Олег ДИВОВ
У БИЛЛИ ЕСТЬ ШТУКОВИНА
Неужели сия пучина поглотила ея? Будем оптимистами: ведь… см. заголовок.
Дмитрий КОЛОДАН
ПОКУПАТЕЛЬ КАМНЕЙ
Зачем же ему такое безумное количество камней?
Эндрю ВЕЙНЕР
НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Карьерист, бабник и обжора становится на путь исправления. Как-то не верится…
Андрей МАТВЕЕВ
ЗЕЛЕНЫЕ ЛИЦА, СИНЯЯ ТРАВА
Эх, молодежь! Посмотрели бы они старый добрый «Рубин».
Кори ДОКТОРОУ
ПРЫГУНЫ ПО ИЗМЕРЕНИЯМ
…носятся за преступниками, при этом крайне дестабилизируя обстановку.
Джерри ОЛШЕН, Эми ХАНСОН
НАГРАДЫ И СОКРОВИЩА
Терраформирование может открыть человеку новый мир, но не сделать новым человека.
Сергей ЛУКЬЯНЕНКО
СЕРДЦЕ СНАРКА
Очередной творческий эксперимент известного фантаста. Угадайте «соавтора».
Джон ВАРЛИ
ЗАКАТНЫМИ СОЛНЦАМИ
У этих пришельцев странное занятие…
ВИДЕОДРОМ
Пол Андерсон — фантаст, но не писатель… Родригес «оттянулся по полной»… Если вы один в темноте и вдруг раздаются два телефонных звонка, а сняв трубку, вы слышите лишь белый шум — значит, скоро придут веселые роботы!
Мария ГАЛИНА
ПЯТЬ ПАЛЬЦЕВ ОДНОЙ РУКИ
Эти авторы уверены: в большой компании новеллы писать интереснее.
Сергей ПИТИРИМОВ
ГОНКА ЗА ЛИДЕРОМ
Первые три книги амбициозного проекта Б.Акунина. Игра на чужом поле оказалась не слишком убедительной.
Сергей НЕКРАСОВ
МИР НЕ ПЕРЕВЕРНУЛСЯ
Более трети века добиралась к российскому читателю самая знаменитая книга британской «Новой волны».
РЕЦЕНЗИИ
Как всегда — по гамбургскому счету!
КУРСОР
Московский форум фантастики: журнал «Если» объявляет лауреатов премии «Сигма-Ф» и Мемориальной премии им. Кира Булычёва.
Эдуард ГЕВОРКЯН
БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЛИТЕРАТУРА, ИЛИ МИССИЯ ЗАБЫТА
Казалось бы, жанр рассказа наконец-то востребован издателями, но писателя сей факт почему-то не очень радует.
ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ
Эксперты разошлись во мнениях.
Евгений ХАРИТОНОВ
БЕЗ СЮРПРИЗОВ
Подводим итоги очередного интернет-опроса.
Вл. ГАКОВ
ГАРРИ — ГЕРОЙ ГАЛАКТИКИ
У Стальной Крысы западной НФ, оказывается, русские корни и широкая русская душа.
ПЕРСОНАЛИИ
Для многих из них это первая публикация в «Если».
Весна на пороге зимы — особое время года. Апрель, беспощадный месяц, грохотал штормами, бился в гранит границы земли. Каждую ночь море нещадно набрасывалось на берег, оставляя вдоль тусклой полоски пляжа намеки на дни творения — медузу, рыбий хребет или панцири крабов, возвращало дары — обглоданные до блеска кости деревьев, кусок весла, обломок пружины.
По утрам побережье окутывал туман. Его тугие щупальца, подхваченные бризом, скользили по краю воды, карабкались по камням к маяку и дальше, к скалам. Во влажном воздухе бухта расплывалась, как плохой фотоснимок. На пляже среди островков жесткой травы жались друг к другу старые лодки, облепленные ракушками и плетями водорослей, похожие на гигантских трилобитов, явившихся из сумрачных глубин девонского моря. Порой в непрестанном мареве казалось, что они перебираются с места на место, и я не мог с полной уверенностью сказать, что это шутки тумана и воображения…
Дом у моря я снял еще летом. Меня интересовала колония морских игуан — удивительных ящериц, которых Мелвилл не без основания назвал «странной аномалией диковинной природы». «Популярная наука» заказала мне серию акварелей этих рептилий. Конечно, с легкостью можно было бы взять в качестве натуры фотографии и чучела из Музея естественной истории, но я абсолютно убежден — настоящий анималист не имеет права на подобные полумеры. Чтобы нарисовать животное, надо понять его характер, заглянуть в душу, а много ли видно в стеклянных глазах?
Игуаны по достоинству оценили мое рвение, и работать с ними оказалось настоящим удовольствием. Я еще не встречал более старательных натурщиц: они готовы были часами неподвижно лежать на окатываемых волнами камнях, игнорируя нахальных крабов, ползающих прямо по их спинам. К осени набралась внушительная подборка эскизов, однако меня не покидало ощущение незаконченности работы, и я продолжал лазать по скалам в поисках сюжета, который бы наилучшим образом завершил цикл. В итоге, поскользнувшись, я рассадил руку и надолго лишился возможности рисовать.
Этот досадный инцидент имел и другие, более неприятные последствия. Пустяковая, на первый взгляд, рана загноилась, рука распухла, и почти неделю я провел в постели в горячечном бреду. Ночами, когда ветер неустанно бился в стекла, я метался на влажных простынях, тщетно пытаясь уснуть. Рокот прибоя навевал странные видения панцирных рыб и гигантских аммонитов — доисторических чудовищ, затаившихся в толще вод, и, как оказалось, я был не далек от истины. Видимо, уже тогда доктор Северин начал опыты с камнями.
В «Популярной науке» Северина знал едва ли не каждый, в первую очередь, из-за скандала с механическим кальмаром. Основываясь на последних достижениях механики и вивисекции, доктор сделал невозможное — создал живое существо, почти вплотную подойдя к разгадке творения. Не спорю, он был талантливым ученым, даже гением, но его методы вызывали у меня глубокое отвращение. Собаки и обезьянки, выпотрошенные ради пары желёзок — это только полбеды. Я слышал от специалистов, что в создании кальмара использовались и человеческие органы. Кажется, именно тогда вивисекция была объявлена вне закона. По слухам, Северин бежал в Южную Африку, где в секретной лаборатории продолжил заниматься запрещенными экспериментами. Признаться, я очень удивился, встретив его в поселке.
Как выяснилось, Северин появился в этих краях пару лет назад, выдавая себя за отошедшего от дел ветеринара. Кое-кто из местных жителей даже обращался к нему за помощью, но это быстро прекратилось, после того как он без анестезии отрезал лапу коту на глазах у ошеломленной хозяйки. Я нисколько не сомневаюсь, что за закрытыми дверьми Северин занимался и другими мерзостями, которые он именовал наукой. Густав Гаспар, смотритель маяка, как-то нашел на пляже мертвую игуану со следами хирургического вмешательства — всем было понятно, кто стоял за этим.
Северин действительно проявлял интерес к ящерицам. Несколько раз поздними вечерами я видел его рядом с колонией. В это время игуаны ленивы, поймать их не составляет труда. Длинной удочкой с нейлоновой петлей доктор стаскивал их с камней, каждый раз унося с собой одну или двух. Страшно подумать, какую участь уготовил им безумный ученый.
Когда боль в руке приутихла, я стал гулять по пляжу, наблюдая за игуанами, собирая раковины и интересные камни и, откровенно говоря, изнывая от безделья, ведь возвращаться к работе было еще рано. В один из таких дней, кажется, в четверг, и началась история с рыбами.
В то утро прямо под моими окнами пронзительно залаяла собака. Я где-то читал, что собачий лай входит в пятерку самых раздражающих звуков, опережая даже скрип мела по грифельной доске. Я выглянул в окно.
Открывшаяся картина носила отпечаток нездорового гротеска. Окно моей спальни на втором этаже выходило во двор, за ним начинался огород госпожи Феликс. Разделял их невысокий кирпичный забор, увитый сухим плющом — эта граница и послужила сценой. Актеров было всего двое: смотритель маяка Густав Гаспар и Лобо, старый пудель госпожи Феликс, — но их вполне хватило, чтобы разыграть самый нелепый фарс из тех, что мне доводилось видеть.
Собака срывалась на визг. Признаюсь, при всей моей любви к животным я не испытывал симпатии к Лобо: грязное, неопрятное и чертовски склочное создание, упивающееся собственной безнаказанностью. У бедняги был паралич задних лап, и передвигался он, надо признать, с поразительной ловкостью, на плетеной тележке с колесами от детского велосипеда. Сейчас он с торжествующим видом возвышался над своей добычей — ботинком Густава.
Самого хозяина обуви я заметил не сразу. Сначала я увидел ноги, торчащие над забором подобно беспокойной букве «V». На ветру трепыхался полосатый носок. Присмотревшись, я сообразил, что Густав свесился с забора вниз головой в лучших традициях Белого Рыцаря. Одной рукой он опирался о землю, в другой сжимал корявый сук, которым пытался подцепить ботинок. Пестрая гавайская рубашка сползла до подмышек. Лобо, прекрасно сознавая свое превосходство, держался вне досягаемости палки и явно издевался. Стараясь перехватить обувь и рискуя свернуть себе шею, несчастный смотритель извивался словно угорь, благо сам был длинным и тощим.
Развязка наступила внезапно. Густав вытянулся и исхитрился воткнуть сук между спицами. Собаки, насколько я помню, лишены мимических мышц, однако на морде Лобо появилось выражение крайнего недоумения. Густав неторопливо слез с забора и поднял ботинок.
Именно тогда выяснилось, что я был не единственным свидетелем этой сцены. В доме госпожи Феликс распахнулось окно, и в темном проеме возникло перекошенное от злобы лицо хозяйки. Я чужд предрассудков, но верю в существование ведьм. И госпожа Феликс — одна из них.
На смотрителя обрушился такой поток брани, что тот поспешил ретироваться. Он перемахнул через забор, поднял с земли какой-то предмет и заковылял к моему дому. Госпожа Феликс не унималась: если бы ей хватило сил, в смотрителя полетели бы тарелки и цветочные горшки или — не удивлюсь — жабы и змеи.
Густав ввалился в дом, держа в одной руке ботинок, а в другой — мятую жестянку из-под краски. По раскрасневшемуся лицу струился пот. Смотритель плечом стряхнул запутавшуюся в бороде травинку.
— Вот, думал, напрямик быстрее будет, да…
Он был сильно взволнован, и, как выяснилось, причиной тому послужили не только Лобо с госпожой Феликс. Гораздо важнее оказалась его утренняя находка. По словам Густава, ничего подобного он не встречал, хотя за свою жизнь насмотрелся всяких диковинок. Он протянул мне жестянку, наполовину заполненную водой. Эта предосторожность была излишней — три рыбки, что плавали на поверхности, судя по всему, давно сдохли. От удивления я даже присвистнул. В отличие от смотрителя, эти создания были мне знакомы — рыбы из рода Argyropelecus, иначе известные как топорики, — маленькие монстры, достойные кошмаров Лавкрафта. Трудно представить рыбу с более мрачной внешностью: тело, сжатое с боков так, что выпирает скелет, выпученные глаза, задумчиво устремленные вверх, и вечно угрюмое выражение огромного рта. Я прекрасно понимаю смятение Густава — на топорика невозможно смотреть без содрогания.
Прежде я видел этих рыбок исключительно в Музее естественной истории — желтушных призраков, застывших в формалине. Обитают они на таких глубинах, что шансов быть выброшенными на берег у них практически нет. И кто бы мог подумать, что эти рыбки окажутся лишь предвестниками чудовищного и таинственного нашествия?
На следующий день Густав нашел уже больше десятка топориков, и что самое удивительное, некоторые рыбки были живы. Жуткие уродцы бессильно бились на песке, и, по словам смотрителя, их обходили стороной даже крабы. Правда, в дальнейшем я не замечал за ними подобной щепетильности. К концу недели бухта буквально кипела чайками и крабами, собравшимися на жуткое пиршество, наверное, со всего побережья, но их все равно не хватало, чтобы справиться с неожиданным обилием глубоководных тварей.
Хотя топорики оставались в большинстве, вскорости к ним присоединились и другие не менее поразительные создания: удильщики и гигантуры, мелампиды и хаулиоды, гигантские креветки и крылатые осьминоги — бухту заполонили самые невероятные чудища. Казалось, море решило выдать все свои тайны разом. Я сопоставлял это явление с фазами луны, магнитными бурями, землетрясениями и вспышками на солнце, но не находил связи.
Мучившие меня призрачные видения девона окрепли и превратились в навязчивую идею. Свою роль сыграл тяжелый запах гниющей рыбы, проникавший даже сквозь плотно закрытые ставни. По ночам я ворочался, преследуемый кошмарными фантомами оскаленных пастей, клешней и щупалец. Сон приходил лишь под утро — странное зыбкое состояние, полное туманных образов. Просыпаясь, я никак не мог избавиться от ощущения, что превращаюсь в доисторического моллюска, быть может, аммонита.
Вместе с Густавом мы расчистили небольшой участок пляжа и соорудили навес из жердей и куска старого брезента. Смотритель притащил ржавый железный лист, на который мы стали складывать находки. Все свое время я проводил в этой импровизированной студии и, невзирая на боль в руке, делал зарисовки морских чудовищ. Наверное, со времен Биба еще никому не выпадал шанс так близко познакомиться с обитателями бездны.
Как ни странно, доктора Северина нашествие совсем не заинтересовало. С тех пор как оно началось, я ни разу не видел его на пляже. Похоже, вместо науки доктор решил заняться строительством и начал покупать камни.
Я заметил это спустя неделю после того, как Густав нашел первых рыбок. К тому времени на заднем дворе Северина выросла гора щебня, высотой по пояс. В камнях не было ничего особенного — самый обычный известняк, но через пару дней гора стала раза в два больше, и доктор определенно не собирался останавливаться на достигнутом.
Однажды, возвращаясь вечером с пляжа, я увидел, как перед домом ученого остановился маленький грузовик. Повинуясь внезапному порыву, я спрятался за корявым буком. На сигнал машины выбежал Северин. Даже не поприветствовав водителя, он перегнулся через бортик и принялся рыться в щебне. В этот момент доктор напомнил мне Сильвера над сокровищами Флинта — того и гляди, начнет хохотать и осыпать себя камнями, словно золотыми монетами. Он откопал булыжник размером с апельсин и уставился на него с таким благоговением, что мне стало не по себе. Северин зашептал, обращаясь совсем не к водителю, а потом прижал камень к уху и замер.
Все это было настолько таинственно, что я не сразу услышал предательское поскрипывание за спиной, а когда спохватился, было поздно — зубы Лобо сомкнулись на моей лодыжке. Вскрикнув, я выскочил из укрытия, но споткнулся и упал прямо у ног Северина. Эскизы разлетелись во все стороны, и Лобо разразился радостным лаем. Хотелось придушить наглого пса.
Доктор смерил меня взглядом, явно раздраженный столь внезапным появлением. Порыв ветра подхватил ближайший листок и швырнул в лицо Северину, словно нарисованная рыба хотела вцепиться в доктора. Ученый перехватил рисунок, рассмотрел его и брезгливо поморщился.
— Мешкорот, — наконец сказал он. — Нет, не то. Но он уже близко…
— Кто близко?
Доктор не ответил. Отбросив листок, он начал отдавать распоряжения по разгрузке камней. Я не стал задерживаться.
В тот вечер Северин вел себя весьма необычно, все-таки не каждый день встречаешь человека, разговаривающего с камнями. Правда, знал я одного парня, у которого была внушительная коллекция садовых жаб из терракоты. Каждую субботу он расставлял их на заднем дворе и читал им вслух Диккенса. Но у меня язык не поворачивается назвать Северина эксцентриком. Чудаки не режут по ночам ящериц, чтобы посмотреть, как они устроены и что там стоит исправить. У них хватает чувства юмора и такта радоваться миру такому, какой он есть. Оставалось только смириться с очевидным — Северин сошел с ума. Слетел с катушек, как метко выразился Густав Гаспар, выслушав мой рассказ.
Следующее утро выдалось пасмурным и холодным. Всю ночь шел дождь, к рассвету выродившийся в колючую морось, и выходить из дома совсем не хотелось. К тому же я почти не спал: Лобо определенно решил свести меня с ума и полночи выл так, что даже спрятав голову под подушкой, я не мог избавиться от этих отвратительных звуков. В итоге наутро я чувствовал себя окончательно разбитым, и добраться до пляжа мне стоило немалых усилий.
Смотрителя я заметил, только подходя к навесу. Он шел по колено в воде и с трудом тащил что-то к берегу, постоянно останавливаясь и переводя дыхание. Волны захлестывали его, норовя сбить с ног, гавайская рубашка вздымалась на ветру, словно парус жизнерадостной яхты. Увидев меня, Густав замахал рукой, и я поспешил на помощь.
Вдвоем мы выволокли на песок крупную рыбу. Ее плотная чешуя отливала синим металлом. Я не верил своим глазам. В голове словно взорвалась бомба, кажется, так писал профессор Смит, которому впервые выпала честь встретиться с этим созданием. Латимерия — рыба-целакант, живое ископаемое, чудовище из прошлого…
Густав устало сел на землю, раскуривая огрызок сигары.
— Это же надо, — сказал он. — Рыба с ногами…
Я рассеянно заметил, что это плавники. Густав покачал головой.
— Нет, мне не понять эту рыбу — Бог ее вне пределов моего Бога. Шекспир, кажется. Я начинаю понимать, что он имел в виду.
На мгновение смотрителя скрыли клубы густого дыма. Сидя над таинственной рыбой, он был похож на Челленджера в зените славы.
— Кстати, я уже видел подобную тварь, но никак не думал, что она существует на самом деле. Тут у одного парня есть чучело — всегда думал, что это подделка. Умный парень, но со странностями. Пару лет назад он сделал железный шар, чтобы спускаться под воду и смотреть, как там рыбы живут. Думаю, вас надо познакомить.
Я перевел взгляд с латимерии на Густава.
— Ты говоришь о батисфере? У вас здесь есть батисфера?
— Ну да. А что в этом такого?
Моя бурная радость весьма озадачила смотрителя. Но батисфера давала такие возможности, о которых я и не мечтал. Разгадка нашествия рыб стала близка — я ничуть не сомневался, что ответ нужно искать на глубине. Кроме того, я смог бы завершить работу над циклом для «Популярной науки» и нарисовать игуану под водой — теперь стало понятно, какого рисунка не хватает. Было решено, что как только я закончу с латимерией, мы немедленно отправимся к хозяину батисферы.
Создателя батисферы звали Людвиг Планк, и жил он на другом конце поселка. Его дом я опознал с первого взгляда: во дворе валялись шестерни, велосипедные цепи, трубки, ржавые моторы и совсем уж непонятные железные конструкции. Пробравшись через этот хлам, Густав постучал в дверь и, не дождавшись ответа, предложил пройти в мастерскую.
Мы направились к небольшому сараю. Из приоткрытой двери доносился монотонный гул, время от времени прерываемый гудками и позвякиванием. Я боялся представить, какие таинственные механизмы скрывались за этими звуками — от человека, построившего батисферу, можно было ждать чего угодно. Но когда Густав толкнул дверь, я замер в восхищении.
Почти весь сарай занимал макет железной дороги, настолько большой и сложный, что в голове не укладывалось, как он функционирует. По сути — целая страна, смыслом существования которой была перевозка грузов. Миниатюрные леса, поля и горы — все было оплетено густой сетью рельсов. Разводились стрелки, поднимались и опускались шлагбаумы, перемигивались семафоры. Не менее десятка крошечных составов куда-то спешили, ныряли в туннели и карабкались по горам из папье-маше, замирали на станциях и вновь устремлялись в свой бесконечный путь. На искусственной траве паслись пластмассовые коровы и динозавры.
— Людвиг! — крикнул Густав. — Ты здесь или как?
Из-за горы, удивительно похожей на Фудзи, выглянула растерянная физиономия.
— Да, я…
В это мгновение раздался пронзительный звонок — половинки разводного моста не успели соединиться, и над рекой из эпоксидной смолы повис состав.
— Парарам, — мрачно констатировал Густав. — А ведь катастрофа. Число жертв пока не известно.
— Сам вижу, — нахмурился Людвиг, щелкая выключателем. Поезда замерли.
— Мы тут по твою жестянку, — сказал Густав. — Ту самую, чтобы за рыбами смотреть.
— Батисферу? — переспросил Людвиг, выходя из-за макета.
Изобретатель был невысоким и щуплым. Стесняясь ранней лысины, он носил кепку с прозрачным козырьком, отчего его лицо имело странный зеленоватый оттенок.
— В точку, — сказал Густав. — Все из-за жутких рыб, что заполонили пляж. Надо посмотреть, откуда они берутся.
Некоторое время Людвиг грыз ноготь на мизинце.
— А вы уверены? Без погружения никак не обойтись?
Батисфера лежала на заднем дворе, кое-как укрытая куском брезента. Людвиг стянул полог, и чудо техники предстало во всей красе. Стальной шар чуть более полутора метров в диаметре сиял полированными боками и тяжелыми медными болтами. На меня уставились мрачные глаза-иллюминаторы из толстого кварцевого стекла. В этом взгляде было что-то запредельное, я почти чувствовал скрывавшийся за ним вечный холод морских глубин, где в непроглядной тьме живут самые невероятные и чудовищные создания.
— Точная копия той, что была у Бартона и Биба, — с гордостью сказал Людвиг, похлопав по крошечному люку. За его спиной Густав корчил рожи своему отражению на блестящей поверхности. Я осторожно провел рукой по холодному железу.
— Сколько было погружений?
Людвиг виновато улыбнулся.
— Вообще-то…
— Да ни одного не было, — перебил его Густав.
Я удивленно посмотрел на изобретателя.
— Между прочим, это чертовски опасно. Бездна полна монстрами, кто знает, что встретится на глубине?
— Тут ты прав, — согласился Густав. — Видел я вчера одну тварь — образ, как из ада. Сплошные шипы и зубы. Тем парням, что сочиняют страшные истории, стоило бы на нее взглянуть.
Я замотал головой.
— Глупости. Ну кто сможет нанести вред батисфере?
В подтверждение своих слов я постучал по металлу. Изобретатель нахмурился.
— Я понимаю, истории о морских чудищах звучат нелепо, но не принимать их в расчет, планируя погружение, просто глупо. Думаю, вам стоит посмотреть один поучительный опыт.
Он провел нас на кухню. У окна сверкал чистотой круглый аквариум. Внутри на большой раковине сидел задумчивый красный краб.
Людвиг достал из кармана свинцовый шарик на леске и начал опускать в воду. Краб насторожился. Глаза на толстых стебельках внимательно следили за приближающимся грузилом. Неожиданно он рванулся и вцепился клешней в леску. Изобретатель разжал пальцы, шарик опустился на дно. Краб изучил его и посмотрел на нас с глубочайшим презрением.
Густав расхохотался, даже я не смог сдержать улыбки.
— Вы представьте, что это батисфера, — начал оправдываться Людвиг. — Были бы вы внутри, так бы не смеялись.
— В море нет настолько больших крабов, — сказал я.
— Между тем одно из погружений как раз закончилось подобной встречей, — заметил Людвиг. — А гигантские раки в свое время обитали в океане. И подозреваю, что они до сих пор там встречаются. Как латимерия.
— Гигантские раки? — встрепенулся Густав. — Я тут, кстати, видел огромного рака. Во сне. Думаете, сон вещий?
Людвиг поежился.
— Надеюсь, нет.
Он постучал по стеклу. Краб демонстративно отвернулся. Изобретатель вздохнул.
— Фактов, подтверждающих, что в океане водятся не известные науке чудовища, слишком много. Например, не далее как в прошлом месяце у острова Кенгуру поймали креветку размером с автомобиль. А семиметровые мальки угрей? Каких же размеров должна быть взрослая особь?! Кальмары с каждым годом становятся все больше и больше. Еще недавно считалось, что пятнадцать метров — это предел, а сейчас есть свидетельства существования спрутов тридцатиметровой длины. Акульи зубы размером с ладонь… А то чудовище, что сняли в «Тайнах бездны»? Как прикажете это понимать?
Я уже видел «Тайны бездны» — один из лучших фильмов Академии наук о жизни океана, но никаких монстров там не помнил, о чем не преминул сказать Людвигу.
— Просто вы невнимательно смотрели. Я покажу.
Людвиг долго копался среди вещей, пока не нашел пыльную видеокассету. Включив старый телевизор, он некоторое время мотал фильм в обе стороны в поисках нужного места.
На экране ползло жизнерадостное оранжевое создание. Голос за кадром занудно вещал о трудностях жизни плоских червей. Ничего страшного в этом существе размером с мизинец я не видел.
— Вот оно! — Людвиг нажал на «паузу». Изображение замерло, покрывшись беспокойной сеточкой помех.
Признаться, я не сразу понял, что так привлекло изобретателя. Но в конце концов разглядел на заднем плане неясный силуэт. С равной вероятностью это могла быть и тень скалы, и рыба, кажущаяся огромной из-за рефракции света, и неведомое морское чудовище.
— Видите, — Людвиг ткнул в дрожащее изображение. — Вот глаз, вот плавник…
— Левиафан, — с восхищением сказал Густав. — Тот зверь морской, кого из всех творений, всех больше создал Бог в пучине водной…
— Все может быть, но я бы не стал делать скоропалительных выводов.
— Да ну его, — Густав махнул рукой. — Дальше-то что?
Людвиг нажал кнопку, и фильм продолжился. Спустя секунду план переменился, таинственная тень исчезла. Я задумчиво смотрел на оранжевого червя, продолжавшего свой путь так, словно никаких монстров не существовало. Возможно, Людвиг был прав, но в контурах неведомого существа я уловил что-то удивительно знакомое, неразрывно связанное с моими кошмарами.
— Батисфера — не подводная лодка, если что, уплыть не получится. И вы до сих пор думаете, что погружение необходимо?
Я повернулся к изобретателю.
— Я в этом уверен.
Тем временем голос диктора неожиданно изменился. Я обернулся и замер с раскрытым ртом. С экрана смотрело знакомое скуластое и злое лицо.
— Это же Северин!
— А ведь и правда! — воскликнул Густав. — Не знал, что его в кино снимали. Сделай погромче.
Доктор рассказывал о том, как мало нам известно о тайнах океана и что постичь их сможет лишь пытливый ум истинного исследователя. Не за горами создание новых средств познания глубин, которые откроют перед человечеством новые горизонты…
— Пытливый ум, — фыркнул смотритель. — Это он про то, как котов и ящериц резать?
— Думаю, он имеет в виду механического кальмара. Изначально его создавали как раз для подводных исследований.
— Жуткий тип, — поежился Густав. — И мало ему простых экспериментов. Вот вскрыть череп и набить мозги шестеренками — это как раз в его духе. Ничуть не удивлюсь, если рыбы на пляже — его рук дело.
Я уставился на смотрителя. Признаться, столь очевидная мысль просто не приходила мне в голову. Если Густав прав, то с погружением нельзя медлить. Кто знает, что затеял Северин? Если для своих целей доктору понадобилось взорвать мир, он не промедлит ни секунды.
Мои доводы окончательно убедили Людвига. Было решено, что погружение состоится через неделю — за это время изобретатель подготовит батисферу, закупит кислород и натронную известь.
Дни перед погружением тянулись томительно долго. Ожидание вконец измотало меня. Я перестал бывать на пляже — рисовать мертвых рыб, коль скоро мне предстояло увидеть их в родной стихии, казалось глупым.
Оставив рыб, я стал следить за доктором. Но за неделю я видел его лишь дважды — когда приезжали новые машины с камнями. К этому времени гора известняка была уже выше моего роста. Северин не делал особого различия между камнями разных партий. Все ссыпалось в общую кучу, и только несколько самых крупных образцов доктор уносил в дом. В один из вечеров я стащил несколько камней и тщательно изучил их дома. Стоит ли говорить, что я так и не нашел ничего необычного?
Мучавшие меня кошмары слегка приутихли, однако в ночь перед погружением они вспыхнули вновь с неожиданной яркостью.
Весь вечер я не находил себе места. Изнуряющее ожидание мешало сосредоточиться. Бумага, краски, карандаши и кисти лежали на столе, готовые к предстоящему приключению. Я то и дело перебирал их, проверяя, все ли в порядке. Попытался занять себя чтением, но отложил книгу уже на второй странице. В результате ничего не оставалось, кроме как отправиться спать.
Но сон не шел. Завернувшись в одеяло, я представлял погружение, выдумывая самые невероятные встречи и ситуации. Я почти видел огни рыб, проносящихся за толстыми стеклами иллюминаторов, оскаленную пасть рыбы-дьявола, полет гигантского ската и кошмарного адского вампира. Истории Биба и Маракота, Кусто и Аронакса перемешались в голове, и я уже не мог отличить фантазии от реальности.
Я так и не понял, когда уснул. Просто в какой-то момент вдруг осознал, что на самом деле нахожусь под водой. И что я не человек. Сильное, закованное в твердый панцирь тело доисторической рыбы рассекало теплые воды девонского моря. Нас было много. Я не мог повернуть голову, но знал, что рядом сотни, тысячи таких же безымянных рыб — ибо время еще не пришло, и никто не дал нам имен. Мы кружились в ослепительных лучах солнца четвертого дня.
Тень поднималась из глубин — неторопливо, уверенно. Я не видел ее, но всем телом почувствовал надвигающуюся мощь и злобу. Мне стало страшно. Я заметался, пытаясь вырваться, уплыть, спастись, но натыкался на других рыб. И в этот момент разверзлась пасть, блеснули клыки. Изо всех сил я рванулся наверх…
И с криком сел на кровати. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, я задыхался. Одеяло комком лежало на полу. Ветер яростно дребезжал стеклами. Я узнал то чудовище — это был монстр из фильма. Левиафан.
Было около пяти часов утра. Бледно-голубая луна пряталась меж рваных облаков, нерешительно выглядывая сквозь просветы. Я оделся и вышел из дома.
По земле ползли липкие клочья тумана, забираясь под куртку, словно пытаясь согреться. Спрятав замерзшие ладони в рукава, я обошел вокруг дома. Из-за забора пару раз тявкнул Лобо, но, как мне показалось, без особого энтузиазма. В доме госпожи Феликс громко хлопнула дверь. Некоторое время я смотрел в ту сторону, но разглядеть что-либо сквозь туманную дымку не представлялось возможным. Лишь на мгновение на пороге появился расплывчатый силуэт, который я принял за хозяйку, но порыв ветра тут же развеял мираж.
Я направился к дому Северина. Несмотря на поздний час, в окне горел свет. Пару раз я прошел мимо, не решаясь подойти ближе, но потом все же собрался и отворил калитку. Под ногами неестественно громко зашуршали камни. На цыпочках я подошел к окну и заглянул внутрь.
Комната была небольшой. С потолка на витом шнуре свисала тусклая лампа, едва освещая длинный металлический стол. Стены комнаты тонули в полумраке, но я разглядел, что они обклеены изображениями китов, спрутов, гигантских рыб и морских змеев. Легкий ветерок колыхал старинные гравюры, фотокопии и страницы, грубо вырванные из книг и журналов, и казалось, что таинственные создания переплывают с листа на лист, живут собственной удивительной жизнью.
Северин, по счастью, стоял спиной. Перед ним лежала игуана, вспоротая от горла до хвоста, внутренности вывалились на стол. Ящерица дергала лапками, и это были не остаточные рефлексы — она действительно жила. Крышка черепной коробки была срезана, и Северин длинным пинцетом прилаживал какие-то проводки прямо к обнаженному мозгу. Мне стало дурно и страшно.
Присмотревшись, я увидел еще несколько ящериц в огромных колбах у стены. Все рептилии были тщательно препарированы, внутренние органы перемешались с проводами и непонятными приборами.
Они беспомощно извивались, скребли лапками по стеклу. Огромные, исполненные ужаса глаза следили за доктором.
Северин прикрепил провод парой тонких булавок и взялся за скальпель. Игуана задергалась. Доктор крепко сжал горло ящерицы и держал, пока она не утихла. Затем медленно срезал полоску ткани и отбросил в сторону. Облизав скальпель, он воткнул в разрез еще один провод.
Провода соединяли ящерицу со старинным граммофоном на дальнем конце стола. Широкий раструб был заполнен камнями и слегка прогнулся. Доктор быстро закрутил ручку. Игуана выгнулась, раздался тихий, еле слышный гул, и я почувствовал, что камни под ногами завибрировали. Не вместе, а каждый в отдельности. Я отвернулся от окна и увидел, что вся куча ходит ходуном, а над ней…
Над камнями сгущался туман, принимая расплывчатые очертания огромной, чудовищной рыбы. Резко заболели виски. Задыхаясь, я прижался к стене. Голова была готова взорваться. Мир таял на глазах, и вместо корявых деревьев я уже видел колышущиеся стебли водорослей, меж которых скользили неведомые мне рыбы, казалось, еще чуть-чуть — и я сам присоединюсь к их таинственному хороводу. Призрачные аммониты проплывали прямо сквозь меня, рядом шевелились гибкие стебли морских лилий. А издалека донесся ответный гул.
Закончилось все столь же внезапно. Холодный ветер швырнул в лицо горсть водяных капель. Фантомы растаяли, и я понял, что лежу на земле, барахтаясь и извиваясь в несуществующей воде. Опираясь на стену, я поднялся и заглянул в окно. Северин складывал инструменты в эмалированный поддон. Игуана, похоже, умерла — всего мастерства вивисектора было недостаточно, чтобы заставить ее выдержать подобные пытки. Доктор вырвал провода и брезгливо бросил ящерицу в ведро. Пятясь вдоль стены, я вышел на улицу.
Вернувшись домой, я пропустил две приличные порции джина и, не раздеваясь, забрался под одеяло. Меня била крупная дрожь. Мысли разбегались, боясь сложиться в общую картину. Конечно, не осталось никаких сомнений, что за всеми загадочными видениями и явлениями стоит Северин, но что за мерзость он затеял? Уснуть я не смог.
Как бы то ни было, к утру мне удалось немного прийти в себя. Есть совершенно не хотелось, но я все же позавтракал — день предстоял тяжелый, — после чего отправился к Людвигу. Густав подогнал грузовик, на который погрузили батисферу, закрепив металлическими тросами. Надо сказать, после ночных кошмаров меня одолевали сомнения. Я уже не испытывал прежнего энтузиазма перед погружением, но отступать было поздно. Людвиг с Густавом тоже выглядели неважно. Мы почти не разговаривали, ограничиваясь деловыми замечаниями.
Закончив с погрузкой, мы поехали к морю. Лишь подъезжая к дому Северина, Густав не выдержал и прервал молчание.
— У меня дурные предчувствия. Боюсь, плохо все кончится. Мне приснился сон — странный и страшный. Снилось, что я какой-то осьминог, живущий в раковине. Плаваю себе в море и тут…
Его рассказ прервал пронзительный визг. Словно из лоскутьев тумана перед грузовиком возникла госпожа Феликс.
— Проклятье! — Густав ударил по тормозам.
Машина резко остановилась, и тут же звонко пропел лопнувший трос.
— Проклятье!
Мы выскочили из кабины. Госпожа Феликс яростно лупила по грузовику зонтиком, за ее спиной заливался Лобо, но никто не обращал на них внимания. Все взгляды были прикованы к батисфере. Тяжелый шар медленно, с достоинством завалился на бок, а затем сорвался и покатился к дому Северина. Разогнавшись, батисфера снесла забор и с грохотом врезалась в груду камней. Я уставился на разбитый иллюминатор.
— Ну, вот и поплавали, — сказал Густав.
Мы осторожно подошли к батисфере. Сейчас она больше походила на голову исполинского водолаза, сраженного неведомым рыцарем. Из-под корпуса выползала струйка маслянистой жидкости.
В этот момент из дома выскочил Северин. Признаться, мне стало жутко от одного его вида. Лицо доктора перекосила страшная гримаса, волосы торчали во все стороны. Я попятился, залепетав нелепые оправдания. В воспаленных глазах доктора сверкнула злоба. Он бросился к камням и, упав на колени, принялся разгребать кучу под батисферой, крича про точную настройку и годы работы.
— Что-то случилось? — спросил я.
— Случилось? — взвизгнул Северин. — Я потратил годы на то, чтобы создать и настроить фонограф. Он уже был у меня в руках…
Я был озадачен. Ничего не понимали и Густав с Людвигом.
— Смотрите, что вы наделали!
Северин бережно достал из камней стеклянный цилиндр, заполненный желтой жидкостью, которая сочилась из большой трещины. Одну из тех колб, что я видел ночью. Игуана извивалась, путаясь в проводах и собственных внутренностях. С ужасом смотрел я на бьющееся сердце. При свете дня она выглядела гораздо ужасней и противней — тело распухло, блестящая чешуя выцвела и отслаивалась, осыпаясь на дно цилиндра. От колбы отходил толстый кабель, теряясь среди камней.
— Что это? — раздался за спиной дрожащий голос Людвига.
Северин криво усмехнулся.
— Хотите сказать, что это было? Приемник фонографа. Лучший из всех, Какие мне удалось сделать. Без него все бессмысленно.
— Без фонографа?
— ДА! — ученый швырнул колбу в батисферу. — Без фонографа! Думаете, это просто? — он схватил горсть камней. — Думаете, его можно поймать на удочку?
— Поймать? Кого поймать? Особенную рыбу?
Северин расхохотался.
— Особенную?! О да — Левиафана. Зверя бездны!
Я кивнул. Стоило бы догадаться, что в своей гордыне Северин не станет размениваться на мелкую рыбешку. Это для нас топорики и ха-улиоды были чудом — для него же они ровным счетом ничего не значили. Доктор тем временем продолжал:
— Я сделал кальмара, но на эту наживку он не клюнул. Для него это было слишком мелко. И тогда я понял — он придет только на зов равного себе. На свой собственный зов. Я потратил годы на то, чтобы вновь зазвучала его песнь. Песнь, миллионы лет заключенная в камне, с тех времен, когда он безраздельно владел пучиной. Я построил этот фонограф. Я смог прочитать звуки, скрытые в тверди. Я провел сотни экспериментов, чтобы найти животное, способное стать лучшим приемником. Я нашел его песнь. И вот, когда он был почти у меня в руках… Теперь все начинать с начала…
— Да что вы им объясняете, — вдруг заверещала госпожа Феликс. — Я все сама видела. Они каждую ночь ходили, камни ваши воровали. Это они специально сделали — вам помешать хотели. У них аура черная, я в кристалл смотрела. Как прознали, что я догадалась об их коварных замыслах, так чуть не убили. Чудом спаслась…
Северин даже не взглянул на нее. Он разжал пальцы, камни упали на землю, и тут же в руке сверкнул скальпель. Доктор шагнул к нам, но в этот момент смотритель со всей силы ударил его в челюсть. Северин упал, и Густав, наступив ему на ладонь, отнял оружие.
— Ублюдок, — прошипел смотритель. — Сумасшедший ублюдок. Ты хоть представляешь, кого ты хотел разбудить?
Северин корчился среди камней и бормотал что-то бессвязное.
Густав схватился за провод и резко потянул, вырвав из груды камней еще одну колбу с ящерицей. Удар ботинка оборвал мучения игуаны. Я бросился к дому Северина. Распахнув раму, я влез в окно и принялся выбрасывать на улицу колбы, которые Густав и Людвиг тут же разбивали. Госпожа Феликс поспешила скрыться.
Когда мы закончили, Густав устало прислонился к батисфере. Руки его тряслись. Он поднял один из булыжников и усмехнулся.
— А ведь я видел во сне такую тварь…
Он передал мне камень — на шершавой поверхности отпечатался трилобит.
Начал накрапывать дождь.
К вечеру погода окончательно испортилась. Тяжелые тучи висели низко, почти сливаясь с волнами. Молнии вспыхивали почти ежеминутно. Косой дождь неистово барабанил в окна.
Мы сидели в каморке под маяком и пили теплый ром. Прижавшись лбом к холодному стеклу, я смотрел на море. Волны вздымались, тянулись к небу с непостижимой яростью, и за каждым новым валом мне чудился Левиафан, бесконечно древнее чудовище, всех тварей завершенье.
Неожиданно мое внимание привлек огонек, вспыхнувший на пляже. Присмотревшись, я понял, что это свет фонаря. Но только полный безумец решился бы выйти к морю в такую погоду.
— Северин!
Выскочив за порог, мы побежали к пляжу. Дождь хлестал по щекам. Я тут же вымок до нитки, ветер валил с ног. Я падал, раздирая колени и ладони, но вскакивал и продолжал бежать. Если это действительно был доктор, в чем я не сомневался, медлить было нельзя.
Бег прекратился внезапно, и мы, задыхаясь, остановились перед доктором. Северин возился с моторной лодкой, скидывая в нее непонятные приборы. Из-за бортов выглядывала труба граммофона, заполненная камнями. Северин нас не заметил. Должно быть, поломка механизма окончательно подкосила ученого. На его лице маской застыло безумие.
— Доктор! — заорал Густав.
Северин резко развернулся, вскинув руку. В свете молнии блеснул пистолет. Гром заглушил выстрел. Людвиг дернулся, схватился за плечо и медленно осел на песок. По рубашке расползлось темное пятно. Мы бросились к изобретателю. Людвиг растерянно переводил взгляд с меня на смотрителя.
— Я умру?
— Черта с два, — огрызнулся Густав.
— Ну что? — хохотал Северин. — Кто еще хочет меня остановить? Есть желающие?
Он выстрелил в воздух. С каждой молнией лицо доктора вспыхивало бледно-зеленым светом. Густав выругался. Северин навалился на лодку, но смог лишь слегка сдвинуть ее.
— Вы двое, — он ткнул стволом в нашу сторону.
— Доктор, одумайтесь, — прокричал я. — Это безумие… Самоубийство!
— Заткнись! — взвизгнул Северин и снова выстрелил в воздух. Людвиг вздрогнул.
— Бесполезно, — покачал головой смотритель. — Он окончательно свихнулся.
— Быстрее!
Северин забрался в лодку. Мы с Густавом столкнули ее в воду. Суденышко билось в волнах, словно предчувствуя скорую катастрофу.
— Доктор, это же верная смерть…
— И что ты знаешь о смерти?
Холодный ствол уперся мне в лоб. Лицо доктора оказалось совсем рядом. Я посмотрел ему в глаза, но не увидел ничего, кроме пустого, всепоглощающего безумия.
Я так и не понял, почему Северин не выстрелил. Неожиданно он опустил пистолет и бросился на корму. Я попятился. Северин истерично дергал за шнур, заводя мотор, и попытки с пятой это ему удалось. Разрезая волны, лодка устремилась в море.
Мы выбрались на берег. Людвиг был совсем плох. Скорчившись на песке, он что-то шептал.
— Держись, парень, — наигранно бодро сказал Густав. — От дырки в плече еще никто не умирал.
Мы подняли его и направились к маяку. Напоследок я обернулся. Лодка Северина упорно боролась с волнами. Густав проследил за моим взглядом.
— Бедняга. Все-таки простых шуток ему было мало.
Я до сих пор не могу сказать, что произошло в следующее мгновение. Была ли это большая волна, или же Северин действительно разбудил Левиафана и тот явился на зов. Над лодкой нависла огромная тень и обрушилась, увлекая за собой суденышко. Я тщетно всматривался в бушующее море, силясь хоть что-нибудь разглядеть среди беснующихся вод. На долю секунды мне показалось, что над волнами промелькнула голова, но тут же очередной вал накрыл ее, и Северин скрылся там, где скверну жжет пучина.
Доктор Сигал, слегка хмурясь, развернул манжету тонометра.
— Так плохо? — встревожился Лиман.
— Да нет. Вполне приемлемо. Нижняя граница нормы. Несмотря на заверения, в голосе доктора не слышалось оптимизма. Скорее, недоумение.
— Все же пока необходимо строгое врачебное наблюдение. Но состояние определенно улучшается.
— Здорово! — обрадовался Лиман. Доктор, близоруко щурясь, уставился в свои записи. Все в точности как он помнит: последние несколько лет давление Стивена Лимана стабильно поднималось. Всего три месяца назад оно приблизилось к верхней границе нормы. Учитывая тяжелую гипертоническую наследственность, а также вспыльчивый характер пациента и постоянные стрессы на работе, доктор Сигал не без оснований ожидал того дня, когда Лимана придется отправить в клинику.
И вот теперь эта поразительная метаморфоза!
— Занимаетесь гимнастикой? — спросил он.
— Не совсем, — уклончиво пробормотал Лиман.
— Работаете все там же?
— О, да. Но теперь уже стараюсь не рваться изо всех сил. Сказал себе: «О'кей, ты дослужился до вице-президента. Но тебе никогда не стать президентом — ни этой, ни другой компании. Так кому нужна эта гонка?» Словом, теперь я почти перестал брать материалы на дом, ездить в командировки и оставаться допоздна.
— Ну и как после этого вы себя чувствуете?
— Потрясающе. Словно заново родился.
На видеомониторе возникла картинка: тяжеловесный, мускулистый мужчина в дурно сшитом, мешковатом темном костюме выходит из машины. С заднего сиденья он достает потрепанный черный кейс. Закрыв машину, несет его ко входу невысокого административного здания.
— Что там у него? — осведомился инспектор Фридман, ткнув пальцем в кейс. — Почки?
— Печень, — пояснил детектив Макаллисон. — С полдюжины… как бы это лучше выразиться… экземпляров.
Новая картинка. Теперь на экране офис Макса Линдена. Торговец органами проверяет товар.
— Омерзительно, — проворчал Макаллисон. Фридман так и не понял, что тот имел в виду: Линдена или печень.
Линден доволен приобретением. Широкая физиономия расплывается в довольной улыбке. Он вынимает из ящика стола пухлый конверт и протягивает сообщнику.
— Что он собирается делать со всем этим? — спросил Фридман.
— Переправить за границу.
Макаллисон глянул на часы.
— Курьер уже в пути. Таможенники аэропорта предупреждены и ждут.
— А Линден?
— Мы пожалуем в гости, как только его арестуют.
— Поскорее бы, — вздохнул Фридман. Он устал от дела, в котором было нечто тошнотворное.
Мускулистый тип уже шел к двери. Фридман нажал кнопку пульта, чтобы остановить изображение.
— А что с ним?
— Его тоже возьмем, — откликнулся Макаллисон. — Мы проследили его до самой норы. Многоквартирный дом в мидтауне, блок с двумя спальнями, снят на имя Майка Киннока. В нашей базе данных этот тип не значится. Но как только схватим его, сразу дознаемся, кто он.
— Где, по-вашему, он достает органы? — спросил Фридман.
— Смотря какие. Например, свою печень никто не отдаст. Вот почка — дело другое. Ее можно купить у того, кто беден и глуп. Но без печени не проживешь.
— Думаете, он убивает доноров?
— Или сам, или связан с убийцами. Третьего не дано.
— Да, Пит, — сказала Дорис Квинс в трубку. — Хорошо, Пит.
Шейла Лиман, сидевшая по другую сторону письменного стола, старалась принять равнодушный вид, чтобы ее не заподозрили в подслушивании.
— Ясно… У тебя деловой ужин, — продолжала Дорис. — Но не ожидай, что Джонни поймет. Если вспомнишь, в прошлом году его возила тоже я… Да, конечно, скажу. Прости, мне пора.
Швырнув трубку, Дорис развернула кресло к Шейле.
— Сволочь, — смачно выругалась она.
— Он опять за свое?
— Опять. А я собиралась задержаться на работе, разобрать эту гору.
Она показала на переполненную корзину для входящей документации.
— Теперь придется везти Джонни на скаутский ужин: есть жирного жареного цыпленка и смотреть идиотское йо-йо шоу[1].
— Пит у тебя в долгу.
— Неоплатном. Но кто считает? — Дорис вздохнула. — Я сказала, что понимаю его проблемы… видите ли, он должен встретиться с какими-то японцами по поводу новых поставок. Но, если честно, я уже ничего не соображаю. Можно подумать, на всем белом свете нет ничего важнее его работы. Да кто он такой, в конце концов? Всего лишь вице-президент компании по производству сухих завтраков! Можно подумать, он спасает жизни людей или стоит на защите национальной безопасности! Подумаешь, какие-то овсяные хлопья!
— Но хлопья — это тоже хорошо, — возразила Шейла. — Очень полезно.
— Ну, зашибает он сотню тысяч в год, и что из этого? Я сама зарабатываю немногим меньше…
— В самом деле? — насторожилась Шейла, с подозрением поглядывая на подругу. Как директор бюро HR[2] Дорис должна была зарабатывать больше Шейлы, обычного менеджера. Но не на столько же!
— Включая деньги на содержание машины и бонусы в форме акций, разумеется, — поспешно добавила Дорис.
— Конечно.
— Прости, Шейла. Я не должна была так срываться. Но иногда он меня просто бесит!.. Так на чем мы остановились?
— Собственно говоря, мы уже закончили, — заверила Шейла. — Решили поручить проверку взаимоотношений «продавец-покупатель» компании «Арансон Ассошиэйтс». Они предложили не самую низкую цену, но зато прошлогодний обзор покупательских мнений был хорош, ничего не скажешь.
— Ну да, — кивнула Дорис. — Сделаем Нила Арансона еще богаче. Отчеты у него действительно неплохи.
Дорис зажгла сигарету, затянулась и закашлялась.
— Пора бросать курить, — пробормотала она, снова затягиваясь.
— Стив бросил, — заметила Шейла.
— Шутишь! В жизни не видела Стива без сигареты в руке. Я всегда думала, что она у него растет прямо из ладони… И как ему это удалось? Акупунктура? Лазер?
— Бросил, и все. Уехал в командировку, а когда вернулся, сказал, что больше не курит. Вот так прямо — не курит. Говорит, расхотелось.
— Ненавижу людей, у которых хватает воли не курить! — воскликнула Дорис, придавив окурок в пепельнице. — И что? Набрал пятьдесят фунтов?
— По-моему, даже похудел немного.
— Но злой, как черт?
— Нет. Вполне добродушен.
— Погоди-ка. Стива никак добродушным не назовешь.
— Иногда бывало, — рассмеялась Шейла. — Но я понимаю, о чем ты. Видишь ли, он изменился. Не вспыхивает от любых пустяков, как раньше. Не такой дерганый. Проводит меньше времени в офисе и больше со мной и Энджи. И представь себе: стал заниматься садом. Улыбается соседским детишкам, даже если они топчут его цветы…
— Брось, — замахала руками Дорис. — Кто-то подменил твоего мужа. А ты и не заметила.
— Нет, это Стив. Только другой Стив. Тот, в которого я когда-то влюбилась. Он вернулся. Наконец.
— Трудно поверить. Всего полгода назад ты была готова собирать чемоданы, — фыркнула Дорис. «Особенно когда узнала насчет той шлюшки в его офисе», — хотела добавить она, но вовремя сдержалась.
— Да, — кивнула Шейла, — но он обещал, что изменится. И сдержал слово.
Дорис скептически вскинула брови, вспомнив, как всего несколько месяцев назад на званом ужине у Герцев Стив зажал ее в библиотеке и стал лапать. Тогда Дорис едва вырвалась. После чего он предложил устроить полдник в гостинице. Да-да, именно так он и сказал. Полдник.
— Неужели люди действительно могут столь измениться? — удивилась она.
— Не знаю, но у Стива вышло. В его голове вроде как щелкнул переключатель. Словно он посмотрел на себя со стороны, и то, что увидел, ему не понравилось. Сейчас он продает БМВ…
— И покупает «мерседес»?
— Нет, джип. Собирается присмотреть землю в сельской местности, построить небольшой домик и переехать туда, как только Энджи поступит в колледж. Хочет выращивать орхидеи…
— Дикость, — заключил Фридман, заглядывая в бачок, стоящий на столе в гостиной Киннока. — Абсолютный бред.
В питательном растворе плавало с полдюжины крохотных человеческих сердечек, каждое размером с ноготок.
— Уверены? — спросил он у Макаллисона.
— Что они настоящие? Совершенно. Он выращивал их. Смотрите.
Они перешли к следующей емкости. Тут сердца уже были с добрый мужской кулак.
— Клонирование! — догадался Фридман.
— При нынешнем состоянии современной науки — нет. Если верить большинству ученых.
— Очевидно, этот тип знает то, что не известно им, — заметил Фридман. — Жаль, что мы не сможем расспросить его подробнее.
— Говорю вам, инспектор, мы в толк не можем взять, как это получилось. Только сейчас был здесь и — фьють! Исчез.
Фридман угрюмо покачал головой. Шестеро полицейских во главе с Макаллисоном ворвались в квартиру. Шестеро полицейских поведали одну и ту же историю. Преступник растаял у них на глазах. Испарился.
У всех входов в здание были расставлены полицейские. Никто не видел, как выходил Киннок.
— Должно быть, он каким-то образом загипнотизировал вас, — предположил Фридман. — Первый раз слышу о таком трюке, но если он способен клонировать человеческие органы, может, для него загипнотизировать отряд копов — пара пустяков.
— По крайней мере, Линден у нас, — утешил его Макаллисон.
— Этот тип был поважнее Линдена, — покачал головой Фридман, продолжая осматривать квартиру.
Ванная. Порядок, чистота. Влажные полотенца. Ни мыла, ни косметики, ни бритвы, ни крема для бритья.
Спальня. Ни кровати, ни матраса, только что-то вроде резервуара. И стол, заваленный книгами. Нет, это не книги. Альбомы. Битком набитые бейсбольными карточками[3].
— Вот это да! — ахнул он. — 1925 год, 1918-й! Эти штуки, должно быть, стоили ему целого состояния!
— Посмотрите в шкафу, — посоветовал Макаллисон.
Фридман открыл шкаф. Три рубашки, пара брюк, пиджак, плащ. И груда старых комиксов, запаянных в пластиковые пакеты.
— Что еще он собирал?
— Пластинки, — сообщил Макаллисон. — Записи сорок пятого. Здесь их целая стопка.
— Бред какой-то, — пробормотал Фридман.
Он перешел во вторую спальню.
— А что здесь?
— Вроде поточной линии. Конечности, — сообщил Макаллисон.
— Конечности?
— Ну да. Руки, ноги…
Фридман толкнул дверь и вошел. Макаллисон остановился в дверном проеме, видимо, не слишком горя желанием последовать его примеру.
Еще несколько резервуаров с питательным раствором. Фридман тупо уставился в большую емкость, заполненную человеческими руками.
— А что, существует спрос на руки? — спросил он.
— Должно быть.
Фридман постучал по стеклу.
— Снимите отпечатки пальцев, — велел он. — Может быть, сумеем узнать, кому они принадлежат.
— Как это?…
— ДНК, — терпеливо пояснил Фридман. — Тканевая культура. Отпечатки пальцев. Откуда Киннок это брал? У себя? У кого-то еще?
Макаллисон нерешительно посмотрел на плавающие конечности.
— И еще одно, — вспомнил Фридман. — У вас остались еще какие-то записи наблюдения за Кинноком?
— Мы установили камеры в здании напротив и нацелили на окна гостиной. Чтобы проверить, бывали ли тут посетители. Но ни одного не оказалось. Во всяком случае, из тех, что входят в дверь.
— Давайте запись. Может быть, станет ясно, каким образом он сумел улизнуть.
— Прости, Пит, — извинился Лиман, — с удовольствием поехал бы на стадион. Но обещал Энджи, что возьму ее покататься на роликах.
— На роликах?! — донесся потрясенный голос Квинса. — Да ведь мне пришлось совершить убийство, чтобы отвоевать места для компании! Ларри так обрадовался, что бросился мне на шею!
— Мне ужасно жаль, Пит, но я обещал.
— Энджи поймет. Сегодня ведь решающий матч для «Соек»!
— Нет, Пит. Вряд ли она поймет.
— Ну… если ты так думаешь…
— Передай привет Ларри.
— Может, на следующей неделе соберемся с парнями, выпьем? Последнее время мы тебя совсем не видим.
— Конечно, соберемся, — согласился Лиман. Но в душе сильно усомнился. Пит Квинс решительно ему разонравился. И почему они считались раньше приятелями? Этот парень невыносимо скучен. Настоящий зануда. Только и говорит, что о работе или спорте, а в лучшем случае — о деньгах и сексе. Не прочел ни одной книги, если не считать двух-трех шпионских романов, пролистанных в зале ожидания аэропорта. Не интересуется ни искусством, ни музыкой, ни политикой, ни садоводством, ни религией.
Гораздо приятнее провести время с Энджи. И Шейлой.
При мысли о жене Стив улыбнулся. Он едва не пустил все по ветру — даже после того, как дал ей слово. Просто наваждение какое-то. Мания. Он любил Шейлу. Всегда любил… но одной женщины ему было недостаточно. Ему всегда и всего было недостаточно. Он все время хотел больше: больше денег, больше власти, больше женщин.
И вдруг его отпустило.
Это случилось во время последней командировки в Чикаго. Сначала все шло, как обычно. Флирт с хорошенькой стюардессой. Борьба с клиентом за каждый доллар. Небольшая пьянка с парнями из местного офиса. Вторая встреча с клиентом в стейк-хаусе, за жирным ужином, забивающим артерии холестериновыми бляшками. А потом намечалась веселая ночка с девицей из эскорт-агентства.
Штучка была хороша, ничего не скажешь: длинные рыжие волосы, длинные стройные ноги, большие груди и к тому же, вероятно, лет двадцать, ни днем больше. Звали ее то ли Мэри, то ли Мари, а может, и Луиза. Они танцевали в каком-то местном клубе и веселились на всю катушку. И Стив вовсе не думал ни о Шейле, ни об Энджи, ни о том, как будет лгать, вернувшись домой. После он повез девицу к себе в отель, и они еще раз выпили в баре. А потом…
Потом в его голове словно лампочка выключилась. Как в мульти-ках. И он наконец
Но это было только началом.
Он поднял трубку и набрал телефон местного цветочного магазина.
— Я хотел бы послать жене дюжину роз на длинных стеблях, — сказал он и, продиктовав адрес, добавил: — Подпишите: «С любовью. Стив».
— Поздравительная карточка? На день рождения? Годовщина?
— Нет. Просто так.
На экране мускулистый мужчина, проверявший клапан на одном из резервуаров, неторопливо поднял голову, когда Макаллисон в сопровождении бригады полицейских вошел в комнату.
Мужчина шагнул к ним, слегка повернулся — и исчез.
— Черт! — досадливо буркнул Фридман. — Как он это проделал?
— Может, стал невидимым? — предположил Макаллисон.
— Бред!
— У нас еще есть предыдущая четырехчасовая запись слежки.
— Включайте, — велел Фридман. — С самого начала. В ускоренном режиме.
И с тоской уставился на экран, где Киннок неестественно быстро шмыгал туда-сюда. Сейчас он открывает дверь ванной комнаты, наклоняется над ванной… Возвращается в гостиную, сбрасывает одежду.
— Стоп! — воскликнул Фридман. — Остановите на этом месте.
Макаллисон нажал кнопку.
— Иисусе! — прошептал он.
Обнаженное тело Киннока было розовым, совершенно безволосым и без малейших признаков гениталий.
— Думаете, он женщина? — озабоченно спросил Макаллисон.
— Пускайте запись, — скомандовал Фридман, — с обычной скоростью.
Киннок швырнул одежду на диван. Потянулся к горлу и РАССТЕГНУЛ ТЕЛО!
— Иисусе! — повторил Макаллисон.
Из распахнутой груди Киннока выползло нечто желтое на четырех лапах, заканчивающихся когтями.
— Ящерица! — завопил Макаллисон.
Они молча смотрели, как желтое ящероподобное существо спрыгнуло на пол и скользнуло в ванную, где и исчезло.
Стивен Лиман устало опустил голову на руки. Руки, в свою очередь, покоились на поцарапанном металлическом столе в комнате следователя.
— Кто-нибудь скажет мне, — в который раз воззвал он, — какого дьявола я здесь торчу?!
Он не надеялся на ответ. Никто не ждет ответа в ночных кошмарах.
Еще час назад все было прекрасно. Он поехал с Энджи на роликовую площадку и долго любовался резвящейся дочерью, наслаждаясь ее возбужденным смехом. Отошел к лотку купить попкорна. И тут его арестовали. Схватили, посадили в машину и привезли в участок, но пока еще ни в чем не обвинили. Однако не позволили позвонить.
— Ведь это мое право, не так ли? — протестовал он.
— В принципе, да, — кивнул полицейский по имени Фридман, тот, который и задавал вопросы. — Но не в этом случае.
— Я должен поговорить с женой.
— Ей уже сообщили. Когда отвозили домой вашу дочь.
— Сообщили? О чем?
— Что вы помогаете нам в расследовании.
— Каком еще расследовании?
Фридман неопределенно развел руками.
— Это связано с национальной безопасностью.
— Вы считаете меня шпионом?
— Нет, — покачал головой Фридман. — Мы так не думаем.
Мужчина, сидевший рядом с ним, высокий, с коротко остриженными волосами, которого Фридман представил как агента Джоунза, при этих словах слегка нахмурился, словно инспектор ненароком выдал важную информацию.
— Я хочу позвонить своему адвокату.
— Простите. Это позже.
В триллерах все было совсем не так. В триллерах обвиняемым всегда позволяют сделать один звонок. И не подвергают их медицинским обследованиям, включая анализы крови и рентген. Да еще без предъявления ордера. В триллерах у копов всегда бывает ордер.
Еще одно подтверждение, что все это только кошмар.
— Объясните, в конце концов, в чем дело? — в который раз потребовал он.
В комнату вошел человек в белом медицинском халате и, передавая Фридману папку, что-то прошептал. Фридман кивнул и, в свою очередь, прошептал что-то агенту Джоунзу, а затем показал Лиману фото полного лысеющего мужчины.
— Мистер Лиман, вы узнаете этого человека?
— Я уже говорил. Нет.
— А этого?
Мускулистый незнакомец с отрешенным выражением лица.
— Нет.
— А вот этого?
Новый снимок. Нечеткое изображение гигантской ящерицы, ползущей по ковру.
— Вы когда-нибудь видели нечто подобное? — допытывался Фридман.
— Нет, — покачал головой Лиман. — Ни разу в жизни.
— А это?
Крупный план какого-то аквариума. Только внутри не рыба. Человеческие руки.
Лиман с отвращением отбросил снимок.
— Что это, черт побери?
— Клонированные руки, — пояснил агент Джоунз. — Выращены для продажи на черном рынке.
— Какое отношение они имеют ко мне?
— Самое прямое, — бросил Джоунз. — Все они выращены из одной ткани. ДНК идентична, как, впрочем, и отпечатки пальцев.
— И что же?
— Именно по ним мы и нашли вас, мистер Лиман. По отпечаткам. Совершенно случайно они отыскались в базе данных компьютера. Мелкое хулиганство, не так ли? — Он сверился с записями. — Чикаго, семьдесят восьмой год?
— Погодите, — растерялся Лиман. — Кто-то, должно быть, украл… как там вы сказали… ткани.
— Нет, мистер Лиман, — печально покачал головой Фридман. — Сначала мы тоже так думали. Но, похоже, дело гораздо более сложное.
— Не верю! — упорствовала Шейла Лиман. — И никогда не поверю, что бы вы там ни говорили!
— Но доказательства… — начал Фридман.
— Да, холестерин у него снизился, и что тут такого?
— Дело не в холестерине. И не в изменениях кровяного давления и ЭКГ. Хотя все это показательно. А вот костная мозоль на месте старого перелома левой лодыжки каким-то образом рассосалась…
— Повторяю, и что тут такого?
