что покончу с собой, они только посмеялись. Вы не сделаете этого, сказали они, мы уверены, что вы боитесь смерти. Но, возможно, мы сами покончим с вами?.. И спустя неделю все началось. Сначала я подумал, что это кошмарные сны; начал вспоминать, что ел, какие принимал таблетки. В конце концов я позвонил им по телефону — они оставили мне номер на случай, если я передумаю. Вы ведь предпочли умереть, сказали они. Теперь вы и умираете. Каждую ночь. Это будет продолжаться сто, тысячу раз, пока вы не начнете нас умолять, чтобы мы спасли вас. И только мы можем избавить вас от этого кошмара. «А если я сойду с ума?» — спросил я. Не беспокойтесь, сказали они, так скоро вы не свихнетесь; мы полагаем, что нашли для вас правильную методу. Но прежде вы придете к нам. Приходите, у нас есть психиатрическая больница… Только когда я совершенно помешаюсь, сказал я: вы действительно хотите подвергнуть меня риску? При столь высокой ставке, ответили они, следует пойти на риск. Мы рискуем лишь тем, что не удастся выяснить, в чем состоит ваша тайна, вы же рискуете своим рассудком. Признайте себя побежденным. Что вам себя без пользы мучить?

Фил схватил Ханка за плечи и начал трясти.

— Я не хочу сойти с ума. Я не хочу умереть. И я не хочу выдать тайну. Помоги мне, Ханк! Я умоляю тебя: помоги!

— Это не так просто, Фил.

— Но теперь-то ты веришь, что меня запрограммировали?

— Скажем так: это можно допустить. В особых случаях мы применяем подобную методу. Сознание пациента блокируется с помощью кодового слова. Блокировка — это своего рода защита, препятствующая случайному стиранию программы. Нам с тобою неизвестно твое кодовое слово.

— Значит, я и дальше каждую ночь буду вынужден умирать?

— Если тебя запрограммировали — то да. Однако ты должен некоторое время пробыть в моей клинике, прежде чем я смогу сказать тебе что-то определенное.

— В психушке? Добровольно — никогда!

— Я позабочусь, чтобы с тобой ничего не произошло, Фил.

— Можешь ли ты гарантировать, что тебя не освободит от должности и потом кто-то другой будет решать, как со мной поступить?

— Нет, этого я не могу обещать.

Ханк поднялся.

— Ты ведь поможешь мне, не правда ли?! — воскликнул Фил.

Ханк пожал плечами.

— Но этого же быть не может! — чуть ли не завопил Фил. — Ты ведь не должен спокойно наблюдать, как я медленно схожу с ума. Здесь, на этом острове, мы побратались и поклялись — ты это позабыл — всегда и навечно, при любой опасности!..

— Я этого не забыл! — вскричал в ответ Ханк. — То, что я ночью, в туман отважился приплыть по отравленной воде на этот проклятый остров, могло бы служить тебе доказательством… Почему ты им не откроешь свою тайну?

— Есть определенные границы, — ответил Фил, — и люди не могут их переступить без последствий. Такой границей было расщепление атомного ядра. Оно все изменило. Мне не надо тебе это объяснять, Ханк. Раскрытие моей тайны снова привело бы человечество к некой границе, поставило бы перед решением, для которого оно еще не созрело. Более того: я бы дал этим свиньям безграничную власть, средство, чтобы шантажировать весь мир; теперь ты меня понимаешь? Существует еще одна граница, которую я не хочу перейти: она между ответственностью и преступлением. Каким бы я был ученым, если бы… Что за противоестественная ситуация, — с горечью заметил Фил после небольшой паузы. — Я сделал одно из величайших открытий, открытие века, и должен его от всех скрывать, если не хочу превратиться в негодяя. Представь себе, что такое произошло бы с Ньютоном или с Эйнштейном! Никто никогда не узнает, что я первым сделал это открытие. Я должен быть нем как рыба. Может, ты дашь мне по крайней мере что-нибудь, чтобы я мог спокойно уйти в иной мир?

— Прежде поспи.

— Как я могу теперь уснуть?

Ханк пошарил в кармане и выудил две таблетки.

— Прими это. Приляг и не произноси ни слова; я тебе, как в былые времена, буду о чем-нибудь рассказывать.

— Мы уже не дети, Ханк.

