– А в чем дело-то? – спрашивает оруженоска. – На что он вам сдался?

– Да не мне он сдался, – вздыхает великан. – Тут вот какая котовасия. Есть у меня дружок один, дракон Жора, ему лет сто назад какой-то заезжий рыцарь в неравном поединке зуб такой же вот дубинкой выбил, самый рабочий зуб, резец жевательный. А зубных врачей дракон Жора ужас как боится, не летит новый зуб вставлять, вот и перебивается уже сотню лет супчиками да жидкими кашками, без мяса совсем отощал, с морды спал. Зимой-то еще ничего, зимой-то он в спячку впадает, а по весне просыпается и начинает со страшной силой выть от вегетарианской своей тоски. Так воет, бедолага, так воет! За триста верст слышно. Я терплю, терплю, а потом не выдерживаю, ребята, – срываюсь с места и отправляюсь дружку своему Жоре золото на зуб добывать. А Вентиль этот и по весу подходящий, и не охраняет его никто особо, вот я по привычке-то все его и тягаю, поскольку дело проверенное.

– Ну а дальше-то что? – спрашивает донья Маня.

– Ну, что-что... А то. Дальше как получается? А так, что Вентиль – это ж еще не зуб, это только полдела. Его надо переплавлять, выковывать, вставлять... А мне ох как лень всем этим заниматься. Нет, поначалу-то я загораюсь, раздуваю горн, строю планы, как я этот зуб сделаю да дракону Жоре подарю... А потом как-то гасну. И знаете, что еще, – сомнения меня терзать начинают. И вот какого плана сомнения. Я ж злодей, стало быть, совершать должен злые дела, а другу помочь – это ж доброе дело! Так?

– Так.

– Вот то-то и оно!

– Да, – говорит барон Николай, – дело оно доброе, но людям-то ты зло причиняешь, оставляешь их без горячей воды, а им без нее – ни себя не помыть, ни посуду!

– Вот то-то и оно! – напирает великан. – И что получается? Получается – налицо неразрешимое противоречие! Одним – зло, другим – добро; это уже двурушничество какое-то получается, ребята, лицемерие! А это не мой профиль: я злодей, но не лицемер и не двурушник. Вот я от этого противоречия мучаюсь-мучаюсь, маюсь-маюсь, а там, глядишь, и к вою драконьему привык-притерпелся – вот тогда я беру ваш Золотой Вентиль и несу его обратно, где взял, от греха подальше, чтоб совесть злодейская меня по ночам не ела. Тем более, что у меня к тому времени куча других неотложных злодейств накапливается, не до зуба мне... И так уже в течение многих-многих лет эта история со мной повторяется: будто в замкнутом кругу живу, ребята!

– Ерунда какая-то, – говорит оруженоска.

– И не говорите, – кивает великан, встает и цепляет барона Николая пальцами под мышки. – Давай-ка подсоблю...

Ухнул – и вытянул рыцаря из почвы. Барон Николай сразу на щит присел, ботфорты скинул, портянки размотал – ноги у него затекли сильно. Оруженоска ему пальцы массажировать принялась, а сама с великаном разговор продолжает.

– Все это поправить можно, – говорит, – нет в мире безвыходных ситуаций. Пора бы вам это знать, не маленький уже.

И посмотрела на него снизу вверх. Великан плечами пожал, трубку по новой табаком заправил. А оруженоска продолжает:

– Я вот знаю одного рыцаря, у которого, хоть он и не великан, та же проблема была: не мог ни одного подвига до конца довести.

Псевдонимов уши навострил, заинтересовался. Да и рыцарь тоже на оруженоску с таким вниманием уставился, будто ушам своим не верит и читает по губам.

– Ну и как? Чем дело кончилось? – спрашивает великан с пристрастием.

– Да не кончилось еще, – продолжает оруженоска, – но уже огромные подвижки произошли. Один подвиг, считай, почти до конца довел. А все почему, – поверил в себя, в свои силы. В нужность свою поверил. Ну и человек рядом нашелся, который его поддержал и подтолкнул в правильную сторону.

– А, – махнул великан рукой, трубку выбивать стал. – У меня такого человека нет. Тут ни одной живой души, лишь камни да червяки земляные. И потом, я в нужность своих злодейств ну никак поверить не могу. Кому они нужны, ребята?

– Вот и прекрасно. Так, может, вам вообще злодеяния забросить и заняться чем-нибудь другим? Чем-нибудь, к чему у вас сердце лежит и душа тянется, в нужность чего вы готовы поверить.

– Ну как же я все это хозяйство брошу, ребята! – сокрушается великан. – Вы подумайте: столь ко злодеяний! Я столько сил в них вложил, да что там сил – душу я в них вложил! А вы говорите – бросить. Нет, ребята, не годится.

– Во что душа вложена, то незавершенным остаться не может, – говорит ему донья Маня. – Душа – она только в целостном предмете обитает, в недоделках души нет.

– Да? – задумался великан. – Правда?

– Правда, – говорит оруженоска. – И все эти недопеченные злодеяния вытягивают из вас душу, потому что хочется им одушевиться за чужой счет. Вот вам пример: наш педагогический коллектив – я учительницей работаю – въехал осенью в новое здание, а школу ту сдали с недоделками! Так дети в ней учиться не могут, учителя учить не могут, розги вянут, завхоз хозяйством заведовать не в состоянии! Все друг у друга душу выматывают, а почему – потому что это не школа, а полуфабрикат! Вот и получается, что недоделка – сама по себе уже есть злодейство. Кстати, и недоделанный подвиг – это чистой воды злодейство.

– А недоделанное злодейство, стало быть, – подвиг? – удивляется великан. – Так выходит?

– Может, и так, – говорит донья Маня. – Хотя это не факт.

– Эй, погодите, – встревает в разговор рыцарь. – Я чего-то уже ничего не понимаю, – Про что вы говорите? Дети-то здесь при чем? Вы лучше скажите мне, кому победа-то засчитывается? Кто бой выиграл? Или мы не закончили еще?

– Ничья, – объявляет оруженоска. – Когда двое встретились, из которых ни один закончить не может, то побеждает дружба. Так что, подайте, дорогие друзья, друг другу руки и скажите так: «Мирись, мирись, и больше не дерись, а если будешь драться...»

– А Вентиль? – не унимается рыцарь. – Руку подать мне не жалко, но как же с Вентилем-то быть?

– Да отдам я тебе твой Вентиль, успокойся, – говорит великан, забирая рыцарскую рученку в свое великанское рукопожатие. – Легкая у тебя рука, парень! Мне бы такую руку, я б давно бы все начинания закончил... На складе он у меня лежит, цел и невредим, сейчас пойду принесу. Дай только мне с барышней твоей договорить.

– Это не барышня, – поясняет рыцарь, – это оруженоска моя, донья Маня.

– Повезло тебе, – говорит великан, – с оруженоской, парень.

Только донья Маня хотела рыцарю затрещину дать, чтоб слишком много спеси из себя не выпячивал, да в этот миг откуда-то из-за скал послышался рык – такой истошный, что аж кустарники содрогнулись, и частокол завибрировал.

– Во, – тычет пальцем в небо великан Псевдонимов, – это дружок мой, дракон Жора, по мясной пище тоскует. Жуткое дело, ребята.

– Мне что же, – грустно спрашивает барон Николай свою оруженоску, – еще и с драконом этим сражаться надо? – и обратно на левую ногу правую портянку наматывает.

– Да не надо с ним сражаться, – встает великан, – оставьте вы его в покое, он с роду ничего плохого людям не делал! А они его зуба лишили, диетой заморили, теперь еще сражаться хотят! Принесу я вам этот чертов Вентиль. Только Жору не трогайте и меня в покое оставьте: у меня столько злодейств накопилось, сколько вам и в кошмарном сне не привидится! Хоть бы одно до конца довести...

И побежал великан на склад – только подошвы засверкали.

– Все-таки я так и не понимаю, – говорит рыцарь оруженоске, – я подвиг совершил или нет? Закончил или же не закончил?

– Совершил, – отвечает оруженоска, – но не закончил еще. Погоди, не торопись, сам же говоришь: подвиг – дело небыстрое.

Ноги у великана Псевдонимова длинные – шустро он обернулся. Как обещал, принес Золотой Вентиль в целости и сохранности, даже в какую-то промасленную бумагу завернутый, даже и прокладка на нем почти новая, но не золотая, а простая – резиновая.

– Распишитесь, – говорит, – в ведомости.

– Это зачем? – удивляется рыцарь.

– Для злодейской отчетности, – отвечает великан. – Хоть все это ерунда, все равно, носом чувствую, попрут меня скоро из злодеев за разбазаривание награбленного, попрут – и даже злодейской пенсии не дадут!

– А вы тогда к нам приходите, – говорит оруженоска. – Мы вас в рыцари примем, экстерном; оруженосочку вам найдем. Мужчина вы статный, с руками, с головой. Опять же поболтаем – о подвигах и злодействах.

– Точно, – поддакивает барон Николай. – У меня замок есть, малогабаритный, но трехкомнатный, он сейчас пустой стоит. Я-то вот теперь, с доньей Маней, в спартанских условиях закаляюсь... Забрасывай, браток, свои недоделанные злодейства – и айда к нам. У нас с тобой, Аноним Имярекович, общего много: будет, о чем речи вести.

Великан свою большую голову почесал, глянул куда-то за леса, за горы, в сторону города и говорит:

– Подумаю, ребята. Подумаю. Заманчиво...

