Американские индейцы и эскимосы, первые хозяева континента, были охотниками и воинами, земледельцами и рыболовами. Одни из них селились в степных палатках — типи, другие — в наскальных поселках жаркого юга, третьи — в огороженных палисадами деревнях на лесных полянах, четвертые — в ледяных хижинах севера… Но несмотря на несходство наречий, обычаев и образа жизни, было у коренных обитателей и много общего: почти все гордо именовали себя «первыми людьми», «настоящими людьми» и хорошо знали, какое место они занимают в мире, как появились в нем. Гордый облик индейского вождя не раз напоминал европейским колонистам то римского сенатора, то древнегреческого оратора и внушал невольное почтение.

Добрыми делами встретили аборигены пришельцев: спасли от голодной смерти и зимних стуж, повели в самые дальние уголки континента и познакомили с его богатствами. «Впервые придя сюда когда-то, — скажет позднее ирокезский оратор Сагоевата, — вы жались к нашим коленям и называли нас отцами; мы взяли вас за руку и нарекли братьями. Вы переросли нас, и мы не можем уже достать до вашей руки. Но мы хотим, прижавшись к вашим коленям, назваться вашими детьми».

Теснимые обманом и силой с родовых земель многочисленными завоевателями, вымирая от эпидемий и войн, аборигены пережили долгую и трагическую эпоху, а потом оказались политическими, экономическими, культурными узниками капиталистической Америки. В рабство обратить индейцев не удалось — они предпочитали смерть в бою. Неистовые воины — сиу вновь и вновь бросались в битву с боевым кличем: «Сегодня славно сразиться, сегодня славно умереть!» Борьба индейцев и эскимосов за лучшую жизнь продолжается и сегодня; выжить им помогает богатое наследие народной мудрости.

В дни войны и мира, в счастье и горе образное слово было мощным защитником человека. «Слово обладает силой само по себе; рождаясь из ничего, оно становится звуком и смыслом; оно дает имена всем вещам. Посредством слов способен человек равняться с бесконечностью мира. И потому слово священно», — говорит индейский писатель Н. Скотт Момадэй.

В суровом мире, окружавшем аборигенов США, нелегко было выжить. Поэтому в индейско-эскимосском фольклоре много страшного и чудесного, рассказывается о бедах и превращениях, постигших героя за нарушение запрета, за излишнее любопытство, а то и просто по роковой случайности. Магическое слово призвано было помочь индейцу поразить дичь, одолеть болезнь, отнести беду от народа, обеспечить урожай и долгую жизнь. Оттого-то так ценились у индейского костра истинные сказители, ораторы и певцы: они владели даром мощного слова, могли поддерживать всемирное равновесие сил…

«Народ без истории — что трава на ветру», — говорит пословица индейцев сиу. Сказочная история аборигенов Америки всегда начинается с сотворения мира, с рассказа о том, как появились на свет первые люди, какими путями пришли они на свою родину. Индейцы осейджи, например, верили, что их народ когда-то спустился со звезд; а земледельцы хопи, наоборот, полагали, что их предки поднялись в этот мир из другого, подземного мира; оджибвеи думали, что их привела в край Великих Озер священная раковина… Такие предания были гордостью и святыней и переходили от поколения к поколению с помощью избранных хранителей, а иногда записывались особыми рисунками на камне, дереве, бересте или на шкурах бизонов.

Летней порой всем обычно было не до сказок — нужно было запасаться провизией для суровых зим, готовиться к урожаю. Но зимними вечерами у общинного костра наступало время для сказок и легенд: ведь зимой духи спят и не услышат заветных рассказов, не обидятся за то, что дела их станут всем известны. И тогда старейшины заводили длинные — то смешные, то поучительные — истории о животных-хитрецах, покровителях племени; про Великого Зайца Манабозо, легендарного «деда» индейцев оджибвеев; про Глускепа, героя абенаков; о похождениях паучка Вихио или Иктоми рассказывали у своих очагов жители Великих Равнин, а во многих историях чудесные подвиги или проделки выпадали на долю Койота, Ворона, Сойки.

Много существует преданий и о вражде двух первых братьев-близнецов, о соперничестве за улучшение мира и о победе доброго брата над злым; в иных же мифах братья действуют сообща, добывая людям священные талисманы, избавляя землю от злых чудовищ. И, наконец, есть множество коротких сказок и легенд, отвечающих на вопросы «как» и «отчего»: как девушка стала женой грома, отчего ветер дует порывами, и почти бытовые истории — о добром охотнике, о человеке-карибу, о сироте, ставшем шаманом, и т. д.

Необычны исторические предания ирокезов о легендарных вождях Деганавиде и Хайонвате (или Гайавате), объединивших родственные племена в мощный союз — Великую Лигу. Говорят, что это случилось «за три поколения до прихода белых в Америку»… А в 1744 году, задолго до американской конституции, вождь Канассатего даже советовал американским колонистам последовать примеру ирокезов: «Следуя тем же путем, что и наши предки, вы достигнете такой же мощи и власти. А потому, что бы ни случилось с вами, никогда не поднимайтесь друг на друга».

Разнообразен песенный фольклор аборигенов Америки. Священные песни знахарей оджибвеев в две-три строки схватывали зрительный образ мира и волшебство человеческой мечты:

А песнопения индейцев навахо длились несколько ночей подряд. В них шла речь о благополучии народа, о целебной силе прекрасного; о том, что каждый должен следовать в своей жизни Тропой Красоты:

Американские эскимосы верили, что песни рождаются и живут, как люди; и они не возникают случайно. «Песни — это мысли, — сказал как-то эскимосский шаман Орпингалик, — они создаются на одном дыхании, когда людей захватывают великие силы природы. Обычная речь тогда уже не подходит… Люди похожи на льдины, плывущие здесь и там по течению. Мысли их приводятся в движение общим потоком, когда они чувствуют радость, страх, горе. И мысли сами становятся потоком, который захватывает дыхание, заставляя учащенно биться сердце. И тогда, осознав всю свою малость, мы боимся пользоваться словами. Но тут вдруг случается, что нужные нам слова приходят сами. Когда это происходит, рождается новая песня». Суровые воинские песни, полные гордыни и презрения к смерти, насмешливые эскимосские «песни под барабан» (как «Савдалат и Палангит»), песни-талисманы, которые можно было купить за большую цену, песни-молитвы и песни-состязания, колыбельные, гимновые — все это многообразие могло бы заполнить страницы многих антологий…

Хорошо знали индейцы и власть ораторского слова. «Слово оратора должно вырываться, словно пантера из кипящей воды», — утверждал один ирокезский вождь. Торжественные празднества, заключение договоров, официальные встречи и заседания советов племен издавна направлялись речами опытных ораторов. Первые европейцы, пришедшие на континент, были поражены выразительностью индейской риторики. Вся история отношений белых и краснокожих, по существу, оставила потомкам три столетия индейского красноречия. Стараясь раскрыть свою точку зрения на мир, индейские вожди взывали к добрым чувствам пришельцев в давно сложившихся образах:

«Мы любим тишину; мы позволяем беззаботно играть и мыши. Мы не боимся, когда лес наш будоражит ветер; мы тревожимся, когда листву колышет засада; если облако скрывает сияющее солнце, затмевается и наше зрение; но едва лучи возвращаются — они согревают тело и радуют сердце. Коварство заставляет ржаветь цепь дружбы; правда придает ей небывалый блеск. Мы стремимся к одному только миру».

В небольшом разделе книги трудно раскрыть богатство аборигенного фольклора. Здесь представлены тем не менее и подлинные мифологические предания и легенды, и вольные их переработки, отдельные мотивы которых действительно характерны для тех или иных индейских племен. Нужно научиться читать этот удивительный материал, чтобы суметь различить древние полустертые узоры сквозь простенький рисунок поздних напластований.

Традиционные индейские и эскимосские сказки и мифы живы и сегодня, когда они обретают вторую жизнь под пером индейского писателя, ложатся на холст эскимосского художника. Так, индейский писатель из племени чейеннов Хаймийостс Сторм в удивительной книге «Семь Стрел» рассказал об основах народного мировосприятия, об индейских наставниках, бережно пронесших сквозь века золото народной мудрости, и по-своему пересказал древние легенды и истории. В их число входит и «Притча о Прыгающей Мыши». Языком традиционных индейских символов, устами фольклорных персонажей говорится в ней о том, как нелегко, но все же необходимо, и как все же упоительно учиться мудрости у окружающей природы, у всего живого, и что в этом-то и заключается предназначение человека.

Прислушаемся же к голосу народного сказителя: «Присядьте рядом со мной, и выкурим трубку Мира и Взаимопонимания. Давайте станем Даром друг для друга. Давайте станем Пищей, насыщающей друг друга, чтобы все мы смогли Расти. Научим друг друга каждому из Путей нашей Земли»…

Это было в давние-давние времена. Злые духи наслали из Верхнего Света в Нижний Свет большую воду, и залила она землю краснокожих. Все живое ушло под воду. Спасся только старый На-Пи-Ва, сидевший вместе со своей женой На-По-Ос на плоту. Спаслись эти двое да еще проворные земные твари, те, которые успели взобраться на плот.

И вот решил На-Пи-Ва создать из песчинок остров. И создал. Но вода размывала песок, и тогда задумал На-Пи-Ва достать из-под воды комочек земли, чтобы посадить на острове деревья и травы.

Послал он за землей выдру. Нырнула выдра с восходом солнца, а на закате всплыла мертвой. И ни на шерсти ее, ни в лапах, ни на зубах не было ни крупинки земли. Послал тогда На-Пи-Ва бобра. Нырнул бобер в глубину, и не было его два солнца. Всплыл и он потом мертвым, но и на нем не нашел На-Пи-Ва ни пылинки земли. Нырок оставался под водой три солнца, но тоже не принес ни крупинки земли.

Задумался На-Пи-Ва: кого же ему послать? Отправил наконец за землей мускусную крысу. Стремительно ринулась она в воду и пропала на целых четыре солнца. А когда всплыла она мертвой, увидел На-Пи-Ва, что крепко-накрепко сжата ее лапка. На-Пи-Ва разжал коготки и с одного из них снял крупицу земли, той самой, что была так нужна всему живому.

Так и встал в безбрежной пучине вод огромный цветущий остров, и сам создатель его не знал, сколь он велик. Позвал На-Пи-Ва молодую лису, велел обежать эту землю. Стрелой понеслась лиса по острову, но успела состариться и умереть, прежде чем обежала создание своего хозяина. И тогда Человек, гордый делом рук своих, решил обойти землю сам. Он пошел вместе с женой, и долго шли они по прекрасной, освещенной солнцем земле.

Над ними шелестели березы, шумели по приказу Владыки Ветров клены, рассказывая о своем сладком освежающем соке. Над головой Человека парили орлы, а ноги его утопали в зеленой душистой траве.

— Велика и прекрасна наша земля, — сказала На-По-Ос, очарованная красотой острова. — Но чего-то ей не хватает. Посмотри, мы ведь совсем одни, и это так грустно… Сотвори людей, пусть радуются вместе с нами.

— Что ж, ты, наверно, права, — задумчиво кивнул На-Пи-Ва. — Я сотворю людей, но обещай, что ты не будешь мешать мне, обещай, что мое слово будет первым.

— Хорошо, — согласилась На-По-Ос. — А мое — последним.

На-Пи-Ва обвел взором ручьи и деревья, взглянул на птиц, летящих под облаками, полюбовался светом и тенью, подаренными солнцем, и начал:

— Эти новые люди будут из дерева и расти будут, как растут деревья.

— Нет, — тут же возразила На-По-Ос. — Они будут из плоти и крови и станут жить и плодиться как звери.

— Хорошо, — важно кивнул На-Пи-Ва. — А лица у них пусть будут квадратными. На самом верху — один глаз, пониже второй, потом рот, один его конец наверху, другой внизу, и с обеих сторон носа — по уху.

— Нет, нет! — закричала На-По-Ос. — Лица у людей будут круглыми, два глаза — рядом, и рот — один конец к одному уху, другой — ко второму, а уши — по обеим сторонам головы, чтоб слышать, как приближается враг. А то как же они приложат ухо к земле: ведь нос их тогда вонзится в песок!

Задумался На-Пи-Ва. Но что он мог возразить своей мудрой жене?

И На-Пи-Ва опять согласился.

— Мужчины будут есть, пить, жить со своими женами и играть со своими детьми, — сказал он потом, но жена опять его перебила:

— Подумай, На-Пи-Ва, — сказала она. — Хорошо ли это? Женщинам надоест, если мужчины будут все время рядом, а мужчинам надоест ничего не делать. Нет! Рано утром мужчины должны уходить на охоту и возвращаться в типи[1] только с заходом солнца. А женщины должны весь день собирать орехи и ягоды, выкапывать лесные коренья, готовить пищу, выделывать шкуры и шить одежду в ожидании суровой зимы. Да мало ли дел может найти женщина, чтоб быть счастливой? А когда солнце, устав греть и светить, начнет клониться к западу, женщины с радостью будут приветствовать возвращающихся с добычей мужчин.

Вздохнул На-Пи-Ва и согласился:

— Пусть будет так, как ты сказала, жена. И пусть люди будут бессмертны.

Но и тут На-По-Ос не согласилась с мужем:

— Люди должны умирать, иначе им не хватит ни земли, ни пищи.

— Хватит! — возразил На-Пи-Ва. — Мой остров велик, и нет ему ни конца, ни края.

— И все равно он станет мал, если люди будут жить вечно. — не соглашалась На-По-Ос.

Долго спорили муж и жена, наконец На-Пи-Ва не выдержал.

— Вот что, жена, — сказал он. — Давай сделаем так: я брошу в реку этот кусок дерева. Если он не утонет, я умру на четыре дня, а потом снова вернусь к жизни. И так будет со всеми людьми.

— Ну нет, — засмеялась На-По-Ос. — Дай-ка лучше я брошу камень. Если он не утонет, будет по-твоему, если же пойдет ко дну, люди будут умирать навсегда.

Она бросила в воду камень, и он тут же пошел ко дну.

— Видишь? — торжествующе сказала На-По-Ос. — Люди будут смертны и потому будут беречь друг друга.

Вот так и появились на Земле люди. И у На-По-Ос тоже родилась дочь. Она была добрая и красивая, и все ее очень любили. Девочка подросла и уже помогала матери по хозяйству, как вдруг настигла ее жестокая смерть.

Горе матери было безмерно. Как могла она желать смерти людям, смерти навсегда? В великом смятении бросилась она к мужу:

— Давай сделаем по-другому! Нельзя, чтобы люди умирали навечно!

Грустно покачал головой старый На-Пи-Ва и сказал:

— Будет так, как мы решили, На-По-Ос. Люди будут жить и любить друг друга, ходить на охоту и рожать детей, купаться в прозрачных реках и любоваться моим прекрасным островом. Но они будут умирать. Навсегда.

Говорят, что индейцы хопи — древнейшее племя Америки. Раньше, намного раньше других людей появился на свет этот народ и поселился там, где живет по сей день, — на Юго-Западе США. Вот как это случилось.

В незапамятные времена Тайова, отец Вселенной, создал Первый Мир и поселил в нем людей. Им жилось так легко и привольно, что скоро люди забыли о своем благородном призвании. Низкие помыслы овладели ими, и начались раздоры и войны. И, видя несовершенство Первого Мира, Тайова потряс землю и уничтожил ее в огне Потом он создал Второй Мир, но и в нем люди не сумели жить как им следует. И снова Тайова уничтожил землю в огне и создал Третий, а потом Четвертый, последний мир, в котором и живут теперь хопи.

На пороге Четвертого Мира Тайова обратился к людям и сказал:

— Этот мир не так красив и удобен для жизни, как первые. В нем есть высокие горы и болотистые низины, зной и стужа, красота и уродство, скудость и изобилие. Вы сможете выбирать, и от вашего выбора зависит, сумеете ли вы воплотить то, что заложено в вас мною, вашим Отцом.

Не бродите по миру бесцельно в поисках своего пристанища. Пусть каждое племя совершит четыре долгих странствия на все четыре стороны света, а потом пусть племена встретятся у истоков пути. И тогда им откроется смысл этих странствий.

Тайова покинул людей, а люди отправились в далекие странствия: на север, на юг, на восток и на запад. И центр огромного перекрестья их путешествий стал тем краем, где живет сейчас племя хопи.

Много испытаний выпало на долю путешественников, много стойкости и мужества проявили они. Те, которые шли на север, взбираясь на высокую гору, взяли с собой двух кузнечиков Маху. Маху умели создавать тепло и грели людей в их долгом трудном пути. И еще играли им на своих маленьких флейтах. И вот наконец люди дошли до вершины и увидели на вершине Орла. Вышел вперед один из Маху и спросил от имени людей у Орла:

— Давно ты живешь здесь?

— Да, — ответил Орел. — Я живу здесь с самого сотворения Четвертого Мира.

— Мы проделали большой путь, — продолжал Маху. — Позволь нам жить вместе с тобой.

— Сначала я должен испытать вас, — сказал Орел, — есть ли в вас сила и мужество. Приблизьтесь!

И оба Маху подошли к Орлу.

— Сейчас я воткну тебе в глаз стрелу, — сказал Орел одному из них. — И если ты не закроешь глаз, те, кто идет за тобой, смогут остаться.

И он внезапно приблизил стрелу к самому глазу Маху, но тот не зажмурился, не моргнул даже. И Орел сказал:

— Вижу, что есть в вас сила и мужество. Но посмотрим, выдержите ли вы второе испытание. Оно потруднее первого.

— Мы готовы, — сказали оба Маху.

Орел достал лук, натянул тетиву и пустил стрелу прямо в одного из них. Но пронзенный стрелой Маху поднял флейту и заиграл тихую, нежную песню.

— В вас больше мужества, чем я думал, — сказал Орел, снова натянул тетиву и выстрелил во второго Маху.

Но и второй Маху поднял флейту и заиграл, и мелодия была так прекрасна, что оба Маху исцелились, и их пронзенные стрелами тела стали такими же, как прежде. И тогда Орел позволил людям занять его землю и сказал им:

— Вы люди большой силы, но вы всего лишь люди. Я же воплощаю величие духа, у меня есть власть над Небом. Я могу донести ваши молитвы к Тайове, отцу Вселенной, и разрешаю вам брать для этого мои перья.

И люди стали делать талисманы из перьев Орла и поклоняться кузнечику Маху. Они назвали его Горбатым Флейтистом: ведь в своем горбе он носит семена цветов и растений, а стрекотание его, так похожее на пение маленькой флейты, дарит тепло и уют. И если у индейцев болен ребенок, они поют над ним песни, зная, что сладкая власть музыки может его исцелить.

В честь обоих Маху хопи назвали два своих рода: род Синей и Серой Флейты, и, где бы ни странствовали хопи, везде на скалах оставляли они изображения духа Кокопели — духа кузнечика Маху.

Не менее тяжким был путь тех, кто пошел на юг. Род Барсука — так назвали себя эти люди в честь своего покровителя, который научил их лечить недуги и показал целебные травы. Всю эту мудрость передал Барсук старейшине рода Салави.

Шло время. Род Барсука быстро рос, вожди стали соперничать между собой, а Салави становился все немощнее. И вот настал час, когда он сказал:

— Мы завершили странствие к четырем пределам земли. Пришло время остановиться и ждать знака Тайовы. Он подскажет нам, что делать дальше.

Люди выбрали красивый каньон с огромной пещерой на склоне и стали строить в ней жилища, хранилища для початков кукурузы и возводить тайные святилища. Но раздоры между людьми все продолжались. И тогда вдруг перестали идти дожди и падать снег, засохли стебли кукурузы и убежали прочь дикие звери. Голод пришел в селение. И снова старый Салави собрал весь свой род.

— Ваши раздоры принесли нам несчастье, — сказал он. — Мы должны уйти отсюда. Идите разными путями, в разные стороны. Сам я слишком слаб, чтобы вести вас. Но выслушайте мою последнюю волю. Возвращайтесь ровно через четыре года, возвращайтесь и ищите мои следы — у ручьев, в домах и святилищах. Если в ссорах ваших была и моя вина, вы не найдете ни меня, ни моих останков, ни памяти обо мне. Если же сердце мое было чистым, вы найдете знак, который подскажет вам, как жить дальше.

Люди покинули свои жилища и разошлись в разные стороны, а через назначенное время вернулись. И что же? У входа в селение снова бежал пересохший четыре года назад ручей, а рядом стояла елочка — ей тоже исполнилось ровно четыре года. Это Салави оставил своему роду знак, ибо сердце его было чистым, а дух великим. В свой смертный час спустился он к ручью и принял облик ели. С тех пор в роду Барсука прекратились раздоры: люди поняли, что им не прожить без поддержки друг друга.

Так странствовали по земле люди. В этих долгих странствиях одни племена забыли наказ Тайовы, другие остановились, не совершив всех четырех странствий, и потеряли былую силу и мужество. Но те, кто упорно шел вперед, поняли наконец великое значение этих странствий: очищение человека от низких помыслов.

В глубине северных лесов — так далеко, что птице не долететь, — лежит озеро Тиото. Теперь оно пустынно. А когда-то всякий год летом на озеро съезжалось множество индейцев. Одни привозили рыбу и меняли ее на оружие, другие раскладывали по бортам своих лодок дубленые кожи, третьи предлагали одежды, украшенные иглами дикобраза.

Над водой с утра до ночи неслись голоса. Иной раз индейцы кричали так, что сами себя не слышали; и некому было их унять.

Но вот однажды, когда смех и крики индейцев распугали всех чаек, на озеро Тиото с голубого неба опустилось большое облако. Едва облако коснулось гребешков волн, из него появилось огромное белое каноэ. В каноэ сидел стройный, величественный человек необыкновенно высокого роста.

— Что вы кричите тут, словно малые дети? — сурово обратился он к притихшим индейцам.

И тогда, как осенние листья с деревьев, посыпались на незнакомца жалобы.

— Не хочу я брать его соль за бобровые шкурки! — говорил один.

— А за мой медный браслет колчана стрел мало! — жаловался другой.

— Разве за такие хорошие мокасины честно давать лук, у которого тетива что гнилая трава? — выкрикнул третий.

Человек в белом каноэ медленно поднял руку.

— Мое имя Глускеп. Я пришел, чтобы помочь вам, — властно сказал он. — Забудьте ваши ссоры. Плывите все к берегу и унесите подальше от воды свои лодки.

Индейцы повиновались.

Когда на воде не осталось ни одного каноэ, незнакомец поднял голову и простер руки ввысь. В тот же миг темная туча скрыла солнце; когда же лучи его снова озарили небо, все увидели над озером Тиото огромную стаю гусей. Гуси бесшумно садились на воду, жадно пили, а потом улетали. Вместо них отовсюду летели новые и новые птицы. Скоро в озере совсем не осталось воды.

Проводив взглядом последнюю птицу, Глускеп указал индейцам на влажное дно. Там среди водорослей поблескивали раковины, каких прежде никто не видел.

— Обточите их, — сказал Глускеп, — сделайте круглыми и нанижите на толстые нити. Имя этим ожерельям будет вампум. Пусть каждый из вас меняет на такие ожерелья все, что ему нужно, и тогда вам не придется больше кричать и спорить без толку.

Таков был первый совет, который подал людям мудрый Глускеп.

Ему понравились бескрайние леса и прерии, и он решил остаться здесь навсегда. Тут же на берегу он построил себе вигвам. Ручьи и ливни снова наполнили озеро, и опять над гладью Тиото, как прежде, носились белокрылые чайки.

Только отныне над озером царила тишина.

Когда мир был еще совсем юным, жил на свете великан. Индейцы звали его Волчий Ветер. Куда бы ни помчался он, всюду сеял беду. Летом он улетал к себе в Страну Вечной Ночи, но стоило осенним тучам закрыть солнце, как Волчий Ветер рвался на волю. Даже самые старые деревья жалобно скрипели тогда, а молодые дрожали от корней до макушки. Изредка Волчий Ветер налетал и среди лета. Он сгибал до земли стебли маиса, и они больше не поднимались, а морские волны бежали от него на берег, словно хотели укрыться в лесной чаще. Зимой же Волчий Ветер начинал выть, как стая голодных волков, и вся земля цепенела от ужаса.

В то время на берегах моря жило множество индейцев. Однажды утром все взрослые уплыли на своих маленьких каноэ далеко-далеко, чтобы наловить к зиме побольше рыбы. В селениях остались только дети.

Едва солнце склонилось к западу, как с севера нагрянул злой великан. Он летел низко над волнами, громко завывая:

— Я Волчий Ветер! Я Во-олчий Ве-етер! Кто выйдет навстречу, погибнет! По-гиб-нет!

Волчий Ветер мчался, срывая с волн клочья пены. Долго боролись индейцы с разъяренным морем. В ту ночь не вернулся никто. Потопив лодки, Волчий Ветер бросился к берегу и увидел осиротевших детей. Они вглядывались вдаль, ища среди волн каноэ рыбаков. Задумал свирепый великан извести и малышей — всех до единого; да дети укрылись в глубокой пещере, а вход в нее завалили камнями. Сколько ни выл Волчий Ветер, не мог своротить тяжелую груду. Так и улетел, погрозив напоследок:

— Я верну-усь… Верну-усь!

Долго слышно было, как трещат и стонут деревья. Прижавшись друг к другу, сидели малыши в темноте.

Когда же все стихло, они выбрались из пещеры и побрели на юг, в ту далекую теплую страну, о которой им когда-то рассказывали старики.

Много дней шли они, а когда очутились на поляне, где трава была по пояс, цветы — с ладонь, а ручьи — светлее утреннего неба, догадались, что попали наконец в Ивовую Страну. Густые леса защищали их теперь от Волчьего Ветра. Маленьким беглецам казалось, что теперь им ничто уж не грозит.

Но Волчий Ветер захотел пробраться и в Ивовую Страну. Только зеленые чащи не пустили его. Словно могучие воины, отражали деревья все его удары. И поклялся тогда злой великан отомстить деревьям.

Осенью он вернулся в Ивовую Страну со своим братом — Северным Ветром. Второй великан мог обращать воду в камень, убивать цветы и травы. Морозный пар валил у него изо рта, и земля стыла от его дыхания. Где он пролетал, там оставалась мертвая белая пустыня.

Вдвоем набросились злые ветры на непокорные леса. Но лесные великаны только насмехались над ними:

— Мы кедры, сосны, пихты и ели! Мы сами родом из Страны Вечной Ночи и вас не боимся!

А вот белоствольные березы, осины и клены устоять не смогли. Ветры сорвали с них зеленый наряд и развеяли по земле.

— Теперь я до вас доберу-усь, доберу-усь! — гудел Волчий Ветер.

Но старые ели укрыли своими мохнатыми лапами маленьких беглецов, и холодные ветры пролетели мимо.

Когда же зима отступила на север, в Ивовую Страну явился мудрый Глускеп. Каждый год приезжал он туда на затейливо изукрашенных нартах, которые тянули собаки.

Малыши рассказали Глускепу, как ветры убили всю листву.

— Мы ничего не просим для себя, — сказали они, — только верни деревьям их одежду.

Глускеп курил трубку и молча глядел вдаль. Он думал о том, что успел сделать на земле и что еще предстояло ему совершить.

Долго сидел так добрый Глускеп, и дым его трубки уплывал в небо, сливаясь с белыми облаками.

И сказал наконец Глускеп:

— Я не могу вернуть деревьям те листья, что сорвал с них Волчий Ветер. Но все эти листья по моему велению обернутся птицами! Отныне каждую осень птицы будут улетать в Страну Цветов и Лета, а весной вы увидите их вновь. Птицы эти никогда не забудут, откуда они родом. Словно листья, они будут кружиться в воздухе. Голоса ветров и журчание вод отзовутся в их песнях. Эти песни станут веселить людей.

А дети — пусть они не дают птиц в обиду, помня о том, как не дал их в обиду зеленый лес. Деревья же, с которых Волчий Ветер сорвал зеленый наряд, отныне будут каждую весну одеваться зеленью вновь.

Глускеп поднял свой волшебный жезл, четыре раза взмахнул им — и желтые, оранжевые, красные листья, что лежали на земле, встрепенулись и взлетели ввысь пестрой птичьей стаей.

У него много имен. Одни называют его Винабоджо, другие — Нанабозо, Мичабу, чаще же всего — Манабозо. О нем трудно сказать что-либо определенное, потому что, когда дело касается Манабозо, он всегда оказывается не тем, за кого вы его принимаете. Всегда загадочный и переменчивый, он бывает порой жестоким, но чаще он добр. Манабозо хитер и безрассуден, умен и глуп. Одно можно сказать точно: с ним постоянно происходят удивительные приключения. Говорят, что тот, кто хотел бы прослушать все истории о Манабозо, должен дожить до глубокой старости. Вот некоторые из них.

Манабозо был сыном Западного Ветра, а прабабкой его была Луна. Он появился на свет раньше самых первых людей, раньше животных и растений. Потому-то все они называют его Старшим Братом.

Это Манабозо хитростью добыл людям огонь. Превратившись в кролика, он проник в дом Солнца и своими ужимками и прыжками заставил его улыбнуться. Лучистая улыбка Солнца коснулась кусочка трута, спрятанного у кролика за спиной, и разгорелась жарким пламенем, едва не спалившим бедного Манабозо, пока он, спасаясь от гнева Солнца, бежал изо всех сил к своему дому.

Это Манабозо учил людей охоте и земледелию. Он изобрел письмо на скалах и бересте и показал людям, как раскрашивать лицо, выходя на тропу войны. Он научил их лечить болезни, показав травы, обладающие целебной силой.

Нередко, странствуя по земле, он попадал в такие переделки, из которых выбирался с большим трудом.

Однажды, идя берегом реки, он заметил под водою множество ярких ягод. Недолго думая, Манабозо нырнул за ними и изо всех сил ударился головою о дно. Оглушенный, он пролежал на дне довольно долго, а когда пришел в себя и вынырнул, то увидел, что ягоды свисают с кустов прямо над водой…

В другой раз, бродя вдоль русла ручья, Манабозо нагнулся на выводок молодых тетеревят.

— Братья, — спросил он, — как вас зовут?

— Тетеревята, — отвечали они.

— Но все на свете имеет два имени, — сказал Манабозо. — Каково ваше второе имя?

— Нас зовут еще Те-Кто-Внезапно-Пугает-Людей.

— Ха! Кого же вы можете испугать? — спросил Манабозо. — Вы слишком малы для этого.

Он принялся дразнить их, и скоро тетеревята ужасно разозлились. А Манабозо пошел дальше. Когда к детям вернулась мать, обиженные тетеревята рассказали ей о Манабозо.

— Это мы еще посмотрим, — сказала им мать.

Она отправилась в путь и собрала всех тетеревят в округе.

— Манабозо идет вдоль ручья, — сказала она им, — и скоро будет пытаться перейти на тот берег. Он будет прыгать три раза. На четвертый, когда он окажется в воздухе, вылетайте все сразу!

Тетеревята тихонько разошлись и попрятались в указанном месте. Вскоре показался Манабозо. Приблизившись, он трижды заглядывал в широкий поток и трижды собирался прыгнуть, но боялся.

— Честное слово, — воскликнул Манабозо, — если бы на том берегу стояла красивая девушка, я прыгнул бы с первого раза.

Но на четвертый раз он все-таки прыгнул. И как только ноги его оказались в воздухе, все тетеревята, крича и хлопая крыльями, внезапно выпорхнули из своих укрытий. Они так перепугали Манабозо, что он свалился в воду.

— Можем испугать! Можем испугать! Можем испугать! — кричали ему тетеревята, улетая прочь.

Выбравшись на берег и просохнув, Манабозо почувствовал голод. Но ему пришлось еще долго идти, прежде чем он вышел к большому озеру.

Здесь Манабозо заметил длинную песчаную косу, которая выдавалась далеко в воду, и множество птиц. Манабозо решил попировать. У него была с собой сумка с амулетами. Зайдя в кусты, он повесил сумку на дерево, заготовил мною древесной коры, свернул ее в трубку и взвалил на спину. Потом он возвратился на берег и стал медленно прохаживаться на виду у птиц, притворяясь, что не замечает их. Однако некоторые лебеди и утки узнали Манабозо и, испугавшись, отплыли от берега.

Один из лебедей крикнул.

— Эй, Манабозо, что ты надумал?

Манабозо ответил:

— Я надумал петь. Видите, у меня с собой все мои песни. Они записаны на коре. — И он пригласил птиц. — Идите сюда, братья мои, и давайте вместе петь и плясать.

Птицы согласились и, возвратясь на берег, все отошли подальше от воды на открытое место, где можно было плясать всем сразу.

Манабозо снял со спины свой груз и расстелил кору на земле; затем достал свои чудесные палочки и сказал птицам:

— Теперь пляшите все вокруг меня, пока я буду бить в барабан, пойте как можно громче и держите глаза закрытыми. У того, кто первым откроет их, глаза навсегда останутся воспаленными и красными.

Манабозо стал отбивать ритм по коре, а птицы, закрыв глаза, принялись кружить вокруг него и петь. Продолжая одной рукой отбивать ритм, Манабозо внезапно схватил Лебедя за шею и свернул ее; но птица успела вскрикнуть, и Манабозо заметил:

— Вот-вот, верно, братья мои, пойте погромче.

Вскоре пал жертвой еще один Лебедь, а за ним и Гусь и так далее; постепенно число птиц сильно сократилось.

Тогда Чомга решилась открыть глаза, чтобы посмотреть, отчего пение стало гораздо тише, чем прежде. Увидев Манабозо и груду жертв, она закричала:

— Манабозо убивает нас! Манабозо убивает нас! — и сразу же бросилась к воде, а оставшиеся птицы за ней.

Поскольку Чомга была плохим бегуном, Манабозо скоро догнал ее и сказал:

— Убивать тебя я не буду, но отныне у тебя всегда будут красные глаза, и ты станешь посмешищем для всех птиц. — И тут он так поддал птицу ногой, что оторвал ей хвост, а сама она отлетела далеко в озеро.

Вот почему у Чомги красные глаза и до сих пор нет хвоста.

Как-то раз Манабозо очень повезло на охоте. Он убил огромного медведя и решил устроить большой пир. Медведь был очень жирный. Манабозо развел огонь и стал жарить мясо. Наконец все было готово. И тут Манабозо услышал, как два дерева, раскачиваясь на ветру, со скрипом трутся друг о друга. Манабозо решил прекратить это, взобрался на одно из деревьев, но в том месте, где была щель между деревьями, он застрял.

Вот появился первый гость (это был Бобр). Он увидел на дереве Манабозо и радостно закричал остальным:

— Скорее сюда! Угощайтесь все! Манабозо попался и не сможет нам помешать.

Тут показались и другие звери. Бобр выбирал себе самые жирные куски и весь перемазался. Так же вела себя и Выдра, и оттого у них обоих до сих пор осталось много жира на всем теле и особенно на животе. Вскоре все мелкие зверьки, подобравшись поближе, добыли для себя жиру. Последним на пир явился Кролик. Он подобрал остатки — их хватило как раз на затылок и низ живота, — и потому у Кролика остался жир только в этих местах.

Насытившись, звери удалились, и тогда-то бедный Манабозо наконец освободился. Он оглядел место пиршества и обнаружил, что, хотя череп медвежий был уже весь обглодан, внутри еще осталось чуть-чуть мозга. Но Манабозо, как ни старался, не мог до него добраться. Тогда он решил превратиться в муравья, чтобы забраться внутрь и поесть, потому что там осталось еды как раз с муравьиную долю. Он так и сделал, а когда с едой было покончено, вновь принял свой прежний облик, но голова его осталась внутри медвежьего черепа. Он мог идти, но ничего не видел и не знал, где находится. Тогда Манабозо прикоснулся к ближнему дереву и спросил: «Кто ты?» Оно ответило: «Кедр». Манабозо пошел дальше, продолжая спрашивать все деревья, которые попадались ему на пути. Так он узнал, что подходит к берегу озера. Только одно дерево не сразу отозвалось на вопрос; но вот и оно сказало: «Я Сесегандак, ель». Тогда Манабозо понял, что находится у воды. Не зная, велико ли озеро, он пустился вплавь. Случилось так, что в это время по озеру плыл всей семьей индеец оджибве, и Манабозо услышал, как кто-то крикнул: «Эй! Вон плывет медведь!» Манабозо испугался, услышав о медведе, и поплыл быстрее. Наконец он выбрался из воды и, поскользнувшись на мокрой скале, раскачал медвежий череп, и тот свалился у него с головы. Тогда оджибве вскричал: «Это не медведь! Это Манабозо!» Теперь-то уж Манабозо мог видеть, поэтому он поспешно побежал прочь. В этот день ему не хотелось связываться еще и с людьми.

Не правда ли, жизнь у Манабозо была очень интересной? Говорят, что он прожил тысячу лет, а затем погиб в последней битве со Злом. А еще говорят, что он покинул привычные места и, захватив с собой свою бабку Нокомис, отплыл в сторону заходящего солнца. Где-то далеко в той стороне, на уединенном островке, он живет и сейчас.

Рассказывают, что прошло не так уж много времени и шестеро человек пожелали отправиться на поиски Манабозо, чтобы попросить у него исполнения своих желаний. Они не знали, где живет Манабозо, но были уверены, что тот, кто упорно ищет, найдет его. Отправившись в путь весною, они искали Манабозо до лета следующего года и лишь тогда обнаружили в лесу узкую тропку, помеченную зарубками на деревьях. Идя по ней, путники вышли к реке, а затем — к широкому озеру, на котором виднелся остров. Они заметили, что над островком вьется дымок. Люди переправились на остров и, углубившись в него, вскоре увидели большой вигвам. Но они не осмелились зайти внутрь, а остались снаружи, выслав одного на разведку.

Человек подошел поближе и услышал, как чей-то голос произнес:

— Что же, брат моего отца, входи, раз пришел повидать меня. Не стой на месте.

Человек позвал своих спутников, и все вошли в вигвам, неся с собой подарки для Манабозо. Когда Манабозо приветствовал их и все расселись, воцарилось молчание.

У входа в вигвам торчал старый пень, поросший мхом. Вдруг из него раздался голос:

— Что же ты не поговоришь с родным дядей? Когда мы жили на земле, мы обычно разговаривали со своими родственниками! — То был голос бабки Манабозо Нокомис.

Манабозо ответил:

— Я просто задумался. Но уж если следовать обычаям тех мест, откуда они пришли, надо накормить их. — И Манабозо достал старую-старую сумку, в которой он обычно носил припасы: там были кости медведя, оленя и других животных. Он запустил руку и вытащил наугад кость медвежьей ноги. Манабозо бросил ее оземь, и она превратилась в медведя. Это был жирный медведь, но очень-очень слабый, и Манабозо предложил людям убить его. Так они и сделали и, приготовив мясо, разделили еду с хозяином. Свои просьбы гости решили отложить до следующего дня.

Утром они вновь пришли к Манабозо, а он сказал им:

— Вы явились просить моей помощи. Я сделаю для вас все, что смогу.

Первый из гостей сказал:

— Я пришел, чтобы просить у тебя вечной жизни.

Манабозо встряхнул его хорошенько, бросил в угол, и он превратился в большой черный камень. Манабозо сказал:

— Ты просил вечной жизни. Что же, так ты, пожалуй, проживешь до конца света.

Второй человек сказал:

— Я пришел просить у тебя постоянной удачи в охоте, сделай так, чтобы у меня ни в чем не было нужды.

Манабозо подумал и превратил его в лисицу, прибавив:

— Теперь ты всегда будешь ловок и удачлив.

Остальные же, увидев, какая судьба постигла их товарищей, испугались. Они решили все вместе пожелать чего-нибудь одного. Поэтому они попросили Манабозо даровать их талисманам целительную силу.

Манабозо положил немного целебных снадобий в кожаные мешочки, передал каждому и сказал:

— Двое из вас пожелали слишком много, поэтому и обрекли себя на поражение. Но вам я и вправду дам возможность добиться успеха. Эти талисманы надо расходовать бережливо: когда они кончатся, исчезнет и ваша сила. Но я пошлю с вами мою дочь. Не прикасайтесь к ней, пока не возвратитесь домой. После этого один из вас сможет взять ее в жены. Она поможет вам сохранить чудесную силу талисманов. Если же вы сделаете иначе, дочь моя вернется ко мне, а талисманы ваши потеряют силу.

И вот люди отправились в обратный путь. Они переплывали реки, делали переходы по суше; дочь Манабозо готовила им еду на привалах, а ночевала в стороне. Две ночи прошли спокойно, а на третью мужчины заспорили о том, кто станет мужем девушки. Наконец один сказал:

— Наверное, она сама уже сделала выбор. Я тихонько пойду спрошу у нее.

Вскоре он вернулся, не получив ответа. Тогда другой сказал, что нужно попробовать еще раз: пусть она скажет свое слово. Он сам отправился к ней, но никого не нашел. Дочь Манабозо исчезла. Люди очень горевали: они поняли, что совершили большую ошибку. Им было жаль, что талисманы их потеряли силу и они не смогут помочь своему народу.

Теперь вы видите, что Манабозо не погиб. Он жив и не исчезнет, пока стоит этот мир. Только он не хочет показываться людям, потому что, как и мир, он уже очень состарился.

Это случилось в давние времена. Была у вождя племени дакота красавица дочь, и звали ее Длинная Коса. Как-то пошла она со своими подругами в лес собирать малину. Зашли девушки в заросли, принялись рвать ароматные ягоды. Зашли далеко, вот и не заметили, как небо заволокло грозовыми тучами. Вдруг сверкнула молния и загремел гром, предвещая близкую грозу.

— Бежим скорее, — испугалась одна из девушек, та, которую звали Стройная Березка. — Бежим! А то догонит нас Гром и убьет своими острыми стрелами.

— И зачем мы забрались так далеко? — вздохнула Длинная Коса. — Теперь мы не успеем добежать до своего типи. Давайте лучше попросим у Грома пощады, умилостивим грозного господина

— А как? — воскликнула девушка по имени Птица Прерии и горестно развела руками. — У нас же ничего нет! Разве что туески с малиной да мои вышитые мокасины.

Улыбнулась тогда Длинная Коса и сказала:

— Если Гром смилуется над нами, я охотно выйду за него замуж.

Только вымолвила она последнее слово, как ветер подул в другую сторону, и Гром, окутанный большой черной тучей, полетел на юг, чтобы метать там свои огненные копья на скалистые безлюдные вершины.

Прошло три дня. И снова отправились три подруги в лес за хворостом. Набрали они хворосту, связали его ремешками и пошли домой. Вот и их селение. И вдруг у Длинной Косы ремешок разорвался.

— Идите, идите, — сказала она девушкам. — Я свяжу ремень и догоню вас.

Подруги ушли, а Длинная Коса стала собирать рассыпавшийся по траве хворост. Собрала она хворост, подняла голову и видит — стоит рядом с ней прекрасный юноша с волосами цвета золота. Поднял он обе руки в знак приветствия, а потом сказал:

— Бываю я на севере и на юге, на западе и востоке. Знают меня все народы: и те, кто живет в прериях, и те, кто в горах. Знают меня и в дремучих лесах, и на побережье великих соленых вод. Многих девушек самых разных племен видели мои глаза, но никто из них не сравнится с тобой. Как я рад, что ты станешь моею женой!

Удивилась Длинная Коса и ответила гордо:

— Ты слишком самоуверен, незнакомец. Почему ты решил, что я отдам руку первому встречному?

— А разве не ты, дочь народа дакота, обещала выйти за меня замуж, если я пощажу тебя? — улыбнулся юноша. И Длинная Коса все поняла.

— Значит, ты и есть Человек-Гром? — воскликнула она.

— Да, я, — ответил золотоволосый. — Я пришел за тобой и хочу скорее показать тебя моему отцу и моей матери.

С этими словами он нежно обнял невесту, и они легко взлетели в синее небо.

А в селении уже поднялась тревога. Лучшие следопыты отправились на поиски дочери вождя. Они искали Длинную Косу до самого захода солнца, но так и не нашли. И тогда вождь позвал Белого Бобра, молодого колдуна племени дакота. Белый Бобр пошел на то место, где лежала вязанка, и спросил белок, не видели ли они здесь прекрасной девушки. И белки все ему рассказали. А Белый Бобр вернулся к вождю и сказал:

— Твою дочь унес Человек-Гром. Многое подвластно мне, но с громом даже я тягаться не в силах. И все же я попробую, о великий вождь! Но если я верну тебе твою дочь, обещай, что отдашь мне ее в жены. Я люблю Длинную Косу и давно мечтаю видеть ее у очага моего типи.

А Длинная Коса жила в доме Человека-Грома. Все любили ее и баловали, все ухаживали за ней и исполняли любое ее желание. Она ела сочное мясо бизона и нежное мясо антилопы, жажду ее утоляли фрукты, весенние, летние и осенние, и даже сладкий сок клена был у нее в избытке.

Но самое главное — ее любил Человек-Гром. Он ласкал ее и жалел и приносил ей из своих путешествий пригоршни чудесных разноцветных камней. Целыми днями Длинная Коса любовалась блестящими камешками, она играла ими и делала ожерелья такие красивые, что любая женщина из племени черноногих умерла бы от зависти.

Так, в покое и радости, прошло несколько лун. Но пришло время, когда Длинной Косе надоело безделье, и вместе с другими женщинами она отправилась собирать коренья. Мать Грома дала ей каменную лопатку и сказала:

— Копай осторожно, дочка. И не трогай Мать-Корень: он дает жизнь всем съедобным кореньям. Ты его легко узнаешь — он самый толстый и самый белый из всех корней.

И вот женщины накопали корней и стали собираться домой.

— Покажите мне Мать-Корень, — попросила жена Грома, и женщины подвели ее к огромному корню.

— Вот он, смотри, — сказали они, и Длинная Коса так и замерла от восторга и изумления: неужели и под землей он такой же могучий?

Всю ночь не спала жена Грома, а наутро взяла каменную лопатку и вышла из дому. Она пришла к корню и стала его окапывать. Она узнает, каков он, узнает! Над ее головой гневно шумели деревья, они склоняли свои тяжелые кроны, стараясь оторвать женщину от недостойного дела, но Длинная Коса этого не замечала. Она копала и копала и наконец вырыла огромную яму. Заглянула Длинная Коса в яму и увидела тучи, а сквозь тучи Землю. Вот она, Земля, а вот и родное селение.

И как только увидела жена Грома свое селение, пропала с ее лица улыбка, и из глаз полились слезы. Грустной вернулась она домой, грустно встретила мужа и, даже не взглянув на подарки, молча ушла к себе. Встревожился Гром, пошел за женой.

— Что с тобой, любимая? Что должен я сделать, чтобы ты снова была счастлива?

— Позволь мне повидать отца, — попросила мужа Длинная Коса. Позволь побыть дома хоть месяц.

И Человек-Гром согласился.

На другой день приказал он служанкам сплести из березовой коры большой короб, а пауку свить длинную веревку. Пришли они потом с Длинной Косой к яме, той самой, которую выкопала она вокруг Матери-Корня. Села дочь вождя в короб, и опустил ее Гром на Землю, прямо к типи ее отца.

Радости отца не передать словами! Но еще больше обрадовался Белый Бобр, колдун племени. Обрадовался и тут же напомнил вождю про его обещание.

— Но ведь она жена другого, — отвечал вождь. — Что я скажу Грому, когда он придет за ней?

— Не бойся, — успокоил вождя Белый Бобр. — Знаю я древние заклинания, они помогут нам держать Гром подальше. Я и тебя научу им, великий вождь, и о тебе будут долго помнить люди нашего племени.

Вождь колебался, но уговорить себя не давал, хотя любил колдуна и долгие беседы с ним у костра.

Но вот настал назначенный час, и Гром полетел за своею женой. Еще издали услышал Белый Бобр его приближение. Он надел свое обрядовое платье, взял длинную черную трубку, украшенную четырьмя вороньими перьями, и вышел из типи. Потом стал лицом к северу, затянулся дымом ароматных трав и выдохнул дым на север. И сразу же подул холодный ветер и запахло морозом.

Все знают, что грома зимой не бывает. Гром гремит, только когда на земле тепло. Вот и тут: холодный ветер долетел до Человека-Грома, и он повернул назад — решил, что перепутал времена года.

С тех пор Гром не приближается к селению, где живет Длинная Коса. А Черную Трубку, украшенную четырьмя вороньими перьями, Белый Бобр подарил вождю, вождь, когда состарился, — своему сыну, его сын — своему, и так она переходит из поколения в поколение. Народ Дакота очень ее почитает и называет «Трубкой Грома».

Среди дремучих лесов жил когда-то индеец по имени Тугой Лук. Все дни проводил он в чащах, выслеживал дичь, ставил капканы. И не было в округе лучшего охотника, чем он.

Однажды плыл Тугой Лук по большой реке. Неподалеку от того места, где он собирался пристать, заметил Тугой Лук девушку, сидевшую на прибрежном камне. Черные волосы ее блестели, как ночная река под луной. Тугой Лук греб неслышно, чтобы не вспугнуть незнакомую красавицу.

И тут он подумал: «Вот если б эта девушка согласилась стать моей женой!..»

Он хотел приблизиться, но девушка вдруг встрепенулась, глянула на подплывавшего охотника, прыгнула в воду и исчезла. Тугой Лук бросил весло. Долго смотрел он в омут, где скрылась красавица.

Девушка эта — звали ее Черное Крыло — жила на дне реки, а пестрые рыбы были ей сестрами. Она приплыла к своей матери и рассказала, как ее чуть не похитил какой-то охотник.

— Он, наверно, хотел взять тебя в жены, — отвечала мать. — Зря ты испугалась. Сядь завтра там же, пусть этот индеец заговорит с тобой.

На другой вечер охотник снова возвращался по реке. Уже издали заметил он девушку на том же месте, что и накануне.

Тугой Лук направил каноэ прямо к ней, но она не тронулась с места. Обратив к нему лицо, она тихо промолвила:

— Возьми меня в жены, охотник…

Вот так и нашел себе жену Тугой Лук.

В тот вечер он приготовил на ужин мясо бобра; половину его разделил с женой, а остаток спрятал.

Пушистые шкуры были в вигваме Тугого Лука, сладко спалось его жене на мягкой постели.

Утром, когда Черное Крыло проснулась, в вигваме никого не было. Долгий путь ждал охотника, а потому уходил он еще до рассвета.

Поискала жена пищу, но ничего не нашла. «Куда же исчезло мясо?» — удивилась Черное Крыло.

Под вечер Тугой Лук вернулся с убитым бобром. Снова приготовил он ужин, а остаток мяса спрятал. Черное Крыло опять уснула глубоким сном. И опять утром не могла в толк взять, куда девалось бобровое мясо.

На третий день Тугой Лук принес домой лося. Как всегда, он отрезал жене на ужин толстый ломоть, чтоб сыта была, а часть лосиной туши отложил в сторону. Жена устроилась на ночлег, притворилась, что спит, сама сквозь длинные ресницы поглядывала на мужа: не терпелось ей узнать, куда это он мясо прячет…

Через некоторое время прислушался Тугой Лук: ровно дышит жена — верно, спит. Достал охотник маленькое берестяное лукошко, открыл его и… И тут Черное Крыло чуть не вскрикнула от удивления: из лукошка выпрыгнул человечек! Маленький, с палец ростом. Был он весь красный, будто в алой краске выкупан, а на плечи падали пряди черных волос. Человечек разом проглотил все, что дал ему Тугой Лук, но не вымолвил ни слова. Тутой Лук расчесал ему волосы, умыл и снова посадил в лукошко.

Черное Крыло всю ночь пролежала, закрыв глаза. Сон так и не слетел к ней. «Что это за Красный Человечек?» — думала она.

На рассвете Тугой Лук неслышно покинул вигвам. Только упал за ним полог, как Черное Крыло вскочила со своего ложа и кинулась к лукошку. Приоткрыв его, Черное Крыло так и замерла — на нее испуганно смотрел Красный Человечек, как две капли воды похожий на ее мужа.

— Выходи, — ласково сказала Черное Крыло.

Но человечек забился в угол и молчал.

Черное Крыло захотела взять его, но человечек заметался, ловко ускользая от пальцев женщины. Лукошко было невелико, и Черное Крыло, изловчившись, поймала наконец Красного Человечка. Она поднесла его к лицу и стала разглядывать, поворачивая то так, то эдак. Человечек молча смотрел на Черное Крыло. Но вдруг… вдруг он подпрыгнул, взмахнул руками, будто крылышками, и исчез.

Черное Крыло обыскала весь вигвам, подняла все шкуры, что лежали на полу, и те, что висели по стенам, — Красного Человечка нигде не было.

Черное Крыло испугалась. Что теперь делать? Выбежала она из вигвама и при ярком свете увидала, что ладони ее стали красными и руки до самого локтя все в алых пятнах, будто забрызганы соком спелых ягод. Посмотрела вниз — ноги тоже покрылись пунцовыми метками. Такую память оставил о себе Красный Человечек.

Черное Крыло кинулась к ручью, вошла в холодную воду. Принялась она тереть ладони мыльным корнем, песком, землей. Что только не испробовала она, но красные пятна не поблекли.

Когда Тугой Лук вернулся с охоты, он сразу увидел, что руки у жены стали красные.

— Где мой брат? — сурово спросил охотник.

Черное Крыло опустила голову. Что она могла ответить? Тугой Лук молчал. Черное Крыло выбежала из вигвама и, не разбирая тропинок, через кусты кинулась к реке.

Тугой Лук бежал следом за ней. Достигнув берега, где она впервые увидала охотника, Черное Крыло прыгнула в воду…

Но как только прохладные струйки коснулись ее тела, Черное Крыло обернулась уткой пегашом.

Навсегда остались на ее перьях красные пятнышки, и до сих пор загребает она воду красными лапками.

Вот как поплатилась Черное Крыло за свое любопытство.

— Хотите послушать историю о людях? — спросил слушателей индейский вождь по имени Большой Щит.

— «Историю»? — обрадовалась девочка по имени Свет Дня — О Большой Щит, позволь мне сбегать за моей сестрой, чтобы она тоже могла послушать.

— Позови всех детей, которые умеют слушать так, как ты! — улыбнулся вождь, увидев, как Свет Дня бросилась на поиски сестры.

Вскоре все дети собрались вокруг сказителя. Он разжег свою трубку и начал так:

— Жила однажды Мышь. — Скосив глаза, он прикоснулся к носу маленькой девочки, сидевшей рядом с ним. — Как все мыши, она была всегда занята своими мышиными делами. Однако время от времени ей чудился необычный звук. Она поднимала голову, внимательно прислушивалась, и усы ее шевелились в воздухе. Как-то раз она поспешила к подруге и спросила: «Ты слышишь этот странный звук, сестра?»

«Нет, нет, — ответила та, не отрывая своего деловитого носа от земли. — Ничего я не слышу. Сейчас мне очень некогда, поговорим попозже».

Мышь спросила другую подругу, но она пристально посмотрела на нее: «В своем ли ты уме? Какой еще звук?» — и проскользнула в норку под упавший древесный ствол.

Маленькая Мышь задумчиво пошевелила усами и опять погрузилась в дела. Но шум послышался вновь. Правда, он был далек, но Мышь явственно слышала его. И однажды Мышь решила узнать, откуда доносится этот звук. Она бежала и прислушивалась долго-долго и очень внимательно, и вдруг кто-то заговорил с ней.

«Привет, сестрица!» — произнес голос, и Мышь от испуга чуть не выскочила из собственной шкурки.

«Привет! — снова произнес голос. — Это я, Брат Енот. Что ты тут делаешь одна, сестрица?» — спросил Енот.

Мышь покраснела и опустила нос к самой земле. «Я услышала шум в ушах и теперь хочу узнать, что это такое», — смущенно ответила она.

«„Шум в ушах“? — переспросил Енот и уселся рядом. — То, что ты слышишь, сестрица, — это река».

«Река? Что такое река?»

«Пойдем со мной, я покажу тебе реку», — сказал Енот.

— Не правда ли, — обратился к слушателям Большой Щит, — люди подобны маленьким мышам: они так заняты повседневными делами, что не способны разглядеть вещей более отдаленных. Правда, им удается изучить кое-что очень пристально, но многого они лишь слегка касаются своими усами. Между тем все предметы, все явления должны быть им близки. Шум, который им слышится, — это шум реки жизни. Одни не признаются в том, что улавливают ее звуки, другие вовсе не слышат их, а третьи, друзья мои, различают их так ясно, что они уподобляются крикам в самом их сердце. А теперь продолжим нашу историю.

Мышь пошла за Енотом, хотя ее маленькое сердечко колотилось в груди от страха. Енот повел ее запутанными тропами, и мышь впервые смогла уловить новые, неизвестные ей запахи. Ей было так страшно, что она уже решила повернуть назад. Но наконец они пришли к реке. Река была так огромна, что захватывало дыхание. Маленькая Мышь не могла различить ругой берег реки — так она была широка. Река пела и кричала, ревела и грохотала на пути своем.

«Как она могущественна!» — промолвила Мышь, с трудом подыскивая слова.

«Она величественна, — ответил Енот. — А теперь позволь мне представить тебя моему другу».

В мелком, тихом месте плавал лист кувшинки, блестящий и зеленый. На нем сидела Лягушка, почти такая же зеленая, как и лист.

«Привет, сестрица! — сказала Лягушка. — Добро пожаловать к реке».

«Здесь я покину тебя, — сказал Енот, — но не бойся ничего — Лягушка позаботится о тебе».

Маленькая Мышь приблизилась к воде и заглянула в нее. Она увидела отражение испуганной мыши.

«Кто ты? — спросила Мышь у своего отражения. — Разве ты не боишься жить здесь, в самой реке?»

«Нет, — ответила Лягушка. — Я не боюсь. Мне был дан от рождения дар жить и в глубине, и на поверхности воды. Когда приходит Зимний Человек и замораживает всю эту Чудесную Силу, меня увидеть нельзя. Чтобы повидать меня, нужно приходить, когда мир одевается в зелень. Сестра моя, ведь я Хранительница Воды. Хочешь, и ты получить частичку этой Чудесной Силы?» — спросила Лягушка.

«Чудесной Силы? Мне? — переспросила маленькая мышь. — Да! Да! Если можно».

«Тогда соберись в комочек и подпрыгни высоко, как только сможешь! И ты получишь удивительный Талисман», — сказала Лягушка.

Мышь так и сделала. И тут — всего на миг! — она увидела вдалеке Священные Горы.

Мышь упала в реку и с трудом выбралась на берег, мокрая и перепуганная до смерти.

«Ты сыграла со мной злую шутку!» — закричала она Лягушке.

«Погоди, — ответила та. — Ведь ты невредима? Не дай страху и гневу ослепить себя! Видела ли ты что-нибудь?»

«Я… — Мышь заколебалась. — Я увидела Священные Горы!»

«Значит, теперь у тебя новое имя, — сказала Лягушка. — „Прыгающая Мышь“, „Мышь, способная прыгать“».

«Спасибо! Спасибо, — проговорила Прыгающая Мышь. — Я хочу вернуться к своему народу и рассказать обо всем, что случилось со мной».

Прыгающая Мышь возвратилась в мир мышей. Но ее ждало разочарование: никто не хотел слушать ее. К тому же она вся вымокла, а ведь дождя не было, и ей никто не верил, что она побыла в реке. Мыши даже стали побаиваться ее. Может быть, думали они, эта мышь побывала в пасти какого-то хищника, но они твердо знали, что если хищник не стал есть мышь, значит, она отравленная. А раз так, может быть, от нее отравятся и они сами?

Прыгающая Мышь по-прежнему жила со своим народом, но не могла забыть Священных Гор. Воспоминание о них пылало в уме и сердце Прыгающей Мыши, и вот однажды она собралась в дальний-дальний путь.

Дойдя до края мышиных владений, Прыгающая Мышь увидела широкие прерии. Как трудна была дорога! Но Мышь бежала изо всех сил. Она уже чувствовала тень орла за спиной. Ах, эта тень! Наконец ей удалось спрятаться под кустами дикой вишни. Здесь было прохладно и просторно; тут была вода, ягоды и семена, трава для гнезда, норы, по которым можно было побегать, и много-много других привычных вещей.

Прыгающая Мышь принялась исследовать новую местность и вдруг услышала чье-то тяжелое дыхание. Она обернулась и увидела Большую Гору Шерсти с Черными Рогами — Великого Бизона. Зверь был так огромен, что Прыгающая Мышь поместилась на одном из его больших рогов. «Какой величественный зверь!» — подумала Прыгающая Мышь

«Привет тебе, сестрица, — сказал Бизон. — Спасибо, что пришла навестить меня».

«Привет, Большой Зверь, — сказала Прыгающая Мышь. — Почему ты лежишь здесь?»

«Я болен и умираю, — ответил Бизон. — Талисман поведал мне, что только глаз мыши исцелит меня. Но ведь ты знаешь, сестрица, что на свете нет существа с таким именем — „Мышь“».

Прыгающая Мышь была поражена. «Один мой глаз! — подумала она. — Один мой маленький глаз!» Она поспешила назад в гущу кустов. Но дыхание позади нее становилось все медленнее и тяжелее.

«Он умрет, — подумала Прыгающая Мышь, — если я не отдам ему мой глаз… А он так велик! Нет, нельзя позволить ему умереть!» Она снова вернулась туда, где лежал Бизон, и заговорила с ним. «Я и есть мышь, — произнесла она тихонько. — А ты, брат мой, Большой Зверь. Я не могу позволить тебе умереть. У меня есть два глаза, возьми один из них».

Едва только Мышь проговорила это, ее глаз перестал видеть, а Бизон исцелился Он вскочил на ноги, пошатнув весь мир Прыгающей Мыши.

«Благодарю тебя, сестра моя, — сказал Бизон. — Я знаю, ты ищешь Священные Горы. Ты подарила мне жизнь, чтобы я мог передавать свою силу и мощь людям. Я доведу тебя до подножия Священных Гор. Беги, я прикрою тебя своим телом, и не бойся орлов: они увидят только спину Бизона».

Маленькая Мышь побежала по прерии под прикрытием Бизона, но бежать с одним глазом было очень страшно. Ей казалось, что огромные копыта Бизона сотрясают весь мир. Наконец они добрались до места, и Бизон остановился.

Рассказ вождя был прерван одним из слушателей.

— Почему Мышь должна была отдать глаз, чтобы исцелить Бизона? — спросил Большого Щита один из юношей.

— Потому что такое существо, как Мышь, должно расстаться с привычным для нее пониманием мира, чтобы сделаться мудрее. Но никого нельзя заставить это сделать насильно. Бизон даже не знал, что мышь — это мышь. Она ведь могла просто спрятаться от него.

— А что случилось бы, если бы мышь позволила Бизону умереть?

— Что же, тогда всю жизнь ей пришлось бы чувствовать вокруг себя запах тления, сын мой. Поверь, многие проходят через то же, что эта мышь. Но одни привыкают жить рядом с этим запахом, другие предпочитают страдать от жажды, забившись в собственный дом под кустами дикой вишни; третьи вечно бегут по жизни, прикрываясь спиной большого Бизона. Ими движет страх. Страх перед огромными копытами Мудрости и когтями орлов — это страх перед неизвестностью.

— Что же дальше? — спросил учителя юноша.