— Исчез шрам, оставшийся после операции аппендицита…
— Да там и шрама-то почти не было!
— А почему у него вдруг выросли два удаленных моляра на верхней челюсти?
— Чушь! — покачала головой Шейла. — Я знаю собственного мужа. Энджи знает отца. И вы никогда не убедите нас…
— …в том, что человек, живший с вами все эти месяцы — самозванец? Понимаю, трудно поверить. Но вы сами утверждаете, что он стал другим. Более мягким, спокойным…
— Люди меняются, — стояла на своем Шейла. — Постоянно. И это не означает, что их места занимают… пришельцы.
— Не пришельцы, миссис Лиман. Клоны, — терпеливо напомнил Фридман. — Клоны, запрограммированные на образ мыслей и поведение тех, кого они вытесняют. В данном случае — Стивена Лимана. Он точная копия вашего мужа.
— Не совсем, — покачала головой Шейла.
— Не совсем, — согласился Фридман. — Возможно, при клонировании произошла ошибка. Они забрали вашего мужа и оставили вполне приемлемую замену.
— Но кому мог понадобиться Стив? — недоумевала Шейла.
— Пока не знаем. И, вполне возможно, так и не узнаем.
— И что вы собираетесь с ним делать?
— С двойником?… Пока очевидно, что он ничего не знает. Мы трижды проверяли его на детекторе лжи и даже вводили «сыворотку правды». Бесполезно. Он искренне считает себя Лиманом.
— Значит, вы его отпустите!
— Придется. Мы ни в чем не можем его обвинить.
— Я хочу получить своего мужа!
— Простите?
— Я сказала, что хочу получить его обратно.
— Но он самозванец, миссис Лиман. Подделка.
— Мне все равно! — взорвалась Шейла Лиман. — Плевать на то, кто он на самом деле. Я желаю получить его обратно.
В комнате раздался мелодичный звон. Лиман поморщился и натянул подушку на пульсирующую болью голову. Прошлой ночью он немного перебрал «Гленливета». Одному Богу известно, сколько очков ему вчера дали…
Снова звонок, на этот раз громче.
— Проснись, Стивен, — сказала стена. — Пришло время поговорить…
Лиман застонал.
— Шевелись, да побыстрее.
Лиман скатился с постели и поковылял в ванную. Плеснул воды в лицо. Почистил зубы.
— Мы ждем.
Лиман поплелся обратно в спальню и накинул халат. Оденется позже. Если возьмет на себя такой труд. Похоже, хозяевам это совершенно безразлично.
— На ужин жаркое «море и суша»[4], — напомнила стена. — С печеным картофелем и сметаной. И крем-брюле на десерт. При условии, что наберешь нужное количество очков. Пока что ты в дефиците.
Насколько он понимал, — а понимал он не слишком много, — в мире его хозяев не было ничего даже отдаленно напоминающего экономическую систему, известную как капитализм. Вот только на нем эта система испытывалась постоянно.
— Иначе, — продолжала стена, — придется опять обойтись бурым рисом и овощами.
Стивен натянул широкополую шляпу, толкнул входную дверь коттеджа и немного постоял на пороге, яростно моргая от беспощадного солнечного света, прежде чем направиться к бассейну. На этой планете сила притяжения была меньше, чем на Земле, поэтому почва словно пружинила. Иногда его даже укачивало. Вот и сейчас горло перехватило тошнотой.
Сегодня в бассейне собралась целая дюжина этих тварей. Кто-то плавал в мутно-зеленой воде, остальные лениво растянулись на камнях под жарким солнцем. Лиман пересек мостик, занял привычное место на островке посреди бассейна и опустил ноги в тепловатую воду.
— Начну я, — объявило пухлое ящероподобное создание, именующее себя Фредди. В беседах с ним все они пользовались обычными американскими именами, трудно сказать, почему.
— Потолкуем о бейсболе, — начал Фредди. — Кто, по вашему разумному мнению, лучший шортстоп[5], Кол Рипкен или Тони Фернандес?
Совсем легко. Двести очков: можно сказать, просто с дерева снял.
— Фернандес, никаких вопросов. То есть Рипкен хорош, но он не прирожденный шортстоп. Сложение не такое, и даже если речь идет о точности попаданий, я все же предпочту Фернандеса…
«Главное, — твердил он себе, — приложить все усилия. Сделать все возможное. Заработать кучу очков и не тратить их попусту. Забыть о стейках и красном вине. Стремиться к высшей цели. Например, контакт с другими человеческими существами — пять тысяч очков».
— Давайте обсудим Галерею мошенников, — предложила желтоватая ящерица, называющая себя Барни.
— Простите?
— Галерея мошенников Флэша, — пояснила Барни. — Кто ваш самый любимый персонаж?
«Обоснуйте свой ответ». Это подразумевалось. Это всегда подразумевалось.
«О, черт», — подумал Лиман, вспомнив кучу комиксов на прикроватной тумбочке. Он забыл выполнить домашнее задание!
То есть не забыл. Просто не смог вынести этой чуши.
— Э… мой любимый злодей… дайте подумать. Их так много.
— Верно, — согласился Барни. — Так много великолепных злодеев! Зеркальщик, Толстяк, Горилла Гродд, Маг Погоды…
— Именно, — нашелся Лиман. — Маг Погоды! Он умеет делать цветной снег. Классный парень!
— Чрезвычайно, — согласился Барни, лениво помахивая хвостом.
— Но капитан Холод круче, — возразило фиолетовое существо по имени Марлон.
— Нет-нет, — вмешался Фредди. — Маг Погоды может делать то же самое, но гораздо эффектнее…
«Контакт с другими людьми», — продолжал думать Лиман, краем уха прислушиваясь к спору. Только это ему и нужно. Иначе он просто рехнется. И всякий на его месте спятил бы, если бы пришлось целыми днями трепаться с кучей ящериц!
Пять тысяч очков. Не так уж много, чтобы увидеть себе подобного. Может, это даже окажется женщина… Но при мысли о женщинах ему становилось не по себе. Сразу вспоминалась та последняя ужасная ночь на Земле, когда он вернулся в свой номер с девицей из эскорт-сервиса. Лорой или Ларой, как там ее… Они немного пообжимались на диване, а потом он расстегнул ее платье. На ней не оказалось лифчика. И только тогда он заметил, что с ее грудью что-то не так. Там не было сосков.
И тут она взялась за шею и расстегнула… кожу.
— Что случилось с П.Ф.Слоуном? — полюбопытствовал Норман.
— Хороший вопрос, — кивнул Лиман. — Думаю, он отошел от дел. Но его песня «Канун разрушения» — это что-то, верно?
— Его лучшая — «Принимай меня, какой я есть», — вставил Тимми. — Записана в шестьдесят шестом.
— «Хэллоуин Мэри», — заявил Фредди. — Записана в шестьдесят шестом.
— В шестьдесят седьмом, — поправил Марлон.
«Нет, — решил Лиман, — пока что стоит воздержаться от секса». Секс и без того довел его до беды. Что ему необходимо по-настоящему, так это нормальный разговор с нормальным парнем, как он сам. Поболтать, потрепаться, посплетничать. Перемыть кому-нибудь косточки. Почесать языки.
Вот только загвоздка: он никак не придумает тему для разговора.
— Вы уверены, что он не будет страдать? — спрашивала Дорис Квинс.
— О, нет, — заверил симпатичный молодой человек, сидевший в ее гостиной. — Это абсолютно безболезненно.
— И он… как насчет условий?
— Не беспокойтесь. Ему будут предоставлены все удобства. Дорис приняла решение. Вернее, укрепилась в уже принятом. Как подчеркнула Шейла, есть предложения, от которых невозможно отказаться.
— Он вылетает завтра, в семь утра, — сообщила она. — Остановится в «Хайате». Найдете его либо в агентстве, либо в баре.
Молодой человек кивнул и встал.
— Уверяю вас, вы не пожалеете.
— И это все? — спросила она, подавшись вперед. — Только и всего?
— Только и всего. Ваш муж вернется домой совершенно новым человеком.
Дорис привольно развалилась в кресле, как-то сразу расслабившись.
— Скорее бы! Просто не терпится!
Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА
© Andrew Weiner. A New Man. 1992. Публикуется с разрешения автора.
Телевизор гнусно моргнул, потом невнятно щелкнул и на мгновение погас. И снова включился. Вадим чертыхнулся.
То ли полетел блок цветности, то ли еще что, но поле мадридского стадиона «Сантьягу Бернабеу» из зеленого стало синим, причем такого насыщенного и глубокого цвета, что вполне бы сгодилось на картинку, изображающую предвечернюю морскую гладь, вот только вместо спешащих к берегу прогулочных катеров и маленьких яхт по этой глади упоенно носились сейчас в непривычного цвета футболках двадцать две личности с откровенно зелеными лицами.
Зеленолицый Рональдо отдал пас такому же зеленолицему Бэк-хему.
Красный мяч пролетел над синей травой. Вадим отвернулся.
Это был не футбол — на поле творилось сплошное кислотное издевательство, как в клипах MTV, только вот сейчас ему хотелось смотреть матч «Лиги чемпионов», а не тупо пялиться на очередного чернокожего рэпера, хотя какие рэперы могут быть в кислотных клипах, подумал Вадим и, решив, что он больше понимает в футболе, чем в музыке, снова уставился в экран.
Зеленолицый Бэкхем подавал угловой.
Раздражение внутри нарастало, тени с экрана телевизора перескочили на стену и копошились на ней стайкой дурацких рептилий, будто телевизор — болото, а стена — то ли большой камень, то ли пригорок, освещенный солнцем. Вадиму захотелось подобрать с пола камешек поменьше и швырнуть в ближайшего хвостатого или, по крайней мере, сделать что-то с телевизором, чтобы поле из синего вновь стало зеленым, а лица игроков приобрели нормальные человеческие цвета, тогда он снова сможет спокойно смотреть футбол и ждать звонка Алисы: наградил же Господь женой с таким именем!
Между прочим, она должна была позвонить уже с полчаса назад, а телефон все молчит.
Вадим поднял трубку.
Гудка не было — в трубке что-то шипело, иногда посвистывало, потом и эти звуки пропали, оставив лишь тупое, пренебрежительное молчание.
Если Алиса и звонила, то ответом ей был сигнал «занято», хотя, может, просто слышались длинные гудки — будто никто не берет трубку.
Его нет дома, он ушел. С кем-то гуляет. Скорее всего, не один. С женщиной.
Стоило только уехать, а его уже нет дома.
Она ведь не знает, что все не так: у телевизора поехала крыша, телефон заткнулся.
По спине пробегают мурашки.
Он не может смотреть на эти зеленые лица, от синей травы у него клаустрофобия — стены давят, потолок почему-то опускается.
Алиса все не звонит, но телефон ей этого и не позволит.
Телефон не хочет, чтобы она звонила, телевизор против, чтобы Вадим смотрел футбол.
Телевизор нужно выключить, так футбол не смотрят.
Вадим глубоко вздохнул и пошел на кухню.
Открыл холодильник — здесь все было в порядке.
Он работал, в нем даже нашлась какая-то еда.
Зато не было пива, но пиво Вадим уже выпил: как раз перед тем, как телевизор гнусно моргнул, потом невнятно щелкнул, на мгновение погас и включился снова, он допил последний, еще днем прикупленный «Tuborg», после чего все и стало сине-зеленым, телефон замолчал, так что Алиса могла звонить час, а могла два или три, но с тем же результатом.
Если бы он выпил ящик, то мог бы все свалить на алкоголь. Но Вадим выпил только две бутылки, так что не в пиве было дело.
Внезапно он почувствовал, как по спине кто-то ползет, нежно перебирая восемью лапками. Если бы дома была Алиса, она бы уже грохнулась в обморок — больше всего, на свете жена боялась пауков, все ползающее напоминало ей пауков, все бегающее и летающее тоже, в прошлом году они даже вместе ходили к врачу, женщине-психотерапевту. Арахнофобия, сказала та и посоветовала не зацикливаться на восьминогих, лучше перейти на многоножек или еще каких тварей, можно просто жуков — признаков инсектофобиии у Алисы докторша не заметила, так что стоило рискнуть. Но рисковать они все равно тогда не стали, хотя пауков дома не водилось никогда, даже сразу после переезда и перед ремонтом… но кто же тогда ползает у него по спине?
И у него восемь лапок, можно даже пересчитать — вот четыре очень нежно скребут по самому краешку левой лопатки, вот еще четыре, но уже немного правее, четыре слева, четыре справа, зеленолицый Рауль выходит напротив ворот, но его сносят, и он падает на синее-синее поле…
Вадиму захотелось взять телефон и швырнуть им в телевизор.
А потом броситься на пол и кататься в разлетевшихся по полу осколках, пытаясь освободиться, пусть даже таким идиотским путем, от тех надоедливых тварей, что внезапно оседлали его спину и носятся сейчас по ней вперед-назад, как футболисты по еще недавно зеленой траве.
Если бы сейчас позвонила Алиса, а лучше, если бы она была дома…
Алиса у мамы вот уже месяц, та решила поболеть… Именно что решила — нужен был повод вызвать дочь домой, пожить с ней, наговориться всласть, хотя он не прав, он не должен так думать: теща замечательный человек, и жена у него тоже замечательная, с ним же сейчас что-то происходит, а может, не только с ним, может, со всем миром происходит что-то не то, и по улицам сейчас уже ходят люди с зелеными лицами, а на газонах растет синяя трава?
Он подошел к окну: с девятого этажа было видно лишь то, что по улице идут какие-то люди.
Запоздалые прохожие торопятся по домам.
Кто-то, скорее всего, стремится успеть к началу второго тайма.
Зашел в магазин за пивом и сейчас спешит.
Он так же спешил к началу первого, только вот оказалось, что незачем…
Ему нужно выйти на улицу, надо самому посмотреть на людей и на газоны, почувствовать, что по спине у него больше никто не перебирает лапками — так нежно-нежно, как Алиса пальчиками по его груди, когда лежит рядом после любви, еще не успев крепко заснуть, еще лишь засыпая, погружаясь, проваливаясь в сон…
Он взял куртку и пошел к двери.
В комнате продолжал работать телевизор — Вадим даже не стал его выключать.
Сейчас вернется, через несколько минут. Сейчас, через несколько минут. Минут через несколько, сейчас… Пауки под курткой притихли: видимо, тоже легли спать.
Он захлопнул дверь и направился к лифту.
Тот был занят: горела лампочка вызова, мутноватый желтый огонек за тусклым пластмассовым кругляшком.
Лифт поднимался, кто-то ехал наверх, к нему навстречу — то ли просто соседи, то ли судьба, хотя об этом Вадим даже не подумал, он лишь немного отступил, чтобы не столкнуться нос к носу с незнакомцем, который, вполне возможно, поднимался на его этаж.
Дверь кабины открылась, вышедшая на площадку женщина увидела Вадима и тихо вскрикнула.
Потом посмотрела повнимательнее и улыбнулась.
— Извините, — сказала соседка. — Так внезапно, что я испугалась…
— Боитесь? — зачем-то спросил Вадим.
— Не лифтов, — ответила та, — лифтов я не боюсь, а вот так внезапно… И потом: я вас не сразу узнала…
— У вас телевизор работает? — поинтересовался Вадим.
— Не знаю… — растерянно ответила соседка и так же растерянно спросила: — А что, у вас не работает?
— У меня в нем лица зеленые! — сказал Вадим и добавил: — Я футбол сел смотреть, а они по синему полю бегают… Если у вас там все нормально, то значит, это у меня аппарат, а если и у вас они такие, то это антенна…
Соседка уже открывала дверь.
— Заходите, — сказала она, — сейчас посмотрим!
Вадим вошел в прихожую, она была такая же, как и у них с Алисой.
Только вешалка немного другой формы, но зато того же цвета: некрашеного дерева.
— Снимайте куртку, — сказала соседка. — Сейчас включим телевизор…
Он снял куртку, кроссовки и прошел в большую комнату.
Телевизор стоял почти на том же месте, что и в их большой комнате. И был он той же марки, только более новой модели. Видимо, купила позже — они с Алисой сделали это сразу после свадьбы, три года назад, с тех пор сколько новых моделей появилось…
— Включаю! — сказала соседка и щелкнула пультом.
Рональдо вновь бежал к воротам, трибуны стадиона «Сантьягу Бернабеу» взревели.
Поле было зеленым, Вадим сел в кресло и уставился в экран.
Соседка вышла из комнаты, потом опять зашла, Вадим смотрел телевизор.
— Ну и как, — спросила она, — все нормально?
— Да, — сказал он и поднялся из кресла. — Это у меня что-то с аппаратом, я пойду, наверное…
— Сидите, сидите, — проговорила она, — досмотрите нормально…
— Извините, — сказал Вадим, — у меня сегодня просто какой-то кошмарный вечер… Телевизор испортился, жена должна позвонить — телефон не работает, потом по спине пауки шнырять стали…
Соседка подняла телефонную трубку.
Послышался отчетливый непрерывный гудок.
— Пауков посмотреть? — совершенно спокойным тоном спросила она.
Вадим покраснел.
— Вас как зовут? — так же спокойно продолжила соседка. — Меня — Марией.
— Вадим! — сказал Вадим и почувствовал, что пауки проснулись и забегали вновь.
— Если они есть, — сказала Мария, — то я их сниму, а если их нет, то это просто нервы, и вам надо тридцать минут полежать на ковре.
— Всего тридцать? — неуверенно спросил Вадим.
— Этого хватит, — убежденно ответила Мария. — Я пациентам всегда по тридцать минут прописываю, пять дней подряд, и хватает.
Вадим посмотрел на ковер.
Трибуны стадиона опять взревели, но уже совсем не весело: гол в ворота «Реала».
— Отыграются, — сказала Мария. — Ну, как там наши пауки?
Вадим снял черную майку, в которой сидел дома и смотрел свой сбрендивший телевизор.
Рональдо прямо с центрального круга уверенно пошел к воротам.
— Нет, — сказала Мария, — я их не вижу!
Мяч был уже у Роберто Карлоса, еще мгновение — и тот посылает его под верхнюю перекладину.
— Теперь надо полежать, — сказала Мария. — Тридцать минут на ковре, лежите спокойно, расслабьтесь и смотрите свой футбол!
Он лег на пол, ворс ковра оказался мягким, как густой и пышный мох.
Он давно уже так спокойно не лежал на спине, расслабив руки и ноги, пауки стали исчезать, видимо, перебирались со спины в гущу мха и разбегались в разные стороны, еще бы заработал телефон и позвонила Алиса, и тогда все стало бы на свои места, хотя вот кто-то звонит, Мария берет трубку, слушает и молча протягивает ее Вадиму.
— Ты чего так долго молчишь? — сердито спрашивает Алиса.
— Футбол, — отвечает Вадим. — Сейчас как раз Роберто Карлос гол забил!
— Маме лучше, — говорит Алиса, — я завтра выезжаю домой.
— Хорошо, — довольно произносит Вадим. — Тебя когда встречать?
Алиса называет дату и номер поезда.
Вадим говорит, что нежно ее целует и очень соскучился.
Бэкхем опять подает угловой.
— Смотри свой футбол! — говорит Алиса и смеется.
В трубке раздаются короткие гудки.
— Легче стало? — спрашивает Мария.
Пока он разговаривал с женой, она успела переодеться.
Теперь она в халате, похожем на кимоно.
Берет у него трубку и кладет на базу.
— Сколько еще? — спрашивает Вадим.
— Еще немного, — отвечает Мария, — потерпите…
Он опять смотрит на экран, потом на Марию.
У нее красивые ноги, с пола же они кажутся просто восхитительными.
Но у него есть жена Алиса, он ее любит, она завтра приедет.
Только вот почему она позвонила именно сюда?
Вадим чувствует, как ладони становятся влажными, а лицо начинает гореть.
— Никто не звонил, — спокойно говорит Мария, — вам показалось… — А потом добавляет: — Сейчас будем ужинать…
— Мне звонила жена, — уперто говорит Вадим. — Почему-то на ваш номер…
— Она не может знать моего номера, — спокойно отвечает Мария. — Вы ведь тоже его не знаете?
— Не знаю…
— Так откуда его знать вашей жене?
Вадим покорно соглашается: действительно, откуда Алисе знать номер телефона соседки, если он и сам его не знает?
— Это все нервы, — продолжает Мария. — Вам надо поужинать, а потом мы ляжем спать, я вам даже травку могу успокоительную заварить, хотите?
Судья дает финальный свисток, «Реал» выигрывает 3:1, это дело надо бы обмыть, и отнюдь не успокоительными травками, но Мария не позволит — все три года их супружеской жизни она очень уж внимательно следит за его здоровьем, особенно психическим. Что поделать, если Господь наградил женой с такой странной специальностью — психотерапевт, хотя странная она лишь для семейной жизни, особенно если учесть, что и психотерапевтом-то она стала лишь по одной причине — врожденная и навязчивая боязнь насекомых, инсектофобия… как это будет по латыни: «Врачу, исцелися сам»?
— Ужинать, Вадим! — зовет Мария. — Все стынет!
Он садится за стол, едят они молча, выключив звук у телевизора. Мария всегда ест молча, слишком устает со своими пациентами. Обычно в это время у них так тихо, что слышны звуки за стеной. Хотя если прислушаться, то и сейчас оттуда что-то доносится, только вот он давно не видел соседки — там живет одинокая женщина, очень даже милой внешности, он знает, что зовут Алисой, и все.
— Спасибо, — говорит Вадим, вытирая рот салфеткой.
— Я — спать, — говорит Мария. — Очень устала, уберешь?
Он кивает, Мария направляется в душ.
Включает звук, собирает посуду и идет на кухню.
Пока моет посуду, жена уже проскальзывает в спальню. Дверь прикрыта неплотно, виден свет ночника, хотя нет, погасила; все три года его поражает ее умение засыпать вот так, почти мгновенно, не за минуту даже, а за сколько-то неподсчитанных секунд, может, двадцать, может, тридцать, но не больше…
Через час он и сам идет в спальню. Мария спит, откинув одеяло и без рубашки, он смотрит на ее красивые острые груди и вдруг чувствует, что хочет ее, ложится рядом, проводит рукой по соскам…
— Они опять ползут! — говорит она сквозь сон. — Убери!
Они — это насекомые, они ползают по ее телу, когда она спит, поэтому Мария так быстро и вышла за него замуж: чтобы ночью всегда было кому с нее стряхивать невидимых жуков.
Он стряхивает надоедливых тварей и пытается пробудить в ней желание.
— Отстань, — говорит она опять сквозь сон, — завтра… — А потом добавляет: — У нас ведь позавчера это было.
Ему нечего возразить, сегодня она действительно устала, и так же действительно они позавчера занимались любовью.
Наконец Вадим засыпает, ему ничего не снится, после хорошего никогда ничего не снится, а был ведь на удивление хороший день, вот бы и следующий выдался таким!
Проснулся он раньше Марии, та еще дрыхла, да и понятно — сегодня у нее нет приема, это ему на работу, но он успеет сбегать до завтрака в булочную и купить свежих мягких рогаликов, потом сварит кофе, потом разбудит жену, хотя она уже может встать к его приходу и даже примет душ. Тогда они сядут пить кофе и есть свежие рогалики с маслом и сыром, а потом он поцелует ее и пойдет на работу, и точно, что будет еще один хороший день наконец-то пришедшего бабьего лета.
Вадим тихо прикрыл за собой дверь, зачем-то посмотрел в сторону соседской квартиры — там царило молчание. Потом вышел на площадку и вызвал лифт. Тот подоспел быстро, видимо, не с первого этажа. Вниз меньше трех минут, несколько шагов, нажать кнопку внутреннего замка — и ты уже во дворе, пройти каких-то десять метров, свернуть за угол — и уже улица. До булочной не будет и квартала. Пять минут, если идти быстрым шагом.
Его окружили привычно озабоченные по утрам, но такие родные зеленые лица, а на давно не стриженных газонах прощально шелестела еще не успевшая пожухнуть от грядущих осенних холодов синяя-синяя трава. Отчего-то он вдруг вспомнил, как красиво вчера «Реал» выиграл со счетом 3:1.
Поймите меня правильно — мне нравится первозданная природа. Мне нравится, когда небо чистое и голубое, а в моем городе не громыхают автомобили и отбойные молотки. Я не приверженец технократии. Но, черт побери, кто бы отказался от полностью автоматизированного, самозаряжающегося личного оружия с лазерной наводкой?
Как вам такая фразочка? Я наконец-то выучил ее однажды вечером, в очередной раз услышав от очередного прыгуна. Когда тот стоял у меня в спальне, наставив свою «пушку» на другого прыгуна, и перечислял ее многочисленные достоинства: «Это полностью автоматизированный, ля-ля-ля… Брось оружие, руки за голову, ля-ля-ля…». В тот месяц я слышал подобный диалог почти каждый день — всякий раз, когда прыгуны из другого измерения катапультировались в мой дом, ранили его, разбивали окно, рыбкой ныряли на улицу и гонялись друг за другом по моему злосчастному городку, ломая все подряд, до полусмерти пугая зевак, а затем перескакивая в другое несчастное измерение, чтобы продолжить это развлечение уже там.
Сволочи.
А мне оставалось лишь как следует кормить свой дом песком, чтобы заменить разбитые окна. Если нашествие прыгунов будет продолжаться, то придется дать ему команду отрастить ноги и отправиться на берег. Кстати, ну почему, черт подери, это безобразие всегда происходит в
Снова заснуть мне сегодня уже не удастся, это точно. Осенний ветер, врывающийся в разбитое окно, приносил запахи клена, лесного перегноя и сена, но был настолько холодным, что при выдохе появлялся пар, а все тело покрылось гусиной кожей. Кроме того, разгром на улице прыгуны устроили оглушительный — сплошной грохот и вопли раненых домов. Утром домохозяевам работенка найдется, тут и говорить нечего.
Поэтому я напялил халат и шлепанцы, проковылял по лестнице на кухню, нацедил в кружку кофе из одного соска, добавил молока из другого, выждал, пока уличный кавардак переместится к полям, где созревали велосипеды, вышел и постучал в дверь Сэлли.
Окно ее спальни распахнулось, показалась голова.
— Это ты, Барри? — спросила она.
— Да, — отозвался я, пытаясь разглядеть ее сонное лицо сквозь вырвавшееся изо рта облачко пара. — Впусти, а то помру от холода.
Окно закрылось, через секунду распахнулась дверь. Сэлли накинула на свои широкие плечи пуховое одеяло, оставшись под ним в просторной ночной рубашке, из-под которой выглядывали хорошо мне знакомые кончики длинных пальцев. Когда-то у нас с Сэлли был роман. И отношения стали настолько серьезными, что мы состыковали наши дома и соединили кровати. Когда я ее щекотал, она поджимала пальцы на ногах. Мы и сейчас друзья — черт, наши дома и поныне стоят рядом, — но я уже пару лет не видел, как она поджимает пальцы.
— Господи, неужели сейчас три часа ночи? Не может быть! — воскликнула она, когда я шмыгнул в теплое нутро ее дома.
— Может. Борцы с преступностью в иных измерениях плюют с высокой колокольни на распорядок дня простых смертных. — Я плюхнулся на кушетку и уселся по-турецки, сунув окоченевшие пятки под бедра. — И меня уже тошнит от этого дерьма, — заявил я, массируя виски.
Сэлли уселась рядом, накрыла мне колени стеганым одеялом и стиснула мою руку:
— Мы все от этого страдаем. Джефферсоны уже собираются перебраться в другое место. Они написали двоюродным родственникам в Ниагара-Фоллз, и те ответили, что ни о каких прыгунах там не слыхали. Но хотела бы я знать, сколько нам еще предстоит терпеть?
— Понятия не имею. Прыгуны могут убраться хоть завтра. Не могут же они заявляться сюда вечно?
— Джинна обратно в бутылку не затолкаешь. Раз у них теперь есть прыгалки для скачков в другие измерения, то не рассчитывай, что в один прекрасный день прыгуны просто забросят их куда подальше.
Я не ответил — возразить было нечего — и лишь сидел, тупо уставившись на абстрактную мозаику, покрывающую стену ее гостиной: тесно подогнанные кусочки алюминия, пластика, несъедобного даже для самого всеядного дома, редкие кусочки обкатанного волнами стекла, иногда попадающегося на берегу, и сгруппированные по цвету кусочки винила.
— Тут дело в другом, — продолжила она. — Мы отказались от технократических идей, отыскав то, что работает лучше. Никто ведь не заявлял, что, мол, технократия слишком опасна и от нее нужно избавиться ради нашего же блага. Она попросту отжила свое. Стала несовременной. Но для этих парней прыгалки никогда не устареют.
На улице продолжался грохот, который время от времени перемежался чмокающими звуками торопливо уползающих прочь домов. Дом Сэлли сочувственно вздрогнул, по мозаике волнами прошла рябь.
От толчка кофе в кружке заколебался. Я вытянул руку, чтобы не залить одеяло, и плеснул немного на пол. Дом принялся жадно всасывать лужицу.
— Никакого кофеина! — воскликнула Сэлли, вытирая следы кофе чулком. — От него дом становится слишком нервным.
Я уже открыл было рот, чтобы высказаться по поводу сумасшедших теорий Сэлли насчет домов, якобы способных заменить мужа, но тут дверь сорвало с петель. В гостиную ворвался прыгун в нелепой технократической броне, уселся и трижды выпалил в сторону двери: один заряд прошел сквозь дверной проем, а два других опалили плоть дома.
Мы с Сэлли нырнули за кушетку как раз в тот момент, когда в дверь вкатился второй прыгун и открыл ответный огонь; он не попал в противника, зато начисто снес со стены мозаику. Все мои органы ухнули туда, где они обычно спасаются в подобные моменты.
— Ты цела? — крикнул я сквозь грохот.
— Вроде бы, — отозвалась Сэлли. В паре дюймов над ее головой в стену врезался зазубренный кусок пластика. Дом взвизгнул от боли.
От шального заряда кушетка вспыхнула, и мы проворно отползли. Второй стрелок отступал под залпами, а первый исполнял механизированные гимнастические упражнения по всей гостиной, увертываясь от направленных в него выстрелов. Наконец второму удалось смыться, первый повернулся к нам, сунув оружие в кобуру.
— Очень сожалею насчет беспорядка, ребята, — пробурчал он сквозь забрало шлема.
Я онемел от возмущения. Однако Сэлли приставила к уху согнутую ладонь и гаркнула:
— Что?!
— Извините, — повторил стрелок.
— Что?! — снова крикнула Сэлли, затем повернулась ко мне: — Ты слышишь, что он там бормочет? — При этом она мне подмигнула.
— Не-ет, — протянул я. — Ни слова не разберу.
— Извините, — сказал он, на сей раз громче.
— Мы! Тебя! Не понимаем!
Прыгун раздраженно поднял забрало и рявкнул:
— Мне очень жаль, ясно?
— Сейчас узнаешь, что такое «очень жаль», — пообещала Сэлли и ткнула ему большим пальцем в глаз. Прыгун взревел и закрыл перчатками лицо, а Сэлли выхватила у него из кобуры «пушку». Затем постучала рукояткой по шлему, чтобы привлечь внимание, и отошла на несколько шагов, нацелив оружие на незваного гостя. Тот уставился на нее уцелевшим глазом, в котором стало постепенно отражаться понимание ситуации, поднял руки и сплел пальцы на затылке (см. процедуру ареста, пункт такой-то).
— Скотина, — припечатала Сэлли.
Звали этого прйдурка Ларри Роман, что объясняло слово РОМАН, нанесенное по трафарету на каждой части его доспехов. Выковырять его из брони оказалось задачкой посложнее, чем добыть мясо из клешни омара, и на протяжении всей этой процедуры он ругал нас последними словами. Но Сэлли невозмутимо держала прыгуна на прицеле, пока я стаскивал с него пропотевшую скорлупу, а затем связывал запястья и лодыжки.
Дом Сэлли был серьезно ранен, и я сомневался, что он выживет. В любом случае, его побелевшие и утратившие эластичность стены указывали на серьезность проблемы. Отобранная у Романа прыгалка оказалась любопытным и компактным устройством — ромбовидным, размером с предплечье, на вид отлитым из единого куска металла и покрытым непонятной мешаниной органов управления, словно впрессованных в его поверхность. Я осторожно положил ее на пол, не желая случайно перенестись в другое измерение.
Роман наблюдал за мной здоровым глазом (тот, в который ткнула Сэлли, набух и заплыл) со смесью возмущения и тревоги.
— Не волнуйся, — успокоил его я. — Играться с этой штуковиной я не стану.
— Зачем вы это делаете?
Я кивнул в сторону Сэлли:
— Это ее шоу.
Сэлли пнула тлеющую кушетку.
— Вы убили мой дом, — заявила она. — Вы, свинячьи задницы, постоянно вваливаетесь сюда и начинаете пальбу, совершенно не думая о людях, которые здесь живут.
— Как это — «постоянно вваливаетесь сюда»? Да сегодня трансустройство вообще было использовано впервые.
— Ага, конечно, — фыркнула Сэлли, — в
— Врете, — не поверил парень. Сэлли облила его ледяным презрением. Я мог бы сказать ему, что одолеть Сэлли в споре невозможно. Я так и не узнал ни единого способа переспорить ее, но тупое отрицание здесь точно не сработает. — Послушайте, я офицер полиции. А тот, кого я преследую — опасный преступник. Если я его не поймаю, вам всем будет грозить опасность.
— Да неужели? — протянула Сэлли. — Даже еще большая опасность, чем та, которой вы, придурки, нас подвергаете, когда палите в нас?
Парень сглотнул. Лишившись брони и сидя в одном хайтековском нижнем белье, он наконец-то испугался.
— Я лишь исполнял свою работу. Защищал закон. А вот для вас это кончится большими неприятностями. Мне надо поговорить с кем-нибудь из местного начальства.
Я кашлянул:
— В нынешнем году начальство — это я. Я здешний мэр.
— Да вы шутите!
— Это административный пост, — сообщил я. В свое время я изучал древнюю историю и знал, что обязанности мэра некогда были совсем другими. Но я хорошо умею вести переговоры, а в наши дни это основное требование к мэру.
— И как вы собираетесь со мной поступить?
— Уж что-нибудь да придумаем, — заверила его Сэлли.
На рассвете дом Сэлли умер. Он испустил душераздирающий вздох, а из его сосков начала сочиться черная жижа. Воняла она отвратительно, и мы отвели дрожащего от холода пленника в мой дом.
Здесь было ненамного лучше. В разбитое окно спальни всю ночь дул холодный ветер, из-за чего нежные внутренние стены с тонкой корой покрылись изморозью. Но мои окна выходили на юг, так что, когда встало солнце, в уцелевшие окна полился маслянисто-желтый свет, прогрел стены, и я услышал, как внутри заструился сок. Мы налили себе кофе и продолжили спор.
— Я ведь уже говорил: где-то неподалеку бродит Осборн, а у него мораль шакала. Если я его не поймаю, всех ждет беда. — Роман все еще пытался убедить нас вернуть ему снаряжение и отпустить в погоню за злодеем.
— Кстати, а что он такого натворил? — поинтересовался я. Мне не давало покоя чувство гражданской ответственности — а вдруг этот парень действительно опасен?
— Да какое это имеет значение? — проговорила Сэлли. Она забавлялась с костюмчиком Романа, давя в пыль силовыми перчатками камешки из моего настенного орнамента. — Все они ублюдки. Технократы, — процедила она и раздавила очередной камешек.
— Он монополист, — ответил Роман, словно это объясняло все. Наверное, он правильно понял выражение наших лиц, потому что продолжил: — Он старший стратег в компании, которая делает сетевые фильтры для оценки релевантности. И они внедрили в компьютерные сети зловредные программы, которые ломают любые стандартизированные продукты конкурентов. Если его не арестовать, он станет владельцем всей информационной экологии. Его
Мы с Сэлли переглянулись. Сэлли не выдержала и расхохоталась:
— Так
— Он занимался нечестным бизнесом!
— Что ж, полагаю, в таком случае у нас есть шансы выжить, — заключила она и снова взвесила на руке оружие полицейского. — Итак, Роман, ты говорил, что у вас только-только изобрели прыгалку?
Ее вопрос озадачил Романа.
— Ну, это… трансустройство, — подсказал я, вспомнив, как он его назвал.
— Да, — подтвердил он. — Его разработал ученый из университета Ватерлоо, а Осборн его украл — и был таков. Нам пришлось изготовить еще одно, чтобы пуститься за ним в погоню.
Ага! Наш поселок как раз и построен на костях университета Ватерлоо, и мой дом, наверное, стоит на том самом месте, где располагалась физическая лаборатория или где она до сих пор находится в технократическом измерении. Вот вам и объяснение моей популярности у прыгунов.
— А как им пользоваться? — небрежно спросила Сэлли.
Ее тон не обманул ни меня, ни Романа. Когда она пытается говорить небрежно, это более или менее эквивалентно обычному допросу третьей степени.
— Этого я сообщить не могу, — отчеканил Роман, придав лицу выражение суровой верности служебному долгу.
— Да брось ломаться-то, — сказала Сэлли, вертя в пальцах прыгалку. — Кому от этого хуже станет?
Роман молча уставился в пол.
— Значит, будем действовать методом тыка, — подытожила Сэлли и поднесла палец к одной из многочисленных встроенных кнопочек.
Роман простонал.
— Ничего не нажимайте! Прошу вас! — взмолился он. — У меня и без этого проблем хватает.
Сэлли сделала вид, будто не расслышала:
— В конце концов, неужели так трудно разобраться самим? Барри, мы же изучали технократию… давай подумаем вместе. Тебе не кажется, что это выключатель?
— Нет-нет, — запротестовал я, включаясь в ее игру. — Ни в коем случае нельзя тыкать в кнопки наугад! А вдруг тебя перебросит в другое измерение? — Роман облегченно вздохнул. — Сперва надо эту штуковину разобрать и посмотреть, как она устроена. У меня в кладовке есть кое-какие инструменты.
— А если они не подойдут, — подхватила Сэлли, — то я уверена, что этими перчатками мы ее легко вскроем. И вообще, даже если мы ее сломаем, то в крайнем случае поймаем того, другого парня… как там его… Осборн? У него еще одна есть.
— Ладно, покажу, — буркнул Роман.
Роман сбежал, когда мы закончили завтрак. По моей вине. Я рассудил, что, показав нам, как работает прыгалка, он крепко увяз и деваться ему некуда. Мы с Сэлли так бурно спорили о том, следует ли его развязать, что едва не расплевались, но меня после этого охватила такая ностальгия по нашему романтическому прошлому, что я, пожалуй, размяк и утратил бдительность. К тому же стало легче на душе (есть все же принципы гостеприимства, в конце концов), когда мы развязали визитера и, усадив за стол в моей уютной кухоньке, предложили ему мюсли.
Он оказался гораздо коварнее, чем я предполагал. Парень с квадратной челюстью и голубыми глазами (точнее, голубым и черным благодаря Сэлли) убаюкал меня, внушив ложное ощущение безопасности. Когда я отвернулся, чтобы нацедить чашку кофе из соска в кухонной стене, он опрокинул стол и смылся. Сэлли выстрелила в него. Заряд попал в мой и без того перевозбужденный дом, из-за чего сработал бачок в туалете, а с полок посыпалась разная мелочь. Мы и ахнуть не успели, как Роман уже сверкал пятками в конце улицы.
— Сэлли! — возмутился я. — Ты ведь могла его убить!
Она побледнела, уставившись на оружие:
— Но я же не хотела! Это был рефлекс.
Мы напялили ботинки и отправились в погоню. К тому времени, когда я заметил Романа, тот успел добраться до поля, выдрать с корнями созревший горный велосипед и теперь наворачивал педали, улепетывая в направлении Гелфа.
Вокруг нас собралась группа зевак — чуть ли не все население городка, облаченное из-за холода в шерстяную одежду и рукавицы. Мы с Сэлли все еще щеголяли в пижамах, и я заметил, как местные сплетники взяли это на заметку. К ужину вся домосеть будет кипеть новостями о нашем воссоединении.
— Кто это был? — спросил меня Лемюэль. Он был мэром до меня, и ему до сих пор нравилось проявлять особый интерес ко всем новостям и событиям городка.
— Прыгун, — ответила Сэлли. — Технократ. Он убил мой дом.
Лемюэль щелкнул языком и скривил круглое румяное лицо:
— Плохо. Дому Бекеров тоже конец. Барри, тебе надо послать кого-нибудь в Торонто, договориться насчет дополнительных семян.
— Спасибо, Лемюэль, — отозвался я, стараясь не выказывать раздражения. — Я так и сделаю.
Он поднял руки:
— Я не пытаюсь учить тебя, как надо делать твою работу. Просто хочу помочь. В такие времена нам нужно держаться вместе.
— А я просто хочу поймать этого сукиного сына, — заявила Сэлли.
— Думаю, он скоро вернется в свое родное измерение, — предположил Лемюэль.
— Не-а, — возразил я. — У нас его… ай! — Сэлли наступила мне на ногу.
— Да, я тоже так думаю, — сказала она. — А как насчет второго? Кто-нибудь видел, куда он рванул?
— Умчался на восток, — сообщил Езекия. Он был сыном Лемюэля, и вдвоем они здорово напоминали две фигурки из русских матрешек: румяные, с округлыми животиками, круглолицые и важные. У него здорово получалось выращивать сигаретные деревья, а его роща была местной туристической достопримечательностью. — Может, отправился в Торонто.
— Вот и хорошо, — сказала Сэлли. — Тогда я пошлю весточку. Далеко не убежит. Его перехватят, и тогда мы с ним разберемся.
— А как насчет твоего дома? — поинтересовался Лемюэль.
— Что именно?
— Ну, тебе надо поскорее вынести из него вещи — домохозяева захотят разобрать его на компост.
— Тогда скажи им, что могут перетащить мое барахло в дом Барри, — решила она, и я заметил, как люди обменялись многозначительными взглядами.
Сэлли лихорадочно работала в домосети, а домохозяева, радостно мне улыбаясь, тем временем сновали между нашими домами с охапками ее вещей, но я-то знал: любые поздравления все еще преждевременны. Сэлли перебиралась ко мне вовсе не из романтических побуждений, а по причине целесообразности — ее главной мотивации почти в любых обстоятельствах. Вся напряженная, она писала на стенах домосетевым стилусом, нетерпеливо дожидаясь, пока ее далекие адресаты не напишут ответ, и вскоре каждая стена моего дома покрылась надписями, сделанными временным пигментом. Осборна никто не видел.
— Может, он вернулся в свое измерение? — предположил я.
— Нет, он здесь. Я видела его прыгалку до того, как он вчера ночью сбежал — она была сломана.
— Может, он ее починил.
— А может, и нет. Этому безобразию надо положить конец, Барри. Если не хочешь помочь, так и скажи. Но перестань меня отговаривать.
— Она бросила стилус на стол. — Так ты со мной или как?
— С тобой, с тобой, — торопливо отозвался я.
— Тогда одевайся.
Я уже был одет, о чем ей и напомнил.
— Натягивай доспехи Романа. Если мы собираемся поймать Осборна, то должны быть с ним на равных, а мне эти железяки не по размеру.
— А как же Роман?
— Он вернется. Его прыгалка у нас.
Как там я ее называл? Нелепая технократическая броня? Снаружи, может, и так. Но облачившись в нее… о, я становился богом. Я шагал в семимильных сапогах и в них мог подпрыгнуть до верхушек деревьев. Я мог видеть в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах — и даже в электромагнитном, так что теперь мог наблюдать химически кодированные сигналы домосети, ползущие по корневым системам, которые соединяли все дома. Слух у меня стал острым, как у кролика. Вздохи ветра, шорохи лесных зверушек и глухое журчание древесных соков — все эти звуки я четко слышал и безошибочно засекал направление, откуда они доносятся. Мы пустились в погоню за Романом, и я быстро выработал стратегию поиска: подпрыгивал на максимальную высоту, быстро разворачивался и на лету осматривал местность в инфракрасном диапазоне, чтобы засечь любой объект с человеческими очертаниями. Оказавшись на земле, я подхватывал Сэлли и мчался вперед, не желая ждать, пока ее медленные, ничем не усиленные ноги поспеют за моими гигантскими прыжками, а потом опускал ее и повторял прыжок.
В такой манере мы двигались часа два, погрузившись в нечто вроде приятной задумчивости и очарованные буйством красок одеяла из осенних листьев, пестревшего далеко внизу. В старых книгах поры технократии я видел цветные иллюстрации, показывающие землю с большой высоты и даже из космоса. Мы многое оставили в «прежней жизни», но вот полеты мне отчаянно хотелось вернуть.
К тому времени, когда мы приблизились к Гамильтону, стало холодать. Подумать только, к Гамильтону! Всего за два часа! Я привык, что поездка из дома в Гамильтон означает утомительный день в седле велосипеда, но вот он я — уже на месте и даже не запыхался. Подхватив Сэлли на руки, я помчался к городу широкими прыжками, любуясь факелом закатных лучей над холмами, как вдруг что-то сильно ударило меня сбоку. Я инстинктивно прижал Сэлли еще крепче, но она уже исчезла из моих объятий — и слава Богу, потому что в этих механизированных доспехах я мог бы сломать ей позвоночник.
Я рухнул на землю. Протестующе взвыли приводы и моторы. Приподнявшись, я услышал крики Сэлли и тут же увидел ее — она извивалась в руках убегающего Осборна.
Они двигались на запад, обратно к нашему городку, и я гнался за ними, пытаясь выжать из своего облачения все возможное. Но Осборн управлял доспехами так, словно в них родился. Каким же должно быть его измерение, если там люди перемещаются огромными прыжками на не знающих усталости и бесконечно сильных ногах, наслаждаются усовершенствованным зрением и рефлексами, воспринимая препятствия географии, времени и пространства как ничтожную преграду?
Я потерял их возле Фламборо. Паника колотилась в моем сердце, пока я искал их во всем электромагнитном спектре и напрягал слух, пытаясь расслышать возмущенные крики Сэлли. Но несколько секунд размышлений подсказали, что паниковал я напрасно. Они могли направляться только в одно место — в мой дом, к прыгалке.
Да только фокус заключался в том, что прыгалка была со мной, аккуратно закрепленная в небольшом отсеке на левом набедреннике. Такой же отсек на правом набедреннике заполняли разные выдвигающиеся штучки, предназначенные для выживания в аварийных условиях, и коллекция таблеток — пищевых добавок, по словам Романа. Так что быстро смыться из моего измерения Осборну не удастся.
Я помчался к дому со всей возможной скоростью в уже наступившей почти полной темноте. За моей спиной вставала кровавая луна, и я дважды терял направление, сбитый с толку странными тенями, которые луна отбрасывала с непривычных для меня небесных точек наблюдения. И все-таки в одиночку я добрался до дома менее чем за час, потому что больше не тратил время на поиски.
Биосистемы моего дома создавали мешанину инфракрасных теней, и определить, находятся ли внутри Сэлли и Осборн, было невозможно. Пришлось вскарабкаться по термоизолирующему плющу на северной стороне и далее пауком пробираться вдоль стены, заглядывая в окна.
Я обнаружил их на веранде с задней стороны дома. Осборн сидел без шлема (у него оказалось на удивление мальчишеское добродушное лицо, что застало меня врасплох) и ел кусок тыквенного пирога из моего холодильника, направив оружие на Сэлли, которая испепеляла его взглядом, сидя на расшатанном плетеном стуле — она подарила его мне на день рождения пять лет назад.
На веранде ярко горела биолюминесцентная лампа, и я знал, что ее свет падает на окна изнутри. Осмелев, я присел и на корточках прокрался вдоль окна, размышляя над тем, как действовать дальше. Шлем Осборна стоял на холодильнике, слепо уставившись на меня лицевым щитком. Пистолет гость держал в левой руке, пирог — в правой, а палец — на спусковом крючке. Ясно, что я не смогу разоружить его быстрее, чем он выстрелит в Сэлли. Придется начать переговоры. В этом я настоящий мастер. Поэтому меня и выбрали мэром: я мог торговаться с высокомерными жлобами из Торонто по поводу семян домов, с придурками из Гамильтона о саженцах холодостойких цитрусовых, с бродячими цирками, требовавшими велосипеды в обмен на вечернее представление. Когда мэром был Лемюэль, то к марту у нас вообще не оставалось велосипедов — весь урожай уходил в обмен на то, что нам требовалось. А уже через год моей работы нам пришлось вырастить дополнительный сарай с крюками на всех стропилах, чтобы подвешивать лишние велосипеды. Я начну переговоры с Осборном об освобождении Сэлли и вырву из него обещание навсегда убраться из нашего измерения в обмен на его проклятые железяки.
Я уже поднял руку в перчатке, собираясь постучать в окно, как на меня навалились сзади.
У меня хватило ума сдержать возглас удивления. Моторы в доспехах взвыли, не давая мне упасть.
Протянув руку назад, я ухватил незнакомца за плечо и перебросил через голову, шмякнув о землю. Он едва подавил стон. Вглядевшись в инфракрасную картинку, выведенную на забрало шлема, я увидел Романа.
— Вы не можете отдать ему трансустройство, — прошипел он, массируя плечо. Я ощутил укол совести: ему наверняка было очень больно. Уже лет десять я никого не бил — шлепки не в счет. Да и с кем у нас драться-то?
— Почему?
— Я должен отдать его в руки правосудия. Только он знает ключ доступа к своим вредоносным программам. Если он сейчас сбежит, мы уже никогда его не поймаем — и весь мир окажется у его ног.
— Он схватил Сэлли. И если для ее освобождения придется вернуть ему прыгалку, то именно так я и поступлю.
«Какое мне дело до
Роман где-то украл шерстяное пальто и пару еще не созревших резиновых сапог, но под пальто так и остался в одном белье, и губы у него стали буквально синие. Мне же было тепло и уютно в обогреваемых доспехах. Сквозь окно веранды доносились приглушенные голоса. Я рискнул, приподнялся и заглянул в окно. Сэлли яростно поносила Осборна, но слов я различить не мог, лишь ее гневные интонации. Осборн ухмылялся.
Окажись у меня такая возможность, я сказал бы ему, что это неудачная стратегия. Он снова усмехнулся, и тут я с ужасом и восхищением увидел, как Сэлли вскочила, не обращая внимания на оружие, и замахнулась на него стулом. Защищаясь, Осборн поднял руки, и его оружие уже не было нацелено на Сэлли. Не размышляя, я прыгнул в окно, уподобившись герою допотопных книжек, перекатился, ударил его по лодыжкам, схватил за руку, сжимающую пистолет, и мой улучшенный слух донес одновременно крики Сэлли, удивленный возглас Осборна и рев продирающегося в разбитое окно Романа — наверное, он поранился осколками стекла. Я упорно пытался дотянуться до незащищенной головы Осборна, но тот оказался слишком быстрым — как его мир, где время измеряется долями секунды, так что я, никогда не меривший время единицами более мелкими, чем утро или день, не мог с ним тягаться.
Он начал палить из пистолета наугад. Завопил раненый дом. Я и ахнуть не успел, как Осборн уложил меня на живот и уселся сверху, придавив руки, а потом снова направил оружие на Сэлли.
— Жалкий лопух, — вздохнул он и прицелился. Я отчаянно извивался, пытаясь высвободить руки, и тут мне попалась прыгалка. Ни секунды не задумываясь, я нажал сразу на все подвернувшиеся кнопки, и мир встал на голову.
Помню тягучий момент ужаса, когда мир расплылся, а потом снова стал четким. Все это произошло так быстро, что на описание ушло времени больше, чем на само событие, но осознал я это лишь несколько дней спустя. Осборн все еще сидел на мне верхом, но я быстро стряхнул его, вскочил, выхватил свой пистолет и направил ему в переносицу.
Осборн медленно встал, держа руки на затылке, и взглянул на меня с легкой усмешкой.
— В чем дело? — произнес кто-то за моей спиной. Держа Осборна на прицеле, я подался влево, чтобы взглянуть на говорящего.
Это оказался я.
Я, но в затрапезном домашнем халате и шлепанцах. Глаза у меня слипались, я был отощавший, изможденный, бледный и трясся от ярости. Осборн воспользовался моим замешательством и сиганул наружу сквозь окно веранды (опять целое). Я дважды выстрелил ему вдогонку, но попал в дом. Тот завопил, с полок что-то с грохотом посыпалось.
— Да сколько же можно! — заорал я-второй, прыгая мне на спину и безуспешно пытаясь сорвать с меня шлем. Я аккуратно вернул оружие в кобуру, снял перчатки и поймал суетливые руки.
— Барри, — сказал я.
— Откуда ты знаешь мое имя?
— Сперва слезь с меня, Барри, ладно?
Он спрыгнул, и я повернулся к нему. Потом медленно расстегнул защелки шлема и снял.
— Привет, Барри.
— Ни хрена себе, — протянул он, скорее раздраженно, чем удивленно. — Мог бы и догадаться.
— Ты уж извини, — смущенно пробормотал я. — Я лишь хотел спасти жизнь Сэлли.
— Господи, зачем?
— А что, у тебя проблемы с Сэлли?
— Да она продала нас с потрохами! Этим гадам из Торонто! У нас и пары велосипедов не осталось.
— Торонто? И сколько нам нужно домов?
— Домов? — усмехнулся я-второй. — В Торонто больше не делают дома. Подожди-ка. — Он ушел и вскоре вернулся с массивным громоздким ружьем — прямых форм и со следами обработки, и я сразу понял, что оно изготовлено, а не выращено. Ствол у него был толщиной с мой кулак. — Гражданская оборона, — пояснил он. — Идея Сэлли. Нам полагается быть наготове, чтобы в любой момент отразить нападение мародеров. Запашок чуешь?
Я втянул носом воздух. И точно, он пованивал аммиаком и серой, резко отличаясь от привычной осенней свежести.
— Откуда вонь?
— Фабрики. Боеприпасы, оружие, доспехи. Все сейчас делают только их. А еды мало, кормимся пайками. — Он кивнул на разбитое окно. — Твоего приятеля ждет большой сюрприз.
Словно в подтверждение его слов за окном громыхнул далекий выстрел. Барри-второй мрачно ухмыльнулся:
— Одним прыгуном меньше. Я бы на твоем месте снял все это, пока кто-нибудь не пальнул в тебя.
Я начал стягивать доспехи Романа, и тут мы услышали ответную стрельбу — грохот пистолета, почти цивилизованный по сравнению с помпезностью самодельных мушкетонов конструкции Сэлли.
— Он парень ловкий, — заметил я.
Но тут Барри-второй побледнел и замер, и мне пришло в голову, что Осборн почти наверняка стрелял в кого-то из тех, кого этот Барри считал своим другом. Я всегда соображаю не очень быстро.
Избавившись от доспехов, я сразу задрожал от холодного ноябрьского воздуха.
— Пошли, — скомандовал я, размахивая оружием Романа.
— Тебе нужно пальто, — возразил Барри-второй. — Подожди. — Он ушел в дом и вернулся с моим некогда лучшим пальто, с большим пятном справа на груди — напоминанием о том, как несколько лет назад я небрежно позавтракал черникой прямо с куста.
— Спасибо, — поблагодарил я, ощутив тревожную дрожь, когда наши руки соприкоснулись.
Барри-второй указывал путь, держа в вытянутой руке биолампу, а я следовал за ним. Походка у него была какой-то косолапой и крадущейся, но я поймал себя на том, что шагаю точно так же, к тому же я испытывал нарастающую неловкость от всей этой ситуации. Пытаясь взять себя в руки, я раз десять споткнулся, пока мы не добрались до места, где Осборн устроил перестрелку.
Это оказалась полянка, на которой я летом частенько устраивал пикники. Лампа осветила мощные стволы деревьев, иссеченные шрамами от выстрелов, и ямы с тлеющими в них углями, похожие на злобные глаза. Свет выхватывал туманные клочья древесного дыма.
На краю поляны мы обнаружили лежащего на спине Езекию. Его левая рука превратилась в мешанину искалеченной плоти и зазубренных обломков костей. Дышал он часто и неглубоко, широко распахнутые глаза уставились в небо. Увидев нас, он потер их здоровой рукой:
— В глазах двоится. Проклятое ружье взорвалось у меня в руке. Проклятое ружье. Вот ведь гадство!
Никто из нас и понятия не имел о первой помощи, поэтому я оставил Барри-второго возле Езекии, а сам отправился за подмогой, продираясь сквозь темный, но знакомый лес.
Где-то неподалеку в поисках прыгалки рыскал Осборн, желая вернуться домой. Прыгалка лежала в кармане моего запятнанного пальто. Если он найдет ее и пустит в ход, то я останусь здесь, где в руках взрываются ружья, а Барри желает смерти Сэлли.
Улицы городка — обычно приветливая улыбка аккуратных домиков — превратились в кривую ухмылку с зияющими дырками в тех местах, где стояли дома моих соседей, сбежавших после нашествия прыгунов. Но клиника Мерри все еще была на прежнем месте, и я осторожно направился к ней, ощущая затылком воображаемые глаза, следящие за мной из темноты.
Я почти дошел, когда сбоку выскочил Осборн, грубо сцапал меня и помчался обратно в лес. Мы летели под ночными небом, прыгалка оказалась прижатой к моему боку его жесткими металлическими объятиями, и когда он наконец выпустил меня, я попятился, стремясь оказаться от него подальше.
— Давай сюда, — приказал Осборн, наставляя на меня оружие. Голос у него был холодный, не допускающий возражений. Но я профессиональный переговорщик. И, если прижмет, соображаю быстро.
— Мои пальцы сейчас на ней, — сообщил я, нащупав прыгалку сквозь ткань кармана. — Стоит только нажать, и я исчезну, а ты застрянешь здесь навсегда. Может, отложишь пущку, и мы поговорим?
Он усмехнулся точно так же, как и тогда на веранде:
— Исчезнешь, но только с пулей в брюхе. Мертвый или умирающий. Снимай пальто.
— Я буду мертв, а ты окажешься в заднице. Если я отдам тебе эту хреновину, то все равно буду мертв, а ты смоешься. Убери пушку.
— Никаких вариантов. Пальто. — Он небрежно пальнул в землю передо мной, окатив фонтаном горячих земляных комочков. Зашебуршились перебитые корешки домосети, пытаясь обогнуть поврежденный участок. Я так перепугался, что едва не нажал кнопку, но все же напряг волю и сдержал пальцы.
— Пушку, — повторил я, очень стараясь говорить спокойно, но даже мне собственный голос показался писклявым. — Послушай меня. Внимательно. Если мы и дальше будем спорить, кто-нибудь наткнется на нас. И, вполне возможно, этот кто-нибудь окажется вооружен. Не все ружья в этом мире взрываются при выстреле, — надеюсь, — и тогда ты очень пожалеешь. Да и я тоже, потому что ты наверняка успеешь выстрелить в меня. Убери оружие, мы все обсудим. И найдем решение, при котором оба останемся живы.
Он медленно сунул оружие в кобуру.
— Брось его в сторону, ладно? Недалеко, всего на пару метров. Ты ведь парень шустрый.
— Вот ведь нервный ублюдок, — процедил он, покачав головой, но все же отбросил пистолет на несколько шагов.
— Ну вот, — сказал я, стараясь скрыть вздох облегчения, — теперь давай поговорим.
Он медленно поднял щиток шлема и уставился на меня, как на кусок дерьма.
— На мой взгляд, — начал я, — нам нет нужды хватать друг друга за горло. Тебе нужно измерение, где ты можешь свободно передвигаться, чтобы избежать ареста. А нам нужно, чтобы никто больше не являлся в поселок и не палил по нашим домам. Если мы все сделаем правильно, то сможем установить длительные отношения, выгодные как для тебя, так и для нас.
— Что тебе нужно?
— Ничего такого, чего ты не смог бы выполнить, — ответил я и начал торговаться всерьез. — Во-первых, ты должен отнести меня туда, откуда уволок. Езекии нужен доктор.
Он ошеломленно покачал головой:
— Ну, ты и проныра.
— Сперва Езекия, потом все остальное. Если станешь возражать, это лишь затянет переговоры. Поехали. — Я без лишних церемоний прыгнул ему на руки и постучал по шлему. — Давай, трогай.
Он прижал меня к груди и побежал.
— Ладно, — сказал я, когда луна ушла за горизонт. Переговоры шли уже несколько часов, мы значительно продвинулись к цели. — Ты получаешь безопасный доступ в поселок, когда пожелаешь. Сможешь там укрыться, переодеться, и так далее. В обмен на это мы сейчас туда вернемся, и я отдам тебе прыгалку. Романа ты заберешь с собой — мне все равно, какие разборки вы с ним устроите в своем измерении, но в нашем ты его и пальцем не тронешь.
— Хорошо, — угрюмо согласился Осборн, и это стало крупным шагом вперед — еще два часа назад он собирался пристрелить Романа, как только увидит. Я же полагал, что в своем измерении облаченный в доспехи и вооруженный Роман получит хороший шанс постоять за себя.
— И еще одно условие, последнее. — Осборн выругался и сплюнул на мягкую землю поляны, где Езекия лишился руки. — Пустячок. Когда в следующий раз заявишься в поселок, принесешь нам запасную прыгалку.
— Зачем?
— Не твое дело. Считай это гарантией сделки. Короче, если хочешь появляться здесь и рассчитывать на нашу помощь, ты должен передать нам трансустройство. Или сделка отменяется.
Пусть и не сразу, но вскоре я получил его согласие. Переговоры — это почти всегда изнурительная война, а я человек терпеливый.
— Гражданская оборона, да? — спросил я Сэлли. Она разглядывала стену в своем новом доме, на которой был нарисован чертеж уже знакомого мушкетона.
— Да, — подтвердила она тоном, намекающим: «Отвали, я занята».
— Хорошая идея.
Эти слова сработали, как затычка для готовой вырваться наружу тирады. Мне редко удается ее удивить, и я насладился моментом удовлетворения.
— Ты так считаешь?
— О, конечно. Позволь тебе кое-что показать.
Я протянул ей руку, а когда она ее взяла, нащупал в кармане прыгалку, и вселенная встала на голову.
Как бы часто я ни посещал измерения технократов, меня всегда поражает изящество облаченных в доспехи прохожих, их ошеломляющие прыжки над сверкающими зданиями и дорожками. Я очень старался, но так и не смог понять, как им удается не столкнуться друг с другом.
В этой версии их мира оружейный магазинчик назывался «У Эдди». Предыдущий из тех, которые я ограбил, носил гордое название «У Эда». Различия мелкие, но мои (уже отработанные) действия не менялись. Мы смело зашли в магазинчик, и я любезно помахал Эду/Эдди.
— Привет!
— Привет, — отозвался он. — Показать вам что-нибудь, ребята?
Сэлли до боли стиснула мою руку. Я решил было, что ее взволновал наш скачок в другое измерение, но, проследив за ее взглядом и выглянув в окно, я понял: в этом мире есть кое-что здесь неуместное. В конце улицы, среди сверкающих ромбовидных зданий, вцепившись в бетон корнями домосети, стоял домик, который прекрасно смотрелся бы в нашем городке. А перед ним я увидел парочку в добротной шерстяной одежде и замечательно созревших резиновых сапогах. Знакомую парочку. Я и Сэлли. А вдоль по улице, направляясь к оружейному магазинчику Эда/Эдди, вышагивала еще одна парочка — тоже Сэлли и я. Ухитрившись растянуть губы в улыбке, я выдавил:
— Как насчет вот этого полностью автоматизированного, бронебойного, самозаряжающегося личного оружия с лазерной наводкой?
Эд/Эдди протянул его мне, и, едва мои пальцы обхватили рукоятку, я взял Сэлли под руку и нажал кнопку на прыгалке. Вселенная снова встала на голову, и мы очутились дома — на поляне, где за тонкой, как волосок, гранью в пространстве неделю назад одна из версий Езекии потеряла руку.
