Наступила и миновала полночь. Принцесса дремала над книгой заклинаний. Спот что-то делал в подвале, оттуда время от времени слышался приглушенный стук, лязг и звяканье. Кедригерн боролся с усталостью, досматривая последние страницы захватывающей кровопролитной хроники. Вокруг дома и внутри — за исключением каких-то хозяйственных занятий Спота и шелеста переворачиваемых страниц вперемежку со сдавленными зевками Кедригерна — было тихо.

Внезапно в дверь трижды постучали, и Кедригерн сразу очнулся. Стук был не властным, но мягким, почти тайным. Кедригерн подождал минуту, прислушиваясь. Стук повторился, не громче, чем раньше, но на этот раз дважды: три быстрых удара, перерыв, потом еще три.

Большая голова Спота появилась в дверном проеме на уровне коленей Кедригерна.

— Что там? — тихо спросил он.

— Молодчина, Спот, — сказал волшебник, поднимаясь. — Пойду открою. Будь поблизости. На всякий случай.

— Да, — прошептал тролль-домовой.

Не было слышно ни тяжелых шагов, ни хлопанья крыльев, скорее всего, стучался простой смертный. Но не слышалось и стука копыт, — а какой простой смертный полезет на гору Безмолвного Грома в глухую полночь? Вор или убийца не стал бы стучать; заблудившийся путник колотил бы в дверь со всей мочи и вдобавок кричал от ужаса; друг стучался бы уверенной рукой. Кедригерн, оставив уютное местечко у камина и тихонько двигаясь к двери, раздумывал над этой загадкой, но не мог решить ее. Единственное, что можно было сделать, — это открыть дверь и установить личность посетителя. Он произнес короткое заклинание, чтобы обезопасить себя, дом и все, что в нем находилось. Этого да еще внушительной силы домового, по его мнению, должно было хватить для защиты.

Показав Споту удобное место, где можно затаиться, Кедригерн отодвинул задвижку и распахнул дверь. Он никого не увидел. Самым властным голосом он приказал:

— Кто стучал? Отвечай, или я закрою дверь.

— Магистр Кедригерн? — прозвучал тихий голос совсем рядом.

— Да, я Кедригерн. Кто говорит?

— Посланник от Тарпаша, короля долины Дурных Предчувствий. Я пришел по неотложному делу, — ответил голос.

— Где ты? — спросил Кедригерн. Ночь была облачной. Он не различал ничего, кроме неясной линии верхушек деревьев, черных на фоне темного неба.

— Здесь, — прошептал посланник.

— Ты невидим?

— Я в маске и плаще. Копыта моей лошади обернуты войлоком. У меня самое срочное и самое тайное поручение.

Кедригерн поднес к глазам медальон и посмотрел сквозь Прорезь Истинного Видения. Он увидел очертания человеческой фигуры, гибкой, но крепкой, с головы до ног одетой в черное. Кедригерн вздохнул с облегчением. Во всем этом не было никакой магии, просто типичное королевское высокомерие. С королями всегда так: из-за занозы в королевском мизинце все на много миль вокруг должны бросить свои дела и оплакивать пораненный палец Его Величества. Кедригерн жестом пригласил пришельца войти.

Фигура не пошевелилась.

— Вы действительно волшебник? Я буду разговаривать только с волшебником Кедригерном.

— Я сказал тебе, кто я. Что мне сделать, чтобы ты поверил? Может, обратить в жабу?

— Нет-нет, не надо! Я вам верю. Это просто потому… Ну, вы не похожи на волшебника, — сказал посланник.

Кедригерн вздохнул. Он слышал это от всех, включая Принцессу, и уже смирился, но нельзя сказать, чтобы это ему нравилось. У него не было длинной белой бороды, он одевался в обычную домотканую тунику и брюки, в удобные, разношенные сапоги и совершенно не выглядел на свои сто семьдесят лет. Он не казался молодым, разве что когда смеялся, но и не выглядел старым, если не погружался глубоко в воспоминания. Он был похож на купца, ученого, слугу знатного человека, возможно, на ювелира или резчика, наносящего тонкую гравировку на слоновий бивень. Он был похож на кого угодно, но не на волшебника, и его это устраивало, поскольку упрощало жизнь.

— Я волшебник Кедригерн, — сказал он медленно и отчетливо. — Поверь мне на слово или уходи от моей двери.

— Я верю вам, магистр Кедригерн! Действительно верю!

Кедригерн, недовольно бормоча что-то себе под нос, вошел в дом и махнул Споту рукой в знак того, что его вмешательство не требуется. Тролль вернулся в подвал заканчивать свои труды.

— Ну же, входи, — сказал волшебник.

Оказавшись в доме, посланник снял плащ и широкополую шляпу. Он был в маске, закрывавшей лицо, но оставлявшей открытой его золотисто-рыжую бороду. Говорил он мягким тоном, с интонациями образованного человека.

— Я буду краток, магистр Кедригерн: король тяжело болен. Помочь ему может только волшебник.

— Что это было? Проклятие? Чары? Он открыл что-то, что нельзя было открывать? Рассердил ведьму? Обидел фею?

— Подробности неясны, но даже то немногое, что я знаю, я не должен говорить.

— В таком случае, откуда ты знаешь, что король Тарпаш нуждается в помощи волшебника, а не доктора?

— Королевский доктор был приглашен немедленно. Он осмотрел Его Величество и заявил, что только волшебник или алхимик могут…

— Алхимик? — вскричал Кедригерн. — Что он пытался сделать с беднягой? Ни один алхимик не в состоянии помочь и больной крысе!

— Мы в отчаянии, магистр Кедригерн.

— Очевидно, так, если вы готовы были пригласить алхимика. У Тарпаша всегда была голова на плечах. Он бы никогда…

Сдавленное всхлипывание посланника заставило Кедригерна замолчать. Когда гость успокоился, то сказал тихо, но настойчиво:

— Королю надо помочь немедленно. Если он не выздоровеет, то свадьба не состоится!

— Какая свадьба? Тарпаш счастливо женат, и женат уже тридцать лет.

— Свадьба его сына. Принц Миддри должен жениться на Белсирине из Пестрой Долины, самой милой, прекрасной, самой восхитительной женщине на свете. Ее волосы, словно золото, глаза, как два фиолетовых омута, губы, как бутон розы, ее фигура божественна. Ароматнейшие цветы распускаются там, где ее изящная ножка коснулась земли — о счастливая земля! — а от ее голоса воздух становится благоуханным, — воспевал девушку посланник. Он прервался, чтобы перевести дух, и совсем уж собрался продолжать свои восхваления, но Кедригерн поднял руку, чтобы остановить его.

— Все в порядке, принц Миддри. Вы можете снять маску и рассказать мне все, — сказал он.

Посланник на мгновение застыл, как громом пораженный, затем снял маску, открыв красивое бледное лицо с тенью под глазами.

— Как вы узнали? Меня нельзя было разглядеть под маской!

Кедригерн загадочно улыбнулся.

— Я волшебник, сын мой. Я знаю все.

— Тогда вы должны помочь моему отцу! До свадьбы осталось всего девять дней!

— Идите к огню, принц Миддри. Садитесь, вытяните ноги и расскажите мне все.

Принцессу разбудили голоса. Она поприветствовала гостя и стала внимательно слушать его рассказ, который, к сожалению, оказался коротким. Король долины Дурных Предчувствий утратил разум. Никто не знал, ни как, ни почему, ни где или когда случилась эта трагедия, и никто не имел ни малейшего понятия о том, как это можно излечить. Приближающаяся свадьба заметно ухудшала положение. Было совершенно неприемлемо — к тому же в политическом отношении это означало бы полный крах, — если бы отец жениха просил поиграть с ним в ладушки или стаскивал ботинки и начинал перебирать пальцы ног посреди торжественной церемонии; и даже если отложить свадьбу или совсем отказаться от нее, неминуем дипломатический кризис и расторжение помолвки.

Несмотря на всю нелюбовь к путешествиям, Кедригерн привык выполнять свои обязанности, а кроме того, с королевской семьей его связывало давнее знакомство. Принцесса была рада возможности посетить королевский двор, хотя сейчас там царило полное смятение.

Нет ничего живее несвоевременной смерти. Петух с отрубленной головой носится по двору, хлопая крыльями, как при жизни не доводилось, и разве что вместо громогласного кукареканья рвутся из пересеченной шеи кровавые брызги. Выделывая невиданные коленца, пляшет удавленник в петле. И даже к умирающему от тяжкой, все соки вытянувшей болезни за день до кончины возвращается юношеская живость. Среди орудий несвоевременной смерти живее всех — огонь. Огонь родился под центральной лестницей, чье дубовое великолепие скрывало каморку, полную самого дрянного барахла, стащенного нерадивыми слугами. Пыль, тряпки, рассохшаяся мебель, вытащенная из людской и не донесенная до свалки, ветошь, рухлядь, сор… все это занялось разом, словно маслом плеснули, запылало, заиграли языки пламени, лестницу заволокло дымом, отрезавшим обитателям замка путь к выходу.

— Пожар! Горим!.. — нет этого крика. Пусты залы, длинные переходы, комнаты челяди. Никто не пытается спастись, никто не пытается бороться с пожаром. Темные окна одно за другим освещаются одичалым, вырвавшимся на свободу огнем, и через минуту за недавно темными проемами уже не переходы и не парадные залы, а воющая стихия. И лйшь в одном окне на третьем этаже умирающего дома мерцает тихий, прирученный огонек — ночник или лампадка. Но вот там замелькали всполошенные тени, и наконец ударил отчаянный крик погибающих. Кричали в два голоса: один чуть постарше, второй совсем детский, тонкий дискант. Кричали долго, обычно дым заставляет умолкнуть раньше. А потом свет ночника потерялся в грандиозной иллюминации, и слышались лишь хруст, треск рушащихся балок и снова хруст, с которым пирующая смерть пережевывала добычу.

Замок был охвачен огнем от основания до самой крыши, только одна башня, нелепо прислоненная к правому крылу здания, древняя, выстроенная в те времена, когда замок был еще не дворцовой усадьбой, а крепостью, мрачно возвышалась над рушащимися стенами. Огонь обходил ее стороной, да и чему было гореть среди голого камня? И когда с грохотом обвалились крыша и стены верхних этажей, башня осталась неколебимой.

Человек, наблюдавший за бедствием с дальнего холма, отвел взгляд, прикрыл ладонью глаза, чтобы привыкли к окружающей тьме, немного спустился в сторону ложбины, где ожидал стреноженный конь, и начал разжигать свой, мирный огонь. Отобрал среди заранее набранного хвороста сучья потоньше, сложил их костром, повесил котелок с водой.

Потом, не доставая огнива, провел над ветками ладонью, и костер запылал разом, ярко и празднично. Человек, сидящий у костра, понимал толк в огне и, наблюдая за пожаром, видел, как бессмысленно его тушить и бесполезно пытаться спасти хоть кого-нибудь.

— У тебя есть право первой ночи?

— Согласно каноническому своду — есть, но в нашей стране такое не принято, и я не чувствую себя вправе пользоваться им.

— Так и не пользуйся, отдай его мне.

— Кто тебе мешает? Иди в деревню — деревенские девки покладисты, — уговаривай, подкупай, соблазняй… Но не называй при этом мое имя. Право первой ночи — дикий, варварский обычай, я рад, что он отошел в прошлое даже в тех странах, где прежде процветал.

— Как видишь, не вполне отошел.

— Мне очень жаль, если это так.

— Не думал я, что хозяин Рэндол-замка столь негостеприимен…

И без того мрачное лицо лорда потемнело еще больше.

— Я думаю, у тебя нет причин для недовольства. Ты просил в свое распоряжение башню — ты ее получил. Ты живешь в замке уже полгода, занимаешься чем хочешь и распоряжаешься как хозяин. Я ни разу не упрекнул тебя, хотя твоим требованиям нет конца. Но сейчас я говорю: «Нет!».

— Не упрекнул? А кто секунду назад ставил мне в вину, что я посмел ютиться в старой полуразваленной башне? Не беспокойся, я скоро уйду, и ты получишь свою драгоценную башню целой и невредимой. Но сначала ты прикажешь, чтобы невесту привели ко мне. В конце концов, я не желаю жить монахом.

— Я господин своим крестьянам, но не тиран. Такого приказа я не отдам. А что касается тебя, то я хлебосольный хозяин, а не слуга. И без того в округе говорят, что ты околдовал меня и скоро потребуешь себе в башню мою жену.

— А что… — лицо волшебника искривилось в усмешке. — Это неплохая мысль. Пожалуй, я откажусь от деревенской дурочки. Леди Рэндол, прелестная Беатрис, вполне заменит ее.

— Ты уйдешь не скоро, а прямо сейчас! — гневно перебил колдуна лорд. — Забирай свое барахло и уходи! К вечеру тебя не должно быть в моем доме.

— Спасибо, добрый хозяин, — поклонился колдун, пряча усмешку. — Ты уже сегодня получишь свою башню вместе со всеми своими дарами. И не беспокойся, я больше не собираюсь сюда возвращаться.

К вечеру заезжий маг и впрямь покинул замок. Уезжал он налегке, так же, как и приехал, не взяв ничего из весьма дорогих вещей, что были ему поднесены добровольно и что он самым бессовестным образом вытребовал у лорда Рэндола.

— Я боюсь этого человека, — шепнула леди Рэндол мужу, когда незваный гость скрылся наконец за холмами. — Не к добру он приехал, не к добру и уезжает.

— Он уже уехал, — успокоил жену Рэндол. — И я надеюсь, что он и впрямь больше не вернется.

— Мне кажется, что он уехал не по-настоящему, что на самом деле он затаился в башне и смотрит оттуда.

— Я сегодня же проверю башню, а завтра с утра прикажу вынести все, что там найдется, и сжечь. Саму башню отремонтируем… или нет, лучше всего ее снести напрочь. Так будет спокойнее.

— Ты замечательно придумал. Только туда мы пойдем вместе. Я боюсь оставаться одна и боюсь отпускать тебя одного.

— Хорошо, пойдем вместе. В башне нет ничего страшного, я еще в детстве облазал ее всю, до последнего уголка. Это просто поветшавшее укрепление, которое давно потеряло всякий смысл. Его давно пора разрушить.

Казалось бы, после этих слов лорд с супругой должны направиться к обреченному строению, но они, не сговариваясь, вошли в дом и поднялись на третий этаж, где в левом крыле находилась детская. Люди, прожившие в согласии много лет, умеют понимать друг друга без слов.

Помещений во дворце было более чем достаточно — и парадных, и жилых; комнатушек челяди и покоев, пустующих в ожидании знатных гостей. Но оба сына лорда Рэндола жили в одной не слишком большой комнате. Когда-то чета Рэндолов решила, что будет хорошо, если братья станут жить вдвоем, и так действительно было хорошо.

Обычно перед сном дети спускались во взрослые комнаты и желали родителям покойной ночи, но случалось и наоборот, так что никто не удивился поступку господ. Дети, испросив разрешения поиграть еще немного, немедленно вернулись к выстроенной на полу крепости, которую они азартно штурмовали. Старшему сыну шел уже тринадцатый год, и ему пора было приобретать мужские привычки, но Рэндолы не спешили разъединять братьев. Когда мальчики вместе, один учится быть старшим, второй учится быть большим.

Полюбовавшись на играющих детей, лорд и леди также неспешно направились в столовую, где ждал поздний ужин. В округе было уже тихо, деревня ложится спать рано и встает засветло, одни лишь знатные господа ложатся заполночь и встают, когда на полях вовсю кипит работа. Часы, стоящие в столовой, пробили одиннадцать, когда чета Рэндолов собралась осматривать брошенное колдуном помещение. Внутри башни было совсем темно, и Рэндол взял масляный фонарь, висевший на крюке возле парадного входа. Дубовая дверь башни была распахнута, за ней темнела узкая, круто загибающаяся лестница. Чтобы попасть в помещения первого этажа, нужно было по винтовой лестнице подняться наверх, а затем уже спуститься в обширный зал, в стенах которого слабо светлели узкие бойницы. Когда-то такое устройство затрудняло штурмующим возможность взять башню. Но последние двести лет оно затрудняло владельцам замка возможность хоть как-то использовать обветшалую твердыню. До недавнего времени башня стояла пустой, а полгода назад в ней обосновался явившийся неведомо откуда колдун, тот самый, что, проклиная хозяев за негостеприимство, убрался восвояси час назад.

Рэндол с женой поднялись на второй этаж. Зал встретил их пыльной, нежилой пустотой. Не было даже мебели, втащенной на веревках через специально прорубленное широкое окно. На третьем и четвертом этажах — те же пыль и запустение. Казалось, здесь вовек никто не жил. Лишь когда по трухлявой лесенке, где легче переломать ноги, чем просто спуститься, они проникли в цокольный этаж, перед ними открылось жилище чародея. Старая массивная мебель, рассохшаяся и неудобная, — маг специально просил такую, говоря, что не может работать среди комфорта; жесткая постель с колючими шерстяными одеялами, а из редкостей, вытребованных у хозяев, — скелет виверны в углу и коллекция палаческого инструмента. Все остальные дары исчезли бесследно.

— Как он это сюда затащил? — шепотом спросила леди Рэндол.

— Точно так же, как забрал с собой все остальное. Магам доступно многое, в том числе и алчность.

На круглом столе, придавленная камнем, лежала бумага. Лорд подошел, глянул на каллиграфически выписанные буквы.

— Что там? — спросила жена.

— Ерунда! — ответил Рэндол и, скомкав записку, бросил ее на пол. — Как всегда наш гость злобствует.

Леди Рэндол подошла к одной из амбразур, приподнявшись на приступок, устроенный для лучников, выглянула наружу.

— Дым! — воскликнула она тревожно. — Вильгельм, в доме пожар!

Подбегать к бойнице и смотреть Рэндол не стал. Едва не сломав лестницу, он взлетел на второй этаж, в три оборота прокрутился во двор. В сгущающихся сумерках стлался тяжелый, жирный дым, выползавший из дверей. Разноголосый крик несся из здания. Слуг в замке было много, казалось, вопит самый дом. От конюшен бежали с ведрами, кто-то вышиб окно на втором этаже, но вся эта деятельность казалась ничтожной на фоне разрастающегося пожара.

Рэндол метнулся к дверям, но там его встретил такой плотный дым, что стало ясно — добежать к боковому крылу не удастся.

Окошечко швейцарской осветилось отблесками огня: пожар, доселе обозначавший себя лишь дымом, вырвался на волю.

В дверь не войти, до окон не достать; все-таки усадьба строилась не как деревенский дом, а как замок. Правильной осады ему не выдержать, но и так просто в дом не ворваться.

Минута потеряна, пока Рэндол выводил из конюшни первую попавшуюся лошадь, и уже с ее спины умудрился достать окно, вцепиться в раму и, изрезавшись осколками стекла, ввалиться в геральдический зал. Портреты предков с угрюмым спокойствием смотрели со стен. В истории рода Рэндолов случалось немало пожаров — не привыкать…

Задержав дыхание, он пробежал галерею, уже заполненную дымом. В боковом флигеле дыма было меньше, что вселяло надежду. К тому же Рэндол слышал крики детей и няньки. Значит, живы…

Огонь выметнулся навстречу, успев неведомыми путями пройти сквозь десяток стен. Рэндол не замедлил бега, лишь голову пригнул, сберегая глаза. Крик доносился отчетливо, словно не на третьем этаже кричали, а под самым ухом.

Разумеется, это не мог быть обычный пожар, от случайности или злонамеренного поджога. Тут явно не обошлось без волшбы недавнего гостя. Но об этом Рэндол не думал. Когда все решают секунды — не до размышлений. В детскую он ворвался, опередив пламя совсем ненамного. Няньки в комнате не было, а сыновья жались в углу, не у окна даже, а там, где стояли кровати, как будто набитый шерстью тюфяк (Рэндол не признавал перин) может защитить от огня.

Ударом локтя Рэндол вышиб раму — мелкие стекла с неслышным звоном посыпались вниз — выглянул во двор. Высоко… третий этаж, больше пятнадцати ярдов. Один он бы спрыгнул, но с детьми на руках…

Почуяв приток свежего воздуха, в галерее загудел огонь. Решаться нужно немедленно.

Рэндол сорвал с окна портьеру, быстро, словно не живого ребенка, а вещь вертел, завернул в нее младшего сына, придерживая левой рукой, вскинул на плечо, другой ухватил ладонь старшего из мальчиков.

— Бежим! Вдохни воздуха и постарайся не дышать!

Бледный Робин послушно кивнул. Он уже взял себя в руки и рядом с отцом не боялся даже огня.

Рэндол набрал в грудь чадного воздуха и рванулся в коридор, где вовсю хозяйничало пламя. Робин бежал, что есть мочи, понукать его не приходилось.

На малой лестнице, соединявшей этажи левого крыла, огня видно не было, зато снизу, словно из печной трубы, тянуло горячим дымом, летели искры и хлопья сажи. Робин, который, конечно, не мог не дышать так долго, закашлялся и упал, едва не вырвав ладонь из отцовской руки. Перси, закутанный в портьеру, давно уже заходился хрипящим кашлем. Рэндол приостановился на мгновение, подхватил потерявшего сознание Робина, зажал его под мышкой и нелепой побежкой припустил дальше. На нижнем этаже ввалился в первую попавшуюся дверь, захлопнул ее, затравленно огляделся. Это оказалась буфетная. Чудовищно нелепо на фоне общей гибели гляделись резные шкафы и буфеты, расставленное под стеклом фамильное серебро и драгоценный китайский фарфор.

Смертельно хотелось вдохнуть воздуха, но угар был и здесь, а вышибить окно не удавалось: окна буфетной были забраны стальными решетками.

Рэндол опустил детей на пол, с невнятным рычанием ухватил пудовую менажницу из литого серебра и обрушил ее на решетку. Второй удар! Третий!.. Решетка прогнулась, посыпалась известка. Рэндол ухватился за прутья, рванул, рискуя порвать связки на руках. Решетка вылетела из расшатанных гнезд. Одним ударом Рэндол вынес раму с мутными квадратиками старинного стекла, прижал к себе бесчувственных детей и прыгнул вниз.

Замок — это не крестьянский дом, куда можно влезть, просто перешагнув подоконник. Здесь легко убиться, прыгнув на брусчатую мостовую даже с первого этажа. Выложенная камнем земля больно ударила по ногам, но даже в эту минуту Рэндол не выпустил детей. Шипя от боли, он заковылял в сторону от гибнущего дома.

— Вильгельм!.. — леди Рэндол бежала к нему.

Рэндол опустил сыновей на землю. Голова Робина безвольно запрокинулась, лицо пугало густым синюшным цветом, глаза закачены, лишь белки слепо глядят в небо.

— Врача! Пошлите в город за доктором!

Дрожащими руками Рэндол размотал тряпку, в которую был укутан Перси. И вновь — темно-синее лицо, слепые, закаченные глаза. Изо рта в рот он пытался наполнить грудь ребенка воздухом, заставить его дышать. Потом, уступив место жене, повернулся к старшему сыну, тряс его, хлопал по щекам, растирал уши…

— Ну, где же доктор?! За доктором послали?

— Вильгельм, — тихо позвала леди Рэндол. — Они оба мертвые. Зачем им доктор?

Она сидела на мостовой, прижимая к себе младшего сына, словно собираясь кормить его грудью. Ни у Робина, ни у Перси не было кормилиц, противу всех обычаев, леди Рэндол сама выкармливала сыновей. И вот теперь она сидела, переводя удивленный взгляд с детей на мужа. Потом вдруг улыбнулась, жалко и беспомощно:

— Наши мальчики умерли. Как странно…

До чего быстро сгорают даже самые прекрасные дворцы и грозные крепости! Через каких-то три часа от замка Рэндол остались дымящиеся развалины. Провалилась крыша, рухнули перекрытия, местами обвалились даже внешние стены, хотя и не такие мощные, как у старых боевых замков, но все же вызывающие уважение. И лишь древняя башня вопреки всему продолжала торчать невредимой, хотя на самом деле там было чему гореть. Но все же пламя, облизавши стены и пожрав плети засохшего плюща, не тронуло ни деревянных перекрытий, ни прогнивших балок, ни мусора, скопившегося внутри. Как и обещал чародей, башня осталась в целости. Остальной замок превратился в почерневшую руину, которая еще несколько суток будет куриться, отравляя чадом окрестности.

Хотя слуг в замке Рэндол было немало, удивительным образом все они сумели спастись. Несомненно, тут не обошлось без чародейства — мстительный маг бил безжалостно точно, не дозволив лорду разбавить горе по умершим сыновьям огорчением при мысли о погибших слугах. Зато немногое имущество, что удалось вытащить из здания, все равно погибло или было безнадежно испорчено летящими головнями. Разве что коней из сгоревшей конюшни сумели отогнать. Как бы то ни было, лорд был практически разорен, ибо земель Рэндолы имели немного, а крестьян род Рэндолов традиционно не притеснял. Впрочем, сейчас разорение волновало лорда меньше всего. Если бы он мог, уехал, чтобы никогда не возвращаться на старое пепелище. Отправился бы искать злого волшебника Эхоу — хотя кто знает, своим ли именем представился приблудный маг? Конечно, всякий знает, как опасно и бессмысленно мстить волшебникам, но что еще оставалось лорду Рэндолу?

Оставалась Беатрис, леди Рэндол, которую с большим трудом сумели увести от рушащихся стен.

Прикативший из города врач осмотрел тела погибших мальчиков, попытался успокаивать мать, а самому Рэндолу сказал, качая головой, что время все лечит, что никогда нельзя отчаиваться, а, напротив, следует надеяться, что разум, быть может, вернется к несчастной Беатрис, что лучше всего увезти ее отсюда, развлечь дальним путешествием, но если женщина откажется уезжать, то настаивать не нужно, что сам Рэндол и его супруга еще не стары и могут завести новых детей, что жизнь не кончена, что… что… что…

Уехал доктор, не взяв никакого гонорара, и этот необычный поступок больше всего убеждал, что жизнь кончена.

Ни о каком путешествии Рэндол не заговаривал, понимал, что Беатрис можно увезти отсюда, только связав по рукам и ногам. Даже в деревню, где для лорда приготовили помещение в лучшем из домов, она отказалась идти. Молча бродила мимо пожарища, улыбалась неживой улыбкой, повторяла, покачивая головой:

— Как странно!

Куда делась ночь и весь следующий за пожаром день, Рэндол припоминал с трудом. Лишь когда стемнело, он уговорил Беатрис зайти под крышу, в ту самую, трижды проклятую башню. Там, в колодце цокольного этажа, оставалось единственное их имущество: древняя мебель, предназначенная, кажется, не для жизни, а для умерщвления плоти, старая посуда, принесенная по просьбе волшебника из людской, ветхое, негодное к носке платье. Обустраиваясь в башне, чародей поначалу специально просил все самое худшее. Видно, уже тогда знал, чем закончится его проживание в замке, и тщательно готовил грядущую месть.

Рэндол спустился в башню первым, поставил на стол свечу, помог спуститься Беатрис. Потом наклонился и поднял скомканную записку. Он дословно помнил, что было написано там, но все же разгладил бумагу и перечитал: «Возвращаю тебе твою башню в целости и сохранности. Живи в ней».

Рэндол заскрипел зубами, хотел изорвать поганую писульку, но вдруг увидал, как внизу, где не было подписи, проступают новые слова. Теперь последнее предложение гласило: «Живи в ней вместе со своей безумной женой и дохлыми детьми». А следом — шикарный, на пол-листа росчерк.

Это было уже слишком для живого человека. Неведомо, что сделал бы Рэндол или что случилось бы с ним, но в этот самый миг Беатрис, бесцельно взошедшая на приступку для стрелков и глянувшая сквозь бойницу, тревожно воскликнула:

— Дым! Вильгельм, в доме пожар!

Разумеется, над развалинами было еще довольно дыма, так что помраченному сознанию Беатрис могло померещиться что угодно, но сила повторенных слов была так велика, что Рэндол, не раздумывая, метнулся на улицу. Снова под ногами скрипучая лестница на второй этаж, затем каменная винтовая — во двор.

Больно ударившись о косяк, Рэндол вырвался из башни и увидел, что его дом горит. Он был совершенно цел, словно два дня назад: все три этажа и четырехъярусная дряхлая башня, прислоненная к новому зданию. На третьем этаже левого крыла мирно светилось окно, а из дверей парадного входа валил жирный, удушливый дым.

Не было времени думать о причинах случившегося, с чего бы сгоревший дом вдруг восстал из развалин; единственное освещенное окно звало к себе, требуя не размышлений, а действий. Уже на бегу Рэндол вдохнул поглубже и рывком, потеряв половину пуговиц, распахнул плащ, чтобы можно было хоть немного прикрывать лицо от летящих искр.

Вчера он не рискнул забегать в парадные двери, но сейчас иного выхода не оставалось: переносной лестницы нет, уцелевшие лошади угнаны в деревню, а обегать здание кругом, к черному ходу — потерять несколько драгоценных минут.

Рэндол ринулся в самый ад.

Натянутый на голову плащ — плохая защиты от взбесившегося огня, раскаленный дым — слабо годен для дыхания, но каким-то чудом Рэндол оставался жив и продолжал бежать. Хотя почему — каким-то? Ясно, чья злая воля творит чудеса, храня его для горших мучений. Если Рэндол сейчас погибнет, месть чародея окончится, мертвому не могут мстить даже маги. И Рэндол бежал сквозь огонь, стараясь использовать хотя бы это бесчеловечное попущение.

Пламя жрало ковры и гобелены, змеилось на лезвиях оружия, развешенного по стенам, облизывало деревянные рукояти старинных секир. Лица предков корчили с горящих полотен отвратительные гримасы, осыпаясь черным прахом. Рэндол бежал. Даже отсюда он слышал крики на третьем этаже своего сгоревшего дома и бежал, чтобы исправить самую жестокую несправедливость, а если не удастся, то хотя бы погибнуть рядом с детьми.

Как и вчера он обогнал огонь не более чем на минуту. В галереях и парадных залах гудело, и Рэндол, зная, чем кончится пробежка с детьми сквозь огонь, распахнул окно и приказал Робину:

— Прыгай!

— Высоко! — отчаянно закричал мальчик.

— Прыгай, тебе говорят! Сгоришь!

Робин зажмурился и прыгнул за окно, отставив руки и слегка согнув ноги в коленях, как прыгал с деревянного табурета в гимнастическом зале. Рэндол подхватил Перси, прижал его одной рукой, второй ухватился за край оконной рамы и, оттолкнувшись ногами, описал дугу над бесконечным пустым пространством.

Есть люди, которые ничуть не боятся высоты. Они могут стоять на краю пропасти и, нагнувшись, плевать вниз. Наверное, если бы им гарантировали жизнь, они смогли бы спрыгнуть с высоты в две мили. Рэндол был не из таких. Высота манила его и пугала. Если кто-то перегибался через подоконник хотя бы на втором этаже, ноги у Рэндола слабели, а в животе противно тянуло. И сейчас, болтаясь на высоте, он не мог разжать пальцы. Лишь мысль, что рама откачнется обратно и он упадет прямиком на Робина, заставила его решиться.

Падение оказалось совсем не страшным, его Рэндол попросту не запомнил. Осталась лишь боль в отшибленных ногах. Рэндол даже не упал, вернее, упал, но уже потом, мягко, на бок, чтобы не придавить Перси.

Робин лежал на булыжной мостовой лицом вниз. Лужица крови медленно натекала из разбитой головы, скапливаясь в ложбинке между камнями.

А Перси? Он же не падал на камни! Даже в самый миг удара Рэндол не выпустил малыша…

Головка Перси была нелепо запрокинута, на губах и под носом выступила кровь. Как ни смягчай удар, он оказался слишком силен для пятилетнего мальчугана.

Рэндол положил Перси рядом с братом. Стоял, не замечая близкого огня, который вырывался уже изо всех окон. Подбежала леди Беатрис, опустилась на колени около детей.

— Как странно, Вильгельм! Неужели наши мальчики будут умирать каждый день?

Что такое магический конклав — знает всякий. Случается, в нищую деревню или к знатному сеньору приходит ничем с виду не примечательный человек и, глядя в глаза, говорит: «Я — маг», а затем обращается с просьбой, порой весьма причудливой. Просьбу эту лучше выполнить, ибо отказывать волшебнику небезопасно. И еще опаснее требовать от гостя подтверждения его способностей; оскорбленный чародей может такого наколдовать — вовек не забудешь. А чтобы мошенники всех сортов не пользовались чародейскими привилегиями, существует конклав. Солжешь, объявишь себя волшебником без должных оснований, а через день подойдут к тебе два неприметных человека и скажут: «Назвавшийся магом, яви свое искусство», а потом выжгут на лбу самозванца яркое клеймо, светящуюся букву «М». Одни полагают, что буква означает «Маг», другие — «Мошенник». Даже после смерти на сухом черепе горит этот знак, оповещая всякого, что перед ним лгун.

Люди въедливые могут напридумывать кучу желаний, ради исполнения которых самозванец согласится остаток жизни проходить клеймленым, но в реальной жизни из такого ничего путного не выходило. Чужое добро возвращалось владельцу, а все остальное… бывают просьбы, на которые можно отказать и чародею или, по меньшей мере, оттянуть их исполнение на день или два. А за это время лоб незваного гостя украсится горящей язвой.

Просто так кричать: «Я маг, колдун великий!» — можно совершенно безнаказанно, представляясь магом, надо непременно глядеть собеседнику в глаза, а при этом клеймо не скроешь, оно и сквозь капюшон просвечивает. Зато нищие, которым себя не жаль, и здесь сумели приспособиться. Скажем, ночью возвращается домой подвыпивший гуляка, и вдруг из тьмы выступает фигура с мерцающим клеймом во лбу и взывает утробно: «Я черный некромант Сехеб!». Какого неробкого десятка ни будь, рука сама лезет за монетой. Лучше уж откупиться от греха подальше.

Рассказывают, что великий лицедей Гаррик, исполняя в какой-то пьесе роль Мерлина, произнес пресловутую фразу: «Я маг, колдун великий!» — с такой силой, что каждому заглянул в душу, так что зал содрогнулся и поверил. И на следующий день к Гаррику явились исполнители приговора. Выслушав обвинение, актер сказал: «Значит, вчера я и впрямь неплохо сыграл», а потом добавил: «Господа, вы знаете, мне от вас не скрыться и в свое оправдание нечего сказать. Но спектакль начинается через десять минут, билеты проданы и зрители собрались. Позвольте мне явить свое искусство». Члены конклава кивнули и молча направились в директорскую ложу. После представления они подошли к трепещущему Гаррику и объявили: «Вы действительно волшебник!» — после чего удалились, не коснувшись чела актера.

И все-таки, несмотря на множество толков и пересудов, люди в точности не знают, чем занимается магический конклав. Разоблачение самозванцев лишь малая часть его дел, основное — отношения между самими магами. Чародеи — народ балованный, а законов над ними куда как побольше, чем над простым человеком. Кому много дано, с того много и спрашивается. Это только кажется, что родился колдуном — и твори, что хочешь. Иного и хочется, да не можется, сила не берет, а кое-чего свои же собратья не позволят. Будь иначе, коронованные особы у всякого колдунишки на побегушках числились бы.