— А дальше — вот что, — отвечал тот, обводя всех взглядом. — Прыгающая Мышь сразу же стала осматриваться вокруг. У подножия гор было все, что так любят мыши. Внезапно она наткнулась на Серого Волка, который сидел тихо и совсем неподвижно.

«Привет тебе, брат Волк», — сказала Прыгающая Мышь.

Волк насторожился, глаза его просияли. «Волк! Волк? Вот кто я? Конечно, я и есть Волк!» — но тут разум его снова затуманился, и Волк опять замер.

«Такой большой зверь, — подумала Прыгающая Мышь, — а у него совсем нет памяти!»

Она отошла в сторону и затихла, долго и чутко прислушиваясь к стуку собственного сердца… Потом вдруг решилась. Мышь сказала:

«Пожалуйста, брат Волк. выслушай меня. Я знаю, что может помочь тебе. Возьми мой глаз. Ты больше меня: я всего только мышь!»

Едва Прыгающая Мышь умолкла, как перестал видеть и второй ее глаз, а Волк тут же исцелился.

Слезы покатились по щекам Волка, но его маленькая сестрица уже не могла их видеть, потому что была слепа.

«Ты велика, моя маленькая сестра, — сказал Волк. — Но ты теперь слепа. Слушай! Я проводник в Священных Горах. Я отнесу тебя выше, к Великому Волшебному Озеру, полному Чудесной Силы. Это самое прекрасное озеро в мире. Все, что ни есть на земле, отражается в нем: разные народы, их дома и все существа равнин и небес».

«Пожалуйста, отнеси меня туда», — попросила Прыгающая Мышь.

Волк доставил ее к Волшебному Озеру. Там Прыгающая Мышь напилась озерной воды, а Волк рассказал ей, как красиво вокруг.

«Здесь я должен покинуть тебя, — сказал Волк. — Мне нужно указывать эту дорогу другим; но я всегда буду с тобой, до тех пор, пока ты будешь любить меня».

«Спасибо, брат мой», — ответила Прыгающая Мышь.

Оставшись совсем одна, она сидела на берегу, дрожа от страха, ведь здесь орел легко может найти ее. Она почувствовала его тень над головой, услышала орлиный крик и вся сжалась, ожидая нападения. Вдруг она ощутила сильный удар и сразу погрузилась в забытье.

Но вот Мышь пришла в себя. То, что она жива, было удивительно; но к ней вернулось и зрение. Правда, все вокруг казалось нечетким, но сами цвета были прекрасны.

«Я вижу! Вижу!» — повторяла Прыгающая Мышь снова и снова. Но вот какая-то темная масса приблизилась к Прыгающей Мыши.

«Привет тебе, сестра! — произнес голос. — Не хочешь ли получить немного Чудесной Силы?»

«Немного Чудесной Силы? — спросила Мышь. — Да! Да!»

«Тогда сожмись в комочек, — промолвил голос, — и подпрыгни как можно выше!»

Прыгающая Мышь так и сделала. Она сжалась сильно-сильно, а затем прыгнула. Ветер подхватил ее и поднял в воздух.

«Не бойся! — услышала Мышь. — Доверься ветру».

Прыгающая Мышь закрыла глаза и доверилась вегру; он поднимал ее все выше и выше. Когда Прыгающая Мышь вновь открыла глаза, все вдруг стало ясным, и чем выше она поднималась, тем яснее становилось все вокруг. И тут Прыгающая Мышь увидела в прекрасном Волшебном Озере, на листе кувшинки, своего старого друга, Лягушку.

«Теперь у тебя новое имя! — крикнула ей Лягушка. — Ты Орел!»

Вот и все, дети мои, — закончил вождь, — и пусть каждый из вас обретет Новое Имя!

У вождя индейцев дакотов был сын по имени Нип-Низаза. Но так обращались к нему только в дни больших празднеств, а обычно звали его просто — Нип.

Индейцы племени дакотов исстари охотились на бизонов. Целые стада бизонов бродили в те времена по прериям, и думали индейцы, что так будет всегда. Но вот пришел день, когда охотники, взойдя на высокий холм, не увидели ни одного бизона. Куда они ушли, никто не знал.

Печальными стали лица охотников. Нет бизонов — нет жизни. Ведь из шкур их делали одежду, из бизоньей кости вырезали наконечники для метких стрел, а мясо, сочное мясо служило пищей во все времена года.

Тогда к вождю подошел Нип и сказал:

— Отец, позволь мне пойти искать бизонов.

— Но их не нашли даже старые охотники, — ответил отец.

— Я могу оказаться счастливее, — возразил Нип.

Вождь был горд, что в его сыне так рано пробудилось мужество. Он согласился. Мать дала Нипу старинный амулет, мальчик перебросил через плечо лук, колчан, полный стрел, прицепил к поясу охотничий нож.

— Будь осторожен, сынок, — шепнула мать на прощание и скрылась в вигваме, чтобы никто не видел ее слез. Так Нип покинул становище.

Много раз всходило солнце и смотрело с высоты на маленького охотника. Нип все шел и шел, не ведая страха, по огромной равнине. Ночами он спал прямо на земле, и звезды дивились его смелости.

Равнина кончилась, и Нип вошел в густой лес. Здесь на поляне увидел он одинокую хижину. Около нее сидел старый индеец и пристально смотрел в чашу с водой.

Когда Нип приблизился, индеец, не взглянув на него, сказал:

— Здравствуй, Нип-Низаза.

— Как ты узнал меня? — удивился Нип.

— Увидел тебя в воде, ну, а имя твое написано у тебя на лбу!

Нип удивился еще больше. Он понял, что попал к волшебнику.

— Ты прав, я волшебник, — сказал старик, отгадавший мысли Нипа. — Меня зовут Нэпи. Ты ведь ищешь бизонов.

— Так скажи скорей: где они? — нетерпеливо воскликнул Нип.

— Не спеши, — отвечал Нэпи, — я помогу тебе. Но это не так-то просто. Войди в мой вигвам, поешь, отдохни, тогда я кое-что расскажу тебе.

Волшебник угостил мальчика удивительными яствами — таких Нип еще никогда не пробовал. Он отведал всего понемногу, как учила его мать, и поблагодарил старика.

— Вот теперь слушай, — сказал наконец Нэпи. — Недалеко отсюда живет могучий великан. Это он однажды ночью угнал из прерий всех бизонов. Победить его трудно, ничто его не берет — ни стрела, ни копье, ни нож. Но он глуп, как все злые великаны, и мы его одолеем!

— Я исполню все, что ты прикажешь, — сказал Нип. — Ведь дакоты голодают.

— Ты храбрый мальчик, — отозвался волшебник. — Теперь встань и не шевелись.

Нип выпрямился. Колдун обрызгал его водой. Мальчик тотчас почувствовал, что ноги его срастаются, руки прирастают к бокам и деревенеют и все тело становится тонким и твердым, как на морозе.

Так Нэпи превратил Нипа в палку. Однако Нип по-прежнему мог видеть, слышать и даже… говорить!

Сам Нэпи обернулся щенком, схватил палку в зубы и побежал в лес.

Тропинка становилась все шире и вскоре вывела к светлой поляне. Здесь у самой высокой ели стоял огромный вигвам.

Как раз в этот миг из него вышла великанша с сыном.

— Смотри, собачка! — воскликнул мальчик. — Давай возьмем ее!

— Ладно, — ответила мать. — У собаки хорошая шерсть, я себе сделаю из нее теплую шапку. А вот хорошая палка. — Великанша ткнула ногой Нипа. — Будет чем коренья из земли выкапывать.

— Это еще что? — рассердился великан, заметив щенка. — Не нравится мне этот пес. Он принесет нам горе! Вышвырни его отсюда!

— Мне нужна его шкура на шапку, — сказала великанша. Великан недовольно проворчал что-то и отвернулся. Хоть и был он великаном, но жене перечить не смел.

После ужина великанша разложила на земле огромные одеяла, и вся семья легла спать. Когда стены задрожали от великаньего храпа, щенок превратился в Нэпи, вернул палке облик Нипа, и оба, усевшись у котла, поели бизоньего мяса. Наутро же щенок как ни в чем не бывало помахивал хвостом, а палка валялась у входа в вигвам.

С рассветом великан проснулся, обглодал бизонью ногу и ушел по своим великаньим делам. Жена его, прихватив палку, отправилась в лес искать ягоды и выкапывать коренья, а сын свистнул щенку и увязался за ней следом.

В лесу мать с сыном принялись собирать чернику. Тогда щенок схватил палку и прокрался в чащу леса. Там щенок превратился в старика волшебника, а палка — в Нипа.

— Бежим, я знаю, где бизоны, — шепнул Нэпи и направился к красным скалам, что возвышались невдалеке.

Там в пещере Нип увидел бизонов: их было больше, чем звезд на небе.

— Ого-го! — крикнул Нэпи и погнал бизонов в глубь пещеры. Они бежали долго — казалось, пещере не будет конца. И вот вдали забрезжил свет: у пещеры был еще один выход. Потом Нэпи и Нип гнали стадо через равнину.

— Как жаль, что нет со мной волшебной чаши! — горевал колдун. — Я посмотрел бы, что делает великан.

А великан к вечеру отправился в пещеру, чтобы, как всегда, выбрать бизона себе на ужин. Но в пещере остались только бизоньи следы.

— Где щенок?! — заревел великан, ворвавшись в свой вигвам.

Щенка нигде не было, палка тоже исчезла.

Великан бросился в погоню. Перешагивая с одного холма на другой, перепрыгивая через озера, он мчался быстрее ветра и вскоре заметил вдали на равнине стадо.

Но Нэпи все время оглядывался, чтобы вовремя увидеть великана, и, когда из-за леса вдруг вынырнула огромная голова, он велел Нипу спрятаться под брюхом самого большого бизона, сам же нырнул под брюхо старого вожака и повис, уцепившись за длинную шерсть.

Великан подбежал к стаду. Однако Нип и Нэпи принялись колоть бизонов острыми палками. Разъяренные животные ринулись на великана и сшибли его с ног.

Так Нип и Нэпи добрались до становища.

Большой праздник устроило племя дакотов в честь их возвращения. Когда же веселье улеглось, Нэпи сказал:

— Великан еще придет. Нужно быть настороже.

А великан, оправившись от ран, побежал к старой колдунье и через несколько дней, когда индейцы погнали бизонов в загон, огромной серой птицей опустился на дерево, стоявшее поблизости. На эту птицу страшно было смотреть. Испуганные бизоны бросились из загона, ломая изгородь и валя наземь охотников. Стрелы, пущенные в птицу, ломались о ее серые перья. Копья тоже не причиняли ей никакого вреда.

Тогда Нэпи спустился к реке, обернулся выдрой и лег на берегу. Птица, распугав бизонов, полетела над рекой, и на глаза ей попался маленький зверек. Только нацелилась она ударить выдру клювом, как та вдруг схватила ее за крыло.

— Пусти! — закричала птица страшным голосом.

Однако Нэпи уже волок ее к вигваму вождя. Здесь, опутав ей ноги толстым ремнем, Нэпи повесил птицу над костром. Вдруг птица тихо проговорила:

— Что же будет с моей женой и сыном?

И сказал тогда Нэпи:

— Я отпущу тебя, если ты дашь клятву не угонять бизонов, не отнимать у людей пищу. А чтобы слово твое было твердым, ты отдашь мне своего сына. Мальчик будет жить вместе с Нипом среди дакотов.

Серая птица вылетела из вигвама — крылья ее больше не шумели: они обуглились и съежились от огня.

Потом Нэпи попрощался со всеми и отправился в свою хижину. Там он снова поставил на колени волшебную чашу с водой, чтобы видеть все, что творится на свете.

В незапамятные времена, когда мир был еще не таким, как сейчас, родился на свет мальчик. Назвали его Вихио.

Едва солнце зашло в третий раз после рождения Вихио, отец по обычаям племени пришел с ним в вигвам колдуна — показать сына. Старик долго смотрел на ребенка, а затем промолвил:

— Храбрым воином станет твой мальчик, и еще будет он любить шутку и веселую песню.

Быстро рос Вихио. Рано научился он понимать крики птиц и зверей, распутывать паутину следов.

От рыжей белки узнал Вихио, что далеко-далеко в северных лесах живет большой медведь. Он никого не пускает в свои леса, а если кто забредет, назад вряд ли вернется.

Подождал Вихио, справил свой Праздник Первой Стрелы, а на другой день простился с родным селением, взял лук, подвязал лыжи и двинулся на север.

Много дней пробирался он по заснеженным чащам, наконец вышел к большой реке. У берега заметил он полынью, а вокруг следы больших медвежьих лап. «Так вот где ты бродишь! — подумал Вихио. — Ну берегись!» Присел он у полыньи и стал удить рыбу.

Скоро из лесу донесся громкий треск, и на лед вышел медведь, такой большой и страшный, что Вихио сразу понял, почему из этих мест никто домой не возвращается…

— Кто тут ловит мою рыбу?! — громко прокатилось по реке.

Вихио обернулся и спокойно сказал:

— Здравствуй, Медведь- владыка-лесов! Меня послала сюда рыжая белка. Говорила она, будто ты прямо лапами рыбу таскаешь из ледяной воды. А ты посмотри, как я это делаю. Может, и тебе понравится.

Медведь покосился на маленького человечка, подошел ближе.

Вихио закинул лесу, и вскоре возле него на снегу билось несколько рыб.

— Ловко! — довольно прорычал медведь. — Только крючка вот у меня нету!

— Но у тебя есть хвост! — быстро ответил Вихио. — Сунь его в воду, а как рыбка клюнет, так и тащи.

Медведь сел на лед, опустил в полынью свой коротенький хвост и стал ждать. Но когда захотел он подняться, чтоб посмотреть, много ли рыбы попалось, то почувствовал, что кто-то его крепко держит.

— Эй, человечек! — взревел медведь. — Погляди, кто это там схватил меня?

— Разве ты не узнал? Это ведь мороз! — смеясь, ответил Вихио. — Он посильнее тебя. Прощай!

Вихио встал на лыжи. Напевая песенку о Медведе-который-примерз-ко-льду, он побежал прочь.

Долго шел Вихио. Наступила весна, а он все не встречал людей. Охотники не бродили по лесам, а индейские селения, через которые он проходил, были пусты.

Однажды навстречу Вихио выскочил кролик.

— Меньшой брат, куда делись люди? — спросил Вихио.

Пугливо озираясь, кролик сказал:

— Пока тебя не было, тут прилетела сова. Она таскает детей прямо из вигвамов! Оттого все покинули эти места.

— Откуда она взялась? — спросил Вихио, но ни кролик, ни другие звери — даже сорока — не знали, где гнездо совы.

Тогда Вихио разыскал в селении детскую шапку, с трудом натянул ее себе на голову и прилег возле пустого вигвама. Ночью услыхал он хлопанье огромных крыльев. Совсем рядом раздалось протяжное «у-у-ух», и в тот же миг цепкие когти схватили Вихио и оторвали от земли.

— Никому не уйти от меня! — глухо прокричала сова и понеслась в темноту.

Она подлетела к большому дереву и швырнула Вихио в дупло. Вихио стукнулся о дно дупла, огляделся, потом вытащил из кожаного мешочка, который всегда висел у него на поясе, комок смолы.

— Эй, что это у тебя? — окликнула его сова, сверкнув желтыми глазами.

— На, попробуй, — ответил Вихио.

Сова тут же схватила круглый комок, и клюв у нее склеился. Смола-то липкая, ни проглотить, ни выплюнуть!

Сова билась, вертела головой, а Вихио выбрался из дупла, и спрыгнул на траву, и, сочиняя на ходу песенку о Злой-сове-у-которой-склеен-клюв, пошел разыскивать людей.

Он хотел сказать им, что и они сами и дети их отныне могут жить спокойно.

Однажды летним вечером две сестры-индианки из племени черноногих прилегли в прохладной траве рядом со своей хижиной и уснули.

На рассвете старшая из них, Нитаки, открыла глаза; на чистом небосклоне она увидала яркую утреннюю звезду — Утикаро. Девушка долго смотрела на нее, а когда проснулась младшая сестра, сказала задумчиво:

— Взгляни, будто мудрым оком смотрит на нас Утикаро. Если б на тропе своей жизни я встретила юношу с такими глазами, я бы полюбила его.

Миновало лето. Птицы, пропев все свои песни, потянулись в теплые края. Трава, к которой пришла старость, никла и увядала.

Однажды среди леса Нитаки повстречала незнакомого охотника. В волосах его горело золотое перо, от гордого молодого лица трудно было отвести взгляд.

Нитаки свернула с тропы, чтобы пройти мимо, но он преградил ей путь.

— Ты не смеешь меня задерживать, чужестранец, — сказала Нитаки.

— Разве ты не узнала меня? — воскликнул тот. — Ведь я Утикаро, дух Утренней Звезды. Я увидел тебя еще тем ранним утром и сразу полюбил. До моего слуха донеслось, что ты говорила про меня сестре. И вот я пришел за тобой. Если хочешь, мы поднимемся к моему отцу в Страну Вечной Юности, где все счастливы, где не знают ни старости, ни смерти.

Нитаки улыбнулась:

— Я пойду за тобой, но позволь мне прежде попрощаться с родными.

— Нам надо уходить сразу, — возразил Утикаро. — Путь далек. — Он воткнул в волосы Нитаки свое перо и приказал: — Закрой глаза!

Нитаки почувствовала, что она, как птица, поднялась в воздух и летит куда-то.

Когда наконец Утикаро разрешил ей открыть глаза, она была уже в совсем незнакомой стране. Вокруг росли деревья и травы, каких Нитаки никогда не видела. Неподалеку стоял большой вигвам, крытый золотистыми шкурами.

— Мы в Небесной стране, — сказал Утикаро, подводя девушку к жилищу. — Здесь живут мои отец и мать, духи Солнца и Луны.

Солнце еще не возвратилось со своей дневной охоты — в вигваме была только Луна. Она ласково встретила Нитаки. С тех пор девушка жила счастливо.

Невдалеке от вигвама Солнца Нитаки нашла куст, на котором росли какие-то крупные ягоды.

— Что это за ягоды? — спросила девушка.

— Оглянись кругом, дочь моя, — отвечала Луна. — Здесь много других сладких ягод. Эти же никогда не трогай. Запомни: никогда!

Шло время, и у Нитаки родился мальчик. Ему дали имя Сын Утренней Звезды. Нитаки очень любила его.

Но вот однажды, когда Луна и Солнце уплыли в небо на своих волшебных пирогах, Нитаки бродила по лесу, держа на руках сына. Вдруг она увидала, что ее мальчик потянулся к кусту, покрытому красными ягодами. «Да ведь это те самые, о которых говорила мне Луна!» — вспомнила Нитаки. Тут Сын Утренней Звезды ухватил одну ягоду. «Матушка Луна не будет на меня сердиться, если я сорву ягодку для своего маленького мальчика», — подумала женщина. Она выбрала самую красную, осторожно прикоснулась к ней. Но, сколько ни старалась Нитаки, ей никак не удавалось сорвать странную ягоду. Тогда она посадила Сына Утренней Звезды на траву, ухватилась за ветки обеими руками, потянула что было сил — и выдернула куст вместе с корнями!

Нитаки очень испугалась. Она огляделась, но увидела, что все вокруг осталось по-прежнему. Так же зеленела трава, шумели деревья и щебетали птицы. На том месте, где рос куст, женщина заметила небольшую ямку. Нагнувшись над нею, она увидела, что это не ямка, а дырочка, через которую далеко внизу виднеется Земля с ее лесами, реками и селениями индейцев. Вспомнила тогда Нитаки всех, кого оставила на родине, и горько заплакала.

Вечером, увидав печальное лицо жены, Утикаро догадался обо всем:

— Ты нарушила запрет Луны?

Нитаки не смела поднять глаз. Тогда заговорила Луна:

— Мое предсказание сбылось. Ты нарушила мой запрет, и вот горе пришло в наше жилище.

— Нитаки должна вернуться к людям, — сказало мудрое Солнце. — Теперь она не будет счастлива с нами. Не плачь, женщина! Мы поможем тебе. Большой Паук, который ткет облака, опустит тебя с сыном на землю.

Луна и Утикаро отвели Нитаки к вигваму Большого Паука. Добрый Паук оплел своей паутиной и ее и Сына Утренней Звезды и сказал:

— Не бойся, я опущу тебя в твою долину, и ты сразу найдешь знакомых людей.

В тот же вечер индейцы племени черноногих увидали: рядом с их селением упала большая звезда. И на том месте, где она коснулась Земли, появилась женщина с маленьким мальчиком на руках.

Вот как вернулась на Землю Нитаки.

Эту легенду рассказывают индейцы Луизианы. Скорее всего, индейцы племени чокто, а может быть, и читмачи, которые вели нескончаемую борьбу с французами в перерывах между плетением разноцветных корзин и чеканкой медных украшений. А может, и какое другое племя, а то и все остальные индейцы тоже.

Однажды у реки в поле работала индианка. Рядом посреди голубых и лиловых цветов играли двое ее детей. У них были лук и стрелы.

Вдруг налетел сильный холодный ветер. Потом полил дождь, настоящий ливень. Он сразу залил все вокруг. И вода в реке тоже поднялась высоко-высоко. Она была очень холодная.

Мать схватила за руки детей и побежала с ними к хижине из пальмовых листьев. Но она не могла убежать от быстрого ветра и воды, которая была повсюду и быстро поднималась. Все выше и выше. И мешала бежать.

Индианка, взяв младшего ребенка на руки, влезла с ним на могучий дуб. Старший карабкался за нею следом. Наконец она поднялась так высоко, что вода уже не доставала до них.

Ветер все завывал, и вода прибывала. Но дождь внезапно кончился, однако холодный ветер продолжал шуметь среди деревьев, раскачивая и то дерево, на котором укрылись трое беглецов. Они сильно замерзли, и дети заплакали.

— Мама, мне холодно, у меня ноги замерзли, — плакал младший.

— Мама, у меня замерзли руки, я не могу больше держаться за ветки, — жаловался старший.

Из-за черных рваных туч выглянула Луна. Ее яркий, резкий свет разливался вокруг.

— Мама, нам холодно, — плакали дети.

Матери тоже было очень холодно.

— Светлая Луна, — взмолилась мать. — Мои дети замерзли. Они могут умереть, а мне нечем согреть их. Прошу тебя, не дай им умереть от холода. Сжалься над ними, они еще такие маленькие. И сжалься надо мной, чтобы я могла остаться возле них. Помоги нам!

И пока индианка говорила с Луной, черно-серые облака заволокли небо.

Луна поговорила с облаками и ветром. И они послушались её. Потом она опять засветила в вышине, и мать с детьми заснули. А Луна принялась за дело. Всю ночь она ткала, ткала, ткала.

Настало утро. Небо очистилось, потеплело. Индианка и дети проснулись. Им было тепло. Они глянули на ветви деревьев и — о чудо! Такого они никогда еще не видели. Все деревья, и ветки, и они сами оказались укутанными пушистым серо-зеленым покрывалом. Не из ткани, а из травы. Это Луна выткала его. Индианка не могла оторвать от него глаз, и дети тоже.

— Мама! — воскликнул старший. — Все вокруг укутано покрывалом. Поэтому нам и тепло! Значит, Луна услышала твою просьбу? Она разорвала облака и соткала из них покрывало. Она повесила его на деревья и согрела нас.

— Да, сын, Луна помогла нам. Небо очистилось, а все облака, словно мох, прижались к деревьям.

Они спустились с дуба и пошли домой.

С тех пор на всех деревьях в штате Луизиана появился серый мох, а оттуда он перешел и в другие штаты. Этот мох индейцы называют Небесным Покрывалом.

По свету кочует множество легенд о том, почему Алабаму назвали Алабамой. Вам мы расскажем ту, которая нам больше понравилась.

Было это давно. Одно индейское племя, в котором было много мужчин, женщин и детей, совершало свой долгий путь из Мексики. Они шли одну луну за другой и очень устали идти. По дороге они охотились в лесах, ловили в реках рыбу, пересекали бескрайние равнины.

Шли они медленно, потому что ослабели от голода и сомнений, будет ли когда-нибудь конец их пути.

Наконец они пришли в страну, где было много свежей травы и прозрачной воды. Более прекрасного места они не встречали на своем пути, хотя шли долго-долго, из самой Мексики. Какие цветы и травы! Деревья все увешаны сочными плодами, реки полны рыбы, в лесах много дичи. Здесь они решили отдохнуть.

Вождь племени сказал:

— Может быть, мы наконец пришли на нашу землю? Может быть, это конец пути? Я должен спросить совета у Великого Духа.

Принесли длинный деревянный шест, привязали к его концу кожаный мешок со всеми драгоценными талисманами и амулетами и воткнули шест в землю. Шест стоял прямо-прямо, словно путь падучей звезды. И видно его было отовсюду, этот белый мешок с талисманами на фоне темного неба.

— Пусть наш шест простоит всю ночь, — сказал вождь. — И пусть наши талисманы и амулеты ведут беседу с Великим Духом. Может быть, он нам даст совет? Если он считает, что мы должны остаться здесь навсегда, наш шест не дрогнет и не склонится. А если он склонится на восток, значит, Великий Дух велит нам идти на восток. Если шест склонится на запад или на север, мы пойдем, куда велит он.

Все легли спать. Ночь была тиха и безветренна, и, когда над деревьями взошло солнце, зажурчали ручьи и запели птицы, все собрались вокруг шеста, чтобы узнать, куда Великий Дух велит им идти.

Шест стоял прямо, словно стрела на натянутой тетиве лука.

— Алабама! — воскликнул вождь, что по-индейски означает: «Мы-остаемся-здесь!»

— Алабама! — закричали все.

Там они и остались и назвали это место «Алабама» — «Мы-остаемся-здесь». С тех пор эту землю и называют Алабамой.

Сейчас этот остров называется Галвестон, и живут там белые люди-техасцы, а когда-то в прохладе его лесов, озаренных волнами солнечного света, охотились индейцы племени каранкава. Они удили рыбу в зыбучих водах, омывающих узкую полоску земли, полной природных богатств, и были счастливы. Откуда же они пришли — индейцы каранкава? Могущественный золотой бог Солнца и среброликая чаровница Луна, вечно блуждающие над морем и землей, были когда-то мужем и женой. У них родился сын, первое индейское дитя.

— Надо сделать ему люльку, — сказала мать-Луна.

Она выбрала две гигантские устричные раковины, жемчужно-серые и сверкающие, как ее серебряный лик в летнюю ночь, и положила их на белые облака.

— Вот и люлька, — сказала она. — Облака, плывущие высоко над водой, станут баюкать его, и он будет крепко спать.

Так всё и случилось. Пушистые белые облака, проплывавшие над сверкающей бухтой, качали и убаюкивали младенца.

Но однажды бог Солнца и богиня Луны повздорили из-за пустяка. Слово за слово — и разразился безобразный скандал. И в самый разгар ссоры блестящая жемчужно-серая колыбель полетела с белых облаков вниз. Створка устричной раковины — раз! — и захлопнулась, чтобы уберечь колыбель и младенца от удара о воду.

Устричная колыбель падала все ниже и ниже, пока не коснулась морской пены Мексиканского залива. Волны были рады принять к себе дитя. Они осторожно вздымались и опускались, совсем как белые облака, и ребенок спал, покачиваясь в такт поющим волнам.

Однако на небе теперь царила печаль. Бог Солнца и богиня Луна хватились своего сына. В великом безмолвии Вселенной отец погрузился в грустные размышления. Мать рыдала, проливая ручьи слез. Ее слезы напоили землю обильным дождем, который пробудил к жизни корни растений, спавшие в глубине.

С тех пор и повелся сезон дождей над всей прибрежной полосой Мексиканского залива.

— Нашему сыну, наверное, одиноко среди бескрайних вод! — сетовала мать. — Он там совсем один, хуже, чем птица, парящая над миром.

— Надо послать ему подругу по играм, — сказал отец.

И отец с матерью послали своему сыну маленькую девочку, прекрасную, как морская лилия. Она опустилась на воды залива в колыбели из блестящих серо-жемчужных устричных раковин. Серебристо-зеленые волны подхватили ее и понесли обе раковины рядом.

Дети вместе играли с рыбами морских глубин и с птицами, касавшимися крылом играющих волн.

Так они выросли, полюбили друг друга и, когда пришло время, поженились. У них родилось много детей, и все они жили на узкой полосе зеленого острова, омываемого вечно поющими волнами Мексиканского залива.

Это и было индейское племя каранкава, первой колыбелью которого была блестящая жемчужно-серая устричная раковина.

Далекое небо, что с незапамятных времен проливало слезы сострадания над моим народом и казалось нам постоянным и вечным, может измениться. Сегодня оно ясно. Завтра, быть может, оно скроется в тучах. Мои же слова как звезды, что всегда неизменны. Народ белых многочислен. Он как трава, что покрывает широкие прерии. Мой народ мал. Он похож на разбросанные бурей по равнине стволы деревьев. Было время, когда народ наш покрывал землю так же, как волны морские, движимые ветром скрывают окрашенное раковинами дно, но слишком давно уже время это минуло вместе с величием племен, которое стало теперь лишь мучительным воспоминанием.

Каждая пядь этой земли священна для людей моего народа. Склон каждого холма, каждая долина, равнина и роща освящены печальным или счастливым событием дней давно минувших. Самая пыль, по которой вы теперь ступаете, приятнее их ногам, чем вашим, потому что она пропитана кровью предков, и наши чуткие ноги отзывчивы к этому родственному прикосновению. Даже малые дети, лишь краткий миг наслаждавшиеся здесь жизнью не могут не полюбить места этих сумрачных уединений и приветствуют по вечерам призрачные возвращения духов.

И потому когда исчезнет последний Краснокожий, а память о моем племени превратится в миф среди Белых Людей, эти берега будут наполнять невидимые призраки моего народа и когда дети ваших детей будут думать что они одни в поле, торговой лавке, в магазине, на дороге или в молчании лесных чащ, они не будут одни. По ночам, когда улицы ваших городов и сел безмолвны и пустынны на вид, на них будут толпиться возвратившиеся хозяева, что некогда населяли и до сих пор любят эту прекрасную землю. Белый Человек никогда не будет одинок.

Пусть он будет справедлив и добр к моему народу, ибо мертвые не бессильны. Мертвые, сказал я? Смерти нет, есть только смена миров.

— Кто знает, откуда он прилетел? — сказал старый и мудрый Нангелих. — Знаем только, что был тот Ворон старый, много повидал и многое знал. И вот однажды гулял он по берегу, там, у Сан-Мишеля, что на острове Нельсон, и увидел у мыса плавучий островок. Видно, приглянулся он ему Взвалил он этот кусок земли на плечи, отнес в сторонку, а чтоб не унесло, привязал к шесту веревкой из корней.

На следующий день пришел и сам на себя удивился.

— Зачем мне эта прокисшая лепешка? — перерезал веревку, оттолкнул остров от берега и ушел.

Остров долго носило по морю, он был слишком мал, чтобы устоять под ветром, да еще, наверное, нравилось ему бродяжить по свету, но только однажды повстречался ему другой странник, побольше, и решили они передохнуть вместе.

Увидел их Ворон — с острова Нельсон новая земля вся как на ладони видна — и сказал:

— Будете вы островом Нунивак, — и полетел туда.

Новый остров был просторен и уже не напоминал прокисшую лепешку, только был слишком плоский.

— Что за остров без горы, — сказал Ворон и притащил гору на Нунивак. Но когда он опускал гору на остров, та упала на бок, а Ворон подумал: «Ничего, и так сойдет». — И не стал поднимать гору.

Так до сих пор и лежит гора на Нуниваке на боку, и виднеются на ней две полосы вечных снегов, там, где проходили ремни, которыми Ворон привязывал гору к плечам, чтоб не упала.

Отдохнув, Ворон опять оглядел остров.

— Чего-то все-таки не хватает.

Но тут подул южный ветер и нанес на южную сторону горы землю, а с севера сдул в море камни, и там появились бухты и мысы.

— Совсем другое дело! — обрадовался Ворон и пригласил в гости Великую Норку.

— Этот остров я назвал Нунивак. Если хочешь, живи здесь.

— Мне очень здесь нравится, и я с удовольствием приму твое приглашение. А моим подарком будет гора на южной стороне. И чтобы всем здесь жилось хорошо, пусть будет так: каждый, кто взойдет на мою гору и спустится с нее, станет снова молодым.

От Великой Норки появились на острове маленькие норки, на которых мы теперь охотимся.

Потом Ворон построил большой дом и поселился в нем со знакомым Моржом. Морж все время проводил в море и ловил рыбу для всех гостей Ворона.

Однажды, когда Ворон прилетел на материк, его увидела любопытная большая Мышь и стала просить:

— Возьми меня с собой на свой остров, все говорят о нем, а я даже не видела его никогда.

Ворон перенес Мышь на остров, и та побежала на гору, чтобы все рассмотреть и рассказать подружкам. Она так долго лежала на горе, чтобы ничего не упустить и все запомнить, что там и сегодня видна на вершине вмятина от ее тела и хвоста.

Как-то раз Ворон решил дать поручение маленьким птичкам — овсянкам.

— Я приказываю вам, — сказал он, — гнать на мой остров всю рыбу и всех зверей, кого только встретите. За это я буду вас охранять: на Нуниваке вы сможете жить без опаски.

Птички послушались, и вскоре Нунивак стал самым богатым островом в море, столько тут появилось рыбы и всякого зверья.

Не слыхали? — спросил старый эскимос Алаликах. — Замечательное было дерево. Выросло оно на берегу Юкона и было выше всех, так что всякий прохожий обязательно останавливался, чтобы взглянуть на него. «Вот так великан!»

А дерево горделиво махало в ответ могучими ветвями.

Однажды весной, когда снег начал таять и льдины бились о берег, деревья вокруг великана стали падать в поток. Он сам был крепче других и цепко держался корнями за почву, да пожалел молодую подружку: пошатнулась она под ударом льдины.

Великан рванулся ей помочь, корни его лопнули, и он оказался в воде.

Река обрадовалась такой добыче и понесла дерево бережно, по краю, чтобы оно побольше смогло увидать в пути.

«Как велик мир!» — думал великан, встречая селения на берегу и каяки на воде, узнавая в ступенях, спускавшихся к потоку, своих прежних друзей.

Как-то утром река показала скалистый берег. Наверное, та тихая бухта была любимицей солнца, потому что иначе не понять, почему она была так прекрасна. Дерево никогда еще не видело такой прозрачной золотой воды и таких веселых любопытных рыбок на дне, и ему захотелось здесь задержаться. Великан попросил:

— Расскажите, кто здесь живет?

— Ты сам все узнаешь, если захочешь, — сказали рыбки.

Вскоре к реке подошел человек, и дерево почувствовало тепло и доброту его рук, которые до сих пор дарило ему только солнце, и ему стало хорошо, как летом.

— Какой великан, — сказал человек. — Из тебя выйдет отличный каяк.

Он взвалил дерево на плечо и отнес в селение, и все, кто встречался им на пути, удивлялись, что бывают такие великаны.

Человек сделал из дерева доски, из досок построил раму для каяка и обтянул ее кожей. Следующей весной каяк опустили на воду, и хозяин отправился в нем на охоту.

— Никогда еще не было такой удачной охоты, — сказал хозяин, когда они вернулись. — Каяк сам плывет в сторону тюленей! А какой он легкий и быстрый!

Летом заботливый хозяин дал каяку отдохнуть, а осенью они опять вышли на охоту, и каяк очень старался помочь своему хозяину. Потом пришла зима, а с ней и праздник подарков, когда все люди селения собираются вместе и дарят друг другу красивые вещи.

Когда к каяку подошел незнакомый человек, тот сразу заподозрил неладное. Незнакомец положил на доски каяка руки и сказал:

— Теперь ты будешь работать на меня.

— Нет, — крикнул каяк, — у меня другой хозяин!

Но человек не услышал его крика. Тогда каяк подождал, пока тот уйдет, потом стал качаться на волнах так, чтобы веревка, державшая его в бухте, перетерлась о камень, и, как только почувствовал себя свободным, поплыл прочь. Говорят, что река вынесла его в море, и он бродит по водам до сих пор. Не встречали? Мне не довелось, но, говорят, он многим помог, кто в море в шторм попадал. Но насовсем ни с кем остаться не захотел.

Жил-был охотник. Была у него жена и двое маленьких сыновей. Вместе с ними жила мать жены — теща, женщина злая и сварливая. Ночью стоило только охотнику заснуть, как теща наговаривала на него жене, что и охотник он плохой и что среди эскимосов их племени он самый глупый и бестолковый.

Хотя жена и старалась не прислушиваться к злым словам старухи, жизни в их доме не было.

И вот однажды несчастный охотник решил уйти из дома в тундру. Прежде чем уйти, он привел в порядок сети, капканы, гарпуны, луки и стрелы, лодку — все, что может пригодиться его сыновьям, когда они подрастут и смогут охотиться. На прощание он взял со своих друзей обещание, что они воспитают его сыновей по обычаям их племени. А когда со всем было покончено, охотник сказал жене, что навсегда уходит в тундру. Жена расплакалась, но сколько она ни плакала, решения своего он не изменил. На прощание он обнял жену, поцеловал ее и детей и ушел.

Далеко ушел он от родного селения, и, когда оказался один среди снежной тундры, мрачные мысли стали приходить ему в голову.

«Как ужасна судьба человека, живущего на земле…» — думал он, бесцельно шагая по северной пустыне.

Вдруг он заметил стаю гаг. Птицы лакомились ягодами и зернами, при этом они так весело кричали и щебетали, что казались довольными своей жизнью.

«Вот бы мне стать гагой! — грустно подумал эскимос. — Наверно, я был бы счастлив!»

Долго он смотрел на птиц. И чем дольше смотрел на них, тем сильнее ему хотелось стать гагой. А когда они вспорхнули и словно белое облако взлетели в небо, он бросился за ними, боясь потерять их из виду. Он надеялся, что, когда он подойдет к ним поближе, они его пожалеют, примут его и он станет такой же птицей, как и они, и полетит вместе с ними на край света. Но всякий раз, когда он приближался к стае, птицы расправляли крылья и улетали.

Наступил вечер, птицы пролетели над холмом и исчезли.

Охотник шел-шел и вдруг увидел маленькое селение, прилепившееся к склону холма, на который он взобрался. Уставший и голодный, он решил здесь переночевать и направился прямо к общему дому — казги. В доме было много мужчин и женщин. Как только охотник вошел в дом, ему навстречу встал высокий мужчина, по виду вождь селения, и сказал:

— Зачем ты, чужестранец, весь день преследовал нас?

Тогда охотник догадался, что находится среди гаг, превратившихся в людей.

— О! — ответил он. — У меня одно-единственное желание — я хочу стать такой же птицей, как вы.

— Какое странное желание! — удивился вождь. — Жизнь гаг не так уж прекрасна. Конечно, наши перья греют нас, в тундре полно еды, но мы всегда в постоянной тревоге. Со всех сторон нас окружают опасности. На нас нападают хищные птицы, за нами охотится человек. Не стоит превращаться тебе в гагу…

Охотник и вправду не подумал о всех опасностях, о которых сказал ему вождь селения.

Люди накормили и напоили его. А когда настало время ложиться спать, они дали ему для подстилки шкуру белого оленя и шкуру бурого оленя, чтобы укрыться. Охотник сразу уснул и спал до утра, пока его не разбудили первые лучи солнца.

Селение и все его жители исчезли.

Он стал искать шкуру бурого оленя, но на ее месте нашел лишь перо коричневой гаги. Тогда он стал искать шкуру белого оленя, но вместо нее нашел перо белой гаги. Охотник понял, что его постелью были перья птиц, которые согревали его всю ночь.

Встал охотник и опять побрел по тундре. Встретил он зайцев, резвившихся у березы. Он долго смотрел, как они щипали свежую траву, пробивающуюся сквозь снег у корней деревьев.

«Вот бы мне стать зайцем! — подумал эскимос. — Пойду-ка я за ними! Может, они пожалеют меня, примут к себе, и стану я таким же веселым зайцем…»

Подошел он к ним, и как только зайцы заметили его, их как ветром сдуло. Он шел за ними, пока у него хватило сил. Стоило только ему приблизиться к зайцам, как они сразу убегали от него.

Между тем два зайца отстали от остальных. Они кувыркались и прыгали перед охотником, как бы поддразнивая его. Стало смеркаться, зайцы добежали до холма и исчезли. Охотник поднялся на вершину холма и увидел перед собой глубокую лощину, а в середине виднелось одинокое иглу.[2] Он подошел к нему, открыл дверь и увидел двух стариков, которые собирались ложиться спать. Добрые люди гостеприимно приняли его, накормили, а когда он заканчивал ужин, старики спросили его:

— Ты зачем весь день шел за нами?

Охотник рассказал им о своих несчастьях и под конец сознался, что завидует беззаботной жизни зайцев и что хочет стать зайцем.

— Ты ошибаешься, — сказал один старик. — Даже если ты станешь зайцем, счастливым ты не будешь! У нас бывают трудные дни. Хищные птицы с неба следят за нами, кидаются на нас, хватают нас своими когтями и уносят в свои гнезда… а там съедают… Лисы и волки постоянно угрожают нам. Норки, даже хорьки крадут наших детей. Нет, нет, и не думай стать зайцем!

Слова доброго старика убедили охотника, и он вскоре заснул в мягком спальном мешке, который ему дали старики.

Ранним утром его разбудили первые лучи солнца. Он открыл глаза и увидал, что старики исчезли, исчез и спальный мешок, а сам он лежит на голой доске.

Опять побрел он по тундре и вскоре заметил стадо оленей-карибу, которые мирно щипали лишайники на берегу озера. Он подошел к ним поближе и залюбовался красивыми и сильными животными.

«Вот бы мне стать карибу… Как бы я был счастлив!..»

Он пошел за стадом карибу, как недавно шел за гагами, за зайцами. Он шел за ними, бежал, перепрыгивая через камни. Олени иногда останавливались, как бы поджидая его, но стоило ему лишь приблизиться к ним, как они убегали прочь.

Весь день до самого вечера он пытался догнать оленей. Наступили сумерки. Олени поднялись на высокий холм и исчезли. Из последних сил, падая от голода и усталости, несчастный охотник взобрался на холм и у его подножия увидел большое селение — несколько иглу, расположенных вокруг общего дома. Он добрался до него, вошел и увидал там толпу людей, среди которых выделялся один — высокий, сильный, красивый. Когда охотник вошел в дом, вождь делил еду. Увидев гостя, он пригласил его к ужину. А когда был съеден последний кусок, хозяин казги спросил охотника:

— Ты зачем преследовал нас весь день, без лука, без стрел, без копья?

— Я не хотел убивать вас! — воскликнул охотник. — Я хочу быть оленем-карибу, таким, как вы, я хочу жить вместе с вами, в вашем стаде.

— Но почему же ты, человек, хочешь стать оленем?

И тогда охотник рассказал своим новым друзьям о своих горестях, а когда он закончил свой рассказ, они пожалели его и решили принять в свое стадо.

Утром, как только взошло солнце, охотник проснулся. Селение исчезло. Его окружали сотни оленей. Копытами они разгребали снег в поисках мха и травы. Охотник оглядел себя с ног до головы. О чудо! Он превратился в карибу! Впервые за многие годы он почувствовал себя счастливым. Копытом он стал раскапывать снег, а под снегом были нежные молодые ростки лишайника. Он ел целый день и чувствовал, как у него прибывают силы, но тем не менее он оставался худым. Это стало беспокоить его, и он обратился к вожаку стада:

— Я целый день ем, но чем больше ем, тем больше худею.

— Это потому, что ты еще не привык к нашей еде, — ответил ему вожак. — Послушай меня: когда ты жуешь мох, ты постарайся представить себе, что ты ешь рыбу или еще что-нибудь, что ты любил, когда был человеком.

Охотник послушался совета вожака и скоро стал здоровым и сильным.

Все шло хорошо, кроме тех дней, когда стаду приходилось внезапно сниматься со старого места и быстро перебираться на другое. Тогда олени мчались, как ветер, а олень-охотник не поспевал за ними. Как ни старался, он не мог бегать по тундре так же быстро, как другие олени.

Однажды, когда волки гнались за стадом, вожак увидел, как несчастный олень-охотник, задыхаясь, пытается бежать с ним в ногу. Вожак оглянулся и спросил его:

— Почему ты не поспеваешь за нами?

— Наверно, потому, что я стараюсь смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться.

— Глупый ты, глупый! Не гляди ты себе под ноги. Когда олень бежит, он смотрит только вдаль… только вдаль и видит лишь горизонт…

На следующий день волки опять напали на стадо. Олень-охотник поднял высоко вверх голову и побежал вперед, глядя вдаль, видя перед собой только горизонт. Теперь он мчался так же быстро, как и его новые друзья!

Олени полюбили новичка, и однажды вожак подозвал его и сказал:

— Я хочу объяснить тебе, что на свете бывают охотники белые и охотники черные. Черные охотники — наши враги. Мы стараемся не встречаться с ними. Они убивают нас лишь ради удовольствия, им не нужно наше мясо, они его не едят, а оставляют прямо в тундре. Ты можешь увидеть их издали — они появляются на горизонте, как черные силуэты. А если ты наступишь на их след, то почувствуешь, как тебе в ступню вонзятся тысячи иголок. Другие охотники белые — они чистые, как капли воды, и их следы ничем не пахнут. Они убивают зверя лишь только для еды, и у них не пропадает ни один кусок мяса. Мы стараемся помогать белым охотникам.

Несколько дней спустя вожак стада увидел черный силуэт охотника, стоящего на самой вершине холма. Олени-карибу бросились бежать. Они мчались большими скачками. Олень-охотник впервые наступил на след черного охотника, и он сразу почувствовал, как тысячи иголок вонзились ему в ноги. Долго пришлось стаду бежать по тундре, а когда опасность миновала, они снова стали спокойно щипать нежные ростки лишайника.

Вскоре олени заметили белого охотника. Вожак выбрал двух молоденьких оленят и приказал им пастись в стороне от остальных оленей. Оленята беспрекословно подчинились ему и отстали от стада. Теперь белый охотник мог спокойно подойти к ним.

Олень-охотник, поняв все, очень огорчился, ему было жаль молодых оленят. А вечером вожак сказал ему:

— Не грусти. Так было нужно.

Прошло много лет. Олень-охотник стал старым опытным оленем, он не забыл о том, что когда-то был человеком, он постоянно вспоминал о той жизни. Старуха, верно, уже умерла… жена вышла замуж… а сыновья? Они стали уже взрослыми мужчинами, смелыми охотниками, думал он.

Ему захотелось увидеть свое иглу. Днем и ночью он думал об этом. Однажды он рассказал обо всем своему верному другу — вожаку. Как ни любил он своих новых братьев, его тянуло повидать сыновей, жену… И он ушел. Простился с оленями и ушел туда, где когда-то был его дом и семья.

Чем ближе были человеческие жилища, тем чаще на его пути попадались ловушки, капканы. Нюх старого оленя помогал ему обойти их. Но когда он завидел свое родное иглу и подумал о предстоящей встрече, позабыв обо всем, он бросился вперед… Он бежал, высоко подняв голову, не глядя, куда ступает его нога… и угодил в капкан.

Неподвижно лежал он на снегу и ждал, что будет.

Вдруг появились двое юношей. Когда они увидели оленя, попавшего в капкан, они радостно закричали. Это был победный клич. Они с ножом в руках приблизились к нему, но вдруг олень-карибу заговорил с ними человеческим языком. От удивления юноши застыли на месте.

— Освободите меня из капкана и снимите с меня скальп, — попросил их олень.

Юноши не верили своим ушам и в нерешительности смотрели друг на друга.

— Прошу вас, послушайтесь меня — скальпируйте меня! — молил олень-карибу.

Юноши послушались его, и едва они начали снимать скальп с оленя, как увидели под его рогами человеческое лицо. Юноши выронили острые ножи, а из шкуры оленя вылез человек. Это был высокий, сильный старик.

— Отведите меня в ваше иглу, — сказал он юношам.

Юноши подчинились.

Втроем вошли они в дом. Жена сразу узнала старика — ведь она так долго ждала его. Старуха теща давно умерла, а двое юношей были его сыновья.

А потом… Потом охотник был счастлив, что снова стал человеком, а легенда о нем еще долго жила среди эскимосов да и поныне живет.

Ворон, самая коварная из всех северных птиц, и Рыжий Лис, самый злой из всех зверей Арктики, давно возненавидели друг друга, хотя вида и не показывали. И вот однажды, когда мороз сковал лед на реках и озерах, подлетел Ворон к иглу, где спал Рыжий Лис.

— Здравствуй, Рыжий Лис.

— Здравствуй, Ворон.

— Солнце светит, снег сверкает. Не хочешь ли пройтись со мной вон к тем холмам?

— С удовольствием.

— А соревнование на льду? Не помериться ли нам силами?

— Пожалуй!

И они, весело болтая, взобрались на вершину холма, у подножия которого было маленькое озеро, затянутое утренним ледком.

— Съезжай первым, друг Ворон.

— Нет, нет, первый — ты…

— Ну что же, я не прочь.

Ворон мчался по снежному склону так быстро, что не смог остановиться. У самого берега он плюхнулся в снег.

— Ха-ха-ха! — смеялся Рыжий Лис, держась за бока.

А тем временем Ворон взмахнул крыльями, стряхивая снег, и взлетел на другой холм. Оттуда он закричал:

— А теперь давай ты, любезный Лис!

— Ой! — заворчал Рыжий Лис. — Лед такой ломкий…

— Лис, ты трус…

— Кто трус? Я?

Задетый за живое, Рыжий Лис вышел на снежный склон.

— Вперед! Быстрее! — Ветер свистел у него в ушах. Он тоже не смог затормозить, споткнулся, упал и покатился к озеру… Хоп! Лед треснул, и Рыжий Лис провалился под воду по самые усы.

— Ворон! На помощь! Тону! Спасите!

— Кроа! Кроа! — смеялся Ворон. — А мне-то что за дело?

Он хохотал, каркал, а Рыжий Лис барахтался в ледяной воде. Барахтался и утонул.

Ворон долго еще сидел на холме и каркал.

Вот почему его крик, даже когда Ворон веселится и радуется, звучит так зловеще.

Однажды маленькая мышка решила постранствовать. Бабушка собрала ее в дорогу, и мышка отправилась в путь тихим солнечным днем. Вскоре на пути ей встретилось огромное озеро. Мышка огляделась, но поблизости никого не было.

— Жаль, — вздохнула она, — а я ведь готова помериться силами с кем угодно.

Переплыв озеро, она отряхнула с себя воду и сказала:

— Пожалуй, даже дельфин устал бы больше после такого заплыва!

Но огромное озеро было всего-навсего следом бабушкиной ноги, который дождь заполнил водой.

Мышка свернула на другую тропу и вскоре увидела высокую гору. Вокруг не было ни души, и мышка очень огорчилась:

— Жаль, что поблизости не видно оленей, я бы могла показать им, как нужно прыгать!

Она разбежалась и одним прыжком перемахнула через гору.

— Неплохо — сказала она себе. — Я бы даже сказала — здорово!

Но гора была просто пучком сухой травы. Мышка побежала дальше и вдруг увидела двух медведей, боровшихся не на жизнь, а на смерть.

— Остановитесь, — закричала она, — прекратите сейчас же, вы убьете друг друга!

Но медведи не слышали ее, и тогда она бросилась между ними и разняла их.

— Я очень храбрая и сильная, — сказала им мышка, — бегите и больше не попадайтесь мне на пути!

И они ушли. Это был полевой клоп и муха.

— Пожалуй, на сегодня достаточно, — сказала себе мышка и побежала домой.

— Чего только я не видела, бабушка! — закричала она прямо с порога и тут же рассказала обо всех своих приключениях.

— Ах ты, глупышка, — вздохнула бабушка.

Однажды где-то далеко на севере в маленьком иглу жил мальчик со своей бабушкой. Это иглу строил еще его дед, а мальчик помогал ему. Дед умер, и в иглу не стало еды. Голод мучил бабушку и внука. И вот настал день, когда бабушка сказала внуку:

— Иди и ищи еду. Мне тебя больше нечем кормить.

Мальчик вышел из иглу и пошел куда глаза глядят. Вдруг он увидел выброшенную на берег треску. Он схватил ее, оторвал ей голову и проглотил. Пошел он дальше и наткнулся на тюленя. Схватил его, оторвал ему голову и съел. Но голод все еще мучил его. Шел он, шел и увидел моржа с длинными усами, который лежал на льдине и грелся на солнышке. Не успел морж соскользнуть в воду, как мальчик подкрался к нему, схватил его, оторвал ему голову и целиком съел.

Наконец маленький обжора заметил голубого кита, которого загарпунил кто-то из охотников. Он оторвал голову киту и съел его вместе со шкурой, усами и потрохами. Точно так же, как проглотил треску, тюленя и моржа.

Только тогда мальчик почувствовал, что впервые в жизни он сыт. От радости он запел. Потом ему захотелось пить. Он подошел к маленькому озеру и стал пить из него воду. Он пил, пил, пока не выпил все озеро. Только тогда пошел он домой, но в дверь пройти не смог — таким он стал толстым.

— Лезь через окно! — посоветовала ему бабушка.

Но окно было уже двери. И все же мальчик полез в окно. Голову просунул, а плечи застряли.

— Попробуй влезть через отдушину, — подсказала ему бабушка. Но отдушина была ýже, чем окно. И все же голова и плечи мальчика пролезли, а живот застрял.

— Ты еще попробуй пролезть сквозь ушко моей иголки, — бранилась старая эскимоска.

Она подняла свою иголку к потолку иглу. Мальчик пролез сквозь игольное ушко и упал на пол. Только тут бабушка увидела, каким ее внук стал толстым.

Она сказала:

— Смотри не подходи к лампе.

Но мальчик, забыв, что он такой круглый, толстый и большой, покатился, покатился к лампе, наткнулся на нее, и она лопнула. Казалось, что загремел гром. Старуха испугалась и убежала. А когда все стихло, она вернулась к иглу и заглянула в окно: лампа и мальчик исчезли. Вместо них посреди иглу разлилось маленькое светлое озеро, а по нему плавали треска, тюлень, морж и большой голубой кит.

Когда-то давно, на юге Аляски, на берегу реки рос высокий ветвистый кедр. Зимой река замерзала, все кругом покрывалось снегом — наступало затишье. Кедр был счастлив.

Но наступало лето, и воздух наполнялся пением и щебетом птиц, журчанием реки — в лесу становилось шумно. И Кедру делалось грустно. Он всю жизнь мечтал походить, побродить по лесу, повидать свет. За это он отдал бы даже несколько лет жизни.

И вот однажды Кедр решил попробовать свои силы, попытался сойти с места. И вдруг, к величайшему удивлению, шагнул. Не веря себе, он сделал еще шаг, и еще, и еще… Он подошел к самой кромке воды… Шум воды и птичье пение заворожили его, у него закружилась голова, ствол подкосился, и он упал в воду. Вокруг него поднялся фонтан водяных брызг. Течение подхватило его и понесло на север, к океану. Кедр плыл мимо высоких деревьев — его братьев. Они стояли на берегу, крепко уцепившись корнями за землю, не понимая, как можно решиться на такое безумие.

Река пронесла Кедр через всю тундру к берегу океана и там, в самом своем устье, выбросила на песок.

Беспомощно лежал он на песке. Ему казалось, что он погибает. Вдруг к нему подлетела маленькая птичка.

— Глупый ты, глупый! Что ты разлегся? Ведь у тебя две ноги, две руки, голова на плечах… Почему бы тебе не пройтись по тундре? — весело прочирикала птичка и улетела прочь.

Большой Кедр послушался ее: он взмахнул ветками, и они превратились в руки — ловкие и послушные. Его корни стали стройными сильными ногами. Он встал и пошел вдоль берега точь-в-точь как человек.

Опять подлетела к нему маленькая птичка:

— Глупый ты, глупый! Почему же ты не строишь себе иглу?

— Да ведь у меня нет ни лопаты, ни досок…

— На берегу валяется много деревьев, их принесла речка. Лопату сделай сам и вон там построй себе иглу.

Кедр послушался и построил себе иглу. Не успел Кедр засыпать землей крышу, как прилетела маленькая птичка и сказала:

— Глупый ты, глупый! Почему рядом с иглу ты не выстроил кладовую?

— Да мне класть туда нечего: нет у меня ни мяса, ни шкур…

— В лесу полным-полно всякого зверя.

Кедр построил кладовую, спустился с холма и пошел в лес. А в лесу — волки, олени, рыси, лисы. Вернулся он домой, выточил из камня копье и наконечники для стрел, сделал лук и капканы и отправился на охоту. Всю добычу — мясо и шкуры — он в кладовую спрятал.

Прилетела маленькая птичка и в последний раз прочирикала:

— Не забудь о рыбной ловле. Летом лови рыбу сетью. Зимой выруби во льду лунку и из нее лови. А когда выпадет снег, жди вора — белого медведя, он обязательно придет полакомиться мясом и рыбой.

Однажды в зимний морозный день увидел Кедр, как по вымерзшей реке двое людей тащат сани.

— Эй! — закричали люди, увидев иглу и кладовую. — Есть здесь кто?

— Я, я! — закричал Кедр.

Это были мужчина и юная девушка. Кедр предложил путникам поселиться у него. Оглядев хозяйство, гости согласились.

А ночью в иглу все заснули. Кедр спал и во сне похрапывал, и храп его напоминал шелест ветвей, когда он был еще деревом. Люди проснулись и никак не могли понять, где они находятся: то ли дома, то ли в лесу, где бушует ветер…

— Послушай, как тебя зовут? — спросил мужчина.

— Да никак, — ответил Кедр.

— Я знаю, как назвать тебя. Будешь Камоелуком.

«Камоелук» по-эскимосски значит «тот, кто храпит».

Наступила весна. Мужчина отправился по реке обратно в свое охотничье селение. А девушка вышла замуж за Камоелука и осталась. Жили они долго и счастливо.

А люди так и не узнали, что был он когда-то кедром, что родина его — берег реки на юге Аляски.

До появления белых людей на Аляске эскимосы жили совсем не так, как сейчас живут. В те далекие времена, едва мальчик становился юношей, а это наступало в четырнадцать-пятнадцать лет, он покидал свою семью и переходил жить в большой общий дом, который назывался казги. Казги был как бы школой, где ребята изучали законы и обычаи своего народа. Сюда по вечерам приходили взрослые мужчины, чтобы вместе обсудить разные события, чтобы поделить добычу, раздать оружие. Юноши слушали взрослых, учились у них владеть охотничьим ружьем, охотники рассказывали им старинные эскимосские легенды. Потом взрослые уходили, а юноши до самой ночи танцевали и веселились.

Когда взрослые были в селении, воспитание мальчиков шло своим чередом. Но когда взрослые неделями охотились на моржей, тогда их сыновья частенько совершали дурные поступки.

Так однажды случилось в далеком селении Кинген. Все мужчины ушли на охоту, а мальчики остались в казги одни. Среди них оказался один, у которого на уме были всегда злые шутки.

Мимо казги проходила девушка. Мальчишки начали дразнить ее, стали бросать в нее снег. Девушка от обиды расплакалась и, прибежав домой, рассказала обо всем своей бабушке, с которой жила. Узнав о случившемся, старая женщина решила наказать обидчиков.

Смотрясь в плошку с китовым жиром, как в зеркало, она раскрасила себе лицо и стала страшной и безобразной.

— Ну как, можно меня испугаться? — спросила она плачущую внучку.

— Да нет, — ответила внучка. — Мальчишки только посмеются над тобой.

Тогда старуха посыпала голову пеплом, а шею и грудь вымазала сажей.

— А теперь?

— Нет, нет! Этих мальчишек ничем не испугаешь…

Что только ни придумывала старуха, чтобы напугать мальчишек, на все внучка ей говорила, что это совсем не страшно.

Тогда старуха наточила нож и нанесла себе глубокую рану. Кровь потекла ручьем… Она измазалась кровью и опять спросила внучку.

— Ну, а теперь?

— Ой! Да. Теперь на самом деле можно тебя испугаться.

Наступила ночь. Старуха подошла к казги, когда веселье там было в полном разгаре. Мальчики пели и плясали. Среди них был один самый маленький, он жил здесь постоянно, потому что был сиротой. Звали его Амецук. Он один не обижал девушку. Амецук открыл дверь казги в тот момент, когда старуха подошла к дому. Он не мог понять, что за чудище стоит перед ним. В ужасе он закричал своим товарищам:

— Замолчите! Перестаньте петь! Посмотрите, какое страшилище пришло к нам.

Но мальчики лишь рассмеялись и запели еще громче:

— Аме-цук — об-ман-щик! Аме-цук по-шел-вон!

Амецук вышел на улицу и опять лицом к лицу столкнулся со старухой. Дрожа от страха, он заорал что было сил:

— Да замолчите же вы! Я видел Дьявола! Дьявол бродит вокруг дома. Он ходит на четвереньках, глаза у него на плечах… Лицо в крови…

Но ребята пуще прежнего стали смеяться над Амецуком и продолжали петь свои песни.

Старуха уже перешагнула порог дома. Амецук забился в угол и, чтобы не кричать, засунул пальцы в рот. Он до крови искусал их и, чтобы успокоить боль, засунул пальцы в трещину между ледяными глыбами, из которых были сложены стены иглу. Вдруг глыбы осели, сомкнулись и сжали пальцы Амецука, да так, что он не мог вытащить их. Сколько ни пытался, мальчик так и не смог освободить руки и остался стоять у стены, как прикованный.

А тем временем призрак медленно вошел в комнату. При виде его мальчишки застыли от ужаса, они не могли даже кричать и только взглядом следили за страшным призраком. А призрак, передвигаясь на четвереньках, стал кружить по иглу. Какая-то неведомая сила заставила мальчиков стать на четвереньки и повторять за призраком все его движения. Только Амецук остался стоять у стены…

Старуха сделала три круга по иглу и направилась к двери — мальчики за ней.

Она повела их по тундре, потом они взобрались на высокую гору и исчезли… Полярная ночь как бы поглотила их.

На следующее утро охотники вернулись в селение. Проходя мимо казги, они закричали:

— Эй, молодцы, что это вас не слышно? Вы что, забыли об утренних танцах?

Услышав голоса охотников, Амецук позвал их:

— На помощь! Сюда!

Охотники вошли в иглу и увидели несчастного мальчика, разломали стены и освободили Амецука.

— Где все остальные?

— Призрак увел их всех в тундру.

Как только в селении узнали о случившемся, всех охватило горе. Женщины плакали, старики рвали на себе одежду, а мужчины посмотрели на землю и увидели следы… Они пошли по следам. Шли долго, и следы привели их на высокую гору. На вершине ее они нашли мертвые тела своих сыновей.

Мороз сделал свое дело — они примерзли к земле.

Эскимосы попытались оторвать их от земли, но напрасно: стоило им лишь дотронуться до них, как тела превращались в скалы и утесы.

Эти скалы пересекают весь полуостров Сьюорд. Каждый, кто путешествует по этой стране, видит эти скалы — печальную память о том, как жестоко были наказаны сыновья охотников Кингена.

Об Америке как о конкретно историческом и географическом понятии впервые заговорили в Европе не многим менее четырех столетий назад, когда «Нинья», «Пинта» и «Санта Мария» — три корабля Христофора Колумба пристали к берегам континента, которому суждено будет получить свое название в честь другого путешественника — Америго Веспуччи.