Расстались крепкими друзьями. Великан Псевдонимов наших героев даже проводил немного, через речку перенес. На прощанье велел его не забывать и присылать ему письма и бандероли по адресу: Безымянное ущелье, замок Инкогнито, А.И.Псевдонимову до востребования. А Вентиль обещал больше не скручивать.

Обратная дорога вроде как вдвое короче показалась – донья Маня сразу компас себе взяла, барону Николаю восьмерки на пересеченной местности выписывать не позволила. В пути о многом говорили: оруженоска рыцарю в основном все о школе да о средневековой педагогике, а тот ей все про футбол да про оружие всякое.

– Кстати, – говорит донья Маня, – линейку, выходит, я зря брала: не понадобилась она в бою-то.

– Ну как же! – возражает рыцарь. – Если б ты меня в дороге линейкой не закалила, а бы тех дубинных ударов не выдержал.

Прежде, чем домой вернуться, заехали в котельную. За бутылку «Круглостольной» гномы-водопроводчики вставили Золотой Вентиль куда следует и пустили воду горячую.

– Ну вот, – говорит донья Маня, – и поставлена в твоем подвиге точка. Теперь и зарубку делать можно. Только это подвиг – не подвиг еще, так, подвижок. Подвиг, сдается мне, впереди еще. Но все равно – с почином тебя, бой-рыцарь мой, барон Николай.

– Первый подвиг комом, – соглашается барон Николай, – но все-таки...

Как приехали домой, первым делом рыцарь в теплую ванну залег. Вода, правда, от долгого застоя приняла синевато-коричневый оттенок, но рыцарь ждать, пока грязь протечет, не стал: рыцарю закаляться полезно. Зато оруженоска уже в очищенной воде ванну принимала, наслаждалась всеми прелестями завершенного ее рыцарем подвига. После водных процедур сели в халатах кофе пить. И все бы хорошо, да только донья Маня уже о следующих подвигах толкует, строит героические прожекты, намечает объекты будущих опасных сражений и смертельных схваток. У нее этих подвигов на уме – ну просто не перечесть: готова сразу после кофе собираться уже в следующую экспедицию. Барона Николая такая ретивость несколько огорчила, но поскольку он очень доволен был в этот момент собою и всем вокруг, то он позволил себе не сердиться на оруженоску, а ограничился небольшим порицанием.

– Дорогая... – начал он было это порицание, но осекся, смутился и поспешил поправиться: – Дорогая оруженоска, разве не заслужил я после всех свершений хотя бы вечер отдыха? Так сказать, для тех, кому за сорок. Сегодня, видишь ли, «Лангедок» с «Гасконцем» играют четвертьфинал, очень хочу посмотреть. А?

– Ну ладно уж, – махнула рукой донья Маня. – Отдыхай до завтра, но помни: еще много подвигов у нас впереди. Враги не дремлют – то воду отключат, то парадную загадят, то еще чего – у меня целый списочек составлен. Всем им теперь житья не дадим, не будь я оруженоска славного рыцаря! Смотри свой дурацкий футбол, а я пока за яйцами схожу, неплохо бы нам учинить праздничный ужин.

И пошла за яйцами. Едва успела: старушки-торговки палатки свои сворачивают, домой торопятся.

– Ой, милая, – говорят, – давай скорее, а то там воду горячую дали, бежим мыться!

А еще спрашивают:

– Как там наш бой-рыцарь поживает-то? Что-то его не видно, небось, выкинуть пришлось?

– Да нет, неплохо поживает, – отвечает донья Маня. – Я из этого боя второй сорт сделала.

– Ну! – удивляются старушки. – А первый сорт из второго сможешь сделать?

– А что, попробую. Все в наших руках.

И пошла оруженоска домой, рыцаря своего кормить.

На этом заканчивается наша первая история, но не заканчивается сказка – для барона Николая и его оруженоски доньи Мани она только-только началась. Вон уже и продолжение не за горами. Это ведь подвиг был – так себе подвиг, подвижок. Подвиг-то впереди будет.

Глухо загудели зрители-призраки. Оруженоска выбежала на середину поля, взмахнула носовым платком – подала знак к началу игры.

Барон Николай взял первый попавшийся мяч (кладенец пока выискивать не стал), установил его на обозначенном месте, плюнул почему-то на ладони, вытер нос и отошел на два шага назад. Размахнулся – и нанес первый удар.

Мяч сильно влево ушел, в скалах затерялся.

Стало быть, теперь драконова очередь пробивать. Изогнул Спартак Динамыч свое долгое тело бумерангом, подобрал мяч задней правой лапой, вжал его в почву, а затем, добросовестно прицелившись, щелкнул по нему ногтем. Мяч скользнул по гальке, оторвался от земли и, выписав в воздухе дугу, шлепнулся в двух шагах от рыцаря. Барон Николай даже не шелохнулся: сразу просчитал, что мяч летит гораздо выше.

– Мимо, – говорит.

Подбежал к мячам и стал среди них кладенец выглядывать. Но что-то не видать ни на одном боку пометку, наверное, мяч ею вниз повернулся. Барон Николай замер в растерянности, закусил губу, заводил руками, как фокусник. А дракон торопит его, требует немедленно бить, а то он промах засчитает.

Рыцарь схватил наугад приглянувшийся мяч, отошел на исходную позицию, прицелился и ударил «пыром» со всею рыцарской силой. Мяч свистнул стремительно – да и угодил со всего маху дракону в пупок, там и застрял. Спартак Динамыч крякнул и принялся когтем выцарапать мяч из своего лунного кратера.

– Прости, твое злодейство, – сам себе дивится барон Николай. – Это я не специально.

– Ну, готовься, баскетболист, – ворчит дракон второю головой. – Держи сдачу!

– Сдачи не надо! – отвечает дракону рыцарь, а сам вратарскую стойку принимает, от сосредоточенности глаза прищуривает.

Оруженоска, увидев, как дракон разгневался, как всерьез стал к делу подходить, руками за грудь схватилась, нащупала под одеждой ладанку, зашептала что-то многословное.

Ударил дракон по мячу – штанга! Охнули призраки, ахнула донья Маня. Старые ворота от того тычка затрещали, вправо накренились.

Пока рыцарь с оруженоской ворота выравнивали, донья Маня ему какую-то малую вещицу в ладонь сунула. Ойкнул рыцарь – та вещица его в палец уколола.

– Не ойкай, держи, – шепчет оруженоска. – Это булавка, будешь протыкать ею мячи: кладенец сдуться не должен!

Ай да оруженоска! Здорово придумала!

Послал ей барон Николай бесконтактный поцелуй, взял мяч из кучи, думает: «Кладенец я в следующий раз отыщу, а то, не равен час, дракон подвох заподозрит.»

А Спартаку Динамычу не до подозрений, в смятении он. До сего момента он твердо считал, что драконы более совершенные существа, чем люди, поскольку они могут мыслить несколькими головами одновременно. Но сейчас вдруг именно эта многомудрая система показалась ему не только излишней, но и всерьез мешающей победить. В сложившейся ситуации каждая его голова мыслила что-то свое и сумма всех этим мыслей была такова, что мозги не подавали телу никакого импульса: видимо сигналы одних пяти голов начисто гасили сигналы других пяти голов. А одиннадцатая голова – так уж сложилось исторически – воздерживалась и своим малодушным воздержанием тормозила весь процесс управления организмом. «Одиннадцать голов хорошо, а одна все же лучше» – с завистью подумал Спартак Динамыч и даже не понял, какой из голов он это сделал: произошла в нем полная дезориентация мысли.

В этот самый момент срезал барон Николай по мячу со всего маху, смотрит: отвалилась боковая голова у Спартака Динамыча. Шлепнулась в грязь, будто яблоко с яблони упало, – ни тебе крови, ни тебе крику, только поискрила шея, как при коротком замыкании, да тут же и обесточилась, повисла жгутом. Видно, для дракона голову потерять – что для ящерицы хвост отбросить, плевое дело.

Спартак Динамыч потере только удивился: сам не ожидал. Повел он десятью оставшимися шеями, лапой поверженную свою часть в бок брезгливо отодвигает.

– Одиннадцатый номер, – говорит, – младшенькая. Знать, не голова и была...

А барон Николай тоже обмер – не понимает, то ли он обычным мячом дракону голову снес, то ли это ему кладенец случайно под ногу подвернулся. Посмотрел – а тот мяч обратно из пещеры выкатился и сам к другим своим собратьям прибился.

– Гнилая голова была, упадническая, – продолжает оправдываться восьмая голова. – Мы и сами ее выкинуть собирались, она только мешала все время нытьем своим.

– Так что, рыцарь, ты особо не радуйся, – подвывает третья голова, – ты нас не победил еще а, наоборот, получается, лишил нас слабого звена, сильнее нас сделал и приуменьшил нашу уязвимость!

– Да на здоровье, – отвечает барон Николай. – Я тебя, твое беззаконие, сейчас до такой неуязвимости обработаю – нечего уязвлять будет. Будут тебя звать Спартак Динамыч – Неуязвимый Змей. Здорово?

Рыцарь от первой удачи почувствовал некий спортивный азарт, аж затрясло его мелкой соревновательной дрожью. Выбрал он еще один мяч, ударил в том азарте наобум – ни прицела, ни посыла. Дракон легко мяч передними лапами поймал и впереди себя выставил.

Спартак Динамыч лапы разминает, хвостом площадку вокруг себя подравнивает. Только вот беда: без головы дракону не сподручно как-то стало, все ж таки привык за четыреста лет к одному положению вещей, а тут в одночасье все изменилось. Равновесие нарушилось, слева противовесу нет: знать, все ж таки была от одиннадцатой хоть какая-то польза. Занял Спартак Динамыч позицию неуклюже, бочком, вывернул лапу по-лягушачьи, загнул палец и прицелился, выверяя траекторию полета сразу всеми головами. А барон Николай наблюдает весь этот процесс с некоторой даже радостью: разглядел в противнике перемену, подметил, как тому стало неудобно телесами управлять.