Я вручил оружие Сэлли:
— Там, откуда оно взялось, есть и еще.
Она задрожала, и на миг мне показалось, что она собирается на меня заорать, но тут она рассмеялась, и я к ней присоединился.
— Слушай, а не хочешь перекусить? — спросил я. — За тем велосипедным полем обычно находится отличная итальянская забегаловка.
Перевел с английского Андрей НОВИКОВ
© Cory Doctorow. Nimby and Dimension Hoppers. 2003. Публикуется с разрешения автора.
Буря завывала и билась в стены надувной камеры. Уинтроп Магнус Веллингтон III, известный среди приятелей как Велли, вздрогнул, когда очередная горсть красного марсианского песка ударила в двойной слой изоляции. Купол был рассчитан на подобные бури, но гарантия производителя казалась слабым утешением, когда всего несколько сантиметров отделяло его от разыгравшегося во всю силу своего буйства климата планеты.
Бентли, его камердинер, подошел к переносной печи и чуть усилил обогрев. Хороший человек этот Бентли. Неназойливо услужлив и неизменно наблюдателен. Его род служил Веллингтонам на протяжении многих поколений, возможно, еще во время исхода британцев, когда монархия предпочла перебраться на Марс, хотя Велли втайне сомневался в этом. Родословная Веллингтонов восходила к званию пэра, пожалованному в двадцать первом веке королем Вильгельмом, но с тех пор фамильное состояние неуклонно иссякало, превращаясь в тонкий ручеек. Отец Велли никогда не говорил на эту тему, но были времена, вернее, десятилетия, когда Веллингтоны с радостью служили бы Бентли… если бы гордость позволила.
К счастью, эти времена канули в вечность, по меньшей мере, два столетия назад. Проект «Терраформирование» с самого начала своего осуществления принес семье доход и престиж, и Велли был уверен, что так будет продолжаться еще сотни лет после того, как на его портрете в доме предков начнет собираться пыль.
Но вот проживет ли он достаточно долго, чтобы успеть позировать для этого самого портрета? В этом Велли был уверен куда меньше, хотя делал все возможное, чтобы не отправиться к предкам раньше времени. Вот и сейчас, разложив на складном столике карту, он внимательно и поэтапно изучал свой маршрут.
— Ну, что вы думаете, сэр? — спросил Бентли, гремя кастрюлями на походной плите. Вечно возится, не покладая рук, даже в такие ночи, как эта.
Велли снова уменьшил масштаб изображения до общего вида и покачал головой.
— Выглядит не слишком, — признался он. — Погодный спутник передает, что от Ноктиса до вулканов все затянуто облаками.
Его внимание привлекла зеленая точка на равнинах к югу от Ноктис Лабиринтис.
— Послушай, есть новости. Кое-кто уже наверху. Бьюсь об заклад, это Радклифф. Настоящий хорек, а не гонщик этот Радди, скажу я тебе. Всегда выбирает маршрут побезопаснее. Что же, есть в мире справедливость: теперь он принял на себя всю силу бури, как полагаешь?
Бентли кивнул и вручил молодому хозяину фарфоровую чашку с дымящимся чаем.
— Далеко не идеальные условия для Водяных гонок в этом году, — заметил он.
Ветер на секунду стих, и до Велли донеслись протяжные вздохи верблюдов.
— Да, но мне по нраву приключения, — возразил он, беря чашку и усаживаясь на складной походный стул. Битва со стихиями и все такое. Мощный весенний шторм — как раз то, что надо, дабы отделить овец от козлищ.
Ответ Бентли, если таковой прозвучал, затерялся в вое ветра, вогнувшем стенку камеры внутрь. «Терраформированная атмосфера Марса постепенно приручается», — сухо отметил про себя Велли. Атмосферное давление поднялось почти на пятьдесят миллибар, и это всего за двадцать четыре года его жизни. И если набраться храбрости, вполне можно дышать без маски. Если, конечно, набраться храбрости.
Он снова принялся изучать карту. По местности было рассеяно тринадцать зеленых точек. Кроме той, что пульсировала на южном плато, еще четыре рассыпались на севере и семь располагались в различных каньонах, как раз позади Велли. Судя по тому, как год от года смещались пески, через Лабиринт не было проложено ни одной удобной тропинки. Каждая гонка проходила по-своему. И каждая команда избирала маршрут, который, как считала, даст ей преимущество над другими.
— Вы никогда не догоните меня, каким бы путем ни двинулись, — пробормотал Велли. — Дело не в маршруте, а в верблюдах. А лучшие верблюды на Марсе — у меня.
И действительно, как часто шутил отец Велли, семейство Веллингтонов вкладывало немалый капитал в ежегодные Водяные гонки от Ноктиса до Павониса: одну из немногих возможностей для двенадцати великих родов посостязаться за статус в старой, освященной временем традиции приключений. Каждый год, когда прилетающий с Сатурна ледяной астероид стыковался с верхней балластной массой орбитального подъемника, все держатели акций — семейства из долины Маринерис — складывали по десять процентов своего капитала и устраивали гонки от самой долины до подножия вулкана. Победителю полагался приз: двенадцать водяных колец, изображающих Сатурн и символизирующих не только титул победителя, но и абсолютно реальную и крайне ценную долю в водных ресурсах.
Даже сейчас, через три века после Исхода, от воды зависела не только экономика, но и жизнь на Марсе.
Велли коснулся рельефной карты, провел пальцем по извилистому каналу, насчитывавшему миллиард лет. Когда-нибудь он снова наполнится водой.
Но завтра по его руслу промчатся участники гонок.
— Я изучал местность, — сообщил Веллингтон слуге. — И думаю, что если мы будем держаться долин, удастся избежать самого пика бури, а заодно выиграть время и показать неплохой результат, пока остальные пережидают непогоду. Придется взять немного западнее, чем предполагалось, но я нашел борозду, которая снова сворачивает к северу и приведет нас в долины примерно в то время, когда буря утихнет.
— Давайте-ка…
Яркая зеленая вспышка осветила купол, и громовой разряд сотряс столик.
— Молния? — недоверчиво осведомился Велли.
Брови Бентли сошлись к переносице.
— Я слышал, теперь, когда атмосфера стала гуще, такое иногда случается, но шансы попасть под удар…
Он осекся и нахмурился. Велли весело хлопнул слугу по плечу.
— Прекрасное начало! Сначала буря, а теперь и молния, и это в первую же ночь вдали от дома!
Он снова взглянул на карту, ставшую теперь равномерно серой и плоской, словно бумажный лист, постучал по полям указкой-манипулятором и сумел восстановить контуры. Но на ручке указки мигнуло предупреждение:
Зеленые точки, обозначавшие лагеря участников скачек, не проявились.
— Карта работает, — сказал Велли. — Виновата, должно быть, антенна. Можешь раскопать запасную?
— Боюсь, нет, сэр. Мы вычеркнули ее из списка грузов, чтобы облегчить поклажу.
— Значит, завтра утром предстоят кое-какие ремонтные работы. Нам никак нельзя без карты в масштабе реального времени.
Бентли вздрогнул.
— Нет, сэр. Это было бы крайне неразумно.
Утром, надев изоляционные комбинезоны и дыхательные маски, они выползли из камеры и тут же увидели останки навигационной антенны, свисавшей со скобы, накануне вколоченной в скалу возле их временного дома. Большая часть тарелки испарилась, а остатки расплавились от удара молнии.
— Невероятно, — пробормотал Велли, рассматривая антенну. — Я понятия не имел, что молния может быть настолько разрушительной. Такое уж точно не починить.
— Это не молния, — объявил Бентли, чей голос, приглушенный кислородной маской, казался металлическим. — Антенну срезали лазером.
— Лазером? Ты уверен? А гром?
— Еще бы не уверен! Я сталкивался с этим и раньше, на стрельбище в клубе. По крайней мере, очень похоже. А звук… возможно, его издавал поднятый ветром песок, испарявшийся под действием луча.
Бентли уставился куда-то вдаль. Велли, проследив за направлением его взгляда, на расстоянии нескольких ярдов не увидел ничего, кроме серой мути.
— Похоже, кому-то пришло в голову поставить вас в крайне невыгодное положение, — объявил Бентли, чем потряс Велли до глубины души.
— О, Бентли, никто из Двенадцати семей не унизился бы до такого… ах, да, Двенадцать семей. Но в этом году у нас есть тринадцатый соперник, верно?
— Я подумал то же самое, — подтвердил Бентли.
— ЛеБрю, — презрительно бросил Велли.
Гордон ЛеБрю, недавний эмигрант и авантюрист, сумел втереться в доверие к Виктории, сестре Велли, и вскружить ей голову настолько, что та согласилась на малообещающую и решительно непопулярную помолвку. С самого начала скачек Гордон шел голова в голову с Велли и почти наверняка пребывал сейчас в одном из соседних лагерей. Он вполне мог прокрасться сюда под покровом бури и отстрелить навигационный приемник Велли.
Но что еще он смог натворить, пока был тут?
Велли со страхом всмотрелся в слепящую пыль, где должны были находиться верблюды, уже приготовившись увидеть сброшенные путы, но пять гибридных «кораблей пустыни» стояли там, где их оставил Бентли: жались друг к другу и жевали жвачку под своими туго сидевшими на мордах кислородными масками. Баллоны с воздухом по-прежнему свисали по обе стороны двойных горбов, а вьюки ждали рядом на земле, присыпанные красным песком. Очевидно, Гордон решил, что уничтоженной антенны вполне достаточно для того, чтобы Велли сдался. Судя по всему, он совсем не знал семью своей невесты.
— Собирайся, Бентли, — приказал Велли. — И вперед. Нас ждет скачка.
— Да, сэр.
Бентли поплелся к верблюдам и принялся хлопотливо заменять почти пустые баллоны с воздухом и закреплять гигантские тюки со снаряжением. Велли тем временем спустил и свернул надувную камеру, после чего помог Бентли навьючить ее на неуклюжую скотину.
Бентли уже успел оседлать Хантинтона Оверлорда Уотерфорда Грина, ездового верблюда Велли.
— Смею заметить, если бы мы не путешествовали налегке, нам понадобился бы лишний человек, — вздохнул он, стараясь получше закрепить вьюки остальных верблюдов.
Наконец все было увязано. Мужчины уселись на коленопреклоненных животных, взмахнули кнутами, и верблюды, стеная и жалуясь, поднялись и потрусили на запад по каменистому бездорожью. Колокольчики каравана тоненько вызванивали «ми», фамильную ноту Веллингтонов. Позади осталась валяться груда пустых кислородных баллонов. Столь же пустые коробки из-под походного рациона перекатывались и порхали под порывами утреннего ветра. При виде этого зрелища Велли почувствовал укол совести, но вряд ли они могли позволить себе тащить мешки с мусором по всему маршруту гонки.
К началу дня буря улеглась, но без карты в масштабе реального времени путники по-прежнему пробирались вслепую, вынужденные просто следовать изгибам и поворотам каньона и проходить притоки один за другим, как указывали сохраненные данные карты. По крайней мере, Велли надеялся, что они следуют этим самым данным: он уже усвоил, что одна впадина в стене каньона как две капли воды походит на другую, особенно когда не имеешь маркера собственного местонахождения, по которому можно определиться.
Господин повернулся в отделанном серебром седле и, опираясь на жирные горбы Хантера, попробовал разглядеть, что творится там, откуда они пришли. Далеко позади чернели точки караванов остальных соперников, но Велли, даже вооружившись биноклем, так и не смог понять, какой караван принадлежит Гордону. Потом вынул карту из набедренного кармана и снова стал изучать.
— Похоже, за этим поворотом откроются два боковых каньона, плюс полдюжины каналов поменьше. Проедем их — и можем скакать вверх по извилине прямо на Павонис, — распорядился он и поднял глаза, ожидая хоть какой-то положительной реакции от Бентли.
Но слуга продолжал подгонять верблюда, ухитряясь одновременно держать поводья трех вьючных животных, глядя при этом в пространство.
— Ну что же, — пробормотал Велли, — именно так мы и поступим. Н-но!
Неожиданно налетевший порыв ветра едва не вырвал карту из его рук. Кусок пластика немилосердно трепало, пока Велли не смог ухватить его покрепче; половина рельефов расплылась, сменившись статическими помехами, так что многие участки местности приобрели вид котла с кипящей водой. И, разумеется, это оказалась именно та половина, которая была им нужнее всего.
— Тьфу ты, черт возьми! — заорал Велли. — Вот теперь мы в полном дерьме! Дай только добраться до Гордона, и, клянусь, он пожалеет о том дне, когда устроил все это!
— Лучшая месть — это одержанная вопреки всем препятствиям победа, — серьезно возразил Бентли, чей дребезжащий голос на этот раз нес нотки мягкого упрека, знакомые Велли с детства.
— Совершенно верно, — согласился тот. — И я одержу эту победу. Но, помимо всего прочего, он еще ответит мне. Лично. — И дернув повод верблюда, скомандовал: — Ну же, парень! Поднажми!
Хантер, слегка повернув голову, яростно уставился на хозяина одним глазом, выплюнул длинную струю зеленой жвачки сквозь отверстие кислородной маски и продолжал шагать в обычном темпе. Велли пришлось пустить в ход кнут и колотить упрямца до тех пор, пока шаг не сменился рысцой. При этом всадник подсчитывал в уме все промоины и выбоины, которые они уже успели миновать. Две больших и шесть маленьких. Интересно, трудно ли будет найти борозду?
Очевидно, труднее, чем он предполагал, поскольку им предстояло миновать еще один канал, когда Бентли внезапно остановил вьючных верблюдов перед U-образным боковым каньоном и объявил:
— Полагаю, это то, что нам нужно, сэр.
— Да это просто тупик! Смотри, в устье никакого плавника. Это означает, что он короткий.
— Прошу прощения, сэр, но это не каньон, а борозда. Обвалившийся лавовый туннель.
— Хм-м, возможно, ты и прав, — признал Велли. — Но я все время вел счет, и мы определенно еще не добрались до нужного места. Оно чуть дальше.
— Я так не думаю, сэр.
Велли испепелил слугу взглядом.
— Зато я думаю. И вполне способен сосчитать, сколько каньонов мы прошли. Тот, что нам нужен — следующий.
Бентли оглянулся и, увидев позади крошечные точки, вздохнул.
— Тогда следует наскоро его проверить. Нам не удастся долго сохранять дистанцию, если придется потратить уйму времени на возвращение.
Велли не верил своим ушам, слушая дерзкие речи собственного слуги.
— Не придется, — холодно отрезал он. — Мы не можем терять время на всякие тупиковые закоулки.
Следующую четверть километра он предвкушал, как будет извиняться Бентли, едва они прибудут к нужной борозде, но его надежды рассыпались в прах, когда за поворотом показался забитый плавником водный канал, по которому не смог бы проплыть даже «корабль пустыни».
— Должно быть, это еще дальше, — настаивал Велли. — Нужно продолжать путь.
— Нет, сэр, — преспокойно ответил Бентли, снова останавливая верблюдов. — Мы и без того слишком далеко забрались.
Нет, тон определенно не был тем покорным, даже услужливым, к какому привык Велли. Да что это нашло на слугу?
— А по-моему, это ты зашел слишком далеко, — зловеще прошипел он. — Ты…
Он не успел договорить, потому что покрытый пылью валун рядом с ними вдруг поднялся, превратившись в человека.
— Наоборот! Вы оба зашли слишком далеко, — заметил незнакомец, стряхивая песок с красного одеяния.
Рука Велли метнулась к пистолету — ультразвуковому многоспектральному парализатору «нодаут», — в этот момент его верблюд оглушительно заревел и попятился, вынуждая хозяина взяться за поводья. Велли едва успокоил Хантера, однако прежде чем успел выхватить пистолет, из песка поднялись еще две фигуры.
— Не глупи, — предупредила первая, из рукава которой появился ствол темного металлического оружия непонятного действия.
Велли взглянул на Бентли. Слуга уже успел выхватить пистолет, но двое из трех нападавших держали его на мушке. Третий занимался Велли.
— Твой ход, — сказал тот, который целился в Велли.
Пистолет, похоже, стрелял чем-то вроде пуль и имел достаточно широкое дуло.
— Думаю, в данном случае благоразумие — лучшее мужество, — заметил Велли. — Спрячь оружие, и попробуем договориться с этими людьми в цивилизованной манере. — С этими словами он обратился к целившемуся в него человеку и громко, чтобы маска не заглушала слова, объяснил: — Если нужны деньги, у нас все равно ничего нет. Мы участвуем в Водяной гонке и захватили с собой только самое необходимое.
— От денег нам проку мало, — отмахнулся первый недруг. — Однако вы походите на человека, имеющего слишком много верблюдов.
Велли поперхнулся привычным хвастовством насчет лучших верблюдов на Марсе и вместо этого сказал:
— Позвольте сообщить, что с этими верблюдами нам предстоит выиграть Водяную гонку.
— Только не на этой дороге. Единственный путь в Павонис остался позади. Там, откуда вы прибыли.
— Но почему вы так уверены в этом? — удивился Велли.
Вместо ответа неизвестный выпростал руку из складок плаща и откинул капюшон. Глазам изумленных путников явилась женская головка. Густые, темные, свитые в замысловатую косу волосы обрамляли обветренное загорелое лицо. Велли потрясенно отметил, что незнакомка не носила респиратора.
— Знаю, потому что живу там, — пояснила она с ухмылкой и, отвернувшись, заговорила с сообщниками на языке, никогда ранее Велли не слышанном. Дружно сброшенные капюшоны тоже открыли женские лица.
— Кочевницы, — пробормотал Бентли.
Предводительница кивнула остальным:
— Апанг, Нетья, заберите вьючных животных.
— Нет! — заорал Велли. — Они нам необходимы!
— Все пять? Не чересчур ли? Радуйся, что нас только трое, иначе тебе пришлось бы топать отсюда пешком.
Апанг и Нетья выдернули поводья их рук растерявшегося Бентли, отвели на несколько шагов и принялись шарить в тюках.
— Ну и ну, Катара, ты только посмотри на весь этот хлам! — воскликнула одна из них. — Они додумались захватить генератор! И столько баллонов с водой и кислородом, что хватило бы на целый город.
— Нам они нужны, — повторил Велли. — Послушайте, если вам требуются какие-то припасы, могу дать вам свою кредитку…
Он потянулся за бумажником, но Катара выстрелила в воздух, испугав Хантера, и Велли, не успев опомниться, приземлился спиной на песок. Правда, не ушибся, но в ушах словно взвыли тревожные сирены.
— Говорю же, мне твои деньги ни к чему, — процедила она таким тоном, что по спине Велли пробежали мурашки. — Берите все, — приказала она спутницам. — Этот слишком глуп, чтобы оценить сделанное ему одолжение.
— А как насчет второго? Он вполне прилично себя ведет.
Предводительница сплюнула на песок.
— Ладно. Так и быть, оставьте старику достаточно еды и воды, чтобы он добрался до Павониса. Захочет поделиться со своим молодым дурнем-приятелем — дело его.
— Ты не можешь…
Бум!
В лицо Велли полетели фонтанчики песка. Катара небрежно дунула в ствол пистолета.
— Не искушай судьбу, слизняк.
Слизняк! Подумать только, один из Веллингтонов дожил до того, чтобы услышать слово «слизняк» из уст презренной!
Велли молча кипел от злости, наблюдая, как женщины швыряют на песок с полдюжины кислородных баллонов и две несчастных бутыли с водой, а затем уводят трех верблюдов в боковой каньон.
Дождавшись, пока они исчезнут из виду, Велли рявкнул на слугу:
— Нечего сказать, хороший у меня помощник!
После чего, кряхтя, встал и принялся отряхивать брюки. Лицо все еще зудело в тех местах, куда впились песчинки, в ушах по-прежнему звенело.
И тут Бентли заговорил, впервые с тех пор, как на них напали:
— Это кочевницы племени Матрика.
— И что это, спрашивается, означает?
— Это означает, что нам очень повезло остаться в живых после такой встречи.
Он ничего не добавил, но Велли отлично расслышал «несмотря на все ваши усилия отправиться на тот свет» в его укоризненном тоне.
— Похоже, гонка для нас закончена, — продолжал Бентли. — Прикажете воспользоваться аварийной сигнализацией и позвать на помощь? Уже через пару часов ваш отец пришлет транспорт, чтобы захватить нас, и, возможно, верблюдов, если будет достаточно людей, хотя я бы не советовал этого делать.
— Нет! — охнул Велли наконец, испугавшись по-настоящему. — Да старик убьет меня! Мы станем посмешищем всей гонки! Представь себе, что начнется, если я приползу назад с двумя оставшимися верблюдами и без багажа? А если пойдут слухи, что нас ограбила троица бродяжек?! Да еще женщин! Что скажут члены клуба?!
Бентли пожал плечами:
— Может, стоит сказать вашему отцу и друзьям, что в верблюдов тоже ударила молния?
Да уж, соблазнительная мысль! Велли оценил иронию слуги и даже позволил себе мимолетную улыбку, однако быстро собрался и упрямо качнул головой:
— Нет, Бентли. Нам нужно вернуть их самим. И закончить гонку, чего бы это ни стоило. Со всеми нашими верблюдами.
— Надеюсь, вы не собираетесь гнаться за Матрикой? — встревожился Бентли.
Велли потянулся к седлу и вынул из кобуры парализатор.
— Еще как собираюсь. Они совершили огромную ошибку, оставив нам оружие.
— И наши жизни тоже. Не забывайте об этом. Но не думаю, что так уж разумно испытывать судьбу. Второй раз они не будут столь же великодушны.
— Бентли, ты никак боишься каких-то кочевниц?
— Боюсь, — чистосердечно признался Бентли. — И вы бы тоже боялись, если бы хоть что-то о них знали.
— Я знаю одно: они угнали наших верблюдов, и этого вполне достаточно. Давай двигаться. И так опоздали.
Бентли пытался отговорить хозяина, но Велли и слушать ничего не хотел. Собрал те ничтожные припасы, что им оставили, помог Бентли привязать все это к седлам, и верблюды медленно пошагали в боковой каньон, по широким, неглубоким следам своих похищенных собратьев.
Устланное плавником пространство, казавшееся из главного каньона непроходимым, на деле насчитывало не более сотни метров в глубину, и проложенная кочевницами дорога с удивительной легкостью вела мужчин вперед. С каждым шагом каньон казался все более гостеприимным. В укромных местах даже росла трава, где могла конденсироваться утренняя роса, дающая достаточно воды. Судя по следам, верблюды пытались тянуться к подножному корму, но женщины каждый раз уводили их в сторону, очевидно, не желая задерживаться в пути. Это означало, что они опасаются погони. Ха! Опасения Бентли совершенно беспочвенны! Грабительницы застали их врасплох, только и всего, а обычно они так же уязвимы, как и любой человек. Ничего, скоро они пожалеют о своем наглом нападении!
Но тут Велли сообразил, что не сможет доставить женщин властям, если действительно хочет выиграть Водяную гонку! Пленницы только задержат их, так что Бентли прав, по крайней мере, в одном: они и так потратили слишком много времени на поиски верного пути. Ладно, с него хватит и того, что он отберет все, принадлежащее ему по праву.
Велли и Бентли пустили верблюдов ритмичным шагом, при котором животные одновременно переступали сначала обеими правыми, потом левыми ногами. В результате, всадники раскачивались не только из стороны в сторону, но еще и взад-вперед, отчего у Велли началось нечто вроде морской болезни, зато километр за километром исчезал, словно по волшебству.
Неудивительно, что час или около того спустя, свернув за поворот, они заметили впереди легкое облачко пыли.
— Вот они! — торжествующе прошептал Велли. — Вынимай свой парализатор, и вперед!
— Не хотите же вы атаковать их с ходу! — воскликнул Бентли еще визгливее обычного.
— Именно. Они, очевидно, привыкли скрываться в тени и под плащами, так что в этом извилистом каньоне способны ожидать чего угодно, кроме нападения. Они и опомниться не успеют!
— Но…
— И стреляй без колебаний. Парализаторы действуют на верблюдов всего несколько минут, зато воровок отключат на полчаса или дольше.
— Зато их пули отключат нас на целую вечность, — бросил Бентли в спину Велли.
— Быстрее, Хантер! — подгонял тот верблюда.
— Сэр, это безумие!
— Это отвага, Бентли, — поправил Велли, не оборачиваясь, хотя сердце бухало в груди, как барабан, катившийся со ступенек эскалатора. Но выбора все равно нет: либо он вернет утраченную честь, либо умрет от унижения по пути домой.
Поэтому Велли снова ударил верблюда каблуками:
— Быстрее, кому говорят!
Животное немного ускорило шаг, но тут же снова вернулось к прежней, раскачивающейся походке.
— Я не шучу, — пригрозил Велли и в доказательство принялся охаживать животину кнутом по лохматым бокам. Верблюд негодующе взревел, но Велли продолжал размахивать своим орудием, пока Хантер не перешел на галоп.
Велли с наслаждением ощутил бьющий в лицо прохладный ветерок. Верблюд раскачивался на бегу, и Велли, удерживая равновесие одной рукой, потянулся свободной за парализатором. Широкие, мягкие копыта животного ступали практически бесшумно, и Велли едва сдержал инстинктивный порыв испустить боевой клич.
За новым поворотом, как и ожидалось, возникли воровки, неспешно ехавшие на украденных верблюдах. Негодяйки хихикали и весело переговаривались, вне всякого сомнения, поздравляя себя с богатой добычей. Однако, услышав топот, насторожились, почти одновременно, с недоуменным видом обернулись, но не успели опомниться, как Велли ринулся на них. Он был уже достаточно близко, чтобы увидеть дорогое сердцу изумление на физиономиях, и, прицелившись, выстрелил.
— Ха! — торжествующе рявкнул он, когда один из верблюдов упал на колени и повалился на бок, придавив плащ наездницы. — Получайте!
Он снова выстрелил, и вторая женщина кувырком полетела с верблюда.
Бентли, поняв, что нужно действовать, догнал хозяина и помчался прямо к бьющимся на земле животным и сыплющим проклятьями женщинам. Парализатор тоненько завывал, когда он палил снова и снова, пытаясь сбить третью женщину.
Велли натянул поводья и спрыгнул вниз, чтобы разделаться с придавленной верблюдом грабительницей. Это оказалась Катара, безуспешно пытавшаяся вытащить пистолет из-под обездвиженного животного.
— Не будь дурой, — с ухмылкой посоветовал Велли. Парализатор Бентли взвыл в очередной раз, и третья женщина с тихим вздохом улетела в страну грез.
— Ты совсем идиот или как? — осведомилась Катара.
— Или как, — отозвался Велли. — Считай, что тебе повезло. Наткнулась на цивилизованных людей. Иначе просто не успела бы выругаться.
Он подождал ровно столько, чтобы смысл слов дошел до нее, после чего спустил курок, и она бессильно обмякла на траве.
— Невероятно! — воскликнул Бентли. — Мы это сделали!
— Разумеется! — как ни в чем не бывало, подтвердил Велли. — А теперь давай соберем вещи — и в путь!
— Э… не так это легко, — заметил Бентли. — Мы отключили двух верблюдов.
Так оно и было. И поскольку предстояло ждать несколько минут, Велли сунул руку в одну из вновь обретенных седельных сумок, дабы поискать волшебное средство против неприятного клацанья зубов, вызванного приливом адреналина.
— Бисквит? — спросил он Бентли, протягивая пластиковый пакетик. Но Бентли уже подносил к губам маленькую серебряную фляжку. Глотнул и со счастливым вздохом вручил Велли в обмен на печенье. Велли осторожно понюхал. Виски! Самое время выпить!
Он сделал щедрый глоток. Зелье мигом прожгло себе дорогу к желудку, и Велли почти не закашлялся, когда попытался снова дышать.
— Клянусь Богом, это снадобье здорово греет мужскую кровь, верно, Бентли? Броситься очертя голову в битву! Да, это, пожалуй, по-хлестче любых скачек, я прав?
— Абсолютно, сэр.
— И все ради каких-то водяных колец! Да кому они вообще нужны, особенно в наше время?
Бентли кивнул на бесчувственных женщин.
— Бьюсь об заклад, этим они бы пригодились. Вода в пустыне — самый дорогой товар.
— Да, ванна бы им уж точно не помешала, — засмеялся Велли.
Один из верблюдов застонал и задрыгал ногами, видимо, стараясь подняться.
— Эй, осторожнее, лягнет! — крикнул Велли, уронив фляжку Бентли, схватил за плечи парализованную женщину и оттащил подальше от опасности.
— Бери и этих! — приказал он и, устроив кочевницу поудобнее, помог Бентли успокоить и поднять животных.
Один из вьюков лопнул при падении верблюда, и несколько минут ушло на то, чтобы заклеить прорехи скотчем. Закончив работу, они собрали поводья и приготовились уезжать.
— Оттащить кочевниц в тень? — спросил Бентли.
— Да, это, возможно, неплохая мыс… Ой!
Воздух разом вылетел из легких Велли, когда одна из женщин ударила его ногой в ребра, да так, что он отлетел на несколько шагов и сел на песок. Правда, он умудрился выхватить парализатор, но следующий пинок откинул оружие к ногам верблюда.
— Бентли! — прохрипел Велли, однако слуга уже вел собственный бой. Очевидно, грабительницы очнулись, когда их перетаскивали, и выждали подходящее время, чтобы снова застать мужчин врасплох.
Женщина, атаковавшая Велли, подняла ногу для очередного удара. Опять Катара!
Но Велли швырнул горсть песка в обрамленное косами лицо, не дожидаясь нападения, прыгнул на нее, схватил за ногу и повалил на землю. Попробовал заломить ей руки за спину, но не смог ухватиться даже за одну: она извивалась, кусалась, колотила его локтями и кулаками быстрее, чем он успевал реагировать. Еще секунда — и он сам был прижат к земле со скрученными руками. Отчаянным усилием Велли сумел освободиться, но победительница жестко ткнула его локтем в бок, а когда он инстинктивно потянулся, чтобы прикрыть самое незащищенное место, женщина снова заломила ему руку.
— Никак не сдаешься. Верно? — прошипела она, слегка задыхаясь. Интересно, как ей удается дышать без маски? Может, в косе спрятан ингалятор?
— Не сдаюсь, — пропыхтел Велли, еще не опомнившись от пинка в ребра. — Это
— Я выигрывал Водяную гонку от Ноктиса до Павониса. Теперь повезет, если я ее хотя бы закончу, притом отнюдь не твоими молитвами.
— А, гонка, — обронила она. — Что же, придется закончить гонку когда-нибудь в следующий раз.
— Нет. Я закончу ее сейчас, — прорычал он.
— Интересно, как ты намереваешься это сделать?
— Прикажу слуге отключить тебя, пока ты тут мелешь языком. Бентли, приступай.
Все это было чистым блефом, но Велли надеялся, что Катара поднимет глаза, и он получит шанс освободиться. Она так и сделала, но короткого мгновения оказалось недостаточно, и Велли едва успел дернуться, прежде чем она с размаху уселась на него. Катара оказалась не слишком тяжелой, но хорошо развитые мышцы бедер надежно придавили его руки к бокам.
— Весьма впечатляюще, — издевательски улыбнулась она. — Послушай, что если я сама приведу твоих верблюдов в Павонис и потребую приз?
— Не сможешь, — буркнул Велли, — если только не имеешь акций «Сатурн Айс Корпорейшн».
Но ее угроза послала ледяной озноб по спине. Если эти негодяйки не только украдут его верблюдов, но и покажутся с ними в Павонисе, он станет мишенью для насмешек до конца жизни.
Велли судорожно зажмурился, боясь, что некстати поползшая по щеке слеза выдаст его состояние. Но от кочевницы ничто не могло укрыться.
— Что с тобой, малыш? Никогда ничего не терял?
— Честно говоря, никогда.
Катара покачала головой.
— Что ж, пора привыкать. Думаю, на этот раз придется смириться с потерей.
— Да, кажется, на сей раз я влип, — согласился он.
— Дующий в южном направлении ветер приносит с собой тучу гальки, — изрекла Катара.
— И что это, спрашивается, означает?
Послышался звук приближающихся шагов.
— Это означает, что если твою судьбу несет ветром, лучше не сопротивляться и покорно лететь в том же направлении, — пояснил Бентли. — Возможно, нам стоит начать переговоры, чтобы обсудить условия с вождем Матрики.
Велли слегка повернул голову. Слуга стоял рядом, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. Катара отпустила его и встала. Одна из женщин маячила за спиной Бентли, целясь в него из обоих парализаторов, в то время как третья собирала поводья верблюдов.
— Обсудить условия? — переспросил Велли. — С грабителями условия не обсуждают.
— А я начинаю уставать от постоянных попыток вернуть своих же верблюдов. Вы учинили настоящий грабеж, и никакие семантические выверты не изменят истинного значения этого термина.
Похоже, его укол попал в цель.
— Ладно, называйте, как хотите, — раздраженно отозвалась она, — но никаких верблюдов вы не получите. Для вас они всего лишь игрушки, и, вероятнее всего, дома у вас полно животных. Если хотите изложить свои жалобы Матриарху, дело ваше, но слишком больших надежд не возлагайте. Племя прежде всего.
Велли переводил взгляд с одной женщины на другую и встречал только угрюмую решимость. Больше они не позволят застать себя врасплох. А перспектива провести ночь под открытым небом, без купола, совершенно не привлекала.
— Ну, так и быть, — кивнул он. — Потолкуем с вашим Матриархом.
Женщины позволили мужчинам сесть в седла, а сами устроились поверх громоздких тюков. Небольшая кавалькада устремилась в том направлении, куда первоначально ехали женщины.
Через полчаса пути они добрались до входа в пещеру в северной стене каньона. Из пещеры высыпала толпа женщин и детей. Они переговаривались на своем непонятном языке.
— Пойдем с нами, — сказала Катара по-английски и повела их в черную пустоту, оказавшуюся гигантским лавовым туннелем. Одним из немногих, не обвалившихся за последнее тысячелетие, с тех пор как на плато Тарсис извергались последние вулканы. Он был около тридцати метров в ширину, а глубину никто не позаботился измерить. Иногда такие туннели тянулись на сотни километров.
Женщины вели своих пленников все дальше. Пройдя с полкилометра, мужчины огляделись. Ни малейших следов разрушения.
Наконец они остановились в месте, освещенном гирляндами многоцветных огоньков, словно снятых с рождественской елки. В середине светового круга сидела старая женщина с лицом морщинистым и обветренным, после многих лет пребывания в суровой марсианской атмосфере. Осмотрев мужчин, она что-то сказала.
Бентли, запинаясь, пробормотал несколько слов.
— Бентли! — поразился Велли. — Ты знаешь этот жаргон?
— Всего пару слов, сэр, — прошептал Бентли, — но я попытаюсь донести до нее наши тревоги.
Старуха кивнула. Бентли, опустившись на колени, положил руки на песок у ног женщины. Та стала допрашивать его, и он покорно отвечал, иногда обращаясь к Катаре за подсказкой, после чего нерешительно задал свой вопрос. Велли умирал от желания узнать, о чем они говорят, но благоразумно держал язык за зубами. Старуха разразилась речью. Бентли кивнул, и она немедленно что-то приказала окружившим ее женщинам. Те долго перешептывались, после чего, хотя и не слишком охотно, согласились.
Бентли, мгновенно это поняв, поцеловал ладонь старухи и снова положил руку на песок перед ее поношенными башмаками. Она добавила еще что-то, и Бентли вспыхнул.
Женщина рассмеялась.
— Дак? — спросила она, и остальные заулыбались.
Две женщины помоложе вступили в круг и после долгого диалога указали на Велли.
Бентли согнулся от хохота. Женщины яростно уставились на него.
Он, с трудом подбирая слова, объяснил им что-то. Разочарованно бормоча, они отступили. Старуха встала и удалилась.
Пожилой слуга тоже поднялся и вернулся к господину. Велли так и распирало любопытство.
— Что она сказала? Они отдадут верблюдов? — не выдержал он.
— Тише. Нужно держаться с достоинством, — увещевал Бентли.
Женщины отвели пленников к выходу, но остановились ярдах в двадцати от него и показали на палатку из грубой ткани, натянутую на витые столбики из легированной стали. Велли узнал в них части защитного экрана панели солнечной батареи. Столь нетрадиционное применение весьма сложной технологии казалось странным, мало того, бессмысленным. Почему бы не воспользоваться обыкновенной палаткой?
По крайней мере, пол был чисто подметен, и даже насыпан слой мягкого песка, заменявший тюфяки. Едва мужчины заползли внутрь, как их тюремщицы немедленно опустили клапаны палатки, не позволяя в деталях разглядеть лагерь. В верхнее отверстие проникал неяркий свет, безуспешно соперничая с лучами вечернего солнца, льющегося во входное отверстие пещеры.
Прежде чем Велли принялся пытать Бентли, за стеной палатки завозились, и Бентли открыл клапан. На полу лежала небольшая фляжка с водой. Бентли что-то сказал, поднял фляжку, сделал глоток и протянул ее Велли.
— Чересчур минерализована, но вполне приемлема, — заверил он.
Велли набрал в рот воды, но тут же выплюнул на песок.
— На вкус чистая грязь, — фыркнул он. — Прикажи принести нам настоящей воды.
— Это и есть настоящая вода. И, боюсь, это все, что мы получим, — развел руками Бентли, многозначительно глядя на влажное пятно на песке.
Велли поднял маленькую фляжку — не более чем на пол-литра.
— О, брось! Ты шутишь!
— К сожалению, нет. Эти люди живут на грани нищеты. Перебиваются, как могут. У них и на себя-то не хватает.
Велли высунул голову из палатки и огляделся. Стоянка кочевников кишела людьми. У входа в пещеру паслись тощие верблюды, выискивая скудные кустики пустынной травы. Чуть ближе стайка малышей, на одном из которых уже красовалась рубашка Велли, кидалась камешками в Измятый обломок металла, громко звеневший при каждом попадании. Грудные младенцы играли под присмотром матерей и девочек постарше. Кое-кто прял верблюжью шерсть. Остальные рылись в вещах пленников. Велли обреченно наблюдал, как одна из женщин методически превращает их надежное убежище в неровные полоски пластика, а другая разбивает серебряный заварной чайник тупым концом пустого кислородного баллона. В нескольких ярдах от нее еще одна кочевница перемешивала что-то белое и тягучее в тарелке спутниковой антенны, очевидно, принадлежавшей другому несчастному путнику.
Похоже, Бентли сказал правду: эти люди действительно жили на грани. А может, и за гранью.
— А куда подевались мужчины? — полюбопытствовал Велли, оборачиваясь.
— Возможно, ушли с караванами. Люди Матрики основали торговый путь в дальние восточные колонии.
— Зато их женщины понятия не имеют о стратегии выживания. Взгляни, как они расправляются с нашим снаряжением.
— Не думаю, что вы правы, — покачал головой Бентли. — Просто для тех же материалов они находят иное применение, вот и все.
Велли уронил клапан и, вернувшись, лег рядом со слугой на песок.
— Бентли, старик, я поражен! Ты говоришь на их языке и, похоже, знаешь все обычаи. Где ты всего этого набрался?
Бентли отвел глаза.
— О, это было давно. Мой отец увлекся программой вашего дедушки по разведению верблюдов и по какой-то причине вбил себе в голову, будто кочевники должны знать о верблюжьих скачках нечто такое, что непременно нам пригодится. Поэтому и нанял наставника обучать меня их языку. Но все, разумеется, оказалось впустую: редкие кочевники, приезжавшие в город, не могли сообщить почти ничего ценного, а я… э-э… так и не добился приглашения в их лагерь.
— Если бы ты только догадался, как их заинтересовать, — рассмеялся Велли. — Завести караван подальше в Лабиринт — и дело в шляпе!
Бентли передернуло.
— Вот именно, в шляпе.
— Так что тебе сказала старуха?
— Вам этого лучше не знать.
— Нет уж, лучше знать. Давай выкладывай.
— Не стоит, сэр.
Велли с трудом верил собственным ушам.
— Бентли, должен ли я напомнить, что тебе было поручено вести переговоры о выдаче моих верблюдов и снаряжения? Насколько я понимаю, у меня есть полное право знать, как прошли переговоры.
Бентли вздохнул:
— Прекрасно, я готов. Прошу прощения, но Матриарх посчитала, что, оставшись здесь хотя бы на одну ночь, вы крайне их обремените. Она хотела, чтобы вы вернулись домой. Пешком. Но тут вмешались две женщины, которые подстерегли нас в каньоне, и предложили себя в качестве проводников.
— До дома? Позволить, чтобы меня привела домой парочка девиц?
— Если это послужит некоторым утешением, могу признаться, что они крайне впечатлены вашим упрямством, не говоря уже о ловкости. Их чувству юмора импонирует идея продолжения гонки. Люди Матрики знают кратчайший путь, который поможет нам наверстать время.
— Вот как? Что же… в таком случае…
— Однако нам придется продолжать путь на их верблюдах.
— Что?! Да нас попросту дисквалифицируют!
— Возможно, судьи не будут так строги. Наше снаряжение изувечено, верблюды украдены. Наверное, если описать нападение, напустив тумана, и каким-то образом увязать его с уничтожением нашей антенны…
— Они посчитают, что это дело рук Гордона! — воскликнул Велли. — Блестяще! Тогда не будет иметь значения, на каких животных мы закончим гонку, верно? Люди будут аплодировать моей находчивости и изобретательности. И моей… как это выразиться… целеустремленности.
— Да, сэр.
— А позже мы сможем вернуться за нашими «кораблями пустыни».
Слуга, не отвечая, принялся старательно разглаживать горку песка на полу.
— Верно?
— Эти женщины в восторге от шерсти наших верблюдов.
— Шерсти? — удивился Велли. — Эти верблюды специально выведены как порода самых быстрых, самых выносливых животных на планете, а женщинам они нужны ради шерсти?!
— И ради стойкости тоже. Они желают сохранить верблюдов как производителей и решительно на этом настаивают.
Велли сообразил, что торговаться в его положении по меньшей мере бессмысленно.
— Ладно, пусть продержат их до зимы. Но к тому времени необходимо вернуть верблюдов, чтобы начать тренировать к очередной гонке.
— Сомневаюсь, что вам удастся их найти. Эти люди непрерывно кочуют. И, насколько я понял, намерены оставить у себя трофеи навсегда.
— Ни за что! Отец меня убьет!
— Нет, — хмыкнул Бентли, — он убьет мистера ЛеБрю, которого заподозрит в организации нападения.
Велли расплылся в улыбке.
— Бентли, ты гений!
И только когда до него донеслось эхо женского смешка, вспомнил, о чем еще хотел спросить слугу.
— А с чего это ты покраснел? Там, в пещере, когда говорил со старухой?
Слуга снова ничего не ответил. Велли поднял глаза и к своему изумлению обнаружил, что лицо Бентли приобрело отчетливый ярко-розовый оттенок.
— Так что? — допытывался Велли.
— Они заметили, что все наши верблюды — самцы.
— И что из этого?
— Не в обычае женщин-кочевниц сохранять верблюдов мужского пола. От них слишком много неприятностей, поэтому самцов, как правило, продают караванам.
— И?
— Очевидно, наша гибридная порода лучше, чем у них. Как я упоминал, они намереваются спарить наших верблюдов со своими самками.
— И мысль об этом так тебя смутила?
Бентли деликатно откашлялся.
— Видите ли, сэр, обычаи этих людей гласят, что только женщины выбирают пару для своих верблюдиц. И когда находят достойного производителя, естественно, предполагают, что владелец верблюда тоже имеет прекрасную родословную. Видите ли, он должен хорошо знать пустыню, иначе его верблюды зачахнут. Поэтому, когда дама выбирает самца, обычно приглашает его владельца на ночь в свою палатку.
Велли нахмурился.
— Так старуха хотела, чтобы я занялся с ней сексом? Надеюсь, ты сказал ей «нет».
— Поскольку я всего-навсего мужчина, мне такого права не дано.
— Что?! Бентли, это возмутительно!
И без того румяные щеки слуги густо побагровели.
— Я сумел вызволить вас из передряги, сэр, уверив, что верблюды принадлежат мне.
— Да ну? Что же… тогда…
Велли сам почувствовал, что краснеет.
— Мне и в голову не придет диктовать тебе, чем заниматься в свободное время.
— Благодарю, молодой хозяин. Те две женщины были немало разочарованы, что не вы — владелец верблюдов, но я вас не выдал.
— Погоди-ка! — встрепенулся Велли. — Те девчонки? Хорошенькие?
— У каждого свое представление о красоте, сэр, но да, те две.
— Огромное тебе спасибо.
— Я только заботился о вашем благополучии, сэр, — произнес Бентли, не в силах, однако, скрыть ехидной ухмылки.
— Бьюсь об заклад, так оно и есть, — буркнул Велли, гадая, как исправить содеянное Бентли. Но тут же понял, что при полном незнании языка, шансы на пикантное приключение фактически равны нулю. Правда, была еще и Катара. Она, разумеется, знала английский. Но при мысли об этом Велли передернуло.
К сожалению, это, по-видимому, оказалось единственным развлечением, предлагаемым Матрикой. На ужин подали полмиски вареного зерна, единственную полоску вяленого мяса и полчашки воды.
— Здорово! — иронически хмыкнул Велли, сидевший у огня вместе с остальными членами племени, то и дело подбрасывавшими в костер сухие ветки терновника.
— Да, сэр, — согласился Бентли с куда большим энтузиазмом. — Исключительное угощение.
— Что? Вот эта бур…
— Оглянитесь как следует. Разве похоже, что они могут позволить себе нечто лучшее?
Велли присмотрелся к грубым домотканым одеяниям, потрескавшимся мискам, жалкой еде. У них даже приличных стульев нет!
— Ты прав. Но не могу ли я получить еще воды?
— Уверен, это последние капли.
— Могли бы нацедить капли из фляг, которые украли у нас, — проворчал Велли. Но настаивать не стал, по опыту зная, что это ни к чему не приведет.
Позже, после ужина, три женщины, напавшие на них, поднялись и стали подробно излагать события сегодняшнего дня. Бентли переводил, как мог, но до него самого доходили только случайные отрывки. Однако кочевницы смеялись до упада. Велли тихо радовался, что ничего не понимает.
Когда грабительницы закончили рассказ, остальные завели жалобную песню с переливами, отдававшимися странно потусторонними отзвуками в лавовом туннеле. Еще одна женщина продекламировала стихотворение. Потом запели дети. Развлечения продолжались допоздна. Когда запас историй истощился, начались танцы. Катара пригласила Велли потанцевать, и пара на несколько минут стала центром всеобщего внимания, тем более что Катара маняще извивалась перед ним, а остальные подбадривали их улюлюканьем и свистом.
Вскоре после этого Велли извинился и поспешил уединиться в палатке, подозревая, что прояви он хоть малейший интерес, наверняка получил бы партнершу на ночь. Но слишком свежи были воспоминания о том, каким образом он очутился в этом племени.
Поэтому ночь он провел совершенно один, учитывая, что Бентли вернулся как раз перед рассветом.
— Надеюсь, ты хорошо провел время, — заметил Велли полушутя.
— Это было… интересно, — обронил Бентли. — Но сейчас нам пора. Не забывайте, еще предстоит выиграть скачку.
Несмотря на вчерашнее противостояние, Катара и одна из ее вчерашних сообщниц, Нетья, казалось, искренне радовались случаю проводить англичан к месту завершения гонки. Обе женщины были в прекрасном настроении, когда седлали верблюдов у выхода из пещеры, а Велли машинально повел своего в полумрак раннего утра.
— Куда это ты, заблудившийся младенец? — осведомилась Катара. Веллингтон давно уже оставил попытки убедить ее звать себя по имени.
— Полагаю, назад, в каньон. Это, видимо, единственное доступное для нас направление, если вы только не предлагаете проехать по туннелю, — со смехом ответил Велли, сам забавляясь абсурдностью такого предположения. Но смех замер на губах, когда Катара кивнула.
— Смотрю, до тебя мигом дошло. Едем.
Она прикрикнула на верблюда, одного из бывших верблюдов Велли, и погнала его по туннелю. Как и было договорено, он и Бентли сидели на тощих, вонючих животинах кочевников.
— Да ты шутишь… — начал было Велли.
— Ничуть. Лавовый туннель идет до самого подножия Павониса. На всем пути имеются только два провала, но мы легко можем протиснуться через каждый. Это самый короткий маршрут: короче не бывает.
— Под… землей? Всю дорогу?
— О нет. После выхода из туннеля до финишной черты остается еще километров двенадцать или около того.
Двенадцать километров — и они на месте?! Это означало, что большая часть маршрута действительно пройдет под землей.
Велли покачал головой. Замкнутые пространства не раздражали его: говоря по правде, куда больше беспокоил смрад. Если его верблюда и мыли когда-нибудь, это случилось в раннем детстве, поскольку Велли был уверен, что на клокастой шкуре по сей день сохранился каждый оттенок запаха, приобретенного в его не столь уж короткой жизни. Слава Богу, что кочевники позволили Велли и Бентли оставить дыхательные маски! Собственно говоря, эти маски и составляли большую часть снаряжения. Люди Матрики путешествовали налегке, особенно под землей. Ни надувных камер, ни даже палаток не требовалось: тяжелые домотканые плащи заменяли и тюфяки, и одеяла. А ведь Велли чувствовал себя трагически неподготовленным даже при наличии спальников, кислородных баллонов, аптечки, запасной одежды, фонарика, бинокля и не слишком больших запасов еды и воды. Господи, да все это вмещалось всего в две сумки, притороченных к седлу его же верблюда. Так Водяную гонку не ведут! Если бы не набег, Велли и оправдаться было бы нечем: его могли обвинить в обмане и подлоге и немедленно дисквалифицировать.
Верблюды упорно шли вперед, следуя цепочке фонариков, свисавших со сталактитов, вернее, очень длинных капель застывшей лавы, встречавшихся на неровном потолке каждые двадцать метров или около того.
Однако фонарики скоро закончились, и путешественникам пришлось довольствоваться единственным прожектором, укрепленным на тонком, шатком пруте, зажатом в руке Катары. Тусклый, неверный свет отбрасывал блики и пляшущие тени на стены и пол туннеля.
К счастью, плоский, как на городской мостовой, пол представлял собой затвердевшую глину. Очевидно, в далеком прошлом туннель был затоплен и частично заполнился осадочной породой, в результате чего и превратился в нечто вроде идеального шоссе, куда ровнее, чем поверхность, с ее зыбучими песками и пыльными бурями. Верблюды, как ни странно, передвигались с удивительной быстротой, и путники весело переговаривались и перешучивались, совершенно забыв о внешнем мире и его тревогах.
Хотя женщины племени объяснялись на английском, Велли предоставил все разговоры слуге. Бентли, казалось, вполне освоился с кочевницами. Таким Велли ни разу его не видел и не знал, как все это понимать. С одной стороны, его занимало то обстоятельство, что человек, которого он всегда считал старым и довольно скучным слугой, проявил столь неожиданную грань своего характера, но, с другой стороны, было немного не по себе, что он, Уинтроп Магнус Веллингтон III, на такое не способен. Катара, лавовый туннель, незнакомый верблюд, на которого он взгромоздился: вся эта история его нервировала. Он больше не владел ситуацией.
К концу этого бесконечного утра Велли показалось, что далеко впереди мелькнул дневной свет. Загородив рукой глаза от назойливо пляшущего света прожектора Катары, он всмотрелся вдаль и уже через несколько шагов убедился, что не ошибался.
— Что там, впереди?
— Первый провал. Крыша рухнула в том месте, где в нее врезался водный канал. Придется пробираться через наносы, но туннель продолжается по другую сторону.
И верно, едва они подъехали ближе, оказалось, что придется огибать кучи щебня и валуны, занесенные водой в туннель. Но все когда-нибудь кончается, и они, ошеломленно моргая глазами и чихая, выбрались на яркий солнечный свет. К счастью, кочевницы ухитрились проложить дорогу через рухнувшие базальтовые глыбы, и вскоре всадники снова оказались в туннеле. Но прежде чем продолжить путь, Велли не упустил возможности проверить, нет ли поблизости соперников. Правда, он не ожидал никого увидеть, предполагая, что намного отстал от остальных и находится от них далеко к западу. Но, к своему удивлению, заметил верблюжий караван, медленно спускавшийся по крутой стене промоины, врезавшейся в лавовый туннель. Более внимательный обзор с помощью бинокля выявил четырех всадников. Но только медленно увеличив изображение, Велли почувствовал, как сердце пропустило удар.
— Этот подлец! Негодяй! ЛеБрю, Вики и их слуги! И все смеются!
Он протянул бинокль Бентли, и слуга подтвердил его наблюдения.
— Похоже, они неплохо проводят время. Судя по настроению, можно заключить, что они вышли в лидеры.
Велли даже не сразу осознал, что это означает. Видимо, лавовый туннель завел их дальше, чем они смели надеяться.
— Они воображают, что вышли в лидеры, — поправил он. — Но если мы так легко их догнали, и туннель так же гладко выведет нас к Па-вонису…
Он взглянул на Катару.
— Так и есть.
— Ха! Тогда мы обязательно обставим мерзавцев!
— Совершенно верно. Похоже, после всех невзгод судьба все же улыбнулась нам, — согласился Бентли, адресуя свое замечание кочевницам.
Те безмолвно наклонили головы, признавая его правоту, но Катара тут же сказала:
— Пока еще рано пересчитывать водяные кольца, богатенький мальчик! Как только ваш соперник выберется из каньона, ему останется пересечь еще только два, а потом — прямая дорожка до самого финиша. Он вполне мог бы проделать весь путь галопом, если бы не боялся за верблюдов. Похоже, все гораздо сложнее, чем я воображала.
— Так чего же мы ждем? Вперед! — воскликнул Велли, подгоняя верблюда, и даже сам поехал во главе, когда они снова нырнули в темноту.
Примерно через километр они наткнулись на второй провал, на этот раз куда менее серьезный. Потолок всего лишь растрескался, пропуская тонкие солнечные лучики, а разбросанные по полу валуны казались под желтым свечением чернильными лужицами. Велли осторожно пробирался между ними, опасаясь, что верблюд сломает ногу. Он так увлекся, что остановился, лишь услышав оклик Катары:
— Куда ты направляешься на этот раз, первопроходец?
Велли остановился и оглянулся. Остальные находились в конце провала и с неприкрытым весельем наблюдали за ним.
— Что теперь? — раздраженно проворчал он, устав от ее издевок, поскольку сознавал, что каким-то образом совершил очередной промах.
— Этот канал никуда не ведет. Еще километров десять — и тупик, — пояснила Катара. — Нужно идти боковым проходом.
— Каким еще боковым? — переспросил Велли. Но все же вернулся к поджидавшим его спутникам.
— Сюда.
Катара наклонила прожектор влево, и теперь Велли увидел, что одна из черных теней за валуном превратилась в бесконечный мрак очередного туннеля. Сам бы он никогда в жизни его не заметил.
— Вот как, — тихо пробормотал он. — Спасибо.
Десять километров впустую, при условии, что он не заблудится в очередном боковом проходе где-то по пути. Как быстро может изменить удача человеку всего лишь из-за банальной ошибки!
— Спасибо, — повторил он, на этот раз куда искреннее.
Катара хлопнула его по спине.
— Эй, не стоит расстраиваться! Никому не удавалось заметить этот туннель с первого раза! Кто-то даже нарисовал верблюжий зад в конце тупика, чтобы позлить людей, проделавших такой путь без всякого результата!
— Полагаю, неплохо было бы оставить вехи, — вмешался Бентли.
— Мы и оставили.
Катара показала на хаос черных линий, пересекавших пол пещеры, но как Велли ни пытался, не смог сложить их в буквы.
— Это на языке Матрики, — догадался он наконец.
— Верно. Почему бы нет? Мы единственные, кто пользуется этим туннелем.
— И вправду, почему бы нет? — хмыкнул он.
Катара обогнула валун и повела остальных в боковой туннель, но Велли, осененный поистине блестящей мыслью, немного задержался.
— Я сейчас! — крикнул он, снова останавливаясь, чтобы как следует все обдумать. Да, пожалуй, это может сработать. Если же нет, он даром потеряет драгоценное время, которое может стоить победы на гонках. Но если все получится… о, если все получится, награда будет слаще меда.
— Ждите тут, — решил он. — Я должен кое за чем вернуться.
— Вернуться? Но ради чего? — удивился Бентли.
— Месть, — коротко бросил Велли.
Он нашел Гордона и Викторию у самого низа промоины, повредившей лавовый туннель. Расположившись в тени валуна, они обедали свежими фруктами, сыром и вином, которые подавали их суетившиеся слуги. Велли, скорчившийся за другим валуном, обозревал местность, пытаясь определить пределы их видимости. Если он проведет верблюда мимо них и направо, они ничего не заметят. Но если свернуть налево, к вон той груде щебня, его силуэт на мгновение обрисуется на фоне неба. Короткое, но нелегкое общение с племенем Матрика кое-чему его научило, хотя еще вчера утром он, возможно, не обратил бы ни малейшего внимания на различия в ландшафте.
Поэтому Велли взобрался на верблюда, заставил его подняться на ноги и направил по левой тропинке. Взобравшись на вершину горки щебня, он остановился, громко кашлянул, после чего приложил козырьком ладонь ко лбу и вгляделся в разверстую пасть лавового туннеля.
— Сюда, Бентли! — крикнул он в пустоту. — Ха, мы его нашли! Прямая дорога в Павонис! Победа за нами!
И с этими словами погнал верблюда вперед к пещере, где поднял кислородную маску, чтобы злорадный смешок беспрепятственно отдался эхом от базальтовых стен.
И еще успел услышать шорох осыпавшихся камешков, означавший, что Гордон и Виктория поспешно вскочили, забыв о ланче, и, вероятно, отдали приказ как можно скорее свертывать лагерь.
Всю дорогу до бокового туннеля Велли ехидно посмеивался и расхохотался по-настоящему при виде декораций, старательно подготовленных Бентли. Два пустых кислородных баллона лежали на полу туннеля, как раз за провалом, создавая полную иллюзию мусора, небрежно выброшенного после короткого отдыха. У ЛеБрю просто нет выбора, кроме как последовать по ложному следу в туннель и попытаться напасть на них в темноте. Велли надеялся, что соперник по достоинству оценит рисунок в конце пути.
Катара и Нетья ожидали их примерно в километре от начала бокового прохода. И женщины, и верблюды разлеглись на гладкой земле, очевидно, пользуясь возможностью отдохнуть. При виде Велли его бывшие вьючные животные подняли головы, продолжая жевать жвачку и растягивая губы в подобии улыбки, обнажавшей покрытые коричневыми пятнами зубы. В затхлом воздухе сильно пахло плесенью.
— Привет всем, — поздоровался Велли и, хмыкнув, пояснил: — Наш друг ЛеБрю отправился искать ветра в поле.
Нетья пробормотала что-то на диалекте Матрики.
— Ты испытываешь наше терпение, — бросила Катара.
— Что?
— Нетья говорит, что, будь ты настоящим мужчиной пустыни, не посмел бы так беззастенчиво пользоваться расположением хозяев. Мы унижаем свое достоинство, принимая участие в этой твоей дурацкой гонке, а ты без всяких причин еще и задерживаешь нас!
— Без причин? — ахнул Велли. — Да я сбил ЛеБрю со следа! Заманил его прямо в туннель! И теперь у нас появились реальные шансы на победу!
— Значит, ты не только позволяешь себе роскошь иметь слишком много верблюдов, но еще и людей морочишь!
— Морочу? — Велли презрительно сплюнул. — Веллингтоны никогда никого не морочат. Повторяю, никогда! И не смей больше обвинять меня в чем-то подобном!
Неожиданный взрыв возмущения озадачил кочевницу.
— В таком случае, как назвать то, что ты сейчас проделал?
— Расплатой. Или возвратом долга, считай, как хочешь. ЛеБрю изуродовал нашу антенну, после чего карта перестала работать. Из-за него мы наткнулись на вас. И хотя я высоко ценю ваше восхитительное общество, никак не мог упустить возможности сравнять счет.
— Вот оно что, — протянула Катара и, встав, медленно растянула губы в улыбке.
— Что же, на этот раз мы, пожалуй, простим тебе дурные манеры. И, откровенно говоря, я восхищаюсь твоим настойчивым стремлением рискнуть во имя собственной чести.
От изумления Велли потерял дар речи. Катара кивнула на верблюдов.
— Нам пора.
— А… да-да, конечно.
Четверо всадников снова вскарабкались на верблюдов и пустились в дальнейший путь по гладкостенному лавовому туннелю. Этот был гораздо уже первого, всего метров шесть шириной, и более извилистый. Мелькающие тени, отбрасываемые прожектором Катары, постепенно возымели гипнотический эффект, и Велли едва не задремал. Пришлось то и дело трясти головой, чтобы не уснуть: не хватало еще свалиться с верблюда, именно теперь, когда эта странная женщина нашла в нем что-то, достойное восхищения.
Может, набраться храбрости и заговорить с ней? По крайней мере, это немного его подбодрит.
Кислородная маска сильно заглушала голос и, поскольку Велли терпеть не мог надрываться, то, сделав на всякий случай несколько глубоких вдохов, он сорвал надоедливое приспособление, откашлялся и спросил:
— Скажи, как вы выживаете в этой глуши? Мало того, что воздух почти непригоден для дыхания, а зимой чертовски холодно, так я еще слышал, что здешние ветры могут сорвать мясо с костей. Не считаешь, что города немного гостеприимнее?
Катара задумчиво оглядела темные стены туннеля.
— Города? Ха! Мы свободно передвигаемся по всей планете. Зимой живем в пещерах. Летом кочуем в поисках пищи.
— А где достаете воду?
— Повторно используем все, что можем, часть дистиллируем из подповерхностных осадков. Остальное приходится покупать, — пояснила она с отвращением. — Получаем водяные кольца за каждого проданного верблюда.
— В самом деле? И сколько?
— Одна треть кольца за четырехлетку. Немного больше — за взрослого.
Велли едва не расхохотался. Отец требовал в уплату целое водяное кольцо за аренду Хантера в качестве производителя на неделю!
— Знаю, это очень дорого, — вздохнула Катара. — Но мы хорошо ухаживаем за своими животными.
— Это сразу видно, — поддакнул он, гадая, кого она дурачит.
— А как насчет тебя? — неожиданно поинтересовалась она. — Какова твоя жизнь там, в «цивилизованном мире»?
Она что, издевается?
Преисполненный негодования Велли едва не ринулся на защиту аристократического образа жизни, но затевать очередной спор почему-то расхотелось. Поэтому он скромно пробормотал:
— Ну… ты уже знаешь, что моя семья богата. Этим, пожалуй, все сказано. До двадцати двух лет я учился, а потом стал работать в компании отца. Я исполнительный вице-президент всех операций «Маринерис Инвестмент».
— А чем занимается твоя компания?
— В основном, скупкой имущества. Недвижимость, акции, словом, все в таком роде. Покупаем дешево, продаем дорого или сдаем в аренду.
— Что такое аренда?
На этот раз Велли не сдержался.
— Аренда? — засмеялся он. — Это когда один человек продает другому право на… то есть я имею в виду…
Он осекся. Как объяснить, что такое аренда, тому, кто живет в пустыне и берет все необходимое либо у самой земли, либо у попавшихся под руку невезучих путешественников?
— Боюсь, ты найдешь это весьма искусственным понятием, — сдался он.
— А в твоей жизни есть что-то, исключающее понятие искусственного? — съязвила она.