Попытки колонизации континента во второй половине шестнадцатого века со стороны англичан, французов и испанцев оказались, по существу, безуспешными. Но вот ясным апрельским утром 1607 года измотанные штормами корабли англичанина капитана Кристофера Ньюпорта бросили якорь у входа в Чесапикский залив. Им и было суждено стать первыми, прибывшими из Англии поселенцами Нового света. Воздвигнув на реке Джемс форт, церквушку, построив несколько хижин и большое складское помещение, они положили начало колонии Виргиния с главным городом Джемстаун. Нелегка была жизнь этих колонистов. Да и колония росла медленно. К 1619 году на всех десяти плантациях насчитывалось около 2000 человек.

Для виргинской, как впрочем, и для всех последующих колоний, были характерны стремление к самоуправлению и общий характер торгового предприятия. Нетронутая природа, богатство лесов и рек и, наконец, возможность производить злаки и прочие культуры, на которые в Англии был огромный спрос, в частности виргинский табак и хлопок, все это сулило перспективное будущее. Требовались только рабочие руки, чтобы превратить европейскую мечту о Новом Эдеме в действительность. Так казалось.

1619 год для колонии Джемстауна был помимо всего прочего, знаменателен тремя неравнозначными, но немаловажными событиями. Здесь впервые заседало законодательное собрание во главе с губернатором и делегатами от каждой плантации. Второе — на новый континент было доставлено 90 невест, которые могли стать женами тех, кто дал бы за них в качестве отступного сто двадцать фунтов табака. И третье — начало работорговли: голландский корабль привез в Новый свет первую партию черных невольников. Так «Новый Эдем» сразу же инкорпорировал в себя черты рабовладельческого общества.

Судя по описаниям историков, внешняя организация колонии напоминала деспотию, при том, что резиденция деспота находилась в трех тысячах миль оттуда.

Тем временем, пока колонисты Виргинии осваивали свои новые владения, находившиеся в изгнании в Голландии английские кальвинисты тоже решили направиться в Новый свет. В прошлом выходцы из Ноттингемпшира, они вынуждены были покинуть родные берега из-за притеснений короны, поскольку не желали признать английского короля религиозным главой страны и требовали права основать самостоятельную церковь. Спасаясь от гонений, они оказались в Голландии. И вот 11 декабря 1620 года у берегов Массачусетса на корабле «Мейфлауэр» появился 101 пилигрим. Так возникло новое поселение Плимут, названное в честь города, из которого они отправились навстречу новой жизни. Не приспособленные к испытаниям такого рода, лишь немногие из них дотянули до следующей весны. Но судьба оказалась милосердной. Урожай наступившего лета был отменным, а к осени прибыло подкрепление — новые поселенцы из Англии.

Буря, прибившая пилигримов из Плимута к Кейп-Коду, была лишь слабым отголоском тех бурь, которые бушевали в Англии вокруг вопроса о свободе совести и вероисповедания.

Не менее, если не более важным событием для духовной жизни будущей страны было прибытие в залив Массачусетс трехсотпятидесятитонного корабля «Арбелла», на борту которого в 1630 году явилась в Америку паства пуритан во главе с Джоном Уинтропом.

Вопросу о роли колонии пуритан для будущего Америки посвящено немало фолиантов исследований. В целом они все сходятся на том, что в основе новой колонии лежали политические и религиозные взгляды ее руководителей — теоретиков английского пуританизма. Правда, буржуазные историки возводят вероучение основоположников этой колонии в символ «новых свобод», отвлекаясь от того факта, что вчерашние угнетенные прибыли в Новый свет с нескрываемым стремлением дискриминировать все религии, заставить всех принять их взгляды, поскольку именно они якобы являлись единственно правильными. Так, по существу, с первых самостоятельных шагов на новой земле, пуритане оказались противниками всякой веротерпимости.

Отвергая нетерпимость к инакомыслию, характерную для пуритан, один из крупнейших поэтов Англии XVII века, Джон Мильтон, в своем обращении к парламенту писал: «Человек затем и есть совершеннейшее создание, что он свободен в своем выборе и в своем пути; его свободная воля — начало, движущее им». С тех пор прошло почти три столетия, но для большинства американцев слова великого английского мыслителя все еще остаются несбывшейся мечтой.

Законодательная власть Массачусетской колонии принадлежала собранию прихожан мужского пола, а управление поручалось губернатору, назначаемому английской короной. Но избирать имели право лишь полноправные члены церкви, в большинстве своем принадлежавшие к состоятельному социальному слою. Остальные же свободными не считались.

Значительную роль играл и другой тип поселений, носивший, если так можно сказать, чисто английский характер, который, правда, со временем, был преобразован на американский лад. За определенного размера подать король предоставлял знатным людям практически неограниченную власть над обширнейшими просторами. Так, в 1632 году лорд Балтимор получил в свои полномочия территорию современного Мэриленда, за что обязан был выплачивать короне пятую часть добываемого здесь золота и серебра. Таких случаев было немало.

Но отдаленность метрополии давала себя знать. Даже в «регионах кавалеров», как называли подобные поселения в ту пору, довольно быстро пускал корни дух самоуправления. Поселение в Каролине консультировалось с философом Локком по поводу того, как лучше организовать колонию. В Мэриленде, где поселились католики, вскоре были организованы общие народные собрания. А колония квакеров, возглавляемая Вильямом Пенном, провозгласила: «Свобода без повиновения — беспорядок. Повиновение без свободы — рабство».

Несмотря на некоторые сходства между колониями в их стремлении к самоуправлению, наблюдались и значительные противоречия и различия. Достаточно привести в качестве примера различия между южными колониями с их поистине по-колониальному праздным образом жизни, где производство материальных благ полностью покоилось на рабском труде негров, и севером, где труд ради преуспеяния возводился в моральную категорию блага.

Поэтому, пожалуй, единственным стимулом к объединению колоний был страх перед общим противником. Этим противником, связавшим всех поневоле, были французы, испанцы и, наконец, сами англичане из метрополии. Так появились первые Соединенные колонии Новой Англии. Членами этого союза стали Массачусетс, Плимут, Нью-Хэйвен и Коннектикут.

Войны были частым явлением в Новом свете. В 1664 году англичане отторгли у Голландии ее поселение Новый Амстердам, переименовав его в Новый Йорк или Нью-Йорк. Сказалась здесь и англо-голландская война 1672–1774 годов. Более важными были войны с французскими колониями. К 1756 году, когда началась очередная схватка с французами, в английских колониях Нового света было около полутора миллионов человек. Но победа досталась им не столько потому, что их было больше, а потому, что к этому времени они уже дрались за свой дом и свою землю, в то время как французы противопоставляли им наемников. В результате Франция была вытеснена на север, в Канаду, а ее владения поделили между собой Англия и Испания. Но, помимо войн, этот период видел и бунты и даже восстания. Так, против налогов восстали граждане города Уотертауна в 1632 году. В 1676 году против гнета и неравноправия восстали виргинцы: вновь прибывшие возмущались обращением с ними, отработавшие свой срок слуги оказывались без работы и не у дел, безземельные не имели права голоса. Восстание было жестоко подавлено. Но дух борьбы против колониального гнета креп.

Поначалу жителям колоний казалось вполне нормальным, что судьба далекой Америки вершится в Англии. Но чаша терпения постепенно переполнялась. Первый повод к столкновениям был подан таможенными проектами Британского парламента: парламент, в котором колонии не были представлены, не мог облагать их налогами, считали колонисты. «Долой тиранию» — таков был клич, который пронесся по стране. Было принято решение не подчиняться новым законам и даже бойкотировать английские товары. События быстро приближались к развязке. Наиболее активной была Массачусетская колония, и в частности Бостон. С ней, или вернее, в защиту ее поднялись остальные. Первые выстрелы раздались 19 апреля 1775 года, а уже 2 января 1776 года был поднят флаг, на котором развевались 13 белых и красных полос — символ тринадцати самоопределившихся колоний. 4 июля была провозглашена Декларация независимости, и колонии стали свободными штатами. Так на карте мира появилось новое государство — Соединенные Штаты Америки.

«История новейшей, цивилизованной Америки, — писал В.И.Ленин в „Письме к американским рабочим“. — открывается одной из тех великих, действительно освободительных, действительно революционных войн, которых было так немного среди громадной массы грабительских войн…».[3]

Не много дошло до нашего времени памятников устного народного творчества тех лет. Впрочем, собственно американского фольклора в те годы, видимо, и было немного. Спасающиеся от нищеты, притеснений, революций, европейские иммигранты привозили с собой фольклор своих народов — англичан, ирландцев, шотландцев, немцев, французов, испанцев. Нужно было время, чтобы приехавшие вошли в новую жизнь, вросли в новую почву, объединились общими проблемами, чтобы вызвать к жизни новый, теперь уже американский фольклор.

Американские историки и пропагандисты любят разглагольствовать на тему о «плавильном котле»: приехали, мол, в страну разные народы, влившись в один многонациональный котел, и переплавились в единую нацию. Но история страны, история ее культуры, и в том числе ее фольклор, свидетельствуют о другом: плавка дала трещину. Внутри страны по-прежнему царит неравноправие. Доминируют «уасп» — белые англосаксы-протестанты. Дискриминации в той или иной мере подвергаются все этнические меньшинства. Расизм не просто жив, но даже процветает.

Нелегкие будни первых поселенцев были еще более отягощены жесткими религиозными догмами и обрядами. Танцы, песни, шутки, стихи и музыка не религиозного содержания были объявлены пуританами делом греховным. И тем не менее человеческую душу подавить оказалось невозможно. Людей наказывали, отлучали от церкви, сжигали на кострах, топили, а они пели задорные песни, танцевали с красивыми девчонками и женились на индианках. И обо всем этом повествуется в стихах и народных рассказах тех лет.

В 1613 году красавица индианка по имени Покахонтас была захвачена колонистами в качестве заложницы. Познакомившись с преподобным Александром Уитакером, она приняла христианство и стала называть себя Ребеккой. Не прошло и года, как в нее влюбился плантатор Джон Ролф, прибывший в Америку еще в 1609 году, и они стали мужем и женой. У этой истории счастливый конец. Но были и другие истории. Об одной из них повествует старая кентуккийская баллада, которую вы прочтете в этом разделе.

Истории американских нравов известно немало смутных времен и печальных событий. Одно из первых таких событий произошло еще в 1692 году. Речь идет о печально знаменитой «охоте за ведьмами», устроенной религиозными фанатиками из города Салем, штата Массачусетс. Она стоила жизни двенадцати ни в чем не повинным женщинам, сожженным на костре. Их обвинили «в связи с дьяволом». Впрочем, дикие и жестокие суеверия еще не раз и после этого охватывали разные города Соединенных Штатов до позорного «обезьяньего процесса» в 20-х годах нашего столетия, когда под суд попал учитель, осмелившийся вопреки «святому писанию» заявить в школе, что человек произошел от обезьяны.

Здесь же читатель найдет и образец пиратской баллады тех лет и шутливые стихи о добрых старых временах колоний. Интересны и написанные языком аллегорий стихи «Революционный чай», посвященные одному из эпизодов войны за независимость. В 1770 году в Англии выходит предписание, согласно которому ввозимый в колонию чай подлежит оплате пошлиною. Разгневанные бостонцы, надев индейские наряды, как бы символизируя тем самым, что они здесь коренные жители и страна принадлежит им, выбросили весь чай в море. Этот бунт получил название «бостонского чаепития». О старой леди — Англии и ее непокорной дочери — колонистах и рассказывается в этом стихотворении.

О подвигах американцев при Лексингтоне и Банкер-хилле сегодня известно всем. И написано об этом немало книг, песен и стихов. Но из той войны, пожалуй, самой известной вышла песня, которую поют и поныне. Это была «Янки-Дудл». О происхождении слова «янки» лингвисты спорят до сегодняшнего дня. Одни утверждают, что оно произошло вследствие неправильного произношения иммигрантами-неангличанами слова «инглиш», то есть английский. Говорят, оно звучало как «йингиз» и постепенно модифицировалось в «янкиз». По другой версии, голландцы дразнили англичан кличкой «Ян Киз», то есть Джон Сыр. Но так или иначе имя это пристало, и называли им жителей Новой Англии. Когда английские войска вышли из Бостона в Лексингтон, где должны были подавить непослушных колонистов, они пели песенку-дразнилку, высмеивающую выскочек-янки. Встретившие их огнем повстанцы с удовольствием подхватили ее, как бы заявляя «да, мы янки». На этот мотив, который, видимо, возник в Америке, было написано много стихов. И, в частности, были слова о трудных испытаниях, постигших разгромленную в 1777 году под Джермантауном армию Вашингтона, и страшную студеную зимовку в Вэлли-Фордж.

Революцией 1776 года завершился первый этап истории Америки.

В истории американского народа было много эпизодов, которые обидно было бы похоронить в ученых книгах, и их стали рассказывать из поколения в поколение. Отец передавал их своему сыну, друзья — своим друзьям. Так исторические события вошли в народное творчество, стали легендами.

Такие легенды рассказывают про двух отважных женщин, матушку Кэт и Эгнес Гобсон, про двух горячих скакунов Серебряная Подкова и Ласточка и про капитана Худа из Джорджии.

Серебряная Подкова был седой красавец скакун, рослый, гладкий, выносливый жеребец. Он да еще вороная лошадка, по кличке Ласточка, прибыли из конюшни самого генерала Джорджа Вашингтона. Знаменитый генерал подарил их капитану Худу, принимавшему участие во многих битвах под командованием Вашингтона. Кони эти вели свою родословную от арабских скакунов, а утверждают, что это лучшие скакуны на свете. Они могли лететь, как ветер, а могли ступать тише кошки, и они все понимали, что говорил хозяин.

Капитан Худ очень ценил этих скакунов и привел их с собой, когда обосновался в штате Джорджия. С Серебряной Подковой он не расставался ни в мирное время, ни в дни войны.

А в те дни шла суровая война. Освободительная война против английского короля, чьи войска хозяйничали в тринадцати колониях, которые потом стали свободными штатами. Сражения шли повсюду, но особенно жаркие битвы в последние годы войны были на Юге.

Капитан Худ к тому времени был уже произведен в генералы, он был первым в любом сражении, верхом на Серебряной Подкове. Верный конь не раз спасал ему жизнь.

Но однажды генерал был тяжело ранен и попал к британцам в плен. Его отправили в Форт Корнуоллис в Огасте и бросили в тюрьму. Комендантом форта был генерал Браун, человек грубый и беспощадный.

То были черные дни для Америки. Британские солдаты жгли и грабили американские дома, вытаптывали поля и посевы. Мятежным американцам не было пощады, и генерала Худа не раздумывая приговорили к смерти.

Эта ужасная весть мгновенно долетела до его владений, которые были расположены неподалеку. Всех охватила горькая печаль. Госпожа Худ, его родственники и друзья, даже негры-рабы горевали и убивались по нем.

Среди его рабов была уже немолодая негритянка, которую звали матушка Кэт. Она была женщина сильная и бесстрашная. Красивой ее нельзя было назвать, зато она отличалась быстрым умом, и все уважали и любили ее.

Прослышав о несчастье, она сразу пришла к своей госпоже.

— Я освобожу масса Худа, — сказала она. — Только для этого мне нужна Ласточка. С остальным я справлюсь сама.

— Но как же это у тебя выйдет, Кэт? Почему ты думаешь, что удастся?

— Я увидела во сне белую лошадь и загадала. Я знаю, мое желание сбудется. Доверьтесь мне во всем!

И она рассказала госпоже, что задумала. Убедившись, что другого выхода нет, госпожа Худ согласилась.

Матушка Кэт села верхом на Ласточку, которая была ничуть не хуже Серебряной Подковы, и поскакала в Огасту, расположенную примерно в пятидесяти милях от плантаций Худа. Там и был форт Корнуоллис, где находился под стражей генерал Худ.

Не доезжая до города, она зашла к своим друзьям и оставила у них Ласточку. Она попросила спрятать ее от чужих глаз и сказала, что скоро вернется. Потом она раздобыла большую бельевую корзину, поставила ее себе на голову и пошла в форт Корнуоллис.

Соображала матушка Кэт хорошо, и язык у нее был подвешен неплохо. Она прямиком направилась к офицеру, командовавшему фортом, и сказала, что хочет подработать стиркой и охотно взялась бы стирать господам офицерам простыни и рубашки.

— А ты разве умеешь гладить как надо наши блузы с оборками? — спросил офицер.

— Я все умею! — сказала матушка Кэт. — Даже на деревья лазить не хуже кошки. А уж рубашки с оборками никто лучше меня не гладит во всей Джорджии. Вот увидите, в моих руках они станут как новые.

Офицеру понравилось ее открытое лицо, широкая улыбка и живая смекалка.

— Если ты такая мастерица, как же случилось, что ты ищешь работу?

— Плоха пчела, которая дает меньше меду, чем может.

— Так, стало быть, ты хорошо гладишь рубашки с оборками?

— Хвастаться не хочу, но так оно и есть. Хоть сладко петь ворона не умеет, но уж никто не скажет, что от нее мало шуму.

Офицер улыбнулся в ответ. Не так-то, легко было найги женщину, которая умела хорошо гладить офицерские рубашки с рюшами и оборками.

Матушке Кэт доверили работу, какую она просила, и она справилась с ней отлично. Каждый день она являлась в форт со своей большой бельевой корзиной, забирала грязные рубашки и каждый вечер возвращала их чистыми и отглаженными.

Кэт нравилась всем, потому что любила пошутить и посмеяться. Она постаралась свести дружбу со всеми солдатами форта, даже с теми, кто охранял вход в тюрьму. И вскоре входила и выходила из тюрьмы так же просто, как из своего дома.

Генерал Худ тут же узнал ее, но она вовремя бросила на него предупреждающий взгляд, чтобы он этого не показал.

Однажды как бы в шутку она сказала генералу Худу в присутствии стражника:

— Я могу и вам стирать рубашки, масса Худ, пока вы сидите тут в тюрьме, если, конечно, хотите.

— Хочу, и очень даже, голубушка, — сказал генерал. — И с удовольствием заплачу тебе за это.

— Пока не получите разрешения от генерала Брауна, это воспрещается, — вмешался стражник.

— Ну, разрешение получить нетрудно, не труднее, чем белке разгрызть орех, — улыбаясь, сказала Кэт.

Через несколько дней она принесла генералу Брауну его рубашки с оборками и рюшами, которые отгладила с особым тщанием. Он был очень доволен и похвалил ее за прекрасную работу.

Лицо матушки Кэт так и светилось гордостью. Она поблагодарила и сказала:

— Генерал, тот узник, которого вы держите в тюрьме и собираетесь скоро казнить, просил меня постирать рубашки. Вы не возражаете? Он говорит, что заплатит. А руки у меня загребущие и, если вложить в них побольше пенсов, получатся золотые гинеи.

Генерал Браун рассмеялся шутке и заметил:

— Ну что ж, он в надежных руках и, думаю, долго носить рубашки ему не придется. Можешь постирать для него, если хочешь. Пусть отправится в последний путь в чистой рубашке.

С того дня матушка Кэт стала часто видеться с генералом Худом, и когда они остались вдвоем, она рассказала ему про свой план. Он только покачал головой, считая, что все это неосуществимо. Однако матушка Кэт не сомневалась в удаче, а поскольку для генерала это была единственная возможность спасти жизнь, он согласился. Как говорится, утопающий хватается и за соломинку.

Вскоре после этого смелая заговорщица узнала, что генерала собираются расстрелять через несколько дней.

Она тут же кинулась в тюрьму.

— Вы слышали колокольный звон, генерал? — спросила она его. — Это в церкви поблизости. — А потом шепотом добавила: — Завтра, когда я принесу вам рубашки, будьте готовы.

На другой день матушка Кэт пришла в форт уже к вечеру. Она раздала британским офицерам выглаженное белье, забрала то, что надо было стирать, и по дороге заглянула в тюрьму, чтобы отдать генералу Худу и его вещи.

Уже стемнело, и в камере они оказались вдвоем. Кэт вытряхнула из корзины все грязное белье и, поставив ее на пол, сказала:

— Скорей, масса Худ, ложитесь в корзину и свернитесь клубком, точно щенок!

— Ну, что ты! Тебе не донести. Я тяжелый.

— Какой вы тяжелый? Для мужчины вы не крупный, только ум у вас большой. Ну, а я и женщина рослая, и голова у меня сильная. Быстрей залезайте в корзину.

Она была права. Генерал Худ прекрасно уместился в корзине. Матушка Кэт набросала сверху белье, обеими руками подняла с полу корзину и поставила себе на голову. Придерживая корзину за край, она не спеша вышла из камеры, как делала уже не раз.

В дверях стоял стражник.

— Ох, и тяжелая у меня сегодня корзина, — пожаловалась она молодому солдату.

— С тех пор, как ты стала сюда ходить, наши офицеры готовы менять рубашки хоть каждый день, — посочувствовал ей солдат.

— Чем больше, тем лучше, лишь бы платили! — сказала матушка Кэт. — Я уж подумываю, не поднять ли мне цену.

— Только не для нас, бедных солдат.

— Да что мне с вас брать-то? Нет уж, с офицеров мне идет урожай золотыми, а с вас — жалкими медяками. Ими не разживешься!

Солдату понравился ее ответ, и он свободно выпустил ее из тюрьмы и проводил за ворота, как делал это каждый день. Сначала она шла спокойно, не торопясь, но как только форт за её спиной скрылся за деревьями и часовые ей были больше не страшны, матушка Кэт опустила корзину на землю и генерал Худ вылез из нее. Было уже совсем темно.

— Спрячьтесь за деревьями, мой господин, и подождите меня здесь. Я велела прислать из ваших конюшен Серебряную Подкову. Сама я прискакала сюда на Ласточке. На таких прекрасных лошадях нас никто не догонит. Я сейчас схожу за ними.

Она скрылась в темноте, и не успел генерал и глазом моргнуть, как она вернулась с конями. Генерал Худ вскочил верхом на Серебряную Подкову, а матушка Кэт — на Ласточку, Кони взвились точно молнии и вмиг долетели до плантации.

Все очень радовались, что побег удался, и хвалили матушку Кэт, и благодарили ее. В честь генерала Худа и матушки Кэт устроили настоящий пир. И в честь Серебряной Подковы и Ласточки, разумеется, тоже.

Однако война продолжалась. И генерал Худ снова был в гуще сражений. Он вел своих солдат в бой, не ведая ни страха, ни сомнений. Но пули не знают пощады, и в одном трудном бою он был дважды ранен. Второй раз — в ногу.

Дела у американцев складывались не очень-то удачно. В Северную Каролину прибыл генерал Грин, и теперь он вел американских солдат. Генерал Худ чувствовал себя несчастным оттого, что ему приходилось отсиживаться дома и из-за ранения бездействовать.

Однажды на плантацию Худа явился солдат. Он шел от генерала Элиджа Кларка из штата Джорджия с донесениями к генералу Грину. Как на грех, на плантации Худа не было ни души. А сам генерал Худ еще не мог двигаться. Он был просто в отчаянии. Ни одного мужчины не осталось в его владениях, все ушли на войну.

Плантация Худа соседствовала с плантацией Гобсонов. Ею занималась сама госпожа Гобсон, на Юге для женщины это было дело обычное. Эгнес Гобсон была славной женщиной. Она прекрасно знала толк в лошадях и очень любила животных. Она была женщина сильная, отважная и настоящая патриотка.

Когда она узнала, какие трудности у генерала Худа, она тут же пришла к нему и предложила отвезти донесение.

— Только для этого мне потребуется Ласточка, — сказала она.

— Нет, нет, госпожа Гобсон, — сказал генерал Худ, — поездка предстоит долгая и очень опасная. Даже дюжий мужчина может не выдержать.

— Я ничего не боюсь, — сказала госпожа Гобсон, — и могу не слезать с лошади хоть несколько дней подряд. А Ласточке, я знаю, можно довериться. Это самая быстрая лошадь во всей Джорджии.

— Но ведь вы леди! — сказал генерал.

— Леди — южанка, не забывайте! Значит, тем лучше. И надежней. Как женщину, меня скорей пропустят туда, где мужчине нельзя и показаться. Буду говорить по дороге, что еду к родственникам в Каролину…

— Да, но…

— И мне ничего не стоит спрятать донесение в прическе. Никому и в голову не придет искать его там. Прошу вас только, разрешите мне взять вашу Ласточку. Вдвоем мы справимся с этим делом!

Посылать было больше некого, и генерал, передав госпоже Гобсон донесение, с тяжелым сердцем распрощался с ней и со своей любимой Ласточкой.

Путь предстоял трудный, в особенности для женщины. Весь день в седле, а вокруг — враги. Днем Эгнес Гобсон скакала верхом, а на ночь останавливалась у друзей или у врагов. Никто не смел отказать леди в ночлеге.

На третью ночь ей пришлось остановиться в каком-то подозрительном доме. Когда она постучала в дверь, громко залаяла собака. Вышел хозяин, и она спросила у него о ночлеге.

Что ж, в доме есть одна свободная комната с чистой постелью в пристройке рядом с гостиной, предложил он. Леди Гобсон с радостью согласилась, она так устала. Хозяин пригласил ее сначала в гостиную, где уже сидело несколько мужчин, только что спешившихся. Она слегка подкрепилась и, извинившись, собралась уйти к себе, чтобы лечь.

Хозяин указал ей на боковую дверь из гостиной, зажег фонарь и сказал, что ее ждет там чистая постель. Она поблагодарила его, но, взяв фонарь, решила пойти сначала посмотреть, как устроили ее лошадь. Вскоре она вернулась с седлом в руках.

— Я привыкла хранить седло рядом с постелью, для верности, — как бы между прочим заметила она.

Потом, пожелав всем доброй ночи, ушла в предоставленную ей на ночь комнату. Освещая фонарем все углы, она осмотрелась. В комнате было только одно окно с закрытыми ставнями. В углу стояла узкая кровать. Она задула фонарь и, не снимая одежды, легла. А седло положила рядом с постелью на пол. Ей почему-то было не по себе, но почему, она не понимала. Из гостиной доносились приглушенные голоса. Она прислушалась к ним.

Вскоре она услышала, что вошли новые постояльцы. И вдруг она совершенно проснулась. Один из мужских голосов сказал:

— Я узнал лошадь, что стоит в конюшне. Это лошадь опасного мятежника. Самая быстрая во всем штате. Могу побиться об заклад, всадник везет с собой важные военные донесения врагу короля.

— Да это дама, — заметил кто-то. — Она сказала, что едет к друзьям в Каролину.

— Я хорошо знаю всех местных жителей. Дайте мне взглянуть на нее, и я вам сразу скажу, за кого она, за короля или за мятежников.

— Похоже, ты прав. Скорей всего, она за мятежников.

— Тогда пошли, посмотрим.

Голоса смолкли.

Эгнес Гобсон крепко зажмурила глаза и постаралась дышать ровно и глубоко.

Она услышала шарканье ног и шаги совсем рядом с ее дверью. Потом настала опять тишина. Они, видно, прислушивались. И вот дверь начала медленно отворяться. Она лежала не шелохнувшись. Дверь распахнулась, и осторожно вошли трое мужчин. У первого был фонарь, который он прикрывал рукой. На цыпочках он подошел к постели, поднял фонарь и внимательно оглядел госпожу Гобсон. Потом повернулся и вышел из комнаты. Прочие последовали за ним. Они тихо притворили дверь. Эгнес Гобсон тут же вскочила и приложила ухо к замочной скважине.

— Я ее знаю, — сказал тот человек, что держал фонарь. — Это Эгнес Гобсон. Кто-кто, а уж она-то настоящая мятежница! Наверняка она везет какие-то донесения врагу. Ее надо обыскать.

— Отведем ее в лагерь, — предложил другой.

Лагерь британских войск был расположен поблизости.

— Уже поздно, — сказал хозяин дома. — До утра я постерегу ее здесь, будьте спокойны. Я запру дверь и пущу под ее окна собаку. Мимо моей собаки уж никто не пройдет, разве что превратится в маленького муравья.

Остальные, судя по всему, с ним согласились, так как она услышала, как вслед за этим во входной двери щелкнул замок. Потом под ее окном раздалось рычание собаки, и она поняла, что ее привязывают.

Госпожа Гобсон соображала быстро. Ясно, что дверь открыть она не может. Чтобы выбраться наружу, остается окно. Но там собака! Вообще-то она любила животных, а животные прекрасно чувствуют, кто их любит, и не трогают тех. Она это знала.

Она подождала подольше, пока все разойдутся и лягут спать. Когда все стихло, она осторожно сняла с окна ставни. Послышалось урчание собаки. В темноте она различила огромного черного пса и окликнула его потихоньку. Потом стала с ним разговаривать. Пес продолжал рычать, а она тихо, ласково с ним разговаривала. Пес медленно приблизился к окну. Она распахнула окно и протянула псу руку. Пес завилял хвостом. Она погладила его. Потом, прихватив седло, стала осторожно вылезать из окна, продолжая разговаривать с собакой.

Наконец она вылезла и отвязала собаку. Первым делом она направилась в конюшню, собака за ней. Она открыла дверь и чуть слышно посвистела. Ласточка тут же появилась на свист. Она не спеша оседлала ее, вскочила верхом и повела ее медленно, тихо прочь. Собака так же тихо последовала за ними.

Решив, что они уже ушли на безопасное расстояние, госпожа Гобсон слегка тронула бока лошади каблуками, и та помчалась, как вихрь!

Собака осталась позади.

Эгнес Гобсон благополучно добралась до генерала Грина и передала ему донесение.

С тех пор в Джорджии и по всему Югу ходит рассказ о двух отважных женщинах, черной и белой. И о двух скакунах — Серебряной Подкове и Ласточке.

КАК МИССИС МОТ ПОМОГЛА ПОДЖЕЧЬ СВОЙ ДОМ

А вот вам история еще про одну отважную женщину, про Ребекку Мот. Ее рассказывают на Юге и в наши дни. Кто как сказку, кто как подлинную историю. На Юге любят сказки про старину. И рассказывают с таким чувством, словно события эти произошли с кем-то из их друзей или близких, и не давным-давно, а всего неделю или месяц назад. Таковы уж южане.

Всем известно, какую храбрость и самоотверженность выказали женщины-южанки во время войны за независимость. Послушайте же историю про одну из таких женщин из Южной Каролины — про Ребекку Мот, известную на всем Юге.

По берегу реки Конгери, милях в пятидесяти от города Колумбия, раскинулась большая плантация, принадлежавшая семье Мот. Когда вспыхнула война за независимость, мистер Мот и все члены его семьи встали, конечно, на сторону американцев. Мистер Мот находился на полях сражения, и миссис Ребекка Мот одна справлялась со всеми домашними делами и посильно помогала восставшим.

Американцы временно перешли в оборону, и полковник британских войск Тарлтон захватил дом миссис Мот. В нем разместились офицеры. А поскольку дом был крепкий, надежный, британцы превратили его в военную крепость. Вокруг были возведены укрепления, и ее назвали Форт-Мот.

Однако генерал Фрэнсис Мэрион, шедший во главе разутой-раздетой армии американских патриотов, которая была точно острая заноза в боку у британцев, решил выбить сторонников короля из дома миссис Мот. Он атаковал их и раз и другой, пока не отбил один из форпостов. Тогда миссис Мот, продолжавшей жить в большом доме, приказали покинуть его. Британцы боялись оставить в форте жену их врага.

Получив приказ переехать в один из коттеджей за пределами крепости, миссис Мот быстро собрала все нужные вещи. Среди них случайно оказался колчан с тремя стрелами, который ей подарил когда-то один ее друг, приехавший из восточных штатов. Стрелы были отравлены, такими стрелами индейцы пользовались во время войны. К тому же они были пропитаны особым составом, от которого воспламенялось дерево.

Все время, что кавалерийский генерал Гарри Ли и генерал Мэрион, прозванный Болотным Лисом, совершали атаки на большой дом, миссис Мот оставалась в маленьком коттедже неподалеку.

Осада затянулась. Для нетерпеливого Болотного Лиса и Крылатого Коня, как прозвали беспокойного кавалерийского генерала, даже слишком затянулась. И они решили положить этому конец.

Два командира собрались на совет, чтобы обсудить, что делать дальше с осажденной крепостью. Генерал Мэрион, небольшого роста, смуглый, бесстрашный как лев, сказал:

— Генерал, есть только одно средство, чтобы скорей покончить с осадой форта.

Генерал Ли, видный, энергичный мужчина, спросил:

— Какое же, генерал?

— Самое простое. Выкурить из него врага. Поджечь дом, и враг побежит!

— Что ж, идея хорошая, генерал. Но вы забываете, что это дом наших друзей и что миссис Мот любезно предложила нам свою помощь. Нельзя же отплатить ей за это черной неблагодарностью и спалить ее дом.

— Вы правы. Но война есть война, а это единственный путь выбить осажденных, иначе дом все равно будет потерян.

— Правда ваша, генерал Мэрион, для семьи Мот он в любом случае будет потерян.

— Сами согласитесь, — продолжал генерал Мэрион, — иного выхода у нас нет. Правда, хорошо бы попросить на это разрешение у самой миссис Мот. Уверен, она возражать не станет. Почему бы, генерал Ли, вам не поговорить с ней об этом? Вы же умеете обходиться с дамами.

— Мне будет нелегко, но я попробую.

И он тут же отправился к миссис Мот.

— Мадам, — сказал он, — мы вынуждены были прийти к решению, которое, боюсь, вам будет трудно одобрить. Генерал Мэрион и я уверены, что британцев надо выбить из вашего дома раньше, чем им придет подкрепление.

— Разумеется, — согласилась миссис Мот. — А как вы собираетесь это сделать?

— Есть только один верный способ, миссис Мот: предать ваш дом огню. Генерал Мэрион долго размышлял, прежде чем прийти к такому решению. Нам известно, что подкрепление уже на подходе, и дом ваш так и так будет потерян. Уверяю вас, мне нелегко говорить вам об этом, но иного выхода мы не видим.

Миссис Мот помолчала. Потом генерал Ли услышал от нее ответ, глубоко поразивший его:

— Сэр, — сказала миссис Мот, — я полностью согласна с вами и генералом Мэрионом. Мой дом ничто в сравнении со свободой родины. Решение правильное, и вас не должны тревожить никакие угрызения совести. Более того, я сама вам помогу.

— Вы — нам?

— Конечно! У меня есть кое-что, что облегчит вашу задачу.

— О, это так благородно и самоотверженно с вашей стороны, миссис Мот, что делает вам честь. Вы настоящая патриотка!

— Любая американская женщина на моем месте поступила бы так же. Сейчас я вам расскажу, чем я могу помочь. Один мой друг, живший в восточных штатах, привез мне в подарок несколько стрел. Три еще остались у меня. Это отравленные стрелы, которыми стреляют во время войны. Но есть у них еще одно свойство. Когда они попадают в сухое дерево, дерево воспламеняется и начинается пожар. По совершенной случайности, покидая дом, я прихватила их с собой. Даже не знаю почему, это словно перст судьбы. Я дам их вам, чтобы поджечь мой дом.

И без лишних слов отважная женщина вышла из комнаты. Вскоре она вернулась с колчаном, в котором оставалось три стрелы.

Тогда они пригласили генерала Мэриона, и два опытных бойца проверили стрелы.

— Будьте осторожны, господа, — предупредила их миссис Мот. — Их наконечники отравлены.

— Да, но у нас нет лука, чтобы выпустить их, — заметил генерал Ли.

— Можно выстрелить ими из ружья. Давайте сразу и попробуем, — предложила миссис Мот.

Зарядили ружье одной стрелой и выстрелили ею в крышу главного дома. Затаив дыхание, все трое следили за ней. Стрела, описав в воздухе дугу, упала на крышу дома, однако… ничего за этим не последовало.

— Попробуйте вторую, — сказала миссис Мот.

Выстрелили второй, но… с тем же результатом.

Тогда миссис Мот сказала:

— Господа, возможно, дерево отсырело, ведь еще раннее утро. Подождем, пока солнце высушит дранку на крыше. Уверена, тогда нас ждет успех.

Они ждали до полудня и тогда выстрелили третьей стрелой.

Не успела стрела коснуться кровли, как кверху потянулся легкий дымок. И вскоре уже полыхала вся крыша. Пламя растекалось быстро, и англичане поняли, что огонь выгоняет их из дома.

Они вывесили белый флаг и… На какой-то миг война и вражда были забыты, и американцы вместе с британскими солдатами кинулись тушить пожар. Они работали так дружно, что не дали огню охватить весь дом. Сгорела только крыша.

Так смелая и благородная миссис Мот получила назад свой дом, за исключением крыши, целым и невредимым.

В истории Америки, как и в любой национальной истории, немало примеров подлинного героизма. Исторический герой всегда был символом идеалов и надежд нации. Кто же был символом американских надежд? С кем связывал народ свою мечту? Кто ее персонифицировал?

В отличие от Европы США, образно говоря, не знали исторического времени. Историей становилось то, что было вчера. Впрочем, эта черта осталась характерной и для США сегодня. В этом смысле можно согласиться с некоторыми американскими историками, утверждающими, что путь Ахиллеса, Беовульфа, Зигфрида и Роланда от конкретно-исторической личности до фигуры эпической был значительно длинней. В Европе века возвышали героические характеры, а мастера исторической хроники придавали им величие и благородство. В Америке от неуловимой легенды до запечатления образа в печати требовалось всего лишь несколько лет. Роль времени, как-то заметил американский историк Д. Бурстин, играло пространство. Героев отделяли не сотни лет, а сотни километров. И сам герой не случайно носил ярко выраженный региональный отпечаток. Культура поселений Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии и какого-нибудь заштатного городишки в Теннесси или простых обиталищ в лесах и просеках различалась в ту пору так же, как Англия XII века от Англии VI века.

Первыми фольклоризированными героями стали Дэниел Бун (1734–1820) и Дэвид Крокет (1786–1836). Бун родился в семье квакеров в Пенсильвании, в 1753 году вместе с братом переехал в Северную Каролину. Девственные леса этого края пленили его. «Лесная горячка» надолго заставила покинуть свой дом. Охота стала его основным занятием. Не имея никакого образования (он едва мог написать записку), Бун всю свою жизнь провел в роли следопыта. Блистательный стрелок и мужественный человек, он познал в жизни радость побед и горечь одиночества. Его жизнь была полна взлетов и спадов. Он сидел в Виргинской генеральной ассамблее от Западной Виргинии и побывал в плену у индейцев, которые действовали по наущению британцев. Бежал из плена, чтобы предупредить о готовящемся нападении, но попал под военно-полевой суд по подозрению в измене. Владел землей, но из-за интриг потерял ее. Бросил все и перебрался на каноэ в Миссури, где остаток своей жизни был трапером, охотником и мечтал в свои 85 лет, набравшись сил, двинуться дальше. Но мечте его не было суждено сбыться, и через год он умер. Стране он стал известен как легендарная личность. Первая книга о нем появилась, когда Буну было 50 лет. А всему цивилизованному миру он стал известен благодаря Байрону, который описал его в «Дон Жуане». Этот бесстрашный герой «фронтира» прошел также через многочисленные произведения американского романтизма.

Не менее популярной была и личность Дэви Крокета, чья жизнь подлинная и мифологизированная настолько переплетены, что сегодня уже трудно бывает определить, вымысел это или быль. Как и Бун, Крокет был малограмотен и рано начал трудовую жизнь. С двенадцати лет он работал пастухом, на железной дороге, поденным рабочим на фермах. Был военным, но скоро разочаровался. В 1820 году был избран в законодательное собрание штата Теннесси и даже в конгресс США. После пятнадцати лет политической деятельности он терпит на выборах поражение и вместе с друзьями отправляется в Техас, где погибает во время столкновения с мексиканцами, поднявшимися на защиту своих владений.

Устные легенды о шутнике-эксцентрике и политическом авантюристе полковнике Крокете начали циркулировать еще при его жизни. Крокет, утверждала, молва, ходил, как выносливый вол, бегал, как лиса, плавал, как угорь, кричал, как индеец, дрался, как дьявол, и мог проглотить соседа целиком, не давясь. При жизни появляются и книги, в которых повествовалось о его реальных и вымышленных приключениях, нередко придуманных им самим. Образ Крокета-враля полюбился народу и стал обрастать легендами. Да это и понятно, ведь Крокет был тем, о ком потом скажут: типично американский герой. Вся его жизнь, и подлинная и выдуманная, была отражением тех условий, в которых в ту пору жила и, что важнее, хотела жить нация. Вот почему с такой готовностью все верили, что в схватке можно убить 105 медведей, улыбкой убивать пантер и енотов, кулаком выбивать искру из скалы и обучить медведя взбивать масло. Но, пожалуй, вершиной его приключений стал ремонт земной оси, которая из-за мороза перестала вращать нашу планету.

Впрочем, героических эскапад было достаточно и у других американских героев. Широкой популярностью в США и по сей день пользуется образ Поля Баньяна, считающегося своего рода символом «американского духа». Раз он американец, утверждают его биографы, все подвиги ему по плечу. «Захочет — выроет целый залив, захочет — перенесет гору на новое место, туда, где ему нужен наблюдательный пункт. Он могуч, как природа Запада». И модель легенд обо всех этих героях была практически универсальной: брались реальные факты, гиперболизировались до неузнаваемости, в результате чего мифологизировался не только сам герой, но и все его окружение.

Так было и с Джонни Яблочное Зернышко, прообразом которого послужил Джонатан Чэпмен из Огайо. Другим национальным героем, чьи подвиги были выстроены примерно по тому же принципу, что и Поля Баньяна, был Майк Финк. Финк работал лодочником и, подобно тому, как Крокет был своего рода ностальгической реакций на урбанизацию страны, лодочник и бурлак Финк был реакцией на появление на американских реках паровых двигателей.

Шло время, и возникали новые герои народа, покорявшего девственный континент. Достаточно вспомнить знаменитого силача Кемпа Моргана, появившегося в эпоху «нефтяной горячки», и ковбоя диких прерий Пекоса Билла, а за ним и легендарного прыгуна Сэма Пэтча и отчаянно смелого пожарника О'Бауэра. И, конечно же, Питера Франциско, который из хилого мальчонки стал легендарным силачом в армии, возглавляемой не менее легендарным генералом и будущим первым президентом страны Джорджем Вашингтоном.

И здесь мы, пожалуй, подошли к другому типу, к другой модели национального героя в пантеоне американской славы, к образу Джорджа Вашингтона. О личности первого президента США написана целая библиотека книг. Это и исторические исследования и художественные произведения. Но нас Вашингтон в данном контексте интересует как человек-миф.

В этой своей ипостаси Вашингтон был своего рода образом «анти-Крокета». В нем отсутствовал дух бустеризма, вульгарности, прохиндейства. Это был образ героя, наделенного даром видения, трезвого рассудка, внутреннего благородства. Во всяком случае, таким он был введен в национальную психику Америки. «Легендарный Вашингтон был, как и Крокет, продуктом анахронизма и компрессии исторического времени в американском понимании. Крокет и ему подобные… возникли как побочный продукт американской действительности, скорее чем изобретение американской литературы… В легенде о Вашингтоне также просматривались элементы спонтанного, но все же в основном она была продуктом сознательного творчества», — утверждает американский историк Д. Бурстин.

В повестях о людях типа Крокета, даже когда они попадали из области сублитературной на страницы альманахов, чувствовался терпкий запах пота, смешанного с парами виски, — типичный аромат былых салунов фронтира. Образ Вашингтона сознательно создавался, как рафинированный образец олитературенного полубога. Может, поэтому легенда не сохранила ни одной из черт, свидетельствовавших о его слабостях, о его вражде с Джефферсоном — другой легендарной личностью той же модели. Когда (14 декабря 1799 года) Вашингтон скончался, он уже считался весьма и весьма противоречивой фигурой. Его обвиняли во всех грехах, в том числе и в присвоении казенных денег. Но удивляет не то, что он со временем стал полубогом и отцом страны, а то, насколько быстро произошла эта трансфигурация. Его жизнь была возведена в ранг священной. В годы, когда в Америке было еще совсем немного праздников, американцы в национальном масштабе праздновали три дня рождения: день рождения страны 4 июля, рождество и день рождения Вашингтона.

Первая книга, начавшая мифологизацию Вашингтона, появилась через год после его смерти. А через каких-нибудь двадцать пять лет его образ, окутанный легендами, был вознесен в США превыше героев библейской истории. Он стал иконой, тысячекратно повторенный в скульптурах, на марках и деньгах; еще при жизни было решено назвать столицу его именем. А к середине XX века, помимо города и штата, его именем были названы 32 графства и около 120 малых поселений. Он стал частью школьной этики. Стоит только в младших классах учителю заговорить о честности, как сразу же приводится пример, который без исключения знает каждый американец, о маленьком Вашингтоне и вишневом деревце.

Как ни странно, но канонизация таких великих личностей американской истории, как Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин, по сравнению с Вашингтоном шла куда более медленно. Они уже давно были возвеличены по заслугам в Европе — прежде, чем их признали у себя в стране. Причем мифологизация этих великих умов своего времени происходила по весьма своеобразной линии. Национальная психика восприняла их, подчеркивая или традиционную чудаковатость умов, занятых наукой, или простоту нравов, демократизм характеров.

Что касается Франклина, то он не только сам попал в список первой десятки американских героев, но ввел с собой и «Бедного Ричарда» — этот кодекс нравственных основ и правил поведения, которым он, во всяком случае, хотел следовать до самой старости. Среди этих правил есть и такие: «Болтуны не работники», «Тот, кто не бдителен, — в опасности», «Стремясь стать самым великим человеком в стране, ты можешь не преуспеть; стремясь стать самым лучшим — ты можешь преуспеть, потому, что одинокий бегун может выиграть забег». «Повитухой бутлеггеров» назвал это творение юного Франклина Ф. Скотт Фицджеральд. Но как справедливо отмечает профессор истории Колумбийского университета Ричард Б. Моррис в книге «Семеро, сформировавших нашу нацию», «обманчиво простой и обезоруживающе чистосердечный, Франклин был на самом деле человеком необычайно сложным. У него было много масок, и по сей день каждый описывающий его выбирает маску по своему вкусу».

Видное место в пантеоне национальных героев занимает и Томас Джефферсон, которого в народе называют отцом американской демократии. Песня-марш «Джефферсон и свобода», которая приводится в этом разделе, имеет свою предысторию. Правящей партии федералистов под руководством президента Джона Адамса удалось протащить антидемократический закон, направленный против иммигрантов и свободы слова в стране. Двадцать пять журналистов попали под суд, десять были осуждены. Выборы 1800 года проходили под девизом реставрации демократических прав. На гребне этих событий побеждает Джефферсон. Ему и посвятил народ песню, в которой выразил свои надежды — «навек тиранов кончить гнет». Шестьдесят лет спустя на этот же мотив Америка будет петь «За Линкольна и свободу».

В числе любимых народных героев, конечно же, и Авраам Линкольн. Но о нем впереди.

Лучший способ познакомиться с Дэви Крокетом — это выслушать его рассказ о себе самом.

— Я кто? Я горлопан! — говаривал Дэви.

Этим он хотел сказать, что может переспорить и перекричать любого живущего на фронтире, а крикунов и хвастунов там хватало, уж поверьте мне.

— Мой отец может побить любого в Кентукки, — заверял Дэви. — А я во всем обгоню родного отца. Могу бегать быстрее его. Нырять глубже и держаться под водой дольше. А из воды выйду сухим. Ну, кто еще может так на всей Миссисипи? Могу пароход унести на плече. А хотите, обниму льва? Я вынослив, как вол, быстр, как лиса, увертлив, как угорь, могу кричать, как индеец, драться, как дьявол, а надо, так проглочу конгрессмена, если сперва смазать ему голову маслом и прижать уши.

Дэви еще скромничал, когда говорил все это. На самом же деле для него вообще не было ничего невозможного, вы скоро это и сами увидите.

Во времена Дэви, то есть что-то около 1825 года, всем, кто проживал на фронтире[6] — в Кентукки, Теннеси или других штатах — и кому не хотелось сидеть голодными, приходилось охотиться. Охотником Дэви был метким, не было случая, чтобы он дал промах, а потому медвежатины и оленины у него всегда было вдоволь. Не брезговал он и енотом. Вот только свинцовых пуль и пороха ему не хватало, и Дэви научился брать енота без ружья.

Однажды Дэви загнал енота на дерево. Бедняжка глядел оттуда таким несчастным, что Дэви не выдержал и рассмеялся. Енот сидел на ветке и дрожал, а Дэви стоял внизу и улыбался. В конце концов енот был сражен его улыбкой и упал на землю. Так Дэви получил енота без единого выстрела.

После этого случая Дэви уж никогда не оставался без мяса. Если ночь выдавалась лунная, ему только надо было загнать енота на дерево и улыбаться. Он так понаторел в этом, что даже пантера не выдерживала его улыбки и сама слезала с дерева.

Как-то Дэви повстречал в лесу еще одного охотника. Тот как раз прицелился в светлое пятнышко на фоне темных ветвей дерева.

— Стой! — крикнул Дэви. — Не трать зря порох! Сейчас я ему улыбнусь, и енот будет твой.

Дэви прислонился к стволу дерева, чтобы улыбка не повергла наземь его самого, и начал улыбаться. Но сколько он ни улыбался, результата не было никакого.

Второй охотник за живот держался: подумать только, сам великий Дэви Крокет зря похвастался!

Устав, Дэви воскликнул:

— Сроду не встречал такого стойкого и мужественного зверя!

И полез на дерево, чтобы понять, в чем тут секрет. Что ж оказалось? Взобравшись на дерево, он обнаружил, что улыбался сухому сучку, как две капли воды похожему на енота. Однако это его не утешило. Он считал, что ничто не должно устоять перед его улыбкой, даже сухое дерево.

К тому времени, когда слава Дэви Крокета облетела все леса, с ним произошла одна занятная история. В тот день любимый пес Дэви, по кличке Трещотка, загнал на дерево очередного енота, и Дэви уж было приготовился пустить в ход свою неотразимую улыбку, как вдруг енот поднимает правую лапу — мол, разреши слово сказать, Дэви. И спрашивает вежливо:

— Вас зовут Дэви Крокет?

— Попал в самую точку, — отвечает Дэви. — Я Дэви Крокет собственной персоной.

— В таком случае не беспокойтесь, — говорит енот. — Я и так слезу с дерева.

И енот тут же спустился с дерева.

Дэви стоял и с интересом разглядывал смешного зверька, который добровольно посчитал себя убитым. Он был польщен.

— В жизни не слышал лучшей похвалы! — просиял Дэви, гладя енота по спинке. — Пусть меня застрелят на месте, если я трону хоть волос на твоей голове!

— Благодарю вас, — прошептал енот. — С вашего позволения, я теперь пойду. Не подумайте, что я не поверил вашему слову, что вы! Просто — а вдруг вы передумаете?

В то утро, о котором пойдет речь, Дэви Крокет отлично позавтракал горячей колбасой из медвежатины с крокодилятиной. От этой колбасы Дэви почувствовал внутри у себя такой же жар, какой холод стоял в этот день снаружи, и потому решил сделать передышку и на охоту не ходить, а наведаться в гости к своему соседу по имени Дубовая Веточка. Дубовая Веточка жил всего в пятнадцати милях на север от Дэви.

Пока Дэви шел, становилось все холодней и холодней. Наконец, он так замерз, что решил разжечь костер. Да вот беда: он забыл дома кремень и огниво, чтобы высечь огонь. Тогда он хватил кулаком по скале, и посыпались искры. Но в такой холод искры на лету замерзали. И Дэви поступил как все звери в таких случаях: залез в пустое дупло, чтобы согреться. Но это ему только показалось, что дупло пустое. На самом же деле Дэви ждала там такая горячая встреча с дикой кошкой, что после нее он в два счета долетел до дома Дубовой Веточки и явился туда еще совсем тепленький.

К слову сказать, у Дубовой Веточки была сестра — чудо, а не девушка. Однажды она отправилась в лес, чтобы отнести брату обед, и вдруг заметила, что по пятам за ней идет медведь. Медведь был в нерешительности, с чего ему начать: с обеда или с девушки. Она помогла ему сделать выбор, бросив ему обед. И пока медведь возился с обедом, она обошла медведя со спины и села на него верхом. Потом похлопала его по шее: «Н-но, пошел!»

Медведь очень удивился, потом испугался и побежал. Но девушка крепко держала его за загривок, и медведь, рванувшись, вылез из своей шкуры. Повезло сестренке! Нежданно-негаданно получила медвежью шкуру на шубку. Дэви Крокет клялся, что все это истинная правда, потому что сам видел у сестры своего соседа Дубовой Веточки новую медвежью шубу, когда пришел, наконец, в то утро к ним в гости.

А теперь про другого медведя, которого привела домой из леса дочка Дэви Крокета — Пайнет. Медведь этот до того привязался к ней, что всюду ходил за ней по пятам и стал совсем ручным. Таким ручным, что навсегда поселился в их доме. Больше всего он любил тихо сидеть в уголке или греться у пылающего очага.

Дэви научил медведя курить трубку. Они вместе коротали вечера, сидя у огня и попыхивая трубочкой. Только лишь разговаривать не могли. Дэви так и не сумел выучить медведя ни единому слову. Но зато масло сбивать он его научил быстро.

В те времена сбивать масло была работа нелегкая. Сподручнее было тому, у кого руки толще. А сами понимаете, какие лапищи были у медведя, так что тут нечему и удивляться. Сердце радовалось, глядя на медведя, как он работает. Вы представляете себе маслобойку? Большая бочка, внутри которой ходит такая ручка, ее называют било, или мутовка. Жена Дэви Крокета заливала в эту бочку сливки, и медведь начинал работать билом — вверх-вниз, вверх-вниз, пока из сливок не сбивалось масло и не всплывало наверх. Медведь очень гордился этой своей работой. А Дэви гордился медведем, он утверждал, что никто во всем Теннеси не умеет сбивать масло лучше его медведя. Он мог сбить масло даже из бизоньего молока!

Словом, медведь этот много чему научился у людей и стал таким цивилизованным, что заразился корью и умер. Жалко, конечно…

Дэви очень любил вводить всякие новшества. Однажды он придумал, как победить на выборах. Выборы что простуда, считал Дэви. У каждого бывает простуда, и каждый принимает участие в выборах.

В тот год от их штата в конгресс выдвигался какой-то прожженный мошенник. Но Дэви решил, что избранником народным должен быть не кто иной, как он, Дэви Крокет. Оставалось только победить на выборах.

Первым делом Дэви оседлал своего любимого крокодила и надел на него уздечку из кожи черной пантеры. И каждый раз, как кандидат от мошенников начинал произносить речь, Дэви давал шпоры крокодилу, пуская его в самую гущу избирателей.

Само собой, от предвыборной речи крокодилу делалось скучно, он клевал носом и начинал зевать. А когда он, зевая, разевал пасть, мошенник видел, сколько там зубов. Их было больше, много больше, чем голосов, которые он мог получить на выборах, это уж точно! Теперь понятно, почему он поспешил покинуть этот штат?

Так Дэви попал в конгресс.

Но больше всего на свете Дэви любил, когда гремит гром.

— Громкий, раскатистый, рокочущий, грохочущий удар грома — что может быть лучше? — говаривал Дэви. — Сердце и душа радуются, когда грохочет гром! Конечно, если это не сердце и душа труса. Хочется кричать и плакать от восторга или обнять всю вселенную!

Однажды сильная гроза застала Дэви в лесу. Завороженный великолепными ударами грома, Дэви так и застыл на месте, словно пригвожденный, и даже разинул рот от восторга. А как раз в это время мимо пролетала шаровая молния, и он ее нечаянно проглотил. Молния была такая горячая, что прожгла все его карманы и вызвала внутренний жар. После этого Дэви целый месяц мог есть сырую пищу: она сама доваривалась у него в животе от этого жара.

А потом настал такой лютый холод, что как-то утром замерз рассвет, и солнце так и не смогло взойти. Дэви вышел, чтобы посмотреть, что случилось. Стараясь согреться, он сделал небольшую пробежку, так миль в двадцать пять, и очутился на вершине горы. Там он наконец понял, в чем дело. Оказывается, замерз двигатель у машины, которая выпускает солнце в небо.

И солнце застряло в колесе между двумя глыбами льда. Оно оттуда и сверкало, и сияло — словом, старалось вовсю, только чтобы вырваться на свободу. Но чем больше старалось, тем больше потело, а капельки пота замерзали и не пускали солнце на волю.

Тогда Дэви сбегал скорей домой, вернее, съехал. Бежать ему не пришлось, гора ведь обледенела, так что он сел и поехал. Дома он схватил кусок застывшего медвежьего жира и вернулся на вершину горы. Он засунул медвежий жир между колесами машины, где застряло солнце, солнце подогрело жир, жир закапал, куда надо, и смазал колеса. Дэви осталось только хлопнуть раз-другой по машине, прикрикнув:

— А ну пошла! За работу!

И ровно через пятнадцать секунд машина зафырчала, заскрипела и заработала. Солнце оттаяло и отправилось светить. А Дэви поспешил домой готовить себе завтрак. Он проявил такое проворство, что первым возвестил день, осветив всю округу солнечным лучиком, который нечаянно заглянул к нему в карман, когда Дэви растапливал медвежий жир.

У Дэви было любимое ружье. Все называли его «Смерть Дьяволу». Стрелял Дэви без промаха. Но вот однажды ему очень не повезло на охоте: никто не попался ему по дороге. Однако возвращаться домой с пустыми руками Дэви не захотел и решил провести ночь тут же в горах и попытать счастья на другое утро, авось кого-нибудь да подстрелит. Смерть Дьяволу он прислонил к дереву, а свой охотничий рог с порохом повесил на ветку.

Утром он вскинул Смерть Дьяволу на плечо и хотел снять с ветки свой охотничий рог, но ветка оказалась пуста. Дэви кинулся туда, сюда — нет рога, и все тут. Весь день искал, уже и ночь настала. Над горой показался молодой месяц. И вот так штука — на самом кончике молодого месяца висел его охотничий рог! Должно быть, ночью, пока Дэви спал, молодой месяц, проплывая над его головой, нечаянно подцепил охотничий рог и снял с ветки. Дэви обрадовался — и скорее хвать свой рог. На этот раз ему повезло: он подстрелил трех медведей, двух рысей и одного кролика. Однако с того случая он больше никогда не вешал охотничий рог на сук дерева.

Дэви был очень доволен своим ружьем. На всех состязаниях по стрельбе он всегда выходил победителем. До того самого дня, пока не повстречался с Майком Финком. Но и тогда он уступил ему исключительно по благородству.

Майк Финк был гребцом на реке. Но когда работы у него не было — а это случалось всякий раз, когда ему того хотелось, — Майку приходилось подстреливать свой завтрак и обед в лесу.

Как-то Дэви Крокету случилось переночевать в хижине Майка, и наутро Майк ему доказал, что хвастун он почище самого Дэви.

— Моя жена первая красавица во всем Кентукки! — заявил Майк. — Красивей жены ни у кого нет. И мой конь бегает быстрее всех! И ружье у меня самое меткое, ни у кого такого не сыщешь!

Вот тут Дэви и взорвался:

— Про твою жену, Майк, ничего плохого я сказать не могу. Она красотка что надо. Что касается миссис Крокет, с ней я не сравниваю, она живет в штате Теннесси, а не в Кентукки. Коня своего у меня нет…

Дэви не хотелось так прямо говорить, что насчет ружья — это Майк зря наврал, и все-таки он невольно поднял голос, когда позволил себе выразить свои сомнения. А потом предложил:

— Видишь, вон там на верхней перекладине забора сидит кот ярдах в двухстах отсюда? Клянусь, придется ему с сегодняшнего дня отращивать новые усы!

И Дэви одним выстрелом сбрил у кота усы с правой стороны. Да так чисто, словно в руках у него была безопасная бритва, а не ружье. Кот с удивлением стал озираться по сторонам: ему показалось, что кто-то легонько пощекотал его по мордочке. И когда он отвернулся, Дэви вторым выстрелом сбрил ему усы и с левой стороны.

— Так что не хвастай про свое ружье, Майк, — заключил он.

Но Майк ничуть не смутился.

— Видишь свинью и поросят во-он на том выгоне? — спросил Майк у Дэви.

С этими словами он вскинул ружье — и кончика хвоста у свиньи как не бывало. А следом за ней Майк пересчитал хвостики и у всех поросят.

— А теперь посмотрим, как ты пристрелишь их обратно! — самодовольно заявил он.

— Это сделать невозможно, сам знаешь, — сказал Дэви. — Однако у одного поросенка хвостик остался чуть подлинней, чем у других. Если бы я подравнивал им хвостики, я бы никогда не позволил себе такой небрежности.

Тут Дэви прицелился… Пли! — и выровнял у поросенка хвостик.

Это распалило Майка окончательно. Он повернулся к дому И прицелился в свою красотку жену, которая как раз собралась идти к источнику за водой. Пуля Майка сняла полгребня у нее с головы, не задев ни волоска. После чего он приказал ей стоять на месте, чтобы Дэви попробовал сбить оставшуюся половину гребня.

Жена Майка уже привыкла к таким шуткам.

Но Дэви отказался.

— Нет, Майк, — сказал он. — У меня будет дрожать рука, если мне придется целиться в женщину с расстояния ближе чем сто миль. Я сдаюсь!

То был единственный случай, когда Дэви Крокет кому-нибудь в чем-нибудь уступил или просчитался. Правда, однажды он просчитался с крокодилом: того почему-то не оказалось под рукой, когда соперник Дэви начал свою предвыборную речь. А раз не было крокодила, который бы зевал и показывал противнику зубы, Дэви проиграл на выборах и не попал в конгресс.

Но все равно самым великим хвастуном и горлопаном во всем Кентукки оставался всегда Дэви Крокет.

Америка знала много славных героев: великана-лесоруба Поля Баньяна, ковбоя диких прерий Пекоса Билла, доброго фермера Джонни Яблочное Зернышко и еще много «золотых петушков», прославившихся своей силой, отвагой и великими делами.

Таков был и Питер Франциско из штата Виргиния. Люди всегда готовы поведать о его редкой силе и бесстрашных подвигах.

Нам бы хотелось рассказать о нем три увлекательных и веселых истории, но, к сожалению, не хватает места.

Питер попал в Виргинию издалека, говорят, будто даже из Португалии, ну да это к делу сейчас не относится. Его подобрали на берегу, брошенного там какими-то бессердечными моряками, удравшими потом на всех парусах. Случилось это давным-давно в районе Хопуэлла, неподалеку от Питерсберга, штат Виргиния.

Судьба оказалась милостива к маленькому черноглазому к черноволосому мальчугану. Его взял к себе на воспитание судья Энтони Уинстон, чья ферма была расположена по соседству.

Мальчик вырос большой и крепкий, и вскоре о его богатырской силе уже гремела молва. Однако характером он был тихий, в чужие дела не лез и пускал в ход свою силу, только когда в этом была острая необходимость.

С каждым годом росту и силы у него прибавлялось. К шестнадцати годам он достиг уже почти семи футов, а весом был более двухсот пятидесяти фунтов. Он мог каждой рукой поднять по одному взрослому человеку.

Настало время, когда американцы решили освободиться от Британской короны, и Питер одним из первых записался в армию мятежников.