Случаются и ошибки, их тоже конклаву исправлять. Байка о Гаррике, скорее всего, поэтическая выдумка, легенда, известная всем, а вот другая история, правдивая, скрывается от непосвященных. Началось дело обыденным образом: решением конклава исполнители заклеймили самозванца, в котором ни на грош не нашли магической силы, а через год ошельмованный явился и потребовал сатисфакции. Таки оказался волшебником, и сила у него была великая, вот только проявлялась она всего один день в году. Но это ничего не значит, колдун есть колдун. Многие волшебники специально ограничивают себя в одном, чтобы в другом преуспеть. Темные маги колдуют только по ночам, а при солнце от них и фокуса не дождешься. Иные специализируются в боевой магии, не умея больше ничего, третьи в трансформациях. А те, которые могут все, по сути ничего не умеют толком, разве что ограничат себя во времени или пространстве. Этот маг был как раз из таких; все мог, но только раз в году. Пришлось извиняться, клеймо снимать, а это непросто даже для всего конклава.

Народная молва делит волшебников на добрых и злых, а они не злые и не добрые, колдовская сила выжигает эти понятия из души. Сами маги обычно не считают себя ущербными, но если вдуматься, так ли сладко быть чудотворцем наполовину, обладать могуществом, которое ограничивает само себя? Неудивительно, что время от времени кто-то пытается перешагнуть ограничения, наложенные природой или коллегами. Вот ими и занимается конклав. А самозванцы — всего лишь развлечение в свободную минуту.

Когда наступило утро, человек, наблюдавший с дальнего холма за агонией замка Рэндол, поднялся, одним движением руки загасил свой костерок и направился в сторону дымящихся развалин.

Безумцы порой бывают удивительно прозорливы. Сам Рэндол тоже был близок к помешательству, поэтому слова Беатрис, что дети отныне будут погибать каждую ночь, воспринял близко к сердцу. Тела разбившихся мальчиков он отнес на второй этаж сохранившейся башни, не стал звать священника и никак не отреагировал на паническое сообщение, что еще не отпетые покойники исчезли из своих гробов в сельской церкви. Это было страшно и бесчеловечно, но идеально укладывалось в общую картину. Рэндол был уверен, что завтра Робин и Перси воскреснут на полчаса, чтобы вновь трагически погибнуть. А он должен спасти их вопреки воле злого чародея.

Жену Рэндол оставил на попечении единственного не сбежавшего слуги, а сам отправился в ближайшую деревню, откуда привез длинную лестницу и телегу, полную сена. До третьего этажа лестница не доставала, да у развалин и не было сейчас третьего этажа, огрызки стен оканчивались оконными проемами второго.

Босуэл, так звали верного слугу, получил точные наставления, когда именно подогнать воз к окнам горящего здания, как оттаскивать Робина, если он все-таки потеряет сознание, кого предупреждать, если погибнет сам Рэндол. Конечно, прыгать в сено, это не на камни, да и воз скрадывает высоту ярда на два, но хотелось предусмотреть все. Себя Рэндол обильно полил водой, лицо замотал мокрой тряпкой, еще несколько полос влажной материи взял с собой, просто на всякий случай. Задолго до ожидаемого часа он был готов, стоял во дворе, ежась от сырого холода, держал стоймя лестницу, готовясь к броску на второй этаж.

По просьбе Рэндола звонарь деревенской церкви обещался отбивать часы, и едва из сгущающейся темноты донесся удар колокола, извещающий, что до полуночи осталось полчаса, перед Рэндолом беззвучно воздвигся призрак его дома. Стены, окна, карнизы, крутая крыша, выложенная аспидными пластинами сланца — все было твердо, прочно и вещественно. И все же это был призрак, поскольку уже к утру на месте замка опять останутся курящиеся развалины.

Из дверей привычно валил дым, и Рэндол подивился мимоходом, как быстро он привык к этому зрелищу. Подивился, стремительно взбираясь по лестнице, приставленной к окну, за которым находился его кабинет. И снова он бежал по задымленным галереям, мимо рыцарских доспехов, оружия былых веков, мимо обломков мраморных антиков, мимо библиотеки, где собраны древние рукописные книги, мимо кабинета редкостей, на третий этаж, в детскую комнату, откуда уже слышался крик, еще не исполненный ужаса, а просто тревожный. Хотя, возможно, так казалось.

Пламя сегодня пожирало дворцовое убранство необычайно быстро, так что Рэндол не выиграл, по сравнению со вчерашним днем, ни одной минуты. К детской он поспел одновременно с пожаром и сразу бросился распахивать окно.

— Робин, скорей!

— Нет! — Робин попятился и едва ли снова не полез под кровать.

«Неужели помнит?» — мысль обожгла хуже пожара.

Объясняться времени не было, но все же Рэндол крикнул:

— Там сено! Это не страшно!

Перегнувшись через подоконник он глянул вниз. Сена не было. Случайная искра подожгла стог, наваленный на телегу, и теперь под самыми окнами пылал огромный костер, прыгать в который было бы чистым самоубийством. Лошадь, впряженная в телегу, дико билась, а Босуэл, повиснув на ней, резал постромки, чтобы успеть отвести в сторону невезучее животное, которому дважды за три дня довелось побывать в пожаре.

«Кой черт надоумил связаться с сеном! — в отчаянии думал Рэндол, заматывая лица мальчиков мокрыми полотенцами. — Влажный мох нужен, с болота, а лучше просто веревку, веревочную лестницу!» Потом он подхватил на руки Перси, скомандовал Робину: «Вперед!» — и они, словно в позапрошлую ночь, побежали сквозь огонь. И опять Робин упал на полпути, и Рэндол волочил обоих детей. Он правильно рассчитал путь и выбежал не в буфетную с ее решетками, а в лакейскую, где никаких решеток не было. Спрыгнул вниз удачно, но оттащив мальчишек подальше от огня, увидел, что мокрые полотенца не помогли. Дети задохнулись. Как странно…

Наутро Рэндол, почерневший, исцарапанный и обожженный, вновь стоял перед остатками замковых стен и прикидывал план будущих действий. Веревочной лестницы у него не было, и за один день ее не свяжешь. Значит, остается веревка. Если спускать детей по очереди, тот, кто останется наверху, за это время может наглотаться ядовитого дыма. Следовательно, спускать их надо вместе. Заранее сплести что-то вроде сбруйки, чтобы Перси висел на груди у Робина. Веревку проверить на прочность и вымочить в крепком соляном растворе, тогда она не перегорит, даже если из нижнего окна выхлестнет пламя. Лишь бы дети в этом пламени не задохнулись. Хотя спускать он их будет очень быстро.

О том, что он может задохнуться сам, Рэндол не думал. После всего, что случилось за три последних ночи, собственная жизнь совершенно не волновала его.

Сзади послышался цокот подков о брусчатку мостовой и вперебивку с ним легкие, почти неприметный шаги. Кто-то, ведя в поводу коня, подходил к Рэндолу. А ведь вся округа в первый же день успела узнать о проклятии, без дела сюда никто не явится, да и по делу не всякого затащишь. Недаром же слуги разбежались от него, как от зачумленного.

Рэндол медленно повернулся. Так и есть — человек, держащий под уздцы коня. Одет добротно, но просто, по-дорожному. Никаких вещей при себе, значит, оставил в гостинице, а сюда прискакал налегке, не рассчитывая на приют. Очень предусмотрительно.

Незнакомец подошел вплотную и, не поздоровавшись, произнес, глядя в глаза Рэндолу:

— Меня зовут Райнихт. Я — маг.

Лицо Рэндола закаменело. Потом он с трудом сглотнул и произнес:

— Уходите немедленно, иначе я убью вас. Самая моя большая мечта — уничтожить всех магов, сколько их есть на свете.

— Мне кажется, всем магам на свете вы предпочтете одного, того, кто назвался Эхоу. У меня к нему тоже немалый счет. Так я могу говорить или мне уйти?

— Говорите.

— Разговор будет долгим. Может быть, пройдем в башню?

— Нет!

— Я знаю, что там. Но мне нужно взглянуть поближе. Сразу предупреждаю, помочь вам я не смогу, да и никто не сможет. А вот расплатиться с Эхоу…

— Хорошо. Идем…

В башне Райнихт первым делом подошел к телам мальчиков, откинул покрывало и долго смотрел в голубые белки закаченных глаз.

— Что скажете? — скрипуче осведомился Рэндол.

— Это действительно ваши дети.

— А могло быть иначе?

— Вполне. Это мог быть фантом, созданный Эхоу специально, чтобы помучить вас. Это могли быть кадавры, покойники, которым на время возвращается видимость жизни. Хотя прежде Эхоу не был замечен в некромантии. Он не дурак, а некромантия — легкий и быстрый путь в никуда.

— То есть мальчики живы?

— Это сложный вопрос. За минуту до того, как погибнуть в горящем замке — они живы. А сейчас… — не возьмусь ответить.

— А… — начал было Рэндол, но Райнихт резко перебил его:

— Да! Я догадываюсь, о чем вы хотите спросить, и сразу отвечаю: да, они помнят все, что случилось за эти дни. Ваши дети умирали уже трижды и будут умирать впредь, здесь я ничем не могу помочь. Могу помочь только с вашей супругой; она сейчас спит. Ей нужно хоть немного отдохнуть. Я мог бы вернуть ей и разум, но вы сами понимаете, что произойдет вечером. Так что пусть остается, какой была.

— Зачем тогда вы пришли ко мне?

— Вот об этом я и хочу поговорить. Давайте спустимся вниз. Там, во всяком случае, есть где присесть.

Они сошли на первый этаж. Леди Рэндол действительно спала, свернувшись калачиком на разбитом диване времен прошлого царствования. С лица исчезло подобие улыбки, теперь оно было спокойным и отрешенным.

— Она не запомнит своих снов, — сказал Райнихт, усаживаясь на резной стул, жесткий и такой тяжелый, что в башню его пришлось затаскивать двоим слугам.

Рэндол уселся напротив, выбрав простой табурет.

— Итак, — начал волшебник, — что вы знаете о магах?

— Я знаю, что они приходят однажды, глядят в глаза, а потом принимаются хозяйничать в твоем доме, как в собственном кармане.

— Жестокий приговор. По счастью, не вполне справедливый. Над нами немало законов. Одни из них существуют сами по себе, как некая данность, другие установлены нами же, ради собственного спокойствия и безопасности. Кому захочется, чтобы соперник вдруг обрел могущество, по сравнению с которым сила всех остальных — просто ничто? А это вполне возможно, хотя путь к сверхмогуществу достаточно сложен и, главное, его нельзя пройти незаметно. Чтобы обрести практическое всемогущество, нужно дважды обойти установления природы. Понимаете? Закон природы нарушить невозможно, но его можно обойти. Собственно говоря, вся наша магия зиждется на том, что мы обходим законы природы. Но тут нужно обойти законы, касающиеся самой магии. Все знают, что сильный колдун властен над жизнью и смертью человека. Но за гранью смерти власть кончается. Я не говорю о некромантии, некромант имеет дело с трупом, человека там уже нет. А чем можно досадить мертвому? Как его наказать? Надругаться над бездыханным телом? — мертвецу это безразлично. Мертвый навсегда свободен и неуязвим.

— Можно мучить его бессмертную душу.

— Оставьте, — отмахнулся волшебник. — Бессмертная душа, которая будто бы остается после гибели человека, это людские выдумки.

Но даже если душа и существует где-то в ином мире, то она просто неподвластна магии и ей нет дела до того, что происходит здесь. Все разговоры о вмешательстве мертвых в живую жизнь, не более чем сказки, а спириты и вызыватели духов — ничтожные шарлатаны. Их даже конклав не клеймит, если, конечно, они не приписывают себе ничего большего. Смерть — тот предел, где кончается власть волшебника. Но, повторю, любую преграду, всякий закон удается обойти. С живым человеком возможно сотворить такое, что окажется хуже смерти, страшнее любых посмертных мук. Теперь вы понимаете, что с вами произошло? Вы ничем не досадили магу Эхоу. Вы всего лишь ступенька на его пути ко всемогуществу. И я хочу, чтобы вы стали той ступенькой, на которой он переломает себе ноги…

Рэндол слушал, не перебивая, даже кивать перестал, словно перед Райнихтом сидел не живой человек, а резная статуя, деревянное изображение великомученика из алтаря местной церкви.

— С человеком такое можно сотворить незаметно, хотя мы стараемся следить, чтобы никто не мучил людей бесцельно. И все же это иногда удается сохранить в тайне: окружающие и не заметят, какой ад кипит в душе несчастного. А вот вторую ступеньку незаметно преодолеть нельзя. Соискатель всемогущества должен столь же жестоко надругаться над одним из магов. А это немедленно станет известно конклаву.

Рэндол поднял взгляд.

— Это он над вами…

— Нет. Со мной ему так просто не совладать. Дело в том, что я почти никогда не колдую. Так, мелкое бытовое волшебство. Простыни в гостиницах у меня всегда чистые, одежда после дождя — сухая. Но ведь это такие мелочи, они почти не требуют силы. А излишки скапливаются, так что в нужную минуту я могу очень многое. Поэтому со мной предпочитают не связываться. Мои претензии к Эхоу — другого рода. А к вам я пришел как представитель магического конклава. Мы просим у вас помощи в обуздании преступника.

— Чем я могу помочь всему магическому конклаву?

— У нас сейчас два выхода из создавшегося положения. Прежде всего, мы можем начать войну всех против одного. Но в этой войне мы связаны правилами, а он не связан ничем. Нетрудно предсказать, что кто-то из нас тоже нарушит закон, а вслед за тем захочет стать всемогущим. Не берусь предсказать, как будет происходить поединок двух беззаконных магов, но одно можно утверждать наверное: мир, или почти весь мир, погибнет. Мы сами разнесем его на куски за каких-то три дня.

— Здесь все понятно. Каков второй путь?

— Мы можем написать письмо. Постановление конклава, согласно которому маг-преступник лишается всей магической силы и становится обычным человеком.

— И всего-то? Зачем тогда вообще рассматривать вопрос о войне магов и конце света?

— Все не так просто. Письмо вступает в силу все через те же три дня после того, как оно написано. То есть в любом случае через три дня судьба мира будет решена. Эхоу либо получит свое всемогущество, либо он и половина Вселенной погибнут, либо его сила бесследно рассеется, и мы будем вспоминать прошедшее как кошмарный сон. Казалось бы, письмо — самый верный путь, но если за эти три дня сам Эхоу или вообще хоть кто-то, обладающий магией, коснется письма, оно уже не подействует. И новой бумаги написать невозможно. Письмо — самое большее, что может конклав; написать письмо, почти то же самое, что убить человека, это предел, на котором кончается наша власть. После этого ни мы все вместе, ни каждый из нас по отдельности уже не сможем предпринять в отношении Эхоу вообще ничего. А это значит, что через три дня он получит свое уродливое всемогущество. Понимаете, на какой риск нам придется идти?

— Положить письмо в стальной футляр, выставить стражу из самых сильных магов… Три дня — не так много, неужто у вас не хватит сил обеспечить надежную охрану?

— Повторяю, после того, как письмо написано, и до той минуты, как оно подействует, ни один из нас не сможет предпринять в отношении Эхоу абсолютно ничего! Какая тут может быть охрана? Мы будем выступать как простые люди, а он как могущественный маг. Разумеется, он отнимет письмо у нас. Поэтому мы и просим взять письмо на сохранение. Конечно, Эхоу догадается, где письмо, но у вас он не сможет его забрать.

— Почему?

— Но я же объяснил! Человеческая смерть — предел для чародея, а Эхоу сотворил с вами то, что хуже смерти. Его власть над вами кончилась, во всяком случае, до той поры, пока он не добьется всемогущества. Конечно, он может прийти, грозить и уговаривать, но даже самое простенькое колдовство он не сумеет применить. Мы не сможем применять волшебство против него, он — против вас. Так у кого должно быть письмо?

— А если он нарушит и этот закон?

— Пока что он не нарушал, а обходил законы. Возможно, если он обретет свое всемогущество, он сумеет мстить и мертвым. А пока — увы!

— И что произойдет через три дня, если я сумею сохранить письмо?

— Магическая сила покинет Эхоу. Он станет обычным человеком, плюгавым старикашкой. Если это случится на ваших глазах, можете его тут же повесить.

— То, что он сделал раньше, его чародейства — исчезнут? Мой дом прекратит возникать и сгорать каждую ночь? Мои дети перестанут умирать вновь и вновь?

— Не знаю, — глядя в глаза, ответил Райнихт. — Проще всего было бы утешительно соврать, но я говорю правду. Волшба умерших магов переживает их, многочисленные колдовские артефакты тому подтверждение. Но то обычная смерть от старости или руки врага. Что произойдет после исполнения приговора — не знает никто.

— Понятно, — кивнул Рэндол. — Я возьму ваше письмо. Когда вы его принесете?

— Сегодня вечером. Держите его при себе, но не на виду. И будьте осторожны. Убийцу Эхоу подослать не может, он не властен в вашей смерти, если, конечно, вы сами не нападете на него. А вора он подошлет обязательно. Отсчет времени начнется в полночь, и через трое суток, в полночь же, приговор вступит в силу.

— В полночь я буду спасать детей.

— Сегодня это бесполезно. Что бы вы ни придумали, дети будут погибать, а вы останетесь живы. Во всяком случае так будет эти трое суток.

— Вы сами недавно сказали, — произнес Рэндол, вставая, — что дети все помнят. Что они подумают, если я не приду за ними?

Райнихт оказался прав. Надежная, крепко просоленная веревка лопнула, словно была свита из сенной трухи.

Прыгать в окно Рэндол не стал. Зачем, если он все равно неуязвим? Волоча ноги, направился сквозь анфиладу горящих комнат к выходу. Огонь обжигал, дым душил. Это было очень больно, но не смертельно. Хотя все равно чересчур больно. Через минуту Рэндол не выдержал и побежал. Но у самого выхода на горящей парадной лестнице он сжал зубы и вышел на ступени крыльца важно и неторопливо, как и следует лорду выходить из фамильного замка. И плевать, что замок горит.

У самых дверей он увидел Эхоу, который совсем недавно торжественно заявлял, что никогда не вернется в замок.

Рэндол, не покосив глазом, прошел мимо, туда, где Беатрис тянула свое изумленное: «Как странно!». Разумеется, и Перси, и Робин погибли, хотя такие вещи никак не могут разуметься.

— Я вижу, — послышался сзади ненавистный голос, — что не зря вернулся сюда. Кое-кто здесь уже побывал, иначе ты, благородный лорд, немедленно попытался бы свести со мной счеты. А так ты уже в курсе дела, и мне не придется ничего объяснять. Я пришел за письмом.

Рэндол молчал, не глядя на волшебника, повернувшись к нему спиной.

— Вильгельм, — произнесла Беатрис. — Я боюсь этого человека.

— Не надо бояться, он сейчас уйдет. Давай лучше отнесем мальчиков в башню. Там их никто не потревожит. А завтра, я уверен, мы сумеем их спасти.

— Твоих детей могу спасти только я, — жестко произнес Эхоу. — Так что все-таки советую обратить на меня внимание.

— Ты уже сделал все, что мог, — не оборачиваясь, ответил Рэндол. — Так, может быть, хватит терзать меня и несчастную женщину? Уходи.

— Мне нужно письмо. И не вздумай утверждать, будто не знаешь, о чем идет речь, каждое твое движение изобличает тебя.

Рэндол повернулся и взглянул в глаза волшебника. В свете близкого пожара они светились красным, словно у волка.

— Я знаю, о чем идет речь, но письма у меня нет. А хоть бы оно и было, я все равно не отдал бы его.

— Уже теплее, — поощрил маг. — Теперь давай договариваться. Ты отдаешь письмо, а я снимаю проклятие. Твои дети будут живы, дом цел, жена здорова. Подумай об этом.

— Сними проклятие, тогда я, быть может, подумаю о том, чтобы отдать письмо.

— Ты же знаешь, что проклятие можно снять только через три дня, когда я достигну всемогущества!

— В таком случае, ты получишь письмо на четвертый день.

— Дьявольщина! — прорычал Эхоу. — Ладно, сейчас с тобой говорить бесполезно: ты чересчур возбужден, у тебя болят ожоги и ты слишком сильно меня ненавидишь. Я пока займусь другими делами, подготовлю кое-что на тот случай, если мы не договоримся, а ты постарайся успокоиться и подумать. Я вернусь утром. Кстати, ожоги советую лечить крепким холодным чаем. Помогает.

Несмотря на уверенный тон колдуна, Рэндол видел, что тот изрядно обеспокоен, и это придавало лорду уверенности. Впервые со времени первого пожара Рэндол уснул и проспал до самого утра. А проснувшись, увидел Эхоу, который сидел в неудобном, словно пыточный агрегат, кресле и терпеливо ждал, пока хозяин проснется.

— Нельзя быть таким беспечным, — заметил маг, увидев, что Рэндол открыл глаза. — Вы заявляете, что не верите мне, а сами спите, не задвинув засова на двери. А если бы я взаправду умышлял против вас?

Рэндол подивился, как резко маг перешел на «вы», но ответил в прежнем тоне:

— Убить меня ты не можешь. А обокрасть… Я же сказал, что письма у меня нет. Если угодно, могу вывернуть карманы.

— Убить тебя несложно. Сотни наемных убийц скучают без работы. Любой из них за самую скромную плату перережет тебе глотку. Но, как видишь, ты цел. Ты напрасно считаешь меня исчадием ада. Не знаю, что напел тебе плаксивый старикашка Максон, но я, в отличие от него, не изувер и не испытываю садистической радости при виде чужих мучений. Понимаю, тебе трудно в это поверить, твой опыт говорит обратное, да и медовые повадки Максона введут в заблуждение кого угодно, но тот, кто чуть получше знает старого мерзавца, подтвердит, что он тысячу раз заслужил то, что я сделал с ним.

— А!.. — сказал Рэндол. — Теперь я понял, кто такой Максон.

— То есть ты хочешь сказать, что у тебя был кто-то другой? Это умно с их стороны. И кого же они прислали? Не иначе Райнихта. Маг, который не колдует! Этот и впрямь никому не приносил заметного вреда, и он умеет договариваться с людьми. Видишь ли, большинство волшебников напрочь разучились просить и уговаривать, они умеют лишь повелевать. Райнихт не таков. И что же он сказал тебе? Молчишь?… Хорошо, можешь не отвечать, я это знаю и так. Он сказал, что я хочу могущества. Да, я его хочу! Он сказал, что с помощью письма они хотят лишить меня силы. Еще бы они этого не хотели!.. Разумеется, хотят. А он сказал, что все, сделанное мною здесь, лишь кажется бессмысленной жестокостью, а на самом деле сделано не со зла, а просто потому, что это единственный путь к совершенству?

— Грош цена совершенству, которое убивает детей.

— Я же обещал, что, когда достигну цели, сниму проклятие. В конце концов, это будет даже интересно: начать новую жизнь с такого поступка. Собственно говоря, я хотел сделать это безо всякой просьбы с твоей стороны, ведь, как ни крути, я должен быть благодарен тебе, поскольку именно ты…

— Был ступенькой на пути к успеху, — перебил Рэндол. — Вот одного ты не учел, я не ступенька, а живой человек.

— Ну почему ты мне не веришь? — вскричал маг. — Чем мне поклясться, какие гарантии предоставить?

— Никаких клятв! — Рэндол предупреждающе поднял руку. — Я верю без клятв и гарантий. Я всегда верю, когда мне лгут так убежденно. Но письма у меня нет. Хочешь, я тоже чем-нибудь поклянусь?

— Всегда уважал тех, кто идет на виселицу с шуткой на устах. Только висельнику проще: один раз повертелся в петле — и дело с концом. У тебя так не получится. Хочешь, я расскажу, что ждет тебя, если мы не договоримся?

— Это я знаю и так. Прежде всего, я повешу тебя, едва ты лишишься силы. Мне уже сейчас любопытно, будешь ли ты шутить в эту минуту.

— Ах, мечты, мечты! — покивал волшебник. — Как жаль, что им не суждено сбыться. Будь уверен, письмо я найду и получу, для этого есть сложный, но верный способ. В принципе, я уже сейчас знаю, где оно, но мне надо быть уверенным абсолютно. Два оставшихся дня мне придется прожить в полном ничтожестве, словно какому-то человечишке, но письмо все равно окажется в моих руках. И если это случится без твоей помощи, то нынешнее положение покажется тебе верхом счастья. Думаешь, мне больше нечем наказать тебя? Так смотри! До сих пор твои сыновья умирали относительно быстро и безболезненно. А ведь насильственная смерть бывает очень утонченной. Каково тебе придется, когда ты увидишь размазанные по стенам внутренности? Кстати, сгореть на медленном огне — что может быть естественней на пожаре? Но и это еще не все. Ты забыл про леди Рэндол. Ее страдания, а вместе с тем и твои, тоже можно усугубить. Скажем, отдать ее в самый дешевый и грязный бордель. Да, ей уже не пятнадцать лет, но она хороша собой, кроме того, у нее имеется титул. Французы говорят, что герцогине не бывает больше сорока, а прекрасной Беатрис и до сорока еще далеко, так что она вполне сгодится для притона. Что касается ее безумия, то оно лишь добавит похоти ворам и бродягам, жаждущим необычных любовных утех.

— Я понимаю, — очень тихо ответил Рэндол. — Тебе хочется, чтобы я попытался тебя убить или хотя бы ударил. Тогда у тебя появится возможность применить в отношении меня магию. Так вот, у тебя не появится этой возможности. Еще два дня я буду кроток, как священник бедного прихода. Поверь, у меня хватит на это силы, ошибки я не сделаю. А вот ты только что сделал ошибку. Все твои заявления, будто ты собирался исправить содеянное — ложь! Правда в том, что ты заранее сладострастно изобретал, как усугубить мучения. Так что уходи. Разговора у нас не выйдет.

— Да, — произнес Эхоу, поднимаясь с кресла, — сегодня у нас разговора не получится. Он получится завтра. А сегодня я полюбуюсь, каким новым способом сдохнут твои пащенки.

Рэндол, переменившись в лице, вскочил на ноги. Казалось, сейчас он все-таки ударит Эхоу, расплескав усмешку россыпью кровавых брызг. Колдун, ухмыляясь, глядел в лицо лорда и ждал. Но, словно спохватившись в последнюю секунду, Рэндол саданул не по роже врага, а по костяку виверны, стоявшему в углу. Хрустнули скрепленные медной проволокой кости, череп, нависавший над головой чародея, рухнул, словно убитый столетие назад монстр вздумал пожрать мага или, по меньшей мере, отгрызть ему голову. Нечленораздельно рыча, Эхоу попытался содрать со своего черепа череп болотного дракона.

— Ай-я-яй! с фальшивым сокрушением в голосе произнес Рэндол. — Какая досадная случайность! Но тебе такая обновка идет. Можно сказать, внутренняя суть наружу проступила. Кстати, ты помнишь, что зубы виверны сохраняют яд даже после вываривания? Так что я не советовал бы так резко дергать череп. Еще поцарапаешься, а потом будешь говорить, что я пытался тебя прикончить прежде времени… Да не хрипи так, я же сказал, что два дня буду кроток. И учти, ты наверняка заговорен против неприятных случайностей, а заодно и яда виверны, но у меня дома твое колдовство временно бессильно. Эй, куда ты?… Верни череп! Он денег стоит, воровать нехорошо! — Рэндол свистнул и на прощание закричал: — Держи вора!

Потом на его лицо сошло выражение усталой муки. Пока враг был рядом, у Рэндола доставало сил на бесшабашно-издевательский тон, а теперь предстояло думать о вечере, который неуклонно приближался. Нужно придумывать способ спасать детей без малейшей надежды спасти их… вариантов очень много и каждый из них исключает другие. Можно соорудить лестницу, которая достанет до третьего этажа, — она подломится, едва дети ступят на нее. Можно привезти с болота сто телег влажного мха — он не спасет. Можно встретить эфемерное возрождение замка, сидя на стене в уцелевшем оконном проеме, чтобы на треть сократить путь в детскую… Да мало ли что еще можно! — но следом произойдет что-нибудь непредусмотренное, и оно погубит детей.

Иной стратег скажет: «А стоит ли так стараться? Ясно ведь, что хоть в лепешку расшибись, но еще две ночи мальчики будут погибать.

Все определит третья ночь, когда будет решаться судьба чародея. Возможно, черный маг погибнет, хотя не исключено, что Эхоу добьется своей цели, и тогда уже ничто не будет иметь смысла. В любом случае, две ближайшие ночи дергаться бесполезно».

А теперь попробуйте сидеть и, не дергаясь, рассеянно слушать крики погибающих детей. Человек на такое не способен, для этого нужно быть сродни магу Эхоу.

Перепуганный народ в окрестных селениях ждал, что за провинность сеньора и на их головы падут всевозможные кары, однако, не смея ослушаться, мужчины принялись спешно сколачивать осадную лестницу. Отчаянный парень Том Брэдли, готовый подраться на дубинках хоть с самим чертом, полный день возил мох с болота, где эти самые черти водились, и раскидывал его толстым слоем под окнами.

Конечно, Рэндол не надеялся обмануть колдовскую силу проклятия, но все же… — а что еще оставалось? — все же надеялся вопреки всему.

Удар колокола за полчаса до полуночи он встретил, сидя на выкрошенном подоконнике своего кабинета, выгадав таким образом несколько секунд, по сравнению с прошлой ночью, когда он лез в это окно с земли по приставленной лестнице.

Дополнительные секунды никого не сумели спасти. Как странно!

Рэндол ждал, что с утра явится Эхоу, опять будет что-то говорить: грозить и улещать, но колдун не появился.

«Может быть, сдох, — выразил надежду Босуэл. — С ядом виверны даже магам шутить не стоит».

Рэндол покивал незамысловатой фантазии слуги, но продолжал готовиться к ежевечернему аутодафе. Внезапное озарение, подсказавшее мысль опрокинуть остов ядовитого гада на голову врага — это хорошо, но не следует слишком много требовать от внезапных озарений. Они слишком часто приносят разочарования.

То, что Эхоу не погиб, стало ясно за полчаса до полуночи. В положенное время замок родился из руин, вспыхнул и вновь в руины обратился. Чудовищная осадная лестница из-за неумелых действий собравшейся толпы опрокинулась и разлетелась на части.

Рэндол ожидал чего-то подобного, поэтому сам он заранее влез на подоконник второго этажа, откуда руководил неудачным подъемом осадной дуры, а когда вместо закопченного провала объявился его собственный кабинет, целый и невредимый, с деловыми бумагами разбросанными по столу, и недочитанной книгой, лежащей вверх корешком на диване, Рэндол соскочил в комнату и побежал к детям, предоставив помощникам самим совершать все ошибки при установке лестницы.

И хотя, казалось, все прошло, как задумано: злое колдовство обманулось и было растрачено на бессмысленное разрушение ненужной лестницы, — детей все равно вытащить не удалось. Как странно!

Эхоу объявился на следующий день утром. Вид у него был потрепанный, но торжествующий.

— Ну что, мой милый лорд, — объявил он, столкнувшись с Рэндолом у входа в башню, — наступил твой последний денек. Уже завтра в твоей жизни кое-что изменится. Основательно я займусь тобой попозже, первыми на очереди стоят некоторые из бывших соперников-магов, но поскольку полночь я собираюсь встретить здесь, то самый первый подарок от Моего всемогущества достанется тебе.

— Да, это замечательный подарок — возможность вздернуть тебя на одной из этих лип, — согласился Рэндол, кивнув в сторону дороги, обсаженной старыми деревьями. — Смею полагать, что позавчерашний обрывок веревки тебя выдержит.

— Не пугай, — усмехнулся Эхоу. — Твой блеф на меня не подействует. Конечно, вначале я переволновался. Письмо конклава — не шутка, оно пострашнее магических битв. Но где они могут спрятать его?… Спрятать так, чтобы я не мог туда добраться? Единственный вариант — отдать его тебе. Ты сильный человек, и у тебя есть серьезная причина меня ненавидеть. Поэтому я и появился у тебя в первый же день. Мне не удалось ни уговорить тебя, ни запугать, но это и не важно. Меня интересовало другое: у тебя письмо или это ложный ход моих противников? К несчастью, в первый день именно этого я и не узнал. Применять магию я не мог, а ты оставался для меня загадкой. Ты сказал, что письма у тебя нет, но все в твоем поведении просто кричало, что письмо есть. Я знаю, ты никогда не лжешь, но ложь в глаза врагу — не вранье, а военная хитрость. Вот и гадай… Да, ты заставил меня поволноваться, и ты за это больно заплатишь. А вдруг письма не было вообще, и я напрасно трачу время и силы, в то время как остальные маги готовятся к войне? Я попытался прощупать конклав, но они закрылись от меня намертво. Пока у них еще есть такая возможность. Это был сильный аргумент, что письма попросту не существует. Конклав блефует, пытаясь заставить меня пойти на попятный. Но если я разгадаю блеф, это будет означать мою немедленную победу! И я его разгадал! Что качаешь головой? Самое последнее дело — подыгрывать уже проигравшим. Слушай, как все было. Есть лишь одно место, где письмо может храниться в безопасности — у тебя! Не надо выворачивать карманы, я просмотрел их в самый первый день и знаю, что там ничего нет. Но я опасался, что письмо хранится у тебя на груди… И не торопись расстегивать камзол, на такую дешевку я не клюну. Вытащить бумагу из-за пазухи — что может быть легче? А вот если оно вшито под кожу… тут вся моя магия была бы бессильна. По счастью, кроме магии есть еще сила денег. Два десятка наемников на всякий случай ожидают неподалеку, а вместе с ними несравненный мастер — палач, вывезенный из сказочной Хивы. Дюйм за дюймом он содрал бы с тебя кожу, а ты при этом оставался бы жив, и значит, мое первое колдовство — сотворить с тобой нечто худшее смерти — осталось бы в силе. Признай, это изящный выход. И все же меня мучили сомнения. Сдирать с тебя кожу допустимо, только зная наверняка, что письмо там. Но всей моей магии не хватит, чтобы заглянуть в твою грудь. Мало ли, что на коже нет шрамов, скотина Максон способен на такое, и ему есть за что мне мстить. А ты слишком правдоподобно показал, что незнаком с Максоном. Значит, опять ложь! Вот как тут быть, а?

— Бедняга, — сказал Рэндол. — Мне почти жаль тебя. Стараясь перехитрить других, ты так заврался, что теперь не веришь даже самому себе. Где уж тебе совладать со всемогуществом?