— Разумеется, — механически выпалил он. — Куча вещей.
— Назови хоть одну.
— Ну, это проще простого. Например… например…
Он уже хотел сказать «дома», но в сравнении с лавовыми туннелями они действительно казались чем-то ненастоящим. Впрочем, как, по большей части, и еда, одежда и развлечения, предлагаемые цивилизацией. Домашние животные? В лагере племени он ничего подобного не заметил. Любимцы Велли были генетически модифицированы, как и верблюды.
Видя его бесплодные усилия привести достойный пример, Катара и Нетья ехидно хихикали, окончательно отшибая всякую способность соображать связно.
Но тут вмешался Бентли.
— Верность, дружба, забота о детях, — спокойно подсказал он.
— Что? — удивилась Катара.
— Все это не искусственные понятия. В нашем обществе, как и в вашем, они тоже существуют.
— Молодец, Бентли! — обрадовался Велли.
Тот молча кивнул.
Разговор, к великому облегчению Велли, перешел на другие темы. Вопрос Катары определенно его смутил. Шли часы, а ответа так и не находилось. Зато, как ни странно, и спать совершенно не хотелось, даже без кислородной маски.
Наконец, после того как прошла целая вечность и он сумел выбросить неприятные мысли из головы, они добрались до большой воронки обрушения. Солнечное сияние струилось через крышу туннеля. Кучи булыжников образовали подобие ступенек, ведущих на поверхность. Верблюд Катары, осторожно ступая по неровной дороге, нащупывал путь к песчаным равнинам, лежавшим к северу от изрытой каньонами Ноктис Лабиринтис. Велли ехал следом, моргая от немилосердно бьющего по глазам света. Он вспомнил о кислородной маске, натянул ее, ощущая, как отросшая щетина царапает пластик, и отрегулировал поляризующие линзы.
— Это Павонис, — пояснила Катара.
К западу, на горизонте, над равниной царила гигантская вершина горы-вулкана Павонис. К северу лежала еще одна — Акреус, к югу — Арсия.
— Господи, — хрипло пробормотал Велли, — свершилось!
— Полагаю, отсюда мы спокойно доберемся до места, — заметил Бентли.
— Сколько еще осталось? — спросил Велли.
Катара обвела взглядом горизонт и протянула руку.
— Если последуешь мимо этой мелкой впадины к югу — двенадцать километров. Немного больше, если выберешь кружный путь, на север, но зато там местность ровнее.
Как раз в пределах видимости от вершины Павониса в бесконечность залитого солнцем пространства протянулся тонкий волосок кабеля подъемника из алмазных волокон. Огромный обломок ледника был подвешен к грузовому судну, скользившему вниз по кабелю.
— Первая часть груза уже на пути к подножию, — объявил Велли. — Теперь нужно спешить, если мы хотим достичь финишной прямой, прежде чем лед коснется земли.
Он повернулся и протянул руку Катаре, но та не пошевелилась. Абсолютно неподвижная фигура, в плаще, с поднятым капюшоном, таинственная и непонятная…
— Спасибо за то, что помогли, — продолжал он. — И еще за… ну, словом, спасибо.
— Пусть духи камня и песка сделают легким твой путь, — ответила она.
— Может, мы еще увидимся, — нерешительно промямлил он, хотя представить не мог, при каких обстоятельствах они могут встретиться вновь. Но почему-то понимал, что сказать нужно именно это.
— Когда дует южный ветер, кто знает, что он принесет с собой? — обронила она и, кивнув, развернула верблюда. За ней последовала Нетья, тоже спешившая побыстрее оказаться дома. Обе девушки вскоре исчезли из виду.
Велли проводил их взглядом, испытывая странную неловкость. Отчего бы это? Возможно, сказывается недостаток кислорода: он впервые в жизни столь долго обходился без маски. Да, должно быть, так оно и есть.
Велли расправил плечи и обвел взглядом горизонт в поисках соперников. До цели оставалось двенадцать километров. Его собственный верблюд смог бы покрыть это расстояние за пару часов. Но это не их холеные, ухоженные, сильные «корабли пустыни». Им оседлали старых животных со стертыми зубами и обмякшими горбами. Однако других-то нет!
Велли пустил верблюдицу медленным шагом, позволяя короткий отдых, когда той приходило в голову пощипать жалкие листочки на ободранных пустынных кустиках, росших вдоль тропы. Когда она начинала тяжело дышать, давал вдохнуть кислорода из своей маски. Медленно-медленно они плелись навстречу заходящему солнцу, к подножию Павониса.
На полпути у них кончились кислород и вода. У Велли сжалось сердце при виде кислородной маски, брошенной на красной каменистой земле, но что поделать? Без отчаянной необходимости он не мог позволить себе ни одного лишнего фунта, тем более, что на него со всех сторон надвигались огоньки, и можно побиться об заклад, все соперники находятся в гораздо лучшем состоянии, чем он с Бентли.
Оставалось утешаться тем, что по мере приближения остальных можно было отчетливо различить вызваниваемые колокольчиками ноты, среди которых он, как ни старался, не слышал визгливого лая бренчалки Гордона ЛеБрю.
Они пересекали дюну за дюной, тянувшиеся бесконечной линией с севера на юг. Переходили солончаки, слыша хруст соли под копытами верблюдов. Обогнули северный край мелкого кратера, откуда начиналась прямая дорога. Последний отрезок до подножия Па-вониса.
Верблюды шли, не ускоряя шага, и Велли отчаянно мечтал о Хантере. Этот гигант мог в два счета обогнать любого отцовского верблюда. Велли не смел пустить свою старушку даже легким галопом: ее и без того горячая морда была покрыта клочьями пены. Бедняга начала задыхаться.
— Недолго осталось, — утешал верблюдицу Велли, гладя жесткую шкуру. — Мы почти на месте.
Время от времени они спешивались и шли рядом с верблюдами, но долго выносить такое испытание в сильно разреженной атмосфере было не под силу даже более молодому и сильному Велли.
— Раньше мне и в голову не приходило, до чего это суровое место, — пропыхтел Велли, вскарабкавшись на верблюдицу.
— Да, окружающая среда не щадит тех, кто не позаботился запастись соответствующим снаряжением, — сухо согласился Бентли.
— Но почему кто-то предпочитает здесь жить? — поинтересовался Велли.
Слуга покачал головой:
— Не знаю, но они обитали здесь на протяжении многих поколений. Насколько мне известно, их предки на Земле были кочевниками, когда на этой самой Земле были условия для подобного образа жизни.
Велли поспешно выпрямился.
— Они поразительны, верно? Подумать только, ежедневно сражаться за жизнь с этой бесплодной планетой! Иногда…
Ему искренне хотелось выразить свое восхищение. Как, должно быть, волнующе — всеми правдами и неправдами изворачиваться, добывая средства к существованию! Он пытался признаться Бентли в том, чего никогда не смел произнести вслух: что, работая в инвестиционной фирме отца, так и не узнает всей меры собственных способностей. Но, как напомнил Бентли, семья требовала от него преданности. Совсем как племя Катары. Значит, преданность — превыше всего.
— …понимаешь, я ими восхищаюсь. Действительно восхищаюсь.
До ушей донеслось звяканье колокольчиков.
— Слышишь? — всполошился Велли. — Они нас нагоняют. Поднажми. Уже недалеко.
Он хлестнул верблюда кнутом, но вместо того, чтобы прибавить шаг, животное застонало и опустилось в мягкий красный песок. Первым порывом Велли было заставить его подняться, но при виде потухших глаз и висевшей клочьями шерсти он решил обращаться с беднягой помягче. Может, именно так и поступали женщины?
Соскользнув со спины верблюдицы, Велли принялся гладить ее по голове.
— Прости, что втянул тебя в это, мне и вправду жаль. Но мы почти добрались. Один короткий переход — и ты получишь всю воду, которую сможешь выпить. И лучшее сено на всей планете.
Животное снова застонало. Велли сошел с тропы, сорвал веточку с колючего куста и предложил ей. Мало-помалу он уговорил верблюдицу встать. Зато скотинка Бентли не собиралась делать ни шагу дальше. Верблюдица повалилась на песок, закрыв глаза и тяжело дыша.
— Продолжайте путь, — решительно велел слуга. — Рано или поздно я вас догоню.
— Я скажу отцу, чтобы прислал кого-нибудь за тобой, — пообещал Велли, поворачивая верблюда мордой к Павонису, и стал взбираться на последнюю дюну, с которой открывался прекрасный вид на панораму гонок. Усеянная галькой равнина вела прямо к подножию вулкана. Он уже мог разглядеть цвета семьи на финишной прямой. Ярко освещенные вездеходы, окрашенные в цвета знатных родов, ожидали участников гонок. Вездеход короля, размерами превосходящий остальные, сверкал пурпурными и золотыми фонарями. Зеленый с голубым вездеход отца стоял чуть подальше к северу. Интересно, стоит ли отец у окна, то и дело поднося к глазам бинокль, всматриваясь в сгущавшиеся сумерки. Жаль, у Велли не осталось фонаря, чтобы посигналить.
На дальнем конце равнины показались верблюжьи караваны. Велли узнал Радклиффа, плетущегося по южной дороге. Вполне предсказуемый зануда, этот Радклифф. Долгий, но достаточно безопасный путь, с обходом всех каньонов. Он никогда не наверстает потерянного времени. Монтгомери выбрал северный маршрут и с тем же результатом.
Гарольд, Эдмунд и Гилберт несколько километров шли голова в голову, но быстро обгоняли друг друга. Ни слуху, ни духу от ЛеБрю, если только вон та световая точка далеко позади, в паутине каньонов — не фонарь его каравана.
— Ну что же, — сказал он верблюдице, — покажем этим школярам, на что способен настоящий житель пустыни.
Он послал животное вперед, и большие плоские копыта соскользнули с песчаной дюны, чтобы проложить цепочку следов по щебню к финишной черте.
Последний отрезок оказался самым трудным, особенно без кислородной маски. Велли пытался сохранять равномерный ритм. И даже сполз с верблюдицы, чтобы пощадить ее перед решающим рывком. То и дело перехватывало горло, кружилась голова, так что приходилось, тяжело дыша, прислоняться к ободранному боку животного. Немного придя в себя, он снова брал поводья и продолжал брести вперед. Во рту пересохло, губы потрескались. Живот скручивало тошнотными спазмами. Но Велли упрямо продолжал переставлять ноги.
Казалось, прошла целая вечность. И все это время, все эти бесконечные часы человек и животное дружно ковыляли вперед. Неужели финишную черту отодвинули?! Впрочем, неважно. Велли сосредоточился, взял себя в руки и продолжал идти, незаметно для себя замедляя шаг. Перед глазами все плыло. Наконец верблюдица споткнулась, обмякла и больше не поднялась. В пересохшем рту не осталось слов, чтобы уговорить ее подняться. Тогда Велли просто оставил ее и поплелся дальше. Звуки становились громче, сталкивались, мешались, теряли смысл. Нет, погодите, это колокольчики! Кто-то его обгоняет!
Велли задыхался, из последних сил стараясь заставить себя продолжать путь, идти по прямой, сохранить остатки сознания.
И ковылял вперед. Вулкан подернулся сероватой дымкой.
Камни то и дело норовили подвернуться под ноги. Один раз он упал, ободрав колено, но все-таки встал, хотя идти почти не мог: нога горела, как в огне.
И все же что-то мешало ему сдаться. Может, тот женский голос, который эхом отдавался в голове: «возможно, в тебе кроется куда больше возможностей, чем кажется на первый взгляд». Что же, возможно, так оно и есть, и Катара права.
Его шатнуло в сторону, и он едва удержался от очередного падения. Вперед, вперед! Продолжай идти. Не отключись.
Не останавливайся.
Шаг за шагом он двигался все дальше, к цели, которой больше не видел.
И пришел в себя много-много позже. Лежа на мягкой постели. В вену была воткнута игла капельницы, из прозрачных пакетов которой подавался дающий жизнь физиологический раствор.
— Бентли, — прошептал он растрескавшимися губами.
Незнакомая молодая женщина погладила его по руке.
— Отдыхайте, молодой сэр. Вы прошли через тяжкое испытание.
Велли поднял глаза на сиделку.
— Верблюд Бентли не хотел вставать, — прохрипел он. — Пусть отец пошлет кого-нибудь за Бентли. Он недалеко.
— Вот как? Ах, да, разумеется.
Женщина поднялась, согласно кивнула и вышла, но вскоре вернулась вместе с Уинтропом Магнусом Веллингтоном II.
— Наконец-то очнулся, — заметил отец, подходя к кровати. — Не слишком хорошее время ты показал на этих скачках. А Бентли где? С верблюдами?
— Ты послал за ним?
— Да, да, мы его не оставим. Но почему ты шел пешком? Что стряслось с моими верблюдами?
— Я дошел до финиша?
— До финиша? Ты победил! Обогнал Эдмунда Корнуолла метров на двадцать. Ковылял как заведенный, пока не пересек черту. Я уж и не думал, что ты доползешь: остальные мчались во весь опор, а ты казался скорее мертвым, чем живым. Судьи были совершенно сбиты с толку, когда ты явился на своих двоих.
— У меня была верблюдица… почти до самого конца… она оправилась?
— Эта грязная скотина? Я велел ее пристрелить.
— Ты пристрелил мое животное?! — рявкнул Велли, вскакивая.
— О, не будь идиотом, — бросил отец. — Она и так была полудохлой. Хорошо еще, что это не дорогая особь, иначе бы нам не расплатиться до скончания века: дурное обращение с животными и тому подобное. Кстати, а где они? Мои «корабли пустыни»?
— Они потеряны, — признался Велли, снова откидываясь на подушки. — Злой умысел. Гнусная интрига. Нападение.
— Что?! Мои «корабли пустыни»? Кто это сделал? Где?!
Велли, не отвечая, устроился поудобнее и закрыл глаза, притворяясь спящим.
Немного погодя вошел доктор, проверил приборы и объявил, что пациент определенно находится на пути к выздоровлению, после чего долго обсуждал с отцом Велли опасения и сомнения судей, не решавшихся присудить награду истинному победителю.
— Им лучше поскорее определиться, — зловеще произнес Магнус. — Мой сын первым достиг финишной черты, причем, должен заметить, несмотря на чей-то злой умысел.
— Да, но он ехал на чужом верблюде, — возразил доктор. — Судьи хотят знать, кто ему помогал.
— Он Веллингтон! — прогремел Магнус. — И сам себе помог! Кроме того, вы плохо знаете устав гонок! В параграфе семьдесят третьем раздела пятого настоятельно подчеркивается, что участник при определенных условиях может…
Они вышли в коридор, и закрывшаяся дверь милосердно отсекла конец тирады. Велли лежал неподвижно, думая о стычках из-за правил и формальностей, ставших следствием его возвращения.
«Я едва не погиб, — думал он, — а им абсолютно наплевать».
Правда, капельницу все же поставили.
Велли оглядел пакет с раствором, содержащий вдвое больше жидкости, чем было получено им от клана Катары за все время пребывания в туннеле.
Еще день ушел на то, чтобы собрать всех участников гонок, сочившихся в лагерь тонким ручейком. Последним, как отметил Велли, прибыл ЛеБрю. Прием, оказанный ему семьей, был поистине ледяным, хотя Велли постарался выразить соболезнования по поводу столь жестокой неудачи.
Позже он услышал, как мать препирается в коридоре с Вики. Похоже, помолвка к этому времени была разорвана, и Вики вообще отказывалась разговаривать с бывшим женихом. Все же история с розыгрышем в туннеле явно не пришлась ей по вкусу.
— Ты! — накинулась она на брата, стоя в дверях палаты. — Ты… задница!
Велли улыбнулся.
— Именно это ты сказала, когда уперлась в тупик?
Вики отвернулась и вылетела в коридор, провожаемая его громким смехом.
После отдыха и капельниц он почти пришел в себя. И вечером даже отправился на банкет, устроенный в гигантской фиолетовой надувной камере, установленной перед королевским вездеходом. Крошечное солнце выстреливало сверкающие оранжевые вымпелы в небо все то время, пока он шел — без кислородной маски — по пыльной дороге к камере. Шагал, глубоко дыша, втягивая носом запахи ржаво-красного марсианского песка, верблюжьего пота, смазки вездеходов и других механизмов. И чувствовал себя живым.
Этой ночью он сидел по правую руку от короля, за необъятным, покрытым скатертями столом, установленным на мягких, толстых коврах. Трон победителя уступал роскошью лишь королевскому и был сделан из настоящего дерева.
Когда все собрались, король торжественно вручил награду Велли, надев на его шею ожерелье из водяных колец в форме Сатурна. Кольца были шириной с ладонь. Переливающиеся серебром полоски косым овалом окружали желто-оранжевые шарики: именно так виделась эта планета с Марса. Все двенадцать колец соединялись в цепь, которую Велли пришлось дважды обмотать вокруг шеи, чтобы не свисала до колен. Пока он благодарил короля за честь, появились слуги и наполнили хрустальные бокалы осколками первой глыбы сатурнианского льда, спущенного подъемником. И все знатные семейства подняли за победителя бокалы с привезенной за миллиарды километров водой, возраст которой насчитывал четыре миллиарда лет.
Потом и верблюды получили свою долю. Велли улыбнулся, услышав, как они ревут под стенами надувных камер, когда слуги наполняли водопойные колоды.
Веселье разгоралось. Гости пили старое красное вино, заедая его густым томатным супом из отделанных золотом мисок. Слуги убирали посуду и приносили новые блюда: вареную рыбу, салат и хрустальные чаши с тонко нарезанными ломтиками манго. На каждую тарелку была положена ложка дикого риса. Велли от души наслаждался пиром. Но при этом впервые в жизни поражался количеству воды, которое потребовалось, чтобы вырастить столько зелени.
За этот вечер ему пришлось бесконечно повторять историю своих приключений, разумеется, в тщательно отредактированном варианте. К тому времени, как подали десерт, он совершенно охрип и взмолился о пощаде.
Преисполненный тихой гордости отец сидел рядом с герцогом Ромни. Сияющая мать — возле герцогини Блессингтон. Вики, устроившаяся почти в самом конце стола, мрачно хмурилась, пытаясь, однако, вести светскую беседу со старым бароном Пипинтоттом.
Гордона ЛеБрю нигде не было видно.
После ужина гости перешли в смежную надувную камеру, где королевский оркестр давал концерт. Велли не терпелось убраться, но этикет повелевал победителю оставаться до конца. Однако он все время поглядывал в окно, на крошечные марсианские луны, низко висевшие над темными дюнами.
Они где-то там. В пещере. Живут своей жизнью.
Он никогда больше не увидит их.
Этой ночью он долго не мог заснуть. И даже не ложился. Сидел у окна спальни фамильного двухэтажного вездехода и смотрел вдаль. Потом встал, прошел в гостиную и снял ожерелье из водяных колец с крючка для наград. Каждая из этих переливающихся моделей Сатурна давала право на получение не тысячи галлонов, как обычные кольца карманного размера, а сотни тысяч.
Он бесшумно отстегнул и фамильное водяное кольцо, потом все же передумал и снова повесил его на место. Вернул на крюк награду, вернулся в спальню и крепко уснул.
Наутро его разбудила беготня слуг, готовивших вездеход к возвращению домой. Чисто выбритый и безупречно одетый Бентли суетился вместе с остальными.
Но Велли, еще не готовый покончить с приключениями, натянул свежий комбинезон для верховой езды.
— Доброе утро, Бентли, — приветствовал он, садясь за стол, где уже был накрыт завтрак.
— Сэр, — склонил голову Бентли, ставя перед ним стакан с апельсиновым соком.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила мать Велли, поднимая глаза от утренней газеты.
— Уже лучше, — улыбнулся Велли.
— Вот и хорошо, — кивнула мать, возвращаясь к газете.
Вики вообще не показывалась. Отец появился только к концу завтрака.
— Я уведомил власти о пропаже верблюдов, — объявил он. — Если они появятся на рынке, нам сразу сообщат. Не удивлюсь, если ЛеБрю попытается в последний раз на нас нажиться.
Велли кашлянул.
— Отец! Насчет этих верблюдов…
— О, они найдутся. Помяни мои слова, — отмахнулся отец. — Кстати, я тут все думал: до чего же здорово иметь в доме новую награду! Долго мне пришлось ждать такой радости. Нет, в самом деле, столько лет без победителя!
— Верно, — согласился Велли, вставая и снимая с крюка ожерелье.
— Не стоит слишком часто вертеть его в руках, дорогой. Серебро потемнеет, — остерегла мать.
— Десять процентов с каждой семьи, — протянул Велли. — Уйма воды.
— Вздор, — хмыкнул отец. — Какая там уйма! Совет «Терраформирования» облагает нас зверскими налогами. Уж поверь, мы платим вдвое больше этого ничтожного количества.
— На этой воде может продержаться целый народ, — продолжал Велли.
— И что? — пожал плечами отец, намазывая тост маслом.
Велли расстегнул один из своих объемистых карманов, и осторожно, звено за звеном, уложил туда цепь.
— Немедленно повесь обратно! — вскинулась мать.
— Нет. Для вас это означает всего лишь престиж, не более того. Предмет родительского тщеславия. Так и будет вечно висеть на стене, собирая пыль. Но для некоторых людей вода — это вопрос жизни и смерти.
— Не будь кретином! — рявкнул отец. — Мы заслужили его и теперь имеем право использовать, как пожелаем.
— Я заслужил его, — уточнил Велли. — И едва не расплатился собственной жизнью. Если это так важно для вас, в будущем году я выиграю еще одно, но это принадлежит кое-кому другому. — И вышел из комнаты, крикнув на ходу: — Бентли! Оседлай мне верблюда!
— Нет! — зарычал отец. — Бентли, попробуй сделать хоть шаг, и будешь немедленно уволен!
Велли оглянулся. В дальнем конце комнаты, среди остальных слуг, неподвижно стоял Бентли. Очевидно, он не собирался лишаться места и слишком хорошо держал нос по ветру.
— Прости, старина, — вздохнул Велли. — Не хотел ставить тебя в неловкое положение. Я вполне способен сам оседлать верблюда.
Эта неожиданная мысль вызвала улыбку на губах. Он действительно вполне способен оседлать верблюда без помощи слуги. И не только это. Он умеет делать многое, возможно, куда больше, чем предполагал. И знал человека, который поможет ему определить, до какого предела простираются эти его способности.
Велли открыл дверь для слуг и выступил наружу. В бескрайние просторы Марса.
Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА
© Jerry Oltion, Amy Axt Hanson. Trophies and Treasures. 2004. Печатается с разрешения авторов. Впервые опубликовано в журнале «Analog» в 2004 г.
Поклонники Роберта Родригеса гадали, что новенького сможет предложить им режиссер после трилогии о детях шпионов? И вот предложил: 1 апреля, в День смеха, на территории США вышел «Город греха». Европе же пришлось подождать до начала июня.
В наше время понятие «экранизация культового комикса» настолько вошло в кинематографический обиход, что не вызывает отвращения даже у «продвинутого» зрителя. Масштабы, бюджеты и количество подобных экранизаций растут в геометрической прогрессии. При этом жанр кинокомикса давно уже перестал ориентироваться только на подростков и ностальгирующих бюргеров. Привлекаются серьезные режиссеры; дабы вывести фильмы из унылой жанровой линейки, создателям дозволяются экранные эксперименты и толика самовыражения — и все для того, чтобы расширить аудиторию.
Несмотря на вышеизложенное, существуют настоящие творцы «бумажных» комиксов, которых не прельстишь никакими финансовыми посулами, чтобы получить права на киноверсию их детища. К таким и принадлежит знаменитый Фрэнк Миллер, не подпускавший киношников на пушечный выстрел к своему культовому циклу графических новелл «Город греха». Культовому циклу нужен культовый режиссер — и хулиганистый Роберт Родригес пошел своим «фирменным», нестандартным, путем. Будучи настоящим фанатом комикса, он за свой счет тайком отснял небольшой эпизод «Клиент всегда прав» и явился к Миллеру с фрагментом, обещая сделать этот фрагмент стартовым в будущей ленте. Миллеру эпизод понравился. А когда Родригес предложил тому стать сорежиссером фильма, художник сдался. Правда, на это мгновенно окрысилась Американская гильдия режиссеров, чьи правила запрещают соавторство.
Но Родригеса, мечтавшего о такой экранизации еще с начала девяностых, было не остановить. Он расплевался с гильдией, вышел из ее состава, что стоило ему весьма престижного и денежного режиссерского поста в будущем блокбастере по роману Берроуза «Джон Картер с Марса», и демонстративно пригласил на ленту еще одного сорежиссера. Им, конечно же, стал давний соратник — не менее культовый Квентин Тарантино. Квентин отснял свои эпизоды за символическую плату в один доллар: удивительно, что в таком прожженном и циничном бизнесе, как кинематограф, еще остается место для дружбы и джентльменства…
Звездный актерский состав Родригес собрал похожим образом — приглашал тех, с кем уже работал, и показывал им отснятый фрагмент. Гонорары были невелики, однако уважение к режиссеру и желание поучаствовать в таком необычном проекте перевешивали. Итог: в картине играют Брюс Уиллис, Мики Рурк, Майкл Мэдсен, Элайджа Вуд, Рутгер Хауэр, Джессика Альба, Бениссио Дель Торо, Ник Сталь, да и сам Фрэнк Миллер поучаствовал в эпизодической роли священника — а бюджет вместе со съемками составляет всего 45 миллионов (окупился, кстати, уже через две недели проката).
Комикс, как и фильм, рассказывает о некоем антиутопическом вневременном городе (мобильные телефоны спокойно соседствуют с автомобилями тридцатых годов), где практически нет никаких законов, кроме права сильного, полиция продажна и неподконтрольна, властители напоминают латиноамериканских диктаторов, проститутки объединяются в боевые группы и т. д. В цикле графических новелл Фрэнка Миллера почти нет положительных героев, да и вообще со сквозными персонажами дело плохо — главным персонажем становится сам город с его душной и мрачной атмосферой грехопадения. Родригес в фильме следует за комиксом и сюжетно (в фильме несколько новелл, связанных между собой лишь опосредованно; к тому же идет постоянный закадровый монолог персонажей), и жонглируя главными героями (у большинства незавидная судьба, но они симпатичны, харизматичны и почти бессмертны; кроме того, Родригесу с Тарантино не привыкать создавать пасьянсы из откровенных мерзавцев). Но главное — стилистически. Визуально фильм Родригеса — весьма необычное зрелище. Стилизация под газетный вид создается черно-белым изображением, световыми эффектами и игрой с тенями — так достигается полная иллюзия ожившего рисунка. Иногда появляется и цвет. Но только один — словно при так называемой «двуцветной печати», когда к черной типографской краске добавляется еще какая-нибудь одна (в прошлом это типичный газетный прием). Например, красный цвет Родригес использует для крови и для «кадиллаков», а желтый — чтобы нарисовать всего лишь одного персонажа, Желтого Ублюдка.
Жесткое, порой на грани фола, повествование в совершенно тарантиновской манере перетасовано, закольцовано и переплетено. Даже сложно представить себе, что Родригес снял эту циничную, брутальную, местами натуралистичную ленту в промежутке между работой над детскими фильмами. Воистину, настоящий талант всегда открыт для самых необычных экспериментов.
Дмитрий БАЙКАЛОВ
Производство компаний Blue Sky Studios и Fox Animation Studios, 2005. Режиссеры Крис Ведж и Карлос Салданья. Роли озвучивали: Хэлли Берри, Эван Макгрегор, Мел Брукс, Робин Уильямс и др. 1 ч. 31 мин.
…А вот они вылетают из ангара… мчатся по рельсам… летят под небесами… вращаются черт знает на какой штуковине… вновь взмывают в воздух… бац!.. попадают прямо в одно из отверстий «мишени»… и снова мчатся вперед…
Годах эдак в восьмидесятых один из известных американских журналов объявил конкурс на самую нелепую систему «поэтапной передачи движения». На ту пору выиграла фэнтези: первый гном бестрепетно ронял окурок за шиворот второго, тот, взъерепенившись, пинал третьего, который, в свою очередь, истязал четвертого — и так числом, как помнится, около двадцати… Если бы устроители организовали подобный конкурс сейчас, в лидеры бы, несомненно, вышла НФ со сценой прибытия робота Родни. И не спешите реагировать на определение «нелепый»: и тот достославный конкурс был весьма забавен, и эта транспортировка Родни исполнена на редкость оригинально.
Правда, на этом эпитеты кончаются. Сам сюжет фильма можно излагать лишь в формате протокола: молодой амбициозный парень из провинциального городка прибывает в столицу, дабы осуществить семейную мечту и стать самым крутым изобретателем. Столкнувшись с цинизмом современной индустриальной цивилизации, «ковбой» набирает команду люмпенов и устраивает нечто вроде локальной революции, но, не добившись цели, вынужден вызвать к жизни Главного Гуру Роботехники, который и решает все поставленные задачи.
Этот фильм — типичный образец нынешнего развития голливудской анимации, то есть движения по расходящимся железнодорожным веткам. Деградирующая смысловая компонента, возрастающее убожество сюжета, отчаянное нагнетание цитаций из других фильмов — и все это при растущем техническом совершенстве, любовно проработанном дизайне и искусных деталях второго плана.
А сами персонажи действительно великолепны. Им бы лишь подходящую историю…
Валентин ШАХОВ
Производство компании Dreamworks Pictures, 2005. Режиссер Хидео Наката.
В ролях: Наоми Уоттс, Дэвид Дорфман, Саймон Бэйкер, Элизабет Перкинс и др. 1 ч. 51 мин.
Нашумевший «Звонок», японский хоррор, стоящий в авангарде азиатского вторжения на голливудские холмы, уже был трансформирован в римейк пару лет назад. Гор Вербински снял пусть и вторичную, но довольно успешную в прокате ленту. На сей раз продюсеры решили пойти окольным путем. Режиссером второго «Звонка» пригласили автора оригинального фильма — Хидео Накату. Который, не смутившись предложением, снял сиквел чужого римейка собственной киноленты.
По прошествии полугода со времени событий первой части репортер Рейчел с сыном пытаются забыть кошмар и переезжают из Сиэтла в небольшой городок Астория. Неожиданно выясняется, что копия видеокассеты, унесшей столько жизней, продолжает изничтожать каждого, кто по своей глупости решает ее посмотреть. Самара Морган снова убивает, но теперь истинной целью «призрака из телевизора» является сын репортерши, в которого она и вселяется. Рейчел стоит перед нелегким выбором — убить собственного ребенка или найти иной способ уничтожить демона мести…
Очевидно, семена попали не в благодатную почву — критиков фильм разочаровал, что весьма странно. Вторая часть вышла куда более цельной, чем нынешние разухабистые фильмы ужасов. Стилистически мрачная картинка нагнетает ощущение томительного ужаса, которое еще более усиливает палитра — безнадежно серое, пугающе синее…
Однако не обошлось и без огрехов: некоторые сюжетные линии торопливо оборваны, утомляет обилие экскурсов в предысторию, а также режут глаз явные заимствования из «Изгоняющего дьявола» и последней ленты самого Накаты «Темные воды». Уж чего-чего, а воды в фильме достаточно, чтобы вызвать у зрителя хроническую аквафобию.
Возможно, не удовлетворившись развязкой, создателям ленты придет идея снять еще одно продолжение. Но поставленная в финале точка вряд ли позволит это сделать. Что не может не утешить. Шести кинолент на тему «Звонка» вполне достаточно.
Вячеслав ЯШИН
Производство компаний BOLL KG Production, Herold Production (Германия) и AITD Productions (Канада), 2005. Режиссер Уве Болл.
В ролях: Кристиан Слейтер, Тара Рид, Стивен Дорф и др. 1 ч. 36 мин.
Известный своей скромностью в финансовых запросах режиссер провального «Дома Страха» уговорил продюсеров на пару десятков миллионов, набрал команду более или менее приличных актеров и сделал новый фильм. Попытка скрестить «Матрицу» с «Индианой», адаптировав для большого экрана популярную видеоигру «Alone in the Dark», оказалась… гм… не совсем удачной. Ни выбор исполнителей главных ролей — Кристиана Слейтера и Стивена Дорфа, ни сюжет из допотопной, прежде популярной игрушки не вытягивают картину. Напротив, дилетантски снятое и бессмысленное действо претендует на звание худшего фильма 2005-го года. И это после столь многообещающего скроллинга предыстории в начальных титрах!
Десять тысяч лет назад на территории нынешней Америки существовала цивилизация Абскании, поклонявшаяся демонам, эту цивилизацию, собственно, и уничтоживших. Ныне демоны готовы вернуться, чтобы уничтожить мир, но на их пути встает причастный к тайне детектив-паранормал Эдвард Карнби. Оказывается, он как-то связан с абскани…
Спецэффекты примитивны, игра Слейтера неубедительна (его неплохая роль в боевике «Сломанная стрела», второплановая в «Интервью с вампиром» и невероятные испуганные глаза мальчишки в «Имени розы» остались далеко в прошлом), да и Стивен Дорф не очень справляется с ролью положительного командира спецназа. Операторская работа, безобразный монтаж и даже саундтрек с «пыльными» радиохитами оставляют после просмотра чувство, что зрителя подло обманули. Никаких тебе пугающих моментов, ощущения надвигающейся гибели, наступающего конца света: Уве Боллу невероятно, просто пугающе далеко до уровня Пола Андерсона.
Вполне возможно, что лента задумывалась авторами как видеоряд к известной игрушке, но после перемонтирования фильма от первоисточника почти ничего не осталось. Кроме стойкого ощущения бесполезно потраченных денег и времени…
Алексей АРХИПОВ
Производство компаний Brightlight Pict. (Канада), Gold Circle Films (США) и Universal Pict. (Италия), 2005. Режиссер Джеффри Сакс.
В ролях: Майкл Китон, Чандра Уэст, Дебра Кара Ангер, Ян Макнис и др. 1 ч. 41 мин.
Если не погружаться в технические подробности, белый шум — это возникающие из-за статических разрядов акустические помехи. Проще говоря, треск при приеме радиоволн или «снег» при настройке телесигнала. Если долго ловить помехи, покручивая виньетку приемника, то при желании вполне возможно услышать голоса с «того света». Этот феномен называют ФЭГ — «феномен электронного голоса». Никто не знает, в какое состояние переходит человек после смерти, но если когда-нибудь живые создадут очень чувствительный прибор, то существует вероятность, что он сможет записать послания из потустороннего мира, — примерно так считал Томас Эдисон.
Автор сценария Нил Джонсон продолжил мысль известного изобретателя, но повернул идею в иное, паранормальное русло. Неожиданно потерявший любимую жену Джонатан Ривз начинает слышать в помехах молящие о помощи голоса. Полный скорби Ривз поддается на призрачный зов и сталкивается с ужасными потусторонними силами…
Пытаясь вдумчиво объяснить сверхъестественный феномен, команда Джеффри Сакса постаралась удержаться в рамках «научного» подхода к проблеме. И интригующе начатый триллер оказался лишенной загадки, бессвязной и утомительной историей. Как точно подметил один из заокеанских критиков, это «триллер без острых ощущений». Большая часть экранного действа проходит перед разнокалиберными мониторами и кинескопами… Согласитесь, смотреть на экраны ненастроенных телевизоров — удовольствие ниже среднего…
Наверное, фильм будет интересен зрителю, с удовольствием глотающему мистические драмы, подобные «Человеку-мотыльку», «Стрекозе», «Полтергейсту» и т. п. Но следует заметить, что «Белый шум», скорее, квинтэссенция, конспект наиболее раздражающих и неудачных эпизодов лент этого жанра. А финальное появление теней из преисподней вообще вызывает искреннее недоумение. Мистическая драма превратилась в «страшилку». Испортили кино.
Вячеслав ЯШИН
Этот режиссер относительно молодой, но в его активе уже немало фильмов. И почти все они фантастические.
Признаюсь сразу, что персона голливудского режиссера Пола Андерсона (по происхождению англичанин, родился в Ньюкасле в 1965 году и начинал деятельность в британском кино, а добавил к своему имени инициалы У.С., что означает Уильям Скотт, только в 1999 году — во избежание путаницы с однофамильцем-американцем, автором «Магнолии») вызвала у меня интерес лишь после запоздалого знакомства с фильмом «Обитель зла».
В ней Андерсон уже во второй раз после «Смертельной битвы» обращается к экранизации популярной компьютерной игры. И при сравнительно небольшом бюджете в размере $35 млн картина в мировом прокате неожиданно почти трехкратно окупила затраты. Неудивительно, что сразу же возник вопрос о сиквеле, который поначалу собирался снимать сам Пол Андерсон, однако в итоге он ограничился лишь сценарными и продюсерскими функциями. Но даже без сравнения со второй серией, появившейся в 2004 году, первая запоминается нечасто встречающимся в последнее время синкретичным жанром «фантастического боевика ужасов»: «Обитель зла» номинировалась на премию «Сатурн» именно в категории «хоррор» и уступила в итоге американской версии японского «Звонка». К тому же лента была не лишена стильности. Особенно в изображении замкнутой атмосферы подземной научной лаборатории, где произошла «утечка вируса», из-за чего все сотрудники мутировали, превратившись в агрессивных живых мертвецов.
Между прочим, слово «зомби» вообще не упоминается в картине[6]. Как и не называется до заключительных титров имя главной героини — Элис, — современной воительницы, владеющей и оружием, и приемами восточных единоборств, но отдаленно напоминающей Алису в Стране Чудес, вынужденную вступить в схватку не только с ужасными особями, но и с умным компьютером «Красная королева», запрограммированным на уничтожение всех, кто инфицирован. С помощью Элис отряд спецназовцев стремится выйти из своеобразного подпольного лабиринта, перехитрить заранее заданные правила опасной и сложной игры. В финале же зрители не без удивления обнаруживали, что все случившееся можно трактовать иначе, и даже Элис, неспроста потерявшую память, использовали как марионетку опытные кукловоды-ученые, И тогда лента Андерсона выходит за пределы чисто развлекательного кинематографа, приобретая характерные черты антиутопии. Вторая серия — «Обитель зла: Апокалипсис» — была создана без участия фирм из США. И сам Пол У.С.Андерсон выступил здесь как сценарист и продюсер, но от постановки устранился, что сделал, пожалуй, вовремя и неслучайно, предпочтя более амбициозный проект «Чужой против Хищника». Иначе ему пришлось бы «наступать на горло собственной песне», пытаясь уйти от самоповторов и неизбежного сравнения сиквела с оригиналом. А спешно приглашенный 52-летний Александр Витт, немец по происхождению, всегда выполнявший в кино «вторые функции» (он был режиссером и оператором так называемых вторых съемочных групп на целом ряде известных голливудских лент), соорудил довольно заурядный фантастический боевик, растеряв даже непременный саспенс.
Действие в сиквеле вместе с губительным вирусом вырвалось из подземных лабораторий и коридоров наружу — в некий мегаполис под названием Реккун, где количество кровожадных живых мертвецов стало множиться в геометрической прогрессии. Ученые, следящие из специального центра за распространением смертоносной чумы, готовы испытать в деле новое создание по прозвищу Немезида (нечто среднее между Роботом-полицейским и Хищником), устроив ему тотальную схватку с суперамазонкой Элис, опять выведенной из состояния анабиоза. К тому же «естествоиспытатели» имеют про запас еще более противоестественное средство массового уничтожения и надеются его применить и списать все якобы на «второй Чернобыль».
Некое подобие осмысленности происходящего появляется лишь в финале, который так же, как и в первой части, двойственен и открыт для продолжений. Поскольку в одноименной компьютерной игре есть много вариантов развития, то можно смело сказать, что одним «Апокалипсисом» в ряду сиквелов ограничиться не удастся. И Андерсон, в принципе, уже объявил о планах на создание трилогии, намереваясь сочинить еще один фильм под названием «Обитель зла: После жизни».
Хотя он гораздо больше рисковал столкнуться с гневом фанатов, когда взялся за осуществление давнего амбициозного проекта киностудии «XX век Фокс», пожелавшей свести в экранном поединке двух героев популярных киноциклов «Чужой» и «Хищник». Оба фантастических создания уже успели посоперничать друг с другом в комиксах, видеоиграх и даже игральных картах. А в качестве отправной точки для начала противостояния Чужого и Хищника считается краткое появление в ленте «Хищник 2» (1990) черепа одной из побежденных космических тварей в своеобразной комнате трофеев. Буквально год спустя после выхода той ленты сценарист Питер Бриггс сочинил собственную историю «Чужой против Хищника», однако она так и не была снята. Когда же в начале нового века компания «Фокс» вернулась к этой идее, то позвали для создания сюжета четверых авторов, работавших в командах «Чужого» и «Хищника», а также подключили причастных к созданию обеих лент продюсеров Уолтера Хилла и Лоренса Гордона.
В отличие от предшественников, фильм «Чужой против Хищника» не шокирует и практически не пугает, поскольку за три недели до выпуска в прокат (между прочим, дата в августе 2004 года была выбрана соответствующая — пятница, 13-е) студийные боссы решили вырезать ряд сцен, чтобы получить «более детский» рейтинг PG-13. Сценарист и режиссер Пол У.С.Андерсон здесь, может быть, и следует некоторым линиям «Чужого» и «Хищника», однако творит на их основе иную мифологическую конструкцию.
На это, кстати, намекают оба официальных слогана картины: «Кто-то победит. Мы проиграем» и «Это наша планета… И их война». Центр столкновения переносится с прежнего противостояния людей и существ неизвестного происхождения на более ожесточенный, целыми веками длящийся конфликт между двумя породами фантастических особей, которые однозначно враждебны человеческому роду. Нам же приходится выбирать «меньшее из зол». Или же пытаться в совершенно безвыходной ситуации, перед лицом неизбежной смерти сделать врага своего врага собственным союзником. Вспомнив знаменитое высказывание про «нашего сукина сына», можно посчитать, что «Чужой против Хищника» — это в некоторой степени политическая притча-антиутопия об одержимом поиске «своего среди чужих» в изменившемся, с точки зрения геополитики, мире (особенно после событий 11 сентября). И весьма знаменательно, что действие фильма датировано не отдаленным будущим, но временем сегодняшним. А для тех, кто увидел ленту Андерсона после 10 октября 2004 года, вообще днем вчерашним!
Также нетрудно догадаться, что выбор участников секретной антарктической экспедиции, превратившихся в заложников тех неведомых сил, что таятся глубоко подо льдами (попутно отметим перекличку и с двумя версиями фильма «Нечто» и с сюжетными мотивами из ряда серий «Секретных материалов»), должен пасть на более антропоморфное Создание. Прямоходящий Хищник в специальной защитной маске даже способен напомнить ацтекских богов, благо, и выстроенные под водой сооружения являются подобиями пирамид североамериканских индейцев. А все его отродье называется в фильме словом «охотники» — в отличие от «тварей» и «змей», коими именуют люди отвратительные модификации космических рептилий. И вообще, Чужие вторглись из иных миров, в то время как Хищники, давным-давно наведывающиеся на Землю, пытаются очистить ее от более мерзких инопланетных гадов. Почему бы не помочь им в данной схватке титанов и не спастись самим от неприятной перспективы стать питательной средой для увеличения поголовья Чужих.
Седьмое по счету творение Пола У.С.Андерсона, разумеется, заканчивается открытым финалом. Но в этом есть и своя сюжетная логика: если поединок Чужого и Хищника ведется тысячелетиями, причем в нескольких галактиках, то промежуточная победа одного из них вовсе не означает, что эта смертельная битва скоро прекратится.
Познакомившись с недавними работами Андерсона, созданными им в разном качестве — сценариста, режиссера или продюсера, — тем более любопытно поинтересоваться, с чего же он начинал. Увы, мне не удалось увидеть «Шопинг» — самую первую, сверхжестокую ленту об автомобильных грабителях из недалекого будущего, которая как раз и заставила чиновников с голливудских киностудий пригласить 29-летнего постановщика в Америку для реализации экранной версии компьютерной игры «Смертельная битва» — зрелища на редкость бестолкового.
Актеры выглядят малоубедительно даже в сценах поединков, а уж об уровне игры и говорить не приходится. Кристофер Ламберт ужасно пафосен в роли «пророка-молниеносца» Рейдена, его молодые коллеги в качестве воинов, вступающих в финальную схватку с силами зла, совершенно безлики, и только Кэри-Хироюки Тагава выглядит выразительнее в роли Шан Цуня, главного негодяя на службе инфернального Императора, желающего подчинить себе Землю.
Между тем данная лента пользовалась наибольшим успехом — $70,45 млн в прокате США, $122,2 млн в мире — в кинокарьере Пола У.С.Андерсона вплоть до выхода «Чужого против Хищника». А вот последовавшие за «Смертельной битвой» фантастические фильмы «Сквозь горизонт» и «Солдат» интереса у публики не вызвали. Постановщик даже был вынужден временно вернуться на родину для съемок телевизионного мистического триллера «Поле зрения», повествующего о попытке установления сверхъестественного контакта с маньяком-убийцей. Но если еще можно понять пренебрежение зрителей к «готической версии «Соляриса» в жанре ужасов», как определили «Сквозь горизонт» американские критики, то неудача «Солдата», чей сценарий сочинил Дэвид Уэбб Пиплз («Блейдраннер» или «Бегущий по лезвию бритвы»), объясняется, скорее, нежеланием вникнуть в суть режиссерских идей.
Те, кто не без любопытства подсчитывал, сколько же слов сказал главный герой Тодд в исполнении Курта Рассела (он присутствует в кадре 85 % экранного времени, но произносит лишь 104 слова), вовсе упустили из виду, что Андерсон в «Солдате» не просто пожелал переосмыслить образы молчаливых и бездушных людей-роботов. На смену таким солдатам, как Тодд, беспрекословно выполняющим приказы начальства, уже подготовлены — точнее, генетически выведены — новые, более совершенные воины-машины, мало чем отличающиеся от запрограммированных автоматов. И в этой безнадежной ситуации, когда побежденные ими прежние «звездные десантники» буквально выброшены на свалку где-то в космосе, на затерянной планете Аркадия, чудом выжившему Тодду ничего не остается, как попытаться «очеловечиться» рядом с горсткой местных отщепенцев, которые отнюдь не стремятся вернуться назад в цивилизацию.
Может быть, фильм потому и не попал в современную струю кинофантастики, что, вне всякого сомнения, ориентируется на картины 80-х годов — от упомянутого «Блейдраннера» до третьей серии «Безумного Макса», где главный герой тоже спасал племя детей, скрывающееся в пустыне после ядерной войны. «Солдата» так же следовало бы назвать «Антитерминатором», поскольку персонаж Курта Рассела воспринимается в качестве своеобразного ответа на робота-убийцу, представленного Арнольдом Шварценеггером в первом «Терминаторе». Впрочем, и в кинематографической биографии Рассела можно найти «обратный аналог» — беспощадного Плисскена по прозвищу Змей в «Побеге из Нью-Йорка». Неслучайно среди воинских достижений сержанта Тодда упоминается, что он имеет в числе прочих наград Медаль имени Плисскена. Теперь же этот «поверженный колосс» с лицом обиженного ребенка впервые должен научиться переживать человеческие эмоции и познать жизнь заново — наподобие юного Натана, спасенного вместе с другими от полного истребления на Аркадии.
Нынешние работы Пола У.С.Андерсона поневоле оказываются более механистичными и соответствующими навязываемой моде, согласно которой герои НФ должны выглядеть марионетками, которых просто дергают за ниточки. Однако и в «Обители зла», и в «Чужом против Хищника» режиссер ухитряется во всей этой обесчеловеченной машинерии найти неожиданный мотив короткого и, возможно, прагматичного единения тех, кто обязан выжить, ради чего готов заключить временный союз с противником или хотя бы «пакт о ненападении».
Сергей КУДРЯВЦЕВ
Темное дерево палубы было влажным, там, где въелась соль, шероховатым и очень, очень теплым.
Роберт уселся на сложенный бухтой гарпунный трос. Достал портсигар. Закурил. Папиросы были настоящие, с Земли. Хорошо размороженные — не потеряли ни формы, ни вкуса. Клиенты запаздывали. Они всегда запаздывают, даже если им нужно спешить, если счет идет на дни и часы. Им все в новинку — небо в сплошной пелене фиолетовых облаков, горные пики на западе, бескрайний океан на востоке, узкая лента города между предгорьями и берегом…
Город они называют поселком. Роберт их понимал. Он видел земные города — на экране. Для землян Лазарь-сити не город.
С соседнего судна его окликнул Мигель. Попросил закурить. Роберт кивнул. Мигель позвал сынишку, но тот возился со стоячим такелажем, придирчиво, как это умеют только влюбленные в море дети, проверяя ванты и штаги сантиметр за сантиметром. Мигель махнул рукой, сошел по мосткам на пристань, поднялся на «Напасть». Роберт протянул ему портсигар, Мигель закурил и уселся прямо на палубу, у ног Роберта. Некоторое время они молчали. Смотрели на север, где над посадочной площадкой тревожно вились птицы.
— Говорят, их всего четверо, — сказал Мигель.
Роберт пожал плечами. Корабль с Земли прилетал раз в три месяца. Иногда он привозил больше десятка клиентов. Иногда, очень редко, одного или двух. На памяти Роберта не было случая, чтобы никто не прилетел.
— Мне Дэнис сказал, — пояснил Мигель. — У него сестра в диспетчерской. Знаешь?
— Знаю.
Роберт сплюнул через борт. Мигель неодобрительно поморщился. Пока судно у берега — плевать или гадить в море, значит гневить судьбу. Но Роберт плевал в море. На судьбу он тоже плевал. Роберт был моложе Мигеля. Но он был удачлив. И они были друзья.
— Кому-то не повезет, — сказал Роберт.
— Хосе, — сказал Мигель убежденно. — Он без клиента.
Они посмотрели направо — будто в первый раз видели «Счастливый шанс». Судно Хосе и впрямь не внушало доверия. Когда-то это была крепкая, надежная фелюка, но пару лет назад она потеряла одну мачту. Восстанавливать ее Хосе не стал, и теперь судно выглядело, будто непомерно большая баланселла. По сравнению с ухоженными шлюпами и тендерами она казалась неуклюжей, по сравнению с маленьким кечем Мигеля — несуразной.
— Хосе без клиента, — согласился Роберт.
Они успели выкурить еще по папиросе, когда на Портовой улице показались земляне.
Мигель заторопился.
— Чтоб тебе провести эту ночь с соседской дочкой, — пожелал он напоследок.
— Она уродина, — ответил Роберт.
Клиентов было четверо. С ними шли еще несколько человек из команды, но экипаж выдавала форма. Один клиент Роберту понравился — крепкий парень, одет правильно, из багажа — лишь маленькая сумка, по сторонам не глазеет. Такой на борту не помеха. Второй клиент ехал на инвалидной коляске, с трудом вращая руками никелированные ободья колес. Шедший рядом корабельный стюард время от времени ему помогал. Роберт только покачал головой.
А еще были парень и девушка. Или мужчина и женщина. Не важно. У землян никогда не поймешь возраст. Они шли рядом, и сразу было понятно, что рядом они и останутся.
Земляне подошли к пристани. Мигель с сыновьями встал на корме, другие команды тоже выстроились, стараясь принять позы поэффектнее.
Роберт остался сидеть.
Первым свой выбор сделал клиент на инвалидной коляске. Подъехал к кечу и властно махнул рукой. Мигель со старшим сыном спустились вниз — помочь. Коляску они оставили на берегу, а инвалида понесли на руках.
Правильный парень выбрал шлюп Даниэля. Роберт про себя одобрил выбор. Лучшее судно и лучший экипаж. Еще он заметил, как часто подергиваются у парня веки. И пожелал ему удачи.
А потом парень и девушка поднялись на его шлюп.
— Вас зовут Роберт, — сказала девушка. — Мне вас рекомендовали.
Роберт кивнул. Редко, очень редко, но ему доводилось отказываться от клиента. Он не всегда мог объяснить себе, почему это делает. Но если клиент не нравился — отказывал.
— Мы хотим нанять ваше судно и вас, — продолжила девушка.
— Вы знаете правила? — спросил Роберт.
— Да.
— Тысяча кредитов. Срок — не больше трех дней. Никаких гарантий: если мы не найдем снарка, если не сможем его убить, вы все равно платите полную сумму. На борту мое слово — закон. Если потребуется работать, вы будете работать.
Девушка кивнула. Казалось, что она играла главную роль в паре, но Роберт посмотрел на юношу — взгляд того был твердым, собранным. Он тоже кивнул.
— Не больше ста граммов металла с собой, — продолжил Роберт. — А лучше не берите вообще ничего. Никакой техники. Абсолютно никакой. Никаких электрических устройств и источников энергии. Если у вас есть импланты, то охота бессмысленна.
— Мы знаем, — сказала девушка. — Снарк чует металл и электромагнитные поля, да? У меня был имплант, но я его удалила перед полетом.
— Это все правила? — спросил юноша. Голос у него был уверенный, внушающий доверие. Люди с таким голосом привыкли убеждать — им даже не требуется командовать.
— Да.
— Мы согласны.
Роберт помедлил еще секунду. Когда капитан делает выбор, он уже не вправе отказаться от охоты.
Они ему нравились. Так что же тревожило?
— Сколько вам лет? — спросил Роберт.
— Мне двадцать шесть. Алине двадцать семь, — он помедлил и добавил: — Мы муж и жена. По земным законам мы полностью дееспособны.
Это показалось Роберту важным. Он ничего не имел против омоложенных, которые и в сто выглядят юнцами. Если человек в состоянии продлить молодость и получает от жизни удовольствие — что плохого? Но омоложенные казались ему непредсказуемыми. Зрелый ум в юном теле коварнее старого вина в большом бокале.
— По рукам, — сказал Роберт, вставая.
Парень обменялся с ним крепким, надежным, мужским рукопожатием. Произнес:
— Спасибо за доверие, капитан. Мы в вашем распоряжении. Меня зовут Александр-младший. Но вы можете звать меня просто Александр.
— Я буду звать тебя Алекс. Александр — если заслужишь.
— Идет.
К вечеру они были в пяти милях от берега. Роберт держал курс на север. Снарки любят холод. Всего сутки пути — при хорошем ветре, — и шансы на успех растут.
Кеч Мигеля тоже двигался к северу. Он ушел почти вдвое дальше от берега и опережал «Напасть» миль на семь-восемь.
Роберт не переживал. Охота на снарка — это всегда лотерея. Неважно, кто первым придет в зону охоты. По большому счету, не обязательно вообще туда идти. Снарка можно поймать прямо у пристани. А можно месяцами скитаться по северным водам, но так и не увидеть над водой тонкую белую шею, увенчанную большеглазой головой с трепещущим венчиком вибрисс.
Но все-таки на севере шансов больше.
Стукнула дверь каюты. Роберт посоветовал охотникам выспаться, и они честно проспали шесть часов. Сейчас Алина выбралась на палубу. Лицо свежее, умытое. Наверное, у нее с собой гигиенические салфетки — умывальник имелся только на камбузе.
— Добрый вечер, капитан, — сказала женщина.
Она пошла к корме, не ожидая ответа. Но не как надменная хозяйка, равнодушно поприветствовавшая слугу, а как мудрая женщина, не требующая от мужчины отвлекаться ради пустых слов.
Роберт улыбнулся. Достал драгоценную папиросу и закурил. Потом посмотрел назад.
Полускрытая мачтой и такелажем Алина, приспустив брюки, отвесилась над кормой. В некотором смятении Роберт отвернулся.
Женщинам приходилось объяснять, как это делается в море. Обычно они не верили. Зачастую терпели до полусуток. И уж в любом случае строго предупреждали: не оглядываться.
Эта женщина вела себя так, будто давно ходила в море.
Хорошие клиенты.
Кто из них болен? И чем?
Рак на Земле лечат. Почти любой. А те, у кого совсем уж запущенная и страшная форма, не ведут себя так спокойно и не выглядят такими здоровыми внешне.
У старика в коляске наверняка позвоночная гниль. Это больно, трудно, но может длиться десятилетиями.
У парня, который пошел к Даниэлю, цисты крутенника. Когда человек так часто и непрерывно моргает, до выхода личинок остается три-четыре дня. Либо Даниэль найдет снарка, либо личинки сожрут у парня мозг.
А у этих?
Роберт немного подумал. Руки работали сами по себе. Подтянуть фал. Посмотреть на небо. Глянуть на картушку компаса. Переложить штурвал на два румба к западу…
Они оба больны, решил Роберт. А значит, это синдром Мишель. Болезнь, передающаяся половым путем. Нестерпимая боль, паралич и смерть в любой момент.
Ничего. Все шансы успеть. Он подумал о тех мужчинах, женщинах и детях, которые побывали на его шлюпе. О больных, искалеченных, парализованных, безумных. Им всем нужно было одно — снарк. Сердце снарка. И почти все его получили.
Роберт подумал, что успеет. Обычно те, кто был ему симпатичен, успевали.
Алина поднялась к нему, достала из кармана бинокль. Роберт посмотрел на него с подозрением. Но это был правильный бинокль — керамика и стекло, ни одной железной детали, никаких чипов и батареек. Алина поднесла бинокль к глазам, некоторое время следила за корабликом Мигеля, потом принялась осматривать пустынный берег. Обычно Роберт гнал женщин с мостика. Но для этой сделал исключение.
— На берегу, — сказала Алина. — Звери вроде тюленей, но с длинной шеей. Это снарки?
— Детеныши снарков, — ответил Роберт.
— О! — некоторое время Алина смотрела на берег, не отрываясь. Потом призналась: — Я не думала, что они такие… грациозные. И что их так много… Почему нельзя поймать детеныша?
— Поймать легко. Они очень доброжелательны, с ними любят играть дети.
— И вы играли?
— Играл. С ними можно заплывать в море. Далеко. Они понимают, когда их просишь вернуться. Можно играть с ними в мяч.
— Они… не разумны? — спросила Алина.
— Как собаки. Или как дельфины. Комиссия признала, что они не разумны.
Роберт не уточнил, что в комиссии было два десятка старых, больных ученых. А вернулись они на Землю крепкими, с ясной памятью и без малейшей хвори. Земная медицина может вернуть человеку молодость. Но даже она не способна вылечить все. Вылечить всё могут только снарки.
— Так почему мы не охотимся на детенышей? — спросила Алина.
— Вы знаете, что у снарков нет сердца?
— Конечно, — она посмотрела на Роберта с возмущением. — У них сосудистый контур кровообращения. То, что называют «сердцем», это единая гормональная железа, сквозь которую… Я поняла!
— У детенышей нет тех гормонов, что у взрослых. Они уходят в море на пятый год жизни. С семи-восьми лет их сердце начинает функционировать полноценно. Это сразу видно — на голове вырастают вибриссы.
— Ясно, — она опустила бинокль. — Вас подменить, капитан?
Роберт колебался. Он не привык доверять так быстро. И еще — она женщина.
— Справитесь?
— Я готовилась. Год ходила на яхтах.
— На каких?
— На таком же шлюпе, как ваш. Я еще на Земле выбрала «Напасть».
Роберт посмотрел ей в глаза и отошел от штурвала. Она встала на место рулевого.
— Следуйте этим курсом. Береговая линия уходит почти ровно на север. Держитесь в пяти милях от берега. Поглядывайте на небо. Здесь нередки шквалы.
— Не беспокойтесь, капитан.
Роберт спустился в кают-компанию. Он был уверен, что Александр еще спит. Но тот стоял у плиты на крошечном камбузе. Шторка была отдернута, и Роберт видел все его движения.
На маленьком очаге в ровном пламени угольного брикета кипел маленький котелок жаропрочного стекла. Александр с двумя длинными ножами в руках нарезал на столике рыбу. Серые матовые лезвия вскидывались вверх, на долю секунды зависали — и мягко рубили жирную тушку хепуса. Казалось, из-под ножей должна брызгать кровь, должны лететь слизистые комки внутренностей вперемешку с обломками костей. Но чудесным образом ножи выхватывали из тушки тонкие пласты рыбы, подбрасывали в воздух; один клинок быстрым взмахом срубал кожу вместе с чешуей, второй рассекал пласт на два тонких слоя и отбрасывал их в сторону, на тарелку, к уже нарезанной рыбе.
Роберт представил, каким острым должен быть нож, рассекающий плотное, вязкое мясо хепуса. Спросил:
— Это металл?
— Керамика, — сказал Александр, не оборачиваясь. — Хорошие ножи.
Роберт любил хорошие ножи. Дома у него был нож с Земли. «Золинген». Хороший нож, он стоил пятьдесят кредитов. Роберт не мог представить, сколько стоят эти ножи.
— Хепус не самая лучшая рыба, — сказал он, извиняясь. — Я ее прихватил, потому что хорошо хранится… У меня есть морской глог, он вкуснее.
— Ничего-ничего, — пробормотал Алекс. — Ничего, приготовим.
Роберт подумал и сел на стул. Сон мог и подождать.
Удивительные ножи превратили тушку хепуса в горку мяса и горку отбросов. Отбросы Алекс смел в помойное ведро. Тщательно протер ножи тряпочкой и вложил в ножны на поясе. Роберт нахмурился. Когда они поднялись на борт, Алекс этого пояса не носил.
— Хепуса лучше жарить, — сказал Роберт. — Вареный хепус совсем не вкусен.
— Ничего-ничего, — повторил Алекс. Откуда-то появился холщовый мешочек, из мешочка — сиреневые листья понго. Алекс кинул пять листьев в котелок. Понюхал пар. Добавил еще один лист. Щепотку соли.
Роберт покачал головой. Никто и никогда не варит рыбу с листьями понго. Это верный способ испортить продукт.
Дальше началась полная ерунда. Двумя палочками, вроде тех, какими в колонии едят чины и джапы, Алекс подхватывал пластинку рыбьего филе, окунал в кипяток, через три секунды извлекал — и отбрасывал на новую тарелку. Он что, решил делать суси?
Когда все мясо прошло через кипяток, Алекс слил часть жидкости из котелка. В оставшуюся выдавил лимон, высыпал полчашки какого-то порошка, похожего на муку, но серо-сиреневого, и несколько щепоток сушеных трав. Часть трав пахла знакомо. Часть, в стеклянных пузырьках, наверное, была с Земли.
— Сейчас-сейчас, — сказал Алекс, хотя Роберт ничего не говорил. — Я понимаю, вы голодны.
Со стоявшей в сторонке сковороды он снял перевернутую тарелку, послужившую крышкой. Обнаружилась стопка тонких лепешечек. Видимо, тортильи Алекс испек заранее… Сложив лепешку кулечком, он бросил туда пару кусочков филе и залил двумя ложками соуса из котелка. Соус стал густым и синим. Хорошая пища такого цвета не бывает.
Но пахло вкусно.
— Прошу, капитан, — Алекс вручил ему кулечек и принялся сворачивать себе точно такой же.
Роберт осторожно откусил. Лепешка была еще теплой, рыба и соус внутри — горячими.
Вкусно. Очень! Он никогда не думал, что хепус может быть таким вкусным. Соус, несмотря на устрашающий внешний вид, оказался спокойным — легкая кисловато-терпкая нота, оттеняющая жирное мясо. Роберт не успел опомниться, как съел кулечек и даже облизнул перемазанные соусом пальцы.
— Держите, капитан, — перед ним оказалось блюдо с двумя свернутыми лепешками. Еще одно блюдо с кулечками из тортильи (как он успевал так быстро их вертеть?) Александр унес наверх.
Роберт ел, подбирая языком капли соуса с пальцев. Великолепно!
Мужчина не обязан хорошо готовить. Но если мужчина готовит, он должен готовить великолепно. Мужчина должен делать только те дела, которые у него получаются великолепно. Все остальное могут делать женщины.
