Я регулярно встречаю эту парочку: старый нахохленный господин и песик, карликовый доберман, похожий на крохотную лошадку. Господин бредет, заложив руки за спину, как арестант на прогулке, а собачонка бегает повсюду, сует свой нос, куда ей заблагорассудится, и, поминутно задирая ножку, помечает разные окрестные предметы. Иногда, обнаружив, что забежал слишком далеко, песик возвращается к хозяину. И тогда на лице господина обнаруживаются глаза, довольно-таки осмысленные, и раздвигаются губы.

— Что же ты меня бросаешь, братец? — говорит он. — Вышли погулять вместе, а гуляем по отдельности, каждый сам по себе.

«Братец» отвечает виноватыми глазами и виляет обрубком хвоста.

— О чем ты думаешь? — вопрошает господин.

Обрубок хвоста ускоряет свое движение.

— Я человек. а ты собака. Не возражаешь? Человеку, в отличие от собаки, дана свобода выбора. Между тем, ты свободно передвигаешься в пространстве, а я не могу себе позволить ускорить шаг, потому что начинается отдышка, и доктор не велел, и жена заругает. Вот ты только что ничтоже сумняшеся взял да опИсал шину соседского «мерседеса». Я же не могу себе позволить такую роскошь, даже когда никто не видит, потому что я пленник хорошего воспитания.

Пока он все это говорил, его четвероногий собеседник успел обежать минимум полтора квартала. Воробьи, которых он распугал, взлетели и вновь приземлились под шелковицей.

Монолог сердитого господина выслушал от начала до конца только автор этих строк, который, как нарочно, сидел невдалеке на лавочке.

— Простите, если я лезу не в свое дело, — сказал автор этих строк, — но, боюсь, вы бросаете слова на ветер: вашей собаке, мне кажется, это совсем не интересно.

— Скажете, что она попросту ничего не понимает? — он подсел ко мне на лавочку.

— Ну, говорят, собаки все понимают, только сказать не могут А какой смысл в собеседнике, если он не может тебе ответить?

— Плохо вы знаете мою собаку. Она не хуже нас вами умеет выражать свои мысли. Вот вы, простите кто по специальности?

— Я? Я э — э — э… писатель, — отвечал я со свойственной мне скромностью, — так… пописываю кое-что.

— Тогда вы коллеги: моя собака — тоже писатель. Вы как пишете?

— Гм… Жене нравится, а критики пока молчат.

— Я не о том спрашиваю. Я спрашиваю, как вы технически осуществляете свое писание.

— А! Ну печатаю на компьютере.

— Компьютер моя собака еще не освоила. Она пишет старым собачьим способом. Точнее, не пишет, а писает. Уже описала все вокруг. А вы думали, зря она так часто задирает ножку? Собаки не умеют писать по-нашему, а мы не умеем читать по-ихнему. Они пишут не словами, а запахами. Люди разгадали египетские иероглифы, проникли в тайны шумерской клинописи, а собачьей письменности нам, сопливым, не постичь.

— А вы уверены, что в писаниях вашего песика есть что-нибудь, кроме «Это мой столбик, или кустик, я здесь побывал и опИсал»?

Похоже, мой собеседник обиделся:

— Я ваших писаний не читал! Может, в них тоже ничего, кроме «побывал и описал»?!

— А пса своего вы читали?

— Зачем мне читать? Я присутствую при процессе творчества. Он сочиняет при мне. Пусть у меня нос заложен, но глаза еще смотрят. Вы обратили внимание на муравьев, которые строят свои города под камнями, окаймляющими тротуар?

— Вы правы, их тут много ползает.