– Ты бы, твое беззаконие, хоть бы ногти подстриг, что ли, – насмехается злобно. – Небось, такими крючьями мяч-то несподручно пинать, это ж тебе не хоккей на траве.

Спартак Динамыч занервничал, щелкнул по мячу косо и смазал вбок.

– Угловой! – довольно разводит руками рыцарь.

Отбегает за мячом, а сам думает: «Ладно, с углового все равно толку мало, возьму мяч первый попавшийся, кладенец в следующий раз высмотрю.» Да, видать, кладенец-то сам к его ноге льнет: как заехал с угла по дракону, так и снес ему еще одну голову – девятую.

Заголосили призраки, присвистнула оруженоска. А дракон взвыл, не смог на этот раз чувства свои скрыть: боли не чувствует, да только обида еще больней боли будет! Заискрил снова, голову свою пропащую лапой в яму отпихнул. На призраков огрызается, хвостом грозит увесисто.

А расчудесный мяч назад отскочил, опять к куче сбоку прибился – и крутиться долго, дает рыцарю себя запомнить.

– Два ноль, Спартак Динамыч, – сообщает рыцарь, тот мяч примечая. – Снова я бью.

А Спартак Динамыч совсем расстроился, четыре губы разом закусил.

– Вот такой вот, стало быть, ты защитник справедливости, – хрипит тенорком его десятая голова, та, которая без ближайших соседей осталась, – такой вот ревнитель добродетели! Тебе, значит, голову смахнуть – что фамилию зачеркнуть!

– Ты, твое злодейство, на болезни жаловался? – спрашивает рыцарь и сам же отвечает: – Жаловался. Вот я тебе и ампутировал кое-что, для оздоровления организма.

– Мы на болезни не жаловались, мы ими гордились! – говорит десятая голова. – А вот на тебя, окаянного, мы точно жалобу-то в олимпийский комитет напишем!

– Да, да, да! – присоединяется седьмая. – Пусть дисквалифицируют тебя за неспортивное поведение!

– Пиши, если хочешь, – вздыхает рыцарь. – Только словами-то горю не поможешь. Поздновато к слову прибегать, когда уж почитай две трети дела сделано. Лучше сдайся подобру-поздорову, коли совсем без всего остаться не желаешь.

– Подобру-поздорову?! – рычит седьмая голова. – Это вот так, по-твоему, добро выглядит? С кулаками да в бутсах?

– Тебе еще повезло, твое злодейство, – отвечает на то барон Николай, – это еще облегченный вариант, есть у добра и более жесткие формы, более здоровые.

– Знаем, – говорит четвертая, – повидали на своем веку всякого добра. Только, по-моему, добро в форме – это уже не добро. А?

Остановился рыцарь, задумался, мяч на руке взвесил.

– Не знаю, – говорит. – Мне тут один злодей знакомый – я его, между прочим, победил недавно – говорил, что добра и зла вообще в природе не существует.

– В природе, может, и не существует, – отвечает четвертая голова, – а в других местах встречается.

– Это в каких же местах?

– А сам догадайся.

– Сейчас я тебе догадаюсь, твое злостное беззаконие, – размахивается рыцарь. – Сейчас я тебе навешу блинка в какое-нибудь неприродное место!

Рыцарь весь от азарта своего издергался, опьянила его полупобеда. Донья Маня ему кулаки показывает: дескать, умерь прыть свою кровожадную, доиграешься! А он в ее сторону и вовсе оглядываться позабыл. Шлепнул по мячу с шиком, как умелец, да от дури своей самодовольной промахнулся, хотя кладенцом бил. Свалил кусок скалы, Спартаку Динамычу вход в пещеру попортил. А дракон на то не жалуется – ему только выгода: ворота на целый метр уже стали.

А дракон видит, что рыцарь тоже вроде как голову потерял, и успокоился, взял себя в лапы. Не все еще потеряно, думает, эдак еще отыграться можно. Вот только подустал он уже порядочно: не с его комплекцией мячи пинать с утра да на несвежую голову. И стал он хитрить: время растягивает, продолжает рыцаря в отвлеченные разговоры вовлекать. Одной головой разговаривает, изматывает рыцаря, а другими отдыхает да думает, как бы дальше не оплошать.

– А вот мы что-то не поймем, – говорит лысая голова, – ты сам-то за кого болеешь?

– Я за спорт болею, – отвечает барон Николай, немного остывая.

– Вот как? И что же у тебя болит?

– Душа у меня болит.

Дракон рассмеялся четырьмя головами сразу, да так искренне рассмеялся, что рыцарю не по себе стало.

– Ты, гость незваный, спорт с физкультурой путаешь, – вступает в разговор четвертая голова (та, которая без особых примет). – Вы, людишки, постоянно их смешиваете, божий дар от яичницы отличить не можете. А между тем физкультура и спорт – вещи сугубо разные. Спорт калечит, а физкультура оздоравливает.

– Это как это спорт калечит? – не верит барон Николай.

– А вот так, например, – говорит дракон.

Распрямляет свое тело, вытягивается в полную длину и, передохнув, со свего маху – бац! Прямо в живот рыцарю мяч запускает.

Рыцарь рухнул на землю, съежился вареной креветкой – ужас как ему больно, никакие доспехи не помогли. Такое у него ощущение, будто в районе солнечного сплетения у него внеплановый закат произошел. Спартак Динамыч довольно потирает передние лапы, решил, видать, противника силовыми приемами заморить. Оживились и призраки – бубнят, спорят между собой. Оруженоска к рыцарю бросилась, да он сам уже на ноги встал – скрюченный, как саксаул.

– Приседай, родной! – умоляет донья Маня. – Давай, милый: и-раз, и-два, сели-встали, сели-встали!

Барон Николай приседает – вверх-вниз, вверх-вниз, – горлом хрипит, ртом воздух ловит, руками живот под панцирем прощупывает.

– Вот, – говорит четвертая, глядя на эти приседания, – это уже физкультура пошла, общеукрепляющие упражнения. Уловил, рыцарь, разницу?

– Уловил, – говорит барон Николай дракону, слегка отдышавшись.

– Больно?

– Больно.

– За спорт больно?

Рыцарь прежнюю дурь из себя выдохнул, распрямился.

– Больно мне, – говорит, – оттого, что ты и тебе подобные у спорта в ногах путаются, мешают ему развиваться и процветать. Если бы не вы, вредители, я, может, сам бы со спортом дружил, и вообще – здоровых людей больше бы вокруг было. А вы ради своей выгоды, ради своего обжорского удовольствия, любую идею готовы сожрать, любое начинание обесценить! И физкультуру готовы с грязью смешать, и спорт на смех выставить!

– эх, не там и не за то у тебя болит, – покачивается сочувственно четвертая голова. – Это у тебя задница ноет, которую тебе от дивана оторвать пришлось – и то лишь для того, чтобы в субботу опять перед ящиком усесться, с пивом и чипсами. Если бы ты действительно за спорт радел, то не с нами бы сражался, а со своими королевскими министрами и прочей руководящей братией. Это они, мыслители драгоценные, всеобщей дружбе со спортом препятствуют. Физкультуру они давно уже сгубили, а теперь и спорт в посмешище превращают. Мы-то что – ну умыкнули одну команду, ну слопали одного хрящеватого тренера! Не от этого спорт вырождается, – уж поверь нам, рыцарь спортивного образа!

– От чего же?

– А от того, голуба, что главной фигурой в спорте стал сегодня болельщик. Его Величество Болельщик! И цель теперь у твоего спорта – не здоровое тело, а опустошенный карман. Ты вот на себя-то посмотри, спортсмен, на свой живот. Вот в чем трагедия-то нынешнего спорта – в том, что физическую культуру подмял под себя тотализатор. – Голова с отчаянием причмокнула увесистой губищей, вздохнула не по-драконьи. – Такие вот спортивные новости, гость непрошеный.

– Ничего подобного, – упирается рыцарь, в волнении мяч на исходную ставит. – Ни надо агитации! Наш король Артур Артурович всегда по спортивному вопросу однозначно высказывался, всегда о нем с уважением говорил! Он сам занимался какими-то там видами спорта, да и по сей день занимается. Я, к сожалению, не помню, какими – то ли пинг-понгом, толи борьбой какой-то... сейчас не припомню.

– Жаль… – все так же отчаянно говорит все та же четвертая голова, – жаль, что ни один из ваших королей не занимался шахматами. Или шашками хотя бы. От короля-шахматиста толку было бы больше. Разве не так?

Барон Николай нахмурился. Дракон говорил то, о чем рыцарь и сам не раз думал, но уж больно не хотелось ему соглашаться с драконом даже по мелочам. Он обернулся к оруженоске, но и ее вид уверенности рыцарю не добавил. «А ведь эта голова – четвертая-то – самая толковая, размышляет он. – Надо было от нее избавляться в первую очередь. Да поздно; она до сей поры не проявляла себя, все за другие головы пряталась. И потом, даже как-то жалко ее сносить – единственная нормальная голова, интеллигенцией попахивает!» (И ведь не далек был от истины: эта самая голова именно интеллигентами лакомиться любила.)

А дракон увидел, что ввел рыцаря в смятение, и говорит:

– Давай, гость дорогой, твоя очередь. Если по существу ответить нечем, так силу покажи – защити свою справедливость точным попаданием в предполагаемого противника. – И специально, стервец, слово «предполагаемого» выделил интонационно, добавил рыцарю сомнений.