Он тут же отличился силой и храбростью, оказываясь всегда: в самой гуще сражения, и покрыл себя неувядаемой солдатской славой. Все, от низших офицеров до генералов, знали о его подвигах.

Генерал Джордж Вашингтон специально для него заказал шпагу шести футов длиной, и Питер размахивал ею, словно перышком.

Генерал Лафайет был его лучшим другом, собственно, как и все, с кем он был в одном строю.

Когда кончилась война, он вернулся к мирной и благополучной жизни, открыл гостиницу с пансионом, но о великих делах своих не забывал никогда. Мы вам расскажем лишь об одном случае из его мирных дней, а вы сами убедитесь, что Питер Франциско не зря снискал и похвалу и любовь многих людей.

Однажды он сидел на веранде своего дома и с удовольствием вспоминал битву с драгунами полковника Тарнтона, в которой он одной рукой раскидал с полдюжины всадников: второй рукой он держал за поводья своего коня. И вдруг Питер услышал топот конских копыт, приближающийся к гостинице.

— Удача! Едет путник, которому нужны будут еда и постель! — и он с нетерпением уставился на дорогу.

Вскоре верхом на коне появился здоровенный детина довольно наглого вида.

— Добрый день, сэр, — приветствовал его вежливо Питер. — Вы ищете, где бы остановиться? Пожалуйста, у нас сколько угодно свободных комнат.

— Вы Питер Франциско? — заорал громовым голосом всадник, так что на семь миль вокруг, наверно, было слышно.

— Ну, я. Может, вы слезете с коня и войдете?

— Меня зовут Памфлет. Я прискакал из самого Кентукки, чтобы отхлестать вас ни за что ни про что.

— Что ж, это нетрудно устроить, дружище Памфлет, — сказал, улыбаясь, Питер. — Эй, кто-нибудь там! — крикнул он.

На веранду вышел слуга.

— Будь добр, — сказал ему Питер, — сходи наломай ивовых прутьев подлинней и покрепче! Потом дашь их вот этому господину, прискакавшему из Кентукки.

Слуга поспешил в сад.

— Мой слуга, дорогой господин Памфлет, избавит вас от лишних хлопот и забот, чтобы вы могли исполнить то, зачем приехали.

Памфлет в недоумении поглядел на Питера: почему этот прославленный богатырь даже не разозлится? Он задумался на минуту, потом соскочил с коня и провел его под уздцы через ворота, потом через палисадник — гордость миссис Франциско, и подошел к самой веранде, на которой сидел Питер. Памфлет был мужчина большой, грузный и ходил неуклюже. Он долго смотрел на Питера, подпиравшего головой потолок веранды, потом медленно произнес:

— Мистер Франциско, не разрешите ли вы мне узнать, какой у вас вес?

— Пожалуйста, если вас это интересует: — И Питер спустился с веранды в сад.

Пришелец из Кентукки бросил поводья своего коня и, собрав все силы, несколько раз приподнял Питера над землей.

— Да, вы тяжелый, мистер Франциско.

— Люди тоже так говорят, мистер Памфлет, — смеясь, заметил Питер. — А теперь, мой дорогой господин Памфлет, приехавший сюда, чтобы отхлестать меня ни за что ни про что, я бы хотел проверить ваш вес… Разрешите и мне поднять вас, чтобы узнать, сколько весите вы.

Питер Франциско слегка наклонился вперед и легко поднял Памфлета с земли. Он проделал это дважды, а на третий раз поднял его повыше и — хоп! — перебросил через садовую ограду.

Памфлет полежал немного, потом не спеша встал. Он ушибся при падении, правда, не очень, и весьма неприязненно посмотрел на Питера.

— Выходит, вы выставили меня из своего сада, — заметил он саркастически. — Тогда будьте любезны выставьте уж и моего коня.

— С преогромным удовольствием, сэр!

Питер спокойно подошел к коню. Разве не поднял он однажды одной-единственной рукой пушку весом в тысячу сто фунтов? Лошадь-то, небось, весит меньше?

Левую руку он поддел лошади под брюхо, а правой подхватил пониже хвоста, поустойчивей расставил ноги, напряг все мускулы и одним могучим рывком поднял испуганное животное и отправил вслед за его хозяином через изгородь.

Памфлет глядел на все это разинув рот. Потом медленно и с большим уважением вымолвил:

— Мистер Франциско, теперь я полностью удовлетворен, ибо собственными глазами убедился, что ваша репутация великого силача заслужена вами честно.

— Благодарю вас, сэр, — сказал, приветливо улыбаясь, Питер. — Благодарю вас! Когда будете в другой раз проезжать мимо, милости просим, заходите.

Памфлет ускакал, а Питер вернулся на свое место на веранду, откуда любовался виргинскими цветами и виргинским солнцем.

У мудрого Одиссея, наверное, не было столько хлопот с его возлюбленным сыном Телемахом, сколько у мистера Вашингтона с его Джорджем, которому он старался с самых пеленок внушить любовь к истине.

— Любовь к истине, Джордж, — говорил отец, — лучшее украшение молодости. Я бы не поленился проделать пятьдесят миль, сын мой, только чтобы взглянуть на юношу, чьи помыслы так правдивы, а уста чисты, что можно доверять любому его слову. Сердцу каждого дорог такой сын! Как непохож на него молодой человек, избравший путь лжи, запомни это, Джордж! — продолжал отец. — Никто не станет верить ни одному его слову. Повсюду он будет встречать лишь презрение. Родители придут в отчаяние, если увидят своих детей в его обществе. Нет, сын мой, мой милый, мой любимый сын Джордж, лучше я собственными руками заколочу твой гроб, чем допущу, чтобы ты встал на этот позорный путь. Нет, нет, лучше мне потерять свое драгоценное дитя, чем услышать от него хоть слово лжи!

— Постой, па, — серьезно заметил ему Джордж, — разве я когда-нибудь лгал?

— Нет, Джордж, слава богу, никогда, мой сын! И надеюсь, не будешь. Что до меня, то клянусь, я не дам тебе повода сделать это. Что и говорить, ведь случается, что родители сами толкают своих детей на этот страшный грех, если бьют их за любую малость, уподобляясь диким варварам. Но тебе это не грозит, Джордж, сам знаешь. Я всегда говорил тебе и повторяю вновь, если когда и случится тебе совершить промах — со всяким такое может случиться, ибо ты еще дитя неразумное, — заклинаю тебя, никогда не прячься за спину обмана! Но смело и открыто, как истинный мужчина, признайся мне в этом.

Назидание отца, может быть, и скучное, но, как ни странно, оно принесло свои плоды. Вот какую историю рассказывают по этому поводу. Она правдива от первого и до последнего слова, так что жалко было бы ее не пересказать.

Когда Джорджу стукнуло еще только шесть лет, ему сделали ценный подарок — он стал владельцем настоящего топорика. Как и все мальчики его возраста, он был безмерно горд им и всегда носил с собой, рубя направо и налево все, что подвернется под руку.

Однажды он гулял в саду и вместо развлечения рубил для матери палочки под горох. Да на беду решил проверить острие своего топорика на тонком стволе молоденького вишневого деревца. То была настоящая английская вишня, ну просто чудо, что за дерево!

Джордж так сильно надрезал кору, что деревце не могло оправиться и должно было погибнуть.

На другое утро отец Джорджа обнаружил, что случилось. Кстати сказать, эта вишня была его любимым детищем. Он тут же отправился в дом и сердито потребовал назвать виновника сего безобразия.

— Я бы даже пяти гиней не взял за него, — сказал он. — Оно мне было дороже денег!

Но никто не мог дать ему никаких объяснений. В это время и появился перед всеми маленький Джордж со своим топориком.

— Скажи, Джордж. — обратился к нему отец, — а ты случайно не знаешь, кто погубил там в саду мою любимую вишню?

Вопрос оказался нелегким. На миг он просто оглушил Джорджа. Но он тут же очнулся и, обратив на отца свое нежное детское личико, на котором вспыхнуло неповторимое очарование всепокоряющего чистосердечия, храбро выкрикнул:

— Не спрашивай, па! Ты же знаешь, я не могу врать! Не спрашивай!

— Подойди ко мне, мое дорогое дитя! Дай я обниму тебя! — воскликнул растроганный отец. — Я прижму тебя к моему сердцу, потому что я счастлив. Я счастлив, Джордж, что ты погубил мое деревце, но заплатил мне за него в тысячу крат. Столь отважный поступок моего сына дороже мне тысячи деревьев, цветущих серебром и приносящих золотые плоды.

Никто не спорит, история эта оставляет привкус переслащенной патоки. Однако кому неизвестно, что в памяти народной президент Вашингтон навсегда остался человеком непреклонной честности.

А честность у людей была всегда в почете.

Добрая память осталась в народе и о современнике и об единомышленнике Джорджа Вашингтона — Бенджамине Франклине. О «Новом Прометее», как его называли в Америке и в Европе, потому что доктор естественных наук Франклин был первым изобретателем громоотвода. Подобно герою древнегреческих мифов Прометею, он заставил служить небесный огонь людям — покорил молнию.

Франклин прославился и как ученый и как известный политический деятель. Он был писателем, революционером, выдающимся американским просветителем.

Под известным портретом Франклина стоят латинские стихи: «Исторгнул молнию с небес и скипетр у тиранов».

А в народное творчество Франклин вошел как «Отец всех янки». Может быть, те, кто дал ему это звание, вовсе не хотели польстить, но в судьбе Бенджамина Франклина и в самом деле немало от истинного янки. Хотя бы самое начало, когда он еще мальчиком приехал в Филадельфию без гроша в кармане с тремя краюхами хлеба — единственным его богатством. Всеми своими успехами в жизни он был обязан только себе.

Франклин, как и полагается янки, был очень остроумен. Еще в молодые годы, серьезно заболев, он написал знаменитую эпитафию самому себе: «Здесь лежит тело типографиста Бенджамина Франклина, как переплет старой книги на съедение червям».

Вот две истории о нем.

Доктору Франклину случалось много ездить по стране. Раз в год он уж непременно совершал такое путешествие.

Однажды судьба занесла его в Новый Лондон. Он приехал туда дождливым осенним вечером и решил зайти погреться в таверну. Однако возле уютно пылающего очага не оказалось ни одного свободного местечка. Собственно, так тому и полагается быть в холодный осенний вечер.

Само собой, никому и в голову не пришло уступить ему место или хотя бы подвинуться.

Тогда доктор Франклин кликнул хозяина и приказал задать корм его коню, а именно: приготовить свежих устриц, да побольше!

Этот приказ доктору Франклину пришлось повторить дважды, нет, трижды, пока хозяин, наконец, не уразумел, что же требует от него новый гость. И тотчас бросился исполнять приказ. Он самолично отнес блюдо свежих устриц коню доктора Франклина.

Следом за хозяином потянулись и все прочие его гости, которые не пожалели бросить свои теплые уютные местечки у горящего очага, только чтобы усладить свое любопытство и поглядеть, как конь будет есть устрицы.

Вскоре хозяин вернулся к доктору Франклину, который восседал теперь в глубоком уютном кресле, стоявшем в самом теплом углу зала, и заявил ему, что конь отказался есть устрицы.

— Бедное, глупое животное! — вздохнул доктор Франклин. — Не понимает радости жизни. Что ж, принесите их мне! Увидите, как я с ними расправлюсь.

Доктор Франклин в молодые годы работал типографщиком и по делу службы часто ездил из Филадельфии в Бостон. По дороге он обычно останавливался в одной и той же гостинице, хозяин которой, как и все его земляки, отличался чрезмерной любознательностью. Ему вынь да положь надо было все разузнать про своих постояльцев.

После целого дня пути доктор Франклин очень устал, но только он сел поужинать, как явился хозяин и стал мучить его вопросами.

Доктору Франклину был хорошо знаком подобный характер. Он тут же понял, что даже если он ответит на все вопросы дотошного хозяина, у того найдутся новые, а за ними еще какие-нибудь. И так до скончания века.

Он решил сразу положить этому конец.

— Есть у вас жена, милейший? — спросил он хозяина.

— Конечно, сэр.

— Ай-ай-ай, как же вы мне ее не представили? — с упреком сказал Франклин.

И хозяйку по всем правилам представили молодому Франклину. Тогда Франклин спросил ее:

— Сколько у вас детей, мадам?

— Четверо, сэр.

— Я был бы счастлив взглянуть на них, — заметил Франклин.

Разыскали детей и привели к гостю.

— А сколько слуг вы держите? — спросил Франклин у хозяина.

— Двоих, сэр. Повара и служанку.

— Пригласите их сюда, — попросил Франклин.

Когда слуги пришли, Франклин осведомился, кто еще проживает постоянно в гостинице, и, услышав, что больше никого, объявил со всей торжественностью:

— Дорогие друзья! Я пригласил вас сюда, чтобы представиться вам. Зовут меня Бенджамин Франклин. Мне двадцать один год. Я печатник, работаю в типографии, проживаю в Филадельфии и еду сейчас оттуда к Бостон. Я послал за вами, чтобы спросить, нет ли у вас ко мне каких-нибудь вопросов, может быть, вы хотите узнать про меня еще что-нибудь? Спрашивайте, я готов отвечать! А покончив с ответами, льшу себя надеждой, вы разрешите мне спокойно отужинать.

К слову сказать, когда бывший типографщик Бенджамин Франклин через много лет приехал послом молодой американской республики ко двору Людовика XVI в Париж, он посетил знаменитую типографию Дидо. Так вот в нарушение этикета и дипломатического протокола он бросил своих великосветских спутников и первым делом подбежал к печатному станку. Потом засучил рукава и принялся за работу. Изумленным спутникам он объяснил:

— Не удивляйтесь, господа, это моя первая профессия.

Одним из чрезвычайно важных факторов становления американской нации, ее культуры и психологии явилось движение первопоселенцев в глубь страны навстречу Великому океану. Суть фронтира заключалась в завоевании и освоении новых, еще не заселенных земель. Фронтирсмен, или пионер, человек, живший постоянно на грани цивилизации и дикости, преображался в новую. предприимчивую личность. «Борьба с дикостью учила колонистов… она срывала с них одежду цивилизации, давала им мокасины и охотничью рубашку. Мало-помалу они изменяли окружение», — писал романтик фронтира историк Фредерик Джексон Тэрнер, чьи исследования роли фронтира свидетельствовали о стремлении нации идеализировать, мифологизировать свое прошлое.

Но если говорить не о мифах, то американская история между революцией и гражданской войной была историей движения нации на Запад. Впереди шли одиночки — пионеры, следопыты, траперы. Они прокладывали путь, практически никогда не оседая. За ними следом двигались фермеры, пускавшие корни в новую землю. А затем шла третья волна, несшая с собой урбаническую культуру. Переселенцы двигались обычно группами, группами же и селились. Путешествия были небезопасными, во всяком случае, до тех пор, пока идущие следом не проложили железную дорогу.

К концу XVIII века американский фронтир населяло уже около 900 тысяч человек, но число их ежегодно росло. Двигались виргинцы, мэрилендцы, пенсильванцы, ньюйоркцы, каролинцы. К ним присоединялись вновь прибывшие в страну в надежде найти свою судьбу в еще не обжитых краях. Клич «На Запад!» пронесся по всем колониям. Отрешаясь от Атлантического побережья, пионеры, по существу, впервые отрывались от европейской цивилизации навстречу неизвестному, или, как тогда говорили, «в объятия дикости». А это, по существу, означало, что первопроходцы в своей повседневной жизни попадали в зависимость к окружающей их природе и должны были накапливать совершенно новый опыт, приспосабливаясь к новому окружению, осваивая и подчиняя его себе. Пища, одежда, жилище — все производилось из того, что было под руками. Даже там, где на основе фортов и станций возникали более устойчивые поселения, предметы первой необходимости были почти роскошью. Развивалось ткацкое, токарное и сапожное дело. Процветала простота нравов. Болезни и эпидемии уносили бесчисленное количество жизней. Сказывалось отсутствие докторов. Жизнь была очень трудной, особенно для женщин.

Но люди были хлебосольны. Фронтирсмены с радостью пускали к себе в уже и без того перенаселенные жилища путников, дабы узнать от них новости о других краях и местах. Любопытство поселенцев не знало границ, но и способность хвастать, казалось, была нескончаемой. Хвастали своей силой, меткостью, своей лошадью, женой, собакой и даже яркостью луны и солнца в этих местах. Причем хвастовство было безобидным. У него даже имелась одна положительная сторона: оно придавало мужества, которое было так необходимо для того, чтобы выжить в тех условиях. От искусства хвастать фронтирсмен перешел к искусству хвалить и вскоре стал первостатейным «бустером», толкачом: он «толкал» идеи, и под идеи брал деньги, он мог достать летом снег, приехать верхом на крокодиле в Конгресс и убедить избирателей, что лучше его никто не способен представить их интересы. У фронтирсмена был приспособленный к его образу жизни американский вариант английского языка и приспособленное к условиям фронтира отправление религиозных обрядов. Он обожал краснобаев, был в восторге от цветастой демагогии политических ораторов, часто не понимая, о чем они говорят, и отдавал свой голос охотней тому, кто это умел делать дольше и выглядел при этом мужественней.

Американские исследователи справедливо отмечают существование в мифологии фронтира четырех аспектов, нашедших свое отражение и в раннем фольклоре, и в классической литературе, представленной творчеством таких писателей, как Фенимор Купер, а много позже — американским кинематографом, поэтизировавшим эпоху фронтира в фильмах, получивших название «вестерн». Правда, когда говорят «вестерн», видят в первую очередь ковбоев. Но то в кино, а исторически фронтир — это прежде всего пионеры, заселявшие Запад, их жизненный уклад. Вместе с тем фронтир был, несомненно, и бегством от цивилизации, стремлением слиться воедино с природой. Вот тут и появляются ковбои, но о них будет речь особо. В-третьих, фронтир являлся своего рода предприятием. С ним связывали мечту о богатстве. Меха, лес, а потом золото и нефть толкали людей быстрей двигаться, чтобы явиться в заветное «туда» первыми. Первыми — и любой ценой. И наконец, — земля, необъятные просторы, на которых можно будет поселиться, начать жизнь сначала, а поскольку земли было так много, то казалось, что ее хватит всем. Разве этого одного недостаточно, чтобы сложилось новое, справедливое общество? Так казалось. Из совокупности всех этих факторов и слагалось представление о фронтире.

В фольклоре эту пору освоения фронтира называют эпопеей завоевания Дикого Запада. Кто же были ее мифологические герои? В первую очередь уже знакомые нам по «пантеону героев» — Пекос Билл, Дэви Крокет, Майк Финк, Поль Баньян, Джонни Яблочное Зернышко, а за ними и Фиболд, сын Фиболда, и Энни Кристмас, и Старина Пайк, и Рыцарь Любви Хосе Лопес, и многие другие. Столь же неунывающие, свободолюбивые, работящие. Фронтир принимал всех, кто смотрел вперед и не ленился.

Однако за героикой и романтикой фронтира крылась и менее привлекательная сторона: преуспеяние первопоселенцев и благополучие нации сопровождались нещадным уничтожением коренного населения Америки — индейцев и варварским уничтожением богатств природы.

Освоение фронтира кончилось тем, что индейцы были лишены своей земли и загнаны в резервации. Уничтожение природы даст себя знать позже, в конце XX века, и это дорого обойдется нации.

Одна из наиболее очевидных черт, отличавших американского фольклоризированного героя от европейского, состоит в том, что его похождения были всегда окрашены юмором. И в самом деле, героичных героев много, но лишь не многие из них комичны. В этом смысле американский национальный герой героичен еще и своей клоунадой. Возможно, связь героики с комизмом была сутью и самой жизни в США тех лет. Юмор фронтира был весьма своеобразен. Подшучивали над вновь прибывшими или проезжими, а чаще всего над приехавшими поглазеть, а заодно и подзаработать. Рассказывают, как на полном серьезе поселенцы целый вечер убеждали англичанина Джона Джосселина, прибывшего в Новый Свет еще в 1638-м, в том, что неподалеку живут лягушки величиной с новорожденного ребенка, а у мыса Анны плавает морской дракон Доверчивый англичанин на полном серьезе поведал это в своих воспоминаниях. Впрочем, даже двести лет спустя госпожа Троллоп, автор известной книги путешествий, без тени улыбки поведала о людоедах-крокодилах, живших на реке Миссисипи, и о том, как медведь украл каноэ и на нем приплыл в Новый Орлеан, где его приняли за хорошо одетого англичанина. Путешественникам рассказывали о гремучей змее, которая меняла цвет топорища, впившись в него своим жалом, о собаке, у которой передняя часть туловища легко отделялась, а затем вновь соединялась с задней.

Быстрое развитие газетного дела в этот период приводило к тому, что все эти невероятные «байки» — правдивые небылицы — становились достоянием не только американцев фронтира, но и жителей Старого Света. На этих шутках, подтруниваниях, анекдотах позже будут построены многие юмористические и сатирические рассказы Марка Твена, Амброза Бирса, Брет Гарта, О'Генри и других замечательных американских писателей.

По мнению американских историков, к 1850 году эпоха фронтира географически и исторически завершилась. Но в сфере духовной жизни страны, в психологии и культуре нации она еще жива. Она жива и в экспансионистской политике империалистических кругов США и в поделках «массовой культуры». Она жива и в подлинно демократических традициях американского народа, в его любви к труду, в изобретательности и предприимчивости и, конечно же, в юморе.

На Запад? А зачем?

Как зачем — там простору больше, там пастбища зеленей, там в реках течет мед и молоко, это же земля обетованная.

Когда знаменитого пионера тех лет Дэниела Буна спросили — а было ему тогда, в 1799 году, уже за шестьдесят, — зачем он тоже срывается с места, из родного Кентукки, и едет в неосвоенные земли Дикого Запада, на фронтир полноводной Миссури, он воскликнул:

— Слишком тесно! Очень уж много людей! Дышать нечем!

На фронтире так и говорили:

— Если вы увидели дым из хижины соседа, значит, пора двигаться дальше.

В альманахе Дэви Крокета за 1838 год писали:

«Пионер — это человек, который все время стремится на Запад, подобно бизону, гонимому наступающей цивилизацией. Ему мешает сосед, который поселился ближе чем в десяти милях от него. И если он не видит больше дерева, которое, когда его подрубишь, упало бы не ближе чем в пятидесяти метрах от хижины, значит, надо распродаваться и уходить».

Тесно! Нечем дышать! Побольше простору!

Конечно, тесно, если границами Соединенных Штатов, по словам одного хвастуна из Кентукки, надо считать «на севере — Северную Аврору, на востоке — восходящее Солнце, на юге — Небесный экватор, на западе — Судный день». А какие ветры дуют на Западе! Обновляющие, бодрящие, ласкающие. Никаких тебе торнадо, циклонов, смерчей, ураганов, пыльных бурь. И воздух сухой, здоровый, чистый. Солнце и зеленый салат — триста дней в году. Ни лютых морозов, ни града, ни буранов. Никаких простуд, никаких негров, ни салунов, ни москитов. Климат такой здоровый, что никто не хочет умирать. Чтобы открыть кладбище, надо сперва хоть кого-нибудь застрелить.

Так, во всяком случае, утверждали местные путеводители. И местные хвастуны. Словом, страна изобилия, страна удач, страна прекрасных начинаний. Земля обетованная.

Этот миф поначалу увлекал людей из Старого света в Новый, а потом и дальше — на легендарный Дикий Запад.

Но послушаем, что говорят легенды.

Уже тысячу лет просидел дьявол в аду, прикованный цепями. Сидел и сидел, на жизнь не жаловался, не скулил, не хныкал. Но, наконец, ему надоело и потянуло его в дорогу — решил он отправиться в путь, чтобы поискать подходящее местечко, где бы он устроил ад по своему вкусу. Не хотел он больше сидеть прикованный, как в тюрьме, как в клетке. Захотелось ему на воле терзать души людские, на просторе, на свежем ветерке.

И пошел он к богу и попросил у него для нового ада хотя бы песочку, что остался после того, как бог создал нашу прекрасную землю. И сказал ему бог:

— Что-что, а песок у меня остался. Сколько хочешь. Только не под рукой, а далеко, очень далеко, на юге — на реке Рио-Гранде. Но, честно тебе скажу, никудышная это почва, вряд ли она пригодится даже для ада.

Что ж, дьявол согласился на такую сделку и поспешил на место, чтобы самому убедиться, что это за земля. Выжженная, высушенная, выветренная, потрескавшаяся — как раз что надо! — решил он. И сказал богу:

— Дареному коню в зубы не смотрят, я, пожалуй, согласен взять эту землю.

Про себя-то он сразу смекнул: именно такое, выжженное, местечко аккурат для ада!

Чтобы поскорее сбыть с рук эту землю, бог пообещал дьяволу в придачу еще и воды, что осталась у него без дела, — в болотных бочагах, в трясине вонючей, в топях смрадных.

Так, сделка совершилась, ударили по рукам. И бог, очень довольный, вернулся к себе на небо, а дьявол, получив что надо, принялся устраивать ад.

Разогнал по тропам и дорогам тарантул. Утыкал кусты кактусов шипами. Наградил жаб рогами. Населил пески армиями муравьев и термитов, так что если какому отважному герою хотелось посидеть-отдохнуть, на штаны надо было ставить кожаные заплаты, иначе не присесть.

Он удлинил рога техасским коровам и сделал ушки у кроликов на дюйм острей. Во все водоемы набросал ядовитых водяных саламандр, их еще называют в Техасе водяными собачками. А к подножиям гор выпустил гремучих змей.

На деревья и на кусты он насажал колючек и волчьих ягод. Пыль и песок смешал с блохами и пауками. Местечко получилось что надо!

Гремучие змеи кусают, скорпионы жалят. Москиты услаждают ваш слух скрипучим жужжанием. Жарища летом сто десять градусов (по Фаренгейту). Пот градом не только с людей, но и с самого дьявола. Кто выжил в этом сумасшедшем климате, тот уцелел, но был слегка покусан, ужален, поцарапан, покорябан, покрылся ссадинами и волдырями.

Дьявол перебесил диких жеребцов. Напоил ядом ножки сороконожек и стоножек. Разогнал по дубовым кустам-чапарелям диких вепрей. Вот это получился ад так ад!

Вдоль рек и ручьев он посадил красный перец. Тот самый, что мексиканцы кладут в каждое свое кушанье. Попробуйте сесть с ними за стол, вы не удержитесь и воскликнете:

— Жжет, как в аду! И внутри и снаружи.

— Неужто тут у вас всегда дует такой бешеный ветер? — спросил приезжий гость с Востока.

— Не, мистер, — отвечал хозяин ранчо, — такой подует дней восемь, десять, а потом уж подует по-настоящему.

Еще три года назад два моих двоюродных брата собрались и отправились на индейскую территорию в Чиксо Нейшн, где теперешняя Оклахома. И как будто неплохо там прижились. Вот и мы решили ехать к ним.

Суматохи было! Все будто голову потеряли, что брать с собой, что оставлять. Все жалко бросать, ведь с таким трудом наживали. Но не возьмешь же с собой зеленые саженцы или яблони в цвету? Наш лук, и помидоры, и капусту, и бобы, и картошку, и пастернак, и кабачки — все-все, что мы успели посадить. Да и зачем брать, если мы едем в страну обетованную?

Конечно, мы привыкли уже к холмам и скалам Миссури и к трудной жизни пионеров. Но впереди нас ждало что-то новое. И ехали мы не как-нибудь, а в крытом фургоне, не то что наши соседи Стоддарды. Оскар Стоддард двинул на Запад и вовсе в ручной тележке. В тележке сидели малютка Элли и двухлетний Билли. Энн и Питер, они были постарше, топали рядом. А Оскар с женой толкали тележку. Так и шли милю за милей. Правда, под гору разрешали и Энн с Питером не идти, а ехать.

А вот мы отбыли в фургоне. Взяли одежды всякой, посуду, одеяла. В первую ночь на стоянке было даже не очень холодно. Мы вырыли яму поглубже, чтобы укрыться от ветра. И рядом костер разожгли. Только тысяченожки уж так одолевали. Приходилось держать кухонный нож под рукой. Чуть где зашевелилась проклятая, раз-раз ее на куски, на кусочки. К утру мы штук двадцать их насчитали. Но впереди нас ждала страна обетованная, и мы не унывали.

Казалось, каждая река встречала нас, чтоб преградить нам путь. Сначала это был Сок, потом Аркансо, потом Симарон. Десятки, сотни рек. Но мы все равно продвигались вперед через Миссури, Канзас, Осейдж, Пони, Старую Оклахому. И вот спустя тридцать три дня добрались до Красной Речки — Ред-Ривер. И нашли моих двоюродных братьев. Мы очень устали с дороги, но чувствовали себя совершенно счастливыми: ведь мы же доехали до земли обетованной!

Поначалу мы помогали собирать хлопок, всю осень. Но когда настал октябрь, пришла пора сеять пшеницу. Съездили в город за семенами. Да еще сеялку купили, вот! Не то что в Миссури — там мы вручную сеяли. Сыпали в мешок зерна и бросали пригоршнями направо и налево. А потом еще боронить надо было. Ох, и мучились мы. Другое дело, когда купили сеялку. Только тут и началась жизнь — в стране обетованной.

Но в один особенно хороший год и пшеница, и трава в прерии выросли выше наших крытых фургонов. И отчего-то вдруг занялся пожар. Чудно как-то, но поначалу это казалось очень даже красивым. Огонь до неба, чуть ли не в пятьдесят футов. Языки пламени так и пляшут на ветру.

Мы быстро устроили укрытие для скота и для всякого инвентаря. Младших детей заперли дома. Из ближнего источника понатаскали воды во все бочки, ведра, бадейки. И все-таки огонь так быстро надвигался, что мы уж и не чаяли спастись. До него оставалось, наверно, каких-нибудь полмили, не больше.

Как мы перепугались! Дети плакали. Лошади храпели. Коровы мычали. Мне оставалось только молиться и работать — таскать воду и обливать дом.

Впереди огня бежали зайцы, койоты, дикие курочки, антилопы, степные собаки.

Мы все были засыпаны жженой травой и золой. Я хотела смахнуть с лица эту траву, чтобы не лезла в глаза, мотнула головой и вдруг вижу — нет, может, мне только это почудилось? С севера на нас несется стадо. Я окликнула моего мужа. Он тоже вдел каких-то чудовищ — не то диких коней, не то бизонов. Мы пропали! Потому что оказались между двух огней. С юга — пожар. С севера несутся на нас чудовища.

Я спросила мужа, не лучше ли нам запереться вместе с детьми в доме? Но он сказал, что ни за что не уйдет, а будет смотреть, что дальше. Я тоже осталась. Наконец, сквозь дым мы разглядели, что на нас скачут всадники.

Неужели индейцы вышли на тропу войны? Наверно, мой муж тоже так подумал, потому что побелел как мел. Значит, испугался. И я тоже сильно испугалась.

А потом смотрим — это же ковбои! Фу, так от сердца и отлегло. От волнения даже руки, ноги задрожали. Они к нам подъехали, а потом все в дом вошли. А дома наши шестеро младших играли себе, веселились, ничего вроде и не боялись уже, только удивились очень, что столько ковбоев сразу в дом вошли.

Оказывается, их прислал Руф Бентон. Это он первый увидел огонь и подумал, что нам грозит опасность. Да не только нам, но и его стадам, что паслись в наших местах. Вот он и прислал ковбоев на подмогу.

Первым делом ковбои вытряхнули из мешков еду и наполнили их водой. Потом подошли к краю высокой травы и подожгли ее. Мы ничего им не говорили. Только стояли и смотрели. Мокрыми мешками они забили огонь, и получился широкий выжженный пояс вокруг дома и служб и загонов для скота. Потрудиться им пришлось лихо, потому как огонь и ветер с прерии били им прямо в лицо. Но они себя не жалели, справились. И когда огонь дошел до выжженного пояса — всё, дальше не перекинулся.

Я все время старалась накормить их получше — варила им кофе и пекла бисквиты. А когда они прогнали огонь, удалось и плиту разжечь и настоящую еду приготовить. Можно было считать, мы уже спасены, но ковбои — ребята молодцы — не оставили нас, пока опасность не миновала. И посоветовали лечь спать.

А утром я рано поднялась, но их уже не было. И огня больше не было. Прерия выглядела так дико, так непривычно. Все было черным-черно. Мы несколько дней отмывали дом, и себя, и утварь — все-все. К счастью, вскоре полил дождь, не дождь — настоящий ливень и смыл всю сажу. И снова все зазеленело. И картошка взошла, и бобы, и лук. И новую изгородь нам поставили. А все одно, из глаз у меня никак не шел этот огонь в прерии, и бедные животные, и жженая трава… И все время словно дымом пахло. Моему мужу я ничего не говорила, но себя не раз спрашивала: «Неужто это и есть страна обетованная?»

Однако жизнь продолжалась. «Все обойдется, — говорила я себе. — Постепенно, понемножку».

И правда, урожай в ту осень был отменный — и пшеница, и кукуруза, и хлопок — всего сняли гору. Наши свиньи тучнели, коровы давали много молока. Мы решили, что наконец нам подвалила удача. Только вот цены на все в тот год были на редкость низкие — у всех оказался хороший урожай. Из тридцати пяти кип хлопка нам удалось продать всего три. Остальные оставили на другой год и сбыли их тогда по три с половиною цента за фунт — то есть даже расходы за упаковку не окупились.

Но зато мы жили в стране обетованной. Так считалось по крайней мере.

Когда наши старшие дети пошли в первый раз в школу, случилась песчаная буря. Песком засыпало все, даже наш хилый дом. Собственно, нам давно пора было купить настоящий крепкий дом. Это была моя мечта. А то жили в каких-то дощатых бараках — пристройках. Конечно, песок насыпался во все щели. И вот что еще интересно — то была не просто песчаная буря, но электрическая. Сверкало солнце, и сверкали молнии. По всей колючей изгороди бежали электрическкие искры. Детям не разрешили пить из оловянных кружек, чтобы током не ударило. Электрическим огнем выжгло широкие проплешины на нашей земле. Погибла, наверное, пятая часть урожая.

Мы были в унынии, совсем пали духом. Но пришел мой брат Джо Паркер и решил поднять наш дух. Он сказал, что такой бури в этих местах никогда прежде не бывало. Это впервые.

Конечно, не бывало, согласилась я, это же страна обетованная, какие здесь бури.

Джо очень огорчился, что не удалось поднять наш дух, и сказал, что все равно все как-нибудь образуется. И правда, через несколько дней полил дождь, и нам стало веселей. В тот год нам очень повезло с урожаем пятнистых бобов. Пшеница была невысокая, зато кукуруза налилась молочная, сладкая. И сад с цветами мы развели. Сначала соседи смеялись над нами, но осенью, когда мы в город цветы повезли продавать, они нам ужас как завидовали.

Работали мы без устали, но на это не жаловались. Мы любили работать. А главное, нам очень хотелось купить настоящий дом, с усадьбой. Дом — это уже другая жизнь, хоть в чем-то уверенность. А то сажаешь, растишь, и вдруг засуха или дожди, и опять ты ни с чем. А дом — дом всегда твой.

Мы нашли такой дом в городке Гири. И дом неплохой, и усадьба в сто шестьдесят акров. Владелец попросил триста долларов. Мы продали почти всю нашу скотину и собрали деньги — все золотыми монетами. Я сшила небольшой мешочек и спрятала в него монеты. Когда мы вручили владельцу дома эти деньги, у него даже глаза на лоб полезли. Он так перепугался, что, схватив мешок с деньгами, вскочил на лошадь и помчался в Эль-Рено, где находился ближайший банк. Но до Эль-Рено ведь тридцать миль пути, сказали мы, пока он доедет, уже стемнеет и банк закроется. Но он сказал, что если опоздает и банк закроется, он все равно будет ездить туда-сюда по прерии, пока не рассветет, потому как если кто-нибудь в городе пронюхает, что у него такие деньги, его непременно ограбят.

Что и говорить, на фронтире без денег было плохо, но с деньгами еще опасней, потому как грабители и разбойники встречались на каждом шагу.

Дом у нас оказался очень хороший. Мы к нему еще этаж пристроили. И стены оштукатурили. Нам все говорили: «Зачем штукатурить? Все равно ветер все выдует». Но нам так хотелось. Оштукатурили и правильно сделали. Дом получился лучший в округе. И виден был издалека за много миль. Все любовались на него. Мы были очень счастливы.

Наконец-то мы обрели страну обетованную!

Так мы жили четыре года. Но однажды к нам пришел человек, он хотел посмотреть наш дом. Он был наслышан, что мы и хозяйство ведем хорошо, и ферма у нас процветает, и сам дом просто чудо. Пришел и спрашивает:

— Сколько вы за все это хотите?

Я говорю:

— Нисколько. Мы не продаем ни дом, ни усадьбу. Мы уже устали переезжать с места на место.

Но мой муж возьми да спроси, а сколько он даст за все. И они сторговались, и мы продали за приличные деньги и нашу ферму и наш прекрасный дом. И переехали временно в маленький домик. Дело это было в мае, но даже в августе мы все еще жили в этом тесном доме. А к тому времени у меня родился еще ребенок, двенадцатый. Мы назвали ее Дейзи Линкольн.

И тут нам предложили очень хорошую землю возле Вернона, в Техасе. И мы решили, а почему бы нам не попробовать пожить там. Может, это тоже страна обетованная? Мы сели на поезд и поехали. Фургоны, они остались в далеком прошлом. Теперь ездили в поездах. Землю выбрать оказалось не так уж трудно. Многие в Техасе продавали землю. И мой муж выбрал участок по десять долларов за акр. И засадили ее пшеницей. Но пшеница что-то худо взошла, и мы не выручили никаких денег. Хуже того, нам уже стало казаться, что, пожалуй, мы совершили ошибку. Настало время платежа, а урожая нет, и денег нет. Соседям мы ничего не сказали, хотя некоторые к нам очень хорошо отнеслись, но были и такие, что злорадствовали. Я сама не так уж переживала: мы и из худших передряг выпутывались, значит, и сейчас как-нибудь да вывернемся.

И сбылось. Осенью мы получаем телеграмму от того человека, у которого купил эту землю. И в телеграмме он предлагает взять обратно эту землю по пятнадцать долларов за акр. Мой муж запросил двадцать и получил в телеграмме ответ: «По рукам».

Мы были счастливы — сразу столько денег, и ни за что, ни про что — без труда, без страданий. Такое везенье! Мы решили, наверное, Техас и есть наша страна обетованная.

Потом уж мы узнали, что на той земле нашли нефть и ее владелец заработал кучу денег, стал просто миллионером. Но нам все равно повезло. Мы купили новую ферму и посадили абрикосы, и всякие ягоды, и другие фруктовые деревья, и жили бы долго и счастливо, если бы нас не сманил в Орегон мой отец. И моя старшая сестра тоже там жила. И мы поехали в Орегон, и дела там шли не так уж плохо, а все-таки это место было не для нас.

Господи, куда мы только не ездили и кого мы только не встречали на своем пути! Мы работали. И заводили друзей. Помогали сами, и нам помогали. Дети учились. Мы дружно жили. Говорили мало, делали много.

В графстве Вудуорд мы прожили уже три года, когда у моего мужа вдруг случился удар и вскоре он скончался. Я очень любила его. Мы сорок три года вместе искали землю обетованную. И только перед самой его смертью сделали одно очень важное открытие. Мы поняли, что страны обетованной вовсе нет. Она лишь в наших мечтах. Вспоминая нашу прожитую жизнь, мы обнаружили, что всегда искали ее, эту страну. Мы работали. Мы любили. Мы честно жили. Растили детей. Мы были счастливы. Мы счастливо прожили сорок три года в стране обетованной.

Сколько б мы ни рассказывали вам про чудо-героев и чудеса, какие они творили, всего мы никогда не перескажем. Что ж, неудивительно. Страна Америка ведь такая большая, и всегда где-нибудь что-нибудь да происходит небывалое.

Мы, к примеру, не успели рассказать про знаменитых неповторимых женщин. Взять хотя бы внучатую племянницу Поля Баньяна, которая живет теперь в Техасе. Чтобы не потерять спортивную форму, она каждое утро начинает с пробежки по колючей проволоке. Босиком. С дикой кошкой под мышкой.

Или вот Энни Кристмас. Долгие годы Энни хозяйничала и распоряжалась всем в низовьях Миссисипи. Было это еще в те времена, когда ходили под парусами на плоскодонках, а пароходов не было и в помине. Рассказывают, Энни никому спуску не давала и, чуть что, лезла в драку.

Не знаем, правда или нет, но будто она самого Майка Финка выжила из Луизианы. Хотя трудно этому поверить, Майк Финк никогда бы не стал связываться с женщиной, а уж драться и подавно не стал бы, даже с такой великаншей, как Энни Кристмас.

Энни ростом была семи футов, а весила почти что триста фунтов. Бог знает откуда приходили любопытные, чтобы посмотреть на нее. Энни очень этим гордилась. Она подхватывала один мешок с мукой под одну руку, другой — под другую, а третий несла на голове. Вот какая силачка была Энни Кристмас!

Однажды Энни очень спешила. Она возвращалась из Нового Орлеана на своем плоскодонном паруснике — кильботе — вверх по течению. Команда старалась вовсю. Это были молодцы ребята — полукрокодилы, полукони, как и все, кто служил на реке в то время. Но Энни угодить было трудно.

Ей хотелось быстрей и еще быстрей.

Она схватила длинный канат, привязала один конец к мачте, а за другой потащила кильбот вверх по реке вдоль по берегу. Она тянула кильбот с такой силой, что он не плыл, а прямо-таки летел.

И все-таки, хотя Энни сама прекрасно справлялась со всеми делами, ей стало много легче, когда она вышла замуж и родила себе помощников. Сначала у нее родились подряд две пятерняшки, а потом еще и близнецы. И все ее двенадцать мальчиков за год вырастали на фут, так что к семи годам каждый из них был с нее ростом.

Со временем ее двенадцати великанам стало тесновато в штате Миссисипи. К счастью, они услышали про Техас и отправились все туда. В Техасе на завтрак каждый получал длиннорогую техасскую корову.

К нашему времени длиннорогие техаски все повывелись, но техасские парни так и остались самыми высокими и сильными на американской земле. Все они — потомки Энни Кристмас и ее двенадцати сыновей.

Между прочим, совсем недавно стало известно, что один из сыновей Энни Кристмас приходился отцом Пекосу Биллу. Вот как!

Недоверчивые люди могут сказать, что история про змею, по имени Суза, страстно любившую музыку, это все враки. Однако дядюшка Джерри, живший на берегу Килдаган-Крик, что возле Суитуотера в штаге Техас, клянется, что чистая правда. А уж он-то знает, потому как первым повстречался с этой змеей. Так-то оно так, только надо помнить, что кой-кто считал, будто дядюшка Джерри вообще немного того… Он, видите ли, не захотел продать свою захудалую ферму даже после засушливого лета, когда погиб весь урожай, а знай твердил, что вот-вот польют проливные дожди. Все продали свои фермы и подались в Калифорнию. Все, кроме тех, кто остался, конечно. А старик Джерри ни с места. Целые дни просиживал на веранде и наигрывал на губной гармонике.

— Дурака он валяет со своей гармоникой, — ворчали соседи.

Однако все признавали, что играет он отменно. И вот в один жаркий вечер уже ближе к закату солнца Дядюшка Джерри устроил настоящий концерт для своих двух тощеньких цыплят да двух-трех костлявых коров, что остались от всего стада. Вообще-то он больше всего любил бодрые ритмы марша, особенно «Звезды и полосы» в исполнении знаменитого дирижера и композитора Джона Филиппа Сузы. Так вот, Наигрывал он эту мелодию на губной гармонике, как вдруг увидел у своих ног большущую гремучую змею с черным ромбом на спине, свившуюся кольцом. Дядюшка Джерри чуть не проглотил от испуга свою гармонику, но взял себя в руки и продолжал играть, ибо это показалось ему всего благоразумнее.

Он сыграл все, что знал, с начала и до конца и с конца до начала. И вот, когда он заиграл снова «Звезды и полосы», он заметил, что змее этот мотив особенно понравился и она стала раскачиваться в такт музыке.

Дядюшка Джерри играл, пока совсем не выдохся. Уже и солнце зашло, и луна давно светила над головой. Наконец он сдался.

— Все, теперь можешь укусить меня, — сказал он змее. — Если тебе так уж хочется. Провалиться мне на этом месте, если я стану тебя и дальше развлекать!

Змея кивнула, точно поняла его, и казалась очень довольной. Потом слегка пошумела своими погремушками, будто аплодировала, и уползла прочь.

Так и повелось с того дня: как только дядюшка Джерри выйдет на веранду со своей гармоникой, змея тут как тут. Слушает и раскачивается в такт музыке, а глазки так и блестят от удовольствия. Вскоре дядюшка Джерри до того полюбил эту змею, что для нее готов был исполнять эти «Звезды и полосы» без конца. И решил даже назвать ее в честь самого композитора Дж. Ф. Сузой. Недели через две Суза научилась в такт шуметь погремушками, так что получался очень славный дуэт.

А дни текли, жара делалась все нестерпимее, засуха все страшней, и все считали, что дядюшка Джерри совсем из ума выжил, раз не бросает свою ферму и не едет в какое-нибудь другое место. Какой там, не только не едет, а знай себе наигрывает на гармонике для Сузы, а она слушает и хлопает хвостом и погремушками в такт музыке.

Но однажды вечером Суза не пришла на концерт. И на другой, и на третий день тоже. Дядюшку Джерри это так потрясло, что он утратил всякий интерес к музыке. Его концерты день ото дня становились все короче, короче, пока, наконец, он не забросил совсем свою гармонику и сидел теперь молча и ждал, когда вернется Дж. Ф. Суза.

К июлю Килдаган-Крик совсем пересох. У коров и цыплят дядюшки Джерри в горле тоже пересохло, и они стояли, высунув язык. Наконец, 10 июля в небе стали собираться тяжелые темные тучи. Начал накрапывать дождь. Он лил пять недель подряд без передышки. Когда дождь кончился, Килдаган-Крик оказался полным воды, и все, что дядюшка Джерри посадил, взошло и созрело на его поле раньше, чем он успел прополоть. Тут уж люди стали говорить, что, пожалуй, они были не правы, что дядюшка Джерри очень даже в своем уме. Вот только эти его разговоры про ручную змею…

Как-то вскоре после дождя к дядюшке Джерри пришел сосед и попросил разрешения пасти своих коров на его земле. За это он предложил дядюшке Джерри щедро заплатить, и дядюшка Джерри согласился. Он впряг в старый фургон двух своих кляч и прокатил соседа по всем угодьям, чтобы тот выбрал для выгона лучшее место. А сам все поглядывал, не покажется ли где его музыкальная змея.

Так они и тряслись с соседом в старом скрипучем шарабане, как вдруг слух дядюшки Джерри уловил знакомые звуки, точно дробь барабана в ритме марша. Неслись они с вершины ближайшего холма. Дядюшка Джерри закричал:

— Тпру!

Лошади остановились, и он мигом соскочил на землю. Вверх в гору он так спешил, что сердце его готово было выпрыгнуть из груди, ногам было за ним не угнаться.

Вершину горы венчала большая плоская скала. И на этой плоской площадке кругом расположилось дюжины три гремучек, с темными ромбами на спине. А в центре, с горящими глазами, с гордо поднятой головой, восседала сама Дж. Ф. Суза. Она размахивала хвостом, словно дирижерской палочкой, и выбивала ритм марша «Звезды и полосы», а остальные гремучки ей подыгрывали своими погремушками.

Именно в это утро дядюшка Джерри случайно прихватил с собой в кармане гармонику. Тут он ее вытащил и стал играть. Суза оглянулась, приподнялась на кончике хвоста и чуть не обмерла от счастья. Так они вместе и играли — дядюшка Джерри на губной гармонике, а Суза, дирижируя змеиным оркестром, — пока не взошла луна. Сосед-фермер терпеть не мог змей и поспешил убраться восвояси. Дома он всем стал рассказывать, что дядюшка Джерри совсем того… еще хуже, чем они думали. И змеи того… взбесились все, так что он советует соседям-фермерам немедленно распродаться и уезжать куда глаза глядят.

Кроме дядюшки Джерри, все так и поступили. А он остался со своими тучными коровами, и зеленеющими посевами, и пухленькими курочками. И каждый вечер ближе к заходу солнца поднимался на гору играть на гармонике в сопровождении змеиного оркестра. То были самые счастливые часы в его жизни. И в жизни Дж. Ф. Сузы тоже.

Эти золотые денечки давно миновали, но большая плоская скала все еще стоит на вершине горы, и, как говорит молва, иногда летом по ночам туда приползают змеи, рассаживаются кружком и выбивают погремушками ритм марша «Звезды и полосы». Змея, которая в самом центре, так стара, что даже отрастила бороду. Суза это или нет, никто вам точно не скажет. Но если вы любите марши, поезжайте на Килдаган-Крик и услышите, как они играют.

Говорят, раньше на Западе гремучих змей вообще было видимо-невидимо, они перекатывались по земле, словно волны по морю. И будто бы ковбоям приходилось ставить скотину на ходули, чтобы и змея не укусила. И все-таки были же змеи, настроенные дружественно. Возьмем хотя бы к примеру случай со старателем, который отправился искать золото году этак в 1848. Сдается, звали его Старина Пайк. Так вот, хозяин прииска нанял его с напарником на свою шахту и велел им спуститься поглубже, поглядеть, нет ли там золота.

Еще по дороге на прииск Старина Пайк ненароком сунул руку в карман и вытащил оттуда мышонка, очень симпатичного. А поскольку животных он вообще любил, то решил его приручить и прихватить с собой в шахту, для веселья.

Спустившись в шахту, друзья-старатели обнаружили там хитроумное подъемное устройство, которое позволяло спускать и поднимать веревку с помощью штока и рукояти. Старина Пайк был от природы тощ и сухопар и решил первым испытать подъемник. Привязал к поясу веревку и велел напарнику спустить его поглубже.

Он благополучно опустился на глубину в тридцать футов, как вдруг веревка оборвалась, и Старина Пайк словно грузило полетел вниз и шмякнулся о самое дно. Напарник, оставшийся наверху, глянул в глубину, ничего не разглядел и не услышал, но решил, что Пайк убился насмерть, и дал деру.

Однако Старина Пайк вскоре пришел в себя и задумался: как же выбраться из этой шахты? Карабкаться вверх по отвесной стене нечего было и думать, а конец оборванной веревки был слишком далеко от него. Чтобы утешиться, Пайк вытащил из кармана мышонка. Слава богу, он ничуточки не пострадал от падения, только вот усы у него поседели — наверное, от страха.

Старина Пайк сунул мышонка обратно в карман и тут вдруг заметил, как сверху что-то падает, скользит по стене и распластывается неподвижно у его ног. Оказалось, это большущая гремучая змея семи футов длиной, не меньше. От падения она, видно, потеряла сознание. Старина Пайк быстренько наступил на нее ногой и придавил ей голову к земле. Он легко бы справился со змеей, но от природы любил животных и потому отнял ногу, только не совсем.

Наконец змея открыла глаза и стала извиваться, желая высвободиться, а Старина Пайк стал увещевать ее, говоря, что ничего плохого ей делать не собирается. Корчиться змея перестала, но поглядывала на Пайка испуганно и с недоверием, Тут Пайк вспомнил о мышке. Он знал, что змеи очень любят мышей, и, хотя ему было больно и неприятно, он решил пожертвовать мышью, чтобы задобрить змею.

Другого выхода он просто не видел.

Змея мигом проглотила мышку и поглядела на Пайка уже с благодарностью. Да и вообще пыталась проявить такое благорасположение, что Пайк рискнул снять ногу с ее головы. А потом заговорил с ней; он вообще любил разговаривать с животными и уверял, что они его понимают. Он пожаловался ей на свое бедственное положение. Змея заморгала и, казалось, задумалась. Но тут же начала действовать. Влезла Старине Пайку на руки и свилась там калачиком. А потом стала раскачивать головой, и Пайк смекнул, что она раскачивается, чтобы совершить прыжок до верхнего края шахты. Глубина шахты была изрядная, даже для такой длинной семифутовой змеи, как эта, но игра стоила свеч.

Раскачавшись, змея напряглась всеми своими мускулами, подала знак Пайку, он подбросил ее, и она взвилась вверх. Змея допрыгнула до крестовины подъемника и вытянула шею — собственно, всякая змея состоит до половины из шеи, а потом идет хвост. Так вот, она вытянула шею и впилась зубами в крестовину. Повиснув на зубах, она постепенно подтянулась наверх вся и тут же исчезла из виду.

А Старина Пайк сидел внизу и ждал, что будет дальше. По правде говоря, он был слегка обескуражен. Выходит, он и мышку ручную потерял, и от змеи ничего не получил — ни тебе спасибо, ни до свиданья. Он остался совершенно один на дне глубокой шахты без всякой надежды на спасение.

Прошло сколько-то часов, сгустились сумерки, они были такие плотные, что Старина Пайк решил устроить из них мягкое ложе, чтобы поспать. Но голод не давал ему спать, пришлось достать нож и отрезать носок башмака, чтобы пожевать его и слегка подкормиться. И как раз в это время сверху в шахту с шумом посыпались камушки. Старина Пайк поднял глаза. Что-то медленно спускалось вниз.

Пайк закричал от радости, решив, что это его друг вернулся, чтобы спасти его. Но тут же упал духом. То был его друг, но только не напарник, а гремучая змея, да не одна, а с себе подобными. Держа друг дружку за хвост, они вытянулись в длинную веревку, которая достала до самого дна шахты. Самая верхняя змея обвилась вокруг столба, словно зацепилась за якорь. У Пайка защемило от волнения сердце, когда до него дошло, наконец, зачем вернулась сюда гремучая змея со своей спасательной командой.

Змея мотнула Пайку головой, он ухватился за скользкий чешуйчатый канат и, перехватывая руками, полез наверх. Он был просто счастлив, так бы и обнял всех своих спасителей по очереди.

Еще не добравшись до середины шахты, он вдруг услышал, будто кто-то тоненько попискивает у него в кармане. Вот так так! Да это его мышка с седыми усами! Оказывается, гремучая змея из дружеских чувств взяла да вычихнула мышку целую и невредимую, разве что за ушами у нее чуть вспотело.

Когда Старину Пайка видели в последний раз, ручная мышка была все еще при нем, пряталась в его кармане. Он ведь был от природы большой любитель животных, мухи бы не обидел, не попадись только она ненароком под хлопушку, которой он обмахивался в жаркую погоду. Что же до гремучих змей, их Старина Пайк считал и вовсе лучшими друзьями человека.

Большинство с этим может не согласиться, но ведь большинство и не падало на дно глубокой шахты. А потом, может, в наши дни гремучие змеи стали уже не те, что были сто лет назад, хотя только на прошлой неделе рассказывали историю про змею, которая училась играть на гитаре. Правда, не всему верь, что слышишь…

Самой злой змеей в те далекие времена была Кольцо-змея. И самой опасной. Чаще всего она вилась у лагеря лесорубов, потому что ничего так не любила к обеду, как лесоруба. Ну, в крайнем случае, к завтраку. Приходилось лесорубам одним глазом поглядывать на свой топор или пилу, а другим себе под ноги, чтобы не пропустить Кольцо-змею, которая, распластавшись на животе, имела дурную привычку подползать незаметно. Всего в нескольких футах от жертвы змея засовывала в рот свой острый хвост, сворачивалась кольцом и катилась, точно зеленый обруч, прямо на лесоруба. Она катилась так быстро, что даже стоногому койоту было за ней не угнаться. Спастись от нее можно было только одним путем — прыгнуть через ее кольцо. Собственно, вы об этом уже слышали. Если прыжок бывал удачный, змею это ставило в тупик, но остановиться она уже не могла и продолжала катиться. И катилась и катилась, пока не закатывалась туда, откуда назад не знала дороги.

Однажды у Поля Баньяна произошла встреча с такой змеей. Он увидел, как на него катится Кольцо-змея быстрей, чем колесо фургона, пущенное с холма. В руках у Поля само собой был топор. Он хотел было проскочить через ее кольцо, да оно оказалось для него тесновато. Вы же знаете, какой богатырь был Поль Баньян. Змея вырвала из пасти свой хвост — именно в хвосте она хранила весь яд — и цапнула. К счастью, в Поля она не попала, а ужалила его топорище и тут же уползла кусты.

Поль как ни в чем не бывало продолжал работать. Он размахнулся топором, чтобы ударить по дереву, как вдруг почувствовал, что топор стал как будто тяжелей, чем был. Ба, да, оказывается, топорище вон как раздуло! Не иначе как от змеиного яда. Эта негодница выпустила в топорище весь запас своего яда. И оно продолжало распухать прямо на глазах, и росло, и росло, пока не сравнялось с самой высокой сосной в лесу. Нет, куда там, наверное, раз в десять больше. Что ж, Поль сокрушаться не стал, распилил топорище на бревна и построил прекрасную новую кухню.

Дня два Поль был очень доволен. Он позвал сто своих помощников, чтобы они выкрасили новую кухню. Что они и сделали. Но не успели кончить, как один из них, по прозвищу Пышка Худышка, прибежал к Полю с криком:

— Она тает! Она тает!

Что за наваждение! Поль тут же пошел посмотреть. И в самом деле, кухня таяла на глазах, словно снежный сугроб на весеннем солнышке. Но Поль быстро смекнул, в чем дело. От укуса змеи часто пользуются скипидаром, говорят, он вытягивает яд. А тут скипидар оказался в краске и, конечно, подействовал на яд, от которого дерево так распухло.

— Эй, все, кто в доме, выбегайте живо! Спасайтесь! — закричал Поль.

В кухне в это время оставалось всего человек двадцать и одна собака, но дом съеживался так быстро, что они едва успели выскочить из него. Когда он снова стал величиной с топорище, там уже было пусто, не считая трех волосков с кончика собачьего хвоста, и то потому, что они застряли в трещине. Так они там и оставались, пока топор не состарился и не кончил свое существование, так сказать, естественной смертью. Во всяком случае, так утверждают люди, которые видели этот топор собственными глазами, а значит, всё это правда.

Это еще и потому правда, что встречались в тех местах змеи, быть может, двоюродные Кольца-змеи, у которых яд был того же свойства. Вот, например, в южных Аппалачах у одного фермера змея укусила мотыгу. И мотыга так распухла, так раздалась, что пришлось фермеру распилить ее на доски и построить курятник. Но он совершил ту же ошибку, что и Поль Баньян. Он покрасил курятник, и тот съежился до обувной коробки. Счастье еще, что единственный цыпленок, которого он успел поместить туда, был игрушечный.

Мы не погрешим против правды, если скажем, что самым большим на свете медведем был Старина Гром Небесный.

Самым большим — да, но не самым умным. Встречались в Калифорнии во времена, когда там проходил фронтир, медведи-гризли такие мозговитые, что мозгам было тесно в их башках. Может, оттого, что солнце там шпарило каждый божий день? Коли не дождь, так солнце и солнце. А на солнце, сами знаете, все живехонько созревает.

Предположим, родился у медведицы медвежонок-несмышленыш. Солнце его пригрело, и, глядишь, умишко у него быстро и созрел. Так или иначе, а КУ (коэффициент умственного развития, как теперь выражаются специалисты) у этих медведей был на диво высокий. И водилось их тогда видимо-невидимо — можно сказать, больше, чем скотины рогатой.

Во всяком случае, так оно было на Рашен-Ривер в ту пору, когда на берегу ее поселился один фермер. Он выращивал сочную кукурузу и разводил свиней.

В первую же осень, как только кукуруза начала вызревать, на его поле забрели медведи и подчистили все до единого початка. А фермер-то прикидывал: часть кукурузы он продаст, остальной будет свиней откармливать, тоже на продажу, конечно.

Ох и рассердился он! Просто-таки из себя вышел. И всякий раз, как пойдет в поле, увидит голые стебли без пухленьких, желтых початков, так из себя выходит и назад никак прийти не может. Он твердо знал, что это медведи, потому как следы их ясно виднелись на земле. Но вот загадка: медведи кукурузу-то не ели, а с собой уносили.

Дальше — больше, за кукурузой стали пропадать сами свинки. Фермер прямо-таки обыскался — туда, сюда, все надеялся хоть ихние косточки отыскать на том месте, где косолапые лакомились окороками. Но ни единой не нашел. Даже жалкого хвостика. Как-то раз ему почудилось, будто визжит кто под деревом. Подошел, а это вовсе и не визжит, а мяучит; видно, какой-то кот свое «мяу» промяучил да и забыл тут.

Чуть с ума не спятил бедный фермер, хотя пятить-то особо было не с чего. И вдруг напал на след, ведущий прочь с его кукурузного поля. След этот вилял зигзагом сначала меж кукурузных полос, потом поднимался на холм и, наконец, спускался к лесочку милях в трех от поля. След был медвежий, ничей другой, потому как только косолапые так косолапят. Прихватил фермер свое ружье, вскинул на плечо и зашагал тому лесу. Подходит и слышит — вроде как медведи ворчат, пыхтят. Поближе подкрался. Вот те на! Медведей сотня, не меньше, и все за работой. Да за какой! Строят свиной хлев из павших стволов да толстых веток и загоняют в него его собственных призовых свинок! Одни медведи строят, другие полные охапки кукурузных початков таскают, хряков его подкармливают.

Что и говорить, косолапый не промах, для себя, значит, запас на зиму готовит! Ну и умные бестии, эти медведи! Куда ему с ними тягаться!

Повернулся фермер и пошел восвояси, ни одного выстрела сделал. Запряг он коней, побросал в фургон кой-какие вещички и подался в другие места. Говорят, будто он завел ферму в горах, стал из гальки валуны выращивать, чтоб подправить местный пейзаж в Скалистых горах иль в Колорадо, точно не знаем.

А медведи взялись его старой фермой управлять. И преуспели поначалу, а потом уж больно разъелись, обленились и, чуть что, в спячку заваливались. Медведи, дело известное, все зимние месяцы в году спят без просыпу. А эти медведи спали и зимой, и весной, и осенью. До того дошло, что даже летом укладывались спать, пока не заснули на веки вечные. Может, потому в Калифорнии и не найти больше этаких умных медведей?

Есть в английском языке словосочетание «грасс рутс», что значит «корни травы». Его употребляют тогда, когда речь идет об исконно народном, о том, что составляет основу американской нации. Корни эти сидят прочно в земле страны, символ единения нации и почвы.

Траве на сей раз — не в образном значении, а в буквальном — было суждено сыграть важную роль в жизни американцев и стать косвенной причиной появления целого эпоса. Героем его был обычный пастух, но он стал необычным явлением в американской культуре. И таким же важным, как та обычная трава, которой питался в этих краях скот практически круглый год. Трава здесь не зависела от дождя. Благоприятные условия для нового промысла привели к рождению афоризма: «В Техасе скот живет ради людей, а во всем мире люди живут ради скота». В этом была немалая доля истины. Впрочем, были и свои трудности. Как только стало очевидно, что скот — это большие барыши, началась жестокая борьба дельцов — скотоводческая горячка — борьба, стоившая жизни многим простым пастухам (ее еще называют «войной скотовладельцев»). Ковбои, пасшие скот, затем перегоняли его через огромные просторы к местам, где устраивались большие торги. Это происходило у железных дорог. Стада скупали оптом. Но между сгоном диких животных и их продажей лежало расстояние длиною в человеческие жизни. Оно преодолевалось в единоборстве добра и зла. труда и алчности. Ради скота убивали индейцев, скот угоняли от конкурирующих скотовладельцев. Не помогало даже клеймо владельца, введенное для защиты частной собственности.