— Тем не менее давай попробуем. Есть ли у тебя какое-нибудь пожелание?

— Хорошо: как луна проглотила звезды.

Ханк не успел закончить старую индейскую сказку, как Фил заснул. Время от времени Ханк курил сигарету. Через три часа Фил начал задыхаться во сне, его пальцы судорожно цеплялись за плед.

— Нет, — стонал он, — нет, отец, не дай мне умереть. Пожалуйста, даруй мне жизнь Нет, не в воду. Ты же знаешь, как я боюсь воды На помощь. Помогите.

На губах Фила появилась пена Ханк начал толкать его, бить по щекам. Фил открыл глаза до смерти испуганный взгляд.

— Все в порядке, — ласково произнес Ханк и погладил его по голове — Все уже у тебя позади Ты жив, Фил! — Он поднес ко рту Фила чашку с водой — Хочешь мне рассказать, что было на этот раз.

— Он меня утопил как шелудивую кошку. А его ухмылка, дьявольская ухмылка.

— Я тебе помогу, — сказал Ханк.

— Ты нашел путь, чтобы изменить программу?

— Нет. Это могут сделать только они. Тебе придется на две или три недели лечь в мою клинику, Фил.

— Что ты хочешь предпринять.

— Я могу вживить в твой мозг зонды, соединив таким образом два участка мозга.

— Тогда мне больше не придется испытывать, как меня убивают.

— К сожалению, это сохранится. Но ты избавишься от страха. Когда у тебя снова будут возникать сновидения, потенциал раздражения передастся на центр веселости, и ты будешь испытывать наслаждение. Понимаешь, твоя боязнь смерти трансформируется в удовольствие.

— Но это же противоестественно Ханк.

— Да, это так. Но это менее противоестественно, чем твоя ситуация, не так ли. Это единственное решение, которое я могу предложить. Конечно, тебе следовало бы побыстрее перебраться за границу, пока им не пришло в голову что-то другое.

Фил долго размышлял, а потом произнес:

— О’кэй. Сможешь ли ты меня сейчас же взять с собой? Пока никто не знает, где я нахожусь. Я мог бы спрятаться в багажнике твоего автомобиля.

— Об этом я тоже подумал.

Фил в упор посмотрел на него.

— А если ты теперь?

— Ты боишься, что я все-таки работаю на них?

Фил кивнул.

— Да, — сказал Ханк, — тут ты рискуешь. Твое право принять решение. Мне также сложно тебе доказать, что я не работаю на тайную полицию, как тебе, что ты не совсем сумасшедший. Подумай, что ты хочешь делать. У нас еще есть полчаса, чтобы отправиться в путь, во всяком случае, у меня.

Он опустился на траву, скрестил ноги. Сложа руки, сидел неподвижно в мертвенном свете луны, как когда-то Чингачгук, оплакивающий смерть последнего из могикан.

ТАТЬЯНА ПЛЕННИКОВА родилась в 1944 году в городе Пятигорске. Окончила Новосибирское театральное училище. Работает в Московском областном театре драмы.

ВЕНИАМИН КОЖАРИНОВ родился в 1942 году в городе Оренбурге. Выступает в периодической печати с историческими очерками. Работает на одном из московских предприятий.

Эриду — древний город на берегу Персидского залива.

Срединное море — Средиземное.

Так назван Атлантический океан в «Диалогах» Платона.

Конская голова — созвездие Большой Медведицы.

Собачья звезда — Сириус.

Здесь и далее все даты даны по старому стилю.

Туаз — французская мера длины, ровная 1,9490 метра.

Блудов имел в виду вторую жену Константина Павловича, католичку по вероисповедованию.

© Перевод с немецкого: «Искатель».

Австрийский писатель-экспрессионист (1868–1932).

Культурное наследие народов Индии грандиозно; оно запечатлено в многочисленных высокохудожественных памятниках, в том числе и в таких, как общеиндийские эпопеи «Махабхарата» и «Рамаяна», воплотившие и сюжеты индийской мифологии, и собственно эпические события.

Само построение мироздания, предусмотренное мифологией Древней Индии, рисует социальную деградацию вселенной, идеально выстроенной Брахмой — Демиургом индийской мифологии. Деградация завершается катаклизмом, описанным в мифических и эпических текстах как термоядерная катастрофа — на небе появляются двенадцать солнц, все оно закрывается багровыми тучами, мечущими пламя, из океана вырывается огненный конь Калки, испепеляющий все живое.