Барон Николай нахмурился, размахнулся и зафинтилил мяч в штангу.

И захрипел от досады: головой трясет, кулаками по наколенникам стучит, на месте крутиться. И донья Маня тоже в отчаянии – платочек свой носовой на мелкие лоскутки изорвала, все поливитаминины из аптечки сжевала.

А Спартак Динамыч рычит удовлетворенно, тело свое массивное переваливает с боку на бок – готовится к ответному удару. И видно по выражению некоторых его морд, что удар тот будет не простым, а может, даже решающим. Донья Маня от переживания левый глаз рукой зажмурила, одним правым смотрит: сглазить боится. Барон Николай весь сгруппировался, всего себя в ловушку превратил, все сомнения и мысли в сторону отбросил.

– Что ж, объясним тебе про королей и шахматы, раскроем тебе этот секрет напоследок, – говорит четвертая драконья голова с интеллигентной такой угрозой в голосе. – Ты ведь его больше никому сообщить не сможешь. А чтобы дамочка твоя не проболталась, я и ее вслед за тобой тоже съем, в качестве, так сказать, бонуса.

Одной лапой мяч обвел – не ударил, другой взмахнул – только воздух задел. Это у него такие обманные финты. У барона Николая от них в глазах двоиться стало, по телу судорога прошло.

– Запоминай, рыцарь, – продолжает четвертая голова размеренно, – король не может быть шахматистом, потому как сам он есть всего лишь шахматная фигура!

Сказал, захлопнул пасть, схватил всею пятерней мяч, сжал кулак до хруста да и пульнул из-под ногтя – будто вишневой косточкой выстрелил. Барон Николай чудом отбил этот мяч. Точнее, отбил он его головой, но выглядело это как чудо. А заключалось чудо в том, что в самый миг удара вышло из-за горизонта солнце и, засверкав за спиной рыцаря, ослепило Спартака Динамыча. Самую малость дрогнула у дракона толчковая лапа – да и этого хватило, чтобы выстрел получился с изъяном...

Оруженоска, наблюдая этот напряженный момент, съежилась всем телом – аж раздавила вдрызг пузырек с йодом, который держала наготове в правой руке.

Барон Николай, шатаясь, поднялся с земли, отряхнул грязь с лица, выплюнул изо рта песочек, похлопал ладошками по заложенным от удара ушам. Потом прогнал плавающие перед глазами круги и отстранил нырявшую между теми кругами оруженоску.

Едва картинка мира выпрямилась, установилась и перестала двоиться, рыцарь вдруг точно понял, какой из мячей ему следует выудить из кучи. Нетвердой походкой подошел он к мячам и, взяв кладенец, ухмыльнулся в сторону противника.

А Спартак Динамыч семью языками цокает, двумя ртами сплевывает – такая его лютая досада разобрала! Все последние силы он в ту пилюлю вложил, и все, получается, напрасно.

– Ты, значит, еще и шулер, твое беззаконие, – обращается к дракону барон Николай громким контуженым голосом. – Мухлюешь в открытую, мячи передергиваешь, запрещенными способами запускаешь снаряд. Нехорошо. Да еще шантаж, угрозы прямо под руку, даму приплел. Куда это все годится, твое злобное беззаконие!

Вернулся рыцарь на исходную позицию, бережно положил мяч на траву, пригляделся к драконьим воротам. Вроде как, и слух стал к нему возвращаться.

– Льготы, говоришь, у тебя, бронь? Знаю я твою липовую бронь, не прочнее она моих летних доспехов. Но сейчас я ее из липовой в самую настоящую превращу, причем без всякой волшебной палочки. И тогда – прощай, авиация! Придется тебе, твое безголовие, в мультиках сниматься – в массовке. Хочешь, пока не поздно, похлопочу за тебя, устрою на хорошее место?

– На лесоповал, что ли? – загнанно посмеивается Спартак Динамыч второй одноглазой головой. – Язву свою казенными харчами поправлять? Дураков нет.

– Значит, твое злостное беззаконие, отказываешься от моей гуманитарной помощи?

– Да уж как-нибудь своими головами проживем, без лысых.

– Ну тогда, как говорится, знай наших, – разбегается рыцарь. – Тогда получай, злодей, оскара за все свои спецэффекты!

Разбежался и как даст по мячу щечкой – такого дрозда закрутил, что сам от отдачи чуть в канаву не спикировал.

Призраки руками всплеснули, оруженоска за волосы схватилась – не верят глазам своим.

Спартак Динамыч даже шевельнуться не успел. Переглянулся, головы пересчитал, а их всего восемь! Думал сначала, что сбился со счету, а потом оглядел окрестности – так и есть, дымится в кустах любимая его голова – шестая, средняя, самая представительная и уполномоченная: он ею со всякими нужными людьми разговаривал, для исключительно важных бесед приберегал!

Поблекли призраки, сидят – не высовываются, некоторые из них совсем незаметными стали, а некоторые принялись потихоньку мутировать в цвет рыцарских доспехов. Оруженоска молчит, но руками на радостях такие сигнальные кренделя выписывает – матерый флажковый позавидовал бы!

– Все, партия! – говорит барон Николай, задыхаясь. – Выпускай, футболистов, твое безголовие, пока я тебе оставшиеся клубни не посшибал!

А Спартак Динамыч как заревет хором:

– Нет! Не позволю! Не честно! Давай дополнительное время!

Стал землю лапами топтать, хвостом каменную пыль околачивать, ртами разноцветные искры метать. Сам с собой в перепалку пустился – одна голова на другую набрасывается, обвиняет в спортивной некомпетентности, третья четвертой хамит, пятая плачет, шестая разнимать пытается, седьмая цинично смеется, а восьмая тянет всех в пещеру – подальше от этих рыцарских штучек. Не организм, а какая-то коммунальная кухня с хвостом!

Но до полной паники не дошло, – четвертую голову-то, самую рассудительную, барон Николай так и не сбил. Пожалел или промахнулся – непонятно, а только факт налицо: четвертая голова на месте осталась, ситуацией завладела, панику среди своих предотвратила, навела в стане тишину и порядок. Оплошал, выходит, барон Николай с четвертой головой – главнейшую деталь в своем противнике из строя вывести не сподобился!

– Три ноль, рыцарь, – говорит четвертая голова, – твоя правда, никуда от нее не деться. Только игровое время-то у нас еще не истекло, значит, и игра не окончена. Так?

Барон Николай кивнул – ничего не попишешь. Дракон выпрямился, осанку восстановил, живот вперед выпучил.

– Берем тайм-аут, – говорит восьмой головой.

Развернулся – и уполз в пещеру без лишних комментариев, пока рыцарь возразить что-либо не надумал.

Барон Николай руками развел, на оруженоску смотрит. Растерялся он; победить – победил, а как ту победу удержать, как ею воспользоваться, не знает. И донья Маня стоит, от счастья подрагивает и тоже о дальнейшем не смыслит. Посмотрели они друг на друга, похлопали глазами. И обрадоваться им хочется, и удачу спугнуть боятся. Барон Николай знак донье Мане подает: погоди, мол, еще только полуфинал, расслабляться рано. И, чтобы форму спортивную не растерять в томительном ожидании, принялся мяч набивать.

А между драконьими головами в этот самый момент происходит совещание. Страсти внутри Спартака Динамыча кипят нешуточные: не будь головы частями одного организма, давно бы уже передрались и перегрызли друг друга. Только общая база их и удерживает от междоусобицы.

Тон, конечно, четвертая голова задает.

– А я вам говорю, – настаивает, – что дополнительное время брать нельзя! Баста! Если этот малый снесет нам еще одну башку, нам полный каюк будет!

– А че ты боисся? – ухмыляется первая. – Пусть сносит – у нас еще в запасе найдутся бошки! Или ты за себя волнуисся?

– Я за общее тело болею! – восклицает четвертая.

– Много на себя берешь, коллега, – вставляет седьмая. – Смотри, как бы пупок не расшнуровался.

– А расшнуруется – всем лихо будет, – вставляет десятая, – пупок-то общий!

– Ребята, давайте жить дружно, – ратует троечка. – У нас столько общего! Все ж таки на одной платформе стоим! Из одного места все ж таки произрастаем!

– Эй, там, на галерке, – голосит восьмерка, – сопливым слова не давали!

Тут четвертая голова как гаркнет на всех, даже огня в слова свои подпустила:

– Дураки пупырчатые! Вы подумайте мозгами своими – головы вы или что! Сейчас нас осталось восемь, это уже не одиннадцать, а значит, мы уже свою исключительность потеряли!

– Исключительность не в количестве, а в качестве, – возражает вторая. – Как говорил наш дедушка: не имей сто голов, а имей сто рабов!

– Это ты другим объясняй, чулок кожаный, – продолжает четвертая. – Не знаю, как там качество, а с таким количеством нас из красной книги завтра же вычеркнут. И рабы все разбегутся тотчас: зачем им безголовый хозяин!

– Теряем головы, коллеги! – голосит пятая голова. – И какие головы! Лучшие!

Остальные шикают на нее – хотят дослушать, что четвертая скажет.

– И выходит, коллеги, что если мы еще одной башки лишимся, то будет нас всего семеро. А семиголовый дракон – это, коллеги, все равно, что полосатая зебра. Общее место, посредственность, понимаете? Каждый второй дракон в королевстве – семиголовый. И лишат нас всех привилегий, снимут с нас все льготы и спецдотации, отнимут кредиты и гранты! Как мы будем жить? На что?