— Ничего… — зловеще пропел Эхоу. — С этим я как-нибудь разберусь. А с письмом я уже разобрался. Не бойся, доблестный лорд, сегодня я не стану сдирать с тебя кожу, это веселое занятие мы отложим на потом. А сегодня — живи. Я знаю, что письма под кожей нет. Я не мог применять колдовство в отношении тебя, это запрещает закон, с которым я покуда вынужден считаться. Но я сумел обойти его! Ведь никто не может запретить мне применять чары в отношении письма. Конечно, весь конклав занят сейчас тем, что противодействует мне, но если они написали письмо, их усилия ничтожны, а если письма нет, то пусть себе противодействуют сколько угодно! Так что я и сейчас сумел их обойти! Я ограничил себя во всем, став едва ли не равным жалкому человечишке. И когда силы скопилось достаточно много, я в самую мрачную пору тьмы, в час пополуночи, направил ее на решение одного-единственного вопроса…

— «Где спрятано письмо?» — скучным голосом подсказал Рэндол.

— Нет! Тысячу раз — нет! Здесь мне могли помешать, меня могли обмануть. Ответ мог быть двусмысленным, и я бы понапрасну растратил силы. Вопрос должен быть таким, о каком и помыслить не могли идиоты из конклава! Так вот, я спросил, а существует ли письмо вообще, где бы то ни было! Если письмо существует, то оно у тебя под шкурой, и мне останется только взять его. И что же оказалось? Письмо было написано, но с ним что-то случилось, потому что теперь его нет! Вообще! Нигде! Его нет в природе! Это значит, что я уже победил. Мои враги растратили силу, а письма сохранить не сумели! Я уже победил, понимаешь, тупица?!

— Не надо так кричать, — заметил лорд. — Мы не на ярмарке, а ты не балаганный зазывала.

— Что еще скажешь? — поинтересовался чародей. — У тебя неплохо получаются вежливые оскорбления. Продолжай. Весь сегодняшний день ты можешь меня оскорблять. Не скажу, что это пройдет безнаказанно, но продолжай.

— Мне некогда тратить на такие глупости весь день. У меня есть более важные дела.

— Подвезти еще десять телег мокрого мха, подготовить еще одну просоленную веревку!.. — подхватил чародей. — Старайся, старайся, любезный. Труд облагораживает. А я зайду вечерком поглядеть, как у тебя ничего не получится.

На этот раз маг сдержал слово. За час до полуночи он уже стоял, по-хозяйски разглядывая руины замка. Рэндол, целый день лазавший среди развалин, не обращая внимания на объявившегося врага, продолжал что-то объяснять Босуэлу и Тому Брэдли.

— Брысь отсюда, — приказал Эхоу, подходя.

Том длинно сплюнул волшебнику под ноги, потом спросил у лорда:

— Дать ему в лоб, что ли?

— Погоди, еще не время. Вот после полуночи — сколько угодно. Только не до смерти, а то обидно будет, если он так просто отделается.

— Это мы понимаем, — рассудительно ответствовал Том.

— Ладно, — сказал Эхоу, — гавкайте. До полуночи осталось всего ничего, и тогда вы начнете не гавкать, а подвывать.

Рэндол повесил зажженный фонарь на крюк, заранее вбитый в стену, потом они с Томом принялись устанавливать лестницу, по которой предстояло лезть на второй этаж. Обязательный и уже чуть ли не привычный ритуал.

— Эй, — крикнул Эхоу, — может быть слезешь? Постоим, полюбуемся, как будут жариться твои сопляки. Последний раз у тебя есть такая возможность — постоять рядом со мной на равных.

Рэндол, примостившись на торце стены, с силой толкнул приставную лестницу. Прочертив размашистую дугу, та грохнулась туда, где только что стоял волшебник. Отпрыгнувший Эхоу заметил презрительно:

— Не думал, что лорд Рэндол унизится до такой пошлости. Штука с виверной была хотя бы не лишена изящества, а это — чисто мужицкая выходка. Но я и ее запишу в общий счет. За каждый свой взгляд ты ответишь тысячекратно. А покуда — сиди там, как петух на насесте.

— Послушай, — обратился Рэндол, сверху вниз глядя на прохаживающегося Эхоу, — неужто могущество тебе нужно только для того, чтобы свирепо отомстить всякому, кто в предыдущей жизни посмел косо взглянуть на тебя? Тебе никогда не приходило в голову сотворить что-нибудь доброе?

— Бред! Добрым вы называете того, кто, обладая силой, добровольно пошел к вам в услужение. Такое бывает только в сказках. Нельзя же быть настолько глупым! Прежде вы хотя бы богов придумывали как следует. Боги были могучи и бесчеловечны, карали и миловали без причины, исходя лишь из своего каприза. А теперь вы и бога придумали бездарно. Что может быть глупее всемогущего милосердия? Бог, пошедший в услужение к человекам, — надо же до такого додуматься!.. От меня вы подобного не дождетесь!

— Вот потому ты и не бог, — пробормотал Рэндол, — и никогда им не станешь…

Далее Рэндол не слушал и не отвечал. С колокольни деревенской церкви донесся удар, возвещающий, что до полуночи осталось полчаса, и фамильный замок вознесся к небу на все свои три этажа. Возникли стены и залы, дорогое убранство и каморки прислуги. Былое великолепие вернулось, чтобы через час рассыпаться в прах. Созидание и разрушение совершались одновременно, замок возник уже горящим; клубы дыма нового пожара смешались с чадом пожара вчерашнего.

Рэндол спрыгнул с подоконника на несгоревший покуда наборный паркет кабинета, откуда он уже трижды начинал бессмысленный смертельный бег. Здесь все было знакомо до последней мелочи: ореховый стол, служивший еще отцу нынешнего лорда, малахитовый письменный прибор с бронзовыми чернильницей, песочницей и подставкой для перьев. Шкаф с любимыми книгами, которые снимаются с полок так часто, что всегда должны быть под рукой. Одна книга, раскрытая, корешком вверх лежала на диване: когда-то Рэндол не успел дочитать страницу, и теперь книге вечно предстоит быть недочитанной. На столе — незаконченные страницы дневника, послания столичных друзей и родни, на которые он не успел ответить, и среди них — одно письмо, написанное не им и адресованное не ему. Письмо, которого не было в самом первом пожаре, но которое три последних дня сгорало и воскресало вместе с замком Рэндол.

Изощренная волшба не подвела Эхоу. В минуту рокового гадания письма и впрямь не существовало в природе, оно уже сгорело в пламени, уничтожившем замок. Но каждую ночь оно на короткий срок возникало из пепла, ожидая, когда наступит решающая полночь.

Рэндол схватил письмо, вернулся к окну.

— Эхоу! — крикнул он. — Вот письмо! Оно существует! А теперь попробуй отнять его у меня, не пользуясь своей поганой магией! У тебя еще есть полчаса. Ну же, прыгай в огонь, догони меня, если сможешь!

Эхоу взмахнул руками, словно собираясь взлететь, хотя прекрасно знал, что никакое заклинание не сработает здесь, где он уже совершил больше, чем дозволено. А вот Том Брэдли, которому надоело ждать полуночи, возник у мага за спиной и тяпнул его по затылку своей любовно выстроганной и отполированной ладонями дубинкой.

Что было дальше, Рэндол не видел. Он бежал через анфиладу комнат к детской. Как ни будь сладка месть — дети важнее. Ноги сами несли маршрутом, четырежды пройденным наяву и сотни раз в мыслях: ко внутренней лестнице левого крыла, на третий этаж, в детскую комнату, где на полу еще высилась так и не захваченная пять дней назад вражеская крепость. И он едва не упал, когда на задымленной лестнице столкнулся с бегущими вниз мальчишками. Четыре дня они ждали, когда отец придет спасти их, а он приходил слишком поздно. И вот на пятый день они пошли ему навстречу.

Голова Перси была старательно укутана снятой с постели полотняной простыней; видно, у старшего брата не хватило сил или сноровки сорвать портьеру, у самого Робина курточка была натянута на голову, словно у отца, когда он первый раз прорвался к ним. Братья бежали, взявшись за руки, и видно было, что старший не бросит малыша ни в коем случае.

Рэндол подхватил Перси на руки, они сбежали на площадку второго этажа, украшенную аляповатой мраморной вазой итальянской работы. Из галереи, по которой только что пробегал Рэндол, валил густой, смердящий паленой кожей дым. Пожар добрался к библиотеке и жадно пожирал пергаментные свитки.

В самую первую ночь, а потом еще раз Рэндол пытался пробежать с детьми по этой душегубке и вынес трупы. Сейчас он метнулся по лестнице вниз. Весь первый этаж был уже охвачен огнем, так что Рэндолу пришлось сбегать еще ниже. Там было чуть легче дышать, но зато ни зги не видно.

Свеча в кармане суконной крестьянской куртки, которую с вечера надел Рэндол, оказалась сломана, но загорелась с первой искры. Какой абсурд — зажигать свечу на пожаре! — но Рэндол старался предусмотреть все. Влажный мох под окнами, просоленные веревки на уцелевших окнах второго этажа, кузнечный молот в прогоревшем проеме служебного входа, ведь перед пожаром эта дверь была заперта, ключи пропали, и, случись что, дверь придется выламывать. Случилось так, что огонь загнал их в подвал — и вот, в кармане свеча, огниво и ключ от винного подвала. Мажордом, удирая из проклятой усадьбы, позабыл вернуть ключи от сгоревших дверей, но у Босуэла имелся свой ключ, чтобы можно было, не поднимая тарарам, в любое время дня и ночи принести лорду вина.

Тяжелая дверь подвала с тюремным лязгом захлопнулась за ними. Теперь на несколько минут они были в безопасности. Дым сюда не проникал, а перекрытия начнут рушиться еще не скоро.

— Быстрей!

— Тут подземный ход? — спросил Перси.

Подземный ход в замке был, но очень давно. Он начинался здесь, среди винных бочек и стеллажей с бутылками, проходил подо рвом, ныне частью засыпанным, частью превратившимся в пруд, куда гоняли на водопой лошадей и коров. Заканчивался ход в часовенке рядом с фамильным кладбищем Рэндолов. Десять лет назад Рэндол, беспокоясь за Робина, который уже тогда отличался неугомонной любознательностью, отыскал полуобвалившуюся штольню, восстановил потайные двери, первые несколько ярдов приказал расчистить и укрепить, чтобы было что показывать гостям, а все остальное велел засыпать окончательно. Разумеется, ни бежать из замка, ни проникнуть внутрь через этот ход было невозможно.

— Тут есть выход, — ответил Рэндол.

В дальнем конце подвала оказались наклонные сходни, ведущие к широкой отдушине, прорубленной лет пятьдесят назад, чтобы можно было вкатывать бочки в подвал, минуя парадные залы. Все-таки цивилизация не такая дурная вещь. Она заваливает подземные ходы, но всегда прорубает запасной выход.

Проем был забран обитой железными полосами дверцей, ключей от которой не было у Босуэла, но, чтобы открыть дверь изнутри, ключи и не требовались. С этой стороны механизм замка был на виду, так что достаточно было отодвинуть два массивных кованых засова. Подцепив кончиком кинжала (он тоже был взят с собой на всякий случай!) первый засов, Рэндол легко сдвинул его. Следом сдвинул верхний засов и потянул на себя тяжелую дверь, сколоченную как раз по размерам винной бочки.

Очень хотелось поскорей очутиться снаружи, но Рэндол сначала осторожно выглянул, опасаясь горящих обломков, летящих с верхних этажей. Однако навес, устроенный в этом месте, еще держался, лишь балка с блоком для разгрузки с телег винных бочек пылала, словно гигантская лучина, вставленная в небывалый светец.

Рэндол на четвереньках выбрался наружу, выхватил из подвала детей, и все трое отбежали на безопасное расстояние.

— Как горит! — протянул Робин, глядя на бьющее из окон пламя. — Папа, мы не окажемся там снова?

Рэндол прислушался. Издалека доносился звон колокола. Не пожарный набат — к еженощному пожару деревенские жители, к сожалению, слишком быстро привыкли, — а обычные мерные удары. Звонарь отбивал полночь.

— Нет, — сказал Рэндол. — Больше вы там не окажетесь.

Обогнув горящий замок, они увидели перед парадным входом бывшего мага Эхоу, который так и не бросился в огонь, чтобы отнять письмо. Хотя, вернее, он не смог туда броситься, потому что Босуэл и Том Брэдли крепко держали его, заломив руки за спину. Никто в деревне не умел лучше Тома Драчуна биться на палках, и по всему видать, дубинка Тома еще пару раз приложилась к затылку мага, потому что Эхоу больше не пытался рыпаться, а лишь очумело тряс башкой.

— Ну и каково быть всемогущим? — спросил Рэндол, подходя. Письмо он достал из кармана, хотя руку держал на отлете. Полночь уже миновала, но отдавать письмо в лапы Эхоу все равно не хотелось.

— Лжец! Подлый врун! — прохрипел Эхоу. — Ты клялся, что письма у тебя нет!

— Его у меня тогда и не было. Я положил письмо на столе в своем кабинете. Не моя вина, что все эти дни ты сжигал дом вместе со всем, что там находилось. Если бы даже я захотел, я бы не мог отдать тебе сгоревшую бумагу.

— Подлец!

— Ты как говоришь с его милостью?! — Босуэл встряхнул мага за шкирку. — А ну прикуси язык!

— Пусть его, — отмахнулся Рэндол. — Что ему остается, кроме ругани?

— Когда вешать будем? — деловито осведомился Том.

— Погоди… — Рэндол скинул куртку, принялся разматывать веревку, которой он на всякий случай был опоясан. — Сначала мы его свяжем, а там поглядим.

Тщедушный Эхоу изгибался, как вареный червяк, но выскользнуть из дюжих лап Тома не мог. Через минуту он был накрепко связан и с ужасом наблюдал, как Рэндол, используя остатки сена и обломки двух лестниц, разводит костер.

— Что, невесело? — спросил Том. — А других жечь весело было? Теперь на себя примерь.

Рэндол зашел в башню. Беатрис сидела на краю постели, прижимая к себе обоих мальчишек. Кажется, все это время они так и пробыли, замерев.

— Вот видишь, — сказал Рэндол, — я же обещал, что все будет хорошо. Я знаю, ты не хочешь видеть этого дутого мага, но я сейчас разберусь с ним. А тебе лучше отсюда выйти, огонь слишком близко. Никто не знает, чем закончится сегодняшний пожар.

— Конечно, мы сейчас выйдем, — ответила Беатрис, улыбнувшись слабой, но настоящей улыбкой.

Рэндол выбрал в куче палаческих принадлежностей, сваленных рядом с разбитым скелетом виверны, тяжелые клещи и причудливой формы железяку неясного назначения. Вышел из башни, бросил железяку в костер. Присел возле связанного Эхоу, заглянул ему в лицо.

— Будешь пытать? — проскрипел колдун.

— Зачем? Это ты специалист по пыткам, так не суди других по себе. Я не стану даже вешать тебя, не хочу марать честную веревку. Я тебя отпущу, и ты уйдешь. Но сначала надо предупредить добрых людей, кто перед ними, а то ведь ты снова можешь начать свои мерзости. Кстати, это идею подсказал мне ты, — Рэндол клещами шевельнул железяку, черневшую на углях. — В мире ничего не бывает просто так. Раз ты выпросил у меня это железо, а потом вернул назад, значит, в этом есть смысл. Я понимаю, ты хотел превратить мое жилище в мрачную пещеру, украсив его костями виверны и орудиями пыток. Вместо этого череп болотного гада упал тебе на голову. А теперь и пыточный инструмент пригодится. Знаешь, что это? Это тавро, которым мои не слишком гуманные, но достойные предки клеймили пойманных воров. Подожди, сейчас оно раскалится как следует. В наше время уже не встретишь преступника, клеймленого таким образом, ты сможешь неплохо зарабатывать на ярмарках, рассказывая свою историю.

— Лучше повесь! — прошипел маг.

— Захочешь — повесишься сам. А меня избавь.

Рэндол вернулся к костерку, пошевелил клещами угли, потом ухватил железо и крикнул:

— Томми, придержи нашему гостю голову, чтобы он не дернулся ненароком!

Горячее железо впечаталось в морщинистый лоб, Эхоу взвыл, дергаясь, но Рэндол продолжал вдавливать клеймо, пока плоть под раскаленным металлом не перестала шипеть.

— Вот и все, — сказал Рэндол, отбросив инструмент. — Ты свободен. Том, развяжи его.

— Подождите, подождите минуту! — раздался крик.

По дороге, обсаженной старыми липами, на которых никто так и не был повешен, торопились двое. Впереди Райнихт, следом старичок в яркой одежде нездешнего покроя.

— Успели! — отдуваясь произнес старичок. — Позвольте представиться: Максон — маг и чародей, к вашим услугам. Насколько я понимаю, вы собираетесь вешать этого негодяя. Я хотел бы присутствовать при экзекуции, если не возражаете.

— Вынужден вас огорчить, — ответил Рэндол, поклонившись. — Я решил отпустить господина Эхоу, не повесив.

— Но как же?… — вскинулся Максон.

— Мне кажется, — мягко сказал Райнихт, — лорд Рэндол выбрал наказание, которое страшнее смерти. Покуда наш бывший товарищ горюет о том, чего он не приобрел. Но скоро он поймет, что потерял, и это будет истинный ужас.

Максон пожевал сухими губами.

— Пожалуй, вы правы, друг мой. Вешать его было бы глупо. Но… нельзя же отпустить его просто так…

— А вот здесь я с вами полностью согласен. Нас тут двое, мы оба полномочные представители конклава. За чем дело?

— Дело в том, что лоб негодяя уже помечен. И там совсем другие литеры, чем требует традиция.

Райнихт подошел, глянул в лицо Эхоу. Лоб бывшего чародея вспух и покраснел, но выжженное слово «Вор» читалось совершенно четко.

— И что? — спросил Райнихт, брезгливо отвернувшись. — Да, буквы другие, но смысл? Что касается традиций, до сих пор еще никто не клеймил разжалованного волшебника. Они всегда погибали. Мы с вами создадим интересный прецедент.

— В самом деле! — вскричал Максон. — Как я не подумал?

— Начинаем, мэтр Максон.

— Полагаю, его следует все-таки отпустить, — вмешался Рэндол. — Он уже наказан и, главное, никому больше не сможет причинить зла.

— Мы его отпустим, — успокаивающе произнес Райнихт. — Наше колдовство вреда здоровью не причинит. Но закон должен быть исполнен.

— Называвший себя магом, яви свое искусство! — торжествующе возопил Максон. Затем он повернулся к Райнихту и произнес буднично: — Я не наблюдаю в нем никакой силы.

— Я был, был великим магом! — взвыл Эхоу. — Это вы, негодяи, подло отняли мою силу! Вы не смеете делать этого!

— Я тоже не могу обнаружить ни малейших проявлений силы, — не обращая внимания на крик, произнес Райнихт. — Перед нами явный самозванец. Приступайте, коллега. Это ваше право.

Максон вздел руку со скрюченными пальцами. Казалось, сейчас он вцепится в глаза Эхоу, но и без того связанный, тот визжал и бился сильней, чем в ту минуту, когда его жгло железо.

Не коснувшись лба, Максон опустил руку. Слово «Вор» на лбу Эхоу вспыхнуло ярким, негасимым светом.

— Теперь можно развязывать, — кивнул Райнихт.

Почувствовав свободу, Эхоу вскочил и бросился бежать. Том Брэдли засвистел вслед.

— Замечательно! — объявил Максон, потирая ладони. — Мне кажется, следует отметить столь удачное завершение дела.

Меньше всего Рэндолу хотелось что-либо отмечать с этим человеком, а вернее, магом. По счастью, Райнихт выручил его.

— Согласен, друг мой, — сказал он. — Вы пока ступайте, распорядитесь насчет праздника, а я доделаю кое-какие мелочи и подойду.

Максон расплылся в улыбке, послал присутствующим воздушный поцелуй и исчез.

— Я правильно сделал, забыв пригласить вас на пирушку к Максону? — спросил Райнихт. — Мне кажется, вы не слишком рвались туда. К тому же ваша жена скорее сгорит в башне, чем выйдет, пока мы здесь.

— Спасибо, — сказал Рэндол. — Вы очень добры.

— Я не добр, — поправил Райнихт. — Я всего лишь справедлив. Мне показалось справедливым, чтобы вашей жене вернулся разум, — она здорова. Мне показалось справедливым, чтобы гадина Максон мог поквитаться с обидчиком; Максон сполна насладился местью. А доброта здесь ни при чем, это понятие бытует только среди людей. Мне нет дела, что, по мнению окрестных поселян, ваша супруга добра, а Максон — зол. Пусть с этими вопросами разбираются любители копаться в этических проблемах. Я всего лишь блюду закон справедливости, да и то лишь в те минуты, когда мне приходится колдовать. Может быть, я не прав?

— Пожалуй, вы правы, — Рэндол глянул в лицо волшебника и добавил: — Сейчас у меня будет слишком много дел, но как только жизнь хоть чуточку наладится, я буду рад видеть вас у себя. Просто так, безо всякого колдовства; я очень устал от чар. Посидеть, поговорить о жизни. Я не философ и плохо разбираюсь в этических сущностях, но что такое добро, я постараюсь объяснить.

— Договорились, — Райнихт кивнул, приложил два пальца к шляпе, повернулся и пошел в ночь, из круга, освещенного заревом пожара.

Теперь поблизости от гибнущего замка не оставалось ни одного волшебника, и в самой его гибели тоже не было ничего чудесного. Огонь подошел уже близко к старой башне. Босуэл вывел наружу Беатрис и мальчишек. Хотел было идти вытаскивать вещи, но Рэндол остановил его.

— Пусть. Там не осталось ничего нужного.

Пламя взлетело по плетям старого плюща, заглянуло в бойницы третьего и четвертого этажей, пробежалось по пыли и мелкому сору, охватило пересохшее дерево перекрытий, и башня запылала разом, словно бочка с перегретой смолой. Из темноты потянуло ветром, и весь остальной пожар ненадолго оживился, дожигая то, что еще могло гореть.

Беатрис подошла к мужу, укрылась за его спиной, положила ладони на плечи. Мальчишки, взявшись за руки, стояли рядом.

— Они ушли? — она не уточнила, «кто» ушел, но Рэндол понял и ответил не переспрашивая:

— Да, конечно.

— Это хорошо. Теперь все наладится. Смотри, как горит… ведь это вся наша прошлая жизнь… (с долгим треском рухнула крыша правого крыла) — там был зал для балов, а теперь ассамблеи будет проводить кто-то другой. А тут… (новый столб искр) — наша спальня. Надо же, все сгорело, а мне ничуть не горько.

— Пусть горит, — согласился Рэндол. — Пускай сгорает все. Самое дорогое я сумел вытащить.

Дядько Сил! Эй, дядько! Лупоглазка опять в болоте тонет! Колдун Сильвестр Фитюк нехотя оторвался от важного занятия — минутой раньше он клал заплату на прохудившуюся полу кафтана — и хмуро воззрился на запыхавшегося белобрысого Фильку.

— В Выпейной Пади небось? За Куликовым Пойлом? — уточнил он на всякий случай, хотя никаких других болот в округе отродясь не водилось.

Тем не менее замечание достигло цели: Филька преданно закивал, заглядывая в рот наставнику. «Вот что значит — настоящий колдун! Сразу догадался!..» — трехвершковыми рунами было написано на конопатой физиономии ученика. — Ага! Это она нарочно!

Филька состоял при колдуне больше года и уже умел готовить зелья от запора и похмелья. Еще он ловко снимал случайный «вырви-сглаз» при помощи заговоренной кисточки из хвоста пятнистого злобарика. Зимой Фитюк начал знакомить ученика с основами гадания на бобах и на бараньей лопатке. Однако к немногим серьезным заклятиям, которыми владел сам, мальца пока не подпускал.

И, похоже, зря. Тащись теперь на болото, твори «тяни-швыряй», чары трудные, с побочными эффектами, выволакивай стерву Лупоглазку из трясины, где она тонет с завидным постоянством… Прав Филька: нарочно она это делает. Не иначе, летать понравилось. Вот сейчас бы послал ученика, а сам остался дома. Мало ли у старого колдуна дел по хозяйству?

Вздохнув, Фитюк спрятал иглу с нитками в кошель, где хранил всякую мелкую, но нужную дребедень, накинул на плечи кафтан с недозаплатанной дырой и вразвалочку направился к дому.

— Ты куда, дядько Сил?! А Лупоглазка?!

Фитюк не ответил, скрывшись в сенях. Филька остался на дворе, приплясывая от нетерпения. Вскоре колдун вновь возник в дверях, обутый в бахилы с высокими голенищами, купленные прошлой осенью на ярмарке. Пачкать дорогую обувку вонючей грязью не хотелось, но отдирать пиявок-прилипал, расплодившихся в Выпейной Пади сверх меры, хотелось еще меньше. Да и наступить босой ногой на болотную гадюку — удовольствие сомнительное.

А ведьма-порченица Меланфия полученное от бабки «змеиное слово» держала в секрете, отказываясь сообщить его даже в обмен на одно из семи наследных заклятий рода Фитюков.

— Пошли, что ли?

Ученик с радостью припустил вперед, предвкушая грядущее зрелище.

Колдун степенно двинулся следом, для солидности опираясь на узловатый посох самого что ни на есть чародейского вида. Посох Фитюк самолично вырезал из сухой груши, отполировал, покрыл таинственными, но совершенно бессмысленными знаками, украсил на конце фигуркой яростного несвезлоха, а затем «вычернил» настоем из орехов, дубовой коры и ягод дружинника. Получилось внушительно, даже учитывая, что никакой магической силой посох не обладал. К счастью, клиенты и вредная конкурентка Меланфия об этом не догадывались.

Белобрысый же Филька уважал посох пуще грома небесного. Гром когда еще грянет, а посох всегда под рукой.

Свернув с пыльного проселка, они пересекли заросшее сочным разнотравьем Куликово Пойло, обходя бочажки с темной смоляной водой. Из-под ног то и дело вспархивали кулички, перепелки и голенастые пигалицы. Последние, прежде чем взлететь, норовили исклевать путникам щиколотки. Колдуна спасали сапоги, а Фильку — увертливость и подобранная по дороге хворостина, которой ученик с успехом отмахивался от наглых пернатых.

В стороне, у края Пойла, весело стучали топоры и молотки, визжали пилы: малокатахрезцы с вражинцами сообща отстраивали мельницу, сгоревшую в прошлом году, надеясь поспеть к сбору урожая. Со стропил, рискуя свалиться, Фитюку приветственно махал рукой Олекса Шиш, мельников кум, пьяница и буян.

Колдун махнул в ответ: «Вечный Странник, ёлки-метёлки, в помощь!»

Солнце припекало, и он жалел, что не прихватил соломенный брыль. Вернуться? Нет, поздно. Считай, пришли.

— Ой, да где ж вы пропадали?! Что ж так долго?! Ой, Лупоглазочку-бедняжку, считай, напрочь засосало! Одна голова торчит! Ой, что ж это деется, что за напасть такая?! Никак сглазили, выродки, мою красавицу…

Не обращая внимания на стрекот известной на всю округу шалавы Яньки Хулебяки, хозяйки строптивой Лупоглазки, колдун двинулся по ненадежной гати в глубь болота.

Ученику он знаком велел оставаться на месте.

— Стойте! Именем короля!

Оборачиваясь, Фитюк оступился на склизком горбыле и едва не шлепнулся в грязь. Выругался, глядя из-под ладони: солнце слепило глаза. Нижняя Мама, откуда гроза на нашу лысину?

Через Пойло, бухая казенными, не по размеру, сапожищами, к ним торопился гонец. Над зеленой шляпой полоскался по ветру линялый вымпел с гербом Блезуа. Кроме шляпы и сапог гонец был облачен в расстегнутую пажескую курточку на голое тело и холщовые штаны с пузырями на коленях.

«Жарко сегодня!» — ясно говорил его наряд.

На краю болота гонец остановился, пыхтя от усердия.

— Чего тебе? — сварливо поинтересовался Фитюк.

— Его Величество!.. Король!.. Король Серджио…

— Ну?

— Велел!

— Да рожай быстрей, что ты телишься!

— Велел, чтобы колдун Сильвестр Фитюк немедля явился в замок. Вот!

Гонец стащил шляпу, попытался отереть рукавом пот со лба, но оцарапался галуном и, зашипев, вытер чело ладонью.

— С чего бы это мне такая честь, ёлки-метёлки? Не видишь, я делом занят?

— Делом он занят! — немедленно образовалась рядом Янька, пылая праведным гневом. — Понял, скакун драный?! Не слушай его, Сильвеструшка, спасай мою ласточку!

Гонец обернулся к Яньке, намереваясь дать дерзкой достойную отповедь. Увы, взгляд его сразу прилип к двум тугим округлостям, бесстыдно выпиравшим сквозь тонкую ткань Янькиного сарафана. В итоге гонец издал горлом невнятный сиплый звук, судорожно сглотнул и облизнулся.

— Спасать? — выдавил он наконец. — Кого это вы на болоте спасаете? Пиявку?

— Лупоглазку. В пятый раз уже, — встрял в разговор конопатый ученик Филька.

— Корова, что ли?

— Эх, если б корова… — вздохнул колдун. — Ладно, а я-то королю зачем понадобился?

— Его Величество зовет вас на пир! — ухмыльнулся гонец.

Колдуну ухмылка гонца не понравилась. Сроду Серджио Романтик не делил пиры с Сильвестром Фитюком. Однако отказать августейшей особе никак нельзя. Надо идти. Фитюк скреб грязным ногтем щеку, делая вид, что размышляет. Хорошо бы и Фильку с собой взять. А что? Колдун явился со своим учеником. На пир мальца, конечно, не пустят, зато на кухне наверняка покормят. Пусть королевских харчей отведает. Когда еще такой случай представится?

И на обеде сэкономим.

— Благодарствую за приглашение. Беги обратно, скажи: колдун следом будет. Вот Лупоглазку вызволю и приду.

— Ой, Сильвестрик! Ой, родненький! Ой, спасибо! — бросилась Фитюку на шею Янька.

И, не стесняясь зрителей, жарко зашептала на ухо:

— А я в долгу не останусь! Ты вечером как, незанятый? Отдохнувший?

Сильвестр Фитюк довольно усмехнулся, глядя, с какой завистью пялится на него гонец.

— Вечером я, пожалуй, сыт, пьян и нос в табаке. Чай, не в корчму, к королю зван. Ты заходи, потолкуем. А ты, Филька, домой беги. Рубаху чистую надень и обуйся. На пир идем, ёлки-метёлки!

Обалдевший от свалившегося на него счастья, Филька пискнул, кивнул так рьяно, что едва голова не оторвалась, и припустил со всех ног по Куликовому Пойлу. А колдун опять двинулся по гати, осторожно щупая посохом дорогу. Ну, где тут эта злосчастная Лупоглазка?

«Верно говорят: сапоги надеть — к дороге, аль случится что», — думал Сильвестр Фитюк.

— Сильвестр Фитюк из Малой Катахрезы!

Агафон Красавец, по скудости лейб-бюджета совмещавший обязанности барда и мажордома, ударил посохом об пол. Посох скользнул острым концом по плитке из ложного мрамора и больно ушиб лодыжку Фитюка.

— Чтоб тебя, ирода! — тихо, но внятно пожелал колдун барду.

Не суеверный, но опытный Агафон на всякий случай сделал знак от сглаза, и Фитюку пришлось второй раз уворачиваться от кровожадного посоха. Впрочем, нет худа без добра: собравшиеся за столом восприняли это как церемонный поклон и зааплодировали.

— Рады, искренне рады!

Их королевское Величество Серджио Романтик после третьего бокала кларета приходил в наилучшее расположение духа, утверждая, что мир создан для юных душой. А сейчас нос короля цветом напоминал закат над Кузькиным лугом, свидетельствуя по меньшей мере о пятом бокале.

Рядом с королем благосклонно улыбалась его августейшая супруга, надев в честь пира второй из своих «выходных» чепцов, с золоченой сеткой и лентами. По непроверенным слухам, чепец сильно молодил Терезу Блезуа. На головном уборе, доставшемся королеве в наследство от бабушки Лукреции, лежало заклятие миловидности, наложенное чуть ли не самим Нихоном Седовласцем в память о знойных ночах юности.

С годами заклятие выветрилось, а чепец остался.

Помимо королевской четы за столом присутствовали Их Высочество принцесса Мария-Анна с мужем, рыцарем Арчибальдом Тюхпеном, Потрошителем Драконов, и барон фон Кайзеринг, случайно проезжавший утром мимо замка. Барон всегда случайно проезжал там, где намечалась попойка или драка.

Драки он уважал без повода, а попойки — на дармовщинку.

Подслеповато щурясь, Фитюк не сразу разглядел незнакомого молодца, разряженного в пух и прах по столичной моде. Молодец втерся между бароном и принцессой, умудряясь вести светскую беседу сразу на два фронта.

— Агафон, проведи гостя!

— Стоять! — грозно велел колдун оживившемуся барду, видя, что Агафон берет посох наперевес. — Не извольте, ёлки-метёлки, беспокоиться…

Присев на лавку — кресла полагались только коронованным особам, — он придвинул поближе тарель с куропатками, маринованными в уксусном меду. Надо быстрее урвать кусок, пока не выгнали. Знаем мы эти высочайшие приглашения…

В углу скулили любимые борзые Серджио Романтика, тщетно ожидая подачки.

— Так вот, Ваше очаровательное Высочество, я и говорю Кольрауну: «Милейший Просперо! Душевно признателен, но в этом деле я не нуждаюсь в помощи! Сами посудите: мелкий демонишко, даже без статуса…». А он мне: «Полно скромничать, дружище Тиль! Как же без статуса, если реестр Клазуевича-Ряшки ясно гласит…».

— Вы дружны с самим Просперо Кольрауном? — ахнула принцесса, теснее прижимаясь к собеседнику. — Боевым магом трона? О, мэтр, это так пикантно…

Синие глаза Ее Высочества лучились восторгом.

Нечасто в Блезуа появлялись такие гости.

— Не стану хвалиться, Ваше прелестное…

— О нет, сударь! Хвалитесь! Умоляю вас, хвалитесь! Если бы вы знали, как скучна жизнь принцесс в провинции…

— Да уж! — не пойми к чему добавил барон фон Кайзеринг, обгладывая баранью ногу.

— Ну, если вы настаиваете!.. В сущности, мы с боевым магом накоротке: я его зову Альрауном, по-свойски, а он меня…

— А он вас, сударик, и вовсе, должно быть, не зовет, — не сдержался Фитюк. — Вы сами небось, ёлки-метёлки, приходите. Без спросу.

Задним числом колдун укорил себя за длинный язык. Точно выгонят. Взашей. И поесть как следует не дадут. Но очень уж бахвал-фертик пришелся Фитюку не по сердцу. Милейший, значит, Просперо. Полно, значит, скромничать. Накоротке они.

А принцесса и уши развесила, дурища.

Колдун ухватил жирный шмат кулебяки с тресковыми мозгами, надеясь, если таки выгонят, унести добычу с собой. Хорошо бы Филька не зевал на кухне — все экономия средств. Тащись к этим величествам, ноги по жаре бей…

Обиду на Серджио Романтика колдун таил давно. Еще с тех пор, когда его вызвали удостоверять девичество Марии-Анны, вырванной из лап злобного дракона, и в последний момент отказали в доступе к телу. В прошлый раз приезжий скопец-«пицилист» обскакал, и сейчас, видать, тоже сопляк из столицы на кривой объедет.