Для сопровождения скота набирали отряды ковбоев. Они должны были уметь делать три вещи: владеть конем и лассо, быстро выхватывать из кобуры пистолет — от этого зависела их собственная жизнь — и, наконец, петь песни. Да, да, песни. Ночью, чтобы скот спал спокойно, не боясь нападения волков, ковбой ездил вокруг стада и негромко пел те песни, которые со временем будет знать вся Америка. Эти песни нередко сочинялись самими же пастухами. Потом на торгах после того, как скот был распродан, устраивался праздник — родео. Сейчас он стал своего рода шоу-бизнесом. Тогда это было искусство, продиктованное условиями жизни. Ковбой должен был уметь собрать скот в стадо, перегнать его на определенное расстояние, догнать и связать теленка, объездить дикого скакуна, попасть из пистолета в подброшенный пятак, причем попасть дважды и спеть песню.

Видный руководитель движения американского пролетариата Билл Хейвуд, президент Западного союза шахтеров, вспоминал о временах, когда сам работал ковбоем в Неваде в конце XIX века: «Жизнь ковбоя мало напоминает то веселое, полное приключений существование, которое изображается в кинофильмах и дешевых романах. Работа начинается с рассвета. Если ковбой работает на ранчо, то он вскакивает, натягивает брюки, нахлобучивает шляпу и идет в конюшню кормить лошадей. Поев и покурив, мы садились на лошадей и отправлялись в горы. Там мы сгоняли скот, связывали телятам задние ноги, резали им уши, ставя на них клеймо — тавро — разных ранчо. Работали молча: разговаривать нельзя было, так как мы задыхались от пыли. После ужина мы расстилали на земле постели, играли, развлекались и пели песни».

пелось в одной из песен про ковбоев тех лет.

Рабочий день ковбоя во время перегона скота длился четырнадцать часов. и все это время он проводил в основном в седле под палящими лучами солнца. Спал не более шести часов, при этом часть ночи выпадала на дежурство, ибо если стадо в 250–300 голов, перепуганное чем-нибудь со сна, срывалось с места, начиналось паническое бегство животных, и они сносили и уничтожали все на своем пути. Собрать их вместе вновь было делом почти невозможным. Этим нередко пользовались конкурирующие скотовладельцы, как, впрочем, и открытым нападением наемных бандитов на сопровождающих стадо ковбоев.

Борьба вокруг скота привела к разделению ковбоев на «хороших ребят» и «плохих ребят». Но модель поведения постепенно усложнялась, так как появились «хорошие плохие ребята» и «плохие хорошие ребята». Первыми были шерифы и их окружение, продавшиеся воротилам бизнеса в городе, тем, кто, используя грязные махинации, устраняли конкурентов, используя для этих целей бандитов-наемников. Эти последние находились под сенью «закона», представленного «хорошими плохими ребятами». «Плохие хорошие ребята» были те, кто, выступая в интересах обиженных, шли против представителей закона, защищая одни частнособственнические интересы от других. «Плохие», или профессиональные драчуны и убийцы, писал Теодор Рузвельт после одной из своих поездок на Запад в 1888 году, это совсем иная порода (отличная от обычных преступников, конокрадов и грабителей с большой дороги), многие из них, со своей точки зрения, совершенно честные люди. Когда решались споры, побеждал тот, кто быстрей «тянул» пистолет из кобуры. Решали секунды. Закон был на стороне победителя. Поскольку у убитого в руках был револьвер, его убийство оправдывалось «самозащитой» победившего. Так лишний раз получала подкрепление этика индивидуализма, согласно которой победителя не судят. Прав тот, кто оказывался первым, на его стороне и был закон. Из этой среды и появились Робин Гуды Дальнего Запада — герои многих поколений детей и взрослых американцев. Такими были братья Джеймс, из которых Джесси — «плохой хороший парень», грабитель, бандит и мститель за обиженных и поруганных, стал более легендарен. Джесси Джеймс, несомненно, был жертвой социальных устоев. Именно это и сохранило к нему симпатии простых людей Америки, назвавших его человеком «жестокой руки и нежного сердца». Бандитом он стал, утверждает одна из сотен легенд о нем, тогда, когда его семью силой согнали с земли чиновники «железнодорожной империи»: через их участок должна была пройти железная дорога. И Джесси начал мстить. Тогда люди Пинкертона (того самого детектива, о похождениях которого в конце века будет написано бесчисленное количество бездарных книжонок, того самого, кто специализировался на терроре против бастующих рабочих) бросили бомбу в дом матери Джесси. Бомба убила его младшего братишку и оторвала руку матери. Общественное мнение было настолько потрясено этим бесчеловечным злодеянием, что всерьез рассматривался вопрос о полном амнистировании ковбоя. Но Джесси не хотел милости из рук убийц и вновь начал мстить, попал в ловушку, еле из нее вырвался, но погиб от рук двух своих приятелей, решивших получить за него обещанную награду в 5000 долларов, а заодно и заработать себе помилование.

Другой легендарной личностью был Крошка Билли. Настоящее его имя Уильям Бонней было мало кому известно. Вся его жизнь стала предметом многочисленных легенд, комиксов и фильмов. Он был убит из засады Пэтом Гарретом, человеком, который в молодости был его другом, а затем стал шерифом. Парадокс, вполне американский, заключался в том, что именно Пэт Гаррет и стал в последующем биографом Крошки Билли, создавшим о нем книгу, и тем самым сделал из него национального героя. В этом разделе вы узнаете и про других «благородных разбойников» — и о Сэме Бессе, и о мексиканце Хоакине Мурьете, и о черном ковбое Билле.

К концу 80-х годов XIX века с развитием железных дорог и становлением современных методов разведения скота потребность в романтике «открытого» скотоводческого промысла отпала. Известно, что во время своего посещения США Элеонора Маркс и Эдуард Эвелинг специально интересовались жизнью ковбоев. Это было в 1886 году, когда ковбойское ремесло шло на закат. Они констатировали, что ковбой по сути является представителем «неимущего, но производящего… класса», эксплуатируемого капиталистами, и в этом отношении ничем не отличается от рабочего текстильной фабрики Англии или Америки. Славные похождения ковбоев оказались увековечены в романе О. Уистлера «Виргинец», а потом перекочевали в дешевые книжонки и комиксы, и поскакал всадник в широкополой шляпе с платком на лице по экранам американских кинотеатров, а потом европейских, на всем ходу угодив в рекламу американских сигарет «Мальборо», на которой изображен ковбой с пачкой сигарет в руках. Подпись — настоящий мужчина курит «Мальборо»! И впрямь, как говорится, от великого до смешного оказался всего лишь один шаг.

Как сказал поэт: «Слава к ним пришла не потому, что они пиф-паф! направо и налево — всех убивали, но за ловкость, быстроту и решимость». Капт…н Джон Р. Хьюз.

Их было много, и всех их называли американскими Робин Гудами — Билл Бизон из Иллинойса, Крошка Билли из Канзаса, Джесси Джеймс из штата Миссури, Сэм Бесс из Техаса и другие прочие. Все эти отчаянные ребята были знаменитыми грабителями и разбойниками. Не надо полагать, однако, что они сразу ими стали. Кто ж родится с сердцем бандита и убийцы? Нет, каждый своим путем ушел из-под закона.

Билл Бизон прославился, как меткий стрелок, ну вроде Дэви Крокета. На него заключали пари и выигрывали. Полдоллара за выстрел. «Я никогда не убивал, — говорил потом Билл Бизон, — я только защищался». И он не очень-то грешил против правды — в ту пору на фронтире законом был шестизарядный пистолет.

Крошку Билли называют суперменом среди убийц. Первого человека он убил в двенадцать лет, отомстив за родную мать ее оскорбителю. То было в 1859 году, в городе Сильвер Сити, штат Нью-Мексико. Его блестящую карьеру разбойника оборвала пуля шерифа Пэта Гаррета, который, в свою очередь, прославился, выпустив в свет достоверное и увлекательное жизнеописание Крошки Билли.

По утверждению внучки Джесси Джеймса, по крайней мере, семнадцать «благородных разбойников» претендовали зваться «истинными джесси джеймсами» — так хотелось всем приобщиться к его популярности и славе. Кто в Штатах не знает Джесси Джеймса? Все с детства зачитывались его приключениями.

Подлинный Джесси Джеймс, как и его родные и двоюродные братья, партизанил в Гражданскую войну на стороне Конфедератов, а потом, поссорившись с властями, стал грабить банки и поезда. Но легендарный Джесси Джеймс:

…богатого грабил, чтобы помочь бедняку

Верное сердце было у Джесси Джеймса

Твердая рука и светлая голова.

В то утро Джесси Джеймс, его брат Фрэнк и их ребята ехали верхами по северному Миссури. Близился полдень, и у всех уже сосало под ложечкой. Свернув с дороги, они заприметили под деревьями фермерскую хижину и решили поближе познакомиться с его одинокой хозяйкой.

Та встретила их с опаской.

— Такой славный дом и хозяйство большое, где же сам хозяин? Что же не выходит он встречать гостей? — спросил Фрэнк Джеймс.

— Обожди, — тронул его за плечо Джесси, — я сам поговорю с хозяйкой. — Голубушка, мы всю ночь не слезали с седла. Нам бы попоить лошадей, передохнуть да подкрепиться! — И он потряс перед хозяйкой увесистым денежным мешком. — За расплатой дело не станет.

Она их пригласила зайти. Дружки Джесси Джеймса уселись за стол и с нетерпением ждали, пока хозяйка жарила яичницу и варила кофе — другой еды в доме не нашлось. Один Джесси Джеймс заметил, что на глаза хозяйки то и дело навертываются слезы, и она с трудом сдерживается, чтобы не разрыдаться. А Джесси видеть не мог чужих страданий и пуще всего женских слез — до того нежное у него было сердце.

— Какое горе гложет вас? — спросил ее Джесси.

Хозяйка попыталась прогнать слезы улыбкой и отвечала:

— Увидев вас в моем доме, таких всех молодых, крепких, здоровых, я вспомнила счастливые времена, когда был жив мой муж и за стол вместе с ним садились все его помощники, с которыми он работал в поле. С тех пор здесь все так печально переменилось, — и она горько расплакалась.

Джесси продолжал ее расспрашивать, и выяснилось, что у женщины трое детей, они учатся в школе за несколько миль от дома. А сам дом уже давно заложен, и ферма тоже. За тысячу четыреста долларов. Заложен и перезаложен, и последний срок выплаты истекает как раз сегодня.

— Так вот почему вы так горько плачете! — воскликнул Джесси Джеймс. — Теперь я понимаю, вы боитесь остаться с детьми без крова?

— И это тоже, — согласилась бедная вдова. — Вот-вот должен явиться из города владелец закладной, старый бессердечный скряга. Он потребует денег, а у меня нет ни доллара, чтобы уплатить долг. Ждать больше он не станет, и придется мне с моими малютками скитаться по дорогам.

— Ну, уж нет, — вскипел гневом Джесси Джеймс, и в глазах зажглась угроза. — Пусть не видать мне больше моих родных сыновей, если я не выручу вас из беды! Не бойтесь ничего, сударыня. Думаю, вам не придется покидать родной дом и ферму. Я позабочусь… Нет, лучше я сделаю так…

Хозяйка слушала и ушам своим не верила. Неужели нашелся у нее защитник? Но кто он?

Она подала на стол еду, все тут же накинулись на нее, а после трапезы Джесси достал мешок с деньгами и выложил на стол ровно тысячу четыреста долларов.

— Вот, сударыня, вам деньги, чтобы выкупить закладную, — сказал он.

Хозяйка была потрясена до глубины души.

— Однако я не могу их взять у вас, ибо никогда не сумею вернуть вам этот долг.

— Но я даю не в долг, — возразил Джесси. — Я их дарю.

— Быть может, это сон? — прошептала бедная вдова. — Нет, наяву такого случиться не могло.

Джесси постарался уверить ее, что это не сон и что деньги самые настоящие, а не фальшивые и она может распорядиться ими, как хочет. Потом сел и по всей форме написал расписку, но попросил женщину переписать ее. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал его почерк, и оригинал расписки спрятал в свой карман.

— Как только уплатите ему тысячу четыреста долларов, велите подписаться вот здесь, да не как-нибудь, а чернилами, — наставил Джесси Джеймс вдову и дал ей еще горсть монет на срочные расходы. — А теперь опишите точно, каков владелец закладной, во что одет и всякое такое прочее.

Узнав от вдовы, когда и какой дорогой он приедет, Джесси Джеймс с ней попрощался и вместе со своими дружками ускакал прочь. А вдова, глядя им вслед, плакала, но теперь уж от радости.

Однако далеко они не уехали, а спрятались в кустах, росших вдоль дороги, и дождались, когда по ней проедет тот человек. Он проскакал в легкой двуколке к дому вдовы и вскоре показался назад с предовольным видом, напевая себе под нос «Старина Дэн Такер был молодчина…». Вот тут-то Джесси Джеймс и его компания вышли из кустов, остановили старого скрягу и получили назад свою тысячу и четыреста долларов.

Когда Джесси потом спросили, трудно ли было проделать всю эту операцию, он весело рассмеялся:

— Трудно? О нет, я даже пальцем не пошевелил.

Хоакин Мурьета, кто бы он ни был, — кровожадный разбойник, безжалостный мститель или несчастный грешник, — родился, как думают многие, в городке Аламосе, что находится в Мексике, в провинции Сонора.

Старая каменная церковь там выходит фасадом на площадь и много веков глядит на юношей и девушек, которые бродят по кругу в маленьком парке. Девушки щебечут, держась за руки. У каждой в руке цветок. Девушки идут против часовой стрелки, а юноши — по часовой, навстречу им. Каждый юноша тоже держит цветок в руке. Встречая девушку, которая нравится ему, он дарит ей свой цветок, и она его никогда не отвергает. Если юноша ей понравился, она сохранит его цветок и взамен отдаст свой. Если нет — на следующем круге она возвратит ему цветок, и все останется, как прежде.

В этом-то старом селении на северо-западе Новой Испании молодой Хоакин в 1849 году предложил свой цветок Росите, и цветок этот был принят. В старой церковной книге сохранилась запись о том, как влюбленные повенчались у алтаря.

А потом Хоакин и Росита отправились попытать счастья на золотых приисках Калифорнии. Они проделали долгий путь, перевалили через горы и спустя много дней прибыли наконец к цели. Здесь, в Калифорнии, как говорят, они обрели богатство — золотые слитки, — но вместе с ним позор и гибель. Вот как это случилось.

Хоакин много времени проводил на прииске. Как-то раз он ушел, как обычно, на работу к месту своей заявки, оставив дома молодую жену. В этот день в хижину Хоакина ввалились тринадцать белых американцев — гринго, и Росита оказалась беззащитной. Возвратившись, Хоакин застал жену при смерти из-за жестоких побоев, которых она не вынесла. Хоакин бросился на грабителей, укладывавших награбленное добро, но только пострадал сам. Он был избит и потерял сознание, грабители оставили его лежать, сочтя мертвым.

Но Мурьета не умер. Пока его били, он успел запечатлеть в своём сознании облик каждого из убийц своей жены.

С тех пор он жил только местью. И когда много дней спустя мог снова сесть на коня, он отправился в путь, чтобы сдержать клятву, которую он себе дал. В течение долгих лет, полных мук и отчаяния, он выслеживал своих обидчиков. Он разыскивал их без устали, переезжая от одного лагеря старателей к другому, пока не нашел всех, одного за другим, и пока последний из тринадцати не умер, тщетно моля о пощаде. Закончилась ли на этом история Мурьеты? Стал ли он в действительности, как о том говорят, Робин Гудом мексикано-американцев? Об этом есть много разных суждений, но сохранились слова, которые молва вкладывает в уста самого Хоакина Мурьеты:

— Когда-то я был большим поклонником американцев… Я приехал сюда, в Калифорнию, и думал закончить дни свои американским гражданином… Но то и дело меня оскорбляли, мне вредили соседи, не давая жить спокойно. На приисках меня прогнали с заявленного участка. Я хотел начать свой бизнес, но был обманут всеми, кому доверялся… Тогда я сказал себе: «Я отомщу за свои беды и возьму закон в собственные руки. Я расправлюсь со всеми, кто обижал меня, а тех, кто не обижал, буду грабить за то, что они американцы».

Судя по всему, Мурьета сдержал свое слово. Но для своих племянниц, Анхелы и Пачиты, что жили в годы золотой лихорадки в Монтерее, он оставался милым и нежным дядей. Они обожали Хоакина и видели в нем не разбойника, а великого освободителя, который пришел из Мексики, чтобы отобрать Калифорнию у гринго. Они называли его образ жизни не разбоем, а войной.

— Свою гитару он тоже хранил у нас, в Монтерее, — рассказывали они. — Приедет к нам, бывало, и поет песни для нас… а за плечами у него — погоня в сотню человек… Мы знали, что за голову Мурьеты назначена награда в 10000 долларов, что в любой момент дом может быть окружен и Хоакин будет убит на наших глазах. И все же мы продолжали слушать его и были не в силах оторваться.

В 1853 году, после двух лет разбойной жизни, гринго все же настигли Хоакина Мурьету. В перестрелке он был убит, а все, кто успел примкнуть к нему, разбежались. Рассказывают, что сострадательные граждане Соноры похоронили его на старом кладбище, молясь о том, чтобы этот мятежный и гонимый человек мог отныне заснуть в мире.

Но не тут-то было. Гринго совсем не были уверены в том, что им удалось покончить с мстителем Калифорнии. Чтобы удостовериться в этом, они потревожили прах Хоакина Мурьета потом поместили его голову в спирт и выставили для публичного обозрения. Позже, в 1901 году, она погибла во время пожара.

Но имя Мурьеты осталось в народной памяти. О нем сложили сочувственные слова американец Хоакин Миллер и знаменитый чилийский поэт Пабло Неруда. Индеец-чероки по имени Джон Ридж написал его биографию, и многие помнят строки старинной баллады «Корридо о Хоакине Мурьета».

Джек Хилтон был новичком на ранчо, вернее, даже гостем, а потому его следовало разыграть — таков был у ковбоев обычай. Но как?

Уж больно ловко он управлялся со своим лассо. Такие петли набрасывал и затягивал, что твоя змея. Вот, вот, именно змеиный розыгрыш для него и подойдет, решили все.

Но для этой комедии требовалось побольше участников, чтоб беседа на дикую тему «Как приготовить суп из гремучей змеи?» выглядела правдоподобной и убедительной.

К счастью, в этот вечер на ранчо собрались все: Слоеное Рыло, Боб Гиена, Молодой Кабан и даже Пит по прозвищу Сейф, не считая Большеногого, который поймал удравшую лошадь, Грязной Рубахи, который как раз и принес гремучую змею, а также Лизоблюда Помойки и Толстопузика. Эти двое задержались на ранчо по дороге из Глендайва, откуда они отбыли в поисках развлечений.

Компания для предстоящей игры собралась хоть куда.

Начал ковбой Слоеное Рыло:

— Скажи, Джек, твоя ма готовит суп из гремучей змеи погуще или пожиже?

«Что за нелепый вопрос?» — подумал было Джек. Но последующее замечание Толстопузика ввело его в заблуждение. Толстопузик сказал со вздохом:

— Мм, любимый мой супчик!

А Грязная Рубаха прямо напустился на бедного Джека:

— Ты что, ни разу не пробовал супа из гремучки? Теленок недоношенный. Да любой ковбой на Западе душу за него отдаст! Готовить его мудрено, а то бы мы только его и лакали.

Тут влез в разговор Большеногий, и после его заявления у Джека исчезли последние сомнения насчет этого тошнотворного ёдова.

— Кто-кто, а твоя старуха знает секрет, как его приготовить получше других, верно, Молодой Кабан? — сказал Большеногий. — Жаль, нету у нее сейчас досуга, а то живо бы нам сварганила.

Так Джек и попался в ловушку.

— Молодой Кабан, — взмолился он, — расскажи, как же ее готовить, эту похлебку из гремучей змеи?

И комедия началась. Первая реплика — Молодому Кабану:

— Перво-наперво ты достаешь парочку судков, один побольше, другой поменьше, чтобы не спутать. И чтоб внутри они уже проржавели. Это беспременно, чтоб проржавели, иначе суп будет не того, не наварист. Толстопузик, ты давеча спрашивал, какого размера судки лучше подойдут на это дело? Сейчас, дай подумаю… Так, в общем, если это не для торжественного приема или политического раута, я думаю, тот, что побольше, — пусть будет в один галлон, а поменьше — ну, с термитник.

— Ты чего, Слоеное Рыло? Не веришь, чтоб проржавели? Без этого никак нельзя, не! Только не наскрозь, а то весь суп вытечет, самый смак уйдет, одна гущина останется. И опять же организму железо нужно, чтоб кровь бодрей играла. Не, без ржави никак нельзя!

— Говоришь, круглые, Лизоблюд? Не, не, любые судки, только не круглые! Я как раз собирался растолковать молодому Хилтону, что свертывать змею кольцом и целиком совать в судок не должно, надо резать ее на куски и кусками ложить в судок. Так лучше разварится.

После небольших переговоров подобного рода, в которых все принимали посильное участие, Молодой Кабан снова взял на себя роль ведущего:

— Стало быть, насчет судков ты теперь все скумекал, так, Хилт? Да не забудь посахарить, посолить, поперчить, а коли любишь поострей, можешь прибавить горчички и горсть сушеных листьев молодой полыни.

— О чем это вы все шепчетесь, Сейф и Слоеное Рыло, а? Отвечайте, только не разом оба, по очереди. Сперва Сейф. А-а, ты хочешь знать, какой перец класть — черный или красный. Ты же у нас мексиканец, известное дело, голосуешь за красный. А вот я предпочитаю смешивать — треть красного, две трети черного. Ты предлагаешь прибавить еще и салата, Слоеное Рыло? Не стоит, Слоенчик, хватит и полыни, она острей. Некоторые считают, что щепотка опунции придает супу особую пикантность. Не знаю, судить не берусь.

— Спасибо, Большеногий, спасибо, друг, что напомнил про черную патоку! И как я мог забыть про нее? Две-три ложки черной патоки непременно! И несколько капель уксуса. Нет-нет, Гиена, корицу и мускатный орех я на дух не принимаю!

Потом каждый прибавил еще по ингредиенту, и все серьезно обсудили их. Наконец, побоявшись, что они сами вот-вот запутаются и только вызовут у Джека ненужные подозрения, Молодой Кабан перешел ко второй стадии приготовления.

— Значит, ты уже знаешь, Джек, в чем и как варить и чем приправлять. Теперь главное — сама змея. Есть чудаки, которые признают гремучек только одного размера. Я с ними не согласен. Конечно, ты прав, Толстопузик, если змея слишком маленькая, у нее и мяса нет, а коли чересчур большая, она старовата и, значит, будет жесткая, все так, верно это. И еще спорят завсегда: снимать с нее шкуру или оставлять? Лично я предпочитаю варить с кожей, сочней получается!

— Ты что, Лизоблюд Помойка? Хочешь сказать, что делать дальше? Сейчас, сейчас! Значит, так. Раскладываешь несколько змей рядком, отсекаешь им головы аккурат за ушами и бросаешь эти головы в меньший судок, потом наливаешь воды, чтобы только их закрыла, не больше, и отставляешь меньший судок в сторону. Потом отрезаешь погремушки и кладешь рядом с малым судком, чтобы были под рукой, когда придет время украшать ими какое-нибудь блюдо. А дальше острым ножом режешь туловище змеи поперек на куски не длиннее трех дюймов. Нет, Грязная Рубаха, не стоит резать ее вдоль, суп будет мутный.

Затем следовал короткий обмен мнениями, в какой точно местности водятся самые вкусные гремучие змеи. А по ходу дела рассказывались правдоподобнейшие истории о том, как такого-то повара в Техасе этот легендарный суп прославил, а такого-то из Орегона навеки осрамил.

Джек слушал, развесив уши, и Молодой Кабан перешел к заключительной части своего представления:

— Наконец, ты берешь большой судок и, устлав его дно листьями полыни, аккуратно укладываешь кусочки змеи — один слой параллельными рядами, другой поперек или сикось-накось и опять сначала, пока не уложишь все куски. И только после этого можешь бросить специи. Вот и все!

Молодой Кабан кончил говорить и отправил в рот понюшку табака.

— Но что же дальше, бога ради? — воскликнул Джек.

Этой просьбы только все и ждали! Словно приглашения к развязке, которую ковбои предвкушают всегда с восторгом. После глубокомысленных «кхе, кхе» и «гм, гм» Молодой Кабан сделал вид, что задумался на минуту, потом торжественно произнес:

— Я сказал «вот и все!». Готов это повторить. Ибо единственное, что можно сделать дальше, — это надеть шляпу и, сохраняя полное достоинство, скакать подальше от этого вонючего варева!

Раздался дружный хохот. Взрыв бурного веселья совсем доконал бедного Джека Хилтона. Громче всех старался Билл.

Чтобы чуть смягчить юному Джеку его досаду, Слоеное Рыло тут же поставил Билла на место:

— Чего надрываешься. Король Билл? Тебе ль потешаться над своим собратом. Иль забыл, как три годика назад сам проглотил нашу историю от начала до конца?

Этот розыгрыш Билл ой как хорошо помнил. И, честно говоря, ему по душе пришлось заступничество Слоеного Рыла. Он живо вспомнил, как слушал, затаив дыхание, длинную и запутанную историю про какую-то выдуманную погоню за вором. Такую историю у ковбоев принято называть «закольцованной», потому как кончается она теми же словами, какими начинается.

Он вспомнил и еще кое-что: как его втянули в «охоту на бекасов». Дали силок — особый мешок такой, в который-де надо заманить бедных пичуг, — выставили за дверь и оставили бодрствовать одного на всю ночь. А сами вернулись в теплые постели, бессовестные!

Теперь-то Билл знал уже наизусть все три розыгрыша, какими щедро угощали на ранчо гостей и странствующих путников, — охоту на бекасов, закольцованную историю и рецепт для змеиного супа.

Что ж, не прошло и нескольких недель, как он познакомился с четвертым…

У Билла уже глаза слипались, когда он залезал под одеяло, потому он и не заметил, что с его техас снят ремень вместе со всеми патронами для пистолета, и мимо его внимания проскочило и то, что первый из уходивших в ночное пастухов прихватил с собой лопату, топор и бутылку кетчупа. К тому же откуда ему было знать, что Пит Сейф, перегоняя лошадей на новое пастбище, наткнулся на недавно зарезанную корову.

За два часа до рассвета Билл был разбужен ужасной суматохой, какая вдруг поднялась в лагере. Еще до конца не проснувшись, он видел, как Молодой Кабан в судорожной спешке заливает тлеющие поленья лагерного костра, и услышал, как Эйбилин громким шепотом молит, запинаясь на каждом слове:

— Смотри… чтоб ни искры… не осталось… а то еще… увидит. Черт побери, ну и страшила! Уфф!

Еще больше его смутил вопрос Молодого Кабана, по всей видимости совершенно охваченного паникой, который он выдавил прерывистым громким шепотом:

— Неужто ему-таки удалось… расправиться с Эдом… из Канзаса, хотя Террил и пытался его спасти?

Тут уж у Билла сна ни в одном глазу не осталось, и он, как встрепанный, сел на кровати, но не успел открыть рот, как из темноты вынырнул Слоеное Рыло, опрокинул его и зашикал:

— Молчи! Опасность не миновала!

Вдруг раздался протяжный вой, а следом за ним душераздирающий крик.

Молодой Кабан не удержался:

— Ребятки, он возвращается! Неужто придется вступить с им в бой?

На что Билл хотел было спросить:

— Да что такое…

Но Слоеное Рыло тут же закрыл ему рот рукой.

Соскочив с постели, Билл кинулся бежать. Слоеное Рыло и Гиена от него не отстали, только Джека и Реда они бросили позади. Правда, последние слова Гиены, которые он пробормотал на ходу, слегка успокоили Билла:

— Хоть дети в безопасности, до них ему не добраться. Но, ради бога, тише, ни звука!

Когда Билл попробовал было заикнуться:

— У меня пропал пояс с патронами…

Гиена оборвал его:

— Сейчас не до этого… потом разберешься… молчи… говорить опасно!

Продираясь через колючий кустарник, — друзья-ковбои нарочно потащили Билла через кустарник, а не в обход — они вышли на открытое место, и при свете зажженной спички Билл оглядел изрытую землю и обломанные ветки кустов, забрызганные чем-то красным. Да, ночной пастух проявил усердие.

Билл снова попытался заговорить:

— Что это?..

Но ему тут же заткнули рот и потащили дальше.

— Заткнись ты! Знай помалкивай, не то хуже будет…

На следующем открытом участке снова чиркнули спичкой, и за несколько секунд Билл успел разглядеть дохлую корову, лежавшую на боку.

— Странно, на этот раз он не отгрыз ей голову… — пробормотал Слоеное Рыло.

Но Биллу не дали выяснить значение этого загадочного замечания.

Слоеное Рыло и Гиена совсем уже обессилели, выполняя роль сопровождающих, и передали ее наконец Террилу и Эду из Канзаса, которые дожидались их, как было условлено раньше. Они объяснили свое присутствие на этом месте вполне правдоподобно:

— Удалось-таки вырваться от него! Черт побери, ну и зверюга!

В конце концов Билл задал мучивший его вопрос:

— Да кто это? Взбесившийся волк или конь-человекоубийца?

Однако ответом ему снова был протяжный вой, а следом за ним истошный крик.

И уж окончательно он был сбит с толку, когда Террил, чиркнув еще раз спичкой, указал на следы от колес старого фургона и паутину отпечатков чьих-то копыт, воскликнув при этом:

— Смотри, Эд, во как он замел свои следы хвостом! Бежим скорей!

Пока Билл пробирался назад с новыми спутниками, у Слоеного Рыла было время поработать топором. Поэтому, когда Билл вернулся и снова осмотрел дохлую корову, она была уже обезглавлена.

При виде изуродованной туши Гиена словно задумался на миг, потом с уверенностью сказал:

— Теперь мы спасены и можем возвращаться в лагерь. Чудовище, напившись крови, уползло и ровно через девятнадцать минут лопнет от перепоя.

Назад путь показался короче. В своей палатке они нашли ярко пылающий костер, на котором кипел кофе.

Тут уж настала очередь Джека Хилтона задать свой ехидный вопрос:

— Ну как, Билл, поймал каннибала?

Однако вместо ответа в голову ему полетел башмак, а следом за ним и предупреждение Слоеного Рыла:

— Смотри, Джек, если еще и ты будешь приставать к Биллу, получишь змеиный суп на завтрак!

И последнее замечание было высказано в адрес Пита Сейфа, как только он вернулся в лагерь.

— Ну и гнусно ты воешь в свою раковину!

Стоит ли говорить, что с завтраком запоздали, так как Слоеному Рылу надо было определить тавро на боку у обезглавленной коровы, чтобы сообщить об этом ее хозяину.

В старину разбойники встречались повсюду. И в Алабаме, и в других штатах.

Про этих отчаянных, которые не боялись ни бога, ни черта, ни закона, ни шерифа, рассказывают в народе несчетное число разных историй.

Например, про Стива Ренфро, который сам был когда-то шерифом, а потом сделался разбойником. Его объявили вне закона, а он возьми да явись в город Ливингстон верхом на белом коне. Длинные волосы развеваются по ветру, серебряные шпоры на сапогах так и блестят. Чужие замки и засовы слушались его, словно ручные звери.

Или вот про Руба Барроу, Одинокого Волка, покровителя бедняков, не ведавшего страха.

И наконец, про Черного Билла, который стал знаменитостью на Юге почти так же, как Крошка Билли из Нью-Мексико. Только за ним водились и добрые дела, не раз он помогал своим друзьям, выручая их из беды.

Негр Билл был черен, как эбонит, и силен, как Самсон из старинных библейских сказаний.

Однажды Билл посмел поспорить с законом, и ему пришлось спасаться бегством. С тех пор родным домом для него стал темный лес. Во мраке лесном он выучился шаманству и колдовству. Теперь он умел оборачиваться любым лесным зверем, и ни шериф, ни его помощники, никто не мог поймать его. Каждый новый шериф клялся, что изловит Черного Билла, но обещания его уплывали, как воды реки Алабамы.

Но вот стражем закона избрали Эда Макмиллана, и он тоже дал зарок, что схватит Черного Билла.

— Билл работал у меня на перегонке скипидара, — сказал шериф Эд своим родным братьям. — Уж я-то знаю все его повадки и привычки. Буду я не я, если не поймаю его и не поставлю перед лицом закона.

— Берегись, Эд! — предупредили его братья. — Билл самый отчаянный из всех разбойников, каких знала Алабама. Берегись его, Эд!

Но разве можно было остановить Эда, если он что задумал? Храбрости у него хватило бы на целую армию. Страх прятался в кусты, если Эд выходил на дорогу.

Черному Биллу передали эти слова шерифа, когда он сидел у себя в лесной хижине с дружками.

— Ты слышал, Билл? Эд Макмиллан пустился за тобой в погоню. У него твердая рука и верный глаз. Он силач и кремень. Лучше бы тебе спрятаться на время или уйти во Флориду.

— Эду Макмиллану не поймать меня! Никому не поймать меня. Стоит мне обернуться овцой или собакой, и никто не поймает меня. Но я люблю Эда. Я работал у него на перегонке скипидара, он славный малый. Лучше бы он не гонялся за мной, не то придется мне взяться за пистолет. Я напишу ему письмо.

И Билл достал клочок бумаги, огрызок карандаша и печатными буквами вывел:

НЕ ИЩИТЕ МЕНЯ, МИСТЕР ЭД. С ЛЮБОВЬЮ БИЛЛ.

— Отнесите ему поскорей мое письмо, — сказал Билл своим дружкам, — пока он не пошел меня искать.

Шериф Эд Макмиллан получил письмо Билла и прочитал его вслух своим родным братьям. Те молча выслушали, потом сказали:

— Эд, а не лучше ли оставить Билла в покое?

— Меня выбрали шерифом, — сказал Эд, — и я должен охранять закон. Я поймаю Билла! Как сказал, так и сделаю. Графство Искэмби уже устало от его проделок.

В один прекрасный день шерифу передали, что видели Черного Билла неподалеку от Блафф-Спринга.

— Час пробил, — сказал Эд.

И, прихватив двух помощников, пошел ловить разбойника Билла.

Они пробирались лесом, шли осторожно, озираясь по сторонам и прислушиваясь, с винчестером наизготове.

По дороге им повстречался старый негр. Шериф Эд остановил его.

— Ты, черномазый, — сказал он, — где Черный Билл? Отвечай мне, не то сядешь в тюрьму!

Негр долго молчал, а белые долго говорили. Под конец они нацелили на него свои дула, и негр, заикаясь от страха, пробормотал:

— Он там… как пройдете Блафф-Спринг, в пустой хижине возле развилки дорог.

Шериф и двое помощников пустились по следу. Винчестер в руке, никто ни слова. Сквозь деревья мелькнула хижина. Прячась за толстые стволы деревьев, они с разных сторон подкрались к хижине.

И вдруг их окликнули громко:

— Кто идет?

Вместо ответа раздался выстрел. Но пуля не нашла мишени. Тогда шериф Эд выступил из-за зеленого укрытия и снова вскинул винчестер.

Раздался ответный выстрел. Шериф упал на листья. Его помощники дали залп по хижине, но без толку. Хижина уже опустела. Из нее выскочила пышнохвостая рыжая лиса.

Помощники бросились к умирающему шерифу, на лису они даже не взглянули.

А напрасно! Рыжая лиса и была Черным Биллом. Он не зря учился колдовать и вот обернулся хитрым зверем и ушел от охотников.

Шерифу Эду Макмиллану устроили пышные похороны. Помощники шерифа и его родные братья поклялись отомстить Черному Биллу. Они подняли против него всех белых мужчин в графстве Искэмби.

И началась охота за колдуном и разбойником.

Спустя какое-то время после похорон шерифа Черный Билл зашел в лавку Тидмора, что по дороге в город Этмор.

Белые «охотники» крались за ним по пятам, хоронясь за деревьями, словно злые духи.

За прилавком сидел сам хозяин. Заряженный винчестер лежал рядом. Только Черный Билл повернулся к нему спиной, грянул выстрел! Потом второй! Третий…

Черный Билл лежал на полу, истекая кровью. Не успел он на этот раз обернуться лисой или волком! Не хватило у него ни сил, ни времени.

Так рассказывают про Черного Билла белые люди. А черные алабамцы усмехаются и говорят, что все было совсем иначе. Они говорят, что Черный Билл и по сей день бродит где-то между Бэй-Майноттом, Фломейтоном и Блафф-Спрингом, только когда в облике овцы, а когда собаки, иногда и кабана, а то и кролика, и потешается над сказками белых.

Так вот, как сказал поэт, слава к ним пришла не за их темные дела, а за быстроту и решительность. Во всем. Они убивали — пиф! паф! — полицейских, помощников шерифа, шерифов. А сами уходили от пуль, потому что всегда были начеку и никого не боялись.

Первым среди головорезов был Крошка Билли. Однако славился он уже после смерти. За свой короткий век — всего двадцать один год — он совершил не одно убийство, но романтические легенды сделали из него героя.

Считают, если бы не шериф Пэт Гаррет, Крошка Билли так и почил в безвестности. Но Пэт Гаррет решил описать его «подвиги». Тот самый Пэт Гаррет, который сначала был лучшим другом Крошки Билли. А когда стал шерифом, вызвался поймать и арестовать этого бесстрашного убийцу, наглого угонщика скота, лучшего кавалера в графстве Линкольн штата Нью-Мексико.

Настоящее имя Крошки Билли — Уильям Г. Бонней. Он родился в 1859 году в городе Нью-Йорке, откуда трехлетним ребенком переехал с родителями в Канзас. Совершил свое первое убийство, когда ему было двенадцать лет — в городе Силвер Сити штата Нью-Мексико, — отомстил оскорбителю своей матери.

«Поработав» со своими ребятами в штатах Аризона, Техас и Нью-Мексико, он затем принял участие в войне скотовладельцев графства Линкольн и, ловко увернувшись от ареста, был вскоре застрелен ночью в Форт-Санер, куда приехал на свидание со своей любимой, не кем иным, как шерифом Пэтом Гарретом.

Таковы факты, которые были напечатаны в газетах того времени. А потом стали появляться легенды поклонников и ненавистников Крошки Билли.

Если спросить фермеров Среднего Запада, кто из храбрецов и героев им более всего по душе — имеются в виду те «герои», что ходили вне закона с кольтом за поясом, с ножом за ремнем, — они, без сомнения, назовут Джесси Джеймса. За отвагу и благородство, за то, что он грабил богатых и делился с бедными. Они ненавидят Крошку Билли — грязного убийцу и парию.

А ковбои и скотоводы Юго-Запада поклоняются Крошке Билли. За то, что он всегда выступал в открытом бою, был дерзок и неуловим. Они презирают грабителя Джесси Джеймса, выходившего на большую дорогу ради денег.

И пятьдесят и шестьдесят лет спустя после смерти Билли ночью у костра только и разговоров было, что о «подвигах» Крошки Билли. «Любимого героя в истории штата». «Самого знаменитого десперадо на всем Юго-Западе». Этого «любимчика простонародья». Ему прощали все убийства — по легендам 21 за 21 год жизни. И приписывали щедрость, дьявольскую отвагу и неотразимую красоту.

Однако все это опрокидывается описанием единственно достоверной его фотографии, сделанной одним нелицеприятным исследователем его жизни: «Невзрачный, гнусавый, косоглазый, узкогрудый, сутулый, с явно выраженными чертами кретинизма».

А Пэт Гаррет писал:

«В нем сидел сам дьявол. Иногда это бывал веселый рубаха-парень, а иногда — жестокий, кровожадный злодей. Смотря по обстоятельствам… Обстоятельства благоволили темному ангелу. И он пал».

Издав «Правдивое жизнеописание Крошки Билли», Пэт Гаррет как бы остался верным Крошке Билли и после его смерти. Но и Билли отплатил ему тем же — именно он прославил Пэта Гаррета, расписавшего его «подвиги» и за это получившего кличку «последнего великого шерифа на фронтире».

Но что же говорят о Билли люди?

Если вам захочется узнать, как в штате Нью-Мексико чтут память Крошки Билли, то вам надо лишь не спеша проехаться по местам, которые так и зовутся «землей Крошки Билли». Любой будет готов поведать вам рассказы о его отваге, великодушии, верности, беспечности и заразительной веселости. Вы и не заметите, как сами подпадете под обаяние этих романтических историй и растаете от умиления перед идеализированным образом героической юности, полной приключений.

Ну, хотя бы присядьте на одну из скамей под сенью вековых дубов на старой площади в Санта-Фе, где иногда завершали свой путь караваны фургонов после долгой тряски через бескрайние равнины. Сюда приходят и стар и млад, богач и бедняк, чтобы скоротать часок, выкурить трубку и поболтать о политике. Лишь упомяните имя Крошки Билли, и вы увидите, как осветится восторгом лицо какого-нибудь раздобревшего горожанина, и он тут же оборвет свои тирады против надувательства и коррупции в верхах и начнет вам рассказывать истории про Крошку Билли:

— Да, да, Крошка Билли еще мальчишкой жил здесь в Санта-Фе. Да и потом, когда за его голову обещалась награда, потому как он гулял вне закона, он частенько появлялся в городе верхом на коне и отплясывал ночи напролет в таверне на Галлистео-стрит. Дом и сейчас еще цел, из розового кирпича с голубой дверью и ставнями…

Или зайдите в любой дом в Пуэрта-де-Луна. Или в Санта-Роза. Хозяйка дома, мексиканка, может, даже угостит вас вареными бобами с тортиллой, маисовой лепешкой, и предложит кофе с козьим молоком. Если вы научены обычаям мексиканцев, вы отломите кусочек тортиллы и возьмете ее тремя пальцами, чтобы, как ложкой, черпать обжигающие перцем бобы из густого супа с толстыми кусочками бекона. Не забудьте похвалить бобы — пищу богов и еще с полным ртом упомяните ненароком имя Крошки Билли. А потом смотрите на выражение лица хозяйки. При одном упоминании магического имени она мечтательно улыбнется, и в глазах ее засветится нежность: — Ах, Крошка Билли! Значит, вы тоже слыхали об не-ем? вот это был кавалер, настоящий сеньор. Все мексиканцы его большие друзья. Ни один мексиканец не скажет дурного слова о нем. Все-е любили Душку Билли. Он был такой добрый, такой щедрый, такой храбрый. А уж как красив! Прямо бог! молодые сеньоры сходили с ума по нее-ем. Нет ни одной хорошенькой мучачи, которая не плакала б, когда его убили. И в этих молитвах не просила бы всевышнего простить его великие прегрешения. Бедняжка Билли! Какой кавалер был! Какой красавец!

А лучше порасспросите Фрэнка Ку о нем. Вы найдете этого убеленного сединой старика на его фруктовом ранчо, на берегу Ридозо-Ривер. Он сражался в войне линкольнских скотовладельцев на стороне Крошки Билли. Пока он будет вам рассказывать, сидите отдыхайте под хлопковым деревом перед причудливым одноэтажным фермерским домом, за которым поет свои ласкающие песни Ридозо-Ривер.

— Мы жили с ним под одной крышей, с Крошкой Билли. Он тогда только-только пришел в графство Линкольн, осенью 1877 года. Нет, не то чтоб мы вместе с ним работали, просто жили вместе. Он любил объезжать верхом пастбища. И охотился в ту зиму много. Охотник он был классный, а окрестные холмы кишмя кишели дикой индейкой, оленем и бурым медведем. Билли мог попасть медведю в глаз с такого расстояния, с какого я самого-то медведя не разгляжу.

Было ему тогда всего восемнадцать. Красавчик, редко такого встретишь. Свой был парень, компанейский. Не одну ночь просидели мы с ним у пахучего соснового костра, обменивались шуточками-прибауточками. На то время он уж не одного человека отправил на тот свет, однако это на нем никак не сказалось. Ну, нисколечко. Думаю, не такой был парень Билли, кого посещают призраки. Веселей души я сроду не встречал. Никогда не ворчал, не дулся, напротив, любил поговорить и, право слово, почти всю дорогу посмеивался.

А уж стрелял как метко! Никто лучше него не мог попасть в цель из шестизарядного пистолета. Сам я не видел, но говорили люди, что Билли имел обыкновение подкинуть чью-нибудь шляпу футов на двадцать вверх и, пока она падает на землю, ровно шесть раз пробить ее пулями из своего пистолета.

Учиться он почти что не учился, но умел читать и писать не хуже других. Никогда не видал, чтоб он читал какую книгу, но уж коли ему в руки попадала газета, он ее всю до последнего слова прочитывал. Все свое образование он получил через газеты. И говорил как образованный человек. И воспитанный. Никогда не ругался, не то что разбойник или пират какой-нибудь.

А уж какое сердце у него доброе было, щедрое. Другу рубаху с плеча не пожалеет. И деньгами сорил направо-налево. Когда были деньги, а иногда их совсем не было. Он же был игрок, и, как у всех игроков, сегодня густо, завтра пусто. Случалось, он срывал весь банк. Но проигрывал тоже легко и уходил — руки в пустые карманы, насвистывая веселую песенку.

Думайте про него, что хотите, но были у него свои принципы. В определенном роде он был самым честным парнем, какого мне доводилось встречать. Именно честным. Об угоне скота я не говорю. Тут он был мастер. Но он как-то иначе смотрел на это дело, не как на воровство. Вроде как из спортивного интереса. Вот бежит стадо через прерию. Никто его не гонит, пастухи его не стерегут, меток у скотины нет. Бегут себе и бегут. Ну как тут не отловить одну, другую, третью, не отвести ее на ближайший рынок, чтобы продать? Зато никогда он не позволил бы себе напасть ночью на одинокого путника, чтобы ограбить его. Или взломать в чужом доме замок, или залезть кому в карман — никогда! Он был выше этого. На то у него были свои принципы, как у нас с вами. Лично я с легкой душой доверил бы ему свой последний доллар. И уж что верно, то верно, никогда он ни цента не стянул у своих друзей…

Вот так и создавались о Крошке Билли легенды. И спустя полсотни лет после его смерти было уже не отличить правды от вымысла. Его тоже называли Робин Гудом из Нью-Мексико, благородным разбойником, открыто сражавшимся на стороне простых людей против тирании богатых и сильных. А когда пройдет еще сто лет, интересно, что о нем будут тогда говорить?

Однако вернемся к истории.

Войну скотовладельцев в графстве Линкольн жители этой части Дикого Запада, известной под названием Нью-Мексико, сравнивают с войной Алой и Белой Розы, что была в Англии между домами Йорков и Ланкастеров. Много лет после нее у ковбоев и фермеров только и разговоров было, почему да как вспыхнула эта война, кто в ней выиграл, кто потерпел поражение. У ночного костра в лагере скотоводов, зимой у фермерского очага, летом в коралях с азартом обсуждали все детали и подробности жарких сражений.

Не последнюю роль в этой войне сыграл и Крошка Билли. Может, это преувеличение, но иные даже называли ее «войной Крошки Билли». А началось все с того, что старый скотовладелец Джон Чисам и его партнер Элекс Максуэйн задумали прибрать к рукам все пастбища и стать вроде как королями-скотопромышленниками во всей долине реки Пекос, которая впадает в Рио-Гранде и тянется далеко с Севера на Юг. Стада Чисама насчитывали до 80000 голов крупного рогатого скота. И владельцам более мелких ранчо пришлось выметаться с этих земель — перед таким напором рогов и копыт им было не устоять. Чтобы не потерять свои скромные стада, они объединились вокруг компании Мэрфи, Долан и K°. Между ковбоями этих двух партий то и дело случались стычки не на жизнь, а на смерть.

Чисаму и Максуэйну сильно повезло, что в один прекрасный день они додумались пригласить к себе Крошку Билли. Он был дьявольски смел, стрелял метко, великолепно управлял конем и, казалось, наивысшее наслаждение находил в убийстве, а потому очень скоро стал душой этой партии.

В самом начале 1879 года Чисам раздобыл для Крошки Билли должность полицейского и вручил Билли ордер на арест двух ковбоев из враждебной партии — Вилли Мортона и Фрэнка Бейкера. Предлог был какой-то совершенно пустячный. Билли тут же оседлал коня и, не сказав никому ни слова, поскакал на их ранчо в сладком предвкушении добычи. Сопровождал его лишь некто Маккласки. Билли нашел Мортона и его напарника в лагере на восточном краю графства и, показав им приказ об аресте, заявил:

— Вы арестованы. Следуйте за мной.

— Что тебе от нас надо? — с угрозой вскричал Мортон.

— Заткнись, не то я вышибу из тебя мозги. Вы работаете не на Чисама. Хватит одного этого.

— Ну, это мы еще посмотрим, молокосос, — обозлился Бейкер. — Здесь свободная земля, никто не посмеет арестовать меня, не объяснив, за что.

— Я уже все сказал твоему трусу-дружку. Попридержи-ка язык, не то моя пуля заставит тебя замолкнуть навеки.

Тут не удержался и вступил в разговор даже Маккласки.

— Уж не собираешься ли ты убивать беззащитного человека?

— Коли захочу, отчего же нет? А заодно и тебя.

И с этими словами Крошка Билли выхватил из-за пояса пистолет и, прежде чем пораженный Маккласки успел пальцем пошевельнуть, убил его наповал.

— Теперь видите, как я поступаю с теми, кто мне перечит? — сказал он, с брезгливостью пнув безжизненное тело, рухнувшее к его ногам. — Поостерегитесь, не то я отправлю вас вслед за ним.

Надев обоим ковбоям наручники и скрепив их одной цепью, Билли тщательно приторочил их к седлу лошади Маккласки и не спеша повернул назад к ранчо Чисама.

Само собой, пленники были не в восторге от передряги, в какую попали. И в руках Чисама оказаться было плохо, и еще хуже разозлить Крошку Билли. Единственный путь к спасению был — каким-то образом расстегнув наручники и разомкнув цепь, бежать. Они принялись расшатывать, разгибать крепкий металл. Еще немного усилий — и, может, свободный ветер опять запоет у них в ушах. Однако Билли заметил их подозрительные движения и без лишних слов хладнокровно вскинул на плечо свое ружье и дважды спустил курок. Расстояние между ними было всего футов десять, а стрелок он был меткий, поэтому вслед за выстрелами раздался шум падающих тел, и в ту же секунду грешные души Мортона и Бейкера перенеслись, надо надеяться, на еще более зеленые пастбища, где даже для ковбоя всегда найдется место.

Так Крошка Билли спокойно совершил подряд три убийства.

Прискакав в лагерь, он сообщил Чисаму о своих деяниях и велел похоронить обоих ковбоев по всем правилам.

— А где же Маккласки? — поинтересовался Чисам.

— Не твое собачье дело, — отрезал Крошка Билли.

— То есть как это не мое? Знаешь, голубчик, я тебя нисколько не боюсь, заруби себе это на носу.

— Ладно, ладно, старина, — смягчился Билли. — Это я просто пошутил, чтобы завести тебя. Между нами, Мака я убил.

— Убил?

— Ты что, глухой? Убил.

— За что?

— Полез не в свое дело. Места своего не знал. Решил, что может командовать. Ну, и пришлось его осадить.

— Самый полезный для меня человек был, кроме тебя. конечно, — вздохнул Чисам после короткой заминки, пристально вглядываясь в Крошку Билли и потирая в задумчивости подбородок.

— Был да сплыл, туда ему и дорога.

— А ты себе отдаешь отчет, Билли, что это дело выплывет наружу и сюда явятся власти и полиция, чтобы все разнюхать, и тебя арестуют?

— Ты что думаешь, Чисам, я совсем дурак? Плевал я с высокой башни на твоих шерифов и полицейских. Пусть только сунутся! И вообще не трепыхайся, врасплох они Крошку Билли не застанут.

— А что, если они пришлют сюда войска?

— Пускай! Уж если мы перед «голубыми мундирами» спасуем, тьфу, тогда я не посмею больше называться Крошкой Билли и уйду пасти овец в какой-нибудь тихий штат.

Сделав такое заявление, Крошка Билли уединился в своей палатке и бросился на кровать, чтобы хоть несколько часов спать до рассвета.

Дальше события развивались очень быстро.

Убийство было совершено в понедельник, а уже в среду шериф Брэди и его помощник Джордж Хиндмэн выехали в направлении ранчо Чисама, чтобы арестовать Крошку Билли. Никто, кроме них, не знал об этом — они совсем не хотели, чтобы Крошка Билли приготовился к встрече.

— Признаюсь, мне не очень светит это дело, — заметил Хиндмэн своему начальнику, когда они только покинули Линкольн.

— Ты что, боишься? — удивился шериф Брэди.

— Никто не посмеет сказать, что Джордж Хиндмэн хоть раз побледнел, глядя на ствол ружья в руках у врага. И все-таки чую я, не выйти нам живыми из этой схватки.

— Крошка Билли опасен, я знаю, — согласился шериф. — Но если мы застанем его врасплох, мы арестуем его без кровопролития.

— Лови кошку, пока она спит. Но Билли окружен своими людьми, и они будут стоять за него до конца. Говорю тебе, дохлое это дело. Но деваться уже некуда.

Предчувствия их не обманули.

В ту среду Крошке Билли было тоже не по себе. Он так сказал одному из дружков:

— Сегодня у меня будет встреча. И один из нас умрет.

Он вышел из своей палатки с заряженным пистолетом 41-го калибра. Около полудня он увидел вдали двух всадников, приближавшихся с запада. Он прикинул — до ранчо им остается полных пять миль. Значит, через сорок минут они будут здесь. Но узнать, кто такие, можно будет уже минут через двадцать.

В нужный момент он поднес к глазам бинокль.

— Шериф!

Этого было достаточно. Не теряя спокойствия, Билли отправился к дому, стоявшему одиноко на отшибе, чтобы укрыться там. Он приготовился. Прошли пять… десять… пятнадцать… двадцать минут. За углом раздался цокот копыт. Билли вышел навстречу. Вот он перед ними, лицом к лицу с шерифом и его помощником.

В тот же миг он вскинул к плечу пистолет и нажал на курок, прицелившись шерифу в самое сердце. Резкая вспышка. Отдача. Белое облачко взвилось вверх. Еще вспышка — отдача… Южный ветер быстро очистил воздух. Сделав шаг вперед с опущенным пистолетом, Билли увидел обоих — шерифа и его помощника — у своих ног.

Вокруг уже собралась толпа. Но никто, даже если считал нужным, не осмелился арестовать Билли. Напротив, распоряжался всем он, велев своим людям собраться через час в полном снаряжении, при оружии и на конях, чтобы укрыться в горах, так как здесь скоро будет слишком жарко, когда друзья шерифа Брэди узнают о совершенном злодеянии.

Крошка Билли собрал вокруг себя шайку убийц и разбойников и бросил вызов властям графства, провинции, всего штата.

Само собой, власти тоже не сидели сложа руки и выслали за ним погоню — помимо ковбоев и фермеров из противной партии, еще кавалерию и пехоту, — с приказом арестовать его. Первые стычки с отрядом Билли произошли в узком каньоне у подножия невысоких холмов, поросших соснами. С переменным успехом. Убитых было немного с обеих сторон. Эти сражения длились два дня.

Потом Билли отступил к Линкольну, где нашел убежище в роскошном доме Максуэйна. Дом тут же превратили в крепость, а сад — в поле боя. Миссис Максуэйн, чтобы поднять дух гарнизона, играла для них на рояле военные марши и пела зажигательные боевые песни. В ответ отряд осаждающих разнес рояль в щепки, обстреляв его из тяжелых охотничьих ружей, с которыми ходили на бизонов. Жена Максуэйна чудом осталась жива. А сам Максуэйн погиб в одном из боев.

Эта битва продолжалась три дня.

Увидев, что дом-крепость осадой не взять, шериф и войска штата решили поджечь его. Крышу дома забросали корзинами с горящим дегтем, и она вспыхнула как факел.

Отряду Крошки Билли пришлось отступить, что он и сделал в полном порядке. Но потери в бойцах на этот раз были велики. Одного Крошку Билли словно судьба берегла. Сотни пуль свистели рядом, ни одна не брала его. Он вышел из перестрелки без единой царапины. Из всех головорезов у него осталось не больше дюжины. Их долго преследовали, но не схватили.

После этого отчаянного отступления Крошка Билли собрал новый отряд и вскоре снова был готов нарушать ночной покой мирных жителей штата Нью-Мексико.

Итак, он прибавил к своим жертвам еще пятерых. И таким образом их стало одиннадцать, не считая прежних.

Наконец терпение скотовладельцев Техаса, Нью-Мексико и Аризоны лопнуло. Им надоело, что Крошка Билли и его шайка угоняют у них скот. Сам король скотовладельцев Чарли Гуднайт пригласил шерифа Пэта Гаррета и его помощника Джона У. По, чтобы они изловили Крошку Билли.

Джон По совершал набег за набегом в горы — искал «свидания» с молодым десперадо. Но лучшие друзья Крошки Билли уверяли, что не такой он дурак, чтобы оставаться в Штатах, когда до границы с Мексикой рукой подать. Не могли они даже мысли допустить, что их любезный Амурчик пускает стрелы любви в сердце прехорошенькой мисс Дульцинеи Тобосской из Форт-Санера и что ее нежное сердце не остается без ответных стрел.

И вот как-то в начале июля шериф Пэт Гаррет получает от своего человека из Форт-Санера письмо: Крошка Билли в городе. Пэт Гаррет тут же садится на коня и вместе с Джоном По и еще одним бесстрашным ковбоем Маккинни скачет в Форт-Санер.

Поздно вечером 13 июля, когда уже стемнело, они прибыли в Форт-Санер и, спешившись, отправились в дом богатого скотовода Пита Максуэлла. Следует, однако, заметить, что этот Максуэлл был другом и Пэта Гаррета и Крошки Билли.

Он жил в узком одноэтажном доме, обращенном фасадом на юг. По фасаду шла крытая веранда. Зеленый палисадник перед домом был обнесен частоколом.

Ночь стояла жаркая, и двери держали открытыми. Оставив спутников на веранде, Пэт Гаррет вошел в дом.

И надо же было такому случиться, что часом раньше к Питу Максуэллу с соседней овцеводческой фермы в горах прискакал и Крошка Билли. Но он не стал будить Пита, а прошел прямо в задние комнаты к слуге-мексиканцу, который всегда был рад встрече с Билли и по его просьбе собирал для него все газеты.

Слуга уже лег. Билли сам зажег лампу, потом снял куртку и башмаки и сел к огню, чтобы бегло просмотреть газеты, нет ли в них его имени. Не обнаружив в газетах ничего интересного, он разбудил слугу, попросил приготовить ужин — ему вдруг очень захотелось есть.

Поднявшись, слуга пошел на кухню за едой, но вскоре пришел назад с пустыми руками — не нашел ни куска мяса во всем доме. Тогда Крошка Билли решил пойти к самому Питу Максуэллу и даже прихватил кухонный нож, чтобы отрезать для себя кусок мяса. Он так и отправился, как был, — босиком, без куртки и с непокрытой головой.

Крошка Билли прошел всего в нескольких футах от того конца веранды, где сидели Джон У. По и Кин Маккинни. Маккинни звякнул шпорами, и звук этот привлек внимание Крошки Билли. В тот же миг Джон По поднялся с места — навстречу ему шел полуодетый человек. Они приняли его за слугу.

Крошка Билли схватился за пистолет, Джон По сделал то же. Они были друг от друга на расстоянии вытянутой руки, не боле.

Наставя пистолет на По и задав быстро вопрос: «Кто это?», Крошка Билли отступил к комнате Максуэлла. Войдя в комнату, он на ощупь приблизился к кровати Пита, в ногах которой сидел Пэт Гаррет, и спросил:

— Кто там те двое, Пит?

Тут он обнаружил, что на кровати сидит чужой, и с нацеленным пистолетом стал пятиться вон из комнаты, продолжая задавать все тот же вопрос: «Кто там?»

Пит Максуэлл чуть слышно шепнул шерифу:

— Это он, Пэт.

В это время Билли оказался как раз в тонкой полоске лунного света, проникавшего в комнату через южное окно.

Пэт Гаррет выстрелил. Снова взвел курок и снова выстрелил. Но промазал — проделал лишь дырку в стене. И выскочил через дверь на веранду, где оставил своих двух помощников. Пит Максуэлл выбежал за ним следом и чуть не получил пулю в грудь от Джона По.

— Не стрелять! — скомандовал Пэт Гаррет.

Зажгли свечу и тогда только увидели распростертое на полу тело Крошки Билли. Он лежал на спине, пуля прошла через грудь чуть повыше сердца. У правой его руки лежал кольт 41-го калибра, у левой — кухонный нож.

Стали собираться местные жители — многие из них были друзьями Билли. Пэт Гаррет разрешил им перенести тело в дом напротив, где была мастерская плотника. Его положили на скамью и зажгли вокруг свечи. Вот все, что осталось от того, кто еще недавно был самым отчаянным и хладнокровным головорезом, гулявшим по этой земле.

На другой день Крошку Билли похоронили рядом с его прежним дружком Томом О'Фаллардом на старом военном кладбище.

Он был убит в ночь на 14 июля 1881 года в возрасте двадцати одного года семи месяцев и двадцати одного дня, успев убить двадцать одного человека, не считая индейцев, которых за людей не признавал.

Просто удивительно, сколько историй и сказок рассказывают в южных штатах про знаменитого пирата Лаффита.

Кое-что в них правда, но чаще вымысел, впрочем, это и неважно. Важно, что бесстрашный разбойник, отчаянный человек, отличавшийся цепким умом и редкой находчивостью, поражавший иногда своей жестокостью, иногда добротой, стал одним из героев народных сказок. И сказок этих несть числа.

Мы выбрали для вас такую, которая совсем не похожа на многочисленные истории про пиратов. И по-своему она единственная.

Что в ней правда, что вымысел, судить не нам. Но интересно, что в исторических документах штата Техас встречается и имя молодой жены Лаффита и название их дома «Мэзон Руж».

Так вот…

В цветущих штатах дальнего Юга, граничащих с Мексиканским заливом, вряд ли найдется хоть одно местечко, где бы не рассказывали разных историй про грозного пирата Лаффита. Мы поведаем вам ту из них, которую услышали на острове Галвестон, обращенном одним боком к заливу, а другим — к богатому техасскому берегу. Таинственную историю о последних годах жизни знаменитого морского пирата, когда виски его уже побелели, а тело устало нести бремя жизни.

Он жил в роскошном доме, называвшемся по-французски «Мэзон Руж», со своей молодой красавицей женой по имени Жанетт и не позволял ни одному мужчине входить туда — так ревниво он любил свою Жанетт. Они жили совсем одни, утопая в золоте и драгоценностях, а также в сладких мечтах прославленного пирата.

Пусть его черные волосы уже посеребрила седина, и сам он утратил былую удаль, он все еще мечтал, и не только мечтал, но и замышлял новые пиратские набеги в открытом море.