– Отнимут у нас грантЫ, и будут нам всем – кранты! – заливается в истерике пятая.

– А шеи? Шеи не в счет? – в отчаянии спрашивает третья.

– Шея без головы права голоса не имеет и интеллектуальной ценностью не считается! Вот посадят к нам на свободные шеи кого-нибудь со стороны, заставят их гнуться в три погибели – вот тогда вы мои слова попомните! Пожалеете тогда, что головами-то разбрасывались направо и налево! Но поздно будет.

– А сейчас? Сейчас еще не поздно? – спрашивает пятая и, не дожидаясь ответа, начинает громко-громко рыдать.

Барон Николай расхаживал взад-вперед перед разинутой пастью пещеры и от долгого ожидания перестал прислушиваться к тому, что происходит внутри. И когда он стал уже думать совсем о другом (а у него было сегодня, о чем подумать), из недр скалы раздался шум. Несколько призраков выпорхнуло, проскользнуло мимо рыцаря и выстроилось двумя прозрачными рядками вдоль воображаемого поля. Барон Николай подбежал к мячу и оглянулся на оруженоску. Та кивнула – обеспечила свою поддержку. Рыцарь улыбнулся ей напряженно и, встав в спортивную стойку, приготовился к худшему.

Некоторое время опять не слышно было никаких звуков, только шушукались в скалах призраки. Потом, наконец, из темноты пещеры раздался гулкий цокот и трое бледных, испуганных футболистов устало вышли на поляну. Солнечный свет ослепил их, и они долго еще щурились и закрывали глаза руками, прежде чем разглядели барона Николая и его оруженоску.

Вслед за тем появились еще двое футболистов и вратарь, затем из пещеры вышли еще пятеро: трое вели под руки двух последних – самых изнемогших. Все одиннадцать «телемасиков» были налицо. Они стояли возле пещеры, щурились, как байбаки, и все еще не могли поверить, что их уже не собираются съедать.

Барон Николай радостно поглядел на донью Маню. Та в ответ чумазо улыбнулась.

Вслед за футболистами выпорхнули еще несколько призраков. Один из них подплыл к барону Николаю и протянул ему какую-то бумагу.

– Распишитесь в получении, – любезно попросил призрак.

Рыцарь пробежал глазами список из двенадцати фамилий, последняя из которых была зачеркнута.

– Э, нетушки, погодите с автографами, – рыцарь решительно замотал головой и отстранил бумагу. – Только полная и безоговорочная капитуляция! Аллес капут, ферштейн? Ну-ка, прозрачный, веди меня к своему шефу.

И он, слегка подтолкнув бесплотного слугу, двинулся в пещеру. Призраки попытались было преградить рыцарю дорогу, но он прошел сквозь них и очень скоро очутился в опочивальне Спартака Динамыча – огромном, тускло освещенном факелами гроте. Драконья туша сидела спиной ко входу и неровно сопела в четырнадцать ноздрей (у одной из оставшихся голов был насморк, и она дышала ртом). Барон Николай для начала присмотрелся к месту: не очень-то благоустроенно жил Спартак Динамыч, по-звериному жил – одно слово, неорганизованный дракон!

– Ну что это за дела, твое беззаконие! – заговорил рыцарь. – Я тебя там жду, а ты тут осел...

– Чего тебе еще надо? – дракон повернул в его сторону пятую голову.

– Как чего! Отпустил футболистов – молодец, это честно и по-спортивному, хвалю и восхищаюсь. Но уж давай начатое дело до конца доведем: как я, по-твоему, их обратно доставлять буду? Завтра уже матч, а они на ногах едва держатся. А у меня, между прочим, один конь на всех! Короче, транспорт давай, твое беззаконие, сумел утащить, сумей и...

Он вдруг осекся и прислушался к драконьему сопению.

– Ты чего, твое безголовие, плачешь, что ли?

Дракон вместо ответа подвел вторую голову к одному из призраков.

– Володя, – приказал, – вызови им летучих обезьян за наш счет – пускай подавятся. И чтоб побыстрее, чтоб духу их человечьего здесь больше не было.

Призрак поклонился и упорхнул. Дракон больше на рыцаря не смотрел, но чувствовал спиной, что тот все еще стоит позади него с открытым от удивления ртом.

– Иди, победитель, – всхлипнул Спартак Динамыч сразу тремя ртами (на нервной почве у него синхронизация какая-то проявилась), – не стой за спиной, а то ведь мы не вытерпим – спалим тебя ненароком.

– А чего ж сразу не спалил? – спрашивает рыцарь – не нагло уже, а озадаченно. – Духу не хватило? Или на ужин приберечь хотел? А может у тебя того – благородство кое-какое в закромах осталось? Как атавизм, а?

– Много ты понимаешь в атавизмах-то, – ступенчато всхлипнула пятая голова. – Мы, может, с детства о настольном футболе мечтали. Мы, может, триста лет только и жили этим. Мы, может, и наиграться-то не успели вдоволь, а теперь – и без футбола, и без лучших голов осталися. Может, мы вообще первый раз в жизни мяч пинали, может, мы преимущественно болельщик! У нас, может, столько болезней, что и признаться совестно! Может, нам жить осталось лет сто семьдесят пять от силы! А ты нас – как щенка, в сухую, на корпию расщипал!.. Смял ты нас, победитель, бессовестно втоптал в самую глухую безнадегу. Мы теперь сами себя не понимаем, сами с собой договориться не можем. Покусали вон друг друга! Стыдно, ей богу... Браконьер ты живодерский – вот кто ты после этого! Уходи прочь, гость непрошеный, видеть тебя не желаем.

Барон Николай замычал, как бы не умея выдавить из себя подходящие слова.

– Так я ведь...

– Иди, прошу тебя, – говорит пятая.

– Только ты это... – вдобавок жалобно попросила седьмая, – ты... дамочке своей, про то, что видел здесь, не рассказывай, будь человеком.

И зарыдал горячими струями – будто шестнадцать труб в подвале прорвало.

Рыцарь не стал ничего больше говорить, повернулся и пошел к выходу. В душе его что-то протяжно заныло, какой-то печальный фагот заиграл. Он подумал: «Вот тебе и чудище – обло, стозевно, но уже не озорно и не лаяй.» И еще сейчас ему вспомнились слова своего старого наставника кентавра Сандалетова, слышанные еще в ученическую пору. «Первая седина, – сказал тогда Сандалетов, – ударила мне в бороду, когда я увидел своего лютого врага побежденным и плачущим. Нелегкое зрелище...»

«Мане не скажу» – твердо решил рыцарь.

То, что он увидел, выйдя из пещеры, отвлекло его от мрачных мыслей. Толпа футболистов с криками «Оле-оле-оле!» подбрасывала донью Маню в воздух. Оруженоска громко и измучено хохотала (видимо, от щекотки), на шее у нее трепыхался бело-фиолетовый шарфик, подмышкой она придерживала мяч-кладенец, весь исчирканный росписями, а в левой руке сжимала дудку с клаксоном – излюбленный сувенир футбольных болельщиков. Видимо, во время отсутствия барона Николая освобожденные пленники вышли из ступора и дали волю своим эмоциям. Увидев рыцаря, они опустили оруженоску на землю и кинулись к своему спасителю.

Оруженоска с трудом оттащила рыцаря от ошалевших футболистов.

– Послушай, рыцарь дорогой, – начала она с тревогой в голосе, – а мы ничего не перепутали? Это вообще та команда?

– В каком смысле? – не понял ее тревоги барон Николай.

– Да из них же никто по-нашему не разговаривает! – оруженоска округлила глаза. – Только «але» да «але»! И вместо автографов – вот, гляди: крестики, снежинки какие-то, пляшущие человечки!

Барон Николай посмотрел на донью Маню как на безграмотную.

– Ну ладно, ладно, – она даже отпрянула от такого взгляда. – А чего ж ни все такого вида... интернационального, мягко говоря?

– Темнота! – затряс головою рыцарь. – Это легионеры! Вон тот сарацин с номером «два» на футболке – это же лучший форвард сезона! А вот этот эфиоп, шестнадцатый, – это хав, полузащитник экстра класса, мастак, каких мало...

Донья Маня узнала вкратце о всех футболистах – о турке, двух бедуинах, двух выкупленных из рабства афроевропейцах, индейце из Нового Света, каннибале из племени Трикапу и даже о самом настоящем орке, выкопанном футбольными селекционерами откуда-то из Внутреземья. И все они, к ее удивлению, были лучшими анахронезмскими стопперами, голкиперами, либеро и т.д. (она не запомнила эти сложные средневековые термины). Выслушав лекцию, оруженоска все же не удержалась от вопроса.

– А ты уверен, – спросила она, – что тренера съел дракон, а не они сами?

Барон Николай пожал плечами. Похоже, этот вопрос волновал его меньше всего.

Летучих обезьян оказалось ровно двенадцать, и возникла непредвиденная загвоздка: каждая из обезьян могла поднять в воздух лишь одного человека – таковы были правила техники безопасности. Идти же на нарушения этих правил обезьяны категорически отказывались. Победная радость барона Николая сменилась глубокой озабоченностью. Ведь вместе с рыцарем и оруженоской футболистов выходило тринадцать, стало быть, один в этой чертовой дюжине получался тринадцатый лишний. Или одна? Барон Николай виновато поглядел на оруженоску.

– К сожалению, – задушено произнес он, – Спартак Динамыч успел съесть только тренера...

Оруженоска поняла намек.

– Как ты можешь так говорить, – она попыталась улыбнуться. – Не к сожалению, а к счастью.

Рыцарь взглянул на нее еще виноватее.