Нет пророка в своем отечестве, ёлки-метёлки.

Одни пороки.

— О, наставник! — молодец словно только сейчас заметил нового человека за столом. — Приветствую вас, высокочтимый учитель! Вы чудесно сохранились! Лейб-малефактор Серафим Нексус говаривал мне в приватной беседе, что глушь обладает дивными консервирующими свойствами…

— Вы знакомы с лейб-малефактором? — заинтересовалась королева.

— Не слишком, — заскромничал молодец. — Однажды я оказал ему мелкую неоценимую услугу, и с тех пор он приглашает меня в день иглозакупок: для консультаций… Ах да, еще на именины!

Фитюк моргал, рассматривая болтуна. Лисьи черты, хрящеватый нос. Острые глазки прохиндея. На верхней губе — родинка. Что-то знакомое чудилось колдуну в облике молодца, но он никак не мог ухватить, что именно.

Дело решил вороватый жест, с каким молодец подхватил фаршированную сливу. Сливы лежали горкой вокруг жареного гуся, бери — не хочу, но жест, и плечом вот так, чтоб никто не заметил… и глазки по сторонам: зырк-зырк…

— Тиль? — неуверенно спросил колдун. — Это ты?

Все собравшиеся за столом расхохотались, как если бы ждали этого вопроса заранее. Гудел басом Серджио Романтик, вторила меццо-сопрано королева Тереза. Дискантом заливалась принцесса, хмыкнул Арчибальд Тюхпен. Перхал барон, красный как рак: глоток пива угодил фон Кайзерингу не в то горло.

«А неча жрать в два горла», — задним числом отметил Фитюк.

Отсмеявшись, Его Величество махнул рукой барду-мажордому. Тот поднял посох, обождал, пока молодец встанет из-за стола, выставив себя на всеобщее обозрение, и объявил, словно столичный франт минутой ранее вошел в залу:

— Тильберт Гудзик, дипломант XVII Реттийского конкурса молодых волшебников, номинант премии «Чара года»!

— Имею честь приветствовать, наставник! — раскланялся дипломант и номинант.

— Ёлки-метёлки…

Фитюк узнал гостя. Девятилетнего Тиля отдала ему в ученики Марта Гудзик, соломенная вдова бондаря Яна, ушедшего на край света, в паломничество к мощам Шричиватры Ла-Ланголезца. Колдун хорошо понимал бондаря: от такой женушки впору бежать хоть к Нижней Маме. Шустрая бабенка, справив сороковины ухода супруга, намеревалась в скором времени взять патент на двоемужество, ребенок ей мешал, как, впрочем, мешал с самого дня своего рождения — и формулу «Мясо — ваше, кости — наши!», передавая Тиля колдуну, Марта произнесла с истинным наслаждением.

Откажись Фитюк от платы за обучение, она бы и кости сына с радостью передала в его владение.

Тиль рос босяком и выжигой, хотя не без искры таланта. Лупить ученичка приходилось через день, но и польза имела место. Три года спустя Фитюк спокойно доверял ему сведение бородавок, «венца безбрачия» и «концов с концами», то бишь борьбу с домовыми злыднями. Злыдней парень гонял исключительно. А то, что в доме клиента после обряда неизменно пропадала какая-то безделица, списывали на остаточные злыдневы эманации.

Кстати, вместе с потерей «венца безбрачия» у девиц частенько тоже кое-что терялось, за компанию с «венцом». Но кто дерзнул бы упрекнуть в этой потере двенадцатилетнего ученика колдуна? Молодо-зелено, проехали-забыли. А брачную простыню и цыплячьей кровью извозюкать не грех.

Свадьба все спишет.

Накануне дня рождения, когда Тильберту Гудзику должно было исполниться четырнадцать, колдун имел с учеником серьезный разговор. О расширении практики за территорию Малой Катахрезы, вплоть до Вражины с Крутовражьем. О перспективах вселенской славы в границах Блезуа — благо королевство куцее, и границы с гулькин хвост. О добродетелях, без которых побьют, и побьют сильно. О том, что курочка по зернышку клюет, а из петухов студень варят и с хреном едят. Ну, еще всяко-разное, по мелочам.

Утром Тиль сбежал, прихватив малую толику деньжат, каравай хлеба и припасенный на зиму окорок.

Окорок колдун не мог простить гаденышу по сей день.

И вот, спустя десять лет, нате-здрасте…

— Я вижу, учитель, вы узнали меня! — глумливо раскланялся Тильберт, сдернув берет: умопомрачительный, весь в бисере и канители. — Понимаю, время никого не щадит. Из юноши оно делает мужа, из старца… гм-м… Я хотел сказать, что из умудренного годами мастера время делает живое наставление потомкам!

«Языком мелет, что цепом молотит, — подумал колдун, запивая кулебяку вином. — А эти в ладоши хлопают, словно им великую мудрость на холодке морозят…»

Действительно, дамы аплодировали, а мужчины с одобрением кивали.

— Но оскорбление? — вдруг очнулся барон фон Кайзеринг, бросая собакам кость, обглоданную до снежной белизны. — Мне показалось или здесь действительно прозвучало оскорбление?

Серджио Романтик поднял бокал, словно намеревался возгласить здравицу.

— Вы так думаете, барон?

— Разумеется, Ваше Величество. Я собственными ушами слышал, как наш досточтимый Фи… Фе…

— Фитюк! — громогласным шепотом подсказал от дверей Агафон Красавец, отставляя в сторону посох и извлекая невесть откуда перо, чернильницу и лист пергамента. — Сильвестр Фитюк, Ваша Светлость!

— Да, конечно! Почтенный Фитюк изволил усомниться, что Тильберт Гудзик зван в приличные дома, в частности, к Просперо Кольрауну. Более того, досточтимый Фитюк рискнул предположить, что упомянутый сударь Гудзик ходит в приличные дома без спросу! Видя, как его бывший ученик сидит за одним столом с августейшей четой, он тем не менее… Что это, как не оскорбление?

— Барон, вы правы, как никогда! — королева Тереза возвела очи к потолку, изучая алебастровых лямуров с осыпавшейся позолотой на крыльях и рожках. — И что теперь прикажете делать?

— Кровью! — отрезал барон с набитым ртом. — Среди дворян… ин-синуа-а… хр-р… кровью!

— Речь идет не о дворянстве, — ласково осадил забияку Его Величество. — Оскорбление, я полагаю, было косвенным и ненамеренным. Кроме того, надо учитывать долг ученика по отношению к учителю…

Принцессе Марии-Анне, подпрыгивавшей на месте от возбуждения, наконец удалось вставить и свое слово:

— Турнир! Папенька, маменька, не надо кровью! Турнир!

— Турнир! — возликовал фон Кайзеринг.

— Турнир! — поддержала королева. — Чтоб в веках! И в «Сопредельном Вестнике», на первой странице!

— Мы не возражаем, — подвел итог Серджио Романтик. — Тильберт Гудзик, Сильвестр Фитюк, вы готовы померяться силами в нашем присутствии?

И когда сукин сын Тильберт, ни на минуту не задумавшись, воскликнул: «Всегда готов, Ваше Величество!» — колдун понял, что его, ёлки-метёлки, заманили в западню.

— Чудесно! — расцвел король, не дожидаясь согласия второго участника. — Мы выдвигаем условием сего турнира полную безопасность обоих… э-э… турнирантов? соперников?

— Участников, — с наивозможной деликатностью вставил Арчибальд Тюхпен, ранее молчавший.

— Гениально, зятёк! Участников! Итак, каждый участник по очереди, в течение одной минуты, волен творить со вторым любые чудеса и превращения, какие позволит его мастерство. Но имейте в виду: без членовредительства и ущерба здоровью! Иначе мы разгневаемся и никому мало не покажется…

Взлетев над столом, франт Тильберт ловко приземлился в центре залы. Он меня без хлеба съест, ужаснулся Фитюк. Ишь, летун!.. Но отказаться от турнира не было возможности. Всё явно придумали заранее, мнение колдуна никого не интересовало. Что ни произойди здесь и сейчас, главное в другом: о турнире в Блезуа можно будет вспоминать долгими зимними вечерами, цитируя соответствующую оду Агафона Красавеца — глянь, глянь, уже строчит, бардова морда, уже сочиняет!..

Провинция бедна событиями, а тут такая потеха.

— Прошу, наставник!

Пятерня-невидимка уцепила колдуна за шиворот и повлекла. Сосредоточась, Фитюк разжал пальцы у себя на воротнике один за другим, но поздно: к этому времени он стоял с окаянным ученичком лицом к лицу.

— Итак, по праву молодости и оскорбленной стороны я начну первым!

Тильберт шутовски взмахнул руками, творя пассы. Лисьи черты исказила гримаска хищного удовольствия. Зря я его палкой лупил, подумал Фитюк, следя за губами читавшего заклятие парня. И ремнем зря. И упряжью. Сейчас икнется…

Ничего не произошло, но собравшиеся за столом разразились овацией.

Фитюк пожал плечами и услышал звон бубенцов. Мелодичный, тоненький звон. Он скосил глаз и обнаружил, что по его плечам ездят крохотные сани, запряженные лошаками-мирабилами. К длинным ушам мирабилов были прикреплены бубенчики, а к горбам — флаги с изображениями Сильвестра Фитюка в непотребном виде.

Их Величествам с гостями флаги видны были скверно, а Фитюку — отлично.

Ну, пакостник…

— Радуйтесь, наставник: я вас возвышаю!

Земля ушла из-под ног. Колдун повис в восьми локтях над полом, внизу бесновались борзые, лая и пытаясь ухватить висельника за пятки. Живот бедняги раздулся неестественным образом, отвердев и напомнив собой костяной шар, на котором синей тушью какой-то шутник изобразил контуры держав: Реттия, Турристан, Дангопея, Ла-Ланг…

Внутри, в желудке, щебетали съеденные куропатки и думали тресковые мозги.

Сани сместились с плеч на удивительное брюхо, звон бубенцов усилился. В мочках ушей проклюнулись ростки: миг, другой, и плети буйного вьюнка упали на борзых, оплетая их побегами с ярко-алыми цветами. Собаки взвыли, Фитюк выругался и с удивлением отметил, что голос его стал похож на кряканье селезня в брачный сезон…

— Минута истекла!

— Я помню, Ваше Величество!

Вернув Фитюка на прежнее место и возвратив ему привычный облик, Тильберт Гудзик раскланивался. С лица парня не сходила торжествующая ухмылка.

— Ваша очередь, Сильвестр! — объявил Его Величество, икая от смеха.

Тильберт выпятил грудь.

— Я к вашим услугам, наставник!

— Мне надо подумать, — мрачно уведомил Фитюк.

— Разумеется, — согласился король. — Возраст имеет свои привилегии. Но не слишком долго: мы ждем…

Понимая, что время течет водой сквозь пальцы, что король может разгневаться, а лицо и без того потеряно навеки, Фитюк тем не менее вместо поиска нужных заклинаний думал о всяких пустяках. Соревноваться с молодым прохвостом? Бесполезно. Сразу видно, кому назначен триумф, а кому — пинок под зад. Возраст — не тетка. Да и таланты у нас простые, сельские, мы в Универмагах не обучались. Юный враль горазд пыль в глаза пускать, но дело, скажем честно, разумеет. Авось и наша крупица в его мастерстве сыщется.

И на том, ёлки-метёлки, спасибо.

Главное, пусть Фильку на кухне накормят… А мы сыты по горло, грех жаловаться. Куропатку за похабный флажок, кулебяку за брюхатый полет — равный обмен, если по-нашенски, по-простецки…

Фитюк молчал, время шло, а напротив, белый как мел, стоял Тильберт Гудзик. Сдернув берет и комкая головной убор в кулаке. Переминаясь с ноги на ногу. Морщась, прикусив нижнюю губу и сдвигая брови все теснее, все болезненней, до жалкой складки на переносице. Словно каждая секунда смывала возраст с его лица, превращая самоуверенного молодца в мальчишку, давно потерянного за пластами дней.

Посторонний зритель согласился бы держать пари на что угодно, что мальчишка боится.

До колик.

До рези в животе.

До смертной икоты.

— Ну, я это… — начал Фитюк, ища слова, чтобы подвести итог. — Это, значит…

Но его перебили.

— Я проиграл! Наставник, я проиграл! Удостоверяю свой проигрыш перед Их… перед Ихними Величествами… перед достопочтенной публикой…

И совсем уж по-детски:

— Не надо! Сдаюсь!

Король Серджио Романтик от изумления встал из кресла. Его Величество недоумевал: что произошло? Радоваться надо или огорчаться? Миловать или карать? Нас обманули или доставили удовольствие?

— Наши победили, — отчетливо произнес в тишине Арчибальд Тюхпен, Потрошитель Драконов, заговорив второй раз за весь пир. — Столица пролетает, как демон над храмом.

И Его Величество согласился. Столица пролетает.

Это даже лучше, чем потеха над старым деревенским колдуном. Простите! — над нашим верноподданным, истинным мэтром Высокой Науки, невзирая на годы, способным дать укорот любому желторотому хлыщу. Да, именно так.

— Дядько Сил! Дядько! Гости к нам!

На сей раз Сильвестр Фитюк отрываться от дела не стал. Ну, гости. Обождут. Колдун поставил последний стежок, завязал узелок, откусил остаток нитки крепкими, растущими вкривь и вкось зубами — и лишь после этого глянул в сторону калитки. За калиткой топтался, сотрясая землю, кудлатый детина. В нем Фитюк без труда признал королевского псаря, немого Гервасия.

Всадник, гарцующий рядом на пегой кобыле, по сравнению с великаном-псарем смотрелся несерьезно. Колдун, признаться, в первый момент даже не обратил на него внимания. Несмотря на зной, всадник кутался в темно-лиловый плащ, а на голову нахлобучил шляпу с широкими полями, скрывавшую лицо.

«Еще б кобылу, умник, перекрасил, перстень с гербом Блезуа снял и псаря в замке оставил, — ухмыльнулся про себя колдун. — Тогда, глядишь, и не узнали бы».

— Филька, обормот, отвори калитку! Прошу, Ваше Величество.

Филька при виде августейшей особы разинул рот и застыл на месте — словно под зрак василиска угодил. Едва из-под копыт успел выскочить, когда король во двор въехал. За кобылой, высунув язык, трусила вперевалочку здоровенная мохнатая псина — сука Муми Тролль, любимица псаря. Эскорт, значит.

— Здравы будьте, Ваше Ве…

— Тс-с! — прошипел Серджио Романтик, спешиваясь. — Я у вас инкогнито.

— Ну, это как вам угодно будет, — легко согласился колдун. — Морсу не желаете? Холодненького, из погреба?

— Желаю!

Чувствовалось, монарха по дороге вконец допекла сегодняшняя жара.

— Филька! Лезь в погреб, тащи жбан морса. Да кружки прихвати, ёлки-метёлки! Не из горла же нам с инкогнитой хлебать! Садитесь, ваше-разваше…

Серджио Романтик царственно опустился на скамейку, освобожденную Сильвестром. С интересом осмотрел скудное Фитюково хозяйство: двор, амбар, дровяной навес, просевшее от времени крыльцо дома… Наконец взгляд Его Величества остановился на колдуне, который стоял перед гостем, явно чего-то ожидая.

— И вы садитесь, милейший. Я сегодня без лишних церемоний.

Второй скамейки во дворе не было, так что Фитюк подтащил ближе изрубленный чурбан для колки дров и уселся напротив короля. Кобылу псарь Гервасий привязал к молодой яблоне, сам расположился в тенечке и, кажется, задремал. Псина улеглась бок-о-бок с великаном.

Повисла неловкая пауза.

— Жара этим летом… — протянул король.

— Ваша правда, — согласился Фитюк. — По такой жаре виноград хорошо вызревает. Вино с него…

Колдун вкусно причмокнул.

— Вино — это да! — оживился монарх. — Лишь бы злаки не пожгло… О, ваш ученик скор на ногу!

От волнения — не блудливой Яньке, чай, королю питье подносим! — Филька едва не расплескал морс на монарший плащ.

— Благодарю, юноша! Какое облегчение…

— Филька, беги домой, — велел колдун, понимая ситуацию. — До вечера свободен.

Когда мальчишка исчез, Его Величество на всякий случай огляделся по сторонам.

Нет, больше никого нет.

— А скажи-ка мне, любезный Фитюк…

Любезный Фитюк отметил, что Серджио Романтик перешел с ним на «ты», лишь когда ученик сгинул, и оценил королевскую деликатность.

— Что вчера на турнире стряслось? Тильберт сразу уехал, даже ночевать не остался. От объяснений отказался, был неприветлив. Я полночи заснуть не мог, ворочался, размышлял… И королева с утра сама не своя: узнай, мол, да узнай, а то умом тронусь! Принцесса, ясное дело, с матерью заодно. Про Агафона я и не говорю: тот уже пять разных финалов к новой поэме настрочил… Теперь мается, не знает, какой оставить. Давай объясняй!

Фитюк не спешил отвечать.

Он скреб щеку ногтем, желтым и плоским — как день назад, на болоте, размышляя: идти к королю на званый пир или нет? Вчера ноготь выскреб простую, как дубина, правду: надо идти. Вот такая простая правда, хомолюпус её заешь.

Сегодня ноготь не выскреб ничего.

— Не знаю, — честно ответил колдун, хмурясь. — Наверное, в Тиле дело. Пожалел старика. Совесть проснулась. Вот и решил: умение показал, покрасовался, а теперь сердце покажу. Пусть старого дурня в победители нарядят. Нехай порадуется напоследок…

— Совесть? — с сомнением протянул Его Величество.

— А чего такого? Она у всякого может случиться, совесть. Да и потом… Что я ему мог сделать? Ерунду и воздуха сотрясение. Тильберт, он ведь все мои семь заклятий в деле видал. И не раз. А из них таких чар, чтобы быстро, на людях… чтоб благородным зрителям в ладоши хлопнуть…

Колдун подумал.

— Ну, первое, — он загнул для памяти корявый палец, — оно коровам телиться помогает. Это когда телок задом идет, и пузырь, ёлки-метёлки, не рвется, а душит. Я теленочку на задние ножки дивную чудо-петельку кладу: сама тянет, сама тужится. В придачу, когда телок не дышит, петелька слизь у него из носа и глотки смокчет… Ежели со стороны смотреть, очень интересно выходит. И для здоровья, как вы велели, и без членов вредительства.

Он еще немного подумал.

— Ну, почти без вредительства, — поправился Фитюк. — Тут как судьба плюнет. Главное, грудину правильно мять. Телок раздышится, оживет — и корове, и хозяйке радость. Я телят за свою жизнь спас — армию! Хотя бывало по-разному: мнешь его после дивной петельки — а он дохленький…

Серджио Романтик украдкой вытер пот со лба.

Должно быть, упрел на солнышке.

— Другое заклятие у меня тоже ничего, ядреное… Я им злыдней гоняю. Которые в твоем доме живут, твоим трудом кормятся, на твоем горбу пляшут, а тебе за все добро одну пакость желают. Народ всегда глядеть сбегается: вой, треск, корчи… Бывает, злыдня так припечет, что детвора им после три дня в «стрелки-горелки» играет. Ага, вспомнил! Еще одно годится, пятое: я им гулящим оторвам перед свадьбой девичество возвращаю. После Тиля, ёлки-метёлки, частенько доводилось трудиться… Шустрый был, паразит, на девкин счет. Я ему, кобелю, сто раз грозился: зашью, мол, суровыми нитками, не первое, так второе!.. А надо было, для острастки. Вы как думаете, Ваше Величество?

— Пожалуй, все-таки совесть, — кивнул Серджио, морща лоб. — В конце концов, ведь бывает, чтоб совесть? Иначе что? Иначе совсем грустно выходит.

— Бывает, — согласился Фитюк. — Вот пока я при всем честном народе размышлял, у Тильберта совесть и случилась.

— Ну, прощай, колдун.

— Всех благ, Ваше Величество!

Если ты молод, здоров и богат — тебе непременно захочется быть еще и красивым.

Трикс, единственный и полноправный наследник со-герцога Рата Солье, подозрительно смотрел на свое отражение. Если бы зеркало было магическим, оно бы непременно занервничало. Да что там магические! Любые здравые зеркала, в которые регулярно смотрятся особы женского пола, при таком взгляде немедленно забывают, что их работа — всего лишь отражать реальность, никоим образом ее не приукрашивая. Но это было старое, потускневшее зеркало, вот уже три поколения висевшее в спальне наследников мужского пола. Оно привыкло отражать высунутый язык, неодобрительную гримасу при виде свежего прыща и порезы от неумелого и преждевременного обращения с бритвой. Нельзя сказать, что молодые со-герцоги Солье не обращали внимания на свою внешность, о нет! Они обращали внимание на действительно важные детали: застегнуты ли все пуговицы на брюках, не слишком ли сильно оттопыривают карманы интересные, но не одобряемые взрослыми предметы, не торчат ли волосы слишком уж причудливо и хорошо ли замазан пудрой (вещью совершенно незаменимой для наследников любого пола) свежий синяк. К тому времени, когда наследников начинали беспокоить более тонкие детали внешности, в их распоряжении оказывались другие апартаменты, с куда более опытными, на многое насмотревшимися зеркалами.

Триксу в каком-то смысле не повезло. Пренебрегая полезными детскими развлечениями своих предков, как то: охотой, фехтованием и общением с подданными, — он слишком усердно читал, слишком много общался с дворцовыми чародеями и слишком рано начал заглядываться на служанок.

Впрочем, со служанками ему тоже не посчастливилось. Всякая разумная герцогиня следит за тем, чтобы к четырнадцати годам ее сына окружали в меру симпатичные и разумные служанки, мечтающие вовсе не о морганатическом браке, а о небольшом денежном содержании или трактире в людном месте. Но герцогиня Солье — видимо, в силу той же забывчивости, что уже пятнадцать лет сохраняла ее саму в двадцатипятилетнем возрасте — никак не желала понимать, что ее сын уже вырос. На прошлый день рождения Трикс получил от матери совершенно замечательного коня — белого, в яблоках. Портило подарок лишь то, что конь был деревянным и на колесиках. Завтра, в день своего четырнадцатилетия, Трикс должен был получить «очень милые книжки». Полностью разделяя мнение, что книга — лучший подарок, Трикс все-таки не спешил радоваться. Он подозревал, что книги будут с картинками… и вовсе не такими, как в украденном из герцогской библиотеки монументальном фолианте «Ветвь дуба и цветок лотоса».

Так что служанки в замке были по большей части опытными, проверенными, нанятыми лично герцогиней пятнадцать лет назад. Но, в отличие от герцогини, их возраст упрямо стремился к сорока годам, что, по мнению Трикса, свидетельствовало о глубокой старости.

К счастью, у служанок бывают дочери…

Трикс смотрел в зеркало.

Так, начнем с самого начала. В смысле — с верха. Наверху были волосы — черные. Белокурые, на взгляд Трикса, были бы куда лучше. Даже в рыжих нашлась бы определенная оригинальность.

Но к волосам все-таки особых претензий не было.

Ниже волос начиналась голова, которую Трикс изучал особенно пристально. Нет, все по отдельности его вполне устраивало. Лоб и нос — в отца. Уши — в мать. Нормальные уши, не оттопыренные, не слишком острые, не слишком крупные. И рот Трикса вполне устраивал, во всяком случае — функциональностью. Подбородок (пока забудем про бороду) был не лучше и не хуже любого другого подбородка.

Триксу не нравился результат сложения всех этих, бесспорно достойных, компонентов. Результат можно было с равным успехом назвать отвратительным словом «отрок», еще более ужасным словом «мальчик», но никак не словосочетанием «молодой человек».

А еще результат выглядел очень мирным и добродушным. Может быть, виной были пухлые губы? Трикс попытался поджать их — отрок в зеркале из добродушного превратился в омерзительного. Такой Трикс вызывал немедленное желание сменить в стране форму правления, но никак не воплощал в себе мужество и отвагу древнего рода.

— Вот зараза… — сказал зеркалу Трикс.

Зеркало сделало вид, что оно здесь ни при чем.

Трикс развернулся и поплелся к двери. Предстоял еще один унылый день, наполненный обязательными для наследника трона заботами. Ко всему еще — приемный день. Сначала — присутствие при отцовских деловых переговорах. Это значит: торговцы, арендаторы, главы гильдий и мастерских. Все они желают заплатить поменьше, а получить побольше. Но того же хочется и со-герцогу Рату Солье, так что разговоры предстоят долгие и нудные.

Затем — собственный прием Трикса. Конечно, улаживать серьезные дела ему никто не позволит. Зато предстоит решать подростковые проблемы. К примеру, ученики гильдии кузнецов устроили драку с учениками гильдии пекарей. Вы думаете, что в бою с мускулистыми молотобойцами пострадали невинные труженики скалки? Как бы не так! Подручные кузнеца большую часть времени стоят у наковален, сжимая в клещах куски раскаленного металла, или качают меха — занятие, далеко не способствующее гармоничному развитию. А вот ученики пекарей заняты в основном тем, что таскают тяжеленные мешки с мукой или противни с готовой выпечкой. К тому же на питании учеников кузнецы вечно экономят, а вот учеников пекарей морить голодом невозможно…

Еще будут попавшиеся на мелких, недостойных внимания городской милиции проказах и кражах отроки, молящие о вспомоществовании сироты и несправедливо выпоротые родителями сыновья. Священный долг юного наследника — вникать в нужды народа…

Не глядя на суетящихся с утра служанок, Трикс прошел к тронному залу со-герцога. Внутренняя дверь полуоткрыта, внешняя, ведущая к городу, пока еще заперта. Отец уже здесь: он сидит на Половинчатом Троне — металлической конструкции, хоть и удобной, но оставляющей странное впечатление половины огромного кресла. Кое-где Половинчатый Трон щетинился остриями клинков, кое-где топорщился шишками эфесов.

— Трикс, — кивнул отец с легкой теплотой во взгляде.

— Ваше сиятельство, — поклонился Трикс. Прошел к подобающей ему скамеечке слева от Половинчатого Трона — тоже металлической, тоже выкованной из вражеских мечей. Сел. Как обычно, подумал о том, что враги заслуживали бы куда больше симпатии, сражайся они подушками или соломенными булавами.

Двое стражников открыли внешние двери. Иногда для пышности в тронном зале дежурил десяток солдат, но это случалось нечасто.

День начался.

Против всех ожиданий первыми в очереди были не подданные Солье, а группа стражников соправителя — со-герцога Сатора Гриза. В форме, но, как и положено, без оружия и доспехов.

Трикс покосился на отца. Тот с любопытством смотрел на стражников.

— Ваше сиятельство… — старший рыцарь преклонил колени. За ним — остальные.

— Встаньте, сир, — со-герцог Рат Солье кивнул.

— Мы пришли принести свои извинения за события вчерашнего вечера и отдаться на милость вашего сиятельства… — не вставая с колен, начал рыцарь.

Трикс заскучал. Он слышал о вчерашней потасовке в какой-то пивной. Стражники со-герцога Солье и стражники со-герцога Гриза намяли друг другу бока. До крови, к счастью, дело не дошло. Значит, сейчас стражники Солье отдадут себя на милость со-герцога Гриза…

Рутина. Когда власть поделена между двумя равноправными соправителями, подобные события не редкость.

— Я принимаю ваши извинения, — сказал со-герцог Солье. — Встаньте, сир. Надеюсь, что и со-герцог Гриз проявит такую же милость к моим подданным…

Рыцарь поднялся. Провел рукой по опоясывающему его камзол металлическому поясу — тот щелкнул, распрямляясь и превращаясь в узкий тонкий меч.

— Не думаю, — сказал рыцарь.

После «Чарли и Шоколадной фабрики» Тим Бартон (или, как сейчас часто принято транскрибировать, Бертон) создал еще одну сказку. На этот раз — анимационную. В «Трупе невесты», словно в резюме для поступления на работу, собрались воедино почти все творческие предпочтения режиссера. Попробуем разобраться какие.

Образ чудовища Франкенштейна, наряду с образами графа Дракулы и Фредди Крюгера, давно стал одной из визитных карточек кинематографа ужасов. Он глубоко проник в современную визуальную культуру Запада и укоренился там, превратившись в излюбленную тему для пародий, материал для рекламных роликов и топливо для все новых и новых кинолент, пытающихся отщипнуть кусочек от славы оригинала.

Купить памперсы в Эльфланде положительно невозможно! Миа обошла все магазинчики по соседству, потом двинулась дальше — в супермаркет «Дуэйн Рид» на Второй авеню, в «Патмарк» на Девятой улице, в «Рикис дискаунт», но тщетно: памперсы либо уже закончились, либо их давно не привозили. И это было вполне объяснимо. Когда первые эльфы пришли в город из Катскиллских гор, жители Нью-Йорка сразу окрестили Алфавитвилль[2] Эльфландом, и не без оснований. Очень скоро район превратился в самую настоящую страну эльфов; во всяком случае, привычный детский ассортимент почти повсеместно оказался вытеснен товарами, которые пользовались спросом именно среди эльфов: блеском для волос, гримом для лиц, травяными сборами и прочим. В конце концов Миа все-таки нашла памперсы в винном погребке на Десятой улице — хорошей фирмы и подходящего размера, но цена!.. Не меньше трех минут она рылась в сумочке, кошельке и карманах, выгребая мятые купюры и мелочь, пока набрала нужные пятнадцать долларов. Нечего и говорить, что чувствовала она себя крайне неловко, к тому же парень за прилавком постоянно торопил ее, приговаривая «Mas rapida, chika!»[3]. Два эльфа, стоявшие в очереди позади нее, наклонились друг к другу и хихикали как идиоты, а голодная Габи, лежа в своей коляске в промокшем насквозь памперсе, жалобно верещала на весь магазин.

— Я знаю, знаю, mami[4]. Потерпи секундочку… — С этими словами Миа швырнула на прилавок последнюю банкноту, и продавец нетерпеливым движением придвинул к ней упаковку памперсов. Не успела Миа взять ее под мышку, как эльфы — в отделанных бахромой бриджах и майках, почти нарочито забрызганных красками — бухнули на прилавок упаковку пива «Корона экстра». Их лица показались Миа знакомыми. Не иначе, решила она, это те самые трехнутые художники, которые занимали в ее доме квартиру в полуподвальном этаже. При мысли об этом она испытала приступ иррациональной ярорти, но справилась с собой и покатила коляску с Габи к выходу.

Вернувшись домой, Миа быстро переоделась: пора на работу. Габи в свежем памперсе сидела на полу, жевала рогалик и играла с пластмассовыми кубиками, которые Миа купила у «Гудвилла» в прошлом месяце, когда чаевые были достаточно большими. Поставив три кубика друг на друга, Габи радостно загугукала:

— Миа! Ма-ма. Миа!..

— Я вижу. Молодец.

И Миа стала красить губы. Губная помада почти закончилась — край пластикового футлярчика царапнул ей губу, и Миа поморщилась. Быть может, если сегодня чаевые будут хорошими, завтра она сможет купить другую помаду. Этот цвет ей нравился — благодаря ему она выглядела немного солиднее своих двадцати лет. Потом Миа вспомнила, как в старших классах средней школы они с Клео таскали косметику в седонском «Уолмарте». Жирная, черная тушь на ресницах и румяна с блестками на щеках в сочетании с ядовито-розовой прядью в волосах, какую она тогда сделала, производили поистине ужасное впечатление. Помнится, мать, когда увидела ее в таком виде, вскрикнула так громко, что из соседней комнаты вприпрыжку прибежал отец. Впрочем, это было в другой жизни, в другом мире…

Вздохнув, Миа стала укладывать в рюкзачок вещи Габи. Она собиралась отвести дочь к миссис Прошке — пожилой женщине, которая жила в конце коридора и за небольшую плату сидела с девочкой, пока Миа ходила на работу. Когда рюкзачок раздулся до предела, Миа бросила взгляд на часы.

— Ого!.. О'кей, дорогая, собирайся скорее. Пора к бабушке… — Миа натянула куртку, перекинула через плечо сумочку, повесила на ту же руку рюкзачок с детскими вещами и наклонилась, чтобы поднять дочь. Но Габи, как всегда, раскапризничалась в самый неподходящий момент.

— Не чу к бабе! — завыла она. — Чу нижку! Мама итать, итать!..

— Я знаю, миленькая, знаю… — С трудом удерживая извивающуюся и воющую девочку левой рукой, Миа с грехом пополам заперла квартиру и быстро пошла по коридору. Габи поплакала еще немного, но когда они свернули за угол и подошли к дверям квартиры миссис Прошки, замолчала. В дверь они постучали вместе.

Дверь слегка приоткрылась, и в щели показалось широкое, морщинистое лицо миссис Прошки. При виде Габи настороженность на лице старушки сменилась радушной улыбкой. Она сразу взяла девочку на руки и, держа перед собой, словно выигранный на состязаниях кубок, двинулась в глубь квартиры. Обернувшись на ходу, хозяйка посмотрела на большие часы на стене.

— Тебе пора бежать, Амелия, не то опоздаешь, — пробормотала она, слегка задохнувшись от усилий. — Попрощайся с мамой, Габи!..

Габи, удобно устроившись на руках миссис Прошки, послушно наклонилась вперед, вытянула губы и влажно чмокнула мать в щеку. Миа тоже поцеловала дочь, бросила рюкзачок с вещами на древний старушкин диван и повернулась, чтобы уйти. Ей действительно нужно было торопиться.

— До свидания, mami, смотри, веди себя хорошо.

Когда Миа добежала до станции надземки, поезд уже стоял у платформы, словно дожидаясь ее, но магнитный билет, как назло, никак не хотел срабатывать. В конце концов хмурый клерк пропустил Миа через служебный вход, и в последнюю секунду она все-таки успела вскочить в поезд. Увидев свободное сиденье, Миа с размаху опустилась на него и с облегчением вздохнула.

— Они-то прошли через турникеты с помощью колдовства! — пробормотала сидевшая рядом с ней женщина и, гневно вздернув подбородок, покосилась в конец вагона, где расположилась небольшая группа эльфов, одетых в шелка, кружево и кожу. — Именно поэтому у обычных людей перестали работать их магнитные билеты. Они, наверное, думают, что это отменная шутка… — Женщина слегка повысила голос: — А между тем большинству из нас приходится зарабатывать на жизнь своим горбом!

Эльфы посмотрели на женщину, засмеялись и… отвернулись.

— Пусть убираются назад в свои горы! — сказала женщина еще громче. — Они здесь не нужны. Мы их не звали!