Один глаз у него был всегда прикрыт опущенным веком, и говорили, что он им не видит. Но это было не так. Он видел зорко и четко, готовый в любую минуту пуститься на новую авантюру.

Власти знали об этом. И однажды на американском бриге «Отважный» к Лаффиту был послан лейтенант Керни с приказом покинуть Галвестон навсегда.

Встреча между офицером и пиратом была бурной. Лаффит угрожал и шумел, однако ответ был прост, но категоричен:

— Через три дня вы покинете остров, с тем чтобы никогда больше сюда не возвращаться, или пойдете в тюрьму!

— Но моя жена тяжело больна.

— Возьмете свою жену с собой.

Офицер отбыл, а Лаффит долго сидел один в большом сводчатом зале, низко опустив голову, охваченный печалью и тревогой.

Вдруг он встрепенулся. В комнату ворвался холодный порыв ветра, тяжелый занавес на окнах заколыхался, словно таинственный бриз заглянул в дом и нарушил его тишину. На миг пирата охватила тревога, он стал рассеянно озираться вокруг. Ему, всегда столь бесстрашному, сделалось как-то не по себе.

Однако он взял себя в руки и быстро прошел в спальню, где лежала его жена.

Какой холод. И полная тишина. Он прикоснулся к ней: она была как лед. Мертва!

Он долго стоял перед ней, застыв, словно статуя. Потом подошел к двери и кликнул своих слуг.

— Уходите и до завтрашнего вечера не возвращайтесь! — приказал он им.

Слуги повиновались.

На другой день вечером они вернулись, но нигде не нашли своего хозяина. Потом услышали его шаги наверху: туда и обратно, туда и обратно. Долгие часы он ходил туда-сюда и что-то бормотал про себя.

Слуги скинули туфли и подкрались к его двери.

Туда и обратно, туда и обратно. Медленные, тяжелые шаги и бормотание.

— Нет больше моего сокровища! Мое сокровище в земле. Под тремя дубами. Я похоронил мое сокровище под тремя дубами. Три дуба стерегут мое сокровище.

Он все ходил и бормотал. Но слуги дальше слушать не стали. Они уже услышали все, что хотели, и спустились скорей вниз.

— Надо приниматься за дело немедля! Ведь завтра мы уезжаем вместе с ним, — сказал один.

Остальные согласились, но решили дождаться ночи.

— Наверное, он имел в виду три дуба, растущие рядом в саду, — сказал другой слуга, когда настала ночь.

Было темно, выл ветер. Слуги взяли заступы и лопаты и отправились в сад, где бок о бок росли три дуба. Земля под ними была свежевзрыхленной.

Бледная луна проливала свой свет сквозь быстро бегущие облака. Слуги принялись копать, они очень торопились, и пот катил с них градом. Вдруг лопаты наткнулись на что-то твердое. Они поскорей счистили с большого длинного ящика землю, убрали лишнюю землю вокруг него и спрыгнули вниз.

Когда они приоткрыли тяжелую крышку, луна заглянула им прямо в лицо.

Ни золота! Ни серебра! Ни драгоценностей! Ни золотых дублонов! Они увидели лишь бледно-восковое лицо молодой жены Лаффита.

Слуг охватил ужас, цепенящий ужас. Они тут же захлопнули крышку, выскочили из могилы и забросали ее землей. На этот раз они работали еще быстрей, если только это возможно.

На другой день Лаффит со своими слугами навсегда покинул «Мэзон Руж».

Самая прозрачная вода в штате Флорида, а то и во всей стране бьет в Серебряных Ключах — так утверждают местные жители. Вы можете пересчитать все камешки на дне этого источника.

Воды его расцвечены не только разноцветными рыбками и шоколадными черепахами, но и благоухающими водяными лилиями, кувшинками и прочими цветами и водорослями. Издалека сюда приходят люди, чтобы полюбоваться на Серебряные Ключи и их пестрых водяных обитателей.

Сколько-то лет назад в этих местах жил гордый и богатый человек. Его звали капитан Гардинг Дуглас. У него был единственный сын по имени Клэр, красавец собою, юноша весьма благородный. Отец гордился сыном, впрочем, как всем, чем он владел.

С ними по соседству жила одна славная и хорошенькая девушка — Бернис Мэй. Клэр влюбился в нее с первого взгляда. Сначала они не думали ни о чем, кроме любви. Но люди часто видели их вместе, и поползли сплетни. Клэр знал, что отец придет в ярость, когда он скажет ему, что хочет жениться на Бернис Мэй, так как она была из бедной семьи.

Они встречались на берегу озера, в котором били Серебряные Ключи, возле хижины старой тетушки Силли. Одним солнечным днем они сидели у прозрачной воды, любовались водяными лилиями и золотыми рыбками и обсуждали досужие сплетни, которые не давали им покоя.

— Я решил поговорить с отцом раньше, чем эти слухи дойдут до него, — сказал Клэр. — Я скажу, что люблю тебя и хочу на тебе жениться.

Бернис не умела много говорить, но ее глаза были выразительней слов. Она внимательно посмотрела на юношу, улыбнулась робко и перевела взгляд на бурный поток, бьющий прямо из сердца озера.

— Делай, как тебе кажется лучше, Клэр, и да поможет нам бог.

Клэр поговорил с отцом, при этом не обошлось без гневных слов. Капитан мечтал совсем об иной судьбе для своего сына. Он не хотел, чтобы сын женился на бедной девушке.

Спор между капитаном Дугласом и его сыном Клэром длился не один день, но сын не уступал желаниям отца. Под конец капитан решил, что на свете много способов приманивать мошек — тут можно попробовать и мед. И он сказал однажды:

— Я вижу, сын мой, что ты сильно любишь эту девушку. Что ж, я не буду препятствовать вашей любви. Но прежде чем вы сыграете свадьбу, я попрошу тебя съездить в Европу и выполнить для меня одно важное поручение. Только тебе я могу доверить это дело. А по возвращении ты можешь жениться.

Клэр рассказал об этом предложении Бернис. Ей было, что возразить, но она смолчала.

Пришел день расставания, и они решили прогуляться по лесу.

— Знаешь что, Бернис, — сказал Клэр, — давай возьмем лодку и покатаемся по озеру.

Они быстро доплыли до середины озера, где струились ключи и вода в искрящемся танце била вверх, отливая всеми цветами радуги.

Оба молчали, трудно было говорить в миг расставания. В глазах у Бернис стояли слезы. У нее было предчувствие, что они расстаются навсегда. Они без слов смотрели на серебряные пузырьки бьющей ключом воды, на веселых рыбок, на водяные цветы.

Клэр вынул из кармана золотую цепочку и сказал:

— Это тебе мой подарок, Бернис. Носи ее на руке, как браслет, пока я не вернусь к тебе. Я долго не задержусь. И буду часто тебе писать.

Он взялся за весла и погреб к берегу. Они попрощались и разошлись с тоской на сердце…

В Париже и Лондоне жизнь полна впечатлений, особенно для новичка. И Клэр с радостью погрузился в нее. Он писал Бернис, но отец его постарался сделать так, чтобы его письма до нее не доходили. И дела он рассчитал так, чтобы Клэр как можно дольше не возвращался. Пролетали дни, недели, месяцы. Клэр радовался жизни, как никогда. Он редко вспоминал Бернис Мэй. Она же напротив.

Каждое утро она с надеждой ждала письма, и, когда его не было, вечером она засыпала с мыслью: «А может быть, завтра!» Она перестала есть, избегала встречаться с людьми и медленно увядала.

Она любила уплывать в лодке по озеру к тому месту, где били Серебряные Ключи. Она долгими часами сидела и смотрела на рыбок, на водоросли и цветы, на прозрачные струи воды и мечтала. Только мечты эти были печальны.

Случалось, мимо хижины Бернис проходила тетушка Силли. Она всегда утешала девушку. Но слова плохие лекарства. Бернис чувствовала себя брошенной и несчастной и от горя заболела. Щеки ее поблекли, радостный свет потух в глазах, она слабела день ото дня, конец ее был близок.

«Я хочу умереть возле Серебряных Ключей, где мы часто сидели вместе и где Клэр дал мне обещание скоро вернуться», — решила Бернис.

Она пошла к озеру и села на берегу. Сил, чтобы грести, у нее не осталось.

Тетушка Силли в этот день собралась удить рыбу и заметила на берегу Бернис. Она испугалась, увидев, как похудела и побледнела Бернис.

— Не убивайся так, моя голубка, — сказала она, обняв Бернис за плечи. — Он тебя любит и вернется к тебе.

— Он обещал мне писать и ни разу не написал.

— Не тревожь себе сердце понапрасну. На свете есть и другие, которые рады будут осчастливить тебя.

— Мне никто не нужен. Я хочу умереть.

— Ты слишком молода. Смерть для таких старух, как я.

— Я знаю, что все равно скоро умру. Обещай мне исполнить одну мою просьбу, тетушка Силли. Когда я умру, отвези меня в лодке на середину озера, где бьют Серебряные Ключи, и опусти там на дно.

Тетушка Силли горько плакала, но, когда пришел срок, все выполнила, как просила Бернис.

Вскоре вернулся домой Клэр. Он был так переполнен впечатлениями, что сначала даже не вспомнил о Бернис. К тому же отец позаботился, чтобы дома ему не пришлось скучать. Он пригласил в гости дальнюю его кузину, прехорошенькую девушку, с которой, он надеялся, Клэру приятно будет проводить время.

А утром отец предложил молодым людям:

— Я тут недавно купил парусную лодку. Не прокатиться ли нам до Серебряных Ключей?

Только тут Клэр вспомнил о Бернис. Он задумался, потом сказал:

— Что ж, поедем.

И кузина, конечно, с радостью согласилась.

Погода стояла солнечная, тихая, и воды озера были прозрачны, как хрусталь. Туда-сюда сновали золотые рыбки, горели на солнце яркие цветы и зеленые водоросли.

Лодка медленно плыла по озеру, приближаясь к Серебряным Ключам. Капитан Дуглас и кузина весело болтали. Клэр не говорил ни слова. Вдруг девушка воскликнула с ужасом:

— Смотрите! Там рука и на ней золотая цепочка!

Все глянули вниз, в прозрачную воду.

Клэр сразу узнал: это была цепочка, которую он подарил Бернис при прощании.

Подводные скалы вдруг расступились, и они увидели Бернис, покоящуюся на дне.

— Бернис! — воскликнул Клэр, и, прежде чем отец успел остановить, он бросился в озеро.

Тут же подводные рифы снова сомкнулись, оставив Бернис и Клэра навсегда вместе.

Когда люди приходят к Серебряным Ключам и слышат, как струится и журчит вода, они говорят:

— Там идет свадьба! Вы слышите, вода рассказывает историю любви жениха и невесты.

Иногда наверх всплывают перламутровые ракушки, словно слезы Бернис. А на скале растут белые цветы, похожие на водяные лилии. Их называют свадебным венком Бернис. И если девушке дарят эти цветы, значит, через год она станет счастливой невестой.

Советую вам непременно побывать во вторник на масленицу в Новом Орлеане. Это самый любимый праздник у южан. Там вы скорей всего услышите эту сказку. Мне ее поведал один мой друг, адвокат, великий любитель книг и знаток истории и фольклора штата Луизиана. Я и после много раз слышал ее с некоторыми изменениями. Сюжет ее очень старинный и, вполне возможно, завезен из Европы.

Это сказка про свадебный ужин во вторник на масленицу — французы называют его Марди Грас, — да не простой, а свадебный ужин призраков.

Новый Орлеан — самый веселый город в штате Луизиана, прославленный, кроме всего прочего, своими колдунами, нечистыми духами, всякими призраками и привидениями, а еще праздником Марди Грас.

На Марди Грас гуда съезжаются люди со всей страны, и всегда в этот день во Французской Опере устраивается большой бал. На сцене актеры разыгрывают волнующие сцены из истории и из греческих мифов. Там всегда собирается уйма народу, разодетого в шелк и атлас. Они смотрят на сцену, переговариваются, веселятся.

Много лет назад в этой толпе, собравшейся в Опере на Марди Грас, оказался молодой джентльмен, приехавший с Севера. Он никого не знал в Новом Орлеане и сидел один, молча наблюдая веселое представление. Невзначай он поднял глаза на ложи и в одной из них увидел девушку редкой красоты. Она была креолкой. Ее глаза сверкали, как две черные звезды. Он не мог отвести от нее взгляда. Но вот их глаза встретились, и в тот же миг между ними вспыхнула любовь.

Оставив свое кресло, джентльмен вышел в фойе, освещенное горящими и сверкающими люстрами. Вскоре там появилась и девушка, точно роза, распустившаяся на заре.

— Мне не следовало приходить, — прошептала она. — Я бросила родителей и молодого человека, который ухаживает за мной.

— Я люблю вас, — сказал джентльмен.

— Но родители рассердятся или обеспокоятся.

— Я хочу жениться на вас, и, уверен, они вас простят. — Он взял ее за руку. — Пойдемте! Я очень проголодался, мы поужинаем, а потом пойдем в церковь, и нас обвенчают.

Ни слова не говоря, она пошла за ним. Из Оперы они отправились на Королевскую улицу, зашли в ярко освещенный ресторан и сели за столик.

— Официант, — сказал молодой джентльмен, — это наш свадебный ужин. Поставьте нам, пожалуйста, на стол цветы и принесите самые изысканные блюда.

Цветы были принесены и кушанья, достойные этого праздничного ужина, тоже.

Они пили и ели и говорили о своей любви. Часы бежали быстро, пока счастливые влюбленные сидели за столом. Они и не заметили, как зарозовел восток.

Молодые люди поспешили в собор святого Луи на утреннюю мессу, а потом пошли к священнику, и он обвенчал их.

Рука в руке вернулись они в родительский дом невесты и были прощены.

Вскоре они расстались с Новым Орлеаном и поехали на Север, где находился дом жениха.

На Севере было холодно, и прекрасная креолка начала быстро увядать, словно нежный цветок, лишенный тепла и солнечного света. Она умерла, и молодой муж был безутешен. Сердце его было разбито.

Прошел год. Снова приближался первый вторник на масленицу — тот день, когда он впервые увидел свою прекрасную невесту, которой уже не было на свете. В Новом Орлеане опять готовились к Марди Грас.

«Я снова буду ужинать с ней, как в ту первую ночь, когда мы встретились… в моем воображении… в воспоминаниях», — решил он.

И он написал письмо владельцу ресторана на Королевской улице и отослал ему ровно столько денег, сколько стоил их свадебный ужин в прошлом году. В письме он просил:

«Накройте тот самый стол, за которым мы ужинали в вашем ресторане с моей невестой на прошлый Марди Грас. Поставьте на него цветы и те же самые кушанья. Самые изысканные, какие у вас есть. Мы с моей невестой снова будем там, хотя вы нас не увидите. А все, что останется от ужина, отдайте какой-нибудь бедной чете, которой нечем заплатить за праздничный ужин».

Владелец ресторана в точности выполнил его просьбу.

Поставил на стол цветы и велел подать лучшие блюда, какие были в заведении. За креслами с салфеткой на руке стоял официант. Ему приказали стоять долго, но никто так и не пришел. Мраком и холодом веяло от пустых кресел. Это был ужин смерти.

Хозяин ресторана пригласил с улицы бедную пару и отдал им всю еду, оставшуюся нетронутой.

На другой год в ресторан опять пришло такое же письмо и деньги, чтобы был приготовлен точно такой ужин, как в прошлый год. Цветы на столе, лучшие блюда и вино, а также официант с салфеткой на руке. Потом еду следовало отдать каким-нибудь беднякам-влюбленным.

Владелец ресторана выполнил просьбу в точности, но на этот раз официанту показалось, что за столом присутствуют духи. Словно легкое дуновение витало над блюдами с едой и рядом с ним…

С этих пор каждый год в ресторан приходило письмо и деньги на тот же столик и тот же заказ. По Новому Орлеану уже прошел слух об этом таинственном свадебном ужине прекрасной креолки со своим возлюбленным. И все верили, что за ужином витают их призраки.

А однажды на Марди Грас хозяин ресторана получил письмо с Севера от адвоката, который сообщал ему, что тот джентльмен умер, но оставил перед смертью наказ посылать каждый год деньги на его свадебный ужин. И так продолжалось много-много лет.

Все говорили про этот странный свадебный пир и приходили посмотреть, как официант обслуживает пустой столик. Многие даже уверяли, что видят витающие над столом призраки прелестной креолки и ее красавца жениха.

Прилетали туда призраки или нет, но на каждый Марди Грас в ресторане сервировался столик и жители Нового Орлеана до сих пор рассказывают об этом свадебном ужине.

Сказка эта родилась в городе Мемфис, штат Теннесси, в ту пору, когда он был еще небольшим вольным южным городом, гостеприимным и веселым.

Однажды «сливки общества» этого города решили устроить бал-маскарад. Это взбудоражило всех, но особенно молодежь города: каждому захотелось придумать для себя самый необыкновенный костюм.

Избранному обществу принадлежал и один молодой человек, который весьма кичился своей внешностью. Он был высок, красив, благороден. При каждом удобном и неудобном случае он любил выставлять напоказ свою могучую фигуру, и потому решил заказать себе костюм гладиатора, чтобы покрасоваться своим торсом.

Голову он украсил венком из листьев, надел короткую белоснежную тунику, а на ноги сандалии.

Как и все, юный «гладиатор» пригласил на бал одну девушку из местных красавиц. Она себе выбрала совсем иной костюм и оделась русской барышней. На ней были богато расшитые кофта, сарафан и сапожки, а поверх еще — белый тулуп из овчины, тоже весь расшитый.

Итак, эти двое выглядели очень милой парой на балу среди всей городской молодежи. Вечер удался на славу. Было шумно и весело, все танцевали, пили, ели, кокетничали и ухаживали. Для танцев пригласили оркестр скрипачей, одетых в маскарадные костюмы. Все шло прекрасно, пока вдруг кто-то не крикнул:

— Снежная буря!

Мемфис город южный, и такое там случается редко, очень редко. Однако уже свистел ветер, заигрывая с колючими снежинками. Началась настоящая пурга. Дикие порывы ветра разметали снежные вихри. Музыка смолкла, и на смену веселью пришла тревога. У всех на уме теперь было одно: «Как добраться до дому?»

Вы, конечно, понимаете, что в те далекие времена в маленьком городке общественного транспорта не было и в помине. Не говоря уже о телефоне, по которому можно было бы позвонить и попросить родных или близких прислать карету или просто лошадей. Так что все кинулись по домам пешком, кто бегом, кто потише, как кто мог.

Вскоре танцевальный зал опустел, там остались только гладиатор и русская красавица. Ничего удивительного, что молодому человеку в одной тунике было как-то боязно выйти на улицу, где дул ледяной ветер и падал хлопьями снег. Его дама терпеливо ждала, однако была раздосадована. И немного погодя сказала:

— Мне пора домой, Чарльз! Не могу же я остаться здесь на всю ночь.

— Но, может быть, пурга стихнет? — робко заметил он.

— Нет, скорей разыграется и надолго! Но если вы не хотите меня проводить, я одна дойду до дому.

Разве настоящий джентльмен допустит такое?

— Что ж, пойдемте! — сказал он.

И вот эта парочка — он почти совсем без одежды и в сандалиях на босу ногу, она в овечьем тулупе и теплых сапожках — храбро вышла навстречу снежной вьюге. Девушка цепко держалась за его руку, потому что сильные порывы ветра толкали и швыряли их.

Опустив голову, стиснув зубы, уже совсем закоченевший, Чарльз из последних сил пробивался вперед и, наконец, привел повисшую у него на руке красавицу к ее дому. Но то ли она рассердилась на Чарльза, то ли была недовольна вечером, или просто очень озябла и поэтому плохо соображала, так или иначе милая красотка не пригласила своего спутника в дом.

— Уже поздно, Чарльз, — сказала она. — Мне неловко будить па или ма, чтобы пригласить вас зайти.

Чарльз сразу понял, что выяснять отношения тут на снегу бесполезно, и, пожелав ей спокойной ночи, поплелся к себе домой. Снег уже валил не так густо, однако злой ветер не утихал, а кусался похуже дикой кошки. Промокшая туника больно хлестала, ноги в тонких сандалиях совсем заледенели. Шатаясь, спотыкаясь, падая и поднимаясь, Чарльз медленно брел к дому.

В каждом городе по ночам полагалось дежурить полисмену, который обходил улицы, проверяя, все ли тихо. В Мемфисе тоже был свой полисмен, звали его Флойд. И теперь, в одно время с Чарльзом, он, тоже спотыкаясь, пробивался сквозь снег. Настроение у него было под стать погоде.

Увидев полуголое привидение, разрывающее пелену снежного занавеса, он так и застыл на месте с разинутым ртом и вытаращив глаза.

— Побиться могу об заклад, не иначе, как призрак молодчины Чарльза встал из могилы! Только когда же он успел помереть? — пробормотал он.

Во Флориде почти каждый охотник, лесоруб или рыбак, живущие на болоте, в лесу или на берегу озера, могут рассказать вам о папаше Меншен, если удастся вызвать их на откровенную беседу. Вы будете держаться за живот от смеха, потому что истории про папашу Меншена все такие.

Он был чудо что за человек. Силен, как знаменитый молотобоец Джон Генри. Мог работать десятифунтовым молотом почище машины. Был умнее всех на три тысячи миль вокруг. Во всяком случае, так утверждают флоридцы из графства Поулк.

Однако уже не впервой у папаши Меншена случались неприятности с флоридскими шерифами. На этот раз дело было, кажется, по поводу того, что он продавал горькое змеиное мясо на отбивные, или рубил лес, где не положено, или еще что-то в этом духе. Словом, все шерифы штата Флорида ловили папашу Меншена, и после долгой охоты трое из них наконец сцапали его.

Одного из них звали Лунный Свет Кулиган, другого Крокодил Макнатт, а третьего просто Кислая Рожа. У третьего и впрямь была самая кислая и вытянутая физиономия во всей Флориде. Но даже эта кличка не могла передать всю угрюмость и мрачность его характера. Он никогда не смеялся, даже не улыбнулся ни разу, как родился. И все ночи напролет мечтал лишь об одном: как засадить кого-нибудь в сырую темницу.

Остальные двое были люди обыкновенные, они старались из патриотического долга, ну и чтобы заработать.

Кислая Рожа имел зуб на папашу Меншена и побожился, что если засадит его за решетку, то уж не выпустит до конца света. Когда эти трое поймали незадачливого преступника, Кислая Рожа так ему все прямо и выложил, чтоб уж сомнений у того никаких не осталось.

Идя по дороге с тремя шерифами, папаша Меншен глубоко задумался, понимая, что на этот раз, как ни крути, он попался. Он чесал в затылке, пока голова не заболела от всяких мыслей. Потом обратился к шерифу.

— Господин начальник Кислая Рожа! — сказал он. — Вообще-то я не пойму, почему вы так сердиты на меня. Конечно, можете сажать меня в тюрьму и держать там до скончания века. Мне-то что! Поступайте, как знаете. Но я должен вам кое-что сказать. Вы потому всем недовольны, что у вас самое недовольное лицо, какое я только видел. Такое лицо, на каком словно написано: «Я сроду не знал ни одной счастливой минуты». Вот это-то и портит вам характер, шериф. А если б вам хоть разочек рассмеяться от души, все ваше недовольство вмиг бы испарилось, ручаюсь вам. Это как пить дать. Давайте договоримся! Если я рассмешу вас, ну хоть вызову на вашем лице улыбку, на этот раз вы отпустите меня, а я пообещаю никогда впредь не совершать никаких незаконных проступков. Если же мне не удастся, держите меня под замком в клетке хоть сто лет. Пусть я проведу остаток дней моих в сырой темнице, коли хоть разок не рассмешу вас.

Господа шерифы Лунный Свет Кулиган и Крокодил Макнатт с радостью ухватились за такое предложение. Однако Кислая Рожа долго размышлял, прежде чем решиться. Смех был так же в дружбе с ним, как цыпленок с лисой. Но не так-то легко отбить охоту, если флоридцам что втемяшится в голову, и оба шерифа насели на Кислую Рожу. Они попытались убедить его, что добрый смех дороже флоридского солнца. Наконец тот уступил.

Папаша Меншен воспрял духом, однако, как на грех, не мог в тот момент придумать ничего смешного. И он опять заскреб в затылке, только уже в другом месте. Наконец он сказал:

— Что-то ничего смешного у меня не придумывается. Изюминки я не нашел, однако попытка не пытка! Так вот, когда Господь Бог задумал сотворить людей, он решил слепить их из глины, ну как из теста лепят хлеб.

Он замесил побольше глины, потому как хотел слепить людей много-много, как песчинок на дне морском. Налепил всяких, разных, но когда приготовился сунуть их в печь, печь-то оказалась мала, и он решил выпечь их не всех сразу, а по очереди.

Он отправил первую партию в печь, и вскорости вынул их. Но по неопытности слишком скоро вынул. И они вышли у него бледными, недопеченными, какими-то желтыми. Тогда он сказал: «Пусть это будут желтолицые китайцы».

Потом он приготовил вторую партию и тоже сунул ее в печь. На этот раз он решил выждать как следует. Когда же он вынул ее, эта партия оказалась пережаренная, с корочкой, почерневшая. И он сказал: «Пусть эти черные будут африканцы». А крошки все подобрал и долго жевал их: «Чав, чав, чав, чав, чав, чав, чав, чав…»

Папаша Меншен продолжал чав-чав-чав-кать, пока всем троим шерифам не надоело это, и Крокодил Макнатт не вскричал:

— Ради всего святого, перестань чавкать и переходи к следующей партии! А что было с ними?

— С ними-то, — не спеша продолжал папаша Меншен, — эта партия так долго ждала, что прокисла, и он так и оставил ее сырой, не стал печь. Из нее-то и вышли шерифы с кислыми рожами.

Лунный Свет Кулиган и Крокодил Макнатт так и покатились со смеху, услышав эту историю, а под конец загоготал и шериф Кислая Рожа.

Пришлось им отпустить папашу Меншена на свободу, как уговаривались.

День в Лоукаст-Бренч — что означает Ветка Акации — графство Чероки, штат Алабама, стоял солнечный, теплый. Воздух благоухал цветеньем, птицы пели — просто заслушаешься. Жизнь текла мирно, и все были счастливы.

Мужчины работали в поле, женщины суетились по дому, дети играли. Ветер дремал в вышине, удобно устроившись в облаках.

Только в графстве Чероки, штат Алабама в окрестностях деревни Лоукаст-Бренч, что означает Ветка Акации, выпадают такие деньки!

И вот, словно гром среди ясного неба, тишину и покой прекрасного дня прорезал тревожный крик. На дороге со стороны поля показался всадник. Лицо его было в грязи и пыли. Бока взмыленной лошади тяжело вздымались. Мужчина размахивал рукой и что-то громко кричал. Он был объят страхом. За утро он проскакал все графство Чероки, не слезая с лошади.

— Индейцы на тропе войны! — кричал он. — Они уже расправились с семьей Козардов и подожгли их дом. К оружию! К оружию!

Подняв на ноги всех жителей Лоукаст-Бренча, всадник поскакал дальше через поля, через реки в другие селения, чтобы и там возвестить о грозящей опасности.

Мужчины побросали работу в поле и поспешили домой. Тревога и страх были написаны на их лицах. Женщины оставили домашние дела и побежали звать с улицы перепуганных детей. Началась гонка, как на охоте. Жители деревни готовили оружие, осматривали ружья, собирали пули, точили ножи. Словом, спешили, точно гончие, взявшие след бедняги енота.

Вооружившись до зубов, мужчины давали последние наставления женам, как забаррикадировать дом, как защищать детей, скотину, имущество на случай нападения индейцев.

Но была в Лоукаст-Бренче, что означает, как вы помните, Ветка Акации, одна женщина, которая не пожелала сражаться с индейцами. Она вообще была против битв и сражений. Звали ее миссис Холмс. Она не стала возводить ограждения вокруг хижины, точить ножи, кипятить воду и всякое такое прочее, а взяла все свое многочисленное семейство, состоявшее из девяти детей, и повела их на кукурузное поле неподалеку от дома.

Кукуруза в ту пору вытянулась уже высокая, около восьми футов, а то и все восемь. Зеленая, сочная! Только в Лоукаст-Бренче, графство Чероки, штат Алабама, всходит такая кукуруза.

Так вот, взяла миссис Холмс весь свой выводок и поспешила в поле. А там их уж никому не найти! Собрала она вокруг себя всех своих деток и решила пересчитать, чтобы, не дай бог, не потерять кого по дороге. Да не один раз, а дважды считала. И вот, когда дошла она до своего сыночка Уоррена, она так и ахнула.

— Ради всего святого, Уоррен! — вскричала она. — Ты забыл надеть куртку! На тебе белая рубашка, которую я выстирала только вчера. Индейцы сразу тебя заметят, даже издали! Лучшей мишени для их стрел не придумать. Спаси нас господь и помилуй!

— Так пойти мне домой за курткой, ма? — спросил Уоррен.

— Только этого не хватало! Ты останешься без скальпа раньше, чем сделаешь хоть шаг. Никуда ты не пойдешь! Я знаю, как исправить дело, и ни один самый зоркий индеец не увидит тебя. Ах, горько и противно мне пачкать такую свежую рубашку, которую я своими собственными руками стирала только вчера. Но что поделаешь, придется мне испачкать ее во имя спасения твоей жизни. Я так ее замажу, что никто не разглядит ее и в двух шагах!

Пора дождей только-только миновала, и земля еще была сырая и рыхлая. Миссис Холмс брала горсть за горстью черной жидкой грязи и так перемазала белую рубашку Уоррена, что живого места на ней не осталось. Она стала черней самой земли, на которой выросла такая богатая кукуруза.

Когда дело было сделано, миссис Холмс с детьми зашла поглубже в заросли высоких стеблей, покрытых волнующимися тяжелыми зелеными листьями, и сидела там, дрожа от страха, боясь, что вот-вот раздастся поблизости боевой клич индейцев. Однако широкие кукурузные листья продолжали мирно шелестеть на ветру, словно говоря:

«Как часто люди ошибаются!»

А миссис Холмс все сидела и ждала, но слышала лишь пение птиц да жужжание насекомых. Ждали и прислушивались со страхом решительно все. Ждали долго и наконец услышали.

Но то были не воинственные кличи индейцев и не звуки выстрелов, а просто крики:

— Отпирайте двери! Выходите! Не прячьтесь! Тревога была ложная! Все Козарды живы-здоровы! Мы нашли их, они работают в поле!

Распахнулись двери, отовсюду повыскакивали женщины и дети. Миссис Холмс с детьми тоже вернулась с поля. Все были опять довольны и счастливы, все, кроме…

Кроме бедной миссис Холмс. Она зря измазала чистую рубашку своего сына Уоррена черной грязью.

А все из-за напрасной тревоги.

Каких только сказок не рассказывают про море Бофорта. Над одними люди смеются до слез, над другими плачут.

Одни называют их пустой болтовней, враньем. Другие — истинной правдой.

А умные люди говорят: когда вы слышите сказку, какую в народе повторяют не раз, закройте глаза, откройте уши, слушайте и наслаждайтесь!

Вот вам одна из таких сказок, а уж будете вы плакать или смеяться, это ваше дело. Во всяком случае, умный последует совету умного.

Жил в городе Бофорте один человек по имени Джонс. Он был хорошим мастером, но уж слишком увлекался всякими там болтиками, винтиками, гайками, колесиками. Когда люди спрашивали у него почему, он отвечал:

— Я хочу открыть тайну вечного движения, чтобы заставить различные предметы двигаться непрерывно и без посторонней помощи. Вечный двигатель — штука похитрее, чем золото, какое пытаются добыть алхимики. Если найти вечный двигатель, машины будут двигаться и работать сами. Представляете, какую кучу денег можно тогда заработать?

Одни смеялись над Джонсом, другие говорили:

— А может быть, он кое-что и знает?

Во всяком случае, он вечно был окружен толпой зевак, которые наблюдали, как он кует и паяет.

Одним ясным весенним утром мастер Джонс вышел на своем ялике поудить в водах Бофорта рыбу. Уйдя подальше от островов, на которых раскинулся город, он поднял весла и сидел ждал с гарпуном в руке, поглядывая на круто набегающие волны. Ему хотелось загарпунить большого крылатого ската или, как его еще называют, морского дьявола. В те времена их много водилось там.

Было так уютно, приятно сидеть на теплом солнце, когда рядом тихо плещется о борт лодки морская волна. Вскоре он уже позабыл, ради какого жестокого занятия приплыл сюда, ему уже не хотелось бить рыбу, беззаботно игравшую в глубине. Мысли его сосредоточились на другом — на быстрых колесиках, вертящихся беспрерывно.

Он забыл обо всем на свете и не заметил даже, как его весла уплыли далеко в сизо-голубое море. И вдруг он очнулся от своего сна наяву. Он увидел могучие распластанные крылья гигантского морского дьявола. Тут же в руке его взметнулся гарпун и ушел глубоко под воду.

Рыба, обезумев от боли и ярости, рвалась из стороны в сторону. Но боль не отпускала, наоборот, только терзала сильнее. Скат в диком рывке устремился вглубь, пытаясь избавиться от мучений. Но это не помогло, и он с еще большим ожесточением стал кидаться вверх и вниз, туда-сюда, волоча ялик Джонса за собой.

Люди на берегу и в рыбацких ботах хорошо видели в море ялик, без весел носящийся по морю. Они разглядели в нем Джонса, услышали его крики и решили, что наконец-то он нашел секрет вечного двигателя. Иначе разве могла лодка носиться по морю с такой скоростью без весел и без паруса?

Однако Джонс в своем ялике и думать не думал о вечном двигателе. Он был до смерти напуган и мечтал лишь об одном, как бы прекратить бешеную гонку по волнам и отделаться от рыбы, которая волочила его.

Рыба уже несла его в открытое море. Джонса охватил ужас. А люди на берегу и в лодках громко веселились и кричали «ура!».

Перед глазами испуганного мастера раскинулось море, словно бескрайняя могила. И он летел прямо в нее! Но вдруг его осенило: в кармане ведь у него нож! Он тут же вытащил его и принялся из последних сил перерезать веревку, которой гарпун был привязан к лодке. Это было нелегко, потому что лодку мотало из стороны в сторону с огромной скоростью. Наконец ему все-таки это удалось. Веревка, на которой держалась гигантская рыба, оборвалась… и «вечный двигатель» остановился. Бедняга Джонс был почти без памяти.

Из города приплыли лодки, и люди подхватили выбившегося из сил рыболова. Только тогда они узнали, что послужило источником вечного движения для бешено кружившего по воде ялика Джонса.

Однако у Джонса это не отбило охоты и дальше возиться со своими болтиками и винтиками в надежде создать когда-нибудь вечный двигатель.

Люди забывчивы.

Давным-давно берега бурной, быстроводной реки Тич в штате Луизиана населял самый пестрый люд. И выносливые труженики фермеры из канадской Новой Шотландии, и предприимчивые янки, и изнеженные французы, и вспыльчивые испанцы. В ту пору жило в тех местах семейство Конрадов. Они были совсем не богаты, но имели добрую репутацию и честное имя.

Дом их стоял в дельте реки, которую украшали все богатства луизианского края. Огромные яркие цветы, высокие ивы с кружевом из тонких серебристых листьев, темные стройные кипарисы, могучие дубы.

Еще одним украшением были четыре сестры Конрад, прелестные и грациозные. Щечки их были нежнее свежих роз, а их звонкий смех не уставал звучать целый день, радуя всех.

В один прекрасный вечер, когда сияла полная луна, в доме Конрадов ждали гостей: к четырем хорошеньким сестрам должны были прийти четыре кавалера.

А надо вам сказать, что ухаживание в Луизиане проходило совсем не так, как на Севере. Здесь, на Юге, когда влюбленный молодой человек приходил в гости к любимой девушке, она старалась разодеться, словно ехала на бал. Выбирала самое лучшее платье и кружевную шаль, а на ноги полагалось надеть изящные, остроносые атласные туфельки.

В тот заветный вечер сестры Конрад оделись, как полагается, однако туфельки — увы! — были только одни. Такой важный случай — и всего одна пара атласных голубых туфелек на всех четырех сестер!

Однако у милых девушек были не только живые глазки, но и живой ум. И до прихода молодых людей они о чем-то долго секретничали с верной служанкой, хихикали и смеялись и даже раскраснелись от волнения.

Четыре молодых человека явились в лучших своих костюмах — узких брюках, нарядных сюртуках. Они сидели в мягких креслах и ждали избранниц своего сердца.

Вскоре появилась первая барышня, прехорошенькая малютка мисс Мэри Конрад. Топ, топ, топ! — сбежала она вниз по лестнице в блестящих голубых атласных туфельках. Лицо ее лучилось, как ясная зорька.

Четверо молодых людей поднялись со своих кресел, и самый высокий и стройный из них, Дэвид Уикс, так и вспыхнул от радости. Они приветствовали девушку низким поклоном, она отвечала им радостной улыбкой. Нежнее всего она улыбнулась молодому Уиксу и вскоре увлекла его к широкому окну. Они присели на кушетку, спрятанную за занавесом, и она начала весело болтать с ним. Молодой человек говорил мало, больше слушал.

Говоря о том о сем, девушка незаметно сняла атласные туфельки и выбросила их в окно. Служанка по уговору стояла уже под окном, она подхватила туфельки, обежала вокруг дома, поднялась наверх по черной лестнице, и вскоре… в гостиную по парадной широкой лестнице спустилась хорошенькая сестра Конрад номер два. На ее ножках так и сияли голубые атласные туфельки.

Трое молодых людей вежливо поднялись со своих мест, почтительно поклонились ей, потом один из них, которому девушка улыбнулась самой нежной улыбкой, последовал за ней к другому окну. Они сели и тут же забыли обо всем на свете. Девушка оживленно болтала, молодой человек не сводил с нее глаз, и пока шла нежная беседа, она ловко сбросила с себя атласные туфельки и, высунувшись под каким-то предлогом из окна, кинула их прямо в руки служанки, ожидавшей внизу.

Служанка быстро обежала вокруг дома и через черный ход поднялась наверх.

Спустя несколько минут по широкой, ярко освещенной лестнице в гостиную спустилась хорошенькая сестра Конрад номер три. На ее маленьких ножках красовались голубые атласные туфельки.

Двое молодых людей встали ей навстречу и поклонились. Когда один из них поднял глаза, он увидел приветливую улыбку и последовал за ее владелицей к окну, глядевшему на темно-зеленый газон.

Мисс Конрад номер три весело чирикала, словно пташка, а молодой человек любовался ее нежным личиком. Голубые атласные туфельки соскользнули с ее ног и проделали знакомый путь через окно. И вскоре…

Вниз по лестнице в голубых атласных туфельках спустилась хорошенькая мисс Конрад номер четыре. Навстречу ей поднялся молодой человек, низко поклонился, и они сели вдвоем в одно глубокое кресло посредине гостиной.

Этот вечер для четырех влюбленных парочек прошел очень весело. Они угощались чаем с бисквитами, которые разносила мисс Конрад номер четыре в голубых атласных туфельках, пока остальные сестры Конрад вели задушевную беседу с молодыми людьми, сидя каждая у своего окна в одних чулках. Однако это не помешало молодым людям объясниться в любви и сделать девушкам предложение. А молодым леди принять их предложение…

Прошли годы, и однажды сестры Конрад рассказали своим мужьям, какую службу им сослужила единственная пара голубых атласных туфелек, и мужья их долго смеялись, признав, что жены у них столь же остроумны, сколь милы и прелестны.

Все техасцы, как один, говорят, что Техас — лучший штат в Соединенных Штатах, а техасцы — самые умные люди в стране. Только каждому известно, что в один прекрасный день даже самый умный человек может попасть в глупое положение.

Но зато, если техасец окажется в дураках, у него хватит ума, чтобы посмеяться над самим собой. Поэтому, когда у жителей Уичито-Фолса хорошее настроение, они всегда рассказывают веселую историю о том, как они однажды попались на удочку. И завершают свой рассказ добродушной улыбкой. Они считают, что только глупцы не умеют смеяться над собой.

Случилось это во времена, когда Уичито-Фолс был городом скотоводов. Тогда их жизнью, их делом был рогатый скот и лошади. Знаменитые охотники на бизонов, скотоводы, солдаты сходились там, чтобы торговать, покупать и сорить деньгами.

Однажды в город прискакал британский офицер. Это был красавец мужчина верхом на красавце коне. Представился он капитаном Генри Наваррским. Ну совсем как французский король Генрих IV Наваррский, помните?

Так вот, он расхаживал по городу, высоко подняв голову. В разговоре и обхождении вел себя как настоящий джентльмен. Ему не страшны были ни жаркое техасское солнце, ни истовые северяне. И все принимали его за важную птицу.

Он очень скоро дал понять, что приехал закупать для британской армии верховых лошадей. Много лошадей. И за хороших лошадей обещал хорошие деньги. На чистом английском языке с прекрасным произношением он рассказывал лошадникам города, что был послан в Уичито-Фолс еще с одним офицером, чтобы совершить эту сделку. Однако спутник его задержался в Новом Орлеане, так как там из-за оспы на город был наложен карантин.

— В разведении лошадей никто не сравнится с вами! Вы прославленные лошадники, — говорил он техасцам. — Вот я и приехал к вам, чтобы вы отобрали для меня тысячу самых резвых скакунов. Сначала я произведу им смотр, а потом дождусь моего напарника, чтобы завершить сделку. Его скоро уже должны отпустить из Нового Орлеана, и все денежные расчеты он возьмет на себя.

Весь город всполошился и ликовал. Мужчины радовались, что предстоит крупная сделка, а женщины — что им выпало счастье развлекать столь достойного британского офицера, который так прекрасно говорит по-английски и так изысканно воспитан. Да что там по-английски, даже по-французски!

Две тысячи жителей Уичито-Фолса почти все до одного были просто очарованы им. Его приглашали во все дома, поили, кормили и развлекали.

Когда он заметил ненароком, что у него кончились деньги, которые ему были выданы, а он тратил их широко, угощая всех подряд, отцы города велели отпечататали для него особые купоны, коими он мог бы расплачиваться. А правительственный финансовый чиновник, случайно оказавшийся в городе, поставил на них государственную печать, чтобы капитан Наваррский пользовался ими как деньгами.

И пока сей блестящий офицер сорил направо и налево деньгами, люди рыскали вокруг и скупали за любую цену лошадей. Вскоре город оказался забит лошадьми.

Такого переполоха и волнений в Уичито-Фолсе не было со времен Бантина, который со всем своим выводком бесстрашных деток ворвался в город, подобно знаменитому ковбою Пекосу Биллу, верхом на диких рыжих рысях.

И вот в пятницу, спустя ровно три недели, как капитан явился в город, он объявил, что готов произвести смотр.

— Господа, — сказал он собравшимся вокруг него мужчинам, — приведите всех ваших лошадей в одно место, и на утро ближайшего понедельника назначим смотр. Карантин в Новом Орлеане уже снят, так что мой напарник будет здесь со дня на день.

За субботу и воскресенье сотни лошадей проделали путь в Уичито-Фолс.

Никогда еще Уичито-Фолс не видел такого сборища прекрасных лошадей. Стук копыт, топот ног, веселое ржание, окрики — город гудел.

Настало утро долгожданного понедельника. Почти все мужчины города толклись возле этого гигантского табуна. Было похоже на светопреставление. Все только ждали капитана Наваррского.

Ждали… ждали… Уже и солнце поднялось высоко над головой, стало жарко, ковбои и лошади начали проявлять беспокойство. Но еще больше беспокоились их владельцы, которые тоже ждали… И, заждавшись, отправили в гостиницу, где капитан Наваррский останавливался, целую депутацию.

Однако капитана Наваррского в гостинице не оказалось!

Хозяин сказал им, что капитан уехал еще в воскресенье к вечеру, но обещал рано утром в понедельник вернуться.

Нет, капитан Наваррский больше не вернулся… Добрые горожане и милые дамы остались с носом и были вне себя от гнева.

Но прошло еще какое-то время, и дамы уже говорили: — А все-таки он был истинным джентльменом и таким красавцем!

Мужчинам ничего не оставалось, как криво улыбаться и… помалкивать.

Что ж, они сами попались на удочку и относились к этому как истинные техасцы, с усмешкой.

Жил в графстве Мейкон, штат Алабама, судья по имени Роберт Догерти. Это был крупный, видный мужчина, говоривший густым басом. Больше всего на свете он любил длинные прогулки и веселые шутки.

Дело было весной, когда судья Догерти решил, что пора завести новую корову. Старая уже не доилась, а разве можно, чтоб в доме не было молока?

И вот однажды судья встретил на улице своего старинного друга Сэмпсона Лэйнье и сказал, что ему нужна хорошая дойная корова.

— Так в чем же дело! — сказал Лэйнье. — У Джекоба Купера, ну, у того, что живет в трех милях отсюда по дороге на Форт-Дикейтер, есть как раз чудная двухгодовалая телка на продажу. Думаю, он недорого возьмет с тебя.

— Три мили — это пустяки! — обрадовался судья Догерти. — Ничего не имею против такой прогулки. Правда, не сегодня. Я пойду туда завтра, с утра пораньше.

Друзья еще поговорили о том о сем и разошлись.

А надо вам сказать, что Сэмпсон Лэйнье сам был не прочь подшутить над друзьями. Особенно над такими, как судья, который не раз ставил его в глупое положение. Лэйнье прекрасно знал, что корова Джекоба Купера просто тьфу! — шелухи гороховой не стоит. К тому же до его дома пути вовсе не три мили, а много больше! Да только судье про это было невдомек.

На другое утро судья встал до первых петухов и отправился в путь, даже не позавтракав. Что ж, длинная прогулка по холодку, до дневной жары, только подбавит ему аппетита, решил судья Догерти. А кофе можно выпить и у Купера.

Три мили остались уже позади, когда он спросил у первого встречного про ферму Джекоба Купера.

— Джекоба Купера? Да вам до нее еще идти и идти! — был ответ. — Мили четыре, не меньше.

Вот так-то вот! Судья устал, ему было жарко, и на ферму Джекоба Купера он пришел взъерошенный, словно мокрая курица. А уж когда увидел, какую телку Купер приготовил на продажу, тут уж он совсем взбеленился. Кожа да кости была эта корова. Проку от нее, что от козла молока!

Домой он вернулся злой на весь мир, как собака на клеща. Он нисколько не сомневался, что Сэмпсон нарочно заставил его свалять такого дурака. И судья Догерти поклялся себе, что рано или поздно он ему отплатит за это.

Однако самому Сэмпсону не сказал ни слова. Его время еще придет! Можно подождать. «Будет и на нашей улице праздник».

Какое-то время спустя оба друга встретились на дороге, ведшей из Монтгомери.

— Куда путь держишь? — спросил Лэйнье.

— Да вот собрался в Таскидж, — ответил судья.

— И я туда же! Поедем вместе? До Таскиджа добрых пять миль, и день жаркий. Лучше подождем моего кучера, он сейчас пригонит сюда коляску.

Судья, не раздумывая, согласился. Они постояли, поговорили. Потом судье надоело ждать.

— Пойду, потороплю твоего кучера, — сказал он. — Что-то он тянет время. А мне размяться не мешает. Ты сядь вон там в тенек под деревья и подожди, пока я вернусь с коляской. Место это найти легко, я много раз тут бывал.

Лэйнье с радостью согласился, потому что пекло в этот день невыносимо. А судья повернул назад. Лэйнье спрятался под деревьями в стороне от дороги. Прилег на травку и задремал.

Далеко судье идти не пришлось. Он тут же встретил коляску Лэйнье и его кучера.

— Послушай, приятель, — обратился к нему судья. — Твой хозяин пошел навестить друга и просил отвезти меня в Таскидж. Мы с ним встретимся там.

Кучер не возражал, потому что хорошо знал судью Догерти. Судья влез в коляску, и они поехали. А когда проезжали то место, где Лэйнье сошел с дороги и углубился в лес, судья велел попридержать лошадей. Но Лэйнье нигде не было видно, и судья, очень довольный, поехал дальше. Прибыв в Таскидж, в гостиницу, он сел на крыльце и стал ждать Лэйнье.

Двумя часами позже туда же приехал Сэмпсон Лэйнье в попутном фургоне, примостившись на мешке с солью и прикрывая от солнца голову дубовой веткой. Он вылез из фургона и подошел к судье. Глаза его сверкали яростным гневом. Судья тоже посмотрел на него, улыбнулся и сказал, как друг другу:

— Ну что, Сэмпсон, сколько же, по-твоему, миль до Джекоба Купера, а?

И он рассмеялся. И Сэмпсон Лэйнье в ответ тоже: он знал, что получил по заслугам.

Сейчас мы расскажем вам арканзасскую сказку, которую любят рассказывать не только на Юге, в самом Арканзасе, но и повсюду на Севере. Сказка эта об арканзасском путнике.

Жил когда-то в Арканзасе богатый плантатор полковник Фолкнер. Однажды ему пришлось отлучиться из дому по делам. Сел он верхом на своего лучшего белого коня, привязал к луке седла ружье и раненько поутру тронулся в путь.

Ехал он весь длинный день, и, когда под вечер добрался до дивных зеленых холмов в окрестностях Байю-Мэйсона, уже начинало темнеть, и он заблудился. Туда-сюда кинулся искать он дорогу, но так и не нашел. Совсем измученный от голода и усталости, решил он поискать прибежище для ночлега.

И вскоре почудилось ему, что где-то рядом играет скрипка. Пошел он на приятные его сердцу звуки и вышел на небольшую полянку среди леса, где стоял дом скваттера.

Это был настоящий бревенчатый дом, какие скваттеры, то есть поселенцы на свободной земле, ставили в Арканзасе и других штатах. Через широкие щели и трещины в стенах свободно проникали солнечные лучи и ветер. А дырявая кровля так и манила дождь и снег заглянуть внутрь.

Перед домом на опрокинутом пустом бочонке сидел сам хозяин со скрипкой в руке, наигрывая начало известной старинной джиги. В открытых дверях стояла его жена, а за нею их старшая дочь, расчесывавшая деревянным гребнем длинные волосы. Вокруг собрались и остальные ребятишки. Все слушали, как отец снова и снова выводит на скрипке начало все той же мелодии.

Господин Фолкнер подъехал прямо к дому и остановился перед скваттером, игравшим на скрипке.

— Привет, хозяин! — сказал господин Фолкнер. Дети и все прочие молча уставились на него.

— Привет, привет, — отвечал скваттер, продолжая водить смычком.

Так за все время разговора он все повторял и повторял начало одной и той же мелодии.

Путник. Можно мне остаться у вас ночевать?

Скваттер. Не-ет, сэр. Зайти можно.

Путник. А джин у вас водится?

Скваттер. Не-ет! Какой Джинн, только домовые да черти. Намедни ночью один так напугал мою Сэлли, что она чуть богу душу не отдала.

Путник. Да я не про то. Замерз я и устал. Мне бы с дороги глоток спиртного.

Скваттер. А-а, спиртное все вышло. Сегодня утром выпил последнее.

Путник. А поесть чего-нибудь? С утра крошки во рту не было. Не найдется ли у вас что поесть?

Скваттер. Не-ет, во всем доме хоть шаром покати. Мясо съели, крошки подобрали.

Путник. Ну тогда хоть лошади моей задайте корму.

Скваттер (все продолжая пиликать). Не-ет, лошади корма нету.

Путник. А далеко от вас до ближайшего дома?

Скваттер. Путник! Откуда мне знать? Я там сроду не был.

Полковник Фолкнер не на шутку рассердился на бестолкового хозяина и на его пискливую скрипку и сказал строго: — А кто там живет, вы хоть знаете?

Скваттер. Не-ет, откуда мне знать? Я там не был.

Путник. Тогда осмелюсь спросить, а как вас самого зовут?

Скваттер. Предположим, Дик или Том, какая тебе печаль?

И продолжал пиликать на скрипке.

Тут уж полковник не выдержал и прямо спросил: — А куда идет эта дорога, сэр?

Скваттер. Никуда! Сколько живу здесь, никуда никогда не шла, каждое утро, как встану, она все на месте.

Путник. Ну ладно! А где развилка?

Скваттер. Никакой развилки. Просто расходится в разные стороны, двоится, как дьявол в глазах у честного человека.

Путник. Хорошо, видно, не добраться мне сегодня до другого дома, так можно мне все-таки переночевать у вас? И привязать лошадь к дереву? Без питья и еды, стало быть, обойдемся.

Скваттер. Протекает у меня дом-то. Одно только местечко сухое. Там спим мы с Сэлли. Лошадь к дереву? Да это любимая хурма моей старухи! Если привяжете к ней лошадь, вся хурма враз попадает на землю. А старуха собиралась варить из нее пиво.

Путник. Чего же ты не починишь крышу, чтоб не протекала?

Скваттер. Да весь день дождь льет.

Он ни на минуту не бросал пиликать на скрипке.

Путник. А что ж ты не починишь ее в сухую погоду?

Скваттер. Да тогда ж не течет.

Путник. Вижу я, никакой живности у вас, кроме детишек, не водится. Как же вы тут живете-то?

Скваттер. Спасибо, хорошо. А вы как?

Путник. Я хотел спросить, как удается вам сводить концы с концами?

Скваттер. А мы держим таверну.

Путник. Так я ж разве не просил у тебя выпить, а?

Скваттер. Послушай, путник, прошло уже больше недели, как я купил последнюю бочку. Отсутствием жажды мы тут не страдаем, так что мы ее просто выпили.

Путник. Что ж, очень жаль. А скажи, дружище, почему ты все топчешься на месте и не играешь дальше?

Скваттер. А куда дальше-то?

Путник. Я имею в виду, почему не доиграешь до конца?

Скваттер. Послушай, путник, ты умеешь играть на скрипке?

Путник. Да так, немножко.

Скваттер. На скрипача ты вроде не похож, но ежели ты полагаешь, что у тебя получится дальше эта проклятая мелодия, валяй, попробуй!

Полковник Фолкнер слез с лошади и, улыбнувшись, взял у скваттера скрипку. Мелодия эта была ему хорошо знакома, и он начал играть. Он был прекрасным скрипачом, просто мастером, и доиграл мелодию до конца чисто и даже с блеском.

О-о, вы бы посмотрели на лица этой арканзасской семейки! Произошло чудо. Они просто одурели от восторга и притопывали, пританцовывали в такт музыке. Вы же знаете, как арканзасцы любят музыку — больше, чем кошка сливки! Хорошая мелодия им дороже длинной политической речи, это уж точно. Славная песня — вот прямой путь к их сердцу.

Когда полковник Фолкнер кончил играть, скваттер воскликнул:

— Путник, будь дорогим гостем, не стесняйся, присаживайся! А ты, Сэлли, не топчись на месте, словно шестерня, увязшая в грязи после сезона дождей. Давай быстрей в погреб, куда я схоронил того борова, которого зарезал нынче утром. Отрежь-ка хороший кусок, отбей и поджарь для нас с этим славным джентльменом. Да не мешкай! Потом отыми доску в изголовье нашей кровати и достань кувшин, что я припрятал от Дика. Побалуй нас винцом! Тилл, голубка, полезай на чердак и развяжи мешок, в котором у нас сахар. Дик, отведи-ка лошадку нашего дорогого гостя под навес и задай ей сена и овса. Не скупись!

— Па, — сказала Тилл, — у нас не хватает ножей, чтоб накрыть на стол.

Скваттер. Ха, а колун, и топор, и секач, и мой столярный инструмент, и старый бабушкин нож, и тот, который я вчера насадил на ручку, это что, по-твоему, мало для двух джентльменов, которые решили спокойно пообедать? Плюнь мне в глаза дорогой гость, если хоть словом я упрекну тебя в чем. Оставайся у нас сколько твоей душе угодно. Можешь и есть и пить вволю только играй нам на скрипке хоть изредка. А как насчет кофе к ужину?

Путник. Можно, сэр.

Скваттер. Мы в лепешку расшибемся, лишь бы тебе угодить. А пока наши дамы там валандаются, сыграй что-нибудь, а? Спать мы положим тебя в сухом месте, уж будь спокоен.

И пока женщины суетились и стряпали, полковник вскинул к подбородку скрипку, взял смычок и сыграл снова знакомую мелодию, потом новую и еще новую — на радость скваттеру и всей его семье. Живей, веселей! Ноги сами так и пустились в пляс. Глаза разгорелись, лица сияли, словно в день праздника.

Гость играл, пока запах жареной свинины не сделался слаще цветочного аромата.

Все расселись вокруг неотесанного бревна заместо стола, и пир начался. Но вот полковник, наевшись досыта, откинулся на спинку.

— Скажи, друг, — обратился он к хозяину, — а по какой же дороге мне завтра идти отсюда?

Скваттер. Никаких завтра, путник! Шесть недель сидеть тебе в этой лисьей норе. А когда придет срок идти, видишь во-он овраг? Ну так, стало быть, ты пересечешь его и пойдешь по дороге до самого берега реки. Примерно через милю будет небольшое поле акра в два, два с половиной. А еще через две мили начнется чертово болото. Могу побиться об заклад, поганей места ты не встречал, путник. Засосет лошадь с попоной. А под ним футах в шести гладкая дорога.

Путник. Как же мне до нее добраться?

Скваттер. Когда начнется засуха, никак не раньше. Ну так вот, а еще через милю дорога эта оборвется. Иди хоть направо, хоть налево, все одно сам увидишь, дорога кончилась. И тебе крупно повезет, если ты найдешь оттудова дорогу назад к моему дому, который всегда открыт для тебя. Живи, и радуйся. и играй нам на скрипке сколько твоей душе угодно!

И полковник остался в гостях у этой музыкальной семьи. Жил не тужил, пока не надоело, а когда собрался уходить, получил полные карманы наилучших пожеланий и вернулся туда, откуда пришел.

Вот вам и знаменитая история про арканзасского путника.

Спросите у любого жителя штата Миссисипи про медведей, и вы услышите уйму историй про Майка Хутера.

Майк Хутер был великий охотник. Своей славой он мог сравниться разве что с самим Дэви Крокетом. Его справедливо можно считать народным героем штата Миссисипи, столько легенд создано о нем, о его семье и его дочке.

Жаль, мало места, а то бы мы все их пересказали. Но вот вам самая любимая охоничья история, какую рассказывают о нем.

Медведь медведю рознь — бывают медведи умные, а бывают глупые. Жители Миссисипи утверждают, что в их штате самые мудрые медведи из всех, какие водятся в Америке.

Так говорил сам Майк Хутер, а уж он-то знал медведей лучше всех в своем южном штате.

Майка считают не только великим охотником, но и самым громкоголосым человеком на свете. Некоторые его так и звали — Майк Громкоголосый, потому что он мог перекричать десять водопадов сразу, когда ему случалось поспорить насчет того, умны или нет миссисипские медведи. Только попробуйте усомниться в этом, он тут же вам расскажет про Айка Хэмберлина и его знаменитую охоту в тростниковых зарослях.

Однажды Майк Хутер и Айк Хэмберлин разговорились о медвежьей охоте и условились как-нибудь вместе поразвлечься ею. Однако Айк ужасно завидовал Майку и решил потихоньку опередить своего друга и раньше его выйти на охоту.

Поднялся он ни свет ни заря и вывел своих собак. Майка они ждать не стали.

Но Майк, не будь дурак, учуял что-то и тоже поднялся на рассвете, подхватил двуствольное ружье и пошел вслед за Айком. Собак на этот раз он оставил дома.

Вскоре он увидел Айка и продолжал идти следом на некотором от него расстоянии.

Айк углубился в тростниковые заросли, и вдруг его собаки громко зарычали и залаяли. Шерсть у них на спине встала дыбом, словно у диких котов, приготовившихся к схватке. В ответ послышалось грозное хриплое не то рычание, не то урчание.

— Фас, взять его! — скомандовал собакам Айк.

Но собаки не сдвинулись с места. Они бегали вокруг Айка, поджав хвосты, повизгивая и скуля, словно были напуганы до смерти

— Искать! Искать! — закричал Айк собакам, но те и ухом не вели, словно оглохли.

А Майк стоял в отдалении и смотрел, что дальше будет. Айка охватило дикое бешенство, но он сдержался и продолжал уговаривать собак поднять медведя, который укрылся где-то поблизости. Собаки вели себя очень странно и неестественно. Майк, наблюдавший всю эту картину, даже посочувствовал Айку.

Все шло будто как надо. Был и охотник, и медведь, и охотничьи собаки. Но вместо того, чтобы исполнить свой долг, как положено хорошо обученным охотничьим собакам, и поднять из тростника засевшего там медведя, они жалобно скулили, поджав хвосты. Ни на что это было не похоже. Словно их кто приворожил. Айк готов был убить их.

— У-у, негодные твари, я научу вас уму-разуму! — кричал он.

Он снял с плеча ружье, прислонил его к дереву и побежал к ручью. Там он набрал камней и стал швырять их в собак.

А пока Айк Хэмберлин развлекался камнями, швыряя их в истошно воющих собак, в зарослях тростника раздался оглушительный шум и треск. Все крушилось, ломалось, грохотало, словно налетел ураган, и наконец оттуда вышел огромный-преогромный медведь. Ни Айк, ни Майк такого гиганта в жизни не встречали!

Этот могучий великан вышел на задних лапах. А потом знаете что он сделал? Подошел к дереву, к которому Айк прислонил ружье, взял его передними лапами, заглянул в дуло, да как дунет! И выдул весь порох.

Однако все это время Айк Хэмберлин стоял спиной к медведю и ничего не видел. Ему просто надоело швырять камнями в своих трусливых собак, и он решил, что пора взяться за ружье. Но, повернувшись и увидев свое ружье в лапах у медведя, он так и замер на месте. Волосы у него на голове стали дыбом, челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит. Даже Майк онемел, увидев такое.

Медведь поглядел на Айка с медвежьей усмешкой, даже равнодушно как-то, потом поставил ружье на место, прислонил его к дереву, повернулся и побежал вперевалочку.

Айк кинулся к ружью, схватил его, прицелился в медведя и спустил курок…

Молчок! Его старое, верное ружье не сработало. Зато откуда-то издалека в это молчание ворвался смех. Майк все видел, что проделал медведь, и теперь покатывался со смеху. Медведь обернулся и глянул на Айка. Его рот расплылся в улыбке — медведь тоже смеялся. А переднюю лапу он поднес к своему носу — показал бедному Айку нос, пока тот все щелкал и щелкал затвором.

Наконец Айк перевернул ружье и увидел, что пороха-то нет! Ну и лицо у него сделалось, словно шесть месяцев его вымачивали в уксусе. Он погрозил медведю кулаком, пустил вдогонку пару крепких словечек и повернулся, чтобы идти домой.

На сегодня хватит с него медвежьей охоты!

Майк тоже повернул домой, утирая глаза, мокрые от смеха.

Эту историю он до конца своей жизни рассказывал всем в точности, как мы сейчас поведали ее вам. И все над ней всегда громко смеялись.

Ну, теперь вы согласны, что миссисипские медведи самые умные на свете?

Об этой истории рассказывается о докторе Рэйбёрне, уроженце Техаса, прославившемся на весь Арканзас своей безрассудной отвагой и смелостью.