– Ну ладно, – понимающе вздохнула донья Маня. – Ты ведь свой подвиг уже совершил, к тому же, самостоятельно, почти без моей помощи. Ступай теперь, не томи. Я как-нибудь без этого Кубка переживу, да и до дома доберусь как-нибудь. Держи дудку.

Она сунула ему в руку клаксон.

Гримаса сомнения перекосила барону Николаю рот. Внутри него как бы соревновались в этот миг две стихии: одна была футбол, а названия другой он сам пока не знал. И не просто соревновались, а шли щека к щеке и вырывались вперед с попеременным успехом. Какая ж возьмет? У футбола опыта оказалось больше.

– После матча только особо не задерживайся, – попросила донья Маня, – сразу домой ступай.

Рыцарь вдруг упал на правое колено и взял в свои рыцарские руки ее ладонь. А ладонь от пролитого на нее йода была вся рыжая и в солнечном свете отливала золотом. Рыцарь даже удивился – повертел эту ладошку, понюхал. И поцеловал так, как никогда еще на свете ни один рыцарь не целовал руку своей оруженоске. А потом, будто бы боясь словами испортить такое тонкое взаимопонимание, бегом побежал за футболистами.

Только оставшись одна, донья Маня вдруг поняла, как сильно она утомилась. Она присела на камень, достала из рюкзака салфетку-самобранку, поплевала на нее и обтерла лицо от пыли. Заодно и глаза промокнула – так, на всякий случай. Затем убрала мяч-кладенец в авоську (его ведь надо было вернуть Псевдонимову) и устало поплелась за пригорок, где был оставлен на привязи рыцарский конь.

– Соскучился, Федотушка? Сейчас тронемся в обратный путь. Обратно-то легче будет, обратно без хозяина поедем, налегке. Обратно всегда легче ехать.

После вынужденного молчания ей нравилось говорить. Она уже принялась отвязывать коня, когда вдруг услышала доносившиеся из-за пригорка знакомые звуки – стучали друг о друга летние доспехи, и пыхтел, как цирковой слоненок, барон Николай.

Донья Маня в изумлении обернулась.

– Ты чего? Что-то забыл?

Рыцарь помотал головой – он сбил дыхание и не мог выговорить ни слова, только присел на камень и вытер лоб рукавом.

– А как же кубок? – все больше беспокоилась за него донья Маня, – Беги скорее, догоняй! Они же сейчас улетят! Как же...

Рыцарь махнул рукой.

– А ну его, – с выстраданным отвращением, наконец, сказал он. – Расхотелось что-то. Похоже, я в футбол наигрался на всю жизнь.

В этот момент летучий эскорт с сиреной и мигалками (все это прилагалось к обезьянам) взмыл в небо, распугав стаи полиэтиленовых мешков, и быстро исчез из виду. Оруженоска проводила его тревожным взглядом, а рыцарь только слегка глаз скосил.

– Но кубок... – совсем растеряно пробормотала донья Маня, не понимая, как это все могло произойти.

– Все, о футболе больше не слова, – перебил ее рыцарь. – У меня другое предложение.

Он вытащил из кармана давешнюю колоду карт, подмигнул с хитринкой и принялся раскладывать карты рубашками кверху. И вдруг оруженоска к изумлению своему увидела, как из ничего не значащих узорчатых линий, пятен, закорючек и значков, изображенных на рубашках, сложилась цельная географическая карта – дороги, горы, реки, болотца, Драконья пустыня, город Анахронезм, краешек Айвозовского моря, кусочек города Допотопска. Оруженоска поглядела на своего рыцаря с некоторым даже восхищением.

– Вот тут сейчас мы находимся, – барон Николай ткнул пальцем в нижний левый угол пасьянса, – а вот – Айвазовское море. Совсем рядом. Верхом мы часа за три-четыре туда доберемся.

Он еще чего-то хотел добавить, пояснить, но доньи Мане не нужны были ни добавки, ни пояснения, она еще раз взглянула на карты, на рыцаря – и молча упала в обморок. И это был самый приятный обморок в ее жизни.

Обычно в сказке все происходит так, как бывает в жизни. Но иногда в сказке случается так, как и должно быть в сказке. И вот именно такое сказочное стечение обстоятельств переживали сейчас наши герои барон Николай и донья Маня. Они лежали на пустынном песчаном пляже спинами вверх, их нежно жгло розовое курортное солнце, пятки бодали соленые морские барашки. Барона Николая, правда, такая идиллия несколько настораживала, он периодически вскакивал и тряс донью Маню за плечи – ему то и дело мерещилось, что она снова в обмороке.

– Послушай, – спросил он, очередной раз растормошив оруженоску. – Все вертится и вертится у меня в голове фраза: «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй». Откуда это, не знаешь?

– Не помню, – ответила оруженоска. – Наверное, из жизни.

– Но только не из нашей, – барон Николай перевернулся на спину, подставил солнцу свой живот, а глаза прикрыл бело-фиолетовым футбольным шарфиком.

Вообще-то он терпеть не мог загорать, валяться на песке и купаться: в теплой соленой воде он ощущал себя чем-то вроде пельменя. Вообще-то он с удовольствием предпочел бы вместо всего этого полежать в горячей ванне или посмотреть чудо-ящик. Но странное дело: сейчас рыцарь думал в первую очередь не о том, чего хочется ему, а о том, как бы сделать приятное своей оруженоске. Такое нарушение субординации случилось с ним впервые в жизни, и он вдруг ощутил, что простое человеческое счастье, которое сейчас испытывает донья Маня, лежа не прибрежном песке, – это и его счастье тоже.

– Ну что, – спросил барон Николай, вспомнив о Камне Желания. – Сбылось твое желание?

– Нет, – радостно вздыхая, ответила донья Маня, – не сбылось.

– Как? – удивился рыцарь. – А разве ты не это загадывала? – и он большим пальцем обвел пляжный пейзаж, будто небрежно вырезал из рамы кусок холста.

– Нет, я другое загадывала: чтобы тебя приняли в команду, хотя бы временно, и чтобы ты поучаствовал в матче.

– Глупости какие, – смутился барон Николай. – Хотя, честно сказать... я загадывал то же самое.

– Значит, и у тебя не сбылось? – донья Маня вздохнула еще радостнее. – Чудеса... Какое это счастье, что не все наши желания сбываются.

– Ну... может, мы просто что-то напутали с этим Столбом Желания? Может, у него какое-нибудь другое предназначение...

Барон Николай порылся в своих небрежно сложенных доспехах и выудил из кармана небольшой бумажный листок салатного цвета.

– Что это? – спросила донья Маня. – Счастливый билет?

– «Телемахи» подарили, – похвастался рыцарь, – в благодарность. Это зеленая карточка – бесплатный пропуск на все матчи с их участием. Между прочим, на две персоны.

– Да что ты! – оруженоска всплеснула руками. – Повезло.

Но рыцарь недовольно хмыкнул.

– Ага, повезло. Особенно, если учесть, что я в жизни на стадионе не был, да и не собираюсь. Я ж – ты знаешь – только у чудо-ящика болею, а так... – Он махнул рукой, досадливо плюнул на пропуск и прилепил его к своему носу – от загара. – Лучше б они мне талоны на овес подарили, балбесы.

– Не переживай, – со спокойной строгостью сказала оруженоска. – Расслабься и получай удовольствие. О завтрашнем дне мы подумаем завтра.

Барон Николай полчаса лежал молча. Но когда он снова начал говорить, донья Маня поняла, что все это время он думал исключительно о завтрашнем дне.

– Как же я могу не думать! – сказал он. – Я не могу не думать. Солнце, воздух и вода – это здорово, но на что мы будем жить, когда вернемся? Опять халтурить да собирать пустые бутылки из-под джиннов?

– Я чего-то не пойму, – поделилась своими подозрениями оруженоска, – ты, что ли, надеялся, что не вернешься?

– Надеялся – это уж слишком, – замялся барон Николай, – но такую возможность я где-то как-то допускал. Сугубо гипотетически. И надо отметить, что это допущение придавало мне бодрости и улучшало настроение... А теперь...

– А теперь – придется жить долго и счастливо, – отрезала оруженоска и велела рыцарю перевернуться на спину. – И чтобы никаких упаднических мыслей, ясно! Чтобы никаких волнений. Ерунда, выкрутимся, где наша не пропадала. Продадим что-нибудь. У меня есть одна вещица, которую можно загнать.

– Что за вещица? – вяло заинтересовался барон Николай.

– Антикварная вещь – средневековый глобус. Был списан и торжественно унесен из школы еще в мою бытность пионервожатой.

– Глобус? А что это такое?

– Нет, все-таки с географией у тебя очень плохо, – поразилась донья Маня. – Глобус – это макет Земли в масштабе. – И она, привстав, стала показывать на пальцах: – Черепаха, на ней три кита, а на китах – такая лепешка типа коровьей. Это и есть Земля.

– Лепешка?! – барон Николай понизил голос, огляделся и прошептал оруженоске приватно: – А мне говорил один человек, по большому алкогольному секрету, что Земля – это шар. Понимаешь? Она – как огромный мяч, а вовсе не лепешка никакая. Как ты думаешь – брехня?

– Брехня – не брехня, – так же тихо сказала оруженоска, – но вот пока эта версия не подтвердилась, глобус и надо продать.

Они полежали, обдумывая перспективу и просчитывая возможную сумму от предстоящей продажи Земли вкупе с китами и черепахой.

– Где моя булавка? – вдруг вспомнила оруженоска.

– Какая булавка? – барон Николай попытался представить мыслительную цепочку, приведшую оруженоску от глобуса к булавке, но не смог.