Женщина начинала привлекать внимание, и Миа постаралась отодвинуться от нее подальше. Кто знает, на что способны эльфы? Некоторые, правда, считали, что они выглядят очень артистично, эффектно и даже изящно, и в целом Миа не могла ничего против этого возразить. С другой стороны, она успела устать от эльфов, которые оставались божественно прекрасными, даже когда специально старались выглядеть слегка помятыми и оборванными, как и подобает представителям богемы. Она устала от эльфийской музыки, от эль-фийского искусства, которым были забиты все художественные галереи к югу от ее дома, но больше всего она устала от клиентов-эльфов, которые частенько заходили в ресторан, где она работала. Однако высказывать свои мысли вслух Миа не собиралась. Сейчас у нее было только одно желание: спокойно добраться до ресторана и немного перевести дух перед началом рабочей смены. Да, некоторым действительно приходится трудиться, чтобы заработать себе на жизнь… Подумав об этом, Миа прикрыла глаза и откинулась на спинку сиденья, ожидая, когда объявят ее остановку.

Ресторан на Пятидесятой улице был почти полон. Сегодня, впрочем, здесь были в основном люди, однако в самом начале ее смены один из столиков заняла смешанная компания. По опыту Миа знала: эти не станут жалеть денег, но потребуют обслуживания по высшему разряду. И она буквально сбилась с ног, стараясь сделать все, как следует. Эльфы очень любили, когда обслуживающий персонал держался почтительно, словно все они были английскими лордами, пэрами или кем-то в этом роде. Впрочем, эта компания ни к какой аристократии не принадлежала. Как поняла Миа из обрывков разговоров, которые она волей-неволей слышала, пока клиенты пили, ели и заказывали дорогие блюда, эти эльфы (и люди) имели какое-то отношение к музыкальному бизнесу. В ресторан они пришли, чтобы обсудить подробности концертных туров эльфийских оркестров и посплетничать о конкурентах. Компания занимала стол почти три часа, так что даже Карло — старший менеджер, для которого главной заботой была выручка — начал нервничать и раздражаться. Когда в конце концов один из людей знаком потребовал счет, Миа чувствовала себя так, словно пробежала марафон. Увы, она смогла бросить в общий котел лишь тридцать долларов чаевых, хотя сам счет составил три с половиной сотни.

Впрочем, думать об этом и расстраиваться было некогда. Миа обслуживала еще четыре столика, и все они были заняты клиентами.

Незадолго до закрытия в ресторане появилась еще одна, на сей раз чисто эльфийская компания. А эльфийские компании Миа ненавидела всем сердцем. Они всегда разговаривали с ней так, словно Миа была бесплотным духом или даже чем-то неодушевленным. «Я бы вам показала, кто из нас лишен души!» — думала Миа, но заказы принимала спокойно, с улыбкой подавала перемены, вежливо уточняла подробности и даже ухитрилась без скандала заменить одно блюдо, которое закончилось час назад, однако все еще значилось в меню. Ресторан пустел на глазах, но Миа, не обращая внимания на вздувшуюся на ноге водяную мозоль, принесла эльфам «Аквавит», «Фрамбуаз» и крепкий черный кофе в крошечных чашечках.

Квитанцию она сунула в карман, даже не посмотрев на сумму чаевых. Не то чтобы это ее не интересовало, но другое привлекло внимание Миа. На столике под одной из салфеток лежал золотой браслет. Он был очень красив: массивные золотые звенья соединялись небольшими цветами, вырезанными из хрусталя, которые переливались, искрились и разбрасывали маленькие радуги в колеблющемся свете догоравших в подсвечниках свечей.

— Эй, постойте! Вы кое-что забыли! — воскликнула Миа, но, обернувшись, увидела только, как мелькнул за стеклянной дверью плащ последнего эльфа. Бросившись следом, она выбежала на улицу и увидела, что вся компания уже идет вверх по Пятьдесят первой улице.

— Извините!.. Подождите минутку!.. — снова крикнула Миа и сделала шаг вдогонку, но тут у нее на ноге лопнула мозоль. Ощущение было таким, словно к пятке приложили раскаленный уголек.

К счастью, один из эльфов обернулся. Увидев, что Миа, прихрамывая, бежит следом, он остановился и слегка наклонил голову набок, словно увидел что-то любопытное и даже забавное.

— Вы забыли!.. — повторила Миа, протягивая ему браслет.

Тут уже все эльфы остановились и, обернувшись, стали смотреть на нее. Некоторые начали смеяться мелким, жеманным смешком, словно им было лень даже набрать в грудь побольше воздуха, чтобы расхохотаться по-настоящему. Первый эльф тоже улыбнулся, но словно через силу.

— Вы ошибаться, — неторопливо проговорил он. — Это есть… вознаграждение. Для вас. Устранить ваша нужда.

Миа с трудом понимала его. Несколько секунд она стояла, соображая, что хотел сказать эльф (вернее — эльфийка, теперь Миа видела это ясно), потом покачала головой.

— Я не могу, — ответила она. — Это слишком… Наш ресторан не…

Эльфийка, казалось, на глазах стала выше ростом, но магия была здесь ни при чем. Все дело в величественной осанке и манере держаться.

— Ты отказываться принять свободный и добровольный дар? — спросила эльфийка. Она все еще улыбалась, но Миа внезапно почувствовала страх и попятилась.

— Конечно, нет… Если это подарок… — Она кивнула. — Я просто хотела удостовериться. Спасибо, вы очень любезны.

— Тогда ты идти назад… — Эльфийка отвернулась, и вся группа двинулась дальше.

Миа еще раз взглянула на браслет, потом засунула в карман и вернулась в ресторан, чтобы помочь девочкам закрыться на ночь. Браслет она положила в общий котел, но другие официантки только головами покачали. «Как мы будем его делить?» — спрашивали они, так что в конце концов Миа пришлось взять браслет себе. Сидя в пустом вагоне, она почти надеялась, что по дороге ее ограбят и отберут проклятую вещицу. Ведь это было эльфийское золото… Каждому известно, что утром оно непременно должно превратиться в черепки и золу, а то и во что-нибудь похуже.

Но ничего не случилось, и до дома она добралась благополучно. Забрав у миссис Прошки крепко спящую Габи, Миа шепотом поблагодарила старушку, расплатилась с ней за сегодняшний вечер и отправилась к себе.

На следующий день Миа решила прогуляться с Габи в парке. По дороге она показала браслет в нескольких ломбардах на Четырнадцатой улице, но оказалось, что даже за мизерную цену его никто не хочет брать. В последнем ломбарде оценщик объяснил Миа, что рынок буквально наводнен всяким «эльфийским барахлом», как он выразился, так что обратить браслет в деньги не стоит и пытаться. Что ж, нет — так нет… Вернувшись с прогулки, Миа бросила безделушку в шкатулку, где хранились ее украшения, и надолго забыла о ней.

— Ты дурак, — сказала мать, ставя на стол банку парного молока. Возможно, последнюю банку домашнего молока в его жизни.

Василь попил молока, отломил горбушку, макнул в соль. Кусок в горло не лез. Он взял собранную сумку, встал, поклонился:

— Не поминайте лихом, мама, если что.

— Ты хоть бабку свою вспомни, ты… — Мать махнула рукой, прижала кончик платка к глазам.

На дворе из хлева тяжело вздохнула Васка-корова, и в ее вздохе тоже слышалось: ты дурак.

Дядя Вас Василич возился на улице, у старенького трактора, чинил. Завидя Василя, отвернулся.

— Прощайте, дядя Вас Василич, — вежливо сказал Василь. Дядя Вас Василич не стал говорить Василю, что он дурак, зато проворчал несколько слов, которые обычно пишутся при помощи одной первой буквы и точек следом.

— Ну чего ты там не видал? Какого рожна?

— Так ведь приглашение… вот. — Василь показал бумажку.

— Приглаше-ение. Хлев просел, сараюшка валится, дом перекрывать надо, а ему — приглашение! А сенокос? На маткину пенсию все живешь? Взял бы деньгами приглашения ихние.

— Там деньгами сразу не дают, дядя Вас Василич, там деньги еще выиграть надо. Телеигра.

— Как «Поле чудес», что ль? Ну, надейся, надейся, умник.

Вас Василич снова сердито отвернулся к своему трактору, но когда Василь отошел немного, поглядел ему вслед и украдкой перекрестил.

— Дурак! Дурак! — заверещали, бросаясь издали щепками и мелкими камушками оглашенные Васюковы пацаны. Из калитки вышел сам Васюк, надавал близнецам подзатыльников, цыкнул: «Геть, мальцы!». Он был одногодком Василя, так же без штанов бегали. Протянул лопатообразную ладонь:

— Ну, давай, братан! Не подведи там. Мы тут все смотреть будем, болеть за тебя.

— Если электричество опять не отключат.

— Я им отключу, я им всем тогда бошки поотшибаю. Ты это, братан, не обижайся, что в дом на посошок не зову, у меня там Васяна, ты ее знаешь. Мы — здесь… Ща, погоди, вынесу закусить.

— Не стоит, Вась. Я решил — трезвым надо.

— Ну, гляди сам, — Васюк помялся, спросил, понизив голос: — Вась, а тебе это, того, не боишься? Я б, честно, боялся. Привидения, они… — Пошевелил пальцами с сизыми ногтями. — И бабка твоя, говорят…

— Будь, что будет. Это, брат, шанс, и надо рисковать. Ну, я пошел, а то автобус пропущу.

Потирая занывшее от Васюкова дружеского удара плечо, Василь заспешил к остановке на краю деревни. А Васюк воровато оглянувшись на собственные окошки, добыл из травы бутылку, выдернул газетную затычу и одним махом ополовинил. От бы он ни за что не поехал, шанс не шанс, приглашение не приглашение. Дурак этот Василь, больно умным всегда себя ставил, а дурак. Всегда дураком был, всегда его били, дураком и вырос, ни кола, ни двора. Васюк окинул взглядом свою добротную усадьбу. Подумав, допил. Дурак-дурак, а приглашение-то ему прислали…

На остановке стояла Василиса.

— Все-таки едешь?

— Ага. Ты не переживай, я вернусь. С миллионом. Я выиграю, вот увидишь. И ничего со мной не сделается.

Василиса молча теребила косу.

— Что ты, Василисушка…

— И можешь не возвращаться, миллионщик! Чтоб там тебя твои привидения сожрали! Чтоб…

— Да не так там все. Послушай…

— Уезжай! Вон твой автобус!

Василь проводил взглядом Василису, раздираемый сложными чувствами. И сел в автобус. До станции было тридцать пять километров, автобус ходил лишь раз в три дня.

Мелькнул и пропал до боли родной проржавевший указатель ВАСИЛЁВО. Знакомый шофер Коля подмигнул в зеркале: едешь, значит? А в хитром глазе читалось: ну куда, куда тебе, сельскому, в телешоу, да еще в этакое, на верную смерть едешь, парень… Дурак, одним словом.

— Ты дурак! На кой какие-то колхозники? Портянками вонять? Кастинг — это вообще не твое дело, что ты лезешь! Мне звезда нужна в программу, звезда! Хоть задрипанная звездочка, но с именем!

Ты хочешь завалить мне третье шоу подряд! Я тебя выгоню! Вы-го-ню! Все, ты уволен!

Тот, к кому обращались, спокойно вытянул длинные ноги на середину маленькой комнаты.

— Во-первых, ты меня не уволишь. Никто больше тебе паранормальное шоу реквизитом не обеспечит. Все охотники за привидениями Европы завязаны на меня. Все черные рынки нечисти, все пушеры-торговцы контачат со мной. Без меня ты ноль.

Кричавший, толстячок с остатками волос за ушами, слегка сбавил тон. Он был генеральным продюсером шоу «Домовина с привидениями». Вообще всего цикла паранормальных реалити-шоу на канале ТСТ-13. Генеральным-то он был генеральным, но его собеседник, он тоже… был… и есть… в своем роде…

— Ну, ты, знаешь, тоже не очень. Свет на тебе клином не сошелся.

— Свет — может быть, а тьма — наверняка. Во-вторых, дурак у нас ты. Кто уморил «Русскую Несси»? Полгода я по Тверским озерам вылавливал последний экземпляр Faris Rombopterix, брата-близнеца шотландского чудовища. Или сестру, неважно. Выловил. Никому не удалось — мне удалось. Ухари из «Космопоиска» локти с досады изгрызли. А ты? Вздумал на живых окунях сэкономить, приказал мороженой путассу кормить. Эндемичный зверь и издох! И шоу «Новый Иона» вместе с ним. Это я заваливаю проекты?

— Ну, ладно, ладно. Что там с претендентом.

Но говоривший продолжал, не слушая:

— А кто обеспечивает лицензию по топ-риску? Ведь еще никто не побеждал, половина клиентов в психушки угодила. Звездам своим ты дашь подписывать перед выходом «Со степенью рисков ознакомлен(а), родных и друзей в случае неблагоприятного исхода прошу претензии не предъявлять», да? И кто пойдет? И сумма-то смешная — миллион, пс-ст!

— Ты весь бюджет программы съедаешь, с охотниками твоими… Мои спонсоры на большой банк игры не согласны. Так насчет…

— А бренды твои дикие? Сколько раз говорил: выгони литературного редактора! «Домовина…» По-вашему, очень остроумно — гроб с пятиэтажный дом в павильоне построить?

Он поднялся из кресла, высокий, весь в черном, с резкими чертами лица, в черной, туго повязанной бандане. Сверкнула золотая разбойничая серьга.

— Пойдем, там начинают. А если мне именно этот парень именно из этой деревни был так нужен, что я просунул его мимо общего кастинга, — значит, есть причина.

— Дамы и господа! Уважаемые телезрители! Гости в студии! Все, кто смотрит нас! Единственное в России! Не имеющее аналогов в мире! Новейшее! Паранормал-реалити-шоу! «Домовина! С привидениями!» Начинается!!! Сегодня претендент на миллион… миллион, господа!.. Наш мужественный Василь из Василёво! Поприветствуем, дамы и господа! Продержаться двадцать четыре часа, минута в минуту, в нашей Домовине еще никому не удавалось. Рекорд — пять часов, восемь минут и пятьдесят семь секунд. Парень, которому он принадлежит, прямо скажем, особенно не блистал. Он был просто туп, как бревно, ха-ха-ха! Чего не скажешь о нашем Василе! Как у вас насчет «ай-кью», Василь? (Ведущий в сторону: «Что я несу, он же из деревни!».)

— Мой «ай-кью» — сто тридцать семь.

(Ведущий захлопывает рот: «А-а-ап».)

— Поздравляю, поздравляю, Василь! Аплодисменты, дамы и господа! Не хотите ли передать приветы, сказать несколько слов односельчанам, которые наверняка смотрят и болеют за вас? Напоминаю, дамы и господа, паранормал-реалити-шоу на нашем канале всегда идут в режиме онлайн!

— Я продержусь.

— Вы так уверены в себе?

— Да.

— Вы идете на испытание добровольно?

— Да. Мне деньги нужны. Хлев просел, сараюшка валится, дом перекрывать надо. Сенокос на носу. Хозяйство.

— Аплодисменты, аплодисменты нашему такому отважному и такому хозяйственному Василю! Но, Василь, вам предстоит столкнуться с самыми настоящими привидениями, фантомами потустороннего мира! Заключенные в непреодолимую для них Домовину, они ой-ей как раздражены и озлоблены! Агрессивны!

— Да знаю я про привидения все. У меня вот бабка, например…

— Минутку… простите, Василь. Внимание, дамы и господа! Внимание, уважаемые телезрители! Вход в Домовину начинает открываться! Вот он, вот шлюз, за которым ждет Неведомое! Вот, где поджидают они за порогом, злобные и ужасные! Дерзайте, Василь, вперед! А мы станем наблюдать за вами, болеть за вас и, конечно же, не забудем делать ставки! Ставки на время, дамы и господа, сколько минут, а может, и часов продержится наш претендент в компании с настоящими призраками! Канал ТСТ-13 приглашает участвовать всех! А может, кто-то хочет сразу поставить на выигрыш? Ставка на выигрыш, сделанная прямо сейчас, фиксирована! Тринадцать к одному! Шоу начинается!!!

Снаружи знаменитая Домовина действительно напоминала колоссальных размеров гроб. Или старенькую «хрущевку» — дальняя родня, у кого Василь остановился в Москве, жила как раз в такой.

Под гримом Василю было жарко. Первое, что он сделал, отвернувшись от слепящих софитов, за которыми терялась и огромная студия — павильон в Юном Дворце, и улюлюкающие зрители широкого амфитеатра, — это потекший грим с лица платком стер. На платке была еще бабкина вышивка.

Двери шлюза, не пропускавшие привидения в мир, сомкнулись за Василем. Он очутился в кромешной тьме.

— Привет, — сказал наугад, — где вы тут, привидения, покажитесь. Ему ответило сразу несколько голосов, и все нечеловеческие:

— А-а-вау-вау-а!..

— Порс-с-стык!..

— Фрр-р-р-ш-шит!..

Впереди замаячил неясный зеленоватый полусвет. Мелькнула фигура в белом и развевающемся, она плыла, не касаясь пола. Кто-то загремел цепями, отвратительно заскрежетал.

Из тьмы сотворилась плоская гадкая рожа и захохотала могильным хохотом. Василь легко проткнул рожу пальцем. Рожа внезапно обиделась:

— Поаккуратней нельзя?

— А ты не пугай. Мы пуганые. Куда идти-то, не видно ни зги.

— Тычут всякие. Вон туда хромай. Будет тебе там… светло.

Глаза начали привыкать. В проходе то и дело попадались ниши, несло склепом. Василь миновал несколько прикованных скелетов, которые пытались его ухватить. От одного еле вырвался.

Потом коридор превратился в запутанный лабиринт. Василя продолжали пугать всевозможные кошмарные существа. С потолка свешивалась противная паутина, попала в рот, Василь с отвращением выплюнул — синтетическая. Волосы искрили, вставали дыбом, кожу кололо тысячами игл. «Наведенная статика, — догадался Василь, — не испечься бы, как в микроволновке». Стало очень жарко, а потом бросило в холод. Раз из бокового прохода выскочил громадных размеров зверь, облитый фосфоресцирующим огнем.

«Сабака-Босс Кирвилей» — было написано светящимися буквами на табличке-нагруднике. Василь отмахнулся небрежно, но «Сабака-Босс» еще долго бежала по пятам, цокая когтями, взрыкивая ужасным рыком.

— Ты чего, по правде не боишься? — вдруг шепнуло над самым ухом. Василь ощутил на плече мягкое и пушистое. А возможно, и белое.

— Кого бояться? Вы сами всего боитесь. Держат вас, как в тюрьме…

— Чш-ш! Не вслух! Тут повсюду «жучки». И скрытые камеры на каждом углу. И вообще, весь наш Дом снаружи прозрачный, как стекло, чтоб ты знал.

— Я знаю. На вас смотрят. Зрелище модное.

— Ну, пойдем тогда. Есть тут одно местечко. Мы его еле отыскали, непросматривающееся.

Оказалось неблизко. Мягкий и пушистый (а возможно, и белый) привел Василя в самую сердцевину шоу-гроба. Нечисти по дороге не убавлялось, но вся она была какая-то вялая, наскакивала без энтузиазма. «Конечно, — думал Василь, — соки из вас повыпили. Шоу-бизнес, ребята, потогонная система, не раз-два в сто лет по родовому замку прошвырнуться, впечатление оставить».

Невысокая, все в той же паутине, дверца вела в тесную комнатушку. Вокруг кривого стола расположились привидения. Сидели, пригорюнившись. Они показались Василю испуганными, как потерявшиеся дети. Увидя, загалдели:

— О! Человек! Ты зачем его сюда-то, Шкалик?…

— Это наше место!..

— Нигде в Доме покоя нет, теперь и тут!..

— Ну, Шкалик, мы тебя сейчас!..

Шкалик — так Василь узнал, как зовут мягкого и пушистого — соскочил с плеча, выкатился на середину стола. Оказался вовсе не белым, а розовым и переливчатым.

— Ша! Это наш человек! Он НЕ БОИТСЯ!

По тому, как было произнесено, Василь понял, что сообщение из разряда крайне важных.

— Как это — не боится? Нас все бояться обязаны. Не одно, так другое до смертного ужаса доведет. Людишки — народец пугливый.

— Вот и не обязательно, — заявил Василь, шагая к столу, — не все пугливые. Попадаются очень даже ничего. У вас, я вижу, проблемы, ребята. Излагайте, будем думать вместе. Да подвинься, призрачное племя, присесть дай!

И привидения подвинулись, место человеку за своим столом уступили.

— Куда картинка подевалась?! Шеф, у нас ЧП!

Генеральный и его спутник с серьгой пришли в аппаратную. Высокий в бандане усмехнулся краешком тонких, как шрам, губ.

— Не суетитесь, — посоветовал, — там имеется помещение, не оборудованное камерами. Я распорядился… от своего имени, извини.

— Как от своего имени? Кто тебе разрешил — от своего имени? — вскинулся толстячок генеральный. — Он седьмой час внутри! Интернет, тотализатор трещат по швам! Зрители вне себя! Знаешь, сколько проиграно ставок?!

— Что ж, хозяева должны быть довольны. Я лично еще до шоу ставил на абсолютный выигрыш. И тебе советовал, если помнишь. Поставь сейчас, еще не поздно. Хотя выплата, конечно, будет не та…

— Какая выплата? При чем здесь выплата! Мы вообще не имеем права играть, закон запрещает.

— Законы пишутся, чтобы их обходить. — Высокий тронул свою серьгу — на счастье. — Но, в конце концов, даже не в этом дело…

— Стыдно сказать, чем занимаемся. Давеча была… финалистка «Фактора страха» какого-то. Не знаю, какой фактор, но наши упыри ее за полчаса в истерику застращали. А ведь ничего не делали. И вообще мы не такие…

— Один в прошлом месяце кричал: «Вия мне, Вия! Пусть подымет веки!». Ну, вышел к нему Вий, растолкали мы дядьку, отдыхал он. Этот смелый кнопку на своем пульте, вот, как и у тебя тоже, нажать не успел, в обморок хлопнулся. Самим за него нажимать пришлось, чтобы спасатели вытащили…

— А я…

Привидений в каморку набилось невпротык. Сидели друг на дружке, некоторые совмещались в одном объеме трое, пятеро и больше, выглядывая поочередно. Слух о том, кто НЕ БОИТСЯ, облетел Дом с быстротой мысли. Каждое из заключенных здесь привидений торопилось выговориться о наболевшем.

Маленький призрак в тирольской шляпе сокрушенно хлюпал носиком:

— Меня одиннадцать раз перепродавали. Спекулянты, толкачи, пушеры черные проклятые. В сатанинских мессах заставляли участвовать. Там, на Брокен-хилл. Решил, попробую к вам, в Россию, мне один ваш домовой-эмигрант рассказывал, что у вас вроде пока еще поспокойнее. Какое там!

Шкалик, взявший на себя роль добровольного распорядителя, подкатился к Василю.

— У нас и американочка имеется. Салемская ведьма. Познакомить? Аделаида! — завопил сквозь стены и переходы. — Аделаида-а-а! Тут русский мужчина, который НЕ БОИТСЯ!

— Не тревожь Адьку, — посоветовал кто-то, девушка в депрессии.

Ее последний раз эксклюзивом на клиента кинули, до судорог довела. Теперь совесть гложет.

— Самое главное, надежды никакой нет. Заперли на веки вечные с помощью продвинутых технологий. Подумать, лучше бы по старинке, как джинн какой-нибудь в кувшине на дне морском. Может, кто выловит хоть через тыщу лет, откупорит, распечатает…

— Я вот, например, в точности знаю, чей я Дух, — сказал печальный полупрозрачный Дух. — А толку?

— Попали вы братцы, — кивнул на горькие излияния призраков Василь, — но отчаиваться рано. Вечного ничего не бывает, а уж в шоу-бизнесе и подавно. Все меняется по сто раз. Надо, однако, вас вызволять.

— Эх, земеля! — махнул мохнатенькой лапочкой то ли леший, то ли чертик из придорожных обманщиков, свой, в общем. — Эх, куды бечь-то? Кругом, етти ее, цивилизация сплошная, не приткнешься. Вон, даже нас приспособили денежку качать. По всему миру отлавливают, собирают, спецгруппы шастают, эти, как их… охотники…

— Ghostbusters, — подсказал Василь.

— О! — Привидение с отливающей сталью большой косой на плече взглянуло из-под капюшона красными угольками глаз. — О, сэр!

Чрезвычайно приятно встретить джентльмена, который разбирается… — У привидения был сильный британский акцент.

— Подготовился, — буркнул Василь, — знал, куда шел. Вот что, создания призрачные. Имеется вблизи нашей деревни роща. Никто в нее не ходит, боятся. Зовется — Васёнихина роща, по имени бабки моей, знаменитой когда-то на всю округу колдуньи. Сослали бабку люди злые, глупые, едва матушка моя родилась, сгинула Васёниха в лагерях. Однако завет оставила — таким, как вы, помогать. Принес я бабкин платочек с вышивкой…

— Как это не в том дело? Если парень сорвет банк, программе крышка, ты это понимаешь? Чем он там сейчас занимается, ты можешь сказать?

— Программа изжила себя в ее нынешнем виде. Пора менять масштаб, и поэтому есть новый проект. Мой. А что парень там делает?

Пустяки — всего лишь склоняет наших питомцев к побегу.

Василь расстелил бабкин платочек, уголки расправил. Колдовская вышивка теперь виднелась особенно четко. Пятиугольником. Помогала общая атмосфера в Домовине, насыщенная эманациями битком набитых сюда привидений со всего света.

И вспыхнули ярко и мощно линии Пятиугольника, и открылась Дверь.

— Давайте, что ли, — сказал Василь. — Я вас вынесу, с собой в деревню заберу, в Васёнихиной роще выпущу. Туда не скоро доберутся, место гиблое. Тоже как бы чертой обведено, но все попросторнее будет вам. Не в этой консервной банке.

Привидения нерешительно переглядывались.

— А того… не нажаришь? Верить вам, людям…

— Эй, ну! — закричал обиженный за нового товарища Шкалик. — Ты, шкелетина! Чего тебе терять, кроме запасных цепей, и те бутафорские? Настоящие-то, поди, давным-давно в вашем Мухоморске алкаши на цветмет сдали! Прыгай, говорят!

Невзрачный перекособоченный скелет с трясущейся челюстью еще потоптался, а после махнул костями — а, хуже не будет, хуже некуда! — и ухнул в клубящийся синий туман, заполнивший пятиугольный зев.

— Давай сюда, ребя! — донеслось. — Не боись! Тут мягко, просторно, всем места хватит!

Осмелев, привидения придвинулись…

Прыгали скелеты и упыри, Белые Дамы и Белые Мужи в плащах с капюшонами, прыгнул лохматенький черт-лесовик, а следом призрак в тирольской шляпе. Прыгнули женский скелет с пшеничной косой-короной и вытащенная из тупичка, где доходила в депрессии, салемская ведьма Аделаида. Прыгнула «Сабака-Босс Кирвилей». Сиганул, вспыхнув переливами на прощание, Шкалик…

Василь бережно сложил платок, спрятал поглубже.

— Беспрецедентный случай, дамы и господа! Победа! Чистая победа нашего мужественного Василя из Василёво! Банк игры сорван! Миллион переходит к Василю! Победитель получает все! Вот что значит «ай-кью» сто тридцать семь, господа!.. Ну, Василь, теперь-то, с миллионом, вы захотите отпраздновать это дело? Конечно! К вашим услугам развлекательные комплексы, мыслимые и немыслимые услуги, бары, рестораны, казино! Музыкальные шоу, настоящий парижский канкан, девушки из «Мулен Руж», интим-сервис, Василь… И все это — здесь, не покидая Юного Дворца!

(Голос высокого с серьгой в наушнике-горошине в ухе ведущего: «Отстань от него, дурак!».)

— Нет, мне домой. На хозяйство. Хлев просел, сараюшка валится, дом перекрывать надо.

— Ну! Неужели вы так скоро с нами расстанетесь?!

(В наушнике, раздраженно: «Отстань, говорю, идиот!».)

Ведущий в сторону, в крохотный микрофон, прилепленный в углу рта: «Вы что, хотите, чтобы он унес все деньги с собой?!».

«Не твое дело, сволочь!»

— Меня невеста ждет. Всего вам тут. Спасибо за ласку.

Василь сошел у проржавевшего указателя. В автобусе на него посматривали украдкой, но заговаривать почему-то не спешили. Шофер Коля прятал глаза.

Василиса стояла поодаль, теребила косу.

— Вот я и вернулся. Ну ты чего теперь-то, Вася?

— Вернулся… Миллионщик. Небось и разговаривать не захочешь.

— Отчего же не захочу. Очень даже захочу. Только у меня еще дело есть одно. Хочешь со мной? Вась… я по тебе скучал.

Василиса сей момент ухватила его под руку, прижалась тугим боком, засыпала вопросами: а как там было? а очень страшно? а привидения — они какие? а можно миллион посмотреть? а что еще за дело в деревне?…

Ждут, мать холодцу наварила, Васяна Васюкова самогону флягу нагнала, знает, что Василь с деньгами приедет, будет всех угощать…

— Какое дело-то? Куда мы идем?

— В Васёнихиной роще дело.

— Ой! Я боюсь туда!

— Ничего, это дело хорошее.

На появлявшиеся из мглы Пятиугольника привидения Василиса сперва ойкала испуганно, а потом перестала. Запечалилась, глядя.

— Неухоженные они какие-то, заморенные. Жалко их.

— Ничего, — помахал Василь вслед последнему мелькнувшему среди стволов Шкалику, — на свежем воздухе, на парном молоке — отойдут.

— Они пьют разве? Молоко-то?

— Молоко не водка, его все пьют. Но надо будет уточнить. Пусть поживут пока, стрессы залечат. После придумаю, что с ними делать.

Вдруг далеко-далеко в небе за рощей послышались гул и рокот, как бывает от приближающегося вертолета. Да не одного. На опушке зарычали моторы мощных грузовиков. Вспыхнули со всех сторон юпитеры, пробили колдовскую чащу насквозь. Ничего не видно, кроме их слепящего света. Как в Юном Дворце.

— Василь! Что это?!

— Н-не знаю…

— Дамы и господа! Уважаемые телезрители! Все, кто смотрит нас! Единственное в России! Не имеющее аналогов в мире! Суперновейшее! Паранормал-реалити-шоу! «Васёнихина! Роща! С привидениями!» Начинается!!!

Высокий, весь в черном, в черной, по-пиратски туго повязанной бандане, тронул золотую серьгу. Тонкие губы улыбались. Теперь генеральным продюсером был он.

Валит снег. Валит и валит.

Нет на него никакой управы. Да еще как валит!

Так что за снежной пеленой не видно ни сосен, морозом посеребренных до самых кончиков иголок, ни белых сугробов по сторонам от железнодорожного полотна, ни самой дороги.

Зима в России — больше чем зима. В Москве — стихийное бедствие. Ну, а ежели дело происходит не где-то там в столице, а в самой Сибири, вдали от больших городов и районных центров, тут разговор особый. Тут зима в своих правах. И никто с ней особенно не спорит. Накладно, да и смысла нет.

Слепит снег глаза. В двух шагах ничего не видно. Кажется, провалился мир в белую пустоту и не осталось в нем ничего, кроме белого снега и мороза, который и не трескучий вовсе, а онемевший. И если вслушиваться в него долго-долго, то начинаешь думать, а может, и не врал вовсе барон про замерзшие звуки?

Но вдруг — у-у-у-у! — разрывает морозное безмолвие далекий гудок локомотива. Это он заранее возвещает о своем прибытии тем, кто ждет его на затерянном в тайге полустанке.

Хотя, собственно, и полустанка никакого нет. Был когда-то, да сгинул в небытие. То ли за ненадобностью, то ли из-за отсутствия бюджетных средств, успешно разворованных по дороге из Москвы. Путь-то ведь не близкий. Так что остались от полустанка только вывеска с названием — «Дикое» — да будка обходчика с заколоченными дверью и окнами. И поезда здесь уже не останавливаются.

Кроме одного.

Жители расположенной неподалеку деревушки — меньше десяти дворов осталось — называют поезд сей не по номеру, и не по месту назначения, и даже не фирменным именем — «Амур», там, или «Байкал», — а уважительно: «Литерный». Что слово сие мудреное означает, никто в деревне не знает. Но зато как звучит — «Литерный»! Красиво и многозначительно. И никто даже слушать не желает старого диссидента деда Матвея, того, что на последних выборах агитировал односельчан за нынешнего президента не голосовать, который знай себе твердит, что поезд называется «Лидерный», от слова «лидер». «Литерный» ведь куда лучше звучит. Представительнее.

Локомотив с округлыми формами, похожий на летящую точно в цель ракету класса «земля-земля», вынырнул из-за снежной пелены, прогудел еще раз и начал тормозить.

На обычный поезд «Литерный» точно не был похож. И дело не только в локомотиве, формой и статью своей разительно отличающемся от тех, что курсируют по железным дорогам России. Прицеплены к нему семь вагонов, обшитые стальными листами, с металлическими жалюзи на окнах и круглыми, как в подводной лодке, иллюминаторами на дверях. Навроде того поезда, на котором северокорейский лидер через всю страну в Москву ездил. Только малость получше. При этом сверху все землистой краской замазано, чтобы на обычные товарные вагоны похоже было.

Проскочив чуть дальше вывески «Дикое», локомотив остановился. А из-за домика обходчика тотчас же выбежали две упакованные в тулупы, валенки и платки и из-за этого кажущиеся бесформенными фигуры. У каждой в руках огромные, туго набитые сумки, в каких вьетнамцы товар возят, да еще и на спинах баулы.

Едва поезд остановился, как в первом от локомотива вагоне дверь открылась, и вниз, прямо в снег, упала маленькая, ладная лесенка с перильцами. А в проеме дверном показался младший лейтенант в «пэша», едва не до пупа расстегнутом, — чтобы надетая под ним тельняшка видна была. Нипочем молодцу мороз! Только на руках перчатки, потому как за поручни держаться нужно. Вихры у младшего лейтенанта рыжие, лицо счастливое, как у поросенка, ведро объедков уписавшего. Глазки маленькие, в кучку, щечки кругленькие, розовые, носик тоже маленький, приплюснутый, рот большегубый до ушей. Ну прямо не парень был бы, а картинка, если бы не уши, торчащие в стороны нелепо, как локаторы.

Но едва увидав людей с сумками, посуровел младший лейтенант. Да как гаркнет:

— Петровна! Совсем очумела! Кого еще с собой приволокла?!

— Да это ж Ритка, племянница моя! — выдохнула облако пара одна из фигур.

— Да хоть мать родная, мне-то что! — всполошено замахал руками младший лейтенант. — Ты что, не в курсе, у нас объект повышенной секретности! Мы ж здесь не то что останавливаться, а даже тормозить права не имеем!

Петровна непременно замахала бы в ответ руками, да только оттянуты они были тяжеленными сумками. Поэтому она лишь голос повысила.

— Да знаю я, знаю! Полковник мне говорил!

— Ну, а раз знаешь, так чего ж племянницу с собой приперла?

— Мне ее в Лихое отправить нужно.

— И что с того?

— Думала, может, захватите?

— Совсем рехнулась, тетка! — как подстреленный влет лебедь крылами, всплеснул руками младший лейтенант.

— Мне полковник в прошлый раз обещал!