Это был невысокого роста молодой человек, весом не более ста фунтов, длинные белокурые волосы его рассыпались по плечам, как это модно было среди мужчин в ту далекую пору. Оттого его и прозвали Белокурый Док. На голове он носил широкое сомбреро с колокольчиками, поля которого украшала змеиная кожа от тех гремучих змей, что он собственноручно убил в Техасе.

Он любил ездить верхом на самых крупных лошадях и других не признавал. Увидев эдакого субтильного юношу верхом на гигантской кобыле, вы невольно сравнили бы его с утлой лодчонкой посреди бескрайнего океана.

Но внешность, сами знаете, бывает обманчива. Когда вспыхнула Гражданская война между Севером и Югом, Белокурый Док стал лейтенантом и представлял в кавалерийской бригаде генерала Парсона свой родной штат. Ему дали великолепного крупного гнедого, по кличке «Проворный Джим», и когда Белокурый Док садился в большущее седло, его самого почти не было видно. На сапогах его блестели огромные шпоры, на боку висела преогромная сабля, а за пояс заткнуты два длинных кольта. Выглядел он смешно, что и говорить, однако никто не смел потешаться над ним. Все знали, что он горяч, как порох, голубые глаза его сверкали стальным блеском.

Белокурый Док был всеобщим любимцем, но особенно его жаловали прекрасные дамы. Он так увлекался танцами по ночам, выпивками и пирушками в дневное время, что надорвался и схватил горячку. Так что, когда его рота выступила в поход, ему пришлось воспользоваться приглашением одной семьи и остаться. Он был в отчаянии, что оторвался от своих, хотя хозяева обращались с ним, как с родным сыном. С их помощью он быстро поправился, однако присоединиться к своему эскадрону он не мог, так как северяне заняли этот штат.

Белокурый Док был не из тех, кто сидит сложа руки, когда долг призывает его. Не теряя времени, он сколотил небольшой отряд из отважных южан, что не боятся ни диких зверей, ни людей; пантеры иль змеи, им все нипочем. И они открыли партизанскую войну, что было хуже острой занозы в боку у северян. Они нападали на них и днем и ночью, в самый неожиданный момент и жалили врага злее москитов.

Но война разгоралась. Одним декабрьским утром Белокурый Док разбил свой лагерь на берегу неглубокой речушки неподалеку от Дезарка. Сверкало яркое солнце, погода стояла ясная, прохладная, только на душе у бойцов были мрак и туман. Они думали о предстоящих рождественских праздниках, вспоминали дом и своих любимых. Лишних слов не говорилось, развалясь, сидели они, отдыхали и с горечью думали: что-то принесет им это рождество, какой подарок приготовит Санта Клаус?

Белокурый Док отличался не только отвагой и бесстрашием, но и острым умом.

— Стану-ка я сам Санта Клаусом, коли Дед Мороз позабыл про нас, — сказал он. — У меня отличная идея, ребятки! Хотели бы вы получить каждый по свежей лошадке в подарок на рождество, ну, как?

Кто ухмыльнулся в ответ, кто промолчал, иные сказали:

— Новый год тут ни при чем. Как тебе это удастся?

— Проще пареной репы! Завтра янки устраивают танцульку со своим скрипачом и всяким таким прочим. Я тоже собираюсь к ним пойти и буду танцевать под их музыку до упаду пока не стопчу каблуков. И приведу с танцульки их лучших коней в подарок вам на рождество.

— А как тебе это удастся? — был снова вопрос.

— Поглядим, увидим — цыплят по осени считают. Только держите рот на замке.

На другой день ближе к вечеру Док Рэйбёрн взялся за дело. Перво-наперво он пошел к одному своему другу, которому мог доверять, и попросил одолжить ему на эту ночь нарядное платье его младшей дочки, ее туфли и чепец. Потом нарядился во все это, расчесал и завил свои длинные белокурые волосы и уложил их вокруг головы.

— Ай да лейтенант! — сказали его ребята. — Да ты не хуже любой местной красотки с Уайт-Ривер.

— Того мне и надо! — сказал довольный Док и отправился в Дезарк.

Но сначала он обратился к капитану северян и попросил у него пропуск, чтобы ночной патруль не задержал его. Он прикинулся фермерской дочкой и сказал, что идет на танцы, которые, ей известно, будут сегодня в городе. Все только и толковали об этом, и пропуск был ему выдан. Когда стемнело, Эмма-Лу — Док Рэйбёрн выбрал себе такое имя — спокойно прошла мимо часовых. Мало того, двое часовых даже поспорили, с кем бы она предпочла пойти на танцы, если бы они сами могли отлучиться.

Рейбёрн не спеша направился к дому, из которого слышались звуки музыки. Он старался идти, по-женски покачивая бедрами, но и без того никто бы не заподозрил в хорошенькой Эмме-Лу грозного Дока Рэйбёрна. Что же до его девичьей походки, то потому он так шел, что ему мешали два сорокапяти-калиберных кольта, спрятанных у него под юбкой и подвязанных как раз под коленками.

Солдаты у входа пропустили его, и он вошел в зал, ярко освещенный огнями свечей. Все предвещало счастливое рождество. Веселье было в разгаре, и его тут же пригласили танцевать. Он выглядел такой хорошенькой девушкой. Эмма-Лу говорила всем, что она фермерская дочка и, услышав про танцы, решила немного поразвлечься.

От кавалеров у нее отбоя не было, и все спрашивали, а когда они увидят ее еще раз. Она всем обещала, что очень скоро, и даже не один раз. Офицеры и хорошенькая фермерская дочка недурно проводили время.

Было уже поздно, и Эмма-Лу сказала, что ей пора домой, не то родители зададут ей и тогда больше уж не отпустят. И незаметно она выскользнула из зала.

На дворе все было тихо. Рэйбёрн без труда отыскал лошадей. Он отвязал их всех и, выбрав самого большого и красивого, смахивающего на вожака, вскочил на него верхом. И повел за собой остальных лошадей, которые погнались за вожаком. Когда стража хватилась их, они были уже далеко, раздались выстрелы, но ночь стояла темная, декабрьская, и вскоре всадник и прочие лошади скрылись в лесу.

Можете представить себе восторг его друзей по оружию, когда он привел им прекрасный табун! Вот это был настоящий рождественский подарок! И все поздравляли своего командира выражали свой восторг и любовь. Ни у кого, говорили они, ни южан, ни у северян, нет такого дерзкого и ловкого командира. И, пожалуй, они были правы.

Ручаться нельзя, что история эта правдива. Однако сами посудите: если некто каждое воскресенье ходит в церковь, разве станет он в субботу врать первому встречному?

Вот этот-то аккуратный ходок в церковь и поведал данную историю, он поклялся, что все в ней святая правда и что произошло это как раз, когда в виргинской речке под странным названием Коровий Выгон он удил рыбу. В то время по берегам этой речки городов и поселений еще было мало, все пространство покрывали леса и болота.

— Так вот, — рассказал он, — стояло теплое погожее утро, и я отправился на реку, чтобы поудить рыбку.

Пошли мы, стало быть, вдвоем — я и моя старшая дочь Кэрол, которая была великая охотница до рыбной ловли, почти что как я. Я нес удочки, а Кэрол — корзину, сплетенную ею собственноручно из ивняка. А в корзине той было полным-полно всякой снеди да еще кувшин наипрозрачнейшего золотистого вина из одуванчиков, какое ейная мамаша приготовила прошедшей весной. Каждую весну она готовила вино из одуванчиков, и вот вам мое честное благородное, никто лучше ее не умел его делать во всей нашей Виргинии.

Насчет живца мы и не беспокоились, потому как червяка одного-другого я мог изловить везде, а то и лягушку. Их всюду пруд пруди.

Так мы и шли. Я размышлял о политике и всякой подобной ненужности, покамест не добрели до реки. Выбрали местечко, сели. Вот тут-то я и вспомнил о наживке.

«Кэрол, — говорю я, — нам бы живца теперь!»

Уселись мы так уютненько, точно кролики под кустом, и до того неохота мне было подниматься. Гляжу я это вокруг, нельзя ль чего вырыть поблизости, как вдруг замечаю старушку мокасинную змею. Лежит неподалече, а в пасти у ней жирненькая лягушка, и она ее вот-вот заглотнет.

«Эх, была не была! Что змея ее заглотит, что на живца я ее возьму, для нее все едино», — подумал я.

Стало быть, встал я, нашел палку вроде рогатки, прижал змею к земле и вытащил у ней из пасти лягушку нам на живца.

Палку потом выбросил, а старушка мокасинка поглядела на меня с таким укором, что я почувствовал, будто виноват перед ней. Пасть у ней была все так же разинута, а глаза ну впрямь молили меня о чем-то.

Да-а, вы ж знаете, человек я богобоязненный и сердобольный, не могу я видеть, когда живая тварь страдает. Лягушку ей отдать я, понятное дело, не мог, потому нужна она мне была самому. А рядом стоял, значит, кувшин с одуванчиковым вином, который Кэрол вытащила из корзины, чтоб не упал, не пролился. И недолго думая я плеснул глоток прозрачного одуванчикового сока прямо в глотку старой мокасинке.

Ай-ай-ай, вы бы посмотрели на нее! Только не убеждайте меня, что змеи улыбаться не могут, слово даю, эта старая мошенница расплылась в самой что ни на есть счастливой и благодарной улыбке, какую я встречал в нашем славном штате Виргиния!

Я себя больше не чувствовал виноватым, раз змея теперь глядела счастливой, и сел удить рыбу. Рыбы было много, и мы с Кэрол вскорости наловили ее целую гору. Она лежала прямо на траве, а Кэрол все трещала, не закрывая рта, это она унаследовала от своей матери, а та если начнет говорить, так словно речка журчит. И журчит, и журчит…

Я ее вполуха слушаю и вдруг чую — кто-то легонько толкает меня в ногу. Быстро оборачиваюсь, а это мокасинная змея тыкает меня хвостом. Сама голову задрала, а во рту у нее опять лягушка!

Ах ты, дождик косой! Снимите с меня шляпу, загоните на чердак и уберите лестницу, коли я неверно понял.

Стало быть, змея говорит мне на своем змеином языке: «Видишь, хозяин, я принесла тебе другую лягушку, так дай ты мне, ради бога, еще глоток этого одуванчикового сиропа!»

Ну куда мне было деваться? Человек я сердобольный, сами знаете, а потому взял я у ней из пасти лягушку и налил ей туда глоток одуванчикова вина. Но потом я дал ясно понять этой мокасинке, что больше в лягушках не нуждаюсь, а в одуванчиковом вине очень даже нуждаюсь для поддержания сил.

Змея поглядела на меня так грустно, но уползла, ничего не сказала.

Мы с Кэрол много наловили тогда и домой отправились с полной корзиной рыбы.

С тех пор я никогда не хожу удить рыбу без кувшина доброго одуванчикова вина, а потому о наживке могу не беспокоиться, сами понимаете.

В 1619 году голландский корабль, прибывший в английские поселения Северной Америки, продал в рабство первых двадцать негров на плантации Виргинии. Как грустно пошутит спустя несколько столетий видный деятель Негритянского движения Букер Т. Вашингтон, «негры были единственными иммигрантами, с которых не брали плату за проезд». Эту поездку они будут оплачивать своими жизнями все последующие три с половиной столетия. Согласно статистике 1790 года, негры составляли одну пятую всего населения страны. До этого в демографической статистике они вообще не значились.

«Право» на угнетение требовало какого-то обоснования. С этой целью правящие классы на протяжении всей истории США разрабатывали изощренную мифологию, которая отравляла умы белых американцев. Сюда относился и миф о «проклятии Хама» — божественном предначертании или просто божьей воле, записанной в Библии, согласно которой утверждалось отсутствие у негра души.

К XVIII веку негру, правда, «вернули» душу, поскольку богословы докопались до того, что проклят был не Хам, а один из его четырех сыновей, который оказался белым. Тогда стали прибегать к всевозможным «научным» данным из области антропологии, психологии и социал-дарвинизма. Если первоначальная функция всех этих выдумок служила оправданию рабства, то на более поздней стадии это делалось для того, чтобы удержать черного «там внизу». Боязнь того, что черный выйдет из повиновения, не давала покоя рабовладельцам. И для этого страха были основания: все чаще до Юга стали доходить слухи о восстаниях рабов Антигуа, Мартиники, Каракаса.

В 1822 г. произошло восстание в Чарлстоне, Южная Каролина. Затем последовало восстание Ната Тернера в юго-восточной Виргинии — в штате, где белые жили, как на пороховой бочке, поскольку черных там было на 81 тысячу больше, чем белых. Восстание было жестоко подавлено. И как бы в ответ на казнь Ната Тернера в 1859 г. против рабства восстает с оружием в руках белый проповедник Джон Браун и идет на виселицу во имя святого дела свободы. Крепнет движение аболиционистов — белых американцев, боровшихся за освобождение негров из рабства. 11 января 1859 года в письме Ф. Энгельсу К. Маркс писал: «По моему мнению, величайшие события в мире в настоящее время — это, с одной стороны, американское движение рабов, начавшееся со смертью Брауна, и, с другой стороны, — движение рабов в России».[7]

Через два года после казни Джона Брауна в США началась Гражданская война, которая привела к отмене рабства. 4 миллиона рабов были объявлены навсегда свободными. Но трагедия заключалась в том, что эмансипация черных «де юре» не освободила их от расистского отношения к ним, а значит, по существу, перечеркивала юридическую действенность принятой 1 января 1863 года «Декларации об освобождении». Расизм оказался не менее ужасным явлением американской жизни, чем рабство. В его основе лежали не досужие рассуждения о том, кто лучше: белые или черные, а отношения угнетения и эксплуатации.

Итак, африканский раб, доставленный в Новый Свет, стал афро-американским рабом. Его молитвами были африканские танцы и африканская музыка. Шли годы. Постепенно утрачивалась его связь с Африкой. Его речь, его мелодии, его танцы стали явлением жизни американского негра. Его религиозными песнями стали «госпелз», «спиричуэлс» — песни-надежды, песни-жалобы, его песнями труда и любви стали блюзы, его мелодиями отдыха стал примитивный джаз.

Одной из первых песенных форм негров был спиричуэлс. Немалая роль в них была отведена стихам, которые послужили началом афро-американской поэзии. Специфика этих песен была в том, что их безымянные создатели вложили в них правду жизни, искренность чувств и мелодии, которыми были переполнены их души. По существу, в них звучали две мечты. В одной из них жила надежда на спасение души, т. е. на свободу в потустороннем мире, другая мечта состояла в том, чтобы обрести свободу здесь, на земле. Но было у спиричуэлс и иное значение: все эти бесконечные поиски «брода через бурный поток» или «моста над бездной» подразумевали не только поиски пути к праведной жизни, но и мысль о возможном побеге на Север. «Небо» и «рай» могли значить и мечты о потусторонней жизни и мечты о свободных от рабовладения районах Севера и Канады.

В библейских текстах рабы находили перекликающуюся с их жизнью тематику. Так появились спиричуэлс типа «Приди, Моисей, к Фараону и скажи, чтоб он отпустил мой народ» или «Разве не Господь спас Даниила — так почему же не всех людей?».

Дух народа был удивительно несгибаемым. При всей отчаянности их положения они умели и шутить и любить. «Знаю, что в понедельник жару мне могут дать, зато на закате в субботу девушку буду ждать». «Буду с крошкой Долли танцевать, в туфлях рваных танцевать, крошку Долли обнимать, куклу Долли. У Долли тоже нет туфель целых. Значит, танцуем смело». В песню пришел и белый герой, Джон Браун, отдавший свою жизнь за свободу черных. «Он мечтал, чтоб каждый раб свободным стал, и за это жизнь отдал», — пели они.

Спиричуэлс изгонялся из церкви, пережил свою моду в салонах для белых. Его джазифицировали и лакировали для «благородного» исполнения в концертах, а он жив и поныне, потому что в нем жив дух народа.

Впервые сборник «Песни рабов Соединенных Штатов» был издан в 1867 году благодаря Уильяму Аллану, которого на это нацелил полковник армии северян Томас Хиггинс, командовавший черными частями в Гражданскую войну.

Другим не менее важным жанром песенного творчества черных американцев стал к началу XX века «блюз», что в переводе значит «грусть». Форма блюзов — песен-жалоб выражала и очень личную утрату: обманутую любовь, утраченные грезы, смерть родных или близких и протест против социальной несправедливости. «Я копаю тоннель за шесть разнесчастных монет, я копаю могилу себе, у меня уже легких нет» — поется в «Силикозном блюзе»… «Я дошел до предела», — пел знаменитый исполнитель блюзов Хадди Ледбеттер… Истерзанное линчевателями, обгорелое туловище негра свисает с дерева, рассказывает в своем разрывающем душу блюзе «Странный плод» великолепная певица Бесси Смит, трагически скончавшаяся у дверей госпиталя для белых, потому что ей — черной — отказали в первой помощи.

Основы негритянской художественной прозы, как и поэзии, тоже заложили своим творчеством рабы, которые по мере овладения языком своих хозяев рассказывали друг другу, а затем и своим белым хозяевам, которых они нянчили в детстве, сказки и приключения, известные им от своих родителей, сказки, привезенные ими из «старого дома» — из Африки. Любопытно, что это не были чисто африканские сказки, а их своеобразное переложение, адаптация к новым условиям. Даже животный мир и флора были из непосредственного нового окружения. Кто-то их рассказывал, кто-то пересказывал, остальные модифицировали. Это было подлинно народное творчество.

Сочинения эти, как отмечали их собиратели, были далеки от англо-саксонской традиции и тем самым сыграли роль важного компонента, пополнившего и обогатившего американскую культуру. Их значение было велико и потому, что с ним, с его образным миром и необычным видением американцы знакомились в чистом возрасте детства. Вот почему они сыграли немалую роль в становлении национальной психики и белых и черных. Впрочем, знакомство в раннем возрасте с негритянским фольклором еще не было гарантией того, что, покинув детство, человек не становился расистом. Таков был парадокс Юга.

Пословицы, поговорки, заклинания да и сказки с западноафриканской символикой передавались из уст в уста — умеющих писать почти не было. Рассказы были о колдунах, об охотниках и о необычайных пиршествах. К ним присоединялись все те же темы о небе и рае, куда надеялся в конце пути или при жизни попасть негр.

Вместе с тем фольклористы, занимавшиеся компаративистикой, отмечают не только сходство негритянской литературы с африканским образным строем, но и их расхождение. По своему духу, по способу выражения африканский фольклор лаконичен, сдержан, философичен, даже фаталистичен. В этом отношении американский фольклор с его эмоциональным характером представляет собой его противоположность. Фольклор черных был продуктом симбиоза африканского прошлого и трудносплетений жизни негра в США. Примером тому могут стать дошедшие до нас сказки дядюшки Римуса, собранные Джоэлем Чэндлером Харрисом. Конечно, это уже не те сказки, что существовали когда-то, те, увы, утрачены навсегда, и навсегда останется для нас неясным многое из той символики, что было полнозначным в похождениях великолепного Братца Кролика.

Фольклористы упрекали Харриса за то, что он пересказал сказки дядюшки Римуса «извне», не поняв того, что было «внутри». И все же, даже если они и правы, собиратели заслуживают признательности за то, что сберегли для нас жемчужины народного творчества. Жемчужины-сказки, которые сочинялись усталыми отцами под полуденным палящим солнцем на ржаво-багряной земле Джорджии, чтобы потом, когда зайдет назойливое светило и станет «как в животе темно», шепотом поведать их своим детям. А те пронесут их сквозь жизнь, обогатят своим опытом и расскажут своим детям. И, кто знает, быть может, один из них вспомнит эти сказки в предсмертной агонии, свисая, подхваченный веревками, с дерева, в то время, как там, внизу, улюлюкающая толпа озверелых расистов будет раздувать под ним костер.

И это будет происходить на протяжении почти двухсот лет после того, как «Декларация независимости» провозгласит, что «все люди созданы равными».

«Я мечтаю о том, что в один прекрасный день наша страна возвысится, чтобы жить в соответствии с принципами нашего кредо: „Все люди сотворены равными“», — сказал выдающийся борец за гражданские права негров Мартин Лютер Кинг 28 августа 1963 года на митинге в Вашингтоне, где перед мемориалом Линкольна собрались 200 тысяч американцев, чтобы выразить свой протест против угнетенного положения афро-американцев США.

«Я мечтаю о том, — продолжал Кинг, — что в один прекрасный день мои четверо маленьких детей будут жить в стране, где о них будут судить не по цвету кожи, а по цельности их натуры. Есть у меня мечта… И если Америке суждено быть великой страной, эта мечта должна стать явью».

Увы, пока это лишь мечта. Пророка мечты Мартина Лютера Кинга расисты убили, но она продолжает жить в душах людей и в песнях, стихах, историях и сказках талантливого негритянского народа, с которыми вы познакомитесь в этом разделе.

«В американском народе есть революционная традиция, которую восприняли лучшие представители американского пролетариата… Эта традиция — война за освобождение против англичан в XVIII веке, затем гражданская война в XIX веке», — писал В.И.Ленин.[8]

Еще в далекие времена рабства жил один человек, которого прозвали Дылда Шестнадцатый. Шестнадцатый — потому что он носил такие большущие башмаки № 16. Он был жуть до чего высокий и ужас какой сильный, а потому его белый хозяин взваливал на него самую тяжелую работу.

Однажды хозяин говорит ему:

— Шестнадцатый, мне нужен торф. Пойди на болото, нарежь его и принеси сюда.

— Пойдем-сделаем, масса, — отвечает Дылда Шестнадцатый.

Идет на болото, нарезает торф кусок за куском по 12x12 футов, приносит к дому и складывает штабелями. Во! А другому поднять бы и одного куска ни за что. Другой раз белый хозяин говорит Шестнадцатому:

— А ну-ка, притащи мне упряжку мулов. Надо осмотреть их хорошенько.

Отправился Шестнадцатый на пастбище, схватил обоих мулов за уздечку и хотел уж отвести к дому, да мулы заартачились. Головой мотают, копытами бьют, в разные стороны дергают — все уздечки порвали, негодные. Что делать? Подхватил Шестнадцатый одного мула под одну руку, другого под другую и принес их в дом к хозяину.

— Ну, — говорит белый хозяин, — вижу я, коли ты с упрямыми мулами так управился, значит все тебе нипочем. Ты самого сатану, стало быть, изловить сможешь.

— Пойдем-сделаем, масса, — говорит Дылда Шестнадцатый. — Только вот дайте мне девятифунтовый молот, кирку да лопату.

Дал белый хозяин Шестнадцатому все, что тот попросил, чего же не дать. И велел притащить самого сатану.

Дылда Шестнадцатый вышел из дома в сад и начал рыть землю. Рыл, рыл, почти что месяц рыл, пока не докопался, куда надо было. И, прихватив девятифунтовый молот, отправился к дому сатаны и постучал в дверь. К двери подошел сам сатана.

— Кто там? — спрашивает.

— Дылда Шестнадцатый.

— Чего тебе?

— Хочу тебе кой-что сказать.

Ну, сатана приоткрыл дверь, высунул голову, тут Шестнадцатый бац! его молотом по башке, потом подхватил и отнес белому хозяину.

Белый хозяин увидел мертвого сатану, да как закричит:

— А ну, прочь отсюда с этой пакостью! Вот не думал, что ты и в самом деле сатану мне притащишь.

Шестнадцатый отнес сатану в сад и бросил назад в яму.

Но вот прошло какое-то время и Шестнадцатый сам тоже помер и отправился прямиком на небо. Только святой Петр его не пустил в рай — слишком он был могуч. Опасно. Мог выйти из повиновения, и никто уж не осадил бы его. Все равно, надо же было ему хоть куда-нибудь пристроиться, и отправился Шестнадцатый в ад.

Приблизился к вратам ада, зашел в сад, а там дети сатаны играли. Увидели они Дылду Шестнадцатого и скорей к дому:

— Мама! Мама! — кричат. — Там пришел дядя, который нашего папку убил.

Что ж, она пригласила Шестнадцатого в дом и притворила за ним дверь и предложила сесть. Потом вынула из очага кусок горящего угля и сказала:

— Сюда больше не приходи! На, возьми этот огонь и отправляйся. Сам устроишь ад по-своему.

Вот как все было. А потому, если вам случится увидеть в лесу блуждающий огонь, так и знайте, это Шестнадцатый ищет подходящее местечко для своего ада.

Жил некогда один старый негр — звали его Джон, и был он шутник превеликий, каких только шуток он не откалывал, и все ему с рук сходило.

Ну, в конце концов пришел, понятно, и его час: утонул он во время страшного наводнения в Джонстауне, штат Пенсильвания. Весь город погиб, ну и он вместе с ним.

Попал, значит, Джон на небо и язык свой острый, натурально, с собой прихватил. Садится там на скамейку, собирается арфу свою райскую настраивать. Вдруг видит — идут два ангела, как раз мимо его скамейки. Джон арфу свою бросил, вскочил, кинулся к ним и орет: «Эй, ребята, постойте, хотите про наводнение послушать? На земле наводнение приключилось, я сам оттуда только что, жуткое было дело, ей-богу, сначала все дождь и дождь, а потом каа-аак накатит, — чистый потоп!» Ангелы только вздрогнули, хитоны свои подобрали и давай улепетывать со всей доступной им скоростью.

Джон тогда другого ангела увидел, только в нему приступил и рот свой открыл — тот немедленно крылья расправил, взмахнул, в воздух поднялся и был таков. Сделал Джон еще несколько попыток — все неудачные — и совсем приуныл. В конце концов встречается ему старина святой Петр — Джон сразу ему претензию:

— Я думал, вы правду говорили и все у вас тут милые да разлюбезные, а я вот только что с одним повстречался — с виду симпатичный такой да приветливый, на меня даже чем-то похож, и вот только начал я ему рассказывать про тот потоп, что в Джонстауне-то случился, а он вместо того чтобы меня выслушать, а потом по-дружески побеседовать, вытаращился на меня да как заорет: «Чушь, — кричит, — собачья! Какой там потоп, ты потопа-то и в жизни не видывал!» Плюнул, спиной повернулся и ходу от меня, а я стою как дурак, не знаю, что и подумать.

Святой Петр спрашивает тогда Джона:

— Скажи, старый был тот человек и в руках посох такой изогнутый?

Джон говорит — да.

— И усищи вот такие, — продолжает Петр и руками показывает до пояса.

— Такие, точно, — говорит Джон.

— Ну, тогда ясное дело, — говорит Петр, — это тебе старина Ной попался, с ним вообще-то почти на любую тему беседовать можно, но вот о потопе лучше не заговаривать.

Давным-давно жил в Африке великий колдун. Он был не только колдуном, но и верным другом всех зверей и в особенности крокодилов. А потому, стоило ему захотеть, и он мог обернуться в любого из них. Крокодилов он даже называл своими братьями.

Однажды его, как бессловесного зверя, схватили торговцы рабами и привезли в Америку. Его продали в рабство хозяину плантации в Каролине. Но он не был рожден рабом и долго там не задержался. Из Каролины он попал в Джорджию, а оттуда во Флориду. Там он вершил великие свои колдовские дела, помогая всем, кто нуждался в его помощи. Люди прозвали его Дядюшка Понедельник, потому что он все дни недели оставался свеж и бодр, словно в первый день после воскресного отдыха.

Случилось это в ту пору, когда индейское племя семинолов сражалось за землю, с которой их хотели прогнать пришлые белые люди. Это была земля индейцев, они родились на ней и жили из поколения в поколение, так зачем же им было уходить с нее?

Дядюшка Понедельник был в дружбе с индейцами, он колдовал для них и принимал участие в их сражениях. Он не знал страха и был мудрым воином, но, хотя он был с ними в каждой битве, семинолы терпели поражение за поражением. У белых было слишком много хорошо обученных солдат и без числа огнестрельного оружия, так что индейцы и их черный собрат вынуждены были отступать, пока не дошли до озера Мэйтленд. Там они дали последнее сражение и проиграли.

Дядюшка Понедельник был не только бесстрашен, но и мудр. Возможно, поэтому он так хорошо колдовал. Он посоветовал индейцам пока приостановить борьбу, все равно они не могли победить.

А что думает делать он сам? — спросили индейцы.

Только не быть рабом! Если надо, он уйдет далеко или останется здесь среди друзей, которые не причинят ему зла.

Он хотел бы жить там, где есть мир между людьми, будь они черные, красные или белые.

Таков был ответ великого колдуна, негра по имени Дядюшка Понедельник. Индейцы все поняли и долго хранили молчание.

Но вот настал день, когда Дядюшка Понедельник сказал, что должен проститься со своими друзьями. Индейцы решили устроить в его честь большой праздник.

Спустилась ночь, все индейцы племени сошлись, чтобы проводить Дядюшку Понедельник, они били в барабаны и пели свои индейские песни. По индейским обычаям они танцевали танец войны. И лучше всех танцевал среди них черный африканский колдун. Он извивался и изгибался, ложился и вскакивал. И пел при этом, издавая призывные крики и воинственные кличи. Эти песни и крики громким эхом отдавались в глубинах озера и в далеких лесах.

И вдруг при свете костра индейцы увидели невиданное чудо. На их глазах африканец стал менять свой облик. Продолжая дикий танец, он стал светлеть кожей, превратился постепенно в смугло-коричневого. Лицо у него странно вытянулось, заострилось. Рот растянулся, губы распухли и отвисли, вылезли длинные острые зубы. Руки и ноги укоротились и потолстели, на них выросли длинные когти.

Но он продолжал свой танец, и тело его все вытягивалось и росло на глазах, спина покрылась толстой чешуей и где надо вырос длинный толстый хвост, как у крокодила.

Черный колдун превратился в крокодила! Самого большого крокодила, какого видели люди.

Крокодил все кружился и извивался в танце, подпрыгивая на коротких толстых ногах и шлепаясь на землю с таким шумом, словно гремел гром, от чего дрожали листья на деревьях и даже тяжелые ветки.

А потом индейцы увидели новое чудо, еще более странное и небывалое. Они перестали петь и плясать и уставились на воды озера. Сначала из воды донесся ответный рев, вспенивший поверхность озера. Потом из глубин выплыли, выстроившись в два ряда, оглушающие громким воем и ревом зубастые крокодилы. И черный колдун, обернувшийся гигантским крокодилом, медленно проплыл между своими собратьями и ушел в глубину. И все крокодилы за ним следом.

На воде и в лесу настала тишина. Индейцы тоже молчали, словно оцепенели. Они горевали, что потеряли верного друга и бесстрашного воина.

Но черный брат не покинул их. Он остался в водах Флоридского озера. Иногда он оборачивается снова человеком и появляется среди индейцев, чтобы поколдовать в помощь своим друзьям и в наказание врагам.

Когда он вылезает из озера, крокодилы подымают громкий рев, они зовут назад своего вожака.

Эту негритянскую сказку особенно любят рассказывать в южном штате Теннесси.

Когда бог сделал мужчину и женщину, он поселил их вместе в одном доме. Мужчина и женщина силой были равны, и, если затевали борьбу, она всегда оканчивалась ничьей. Однажды мужчина решил: «Надо пойти поговорить с богом. Устал я бороться с женщиной, которую никак не могу одолеть». И он отправился на небо и предстал перед богом.

— Господи, — сказал мужчина, — никто не поможет мужчине, кроме тебя. Ты умеешь зажигать на небе звезды, так окажи мне милость. Прошу тебя, господи, дай мне еще силы, чтобы я мог одолеть женщину. Не будешь же ты каждый раз спускаться с неба на землю, чтобы устанавливать между нами мир. Прибавь мне силы, и я сам наведу порядок. Хоть совсем немножко!

— Хорошо, — сказал бог, — отныне ты будешь сильнее женщины.

И мужчина побежал с неба прямо домой. Едва добежал он до дома, как закричал:

— Женщина, теперь я твой хозяин! Бог прибавил мне силы, и теперь ты должна меня слушаться!

Женщина начала с ним бороться, но он одолел ее. Она начала борьбу снова, и опять он одолел ее. И в третий раз он одолел ее.

Мужчина очень возгордился:

— Веди себя хорошо, не то я задам тебе!

Женщина не на шутку рассердилась.

— Это мы еще посмотрим! — сказала она.

И на другой день сама пошла к богу.

— Господи, прошу тебя, прибавь мне силы хоть чуточку.

— Ты получила всю силу сполна, — сказал бог. — А мужчине я уже дал добавку.

— Как же так? Ведь теперь он легко может меня одолеть, а раньше не мог. Прошу тебя, господи, дай мне столько же, сколько ему, или отними у него лишнюю.

— Что я дал, то назад не беру. Придется тебе с этим примириться.

И женщина пошла домой очень сердитая. По дороге она встретила дьявола и рассказала ему, какая у нее стряслась беда.

— Послушайся меня, и все обернется к лучшему, — сказал дьявол. — Разгладь морщины, не хмурься, а лучше поворачивайся кругом и возвращайся к богу. Попроси у него ключи, что висят на гвозде возле двери. Потом приходи с ними ко мне, и я научу тебя, что делать.

И женщина вернулась снова на небо.

— Женщина, — сказал бог, уже начиная сердиться, — что тебе еще надо?

— О господи! Властитель радуги, и небес, и всех звезд небесных!

— Я спрашиваю тебя, женщина, что тебе надо?

— Дай мне ключи вон с того гвоздя!

— Бери и больше не беспокой меня!

Женщина взяла ключи и бросилась бегом к дьяволу.

— Так, значит, ты получила три заветных ключа! — сказал дьявол.

— Да, вот они, — сказала женщина.

— Эти три ключа, — сказал дьявол, — если ты будешь правильно ими пользоваться, принесут тебе больше власти и силы, чем у мужчины есть и будет. Первым ключом ты запри дверь кухни. Мужчины первым делом думают о еде. Второй ключ для спальни. Запри ее. Мужчина всегда недоволен, если его не впускают в спальню. И третий, последний ключ для комнаты, где ты качаешь колыбель вашего младенца. Запри и ее. Мужчины привязаны к своим детям, они любят наблюдать, как растет их потомство. Бери свои ключи и иди теперь домой.

И дьявол добавил еще:

— Помни, не отпирай дверей, пока мужчина не научится пользоваться своей силой по твоему указанию и тебе на радость.

Женщина побежала домой и сделала все. как было сказано. Вернувшись домой, мужчина застал ее на пороге. Раскачиваясь, она пела:

Когда мужчина обнаружил, что три двери, которые всегда были распахнуты настежь, теперь оказались вдруг заперты, он вскипел от злобы, словно вода в лужах на солнцепеке.

Сперва он попробовал выбить их, понадеясь на свою силу. Ему это не удалось, и он закричал:

— Кто запер эти двери, женщина? Откуда взялись ключи?

— Мне дал их господь бог.

— О-о, я этого так не оставлю! — завопил он и бросился бегом к богу.

— Женщина заперла от меня еду, и моего ребенка, и постель. Она сказала, что это ты дал ей ключи.

— Да, я. Она у меня попросила их, а дьявол научил ее, как ими пользоваться.

— Господи! Дай и мне ключи, чтобы я мог отпереть эти двери.

— Этого я не могу сделать, — сказал бог мужчине. — Что я дал, то дал. Я дал женщине ключи, и пусть ключи будут у женщины. Ты должен пойти и попросить женщину, чтобы она отперла тебе дверь сама.

Мужчина вернулся домой, но заставить женщину отпереть двери не мог, сколько ни старался. Тогда он попросил ее, он долго упрашивал ее и делал все, что ей было угодно, и, наконец, она отперла двери.

Но мужчине этого показалось мало. Он сказал женщине:

— Давай поделимся. Ты отдашь мне половину ключей, а я половину моей силы.

— Что ж, мне надо подумать, — сказала женщина.

Она села и стала думать. В это время в окно к ней заглянул дьявол.

— Не соглашайся, женщина! — шепнул он. — Пусть у него остается сила, а у тебя — ключи. Запомни раз и навсегда: когда налетают осенние мухи, корове не обойтись без хвоста.

И сделка не состоялась.

С тех пор мужчине приходится сдерживать свою силу, если он хочет ужиться с женщиной.

Вот почему мужчина уступает, а женщина стоит на своем.

Жила однажды на свете очень миловидная молоденькая негритянская девушка. Глаза ее всегда смеялись, а ноги танцевали. Все молодые люди были от нее без ума, о чем каждый говорил ей. Ее всегда сопровождала целая свита, куда бы она ни шла. Юноши готовы были даже бросить работу, только бы полюбоваться на нее. А она все не могла решить, за кого же из них выйти ей замуж. Она была чуточку спесива. И все приглядывалась к ним и разбирала по косточкам.

Не стоит ее бранить за это, ведь молодых людей было так много, а выбор сделать так трудно!

И все-таки четырех из них она предпочитала другим. Но кто будет единственный избранник, этого она никак не могла решить.

«А может, мне выйти замуж за того, кто работает быстрее всех?» — наконец подумала она и поделилась этим решением с молодыми людьми.

Что ж, все четверо были крепкие, сильные юноши и работы не боялись. И у каждого было в запасе много нежных слов для хорошенькой негритянки.

Однажды поутру она шла к источнику за водой, держа деревянную бадью в руках.

К ней подошел один из молодых людей, ухаживавших за ней, старший из четырех. Он был плотником.

Он хорошо знал характер девушки и что у нее на уме. И в шутку сказал:

— Я мастер, который ищет работу. Скажи мне, милая, куда ты идешь?

— Я иду за водой! — был ответ.

— И я с тобой! Давай я помогу тебе нести бадью.

Он взял из ее рук бадью, они дошли до источника, и он набрал из него полную бадью воды. А потом пошли назад. И могу уверить вас, рот влюбленного юноши не был на замке. Он сказал девушке много ласковых слов и попросил выйти за него замуж.

Пока он объяснялся ей в любви, вдруг — крак! — дно деревянной бадьи, полной воды, затрещало и готово было вот-вот выпасть.

Юноша не сплоховал. Как вы думаете, что сделал этот находчивый плотник? Не успела девушка и глазом моргнуть, а в руках у него уже была подходящая доска. Не успела она рта раскрыть, а уж он вырезал из этой доски подходящее для бадьи дно. Не успела она вздохнуть, а уж он вставил дно в бадью, да так крепко, как кора сидит на дереве.

Словом, так быстро, что из бадьи не убежало ни капли воды.

— Можно считать, что я мастер без дела, но вот какой я на деле плотник! — сказал он девушке. — Выйдешь за меня замуж, радость моя?

— Ты лучший плотник во всем штате! Но я еще должна подумать. Подожди немного, тогда я отвечу.

Времена менялись, а девушка нет. Пришла зима, стояли сильные холода. Как-то раз у девушки в гостях сидел второй из молодых людей, которые ухаживали за ней. Он был дровосеком.

Он хорошо знал характер девушки и что у нее на уме. И в шутку сказал:

— Я лесоруб, который сидит без дела!

Он добавил еще нежных и теплых слов, и все-таки их тепла не хватило, чтобы согреть комнату.

— Тогда раздобудь для печи дров! — сказала девушка. — В доме нет ни щепки.

— С радостью! Я сделаю все, чтобы тебе стало тепло и уютно, единственная моя! — ласково сказал юноша.

Он взял топор и вышел. Возле дома росло могучее дерево, почти что десяти футов в обхвате. Юноша проверил, достаточно ли остер топор.

В это время вдруг разразилась гроза — только зимой в штате Миссисипи и вообще на Юге бывают такие странные грозы, когда гремит гром, сверкают молнии, а дождя нет.

Когда юноша в первый раз взмахнул топором, вверху сверкнула молния. Слепящий шар ее устремился с неба на дерево, которое он собирался рубить.

Топор взлетел вверх, потом упал вниз. Вверх-вниз, вверх-вниз, в тысячу раз быстрее молнии. Раз! Раз! Ух! Ух! Дерево упало.

Гик! Гик! Гик! Во все стороны полетели щепки.

И что бы вы думали, не успела молния ударить в дерево, а молодой дровосек уже с целой вязанкой дров вбежал в дом.

— Вот, моя единственная, я принес много дров, теперь нам будет тепло и я могу сказать тебе, как я тебя люблю, а потому прошу, выходи за меня замуж! Быть может, я и впрямь лесоруб, который сидит без дела, зато я лучший дровосек на весь штат Миссисипи.

— Не спорю, ты дровосек прекрасный, но о женитьбе еще надо подумать. Подожди немного, тогда я отвечу.

Однако время не ждет, даже хорошеньких девушек. В Миссисипи пришла весна. Все зазеленело и расцвело. В одно прекрасное утро девушка и третий ее ухажер гуляли в лесу. Этот молодой человек был кузнецом.

Сияло солнце, пели птицы, день был чудесный. Самый что ни на есть подходящий день, чтобы сделать девушке предложение. Молодой кузнец так и сделал, последовав примеру предыдущих молодых людей, и попросил девушку выйти за него замуж.

Что и говорить, ни одной красотке во всем Миссисипи не делали, наверное, столько предложений.

Он хорошо знал характер девушки и что у нее на уме. Шутки ради он сказал:

— Я сапожник без сапог! Но выходи за меня замуж и увидишь, на что я гожусь.

Кролики и черепахи! Он же всегда носил при себе молоток, гвозди и подковы. Пока они беседовали, мимо пробежал олень.

— Милая, сейчас я покажу тебе, как сапожник без сапог может быть мастером-кузнецом.

Он догнал бегом оленя, достал молоток, гвозди и подкову… Раз, два, и готово! Олень был подкован на лету.

Закончив работу, юноша воскликнул:

— Видишь, любимая, какой я работник! Теперь ты решишься выйти за меня замуж немедля, как я не медлил, догоняя оленя?

— Кузнец ты прекрасный, лучше и не найти. Но о женитьбе еще надо подумать, — сказала девушка. — Здесь не надо спешить, как в погоне за мулом или за оленем. Подожди немного, тогда я отвечу.

Пробежало лето, настала осень. Однажды девушке повстречался четвертый из ее воздыхателей, брадобрей.

— Красавица моя! — воскликнул он. — Я безработный брадобрей! Но я тебя люблю и сделаю счастливой.

И он сказал ей все-все, что говорят влюбленные молодые люди в таких случаях.

Вдруг из кустов выскочил пушистый кролик с длинными ушами.

— Краса моя, — воскликнул юноша, — я покажу тебе, как бреет безработный брадобрей!

Он вытащил бритву, мыло и воду, которые всегда носил при себе, и, не успел кролик пересечь зеленую лужайку, мордочка у него уже была выбрита. И даже за ушами.

— Вот видишь! А теперь пойдешь за меня?

— Брадобрей ты прекрасный, а вот какой муж… Об этом еще надо подумать. Дай мне время, тогда я отвечу.

И милая девушка все думала и думала. Думала и думала…

Так долго думала, что у нас не хватило терпения дождаться, чтобы узнать, кто станет ее женихом. Мы можем только гадать. И вы тоже. А когда угадаете, скажите!

Вот как это было. Подзывает меня как-то раз белый хозяин и говорит: «Послушай, какая штука вышла. Приснилось мне прошлой ночью, что попал я на небо в негритянский рай и вижу: повсюду кучи мусора, какие-то старые развалюхи, изгороди покосившиеся, гнилые и поломанные, грязищи такой на улицах в жизни не видывал, — повсюду расхаживают толпы грязных, оборванных ниггеров!»

«Вот-вот, хозяин, — говорю я, — мы с вами, верно, поели чего нехорошего вчера на ночь, потому как мне точь-в-точь то же самое приснилось. И я, как и вы, на небо попал, только в другое место — в рай для белых людей. Гляжу и вижу: улицы серебром и золотом вымощены, а по ним прямо мед и млеко течет, ворота там все из жемчуга, весь этот белый рай я насквозь прошел — и ни единой души не встретил!»

Что бы ни случилось с белой хозяйкой, если дело доходило до суда, виновными оказывались все, кроме нее. Среди черных рабов такой анекдот ходил.

Однажды белая хозяйка ехала на тележке, запряженной мулом. Кто знает, чего уж там мул испугался, одним словом, рванулся и выбросил свою хозяйку из тележки. Нет, конечно же, она осталась жива, так, пара ссадин, да сидеть недельку на твердом не могла.

Пригнали, значит, мула с тележкой в город к судье. Мула признали виновным в попытке к бегству с тележкой. Тележку же не только виновной в попытке к бегству с мулом, но и в том, что она выбросила белую хозяйку.

Мула повесили, тележку отправили на пожизненную каторгу в тюрьму, а сбрую в назидание другим мулам прибили к воротам суда.

Впрочем, это шутка. На самом деле мулов ценили намного дороже, чем черных. Рассказывали, что в штате Миссисипи есть городишко Хейзелхорст, что на берегу Мексиканского залива. Среди черных, живущих там, была семейка — отец да два сына. Трудно было даже сказать, от кого из них больше доставалось белым. Но поймать их за проделками никак не могли. Злой Вилли, белый охотник, тот аж прямо трясся от злобы при упоминании их имен. И надо же так, чтоб именно ему старый негр и один из его сыновей попались ночью на пути. «Стой!» — крикнул он. Да не тут-то было. Кинулись негры наутек, отец верхом на муле, а сын бегом. Тремя выстрелами Вилли убил отца и сына, мула ранил. Конечно же, состоялся суд. Приговор? Пять долларов штрафа за мула и по пятаку за каждого негра.

Чтобы вылавливать беглых черных, плантаторы нанимали белых патрульных. Людишки это были никчемные, ни к какой работе не пригодные да к тому же еще и злющие. Ненавидели их черные, да что поделаешь — в их руках была сила. Значит, и правда была. А уж если кто из черных мог — потихоньку конечно, — ох и издевались над ними. Особенно, говорят, доставалось патрульным от Ромми Хауарда. Кличка у него была «Быстроногий». Удирал он тайком ночью к девушке своей, она на соседней плантации жила. Пойдут патрульные искать его. С собаками, все как полагается. Только услышит Ромми лай псов — и тягу. Причем не домой, а так, чтобы патрульных помучить. Набегается так, что собаки патрульных уже без сил, а потом прибегает к себе и ложится — вроде и не убегал.

А однажды по дороге забежал на кладбище и под могильную плиту забрался. Собаки носятся вокруг, брешут. Подоспели белые. Поглядели — вокруг никого. «Псы дурные, — говорят. — Видать, за привидением помчались».

Но как-то все же попался он им. Ну и обрадовались патрульные! «Будет у нас сейчас свеженькое мясо», — сказал один, окуная плетку в бочку с водой. Раздели они Ромми донага, да не тут-то было. Как рванул от них Быстроногий — только пятки засверкали, и прямым ходом в дом к хозяйке. Патрульный Дурило Джон пару раз достал было его совсем, да уцепиться не за что было. Ромми-то голышом драпал. Так и предстал он перед миссис Бекки Сандерс, хозяйкой своей. Ох и переполох же был! А он как ни в чем не бывало объясняет ей, что не может позволить этим двум белым безграмотным разгильдяям пороть себя. Вот если хозяйке угодно его выпороть, пожалуйста.

Стыдно было подоспевшим патрульным, что с каким-то «паршивым черномазым» им никак не справиться. «Вот что, миссис, — сказал наконец Джон по кличке Дурило, — побежим сейчас мы с ним до того сарая, что на конце плантации стоит. Если я его обгоню — забью до смерти, а если нет, то бить его будете только вы, хозяйка». Когда Ромми уже уселся на крышу того сарая, Дурилы Джона еще даже видно не было.

Бывали же на плантациях добрые хозяева!..

Дед мой, Эд Беннет, жил неподалеку от реки Огайо. Особая это была река в ту пору: по одну ее сторону лежали штаты Юга, где рабовладение защищалось законом, а по другую сторону этой могучей реки были свободные штаты — Север.

Дед был мулат, то есть наполовину белый, а уж по сравнению с остальными рабами просто светлокожий. К тому же еще он и грамоту немного освоил. Во всяком случае, настолько, чтобы толково подделать документ, в котором говорилось, что он не раб, а свободный негр. И печать на документе он тоже соорудил. И подпись. Ловкий он был, чертяга. Все это ему надо было потому, что он решил бежать. Чувствовал он — не убежит, все одно помрет в неволе.

На коне, хозяйском, конечно, добрался он до Колбауэра. Там продал его: чтоб добираться дальше, нужны были деньги. Остальной путь до Огайо он проделал пешком. Днем прятался, а ночью шел, поглядывая на Северную звезду.

Как-то раз остановился он в кукурузном поле початок погрызть. В пути нечасто удавалось поесть. В ночной тишине до него отчетливо донесся собачий лай. «Вот и все, — подумал он, — погоня!», но все же бросился бежать. Да уйти-то было невозможно. Собака отыскала его, хоть он и забрался от нее на огромное дерево. Что ж тут удивительного, ведь этих псов специально учили гоняться за беглыми рабами. А патрульный, что вел собаку, за каждого пойманного негра получал немало денег.

«Спускайся, а не то я из тебя решето сделаю!» — крикнул ему подбежавший на помощь псу белый и вскинул ружье.

«Эй, эй, масса, я уже спускаюсь, спускаюсь уже!» — сразу же запричитал Эд. Белых лучше всего дурить своей покладистостью. Делай вид, что ты дурачок, и все будет в порядке. «И не вздумай мне бежать, не то я нафарширую тебя свинцом», — предупредил патрульный.

«Ладно уж», — проворчал Эд, поудобней пристроив под рубахой припасенный для такого случая древний пистолетишко. Шли они довольно долго: впереди Эд, позади белый, а за ним пес, пока не дошли до какой-то речушки. Поставил белый ружье, склонился к воде и стал пить. Да не тут-то было. Раздался выстрел — Эд убил своего врага наповал. Другого выбора не было — Север или смерть. Вторым выстрелом он едва успел уложить пса, кинувшегося на него.

На следующий день уже у самой Огайо он повстречал человека с того берега. «Забирайся — перевезу», — сказал тот, указывая на плот.

На том берегу новый знакомый Эда провел его в сторожку на опушке леса. Такие сторожки и дома, в которых жили честные белые, были разбросаны вдоль Огайо и к Северу. Их называли станциями «подпольной дороги свободы». Владельцы этих станций, рискуя своей жизнью, давали кров и пищу беглым рабам и переправляли дальше на другую станцию на Север, потому что задерживаться у Огайо беглецам было опасно.

На станции Эд встретился с десятком белых борцов против рабства. Они себя называли аболиционистами. Когда он рассказал свою историю, белые пожали ему руку. Патрульного никому не было жаль: скольких из-за него линчевали, скольких сожгли на кострах! А сколько погибло под плетью!

А потом Эда переправили дальше на Север. Так он стал свободным.

Однако и на Севере несладко жилось черным, особенно если это недалеко от «диксилэнда» (земли Дикси), как в ту пору называли рабовладельческие штаты. Впрочем, и после гражданской войны черным жилось не легче — немало там было городов, куда черным лучше бы не казать носа, даже и после победы Севера.

Морауз, что в штате Миссури, славился своими огромными лесопилками, тянувшимися вдоль речушки Литтл. А еще славился он шайками белых хулиганов, парней лет по 18–20. Появится в городишке черный, его ловят и начинают издеваться, вымажут дегтем, гонят с улюлюканьем через весь город, пока бедняга не свалится без сил.

Как-то двое цветных парней, не ведая о том, что их ждет, забрели в эти края. Поймали их, заставили минут тридцать без перерыва плясать, а потом погнали через город. Да чтоб быстрей бежали, подгоняли камнями. Потом один из белых, что был в этой компании, говорил, что лучше плясунов, чем эти двое, он в жизни не видел.

Прошло с полгода. И что бы вы подумали? Эти двое опять появляются в городе. И опять заставили их плясать.

А они, ничуть не колеблясь, даже с какой-то радостью поставили свои чемоданчики в сторонке и говорят «о'кэй». Окружила их шайка, кто камни держит наготове, а кто хлопает в ладоши вместо музыки. Здорово плясали ребята! А потом один из них остановился и спросил белых парней: «Послушайте, а вы новый танец „Достань пушку“ знаете?»

«Нет», — ответили им.

Тогда черный парень и говорит: «Разрешите нам надеть легкие туфли, мы вам покажем».

«Ну что ж, надевайте. Ради хорошего дела не жалко».

Подошли черные ребята к своим чемоданчикам, открыли и стали рыться в них словно чего ищут там. А когда они выпрямились, белые бандиты так и сели: у тех в руках было по пистолету.

«А теперь потанцуйте вы нам», — сказали они. Но никто из белых плясать не умел. Тогда черные заставили их просто прыгать, приговаривая при этом: «Повыше, пожалуйста, побыстрей» — и так минут сорок, пока наконец тех уже ноги перестали держать. А потом взяли свои чемоданчики и ушли со словами: «Ну что ж, ребята, для первого раза вы недурно плясали».

С тех пор, говорят, в этом городишке к черным больше не приставали.

Это не сказка, а быль, хотя имя бесстрашной Гарриет стало давно легендарным, а ее образ самым дорогим и для черных и для белых — не расистов. Спустя двадцать лет после восстания Ната Тернера Юг заговорил о новом освободителе по кличке Моисей. Только близким, да тем, кто был связан с «подпольной дорогой свободы», было известно, что за этим именем скрывается негритянка Гарриет Табмен, бесстрашная Гарриет. Она была разведчицей во время Гражданской войны и медсестрой в войсках северян. А до войны она лично вывела из рабства по дороге Свободы триста рабов!

Немало дней проводила обычно Гарриет по соседству с плантацией, на которой работали те, кого она должна была провести в Канаду. Даже в северных штатах в ту пору оставаться им было небезопасно — действовал закон о беглых рабах, на основании которого бывшие владельцы могли насильно вернуть свое «имущество» на плантацию.

«Одну шестую всего населения США составляют невольники, которых считают только имуществом, а не людьми, — заявил в 1860 году А. Линкольн. — По самой скромной оценке, эти невольники стоят два миллиарда долларов».

О своем появлении Гарриет обычно давала знать криком козодоя или совы, а чаще напевала запрещенный хозяевами спиричуэлс: «Сойди, Моисей! В Египет сойди!» Рабы знали о том, что, по преданию, пророк Моисей вывел свой народ из египетского рабства. Песня эта стала надеждой на спасение, ключом к свободе.

Однажды в побег отправилось одиннадцать человек. Это значило для плантатора потерю одиннадцати тысяч долларов, а стало быть, будет жестокая погоня.

Дорога была невероятно трудной. Скудные запасы еды кончились. Приходилось питаться листьями травы.

Рабы уже просили Гарриет отпустить их обратно:

— Лучше умереть рабом, чем сдохнуть в лесу.

Гарриет понимала: вернись хоть один из них, надсмотрщики пытками или уговорами сумеют вырвать признание. А это значило, что они узнают и дорогу, и места для остановок, и проводника.

— Или с нами, или пристрелю! — крикнула Гарриет. — У нас выбор один — свобода или смерть!

На «станции», куда они все же добрались, им не только дали приют, но даже снабдили обувью и одеждой.

А потом Гарриет должна была еще провести их в Канаду. Не все на Севере были на стороне аболиционистов. Ведь не случайно конгресс США в свое время отверг первоначальный вариант Декларации независимости, составленный американским просветителем и видным политическим деятелем Томасом Джефферсоном, в котором он страстно обличал рабство. А поэт и публицист Уильям Гаррисон попал в городскую тюрьму за «проповедь весьма опасного учения о том, что люди созданы равными».

Известно, что Гарриет была связана с мужественным борцом против рабства Джоном Брауном. В 1856 году он вместе со своими сыновьями и друзьями вел настоящую партизанскую войну с рабовладельцами. От Гарриет он узнавал безопасные, надежные места в лесу, сведения о наиболее жестоких плантаторах.

2 декабря 1859 года в Чарлстоне был повешен Джон Браун. За голову Гарриет было обещано вознаграждение в шестьдесят тысяч долларов.

Но это было уже перед войной. В 1861 году началась Гражданская война Севера с Югом, в которой Гарриет Табмен приняла самое активное участие в армии северян.

Последние годы Гарриет были очень тяжелыми. Несмотря на свои заслуги, никакого вознаграждения она не получила, хотя неоднократно обращалась в различные комиссии конгресса США. Свой век она доживала в нужде, существуя буквально на подаяния. 12 июля 1914 года, год спустя после смерти Гарриет Табмен, жители города Оберна открыли мемориальную бронзовую доску, на которой есть такие слова:

«…Во время Гражданской войны негритянский народ прозвал ее Моисеем. Проявив редкое мужество, она вывела из рабства свыше трехсот негров и оказала неоценимые услуги как медицинская сестра и разведчица.

С незыблемой верой она мужественно встречала любые опасности и преодолевала все препятствия. Она обладала редким даром предвидения и умением правильно разбираться в обстановке, что позволило ей с полным основанием сказать: „На „подпольной дороге“ по моей вине не произошло ни одной аварии, и я не потеряла ни одного пассажира“»…

Издавна, еще у первых американских поселенцев-пионеров, было принято собираться в тавернах или барах, какие были почти при каждом магазине любого маленького городка. Там обсуждались последние новости, виды на урожай, совершались сделки, решались важные политические проблемы, даже проводились предвыборные кампании.

То были своего рода народные клубы. И уж без веселого рассказа, без шутки или байки не обходилось ни одной такой встречи. Они были лучшим доказательством в любом споре.

Потом эти шутки, остроумные рассказы и анекдоты начинали гулять по свету, передавались из уст в уста, а иногда попадали в прессу — анонимно, без автора, как достояние фантазии народной.

В таких веселых народных рассказах виден характер и обычаи не только рассказчика, но и его окружения. Недаром считают, что американский анекдот — прадедушка короткого американского рассказа, одного из популярнейших жанров американской литературы.

Президент Линкольн был мастер на такие рассказы еще задолго до того, как стал президентом. Он был чемпионом-рассказчиком. Любое дело — юридический казус, политический вопрос, проблема государственной важности — требовало обсуждения и доказательств. И в этом самым верным помощником ему была вовремя рассказанная история, которая била в самую точку.

Сам Линкольн не раз говорил, что научился этому у истинных янки, будь то коробейники или лавочники, законники или конгрессмены. В любой ситуации было полезно разбавить серьезную деловитость острым словцом, историей с перцем и солью. А то и просто развлечься или отвлечься, чем бы ты ни занимался: вел ли корабль в открытом море или сплавлял плот вниз по реке, валил лес или сидел за конторкой клерка, выступал в суде или в конгрессе, решал дела штата или судьбу страны во времена гражданской войны.

Главное, чтобы в твоем рассказе присутствовала правда, доля правды, намек на правду. Линкольн умел так ловко и удачно вспомнить какой-нибудь эпизод или занятную историю, что вошло в обычай сравнивать его с легендарным Дэви Крокетом, сказочным чудо-героем, метким стрелком и остроумным говоруном, который начал свой жизненный путь в глухих лесах охотником-пионером и дорос до конгрессмена.

Это он явился на предвыборную кампанию верхом на крокодиле, который… но, впрочем, о Дэви Крокете вы уже слышали.

Шутка, меткое словцо, «шпилька», острый каламбур — все это обоюдоострое оружие взято из арсенала народных шутников-философов. Самый знаменитый из них был янки Джо Миллер, получивший это имя в честь шута при дворе короля Англии. А в наш век «шуткой Миллера» называют старую остроту или анекдот «с бородой».

Линкольн любил этого фольклорного героя и особенно много шуток позаимствовал именно у него. Он даже завел записную книжку, которая так и называлась «Шутки Джо Миллера», хотя в этой «копилке» премудрости народной набралось отовсюду понемногу — из английских лиммериков и перевертышей, ирландских притч и небылиц, французских каламбуров, греческих реплик и прочего, не считая самого Джо Миллера.

Общим числом более тысячи.

Под № 997 была записана история про знаменитого органиста Эбби Воглера, который так достоверно воспроизводил раскаты грома небесного, что во всей округе тут же скисало молоко.

А вот рассказ про одного ирландца, которому пришлось переселиться на время в Шотландию. Когда его спросили: «Как вам там жилось?», он ответил:

«Ужасно! Я не жил, я мучился. И если б мне пришлось там прожить до сегодняшнего дня, я б, наверное, год назад уже умер».

Про лорда Рассела. Когда его возвели на эшафот, чтобы отрубить голову, он снял с себя часы и передал их епископу, заметив при этом:

«Возьмите их себе, они ведь показывают время, а я иду в вечность, они мне там не нужны».

Одного лорда, у которого было очень много долгов, спросили, спит ли он по ночам. На что он ответил:

«Я-то сплю спокойно, а вот каково моим кредиторам?»

Раненый офицер лежал на поле боя и громко стонал от боли. Лежавший рядом с ним другой раненый офицер не выдержал и вскипел:

«К чему столько шума? Можно подумать, вас тут одного убили!»

Вот такого примерно характера остроты были собраны в записной книжке Линкольна, которую он чуть что вынимал из своего саквояжа, чтобы зачитать из нее подходящие примеры. Одни жалили в больное место, точно речи могильщика из пьесы о Гамлете, принце датском, другие развлекали задорной шуткой.

Ирландца по имени Пэт собирались повесить. Он попросил:

«Только не набрасывайте веревку мне на шею, я ужасно боюсь щекотки. Лучше под мышки, а то, если на горло, я просто умру от смеха».

Или вот шутка под № 506. Лейтенанту Конноли из ирландцев, что сражались на стороне американцев во время Войны за независимость, удалось как-то захватить в плен сразу трех солдат из наемной армии британского короля. Командир спросил его, как же ему удалось проделать это одному.

«Очень просто, — ответил лейтенант Конноли, — я их окружил».

Есть серия рассказов про путешественников на востоке. Один моряк, приплывший в Египет, сказал крестьянину, работавшему в поле:

«Счастливые вы здесь люди. Повсюду у вас сады. В каждой деревне по минарету».

На что тот ответил:

«Господь всемогущ. Одной рукой дает, двумя отнимает».

А другой путешественник рассказывал, как они вдвоем со слугой заставили бежать полсотни арабов.

«Не может быть! Пятьдесят арабов?» — не поверили слушатели.

«А то и все шестьдесят. Да еще как они бежали! Мы от них, а они за нами».

Все эти байки в духе Джо Миллера были прекрасным подспорьем для Линкольна. Он их рассказывал со смаком, приправляя веселую шутку горечью сарказма.

Он любил рассказывать историю про длинноногого янки, который ухаживал за дочкой фермера. Отец не был благосклонен к молодому человеку и однажды застал целующуюся парочку. Он вскинул было ружье, да, к счастью, парень опередил его и выпрыгнул в окно.

А потом припустил прямиком через капустные грядки. На бегу он вспугнул зайца, и тот тоже бросился бежать. Но парень мигом его обогнал, подхватил и подбросил вверх.

«Прочь с дороги, улитка! — крикнул он зайцу. — Не мешайся под ногами у чемпиона по бегу!»

Бойкие ответы и остроумные истории народная молва часто приписывает Линкольну, даже когда не он был их автором. Но такова уж была его слава острослова.

Однажды он дал такой совет агенту по продаже книг, как отвечать покупателю:

«Если вы любите такого рода книги, то это как раз такого рода книги, какие вы любите».

Говорят, как-то он шел по пыльной дороге и его обогнала крытая повозка.

«Будь добр, — обратился он к вознице, — довези до города мой сюртук».

Тот охотно согласился, только удивился слегка:

«А как же ты получишь его назад?»

«Об этом не беспокойся, я просто останусь в нем».