Он заглянул на камбуз. Там еще осталось немного рыбы, две лепешки и соус в котелке. Роберт понял, что еда предназначена ему. Налил стакан холодного чая из фарфорового чайника. Жадно выпил. Потом свернул себе еще один кулечек и поднялся на палубу.
Остановился.
В миле по курсу раскачивалась над водой шея снарка. Открытая пасть была обращена к небу. Едва слышный тонкий звук разносился над волнами. Снарк пел. Алекс и Алина, обнявшись, стояли у штурвала. Шлюп шел на снарка.
Роберт знал, когда снарки поют небу свои песни.
— Алекс! — рявкнул он. — Взять рифы! Идет шквал!
Песня снарка завораживает, особенно когда слушаешь впервые. Ему пришлось встряхнуть парня, чтобы тот пришел в себя. Роберт взял Алину и Алекса за плечи, развернул. Со стороны океана стремительно надвигалась фиолетовая бурлящая облачная гряда. В какой-то миг ее совершенно беззвучно прошила белая ветвистая молния. Песнь снарка стала громче.
— Он близко! — закричала Алина. — Снарк! Видите? Снарк!
Глаза женщины были веселые и безумные.
— В каюту! — Роберт оттолкнул ее от штурвала. — Живо! Задрай люки, закрепи вещи!
Фиолетовые тучи стремительно закрыли садящееся в море солнце. Сразу стало темно и холодно. Еще один разряд молнии огоньками отразился в глазах Алины. Громыхнуло. Снарк пел торжественно и победно. На вибриссах плясало бледное пламя коронного разряда.
Алина последний раз взглянула на снарка и метнулась в каюту. Хлопнул деревянный люк. Александр уже был на наветренном борту, опираясь на гик, брал рифы. Он заканчивал, и Роберт не стал ему помогать. Закрепил на поясе страховочный конец. С сомнением глянул на пряжку. Надо было поменять ремень, но на это не осталось времени…
— Страховка! — крикнул он. — Алекс! Закрепись!
Александр услышал. Под негодующим взглядом капитана метнулся за поясом. Он едва успел застегнуть ремень и закрепить конец на мачте.
Их накрыло.
«Напасть» скользнула по набегающей волне. Застыла над пропастью черного стекла. Ухнула вниз — в облаке соленых брызг. Взмыла вверх, поддев носом новую волну. Шлюп запрыгал на великанских качелях.
Роберт смеялся, вцепившись в штурвал. Солнца не было. Небо в пене. Пение стихло. Холод воды…
— Капитан!
Александр добрался к нему по скачущей, взбрыкивающей палубе. Схватил за плечо. Роберт не услышал, а прочел по губам его слова: «Долго еще?».
— Пять… десять… — для понятности он на мгновение оторвал руки от штурвала. И океан воспользовался — коварно ударил шлюп под днище. Очередная волна, на которую взлетела «Напасть», вдруг рассыпалась. Шлюп скакнул было вверх — и тяжело ушел вниз. Роберт, подброшенный толчком, осознал, что остается висеть в воздухе, будто персонаж мультфильма, из-под которого выдернули опору. Палуба уходила вниз, покрытая бурлящей, стекающей водой. Черные стены волн торжествующе плясали вокруг. Александр, перехватив штурвал, цеплялся за него обеими руками.
Но краткий миг нереального парения прошел, Роберт рухнул вниз, палуба косо ударила в подошвы, его оторвало от обретенного на мгновение штурвала, поволокло по палубе, впечатало в леера левого борта, и он услышал, как с мокрым хлопком лопается страховка. Расстегнутый пояс пролетел мимо, будто страховочный конец был резиновым и стремился сократиться.
Роберт почувствовал, как проскальзывают между палубой и леером ноги. Он безнадежно попытался вцепиться в мокрую палубу. Пальцы скользили. Роберт понял, что сумеет ухватиться лишь за леер, уже соскользнув за борт. Ухватиться — чтобы провисеть десять-двадцать секунд и быть оторванным следующей волной…
Что-то прошило воздух, мягко стукнуло в палубу. Он еще ничего не успел увидеть — ладони сами сжались вокруг рукояти керамического ножа. Александр, уже выхвативший из ножен второй клинок, убрал его и снова взялся за штурвал. Несколько секунд Роберт висел, держась за нож. Потом палуба наклонилась вперед, и он вскочил, метнулся, подхватил еще один пояс, закрепленный на матче. Застегнул.
Александр вел шлюп прямо на волну. Стоял напряженно, судно чувствовал плохо, делал все словно по учебнику. Но сейчас и не нужно было ничего большего.
Роберт остался у мачты, позволив Александру оставшиеся минуты вести шлюп сквозь бурю. Шквал кончился так же быстро, как и начался — тучи ушли к берегу и пролились недолгим ливнем, молнии отгремели, волны утихли. Где-то далеко в море сверкнуло белоснежное пятнышко снарка — и исчезло в волнах. После бури снарки уходили в глубину — на час, на пять, на десять.
«Топят в бездне силу молний…» — говорилось в каком-то стихе, который Роберт учил еще в школе. На самом деле все куда прозаичнее. Накопленным электричеством снарки глушили жирных глубоководных крабов, совершенно неуязвимых в своей броне, но беспомощных против высоковольтного разряда.
Поэты всегда врут.
Роберт подошел к Александру. Похлопал парня по плечу. Тот с усилием оторвал взгляд от спокойного океана — будто все еще ждал волну.
— Ты молодец, — просто сказал он.
Александр кивнул. Посмотрел в сторону берега.
— Шквал ушел, — сказал Роберт.
— И снарк ушел, — сказал Александр. Расстегнул страховку. Подошел к воткнувшемуся в палубу ножу. Раскачал, выдернул.
— Снарк еще будет.
Ночные вахты Роберт и Александр отстояли на двоих. Алина не спорила.
Утро застало за штурвалом Александра. Он держал курс на север, сверяясь с Солнцем. Случайность, ирония судьбы — для этой планеты земное Солнце выполняло роль Полярной звезды. Желтая искорка над горизонтом — мир, откуда он пришел и куда вернется… Так ли это? Александр чувствовал, как сомнение все сильнее охватывает его. Шумные города, дремучие леса, блага цивилизации — где все это? Было ли на самом деле? Есть плывущий сквозь ночь шлюп, есть наполняющий паруса ветер, есть черное небо с раскиданными по нему звездами, есть плещущая за бортом холодная вода, есть заснеженные горы на западе…
Но океан посветлел, тучи на востоке вспыхнули розовым, солнце — почти такое же, как земное — вынырнуло из воды. Посвежел ветер, море засверкало, чуть крепче стала волна. Качавшиеся всю ночь на воде колючие розовые мячики ежей-поплавочников потемнели, набрали воду и начали погружаться. Александр проводил их задумчивым взглядом. Говорили, что у поплавочников вкусная икра. Собирать их со дна очень трудно, а вот ночью, когда они дрейфуют с одного пастбища на другое, достаточно бросить за борт сеть, и к утру она будет полна ежами и ошметками случайно попавшихся рыбин.
Александр решил, что вечером они забросят сеть.
Поднялся Роберт. Принес чашку ароматного горячего кофе и разогретые на сковородке круассаны, уже надрезанные и напичканные джемом. Александр с сомнением попробовал кофе — но напиток ему понравился. Местные ухитрялись выращивать кофе в предгорьях, почти на самой границе снегов. На туристов, скупающих мешочки с зернами, Александр смотрел с улыбкой, но теперь решил захватить килограмм-другой на Землю. Круассаны были хуже. Местный хлеб ему вообще не нравился. Зато джем был вкусный.
На каждой планете найдется что-то интересное.
— Как себя чувствуешь? — спросил Роберт.
Шквал и оборвавшийся пояс сплотили их. Это была еще не дружба, но уже не отношения хозяина и работника.
— Замерз, — сказал Александр, подумав.
Роберт понимающе кивнул. Синдром Мишель. Капиллярные спазмы. Мерзнут руки и ноги…
— Мы обязательно поймаем снарка, — сказал Роберт.
— А правда, что снарк может исцелить только одного человека? — неожиданно спросил Александр.
— Чушь, — ответил Роберт. — Дело в том, что гормоны быстро выдыхаются. И они нестойки. Сердце снарка нельзя заморозить или законсервировать. Его надо съесть в течение получаса после убийства.
— После забоя, — поправил его Александр.
Роберт пожал плечами. Он никогда не играл словами. Слова все равно не меняют дел.
— Одного, двоих, пятерых, — сказал Роберт. — Больше — вряд ли. Но вовсе не обязательно каждому больному добывать своего снарка. Этот слух пустили жадные капитаны. Это бесчестно.
— Значит, мы все могли поплыть на одном судне? — заинтересовался Александр.
— Чем больше судно и экипаж, тем осторожнее будет снарк, — дипломатично ответил Роберт.
Александр кивнул, удовлетворенный ответом.
Они увидели снарка в полдень. Может быть, того же самого, что пел перед бурей. Может быть, другого.
Снарк плыл к берегу, за ним гнался кеч Мигеля. Это не было настоящей погоней. Снарк способен несколько часов плыть глубоко под водой, его не догнать на самой быстрой шхуне. Снарк играл с кечем в догонялки. Быть может, так же, как в детстве играл в полосе прибоя с горластыми голыми детишками. Родители любят, когда дети играют с детенышами снарков. Во-первых, детям ничего не грозит. Во-вторых, какие-то флюиды исходят даже от маленьких снарков — дети реже болеют.
Ну а в-третьих — тех снарков, что играли с детьми, будет проще убить.
— Можем перехватить, — азартно сказала Алина. — Капитан?
Роберт молча покачал головой. На подобную глупость даже не стоило отвечать. Капитаны не отбивали друг у друга добычу. Даже если клиенты трясли пачками денег.
Клиент съест кровоточащее сердце снарка и улетит — на Землю, Эдем или Олимп. Капитанам жить рядом до следующего корабля. Ходить по одним и тем же улицам в одни и те же таверны. Их женам и дочерям — встречаться в лавках и на рынках. По воскресеньям — сидеть рядом под укоризненным взглядом пастыря.
Есть вещи, которые стоят слишком дорого, чтобы их продавать.
Снарк играл. Это был молодой снарк, лет двенадцати, не более. Он наполовину выпрыгивал из воды, уходил вперед — чтобы тут же по дуге обогнуть кеч и пристроиться в корме. Мигель и не пытался соревноваться с ним в скорости. Он просто ждал, когда снарку захочется подплыть ближе.
Роберт встал на носу, взмахнул руками, привлекая внимание Мигеля. Свел руки крест-накрест. Опустил левую. Правую вытянул горизонтально.
Александр и Алина молча смотрели на Роберта.
Язык жестов — плохая замена радио, но адекватная сигнальным флажкам. Мигель подошел к своему клиенту — тот сидел в просторном деревянном кресле, укрепленном на палубе. Что-то спросил. Переспросил. Пожал плечами. Встал у борта — его руки взметнулись, сигналя «нет».
Роберт так и предполагал. Старик с позвоночной гнилью не захотел делиться сердцем снарка. Видимо, верил, что один снарк может исцелить только одного человека.
— Они не хотят совместной охоты, — сказал Роберт.
Александр и Алина не расстроились. Стояли, наблюдая за движениями грациозного белого зверя. Вот снарк закружился вокруг кеча. Вот лениво поплыл назад, будто ему наскучила забава. Вот снарк нырнул и несколько минут не показывался. Вот гибкой белой торпедой вылетел из воды у самого борта кеча.
Мигель метнул гарпун. Одновременно его сыновья бросили дротики, чтобы обескровить и утомить зверя.
Гарпун скользнул по гладкой шкуре и ушел в воду. Кажется, прошли мимо и дротики.
Снарк испустил тонкий возмущенный крик и нырнул. Он проплыл под водой с полмили, прежде чем вынырнуть прямо у борта «Напасти».
Похоже, испуг мешал ему ориентироваться. Плавники ударили по воде, длинная шея вытянулась, голова снарка повисла у самого борта, глаза испуганно смотрели на Роберта.
Роберт развел руками. Это был не его снарк.
Зверь мягко погрузился в воду и исчез. Роберт вздохнул и повел шлюп вдаль от берега. Кеч Мигеля остался и пошел по расходящейся спирали в тщетной надежде, что снарк подранен. До Роберта донеслась брань Мигеля и пронзительный голос старика.
— Красивый, — неожиданно сказала Алина. — Господи, какой же он красивый!
Роберт поморщился. Так нельзя думать и говорить. Существом, которое собираешься убить и съесть, нельзя восхищаться. У него был случай, когда женщина отказалась от убийства снарка, после того как увидела его вживую. Отказалась — и улетела на Землю умирать.
— Сильный зверь, — сказал Александр. Это уже было лучше. — Роберт, возьмите к берегу.
— Зачем?
— Я вас прошу.
Роберт повернул штурвал. Шлюп двинулся к скалистому берегу, оставив кеч искать подранка.
— Если мы снова встретим этого снарка — можно его брать?
— Когда уйдем от кеча на две мили. И если они прекратят погоню.
— Ага, — сказал Александр. — Роберт, держите к тем скалам. Я займусь парусами.
Роберт стоял у штурвала, не задавая вопросов. Потом произнес:
— Я хожу в море тридцать лет. Десять из них — в одиночку. Я знаю повадки снарков. Они не прячутся у берега.
— Снарк вовсе не у берега, — ответил Александр. Он стоял у борта и смотрел в пенящуюся воду.
Роберт взглядом подозвал Алину, отошел от штурвала и перегнулся через борт.
Снарк плыл под килем, прячась в тени, которую отбрасывала на морское дно «Напасть». Прижатые потоком вибриссы вились вокруг головы снарка, будто волосы.
— Умный зверюга, — сказал Александр. — Раз мы не напали, то за нами можно прятаться. Вы попадете в него?
— На глубине? — Роберт засмеялся. — У меня нет гарпунной пушки. У меня ручной гарпун. Если он всплывет…
— Возьмите гарпун, — посоветовал Александр.
Далеко за кормой кеч прекратил кружение. Развернулся и двинулся дальше на север, в край льдин и снарков. Роберт достал гарпун из чехла. Закрепил трос. Взвесил в руке, вспоминая ощущение готового убивать оружия. Лезвие из керамики на прочном деревянном древке, прочный нейлоновый трос. Снарки ловки и быстры, но они не отличаются силой и выносливостью. Китобоям из земной древности приходилось куда труднее.
— Убирай паруса, — велел он Александру. — Если шлюп остановится, снарк вынырнет.
Александр возился с такелажем, Роберт стоял у борта и смотрел на снарка.
Снарк плыл все медленнее, не выходя из тени. Но вот шлюп остановился, покачиваясь на волне. Снарк закружился на месте. Но шлюп медленно разворачивало носом к солнцу, тень сокращалась…
Снарк ударил плавниками и всплыл. Из воды поднялась голова в венчике вибрисс, длинная шея, грудные плавники, часто и сильно бьющие по воде. Темные глаза посмотрели на капитана. Снарк издал тихий, мяукающий звук.
Роберт поднял гарпун.
Глаза снарка сузились. На вибриссах полыхнули синие искры. Клиенты часто думали, что снарк собирается атаковать гарпунщика. Дурачье. Разряд опасен только в воде. Это было что-то вроде крика — беззвучного крика в ультракоротком диапазоне.
Роберт метнул гарпун. Двадцать сантиметров бритвенно-острого лезвия прошили шею снарка. Зубчатый кончик гарпуна прошел навылет.
Снарк забился. Роберт с самого начала оставил свободным лишь короткий отрезок троса и жестко закрепил гарпун. Снарк не мог даже полностью погрузиться — бился вокруг борта по дуге.
— Он же мучается! — закричал Александр.
Роберт хотел сказать, что это даже полезно: шок вызывает выработку гормонов, сердце обретает еще большую целебную силу. Но Александр его не слушал. Он прыгнул за борт, выхватив свои удивительные ножи. Прыгнул прямо на снарка — и съехал по нему в море, распарывая тело зверя двумя глубокими бороздами. Темная багровая кровь захлестала потоком. Снарк как-то сразу успокоился, сделал еще несколько ударов ластами и обмяк в воде.
— Вот так, — сказала Алина. Она смотрела на кровавое пятно и неподвижную тушу совершенно спокойно. — Нехорошо, когда животные мучаются понапрасну. Здесь ведь нет акул?
— Упаси Боже. — Роберт видел фильмы о стремительных земных хищниках.
— Кидайте веревки! — крикнул Александр. Он плавал вокруг мертвого снарка, в струящихся потоках крови. — Не теряйте времени!
Они кинули за борт веревки — крепкие нейлоновые веревки. Пропустили сквозь блоки. Александр внизу сноровисто закреплял веревки на теле снарка. Роберт снова восхитился: как хорошо у него все получается.
Потом Александр взобрался на палубу. От него пахло кровью, остро и тревожно. Они вместе тянули веревки, поднимая тушу на борт. Снарк весил не меньше тонны: крепкий, здоровый снарк. Впрочем, все снарки крепкие и здоровые. Никто и никогда не видел больного снарка.
Палубу окатили тремя ведрами воды, смывая кровь. Роберт протянул руку, и Александр послушно вручил ему свой нож. Роберт несколько раз провел по плавнику, чтобы почувствовать клинок. Нож рассекал плоть, будто резал мешок с крупой.
— Давайте, — попросил Александр. — Давайте, капитан!
Роберт вспорол снарку брюхо. Снова хлынула кровь. Внутренности еще бились. Сокращались опавшие вены. Подрагивали легочные мешки.
Раздвинув внутренности, Роберт взял в руку сердце снарка. Оно пряталось между легкими и действительно походило на огромное, больше бычьего, сердце. К нему подходила целая гроздь сосудов.
Вначале Роберт рассек тяжи и перепонки, удерживающие сердце в грудной полости. Потом сосудистую ветвь.
Извлеченная из тела снарка железа уже меньше напоминала сердце. Рыхлая, губчатая масса, пронизанная тысячами капилляров. Единая железа организма. Эликсир жизни. Воплощенная панацея.
— Вот, — Роберт окунул железу в ведро, смывая кровь. Очень быстро, только чтобы чуть-чуть улучшить вид. Напитанную гормонами кровь внутри железы вымывать не стоило. — Ешьте сырой. Не бойтесь, это ко всему еще и очень вкусно.
— Мы знаем, — сказал Александр. — Вы будете?
Роберт покачал головой. Он не был болен, а впрок сердце снарка не едят.
— Ешьте.
Он поднялся на бак. Постоял у штурвала, прошел на нос. Посмотрел на уходящий кеч в свой бинокль — простенький, куда хуже, чем у Алины. Кажется, Мигель так и не понял, куда делся его снарк. Роберт подумал и решил, что рассказать все же придется. Никто раньше не знал, что снарки умеют прятаться.
— Капитан…
Александр подошел к нему. В окровавленных руках он держал тарелку, на ней — нарезанное тонкими ломтиками сердце снарка. Обычно клиентам не хватало выдержки, они ели сердце как придется, хватали руками, вгрызались в мякоть, давились и захлебывались соленой, Концентрированной жизнью.
Роберт подумал о том, что теперь они здоровы. И этот храбрый, умелый мужчина, и эта храбрая, умелая женщина. Болезни покинули их тело. Смерть снарка подарила им жизнь.
— Вы должны попробовать! Я был уверен, что тут нужен лимонный сок!
Сердце снарка и впрямь было чем-то посыпано и сбрызнуто. Роберт взял ломтик, попробовал.
Да, вкусно. Роберт ел сердце снарка трижды. Один раз — из любопытства. Один раз — когда сломал ноги. Переломы срослись через два часа. И еще раз, когда начало сбоить его собственное сердце и доктор поставил его перед выбором: таблетки на всю жизнь или сердце снарка.
Конечно же, он выбрал сердце снарка.
Роберт взял второй ломтик. Чем он его посыпал? Какие-то травы… и лимонный сок…
— Когда нам рассказали, что сердце снарка — это очень вкусно, я сразу подумал о лимонном соке, — сказал Александр. — Сок, мята и совсем чуть-чуть сахара. На границе вкуса. Интересно, да? Жаль, что нельзя сделать его на гриле…
— Чем вы больны? — спросил Роберт.
— Что? — Александр отправил в рот еще один кровавый кусочек.
— Чем вы больны? Что вы хотите вылечить сердцем снарка?
— Мы не больны! — Александр протестующее помотал головой. — Капитан, не беспокойся! Мы совершенно здоровы. Мы — гастрономы. Любители вкусной пищи. Мы услышали, что сердце снарка — это не только лекарство, но и деликатес. Только в тысячу раз дороже черной икры и фуа-гра. Мы богаты. Мы можем это себе позволить. Мы прилетели сюда. Я вижу, что мы прилетели не зря. Это замечательно, капитан!
Он повернулся и пошел к жене. Роберт, оцепенев, смотрел на них: две фигуры над окровавленной, вспоротой тушей. Словно две птицы-падалыцицы над выброшенным на берег снарком.
Потом Роберт с тоской понял, что если он попытается дать Александру в морду, то получит сам. А если прыгнет в воду и поплывет к берегу — они спокойно приведут яхту обратно в порт.
— Присоединяйтесь, капитан! — крикнула ему Алина.
Роберт сел на палубу и закурил. Табак был крепкий. Кружил голову и успокаивал.
Он подумал, что на обратном пути ему надо больше курить.
Зимы здесь никогда не было. Длинное, теплое, сухое лето — и короткий сезон холодных дождей.
Дождь шел третий день. Они сидели в таверне, глядя на грустящие у причала суда.
— Расслабься, друг, — сказал Мигель. — Судьба — слепая от рождения. Они могли прийти ко мне. Тогда дурак был бы я.
— Жизнь снарка берут за жизнь человека, — ответил Роберт. — Это честно. У меня есть только парус и гарпун. Снарк может уйти. Но взять жизнь снарка ради вкуса?
Мигель поднял тяжелую кружку. Посмотрел на густое темное пиво.
— Я пью это пиво ради вкуса, — дипломатично сказал он.
— Но ты же за этот бокал не вырезал сердце снарку!
Мигель кивнул. Глотнул пива. Достал портсигар и угостил Роберта. Ему выпал хороший сезон, он смог прикупить вдоволь курева, несмотря на большую семью.
— Старик, для которого я искал снарка, живет уже сто лет, — сказал он. — Я спросил, чем он будет заниматься, когда вернется здоровым. Он сказал, что омолодится. И заведет кучу любовниц. Невинных девушек. Это ему нравится больше всего. У него много денег, ему не надо их зарабатывать. Может быть, Роберт, нет большой разницы, для кого мы убили снарка? Для парня и девушки, которые любят есть необычные блюда? Или для старика, который желает день и ночь крыть молодых девушек? А что мы знаем о парне, для которого Даниэль убил Снарка?
— Ты хочешь меня утешить, — тихо сказал Роберт. Он был слегка пьян. Вот уже неделю, с тех пор как вернулся из последнего плавания, слегка пьян.
— Хочу, — согласился Мигель. Допил пиво. — Хочу. Хватит тебе пить. Мы не ангелы, мы люди. Мы все время кого-то жрем.
Он встал, бросил на стол три тяжелые серебряные монеты. Пошел к дверям, но на полпути обернулся:
— Роберт!
Капитан «Напасти» поднял голову.
— На самом деле не только у снарков нет сердца, — Мигель улыбнулся. — У многих людей его нет тоже.
Впервые они побывали в наших окрестностях, когда этих окрестностей, в сущности, еще и не было. Так, рассеянные молекулы водорода, две-три на кубический метр. Следы более тяжелых элементов — остатки давным-давно взорвавшихся сверхновых. Обычный набор пылевых частиц с плотностью одна частица примерно на кубическую милю. Эта «пыль» состояла в основном из аммиака, метана и водяного льда с примесью более сложных молекул наподобие бензола. Здесь и там световое давление соседних звезд сжимало эти разреженные ингредиенты в области с более высокой их концентрацией.
Каким-то образом они придали всему этому движение. Мне представляется, как из межзвездной пустоты, где пространство действительно плоское (в эйнштейновском смысле), протягивается некий Большой Космический Палец и перемешивает эту смесь, запуская вихрь, кружащийся в невообразимом холоде. Потом они покинули эти места.
Четыре миллиарда лет спустя они вернулись. Похлебка в котелке варилась знатная. Космический мусор превратился в большую и пылающую центральную массу и набор обращающихся вокруг нее каменных или газовых шаров, пока еще стерильных.
Они кое-что подправили, разбросали семена и увидели, что это хорошо. Оставили маленькое наблюдающее и записывающее устройство, а с ним и штуковину, которая вызовет их, когда все созреет. Потом снова улетели.
Миллиард лет спустя будильник зазвенел, и они вернулись.
У меня была штатная должность в нью-йоркском Американском музее естественной истории, но в тот день я, разумеется, на работу не пошел. Я сидел дома и смотрел новости — перепуганный, как все. Часа два назад объявили военное положение. Хаос нарастал. Иногда я слышал звуки стрельбы на улицах.
Кто-то замолотил в дверь.
— Армия Соединенных Штатов! — гаркнули с той стороны. — Немедленно откройте!
Я подошел к двери, на которой было четыре замка.
— Откуда мне знать, что вы не мародеры? — крикнул я в ответ.
— Сэр, у меня есть приказ в случае необходимости выбить дверь. Так что или откройте ее, или отойдите.
Я прильнул к старомодному ныне глазку. Одеты они были как солдаты, тут сомнений не возникало. Один из них поднял винтовку и ударил прикладом по дверной ручке. Я быстро крикнул, что сейчас впущу их, и за несколько секунд открыл все четыре замка. В кухню ворвались шестеро в полном боевом снаряжении. Они разделились и быстро осмотрели все три комнаты, четко и по-армейски выкрикивая: «Все чисто». Седьмой, чуть постарше остальных, встал передо мной с блокнотом в руке.
— Сэр, вы доктор Эндрю Ричард Льюис?
— Я доктор, это верно, но не медицины.
— Сэр, вы доктор…
— Да, да. Я Энди Льюис. Что могу для вас сделать?
— Сэр, я капитан Эдгар, и мне приказано призвать вас в армию Соединенных Штатов, Особый корпус противодействия вторжению, немедленно после объявления данного приказа, в звании второго лейтенанта[8]. Пожалуйста, поднимите правую руку и повторяйте за мной.
Из новостей я уже знал, что такая процедура теперь законна, и у меня есть возможность выбора между принятием присяги и длительным тюремным заключением. Поэтому я поднял руку и через минуту уже стал солдатом.
— Лейтенант, вам приказано следовать со мной. У вас есть пятнадцать минут для сбора самого необходимого — личных вещей и прописанных лекарств. Мои люди вам помогут.
Я кивнул, не рискуя доверить эмоции словам.
— Вы можете взять любые предметы, связанные с вашей профессией. Портативный компьютер, справочники… — Он смолк, очевидно, не в состоянии представить, что человек вроде меня захочет прихватить с собой на битву с космическими пришельцами.
— Капитан, а вы знаете, какая у меня специальность?
— Насколько я понимаю, вы имеете дело с насекомыми.
— Я энтомолог, капитан. А не работник службы дезинсекции. Не могли бы вы… хотя бы намекнуть, почему им понадобился именно я?
Капитан впервые за все время утратил толику полной самоуверенности:
— Лейтенант, все, что я знаю… Они собирают бабочек.
Меня суетливо затолкали в вертолет. Мы полетели невысоко над Манхэттеном. На улицах образовались безнадежные пробки. А все мосты оказались полностью забиты машинами, по большей части брошенными.
Меня доставили на авиабазу в Нью-Джерси и впихнули в военный реактивный транспортник, который уже стоял на взлетной полосе и прогревал двигатели. На его борту оказалось еще несколько человек. Почти всех я знал — круг энтомологов довольно узок.
Самолет немедленно взмыл в воздух.
С нами летел полковник, которому поручили ввести нас в курс дела и рассказать о том, что на данный момент известно о пришельцах. Я мало узнал сверх того, что уже видел по телевизору.
Они появились одновременно на морских побережьях по всему миру. Секунду назад ничего не было, а миг спустя берег — на сколько хватало глаз — заполонили легионы пришельцев. В западном полушарии эта линия протянулась от Пойнт-Бэрроу на Аляске до Тьерра дель Фуэго в Чили. Африку окаймляла линия от Туниса до мыса Доброй Надежды. Выше, на западном побережье Европы, она тянулась от Норвегии до Гибралтара. Австралия, Япония, Шри-Ланка, Филиппины и все прочие острова, с которыми удалось связаться, сообщали одно и то же — сплошной фронт пришельцев образовался на западе и движется на восток.
Пришельцы? Никто не знал, как еще их называть. Они явно не были с планеты Земля, хотя, если рассматривать любого из них поодиночке, то вряд ли его можно было бы назвать очень странным. Просто это были миллионы и миллионы внешне совершенно обычных людей, одетых в белые комбинезоны, синие бейсбольные шапочки и коричневые ботинки. В метре друг от друга.
И медленно шагающие на восток.
Через несколько часов после их появления кто-то в новостях назвал все это Линией, а составляющих ее существ — линейными. Судя по кадрам на телеэкранах, они выглядели несколько усредненными и двуполыми.
— Они не люди, — сообщил нам полковник. — А эти комбинезоны… похоже, они не снимаются. Шапочки тоже. Если подойти достаточно близко, то можно увидеть, что это часть их кожи.
— Защитная окраска, — сказал Уоткинс, мой коллега из музея. — Окраска и форма тела многих насекомых предназначены для слияния с окружающей средой.
— Но какой смысл в таком слиянии, если поведение выглядит настолько подозрительно? — спросил я.
— Возможно, цель «похожести» — попросту имитировать нашу внешность. Согласитесь, насколько маловероятно, что эволюция сделала бы их похожими на…
— Дворников, — подсказал кто-то.
Полковник, нахмурившись, уставился на нас:
— Так вы считаете их насекомыми?
— Нет, и любое известное мне определение тут тоже не подходит, — ответил Уоткинс. — Разумеется, животные тоже адаптируются к среде обитания. Скажем, арктические песцы с зимним и летним мехом, полоски на шкуре тигра, хамелеоны.
Полковник секунду-другую обдумывал его слова, а потом снова стал расхаживать взад-вперед. Затем выдал новую порцию информации:
— Кем бы они ни были, пули не причиняют им вреда. Известно уже много случаев, когда гражданские стреляли в пришельцев.
И солдаты тоже, вспомнил я. По телевизору показывали, как отряд Национальной гвардии в Орегоне лупит по пришельцам очередями. А те совершенно не реагируют — внешне. До того момента, пока солдаты со всем оружием попросту не исчезнут. Без шума и пыли.
И Линия двигается дальше.
Мы приземлились на запущенной взлетно-посадочной полосе где-то на севере Калифорнии. Нас отвезли в большой мотель, временно реквизированный армией. Не успел я перевести дух, как меня усадили в большой вертолет береговой охраны вместе с группой солдат — отделение? взвод? — под командованием юного лейтенанта, который выглядел еще более испуганным, чем я. В полете я выяснил, что его фамилия Эванс, а служит он в Национальной гвардии.
Перед вылетом мне разъяснили, что общее руководство операцией поручено мне, а Эванс командует солдатами. Эванс сообщил, что ему приказано охранять меня. Но как именно он сможет защитить меня от пришельцев, неуязвимых для оружия его солдат, ему так и не сказали.
Зачитанный мне приказ был столь же расплывчатым. Нам предстояло приземлиться позади Линии, поравняться с ней и получить всю возможную информацию.
— По-английски они говорят лучше меня, — сообщил полковник.
— Мы должны узнать их намерения. Но прежде всего необходимо выяснить, зачем они собирают… — Тут ему почти изменило самообладание, но он глубоко вдохнул и взял себя в руки. — Собирают бабочек, — закончил он.
Вертолет пролетел над Линией на высоте примерно двухсот футов. Прямо под нами в ней еще можно было различить отдельных пришельцев — синие шапочки и белые плечи. Но севернее и южнее они быстро сливались в сплошную белую линию, исчезающую вдали, словно тут поработала свихнувшая машинка, проводящая меловые линии на футбольных полях.
Мы с Эвансом приступили к наблюдению. Никто из линейных не взглянул вверх, услышав шум. Они медленно шагали, постоянно сохраняя между собой дистанцию не более двух-трех футов. Под нами простирались пологие, заросшие травой холмы, кое-где испятнанные рощицами. Мы не заметили ни одного сооружения, возведенного людьми.
Пилот высадил нас в сотне ярдов позади Линии.
— Я хочу, чтобы вы держали своих людей как минимум в полусотне ярдов позади меня, — сказал я Эвансу. — Оружие у них заряжено? А у него есть эти… предохранители? Хорошо. Пожалуйста, пусть их оружие так и стоит на предохранителе. Я опасаюсь шальной пули не меньше, чем… этих, кем бы они ни были.
И я в одиночку зашагал к Линии.
Как обращаются к линии марширующих инопланетных существ? «Отведите меня к вашему вождю»? Слишком категорично. «Привет, братан, что тут у вас за тусовка»? Пожалуй, слишком фамильярно. В конце концов, прошагав за ними минут пятнадцать на расстоянии около десяти ярдов, я остановился на «Извините», после чего подошел ближе и кашлянул. Как выяснилось, этого оказалось достаточно. Один из линейных остановился и повернулся ко мне.
Вблизи стало четко видно, насколько рудиментарны черты его лица. Голова его была будто подставка для парика: нос, углубления для глаз, выпуклости щек. Все остальное казалось нарисованным.
От неожиданности я лишился дара речи. Однако заметил кое-что странное. В Линии не было разрыва.
Тут я вспомнил, почему здесь стою именно я, а не какой-нибудь дипломат.
— Зачем вы собираете бабочек?
— Почему бы и нет? — ответил он, и я решил, что день будет очень и очень долгим. — Уж вы это легко поймете. Бабочки — прекраснейшие существа на вашей планете, так ведь?
— Я тоже всегда так считал. — Неужели он знает, что я энтомолог? И специалист по чешуекрылым?
— Вот видите. — Линия к тому моменту отдалилась ярдов на двадцать, и линейный зашагал следом. На протяжении всего нашего разговора он эту дистанцию не увеличивал. Мы шли не торопясь, делая около мили в час.
Ладно, решил я. Попробую поддерживать разговор о бабочках. И пусть военные сами задают крутые вопросы: «Когда вы начнете похищать наших детей, насиловать женщин и жарить нас на завтрак?».
— Что вы с ними делаете?
— Собираем. — Он протянул руку к Линии, и к нему, словно по заказу, порхнул чудесный экземпляр Adelpha bredowii. Линейный шевельнул пальцами, и вокруг бабочки возникла бледно-голубая сфера.
— Какая красавица, верно? — спросил он, и я подошел, чтобы рассмотреть бабочку вблизи. Похоже, он очень ценил эти восхитительные создания, которых я изучал всю жизнь.
Он сделал другой жест, и голубой шар с бабочкой исчез.
— Куда они попадают? — спросил я.
— Там есть коллектор.
— Энтомолог?
— Нет, устройство для хранения. Вы не можете его видеть, потому что оно… на другой стороне.
«На другой стороне чего?» — подумал я, но спрашивать не стал.
— И что с ними происходит в коллекторе?
— Они помещаются в хранилище. В место, где… время не движется. Где время не проходит. Где они не движутся во времени, как здесь. — Он помолчал. — Это трудно объяснить.
— На другую сторону? — подсказал я.
— Точно. Превосходно. На другую сторону времени. Вы все поняли.
Ни черта я не понял. Но двинулся дальше:
— Что с ними станет?
— Мы строим… кое-что. Наш лидер хочет, чтобы это место стало особенным. Поэтому мы и создаем его из этих прекрасных существ.
— Из крылышек бабочек?
— Им не причинят вреда. Мы знаем способ, как сделать… такие стены, чтобы они могли в них свободно летать.
Я пожалел, что меня не снабдили вопросником.
— Как вы сюда попали? И надолго ли останетесь?
— На некоторый… промежуток времени. Не очень длительный по вашим стандартам.
— А по вашим стандартам?
— По нашим стандартам… на миг. Точнее, время совсем не будет затрачено. А насчет того, как мы сюда попали… вы читали книгу, которая называется «Плоскоземье»?
— Увы, нет.
— Жаль, — заметил он, повернулся и исчез.
Разумеется, наша команда в Северной Калифорнии была не единственной группой, отчаянно пытающейся выяснить о линейных хоть что-нибудь. Линии имелись на всех континентах, и вскоре с ними предстояло познакомиться каждой нации. Многие небольшие острова в Тихом океане они прочесывали всего за день и, добравшись до восточного берега, попросту исчезали, как это сделал мой собеседник.
Средства массовых коммуникаций делали все, что могли. Полагаю, я узнал многие из этих фактов раньше большинства остальных, поскольку невольно оказался на передовой, но и наша информация нередко оказывалась столь же искаженной и неточной, как и та, которую получал весь мир. Военные бродили в потемках, стараясь что-то нащупать.
Но кое-что мы все же выяснили: линейные собирали не только бабочек, но и мотыльков, от самых невзрачных до роскошно окрашенных. Весь отряд чешуекрылых. Полностью.
Пришельцы могли исчезать и появляться в любой момент. Подсчитать их численность было невозможно. Когда один из них останавливался, чтобы пообщаться с туземцами, как это сделал мой, Линия оставалась сплошной, без разрывов. Закончив разговор, они попросту отправлялись туда, куда девался Чеширский кот, не оставляя напоследок даже улыбки.
Где бы они ни появлялись, разговор шел на местном языке — свободно и с употреблением идиоматических выражений. Даже в изолированных деревушках Китая, Турции или Нигерии, где иными диалектами пользовались лишь несколько сотен человек.
Казалось, что они ничего не весят. Двигаясь через лес, Линия больше напоминала стену. Линейные возникали буквально на каждом дереве и на каждой ветке, шагая по таким тонким веточкам, которые никак не могли выдержать вес человека. Но под их весом они даже не сгибались. Когда с одного дерева были собраны все бабочки, линейные исчезали с него и появлялись на другом растении.
Стен они попросту не замечали. В городах они не пропускали ничего, даже запертые банковские хранилища, чердаки и встроенные шкафы. Они не проходили сквозь дверь, а просто возникали внутри помещения и обыскивали его. Если вы в тот момент находились в туалете — ваши проблемы.
И всякий раз, когда их спрашивали, откуда они появились, они упоминали ту самую книгу, «Плоскоземье». За несколько часов эта книга появилась на сотнях сайтов в интернете. Скачивали ее миллионами экземпляров.
Полностью книга называлась «Плоскоземье: роман о многих измерениях». Автором на обложке значился некий мистер А.Квадрат, житель Плоскоземья, но настоящим ее создателем был Эдвин Эбботт, живший в девятнадцатом веке священник и математик-любитель. Когда мы вернулись в лагерь после того первого, исполненного отчаяния дня, меня уже ждал распечатанный экземпляр.
Книга представляла собой смесь аллегории и сатиры, но оказалась также и остроумным способом объяснить дилетантам вроде меня концепцию миров со многими измерениями. Мистер Квадрат жил в мире только двух измерений. Для него не существовало таких понятий, как вверх или вниз, а только вперед, назад, вправо или влево. С его точки зрения, увидеть что-либо было попросту невозможно: его со всех сторон окружала сплошная линия, выше и ниже которой не существовало ничего. Ничего. Ни пустого пространства, ни черной или белой пустоты… ничего.
Но люди трехмерны, они могут встать возле Плоскоземья, взглянуть на него сверху или снизу, увидеть его обитателей из таких точек, в которых они никогда оказаться не смогут. Фактически, мы способны заглянуть им внутрь, разглядеть их органы, протянуть руку и потрогать сердце или мозг плоскоземельца.
По ходу сюжета книги к мистеру Квадрату является гость из третьего измерения, мистер Сфера. Он способен попадать из одного места в другое без явного перемещения между точками А и Б. В книге приводилась и дискуссия о возможности существования измерений еще более высокого порядка — миров, столь же непостижимых для нас, как и трехмерный мир для мистера Квадрата.
Я не математик, но не надо быть Эйнштейном, чтобы прийти к выводу о том, что и Линия, и линейные прибыли из такого, многомерного, мира.
Наши начальники и командиры тоже не были Эйнштейнами, но когда им требовались эксперты, они знали, куда надо отправиться, чтобы их призвать, как призвали меня.
Нашего математика звали Ларри Уод. Выглядел он таким же ошарашенным, как, должно быть, выглядел накануне я, и времени приспособиться к новой ситуации ему дали не больше, чем мне. Нас торопливо усадили в другой вертолет, и мы полетели к Линии. В полете я ввел его в курс дела. Насколько мог.
Как только мы подошли к Линии, от нее снова отделился желающий поговорить. Он спросил, прочитали ли мы книгу, хотя подозреваю, он уже знал, что мы это сделали. А у меня мурашки по телу пробежали, когда до меня дошло, что он — или такой же, как он — мог стоять… или существовать в другом, невообразимом для меня измерении, всего в нескольких дюймах от меня, и смотреть, как я читаю эту книгу в номере мотеля. Совсем как Сфера мог смотреть на А. Квадрата.
В воздухе между нами возникла плоская белая доска, на которой сами собой стали появляться геометрические фигуры и уравнения. Она просто висела, безо всякой опоры. Ларри это не очень впечатлило, да и меня тоже. По сравнению с Линией, антигравитационная доска казалась почти обыденностью, пустяком.
Линейный заговорил с Ларри, но из их разговора до меня доходило лишь одно слово из трех. Сперва Ларри, как мне показалось, понимал его без труда, но через час он уже потел и хмурился — услышанное явно превосходило уровень его познаний.
К тому времени у меня возникло чувство, что я тут совершенно лишний, а лейтенанту Эвансу и его солдатам было еще хуже. Наша роль свелась к тому, чтобы следовать за Ларри и Линией, ползущей со скоростью ледника, но столь же неумолимо. Некоторые из солдат от безделья стали проходить между линейными, становиться перед ними и проделывать всяческие глупости, лишь бы те отреагировали, уподобившись туристам, возжелавшим разозлить караульных перед лондонским Тауэром. Линейные совершенно не обращали внимания на эти выходки. Эвансу, похоже, все было до лампочки. Я заподозрил, что он мучается от жестокого похмелья.
— Взгляните, доктор Льюис.
Я обернулся и увидел линейного, неожиданно возникшего позади меня. В сложенных чашечкой ладонях он держал бледно-голубую сферу, внутри которой я увидел замечательный образец Papillo zelicaon, она же парусник-анисовка. Одно крыло у бабочки было голубым, а второе — оранжевым.
— Гинандоморф, — мгновенно сказал я, охваченный странным ощущением, будто снова оказался в аудитории. — Это аномалия, которая иногда возникает во время гаметогенеза. Одна сторона у нее мужская, а вторая — женская.
— Как необычно. Наш… лидер будет счастлив иметь это существо у себя… во дворце.
Я понятия не имел, насколько им можно верить. Оказывается, линейные сообщили различным группам исследователей не менее дюжины мотивов, объясняющих эпопею со сбором бабочек. Мексиканской группе сказали, что из бабочек будет извлечено — разумеется, без вреда для них — некое вещество. Энтомолог из Франции утверждала, что бабочек раздадут детишкам из четвертого измерения в качестве домашних любимцев. Трудно сказать, была ли хоть одна из этих версий правдивой. В результате общения с линейными мы усвоили одно: надо постоянно помнить, что в нашем сознании могут отсутствовать многие концепции, которые для этих существ столь же фундаментальны, как верх и низ для нас. И нам следует исходить из предположения, что с нами разговаривают примерно так, как мы разговариваем с детьми.
Примерно с час мы толковали о бабочках. Ларри тем временем все больше увязал в трясине уравнений, а солдатами быстрее овладевала скука. Линейный знал названия всех чешуекрылых, собранных ими сегодня, и тут я с ним тягаться не смог. Прежде этот факт никогда меня не волновал. В современные каталоги занесено примерно 170 тысяч видов бабочек и мотыльков, включая несколько тысяч спорных видов. Никто не смог бы знать их все… но я не сомневался: линейный их знает. Не забудьте, Что им была доступна любая книга из любой библиотеки, и им не нужно было раскрывать книгу, чтобы ее прочесть. А время, которое, как мне говорили, было четвертым измерением, но теперь оказалось
Единственной эмоцией, которую они проявляли, оказался восторг перед красотой бабочек. Они не выказывали ни гнева, ни раздражения, когда в них стреляли — пули не причиняли им никакого вреда. Даже когда на них обрушивали бомбы или артиллерийские снаряды, они и тогда не показывали эмоций, а попросту делали так, что нападавшие вместе с оружием исчезали. В конце концов начальство, кем бы оно ни было, заподозрило, что на весь этот шум и гром линейные реагируют только потому, что пальба пугает бабочек.
Солдат предупреждали, чтобы они ни во что не вмешивались, но какой-нибудь придурок обязательно отыщется…
Поэтому когда перед рядовым Паулсоном запорхала Antheraea polyphemus, он протянул руку и схватил ее. Точнее, попытался. Не дотянувшись до бабочки на какой-то дюйм, он исчез.
Вряд ли кто из нас в первую секунду поверил собственным глазам. Лично я — нет. Я смотрел на то место, где только что стоял солдат, и гадал — может, мне надо что-то сказать? Вместо Паулсона остался лишь порхающий в солнечных лучах мотылек. Но вскоре послышались гневные возгласы. Многие солдаты сорвали с плеч винтовки и наставили их на Линию.
На них отчаянно кричал Эванс, но солдат уже охватили злость и отчаяние. Громыхнуло несколько выстрелов. Когда затрещал пулемет, мы с Ларри проворно ткнулись носом в траву. Осторожно приподняв голову, я увидел, как Эванс врезал пулеметчику в челюсть и отобрал у него оружие. Стрельба прекратилась.
На несколько секунд растянулась ошеломленная тишина. Я поднялся на колени и посмотрел на Линию. Ларри был цел и невредим, но «доска» с формулами исчезла. И Линия невозмутимо двинулась дальше.
Я решил было, что на этом все и кончится, но тут прямо у меня за спиной кто-то завопил. Едва не обмочившись, я быстро обернулся.
Передо мной на коленях стоял Паулсон, уткнувшись лицом в ладони, и вопил во всю мочь. Но он изменился. Волосы у него стали совершенно седыми, выросла и длинная седая борода. Выглядел он старше лет на тридцать, а то и на все сорок. Я подошел к нему, не зная, что делать в такой ситуации. Глаза его были полны безумия… а на полоске с именем, нашитой на груди, теперь значилось:
— Да они его отзеркалили, — ошеломленно пробормотал Ларри.
Он принялся расхаживать взад-вперед, не в силах остановиться. Я же отнесся к ситуации философски. Похоже, нет смысла изводить нервы перед лицом того, на что способны линейные. Вот если я проделаю нечто такое, что их разозлит, тогда и начну волноваться.
Наш штаб в Северной Калифорнии к тому времени полностью заполнил большое здание отеля «Холидей инн». Армия реквизировала его целиком, потому что эта эксцентричная операция успела обрести украшение из ракушек, которым обрастает любой правительственный проект — буквально сотни людей носились по отелю, словно занятые чем-то очень важным. Но, хоть убейте, я никак не мог понять, какую пользу делу приносит любой из нас — если не считать Ларри и пилота вертолета, доставлявшего его к Линии и обратно. Казалось очевидным, что, если мы и получим какие-либо ответы, то именно через Ларри или кого-то вроде него. Но уж точно не с помощью солдат, танков и ядерных ракет (а я не сомневался, что и они нацелены на Линию). И тем более не через меня. Но меня не отпускали — наверное, потому что еще не разработали процедуру отправки кого-либо домой. Впрочем, я не возражал. Здесь я мог пугаться не хуже, чем в Нью-Йорке. А тем временем я делил комнату с Ларри… который полез в карман и достал одноцентовую монетку. Он взглянул на нее и перебросил мне.
— Я ее прихватил, когда они обшаривали его карманы, — пояснил он.
Я изучил монету. Как я и ожидал, Линкольн на ней смотрел налево, а надписи стали зеркальными.
— Как они могут такое проделывать? — спросил я.
Ларри на секунду смутился, потом схватил листок с эмблемой отеля и атаковал его извлеченной из кармана ручкой. Я смотрел ему через плечо, пока он рисовал человечка, а потом написал возле его рук буквы «Л» и «П». Затем сложил листок, не перегибая его — таким образом, что нарисованный человечек коснулся противоположной стороны листа.
— Плоскоземье не обязано быть плоским, — сказал он, обводя контуры человечка на новой поверхности, и я увидел, что теперь изображение стало зеркальным. — А плоскоземцы могут перемещаться сквозь третье измерение, даже не осознавая этого. Они просто скользят вдоль кривой в своей вселенной. Или же трехмерное существо может поднять их тут и опустить здесь. И они перемещаются, не преодолевая расстояние между двумя точками.
Какое-то время мы угрюмо разглядывали картинку.
— Как там Паулсон? — спросил я.
— Впал в ступор. Он теперь левша, шрам после удаления аппендикса находится слева, а татуировка с левого плеча перекочевала на правое.
— Он выглядит старше.
— Как знать… Кое-кто говорит, что он поседел от испуга. Я совершенно уверен, что он видел нечто, не предназначенное для человеческих глаз… Но думаю, он действительно постарел. Врачи его все еще исследуют. Для существа из четвертого измерения состарить его на много лет за несколько секунд — пара пустяков.
— Но зачем?
— Меня сюда привезли не для того, чтобы я узнавал «зачем». У меня хватает проблем, чтобы разбираться «как». Полагаю, все «зачем» — по твоей части.
Он взглянул на меня, но я не мог ему помочь. Однако у меня имелся вопрос:
— Как так вышло, что они похожи на людей?
— Совпадение? — Он покачал головой. — Я даже не уверен, что в данном случае «они» — это подходящее местоимение. К нам могло заявиться только одно существо, и вряд ли оно хоть немного похоже на нас.
Увидев, что я ничего не понял, он снова стал подыскивать объяснение. Взяв еще один лист бумаги, он положил его на стол, нарисовал на нем квадрат и коснулся листа кончиками пальцев.
— Мистер Квадрат, житель Плоскоземья, воспримет мои пальцы как пять отдельных существ. Видишь, я могу окружить его так, что он увидит пять кругов. А теперь представь, что моя рука движется вниз,
К этому моменту я соображал уже с трудом, но вроде бы все понял:
— Значит, они… или оно, или неважно что, прочесывает планету…
— Собирая всех бабочек. Совсем как частый гребень проходит сквозь волосы, вычесывая… как же они называются?… личинки вшей…
— Гниды. — Я поймал себя на том, что чешу голову, и отдернул руку. — Но линейные ведь не кружочки, они твердые, они похожи на людей…
— Если они твердые, то почему под ними не ломаются веточки? — Он схватил лампу с гибкой ножкой, стоящую на столе, и направил ее свет на стену. Потом сплел пальцы. — Видишь птицу на стене? Свет сейчас не очень удачный, но все же…
И я увидел на стене теневое изображение летящей птицы. Ларри был в ударе, он схватил карандаш и нарисовал квадрат на стене повыше стола, затем снова изобразил птицу-тень.
— Мистер Квадрат видит очень сложный контур. Но не понимает и половины того, что видит. Посмотри на мои руки. Только на руки. Видишь птицу?
— Нет, — признал я.
— Это потому, что лишь одна из многих возможных проекций напоминает птицу. — Он быстро изобразил собачью голову, потом обезьяну. Мне стало ясно, что он проделывал такое и раньше — вероятно, на лекции в аудитории. — Я что хочу этим сказать? Чем бы оно ни пользовалось, руками или пальцами, какую бы форму его реальное тело ни принимало в четырехмерном пространстве, мы видели лишь его трехмерную проекцию.
— И эта проекция похожа на человека?
— Может, и похожа. — Он уже сунул руки в карманы и разглядывал нарисованный на стене квадрат. — Но как я могу быть в этом уверен? Нашему начальству нужны ответы, а мы можем предложить им только версии.
К концу следующего дня мы не смогли предложить им даже этого.
Я уже видел, что для Ларри день явно не задался. Парящая в воздухе доска снова покрылась уравнениями, а… инструктор?… наставник?… переводчик?… терпеливо стоял рядом, дожидаясь, пока Ларри поймет их смысл. Но чем дальше, тем хуже ему это удавалось.
Солдаты держались на приличном расстоянии, примерно в четверти мили позади Линии. Вели они себя образцово, потому что в тот день нагрянуло начальство. Я видел, как несколько генералов, адмиралов и прочих больших шишек разглядывали нас в бинокли.
Поскольку никто не давал мне иных указаний, я околачивался возле линии, рядом с Ларри. Сам не знаю зачем. Теперь я уже не очень боялся линейных, хотя в то утро по лагерю ползли ужасные слухи. Поговаривали, что Паулсон не единственный, кто вернулся в «отзеркаленном» состоянии, но все эти случаи засекретили, чтобы избежать паники. В такое я мог поверить. Как нам сообщили, первоначальная паника и стихийные волнения за прошедшее время заметно стихли, но и сейчас миллионы людей по всему миру спасались бегством от надвигающейся Линии. Кое-где на планете снабжение продовольствием этих масс беженцев становилось проблемой. А в других местах кочующая толпа решала эту проблему самостоятельно, грабя все города, через которые проходила.
Кто-то сказал, что Паулсон еще легко отделался. Шепотом рассказывали о том, как Линия заставляла людей исчезать, а потом возвращала вывернутыми наизнанку. И все еще живыми, хотя и ненадолго…
Ларри не отрицал, что такое возможно.
Но сегодня Ларри почти все время молчал. Я постоял, наблюдая, как он, потея на солнце, пишет на доске восковым карандашом, стирает написанное, пишет снова. Или смотрит, как линейный терпеливо пишет новые уравнения из символов, которые, на мой взгляд, могли оказаться и текстами на суахили.
И тут я вспомнил, что вчера вечером, когда я лежал в отеле и слушал храп Ларри, мне пришел в голову вопрос, который я решил задать.
— Извините, — начал я, и рядом мгновенно оказался линейный. Тот же самый? Никакой разницы! — Я вас уже спрашивал, почему вы собираете именно бабочек. И вы ответили — потому, что они очень красивые.
— Красивейшие существа на вашей планете, — уточнил линейный.
— Согласен. Но есть ли для вас что-то… на втором месте? Нечто другое — неважно, что именно, — что вас интересует? — Я замялся, пытаясь вообразить предмет, который оказался бы достойным коллекционирования с точки зрения неких эстетических критериев. — Например, жуки-скарабеи, — предложил я, решив придерживаться энтомологии и дальше. — Некоторые из них сказочно красивы. Во всяком случае, для людей.
— Да, они весьма красивы, — согласился линейный. — Однако мы их не собираем. А причины было бы трудно объяснить. — Дипломатичный способ заявить, что люди слепы, глухи и невежественны, предположил я. — Но на ваш вопрос я могу ответить положительно — в определенном смысле. На других планетах этой системы растет кое-что другое. Другие существа. И мы тоже собираем их сейчас — в темпоральном смысле.
Ага, это кое-что новенькое. Возможно, я все-таки смогу оправдать свое присутствие на «передовой». Не исключено, что я наконец-то задал разумный вопрос.
— А вы можете о них рассказать?
— Конечно. Глубоко в атмосферах ваших огромных газовых планет — Юпитера, Сатурна, Урана и Нептуна — обитают прекрасные существа, весьма ценные для нашего… лидера. На Меркурии в глубоких пещерах возле полюсов живут существа из ртути. Этих мы тоже собираем. Есть и другие формы жизни, которые нас восхищают, они процветают на очень холодных планетах.
Сбор криогенных бабочек на Плутоне? Поскольку собеседник мне никаких картинок не показывал, сойдет и такой вариант, пока не подвернется что-либо получше.
Эту тему линейный не стал развивать, а я больше ничего не смог из него выудить. В конце дня я доложил обстановку. Никто из команды экспертов-аналитиков не прокомментировал услышанное, однако меня заверили, что информацию передадут наверх по командной цепочке.
На следующий день мне сказали, что я могу вернуться домой, и меня выдворили из Калифорнии почти с такой же скоростью, с какой доставили. Перед отлетом я зашел к Ларри, и мы пожали на прощание руки.
— Забавная получается штуковина, — сказал он. — Мы узнали все ответы на вопросы, накопившиеся за тысячи лет. Мифы, боги, философы… В чем смысл всего сущего? Для чего мы приходим в этот мир? Откуда в нем появляемся, куда уходим и чего от нас ждут, пока мы здесь? В чем смысл жизни? Так вот, теперь мы все это узнали, и ответ совершенно не связан с нами. Смысл жизни… это бабочки. — Он кривовато усмехнулся. — Впрочем, ты и так это знал, верно?
Из всех людей на планете я и горстка других могли утверждать, что пострадали больше всех. Разумеется, немало жизней перевернулось вверх дном, многие погибли прежде, чем был восстановлен порядок. Но линейные старались как можно меньше вмешиваться в нашу жизнь, занимаясь своим идиотским делом, и все постепенно вернулось к состоянию, более или менее приближенному к норме. Кое-кто утратил религиозные убеждения, но гораздо больше оказалось тех, кто с порога отверг предположение, что нет бога, кроме Линии, так что паства святош во всем мире только увеличилась.
Но вот специалисты по чешуекрылым… Давайте уж признаем откровенно — мы оказались без работы.
Я проводил дни, слоняясь по пыльным хранилищам и узким коридорам музеев, открывая шкафы и ящики, некоторые из которых, возможно, не тревожили десятилетиями. Я мог часами смотреть на многие тысячи хранящихся в запасниках бабочек и мотыльков, пытаясь воскресить то, еще детское восхищение, которое привело меня к выбору карьеры. Я вспоминал экспедиции в дальние, нехоженые уголки планеты, и вспоминал себя — измученного, покусанного москитами, но в то же время переполненного восторгом. Вспоминал разговоры и споры о той или иной проблеме таксономии. Пытался вспомнить окрыленность после своего первого нового вида, Hypolimnes lewisii.
И все это обратилось в прах. Теперь бабочки не казались мне такими красивыми.
На двадцать восьмой день вторжения на западном побережье всех континентов появилась вторая Линия. К тому времени североамериканская Линия тянулась от точки на дальнем севере Канады через Саскачеван, Монтану, Вайоминг, Колорадо и Нью-Мексико, оканчиваясь у Мексиканского залива где-то южнее Корпус-Кристи в штате Техас. Вторая Линия двинулась на восток, находя очень мало бабочек, но не очень-то волнуясь по этому поводу.
Когда правительство сидит и ничего не делает, столкнувшись с непредвиденной ситуацией, это не стыкуется с самой логикой власти. Но большинство людей согласилось с тем, что сделать тут можно или очень немногое, или совсем ничего. Стремясь сохранить лицо, военные принялись следовать и за второй Линией, но у них теперь хватало ума не вмешиваться.
На пятьдесят шестой день появилась третья Линия.
Лунный цикл? Похоже на то. Знаменитый математик выступил с утверждением, будто вывел уравнение, описывающее поведение орбитальной пары Земля — Луна то ли в шести, то ли в семи измерениях? Да кого это теперь волновало?
Когда первая Линия достигла Нью-Йорка, я находился в запаснике музея, разглядывая бабочек под стеклом. Из ниоткуда появились несколько линейных, быстро осмотрелись. Один из них взглянул на витрины с бабочками. Потом все они исчезли в своей многомерной манере.
Вот и все.
Не помню, кто первый предложил, чтобы мы все это записали, и какие привел для этого аргументы. Но я, как и большинство грамотных людей на Земле, добросовестно сел за стол и записал свой рассказ. Как понимаю, многие изложили целые биографии — наверное, пытаясь крикнуть равнодушной Вселенной: «Я был здесь!». Я же ограничился событиями от Первого Дня до настоящего времени.
Возможно, в далеком будущем кто-нибудь заглянет к нам на планету и прочитает все эти отчеты. Ага, Луна, возможно, состоит из зеленых бабочек!
Как выяснилось, вопрос, который я задал в последний день своей армейской карьеры, оказался ключевым. Но тогда я не смог понять ответа.
Линейный никогда не говорил, что они выращивают каких-то существ на Плутоне.
Он сказал, что есть существа, которые растут на холодных планетах.
Прочесав Землю частым гребнем, через год линейные убрались столь же внезапно, как и появились.
А уходя, выключили свет.
В Нью-Йорке была ночь. Сообщения с дневной стороны планеты добрались до нас очень быстро, и я поднялся на крышу своего дома. Луна, которой полагалось находиться почти в полной фазе, оказалась бледным призраком, и вскоре от нее осталась только черная дыра в небе.
Кто-то из соседей принес на крышу маленький телевизор. Явно перепуганный астроном и смущенный ведущий новостей отсчитывали секунды. Когда обратный отсчет достиг нуля — минут на двадцать позднее событий у антиподов, — Марс начал тускнеть. И еще через тридцать секунд стал невидимым.
Он никогда не называл Плутон их холодной планетой-инкубатором…
Через полтора часа погас Юпитер, за ним Сатурн.
Когда в тот день в Америке взошло солнце, оно походило на брикет древесного угля. Кое-где на нем еще виднелись красные мерцающие вспышки, но вскоре прекратились и они. А когда часы и церковные колокола пробили полдень, Солнца не стало.
Начало холодать.
Перевел с английского Андрей НОВИКОВ
© John Varley. In Fading Suns and Dying Moons. 2003. Публикуется с разрешения автора.
Мы держались геройски, у нас с Билли сила воли ого-го, но на третий день я случайно увидел свое отражение в зеркале.
Выйдя из сортира, я кое-как отлепил напарника от барной стойки и потащил на улицу. Там Биллу малость полегчало, он меня опознал и спрашивает:
— Куда торопимся, Ванья? Бабло-то есть. До хрена бабла, хлоп твою железку!
— Зато психика не резиновая, — говорю. — Тебе на меня глядеть не больно?
Билли поморгал с минуту и отвечает:
— А я привык, хлоп твою железку.
Шутник. Сам Билли ростом почти семь футов и черный, как антрацит-металлик, аж блестит. Это к нему привыкать надо.
— Понятно, — говорю. — Короче, Билл, слушай мою команду — сейчас интенсивно трезвеем, отбиваемся в койку и завтра с утра идем сдаваться копам. Осознал?
— Соси бензин! — возражает Билли. — Быстро трезветь нельзя. У меня посталкогольные страхи знаешь какие? Удавиться впору, хлоп твою железку.
— Не страшнее моих страхи, — говорю. — Стандартный набор. Экзистенциальный ужас, горькая дума о неотвратимости смерти, глубокое осознание бессмысленности всего. Эй, Билли! Напарник! А что у нас насчет силы воли?
— Она у нас ого-го, хлоп твою железку! — Билли даже плечи расправил.
— Значит, мы сумеем вынести предстоящее унижение с гордо поднятыми головами. И вообще, лучший выход из запоя — через трудотерапию.
— Тебя бы на мое место, — только и сказал Билли.
Даже про «железку» свою любимую забыл.
А поздним утром понедельника мы, дыша перегаром, вваливаемся в полицейский участок и, раздвигая грудью всякую мелюзгу, топаем прямиком к лейтенанту.
Лейтенант нам широко улыбается.
— Неужто образумились? — спрашивает.
— Короче, — говорю, — мистер Гибсон, к черту лирику. Получаете нас в свое распоряжение сроком на одну неделю. По окончании срока вы снимаете арест с наших машин. Мы убираемся отсюда на полном газу и никогда, слышите, никогда больше не возвращаемся. Прошу запомнить, это целиком на вашей совести.