— Пьяный был, потому и обещал, — понизил голос младший лейтенант.

— А ты позови его, Вовчик, — ласково попросила Петровна. — Может, он и сегодня того… В смысле, добрый.

— Ничего не выйдет, Петровна, — решительно тряхнул кудрями младший лейтенант. — Полковник сейчас с самим, — Вовчик указал пальцем вверх, на засыпающие землю снегом небеса, — разговаривает.

— Молится, что ли? — удивилась тетка.

— Да что ты мелешь, Петровна! — в сердцах плюнул в снег младший лейтенант Вовчик. — С верховным главнокомандующим разговаривает!

— Да ну! — обомлела Петровна. — Он что ж, верховный этот, в поезде у вас сейчас?

— Отсталая ты, Петровна, — усмехнувшись, качнул головой младший лейтенант. — Это мы раньше только ракеты делать умели, за что, надо сказать, нас во всем мире любили и уважали. А нынче у нас высокие технологии! — Вовчик показал тетке указательный палец. — Во как!

— А, ну, если так, — задумчиво произнесла Петровна.

— Короче, — хлопнул в ладоши младший лейтенант Вовчик. — Хорош болтать, давай чейнджем займемся.

— Не-а, — покачала головой Петровна. — Ежели Ритку мою не берете, значит никакого вам чейнджа не будет. И самогона тоже!

— Это как же так? — растерянно развел руками Вовчик.

— А вот так! — притопнула для убедительности ногой Петровна. — И я представляю, какой у тебя будет бледный вид, Вовчик, когда ты станешь докладывать об этом своему полковнику!

Младший лейтенант нервно куснул губу и посмотрел на часы. Непредусмотренная расписанием стоянка поезда особого назначения неоправданно затягивалась. Да и холодно становилось, однако.

— А если что, ты ему, полковнику-то своему, напомни, Вовчик, — уже ласково произнесла Петровна. — Про то, что он мне обещал. Может быть, вспомнит… А нет, так, может, и без того войдет в положение. Он ведь человек душевный.

— Ладно, давай! — решительно махнул рукой младший лейтенант.

— Давай! — подтолкнула племянницу Петровна.

— Сумки сначала давай! — скомандовал младший лейтенант. — Племянницу — потом!

Петровна поначалу подозрительно прищурилась, но потом мысленно махнула рукой. Нет, не станет обманывать ее Вовчик! Через месяц-другой «Литерному» снова через Дикое ехать.

Подойдя к краю лестницы, Петровна подала Вовчику сумку.

— Что тут? — спросил младший лейтенант, передавая тяжелую ношу дальше, кому-то, кто стоял у него за спиной в тамбуре.

— Да все, как обычно, — Петровна подала ему следующую сумку.

— Восемь четвертей самогона. Огурчики маринованные, грибки солененькие, капусточка квашеная, брусничка моченая, черемша, чесночок, тоже маринованные…

— Тетя Матрена, — тихо произнесла стоявшая за спиной у Петровны племянница. — А не опасно с ними ехать-то?

— Не, — не оборачиваясь, ответила Петровна. — У них же объект повышенной секретности.

— Так ведь восемь четвертей самогона.

— Тю! Подумаешь! Они ж люди служивые! Им, поди, и не такое пить доводилось. И ничего, зрячие.

— Я не о том, — совсем уже тихо прошептала племянница. — Я… — девушка стыдливо опустила голову. — Ну, что если они напьются да приставать начнут?

— Не начнут, — уверенно успокоила племяницу Петровна. — У них своих девок хватает.

— А ты откуда знаешь?

— Да они, когда летом останавливаются, ребятишек выпускают по травке побегать. А откуда, спрашивается, ребятишки, ежели баб нет?

В дверях вагона снова появился Вовчик.

— Принимай, Петровна! — весело гаркнул он и принялся спускать вниз такие же туго набитые сумки, как и те, что недавно затащил в тамбур.

— Все по списку? — недоверчиво спросила Петровна, ставя первую сумку в снег.

— В копеечку! — подмигнул Рите младший лейтенант. — Икра красная, икра черная, кальмары в банках бельгийские, балык наш, отечественный, сосиски консервированные китайские, шпроты эстонские, сардины литовские, креветки норвежские, лосось наш, колбаса сырокопченая микояновская, шоколад «Красный Октябрь», сигареты «Лаки Страйк»…

— А почему пустых четвертей только семь! — возмущенно воскликнула тетка, заглянув в очередную переданную ей сумку.

— Извини, Петровна, — с сожалением развел руками Вовчик. — Одну случайно разбили.

— Ежели вы мне возвратную тару бить станете, я вам самогон в молочных бидонах приносить буду, — недовольно проворчала тетка. — Так своему полковнику и скажи!

— Все понял, Петровна! — хотя и без фуражки, козырнул тетке младший лейтенант. — С наступающим тебя!

— И тебя, Вовчик, с наступающим, — улыбнулась в ответ Петровна.

Потому что тетка она была не злопамятная и к служивым относилась со всем уважением.

— Ну, давай, что ли! — Вовчик протянул руку девушке, нерешительно переступавшей с ноги на ногу возле лесенки.

Рита протянула младшему лейтенанту сумку, такую же, как и те, в которых Петровна доставляла продукты.

— Тяжеленная-то! — удивился Вовчик, подхватив клеенчатую сумку за ручки. — Кирпичи, что ли, с собой везешь?

— Учебники, — ответила девушка.

— А, ну это хорошо, — Вовчик кинул сумку в тамбур и снова протянул девушке руку. — Залазь скорей, сейчас тронемся. А как тронемся, так уже не остановимся.

Рита быстро оглянулась на Петровну. Тетка коротко кивнула ей вслед, и, ухватившись одной рукой за поручень, а другой за руку, предложенную младшим лейтенантом, девушка запрыгнула на лестницу.

Издав короткий гудок, поезд тронулся с места.

— Позвони, как на место прибудешь! — крикнула вслед племяннице тетка.

Младший лейтенант пропустил девушку в тамбур, а сам повис на лестнице.

— Слышь, Петровна! — крикнул он медленно погружающейся в снежное марево тетке. — Мы после Нового года снова в твоих краях будем! Ты уж приготовь все, как обычно!

— Сделаю! — крикнула в ответ Петровна. — Позвони! — тетка за шнурок вытянула из кармана тулупа мобильник и замахала им. — Позвони, когда ждать!

— Ясно! Позвоню!

Вовчик запрыгнул в тамбур и дернул за рычаг. Лесенка сложилась, дверь тамбура захлопнулась. Последние залетевшие в теплый тамбур снежинки кружились и таяли, не успев лечь на пол.

— Бр-р-р! — зябко обхватил себя руками за плечи младший лейтенант. — Ну и холодрыга!

— Да нет, сегодня еще не очень холодно.

Рита стянула с головы теплый пуховый платок, и глазки Вовчика сверкнули охотничьим азартом. Девушке было лет шестнадцать. О фигурке ее, прячущейся под тулупом и несколькими кофтами, надетыми под ним, сказать что-либо было сложно, а вот личико у нее было круглое, доброе, миловидное. Карие глаза влажно поблескивали, щечки от мороза блестели. Густые темно-русые волосы стянуты в тугую косу.

— А что вы делаете, когда еще холоднее? — спросил первое, что пришло в голову, Вовчик.

— Печку топим, — ответила Рита.

И улыбнулась.

Вовчик окончательно сомлел.

— Хорошо! — он суетливо подхватил тяжелую Ритину сумку и распахнул перед девушкой дверь в вагон. — Идем, я тебя пристрою.

Сразу было видно, что поезд не простой.

Проход, тянущийся вдоль забранных металлическими жалюзи окон, был примерно вдвое шире, чем в обычных поездах дальнего следования. Два человека могли в нем свободно разойтись, даже если один из них страдал избыточным весом. На противоположной стене всего три двери, каждая с кодовым замком и прорезью для магнитной карточки. Ни «титана» с кипятком, ни купе проводника, ни двери в туалет. На полу — красная ковровая дорожка. На потолке — яркие полукруглые лампы дневного света. И тишина. Никакого тебе перестука колес, никакого лязга межвагонных сцепов. Кажется, будто поезд на месте стоит. Только почему-то слегка из стороны в сторону покачивается.

Младший лейтенант Вовчик нажал кнопку возле окна, и из стены вывалилось мягкое, обшитое красным плюшем кресло. Со спинкой и подлокотниками.

— Садись.

Девушка молча выполнила команду — села и сложила руки на коленках. В вагоне было жарко, но Рита не решалась спросить, можно ли ей снять или хотя бы расстегнуть тулуп.

— Лихое твое будет примерно через шесть часов, — Вовчик затолкнул Ритину сумку под сиденье. — Минут за десять я тебя предупрежу, что подъезжаем. А до тех пор сиди тут тихо. У нас поезд особого назначения.

— Я знаю, — быстро кивнула Рита.

— Откуда? — насторожился младший лейтенант.

— Мне Матрена Петровна рассказывала, тетка моя.

— А-а, ну тогда ладно… Короче, ни к кому ни с какими вопросами не приставай. Ежели кто сам спросит, кто, мол, такая да откуда, скажешь, полковник Скурцев разрешил подсесть. Это командир нашего отряда.

— Я знаю, — снова кивнула Рита.

— Петровна сказала? — догадался Вовчик.

— Она, — подтвердила девушка.

— Ох, доболтается твоя тетка, — сурово сдвинул брови Вовчик.

Рита испуганно втянула голову в плечи.

— Ладно, не тушуйся, — подмигнул ей младший лейтенант. — Доставим тебя до места в лучшем виде.

— Спасибо, — едва слышно поблагодарила Рита.

— Ну, вроде бы я тебе все, что нужно, сказал, — младший лейтенант хлопнул в ладоши и посмотрел по сторонам. — В общем, отдыхай, а я пошел. Дела у меня.

Вовчик не пошел, а побежал вдоль вагона и скрылся за дверью тамбура.

Оставшись одна, Рита первым делом осмотрелась. Но ничего интересного для себя не открыла. Даже расписания движения поезда не стене не было.

Прошло двадцать минут. В вагон никто даже не заглянул, и Рита наконец решилась расстегнуть тулуп.

Еще через пять минут девушка сняла тулуп и положила его позади себя на спинку кресла.

Чуть погодя распахнулась дверь дальнего тамбура, и в вагон вошел человек в белом халате и белом поварском колпаке. В одной руке у него был захват с тремя большими алюминиевыми судками, в другой — сумка, очень похожая на одну из тех, что отдала младшему лейтенанту тетка Петровна.

Быстро глянув на сжавшуюся в откидном кресле девушку, повар подошел к средней двери, тихонько постучал и вошел.

Рита ждала, когда повар выйдет, но он долго не появлялся. Наклонившись, девушка сунула руку в стоявшую под креслом сумку и наугад вытащила первую попавшуюся книгу. Это оказался толстенный учебник под впечатляющим названием «Мировая экономика. Вчера, сегодня, завтра».

Рита обреченно вздохнула.

Меньше всего она хотела сейчас держать в руках именно эту книгу, которую штудировала на протяжении последних трех месяцев. Книга была написана столь замысловатым языком, мало похожим на русский, что понять, о чем в ней идет речь, было абсолютно невозможно, а выучить наизусть — все равно что самой себе сделать лоботомию. Естественно, не по собственной прихоти взялась девушка за столь мудреный научный труд — завтра ей предстояло сдавать устный экзамен по этой книге.

Еще раз тяжело вздохнув, Рита открыла книгу примерно на середине. Глаза ее скользили по убористым строчкам, но мозг отказывался складывать слова в осмысленные фразы. Не об истории мировой экономики думала сейчас Рита, а о странном поезде, в котором ехала. Книга, что она держала в руках, должна была вызвать доверие у того, кто увидит сидящую в коридоре девушку, которая, в принципе, здесь не должна находиться. Хотя бы у того же повара — рано или поздно он непременно должен выйти из купе. Ссылка на полковника Скурцева почему-то не казалась Рите убедительной. Что, ежели этот самый полковник, которого тетка Петровна называет милейшим человеком, страшно разозлится, обнаружив в своем «Литерном» поезде «зайца»? Да так разойдется, что прикажет высадить девицу тут же, на месте, не доезжая до станции? Зимой среди леса — это ж верная смерть…

Повар вышел из купе.

Рита уткнулась в книгу. Она боялась даже бросить взгляд за край переплета и подняла голову, только когда хлопнула дверь тамбура.

Повара в коридоре не было. Но возле двери купе, из которого он вышел, стоял невысокого роста мужчина лет пятидесяти. На нем красовался шелковый малиновый халат с золотыми драконами, из-под которого на груди выглядывала тельняшка, а снизу — армейские брюки с лампасами. Лицо его казалось не то чтобы злым, но суровым. Мужчина стоял молча, отставив в сторону обутую в тапок ногу и убрав руки за спину, и с интересом изучал сжавшуюся в кресле девушку.

Рита захлопнула книжку, смущенно потупила взгляд и едва слышно произнесла:

— Здрасьте…

Мужчина в халате хмыкнул эдак неопределенно и не спеша, вразвалочку, направился в ее сторону. Подойдя, он, все так же ничего не говоря, взял из рук девушки книгу и посмотрел название.

— Надо же… — произнес он не то с уважением, не то с недоумением. — «Мировая экономика», — он протянул книгу Рите. Девушка быстро схватила ее и прижала к груди. — А я-то думал, молодежь нынче только Марининых да Донцовых всяких читает… Ну, или еще этих… Как их… — Он сосредоточенно наморщил лоб и пощелкал пальцами. — Порнографов новомодных… Ну?…

Мужчина смотрел на Риту, ожидая подсказки.

— Пелевин? — замирая от страха, пролепетала Рита.

— Не, не он, — махнул рукой мужчина. — Другой…

Лицо девушки залилось краской смущения.

— Я других не знаю.

— А, ну и черт с ними! — мужчина неожиданно улыбнулся. — Ты-то сама откуда здесь взялась? У нас поезд вроде бы не пассажирский.

— Меня младший лейтенант посадил, — не глядя на собеседника, ответила Рита.

— Младший лейтенант? — мужчина сдвинул брови. — Какой такой младший лейтенант?

— Вовчик, — произнесла полушепотом Рита, уверенная в том, что это ее последнее слово.

После «младшего лейтенанта Вовчика» ее непременно ссадят с поезда. И даже, может быть, остановку ради этого делать не станут.

— Младший лейтенант Вовчик, говоришь… — мужчина усмехнулся, качнул головой и ухватился двумя пальцами за гладко выбритый подбородок. — И кем же ты, красавица, приходишься этому младшему лейтенанту Вовчику?

— Никем, — Рита приободрилась — если расспрашивать начали, значит ссаживать пока не собираются. — Я племянница Матрены Петровны Нечаевой, что с полустанка Дикое. Она с полковником Скурцевым, командиром поезда, договорилась. Он обещал подвезти меня до станции Лихое, — воодушевившись, Рита подняла голову и посмотрела мужчине в глаза. Глаза были серые и совсем по-отечески одновременно строгие и добрые. — Вы знаете полковника Скурцева?

Мужчина наклонил голову и поскреб ногтями блестящую розовую щеку. Он смотрел на девушку так, что Рита поняла: сейчас принимается решение, от которого будет зависеть вся ее дальнейшая жизнь. Да-да! Именно так! Не поездка в Лихое, а вся та жизнь, что впереди! А у молоденькой девушки, которая пока еще и о замужестве не думает, годков впереди видимо-невидимо!

— Вот что, красавица… Как, кстати, тебя зовут?

— Рита… Маргарита то есть… — девушка смущенно зарделась. — Маргарита Осиповна Нечаева.

— Нечаева… — мужчина завел глаза к потолку и снова потрогал пальцами подбородок. — Где-то я эту фамилию уже слышал…

— Так тетка моя, Петровна, тоже Нечаева, — напомнила Рита.

— Нет, не то, — досадливо поморщился мужчина. — А, ладно, — махнул он рукой и улыбнулся Рите. — В общем, так, Маргарита Осиповна, до Лихого еще несколько часов езды, айда к нам в купе!

— Это зачем же? — насторожилась Рита.

— Ну, как это — зачем? — удивленно поднял брови мужчина. — Негоже гостей в коридоре держать… Да ты не бойся, — весело подмигнул он девушке. — У нас купе не спальное, а командирское.

— Команди-и-ирское, — Рита посмотрела на дверь загадочного купе. Затем перевела взгляд на мужчину в шелковом халате. — А вы, выходит, тоже командир?

— Угадала, я командир всего этого поезда. Полковник Скурцев. Можно просто Павел Николаевич.

Сказал, подхватил со спинки кресла Ритин тулуп и пошел к своему командирскому купе.

На секунду-другую в глазах у Риты все поплыло — еще бы, сам командир «Литерного» пригласил ее в свое командирское купе! — но быстро поймав реальность за тоненький мышиный хвостик, девушка вскочила с кресла, схватила свою тяжеленную сумку с учебниками и, зажав под мышкой «Мировую экономику», кинулась следом за полковником.

Полковник Скурцев открыл дверь в купе и изобразил легкий полупоклон, пропуская даму вперед.

Купе оказалось не просто большим, а по-настоящему огромным. Все равно что горница в деревенском пятистенке. Окна забраны металлическими жалюзи — такой уж, видно, был в «Литерном» порядок, — под потолком горели яркие лампы дневного света, прикрытые плоскими матовыми плафонами. Посреди комнаты стоял большой овальный стол. На одном краю стола установлен компьютер, поверх которого навален ворох служебных документов и армейских карт, как бумажных, так и на целлулоиде. На другом — выставлено то, что доставил в купе повар. Главным украшением обеденного края стола являлись яства домашнего приготовления, не более получаса назад доставленные к «Литерному» теткой Петровной. Была там и рассыпчатая отварная картошечка, посыпанная петрушечкой да укропчиком, и склизкие соленые маслятки, и капустка белокочанная квашеная, и сальце беленькое с красными мясными прожилочками, и пучочек черемши, и огурчики, и брусничка… Ну и, понятное дело, матово опалесцирующий графинчик, в который перелили теткину самогоночку.

В уголке на стульчике, закинув ногу на ногу, сидел мужчина чуть помоложе полковника, с узким, благородным лицом и глубокими залысинами на висках. На нем был желтый спортивный костюм с эмблемой в виде оскаленной пасти тигра на груди.

— Знакомьтесь, господа офицеры! — войдя в купе, полковник прикрыл за собой дверь, кинул Ритин тулуп на кресло в углу и слегка, по-родственному, приобнял девушку за плечи. — Красавицу сию зовут Маргарита Осиповна Нечаева и приходится она племянницей нашей с вами благодетельнице, — широким жестом Павел Николаевич указал на уставленный яствами край стола, — Матрене Петровне с полустанка Дикое.

— Здрасьте! — натянуто улыбнулась Рита.

— Марго! — мужчина в спортивном костюме порывисто поднялся на ноги и по-гусарски галантно поцеловал Рите ручку. — Безмерно рад нашей встрече!

— Майор Чуднов, Глеб Емельянович, — представил гусара полковник. — Наш начальник штаба… Буди замполита.

Майор Чуднов тряхнул как следует большое кожаное кресло, стоявшее широкой спинкой к столу, и из кресла вывалился небольшого роста, очень толстый человек, на котором были только форменные штаны и вылинявшая, бледно-голубая майка на узких лямочках.

— Майор Трупень, Семен Семенович, — представил толстяка полковник. — Прежде был у нас замполитом. Но теперь должность эту упразднили, и мы все никак не можем придумать, кем бы его назначить.

— Есть идея сделать майора Трупеня поездным капелланом, — с серьезным видом изрек майор Чуднов. — Но имеется одна загвоздка. Поскольку личный состав у нас многонациональный, его нужно разом крестить, обрезать, обратить в ислам и, как буддисту, побрить голову.

— И, как язычнику, вставить в нос кольцо, — добавил полковник.

— А ну вас, — мрачно буркнул невыспавшийся бывший замполит.

— Приведи себя в порядок, Семен Семеныч, — с укоризной посмотрел на майора полковник. — Не видишь разве, гости у нас.

Замполит, и правда, только сейчас обратил внимание на девушку.

— Миль пардон, мадемуазель, — изрек он хриплым спросонья голосом и скрылся за узенькой дверцей в боковой стенке купе.

— Не стесняйся, Риточка, — приободрил гостью полковник. — Чувствуй себя, как дома.

Видя, что девушка все же чувствует себя смущенно, Павел Николаевич забрал у нее сумку с учебниками, подвел Риту к столу и, положив руки на плечи, заставил сесть.

— Мы, правда, гостей не ждали, — улыбнулся девушке сидевший справа от нее Глеб Емельянович. — Но, как говорится, гость в доме — радость в доме. Угощения на всех хватит.

— А жена как? — спросил у начштаба полковник. — Не присоединится?

— Светка детей моет, — ответил Чуднов. — Пока горячая вода есть.

Из соседней комнаты появился майор Трупень. Гладко выбритый, причесанный, в парадном мундире с орденской планкой.

— Ну, вот и я! — радостно возвестил он и, подхватив свободный стул, сел за стол напротив Риты.

— Смотри, Семеныч, что молодежь нынче читает, — полковник вытянул у Риты из-под мышки толстый учебник и передал его бывшему замполиту.

А сам занял место по левую руку от гостьи.

Трупень листнул учебник и с уважением посмотрел на Риту.

— Да… Это вам не Мулдашев… Экономикой интересуетесь, мадемуазель?

Рита растерянно хлопнула глазами.

— Нынче все экономикой увлекаются, — ответил бывшему замполиту Чуднов. — Если не экономист, так значит маркетолог. На худой конец — пиарщик.

— Пиарщик — это самое оно! — не согласился с начштабом полковник.

— Ну, это смотря кого пиарить, — возразил Чуднов. — А то ведь и влететь можно по самые уши.

— Вот Билл Гейтс — молодец, — Трупень с уважением посмотрел на заваленный картами компьютер. — Сам себя пиарит… И как пиарит! — бывший замполит восторженно закатил глаза. — Господь Бог по сравнению с ним малец неразумный.

— Ты, Семеныч, на счет Бога-то не очень, — строго постучал вилкой по краю тарелки Чуднов. — А то, смотри, не быть тебе с такими речами капелланом.

— Господа офицеры! — звучно хлопнул в ладоши полковник Скурцев. — Предлагаю перейти к делу!

— Точно! — начштаба взялся за графин.

Бывший замполит кинул себе в тарелку пару картофелин, положил грибков, черемши и сальца.

— За вами поухаживать, мадемуазель? — посмотрел он на Риту, которая сидела, скромно сложив руки на коленях.

— Да я только что из дома, — попыталась отказаться Рита. — Поела перед дорогой…

— А мы вам, Риточка, наше фирменное предложим, — полковник взял со стола банку красной икры, дернув за кольцо, сорвал с нее крышку и поставил перед девушкой. — Мы по сальцу да капустке соскучились, а вы, Риточка, икорку кушайте. Вот еще, — он пододвинул поближе тарелку с рыбной нарезкой, — балычок, осетринка, лосось… Что еще? — Павел Николаевич хозяйским взгляд окинул стол.

— Колбаса есть еще, ветчина баночная… Хотите, я велю для вас креветок отварить?

— Нет-нет, спасибо, — поспешила отказаться Рита.

— Ну, тогда приступайте, — полковник подал девушке чистую тарелку, вилку и нож. — У нас здесь все по-простому, можно сказать, по-домашнему.

— Эт-точно! — Чуднов расплескал самогон по стопкам и вопросительно посмотрел на девушку.

— Нет-нет, спасибо, — еще раз отказалась Рита.

— Ну, за гостью!

Офицеры выпили и закусили.

Рита намазала кусочек белого хлеба маслом и положила сверху икру, совсем немножко.

— Не деликатничайте, Риточка, — полковник зачерпнул большую ложку икры и вывалил ее девушке на бутерброд. — У нас этого добра…

— А что, в Москве икра с колбасой такие дешевые? — осторожно поинтересовалась Рита.

— С чего это ты взяла? — удивленно уставился на нее Чуднов.

— Ну, как же… — Рита положила королевский бутерброд на край тарелки. — Вы же, вон, — она кивнула на стол, — икру на капусту квашеную да грибы меняете.

После секундной паузы все три офицера дружно захохотали.

Рита поняла, что сморозила глупость, опустила взгляд и покраснела до кончиков ушей.

— Не обижайся, — погладил девушку по плечу Павел Николаевич.

— Икра в Москве дороже, чем в здешних краях. Да и не были мы в Москве… Сколько? — посмотрел он на начштаба.

— Без малого восемь лет, — подсказал Чуднов.

— Семь лет и девять месяцев, — уточнил Трупень. И вздохнул скорбно. — А у меня ведь в Москве семья… Была…

— А тебе говорили, бери семью в поезд, — укоризненно глянул на бывшего замполита Скурцев. — Вон, у Глеба и жена, и дети под рукой.

— Да разве ж это жизнь, на колесах-то, — уныло опустил голову Семен Семенович.

— А что, я не жалуюсь, — начштаба наколол на вилку грибок и отправил его в рот. — Бывало и хуже. Здесь, по крайней мере, ни о крыше над головой, ни о пропитании думать не приходится. Разве что только об этом, — Чуднов щелкнул ногтем по графину с самогоном.

— Давай! — полковник пододвинул начштабу пустую рюмку.

Мужчины снова выпили и закусили.

— Ситуация, Риточка, следующая, — вернулся к прежней теме полковник. — У нас, как тебе известно, поезд особого назначения. Уровень секретности… — Скурцев провел раскрытой ладонью над головой. — Приказы я лично от президента получаю. Понимаешь? — Рита быстро кивнула. — Ну, так вот… Мы имеем право останавливаться только в особых точках, на территориях военных городков. Обычные станции мы на полной скорости пролетаем, так, чтобы никто даже номера вагонов заметить не успел. Во время остановок нам в поезд загружают все необходимое — одежду, еду и боеприпасы. Все, — полковник развел руками. — Стоянка не более получаса. И не чаще двух раз в году. Соответственно, и продукты нам загружают какие — длительного хранения. От консервов всяких, сублимированных котлет да глубоко замороженной рыбы у нас холодильники ломятся. Икра, — Павел Николаевич покосился на банку, стоявшую возле Ритиной тарелки, — оно, конечно, здорово. Но не будешь же ее каждый день есть. Порой страсть как хочется чего-нибудь простого, домашнего…

Полковник улыбнулся мечтательно и азартно щелкнул пальцами.

— Поэтому тетка твоя, Петровна, для нас все равно что ангел небесный, — закончил мысль полковника начштаба и налил по третьей.

— А спиртное, — поднял наполненную рюмку Павел Николаевич, — нам, как людям военным, да еще и находящимся при исполнении особо важного государственного задания, вообще не позволено.

— Ни под каким видом, — строго покачал пальцем Трупень.

— А порой же хочется, — сладко вздохнул Чуднов. — Мы ж, хоть и военные, а все одно, нормальные мужики.

Офицеры выпили по третьей и закусили.

— Знатный, Риточка, у твоей тетки самогон, — сказал полковник Скурцев. — При случае передай ей от меня личную благодарность.

— И от президента! — указал на полковника вилкой бывший замполит.

— Хорошо, — не стал спорить Павел Николаевич. — И от президента тоже.

Алкоголь делал свое дело. Мужчины расслабились, раскраснелись. Разговор потек более непринужденно.

— Так объясните мне, мадемуазель, — Трупень постучал тупым концом вилки по толстому Ритиному учебнику. — Что вынудило вас читать книгу сию?

— У меня завтра экзамен, — ответила Рита. — Письменные я уже отправила по почте. А экономику нужно устно сдавать.

— Так вы в институт поступаете, — догадался Трупень. — Весьма похвально!

— В колледж, — уточнила Рита.

— Все равно похвально! Образование, — бывший замполит вознес вилку к потолку, — это базис современного развитого общества, устремленного в завтрашний день!

— А колледж, выходит, в Лихом находится, — догадался полковник.

— Ага, — кивнула девушка. — У меня там подружка живет. Я у нее переночую. А завтра, с утра — на экзамен.

— А почему вступительные экзамены сдаются зимой? — поинтересовался Чуднов.

— Так после очередной реформы образования все высшие и средние учебные заведения переведены на схему весна-осень, — объяснила девушка. — Для того, чтобы учебный год совпадал с календарным.

— Надо же, — удивленно покачал головой начштаба. — До чего только люди в министерствах не додумаются.

— А мы вот сидим в своем поезде и ни о чем не знаем, — грустно произнес Трупень.

— Так, может, оно и к лучшему? — посмотрел на него Чуднов.

Бывший замполит ничего не ответил.

— Готова к экзамену? — строго спросил у Риты полковник.

— Ну-у… — девушка склонила голову к плечу — получилось смущенно и кокетливо одновременно. — Это смотря в каком смысле.

— Какие интересные мысли! — Трупень откинулся на спинку стула и переплел пальцы рук на круглом животе. — Я всегда полагал, что к экзамену можно быть готовым или нет. И никакого второго смысла.

— Я все выучила! — заверила бывшего замполита девушка. — Но колледж-то экономический, один на район. Желающих поступить — тьма-тьмущая.

— Значит, для того чтобы поступить, нужно быть лучшей из лучших, — сделал казавшийся ему закономерным вывод Трупень.

— Семен Семеныч, — с укоризной посмотрел на бывшего замполита Чуднов. — Ты в какой стране живешь?

— А что? — насторожился, почувствовав подвох, Трупень.

— А то, что у нас в стране все решают не знания, а личные связи, подкрепленные деньгами, — начштаба многозначительно потер палец о палец, — желательно в твердой иностранной валюте. Гривны и тенге не котируются. Понял, капеллан?

— А-а, — закатил глаза Трупень. — Так вот оно что!

— Именно, — уверенно подтвердил Павел Николаевич. — Власть готовит себе достойную смену.

— И как ты сама расцениваешь свои шансы на поступление? — поинтересовался Чуднов.

Майор взял графин и наполнил пустые рюмки.

— Не знаю… — смущенно потупилась Рита.

— И все же, — стоял на своем начштаба. — Исходя из того, сколько нужно дать, чтобы поступить наверняка, и сколько у тебя имеется в наличии?

— Процентов тридцать, — упавшим голосом ответила Рита.

— Да-а, — покачал головой бывший замполит. — Куда мы катимся?

— В данный момент — в Лихое, — ответил начштаба.

Офицеры выпили и закусили.

— Не расстраивайся, Риточка, прежде времени, — полковник положил на край Ритиной тарелки бутербродик с осетринкой горячего копчения. — Господь, как говорится, предполагает, а человек — располагает.

— А не наоборот? — задумчиво сдвинул брови Чуднов.

— Как я сказал, так и будет! — командир «Литерного» не сильно, но уверенно стукнул кулаком по столу. — Семен Семеныч! Соедини меня с контрольным вагоном!

— Павел Николаевич, — удивленно уставился на командира бывший замполит, — вы собираетесь задействовать спецсредства?

— Именно так! — наклонив голову, подтвердил Скурцев.

— Но для этого, — Трупень бросил быстрый взгляд на девушку, — придется нарушить режим секретности.

— Ну и черт с ним! — лихо махнул рукой полковник Скурцев.

— Точно! — поддержал командира начштаба. — Мы армия народная и служим народу! И лично я не желаю и не могу сидеть сложа руки, когда на моих глазах творятся бесчинство и несправедливость!

— Отлично сказано, Глеб! — ткнул пальцем в начштаба Павел Николаевич.

— На том стоим! — не поднимаясь со стула, майор козырнул полковнику.

— Ну, я не знаю, — развел руками Трупень.

— А раз не знаешь, так лучше помолчи! — приказал ему полковник. — Давай связь с контрольным вагоном!

Бывший замполит пожал плечами — мол, что поделаешь, приказ есть приказ, — выдвинул ящик стола, достал из него большую черную телефонную трубку и протянул ее полковнику.

Павел Николаевич подул в трубку.

Трупень щелкнул переключателем.

— Алло! Контрольный? — по-командирски уверенно рявкнул в трубку Павел Николаевич. — Это полковник Скурцев! Кто на смене? Турчинский… Ну, и как там у тебя, Турчинский?… Все в порядке? Засечек новых нет? А старые как? Держатся… Все в том же режиме… Ага… Ясненько… Ты вот что, Турчинский, пришли-ка мне в штабной вагон самого лучшего ясновидящего. Собкин… Хорошо, давай Собкина. Хотя… Ну, да ладно. Еще прорицатель нужен… Естественно, самый лучший! Да… И бабку эту вашу пришли… Ну, ту, что на Ющенко порчу наводила… Что значит, когда — немедленно! Все, будь здоров.

Полковник вернул трубку бывшему замполиту, и тот спрятал ее в стол.

— Порядок, — весело подмигнул Рите командир «Литерного». — Ща мы все твои проблемы в момент решим…

Взгляд девушки, устремленный на Павла Николаевича, говорил так много, что поначалу Скурцев задумался об услугах переводчика. Чуть погодя он догадался: девушка просто не понимает, о чем идет речь. Мало того, что она примерно в равных пропорциях удивлена, испугана, насторожена и смущена, так она еще и лелеет в душе смутную надежду на то, что слова Павла Николаевича окажутся не пустым трепом слегка подвыпившего командира, в своем «Литерном» чувствующего себя едва ли не Аресом.

— Глеб Емельянович, — полковник со стуком поставил перед нач-штаба пустую рюмку. — Полагаю, тебе следует ввести нашу гостью в курс дела.

— Мне? — Чуднов наполнил рюмку полковника, а заодно свою и бывшего замполита.

— Именно тебе, — подтвердил Павел Николаевич.

— А как же режим секретности?

Скурцев оценивающе посмотрел на девушку.

— Риточка, вы умеете хранить тайну?

— Конечно, — быстро кивнула Рита.

— А государственную?

Рита кивнула молча.

Ответ девушки понравился командиру «Литерного».

— Приступайте, Глеб Емельянович, — скомандовал полковник Скурцев.

Офицеры выпили и закусили.

— Полагаю, Марго, ты слышала: в былые времена по всей необъятной территории Советского Союза курсировали специальные поезда, на которых были установлены ракеты дальнего радиуса действия, — начал Чуднов. — Такие и по Америке запросто могли шарахнуть. В годы «холодной войны» это было необходимо для того, чтобы противник не мог вычислить наши ракетные базы и нанести по ним превентивный удар. Одним из таких поездов был и наш «Литерный». После того как Союз нерушимый пошел псу под хвост, а «холодная война», соответственно, переросла в горячую дружбу между народами, США и Россия подписали договор, в соответствии с которым мы должны были снять ракеты с движущихся по рельсам платформ. Ракет не стало, но спецпоезда остались. И что с ними было делать?…

Глеб Емельянович сделал паузу, предлагая Рите ответить на заданный вопрос.

— Использовать для перевозки мирных грузов и гражданского населения, — не задумываясь, выпалила девушка.