А знаменитый ответ официанту? Все утверждают, что первым его произнес Линкольн:

«Если, по-вашему, это чай, то принесите, пожалуйста, кофе, а если это кофе, то принесите, пожалуйста, чай!»

Когда он впервые отведал мороженого, он сказал:

«Я не собираюсь говорить ничего дурного про ваше заведение, но, по-моему, этот пудинг забыли подогреть!»

Линкольн очень любил комические ситуации. Однажды в ходе предвыборной кампании он приехал в графство Камберленд. Противником Линкольна был некий доктор Гамбургер, который пробился к трибуне и начал уже свою крикливую болтовню, пересыпанную угрозами, когда к Линкольну подошел хромой человек невысокого роста и шепнул ему:

«Не обращайте внимания. Я его знаю. Мы с ним земляки. Я о нем позабочусь, сейчас увидите».

С этими словами он тоже поднялся на трибуну и что-то тихо сказал доктору Гамбургеру. Тот завопил:

«Это ложь!»

На что хромой человек с полной невозмутимостью заметил:

«Что ж, это я проглочу, и с легкостью. Я готов принять от вас что угодно, кроме ваших пилюль».

Тут уж доктор из себя вышел:

«Негодяй! Вам прекрасно известно, что я бросил врачебную практику!»

Тогда хромой упал на здоровое колено и, воздев к небу руки, воскликнул:

«Слава те, господи! Значит, у нас не будет больше больных!»

Как-то на утреннем заседании суда в бытность свою юристом Линкольн собрал вокруг себя группу коллег и что-то сказал им. Все так и прыснули со смеху. Судья Дэвис взорвался:

«Я не намерен больше терпеть ваше паясничанье, мистер Линкольн. Вы оскорбляете суд, и не в первый раз».

За нарушение порядка судья приговорил Линкольна к штрафу в размере 5 долларов.

Линкольн зажал рот рукой и постарался сделать серьезное лицо.

Позже судья подозвал к себе своего помощника и спросил, чем Линкольн так рассмешил своих коллег. Тот на ухо повторил шепотом слова Линкольна. Судья громко захихикал. Потом, приняв строгий вид, объявил:

«Штраф Линкольну отменяется».

Оказывается, Линкольн своим коллегам сказал вот что:

«Не пора ли пустить по кругу подписной лист, чтобы собрать судье Дэвису на новые панталоны?»

Разговаривал Линкольн по-разному. Иногда спокойно, размеренно, доверительно. А то совсем иначе. К примеру, ему захотелось избавиться от лысого собеседника. Он протянул ему флакон с какой-то жидкостью и сказал:

«Прекрасное средство для волос, вот, попробуйте! Говорят, даже на тыкве завьются кудри, если мазать этим средством. Приходите ко мне через десять месяцев! Расскажете, как подействовало».

В присутствии Линкольна раз загадали загадку:

«На изгороди сидели три голубя. Одного подстрелили, сколько осталось?»

Кто-то ответил:

«Само собой, два».

Линкольн возразил:

«Вовсе нет, ни одного. Другие два тут же улетели».

Когда Линкольну намекнули однажды, что он слишком подолгу консультируется с судьей Дэвисом, он признался:

«Да, было однажды, когда сессия суда затянулась на весь день, судья Дэвис повернулся ко мне и спросил: „А у вас тоже затекла спина?“»

Он восторгался строгой объективностью судьи, про которого сказал:

«Он готов повесить любого, кто высморкается на улице без платка, но отменит свой приговор, если не будет доказано в точности, какой рукой тот сморкался».

Вручая представителям графства Коула в подарок свою фотографию, Линкольн заметил:

«Портрет не очень удался, но и оригинал не лучше».

«Истина с его губ падала с легкостью дождевых капель», — говорили про него коллеги-юристы.

Однажды из окна своей юридической конторы они увидели на улице козу. Мальчишки натравливали ее на прохожих, и коза сшибала всех с ног. В это утро Линкольн, как всегда, шел в контору — руки за спиной, подбородок прижат к груди. Коза нацелилась на него рогами.

Вообще-то Линкольн был быстр и увертлив. Если бы хотел, он легко обошел бы козу. Но он словно застыл перед ней, схватил козу за длинные рога, уперся лбом в ее лоб и с расстановкой произнес: «Ка-кой-те-бе-смысл-ме-ня-бо-дать? Та-кой-же-как-мне-те-бя-пи-нать. Мир-до-ста-точ-но-ве-лик, что-бы-в-нем-хва-ти-ло-мес-та-нам-о-боим. Ко-ли-ты-бу-дешь-вес-ти-се-бя-как-на-до-и-я-бу-ду-вес-ти-се-бя-как-надо, нам-не-при-дет-ся-ссо-рить-ся-и-драть-ся, и-мы-бу-дем-жить-в-ми-ре-и-со-гла-сии-как-до-брые-со-се-ди».

Потом поднял козу за рога, перекинул через изгородь и пошел дальше.

Когда ему представили известную американскую писательницу Гарриет Бичер-Стоу, написавшую роман «Хижина дяди Тома», он воскликнул:

«Так это вы — та маленькая женщина, которая вызвала эту большую войну!»

Само собой, он имел в виду гражданскую войну между Севером и Югом, которая закончилась победой Севера и отменой в Америке рабовладения. Было это весной 1865 года.

А на пятый день после капитуляции армии южан президент Линкольн был убит пулей наемного убийцы, подосланного плантаторами Юга.

Кто мог в начале XVII века предугадать, что пуритане — люди, широко известные в Старом Свете за свой догматизм, превратятся к концу того же века в образцовых предпринимателей, в янки, способных буквально из ничего сколачивать значительные состояния? Тот самый англичанин, который еще вчера возводил очи к небесам в надежде увидеть там божественное знамение, сегодня устремил свой взор к потенциальным рынкам сбыта в стране и за морями всего того, что можно и даже нельзя было сбывать.

Произошло это не сразу, а в результате возведения жестких классовых барьеров. Первопоселенцы из Англии привезли с собой мечту о земле, поскольку именно она в Англии вела к верхним ступенькам социальной лестницы. Земли еще хватало в колониях и для того, чтобы быть владельцем трех-четырех сот акров, пока не было нужды изгонять ближнего. В отличие от Англии, где, по словам историков, король мог любого сделать лордом, а джентльменом сделать не мог, быть владельцем земель в Америке значило автоматически быть джентльменом, благородным. Однако такое положение вещей не могло долго длиться, и к концу XVII века иллюзии о том, что кто угодно может стать «благородным», рассеялись. К 1670 году для избирателей был, по существу, введен имущественный ценз. Разорение мелких землевладельцев еще более сузило круг избранных. К 1700 году власть и богатства колоний контролировались не более чем ста избранными семьями. Разорившиеся нанимались на работу к новым хозяевам или двигались дальше в глубь страны в надежде изыскать иные способы обогащения. Выживали наиболее предприимчивые, умевшие делать деньги из самых неожиданных вещей. Так, бизнесом было море, лед, гранит. Люди срывались с насиженных мест, пускали временные корни в спонтанно появляющихся поселениях, жили там, пока можно было снимать для себя выгоду, и затем двигались дальше. Двигались в одиночку, но чаще группами, оставляя позади свое прошлое, свои успехи и неудачи. Мобильность становилась американским образом жизни тех лет.

Вслед за мобильными шли временно оседающие, проникнутые духом бустеризма, духом толкачей. Это они между войной за независимость и гражданской войной изменят традиционный смысл слова «бизнесмен» — человек дела, придав ему новое значение — коммерсант. Их становлению активно способствовал быстрый процесс урбанизации страны. Дерзкие в своих начинаниях, не гнушающиеся ничем, они всеми правдами и неправдами «толкали» свой товар. Вчера еще никому не известные, нередко из очень нуждающихся, они становились весьма зажиточными, а порой и очень богатыми людьми, способствуя закреплению мифа об Америке как о стране неограниченных возможностей. Конечно же, таких «сотворивших — самих — себя», как их называют в США, были единицы. Они были примером для тысяч других безымянных толкачей, чьи деловые эскапады имели нередко весьма печальный конец. И тем не менее жажда преуспеть толкала людей на новые и новые авантюры. Они открывали таверны и гостиницы, издавали газеты и листки, подряжались на строительство домов. Они ходили от порога к порогу в городах и отдаленных поселениях, предлагая и полезный и никому не нужный товар. Они изощрялись в красноречии, убеждая покупателя в том, что без той или иной безделушки приезжий в эти края не может считаться настоящим американцем, настоящим жителем этого города или района. Их поддерживала становящаяся все более агрессивной реклама, в немалой степени отразившая в своей стилистике шумливость и любовь янки к хвастовству.

Легенды о медовых берегах и молочных реках достигали Европы, заставляя тысячи неудачников срываться с мест для того, чтобы устремляться в неизвестное. Заезжие дельцы продавали им за бесценок участки земли, которые, как выяснялось позже, были непригодны для обработки. Иммигрант становился жертвой, голодал, мучился, боролся, погибал, шел на любую работу за бесценок, дабы подсобрать немного денег на обратную дорогу, метался по стране, питаясь слухами о том, что кому-то где-то что-то удалось. Своим трудом они создавали богатства тех, на которых смотрели с вожделением и иронией. Так складывался характер янки.

После окончания гражданской войны (1861–1865), после поражения рабовладельческого Юга и отмены рабства в США началось бурное развитие капитализма. Завершалось интенсивное освоение огромных естественных богатств страны. Расширялось и сельское хозяйство — благодаря обилию свободных земель еще было сравнительно легко приобрести участок земли и стать фермером. Казалось, что будущее всем и каждому сулит неограниченные возможности. Так казалось.

Но к началу XX века иссякла романтика фронтира и угас блеск жизни «кавалеров» на плантациях. Свободных земель оставалось ничтожно мало, хлеборобы огораживались, скотоводы оседали на постоянных ранчо. Еще недавно лежавший в руинах Юг индустриализировался.

Наступала эра пара, угля, нефти, электричества и эксплуатации трудящихся на капиталистический манер. Если вначале скотоводы и фермеры встречали приход железных дорог как своего рода благословение, то не прошло и года, как они почувствовали железную руку владельцев дорог у себя на горле. Одно за другим возникают крупные монополистические объединения — железнодорожные империи, стальные и нефтяные тресты и корпорации. Наука и техника пришла в буржуазную систему сразу же как враг трудящихся. «Америка избирает капиталистическую систему, — заявляет видный американский писатель и историк Генри Адамс, — а это значит, что ею можно управлять только при помощи капитала и капиталистических методов». Впрочем, почти одновременно он пишет в своем романе «Демократия»: «Весь мой жизненный опыт никогда не сталкивал меня с обществом более коррумпированным, чем то, что мы имеем в Соединенных Штатах». Язвы капитализма были очевидны в США с самых первых дней его появления.

Урбанизация страны привела к падению прироста населения. Города становились прибежищем для угнетенных и обиженных, для морально и физически больных. Американская история становилась историей проигравших и обманутых.

Неудачи тысяч не охлаждали пыла одиночек — имущих трудно удивить гибелью безымянных толп. Удачи же единиц разжигали воображение большинства. Человек в нужде всегда предпочитает верить не в правила, а в исключения. Так с самого начала радужные грезы столкнулись с кошмаром.

Целые армии предприимчивых дельцов, торговцев, спекулянтов ринулись в поисках наживы по стране. Огромные состояния сколачивались и терялись в считанные дни. Казалось, Америка вступала в золотую пору легкого обогащения, «бешеных денег». С легкой руки выдающегося американского писателя Марка Твена этот период в истории США получил название «позолоченный век».

Социальные контрасты становились с каждым годом все резче и резче. Постепенно сопротивление американских трудящихся гнету капитала начинало усиливаться. Последняя треть XIX века стала свидетелем крупных классовых боев американского пролетариата и широких, следовавших одна за другой, волн фермерского движения.

«Два обстоятельства долго мешали неизбежным следствиям капиталистической системы в Америке проявиться во всем своем блеске, — писал Ф. Энгельс в 1886 году.[10] — Это была возможность легко и дешево приобретать в собственность землю и прилив иммиграции. Это позволяло в течение многих лет основной массе коренного населения… „отказываться“ от наемного труда и становиться фермерами, торговцами или работодателями, между тем как тяжелая работа за плату, положение пожизненного пролетария большей частью выпадало на долю иммигрантов».

Закрытие фронтира предвещало для Америки начало обнищания трудящихся, начало грозных битв между трудом и капиталом.

Что представляет собой американский фольклор тех лет?

Перемены, происходившие в стране, отразились и в фольклоре. Как и в прошлом, восхищение вызывали всевозможные проявления находчивости и предприимчивости. Стремление преуспеть, быть первым становилось частью национальной психологии. Этими качествами в фольклоре наделялись даже животные. Примером тому приводимые здесь сказки о собаках Бом-Кливер и Да Скорей. Это и повествования о старателях калифорнийской золотой лихорадки и те истории, которые они рассказывали, сидя вечером после трудного и, как правило, не оправдавшего себя дня, у костров.

В повседневную жизнь приходила техника, но человек не хотел признать себя побежденным, ибо это означало быть выброшенным за борт жизни, и человек вступал с ней в единоборство, как негр Джон Генри. Он побеждал ее, и в этом был пафос веры в человека. Но ясно было, что наступало время машин. Может, поэтому Джон Генри, победив ее, умирал. Машины были опасны для людей еще и потому, что они, выходя из строя, несли смерть. Так гибнет машинист Кейси Джонс вместе со своим паровозом. Но перед этим он успевает предупредить людей об опасности. Позднее встречаются также песни о Кейси Джонсе, и в некоторых из них образ его приобретает новую, отрицательную оценку — штрейкбрехера.

И еще одно было характерно для фольклора тех лет. Народ не хотел расставаться со своими любимыми героями. Поэтому рассказчики, сказители иногда создавали образы, подобные им, как, скажем, техасцы, оживившие Поля Баньяна и приведшие его на нефтепромыслы. Родным братом Баньяна стал Пекос Билл — любимец пастухов. Появился и новый герой — человек из железа Йо Мадьярок. И Сэм Петч — самый популярный человек в течение шестидесяти лет после своей смерти. Небезынтересно наблюдение исследователей за эволюцией отдельных фольклорных героев. Так, если в первой половине века, скажем, Баньян выступал как жизнерадостный богатырь и труженик, то по мере приближения конца века его поступки становятся более социально мотивированными, он начинает бороться за справедливую жизнь, за народные интересы. Буквально осмыслив английское слово «подпольная» дорога как «подземная» и тем самым придавая ей вполне материальный облик, народ поведал о том, что Баньян в трудную минуту пришел на помощь угнетенным неграм, прорыв для них на Север «подземную дорогу», по которой они и скрывались от своих угнетателей.

Определенное место по-прежнему занимали рассказы о знаменитых людях, эти типичные американские истории о мифологизированных современниках, носившие характер анекдотов. Вы уже познакомились с рассказами из жизни Ф. Барнема (1810–1891). Типичный делец-пройдоха, он, не гнушаясь жульничества, шумной сенсационности и весьма сомнительного юмора, сумел сколотить себе огромное состояние. Пожалуй, Барнем был более всего известен за организацию передвижного Музея диковинок, который носил его фамилию.

К числу его наиболее крупных афер относится и платная демонстрация женщины по имени Джойс Хет, весившей всего 46 фунтов. Барнем рекламировал ее как няню Джорджа Вашингтона, которой, следовательно, был бы в 1837 году 161 год. После ее смерти при вскрытии было установлено, что ей стукнуло всего 80.

Вы уже знакомы и с историями из жизни политического деятеля США первой половины XIX века Дэниела Уэбстера. А теперь услышите и злые анекдоты про президента США (1923–1929) Кальвина Кулиджа. Кулидж славился своей немногословностью и любовью к максимам в стиле «Бедного Ричарда» Бенджамина Франклина: это ему принадлежит ставшее широко известным высказывание: «Бизнес Америки — делать бизнес». «То, чего я не говорю, никогда не доставляет мне неприятностей», — поучал он и утверждал, что «никогда не надо делать то, что за тебя может сделать другой». Резюмируя всю его деятельность, известный культуролог Г. Л. Менкен сказал в тон максимам Кулиджа: «Страна запомнила то… что он оставил ее в покое». Предчувствуя наступление экономической депрессии, Кулидж отказался остаться на дополнительный срок. Впрочем, историки утверждают, если бы тем не менее его выдвинули, он бы не отказался.

Кажущемуся американскому благополучию приближался конец.

Перед лицом грядущих классовых баталий крепла солидарность американских рабочих. Это привело к созданию крупных профсоюзных и партийных объединений — Американской Федерации Труда, Социалистической рабочей партии и других рабочих организаций, которые помогали американским трудящимся узнать истинных виновников их тяжелого положения, понять его причины и увидеть путь к изменениям. Именно в это время появляется песня, которой суждено будет стать самой популярной песней американских трудящихся. Она называлась «Единенье — наше знамя». Автором текста был Ралф Чаплин, один из организаторов союза, назвавшего себя Индустриальные Рабочие Мира (ИРМ). Она возникла под впечатлением забастовки шахтеров в долине Канауа.

«Нужна была песня по-настоящему революционная, боевая, пружинистая», — рассказывал Чаплин. А мелодия пригодилась старая. Все тот же «Джон Браун». Текст несколько видоизменялся, таким образом, из изначальных шести куплетов сегодня большинству известны лишь приводимые нами три.

История знала кое-кого из золотоискателей, промышлявших в калифорнийской пустыне Майав, у которых была любопытная встреча с диковинной рыбой. Рыба в пустыне — это всегда диковинка, будь то в наши дни или в историческом прошлом, особенно в такой засушливой пустыне, как Майав, которая не знает влаги большую часть года. Там нет ни озер, ни рек, достойных упоминания. Однако все меняется, когда наступает сезон дождей, и потоки воды выливаются на холмы и каньоны. Начинается настоящее наводнение, такое, что в нем может захлебнуться даже кит.

Как-то летом в поисках золота туда забрели два старателя: итальянец с шотландским именем Пэт Маккарти и шотландец с итальянским именем Антонио Джакомини. Чуднó, правда? Но все чуднó перепуталось в ту беспокойную пору золотой лихорадки.

Двое друзей выстроили жалкую хижину на склоне каньона, в котором надеялись найти золото. Но воды в тех местах не было на многие мили вокруг, правда, они прихватили с собой одну бочку для питья, но и та была почти уже пуста.

В один особо знойный день они спустились в каньон на поиски золота и нашли неплохой самородок. Окрыленные успехом, они продолжали искать и нашли еще несколько драгоценных кусков. Они так увлеклись, что не заметили, как ушли от своей хижины далеко-далеко и как фляги их опустели. Времени до заката солнца оставалось только-только, чтобы успеть засветло добраться до хижины. Однако, прежде чем поворачивать назад, они соорудили на том месте, где нашли золото, опознавательный знак из камня, дерева и кактусов.

Они были уже почти у дома, когда небо вдруг покрылось пурпурными облаками и его, словно огненная змея, прочертила молния. Тучи разверзлись, и на выжженную пустыню хлынул дождь. К сожалению, там не было ни травы, ни деревьев, которые поспешили бы напиться блаженной влаги. По песчаной земле понеслись бурные реки. Со склонов каньона тоже хлынули водяные потоки, прямо на Маккарти и Джакомини. Они закрутили их, завертели и унесли за собой. Бедные золотоискатели из последних сил бились, чтобы выплыть.

Наконец поток прорвался сквозь каньон. Нечаянно Маккарти ухватил рукой что-то скользкое. Испугавшись, что это змея, он перекинул ее через плечо, и она шлепнулась прямо на берег. Однако когда воображаемая змея мелькнула в воздухе, Маккарти успел разглядеть, что это вовсе не змея, а рыба. Через мгновение их обоих, то есть Маккарти и его напарника, окружили сотни рыб. Их также вынесло потоком из каньона, но они казались в воде еще более беспомощными, чем друзья-старатели, и пытались вскарабкаться им на плечи.

Маккарти и Джакомини обнаружили, что их отнесло к песчаной котловине, в которой теперь образовалось озеро. Едва дыша, они все же достали ногами дно у самого берега. Рыба билась и трепыхалась, стараясь держаться поближе к ним.

Жареная рыбка посреди пустыни — это ли не лакомство? Друзья стали хватать рыбу и вышвыривать ее на песчаный берег.

Вконец вымотавшись, Маккарти бросил это занятие.

— Я и раньше слышал о рыбном дожде, — признался он, — но только теперь поверил в такое чудо. Хватит с нас, мы набрали рыбы на целую неделю!

— Эта рыба взялась вовсе не с неба, — заметил Джакомини. — Это совсем другая рыба, она горбатая. Только в пустыне Майав водится такая рыба — горбатая кантина. Она живет в маленьких бочажках, разбросанных по песчаной равнине. Ты не обратил разве внимания, какой странный у нее вид?

Тут только Маккарти внимательно пригляделся к рыбам, облепившим его со всех сторон. Вот чудеса, у рыб на спине красовался настоящий горб, совсем как у верблюда!

Джакомини подцепил еще одну рыбину, но не спешил бросать ее на берег.

— Видишь, у нее на спине кантина, вроде как резервуар? В ней она держит запасную воду. Эта рыба чувствует, когда вода в бочажке вот-вот пересохнет, и набирает ее в свой резервуар, а потом идет через всю пустыню, пока не встретит еще один бочаг со свежей водой. Думаю, она чует воду за двадцать миль, а то и больше. Эти бедные создания, наверное, пересекали каньон как раз, когда хлынул дождь. Они боятся глубокой воды. Если бы мы не выкинули почти всю рыбу на берег, она бы просто потонула, понимаешь?

— Но когда ты успел все узнать про горбатую кантину? — удивился Маккарти.

— Да только что! — отвечал Джакомини. — Увидел и все понял.

В это время одна рыбка, которая была еще в воде, с мольбой посмотрела на Маккарти. Маккарти сжалился и выкинул ее на берег, присоединив к остальным. И только тут он вдруг осознал, что, собственно, выкидывали-то они с Джакомини рыбок на берег, чтобы устроить славное пиршество! Но и оставлять их в воде значило обречь на погибель, потому они с таким отчаянием и смотрели на друзей-старателей, что боялись утонуть.

Нет, вынести их страдальческого взгляда было невозможно, и Маккарти с Джакомини занялись спасением остальных рыбок. А когда вода постепенно спала и ушла в песок, им и самим удалось выбраться на берег.

Спасенная кантина столпилась вся наверху. Счастье и благодарность были написаны на их лицах, и друзья-старатели отбросили всякую мысль воспользоваться ими для своего пиршества. Вместо этого они побежали скорей к другому водоему, где оставалось еще много воды, наполнили свои фляги и поспешили с ними к хижине. Там они перелили воду из фляг в бочку и вернулись к убывающей воде за второй порцией. Ведь вода была им нужна не только для питья, им еще предстояло промывать песок, взятый из каньона, чтобы добыть из него золото. Им очень хотелось разбогатеть, чтобы вернуться с победой домой: итальянцу с шотландским именем Маккарти в свою солнечную Италию, а шотландцу с итальянским именем Джакомини в лесистую Шотландию.

Когда они в третий раз пришли к водоему, они поняли всю тщетность своих усилий. Вода уходила в песок слишком быстро, в лучшем случае им удастся еще раза два наполнить фляги, а разве столько воды им нужно? Это же капля в море!

И вот подходят они с наполненными флягами к хижине, оглядываются, а за ними следом длинной вереницей выстроились те самые рыбки, которых они спасли от потопа. Идут, подпрыгивая на хвосте, в глазах восторг и решимость. Друзья-старатели так и застыли на месте: что дальше будет?

Стоят смотрят и что же видят: вожак рыбьего шествия взбирается по старым доскам и штабелям дров, сложенным возле бочки с водой и, достигнув верха, наклоняется и выливает из своей кантины всю воду в бочку. А за ним и остальные рыбы проделывают то же самое. Опустошив свои кантины, рыбы по сигналу вожака выстраиваются снова длинной цепочкой и быстро топают к водоему, чтобы еще раз пополнить свои резервуары.

Они повторяли это путешествие до тех пор, пока бочка не наполнилась водой до краев. И теперь уже в глазах у старателей стояли восторг и благодарность. Прощаясь с горбатой кантиной, счастливые золотоискатели даже прослезились от умиления.

Много лет спустя, когда Маккарти и Джакомини наконец разбогатели, они вернулись в пустыню Майав и попытались найти своих старых друзей, чтобы отблагодарить их. Они заглядывали во все водоемы этой необъятной пустыни, но так и не нашли ни одной горбатой кантины. Их друзей больше не стало. То ли рыбки утонули, когда еще раз случился потоп, то ли погибли от жажды, прихватив слишком мало воды, когда вернулись от хижины к водоему.

Так или иначе, самоотверженный поступок их доказал, что и рыба тоже помощник в беде, особенно тому, кто отправился искать золото в пустыню Майав и очень нуждается в воде.

Примерно в то же время и в тех же местах прославилась своей быстротой еще одна собака по кличке Бом-кливер. Некоторые уверяют, что она была не собакой, а лисицей. Но нет, она была собакой — собакой, которая охотится на лисиц, их теперь фокстерьерами называют. Этот фокстерьер принадлежал мельнику по имени Ларкин Сноу, проживавшему примерно в тех же местах, что и дядюшка Дэви Лэйн, хотя, как известно, они друг с другом никогда не встречались.

Ларкин был большим любителем лисьей охоты. Лай собак, преследующих лису, был для его слуха сладчайшей музыкой. Из всех собак Бом-кливер был самый быстрый и самый упорный. Ларкин очень гордился им, и, когда однажды охотники расхвастались своими собаками, он рассказал об особых достоинствах своей.

— Приводите своих собак, и я выставлю моего Бом-кливера против любой из них, — заявил Ларкин.

Он свистнул своему терьеру и показал его охотникам. Но те так и прыснули со смеху, потому что, честно говоря, Бом-кливер был совсем неказист. Крепенький, но низкорослый и чуть косоглазый, хотя, впрочем, этот недостаток можно было счесть и за достоинство, потому как пес мог, значит, смотреть одновременно в разные стороны. Владельцы балованных, откормленных, не косоглазых собак не задумываясь заключили пари с Ларкином.

На другое утро они привели своих холеных собак и на рассвете вместе с Ларкином и его Бом-кливером выступили в поход. Солнце еще только взошло, когда свора из пятидесяти собак на западном склоне горы Скал Кемп взяла след рыжей лисицы. Лисица убегала, и все собаки, включая Бом-кливера, кинулись за ней с громким лаем, оглушающим точно дюжина оргáнов. Лисица устремилась к вершине Сэддл, потом обогнула Скотт Ноб, бросилась к горному кряжу Сидер Ридж, переплыла Фишер-Ривер и обогнула Шугар Лоуф, потом кинулась назад к горе Скал Кемп, где Ларкин и прочие охотники только и ждали момента, чтобы взять ее. По пятам за лисицей летел Бом-кливер, на добрых полмили оторвавшись от остальных собак, которые совсем уж выбились из сил.

На пути у лисицы оказалась луговина, а посреди нее лежала коса — какой-то фермер забыл ее там, отправившись рубить дрова. Коса лежала лезвием вверх, и Бом-кливер ее не заметил: то ли его подвели раскосые глаза, которые смотрели не туда, куда нужно, то ли он слишком увлекся погоней. Словом, он косу не заметил и прямо наскочил на нее, да так, что она рассекла его вдоль от кончика носа до кончика хвоста точнехонько пополам.

Ларкин со всех ног бросился к тому месту, где Бом-кливер упал. Пес даже не скулил. Ларкин быстренько схватил обе его половинки и сложил вместе. Только от волнения перепутал, и слева лапы получились вверх, а справа — вниз.

Однако Бом-кливер тут же вскочил на ноги, будто ничего не случилось, и кинулся за лисицей. Вернее, на две ноги, да, но вот на какие сначала, на правые или на левые, сейчас трудно точно сказать. Он погнал лисицу на вершину Сэддл, потом вокруг Скотт Ноба на Сидер Ридж и назад к горе Скал Кемп. Когда он пролетал мимо Ларкина, прочие собаки уже на милю отстали от него. Лисицу он схватил на восточном склоне Скал Кемп, и они с Ларкином присели отдохнуть и подождать охотников с собаками.

Ждать им пришлось долговато, потому что остальные собаки бежали с высунутыми языками — язык до земли, вот даже как — и все время спотыкались о них, да еще то и дело ложились отдохнуть. Охотники тоже совсем запыхались и едва дышали, когда увидели сидящих рядом Ларкина и Бом-кливера, а на земле убитую лисицу. Но когда они присмотрелись к Бом-кливеру внимательнее, глаза полезли у них на лоб, и они разразились громким смехом.

— Ну, а как же называется эта порода собак? — спросил один из них Ларкина. — Будь у меня такая собака, я бы отдал ее в цирк, не иначе.

— Это охотник на лис, — с гордостью сказал Ларкин. — Чемпион фокстерьеров! Особый вид.

Охотникам ничего не оставалось, как признать, что чемпион Ларкина и в самом деле самая быстрая собака на свете, но почему, все равно понять никак не могли.

— Ах, да очень просто, — взялся разъяснить им Ларкин. — Когда он устает бежать на правых ногах, он живенько переворачивается и бежит на левых.

Что на это возразишь? Пришлось охотникам платить за проигранное пари. Они попытались было откупить у Ларкина его Бом-кливера для своей своры, но Ларкин сказал:

— Этот особый вид фокстерьера вам не купить даже за миллион золотых монет! Потому как это единственный экземпляр на весь этот район, а то и на весь штат, нет, что там, на всю Америку!

Бом-кливер благополучно дожил до весьма преклонных лет. После этой охоты ему не раз случалось бегать сначала на одних лапах, потом на других, вот только на каких сначала, на правых или на левых, сейчас трудно сказать.

Интересная порода форели развелась в те далекие годы, когда старатели хлынули потоком в Колорадо искать золото и серебро и поставили там город Лидвилл. Эту разновидность форели называют ворсистой, или бобриковой. До того времени Лидвилл был официально зарегистрирован как город старателей. В 1878 году вся форель в этих водах плавала гладкой, голой, как и другая рыба. Откуда у нее появился ворс, рассказывает следующая история, основанная на старинных легендах самих старателей.

Зимой 1877/78 года жителей города Лидвилл снабжали мясом профессиональные охотники. Чаще всего они охотились на оленя, так что старатели пробавлялись в основном олениной и жареным картофелем. Оленье сало оседало на нёбе у лидвиллских старателей таким толстым слоем, что они переставали чувствовать вкус кофе или каких других любимых напитков. Это могло перерасти в серьезную проблему, если бы один из старателей не придумал, как избавиться от оскомины во рту.

Он предлагал каждому жителю Лидвилла прицепить к макушке пучок лучины и поджечь ее. Как известно, лучина горит прекрасно, и, как только огонь разгорится, сало во рту начнет таять. Вот это открытие! Но был у него один недостаток. Какой? Да почти девяносто семи процентам жителей Лидвилла грозило сделаться совсем лысыми. А это не только некрасиво, но еще и очень неудобно зимой, холодно. Но иного выхода не было.

И вот в самый разгар весеннего сезона в лагерь лидвиллских старателей забрел из Кентукки один человек. Он промышлял торговлей укрепителя для волос и, прослышав про лысеющих лидвиллских старателей, решил перенести сферу своей деятельности в этот город. Он устроился на берегу небольшой речушки южнее Лидвилла и организовал свое производство на основе сложного химического процесса, позволяющего добывать экстракт волшебного укрепителя для волос из картофеля. Он развернул широкую торговлю, заявив, что от его средства волосы будут расти на чем угодно, даже на куриных яйцах. По чести говоря, кто-то попробовал это средство на пол-дюжине яиц, и вскоре от нескольких капель на них выросли усики.

Одним дождливым летним вечером наш промышленник спешил в город старателей с четырьмя кувшинами чудодейственного эликсира — два в руках, два под мышками. В одном месте ему предстояло перейти через реку Арканзас по длинному бревну, переброшенному с одного берега на другой. Он проделал уже полпути, как вдруг нечаянно поскользнулся и, желая сохранить равновесие, уронил два кувшина в реку. Они ударились о камни и разбились, а укрепитель для волос весь пролился в воду.

До чего же жалко было торговцу драгоценного эликсира! Но что поделаешь, оставалось идти дальше и продавать уцелевшие два кувшина.

Никто и не обратил бы на случившееся никакого внимания, не доведись кое-кому из старателей удить в этих водах рыбу недели две спустя. Они наживили крючки и забросили удочки в реку, но рыба почему-то не клевала. Так случалось день за днем, пока одному из рыболовов в мелком месте не попала на глаза троица форелей, поросших густой шерстью — мягкой, густой, коричневой, похожей скорей всего на бобровый мех, или на бобриковый, хотя, честно говоря, никто, включая самих старателей, сроду не видел живого бобрика, даже понятия не имел, как он выглядит, знали только, что мех у него густой-густой.

В компании со старателями-рыболовами находился один бывший парикмахер, державший когда-то мастерскую во Фри-доне, штат Канзас. Было ясно, что эти взлохмаченные форели от обычной наживки воротят нос, и его осенила великая идея.

В один прекрасный день он достал из сундучка белый халат, бритву, ножницы и прочие принадлежности. Потом попросил своих друзей-старателей приготовить столб и выкрасить его, как полагается у всех парикмахеров, в красную и белую полоску, вместо вывески. Когда дело было сделано, они все вместе спустились к реке. Там они водрузили парикмахерский столб у самой воды, чтобы форели было его хорошо видно. Парикмахер стал размахивать ножницами и выкликать:

— Кто следующий? Кто на стрижку и бритье, прошу становиться в очередь!

Секунды не прошло, как в воде выстроилась длинная очередь — одна форель за другой, каждой хотелось, чтобы ее подстригли и подровняли по всем правилам. И вот первая форель, поросшая бобриком, вышла на берег, направилась к полосатому столбу, и парикмахер принялся за работу.

С тех пор, как только старателю нужна была рыбка для жарехи, они ставили на берегу столб и кричали: «Кто следующий?» И глупая рыбка сама шла к ним в руки.

Да, мы забыли сказать, что тот парикмахер работал по всем правилам и, желая сделать рыбкам приятное, после бритья посыпал им подбородки тальком. Тальк смягчал кожу и имел очень приятный запах. Ветер разносил тальк по воздуху, и он попадал в реку, а потом шел ко дну. И вскоре речная вода совсем замутнела от талька, и рыбы уже не видели дорогу к полосатому столбу, который поставили старатели. Но это бы еще полбеды, ужасно, что тальк роковым образом подействовал на их бобриковую шубу, и к концу лета вся форель потеряла свою шерсть и стала опять лысая, голенькая, как когда-то прежде.

В наши дни встречаются люди, которые утверждают, будто бобриковая форель водится и поныне. Доказательства? Что ж, ведь продаются же открытки с их изображением.

Может, открытки и продаются, но это подделка. Нет больше ворсистой, или, как еще говорили, бобриковой, форели. С того летнего дня, когда она вылезла на берег южнее Лидвилла, чтобы подстричься у парикмахера, никто ее больше не видел. И не увидит, поскольку нет больше таких умельцев, которые готовят чудодейственный эликсир для волос, как тот торговец из Кентукки.

Когда позволяла погода, мальчишки, работавшие на большой хлопкопрядильной фабрике в городе Потакет штата Род-Айленд, после работы бежали скорей купаться. Было это лет полтораста назад, так что трудно с точностью утверждать, продолжают они и теперь этим заниматься или уже бросили. Надо бы съездить в Потакет, проверить.

Во всяком случае, в прежние годы мальчишки именно так поступали.

А как быстрей всего очутиться в воде? Ну конечно же, прыгнув с моста в воду. Мост был довольно высокий, а река довольно глубокая, если не сказать больше. Лучшего места для прыжка в воду, да особенно после тяжелого рабочего дня, не придумать.

Одного из этих мальчишек звали Сэм, а полностью Сэм Пэтч. Больше ничем он не был знаменит. Разве вот еще чем: он не просто прыгал с моста в воду, а как-то по-особенному, это все замечали. Он влезал на верхнюю перекладину моста и уж оттуда кидался вниз. Ногами вперед, вытянувшись в струнку, носки вместе, руки по швам.

Позднее он, правда, изменил свой стиль.

Когда Сэм готовился к прыжку, вокруг него собирались мальчишки и даже взрослые. Когда же он решил прыгать с фабричной крыши, а это было много выше моста, зрителей стало еще больше. Самая верхняя точка у конька крыши была футах в пятидесяти от воды и даже чуть побольше, представляете?

Но Сэму ничего не стоило прыгнуть с такой высоты. Зато толпа на мосту гудела и шумела от волнения. Да что там на мосту — вдоль всего берега располагались любопытные зрители.

А потом Сэм перешел на другую фабрику, она была много выше первой. Крыша у нее была плоская, хоть бегай по ней в догонялки. На такой крыше очень удобно было разбежаться и лететь в воду ногами вперед, спину прямо, руки по швам.

Но едва коснувшись воды, Сэм подгибал под себя коленки и — раз! — перекувыркивался и уходил под воду, а потом взлетал вверх тормашками.

Постепенно к Сэму пришла слава. В ее лучах грелись даже те, кто был просто знаком с ним. Например, газеты поместили на своих страницах фамилию его школьной учительницы, которая рассказала им, как Сэм начинал.

Частенько случалось, что он перескакивал через класс, сообщила она. Только не в том смысле, что он перескакивал из первого класса сразу в третий. Нет, частенько он просто не заглядывал в школу, так сказать, проскакивал мимо. И всегда перескакивал через трудные слова, когда читал домашнее задание. А на уроке арифметики спешил перескочить к ответу.

Видите, как рано стали проявляться у Сэма таланты к прыжкам!

Да, так после той фабрики Сэм перешел на третью, которая была еще выше. Она находилась в Нью-Джерси и стояла у самого Пассейского водопада. Прыгать в него было одно удовольствие!

У подножия водопада через глубокую расселину инженеры в это время как раз наводили мост. Сначала на высоком берегу реки они собрали каркас моста, а потом обмотали его канатами, чтобы перебросить на другой берег.

В день открытия моста готовился большой праздник.

Сэм Пэтч пообещал, что тоже примет участие в празднике и по такому торжественному случаю прыгнет через водопад. Он так расхвастался, что насторожил полицию. Они очень боялись, что он может разбиться или, чего доброго, убиться насмерть. Но главное, зрителей больше будет волновать его прыжок, чем открытие моста, а это уже никуда не годится.

Однако остановить Сэма было невозможно. Он спрятался в густой роще, раскинувшейся на берегу повыше водопада. Когда мост начали перебрасывать через реку, какая-то деталь оторвалась от него и полетела в воду. Но только один Сэм это заметил, потому что он стоял выше всех, над самым водопадом.

Беда была неминуема. И Сэм выскочил из своего укрытия, закричал, замахал руками и бросился с высоты семидесяти футов в реку. Под водой он перекувырнулся и выскочил на поверхность. Потом подплыл к стальной загогулине или еще там чему, что упало в воду, и вернул необходимую деталь инженерам.

Толпа ликовала. Даже полиция была довольна. Теперь можно было спокойно наводить мост.

Это был торжественный момент в судьбе Сэма Пэтча. В этот день он принял решение сделать прыжки целью своей жизни.

Прямо на глазах у удивленной публики — и на глазах у полиции, которая смотрела и молчала, — Сэм вышел на середину нового моста и прыгнул.

Потом Сэм прыгнул с макушки самой высокой мачты самого большого корабля в Нью-Йоркском порту. Куда бы Сэм ни пришел, он всюду собирал толпу. И чем больше прыгал, тем сильнее привязывался к этому занятию. Со временем он кое-что добавил к своим выступлениям. Теперь, перед тем как разбежаться и прыгать в воду, он произносил небольшую речь.

— Всё выше и выше! — говорил он. — В жизни нет ничего невозможного. Сэм Пэтч не подведет!

Но и это было еще не все. Он добавил к своим выступлениям еще медведя. Сэм завел медведя и тоже обучил его прыжкам. Медведь всегда прыгал до него, но только после того, как Сэм произнесет свою речь.

Так они и прыгали в разных точках Соединенных Штатов, где только встречались глубокие реки и водопады, — сначала медведь, потом Сэм. И, постепенно совершенствуясь, Сэм достиг высшей точки на американской земле, о какой он слыхал. Вы уже и сами, наверное, догадались, речь идет о Ниагарском водопаде.

Он торжественно объявил, что собирается со своим медведем прыгать с вершины Ниагарского водопада. По этому случаю наверху выбрали широкую площадку — для разбега перед прыжком. С этой площадки на высоте ста семидесяти футов в водоворот падала отвесная водяная стена. Сэм Пэтч внимательно осмотрел площадку, потом завязал узлом нашейный платок и произнес свою речь.

— Всё выше, выше и выше! — закричал он, стараясь перекрыть шум водопада. — В жизни нет ничего невозможного! Сэм Пэтч не подведет!

Тысячи зрителей собрались по берегам реки ниже Ниагарского водопада. Они не слышали речи Сэма Пэтча, но они видели его жесты. Они увидели, как он снял с шеи платок и обвязал его вокруг талии. Все знали, что это сигнал — сейчас он будет прыгать.

Но сначала Сэм пожал лапу медведю, что-то шепнул ему на ухо и слегка подтолкнул вниз с площадки. Медведь прыгнул отлично. И тут же вынырнул, целый и невредимый.

Тогда Сэм поцеловал край американского флага, еще раз произнес:

— В жизни нет ничего невозможного!

Быстро подошел к краю площадки и полетел вниз.

В тот миг, когда он рассек водяную струю, наступила полная тишина. Выплывет или не выплывет? В порядке Сэм или…

И вот гром рукоплесканий перекрыл грохот Ниагарского водопада — это Сэм вынырнул из воды. И новый взрыв аплодисментов, когда Сэм небрежно помахал гребцам на спасательных лодках, круживших под водопадом и готовых поспешить, если что, Сэму на помощь.

Сэм покачался на волнах, как подобает великому пловцу, — а разве он не был великим пловцом? — и поплыл к берегу.

Итак, Сэм Пэтч опять не подвел!

Да, но зато после прыжка в Ниагарский водопад Сэму трудно было придумать что-нибудь посложней. И все-таки одна идея забрезжила у него в голове. Можно было построить специальный помост выше любого водопада, и тогда он, Сэм, так сказать, переплюнет любой водопад.

И вот такой помост возвели — над водопадом Джениси в штате Нью-Йорк. Выше помоста никто еще не строил, но Сэм со своим медведем с легкостью туда взобрался.

Когда Сэм оказался наверху, зрители, собравшиеся внизу, увидели, что на нем новый модный костюм. Правда, вокруг шеи у него был повязан знакомый платок. А у медведя на голове — красный бант.

Сразу было видно: предстоял ПРЫЖОК.

Сэм балансировал на самом краю помоста. Казалось, он тысячу раз мог свалиться вниз, и зрители каждый раз громко ахали — а-ах! Наконец Сэм подал сигнал и слегка подтолкнул медведя. Прыжок! И вот уже медведь показался на поверхности бурлящей реки. Он выплыл на берег, встряхнулся и сел отдохнуть. Вот это выучка!

И тогда Сэм сдернул с шеи платок и обвязал вокруг талии. Толпа замерла в напряжении. Сэм Пэтч приготовился побить мировой рекорд по прыжкам в воду.

Раз! — и он полетел вниз стрелой. Великолепный прыжок! Все сошлись в этом мнении, пока Сэм еще не успел выплыть.

Но Сэм и не выплыл.

Люди ждали, что вот-вот покажутся из воды его ноги, но напрасно. Поверхность реки оставалась ровной и гладкой. Может быть, Сэм придумал какой-нибудь новый трюк? Или проплыл под водой и вылез где-нибудь ниже по течению, где его никто не ждал? А может, спрятался за корягой?

Предположений было тысячи. Но прошло уже много времени, а Сэма так и не нашли. И все решили, что он утонул.

На этот раз Сэм Пэтч перепрыгнул свои возможности, говорили все.

Но люди ошиблись. Один дряхлый старец, который уехал в Австралию вскоре после того, как Сэм Пэтч совершил свой последний и самый высокий прыжок, рассказал потом, что же случилось на самом деле.

Когда Сэм прыгнул, он не рассчитал и слишком глубоко ушел под воду, так что ему легче было выплыть по другую сторону Земли, чем возвращаться на свой берег. Вынырнул он как раз у берегов Австралии.

Там он научил кенгуру прыгать. Говорят, они не разучились это делать и поныне.

Всем хорошо знакомо имя паровозного машиниста Кейси Джонса. Он прославился в ту пору, когда строительство железных дорог в стране было в центре внимания.

Кейси Джонс был великаном, гигантом. Но не потому, что рост у него был шесть футов и четыре дюйма. Он и в самом деле был видный мужчина, высокий, черноволосый, глаза серые. Улыбка никогда не гасла на его лице. Но гигантом он был не потому.

Кейси Джонс, машинист пассажирского скорого на Иллинойс-Центральной, прославился отчаянной гонкой. Он мог делать на своем экспрессе, названном «Пушечное ядро», до пятидесяти миль в час! Он разгонял паровоз до такой скорости, что боковые рычаги паровозного двигателя сливались в единый узор. И когда Кейси, выглянув из окошка кабины, видел это, он расплывался в улыбке и чувствовал себя на седьмом небе от счастья, словно мальчишка, получивший свои первые ботинки из рыжей свиной кожи.

И еще Кейси Джонс был знаменит тем, что изобрел паровозные свистки на все лады. Только он один умел выводить такие удивительные мелодии. Мурашки бегали по спине от восторга, когда вы слышали их. Сначала его свисток издавал робкий, протяжный, словно жалобный стон, который вдруг взвивался вверх, звенел, оглушал вас и снова замирал, стихал до нежного шепота.

Люди, жившие вдоль Иллинойс-Центральной, между Джэксоном и Уотер Велли, ворочаясь с боку на бок в своих постелях, бормотали: «Вот прошел скорый Кейси Джонса!» — когда он ночью вел свой экспресс, высвистывая знакомую мелодию.

На самом деле звали его вовсе не Кейси Джонс, а Джон Лютер Джонс. Но, когда он впервые пришел наниматься на работу, там уже было два Джона. И его спросили, откуда он родом.

— Из деревни Кейси, — ответил Джон Джонс. — Штат Кентукки.

— Вот и прекрасно! — сказали ему. — Стало быть, будем звать тебя Кейси Джонсом.

Так оно и повелось: Кейси Джонс из штата Кентукки. Знаменитый машинист самого быстрого экспресса на Иллинойс-Центральной. Верный товарищ и остроумный собеседник, всеобщий любимец. Богатырь и весельчак, с сердцем широким, как его ирландская грудь. Отец троих детей — двух сыновей и одной дочки.

В ту ночь, когда произошла катастрофа — в последнюю воскресную ночь апреля 1900 года, — как и всю прошедшую неделю, лил дождь. И железнодорожные пути превратились в русло бурного потока. Кейси Джонс и его кочегар Сим Уэбб прибыли в Мэмфис из Кантона ровно в десять. Они зашли к дежурному отметиться и уже собрались разойтись по домам, как кто-то вдруг крикнул:

— Джо Льюис вывихнул ногу! Он не поведет ночной почтовый!

— Вместо него я согласен отстоять вторую смену! — вызвался Кейси Джонс. — Поведем с тобой шестьсот тридцать восьмой, Сим Уэбб, — сказал он своему кочегару.

В одиннадцать ноль-ноль дождливым апрельским вечером Кейси Джонс и Сим Уэбб поднялись по ступеням могучего паровоза и, оставив родную станцию позади, повели ночной почтовый на юг от Мэмфиса.

Стрелочники на путях знали, что это идет Кейси Джонс — так только у него пели паровозные свистки, — и давали ему зеленый свет.

30 апреля, четыре часа пополуночи. Они уже миновали маленький городок Вогн.

— Кейси, ты слишком гонишь! — сказал Кейси Джонсу кочегар Сим Уэбб.

— Мы должны спешить! — отвечал Кейси Джонс. — Почтовый и так опаздывает на восемь часов.

А впереди перекрещивались запасные пути. И на них стоял длинный товарный.

— На запасном товарный! — крикнул Сим Уэбб.

— Вижу! — ответил Кейси Джонс и дал свисток. Команда товарного хотела отвести свой состав с основного пути, чтобы пропустить почтовый. Но Кейси Джонс гнал на большой скорости. И товарный не успел сойти с его пути. Это был слишком длинный состав.

До товарного оставалось не более ста футов. Нет, им не проскочить!

— Прыгай, Сим! — отдал последний приказ своему кочегару Кейси Джонс. — Спасайся!

Кейси Джонс дал задний ход и включил все тормоза — единственное, что мог сделать в таком случае машинист, но поздно! И почтовый № 638 на всем ходу врезался в хвост товарного, круша и ломая его вагоны, которые разлетались в щепки, словно спичечные коробки.

А Сим Уэбб выпрыгнул и упал прямо на кусты, так что даже не очень ушибся.

Когда тело Кейси Джонса откопали из-под обломков, то увидели, что одна рука его сжимает шнур свистка, а другая — рычаг воздушного тормоза.

— Наверное, он хотел предупредить свистком тех, кто был на товарном, чтобы и они успели выпрыгнуть! — говорил всем Сим Уэбб.

Так оно и было. Никто не погиб, кроме Кейси Джонса, в эту страшную катастрофу.

Все очень жалели Кейси Джонса. Но больше всех убивался его друг негр Уоллес Сондерс. Он был мойщиком паровозов и всегда восхищался Кейси Джонсом.

— Нет человека лучше Кейси Джонса, — говорил Уоллес Сондерс. — Богатырь шести футов и четырех дюймов! И сердцем широкий, как его широкая ирландская грудь.

Никто не видел его в дурном настроении, улыбка никогда не гасла на его лице.

— Я благословляю саму землю, по которой ходил он, — говорил негр Уоллес Сондерс о своем белом друге.

И он сочинил о нем песню. У слушателей перехватывало дыхание, когда он пел ее. Он рассказывал в песне, как погиб машинист Кейси Джонс на своем рабочем посту, сжимая одной рукой шнур свистка, другой — рычаг воздушного тормоза.

А потом в город Джексон, где жил Уоллес, приехал музыкант-композитор. Он услышал его песню и записал ее, но по-своему, сохранив только знаменитое имя — Кейси Джонс. С тех пор по всему свету поют песни о Кейси Джонсе — в Англии и во Франции, в Германии и даже на железных дорогах далекой Африки. И всюду по-разному. Но мы-то вам рассказали самую правдивую историю про Кейси Джонса, верьте нам.

Каких только анекдотов не рассказывают про президента Кальвина Кулиджа! Особенно любят повторять его как будто остроумные ответы. Хотя человеком он был мрачным и никогда не острил, даже не шутил.

Кальвина Кулиджа спросили однажды: — Каково быть президентом Соединенных Штатов?

Кулидж обдумывал ответ секунд пятнадцать, не меньше, и, наконец, произнес:

— Приходится быть трижды осмотрительным.

И в этом была вся философия его жизни.

Однажды он сидел на званом обеде. За все два часа он ни разу не улыбнулся и не проронил ни слова. Шутки, обращенные в его адрес, только раздражали его, и по дороге назад в Белый дом он заметил, что все это зубоскальство недорого стоит. Скучнее, чем завтраки в Белом доме у президента Кулиджа, ничего нельзя себе представить! Каждый старался найти уважительный предлог, чтобы избежать туда приглашения. И однажды отказались прийти на президентский завтрак сразу восемь сенаторов. К тому же, как выяснилось, за все время пребывания на президентском посту Кальвина Кулиджа провиант для его кухни в Белом доме покупали на Собачьем рынке или в самых дешевых лавчонках.

Что поделаешь, президент Кулидж был скуповат!

Трудно сказать, что руководило его поступками в некоторых случаях: жадность или желание казаться оригинальным. К примеру, он никому не разрешал садиться в свой автомобиль, когда ехал на совещание в конгресс. То ли он набивал себе этим цену? Но вряд ли! А может, он считал, что у шоферов Белого дома слишком мало работы? Вполне на него похоже.

Но скорей всего он рассуждал так: раз президенту полагается то-то и то-то, он свое возьмет, пока срок не вышел.

Он очень любил проявлять в мелочах свою власть. Иначе разве он сказал бы Айку Гуверу про портрет президента Джона Адамса, сто лет висевший в Красном зале, который он видел каждый божий день:

— Надоела мне эта лысая голова. Нельзя ли пририсовать ей шевелюру?

Каково, а?

Айк рассказывал, что в летней резиденции Кулиджа, которая находилась в Черных горах штата Южная Дакота, местным жителям пришлось отловить полторы тысячи форели и запустить ее в ближайший водоем в особых сетях, чтобы в любую минуту ее можно было поймать.

Президент Кулидж очень любил рыбную ловлю, однако ходил к реке всегда в белых перчатках. А ловили для него червей, насаживали их на крючок и снимали с крючка попавшуюся форель специальные агенты секретной службы.

Однажды какой-то незнакомец поймал форель как раз в водах президента Кула. Так что ж вы думаете, Кул тут же послал своего человека отобрать эту форель.

— Это моя форель, — сказал он.

Кулиджу очень нравилось, что его прозвали Кул Молчаливый. Остается только выяснить, почему он предпочитал не высказываться публично по важным вопросам: то ли у него не было на этот счет своего мнения, то ли он робел его высказывать?

О его лаконичном стиле слагались даже легенды. Его называли колючим новоанглийским стилем, которым отличался юмор всех янки, хотя на самом деле что-что, а острый ум янки был ему свойствен меньше всего. Шутки его бывали тяжеловаты и угрюмы.

Однажды ему привелось выступить в Питсфилде на предвыборной кампании в конгресс. Он говорил долго и убежденно. После его выступления к нему подошла одна почтенная дама и сказала с трепетом в голосе:

— Я проделала пятьдесят миль, чтобы услышать вас, мистер Кулидж. И не присела ни на минуту, пока вы говорили.

— Я тоже, — заметил Кулидж.

Муж его дочери, полковник Линдберг, уговаривал Кулиджа летать на самолете, а не тащиться поездом.

— Это самый современный и безопасный способ передвижения, — убеждал он. — На двести тысяч пассажиров всего один несчастный случай.

— Маленькое утешение для несчастного, — заметил президент.

В воскресное утро вся семья президента отправлялась в церковь.

— Когда начало службы? — спросил кто-то из его гостей.

— В одиннадцать, — ответил президент.

— А когда же мы выйдем?

— Без семи минут одиннадцать, считая от верхней ступеньки лестницы.

Одна высокопоставленная вашингтонская дама сидела на светском приеме рядом с президентом. Он, как всегда, хранил молчание. Дама не выдержала и сказала:

— Господин президент, разве можно все время молчать? А я-то заключила пари, что вытяну из вас более двух слов.

— Вы проиграли, — заметил президент.

Миссис Кулидж рассказывала, что, когда они вернулись из свадебного путешествия, Кальвин Кулидж преподнес ей старую коричневую сумку, в которой было пятьдесят две пары мужских носков и на каждом дыра.

— Кальвин Кулидж! — возмутилась она. — Вы что, женились на мне, чтобы я штопала вам носки?

— Нет, — ответил он. — Но это было бы очень кстати.

Но особенно американцы любят рассказывать про скупость президента.

По субботам у президента Кулиджа в Белом доме готовили жареные бобы и ржаной хлеб. А на воскресенье — ветчину.

Спустя много лет Кулидж как-то признался жене:

— Ох, и надоела мне эта история с ветчиной в Белом доме! Каждое воскресенье подают тебе огромный окорок. Вы, мадам, отрезаете себе ломоть. Я — ломтик. Потом дворецкий его уносит. А куда, спрашивается, девается остальное? Так я до сих пор и не знаю.

Кстати, о ветчине. Однажды в Белом доме готовились к торжественному приему. Президент пошел на кухню, чтобы самому все проверить.

— Не понимаю, к чему нам шесть окороков? — заметил он повару.

— Но ведь ожидается шестьдесят гостей, господин президент, — ответил повар. — К тому же эти виргинские окорока совсем невелики. Одного окорока на десять человек хватит только-только.

— Все точно сговорились, чтобы я объелся ветчиной, — пробормотал недовольный президент.

Чтобы уж покончить с воспоминаниями о президенте Кулидже, приведем последний пример, рисующий стиль его деятельности.

На очередной пресс-конференции в Белом доме корреспонденты разных газет тщетно пытались вызвать на разговор Кальвина Кулиджа и забрасывали его вопросами.

— Что вы хотите сказать о законе запрещения торговли спиртными напитками?

— Ничего.

— Что вы хотите сказать о мировом господстве?

— Ничего.

— Что вы думаете о положении фермеров в ваших штатах?

— Ничего.

— Какие предположения вы строите по поводу предстоящих выборов в сенат?

— Никаких.

Пресс-конференция провалилась, и газетчики направились к выходу.

Им вдогонку Кулидж крикнул:

— И не задавайте мне лишних вопросов!

Окончилась первая мировая война. На одной шестой территории земного шара победила социалистическая революция. В капиталистическом мире шел на спад период острейших классовых боев (1917–1923 гг.), и наступила полоса некоторого затишья, что позволило говорить о периоде относительной стабилизации. Но в то время, как в 1929 году объем промышленного производства достиг наивысшего по сравнению с предыдущими годами уровня, армия безработных американцев выросла до 4 миллионов. И это несмотря на постоянное расширение производства.

Наступление буржуазии на уровень жизни трудящихся Америки было встречено забастовками рабочего класса. Январь 1926 года. Забастовка 16 тысяч текстильщиков в штате Нью-Джерси длится 13 месяцев и завершается частичной победой рабочих.

Апрель 1927 года. Бастуют 200 тысяч рабочих-шахтеров. Реформистское крыло профсоюзов предательски срывает стачку. Горняки терпят жестокое поражение.

В ответ на размах забастовочного движения буржуазия США усиливает террор против активных борцов американского пролетариата. 23 августа 1927 года после длительного позорного судилища по заведомо сфабрикованному делу против двух американских рабочих-революционеров итальянского происхождения — Сакко и Ванцетти — их казнят на электрическом стуле.

Реакционная политика США в отношении трудящихся, бедноты, и в первую очередь бедноты из национальных меньшинств внутри страны, осуществляется параллельно с экспансионистской политикой за границей, и в первую очередь в Восточной Азии и Латинской Америке.

Победив на президентских выборах в 1928 году, Герберт Гувер заявил: «Мы, американцы, подошли ближе к окончательной победе над бедностью, чем какая-либо другая страна в истории… Мир вступает в эпоху величайшего экономического процветания…»

А в октябре 1929 года в США произошел крах, возвестивший о наступлении мирового экономического кризиса. 32 процента трудящихся Америки оказались безработными.

В ответ на призыв Компартии США 6 марта 1930 года 1 миллион 250 тысяч безработных вышли на митинги и демонстрации в нескольких крупнейших городах страны. В декабре 1931 года начался национальный голодный поход на Вашингтон представителей миллионов оказавшихся без работы трудящихся.

Летом следующего года состоялся поход 23 тысяч ветеранов мировой войны, организованный с целью добиться обещанных им пособий. Против участников похода были брошены регулярные войска, танки, слезоточивый газ.

Ничуть не легче в эти годы положение фермеров: принудительная продажа ферм за долги, за задержку в уплате налогов и все тот же слезоточивый газ в ответ на попытки организованного протеста.

В 1933 году в результате очередных выборов президентом страны стал Франклин Делано Рузвельт. Политика, проводимая его правительством, несколько укрепила сильно пошатнувшееся внутреннее и внешнее положение страны. Однако минувший кризис не прошел бесследно. В 1935–1937 годах в США бастовало 3 миллиона 766 тысяч текстильщиков, швейников, грузчиков Тихоокеанского побережья. Период этот известен в истории как «грозные», «красные», «пролетарские» 30-е годы.

Все эти обстоятельства резко обострили элементы социальной критики и протеста, всегда отмечавшие американский фольклор и нашедшие яркое воплощение в прогрессивной литературе Америки.

Но рядом с произведениями, созданными выдающимися прозаиками и поэтами страны, занявшими достойное место в истории американской культуры, по-прежнему продолжали жить народная баллада, песня, пародия. В силу своей относительной простоты, демократичности и общедоступности эти «малые формы» могли гораздо быстрей и оперативней откликаться на события действительности. Возможно, поэтому песня вообще и особенно песня лирико-публицистическая, получившая в тот период название «песня протеста», обрела особую популярность.

Американский фольклор, дотоле, как правило, безымянный, начал обретать своих авторов и в первую очередь находить свое выражение в песнях. Эти песни тут же подхватывались слушателями, которые не слишком заботились о строгом соблюдении первоначального текста и мелодии. Они добавляли новые фразы и целые строфы, видоизменяя содержание песен соответственно требованиям момента и часто совершенно забывая о существовании авторского оригинала.

Именно в эту пору страну облетели песни Джо Хилла. Пройдя трудную жизнь иммигранта, моряка, бродячего рабочего, Джо Хилл связал свою жизнь с союзом «Индустриальные рабочие мира», за что был арестован и расстрелян в штате Юта 19 ноября 1915 года под предлогом подложного обвинения в убийстве. Смерть героя сделала его имя еще более популярным среди рабочих.

Из тюрьмы дошло до трудящихся мира завещание Джо Хилла, написанное им накануне казни в тюрьме:

Начав как певец «хобо» и люмпен-пролетариата, он в своем творчестве с годами поднимается до мотивов социального протеста. В его стихах, которые рабочие тут же перекладывали на музыку, звучат призывы к организованной классовой борьбе трудящихся. По форме они агитационные, но написаны с большим юмором. Прошло почти 70 лет со дня его смерти, но написанное им звучит, как будто речь идет о сегодняшнем дне:

В этом же разделе вы встретите стихи Флоренс Риз «На чьей ты стороне». В 1931 году доведенные до отчаяния шахтеры графства Харлен объявили забастовку. Муж Флоренс был одним из руководителей; союза и жестоко преследовался людьми шерифа Блэра. Мужественно держались шахтеры, и только террором и насилием удалось эту забастовку подавить. Положенную на мотив старого баптистского гимна, эту песню и сегодня поют сознательные рабочие в Америке, которые понимают, что в классовой борьбе нейтральных нету.

Женщине, которая самоотверженно сражалась вместе с мужчинами-шахтерами и стала символом борьбы, — матушке Джонс посвятил неизвестный поэт свой некролог, который мы тоже приводим здесь.

Армия поэтов с гитарой, посвятивших себя делу борьбы за права трудящихся Америки, росла. Вначале пел свои песни легендарный Вуди Гатри. Потом Пит Сигер. К нему присоединился Питер ла Фарж — индеец по происхождению, Дэвид Аркин. В период подъема негритянского движения за гражданские права и антивоенного, антимилитаристского движения 60-х годов традиции американской песни протеста подхватила молодежь. Конечно, это уже был не фольклор в том смысле, как мы понимаем его, когда говорим о народном творчестве американцев XVIII–XIX веков. Многие из молодых авторов были или стали профессиональными композиторами, певцами.

Не все остались верны теме. Но так или иначе в их творчестве были явно слышны идеи, мотивы, темы, мелодии, присущие лучшим, подлинно демократическим традициям американского народа. Их стихами и песнями мы и завершаем заключительный раздел нашего сборника.

Перевод Л. Переверзева