— Нервный вы какой-то, Айвен, — замечает лейтенант.
— Всем расскажу, что работаем из-под палки. Всем.
— Айвен, дорогой, — говорит лейтенант, — это и так ни для кого не секрет. Местные знают, что мне понадобилась ваша чудесная штуковина, но вы отказались, и тогда я вас прижал. Поверьте, народ на моей стороне. На стороне того, кто отстаивает интересы города и кто вообще… Прав.
— Это мы еще посмотрим, чья сторона правая, чья левая. Ну, по рукам?
— Ладно, я разговор записал, — говорит лейтенант.
— Я тоже. И?…
— Значит, вы признаете, что у вашего сотрудника мистера Вильяма Мбе… Мбу…
— Мбабете. Вильяма Мбабете. Да, я признаю, что у Билли есть эта, как вы ее назвали, штуковина. Хреновина! Сплошные неприятности от нее.
Лейтенант глядит на Билли, глядит на меня и вдруг спрашивает:
— А не врете, Айвен?
Я от изумления хватаю у него со стола бутылку содовой и выпиваю ее одним махом. Билли, который поутру вообще тормозной, а с похмелья окончательно утратил реакцию, выдергивает из моей руки уже пустую емкость и что-то укоризненно сипит.
— Вру, конечно, — говорю, отдышавшись. — Нету у Билли никаких уникальных артефактов. Это мы подурачились чуток, а местные неправильно поняли. Зря вы нас задержали, мистер Гибсон, только печень обоим подпортили. Ну, расстанемся друзьями? Разрешите нам уехать подобру-поздорову?
Тут Билли меня отодвигает, просовывается к столу, нависает над лейтенантом и хрипит угрожающе:
— Отпусти по-хорошему, страшный белый человек, пока не началось, хлоп твою железку!
— Так, — говорит лейтенант, — вопросов больше не имею. Садитесь, вам сейчас кофе сделают. Кларисса! Зайдите.
— Воды! — хрипит Билли. — Много холодной воды! И капельку виски.
Появляется Кларисса, этакий пупсик современного американского стандарта, глаза бы не смотрели. Мордашка сделанная, ножки подправленные, бюст того и гляди треснет. Страшна, наверное, была до коррекции, как смертный грех.
— Кларисса, будьте добры, принесите нашим гостям кофе. И еще холодной воды.
Билли протягивает длиннющую граблю и хватает пупсика за задницу.
— Пять тысяч каждое полужопие, хлоп твою железку! — заявляет он уверенно.
Пупсик разворачивается и дает хулигану в глаз. С руки, заметьте. Воспитанная, значит. А могла бы и каблуком.
— Все свое, кретин, — сообщает пупсик Биллу, выпадающему из кресла.
Удар у пупсика будь здоров.
— И спереди тоже? — интересуется Билли, сидя на ковре и держась за скулу. — Ты чего, андроид, что ли?
— Шеф, можно я ему добавлю? — холодно спрашивает пупсик.
— Не сейчас, Кларисса, он нам еще пригодится, — ухмыляется лейтенант, очень довольный. — Принесите все-таки кофе.
Пупсик задирает носик и выходит.
— У нее психоблок? — спрашиваю. — Тогда извините.
— Вы у себя в столицах вообще что ли сбрендили? — правдоподобно удивляется лейтенант.
— Просто мы с напарником жесткие натуралы и терпеть не можем деланных, вот и все.
— Ну, так вам тут раздолье. От нас последняя деланная в том году уехала. Соседи затравили. А Кларисса подрабатывала моделью, когда училась, ясно? Это деланные под нее косят. Эй, мистер Мбу… Вильям! Аптечка нужна?
Билли отнимает руку от физиономии и садится обратно в кресло.
— …хлоп твою железку… — бормочет лейтенант ошарашенно, разглядывая целую и невредимую скулу.
— Это не ваша реплика, — говорю.
Заходит пупсик с подносом, шваркает его на стол.
— Спасибо, Кларисса, — говорю, — и простите моего напарника. Он не со зла. Мы, понимаете ли, отвыкли от людей, которые выглядят на сто тысяч долларов без коррекции. Все же кругом деланные.
— Уроды столичные, — фыркает Кларисса и хлопает дверью.
— Мы не уроды, — говорю я ей вслед, — мы-то с Биллом как раз очень даже ничего, когда не такие опухшие.
— Она имела в виду, что вы моральные уроды, — объясняет лейтенант. — Слушайте, мистер Кузнетсофф, давайте-ка возьмем кофе и пойдем немного прогуляемся. Надо обсудить детали. А напарник ваш пусть тут пока… Отдохнет.
Лейтенант все приглядывается к Биллу, надеясь увидеть, как опухает угольно-черная морда. Да не на того напал.
— А можно я тоже на минуту выйду? — спрашивает Билли. — Совсем забыл, хлоп твою железку, мне в магазин надо.
Лейтенант выдвигает ящик стола и достает бутылку «Джека Дэниелса», в которой слабо плещется на донышке.
— И ни грамма больше, — говорит, — А то я вспомню, кто здесь главный по обеспечению законности!
— …И заодно главный по незаконному задержанию транспортных средств, — вворачиваю я.
— Дурака валять не надо, — говорит лейтенант. — Все было в рамках. А потом вы запили. Пока не протрезвеете, к управлению не допущу по-любому. Идемте, Айвен. Мистер Мбе… Вильям! Будьте как дома, ни в чем себе не отказывайте.
— Дома я обычно без штанов хожу… — начинает Билли.
— Заткнись, — командует лейтенант.
— Осознал, — соглашается Билли.
Мы с лейтенантом берем кофе и выходим. Я украдкой подмигиваю напарнику. Видок у него еще тот, конечно, но проблески разума уже заметны. Оживает Билли. Держись, Кларисса.
У подъезда лавочка деревянная, крашеная. Эх, деревня! Обожаю. Лейтенант садится, я падаю рядом.
— Он артефакт на шее носит? — спрашивает лейтенант, отхлебывая кофе. — Вот так, запросто?
— Угу, на цепочке.
А кофе-то неплохой.
— С ума сойти. И что это?
— Если не вдаваться в тонкости, метеорит. Они все, эти хреновины — метеориты.
— И где он ее взял?
— Из обшивки выковырял.
Лейтенант качает головой.
— Слушайте, Айвен, я с вами играю в открытую. Признаю, что мы на равных. Я не устроил вам серьезных неприятностей, вы вроде тоже не слишком лезете на рожон. Но… зачем вы пытаетесь меня надуть? Ваш напарник, он ведь, согласитесь, малость придурковат, а?
— Ничего себе, — говорю. — Хорошего вы мнения о человеке, который может без запинки произнести словосочетание «посталкогольные страхи»!
— Вы же хитрец, Айвен. У вас наверняка была тысяча возможностей забрать артефакт себе. Значит, вам почему-то выгодно, чтобы камень носил Вильям и все считали, что артефакт — его. Вот я и хочу понять, в чем тут подвох. Нам же вместе на серьезное дело идти.
Допиваю кофе и швыряю стаканчик в урну. Урна хрюкает.
— Я бы вам посоветовал, — говорю, — мистер Гибсон, зарезаться бритвой Оккама. На вас, наверное, работа наложила отпечаток. Не надо, черт побери, так огульно всех подозревать! У нас честный бизнес. И сами мы честные ребята. Да, у Билли есть хреновина, которую он использует не совсем по назначению. Но, во-первых, ее наличие делает нас чемпионами в своей профессии, а во-вторых, кто вообще знает, для чего эта хреновина… Да ни для чего, наверное. Она же камень. Летела, никого не трогала, потом ей подвернулся кораблик, она об него стукнулась. На базе ее отодрали от обшивки, и Билли взял ее себе. Она его притянула. Слышали, такие хреновины сами выбирают хозяев?
— Поверить не могу, что этот Мбе… и вдруг — астронавт.
— Билли был моей правой табуреткой.
— Это вроде «хлоп твою железку»?
— Это второй пилот. А я командир дальнего разведчика. Оба уволены по медицинским показаниям. Это можно легко проверить. Да вы уже проверили. Еще вопросы будут?
— Ничего я не проверял, — цедит лейтенант сварливо.
— Осознал, — говорю. — Простите, не подумал. Конечно, мы же легендированные. Дальняя разведка официально не существует. Ну… считайте, я вас в государственную тайну посвятил. От большой симпатии.
— «Хлоп твою железку», — передразнивает лейтенант. Крепко Билли у него в мозгах натоптал.
Тут у меня ком щелкает на максимальном приоритете.
— Эй, Ванья! — говорит ком голосом Билли. — Прости, что отвлекаю, но там какой-то, извини за выражение, индивидуум лезет ко мне в салон.
— На штрафной стоянке? — удивляется лейтенант. — Не может быть.
— А ты сходи и погляди, хлоп твою железку!
— На МОЕЙ штрафной стоянке?!
— Соси бензин! — советует Билли.
Лейтенант вскакивает и бежит вокруг здания участка, я за ним.
— Это невозможно! — шепотом кричит лейтенант. — А как он узнал? У вас сигнализация деактивирована на машинах.
— За камушек подержался. Ему же работать с ним, вот Билли и готовится помаленьку.
— А вы, собственно, куда со мной? — шипит лейтенант. — Назад! Я сам разберусь!
— Черта с два, — говорю. — Мы сигнализацию для вас отрубили, а не для воров. Этот дурак не ключом ведь замок ковыряет — отмычкой. Ключ-то в сейфе у вас, я надеюсь?
— Разумеется, в сейфе!
— Ну, значит, когда машине надоест, она взломщика прихватит. Так и так меня звать придется.
— Ох, свалилось наказание на мою голову…
— Отпутите нас, и нет проблем.
— Цыц!
Лейтенант переходит на крадущийся шаг, выглядывает из-за угла, пытается что-то рассмотреть сквозь плотный сетчатый забор штраф-стоянки. Бормочет: «Ах, чтоб тебя…». Легко снимает край сетки с углового столба и ныряет в образовавшуюся дыру.
В столице я бы от такой простоты обалдел. Здесь она меня умиляет. Ну, деревня.
Среди местных развалюх яркими пятнами выделяются наши с Биллом игрушечки, синенькая и красненькая. И какая-то, простите, горилла в полицейской форме пытается вскрыть у синенькой водительскую дверь. Лейтенант, даром что жирный, крадется к горилле бесшумно и хищно, словно оголодавший лев. Горилла потеет и ругается, взломать замок «тэ-пятой эво» само по себе утомительно, а у нас машинки не простые, спецзаказ.
Лейтенант останавливается у гориллы за спиной, думает-думает, а потом берет и этак по-свойски дает ей мощнейшего пинка под копчик.
Горилла с диким воплем размазывается по двери. Вероятно, она машинально втыкает отмычку в замок до упора, потому что срабатывает противоугонка.
Громкий треск электрошока. Горилла, издав то ли хрип, то ли стон, безвольно повисает на двери, окутанная легкой голубой дымкой силового поля. Проходит секунда, и горилла издает еще целый каскад звуков.
— Фу-у… — лейтенант зажимает нос.
У гориллы льется из штанин.
Лейтенант быстро обегает глазами окна участка, выходящие на задний двор. Народу в окнах полным-полно. Вон Кларисса хихикает. А вот и Билли зубы скалит. Нравится ему наша противоугонка, любит он ее публике демонстрировать.
— Ну, — говорю, — я вполне удовлетворен. Готов написать отказ от претензий. А можно вообще без протокола разойтись. Он ведь, сволочь, у местных не ворует?
— Еще как ворует, — вздыхает лейтенант. — Были жалобы, а я не верил.
— Сами тогда решайте. И зовите людей, я сейчас захват отключу.
Приходят трое здоровенных конов, прячут улыбки, стараются выглядеть деловито. Обнюхивают гориллу и сразу грустнеют. Поразмыслив, упаковывают гориллу в черный коронерский мешок, грузят на каталку и так увозят отмывать. Лейтенант, убитый горем, плетется к себе. Я проверяю замок, снова активирую систему и устремляюсь за лейтенантом. Немым укором.
— Ах, Марвин, Марвин, — лейтенант бормочет, — скотина ты бессовестная, надо же так меня подставить…
— Мы вам еще нужны? — спрашиваю елейно.
— Нет слов, как нужны, Айвен. Умоляю, останьтесь.
Надо же, коп, а интонации вполне человеческие. Может, и вправду беда у них тут. Тогда, если по-хорошему, надо помочь.
Опять ком щелкает высшим приоритетом. Джонсон, не иначе.
— Айвен, в чем дело? Я так понял, вы решили загулять в этой дыре на выходные, но сегодня понедельник, тебе не кажется?
Присаживаюсь на лавочку у подъезда, киваю лейтенанту, мол, сейчас подойду.
— Все живы, босс, техника в порядке, — докладываю. — Но есть загвоздка. Не посылайте нас больше в провинцию, а?
— Опять?! — орет Джонсон.
— Мы не нарочно, — говорю. — Мы в пятницу, как доставили груз, решили тут заночевать. И направились в бар…
— Пьянь несчастная!
— Босс, мы не дошли до бара. Ехал фермер на пикапе, у него из колеса болты посыпались. И все бы ничего, да у витрины магазина девчонки местные стояли. Билли их хвать в охапку и отпрыгнул. Девчонки визжат на весь город, а через секунду из-за угла фермер выруливает. И точно в эту витрину — бац! Катил бы он по улице прямо и вильнул, никто бы ничего не заподозрил. А то из-за угла. Дело ясное, что дело темное. Копы нам прямо в глотки вцепились. Мы, как обычно, в глухой отказ. А у них, видно, неприятности, и они слегка прижали нас. Я подумал и сдался им на неделю. Правда, тут возник шанс поторговаться, но денька на три мы все равно застряли.
— Не застряли! — уверяет Джонсон. — Вытащу. Сейчас Либермана найду, и сразу на старт. Либерман копов на гамбургеры порвет. Погоди, а как прижали вас?
— Да техосмотр. Несовпадение фактических характеристик машин с данными в паспортах.
— Понятно. Снова Билли трепался.
— При чем тут Билли?! Из машин это самое несовпадение во все стороны топорщится. А я вам говорил. Люди-то не слепые.
— Но Билли — трепался?
— Слушайте, босс, — говорю. — Не в этом дело. Разрешите нам задержаться. У них тут, кажется, серьезные проблемы. Копы сначала выпендривались, а теперь начали упрашивать. Может, мы поглядим, что да как? Вдруг человек в беде.
— Вляпаетесь в неприятности, — рычит Джонсон, — пеняйте на себя! Могу подключить Вейланда.
Он всегда так изъясняется, наш Джонсон. Без паузы между руганью и проявлением заботы. Время экономит.
— А Вейланд нам друг?
— Благодарный клиент.
— Осознал, — говорю. — Это пригодится, но не сейчас. Пока, на мой взгляд, все хорошо.
— Почему тогда сработала охранная система?
Тьфу ты, черт. Если правду скажу, что в замке коп местный ковырялся, Джонсон озвереет и точно прилетит нас спасать. С Либерманом наголо. Карающим мечом полицейской коррупции и произвола.
— Детишки баловались, — говорю. — Пострадавших нет, конфликт улажен.
— Ну-ну, — Джонсон раздраженно фыркает и дает отбой, не прощаясь.
Я сижу на лавочке и мечтаю. Представляю, как здорово было бы сейчас оказаться за штурвалом своей машинки, выйти на трассу, набрать крейсерскую и спокойно пилить над широкими полями, зелеными лесами, высокими горами… И домой. И в гараж. И зайти в бар, и выпить много-много холодного-холодного пива. И лечь спать.
Проснуться свежим, отдохнувшим, принять новый груз, да ка-ак рвануть через полстраны! — хорошо бы туда, где снег, я соскучился по снегу.
Еще жениться хочу. Жениться-остепениться. Это, наверное, с похмелья.
Кларисса мне подошла бы вполне.
И подходит Кларисса.
— Мистер Кузнетсофф, лейтенант ждет вас.
Вообще, лейтенант мог бы и на ком стукнуть. Или ему по должности на мелочи размениваться не положено?
— А что, мистер Кузнетсофф, — спрашивает Кларисса как бы невзначай, — это правда у вашего коллеги Всевидящий Камень?
Хороша девка. Прямо не верю, что натуральная. И этот носик вздернутый… Носик-глазки. Мой типаж. Бюст великоват, но что поделаешь, здесь юг. Зато ноги гениальные. С почти неуловимой кривинкой в голени. Вроде нет ее, а она ведь есть. Такие ноги может «построить» только очень талантливый корректор. Обычно ноги делают прямые, как карданный вал. И сразу в имидже что-то важное срубается. Что-то природное, натуральное. Очарование уходит.
— А?… — переспрашиваю глубокомысленно.
— Вам плохо, мистер Кузнетсофф?!
— Напротив, милая Кларисса. Я смотрю на вас, и мне хорошо. И никакой я не мистер, а просто Иван.
— Ивфа-ан… — выдает она с придыханием.
Какое счастье, что рядом нету Билли. Он бы сейчас начал истерически ржать и биться головой о стену. Знает, как я это американское «Ивфа-ан» ненавижу. И все надеюсь, что найдется девчонка, которая произнесет мое имя нормально.
— Лучше, наверное, Айвен. Кажется, меня ждет лейтенант?
— Да, мистер… Айвен.
У двери я на миг оборачиваюсь.
— Вы спрашивали, что за штуковина у Билли. Разумеется, Кларисса, это Всевидящий Камень. И он работает. Сами знаете, каким образом Билли выручил сестренок Харт. А что?
— Это удача для города, Айвен, — говорит Кларисса, глядя мне прямо в глаза. — Мы и не мечтали заполучить человека с таким артефактом. Но приготовьтесь, лейтенант сначала испытает вас.
— Черт побери, что у вас за проблема?!
— Если лейтенант поверит в артефакт, он скажет.
Вздыхаю. Деревня, она и есть деревня. Провинциалов считают легковерными только те, кто вырос в мегаполисах. А деревенский раз облажается — кличка обидная на всю жизнь.
Я сам из деревни, мне ли не знать.
Билли с лейтенантом сидят, в гляделки играют.
— Чего набычились, — спрашиваю, — братья по разуму?
— Вас дожидаемся, — говорит лейтенант. — Это вы с боссом общались?
— Босс дает карт-бланш. Но просит намекнуть одному лейтенанту, что в штате фирмы числится патентованный специалист по укрощению полицейских. Осознали? «Адвокат Либерман» вам ничего не напоминает?
— Слово «адвокат» мне, несомненно, знакомо, — кивает лейтенант. — А вот слово «либерман» слышу впервые. Хм-м, что бы оно значило?… Ладно, к делу. Вильям, вы как? Готовы хлопнуть мою железку?
Билли скалится неприязненно. Огорчило моего коллегу то, что случилось на штрафстоянке. Билл только с виду раздолбай, на самом деле тот еще педант, непорядка не любит. И сейчас винит во всем лейтенанта. Отчасти справедливо, я думаю.
— Вильям готов, но сегодня, что называется, в полпедали, — оцениваю я. — А завтра, пожалуй, на все деньги.
— Я сегодня невозможного и не потребую, — обещает лейтенант. — Прогуляемся чуток, развеемся, и отдыхайте.
— «Развеемся», — цедит Билли. — Клоунов нашел.
— Нет уж, — усмехается лейтенант, вставая и поправляя на поясе кобуру, — нам клоунады в выходные хватило. Давно здесь такого не было, чтобы двое залетных целый бар выпили.
У меня сразу начинает чесаться нос.
— Доводить людей не надо, — говорю. — Мелочными придирками. Ну, пойдем, Билли, покажем, на что еще залетные способны.
— С места до ста миль за четыре секунды, — оживляется Билли. — Эй, лейтенант, забьемся на двадцатник, хлоп твою железку? Только главную улицу нам освободи для разгона.
— Соси бензин! — рявкает лейтенант.
— Ага, Ванья, он осознал!
Лейтенант, бормоча что-то про «кретинский столичный жаргон», распахивает перед нами дверь.
Идем по городу, раскланиваемся со знакомыми и незнакомыми. Местных три с половиной тысячи, считай, все всех знают. А если и забыл, кого как по батюшке, отчего бы просто не поздороваться.
У нас в селе такие же порядки были. Несмотря на отсутствие сливной канализации и магистрального водоснабжения.
Зато у нас дома стояли — хоть танком об них колотись. Не то что тутошние, рядом с которыми машину запарковать страшно, того и гляди сдует. Правда, здесь тепло. А все равно, как они в этой фанере живут, поражаюсь.
Но люди, в целом, очень славные. Особенно по контрасту с мегаполистами, у которых улыбки как приклеенные и фальшивые насквозь. Тут улыбаются тоже много, а видно — от души.
Я-то вижу.
Домик стоит беленький-беленький, типичное жилище немолодой и непьющей леди, я сразу понимаю: нам сюда. Лейтенант только к звонку, а дверь уже настежь.
— Здравствуйте, молодые люди! — радуется кругленькая дамочка лет пятидесяти, вся в розовом. — Здравствуйте, лейтенант!
— Мы по делу, миссис Палмер, — лейтенант снимает фуражку, приглаживает редкие волосы.
— Но сначала вы непременно выпьете холодного лимонада!
Одиноко тетке, и не просто одиноко. Дом как дом, внутри еще аккуратнее, чем снаружи, но весь пропитан ощущением потери. Кто-то ушел отсюда с намерением не возвращаться…
Черт побери, я-то чего себя накручиваю?! Это Билли у нас герой дня. Его артефакт востребован.
Лимонад натуральный и вкусный.
Мы располагаемся в гостиной, нас определяют по креслам. Дамочка присаживается на диван, складывает пухлые ручки на коленях, приготовилась теребить носовой платок.
Билли снимает с шеи цепочку.
— Ой, можно посмотреть?
— Конечно, мэм.
— Нет-нет, мистер, только глазами. Вот он какой… Спасибо.
Билли зажимает камень в кулаке. Маленький черный камушек. Есть в городе хоть один, кто не знает о нем? Сомневаюсь. В принципе, о волшебных небесных камнях что-то слышали все. Это была популярная тема лет десять назад. Сейчас заглохла. Пилотируемая астронавтика сдулась как мыльный пузырь, в космосе работают автоматы. Живых астронавтов мало, возможность столкнуться с носителем артефакта стремится к нулю, а значит, невелик шанс проверить его чудесные свойства. Если бы мы толпами по дворам слонялись, тогда да, не стихали бы пересуды. А так… сколько народу Билл осчастливил? Сотню? Две?
Не считая, конечно, тех, от столкновения с кем он почти ежедневно уклоняется на трассе.
— Расскажите, миссис Палмер, — просит лейтенант.
Ну, вот она уже теребит платок.
— Понимаете, мой Ронни… Мой сынок. Он брокер в Чикаго. Раньше он довольно часто говорил со мной…
Врет. Не часто. Очень редко.
— …А последние два месяца я не могу с ним связаться. Его ком заблокирован. И мне сказали, что по тому адресу, который у меня был, Ронни не проживает. Я очень тревожусь… Показать вам его фотографию? Ох, как я не догадалась, сейчас принесу!
— Не надо, — сухо говорит Билли. Он, конечно, слегка похмелился, но ему этого мало, и телячьих нежностей от него сегодня не дождешься.
— Не надо? — переспрашивает дамочка удивленно.
Лишь бы Билли ее до слез не довел. Платочек уже скомкан.
— Будьте добры, мэм, вызовите в памяти образ Ронни. Это гораздо лучше фотографии. Подумайте о сыне. Можете закрыть глаза.
— Да, да…
Билли тоже закрывает глаза и плотнее сжимает кулак.
Лейтенант смотрит на Билли так, словно готов пристрелить его при первом же резком движении.
Свисающая из кулака цепочка легонько раскачивается. Туда-сюда. Туда-сюда. Как бы не загипнотизироваться. Я тоже недостаточно по-хмелён.
Билли делает мощный выдох и разжмуривается. Бросает короткий взгляд на подобравшегося лейтенанта.
— Вы-то, — говорит, — чего так напряглись, мистер Гибсон? Напрягаться — моя работа. А ваша — других напрягать.
Лейтенант открывает было рот, но тут вклиниваюсь я.
— Будь хорошим мальчиком, Билли, не тяни резину.
— Осознал, — кивает Билли. — Ну, что вам сказать, миссис Палмер. Ничего страшного. Но мое сообщение может несколько удивить вас.
— Мой мальчик… Он здоров?
— Здоровее нас всех, мэм. Будьте любезны, припомните, Ронни никогда не говорил вам, что его привлекает карьера военного?
Лейтенант уже не готов пристрелить Билли. Он пытается сопоставить два образа — тот, что «соси бензин», и вот этот, с грамотно построенными фразами.
У Билли даже осанка переменилась. Он сидит, как аристократ, черная дылда. Как царь небольшого, но опасного народа.
— Военный… — шепчет дамочка и бледнеет.
— Насколько я понял, мэм, ком вашего сына заблокирован неспроста. Ронни сейчас в каком-то закрытом лагере. Это очень похоже на вступительные тесты войск специального назначения. Так что наберитесь терпения — еще месяц он не отзовется. Если, конечно, раньше не даст слабину. Хотя у меня сложилось впечатление, что ваш сын полон решимости продержаться до конца. Он упорный парень.
— Спецназ… О, Боже! Но разве туда берут кого угодно?
— Простите, мэм, но ваш сын не «кто угодно». Он морпех.
Дамочку, кажется, сейчас хватит удар. В переносном смысле. Физического здоровья у нее на двоих.
— Ну, мы пойдем, миссис Палмер, — быстро говорит лейтенант. — Будем надеяться, что все так и есть, как сказал Вильям. Рад за Ронни, рад за вас, безусловно, проверю информацию по официальным каналам…
А сам меня за рукав дергает.
Билли встает и отвешивает миссис Палмер церемонный поклон.
Миссис Палмер терзает платок и бормочет: «Ронни, мой Ронни, как же ты мог так расстроить мамочку…».
Лейтенант чуть ли не волоком тащит нас на крыльцо.
— Уф-ф! Успели сбежать. А то сейчас начнется…
Из-за двери раздается тихий, но уверенный вой.
— Пошли, пошли! — командует лейтенант, толкая нас от дома.
Вой набирает обороты.
— Спасибо, Вильям, — говорит лейтенант, протягивая Билли руку. — И простите мне эту небольшую проверку. Я просто обязан был, понимаете? Ну, согласитесь… Все так и есть, Ронни никогда не работал брокером, он капрал морской пехоты и очень хорошо себя чувствует.
У Билли цепочка по-прежнему свисает из кулака. И этот кулак он подносит к физиономии лейтенанта. Без угрозы. Просто тычет кулаком ему в нос.
— А эта Палмер, дура набитая… — лейтенант обрывает фразу и застывает с открытым ртом.
Сейчас Билли ему влепит за «небольшую проверку».
— Вы, мистер Гибсон, — говорит Билли, растягивая слова и глядя сквозь лейтенанта, — всегда были влюбчивы. Но еще вы были неисправимым романтиком. Поэтому ни одной из своих женщин вы никогда не изменяли…
Повисает мучительная пауза.
А в беленьком домике все громче воют и уже вроде бы рычат. Сейчас кидаться начнут.
— И супруге вы не изменяете, даже когда очень хочется…
У лейтенанта из-под фуражки стекает обильный пот. Лейтенант страшно, до судорог, боится того, что Билли может сказать дальше. Ведь соврет, зараза — и не проверишь. А и не соврет — не докажешь. И мучайся потом до конца своих дней, до посинения и трупного окоченения.
Билли медленно-медленно расплывается в улыбке.
— Такие дела, лейтенант! — победоносно сообщает он, убирает кулак и вешает камень на шею.
Сует руки в брюки и уходит, держа курс на центр города.
Лейтенанта забирает нервный тик. Щека дергается.
— Облегчить вашу участь? — говорю.
Лейтенант хрипит, откашливается и наконец спрашивает, пряча глаза:
— Как — облегчить?
— Билли не может вычислить то, на что намекал. Он легко установит, где сейчас ваша жена или как себя чувствуют ваши прежние симпатии. Но прощупать их на предмет неверности — фигушки. Не его амплуа.
Лейтенант недоверчиво на меня косится.
— Это Всевидящий Камень, — объясняю. — Просто Всевидящий. Не путайте со Всезнающим.
— И такой есть?!
— Айвен! — орет Билли издалека. — Хлоп твою железку, ты идешь или что?
— Информация никуда не исчезает, мистер Гибсон. Все наши поступки оставляют следы. Но это вне компетенции Билли. Он видит то, что есть здесь и сейчас.
— Как же он так вскрыл мое прошлое?
— Легко. Ведь оно запечатлено в вас, мистер Гибсон.
Лейтенант размышляет.
— Осознали? Вот и чудесно. А нам с напарником полезно будет пропустить по кружечке холодного пива. Не бойтесь, запой окончен. Где мы обретаемся, знаете.
Возвращается Билли. Кладет руку мне на плечо. И говорит лейтенанту сверху вниз:
— Без паники, лейтенант. Все будет штатно. Я тебя уже простил. И даже Марвина твоего вонючего простил. Раз уж нам работать вместе, ссориться нельзя. Людям доброй воли надо держаться заодно. Командой надо быть, хлоп твою железку! Осознал? Но если кто еще прикоснется к машинам — бензина отсосет по полной. И ты мне не помешаешь. Идем, Ванья.
Билли меня уводит, а лейтенант остается на тротуаре, думая, не совершил ли он, случаем, ужасной ошибки, задержав нас в городе.
Я это затылком чувствую.
И то, что лейтенанту позарез нужна помощь в каком-то затянувшемся безнадежном расследовании — тоже чувствую.
— Сейчас по пиву и обедать, — мечтательно произносит Билли. — А здесь ничего. Славное местечко, и народец смешной.
— Жарковато только.
— А мне самое оно.
— Кто бы сомневался. Билл, давай все-таки сходим в Африку, если будет груз. Разок, а?
— Хрена, — Билли мотает головой. — Договорились ведь. У меня психика тонкая, ранимая. Не могу я смотреть на бардак, в котором живет народ моих предков.
— А я, значит, могу?
— Это у тебя дурацкий русский стереотип. Ах, несчастная Россия, как в ней все плохо! Любите вы прибедняться. Не заметил я, чтобы у вас там было плохо. Жратвы навалом, кругом блондинки и «мерседесы». Вот на моей исторической родине — точно задница;
— В Намибии, говорят, «мерседесов» еще больше, чем в России…
— Эй, мистер! Можно вас на минуточку?
Два шкета лет по десяти, оба в футболках с надписью «Уличный гонщик». Понятненько.
— Мистер, мы тут поспорили… У вас же «локхид альбатрос Т5»?
— Целых два, сынок, — Билли улыбается во всю физиономию.
— «Тэ-пятая» может выйти в космос?
— Что ты, дружище! У «тэшки» потолок двадцать миль. И, по правде говоря, она неустойчива уже на восемнадцати. Болтается, как мыло в ванне.
— Я же сказал! — торжествует один шкет. Другой опускает глаза.
— «Тэ-пятой» просто не надо ходить так высоко, — объясняет Билли. — Это машина для трассы. Отличная машина, очень быстрая.
— Спасибо, мистер.
Мы идем своей дорогой, мальчишки позади обмениваются тумаками. Начал, конечно, проигравший.
— Честный ты парень, Билли, — говорю. — Правдивый.
— Мальчика интересовал потолок «Т5». Я дал ему справку.
— А если бы он спросил — мистер, у вашей «Т5» какой потолок?
— Тогда бы я сказал — мальчик, у меня не стандартная «тэшка», а «Т5 эволюция»…
— А если он…
— Ванья, почему ты такой зануда?
— Просто болтаю, — говорю. — Хочу отвлечься. Понимаешь, там, в баре, под стойкой, бочонок охлажденного светлого пива. И он меня зовет. Он кричит: «Ваня, беги скорее, выпей меня!». Чтобы не сойти с ума от его воплей, я создаю помехи.
— А мне, — Билли вздыхает, — ужасно хочется за руль. И на трассу.
Да, за руль и на трассу… Я смотрю в небо и вдруг понимаю: уже несколько лет не видел Землю.
Когда долго не видишь Землю со стороны, начинаешь относиться к ней неправильно. Как к некоей твердыне, которую можно попирать ногами. А Земля-то живая. Одно время я мечтал всех идиотов, которые тут устраивают войны и прочие гадости, вытащить на сотню миль вверх и заставить их осознать, где они на самом деле живут. И как осторожно тут надо себя вести.
Только с годами я понял, что между «ними» и нами есть принципиальная разница. Им можно показывать все, что угодно.
Они просто не осознают.
Вспоминаю свое грустное открытие, и душу заполняет тоска, но я вовремя говорю себе — Иван, это всего лишь посталкогольные страхи.
А тут как раз и бар на дороге случается.
Из бара выходит, нетвердо ступая, местный забулдыга, видит нас и орет на всю улицу:
— Билли, старина, хлоп твою железку! Спроси у камушка, с каким счетом «Быки» на той неделе «Гигантов» порвут!
— Соси бензин! — рекомендует Билли.
Как многие высокие мужчины, Билли терпеть не может баскетбол.
Поселили нас у бабушки Харт. Отец спасенных девчонок сразу так заявил: мужики, я для вас последние штаны сниму, но в дом к себе ночевать не пущу. Сами видите, девки кровь с молоком, секс из ушей хлещет, втрескаются в залетных и сбегут — оно мне надо?
Честно говоря, «девки» были так себе, а глазки нам строили напропалую, поэтому мы с Биллом дружно согласились, что Харту оно совершенно не надо.
А бабушка Харт оказалась чистое золото. Устроила, накормила, спать уложила, разве что сказку на ночь не прочла. И все с достоинством, без суеты и глупого сюсюканья. Меня прямо на лирику пробило — вдруг подумалось, до какой же степени иногда надо холостому мужчине средних лет ощутить тепло материнской руки. И Билли сказал — ой, маму вспомнил!
Но сначала был вечер трудного дня понедельника.
Мы пришли из бара самую малость навеселе, думая слопать вкусный обед и расслабиться. Я еще дома скачал новый тюнинговый каталог и все никак не успевал в него залезть по-человечески. Правда, мой ком уверял, что в ночь с пятницы на субботу я просмотрел каталог от корки до корки, а следующей ночью даже пытался что-то заказать, но не смог корректно ввести номер кредитки.
Билли намеревался выяснить у бабушки, где тут развлекается молодежь, пойти туда, случайно встретить Клариссу и как следует вскружить ей голову.
«Смотри, побьют!» — заметил я, но Билли только хмыкнул.
В таком вот благостном настроении мы уселись за бабушкин стол, ломившийся от яств, и все было замечательно, пока одна брошенная вскользь фраза меня не насторожила.
— Значит, Ронни Палмер все-таки подался в армию… — как бы невзначай сказала бабушка.
И я понял: сейчас начнется.
Гость пошел косяком, едва мы отвалились от стола. Бабушка очень ловко уговорила нас задержаться в гостиной, попить кофейку. А там уже как-то сами собой нарисовались и старина Джек, и хохотушка Молли, и вдова Креймер, и шумное семейство Роудсов, и отставной полковник Зовите-Меня-Просто-Полковник, и еще до черта соседей.
Все они, разумеется, просто шли мимо и решили заглянуть на огонек.
Кроме тех, кто традиционно в понедельник заходил полакомиться знаменитым яблочным пирогом бабушки Харт.
И тех, кто обычно по понедельникам обменивался с бабушкой кулинарными рецептами.
И еще тех, кто всегда по понедельникам консультировался с бабушкой насчет подкормки для декоративных растений.
Это, конечно, легко делалось через ком — если не считать пирога, — но здесь так было не принято. Здесь ходили в гости.
У меня сложилось впечатление, что строго по делу к бабушке зашел только старый Эйб Певзнер: ему нужен был паяльник, и, получив искомое в руки, он даже пытался улизнуть — но деда сцапали и усадили есть пирог.
Разговор перетекал от темы к теме и никак не мог зацепиться за вопрос, интересующий всех. Наконец Билли, которого неумолимо тянуло в места развлечения молодежи, тяжело вздохнул и, улучив короткую паузу, заявил:
— Между прочим, друзья мои, раз уж вы все здесь, может, я в состоянии отблагодарить город за гостеприимство?
Формулировка мне показалась не самой удачной — все тут знали, что лейтенант задержал наши машины. И с какой целью — тоже знали.
Но Билли не дал местным времени смутиться. Он просто снял камень с шеи, взял его в кулак и спросил:
— Вы ведь хотели бы прояснить один момент, уважаемый полковник? А давайте-ка спрячемся на кухне, чтобы никому не мешать.
И пошло-поехало. Билли только просовывал голову в дверь и говорил: ну ладно, миссис Креймер, я же не слепой, вы что-то потеряли и никак не можете найти… Заходите, Молли, гадалка я плохая, но камень подскажет, к кому на самом деле лежит ваше сердце… Джек, опишите мне своего трейдера, и мы прикинем, стоит ли ему доверять… Эйб, а вы уверены, что старая материнская плата так уж и просит свидания с паяльником?
Получилось весело и как-то очень по-домашнему. Гости оказались на удивление милыми людьми, даже полковник (ну, не люблю я хладнокровных убийц, пусть и на пенсии). Жили они дружно и любили свой городишко. Вдобавок старшее поколение было крест-накрест схвачено полуистлевшими узами любовных привязанностей, деловой конкуренции, зависти, обмана и лицемерия. В их прошлом угадывалось многое — пьянки, секс, выяснение отношений на кулаках и в суде. Но они не помнили зла, а помнили добро. Потому что город мал, сообщество тесное, и если не научишься людей прощать, это отравит твою жизнь здесь.
Они мне понравились. Они и их городок.
Нет, я не испытывал желания застрять в городке надолго. У меня были несколько иные приоритеты, а старость я вообще рассчитывал встретить на родине. Все-таки, в отличие от Билли, родина у меня не «историческая», а настоящая. Даже войди сейчас Кларисса и скажи: «Айвен, я твоя навеки!» — ей пришлось бы смириться с моим выбором. Но… Здесь и сегодня мне было тепло. Ни в одном мегаполисе не найдешь такой нефальшивой компании. В мегаполисах каждый за себя, а значит, в любую секунду может показать клыки.
— А у тебя что пропало, малышка?
Я будто очнулся. Билли сидел на корточках перед крошкой Роудс и улыбался ей самой доброй из своих фирменных улыбок.
Девочке было около семи лет, и она боялась. В ее душе поселился глубокий инфернальный страх.
Наведенный страх. У девочки был друг, с которым она существовала в очень тесной связи. Этот друг нехорошо погиб и успел перебросить малышке фантом смертного ужаса.
— У нас собака потерялась, — сказал за девочку краснолицый папа Роудс. — Ее любимец. Возилась с ним, как с игрушкой. Старый пес, ирландский терьер. Так и звали его — Терри. Мы выбрались на пикник, и Терри убежал в лес. Он был уже подслеповат, наверное, просто заплутал и умер.
— А что у вас там? — спросил Билли, глядя поверх голов.
Строго на север.
Я почувствовал, что сейчас, впервые за вечер, Билли работает всерьез.
Папа Роудс часто заморгал.
— Да, это именно там, — согласился он. — Это северный лес, в него не ходят. То есть, я неправильно выразился, очень даже ходят, и за грибами, и для пикников место отличное. Но по самому краю. Если углубиться, примерно через милю лес редеет, и начинаются болота. Там когда-то торф копали, потом бросили. Никто не взялся их осушить. Собственно, незачем.
— Покажите мне Терри, — сказал Билли.
Цепочка, свисающая из кулака, опять раскачивалась. Туда-сюда. Вечно она раскачивается. Это слабая моторика. Вам кажется, что кулак неподвижен, на самом деле он чуть-чуть колеблется.
— Ага-а… — протянул Билли. — Малышка, а теперь ты. Я попрошу тебя вспомнить Терри. Закрой глазки и представь его.
Ему понадобилось много времени, больше, чем обычно. Как и следовало ожидать, через полминуты девочка расплакалась.
— Извините, — сказал Билли. — Честное слово, мне очень жаль. Но иначе никак.
— Ничего-ничего, — соврал папа Роудс.
На самом деле он уже жалел, что пришел. И колебался между желанием сразу увести семью домой и заманчивой идеей сначала дать Биллу в глаз.
Девочка сидела на руках у мамы, прижавшись щекой к ее груди. Плакала она тихо и горько. Очень по-взрослому.
— Послушай, милая, — Билли склонился к девочке. — Думаю, ты уже догадалась, что Терри умер. Но я хочу сказать, что умер он легко и светло. Он просто лег под деревом и заснул. И не проснулся. Он ведь был уже старый. И умер от старости.
Девочка медленно повернула к Биллу мокрое личико.
— Правда? — спросила она.
— Правда, — кивнул Билли.
— Честное слово?
— Честное-пречестное.
— А мы найдем его? Терри надо похоронить.
— Боюсь, не получится, лапочка. Мой камень не может подсказать, где именно уснул Терри. Он только сообщил о том, что случилось и как это произошло.
Девочка вздохнула и опять спрятала лицо у мамы на груди.
— Извините, — повторил Билли.
На папу Роудса он старался не смотреть.
Тут улицу затопил характерный низкий гул, и прямо к двери подрулило что-то мощное и недешевое.
— Никак молодой Вейланд? — удивилась бабушка и пошла открывать.
В дверь уже трезвонили.
Билли с заметным облегчением выпрямился и расправил плечи.
— Только без эксцессов, — попросил я.
— Но он же хочет неприятностей! — заявил Билли. — Молодой, богатый, пьяный и на «корвете» — чего он может искать кроме неприятностей на свою задницу? Простите, дамы. Вырвалось.
— Все точно, Вильям. Очень верная характеристика, — сказала вдова Креймер.
— Согласен, — кивнул полковник.
И даже папа Роудс что-то утвердительно буркнул.
— Ну, где этот ваш прорицатель? — донеслось с порога.
— Ехал бы ты домой, парень, — отвечала бабушка.
— А если мне нужна помощь? Не откажет же он в помощи человеку!
— Тебе нужна не помощь, а две таблетки «Алка-Зельцер» перед сном. Проверенный рецепт. Утром будешь как огурчик.
— Это просто не по-христиански, мэм, так вот прогонять от крыльца изнуренного странника…
Я подошел к двери. На пороге стоял молодой красавец в помятом дорогом костюме. Встрепанная шевелюра придавала юноше богемный вид, но только на первый взгляд.
— Мой друг устал и не сможет вам помочь, — сказал я. — Сожалею. Приходите завтра.
Парень был похож на отца, но у того я не замечал такой наглой ухмылки. Я даже представить ее не мог на лице Вейланда.
За спиной парня виднелся синий «корвет», уделанный аэродинамическим обвесом по самое не могу. Несчастная машинка. Обычно на таких навороченных «корветах» ездят те, кто не умеет их толком водить.
— Пусть хоть покажется, — требовал парень. — Раз уж меня не пускают в дом.
— Вот он я, — сказал Билли у меня за спиной.
— Ага! — обрадовался парень. — Привет! Есть деловое предложение. Выйди, а?
— Грег Вейланд!!! — повысила голос бабушка.
— Да все нормально, мэм Харт, вы же меня знаете!
— Я тебя знаю, — кивнула бабушка. — Поэтому все деловые предложения — только при свидетелях.
Я спиной ощущал, как в гостиной нервничает полковник. Хоть и трухлявый пень уже, он мог бы завалить Грега одним щелчком. Да тут любой из стариков одолел бы парня. Даже Эйб, что с паяльником, что без. Это все были осколки вымирающей Америки, страны-легенды, где ковбойские сапоги носили не для понта.
И все они нервничали. Деньги Вейландов пугали их.
Две вещи, которые бесили меня на родине и здесь. Россия ненавидела чужое богатство. Америка его боялась.
— Ну, в общем, — начал Грег, — мы тут с ребятами задумали погоняться…
— Я похож на уличного гонщика? — перебил Билли.
— У тебя неплохая тачка.
— Она на штрафной стоянке. До свидания, молодой человек. Передайте отцу поклон. Было приятно иметь с ним дело.
— Ясно, этому слабо. А ты? — Грег перевел стеклянный взгляд на меня.
— Я тоже не гоняюсь с любителями, — дернул меня черт за язык. — И моя машина тоже на штрафстоянке.
— Конечно, я любитель, — заскромничал Грег. — Но стоит мне шевельнуть пальцем, и ваши тачки отпустят. Прямо сейчас. Поехали, заберем их.
— Мы намерены отдохнуть сегодня вечером, — сказал я, старательно имитируя светскую учтивость. — Поэтому, при всем уважении, просим нас простить.
— Хм… Ладно, поехали, заберете тачки просто так. Просто заберете. Это же не дело — оставлять машину копам.
— Благодарю вас за заботу, Грег, но у нас все в порядке. Пусть машины побудут там. Под охраной.
— Издеваетесь, да? — с надеждой спросил Грег.
— Мне надоело, — сообщила бабушка. — Протрезвей, мальчик!
И крепко двинула Грега локтем в грудь.
Парень задом соскочил с крыльца и зашатался, пытаясь удержать равновесие. Бабушка захлопнула дверь и повернулась к нам с Биллом.
— Не соглашайтесь, что бы он вам ни предложил, — сказала она строго. — Грег — испорченный мальчишка, у него на уме только подлость. Кое-кто уже остался без машины, поддавшись на его уговоры. А кое-кто угодил в больницу.
На улице взревел форсаж. Дом тряхнуло. Придурок Грег дал понять, что о нас думает — развернул «корвет» на месте, поднял его и газанул над домом. Урод. Неважно, что он нарушил правила вообще и технику безопасности отдельно. Просто в культурном обществе такой маневр равняется плевку в лицо. За проход над головой морду бьют, когда поймают.
— Мы не гоняемся с любителями, мэм, — повторил я. — Сказать по чести, мы и с профессионалами не гоняемся. Наш бизнес — скорость и надежность. Тут не до баловства.
— Но за предупреждение — спасибо, — добавил Билли. — Ванья, отойдем-ка на минуточку. Хочу тебя спросить.
На кухне Билли открыл холодильник и достал не пиво, как я ожидал, а просто минералку.
— До чего же хотелось зарядить ему в лоб! — признался Билли, скручивая крышечку. — Явился, понимаешь… Индивидуум, хлоп его железку! Ага, холодненькая…
— Жарко стало?
— Не без этого. Ванья, мне не нравится история с собакой. Хреново она умерла. В диком испуге.
— Знаю. На дочке Роудсов висит фантом, я его прочитал.
— Его можно снять? Жалко кроху, сил нет. Она и так проблемная девочка, ей только лишней травмы не хватало.
— Я посмотрю", Билл. Черт побери, что за дерьмо сидит у них в болоте? Если с ним не разобраться, проблемных девочек будет полный город.
— Да, — согласился Билли, — там прячется какое-то на редкость вонючее дерьмо. У меня аж мурашки по коже. Интересно, лейтенант именно в болото нас загнать хочет? Может, спросим его прямо сейчас?
— Вечер безнадежно испорчен?
— Значит, надо безнадежно испортить его какому-нибудь хорошему человеку!
— А то сначала выспимся?
Билли наморщил лоб, подумал и сказал:
— Тоже верно. Если услышишь, как скрипит кровать, не пугайся — это мне снится Кларисса.
Когда мы вышли из кухни, гостиная оказалась пуста, и бабушка Харт убирала со стола. Мы кинулись помогать.
— Спасибо, мальчики, — сказала бабушка. — Гости разошлись, пока вас не было. Вы уж меня извините за это сборище, но я не смогла от них отвязаться. Вынь да положь им прорицателя со Всевидящим Камнем.
— Это мой крест, — вздохнул Билли. — И тащить его на своем многострадальном горбу я намерен смиренно. Да и о чем роптать мне, грешному? Кто я был, пока не попал в мои недостойные руки сей космический булыжник? Простой трудящийся. А теперь я — ого-го! Великий черный маг Вильям Мбабете, хлоп твою железку! Простите, мэм, вырвалось.
— Пускай вырывается, не держите в себе. Я работала школьной учительницей, — сообщила бабушка, загружая посуду в мойку. — Не такое слыхала. Да и супруг мой покойный, светлая ему память, уважал крепкое словцо.
— У северного леса всегда была дурная слава? — спросил внезапно Билли.
Бабушка задержала палец над кнопкой включения мойки.
— Не-ет, — протянула она. — Нет. На моей памяти даже в болоте никто не утонул. Хотя по лесу бродили люди, зачастую сильно пьяные. Грибов там много и рядом традиционное место для пикника. Но к болоту просто никто близко не подходил, там же делать нечего, да еще и москитов видимо-невидимо. А вот последнее время…
— Исчезла не только собака? — предположил я с замиранием сердца.
Очень мне хотелось ошибиться.
— Я думаю, лейтенант из-за этого так вцепился в Вильяма, — сказала бабушка. — Собака… С собаки началось. На следующий день в лесу потерялась девочка. Одиннадцать лет. Хорошая была девочка, Сара Сэйер, я ее знала.
— Но ребенок не может пропасть! — почти закричал Билли.
— Может, если его детский браслет не отзывается.
Билли как стоял, так и сел.
— Тоже пикник? — спросил я, стараясь не впечатляться.
— Нет-нет, все сложнее. Сару считали немного странной, родители даже показывали ее психиатру, но тот сказал, что все в пределах нормы. Она была довольно замкнутой и свободное время отдавала увлечению, которое тут принимали за пустую блажь. А из девочки мог получиться отличный эколог. У нее с раннего детства проявилась «зеленая рука». Слыхали? Так говорят про тех, кто умеет договариваться с природой. Сара держала мелких зверушек, прекрасно разбиралась в цветах и травах, даже мне иногда давала советы — видели мой садик? И много бродила по окрестностям. Пропадала в лесу подолгу. Это никого не пугало, ведь живем мы тут, в общем, по-деревенски. Любой школьник знает каждую тропинку в радиусе пяти, а то и десяти миль. И эти браслеты… Они здорово расхолаживают. Родители становятся беспечными…
Разумеется, подумал я, в детском браслете кроме навигатора и мини-кома еще целый диагностический комплекс и SOS-маяк. Одно название, что детский, на самом деле он военный. Вся разница, что с солдата его может снять командир, а с ребенка — мать или отец. Тут поневоле забудешь, как за отпрысками присматривать. Скоро такое неприкаянное поколение вырастет, нам не чета. Греги Вейланды в широком ассортименте.
Если браслет молчит, вероятно, он уничтожен. Сапогом его не раздавишь, молотком не разобьешь. Я представил себе медвежьи челюсти, сжимающиеся на тонком запястье. Бедная девочка.
— Интересно, — пробормотал Билли, — на собаке был маячок? Не догадался спросить.
— Я слышала, был. И он тоже не отвечает.
— Как узнали, что девочка пропала именно в северном лесу?
— Ее велосипед лежал под деревьями. И мать подтвердила. Лес прочесали очень тщательно. Обследовали болото с воздуха, но ничего не нашли. Это случилось… Сегодня был девятый день.
Мы с Билли переглянулись, и мне стало немного стыдно. Выдрючиваемся тут третьи сутки, а Сара… Да ну, глупости. Лейтенант не надеется отыскать ее живьем. Поэтому и не мобилизовал нас сразу, без уговоров. Лейтенант ищет останки. Или он думает, что ребенок в бегах?
— Дети иногда убегают из дома, — сказал я. — Умненькая скрытная девочка, о приватной жизни которой мало что известно… У нее могли найтись самые невероятные поводы инсценировать гибель.
— Я хочу еще кофе, мальчики, — сказала бабушка. — Сделать на вашу долю? А вы пока сообразите, как одиннадцатилетняя девочка заблокировала свой браслет. Это не каждый взрослый сумеет.
— Не дури, Ванья, хлоп твою железку, — посоветовал Билли. — Лейтенант уверен, что Сара погибла. Да весь город уверен. Иначе нас погнали бы на поиски еще в субботу. И ты сам знаешь, что в болоте сидит какое-то дерьмо.
— Если над болотом летали, то просканировали его насквозь, — продолжал упираться я. — Кстати, миссис Харт, а кто этим занимался?
— Сначала копы, потом спасатели.
— Слыхал, Билли? И тем не менее ты уверен, что в болоте что-то есть, а, напарник?
— На все сто. А ты — нет?
— На двести, — признался я уныло. — Черт возьми, до чего гнилое, тухлое, противное дело.
— Вы хорошо помните Сару Сэйер, мэм?
— Да, Вильям, — бабушка с готовностью повернулась к Билли.
— Не надо, не надо, — отмахнулся тот. — Девочка мертва. Ее не видно и не слышно. Искать будем завтра. Я сейчас не в той кондиции, да и ночь на дворе.
— А камень-то у вас не в руке, Вильям, — заметила бабушка. — Значит, когда он на шее, вы тоже чувствуете с ним связь?
— Разумеется, мэм. Я беру камень в руку, чтобы великий черный маг Вильям Мбабете производил впечатление посильнее. Не будь мы на связи постоянно… Вы же знаете, что случилось в пятницу. А камень висел на своем обычном месте. Простите за это напоминание, но уж больно пример… живой и выпуклый.
Я припомнил выпуклости барышень Харт и чуть не облизнулся. С мордашками девицам не повезло, но все остальное выросло у них первый сорт.
Бабушка протянула кофе Биллу, и я вдруг понял: она смотрит на него с сочувствием.
— Бедный Вильям, — сказала бабушка. — Вы действительно несете это на себе как… как…
— Как крест, — легко закончил Билли. — А хрен ли? Куда деваться-то? Досталось — неси… Ванья, ты чего там ищешь с таким энтузиазмом?
Я пристегнул ком обратно на руку.
— Прикинул по частотам, может ли какая-то техника глушить SOS-маяки детей и собак.
— Не может, — помотал головой Билли.
— Ты прав, это пустая идея. Их забьет любой движок с неисправным шумоподавителем. Но такое чудо тарахтело бы на всю округу. Его бы сразу нашли.
— Детектив прямо. Кто сидит в болоте?
— Пиявки и москиты. И завтра они тебя покушают.
— Соси бензин! — взвился Билли.
Как многие высокие, сильные мужчины, выросшие на асфальте, Билли терпеть не может всякую кусачую живность.
Спускаемся, позевывая, со второго этажа, а в гостиной лейтенант сидит, бабушкин кофе пьет.
— А где Кларисса? — спрашивает Билли.
Лейтенант от неожиданности давится кофе, проливает его себе на штаны, кашляет и пучит глаза.
Бабушка дает ему раскрытой ладонью по спине.
— Спасибо, мэм… — сипит лейтенант. Хватает салфетку и пытается оттереть кофе от штанов.
Я учтиво бормочу «доброе утро» и подсаживаюсь к яичнице с беконом.
— Если эта информация жизненно необходима вам, дорогой Вильям, — говорит лейтенант, неприязненно оглядывая Билли, — то докладываю: Кларисса в офисе, работает с документами. Чем будет заниматься потом, не знаю. Что ела на завтрак, не знаю. Какого цвета носит трусы, не знаю. С кем У нее сейчас роман, тоже не знаю. Еще вопросы?!
— Нет у нее сейчас романа, — говорит бабушка Харт. — Девочка решила взять тайм-аут.
Лейтенант раздраженно косится на бабушку.
Билли довольно потирает руки. И тут же хватается за тарелку с яичницей, дабы никто лишнего не подумал.
Но все думают именно это.
— Лейтенант, — говорю я, чтобы замять щекотливую тему. — Можно интимный вопрос?
— А у вас другие бывают?
— Представьте, что к вам обратился Грег Вейланд и попросил освободить из-под ареста пару машин. Ваши действия?…
— Вам нужны машины?
Лейтенант роется в кармане и выкладывает на стол ключи.
В принципе, чтобы забрать машины, нам это без надобности. Мы ключи можем копам раздаривать хоть по всей трассе. Только лучше потом на всякий случай менять коды доступа. Ключи — так, симпатичный рудимент, дань традиции. Знак власти над техникой.
— Это к вопросу о доверии между людьми доброй воли, осознал? — оборачивается лейтенант к Билли.
— Ты Ванье ответь, хлоп твою железку, — говорит Билли.
— Хорошо, отвечу. Я предложил бы лоботрясу Грегу пойти соснуть бензина. А в чем дело?
В дверь звонят. Бабушка, недоуменно пожимая плечами, идет открывать.
— А в том дело, — объясняет Билли, жуя, — что прошлым вечером этот лоботряс предлагал нам получить машины с твоей стоянки. Ему, видишь ли, погоняться не с кем, хлоп его железку.
— И предлагал очень уверенно, — добавляю.
— Не люблю я, — говорит Билли, — коррупцию любого сорта, а полицейскую коррупцию особенно. Потому что если копам не верить, тогда вообще кому верить, хлоп твою железку?!
Лейтенант сидит перекошенный, будто его самолюбие в болото обмакнули.
А в гостиную входит старый Вейланд. Бряцая шпорами и небрежно помахивая настоящей «пятигаллонной» шляпой.
— Доброе утро, лейтенант, — говорит он. — Здравствуйте, господа. Вильям! Айвен!
Рука у старого крепкая и сухая. И сам такой же.
Бабушка наливает Вейланду кофе, тот с наслаждением пьет. И сразу быка за рога.
— Вильям, — говорит. — Я слышал, вы тут ведете, образно выражаясь, частную практику. Окажите услугу, а?
— Да не вопрос, сэр.
В отличие от Грега, этот Вейланд нравится Биллу. Да и мне тоже. Есть что-то привлекательное в крупном финансисте, который в один прекрасный день передает бизнес старшему из сыновей, а сам возвращается на ранчо, откуда родом, и разводит скот, наслаждаясь жизнью.
Если бы он еще младшего сына к делу пристроил или хотя бы драл его раз в неделю своим тяжеленным ремнем — цены бы Вейланду не было.
— Я, наверное, на улице подожду, — лейтенант встает.
— Что вы, Гибсон! — усмехается Вейланд. — Какие секреты. Останьтесь, вам будет интересно. Это, собственно, хм… причуда немолодого коллекционера. Ребята, я насчет того Хогарта, что вы мне привезли.
— Отличный Хогарт, — говорю. — Прямо как настоящий.
Теперь очередь Вейланда подавиться кофе, но он чашку уже на стол поставил.
— Простите?…
— Нет-нет, сэр, я не настолько разбираюсь в живописи. Хотел сказать, что ваш Хогарт производит впечатление настоящего. Он и правда чертовски хорош. Аж завидно.
— А вы работайте побольше, Айвен, — советует Вейланд. — Тогда сможете позволить себе картинку над койкой на старости лет.
— Мы пашем, как два кентавра, — заверяет Билли, отодвигая пустую тарелку и снимая камень с шеи. — Когда разбогатеем, я повешу над своей одинокой кроватью «Черный квадрат», а Ванья — «Белый».
Вейланд довольно хохочет. Лейтенант чешет в затылке.
— Так что Хогарт? — спрашивает Билли, привычно качая цепочкой.
— Да вот, смотрю на него, смотрю, четвертый день уже смотрю и пытаюсь сообразить, где меня накололи. Что это не копия, даже не авторская, я уверен. Моего агента обмануть трудно. Значит, дело в сумме. Можете прояснить? Хотя бы порядок цифр?
— Вы с агентом давно работаете, сэр?
— Лет десять. Вот он, — Вейланд смотрит Билли в глаза.
Билли покачивает цепочкой.
— А почетче? И помягче. Не напрягайтесь так.
Вейланд зажмуривается.
— Гы! — Билли странно хмыкает. — Гы! Гы-гы-гы!
— Это что значит? — удивляется Вейланд, приоткрывая один глаз.
— Ой, умора. Нет, сэр, все штатно, не обращайте внимания. Итак, что могу доложить… Хогарт аутентичный. То есть и агент, и продавец убеждены в его подлинности. Но цену вам объявили завышенную… Так, так… Где-то в пределах ста тысяч. Сочувствую, но инициативу проявил агент.
— С-сукин с-сын… — шипит Вейланд.
— Разницу в цене они поделили с продавцом. Гы! Извините, сэр, просто этот ваш агент на бабе сейчас. А у некоторых, между прочим, начало рабочего дня! Хотите, я ему в отместку всю любовь испорчу?
— Еще бы не хочу! Да чтоб у него все отсохло! А получится?
— Само упадет. Понимаете, сэр, чтобы камень считал с кого-то такую информацию, как цифры и имена, человек должен ее припомнить. Камень подтолкнул вашего агента в требуемом направлении, и тот начал вспоминать, вспоминать… Сам уже вспоминает, не может остановиться. И нервничает, потому что совесть нечиста. Боится вас. Нервничает. Боится… Всё, упало! Упа-а-ло! Гы-гы-гы! Соси бензин, аферист несчастный!
Начинается ржач. Вейланд и Билли радуются как дети.
Лейтенант отчего-то нервничает и боится.
— Так ему! — орет довольный Вейланд, толкая Билли кулаком.
— Делов-то, хлоп твою железку!
— Хорошо, — Вейланд успокаивается. — Какое облегчение! Терпеть не могу непроясненных ситуаций. Вильям, давайте сюда ваш ком. Сумму набейте сами.
— Исключено, сэр, — Билли отрицательно машет ладонью. — Вас и так на деньги выставили. И вы наш клиент.
— Как скажете, — соглашается Вейланд. Чувствую, именно такого ответа он ждал. — За мной не пропадет.
— Можно интимный вопрос, сэр? — встреваю я.
Вейланд поднимает брови.
— У Айвена других не бывает, — объясняет лейтенант.
— Кажется, Грег любит уличные гонки?
— Мой Грег? О, черт! Он к вам приставал с этим?! — Вейланд кривится, будто от боли в желудке. Ему действительно стыдно. — Нашел, к кому цепляться, идиот! Простите, Айвен, моя вина. Распустил я мальчишку. А приструнить его духу не хватает — ведь сам в молодости любил быструю езду. Теперь хоть есть, что вспомнить… Я ему скажу. Он больше к вам близко не подойдет. Да он и не посмел бы, если бы знал, кто вы такие!
— Я только хотел предупредить, сэр, что нас с Биллом почти невозможно уговорить погоняться. Но если кто-то нас достанет, мы не поедем с ним за деньги. Вы готовы подарить Грегу новый «корвет»?
Вейланд щурится. Азартен старый. До сих пор азартен.
— Я подарю ему упаковку памперсов! — смеется Вейланд. — А вы серьезно можете поставить «тэ-пятую эво» против «корвета»? На трассе порой случаются досадные неожиданности.
— Не такие, чтобы «корвет» меня сделал.
— Ванья! Ванья! — просит Билли.
В дверях кухни стоит бабушка Харт и неодобрительно качает головой.
— У Грега не просто «корвет», — замечает Вейланд.
— А у Айвена не просто «эво», — вклинивается в дискуссию лейтенант. — У него аппарат, который вообще нельзя выпускать на гражданскую трассу. Стоп! Джентльмены, глушите моторы! А то всех загоню на штрафстоянку. И меряйтесь там дюзами, сколько угодно.
— Кстати, о штрафстоянке — как самочувствие Марвина? — ехидно интересуется Вейланд.
Суток не прошло, а все знают всё. Нет, что ни говорите, деревня — это вещь. Особенно когда оформлена в виде уютного американского городка с канализацией и водоснабжением. Русских всегда привлекал этот стиль, они его отчасти копируют сейчас, но Америка-то почти четыре века его шлифует.
— Марвин жить будет, но форму снимет, — говорит лейтенант. — И поедет отсюда куда-нибудь подальше. Мир повидать.
— И что он?
— Плачет, а вещи собирает.