– Я тебе давала булавку, чтобы ты прокалывал мячи. Куда ты ее дел?

– Ах да, что-то было такое, – барон Николай заерзал на песке, принялся похлопывать себя по голому телу, как бы усердно разыскивая булавку. – Постой, я же ее тогда приколол к воротнику и...

Он порылся в одежде и быстро нашел искомое.

– Ну вот она, тут. Я, как приколол, так и позабыл о ней сразу же.

– Погоди, – засомневалась оруженоска. – Так ты, что ли, мячи ею не прокалывал?

Рыцарь отрицательно завертел головой.

– А как же ты выиграл? Как же ты кладенец среди других мячей разыскал?

Рыцарь утомленно вздохнул – разговоры о футболе его явно укачивали. Он улегся на спину, закрыл ладонями глаза и лениво сказал:

– Я ж тебе объясняю: все само собой получилось. Без всякого волшебства, без всякой психологии. Я уж перестал думать, где кладенец, где не кладенец, – просто брал мяч первый попавшийся и... ну не до этого мне было...

– Стало быть, – присвистнула оруженоска, – ты дракона по честному победил? По спортивному, без всяких допингов? Как говорят мои двоечники: по чесноку его обработал? Ай да рыцарь, ай да первый сорт!

– Только не падай в обморок, – умоляюще попросил барон Николай.

– Хорошо не буду, – уступила донья Маня. – Но в таком случае, доблестный мой рыцарь, я преклоняю пред вами колени и снимаю шляпу.

Барон Николай с прищуром посмотрел на солнце, крякнул и пошел на «вы».

– Вот как раз именно шляпу, великолепная донья Маня, можете не снимать.

Пожалуй, на этом моменте мы и закончим описания третьего подвига барона Николая и его верной оруженоски, потому что самое время оставить их наедине. Как говорится, дружба дружбой, служба службой, а отдыхать всем надо. Тем более что именно сейчас начинается увлекательнейший матч – анахронезмская «Телемахида» играет с допотопским «Ксероксом»! Так что, заканчивайте чтение, включайте чудо-ящик.

В одиннадцать часов вечера затеялся дождь – впервые за последние три недели.

Без шести минут двенадцать барон Николай вернулся в рыцарский зал с новой справкой без подписи. Почти ничего не изменилось: рыцари все также сидели и жевали, еды и напитков меньше не стало – видимо, официанты уже принесли новые порции. Только окна были отворены еще шире, чтобы проветрить прокуренное помещение, да в уголке появился небольшой менестрельский оркестрик, играющий средневековый шансон:

Символический королевский трон куда-то убрали и теперь посреди круга сам председатель, хорошо назаседавшийся, отплясывал гопака. Плясал он самозабвенно: панцирь снят, вторые подбородки ходят ходуном, пот бьет ключами, сквозь шелковую рубашку с отложным воротником просвечивает бледно-синяя солдатская майка. Председатель давно уже не думал ни о каком бароне Николае, поэтому, окончив пляску, посмотрел на прибывшего с недоумением – не сразу вспомнил, кто таков и зачем явился.

– Ты что, дроля? – спрашивает удивленно. – Подпись добыл? Или с какими другими подношениями?

Барон Николай молча протянул председателю справку. Тот глянул мутно, ничего разобрать не может: в глазах у него раздвоение, буквы пляшут гопака.

– Подпись, – гремит он голосом, будто палицей сотрясает, – подпись-то есть тут?

– Сейчас будет подпись, – говорит барон Николай и глядит на свои часы. – С минуты на минуту.

Председатель нахмурился. Только хотел было обратно новичку его пустую бумажку сунуть да взашей послать, как случилось по всей зале некоторое сотрясение. Полыхнули свечи, дернулась люстра, пошатнулся, опрокинув несколько бутылок, стол. Ливень метнул в окна пару хороших ведер, окатив особо пьяных рыцарей. Оркестрик взял паузу и именно в этот миг, как будто по заведомо разработанной партитуре, прозвучал первый удар грома и чиркнула своей гигантской спичкой молния. Председатель замер, слегка оглушенный, и справку отдать не успел.

– Это что? – спрашивает он, озираясь. – Уж не твоя ли лягушонка в коробчонке едет?

– Нет, – отвечает ему рыцарь, – это мой поручитель подпись ставить идет.

И тут, по всем законам оперного жанра, разверзлись входные двери, хлынул зеленоватый могильный свет, и в проеме показался собственной персоной памятник Дону Капитону – грозный, мемориальный, каменный. Охранники, с криками трусливого отчаяния промчавшись через зал, скрылись в неизвестном направлении. Официанты и лакеи, побросав подносы, кинулись в подсобку. Собаки поджали хвосты и сбились в дальнем темном углу, скользя по полу тонкими лапами. Музыканты закрыли телами свои инструменты. А далее от раскрытых дверей прошелся по всему залу сквозняк, бесцеремонно раздул бумаги на секретарском столе и стал их гонять промеж не прерывающих жевание рыцарей. Витя бросился те бумаги догонять – да где там! Тут как раз снова грянул гром, зазвенели разбитые стекла, дым смешался с ливнем, и в блице молнии барон Николай увидел, как рыцари наконец-то перестали жевать.

Потому что каменный Дон Капитон – в два человеческих роста высотой, в четыре разплечья шириной – не спеша входил в залу, и от каждого его бронзового шага сотрясался пол и выпадали из подсвечников оплывшие восковые стерженьки.

Перестав жевать, рыцари частично протрезвели и все, как один, полезли под стол. Только председатель не полез, – не из храбрости своей, а потому, что парализовал его ужас. Витя Тигрошкурцев дергает его из-под стола за шпору, а тот стоит столбняк столбняком, и только справка в его вытянутой руке дрожит мелким рукописным ознобом.

Памятник подошел к столу, осмотрелся по сторонам и молвит камнепадным голосом:

– Поднимите мне забрало!

Барон Николай, которого явление памятника тоже немного в холодок бросило, опомнился, подставил себе табуретку, залез на нее и забрало каменному Дону Капитону отворил с усилием. Тот окинул помещение загробным взглядом, углядел в сердцевине стола белолицего председателя, ухмыльнулся злобно и попер к нему напрямки, в щепки ломая попавший под колено стол. Председатель, почувствовав неминучую опасность, из ступора вышел, зашевелил губами, руками затряс, горлом забулькал:

– Кап... Капитоша! – говорит. – Кап.. какими судьбами?

И руку ему для рукопожатия протягивает – изо всех последних сил храбрится: соображает, что новичок-рыцарь на него смотрит.

Памятник отмахнул своей каменной десницей рыхлую председательскую пятерню и так ему чеканит:

– Лапы убери, копна еловая!

– Кап... кап... – булькает председатель.

– Ты на кого капаешь! – обозлился Дон Капитон, схватил со всего маху председателя за грудки, к лику своему подтянул и дыхнул земельным духом в его официальное лицо.

– Подпись тебе нужна, моль бумажная?

И тряхнул его три раза. У председателя от первой встряски весь третий дополнительный подбородок на нет сошел. От второй встряски второй дополнительный испарился, а от третьей – и первый дополнительный пропал. Вырвал Дон Капитон из председательской руки справку, откинул вытряхнутое тело на пол.

– Бюрократы катаные! – ругается, разглядывая документ.

Углядел на столе вазочку с кетчупом, обмакнул в нее бронзовый палец и ткнул в справку – так припечатал, что достоверней не бывает. Тут, как бы в подтверждение содеянного, ахнул печатью гром, и молния присовокупила свою быструю роспись. Памятник постоял еще, взял со стола первую попавшуюся бутыль, опорожнил залпом, ухватил оттуда же малосольный огурчик, закусил, крякнул-скрипнул.

– Дело сделано, – говорит, оборачиваясь к барону Николаю. – Пора мне на пьедестал, как бы не занял кто. А то много развелось... соавторов.

Проломил еще кусок стола и пошел к выходу, отмахиваясь от летающих по залу бумажных листов. В дверях столкнулся с оруженоской, сказал ей «Пока» и честь отдал по всей форме.

Те рыцари, которым памятник, проходя через стол, отдавил разные места, выползли на свет в поисках рыцарских аптечек, которых, к слову сказать, на положенном месте не оказалось. А остальные не спешат из-под стола выползать – им там спокойнее. Многие из них под столом уже освоились, потаскали снаружи еду и напитки и там продолжают свое рыцарское времяпровождение, жуют-запивают.

Витя Тигрошкурцев председателя с пола приподнял, стал ему валидол в рот всовывать, спрашивает у него что-то. А председатель ответить не может, он без дополнительных подбородков говорить разучился – в них вся сила его слов располагалась, весь, так сказать, оглушающий собеседника резонатор. Председатель только смотрит вокруг пустым глазом, новичка бессовестного разыскивает. Разыскал, посмотрел на него пугливо, без всякого юмора, промычал что-то невнятное.

Витя к рыцарю повернулся, рукой ему машет, чтоб уходил поскорей.

– Иди, – говорит, – зачислен, считай. Завтра после двух придешь за корочкой.

Барон Николай развернулся, пошел к дверям. У порога мнется его оруженоска – смотреть смотрит, а войти в залу не решается. Больно чудны ей мужские дела. Барон Николай, как только увидел ее, задумался, потом развернулся резко, обратно к столу пошел.

– Да нет, – бубнит себе под нос, – не надо. Я уж как-нибудь сам перебьюсь, без привилегий, без уцененных индульгенций ваших.

Взял со стола свою справку с тяжелым томатным пятном и разорвал ее на мелкие кусочки.