— Бегает. Мой пес, чуть не сказал часами, наблюдает за их передвижениями. Принюхивается к муравьиным тропам. Муравьи, как собаки, отмечают свои пути, выделяя пахучее вещество, и по этим запахам другие муравьи узнают, где подходящий камешек для постройки или мертвая гусеница для пропитания. Вы думаете — это просто асфальт, а это чертеж, это карта, это инструкция, это муравьиная летопись, в конце концов, если принюхаться, разумеется. И, вот, на днях, буквально, когда мы гуляли в парке, и мой пес, как всегда, принюхивался к муравьям, я заметил, что он сочиняет трогательную историю:

«Муравьи никогда не сворачивают с намеченной тропы. Так и бегут цепочкой друг за другом. Как вдруг муравей, впереди бегущий, заметил, что поперек тропы полыхает огонь. Видимо, кто-то из породы человеков бросил окурок и даже не затоптал. Если бы муравей, впереди бегущий, вошел в огонь, то и остальные вслед за ним вошли и сгорели. Но он стал обходить огонь, прокладывая новую тропу, и спас позади идущих. За что они его окружили, умертвили клешнями и поволокли скрюченного в муравейник как продукт питания. А ты не сходи с тропы!»

Ну как вам побасенка моего песика?

Если сейчас милый дяденька скажет, что его собачка сочиняет стихи, я не очень удивлюсь.

— Он и стихи пишет. Из собачьей жизни. В стиле рыцарских баллад. Послушайте — сами убедитесь:

— Так бы сразу и сказали, что пишете стихи.

— Я?! За кого вы меня принимаете? А еще выдаете себя за писателя! Писатель должен знать жизнь лучше читателя, иначе, что такое новое он может ему сообщить. И вы считаете, что я лучше собаки знаю собачью жизнь?

При этом он смотрел на меня таким же наивно преданным взглядом, как его собачонка, только, что не вилял хвостом.

Я попытался пробиться сквозь собачий взгляд.

— Пошутили и хватит. Ваши собачьи стихи — вовсе не о собаках, а о людях.

— По-вашему, я дурак? Ну, кто сейчас станет писать стихи о людях. Стихи — это штука нежная. Надо любить того, о ком пишешь, иначе в тебе не рождается музыка. А слова без музыки — не стихи.

— Вы не любите людей?

— А вы любите пауков?.

— Мы, по-вашему, пауки?

— Ну почему? Даже среди пауков попадаются хорошие люди. Но я имею в виду не людей, а человечество. Мы с моим песиком изучили тут целый ряд сообществ. О муравьях я уже говорил, к осам лучше бы не соваться… Но они всего лишь защищают свое гнездо… А о человечестве у нас с моим песиком создалось впечатление, вы уж нас извините, что люди по образу жизни ближе всего к паукам. Власть опутывает своей паутиной, бизнес — своей..

— А мы всего лишь мухи, увязшие в их паутине.

— Нет. Мы такие же паучки. Только маленькие. Каждый из нас выпускает свою ниточку и ткет, и ткет паутинку, опутывая женщин, притягивая друзей, привязываясь к детям… Люди только то и делают, что борются за свободу: идут на смерть, гниют в тюрьмах и на каторгах, получают дубинками по черепам во время митингов и демонстраций, — а любая собака, даже на привязи, свободнее человека, потому что ей не надо ходить на службу, чтобы прокормить жену и детей, не надо учиться, вбивая в мозги кашу из пережеванных кем-то знаний, из которых пригодится в жизни, дай Бог, одна десятитысячная. Еще и сдавать экзамены с дрожью в коленках. Я — раб, слуга ста господ, среди которых жена, дети, внуки, врачи, социальные работники, чиновники, полицейские, соседи и слесарь, который ремонтирует унитаз. А главный сатрап и тиран, ограничивающий мою свободу, — я сам! И в конце концов мы увязаем в сетях, поставленных нами на самих себя.

— Да — а… картина. Пока мы сами опутываем себя, жирные пауки: политики, олигархи, генералы опутывают нас.

— Ну и что это им дает? Большой паук торчит в центре, и никуда он из паутины не убежит, потому что сам своим брюхом вырабатывает нить, которая тянется за ним сверкая на солнце серебряно синим цветом… Проклятье!

Наш разговор прервался собачьим визгом. Песик катался по земле, пытаясь передними лапами содрать с морды какую-то невидимую маску.

— Ну, опять он полез в то подвальное окошко!

Хозяин — откуда взялась прыть — бросился сдирать паутину, налипшую на морду псины чуть ли не до самого лба. Бедняга оброс бородою гнома, в глухом паутинном лесу заблудились его чистые глазки.

— Вот так и мы с вами, — сказал старый господин, отдышавшись. — Нас никто не просит соваться в паучьи углы, а мы лезем и лезем… Писатели.