— Молодцом, Гибсон, — Вейланд довольно кивает. — К черту Марвина, не надо нам таких. Уверен, мэр одобрит это решение, когда вернется из отпуска. Я ему намекну. Ну, джентльмены, спасибо за веселое утро, поеду к себе. Стучите на ком, если что. Отличный кофе, миссис Харт.
Снова бряцают шпоры.
— Он действительно на лошади передвигается? — спрашиваю, когда за Вейландом закрывается дверь. — Или этот костюм — еще одна причуда немолодого коллекционера?
— В окно поглядите, — предлагает лейтенант.
Мы с Биллом подбегаем к окну и видим, как уезжает вдаль по улице на гнедом скакуне пожилой ковбой.
— Могучий дядька, — говорит Билли. — Никогда еще не видел человека, которому все на свете было бы настолько по хрену.
Я думаю, что мог бы предложить еще пару кандидатур, но понимаю — Билли прав. Вот, например, Джонсон. Всегда был внутренне раскрепощен, и погоны ему не мешали, но стоило мужику озаботиться заколачиванием бабла — как подменили. Или наш адмирал. Который на полном серьезе предлагал разбомбить чужую базу на Каллисто, мотивируя это тем, что раз в ее существование никто не верит, значит, и не фиг ей там торчать. Но когда он был свободен в выборе? Его сковывала по рукам и ногам ответственность за личный состав и корабли флотилии.
Вейланд на фоне этих безусловных героев выглядит чертовски независимым.
Лейтенант отстегивает с пояса ком, раскатывает на столе мягкую клавиатуру, водит по ней пальцем. Над столом повисает карта района.
— Миссис Харт все объяснила вам, — говорит лейтенант негромко. — За мной детали. Но сначала — что скажете?
— Ничего, — Билли берет кофейник и трясет его над своей чашкой.
— Сейчас, Вильям! — доносится с кухни.
— Спасибо, мэм. Ничего не скажу, лейтенант. Сара ушла в лес и не вышла из него. Она сейчас там и, думаю, погибла. Это все.
— Ну, вы хотя бы подтверждаете официальную версию. Уже легче. А уточнить?
— Только если проинтервьюировать близкого родственника девочки. Лучше мать. Но это же чистый садизм, хлоп твою железку!
— Как показывает опыт, родители готовы на все, лишь бы узнать, что случилось с ребенком. И Сэйеры убеждены, что девочка жива. Это единственные люди в городе, которые молчание браслета расценивают с точностью до наоборот.
— Интересно, — говорю. — Тогда почему их до сих пор нет здесь?
— Отец Сары довольно известный ученый. Физик. Услышав про Всевидящий Камень, он только выругался. Ну, его тоже понять можно. Неделю лазал по лесу, над болотом летал, машину там утопил, насилу вытащили. На пределе человек. Сейчас уехал за каким-то супердетектором, который чувствительнее наших сканеров. Думает, Сара лежит в лесу полумертвая со сломанной ногой.
— И сломанным браслетом?
— Он именно так и сказал: все однажды ломается.
— А мне плевать! — заявляет Билли агрессивно.
— Вы о чем?
— Плевать, что он не верит в камень, что не верит в меня. Девочка ушла на север и пропала. Я ее не вижу и не слышу, ни живую, ни мертвую. Так не должно быть. Мне это не нравится, хлоп твою железку. Делай карту покрупнее, лейтенант, и рассказывай про болото.
Лейтенант дает увеличение.
— Местные подзабыли, — говорит он, — а еще полвека назад в этой зоне добывали торф. Поэтому топь не однородна. Там множество заболоченных впадин разной глубины и относительно сухие участки между ними. Видите, целый остров? На нем развалины, это лагерь торфоразработчиков. Ничего примечательного, куча гнилых бревен.
— Вы спускались туда?
— Спасатели обследовали развалины очень тщательно, — уклончиво отвечает лейтенант.
— Я спрашиваю, там ногами кто-нибудь ходил?
— Спускался один из спасателей, осмотрел бревна, ничего не обнаружил. Вообще, с такой подробной картой, что получилась в результате поисков, я бы даже рискнул пройти болото пешком насквозь. Правда, в этом нет никакого смысла, раз мы не нашли девочку с воздуха. Карту вам согнать?
— Давай, пригодится, — Билли пододвигает свой ком, я тоже.
— Сразу говорю, я брал с собой в поиск детский браслет, — продолжает лейтенант. — Он работал нормально. И в электромагнитном плане болото мертво. Животных крупнее водяной крысы мы тоже не засекли.
— Все равно какое-то дерьмо там сидит, — говорит Билли. — Ну, познакомишь нас с мамой Сары?
— А что делать-то, — вздыхает лейтенант. — Придется. На мне висит ребенок, пропавший без вести. Честное слово, уж лучше труп!
Дом Сэйеров стоит на отшибе. Это длинное, приземистое строение. Половина крыши густо утыкана антеннами, другую половину занимает паркинг с маячками ночной привязки, сейчас пустой.
Вокруг дома буйно цветет всякая ерунда, посаженная, на первый взгляд, совершенно хаотично.
— Побудьте в машине пока, — говорит лейтенант и скрывается в зарослях.
Билли, не отрываясь, смотрит на север. До того самого леса отсюда мили полторы по открытому пространству.
— Беспокоит? — спрашиваю. — У меня чего-то как будто чешется.
— Там оно, — цедит Билли сквозь зубы.
— А ведь кусается, наверное! — это я храбрюсь.
— Стволы надо, — говорит Билли. — Застрелю дерьмо, хлоп его железку.
— Хорошая идея. Лейтенанта тряханем?
— И что он нам даст? Пару гладкостволок? Свои надо.
— Сдурел?! Да мы… Да он… Да мать твою! — я временно лишаюсь дара членораздельной речи.
— Я с дробовиком в болото не полезу, — говорит Билли.
Уж когда Билли отказывается, значит, Билли отказывается. Смело можешь отправляться поискать бензину.
Почти уверен, у Билли дедушка — африканский царь. Не умеют простые люди так жестко стоять на своем. Когда Билли ходил моей «правой табуреткой», одна только субординация и выручала. Сейчас я тоже формально старший в паре, но это, скорее, означает, что именно на мою голову падают самые большие и тяжелые шишки.
К счастью, угодив в тупик, я становлюсь в десять раз хитрее, чем обычно. Вот и теперь решение находится мигом.
— Нам по-любому надо идти в лес пешком и без эскорта. Лейтенанта отправим в участок, пусть там сидит, ждет команды поднимать людей. Для страховки подгоним сюда мою «тэшку». И спокойно возьмем из багажника стволы.
— Ну, видишь, — ухмыляется Билли, — и чего ты разнервничался, хлоп твою железку?
— Как-то мне стрёмно, — говорю, — разгуливать по мирной американской глубинке с пушкой, которой нет в природе.
— А гонять на машине, которой в природе нет, тебе не стрёмно?… Мы еще и комбезы напялим, — обещает Билли. — Не хочу москитов кормить. И пиявок.
— Черт побери, ведь увидят — замучают вопросами. За нами полгорода в бинокли следить будет. С каждой подходящей крыши!
— Да хоть в телескопы. Ты боишься удивить эту страну, Ванья? Не бойся. Америка отучилась удивляться. Вот, по городу ходит черный маг Билл Мбабете, размахивая Всевидящим Камнем, и публика рукоплещет, хлоп ее железку! И ждет не дождется, когда ты свой камушек предъявишь! Все штатно, Ванья, осознал?
— Билли, ну почему ты такой зануда, а?
Говорю-говорю, а самому вроде легчает. От одной мысли о штатной пушке, на владение которой неплохо тренирован, я смелею. Обычно у меня инстинкт самосохранения ого-го. Еще крепче, чем сила воли. Поэтому и командирами экипажей ставили таких, как я, а не таких, как Билли.
Впрочем, и по части пилотажа я Билла сделаю. С некоторым усилием, но сделаю.
Появляется лейтенант, потный и взъерошенный. Стучит по оконному стеклу.
— Идемте, — говорит. — Миссис Сэйер согласна побеседовать.
— Она-то, надеюсь, не известный физик? — интересуется Билли, вылезая из кондиционированной прохлады на жгучее солнце.
— Не известный, — лейтенант хмыкает. — Просто физик, у мужа на побегушках. И тоже не восторге от идеи привлечь вас к поискам. Но она, в первую очередь, мать, и я ее уболтал.
— Ну дела, соси бензин… — сокрушается Билли.
Как многие сильные мужчины, повёрнутые на романтике космических далей, Билли терпеть не может тех, кто не верит в чудеса.
Дальше прихожей нас не пригласили.
— Ну? — спросила миссис Сэйер.
Выглядела она лет на сорок и не производила впечатления женщины, у которой погибла дочь. Скорее, женщины, которая десятые сутки в непрекращающейся истерике.
Была миссис Сэйер растрепана, босонога и одета в какую-то бесформенную рухлядь.
Мы ей сразу не понравились.
— Покажите мне Сару, — попросил Билли.
— Что?
Не знаю, как лейтенант ее «убалтывал», но, увидев нас, миссис Сэйер, похоже, расхотела сотрудничать. Думаю, ее сейчас коробило от одного вида любого человека, мало-мальски довольного жизнью.
Билли под взглядом женщины сутулился и прятал руки в карманах. Снять камень с шеи он и не подумал. Здесь этот цирковой номер только все усугубил бы.
Я буквально слышал, как Билли перебирает в уме слова. Одна неудачная фраза, даже интонация, могла спровоцировать женщину. Несчастная только и ждала, на кого бы обрушить накопившуюся злобу. Город ее дочь похоронил и забыл, лейтенант надеялся отыскать в лучшем случае труп, а тут явились мы, чужаки — вот нам и по шеям за всех сразу.
— Миссис Сэйер, я же вам объяснил… — начал лейтенант.
Надо было взламывать ситуацию. И быстро.
Я покачнулся, буркнул: «О, черт…», закатил глаза и тяжело оперся плечом о стену. Миссис Сэйер удивленно посмотрела на меня. На миг она раскрылась, тут я ее и поймал. Взял на жалость.
— Давай, Билли, — прошептал я.
Билли шагнул к женщине, застывшей неподвижно, схватил за руки, положил ее ладони себе на виски.
У меня за спиной пятился к выходу лейтенант.
Время растянулось. Где-то тикнули один раз антикварные ходики. В гостиной. Эти часы купил на гаражной распродаже дед миссис Сэйер.
Она была несчастлива. Ей не нравилась роль тени удачливого мужа. И роль послушной жены мужа. И роль матери странной девочки. Эти три ипостаси убеждали миссис Сэйер в том, что она какая-то неполноценная. Другим женщинам удавалось реализоваться в профессии, у них были милые, домашние мужья и росли нормальные дети. А Вере Сэйер не повезло. И она ничего не могла изменить.
Потом она нашла отдушину — поверила, что у ее дочери не отклонение от нормы, а редкий дар. Заново подружилась с девочкой. Стало легче.
Она мечтала уехать в большой город. Там бы у нее все получилось.
Девочку она забрала бы с собой.
А теперь у нее и девочки не стало.
— У-у, — промычал Билли. — У-убегаем.
Он уже стоял рядом, держа меня под руку.
— Вам нехорошо… Иван? — спросила Вера Сэйер.
Наконец-то американка произнесла мое имя правильно.
— Спасибо, не беспокойтесь, миссис Сэйер. Акклиматизация. Я всю прошлую неделю проторчал в Анкоридже. А здесь такая жара… До свидания, миссис Сэйер.
Мы выскочили из дома, шатаясь и пыхтя.
У машины страдал лейтенант. Я с ходу блеванул ему под ноги, эдак по-приятельски.
Лейтенант сразу ощутил себя при деле, полез в салон и достал из холодильника бутылку воды.
— Есть контакт? — спросил я Билли.
— Ты пей, — сказал Билли. — Душевно она тебя поела, хлоп ее железку. Есть контакт, есть. Лейтенант, карту.
Я прополоскал рот, напился и швырнул пустую бутылку в цветник.
На самом деле я бы с удовольствием запузырил ее в окно дома Сэйеров. И плевать, что горе у людей. Когда тебя выжрут до нулевой отметки, злость испытываешь звериную. Сейчас мне хотелось эту женщину, как минимум, изнасиловать за то, что я сам и натворил. Такая вот странная логика.
Никто меня не просил раскрываться перед Верой Сэйер и подпитывать ее измочаленную душу своей энергией. Но в момент прорыва сознания я разглядел, до какой степени бедняжка несчастна и подавлена. Мне стало до боли жалко ее, и я позволил женщине взять столько моих сил, сколько понадобится.
Ну, она и хапнула.
Не удивлюсь, если Вере сегодня приснится, что у нее потёк ходовой реактор, и она среди ночи заорет супругу в ухо: «Диспетчер, мать твою, дай полосу! Иду на вынужденную, радиационная опасность, кто не спрятался, я не виноват!!!».
То-то смеху будет.
Над капотом машины светилась карта.
— Здесь, — Билли ткнул пальцем чуть ли не в самый центр болота. — В радиусе ста — ста пятидесяти ярдов.
— Живая? — спросил я.
— Вряд ли, потому что я не смог взять пеленг. Ухватил только последнюю смену курса и прикинул физические возможности девочки. Главное, больше ей негде быть. Либо она здесь, либо я ничего не понимаю. Не провалилась же Сара сквозь землю, прямо в Африку, хлоп ее железку!
— Кларисса! — лейтенант уткнулся носом в ком. — Поднимай спасателя! Даю координаты…
— А пойду-ка, — решил я, — пообнимаюсь вон с той молодой яблоней.
— С грушей, — поправил Билли.
— Грёбаный педант, — отозвался я и пошел обниматься с грушей, стараясь не думать, что дереву от моих объятий придется тухло.
И вообще, это просто груша. Или яблоня.
В голове все путалось. Никогда я ни с одним человеком не сближался ментально так, как с Верой Сэйер. А у нее внутри жил целый вихрь эмоций. Всегда. Страстная натура, засушившая себя в угоду мужу. Так родители воспитали. Она с детства ломала себя под других. Ее за это дочь и жалела, и презирала.
— Мы дважды обследовали тот сектор, — говорил лейтенант.
— А я тут при чем, хлоп твою железку?!
Вере тридцать восемь. Много читает. Думает, не сменить ли профессию. Она слабый исследователь, зато умелый программист. Машину водит неплохо. Готовит посредственно. У нее точеная юная фигурка.
Тьфу!
— Над болотом, конечно, испарения, но они не могут так искажать… — бубнил лейтенант. — Мы бы засекли тело визуально.
— Какое тело?! Вы же гоняли над самой поверхностью, индивидуумы хреновы, и выхлопом там все перелопатили! Да от девчонки, наверное, одни тапочки остались, хлоп твою железку!
— Но сканеры…
— Ножками ходить надо было, ножками! На брюхе ползать! Осознал?!
Наверху зашелестело, в сторону леса прошли две машины, впереди патрульная, следом большая открытая платформа спасателей.
Я сидел на траве, прислонившись к дереву спиной, качал энергию и мечтал о том, чтобы спасателям повезло. Тогда можно будет убраться отсюда к черту и все забыть. Пусть вытащат из леса Сару, желательно не совсем мертвую, и мы уедем. И мне плевать, кто прячется в болоте.
— Ванья, ты дышишь? — спросил Билли, стоя надо мной и протягивая бутылку. — На, еще водички попей.
— Дышу, — сказал я, припадая к горлышку.
— Зачем ты ей позволил?…
— Вере было очень плохо.
— Какой Вере? — удивился Билли. — А, ну да. Ты теперь небось знаешь ее как свои пять.
— Лучше, чем ты Сару. Впрочем, Сару я тоже знаю. Интересная девочка. У нее врожденный талант намного серьезнее наших приобретенных.
— Ну, и что Вера? — Билли подмигнул. — Принимает гостей в отсутствие мужа? Дает им… Осознать? Ведь муж ей давно поперек горла. Ничего личного, но болван он порядочный, хлоп его железку.
— Он человек-то неплохой, — я протянул руку, Бйлли помог мне встать. — Просто у него семья на втором месте после работы.
— И что Вера? — повторил Билли.
— Отстань, а?
— Ревнуешь, — заключил Билли. — Ревнуешь к мордастым красно-шеим фермерам, которые хватают ее мозолистыми руками за нежную попочку и впендюривают по самые гланды…
— Соси бензин!!!
— Дай-ка я тебя стабилизирую, Ванья, — сказал Билли. — Иди сюда, хлоп твою железку, пока с ума не сошел.
Я шагнул к Билли вплотную, и он меня обнял. Со стороны это выглядело, наверное, уморительно. Хорошо, от лейтенанта нас скрывали буйные заросли, разведенные тут Сарой.
— А лицо у тетки деланное, — не удержался от реплики Билли.
— Только кончик носа и немножко скулы…
— Не поступай так больше, Ванья. Никогда не раскрывайся. Ты слишком добрый. Тебе нельзя сочувствовать людям, попавшим в беду.
— Кому же тогда сочувствовать? — удивился я.
— Мне, — предложил Билли очень серьезным тоном. — Ну, как ощущения? Мозги на место встали?
Я отлип от Билли, потоптался на месте, покрутил головой.
— Спасибо. Как новенький. Хоть сейчас на трассу. Ты гений.
— Я осторожный. Ни за что не стал бы подпитывать бабу, которая в затяжной истерике. Даже подпитывать, хлоп твою железку! А ты вообще раскрылся! Не понимаю. Слушай, Ванья, ты что, в нее влюбился? С первого взгляда? На фиг она тебе!
— …А гостей она не принимает, — ляпнул я. — Только мечтает иногда.
— Знаю, — Билли фыркнул. — Кому объясняешь-то, хлоп твою железку!
Из-за кустов донеслась энергичная ругань. Лейтенант общался со спасателями.
— Сейчас позовет, — Билли сник.
— Эй, вы! — заорал лейтенант. — Двое!
— Говорить будешь ты, — попросил Билли.
Плечом к плечу мы проломились сквозь кусты и встали перед лейтенантом.
Лейтенант набрал в грудь побольше воздуху, собираясь нас облаять, но, приглядевшись, сдулся.
Мы стояли с каменными лицами, грудь вперед, руки по швам. Как встали когда-то перед дисциплинарной комиссией — был такой поганый эпизод. И перед Джонсоном мы, случалось, вставали стеной. И адмирал об наше шершавое молчание ободрал голосовые связки.
Правда, тогда плечом к плечу стояли шестеро. Экипаж.
На нас кричать бессмысленно. Мы свое дело знаем. Если мы облажались, это результат чужой ошибки. Либо неверные данные, либо задача поставлена криво, либо миссия нам в принципе не по зубам.
Лейтенант снял фуражку, оперся задом о машину и сказал негромко:
— Нету там ни хрена.
Я подошел и прислонился к машине рядом с ним.
— Вы хоть представляете, как меня дерут? — уныло пожаловался лейтенант. — Десятые сутки весь округ на ушах. Нету девчонки. Испарилась. А виноват — кто? Гибсон, конечно. Олух деревенский. Прохлопал, не уследил. Думаете, почему мэр из отпуска не приехал? Он выжидает, сволочь, как дело обернется…
Лейтенанту было очень неуютно. Ему нашептали, что после вчерашнего «сеанса магии» вдова Креймер нашла свои контактные линзы, Эйб починил многострадальный компьютер, Молли наконец-то собралась замуж, а старина Джек выгодно продал акции. И полковник, бряцая орденами, зачем-то укатил в Вашингтон.
Да лейтенант и без этого поверил в Билли.
Но Билли — облажался.
— А у вас на цепочке что за хреновина, Айвен? — спросил лейтенант.
Просто чтобы спросить. Не очень его это интересовало.
Я достал из-под воротника острую каменную щепку, оправленную в серебро.
— Тоже летела и воткнулась в корабль?
— Нет. Это осколок крупного метеорита, убившего наш флагман. Защита не справилась. Десятерых мы потеряли, и адмирал погиб тогда.
— Сочувствую, — неискренне буркнул лейтенант. — И на что способен ваш осколок?
— Я зову его Честным Камнем. Он дешифрует эмоции. Рассказывает о людях правду. Иногда такую, какой сами люди за собой не знают.
— Пусть он расскажет вам, как я ненавижу Сару Сэйер, — предложил лейтенант. — Честно.
Проскочила мимо и ушла в город патрульная машина. За ней ковыляла спасательная платформа. Какой-то тип перегнулся через борт, сунул руку в нашу сторону и показал оттопыренный средний палец.
Лейтенант проводил спасателей тоскливым взглядом.
— И вот так каждый день… — протянул он. — Слушайте, двинем в закусочную? Самое время для ланча. Может, настроение поднимется хоть немного.
Билли встряхнулся, как собака, вышедшая из воды.
— Не хочу в закусочную! — заявил он. — В меня там все пальцами будут тыкать.
— Средними, — добавил я. — Мы лучше поработаем. Небольшая экспедиция в лес. Своими глазами оценим, что и как.
— Ты в форме, Ванья?
— А ты?
— Командуй.
Лейтенант слегка ожил. Он-то думал, что мы теперь в лес не сунемся.
— Поддержка?… — спросил он с готовностью. — Заказывайте. В полицию еще не все средними пальцами тыкают. Хотя уже начинается. Но что сможем — обеспечим.
Я минуту подумал.
— Во-первых, мне нужен до вечера один из местных резервных эшелонов, и повыше. Две тысячи футов. Во-вторых, зону леса и на две мили во все стороны закрыть для полетов на сегодня. Пускай городской транспортный диспетчер этим займется. В-третьих, сделайте так, чтобы в лес никто не забрел пешком…
— Я закрыл лес для гражданских, даже Сэйер в него не войдет без спроса. Это вас беспокоить не должно.
— …И наконец, пусть нам действительно кто-нибудь привезет сюда пожевать.
— Кларисса! — вспомнил Билли и аж подпрыгнул.
— Соси бензин! — мгновенно окрысился лейтенант.
— Да чего ты, лейтенант, как собака на винном складе? Ни себе, ни людям, хлоп твою железку!
— Увезешь Клариссу — догоню и уши надеру, осознал?!
— Ты сначала догони! — рассмеялся Билли. — Слушай, лейтенант, почему вы, местные, так боитесь, что мы кого-то соблазним прелестями столичной жизни? Может, вам тут хреново, а? Может, вам не хватает чего? Кларисса академию заканчивала в большом городе. Но вернулась же сюда, хлоп твою железку!
Лейтенант почесал в затылке и сказал очень сухо:
— Резервный эшелон. Ланч. Что еще?
— Один патрульный экипаж на всякий случай. Пусть сидит в машине, но без вызова не дергается. Согласуем частоты?
— Пятая кнопка, — лейтенант сгреб ком с капота машины. Ком у него был тяжелый, пригодный для удара по черепу, как и вся полицейская электроника. Недаром лейтенант таскал его на поясе, а не по-граждански, на руке.
— Пятая линия… Есть.
— Я буду слушать вас постоянно одним ухом, — пообещал лейтенант. — Погодите, а сапоги резиновые? Москитные сетки? Репеллент? Или ваши камни еще и мошкару отгоняют? Забыли, куда лезете, пижоны городские, хе-хе?
— Не надо, — отмахнулся я. — Внутренними резервами обойдемся. Вызывайте диспетчера, подгоню сюда «тэшку».
— Садитесь, поехали.
— Зачем? Сама прилетит.
Лейтенант хотел сказать что-то грозное и многозначительное, но выдавил только два слова: «задолбали» и «застрелюсь».
Однако диспетчера он вызвал.
Когда над городом показалась моя красненькая, вдруг защемило сердце. Я по ней соскучился.
— Лапочка… — проворковал Билли.
«Локхид альбатрос Т5» — одна из самых удачных по дизайну машин, а на мой вкус так самая-самая. Впрочем, есть аппарат красивее простой «тэшки». Называется «Т5 эволюция». Радость моя и гордость.
У большинства транспортных средств нового поколения дизайн не сбалансирован. То автомобильчик по небу летит, то самолетик из-за угла выкатится. Так диктует потребитель. Ему вынь да положь узнаваемый брэнд. «Корвет» должен быть плоским и чуть угловатым, «мустанг» без фальшрадиаторной решетки не «мустанг». «Вольво» — слегка зализанный кирпич, «мерседес» — обтекаемый чемодан. Если летит-порхает веселенькая финтифлюшка, она, скорее всего, японская. А если прёт что-то зловещее, железное, похожее на штурмовик, будьте уверены — сделано в России.
«Тэшка» самодостаточна и никого не копирует. Это вытянутая капля с двумя небольшими килями сзади и аккуратными крылышками по бокам. «Тэ-пятая эво», в отличие от стандартной модели, немного сплюснута и выглядит мощнее, крепче.
— Прелесть, — сказал Билли. — Ну согласись, лейтенант, хлоп твою железку!
Моя алая капелька, тихо шелестя, снизилась, выпустила шасси и четко встала на четыре точки в десяти ярдах от нас. Кили и крылья я ей складывать не разрешил, мало ли, вдруг счет пойдет на секунды.
Вблизи, конечно, было заметно, что это не «эво», а, скорее, «эво в квадрате». Некоторые элементы ходовой части у красненькой прямо-таки топорщились. Нахально. И фактура поверхности бросалась в глаза. И легкое вздутие силового отсека.
А я Джонсону говорил.
— Стильная машина, не спорю, — сказал лейтенант. — Только вы мне ответьте — кто этот… этот звездолет сертифицировал для гражданских трасс?!
— Мы скорость не превышаем! — свернул на привычную тему Билли. — Мы бы на штрафах разорились, хлоп твою железку!
— А как вы сюда доехали за три часа? Мне Вейланд хвастался.
— Вот и умножь разрешенную скорость на три. Осознал?
— Да не может быть! — взвился лейтенант. — А зоны перестроения? Там поток еле ползет!
— А мы их — вот так! — Билли показал рукой, как мы их. Напоминало это стремительный змеиный извив.
Лейтенант пожевал губами. Поправил кобуру. Снял и надел фуражку. Сплюнул.
Нелегко ему с нами было говорить на одном языке.
Я открыл багажник и хлопнул ладонью по крышке сейфа. Тот послушно щелкнул в ответ. Признал хозяина.
— И все-таки как вы получили сертификат? — не унимался лейтенант. — Никому не скажу. Просто любопытно.
— Хьюстон, у нас проблема, — сказал Билли.
— Чего?
— Кодовая фраза. Стучишь на один секретный ком и говоришь: Хьюстон, у нас проблема. И проблему решают. Осознал?
Лейтенант вспомнил, чем мы занимались до курьерской службы, и крыть ему стало окончательно нечем. Он не допускал и мысли, что Билли над ним издевается. И правильно, кстати. Билли не издевался. Билли вообще старается никогда не врать. Я его за вранье ругаю.
— Это ты еще нашего Джонсона не видел, — то ли пообещал, то ли пригрозил Билли.
— Спасибо, мне вас двоих хватает. Прилетел, называется, привет от НАСА! На какой-то помеси утюга со сварочным аппаратом… Даже спросить боязно, сколько «махов» она делает.
— Достаточно, — промолвил Билли со значением.
— А знаете, я, конечно, полицейский, — сказал лейтенант. — И уличные гонки ненавижу. Но если Грег Вейланд уговорит вас посостязаться где-нибудь от города подальше, я, наверное, посмотрю на это сквозь пальцы. Надоело выписывать Грегу штрафы за опасное вождение. Пусть без машины погуляет. В памперсах!
— Слышишь, Ванья, он осознал!
Я вынырнул из багажника. На пороге дома стояла и разглядывала «тэшку» Вера Сэйер.
Она переоделась. Вместо бесформенной тряпки заношенного домашнего платья на ней теперь были голубые джинсы и ярко-белая блузка с отложным воротничком. Русые волосы она собрала в хвост, и это очень шло ей.
А обуви на ней по-прежнему не было. Вера знала, что у нее красивые ступни.
Черт побери, она вдруг захотела нравиться.
Я улыбнулся ей.
— Ванья, не дури, — прошептал Билли. — Тетка замужем, хлоп твою железку. И она сейчас малость сумасшедшая, у нее дочь пропала, забыл?
— Она снова хочет жить, — бросил я через плечо.
— Ребята! — позвала Вера. — Вам перекусить не пора? Заходите, Иван. И вы тоже. Ланч готов.
— Простите, мэм, но меня в участке ждут, — засуетился лейтенант. — Айвен, мы обо всем договорились, да? Ну, удачи!
— Не забудь прислать Клариссу! — крикнул Билли ему вслед. — Помнишь, ты обещал, что она потренирует нас в надевании и снимании резиновых сапог?
Лейтенант решил съязвить в ответ. Он высунулся из окна машины и ляпнул:
— Вот из-за таких, с позволения сказать, астронавтов никто не верит, что Америка первой высадилась на Луну!
Билли сжал кулаки. Его черное лицо мгновенно стало фиолетовым.
В последнюю долю секунды я успел сбить ему настройку. Невидимая волна, которая должна была треснуть лейтенанта по голове, будто кувалдой, всего лишь швырнула его на сиденье и заставила в панике рвануть машину с места на полном газу.
— Соси бензин! — прошипел Билли.
Как многие профессиональные астронавты, Билли терпеть не может людей, болтающих про высадку американцев на Луне.
— Она с тобой кокетничала! — говорит Билли, натягивая комбинезон. — Ванья, умоляю, не поддавайся. Тетка не в себе. А ты не можешь относиться к ней критично. Грёбаный кондом!
«Кондом» — неформальное прозвище универсального защитного комбинезона. Билли длинный, и комбез ему впритык.
У Веры чудесные глаза. И улыбка. Вера не улыбается сейчас, но я-то знаю.
Я знаю о ней все.
Она просто женщина, каких много. Женщина до мозга костей. Этим и хороша.
Билли опять нудит. Он становится чудовищно нудным, когда хочет отговорить меня от чего-то, выдуманного им самим. Билли ни разу меня не подставлял, во всяком случае, нарочно, и уверен, что это дает ему право быть голосом моей совести.
Если судить по его нравоучениям, совесть у меня откровенно шизофреничная. А я — аморален, развратен и социально опасен.
Билли мнителен и тревожен. Он всегда такой, если впереди маячит неведомое. К счастью, когда пройдет команда на старт, Билли мгновенно соберется.
Я достаю из сейфа оружие, проверяю заряд. Руки все делают сами, тренировки даром не прошли.
Билли приседает, машет конечностями, скачет вокруг машины, растягивая слежавшийся кондом. Физические упражнения моего напарника сопровождаются потоками брани и жалоб.
Я убеждаю себя, будто хладнокровен и рассудочен. На самом деле я хочу Веру Сэйер, как бы кощунственно это признание ни звучало в такой момент. Еще я намерен спасти ее дочь. Найти живой. Побывав у Веры практически в сердце, я заразился ее эмоциями.
Билли нервничает, я переживаю. Только красненькая «тэшка», чудо мое, спокойно ждет приказаний. Иногда мне кажется, что по ее каплевидному телу пробегает едва заметная дрожь. Это она поводит боками, предвкушая рывок в небо.
А заросли вокруг дома Сэйеров тоскуют по своей маленькой хозяйке.
— Готов?
Билли подходит и берет у меня «сбрую» — легкий бронежилет с карманами, нашпигованными инструментом и расходниками. Помогаю ему облачиться. Билли взвешивает в руке ствол, щелкает предохранителями, смотрит, щуря глаз, в окошко зарядника.
— Билли, слушай. Я ставлю пушку в режим шокера. Ты в режим огневого поражения. Но без команды не стреляешь. Договорились?
— Черный маг Билли Мбабете не подведет, командир! Ибо сказал мудрый вождь лейтенант Гибсон — у Билли есть хреновина!
— Спокойнее, напарник. И не размахивай стволом, за нами следят. Когда уйдем за деревья, возьмем пушки по-боевому, пока — убери.
— Виноват, — Билли одним движением втыкает оружие в наспинный карман.
— Проверяем маски.
Мы натягиваем капюшоны и опускаем на лица маски. У меня обзор нормальный, воздух подается штатно. Могу тонуть в болоте. Три часа автономно продержусь.
— А давненько мы… Да, Билли?
— Да уж, командир. Так, у меня все работает.
Сколько лет я не слышал от него обращения «командир»? Много.
— Сняли маски. Ну?
Хлоп! Это мы стукнулись ладонями.
— Поехали.
Вера Сэйер стоит на крыльце, прислонившись спиной к косяку, и провожает нас взглядом. Легкий ветерок треплет ее короткую, до бровей, челку.
Я, не оборачиваясь, на мгновение поднимаю руку и тут же приказываю себе забыть о существовании Веры. С этой секунды имеет смысл только существование нашей с Билли двойки. Конечно, идти вшестером было бы лучше, привычнее. Но от экипажа разведчика остались только мы.
Успеваю почувствовать, как Вера помахала мне вслед.
Полторы мили полем. Вполне достаточно, чтобы обжить комбезы и подготовить мозги к активному поиску.
— Как у тебя с обдувом, Билли?
— Блестяще. Даже чересчур прохладно. Зачем ты наврал ей про Анкоридж, Ванья? Она знает, что мы ходили на Аляску год назад.
— Я сказал первое, что пришло в голову. И забудь о ней, Билли. Работаем.
— А она это восприняла как трогательное проявление заботы! Эх, Ванья… — Билли резко меняет тон. — Все, я забыл о ней. Какое брать направление — на предполагаемую локацию девочки или на дерьмо болотное? На дерьмо у меня нечто вроде пеленга ощущается.
— У меня тоже. Черт побери, что может сидеть такое инородное в простом американском болоте?!
— Американское чудовище. Реликтовый эндемик. Ну, куда пойдем? Между этими точками почти миля, по болоту неблизкий путь.
— Пойдем-ка к дерьму в гости, — решаю я. — Все равно с ним разбираться. И давай не будем гадать, что нас ждет.
Билли сворачивает влево.
Несколько минут мы топаем молча. Лес приближается. И вдруг мой ком спрашивает голосом лейтенанта, вкрадчиво так:
— А что у вас, ребята, в рюкзаках?
От неожиданности я чуть не подпрыгиваю.
— Какие рюкзаки? — удивляется Билли.
— Ну, эти горбики на спинах. Сдается мне, у кого-то оттуда торчит приклад.
— А что, уже нельзя пушку носить простому американскому налогоплательщику, хлоп твою железку? — начинает поддевать лейтенанта Билли.
— Можно, если пушка идентифицируется.
— Ну и посмотри в свой телескоп, какой там номер выбит!
Эти двое с их полемикой меня забавляют, но только не сейчас.
— Гибсон, — говорю я хмуро. — Соси бензин. Не мешай.
Лейтенант обиженно пыхтит и отключается. А мы вступаем в подлесок. Там и сям виднеются кострища. Но ни одной пустой бутылки, ни клочка упаковочного материала. Местные природу берегут.
Пеленг на инородное существо в болоте все четче. Существо, именно существо.
— Билли, оно шевелится.
— А ты думал?…
Я холоден, как лед, но в глубине души жутковато. Что мне это напоминает?… Пытаюсь нащупать эмоции существа. Все живое испытывает страх или довольство, тепло, холод, голод, сытость. Не может оно быть эмоционально выхолощенным. Даже если ему вполне кофмортно — так ему комфортно, черт возьми! И я могу перехватить это, расшифровать, понять. Но существо ничего не чувствует! Проклятье, есть мне, с чем сравнить его? Что-то есть. Не помню. Забыл. Не нарочно ли?
Начинает донимать мошкара. Билли злится, но ждет команды.
— Маски надеть. Оружие по-боевому.
— Исполнено.
Существо в болоте чем-то занято. Похоже на амебу, перебирающую ложноножками. Надо принять меры против встречной засечки. А то мало ли, на что оно способно.
— Билли, нас нет.
— Понял, командир.
Мы растворяемся в окружающем мире. Это трудно передать словами, но мы перестаем излучать мысли. Если сейчас из чащи выйдет медведь, он учует меня по запаху, но не увидит, пока я не наступлю ему на лапу.
— Билли, это единый организм или конгломерат?
— Ну, ты спросил.
— Вроде улья, тебе не кажется?
— Тише, командир. Громко думаешь.
Лес густеет, мы скользим между ветвей. Я включаю усилитель звука и тону в жужжании насекомых, щебете птиц, возне мышей. Бесполезно. Слушать надо сердцем.
— Хлоп твою железку… — бормочет Билли.
— Ты его теряешь?
— Да, блин, да!
— Я тоже.
След, который оставляет существо на информационной карте мира, истончается, тает. У меня только одно объяснение — чужак каким-то образом учуял нас.
Чужак. Чужак. Я его знаю?
— Не побежим? — с надеждой спрашивает Билли. Не хочет он в лесу бегать.
Голографическая карта зоны поиска размазана у меня по рукаву. Прикидываю — нам еще минут пять ходу до границы болота и потом долго-долго петлять по узким перешейкам. Скорость движения тут не выручит. Точность важнее.
— Не побежим. Гибсон! Кто летает вокруг леса?
— Да никто… Все чисто, Айвен. А что случилось?
— Так, версия.
Существо перестает копошиться, замирает, прячется, я его «вижу» едва-едва. Оно погружается в топь. Физически! Погружается!
— Ныряет, дерьмо такое, — шепчет Билли.
Я невольно прибавляю шаг. Понимаю, что это ничего не изменит, но все равно иду быстрее. Между деревьев возникают просветы. Вот-вот мы выскочим на край болота. Снимаю оружие с предохранителя. Это тоже впустую, но тело решает само. За последним серьезным деревом я встаю и осторожно выглядываю. Инстинкты, черт побери. Трудно с ними бороться. Опасности впереди нет. Но жить-то хочется.
Открытие первое. Американское болото похоже на русское. Открытие второе. Я дурак, надо было срубить пару слег еще в подлеске, чтобы сейчас не шуметь. И сразу открытие третье — шум уже не критичен. Существо закуклилось. Пропало. Оно сидит в самой большой и глубокой из заболоченных ям, и вся надежда на то, что не рискнет перелезть в соседнюю. А если? Смотрю на карту. Ямы сообщаются протоками одна с другой. Неудачно.
И вот еще вопрос — зачем существо затаилось. Может, конечно, испугалось нас. А может, новую добычу ждет, потирая лапы? Билли сохраняет режим «мыслемолчания», но я уверен — он думает о том же.
Я выхожу из-за дерева. Слева от меня Билли на полусогнутых крадется к болоту, поводя головой и оружием из стороны в сторону. Хочу сказать ему: «Кончай спектакль», но Билли уже сам разочарованно выпрямляется и опускает ствол.
— Финита ля комедиа, хлоп твою железку! — сообщает он. — Элвис покинул здание.
Контакт утерян полностью. Я присматриваюсь к болоту. Оно переливается всеми оттенками зеленого. Чахлые кустики на кочках, лужицы в обрамлении некрупной осоки, ровные мшистые участки — как раз самая топь. Изредка попадаются мохнатые древние пни. Страшно подумать, сколько им лет, это торфоразработчики рубили. В воздухе легкое марево. Ну, что теперь? А самое неприятное. Надо лезть в центр трясины, где спрятался наш клиент, и попробовать вскипятить его логово. Глядишь, не захочет свариться и выскочит. Больше никаких вариантов я не вижу.
— Командир, а командир, тебе не кажется, что нас маловато для решения поставленной задачи?
— Хочешь стукнуть Джонсону и попросить, чтобы сбросил в болото Либермана?
— …И тут вымрет все живое! Отличная идея, хлоп твою железку. Понимаешь, я вот думаю — если эта тварь проглотила Сару и не подавилась, что ей мешает закусить парочкой самоуверенных идиотов?
— Мы не самоуверенные, — я ставлю переводчик огня в положение «резак» и высматриваю подходящие деревца. — Мы будем очень внимательны и осторожны.
Быстро срезаю и очищаю от веток пару осин, или как они там называются. Получаются две прочные семифутовые слеги.
— Держи щуп, — говорю. — Не ходил по болотам раньше? Тычешь перед собой этой палкой, ищешь, где потверже. Если провалишься — клади щуп плашмя, ложись сверху грудью.
Билли взвешивает слегу в руке и вздыхает. Он природу, в общем, любит. Но не такую дикую, что перед нами сейчас.
Я вытягиваю из кармана эластичный ремень, пристегиваю к оружию и вешаю ствол под мышку. На выхлопное отверстие надеваю специальный колпачок — вроде презерватива, только прочнее. Мы не морпехи, в наш боекомплект презервативы не входят. Много было шуток по этому поводу, к счастью, морпехи их не слышали.
— Ребята, вы как там? — лейтенант волнуется.
— Пошли топиться, — говорю.
Сверяюсь с картой, намечаю путь и ступаю на ближайшую кочку.
Идти, в общем, нетрудно, больше сил уходит на оглядывание и прислушивание. Если верить усилителю звука, болото живет насыщенной внутренней жизнью, но чавканье под ногами бьет по ушам, поэтому я технику, едва включив, снова отключаю.
Билли пыхтит сзади.
— Эй, лейтенант, а змеи тут есть? — интересуется он вдруг.
— Должны быть. Как же без змей.
— Предупреждать надо, хлоп твою железку… Большие?
— Ну… Средние. Футов десять.
Билли встает как вкопанный.
— Гибсон, — говорю. — Ты у меня довыпендриваешься. Не читал такой криминальный роман — «Нападение адвокатов на полицейский участок»? Вот найди, прочти и осознай… Билли, где ты?
— Он пошутил? — слабым голосом спрашивает Билли.
— Вильям, я пошутил! — заверяет лейтенант. — Змеи там есть, но маленькие, фута три…
— Змея комбез не пробьет, — говорю. — Его волк, и тот не прокусит. И змеи не нападают на людей без крайней необходимости. Ну, разве что в брачный период. Идем, Билли.
— А когда у них брачный период?
— Не сегодня!!! За мной!
— Есть, командир.
Там и сям над болотом порхают бабочки и стрекозы. А вот, кстати, отчетливый змеиный след в ряске на поверхности небольшого пруда. Змея и правда ерундовая. Почва под ногами уплотняется, я перестаю тыкать слегой и беру ее наперевес. Сейчас пойдем быстрее. Потом медленнее. И так еще часа два. Если не три.
Кое-где кусты повреждены выхлопом низколетящей техники, но само болото давно успело затянуться. Прав Билли, они тут все к чертовой матери взбаламутили и перелопатили. Не найдем мы тело со сломанным браслетом. Провальная наша миссия, изначально зряшная. Повернуть, что ли, назад? А с болотным монстром пускай экологи разбираются. Хотя у лейтенанта доказательств нет, чтобы комиссию вызвать сюда. Да и хрен с ним, с монстром. Кому он мешает? Не верю, что он девочку съел. Собаку — может быть.
Не верю, потому что не верит мать девочки — напоминаю я себе.
Какие у нее глаза красивые… У Сары глаза отцовские, строгие, внимательные. У Веры — распахнутые настежь. Как душа.
— Опять ты про нее думаешь, — говорит Билли.
Я оборачиваюсь и показываю на ком. Билли стучит себя по капюшону — виноват, мол, забыл, что нас слушают.
Снова топкий участок, я орудую слегой, выискивая безопасный путь. Кое-где приходится идти по колено в мутной жиже. Потом мы утыкаемся в громадный пруд. Обход на карте есть, на местности же он — сплошные кусты. Приказываю Билли прикрывать меня, сам отстегиваю складное мачете и начинаю рубить. Через несколько минут глохну — все звуки перекрывает мое запаленное дыхание. Одна радость, что Билли не ушами прислушивается. Но от бесшумного во всех смыслах монстра это не спасет. А вдруг он сейчас тихонечко подкрадывается?…
Ну почему я боюсь его?! С моим-то плазменным ружьем, которое танк остановит! Наверное, дело в инородности существа. Чужое оно, чужое. Ой, не местное. Знать бы, откуда свалилось. Свалилось. Хм…
Выбираюсь из зарослей и снова — по кочкам. Это финишная прямая, на горизонте видна куча бревен. Остров, база торфокопателей. Там устроим привал и оттуда начнем охоту.
Назад только по воздуху!
И никаких следов девочки. Хоть бы обертку от конфеты! Но Сара, во-первых, была не из тех, кто мусорит на природе, а во-вторых, эту обертку давно бы сдуло выхлопом разных горе-спасателей. Чертова техника. Я обожаю машины, но из головы не идет мысль — еще лет сто назад по болоту прошли бы цепью местные дядьки, с гораздо большей результативностью. С воздуха не увидишь мелких деталей, которые опытному селянину могут рассказать многое. Тут веточка обломана, там, глядишь, след какой-то…
Я останавливаюсь.
— Билли. Обрати внимание.
Дряхлый, гнилой пень. На нем красным маркером нарисованы три стрелки. Одна показывает назад, примерно туда, где мы обходили пруд. Другая — на остров с развалинами. Третья в сторону.
В ту сторону, где мы засекли монстра.
Беспомощно оглядываюсь на заросли, сквозь которые прорубался. Я выбрал оптимальный путь, расширив узкое место. Девочка могла просочиться низом, пригнувшись. Бежать назад, искать следы? Затоптал ведь.
Билли осматривает пень, едва не обнюхивает его. Потом выводит карту и дает максимальное увеличение. Солнце мешает смотреть.
— Сделай тень, командир.
Я поворачиваюсь спиной к солнцу. Билли набрасывает карту мне на грудь и впивается в нее глазами.
— Не-а, — говорит он наконец. — Не то разрешение. Пень есть, стрелок не видно.
— Нашли что-то? — интересуется лейтенант.
— Когда делали карту болота?
— Ей ровно неделя.
— Изменения не вносились? Тогда посмотри вот это место… — я диктую координаты. — Тут пень стоит. Мне нужен его срез как можно крупнее и четче.
— Сейчас попрошу экспертный отдел, у них графика хорошая. А чего там, на пне?
— Отпечаток ботинка Нейла Армстронга, — говорит Билли. — Маленький шаг одного человека.
— Ну покажите… — канючит лейтенант.
— Работай, белый парень, солнце еще высоко! — мстительно советует Билли.
Мы стоим и молча глядим друг на друга черными светофильтрами масок. Мы почему-то больше не боимся ни болота, ни страшного дерьма с зубами.
— Могла бы оставить автограф, — замечает Билли.
— Стрелки не для спасателей нарисованы. Плевала она на них. Ты что, забыл Сару? Гениальную девочку с «зеленой рукой», которую даже родители считали малость чокнутой? Лес, болото — ее, как говорится, «тайная комната». Она оставляет знаки только для себя. Черт, ну почему я не подошел ближе ни к одному из пней, что нам попадались?! Их было-то штуки три-четыре. Наверняка на каждом разметка…
Билли неопределенно мычит и смотрит по той стрелке, что ведет к логову монстра. Направление указано совершенно точно.
— Ну, пень, — говорит лейтенант.
— Давай сюда картинку!
Я приказываю так жестко, что лейтенант, которому очень хочется сказать: «Только в обмен на вашу», мигом пересылает мне изображение.
Ну, пень. Без знаков. Я сравниваю картинку с реальностью и вижу: срез нашего пня слегка отчищен, словно наспех обметен рукавом.
— Теперь гляди, что здесь.
Навожу объектив кома на пень. В наушниках дружный вздох — вокруг лейтенанта небось весь участок толпится.
— Не могла автограф оставить, мать ее! — в сердцах рычит лейтенант.
Билли понимающе хмыкает.
— Левая стрелка упирается в локацию существа, которое мы засекли, — объясняю я.
— Итак, — резюмирует лейтенант. — Что у нас есть? Не позднее семи дней назад кто-то разрисовал пень маркером. Что это доказывает? Ничего. Что я могу сделать? Исключить из числа подозреваемых спасателей и Сэйера. Думаю, пяти минут хватит. Отдыхайте пока.
— Образец почерка Сары найдите, — советует Билли. — Это всего лишь стрелки, конечно, но вдруг?…
— У нынешних детей нет почерка, — бросает лейтенант. — Но я попробую.
— Почерк, он и в Африке почерк, — бормочет Билли сконфуженно.
Тут я с ним согласен. У детей больше нет повода вырабатывать почерк, их всего лишь обучают на всякий случай писать от руки. Но дети по-прежнему рисуют маркерами и что-то калякают на бумажных поздравительных открытках к Рождеству. Умеют расписываться. Так что зацепка есть. Хотя… это всего лишь стрелки, конечно.
Билли ходит вокруг пня.
Я стою и борюсь с желанием попросить его перестать.
Билли садится на пень. Просто садится задом. Разваливает пень до основания, падает на спину и лежит, задрав длинные ноги.
Черт знает, какой реакции он ждет от меня, но я молчу. Потом выключаю на коме пятую линию — так, чтобы он видел. Билли повторяет мое движение.
— Честное слово, — лепечет он, — понятия не имею, чего я натворил и зачем! Вот честное слово, Ванья, хлоп мою железку!
— Уничтожил материальное, вещественное доказательство, вот чего. Сделал картинку непригодной к представлению в суде. Без этого пня она всего лишь картинка. Вставай, придурок.
По идее, надо бы мне впасть в бешенство. Но как-то лениво. Ну, толкнула Билли на пень задницей то ли воля Вселенского Разума, то ли избыточная дурь в голове. Что мне теперь, объявить ему дисциплинарное взыскание? Кстати, это мысль!
— Поднимайся, дубина, — говорю. — И молчи о том, что сделал. Объявляю тебе дисциплинарное взыскание — сгоняешь мою «тэшку» на мойку. Осознал? Все, я втыкаю пятую кнопку обратно.
Билли встает, отряхивается, глядит на пень, сокрушенно мотает головой. Но я не чувствую, что ему очень уж стыдно.
Мы иногда вытворяем необъяснимое. С тех пор как надели на шеи камушки — случается с нами такое. Редко, но метко. Мы совершаем поступки, нас самих поражающие. И всегда это вроде предвидения.
Помню, Билли драку на пустом месте затеял. Первый и единственный раз в жизни. Парня, которого он нокаутировал, в больнице сунули под томограф и опухоль нашли. Которая через годик без диагностики уже неизлечимая была бы.
Или вот еще — машину Билли взломал. Топал вечером по городу, почти не пьяный, в темном переулке вскрыл чей-то «форд» и голыми руками подключил срезанный автопилот. Тут я, конечно, привираю, не совсем голыми, у таких, как мы, всегда отвертка в кармане. А назавтра в этом «форде» бежит с места преступления киднэппер. Его сажают на автопилоте и хватают тепленьким. Жертва толком испугаться не успевает. И поди докажи, что с копов причитается.
А я по трассе шел и вдруг запросил вынужденную в чистом поле. Совершенно немотивированно. Передал Биллу груз, сам остался сидеть. Двое суток, как дурак, проторчал на обочине полевой дороги, пшеницей любовался, весь НЗ сожрал. Потом фермерша приехала на ржавом пикапе. Вылитая моя мать в юности, вся разница, что волосы русые. Встала и смотрит. Улыбается. Я как дал по газам, чуть в космос не выпрыгнул, только меня и видели…
— Эй, ребята! — шепчет ком. — Как дела?
— Кларисса… — выдыхает Билли с такой нежностью, словно растаять готов.
— Я просто хочу пожелать удачи. Все, ушла, пока!
Вот вам и «уроды столичные». Правильно лейтенант нервничает. Не в столицах дело. В нас с Билли.
— Так, парни, — это уже лейтенант. — Никто из опрошенных стрелок не рисовал. Возможно, это Сара. Графологическая экспертиза будет, когда миссис Сэйер найдет подходящий материал. Куда вы теперь?…
— Сначала на остров, там передохнём — и к вашему чудовищу в гости.
— Ну, не знаю… — мнется лейтенант. — Айвен, мы ходили над этим местом неоднократно. Заболоченное озеро, глубокое. Сплошные водоросли и толстый слой придонного ила.
— Спасибо, я прочитал карту.
— Я могу высадить своих людей на берег! — решается лейтенант.
— Люди будут счастливы! — язвит Билли.
— Погоди, — говорю я. — Лейтенант, ты молодец, конечно, но чем нам помогут твои люди?
— А вы что там собираетесь делать вдвоем?
— Поднимать температуру озера. Если понадобится, мы его вскипятим. Ты не против?
Лейтенант пытается услышанное осмыслить. Умственная работа озвучивается кряхтением и сопением.
— «А что у вас, ребята, в рюкзаках?» — передразнивает Билли.
Лейтенант тихо стонет. Ему не нравится, что на его территории кто-то собрался кипятить озеро. Физическую возможность кипячения лейтенант не оспаривает. Он сейчас легко примет на веру, что в багажнике «тэшки» лежит ядерный боеприпас. Или Святой Грааль. Бедный лейтенант. Мы его довели.
— На это я пойти не могу… — упавшим голосом сообщает лейтенант.
— Гибсон, — говорю, — не паникуй. Будь другом, убери с линии все лишние уши. На минуточку.
Лейтенант что-то бурчит, щелкает клавишами, я слышу топот множества ног. Раздается приглушенное хихиканье.
— Сделано, — пыхтит лейтенант. И спрашивает так безнадежно, словно ему уже все равно: — Кто вы, ребята?
— Фирма с отличной репутацией. «Курьерская Служба Джонсона Б.». Перевозим особо ценные грузы. Нас знают на всех континентах. И ничего больше, лейтенант. Просто частная компания. Но если Америка соберется воевать, допустим, с русскими, мы не подлежим мобилизации. Ни мы, ни наша техника. Осознал? Тебя призовут. А мы «по войне» лезем в бункер и сидим, пока заваруха не кончится.
— А Америка будет воевать с русскими? — бормочет лейтенант.
Билли крутит пальцем у виска.
— По-моему, Гибсон, — говорю я, — мы тебя довели!
— Да, похоже, — легко соглашается лейтенант. — Ни хрена не понимаю. Скорее бы вы смотались отсюда, честное слово. Только отыщите мне что-нибудь убедительное, пожалуйста.
— О чем и речь, лейтенант! Давай решай, нужна тебе санкция начальства, чтобы мы тут воевали — или обделаем наши дела потихоньку. Потому что я простой исполнитель. И могу выйти на полицию штата только через своего босса. А Джонсон санкцию будет выбивать тоже… Через самый верх. Полчаса — и о том, что у тебя стряслось, узнают все спецслужбы. И все попрутся сюда. Они поставят на уши твой город, истопчут лес, перевернут вверх дном болото и наверняка рассердят Вейланда. Кто сидит в болоте, ты не узнаешь никогда. От Сары даже тряпочки не найдут. Потом они уедут, а ты останешься. И будешь завидовать Марвину. Себя не жалко — пожалей миссис Сэйер.
— И Джонсон тоже припрется, я его знаю, — вворачивает Билли. — С Либерманом наперевес. Уверяю, уж кто-кто, а эти двое тебе здесь не нужны даром.
Лейтенант думает. Оценивает мрачные перспективы.
— Надо бы вас привести к присяге, — говорит он наконец. — Не догадался я.
— Расслабься. У нас такие допуски — никакая присяга не нужна.
— На локальную экологическую катастрофу у вас тоже допуск есть?! — взрывается лейтенант. — Может, у вас еще и лицензии на убийство в карманах завалялись?!
— Соси бензин! — отвечает Билли гордо.
Как и все мужчины — очень немногие, — давшие присягу на верность человечеству в целом, Билли терпеть не может, когда ему намекают, что агентом 007 он после этого не стал.
— Будьте добры, Вера, окатите нас водичкой, — сказал я.
Мы изгваздались так, что я не рискнул забраться в салон и не пустил Билли в машину. Когда над болотом сверкнула чистенькими боками алая «тэшка», я посмотрел на себя, оглядел напарника и сообщил: «Поедем сверху».
Билли до того устал, что только выругался. Мы уселись каждый на свой киль и полетели у «тэшки» на хвосте.
Город обалдел.
Город и так напряженно следил за нами, но тут буквально во всех мансардах распахнулись окна, и на каждой плоской крыше стоял человек с биноклем. Я не особо удивился, когда почувствовал внимание со стороны ранчо Вейланда. Старик залез на водокачку и оттуда рассматривал нас в антикварную стереотрубу.
А Билли, естественно, забыл спрятать пушку за спину.
Я представил в новостях заголовок «У парней из НАСА есть бластеры Чужих» и подумал, не без садистского удовлетворения — пускай НАСА отдувается. Ему не привыкать.
Паркинг на крыше дома Сэйеров пустовал, и я грешным делом порадовался, что мистер Сэйер задерживается. Не хотел я его видеть. Зачем мне человек, который не верит в чудеса, холоден с женой и полагает себя пупом земли? Мало я, что ли, таких встречал?
Вера стояла на крыльце.
Билли, ни дать ни взять — кикимора болотная, сполз с киля и попытался отряхнуть машину от водорослей, которые на нее затащил.
— Маску не снимай, — распорядился я. — Сейчас попросим нас сполоснуть.
— Пойдемте за дом, — сказала Вера.
Первым делом она облачилась в фартук и резиновые перчатки. Это мне понравилось.
Сначала мы просто крутились под струей воды из садового шланга, потом я сбегал за шампунем и щеткой. Пригодился наконец-то дезактивационный комплект, хорошо, что не по назначению. На заднем дворе образовалась изрядная лужа, в которой плавала болотная ряска вперемешку с белыми хлопьями пены.
Вера отнеслась к своей миссии очень серьезно, она хмурила брови и поджимала губы, поливая нас, и даже пыталась командовать строгим голосом. Билли тер меня щеткой и периодически нервно хихикал. Потому что я вообразил, как чудесно было бы оказаться под душем с Верой в обнимку.
Ну ничего не мог с собой поделать.
— Вы ныряли? — спросила Вера, когда я решил, что с нас хватит, и мы сняли маски.
— Ванья нырял, — объяснил Билли. — А я падал. Он нырял за мной.
— Ваши… скафандры можно повесить сохнуть здесь на веревке. Раздевайтесь и пойдемте за стол.
— Спасибо. У нас есть фен для просушки комбинезонов, это быстро, я сейчас. А вот насчет стола… Как бы бабушка Харт не обиделась. Город, наверное, взбудоражен, и миссис Харт ждет не дождется доклада о нашей экспедиции. Чтобы потом сто раз пересказать эту страшную историю. Вера… — я потупился. — Если вы позволите…
Билли отошел в сторонку и там деликатно снимал комбинезон — тихо как мышь. Обычно, вылезая из кондома, он кроет это гениальное изобретение еще худшими словами, чем когда надевает его.
— Если вы позволите, — я нашел вроде бы подходящие слова, — я ничего не скажу вам сверх того, что вы уже знаете от лейтенанта. Сара оставила метки не раньше шести дней назад. И в центре болота что-то странное творится с электроникой. Пока это все. Завтра пойдем снова.
Билли сверлил взглядом мой затылок. Как дрелью.
— Вы не хотите обнадеживать меня попусту, Иван, — сказала Вера. — Спасибо. Спасибо вам уже за то, что вы пошли туда сегодня. Никто больше не отважился идти на болото пешком. Сначала они были напуганы, а потом так устыдились этого страха, что попрятались. Все эти дни меня навещали лишь три человека — лейтенант, бабушка Харт и… И старый Вейланд. Удивлены?
— Это достойные люди, миссис Сэйер, — сказал Билли. — Чему тут удивляться? Вы нас простите за то, что мы не подключились еще в субботу. Мы тут вели себя как полные идиоты. Как настоящие столичные пижоны.
Билли не интересовал Веру ни в каком смысле. Так случается из-за принудительного ментального зондирования. Вера не помнила, что с ней сделал Билли, но инстинктивно закрывалась от него. Она смотрела только на меня.
— Сейчас я понимаю, насколько город был перепуган и сконфужен, Вера. Они три дня не знали, как к нам подступиться. Простите их, если можете. И простите нас, что мы сразу не разобрались.
— Эти… Они с самого начала поставили на Саре крест, — сказала Вера. — Для них нет браслета — нет ребенка. Ничего, Сара выдержит, девочка в лесу как дома. И на болоте тоже. Я знаю. Я не пускала ее туда без спасательного жилета и держала наготове машину, чтобы выдернуть дурочку из трясины. Она тонула дважды. Потом ей это надоело, и она перестала тонуть. По-вашему, я сумасшедшая?
— А что вы еще могли? — Билли хмыкнул. — Дети, дети, дети, хлоп мою железку…
— По-моему, вы прекрасны, Вера, — сказал я.
Повисла неловкая пауза. Ее создавал Билли.
— А пойду-ка я за феном, — решил он. — Ванья, снимай эту штуку.
Я потянул с себя комбез. Вера стояла, все еще в фартуке и перчатках, и смотрела, как я раздеваюсь.
Под комбезом у меня было специальное трико. Клянусь, я настолько потерял голову, что не постеснялся бы предстать голым перед Верой, но сейчас был явно не тот момент.
Она ведь знала, какой я без одежды. А я знал о ней еще больше.
Господи, ну что я натворил, вот же угораздило.
— Экологический колледж в Балтиморе готов принять Сару уже этой осенью, несмотря на ее возраст, — сказала Вера. — Она сама договорилась с ними. Поставила меня перед фактом.
— Вы уедете с ней?
— На время. Полгода, может быть, год. Посмотрим.
Мы разговаривали так, словно девочка жива.
Вчера Сара была жива точно.
Маленькая эгоистичная дрянь.
Поймаю — убью. Как родную.
От одной мысли, что одиннадцатилетняя девчонка, пусть и очень самостоятельная, проторчит еще ночь в болоте, я готов был оборвать на себе все волосы.
— Вера, не смотрите так, — попросил я, вешая комбез на веревку. — Мне надо переодеться, сейчас вернусь.
— Вы неправильно меня поняли, Иван, — произнесла Вера неожиданно севшим голосом. — Я не жду от вас новостей. Раз уж вы решили… Я просто на вас смотрю. Вы особенный. Вы единственный человек, который захотел помочь. Лейтенант трясется за свою репутацию, Вейланд исполняет соседский долг, бабушка Харт просто добрая старушка… Я не верю, что спасатели ходили по болоту, Иван. Зачем им это? Все слепо верят технике и боятся испачкаться. Даже мой муж ни разу не ступил там ногой на землю. И мне не позволил идти туда.
— Какая там земля — трясина… А вы?…
— Несколько раз провожала Сару, недалеко. Просто чтобы посмотреть, как ловко она бегает по этим кочкам. А когда она приходила назад, я напивалась и била посуду. Одна, на кухне. Потом вроде бы привыкла. Ничего, что я рассказываю?
— Ничего, что я без шляпы?
— Идите, одевайтесь, — Вера отпустила меня царственным жестом, посмотрела на свою руку в хозяйственной перчатке и расхохоталась. Впервые. Я обомлел. Кажется, я расплылся в глупой ухмылке.
Билли с феном все не шел. Вера смеялась. Я опасался, что смех перейдет в истерику — но нет. Истерик больше не будет. Вру, случится одна, когда мы приведем Сару.
Если.
— Оставайтесь на обед, Иван. Скоро вернется муж, расскажете ему, как летали к далеким планетам. Он работал для HАСА в свое время. Мне тоже будет интересно. А бабушка Харт подождет. Она умеет ждать. Здесь все женщины это умеют. Им больше ничего не остается.
— Мы не летали далеко, Вера. И мы не из НАСА.
Стало очень грустно, как никогда раньше, оттого, что мы не добрались до серьезных планет. Ради Веры я бы, наверное, прорвался. Не знаю, каким образом. На голых нервах.
— Я вас расстроила, Иван, — кивнула своим мыслям Вера. — Это… не ваша тайна?
— Просто никто не поверит, — сказал я. — Вам должно быть знакомо. Когда никто не верит.