– Извиняюсь, – говорит вслух, – за беспокойство, господа рыцари. Передумал я, беру свое заявление обратно. Порочащих меня связей иметь не хочу.

И только после этого удалился, оруженоску за руку прихватив.

Гром прекратился, ливень утихомирился до крупного дождя. Барон Николай большими шагами (очевидно, насмотревшись на ходячий памятник) шел по темным переулкам, весь углубившись в себя и не обращая внимания на бежавшую рядом с ним донью Маню. Оруженоска, промокшая до нижнего белья, стойко держала над своим рыцарем зонт, хотя и едва поспевала. Наконец барон Николай остановился, поглядел на спутницу, забрал у нее зонт и спросил:

– И как тебе это удалось?

– Ты меня еще плохо знаешь, – сказала оруженоска, смахивая с носа дождевую капель. – Ты просто не в курсе, какие я подвиги совершала, пока у меня рыцаря не было. Огого! Однажды самого управляющего нашим феодально-жилищным хозяйством уболтала заменить во всем доме батареи – старые на новые. Ты можешь себе такое представить? Вот. Так неужто мне с памятником не договориться!

Барон Николай глубоко вздохнул и уже не таким быстрым шагом продолжил путь. Оруженоска взяла его за локоть, уютно пристроилась под зонтом.

– А ведь этот памятник, – стал вслух размышлять барон Николай, – он на Дона Капитона не похож вовсе. Капитон же доспехи не носил! Да и наследников у него не было – откуда они набежали, памятник построили! Не понимаю.

– Было бы наследство, а наследники найдутся, – рассудительно сказала донья Маня. – А про памятник я слышала, что его лепили с другого конкистадора, хотели отправить в Новый Свет, да что-то не задалось. Вот тогда его и продали наследникам Капитоныча – чтобы не пропадало добро... если это можно назвать добром. А наследники-то его никогда не видели, вот и купились...

– Да уж, добро-то то еще!

Тяжело вздохнул рыцарь и голову так понурил, что чуть в фонарь не врезался. Понятно было, что не памятник его сейчас больше всего волнует, а совсем другое.

– Не переживай, рыцарь мой, обойдемся без их Союза, – растолкала его оруженоска. – Вон, Дон Кихот – не состоял в Союзе, и ничего, самый известный рыцарь. Ланцелот тоже сам по себе был, и Лоэнгрин. А кто скажет, что они не рыцари? Да и всякие там Ахиллесы с Одиссеями – не состояли, не участвовали, не привлекались.

– Да? – с надеждой принял успокоение барон Николай. – А Ричард Львиное Сердце?

– Ай-ай-ай, а еще хорошист! – сочувственно покачала головой донья Маня. – Это же вымышленный персонаж, мифологический.

Рыцарь пристыжено замолчал.

Пока дошли до дома, донья Маня рассказала барону Николаю некоторые подробности. О том, например, как бронзовый Дон Капитон долго не мог слезть с высокого пьедестала. И о том, как она подставила ему садовую лесенку, которая под каменными ногами, конечно, сразу же проломилась. И еще о том, как, свергшийся с лестницы Дон Капитон ужасно разозлился и принялся метать громы и молнии, от чего, видимо, и переменилась погода. Барон Николай, представив все это, даже хихикнул пару раз и с удовольствием отметил, то чувство юмора к нему постепенно возвращается.

– Ну вот, – сказал рыцарь оруженоске уже дома, когда они грелись у масляного радиатора, – как это не печально, но этот подвиг... вернее, это приключение мне все-таки не удалось закончить.

– Глупый рыцарь, – сказала донья Маня. – Ты не просто закончил его, ты закончил его с отличием! Такую правильную точку поставил – и без всяких подсказок, сам!

Барон Николай выпучил глаза, не очень-то поверив своим ушам. Но оруженоска продолжала в том же духе.

– Знаешь, – сказала она, – может быть то, что ты сегодня совершил, это и не подвиг, но я почему-то тобой горжусь. Есть такие поступки, которые ни в чем не уступают подвигам. Сегодня ты поступил, как самый настоящий рыцарь – высший сорт рыцарь.

– Но ты же ведь хотела... – барон Николай запутался. – То есть, я уже не знаю, чего ты хотела... Но эту кашу заварила ты!

– Бывают и у оруженосок проколы, – спокойно ответила донья Маня. – На то и существуют рыцари – чтобы исправлять ошибки оруженосок.

Барон Николай хмыкнул.

– А как же мы теперь – без Союза? – вопросительно вздохнул он. – Это нам он не нужен, а нашему малышу он бы не помешал.

– Ну, это мы спросим у малыша, лет эдак через «дцать», – успокоила донья Маня. – Думаю, ему виднее. Может, его вполне устроит и наш союз.

– Это какой такой наш союз?

– Союз рыцаря и оруженоски. Несокрушимый и легендарный.

– А что, есть такой? – спросил барон Николай, зная, впрочем, ответ.

Бронзовый Дон Капитон своими слоновьими шагами распугал всех подземельных троллей – больше они этим летом торф жечь не пробовали. Погода наладилось, правда, не надолго – лето подходило к концу, грибные дожди входили в моду.

Донья Маня некоторое время после случившегося беспокоилась, что члены Союза теперь ее рыцаря в покое не оставят: начнут привлекать к ответственности, потребуют компенсации и т.п. Однако опасения ее не оправдались, от рыцарей больше не было ни слуху не духу, – видно, не хотели они еще раз связываться с бароном Николаем, а более всего – с его каменным поручителем. Ромка-эсквайр – и тот пропал, будто циклоп его языком слизнул, не звонил и не проявлялся больше. Даже на школьных фотографиях как-то поблек и отодвинулся в тень, за спины однокашников. А еще позже стали доходить до рыцаря и оруженоски различные слухи, из которых – крупица к крупице – сложили они некоторую правдоподобную картину случившегося с Союзом Рыцарей после ночного визита. Оказывается, Союз распался, точнее сказать, разделился на три разных организации. Круглый стол не выдержал такого потрясения, и бывшие союзники разделили его, но не поровну. Самый большой кусок оттяпал Витя Тигрошкурцев, его организация стала именоваться «Герои Полукруглого Стола». Мыловар тоже ухватил порцию и стал председателем второй по величине организации – «Анахронезмский Рыцарский Союз». Говорили, что туда граф фон Шилов принимает в основном рыцарей без особой родословной, то есть самих себя сделавших – с мылом ли, без мыла ли... Ну а прежний «Союз Рыцарей», которому от стола остался совсем небольшой сектор, перешел под руководство герцога Иксигрекова, сменившего на боевом посту ушедшего на заслуженный отдых светлейшего князя Ивангоева (оказавшегося на поверку вовсе не Тристаном Роландовичем, а Тарасом Парамоновичем). И что характерно, ни один из новых Союзов не обладал могуществом того единого прежнего бублика, – вот что значит целостность нарушена. Хотя могущество – дело наживное, это вам любой злодей подтвердит.

– Я все в этой истории понял, – сказал по прошествии недели барон Николай. – Все уяснил, все представил. Но есть одна мелочь, которую я никак понять не могу и которая меня гложет своею неразгаданностью.

Оруженоска посмотрела на рыцаря вопросительно.

– Откуда взялся зонт? – спросил он. – Откуда, дорогая моя оруженоска, у тебя в руках оказался зонт, если всю дорогу стояла жара?

Донья Маня улыбнулась.

– Дорогой мой рыцарь, – сказала она, – должны же у меня быть небольшие профессиональные секреты.

Барона Николая несколько разочаровал такой ответ. Он задумался и спросил:

– И много у тебя таких профессиональных секретов?

– Немного, – ответила оруженоска. – Но все-таки они есть, как же без них.

– Ладно, – согласился после некоторого раздумья барон Николай. – Если без них нельзя, то пусть будут.

На том и порешили. Барон Николай в последние дни вообще старался не возражать оруженоске – опасался, как бы себе дороже не вышло. Ведь донья Маня заметно переменилась: стала нервная, бросалась на рыцаря по чем зря, говорила гадости о футболе. К тому же она перестала готовить – яичницу и лазанью больше не могла видеть. Рыцарь кормился бутербродами и растворимыми супами, а иногда ему даже приходилось самому ходить в магазин! Старушки, торговавшие яйцами, сердились, что он совсем перестал обращать внимания на их товар, а все больше покупает в соседнем ларьке развесные соленые огурцы.

– Ты что ж это, голубок, – кричали они, – за старое, что ли, взялся? Закуску опять потягиваешь?

– Это не мне, милые женщины, – отвечал на скаку Барон Николай.

– А кому же? – останавливали его старушки.

– А вот вы сами эту загадку отгадайте. Кто это: третий – а не лишний?

И, отмахиваясь от дальнейших расспросов, рыцарь скорее бежал домой.

Забегая в темноту парадного, он глядел в перспективу и понимал, как мелки и несущественные были все его подвиги, совершенные этим летом, по сравнению с тем, что ожидало его в ближайшем будущем. Но он делал несколько шагов вверх по ступеням и чувствовал, что готов к новым подвигам, вернее к одному большому подвигу, который уже начался, и окончание которого невозможно было предугадать или представить, как невозможно человеку представить в виде законченного сюжета всю его жизнь целиком. А значит, этот подвиг не надо спешить заканчивать, думал он, – надо просто научиться наслаждаться его началом, его продолжением, его процессом. Рыцарь отворял ключом дверь и говорил себе: надо просто жить в этой сказке, не забывая, что это твоя сказка, и что она – самая интересная. А как все закончиться – решать не нам. И даже не нашим королям. И уж тем более не общественным организациям.

Санкт-Петербург, 2006