Т. Пленникова — дебютант в научной фантастике, ее обращение к мощной стихии индийской мифологии удачно и своевременно. Разумеется, никто не располагает сегодня данными о наличии в Древней Индии «ядерного горючего» или какого-либо его аналога, но ведь речь идет о фантастике. И дело не только в воздушной колеснице Пушпаке, но и созданных творческой мыслью древних индийцев, их фантазией могущественных воздушных кораблях, приводимых в движение механическим движителем, достигающих скоростей чуть ли не в тысячу километров в час, подымающих громадные грузы, способных перебрасывать к месту боя целые войсковые соединения и т. п.

Колоссальные постройки и храмы, стальная колонна, отлитая полторы тысячи лет назад и до сих пор не подвергшаяся коррозии, скульптуры, высеченные из твердейших горных пород неведомыми нам инструментами, грандиозный барельеф Махабалипурама неподалеку от Мадраса — все это заставляет задумываться о тех людях, гением которых было все это создано, о том, как они жили. Попыткой ответить на эти вопросы и была предпринята автором «Летающей колесницы Пушпаки», произведения, насыщенного гуманистическим пафосом. Опираясь на известные из эпоса мотивы и сюжеты, Т. Пленникова сумела создать живое повествование, которое, несомненно, особенно учитывая наше всеобщее внимание и к прошлому, и к настоящему Индии, будет встречено читателем с громадным интересом.

Есть произведения, в основе которых лежат не только талант и трудолюбие писателя, но и стремление постичь правду истории. К таким произведениям относится повесть В. Кожаринова «Трофеи Бонапарта».

Все мы в той или иной степени находимся в плену легенд, порой веря в них, как в реальные исторические факты. Бесспорно, в основе многих таких легенд лежат конкретные события и связаны они с реальными личностями, поэтому трудно, а порой просто невозможно бывает отделить в них правду от вымысла. К таковым легендам следует отнести историю с захоронением московских трофеев Наполеона в Семлевском озере, что на Смоленщине. Творцами ее были и очевидцы войны 1812 года, и многочисленные литераторы, и историки более позднего времени.

Чтобы «покуситься.» на эту легенду, надо было проявить не только известную дерзость, но и совершенно новое, свободное от устоявшихся стереотипов мышление, а главное — суметь из массы противоречивой мемуарной разноголосицы выбрать то основное, что позволило бы пролить свет истины на загадочную судьбу трофеев Наполеона.

Теперь, когда благодаря многолетним архивным изысканиям автора повести стало ясно, что знаменитый крест с колокольни Ивана Великого никогда не был в обозе французского императора, можно лишь удивляться, как много копий было сломано в свое время в спорах о том, где и когда французы спрятали этот крест и другие реликвии Московского Кремля!

Мы знаем: чтобы в полной мере уяснить для себя смысл тех иль иных исторических явлений, следует проникнуться соответствующим духом времени. В связи с этим нельзя преуменьшать значение намерения Бонапарта завладеть Великоивановским крестом. У каждой эпохи свои святыни. На протяжении столетий Ивановская колокольня была олицетворением мощи и духовной неколебимости русского народа. Не случайно газета «Московские ведомости» от 29 марта 1813 года писала по поводу обнаружения креста: «…сие открытие чрезвычайно обрадовало жителей здешних, кои вообще полагали, что оный крест увезен всемирным врагом вместо трофея».

Не следует забывать, что в прошлом слово клятвы на Руси имело силу лишь при крестном целовании. Крест был на русском знамени. С ним шли в бой, им же осенялись наши предки. Поэтому понятно, почему в донесении смоленского губернатора Н. Хмельницкого в Петербург по поводу затеянных им поисков трофеев Бонапарта особый упор делался именно на Великоивановский крест.

Нам известно, как родилась легенда о потоплении в Семлевском озере трофеев Наполеона… Почему граф Ф.-П. де Сегюр в 1824 году обнародовал в своих мемуарах «семлевскую версию»? И как могло случиться, что Николай I и его ближайшие сановники не знали подлинной истории Великоивановского креста и были втянуты в поиски его в Семлевском болоте?

Предлагаемая в настоящей повести В. Кожариновым версия событий тех лет кажется мне интригующей и логически оправданной.