— Хороший ответ, — наклонил голову начштаба. — Чувствуется хватка будущего экономиста. Но наше командование, Марго, как водится, пошло иным путем. Оно решило использовать спецпоезда для перевозки оружия, которое не попадает ни под один из договоров. Потому что ни наше правительство, ни правительства других стран не признаются, что у них это оружие имеется. Мы, Марго, возим в нашем поезде колдунов.

— Кого? — решив, что ее разыгрывают, Рита подалась вперед и приготовилась рассмеяться.

— Колдунов, — без тени улыбки повторил начштаба. — Ясновидящих, прорицателей, экстрасенсов, ворожей, телепатов, психокинетиков… У них там своя классификация. Мы их всех называем просто колдунами. Весь фокус в том, что когда группа колдунов начинает работать в каком-то одном месте, вражеские колдуны очень быстро их вычисляют и блокируют. А то и дезинформацию какую подкинуть могут. Бывали случаи… Колдунов же, работающих в движущемся вагоне, практически невозможно не то что блокировать, но даже обнаружить, — Глеб Емельянович улыбнулся, наколол на вилку полоску сала и положил ее на кусочек черного хлеба. — Вот так мы и колесим по стране, сея смуту и разброд в стане противника.

— А-а… — Рита перевела взгляд с начштаба на полковника.

— Все это правда, Риточка, — кивнул Павел Николаевич.

— И на что способны ваши колдуны?

Вопрос было откровенно глупый. Более того — неправомерный. То, что Рита задала его, можно объяснить лишь тем, что девушка пребывала в полнейшей растерянности.

— Э, нет, — помахал вилкой с насаженным на нее кусочком маринованного огурчика полковник Скурцев. — Ты, Риточка, и без того уже узнала слишком много.

— Ага, — кивнул невесело Трупень. — Настолько много, что нам остается только ее убить.

— Не пугай девочку, — с укоризной посмотрел на бывшего замполита полковник. — Могу сказать тебе одно, Риточка, — вновь обратился он к будущей студентке. — Многое из того, что ведущие новостей обычно приписывают непредвиденному стечению обстоятельств или воле рока, на самом деле наша работа.

Рита была ошеломлена и растеряна. Кто бы мог подумать! «Литерный», появления которого в Диком всякий раз ждали как чуда, на самом деле… На самом деле таковым и являлся! Армейский поезд, оснащенный бригадой колдунов. Расскажи кому такое… Э, нет, рассказывать было нельзя — государственная тайна!

В дверь негромко постучали.

— Заходи! — рыкнул полковник Скурцев.

Дверь откатилась в сторону.

Более странную троицу, чем та, что вошла в штабное купе, трудно было придумать. Возглавлял ее высокий, очень худой мужчина с гладко зачесанными назад набриолиненными, иссиня-черными, явно крашеными волосами, острым носом и оттопыренными ушами. Одет он был в поношенный черный фрак, под которым вместо белой манишки красовалась рубашка в красно-синюю клетку. Вторым был совсем молодой человек, едва ли не мальчишка, с рыжими всклокоченными волосами, озорным взглядом и весь в веснушках. В костюме его не наблюдалось ничего необычного — джинсы и майка, — если не считать большого круглого значка с надписью «Ленин жив?…» на груди. Третьей вошла пожилая, очень пожилая женщина, явно косящая под цыганку. Маленького роста и полная сверх всякой меры, она, казалось, с ног до головы была закутана в огромную цветастую шаль. Волосы спрятаны под ярко-оранжевый платок, а на необъятной груди позвякивало декоративное монисто — монетки не настоящие, но зато очень много.

— Товарищ полковник! — по-военному приложив руку к рыжим волосам, отрапортовал самый молодой. — Группа колдунов в количестве трех человек по вашему приказанию прибыла!

— Вольно, — усмехнулся Павел Николаевич. — Знакомьтесь, Риточка, — указал он на вновь прибывших. — Того, что из себя военного изображает, зовут Вася Собкин. С виду он неказист, но способен на многое. Один из лучших наших ясновидящих.

— В мире мне нет равных! — вставил Собкин.

— Да ладно тебе, — махнул на него рукой полковник. — В мире!.. Можно подумать, ты в этом мире с кем-то силами мерялся!.. Тем не менее, Риточка, свое дело Собкин знает. При благоприятных гидрометеорологических условиях способен рассмотреть документ, который в Пентагоне у ихнего генерала на столе лежит. Одна проблема — по-английски читать не умеет. Сколько ни пытались научить, все без толку. Видимо, полнейшая неспособность к языкам компенсируется у Васи талантом ясновидящего.

— Именно так, товарищ полковник! — счастливо улыбнулся Вася.

— Господина во фраке зовут Яков Михайлович Вертель, — продолжил презентацию полковник Скурцев. — Прорицатель в третьем поколении. Деда его за неуместные пророчества чекисты расстреляли. С отцом обошлись гуманнее — отправили на Колыму золото мыть.

— Папа и это предвидел, — голос у Вертеля был очень высокий, взвизгивающий на полуистерических нотах. При этом говорил он, как чревовещатель, почти не открывая рта, и на лице его не отражалось никаких эмоций, кроме гордой самоуверенности. — В своей тетради пророчеств он написал, что найдет свою погибель среди снегов. А было ему тогда девятнадцать лет.

— Удивительно, — покачала головой Рита.

— Ага, — саркастически усмехнулся Павел Николаевич. — Только умер папа Якова Михайловича не на Колыме. Он был реабилитирован, вернулся в свой родной Ленинград и уже там, спустя восемь лет, замерз как-то ночью в сугробе. В свидетельстве о смерти сказано: гражданин Вертель находился в состоянии сильного алкогольного опьянения.

— Это гнусная ложь! — вскинул подбородок Яков Михайлович. — Папа выпивал очень редко, только для того, чтобы снять стресс после очередного пророчества.

— Редко, да, как видно, метко, — подал голос майор Трупень.

— А что именно предсказал ваш отец? — поинтересовалась Рита.

Причем не просто из деликатности — ей действительно было интересно.

— Папа предсказал приход к власти Горбачёва, перестройку, падение Берлинской стены, путч 91-го года, дефолт 98-го, отречение Ельцина…

— Хватит, хватит, — поморщившись, замахал на Вертеля обеими руками Павел Николаевич. — Все это уже было, было, было…

— Отец сделал предсказания до две тысячи триста семьдесят седьмого года включительно! — Вертель поднял указательный палец и еще раз внушительно повторил: — Включительно!

— А можно спросить? — по-школьному подняла руку Рита, которую уже по-настоящему начало разбирать любопытство.

— Да ради Бога! — с готовностью согласился полковник.

— Кто победит на предстоящих президентских выборах?

— Ха! — начштаба вскинул руки и азартно ударил ладонью о ладонь. — Марго! Ты его еще спроси, когда очередной дефолт будет! Чтобы успеть рубли на евро обменять!

Полковник строго глянул на Чуднова и приложил палец к губам.

Вертель же сложил руки на груди, слегка откинулся назад и наделил майора презрительнейшим взглядом.

— Видите ли, Маргарита, — обратился он к девушке. — Как всякий уважающий себя прорицатель, мой отец зашифровал свои пророчества.

— А зачем? — удивилась девушка.

— На тот случай, если записи попадут в руки недостойных людей, — еще один быстрый, полный презрения взгляд в сторону начштаба.

— Которые, конечно же, захотят воспользоваться ими в своих корыстных интересах. Мне отец оставил ключ к расшифровке своих пророчеств. Как раз сейчас я этим и занимаюсь. Процесс этот совсем не простой… Понимаете?

— Понимаю, — кивнула Рита, хотя на самом деле ничего не поняла.

— Пока я дошел только до прошлого года. И, должен сказать, ни в одном из своих пророчеств отец не ошибся! Он с точностью до минуты указал время, когда первый захваченный террористами самолет врезался в башню Торгового центра в Нью-Йорке. Он предвидел, что…

— Хватит, хватит, Яков Михайлович, — прервал потомственного прорицателя Скурцев. — Мы с удовольствием выслушали бы все ваши истории, но нас поджимает время.

— Истории, — презрительно фыркнул Вертель и отвернулся в сторону.

— Познакомьтесь, Риточка, с Венерой Марсовной Бабакиной, — полковник подвел девушку к закутанной в шаль толстухе. — В отличие от прочих, она истинная колдунья. Хотя по штатному расписанию проходит как экстрасенс.

— Шо такое экстрасенс! — Венера Марсовна взмахнула рукой и выбросила из кулака три пальца. Акцент у нее был откровенно одесский. — Тьфу! — Толстуха плюнула на пальцы и сложила из них кукиш. — Во шо такое ваш экстрасенс!

— Венера Марсовна утверждает, что происходит из древнего рода румынских цыган, — продолжил свой рассказ полковник. — Одним из ее дальних родственников является сам Влад Цепеш.

Бабакина выставила перед собой руку с растопыренной пятерней так, будто собралась толкнуть Павла Николаевича в грудь.

— Милейший, между прочим, был человек, Владик! А то, шо о нем болтают — бред на постном масле! На него ешо када, — Венера Марсовна махнула рукой куда-то очень далеко, — напраслину возводить стали! А все за то, шо Владик наш ешо в те тяжелые феодальные времена в подвластной ему волости демократические реформы проводить начал!

— Ага, — рассмеялся Вася. — Крестьян своих на кол сажал и жег каленым железом.

— Брехня все это! — решительно провела рукой слева направо Венера Марсовна. — Чистой воды брехня!..

— Товарищи колдуны! — полковник лишь слегка повысил голос, но этого оказалось достаточно для того, чтобы все умолкли и обратили свои взоры на него. — Пора приступать к работе.

Павел Николаевич сделал приглашающий жест в направлении стола. Точнее, того конца стола, где стоял компьютер. Сам же он тем временем подошел к начштаба, который тут же протянул ему наполненную рюмку, чокнулся с ним и Трупенем, быстро выпил и кинул в рот пару хрустких грибков.

— Итак, — вытирая губы, приблизился к колдунам полковник. — Задача следующая…

— Нет-нет, — Вася Собкин взмахнул рукой, откинул голову назад и крепко зажмурился. — Я сам… Сам…

Выставленной вперед рукой он принялся водить из стороны в сторону.

— Задача… касается… — Вася говорил медленно, будто вылавливал слово за словом из воздуха, ставшего вдруг вязким, как кисель. — Касается… Обороноспособности страны.

Ясновидящий тяжело выдохнул, как будто сбросил с плеч мешок цемента.

— Ну-у, если смотреть в корень… — Трупень покрутил насаженным на вилку огурчиком. — Конечно, обороноспособность страны зависит от многих факторов, в том числе и от состояния экономики… А состояние экономики, в свою очередь, зависит от подготовленности кадров…

— Стоп! — взмахнул рукой Вася. — Я сам… Сам… — он снова закрыл глаза и как слепой принялся разводить перед собой руками. — Речь идет… О… О… — он быстро облизнул вроде как пересохшие губы. — Об экономическом потенциале… Нет! — экстрасенс болезненно поморщился и затряс кистью руки. — Об экономической составляющей… Ближайших планов…

— Не тужься, Вася, — с сочувствием посмотрела на ясновидящего Венера Марсовна. — Все равно ведь ничего не выходит.

— Бывает, — развел руками Вертель.

— Нет-нет! — протестующе замахал руками Собкин. — Я сейчас… Речь идет об экономической зоне… Нет! О зоне экономического вхождения…

— И выхождения! — не сдержавшись, хохотнул Трупень. Да еще и пальцем ясновидящему погрозил. — Не идет у тебя сегодня работа, Васька! Не идет!

— Короче, — вытянув из вороха карт ту, что была нужна, полковник расстелил ее на настольном экране с низовой подсветкой, а остальные сдвинул в сторону. — Нас интересует вот этот объект! — он ткнул пальцем в точку на карте. — Городок под названием Лихое. Расположен неподалеку, в четырех часах езды.

— И что там? — спросил Вертель.

— А это вы мне сейчас расскажете, — лукаво улыбнулся Павел Николаевич. — Риточка, у тебя есть адрес?

— Моховая, двенадцать, — ответила девушка.

Она с неподдельным любопытством наблюдала за происходящим. Ее интересовал не столько конечный результат, тем более что пока она весьма смутно представляла, в чем именно он будет заключаться, сколько сам процесс.

Полковник сдернул карту с экрана и положил на ее место другую, более крупную.

— Здесь, — указал он место на карте. — Моховая улица, дом номер двенадцать. Что вы можете мне о нем рассказать?

— Дом! — тут же выпалил Вася.

— Удивил, — криво усмехнулась Венера Марсовна. — Скажи хотя бы, какой дом? Блочный али кирпичный?

— Э-э-э… — Вася задумался, прикрыл глаза ладонью, а из-под ладони посмотрел на Риту. — Двух… — пауза. — Нет! Трехэтажный дом! С широким парадным крыльцом!

— Он? — спросил полковник у Риты.

Девушка коротко кивнула.

— А над крыльцом! — потрясая указательным пальцем, продолжал вошедший в раж ясновидящий. — Над крыльцом три круга с барельефами! — Вася зажмурился. — Горький! — сделал он отмашку рукой.

— Пушкин! — еще одна отмашка. — И… — Вася быстро-быстро защелкал пальцами и скривился так, что Рите стало жалко его. — И…

— Маяковский! — подсказала Рита.

— Точно! — звонко хлопнул в ладоши Вася. — Маяковский! — Он, как пистолет, наставил палец на полковника, и еще раз повторил: — Маяковский!

— Замечательно, — ровным, бесстрастным голосом произнес Павел Николаевич. — Но, как вы, наверное, сами понимаете, господа колдуны, не это нас интересует…

— Рядом с парадной дверью имеется вывеска, — перебил Вася полковника. — Стандартная вывеска, как на всех госучреждениях… — Собкин прищурился и вытянул шею, как будто старался рассмотреть что-то, находящееся далеко-далеко. — Министерство… — медленно, почти по слогам произнес он.

— О, Господи, — тяжко вздохнула Венера Марсовна. — Не иначе как Министерство финансов?

— Снова предсказание темпов инфляции, — в тон ей мрачно добавил Вертель.

— Тю! Шо там инфляция! — пренебрежительно махнула на предсказателя рукой потомственная колдунья. — А заговаривать курс доллара тебе, родненький, не приходилось?

— Министерство образования! — выдал ясновидящий Собкин.

— Во как! — удивленно округлила глаза Венера Марсовна.

— Н-да, — Вертель приложил палец к подбородку и задумчиво посмотрел на полковника. — Будем заниматься воспитанием патриотизма у молодежи? Или в региональный отдел Министерства образования пробрался враг?

— Враги у нас везде, — сообщил всем присутствующим бывший замполит Трупень. — В каждой конторе. Если бы не они, мы бы давно америкосов за пояс заткнули.

— Кстати, а шо у нас насчет национальной идеи? — спросила вдруг Венера Марсовна.

— В каком смысле? — не понял полковник.

— В смысле, есть она у нас или нет?

— У нас — это у кого?

— Ай, молодца, полковник! — заулыбавшись, игриво погрозила Павлу Николаевичу колдунья. — Не купился на мякине!

— Экономический колледж! — радостно возвестил ясновидящий Вася. — Это экономический колледж!

— Ну, и зачем нам экономический колледж? — вопросительно посмотрел на полковника Вертель.

— Завтра в этом самом колледже абитуриенты сдают вступительный экзамен…

— По экономике! — вставил ясновидящий.

— Верно, — кивнул полковник. — По экономике. Вопрос к вам, Яков Михайлович, сколько будет стоить стопроцентная гарантия зачисления в колледж, при том, что студент знает предмет на «отлично»?

— Секундочку…

Вертель расставил локти в стороны и приложил собранные в щепоть пальцы к вискам. Он глубоко вздохнул раз, другой… И замер, будто манекен в витрине.

Глядя на него, Венера Марсовна перекрестилась и с сочувствием покачала головой.

— Не одобряю я эти трансы, — сообщила она полковнику. — От них только вред здоровью. Я могу узнать то же самое, шо и он, — кивок в сторону Вертеля, — только карты раскинув.

— Действуйте, Венера Марсовна, — приказал Павел Николаевич.

Колдунья расчистила место на столе, достала из-под платка новенькую колоду игральных карт с яркими, цветастыми рубашками, ловко перетасовала и принялась раскладывать что-то похожее на пасьянс.

Вертель резко выдохнул и уронил руки.

— Есть, — устало сообщил он. — Пятьсот семьдесят восемь евро… Это в идеале. Но преподаватель, принимающий экзамен, скорее всего, округлит сумму до шестисот.

Венера Марсовна положила на стол последнюю карту колоды, сделал шаг назад и, подбоченившись, как художник на законченную картину, посмотрела на то, что у нее получилось.

— У меня выходит пятьсот восемьдесят три евро, — колдунья посмотрела на полковника. — Погрешность в пределах допустимого.

— Согласен, — кивнул Павел Николаевич. — Теперь нам нужно определить, где находятся билеты, приготовленные для завтрашнего экзамена.

— А зачем нам это нужно? — поинтересовался Вертель.

— Зачем нам это нужно? — полковник Скурцев устремил на предсказателя тяжелый командирский взгляд. — Семен Семеныч, — обратился он к бывшему замполиту, — будьте добры, соедините господина Вертеля с президентом. Яков Михайлович хочет задать вопрос главе государства.

Трупень даже бровью не повел. Зато Вертель почувствовал себя неуютно, плечами передернул, с ноги на ногу переступил.

— Ну, что вы сразу, Павел Николаевич… — произнес Яков Михайлович смущенно. — Я ведь просто так спросил… В интересах дела…

— Дела — в Кремле и прокуратуре, — мрачно изрек Трупень. И с пафосом добавил: — Мы же — Отечеству служим!

— А план здания имеется? — поинтересовалась Венера Марсовна. — А то б я на нем карты раскинула…

— Нет, — покачал головой Павел Николаевич. — Плана здания у нас нет.

— Давай вместе попробуем? — предложил Вертелю ясновидящий Вася.

— Хорошая мысль, — согласился предсказатель.

Вася Собкин закрыл глаза и выставил руки перед собой.

— Я открываю дверь парадного и вхожу в здание… Передо мной холл… На стене — доска объявлений… Расписание занятий… Бюст президента… Справа — раздевалка… Сворачиваю налево… В небольшом аппендиксе несколько дверей… По всей видимости — аудитории…

Вертель опустил голову и сдавил виски пальцами.

— Да, это учебные аудитории, — сказал он. — Искать там смысла нет.

— Поворачиваю к лестнице… Поднимаюсь на второй этаж… Перила деревянные, порезанные ножом…

— Работа студентов, закончивших колледж в прошлом году, — добавил Вертель.

— Длинный коридор… Аудитории…

— В центре коридора… Посмотри в центре коридора… Дверь, обитая черным дерматином, с английским замком…

— Да, есть такая… Замок — фигня… Вхожу… Похоже на кабинет директора… Или завуча… На стене — портрет президента… Большой… Президент сидит за столом, читает газету… Название газеты…

— Неразборчиво…

— Да, очень неразборчиво… Рядом на стене — крест и две иконы… Два стола… Фикус у окна…

— За цветком плохо ухаживают, он скоро погибнет…

— Слушайте, — шепотом обратилась к полковнику Венера Марсовна. — Сдается мне, они не туда зашли. Верующий человек не станет брать взятки.

— А с чего вы взяли, что хозяин кабинета верующий? — так же тихо спросил у колдуньи Павел Николаевич.

— Ну, как же, они ведь сказали, крест и иконы на стене.

— Подумаешь… У Семен Семеныча в купе постеры из «Хастлера» висят.

— Серьезно? — Венера Марсовна с интересом, прежде ей не свойственным, посмотрела на бывшего замполита и принялась нервно тасовать колоду карт.

Вася между тем продолжал виртуальный осмотр кабинета.

— Сейф… Здоровый сейф в углу… Папки с документами… Деньги… В иностранной валюте…

— Не стоит считать, — болезненно поморщился Вертель. — Очень много…

— Да, очень много, — согласился Вася.

— Знаешь, — наклонившись через стол, обратился начштаба к бывшему замполиту. — Когда я смотрю, как работают наши колдуны, у меня порой создается впечатление, что они нас попросту дурачат.

— А мы тогда, получается, кого дурачим? — посмотрел в глаза майору майор.

— Ну… — Чуднов развел руками.

— Вот именно, — согласился с ним Трупень.

Вася Собкин чуть приподнял руку и стал шевелить пальцами, как будто перебирая стопку бумаги.

— Вот они! — Он дернул на себя не видимые никому другому листки. — Билеты по экономике для вступительного экзамена! Сорок два билета!

— Что дальше? — спросил у полковника Вертель.

— Что дальше?… — Павел Николаевич в задумчивости потер подбородок. — Глеб Емельянович, — обратился он к начштабу, — есть какие-нибудь идеи?

— Вася, — обратился к ясновидящему майор Чуднов. — Я полагаю, билеты написаны по-русски?

— Конечно, — подтвердил Вася Собкин.

— Значит, ты можешь их прочитать?

— Без проблем!

— Яков Михайлович, — обратился начштаба к прорицателю. — Напрягите, пожалуйста, свой дар предвидения. Тем более, что заглядывать придется не так уж далеко — в завтрашний день. Завтра вот эта милая особа, — указал он на Риту, — будет сдавать экзамен по тем самым билетам, которые обнаружил Вася. Будьте добры, Яков Михайлович, скажите нам, билет под каким номером ей достанется?

Вертель медленно развернулся на пятках и подошел к Рите. Приподняв руки, он почти коснулся ладонями ее висков.

— Как вас зовут, девушка?

— Маргарита.

Рита ровным счетом ничего не чувствовала, да и не знала, должна ли что-то почувствовать, но ей все равно стало как-то не по себе.

— Замечательно! — Яков Михайлович развел руки в стороны и сделал движение кистями, как будто стряхнул с них воду. — У вас очень хорошая аура, Маргарита.

— И что это нам дает? — спросил полковник.

— Это дает нам очень многое, — не глядя на него, ответил Вертель.

Он обошел вокруг Риты, все время вытягивая нос, будто принюхиваясь к ней.

— Так, — Вертель снова встал напротив девушки. — Скажите, какой ваш любимый фильм?

Рита растерянно хлопнула глазами.

— Не знаю.

— Сериал «Твин Пикс» видели?

— Да…

— Понравилось?

— Не знаю…

— Отлично, — Яков Михайлович хлопнул в ладоши и повернулся лицом к полковнику. — Билет номер тридцать два.

— Билет номер тридцать два… — Вася зашевелил пальчиками, перебирая невидимые листы бумаги. — Вот он!

Пока Вася зачитывал вопросы билета номер тридцать два, Венера Марсовна разложила на столе малый ведьмовской набор: три пучка пахучих трав, одну куриную лапку, одно крылышко летучей мыши, баночку с пиявками, бараний глаз и толстую темно-синюю свечу.

— Вопросы вам знакомы, Риточка? — спросил полковник.

— Да, — кивнула девушка.

— Ответить сможете?

— Конечно!

— Ну так и не волнуйтесь, — именно этот билет достанется вам завтра на экзамене.

— А я сейчас еще на него заклятие наложу, — зловеще проговорила Венера Марсовна, помахивая мышиным крылышком над пламенем свечи. — Чтобы никакая чужая рука этого билета не коснулась. А ты поди-ка сюда, — махнула она девушке куриной лапкой.

Колдунья схватила девушку за запястье, заставила раскрыть ладонь, черным маркером написала на ней число «тридцать два», обвела в кружок и дважды перечеркнула.

— Смотри, до экзамена руку не мой! — Строго-настрого приказала колдунья девушке. — И билет этой самой рукой бери! Поняла?

Рита торопливо кивнула.

Венера Марсовна казалась ей наиболее страшной из всей троицы колдунов. Кто знает, может, порчу какую нашлет? Настоящие ведьмы, надо думать, только этим и промышляют. Хотя, с другой стороны, Венера Марсовна на государственной службе состоит. Так что не с руки ей вроде свою ведьмовскую суть во всей красе выставлять.

— Ну, хорошо, — подал голос бывший замполит. — Допустим, сдаст наша красавица экзамен на «отлично». То есть ответит на все вопросы. А экзаменатор, гнида, все равно с нее денег за хорошую отметку потребует. Что тогда!

— Не проблема! — уверенно, как Че Гевара, взмахнула рукой Венера Марсовна. — Держи, девонька, — и протянула Рите небольшой голубенький камешек в форме капли на черном шнурке. — Пока этот амулет при тебе, никто с тобой о деньгах не заговорит.

— Спасибо, — Рита надела амулет на шею.

Еще раз заглянув в завтрашний день, предсказатель Вертель заверил собравшихся, что после всех процедур вероятность Ритиного поступления в экономический колледж в Лихом составляет девяносто девять и восемь десятых процента. Две десятые процента возможной неудачи Яков Михайлович связал с неустойчивостью тектонических плит.

Полковник Скурцев объявил операцию завершенной.

Колдуны, раскланявшись, покинули штабной вагон.

Офицеры выпили еще по одной и закусили.

Рита…

Рита надеялась на чудо.

Как и вся страна.

До Лихого оставалось два часа пути.

До завтра — шесть часов.

До Нового года — восемнадцать дней.

До очередного кризиса… Этого не знал даже потомственный прорицатель Вертель. Но все ждали.

И так у нас всегда.

Ждем и надеемся на чудо.

«Литерный» летит вперед.

А снег все валит и валит. Будто всю землю собрался засыпать.

Ситуация складывается почти парадоксальная. С одной стороны, критики отмечают начавшийся спад интереса к фэнтези. С другой же, активность издателей и авторов, из года в год штампующих сотни книг в жанре меча и магии, говорит о прямо противоположном положении вещей. Так что же на самом деле происходит с жанром в современной российской словесности? Свое мнение высказывает известная писательница и критик.

Москва: АСТ — Транзиткнига, 2006. — 362 с. Пер. с англ. О. Колесникова. (Серия «Алтернатива. Фантастика» ). 5000 экз.

Сразу по выходе на Западе (1984) роман вызвал у критиков цепь ассоциаций с творчеством известных классиков англоязычной литературы — от Л.Стерна до Ч.Диккенса. И действительно, группа нелепых чудаков, возглавляемых профессором Лазарелом и полусумасшедшим-полугением Уильямом Гастингсом, очень напоминает компании эксцентричных джентльменов из романов классической английской литературы XIX века. Хотя события романа точно датированы (1964), по духу описание случившегося ближе к текстам викторианской эпохи. В то же время писатель в «Подземном левиафане» творчески переосмыслил некоторые НФ-концепции, сложившиеся в англо-американской НФ и по сей день сильно влияющие на ее развитие.

В центре повествования у Блэйлока — юноша Гил Пич, обладающий не то гениальными способностями к изобретательству, не то вообще сверхъестественной возможностью изменять окружающую реальность. Гил и его друг Джеймс узнают о существовании таинственного подземного мира, куда можно попасть прямо из канализации Лос-Анджелеса. Блэйлок лихо смешивает мотивы из произведений Э.Р.Берроуза (подземный мир, который иногда напрямую называется Пеллюсидаром), Г.Ф.Лавкрафта (люди-рыбы, якобы живущие в этом мире), С.Ромера (ученый-злодей Фростикос, преследующий Гила) и многих других, включая Р.Брэдбери и Т.Пауэрса.

В финале герои строят подводно-подземный корабль для исследования мира, потаенного в недрах Земли, а читатель закрывает последнюю страницу книги со странным ощущением — все было вроде бы хорошо и интересно… Но лишь для человека, знакомого с литературным бэкграундом романа. «Подземный левиафан» служит прежде всего хорошим уроком писателям — не надо заигрываться. Да, можно создавать постмодернистские тексты, однако при этом необходимо заботиться о том, чтобы они могли быть прочитаны на нескольких уровнях сразу, а не выглядели кроссвордом для знатоков.

Глеб Елисеев

М.: Корпорация «Сомбра» , 2006. — 320 с. (Серия «Фантастика» ). 7000 экз.

Новый сборник А.Смирнова продолжает ту линию в его творчестве, которую издатель назвал «альтернативной фантастикой», то есть фантастикой экспериментальной. Для автора на первом месте не антураж и не гладкость текста — напротив, главное внимание уделяется локальным стилистическим завихрениям, которые возникают благодаря фантастическому использованию традиционных литературных приемов.

Повесть «Исполнение чисел» напоминает о Смирнове как о мастере необычных фабульных решений. Вообразите мир светлого будущего, в котором человеческий срок полностью исчислен и каждому вручается карточка-«даймер» с его порядковым номером в очереди смертей. Зная соседей по очереди, все человечество может выстроиться в единую сеть заботы и взаимного уважения. Утопии, однако, препятствует человеческая природа — эгоизм, бесшабашная глупость и стремление некоторых играть поперек всех правил.

«Дуративное время» — вполне серьезная повесть о пришельцах и летающих тарелках. НЛО похищают с Земли дураков и пьяниц — иррациональные ключевые элементы человеческого общежития, находящиеся под опекой высших сил, — чтобы вывести планету из-под божественного влияния. Но в рассказе о борьбе спецслужб с этой угрозой частные, точно подмеченные художественные образы для автора оказываются важнее плавного развития сюжета.

Заглавное произведение сборника на сто процентов является лабораторно-экспериментальным. Риторические приемы тут сталкиваются в постмодернистском угаре, элипсис надругается над гиперболой, метафоры овеществляются, устойчивые речевые обороты подталкивают ход сюжета. События на далеком острове в центре корпоративного роста и лидерского развития происходят преимущественно в пространстве языка: из заметок и наблюдений, которые обычно составляют «записную книжку писателя», Смирнов попытался сформировать законченный текст. Получившийся результат интересен, но далек от массовых жанров.

Сергей Некрасов

СПб.: Лениздат, 2005. — 320 с. (Серия «Боевая фантастика» ). 8150 экз.

Не очень отдаленное будущее. Человечество вышло в космос и… разделилось. Колонии подступают к метрополии с разнообразными требованиями, время от времени образуется «горячая точка», локальная война разыгрывается на задворках цивилизации… И главный герой, бывший боец одного из элитных подразделений, а ныне особый курьер, почтовой сумкой которого стало собственное тело, попадает в гущу тайных операций, как кур в ощип. Нормальные и даже тривиальные декорации для романа из серии «Боевая фантастика». Книга не стоила бы особого внимания, если бы не была умнее простой стрельбы в космическом антураже.

Николаев обращается к старой фантастической дискуссии: до какой степени человек может изменять собственную психофизиологическую сущность, оставаясь при этом человеком? Но автора интересует особый аспект проблемы: а каковы глубинные корни самого желания измениться? Или, словами главного героя, прожить «не свою жизнь». Зачем самим людям оснащать свои тела множеством имплантов и даже искать какой-то особенный внутренний «разгонник», способный породить очередное издание люденов? Автор аккуратно подводит к мысли о фатальной боязни не состояться, оказаться на излете жизни никем, самым простым человеком. Вот и наполняются извилины прожектами, ведущими не столько к прогрессу, сколько к самоуничтожению… Между тем существует нехитрая, но, возможно, самая правильная формула счастья: «Делай свою работу, люби свою семью, отдыхай в выходные и праздники — вот и весь рецепт».

Роман созвучен книге М.Тырина «Отраженная угроза». У обоих авторов ветераны спецподразделений коротают век в неуютном мире, а главные герои, набивая шишки, с горечью понимают: чтобы остаться честным человеком в условиях современной цивилизации, нужна большая смелость, а чтобы уметь эту смелость проявить в нужный момент, следует быть предельно честным с самим собой.

Дмитрий Володихин

СПб.: Амфора, 2005. — 302 с. (Серия «Андрей Курков» ). 5000 экз.

Андрей Курков — сегодня самый издаваемый в Европе русскоязычный писатель. Кроме как «русскоязычный» его и не назвать. С одной стороны, он гражданин Украины, но и на родине, и в России известен меньше, чем во Франции или в Германии. А с другой — он упорно не желает писать по-украински, и тамошняя писательская общественность его в упор не замечает — несмотря на то, что книги Куркова изданы на 22 языках общим тиражом четыре миллиона экземпляров и по его сценариям поставлено два десятка фильмов…

Дебютной книгой писателя был сугубо фантастический роман «Бикфордов мир» (1993), однако европейскую славу принесла Куркову социальная фантасмагория «Пикник на льдине», написанная еще в конце 90-х, но в России изданная только сейчас.

Нетрудно догадаться, что так привлекло в романе европейского читателя. Реалии киевской жизни после распада СССР гиперболизированы почти до абсурда, но поданы так, что трудно понять: это социальная фантастика или они и правда так жили? В киевском зоопарке раздают зверей, потому что их нечем кормить. Писателю-неудачнику заказывают некрологи на всех знаменитых людей — впрок. Бандиты платят за то, чтобы на похоронах их друзей присутствовал человек с пингвином — потому что эта птица выглядит траурно. Больных не лечат, зато собирают деньги для антарктической станции, которую Великобритания подарила Украине. Абсурдистская пелена подернула само бытие людей, они трудно живут, но легко умирают — существование весьма дорого, зато сама жизнь не стоит и гроша; смерть утратила трагизм, превратившись в обыденность — и VIP-персоны, и простые граждане гибнут, как мухи…

Из благополучной Европы весь этот кафкианский кошмар воспринимается как щекочущая нервы экзотика. Но роман и в самом деле хорош. Для описания этого реально-нереального мира Курков нашел удивительную тональность, в которой истинный трагизм невероятным образом сочетается с иронией.

Андрей Щербак-Жуков

Москва — СПб.: ЭКСМО — Домино, 2005. — 320 с. Пер. с англ. Н. Свидерской. (Серия «Фантастический бестселлер» ). 5000 экз.

Имя Сагана знакомо каждому любителю фантастики. Выдающийся ученый-астроном, популяризатор науки и автор одного из самых знаменитых НФ-романов XX века — «Контакт». Однако все вышесказанное относится к старшему из Саганов — Карлу. Автор «Лабиринтов рая» — сын известного ученого. Славы своего отца он пока не снискал ни в науке, ни в литературе, хотя уже успел выпустить несколько НФ-книг.

Действие романа начинается с момента возвращения к главному герою сознания, не отягощенного, однако, воспоминаниями о днях минувших. Постепенно он понимает, что очнулся в искусственно созданном мире и ныне является одним из его всемогущих властелинов. Настойчиво бросается в глаза сходство с «Хрониками Амбера» Желязны и «Многоярусным миром» Фармера, в которых тема сказочно могущественных персонажей и их непростых взаимоотношений раскрыта исчерпывающе. Впрочем, герой Сагана вскоре обнаруживает под масками властелинов мира обыкновенных студентов, помещенных для лучшей успеваемости в виртуальную частную школу.

Вялотекущее действие, то и дело прерываемое рассуждениями о проблемах пубертатного возраста и научно-познавательными отступлениями — все это очень напоминает манеру повествования Сагана-старшего. Собственно же сюжет романа с легкостью вмещается в формат рассказа.

Во времена оны «Лабиринты рая» наверняка бы снабдили грифом «для детей младшего и среднего школьного возраста». Да и сегодня не повредила бы роману такая этикетка, поскольку явную вторичность книги было бы проще списать за счет ее «подростковости». В этом случае и постоянные отсылки к культовым сериалам вполне сошли бы за намеренную адаптацию, а не подражательство, и самолюбование автора собственной эрудицией предстало бы благородной попыткой просветить подрастающее поколение.

Сергей Шикарев

Москва: АСТ — Транзиткнига, 2006. — 701 с. (Серия «Звездный лабиринт» ). 15 000 экз.

Времена, когда за идею выпуска сборника произведений малой и средней формы приходилось бороться, остались позади. И во многом этому достижению поспособствовал успех регулярных альманахов «Фантастика». Вышла десятая, юбилейная, вариация серии.

Характерной особенностью данного выпуска является то, что большую часть объема составили произведения авторов молодых, не раскрученных. Роль же хэйдлайнеров здесь исполнили С.Лукьяненко, Е.Лукин и О.Дивов. Первый представил на суд читателей своего рода послание к ролевикам, суть которого можно выразить максимой: «Этот мир ничуть не хуже любого другого, а порой и лучше какого-нибудь вымышленного». Лукин представлен новой, как всегда остроумно написанной городской сказкой из цикла о баклуженских кудесниках, а Дивов выдумал новый жанр — «альтернативную дискографию», поведав историю взлетов и падений несуществующей рок-группы.

Особняком стоят в ежегоднике крупные тексты — все три повести написаны в жанрах, не столь массово представленных на отечественном книжном рынке. Ю.Манов попытался соединить «геймерский роман» и армейскую прозу; А.Тюрин в рамках любимого им киберпанка стремится к радикальной авангардности в области языковых экспериментов; П.Амнуэль в повести, давшей название сборнику, и вовсе написал мистический ретродетектив, где в качестве главного действующего лица вывел создателя Шерлока Холмса.

Из рассказов стоит отметить психологическую задачку Д.Володихина об одиночестве в современном мире, остроумные зарисовки В.Рогача и А.Корепанова, посвященные контактам с потусторонним миром, а также размышления о природе удачи и роли случайностей в жизни человека от тандема Н.Турчаниновой и Е.Бычковой.

Особый интерес вызовет критико-публицистический раздел, куда вошли мемуары А.Кубатиева, полемические статьи об исторической фэнтези и текущем литературном моменте, а также библиография произведений жанра за 2004 год.

Константин Бобов

Москва: ЭКСМО, 2005. — 544 с. (Серия «Русская фантастика» ). 15 100 экз.

Два издательства, лидирующих в области фантастической литературы, конкурируют и в нише ежегодных НФ-сборников — АСТ и ЭКСМО. Обе стороны выработали примерно одинаковую технологию создания подобных коллекций. Во-первых, туда включаются бестселлеристы, связанные узами давнего сотрудничества с издательством; во-вторых, крепкие «сюжетники»; и в-третьих, начинающие перспективные авторы. В АСТ этой работой занимается Николай Науменко, в ЭКСМО — Василий Мельник. Но если Науменко ценит прежде всего оригинальную фантастическую идею, новизну, то для Мельника важнее чисто литературные параметры текста. Это не значит, что первый равнодушен к художественному уровню рассказов, а второй — к их оригинальной фантастической начинке. Разница — в процентном отношении.

В «Русской фантастике-2006» проколов нет. Ни одного заведомо провального рассказа: составителю удалось выдержать уровень. Зато есть несколько «звездочек». Сергей Герасимов показал в своем рассказе, что для подготовки инопланетного вторжения на Землю несколько тысяч лет — не срок, а Евгений Бенилов предложил оригинальный способ экстремального тренинга для сохранения доброй семьи. С КЛФовского конкурса пришел в сборник рассказ А.Бударова — что-то вроде рождественской сказки, только пронзительной и жутковатой. А Василий Мидянин дарит читателям утонченное, стильное издевательство над современной массовой культурой: зрители становятся рабами телевидения в самом буквальном смысле. Ярко выделяются в сборнике рассказы Евгения Прошкина, Александра Громова и Кирилла Бенедиктова, но они уже известны по публикациям в «Если».

Частной слабостью сборника является пренебрежение к жанру повести. Ее представляет один «Подкидыш ада» Геннадия Прашкевича, мастеровито сделанный… но, к сожалению, давно знакомый любителям фантастики по многочисленным публикациям, начиная опять-таки с журнала «Если».

Дмитрий Володихин

Москва: ЭКСМО, 2006. — 416 с. 6100 экз.

Что делать человеку, если наступает «тяжелый, серый день — один из многих, и так до самой смерти»? Особенно если этот человек — девочка. Да еще пигалица, которую дразнят и третируют в школе, да еще из неблагополучной семьи, да еще не дающая спуску обидчикам. В общем, типичный трудный подросток. В этой ситуации можно озлобиться и всех возненавидеть — многие так и делают. А можно найти Свое Королевство и стать магом, Хранителем Дороги. Конечно, еще вопрос, что лучше — тяжелое взросление или эскапизм, но такой вопрос не для героев детских книжек; их вымысел превращается в реальность. По крайней мере, на страницах романа.

Гарри Поттер, живущий в каморке под лестницей у злых родственников, обнаружил в себе волшебника, которого ждет таинственный, опасный и прекрасный Хогвартс. Лена Лапина, героиня супругов Дяченко, получила целый Мир — с садами, казематами, королем Обероном и, главное, с миссией — то есть с ощущением, что ты кому-то нужна. Ощущением, без которого ребенок жить и взрослеть не может.

Подростковая литература у нас уже довольно давно пребывает в коме. Но вот вышли первые две части трилогии Сергея Садова «Рыцарь Ордена», где в удивительный мир попадает современный мальчишка. Выходят книжки про девочку Улю Ляпину — забавные, ни на что не похожие. Впрочем, как говорят в своем интервью Марина и Сергей: «Главное не в том, куда попадает герой-подросток, а в том, как он там взрослеет». Книги о подвигах, приключениях, путешествиях, королях и принцессах последние полтораста лет и были детской литературой, так что пусть взрослые фантасты не обольщаются — они тоже пишут «детские книги». Разве что предназначенные для детей, так и не захотевших взрослеть.

Дяченко не подыгрывают читателю, говорят с ним на равных «о благородстве, чести, любви, ответственности, предательстве». Подобную книгу с удовольствием прочтет любой взрослый, который еще помнит, каково это — быть подростком.

Мария Галина

На волне успеха книг Джоан Роулинг о малолетнем волшебнике прилавки книжных магазинов буквально заполонили десятки клонов — подражаний-переписок, пародий разной степени остроумия, приквелов, сиквелов и т. д. Естественно, подобную пост-поттеровскую продукцию редакция игнорировала. И уж тем более мы не думали посвящать «несамостоятельной» книге отдельную заметку. Но в данном случае мы решились сделать двойное исключение — уж слишком ярко и выпукло в произведении, о котором взялся поговорить с читателем московский писатель и критик, отразились неприятные тенденции, захватившие жанровую беллетристику последнего времени.

К сожалению, ксенофобия в современном обществе (причем, отнюдь не только в российском) стала обычным явлением. Причем эта зараза все заметнее поражает фантастику, всегда считавшуюся самой интернациональной из всех форм искусства…

Проще всего упомянутую ксенофобию осудить и заставить провинившихся отчислять часть гонорара в очередной международный фонд. А если не захотят — ввести бронетехнику. Разобраться сложнее.

То, что литература (вместе с авторами, критиками и читателями) — часть общества, понятно всем. Менее очевидно для нас, все еще пытающихся взывать к традициям чуть ли не Добролюбова, что мы за последние годы изменились, причем кардинально и безвозвратно.

Озверение и децивилизация общества (скинхеды, дегенераты и подонки в парламенте, тинейджеры, из которых даже мыла не сваришь) заметны невооруженным глазом. Гибель страны будет чувствоваться еще минимум несколько поколений, отсюда растерянность, потеря идеалов и целей, неадекватная оценка «своих» и «чужих».

Шовинисты омерзительны, «либерасты» — тем более.

Но все это лишь следствие основного. Основное же — болезненная, нервная реакция населения многих стран планеты на экспансию пресловутого глобализма, то есть победившей в третьей мировой космополитической верхушки США (от которой, что вовсе не тайна, страдает, в первую очередь, американский народ). По сути, строится всемирная колониальная империя, где всем, включая большинство американцев, отводится роль «папуасов».

Пресловутая политкорректность есть одно из средств укрепления глобализма. Они будут решать, что и как не только делать, но и даже говорить нам.

Отсюда и реакция, в том числе ксенофобия. Для тех же глобалистов это очень удобно, ибо позволяет записать всех, кто против, в фашисты, антисемиты, террористы и так далее.

Можно, конечно, спросить: а вдруг так лучше? Может, это и есть тот самый Финиш Истории, а значит, проще не спорить с судьбой? Научимся американскому суржику, привыкнем жевать безвкусные булки в «Макдональдсе». Тем паче «папуасов» обещают так-сяк, но кормить и снабжать бесплатной порнографией… На этот вопрос и предстоит ответить, в том числе писателям-фантастам.

Вывод: надо оставаться людьми, не превращаясь в «папуасов». Ксенофобию таки осудить и ей не поддаваться, ибо такая реакция и нужна врагу. Вместе с тем следует руководствоваться прежде всего национальными, а не космополитическими ценностями, иначе лучше сразу выкидывать белый флаг и взбираться на пальму.

Этот выбор и отражает фантастика. Кое-кто уже на пальмах — среди эльфов с цвельфами, кое-кто в Союзе Михаила Архангела…

Ксенофобия начинается, когда слово «иной» становится синонимом слова «плохой». Ксенофобия — болезнь, причем заразная и очень опасная. Как правило, она поражает инфантильные организмы, под влиянием каких-то внешних факторов озлобившиеся, утратившие надежду на будущее.

Ксенофобия в нашей стране? Вполне естественная реакция на то, что за последние пятнадцать лет в ней происходило. Есть определенные законы. Как сказано в «Алисе в Стране Чудес»: «Если разом осушить пузырек с пометкой «Яд!», рано или поздно почти наверняка почувствуешь недомогание». Осушили, да не один. Вот налицо и недомогание.

Ксенофобия в нашей фантастике?

Да, есть и явно прогрессирует. Фантастика является частью литературы, а она — зеркало, отражающее происходящее в стране. Положение осложняет еще и тот факт, что в последнее время, когда условия выживания усложнились неимоверно, выкинут лозунг «продаться любой ценой». А в стране, где большей части населения живется ой как несладко, всегда найдутся желающие потреблять литературу о том, что соседи — иные, то есть злобные негодяи, построившие свое благополучие на наших несчастьях.

Что дальше?

Остается надежда, что вдруг произойдет чудо, жизнь в стране наконец-то улучшится и появятся новые, заманчивые горизонты. Тогда Россия получит шанс, забыв о детской привычке баловаться спичками, двинуться дальше, к взрослой, серьезной жизни. Если нет… Ну что ж, значит, будет как в некоей другой стране, которая вот уже много десятков лет пытается отмыться от огромного черного пятна в своей истории и никак не может, ибо все помнят, к чему привело то, что поначалу казалось всего-навсего чем-то, не требующим серьезного внимания.

Мне не раз уже приходилось говорить и писать о том, что из всех материальных проявлений духовной жизни человека оперативнее других откликаются на происходящие процессы поэзия и фантастика. Тому есть свои причины, но сейчас речь не о них. Куда важнее то, что фантастика, еще в недавнем прошлом признававшая равенство и общность всех народов и наций, сегодня намеренно или подсознательно откликнулась на рост в обществе противоположных настроений и убеждений. И происходит это, несмотря на то, что сама жизнь в рамках существующей цивилизации развивается, казалось бы, в противоположном направлении: не изоляционизма, а глобализма. Иначе говоря, настроения и убеждения круто расходятся с практикой жизни. Явление явно нелогичное и несовременное; прошлое стремится догнать нынешнее и даже обогнать его, прорываясь в будущее.

Почему? Это, я думаю, не что иное, как ремиссия. То есть процесс, когда в состоянии тяжело больного вдруг наступает улучшение — заметное, такое, что дает надежду на выздоровление. На самом же деле за ним следует агония.

В нашем случае речь идет об агонии пришедших из диких времен представлений: «все чужое — вредное, враждебное и неприемлемое» и «всякий чужак — враг, уничтожаемый или изгоняемый и, уж во всяком случае, никак не равный нам».

Забавным кажется, что сторонники таких воззрений, а их у нас нынче немало, почему-то не выступают, скажем, за отказ от ввоза автомобилей, электроники, одежды, фильмов и мало ли чего еще. То есть в своей личной практике каждый из них давно уже стал глобалистом. Но вот в личной теории никак не отойдет от нацизма (а подобные взгляды и есть нацизм).

Мы переживаем ремиссию таких воззрений; они, как всякий умирающий организм, мобилизуют последние силы в надежде выжить.

Есть, наверное, обстоятельства, в какой-то мере стимулирующие такой всплеск. Мне представляется, что одним из них является заметный рост активности ислама. В этом нет ничего удивительного. Ставшая ныне всеобщей цивилизация определилась и развилась как христианская. И мир ислама признавался второстепенным не создателем, а потребителем. Но он перестал мириться с таким позиционированием. Возраст ислама как вероучения сейчас соответствует (примерно) возрасту христианства времен крестовых походов, то есть пику активности. Он заметно давит. Но всякое давление вызывает противодействие. И одной из форм такого противодействия становится та же ксенофобия.

Сколько еще она сможет просуществовать? Сколько отведено ей на ремиссию? Во всяком случае, не год и не десять — гораздо больше. Но этот срок во многом зависит от нашего отношения к подобным взглядам и тем более действиям. Всегда ли автор помнит о мере своей ответственности за то, что он пишет?

Впрочем, может быть, и ремиссия закончилась, и агония была, и взгляды эти на самом деле уже мертвы. Может быть. Но разлагающийся труп опаснее всего. Он может заразить. Недаром у всех народов принято хоронить мертвецов.

Здравствуйте, уважаемые конкурсанты и читатели этой рубрики!

Давайте сразу к делу. Вспомним условия задачи, предложенной в десятом номере «Если» за прошлый год. Лучше всего было бы сейчас взять этот номер в руки и прочесть пролог рассказа, но для самых ленивых мы даем краткое описание ситуации.

В провинциальном американском городке не столь уж далекого будущего живет малоизвестная поэтесса, желающая стать «звездой». И вот однажды она оповещает город/страну/планету о том, что готова создать поэму, используя в качестве «литературного материала» падающие снежинки. Не важно, что это произведение, состоящее из 1003 слов, прочтет всего сотня специалистов, а поймут пять (заметим попутно, что прекрасный русский поэт Велимир Хлебников утверждал, будто его понимают всего три человека, причем одним из троих называл себя).

Однако, давая «ключи» читателям, мы обратились не к нему, а намекнули на Серебряный век русской литературы: поэтесса, на наш взгляд, вполне вписывается в его парадигму — декаданс плюс немалая (хотя и поверхностная) техническая подкованность. В этой логике мы и предложили конкурсантам решать задачу, которая основывается не на привычной НФ-идее, а на ХАРАКТЕРЕ героини.

Вопросов было два: дежурный — ЧТО ПРЕДПРИНЯЛА ГЕРОИНЯ? — и сущностный — КАК ОТРЕАГИРОВАЛИ ЖИТЕЛИ ГОРОДА?

На первый вопрос наши конкурсанты, владеющие самыми перспективными технологиями, ответили дружно: получив немалые деньги за свои интервью и отыскав спонсоров, «поэтесса с математическим уклоном» заказала/изобрела установку, создавшую в городе микроклимат. Экран, сфера, наноботы — результат один: на улицах царит российская зима, морозная и снежная. Последствия, в отличие от России, каждый год переживающей подобное, куда более катастрофичны: все живое гибнет, жители бегут, по пути взрывая секретное климатическое устройство, федеральная власть десантирует спецназ с обогревателями и тепловыми пушками… В искреннее желание поэтессы написать поэму большинство участников конкурса не верит. Поэтому вариантов, где она все же занимается созданием «произведения», всего два.

Используя НАНОТЕХНОЛОГИЮ, героиня заставит каждую из 1003 выбранных ею снежинок поведать собственную историю: рождение, путешествие «туда» и «обратно»; таким образом возникает поэма, написанная самой природой «обо всем мире и для всего мира» (О.Гончарова, Тула). Или с помощью тех же технологий поэтесса заставит снежинки во время снегопада кристаллизоваться в нужных ей формах: при этом свет, проходя сквозь них, и будет формировать своего рода голографические символы (упомянутый героиней алфавит), «взывающие к архетипам Юнга» (О.Костенко, Санкт-Петербург).

Подключив к климатической установке прибор ЗОМБИРОВАНИЯ, героиня заставит всех жителей города принять участие в своем хэппенинге, предложив им, наподобие Снежной Королевы, выкладывать из кусков льда (модифицированные снежинки) строки своего жуткого произведения (С.Владиков, Псков). Или же превратит горожан в замерзшие фигуры, которые будут изображать буквы в ее апокалиптической поэме (Д.Носков, Архангельск).

В течение многих лет она была их соседкой. И только. Она подпадала именно под эту категорию: одинокая женщина, питающая страсть к долгим прогулкам, приводившим ее в самые отдаленные уголки их маленького городка. Должно быть, за это время каждый житель успел узнать ее — по крайней мере, в лицо. Сначала она выглядела лет на тридцать, потом на сорок: миниатюрное костлявое создание с длинными черными, отливающими фиолетовым волосами, умными серыми глазами и римским носом. Лицо достаточно приятное, чтобы кое-кто из мужчин обратил на нее внимание, но не настолько привлекательное, чтобы местные женушки посчитали ее угрозой своему семейному счастью. В холодную погоду она носила мешковатые пальто и высокие сапоги, тем более, что в этих северных широтах зима частенько задерживается. Этот городок был одним из новых поселений, рожденных во время очень теплого века — община, возникшая посреди того, что было когда-то раскидистым хвойным лесом и торфяными болотами. Сто тысяч человек мигрировали с душного, перенаселенного юга, гонимые слухами о дешевизне земли и ностальгией по настоящим зимам. Теперь на месте леса вырос современный город — чистенький, живописный, выдержанный в едином стиле и, несмотря на некоторое архитектурное однообразие, на удивление красивый.

Семьи у женщины не было. Жила она в крошечном домике рядом с самым большим городским парком. И все же ее двор занимал несколько гектаров каменистой почвы, но, в отличие от остальных владельцев, она сохранила здесь островок хвойного леса. Одно это выделяло ее среди остальных обитателей. Даже если люди не узнавали ее, достаточно было упомянуть «Дом рождественских елей», и все понимали, о чем идет речь. Темные, голубовато-зеленые деревья, окруженные простым палисадником, не позволяли увидеть дом и его хозяйку даже с самого хитрого наблюдательного пункта.

И все-таки ближайшие соседи знали о ней намного больше остальных горожан, что казалось вполне естественным. Они, по крайней мере, видели женщину довольно часто и в определенное время, а кроме того, за все эти годы им не раз удавалось поговорить с ней. Впрочем, обычно она была неизменно любезна, улыбалась, болтала о пустяках и даже соглашалась отвечать на самые назойливые вопросы. Было известно, что зовут ее Бренда Лайлз и она человек искусства. Какого именно, оставалось тайной. Постепенно люди остановились на «поэтессе». Сама мисс Лайлз употребляла именно это слово, и никогда не разубеждала человека, воспользовавшегося им в ее присутствии. Но, в отличие от немногих местных поэтов, она не преподавала в городском колледже. Никто не знал ни названий ее произведений, ни псевдонима, под которым она печаталась. Некоторые намекали, что она просто чудачка, носящая звание поэта как своеобразный камуфляж. Но тут одна из ее ближайших соседок ухитрилась узнать нечто невероятное. Женщина действительно была поэтессой, вот только работала отнюдь не со старомодными словами. И все, что она создала с самого детства, так и не удостоилось чести появиться в печатных изданиях.

Соседка мисс Лайлз была пожилой женщиной, родом с Гаити и, прежде чем приехать сюда, жила в Орландо. Руби слыла человеком общительным, настойчивым (в некоторых случаях даже чересчур). Узнав о Бренде самую чуточку, она захотела вынюхать все. Одним летним днем под предлогом поисков сбежавшего кота — как позже выяснилось, несуществующего — старушка сумела проникнуть во двор и нашла поэтессу в необычайно разговорчивом настроении.

Женщины остановились на маленькой полянке посреди густых елей. Над ними раскинулся раздвижной экран, поглощавший большую часть солнечных лучей и использующий эту дешевую энергию, чтобы охлаждать воздух внизу, иначе ели просто сгорели бы и погибли. Бренда объясняла эту технологию в терминах, способных испугать любого поэта: абсолютно бездушные выражения, в которых упоминались фотоны, микроклимат и фотосинтез, а потом с нежностью, граничившей с истинной любовью, призналась:

— Это мои любимые деревья. Ели всегда умирают последними, прежде чем холод убьет все живое.

Руби подумала, что еще не встречала столь оригинального создания, но тут же решила не обращать внимания на некоторую неловкость. Поэты — люди необычные, со странностями.

Стараясь не забывать об этом, она изобразила широкую улыбку и участливо осведомилась:

— Вы сейчас работаете над чем-то новым?

— Как всегда, — весело бросила поэтесса.

«Над чем именно?» — едва не спросила старушка, но все же сдержалась, вынудив себя сохранять терпеливое молчание.

И уловка сработала.

Поэтессу вдруг прорвало. Годы тяжкого, изнурительного труда вылились в несколько решительно непоэтичных фраз.

— Я использую нанотехнологические методики, чтобы написать эпическую поэму на непостоянном субстрате. Пока что моя работа существует только в компьютере, но позже я использую лед в качестве материала. Вернее, чтобы быть уже совсем точной, не лед, а снег.

— Снег? — пробормотала соседка.

Услышав это слово из уст постороннего человека, поэтесса улыбнулась. И отвечая на вопрос, задать который собеседнице в голову бы не пришло, добавила:

— Сама жизнь непостоянна — в точности как искусство. Все это временное состояние. Так почему бы с радостью не приветствовать само понятие временного?

И что, спрашивается, все это означает, черт побери?

Еще один вопрос, который мог быть задан, но не был, повис в воздухе. И никто не подумал его задать: ни пожилая сплетница с воображаемым котом, ни те, с кем Бренда говорила в последующие недели и месяцы. Ближайшие соседи откровенно веселились. Немногих одолевало любопытство. Но любопытство улеглось, и всю следующую зиму, весну и долгое северное лето Бренда Лайлз снова стала не более чем привычной фигурой, бредущей по городу. И с каждым днем ее стареющее лицо становилось все более отчужденным. Более сосредоточенным. Более страстным.

Лето заканчивалось, а вместе с ним растаяла и замкнутость Бренды. Она вдруг снова заулыбалась и, гуляя по улицам, тихо разговаривала сама с собой спокойным решительным тоном, что заставляло усомниться в ее здравом рассудке.

Осенью местная новостная монополия получила голографическую брошюру вместе с написанной от руки запиской. Записку прислал нанопредприниматель, известный своим пристрастием к изящным искусствам.

«Она одна из ваших, — писал он мелким, неартистичным почерком. — Возможно, вы захотите сделать о ней короткую программу перед главным событием».

«Событие» оказалось темой изысканно оформленной брошюры.

Тут же было сделано несколько звонков в спонсирующий фонд. Еще больше звонков досталось на долю Бренды Лайлз. За звонками последовали э-мейлы и наконец открытка, подписанная репортерами, гением фотокамеры и доведенными до отчаяния редакторами.

«Мы хотели бы сделать программу о вас и вашей жизни, — гласила открытка. — В любое, удобное для вас время, разумеется».

Но все мольбы оставались без ответа. Идея сделать программу почти забылась. Но однажды в холодный ноябрьский денек в главной студии появилась поэтесса, наряженная в длинное коричневое пальто, знавшее лучшие дни, и высокие грязные сапоги. Лицо осунулось, но выглядело спокойным и сдержанным.

— Теперь самое удобное время, — объявила она. — Если желаете взять интервью, сделаем это немедленно.

Назавтра поэтесса из узнаваемой, обыденной фигуры превратилась в самую знаменитую жительницу маленького городка.

— Замысел этот появился двадцать лет назад, — объяснила она. — Но сфера моей деятельности и необходимые технологии… короче говоря, было немало долгих задержек и больших технических проблем, не говоря уже о самых простых, старомодных трудностях в написании этой проклятой поэмы.

Некоторые очень удивились таким речам. Но у настоящих поэтов рот, как помойка! Это известно всем!

— Вы пишете на снегу, — упомянул журналист, заглядывая в поблескивающую на его коленях брошюру. — И то, что случится…

— Я пишу снегом, — поправила она и, схватив брошюру, стала перелистывать, пока не остановилась на последней главе. — Каждая снежинка — слово, — пояснила она. — Каждое слово написано на изобретенном мною языке.

Она заговорила сложнейшими математическими терминами и, не успел ведущий опомниться, похвасталась:

— На свете не сыщется и сотни людей, способных прочитать эту работу. А из этой сотни едва ли пятеро ее поймут.

Ведущий тупо уставился на странную особу.

«К чему тогда стараться?» — едва не сорвалось у него с языка.

Но поэтесса продолжала распространяться далее, радостно сообщая, что вся поэма будет состоять ровно из тысячи трех слов и что из-за капризов погоды и хаотического падения снежинок последние соберутся в нужном порядке и в требуемом расположении строк всего пять или шесть раз на всем холсте.

— Холсте, — повторил ведущий и, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию зрителям, уточнил: — Вы имеете в виду город?

— Да, — бросила она тоном, подразумевающим «разве это не очевидно?».

— Этот снег… это явление… должен накрыть наш город где-то в январе. Таков ваш план?

— Да, если не будет каких-то осложнений.

По мнению ведущего, все это было глупо, смехотворно, совершенно нелепо. Но история на этом не кончалась.

— Насколько я понимаю, подобная работа будет знаменательным событием, и не только для нашего города. За нами станет следить почти весь мир искусства, — заметил ведущий, многозначительно кивая.

— Просто весь мир, — поправила Бренда. Сейчас она была «артисткой» и главной исполнительницей, поэтому накануне своего шоу дрожала от нетерпения. — Да, это будет знаменательным событием. Спектаклем. Ничего подобного не было раньше и не будет позже, а этот крошечный поселок войдет в историю.

Удивительная вещь: по всей Европе наблюдается всплеск интереса к подростковой фантастике, но в России, с ее богатыми литературными традициями в этой области, мы видим прямо противоположное.

Героям Дугласа Адамса для поиска ответа на Главный вопрос пришлось создать супермощный компьютер. Писатель-фантаст Александр Громов поступил проще: он обратился за помощью к любителям фантастики, предложив им поразмышлять на тему: «Куда бы вы отправились, появись у вас такая возможность, за ответом на Главный вопрос, интересующий человечество?». 880 человек вызвались помочь писателю Громову, а ответы распределились следующим образом.

В космос — 7 %; в иное измерение либо в параллельные миры — 5 %; вперед либо назад по временной шкале — 7 %; главное всегда на Земле — 12 %; пусть мне сначала сформулируют этот Главный вопрос, а уж тогда я подумаю — 46 %; никуда, поскольку не верю, что такое знание пойдет кому-то на пользу — 10 %; никуда, поскольку ответ мне известен — 10 %.

Коренной москвич Алексей Калугин родился в 1963 году. Отслужив в рядах Советской армии, закончил Институт инженеров пищевой промышленности, после чего в течение нескольких лет работал по специальности в Институте медицинской и биологической химии АМН СССР.

Первое выступление в жанре — роман «Лабиринт» (1996), вскоре превратившийся в трилогию, за которой последовали еще два мини-сериала: «Резервация» (1997) и «Точка Статуса» (1998–1999). Перу А.Калугина принадлежат романы «Темные отражения» (1999), «Снежная слепота» (2001), «Мир без солнца» (2002), «Между центром и пустотой» (2004), «Дом на болоте» (2005), «И черт с нами» (2005), а также сборники рассказов и повестей «Специалист по выживанию» (1999), «Патруль вызывали?…» (1999), «Не сотвори себе врага» (2000) и «Время — назад!» (2005). В 2005 году писатель выступил в роли редактора-составителя, подготовив тематическую антологию «Новые марсианские хроники».

Писатель-фантаст и эссеист Святослав Логинов родился в 1951 году в городе Уссурийск-Приморский, но всю жизнь прожил в Ленинграде-Санкт-Петербурге. Высшее образование получил на химфаке Ленинградского госуниверситета.

В 1974 году С.Логинов стал членом семинара Б.Н.Стругацкого. Годом позже состоялась и первая публикация — рассказ «По грибы». В 1983-м рассказ «Цирюльник» удостоился приза «Великое Кольцо». Книжный дебют писателя задержался до 1990 года, но тогда увидели свет сразу два авторских сборника — «Быль о сказочном звере» и «Если ты один». Широкая известность к С.Логинову пришла после выхода романа «Многорукий бог далайна» (1995), принесшего автору сразу три премии — Беляевскую, «Интерпресскон» и «Золотой Дюк», а также репутацию одного из ярких представителей отечественной фэнтези. С тех пор питерский фантаст издал десять романов — «Черная кровь» (1996; в соавт. с Н.Перумовым), «Колодезь» (1996; премия «Большой Зилант»), «Картежник» (2000), «Железный век» (2001), «Свет в окошке» (2002, роман собрал целый букет премий — «Странник», «Роскон», «Русская фантастика», «Большой Зилант»), «Имперские ведьмы» (2004) и другие.

Самый «тиражный» российский фантаст Сергей Лукьяненко родился в 1968 году в казахском городке Каратау. Закончил Алма-Атинский государственный институт по специальности психиатр. Работал журналистом в газете, редактором журнала фантастики «Чудеса и диковины» (впоследствии «Миры»). С 1994 года он занимается только литературной работой. В 1997-м получил российское гражданство и переехал из Алма-Аты в Москву.

Дебютировал С.Лукьяненко рассказом «Нарушение» в журнале «Заря».

Наиболее известные книги автора: «Рыцари Сорока Островов» (1992), трилогия «Лорд с планеты Земля» (1995), «Осенние визиты» (1997), дилогия «Лабиринт отражений» (1997) и «Фальшивые зеркала» (1999), дилогия «Звезды — холодные игрушки» (1997) и «Звездная Тень» (1998), «Геном» (1999), «Танцы на снегу» (2001), «Спектр» (2002), «Черновик» (2005), трилогия о Дозорах (1998–2004), которая после выхода в прошлом году «Последнего Дозора» превратилась в тетралогию. Кроме того, ряд книг фантаст написал в соавторстве с коллегами: с Ником Перумовым — «Не время для драконов» (1997), с Юлием Буркиным — подростковая трилогия «Остров Русь» (1996), с Владимиром Васильевым — «Дневной Дозор» (2000).

Лукьяненко в разные годы становился лауреатом почти всех жанровых премий: «Сигма-Ф», «Интерпресскон», «Странник», «Аэлита», «Золотой кадуцей», «Роскон» и других. В 2003 году на международной конференции «Еврокон», проходившей в финском городе Турку, Сергей Лукьяненко был удостоен звания «Лучший писатель Европы», а в 2004-м в Пловдиве (Болгария) получил еще одну премию от Европейского конгресса фантастов — уже как сценарист фантастического кино.

Американский писатель и ученый-филолог Джон Моррисси родился в 1930 году и после окончания университета занимался преподаванием литературы и языка.

В 1960-е годы профессор Моррисси начал писать прозу и после публикации двух нефантастических романов дебютировал в жанре научной фантастики рассказом «Точность» (1971). Начинал Моррисси с «космических опер», главной из которых стала серия о Деле Уитби, куда вошло шесть романов — «Звездное отродье» (1972), «Пригвоздить звезды» (1973), «Под вычисленной звездой» (1975) и другие. В 80-е годы писатель переключился на фэнтези, представленную ныне двумя циклами — «Железный ангел» и «Кедригерн». Всего к настоящему времени на счету писателя-ветерана 19 романов и более полусотни рассказов в периодике и антологиях.

Генри Лайон Олди — коллективный псевдоним харьковских фантастов и публицистов Дмитрия Евгеньевича Громова и Олега Семеновича Ладыженского. Оба автора родились в марте 1963 года.

Дмитрий Громов получил высшее образование в Харьковском политехническом институте по специальности «Технология неорганических веществ», после чего поступил в аспирантуру, но диссертацию защищать не стал — в то время Д.Громов уже окончательно заразился любовью к фантастике и сочинительству. В 1991 году появилась первая публикация в жанре — рассказ «Координаты смерти» и первые совместные работы с Олегом Ладыженским (под псевдонимом Г.Л.Олди). Олег Ладыженский родился в театральной семье, поэтому с будущей профессией определился сразу: он закончил Харьковский государственный институт культуры по специальности режиссер театра и с 1984 года работает на два фронта — пишет фантастику и ставит спектакли в театре «Пеликан».

Первое совместное произведение Громов и Ладыженский написали в 1990 году, это был рассказ «Кино до гроба и…». Уже в следующем году увидели свет книги творческого дуэта — «Витражи Патриархов» и «Страх». Известность авторам принес цикл «Бездна Голодных Глаз», состоящий из восьми романов и повестей. Среди других книг Г.Л.Олди — «Путь меча» (1995), «Пасынки восьмой заповеди» (1996), «Нам здесь жить» (1999), «Маг в законе» (2000), «Орден Святого Бестселлера» (2002). Вместе с М. и С.Дяченко и А.Валентиновым они написали романы «Рубеж» (1999) и «Пентакль» (2004). В наградном списке харьковского дуэта премии «Сигма-Ф», «Золотой кадуцей», «Роскон» и другие.

Николай Полунин родился в 1961 году в Москве. Ныне живет в Тверской области. В 1980-е был участником ВТО МПФ, в печати дебютировал в 1989 году фантастическим рассказом «Это был…», опубликованном в «Искателе».

С середины 1990-х живет исключительно за счет литературы. Перу Н.Полунина принадлежат шесть романов — трилогия «Харон», «Цербер» и «Орфей» (1999), дилогия «Бастион ЭОС» (2003) и «Галактический скунс» (2004), «Новая Василиса» (2003); повести «Дождь» (1990) и «Коридор огней меж двух зеркал» (1990), а также несколько рассказов.

Американская писательница Мадлен Робинс родилась в Нью-Йорке в 1953 году. Закончив колледж в штате Коннектикут с дипломом театроведа, она начала писать — сначала любовные романы и детективы, а затем, после посещения семинара молодых писателей Clarion (не путать с семинаром молодых фантастов, который также называется Clarion), переключилась на фэнтези и научную фантастику.

Первый НФ-рассказ «Пассажир» опубликовала в 1982 году. С тех пор Робинс, освоив несколько профессий (от банковского служащего до «литературного негра»: у американцев это называется ghost writer- «писатель-призрак»), выпустила один фантастический роман «Каменная война» (1999) и более десятка фантастических рассказов. В настоящее время проживает с мужем и детьми в Сан-Франциско.

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