И ушел одеваться.
Билли работал феном, держа комбинезон на вытянутой руке.
— Рот у нее маленький, — осчастливил меня ценным наблюдением Билли. — Губки пухленькие, сексуальные, а ротик на самом деле всего ничего. Широко не откроется. Будь готов, хлоп твою железку. Ты чего такой кислый, Ромео? Ну, не дошли мы до Юпитера, а кто виноват, хлоп твою железку?
— А в глаз? — спросил я, застегивая джинсы.
— Никогда не был шафером на свадьбе, — сообщил Билли, глядя в сторону. — Теперь свадьба такая редкость… Даже среди натуралов. А мы ведь с тобой самые натуральные из натуралов, ага, Ванья?
— В России женятся сплошь и рядом. Могу замолвить за тебя словечко.
— Спасибо, не надо. Слыхал про русские свадьбы. Я столько не выпью. Да и как-то это негигиенично — теплую водку из потной туфли невесты… Когда будем портить комбезы?
Я закусил губу. Комбинезоны было очень жалко. Конечно, это всего лишь расходный материал, и у Билли в багажнике еще пара. Но как я себе представил варварскую операцию по выковыриванию всей — всей! — электронной начинки из нашей рабочей одежды… И возни часа на два.
— А то купим рыбацкие шмотки? — предложил я не слишком уверенно. — Тут в магазине отличные сапоги-штаны. Куртки, накомарники… Репеллентом намажемся.
— Это, конечно, редкостный кондом, — Билли помахал комбинезоном в воздухе, — но лучше него для лазания по болоту ничего нет. И сапоги рыбацким не чета. И «дыхалка». Я придумал, как снять с нее автомат запуска, буду вручную подключать, если опять в озеро упаду.
— Лучше не падай. Знаешь, как я напугался?
— Знаю, командир, — Билли крепко хлопнул меня по плечу. — Ты, конечно, зря за мной прыгнул, но все равно спасибо. Тащи свою резинку сюда, высушу. И спроси у миссис Сэйер, где в городе приличная мойка. Я про дисциплинарное взыскание не забыл!
Вера сидела на крыльце и глядела в сторону леса. Она ненавидела лес, день изо дня отнимавший у нее дочь. И прощала его, потому что дочери так было надо. Все-таки, подумал я, дети — это тихий ужас. Никогда не знаешь, как они тебя подставят. Одни мои племянники чего стоят. Вроде совершенно нормальные сорванцы. Машины, спорт, оружие, девочки, невинные сетевые развлечения. Потом — хлоп! Попадаются на хакерской атаке, да такого уровня, что дядя-астронавт еле выручил. Пришлось своим камушком помахать кое у кого перед носом.
— Вы догадываетесь, кто там?…
— Пятьдесят на пятьдесят, — я сел рядом с Верой. Чуть ближе, чем следовало. Она не отодвинулась. Наоборот, она хотела, чтобы я оказался совсем рядом. Хотела и боялась себе признаться в этом.
— Вера, почему лейтенант не сказал мне, что девочка брала с собой армейский рацион? Он же знал. Я вообще массу всего услышал только от вас.
— Гибсон ее похоронил, — сказала Вера просто. — Ее все похоронили, кроме меня, как только заглох браслет. Им так проще и понятнее жить. Это не жестокость, они и к себе относятся… чисто механически.
Я вспомнил замечание бабушки Харт о том, что детские браслеты портят родителей, и горько кивнул. Старики догадываются, просто не могут высказать. Мир переменился качественно. Для подавляющего большинства жителей Земли настала очень прозрачная, легкая, комфортная эпоха. Думать не надо. На все случаи есть готовые поведенческие схемы. Заболело — съешь таблетку. Нет диплома — значит, дурак. Сломалось — выкинь. Не подает сигнала — не существует. Исчез бесследно — умер.
Нам в отряде преподавали совсем другую психологию. Пока не увидел труп, продолжай искать, считай человека живым и нуждающимся в помощи. Но, откровенно говоря, каждый из нас влетел сверхдержавам в такую копеечку, что по-другому и нельзя было.
— …А рацион — это я заставила.
Сара экономила пищу, но у нее на исходе таблетки для обеззараживания воды. Хороши мы будем, когда завтра утром она преспокойно выйдет из леса.
Не надейся, сказал я себе, не надейся. Сара, конечно, засранка, но если бы сумела выйти, то вышла бы. Девочка любит свою мать — довольно специфической, но крепкой любовью. А ты просто очень не хочешь лезть в трясину безоружным. «Тэшке» понадобится тридцать секунд, чтобы допрыгнуть до тебя, и эти полминуты могут оказаться самыми длинными в твоей жизни.
И ведь придется объяснять, как ты вызвал машину, если у тебя нет кома. А-а… Пустое. Не придется. Скажешь, чтобы пошли отсосали бензину, и все дела. Когда они не ходили? Они всегда идут.
С тех пор как ты стал Человеком-С-Волшебным-Камнем.
У Билли есть хреновина. Колдун и черный маг Вильям Мбабете. Какая прелесть.
У Джонсона тоже есть хреновина. Острая каменная щепка, чуть побольше твоей, от того же самого метеорита. Джонсон закатал ее в золото. Он любит золото.
Джонсон хотел прибрать к рукам осколок, прошивший насквозь голову флаг-штурмана, но ему не дали, сказали, вещественное доказательство. И обозвали некрофилом. А Джонсон говорит — я виноват, что именно этот камень меня притягивает?
Они и правда сами выбирают людей…
Вера теперь смотрела на меня. Изучала мой профиль.
— У меня такое странное впечатление, Иван, будто я знаю вас очень давно.
— Так бывает.
— Да, бывает, когда… — она замолчала, не рискуя продолжать. Боялась того, что вот-вот могло сорваться с языка. Получилось бы не к месту и не ко времени.
— Вы уже сталкивались с этим, Иван?
Сейчас она спрашивала про то, что сидит в болоте.
— Вера, не терзайте меня понапрасну. Я же сказал: пятьдесят на пятьдесят.
— Насколько это опасно?
До вчерашнего дня это не убило Сару.
— Первым не нападает, — я встал. — Знаете, Вера, я пойду. Чем больше сижу с вами рядом, тем больше мне хочется поскорее все закончить. Надо приготовить снаряжение и как следует выспаться. Думаю, бабушка Харт обойдется без сказки на ночь.
— Ванья! — крикнул Билли. — Так где тут мойка получше?
— Самая дорогая под развязкой трассы, — сказала Вера негромко. — Лучшая — на южном выезде из города. Там моют колесные машины, и по-старинке, вручную. Но вашу красавицу наверняка возьмут.
— Спасибо! — крикнул Билли. — Ванья, я мигом!
Вера смотрела на меня.
Я сел и взял ее за руку. И рассказал ей все, что знал.
…К острову мы вышли злые, как сто чертей, потому что Билли по дороге умудрился наступить на ужа. Я выдернул несчастное пресмыкающееся у напарника из-под сапога, а оно в благодарность меня обгадило. Страшный черный маг Вильям Мбабете тыкал стволом во все стороны и бормотал угрозы.
Обещанная «куча гнилых бревен» оказалась кучей строительного бруса и щитовых панелей. Все это хозяйство не так уж чтоб сгнило — его в свое время крепко пропитали защитной химией. Пластиковую кровлю торфянщики, видимо, увезли.
Руины выглядели потревоженными, всюду были свежие надломы и обугленности. Хорошо тут полетал какой-то умник.
— Спасательная операция типа «соси бензин, покойничек»! — сказал Билли. — Надеюсь, им не придется меня спасать, они ведь сожгут и не заметят, индивидуумы!
— Это копы на бреющем. Или Сэйер. У платформы спасателей очень мягкий выхлоп. И спасатели по инструкции не имеют права зависать над такими объектами. Обязаны сесть рядом, спешиться и посмотреть, нет ли под развалинами человека.
— Плевали они на инструкции… — Билли присел на корточки и заглянул внутрь кучи. — А здесь можно пролезть, Ванья.
Он включил подствольный фонарик и посветил.
— Нету там ни хрена. Сейчас я с другой стороны…
Билли принялся бродить вокруг кучи, заглядывая в каждую щель, куда смог бы просочиться ребенок.
Я представил, как то же самое проделывает спасатель. Мужчина с фонарем, убежденный, что девочки под развалинами нет и быть не может — они ведь насквозь просканированы, и безрезультатно.
— Руками ничего не трогай, — сказал я и пошел от руин к берегу острова.
Кустики, деревца, кустики, деревца. Сара у нас девочка скрытная, как мелкий зверек. Еще она аккуратная девочка, педантичная даже, куда там Билли.
Я высмотрел кусты с самыми широкими листьями и полез туда. Искомое обнаружилось минуты через три. Когда-то это было горкой фекалий, деликатно присыпанных зеленью.
Нелегка работа следопыта. Я крепко пожалел, что не разбираюсь в человеческих выделениях. Как отличить девичий кал от спасательского? По объему? Да тут все разложилось, сыро-то как и жарко. Впрочем… А если поискать свежий девичий кал? Эх, и чего я не собака?!
Почуяв мой охотничий раж, прибежал Билли. Еще через несколько минут мы наткнулись на место вялого роения мух.
— Впервые жалею, что ничего не понимаю в дерьме, — признался Билли. — С учетом температуры и влажности… Хрен его знает, Ванья.
— Зато мы выяснили — у нее тут база. Пойдем-ка, друг, ворочать бревна.
— Хлоп твою… — Билли резко повернулся лицом к невидимому отсюда городу.
К нам шла на форсаже патрульная машина. Только что поднялась с крыши участка.
— Гибсон, какого черта… Гибсон?
— Вот это да! — сказал Билли. — Ловко. Была связь — и вдруг соси бензин. Ты что-нибудь заметил?
Не сговариваясь, мы встали спина к спине и подняли стволы.
— Ни щелчка, ни шороха. Просто кто-то очистил частоту. И ком даже не пискнул. Кто может так идеально глушить, командир? Что же мне это напоминает?
— Сейчас будет связь, — пообещал я. — Как только патруль из-за леса выскочит. А что тебе это напоминает — я знаю. И ты сам догадался уже.
Конечно, он догадался. И отреагировал, как типичный астронавт.
— Перестреляю гадов, — сказал Билли. — Наконец-то. Неужели, блин?! Попались, голубчики. Влипли. А-а-ах… Прямо не верится. Сбылась мечта, а, командир, хлоп твою железку? Отольются кошке мышкины слезки. Это вам, уродцы косоглазые, не терьеров в болоте топить и девочкам мозги трахать. Нарвались вы на хищников!
— Спокойно, Билли. Мы ищем ребенка. А то, что здесь происходит, очень странно и не по правилам. В первую очередь, не по их правилам, ты понимаешь? Значит, стрельба отменяется. Черт, ну где этот патруль?
Я просто забыл, какая ерундовая скорость у полицейской машины. Когда сам ходишь на спецзаказовской «тэшке», мир воспринимается через призму ее уникальных возможностей. Думаешь, будто «прыг, и уже на месте» — это нормально.
— А чего они не подохли-то? — задумался вслух Билли. — Им вроде дохнуть положено, если крепко сели. Выходит, не они?
— Вот и я о том же.
— Но кто тогда сидит в болоте, хлоп его железку?!.. Не животное ведь. По нам техника работает, командир! Упало с орбиты секретное оружие русских, а? До того секретное, что о нем забыли? Бред.
— Будем надеяться, это не автомат. Если у техники есть оператор, мы его поймаем и все узнаем… Ага, вот патруль явился, не запылился.
Через стену леса перескочило ярко пульсирующее «мигалками» пятнышко и рвануло в нашу сторону.
— …ребята, где вы, ребята, отзовитесь, лейтенант Гибсон вызывает Айвена, где вы, ребята… — забубнило в наушниках.
— Клариссу позови! — деловито потребовал Билли.
— А?… Ох… Айвен! Вы в порядке?
— Самочувствие нормальное. Верни патруль на место.
— Погодите. Сейчас. Ох, вас будто выключили!
— Давно?
— Когда вы уже подошли к острову. Я не сразу понял, что случилось. Кричал вам, кричал, потом гляжу — ваши метки исчезли с карты! А частоты не заглушены. Впечатление такое, словно кто-то вас стер. Ребята, а, ребята… Айвен! Садитесь в машину. Ну его к матери. Возвращайтесь.
— Отзови патруль, Гибсон.
Патрульная машина заложила над болотом широкую дугу и убралась, рявкнув на прощание через «матюгальник» нечто короткое и выразительное.
— Соси бензин! — крикнул Билли ей вслед. — Лейтенант, чего твои индивидуумы ругаются? Это нарушение. Я буду жаловаться.
— Испугались, наверное, — сказал лейтенант. — За вас, между прочим.
— За себя они испугались, хлоп твою железку! Чуют, какой тарарам поднимется, если нас похитят зеленые человечки. А на меня тут напала змея, осознал?! Как вцепилась в ногу…
— Слышал я, куда она тебе вцепилась, — сказал лейтенант. — Связь пропала гораздо позже. Айвен! Мне не нравится, что там у вас творится. Это смахивает на угрозу.
— Хочешь, в воздух стрельну на половинной мощности? — предложил Билли. — А ты осознаешь, кто тут реальная угроза.
Билли храбрился. Ему правда хотелось стрельнуть в воздух. Просто для острастки всего и вся.
— Гибсон, без паники, — сказал я. — Давай так. Ты там не молчи, а посади на связь человечка, и пусть он раз в минуту голос подает…
— Клариссу! — ляпнул Билли, естественно.
— …чтобы мы знали. Когда связь оборвется, ничего не предпринимай. Вообще ничего. Если нам придется туго, мы подадим сигнал. Это будет столб оранжевого пламени, ты увидишь. На сполохи и отсветы не обращай внимания, договорились? А вот если столб…
— Тогда поднимать все машины и идти к вам? — спросил лейтенант голосом приговоренного вечно лизать раскаленные сковородки.
— Ни в коем случае. Только одну машину и осторожненько. Пускай тут… Осмотрится. А ты возьмешь мою визитку, там есть номер кома Джонсона. Дальше он все организует.
— Мне очень хочется забрать вас оттуда прямо сейчас! — заявил лейтенант твердо.
— Это перестраховка, — сказал я. — Все будет штатно. Счастливо, лейтенант, мы приступаем к исследованию острова. Пока.
— Удачи вам, психи, — процедил лейтенант.
Я толкнул Билли локтем и приложил указательный палец к отсутствующим на маске губам. Мой напарник кивнул. Немотивированное уничтожение пня с метками крепко ударило Билли по нервам. Он вспомнил о своих «поступках-предвидениях» и уже не воспринимал пропажу Сары как локальную проблему. Тут крылось нечто большее. Возможно, касающееся нас и только нас.
Мы подошли к развалинам и начали ворочать «бревна».
Оказалось тяжело.
— Айвен… Вильям… — раздалось в наушниках.
— Кларисса… — проворковал Билли. — Как я рад вас слышать!
— Вы заставили нас здорово поволноваться, герои.
Это было сказано тепло. И «нас» означало «меня».
Следующие десять минут Билли тараторил без умолку. Он рассказал Клариссе, как тут жарко, душно и страшно. Описал в подробностях нападение змеи («футов семь, ну, шесть, не меньше, и зубы как у овчарки!»). Заметил мимоходом, что такого с ним не случалось даже на спутниках Титана («а это самое поганое место во всей Солнечной, уверяю вас, Кларисса!»). Вспомнил невзначай, как ему пожимал руку генсек Объединенных Наций. Пообещал свозить девушку на Луну покататься верхом на русском луноходе («до сих пор как новенький, хорошенький такой»). Прочую ахинею я не запомнил.
Надо отдать ему должное, Билли исправно помогал мне отбрасывать стеновые панели и двигать брусья фундамента.
Потом я нашел черный пластиковый мешок. Он был спрятан очень умно — даже забравшись внутрь развалин, его можно было увидеть, только уткнувшись носом.
— Извините, Кларисса, я нужен командиру, — сказал Билли. — Продолжайте вызывать нас каждую минуту. Ваш голос — самое приятное, что я слышал за этот поганый день.
— Не считая, конечно, хруста, с которым треснул череп анаконды в твоей руке! — напомнил я.
— О, да! — воскликнул Билли и показал мне кулак.
Мешок был прочен, объемист и герметичен. Ой, не дура ты, девочка Сара. Я вскрыл клапан и обнаружил внутри… Чего только я там не обнаружил.
Разные туристские принадлежности, включая подстилку, обогреватель и складную походную микроволновку. Нечто, опознанное мной как «портативная химлаборатория». Множество щупов и пробников, баночек и пакетиков. Еще пакет с чистым бельем. Пакет с грязным бельем. Пакет с мусором. А вот чего там не было — фонаря, ножа, батареек, еды и медикаментов. Ну, и пишущей техники — девочка, конечно, все писала на ком, а то и сразу перегоняла инфу в Сеть.
Красного маркера тоже не нашлось.
— Это что? — спросил Билли.
Это оказался аккуратно упакованный в пакетик для образцов собачий маяк. С гравировкой «Терри» и адресом Роудсов.
Я отдал маяк Билли, а сам взялся за разборку мусора.
«Вильям… Айвен…» — звала нас Кларисса, и ежеминутно Билли отвечал ей: «Здесь».
Мусор почти сразу дал ответ на вопрос, что девочка ела. Я увидел коробку из-под стандартного армейского рациона, а в ней пустые кассеты. Две, три, четыре… Шесть израсходованных суточных норм из штатных десяти. Но когда они были вскрыты и по какому графику употреблялись, я, понятное дело, установить не мог. Интереснее было с таблетками для обеззараживания воды. Ограничить себя в еде несложно. А вот чтобы экономить таблетки и не отравиться, надо обладать чужим опытом. Кто-то, выживший в экстремальных условиях, должен тебе рассказать, как соотносится количество реагента с качеством жидкости. В какую воду можно четверть таблетки, а в какую и полторы мало. Из Сети такая инфа вымарывается безжалостно. Нет на Земле места, куда бы спасатели не добрались за сутки. А за десять суток они прочешут там все частым гребнем.
Здесь они хорошо прочесали, ага. Ну, это лирика.
Сара не могла экономить таблетки. Она сыпала их, сколько положено, в стандартную флягу, и у нее ушло девять норм. По такой жаре дети пьют не меньше взрослых, а то и больше.
Она возвращалась сюда, на свою базу, каждый день — и уходила снова. Добежать до родительского дома заняло бы у нее три часа максимум. Но она этого не сделала. Почему?
Таблетки и рационы Сара носила с собой. Значит, от базы не зависела. Что ей тут было нужно?
Вода здесь плохая. В озере, где сидит монстр, она, пожалуй, чище будет. Печка? Армейский рацион на саморазогреве — та еще гадость. Вот сготовленный в микроволновке, он вполне приемлем. Но это для Сары все-таки не критично. А что критично? Менять белье. Оправляться. Почему она не могла делать это там… Там, куда уходила? Вероятно, там не было условий. А где их не бывает?
— Интересная картина, — сказал Билли, протягивая мне разобранный маяк.
Хлипкая электронная схема маяка выглядела странно. Черт побери, она спеклась. Будто побывала в… Я оглянулся на микроволновку. Нет, конечно же, нет.
— Ты бы так смог? — спросил я.
— Теоретически? Наверное, если психану. Во вспышке ярости. Я ведь не такой Железный Джон, как некоторые, хлоп твою… железку. Ну, до чего додумался, командир?
— Слушай.
Билли притерся ко мне плечом, и я обрисовал — именно обрисовал в воображении — свои выкладки.
— Логично, — сказал Билли. — Тогда все ясно, хлоп твою железку. То есть мне все ясно, но ничего не понятно. Сказывается трудное детство, прошедшее на бензоколонке.
Я принялся укладывать мусор обратно в пакет.
Итак, Сара Сэйер, девочка с «зеленой рукой». Она выхаживала умирающие растения, к ней тянулась всякая бессловесная тварь. Взрослые люди считали девочку странной, дети-ровесники тоже, а вот маленькие дети — отнюдь не все. Например, малышку Роудс Сара учила разводить цветы. И узнав, что пропал ее любимый терьер, отправилась в лес на поиски. Сара спешила, не стала заезжать домой, велосипед бросила под деревьями. Хватились девочки вечером, и тут оказалось, что ее детский браслет молчит. Больше Сару никто не видел.
Сара что-то нашла в болоте. И то ли плотно занялась его изучением, то ли найденное само занялось Сарой. Не менее плотно. Дабы отогнать дурные мысли, я напомнил себе, что «контактеров» не бывает. Зеленым человечкам — чтоб передохли их хозяева! — земляне категорически по фигу.
И кой черт тогда на нас свалился?
На часах было уже пять вечера. Придет она сегодня? Что-то мне подсказывало: нет. Придет завтра? А вот рассчитывать на это я не имел права. На болоте рискуешь каждую минуту. Оступился — и в жиже по пояс. Чем больше трепыхаешься, тем быстрее тебя засосет. Хороши мы будем, на бревнышках сидючи, когда в миле от нас Сара утонет. А почуем ли мы ее беззвучный панический вопль, это большой вопрос. Здесь не только электронику глючит!
Последнее я уяснил лишь теперь. Ну слишком много народу болталось над топью в последние дни! Обязаны были разглядеть хоть что-то подозрительное. Выходит, кроме нас с Билли, дееспособных поисковиков тут нет.
Значит, надо шевелиться. Чтобы не стало потом мучительно больно. Да и Вера… Опять я о ней думаю!
Я запихнул пожитки нашего юного эколога в мешок, закрыл его и положил на место. Знаком показал Билли, что следует восстановить статус-кво. Билли недовольно засопел, но ругаться не стал. Мы кое-как вернули развалинам их прежний вид и, тяжело дыша, полезли в болото.
По красной стрелке.
К заросшему озеру мы выбрались только через полтора часа. Перед нами встала стена камышей. Из-за стены не доносилось ни звука. Нащупать болотного монстра внутренним зрением я по-прежнему не мог, он как затаился, так и сидел тихонько. Угрозы со стороны озера не чувствовалось. Связь работала устойчиво. Мы попробовали найти проход к воде. Но то ли плохо смотрели, то ли Сара заходила с другого края, то ли нам уже осточертело это все… Так или иначе, когда Билли выразительно потряс своей пушкой, я кивнул.
Билли включил резак, выставил длину пламени на два фута, взял пушку в одну руку и принялся размахивать стволом, как мачете. Окутавшись клубами дыма и пара, он двинулся к озеру, и через минуту я напарника уже не видел. Только летели ошметки из мутного облака — Билли не аккуратничал и цеплял плазменным жалом почву. Он устал и злился. Ему хотелось кого-нибудь угостить резаком по рогам. Я шел за Билли следом и все думал, не намекнуть ли, чтобы он поосторожнее махал. Для водоемов, образовавшихся на месте торфоразработок, характерны отвесные берега.
Тут-то у него берег под ногами и поехал.
— …! — сказал Билли.
Кидаться вперед и хватать напарника за пояс я побоялся — Билли рефлекторно прижал спусковой крючок. Оставалось ждать, пока утопающий сам как-нибудь сориентируется. Например, упадет на спину, выключит резак и отползет.
Но Билли сориентировался головой вниз. С громким воплем и оглушительным шипением он рухнул в озеро, подняв колоссальный столб пара. Вода бурлила и кипела вокруг Билли.
— На них напали!!! — взвизгнула Кларисса, да так, что мне захотелось выскочить из наушников.
— Тихо! — приказал я. — Это всего лишь Вильям. Великий и ужасный. Он всегда так шумит, когда падает в болото.
Чувствовал я себя довольно уверенно. Монстр — если он вообще тут был — на представление не отреагировал никак. А Билли растопырился на небольшой глубине, и в таком положении его медленно засасывал придонный ил. Комбинезон перешел в автономный режим, «дыхалка» работала штатно.
Билли очень хотел, чтобы я его поскорее вытащил.
Озеро сладострастно чавкало, заглатывая добычу.
Пар рассеялся, над местом падения Билли вскакивали и лопались громадные пузыри. Дальше простиралась зеленая гладь, украшенная островками плавучих растений. Ни одного чистого места, сплошная ряска.
Я убрал оружие за спину и сбросил бронежилет вместе с ним. Распустил все стяжки на комбинезоне. Достал пару страховочных ремней. Пришлось снять маску, чтобы помочь себе зубами — мне надо было ремнями туго стянуть рукава у самых подмышек. Потом я загерметизировал костюм, врубил «дыхалку», неумело перекрестился и нырнул.
Уже сорвав вентиль на баллоне с воздухом, я почуял, что делаю какую-то совершеннейшую ерунду, но назад пути не было.
Я упал Билли на спину, обхватил его руками, и тут мой костюм раздуло как воздушный шарик. Мы сначала еще немного погрузились в ил, но через несколько секунд нас потащило наверх. Я больше не мог обнимать Билли, и только старался поглубже вогнать пальцы ему под пояс. Воздух так и рвался в перетянутые рукава.
Билли, разумеется, тоже слегка поддул свой костюм, а то бы его капитально засосало, но кто-то из нас должен был сохранить подвижность. И конечно, Билли скорее удавился бы, чем оставил на дне казенное имущество. Что копеечный бронежилет, что плазменное ружье стоимостью в полмиллиона.
Через минуту диспозиция была следующая — я, кроя Билли последними словами, болтался на поверхности озера, а виновник торжества, нервно хихикая, сидел на берегу.
— Ты где там, командир? — спросил он. — Ага, вижу. Не дергайся.
Я находился, образно говоря, внизу костюма.
— Не вздумай дырявить комбез, придурок! Я же не попаду! Ни в штаны, ни в рукава! Утону к чертовой матери!
— Спокойно, командир. Я сейчас твой аэростат зацеплю «кошкой» аккуратно, подтяну к берегу и попробую чего-нибудь на тебе расстегнуть.
Еще через пять минут мы сидели на берегу уже оба, густо облепленные илом и тиной, и отходили от случившегося. В наушниках восторженно щебетала Кларисса и ругался лейтенант.
— Искупались, хлоп твою железку, — сказал Билли. — Командир, разреши глупый и неуместный вопрос. А за каким хреном ты нырнул?
— За тобой, — ответил я.
— Вопросов больше не имею, — кивнул Билли.
Более идиотский способ вытащить Билли, чем придумал я, трудно было найти. На какое-то время мы оба стали абсолютно беспомощными. К счастью, то ли мы своими упражнениями окончательно запугали монстра, то ли он, не будь дурак, из озера потихоньку уполз.
Я бы сам уполз, когда такие чудовища в воду падают.
А всего-то надо было мне подогнать сюда «тэшку», выдвинуть манипулятор и пошарить по дну. Ничего бы там с Билли не сделалось. Правда, ил ледяной, так и комбез с обогревом… Но я, зная опасливый характер монстра, запретил себе думать о машине. Я все надеялся, что вот-вот снова пропадет связь и неведомое прыгнет на нас, клацая зубищами.
Билли уставился на противоположный берег озера.
— Что? — спросил я.
— Сделай увеличение до максимума. Ближе к тому краю поверхность не такая, как здесь.
Я подкрутил линзы своей маски и увидел, что Билли прав. Ряска там, куда он указывал, выглядела неплотной. Я встал и расфокусировал взгляд. Точно. Ближе к тому краю на поверхности озера было пятно. Большое-пребольшое. Как будто там что-то регулярно всплывало, тревожа ряску, не давая ей затянуться.
— Все-таки мы не промахнулись, — заключил Билли. — Здесь оно. Между прочим, и заросли на том берегу не такие плотные. Командир, есть предложение. Давай сегодня на ту сторону не полезем? Устал я. Во всех смыслах. И тебе восстановиться хорошо бы.
Я встал и мысленно позвал Сару. Почему-то мне это раньше не приходило в голову. Я вообще глупо вел себя нынче и мало конструктивного родил за день. Старею, наверное. Надо было подманивать Сару постоянно. Ловить момент, когда невидимая дверь, отсекающая девочку от мира, распахнется. Она ведь открывается иногда. Девочка сразу почувствует непреодолимое желание выглянуть на свет. И выглянет, если сможет. А я уж ее не упущу.
— Без толку, командир, — Билли сплюнул. — Барьер. Клиент знает, что мы здесь. Он чует электронику. Любые цепи. Как я сразу не догадался… Сюда надо идтй налегке. Даже стволы брать нельзя, вот обида, хлоп твою железку. Голыми руками будем девчонку выковыривать.
— Думаешь, она — там? — я ткнул пальцем в пятно на озере.
— А разве есть варианты? Конечно, там. Готов забиться на двадцатку. Ненормальная, чего с нее взять.
Билли говорил так уверенно и с такой неподдельной тоской, что у меня побежали мурашки по спине. Вдруг захотелось увидеть здесь, на берегу, Джонсона. Пусть он сунет руку в озеро, вытащит монстра за шкирку и вздует его хорошенько.
Билли пригляделся ко мне, встал и толкнул меня локтем.
— Даже не думай, — сказал он. — Мы справимся. Ты, это… Ну, ты понял.
— Угу. Пошел за бензином.
Как многие военные, Билли терпеть не может, когда у командира случаются приступы малодушия.
Просыпаюсь и думаю — чего это Билли такой счастливый?
Напарник мой стоит посреди комнаты на голове и чешет пятки одну о другую. Он еще не вполне одет, зато умыт, выбрит, благоухает дорогим одеколоном.
— Доброе утро, командир, — говорит Билли. — Слушай, я прикинул… Если мы сегодня закончим тут дела, Джонсону об этом знать не обязательно?
Черт возьми, еще прошлым вечером его черная физиономия была почти серой и излучала вселенскую скорбь. А нынче с утра эта радостная антрацитовая морда выражает полную готовность одним махом закончить дела.
Он всегда такой, наш Билли, когда протрезвеет, выспится и подкачает энергетику до нормы.
— Кто знает, что знает Джонсон? — отвечаю я риторическим вопросом.
Билли хмурится. В положении вверх ногами это выглядит забавно.
— Допустим, я задержу доклад, — уточняю. — Но если босс следит за нами, может получиться некрасиво.
Билли перетекает из стойки на голове в нормальное положение. Думает он о Джонсоне. Прикидывает шансы. У босса помимо нас еще шесть пар таких курьеров. Где сейчас коллеги и друзья, какой заботы требуют… Ага, вот Билли уже ребятами заинтересовался. Того и гляди, начнет разнюхивать, как у них дела. Ребята его внимание почувствуют, в долгу не останутся, прощупают нас. Эту ненужную активность учует Джонсон — и призадумается, зачем оно. Пойдет по цепочке, вычислит того, кто первый начал.
Билли косится на меня и вздыхает. Сам пришел к тем же выводам.
— Что с тобой? — спрашиваю.
— Увидишь, — отвечает Билли загадочно и сладко щурится.
Я встаю и иду в душ. По дороге пытаюсь мысленно отсканировать город. Получается, но, увы, слишком много шума. Здесь все помнят о нашем присутствии и думают о нас, в той или иной степени. Ничего конкретного уловить не могу.
Зато после такой разминки я уверен, что тоже окончательно протрезвел и неплохо отдохнул. Мой дар наконец-то работает в полную силу. Нет, не так. Дело не в силе, не в мощности… Точность появилась и тонкость. Вчера я мог отогнать от себя человека усилием воли, а сегодня — попрошу его сделать, что мне надо.
Я не «отключаюсь» от города и через несколько минут начинаю различать оттенки. На воображаемой карте разгораются пятнышки сильных эмоций. Любовь, ненависть, боль, страх. Мало страха, это здорово. Мало ненависти. Повсюду радуются дети. Они умеют радоваться, как яркие огоньки. А вот черное пятнышко, но я стараюсь его не замечать. Не могу сейчас работать с малышкой Роудс, это вымотает меня. Та-ак, а там у нас кто? Знакомый рисунок. Неужели Кларисса? Вся в смятении и томлении. Запомним. А это…
А это Вера, стоя под душем, гладит себя и думает обо мне.
Чувствую, как приливает кровь к лицу. И не только.
Я думал, что напугал ее вчера и оскорбил. Как бы женщина ни относилась к своему мужу, он всегда ее собственность, хоть чуточку. А я на эту собственность устроил наезд. Который еще неизвестно, чем аукнется. Прав Билли оказался насчет мистера Сэйера. Может, он и крупный ученый, но в человеческом плане — дубина самовлюбленная и самодостаточная. Какого черта такие вообще семьи заводят, не пойму. Жене полжизни испохабил и дочь завоспитывал почти до аутизма. Я лучше стал понимать Сару, увидев ее отца. Прежде некоторые черты характера девочки казались мне парадоксальными. А тут многое стало яснее. И сочувствие к несчастному папаше растаяло.
Хорошо, что Вера не обиделась.
Зря я, конечно, Сэйера с крыльца уронил. Хотя пускай докажет. Сам упал. И первый начал. Кто такие, что такое, как посмели, кто позволил, валите к чертовой матери, вас никто не приглашал, отчего закрыто воздушное пространство… Поисковый детектор он привез уникальный, видите ли. Да у нас такой десять лет назад стоял, для спасательных операций. Мы его за ненадобностью шутки ради перекалибровали на спирт. Бегали-бегали по базе, потом надоело, Билли напрягся чуток, техники сами канистру принесли.
Посмотрим, что Сэйер запоет, когда увидит: сгорел его детектор. Я себе, конечно, толику нервов тоже подпалил на этом деле, но уж больно велик был соблазн. Билли ухохотался. Сказал — Ванья, бросай рулить, иди в промышленные диверсанты, озолотишься.
Билли завидует. Я ведь не только портить технику могу.
А вообще, люди добрые — не лезьте в чужие дела. Особенно семейные. Вытащим мы Сару, бросится она папочке на шею…
Если вытащим…
С этой конструктивной мыслью я возвращаюсь в комнату, а там Билли перед зеркалом вертится. То расстегнет пуговицу на рубашке, то застегнет.
— Так лучше? — спрашивает. — Или так?
Сбрендил.
И тут я слышу — в дверь звонит Кларисса.
— Осознал, — говорю. — Почему бы тебе не попросить у Джонсона неделю отпуска?
— А вдруг я ей не понравлюсь, э-э… При тесном контакте третьего рода? — сомневается Билли. — И куда мне отпуск девать тогда?
— До чего же ты меркантильный и расчетливый, слов нет. Типичный американец.
— Жизнь научила. Когда пробегаешь все детство с заправочным пистолетом, хлоп твою железку…
Старая песня. Называется «ах, я бедный черный парень». Я, знаете ли, тоже не во дворце вырос. Мама учительница, отец штурманом на аэробусе ходил. А у Билли, кстати, двое братьев, так что было там кому бегать по заправке с пистолетом. И обслуживали они, извини-подвинься, сплошной антиквариат. Это вам не топливные элементы для нынешних «леталок» на перезарядку таскать. Билли сам хвастался, что первый взнос за детскую пилотажную школу из чаевых выплатил. Как представишь те чаевые, слюной захлебнуться впору.
— Мальчики! За стол!
Спускаемся вниз, в гостиной Кларисса с бабушкой Харт тихо щебечут, будто две девчонки-сверстницы. Поистине доброе утро. И никаких проблем. Все проблемы только после завтрака.
Кларисса очень выразительно следит за тем, как Билли ест. Стараюсь не рассмеяться. Бабушка Харт уже перестала дуться. Увидев вчера наши измученные лица, она заквохтала над двумя своими героями, как наседка. А в благодарность не получила ни полслова об ужасах торфяных болот.
Правда, если я все правильно расслышал со второго этажа, поздно вечером бабушка связывалась с Верой, и болтали они долго. И насколько сейчас информирован город о наших подвигах, да в каком именно ключе, остается только гадать.
А то, что мы в болото ныряли, и так все знают. Наверняка это сильно разозлило спасателей и копов, но могло поднять наши акции у прочего населения.
— Кларисса, как самочувствие лейтенанта Гибсона? Отошел он от вчерашнего?
Кларисса переводит рассеянный взгляд с Билли на меня и не без усилия возвращается к реальности.
— У лейтенанта сейчас мистер Сэйер. Требует, чтобы тот открыл ему «воздух» над болотом. Они ругаются уже битый час. Поэтому лейтенант и не приехал за вами. Кстати, Сэйер успел побывать у судьи. Пытался всучить ему какое-то странное заявление. Насчет вас.
— Готов поспорить, он шьет нам мошенничество, — говорит Билли. — Удобная статья, на все случаи жизни.
— Не беспокойтесь, судья обещал Сэйеру свериться с прецедентами. В переводе на английский это значит — буду тянуть, пока не надоест. Вам надо потом зайти к судье познакомиться. Он чудесный старикан, только пьющий.
— Вы же пойдете с нами, не правда ли? — воркует Билли.
— Извините, — говорю я, встаю из-за стола, отхожу в сторонку, втыкаю пятую кнопку на коме и требую приватного контакта.
— Чего надо?! — рычит лейтенант.
— Гибсон, Сэйер у тебя?
— Чего надо?!
— Скажи, чтобы этот умник предъявил тебе свой детектор. Исправный, слышишь? Пусть включит его и попробует найти хоть одно живое существо. На любой дистанции. Гарантирую, Сэйер мигом убежит и не вернется долго. Может, никогда.
— Ну-ну… — и отбой.
Таким разъяренным я лейтенанта не помню. Бедняга практически в бешенстве. Крепко его Сэйер погрыз.
Возвращаюсь к столу, пью кофе, лениво слушаю, как Билли кокетничает с Клариссой, думаю о сегодняшнем поиске, боюсь его… И тут входная дверь распахивается без звонка. В гостиную вступают чуть ли не строевым шагом мистер Харт и папа Роудс. Злые и сосредоточенные.
— Доброе утро, мама, — говорит Харт. — Привет, Кларисса, здорово, ребята. Значит, так. Мы тут с народом посовещались и решили. Айвен, десять машин и до тридцати человек — в вашем распоряжении. Машины, разумеется, все «леталки», включая два грузовика по пять тонн. Люди экипированы соответствующим образом. Вот!
— Хлоп твою железку… — Билли в легком обалдении качает головой.
Чувствую, Билли хотел бы добавить: «Где ж вы были раньше?», но сдерживается, ведь это несправедливо. Копы и спасатели убедили местных, что они не нужны. Собственно, они и не были нужны, да и сейчас ни к чему, надеюсь. Но сам порыв впечатляет до дрожи. Расшевелили мы город. Вспомнил он, зачем люди испокон веку в кучи сбивались.
В такие моменты понимаешь — можем зубы показать, если беда нагрянет. И хочется надрать уши интеллектуалам, брюзжащим, что измельчал народ, погряз в пучине неомещанства.
Черт возьми, надо как-то отреагировать красиво.
Встаю. Вывожу из кома на рукав служебное удостоверение. Бравые ополченцы, разглядев эмблему, прямо вспыхивают. Я оправдал их самые радужные надежды, да еще с перебором.
— Господа, — говорю. — Я майор оперативного резерва Объединенных Вооруженных Сил Иван Кузнецов. Это капитан Вильям Мбабете. Во-первых, благодарим за сотрудничество и проявленную инициативу. Во-вторых… Друзья, как вы догадываетесь, мы сегодня предпримем новый поиск. У нас есть рабочая версия, и мы рассчитываем на положительный результат. В идеале, нам не понадобится никакой помощи ни людьми, ни техникой. Но нештатные ситуации тоже надо принимать в расчет. Поэтому договоримся так. Кто у вас старший? Отлично, мистер Харт. Ваша группа должна быть готова в течение часа прибыть в одну из двух точек сбора. Давайте я сгоню вам карту. Есть? Точка сбора А — вот здесь, на окраине леса. Точка сбора Б — остров с развалинами. Номер ваш у меня определился… Ага. В случае вызова движение к точкам сбора по нижнему резервному эшелону, общая рабочая частота — шестая кнопка…
Спиной ощущаю, как млеет Кларисса. Билли вдруг застеснялся, уткнулся взглядом в пустую чашку. Ну, вот мы какие. Старые уже кони, зато борозды не портим и глубоко пашем. Все еще оперативный резерв ОВС. Лет до шестидесяти в нем проторчим, черта с два нас затопчет молодая шпана.
Мы же уникумы. Психи из дальней разведки. Все как один с камушками на шеях. Пятнадцать человек. Или уже не совсем человек.
Остальные восемьдесят не выжили. Кто-то геройски погиб в космосе, а кто и так… Как бы просто умер.
— Спасибо, мистер Кузнетсофф, — говорит Харт.
— Да вам спасибо!
— Нет, вам. Ну, мы пошли. До связи.
— Пирога возьми! — начинает суетиться бабушка.
Харт наливается было кровью, но я шепчу ему: «Возьми пирога, не обижай маму!». Харт смеется.
И становится легко.
Мы все хором несем какую-то необязательную ерунду, потом гости откланиваются и исчезают. А меня охватывает странное ощущение… Мне легче. Просто легче жить на этом свете.
Я больше не чужой в городке. Все еще может обернуться так, что я рвану отсюда, сверкая пятками и матерясь. Но это будет сугубо моя проблема. А городок меня принял. Надо будет и правда зайти к судье. Чует сердце, без него не обошлось.
— Ну, вы даете! — восхищается Кларисса. — Майор и капитан ОВС. А чего молчали?
— Мы предпочитаем, — говорит Билли, — чтобы нас оценивали по личным качествам. У меня, например, богатый внутренний мир. А Ванья просто очень хороший парень. Эй, командир! Двинули?
— Да поможет вам Бог, — напутствует бабушка Харт.
— Вы, ребята, когда трезвые, ужасно милые, — сообщает Кларисса.
Билли тут же хватает ее под руку.
На улице он не успевает сказать мне: «Дай порулить!». Я сам лезу на заднее сиденье. Отмечаю, что Кларисса, усевшись, первым делом пристегнула ремень. Молодец. Правда, она коп, ее так дрессировали, но я видел довольно копов, которым дрессура впрок не пошла.
Пристегнувшись, Кларисса оглядывает интерьер. Конечно, ей интересно тут, простой смертный чаще в «роллс-ройс» садится, чем в «тэ-пятую эво». Но у меня, вообще-то, смотреть не на что. Я нарочно заказал бархатно-черный салон. Дизайнер хотел подпустить кое-где серебристого металла, и вышло бы красиво, но я уперся.
У Билли его синенькая расписана внутри под австралийско-аборигенский стиль. Тотемы, обереги, символические картинки. Наша фирма изредка возит пассажиров, но только не мы с Билли. Однажды правительственного курьера подсадили в синенькую, а тот возьми и ляпни: «Ух ты! Это магия вуду?». Билли ему по дороге такого наплёл про заговоры, привороты, отвороты, кровавые жертвы и ритуальную дефлорацию, что Джонсон всю контору лишил премии.
— Кларисса, у нас около часа свободно, — говорит Билли. — Пока завтрак уляжется. Ну, куда рванем? На Луну?
— На Луну! — хихикает Кларисса.
Билли мягко трогает машину и катит в сторону полицейского участка. Не нарваться бы на Сэйера. Нет, вроде бы тот уже домой удрал. А у меня внутри так и зудит, так и свербит… На Луну, значит? Жалко, рядом нет Веры.
— Погоди минуту, — говорю.
Кларисса недоуменно смотрит на Билли. Потому что тот кивает и едет дальше.
Я ищу в пространстве индивидуальный рисунок Сэйера. Есть! Все сработало даже лучше, чем можно было предполагать. Мистер Сэйер в воздухе. И стремительно удаляется от города. Не иначе, детектор чинить повез.
— Эй, водила! Рули к дому Сэйеров.
— Будет исполнено, сэр! — расцветает Билли. Ему не надо заглядывать мне в мысли, он все по интонации понял.
— Не резко! — успеваю сказать я.
— О-о-о… — успевает сказать Кларисса.
Мы только что поели, а у Билли так яростно чешутся руки сделать глупость — стоит лишний раз напомнить пилоту о благоразумии. Билли поднимает красненькую над улицей плавно. Но «плавно» в исполнении «тэ-пятой эво» сильно отличается от нормы. Легкость отрыва неописуемая. Сразу понятно, какая немереная мощь тянет машину в небо. И какая малая толика этой мощи используется.
Помню, когда впервые прокатился «чемоданом» на истребителе-спарке, мысль была одна: куда ему столько?! Тут инструктор мне и показал — куда. Я на травке после не валялся, как некоторые, но целый день ходил совершенно дурной. А дальше… Чего только не было дальше. И вот у меня «тэшка». Не звездолет, конечно, но достойная услада одинокой зрелости. Идеальный подарок судьбы для сорокалетнего холостяка с загадочной биографией.
— Ребята… — бормочет Кларисса. — Давайте на Луну не сегодня, а? Как-то я не готова.
— На Луну не пойдем, — успокаиваю. — Но я давно не видел Землю. Соскучился. И вам будет полезно. Поверьте, Кларисса, это должен раз в жизни увидеть каждый хороший человек. Подпрыгнем немного, полюбуемся и сразу домой.
— У нас будут неприятности! — с наслаждением произносит Билли.
— Черта с два.
— Ребята… — Клариссе уже не до шуток.
Билли сажает машину у дома Сэйеров. На крыльце стоит Вера. Ждет меня. А как не ждать, если мы с ней практически одна душа.
Кто бы еще объяснил, почему это так важно — показать Вере Землю. Иррациональный порыв. Значит, меня тащит за шиворот предчувствие. Остается расслабиться и получить удовольствие. Предчувствию виднее.
— Билли, — говорю, — введи наш код, запроси разрешение на высотное сканирование этого района. Основание — поиск гражданского лица по просьбе местных властей. Копию Джонсону на всякий случай.
А если мы из атмосферы выскочим — ну, бывает. На нашем месте любой бы выскочил. Кого за это наказывали?
— Хлоп мою железку, как я сам не догадался…
Выхожу из машины. Позади Билли бубнит: «…мы пла-ав-нень-ко километров на двести поднимемся, это совершенно безопасно, ни перегрузки особой не будет, ни невесомости, честное слово!».
Вера смотрит мне в глаза, и я думаю, как все нелепо — у нее пропал ребенок, а ей сейчас предложат на машинке покататься.
— Вера, — говорю, — я хочу показать вам Землю. Мне почему-то очень нужно, чтобы вы увидели ее перед тем, как мы с Билли полезем в болото. Это ненадолго.
— Хорошо, — отвечает она спокойно. — Я только обуюсь.
— Не надо, — говорю. — Мне так больше нравится. И потом расскажете знакомым, что слетали в космос босиком.
— Не расскажу, — она мягко улыбается. — Это будет только между нами.
— Извините, там еще Билли и Кларисса.
— А я обязана их стесняться?
У «тэшки» опускается стекло водительской двери.
— Командир! — зовет Билли. — Есть добро. Джонсон интересуется, как дела; я ответил, все штатно. Чего-то он пронюхал, змей, но пока особо не нервничает.
— Поехали!
Бросаю мысленный взгляд в сторону болота. Клиент на месте. Амеба вовсю перебирает ложноножками. Сары не видно. Да я и не надеялся. Там все мутно и непонятно. С руками и ногами придется лезть в эту тайну. Головой вперед.
Мы успеваем погрузиться, и тут у крыльца с ревом и скрипом тормозит лейтенант.
— Эй, вы куда?! — кричит он вслед поднимающейся «тэшке». — Вернитесь! К вам, между прочим, вопросы есть! Вы чего мне тут, мать-перемать, народную милицию собираете?!
Билли выставляет в окно руку с оттопыренным средним пальцем.
— Ребята! — надрывается лейтенант. — Ну, сядьте на минуточку! Поговорим!
Билли отстегивает ремень и высовывается в окно чуть не по пояс. «Тэшка» рисует над домом спираль, пилот торчит наружу и валяет дурака. Детский сад разбушевался. Ненавижу эти фокусы.
— Отошла кабель-мачта! — орет Билли. — Предварительная!.. Промежуточная!.. Главная!.. Соси бензин!!!
И дает по газам.
Как многие сильные мужчины, давно себе доказавшие все, что хотели доказать, Билли терпеть не может, когда ему пытаются испортить праздник.
Глаза у Клариссы были как две плошки. Мы девушку предъявили, целехонькую, начальству и упаковали в патрульную машину.
На прощание Кларисса смачно расцеловала Билли.
— Убить вас мало… — простонал лейтенант. — Куда ее теперь? Домой только. Это от невесомости так обалдевают?
— При невесомости обалдевают так, — сообщил Билли, — что аж тошнит от восторга.
Лейтенант сарказм почуял и на всякий случай заметил:
— Знаю, не дурак.
Понятно было, что ничего он не знает, хотя и не дурак.
Вера Сэйер сидела на крыльце, положив голову поверх сложенных на коленях рук, и о чем-то думала. Физически с ней было все нормально. Да мы бы и не позвали на орбиту людей, которых раздавит ерундовой перегрузкой. Таких еще поискать надо, сейчас многие водят летательные аппараты, привыкли. И Кларисса окосела исключительно от сильных эмоций. Ее ушибло Землей.
Лейтенант бродил вокруг «тэшки», изучая разводы на обшивке. Опять красненькую мыть. И как разберемся тут, сразу машинке полную диагностику, с особым вниманием к ходовой. Все-таки «тэшка» не планетолет. Но очень хотелось.
Я залез в багажник, открыл сейф, вытащил барахло, начал одеваться. На душе было пусто и чисто. Словно заново родился. Идеальное состояние для серьезной работы.
Подошел Билли, молча полез в комбинезон. Лейтенанту надоело болтаться вокруг да около, он встал рядом и жадно уставился на торчащие из багажника стволы.
— Можешь потрогать, — разрешил я. — Называется «плазменное ружье». Читал о таких?
— Я думал, они в проекте только, — лейтенант осторожно взял мою пушку. — Ух, тяжелая!
— Это не она тяжелая, а ты на бумажной работе форму потерял.
Лейтенант примерился к ружью, покрутил так и этак, нашел переводчик огня и вопросительно на меня посмотрел.
— Шокер, резак, три уровня мощности поражения. Еще режим сварки есть, но варит она плохо, горит всё.
— М-да! — заключил лейтенант глубокомысленно. — Такую бы технику, да в мирных целях…
— А мы тут чем занимаемся, хлоп твою железку? — лениво спросил Билли, застегивая клипсы на сапогах. — Поджиганием войны?
— Вы народ баламутите. Ладно, ладно, проехали… Айвен, как вам удалось испортить Сэйеру детектор? Он же его из рук не выпускал.
— Хочешь, твой ком угроблю? — предложил я. — Взглядом.
Лейтенант машинально прикрыл ком ладонью.
— Вот загадка, — сказал он. — Вроде хорошие мужики. А надоели мне страшно. Одни проблемы от вас.
— Будешь плохо себя вести, мы вообще здесь останемся, — пообещал Билли. — Женимся, детей наделаем таких же ненормальных. И раскрасим в яркие цвета унылые провинциальные будни! Чего смеешься, хлоп твою железку? Я серьезно. У меня тут уже невеста есть.
— А что, ваши способности по наследству передаются? — спросил лейтенант невинным тоном.
Мы с Билли переглянулись.
— Хочешь верь, хочешь нет, это военная тайна, — сказал я. — Не задавай глупых вопросов, ладно? Ты и так накачал из нас столько ин-фы, что придется на тебя капнуть в вышестоящую инстанцию. Расслабься, больно не будет.
— Запугали, — лейтенант кивнул. — У меня в штанах уже мокро.
— Нет, мистер Гибсон, сэр, — сказал Билли. — Намокнет у тебя к вечеру, хлоп твою железку.
Я уставился на Билли. Он произнес эту реплику отрешенно, глядя поверх наших с лейтенантом голов в сторону леса.
— А может, — добавил Билли, — и обойдется…
— Тьфу на вас! — рявкнул лейтенант. — Да мне плевать, обойдется, не обойдется… Вы меня уже в бараний рог скрутили! Прикажете в штаны навалить — исполню! Только дайте результат, мать вашу!
— Лейтенант, — позвала негромко Вера с крыльца. — Баночку холодного пива?…
Лейтенант сконфуженно выглянул из-за машины и промямлил: «Да, мэм, если не трудно, спасибо большое…».
Билли, закусив губу, чтобы не рассмеяться, повернулся к лейтенанту спиной, взял свое оружие, подержал секунду в руках… И вопросительно уставился на меня.
— А ты ком забыл снять, — парировал я.
На самом деле я тоже забыл снять ком. И пушки достал из сейфа очень уверенно. Чтобы запихнуть их обратно, понадобилось сделать над собой усилие.
— Как голый, — пожаловался Билли. — А прозвони-ка ты нас, командир. Если получится.
Я сосредоточился, задрал голову к небу и попробовал увидеть нас с Билли со стороны. Это одна из самых дурных задач — обследовать себя не в фоновом режиме, а принудительно. Ведь я любой непорядок сразу чую. Спрашивается, зачем мне уметь его специально искать? Нарушенная связность встроенных цепей комбинезонов так и вопила. Естественно, этот крик о неполадке забивал остальные сигналы испорченных костюмов.
С моей точки зрения, мы выглядели именно голыми.
В багажнике стрекотал и дрыгался ком. Это Джонсон чего-то от нас захотел.
— Не бери, — посоветовал Билли.
Я выразительно на него глянул и полез в багажник. Игнорировать вызов босса мне было не положено. Ни при каких обстоятельствах.
Джонсон требовал приват. Провожаемый любопытными взглядами, я убрался на задний двор и отстегнул от кома наушник.
— Тихо! — сказал Джонсон вместо «здравствуй».
— Да, да.
— Та девчонка, которую ты ищешь, она ведь слегка ненормальная? «Зеленая рука» огромной мощности, два экологических колледжа из-за нее передрались, ага?
Это называется — объяснили Джонсону, что сами управимся.
— Ты не дуйся, Ванья. Я не нарочно полез в ваши дела. Отец девчонки развыступался, накатал на тебя жалобу федам — и понеслось.
— Ну, отца можно понять. Я бы на его месте…
— …Тоже следователя за палец укусил?
Впервые я ощутил к мистеру Сэйеру толику искреннего сочувствия. И некоторый стыд испытал. Это ведь мы с Билли довели мужика до точки кипения.
— Ты просто еще бездетный, — объяснил Джонсон, расценив мое замешательство по-своему. — Вот родишь — осознаешь! Мозги натурально плавятся, если с ребенком беда… Ладно, забудь. Отца сейчас феды допрашивают, как сволочь последнюю. Он тебе не помеха.
— И что теперь будет?
— Будет пауза. Дело о пропавшей девочке очень странное, поэтому его рвут на себя три разных конторы. Все хотят что-то достать из болота. Кто американского динозавра, кто русское секретное оружие, кто инопланетный корабль. Но до завтра они с места не двинутся. И все они долбаные теоретики. А ты практик, специалист и уже в точке события.
— Было бы событие, — ввернул я.
— Не кокетничай. Я проверил — в болото никто не падал, не садился, там вообще глухо. Только сумасшедшая девчонка с мертвым браслетом. И десять суток она там ковыряется. Есть контакт или нет, я тебя спрашиваю?
Джонсон знал много, слишком много, и это мне не понравилось.
— С теми, кого мы знаем, контакт невозможен по определению, — сказал я. — А если там болотный газ выделяется, и девочку просто заглючило?…
— Нету там газа. И глючит не девочку, а тебя. В городе застрял, хотя мог отмахаться легко? Полез решать чужие проблемы? Местных построил? Полицию запугал? Отца девочки от поиска отстранил? То-то. А на орбиту кто прыгал? Для чего, можешь объяснить?
— Баб катал, — ответил я честно.
Джонсон осекся. Потом обрадовался.
— Что и следовало доказать! — воскликнул он. — Когда наших людей глючит, Ванья, значит, они задницей что-то почуяли. В общем, слушай приказ, майор Объединенных Вооруженных Сил Айвен Кузнетсофф. Твой экипаж переведен из резерва в основной штат. К тебе на усиление идет двойка Мастерса и Павловски…
— Почему именно эти?!..
— Не обсуждается. Через шесть часов они подгонят в город транспортник с конвоем и необходимым оборудованием. Если найдешь в болоте то, что нас интересует, немедленно объявляй это собственностью ОВС, бери под охрану, грузи и отправляй на базу Райт-Паттерсон. Девчонку тоже, живой или мертвой. Если мать будет настаивать, бери обеих. Любое сопротивление местных глуши. По возможности мягко, своими… личными ресурсами. Осознал? Повтори.
— Это чей приказ? — спросил я. — И что делать, если в болоте плещется динозавр?
— Сдурел, майор? — искренне удивился Джонсон. — Очнись, ты на службе. Приказ штаба ОВС. Доведен до исполнителя в части, его касающейся. А динозавр нам по фигу. Можете выбить у него два зуба себе на память, и пусть дальше плещется. Нет, три зуба. Один мне.
— Понял, господин полковник. Все, что касается ОВС, вывезти на Паттерсон, девочку тоже, и выбить кому-нибудь зуб.
— Разболтались вы, — сказал Джонсон. — Ладно, Ванья, действуй разумно, береги себя, контролируй своего засранца. И внутреннего своего засранца тоже контролируй. Чуть что, стучи мне. Удачи!
— Пошел в задницу! — прошипел я, когда Джонсон отключился. Ком тут же задергался вновь.
— Майору Кузнетсофф объявляю замечание за грубость со старшим по званию, — сказал Джонсон. — В общем, майор, ОВС на тебя надеются. Действуй. До связи.
Медленно, очень медленно я засунул наушник в гнездо на боковине кома. Мне не хотелось оборачиваться.
— Иван, — сказала Вера мне в спину. — Что бы ни случилось дальше…
Вере было трудно говорить, весь ее жизненный опыт восставал против этого. Она пятнадцать лет играла роль примерной жены.
Я повернулся, может быть, слишком резко. И, наверное, лицо у меня было злое.
А она положила руки мне на плечи.
— Я не забуду тебя, — сказала Вера.
Разные женщины в разное время смотрели на меня так. Но ни один подобный взгляд не вызывал во мне столь яркого всплеска ответной нежности. Что за ерунда! Ведь нас связала воедино авария на производстве, ничего больше. По воле случая мы тесно соприкоснулись душами. Это было как переливание крови.
Вот только кровь не переплетает судьбы.
— Я люблю тебя, — сказал я беспомощно.
Мы целовались на заднем дворе. Крепко обнявшись, закрыв глаза, потеряв счет времени.
Женщина, у которой пропал ребенок, и мужчина, которому приказали забрать ребенка у женщины. Если ребенок жив.
Потом я услышал.
— Ты показал мне Землю… — прошептала Вера. — Ты к чему-то хотел подготовить меня. Сам не понимаешь, к чему, да? Не волнуйся. Я знаю, ты не причинишь зла Саре. А за Землю — спасибо. Она прекрасна. Она голубая.
А ведь это не ее фраза, подумал я. О Земле так сказал Гагарин. А я повторял про себя все детство его слова, мечтая увидеть Землю. И когда впервые увидел, повторил еще раз — ведь точнее, чем Гагарин, никто не сказал. Сейчас Вера говорит не моими словами, почерпнутыми из моего сознания. Только я это знаю точно, а Вера едва-едва догадывается. Ей еще долго говорить с чужого голоса, натыкаться на отголоски чужих знаний и ощущений. Плохо так, неправильно. Против своей воли она теперь моя.
Но ведь и я — ее!!!
Захотелось побиться головой о стенку. Хорошо, что стены здесь тоненькие, почти фанерные. Не развалить бы дом, однако.
Очнись, майор.
Черта с два очнусь. Ни одна женщина меня так самозабвенно не любила. И не хотела так отчаянно. Я представил, что будет в постели, и даже слегка испугался.
Когда-то придется объяснить Вере, из-за чего нас шлепнуло друг о друга и размазало. А она скажет: ну, и отлично. Повезло, скажет.
Это будет правильно?
— Пора идти, Вера.
— Иди, Ванечка. И возвращайся ко мне.
Я обмер и умер. Вместо поцелуя на прощание я хлопнул ее по плечу. Грузите меня в транспорт и везите на Паттерсон. Называйте просто — Инопланетное Чудовище. Недаром я выжил после того, как космос переломал меня. Не человек я. Не положено людям сходить с ума от того, что их назвали по имени без акцента.
Или это и есть «любовь»?
У машины страдал Билли. Он сам не понимал, то ли придушить меня, то ли задушить в объятиях.
Рядом, сидя на травке, грустил лейтенант.
— Что ты с ним сделал? — с ходу поинтересовался я, дабы перехватить инициативу в разговоре.
— Дал за камушек подержаться. Во избежание распространения слухов, порочащих наши честные имена, хлоп твою железку. А то начнет болтать, что мы экстрасенсы, а камушки — для отвода глаз. Пускай осознает, какая мощная хреновина Всевидящий Камень!
У лейтенанта из кулака свисала знакомая цепочка. Мерно раскачиваясь.
— Гляди, какое погружение в тему, Ванья! Гы-гы! Угадай с трех раз, за кем наш бравый коп сейчас подсматривает. Намекаю — не за супругой!
Лейтенант медитировал. Сросся с камнем. Поверил в него до конца.
— Ну, ты ловкач! — восхитился я.
— Ты тоже, — сказал Билли со значением.
— Пока что я майор основного штата ОВС. А ты капитан. Основного штата, напоминаю, если кто не расслышал.
— Ой, мама! — Билли занервничал и принялся ловить мой взгляд.
Я «раскрылся» и обрисовал новости от Джонсона.
— Ой, мама… — повторил Билли. — Ну, Сэйер… Заварил кашу! Отомстил, зараза, того не зная. Нам же расхлебывать. Хлоп твою железку! Мастерс и Павловски идут на транспорте, я верно разглядел? Час от часу не легче. Это же соси бензин в чистом виде.
— Октановым числом сто, — согласился я. — Джонсон не дурак, нашел контролеров. Ты, кажется, хотел морду набить Мастерсу? Или я запамятовал?
Билли надрывно вздохнул, наклонился к лейтенанту, разжал его кулак, забрал камень и повесил на шею. Лейтенант не отреагировал.
— А клиент-то перемещается, — заметил Билли. — Неуверенно так, рывками, в сторону острова. Будто нарочно, чтобы способнее было его подобрать с сухого места, хлоп твою железку.
— Черт… Шесть часов до транспорта. Мы еще не знаем, с чем имеем дело, а нам уже приказано грузить это и везти. У меня сейчас будет приступ ностальгии. Именно так мне ставили задачи, когда я был лейтенантом — пойди, найди, принеси… Ты что-нибудь понимаешь?
— Я понимаю одно, командир: времени в обрез! Потом явятся эти два индивидуума и лишат нас свободы маневра напрочь. Тогда почему мы не бежим?
— В кондомах со сломанными кондиционерами?
— Расстегнувшись и без масок. Я полечу, как ветер, ни один москит не догонит, хлоп твою железку.
И мы побежали.
На окраине леса я, задыхаясь, крикнул длинноногому напарнику, обогнавшему меня:
— Ты забыл про лейтенанта! Камень забрал, а наводку оставил! Дубина! Он так и сидит там — с камнем! Отпусти его!
Билли обернулся, состроил жуткую рожу, постучал кулаком по голове и утвердительно махнул рукой.
Бедный лейтенант, подумал я. То-то он вчера проболтался, хотя никто его за язык не тянул — мол, не знает, какого цвета трусы носит Кларисса. Знаковая оговорка.
Лишь бы он теперь рассудком не тронулся, выяснив, что рядом с ним на службе такая красотка — и вообще без трусов.
Редкими глупостями интересуются люди, заполучив доступ к приватной инфе. Хотя это как посмотреть. Не воришек же лейтенанту выискивать с помощью волшебной хреновины. Этой темой он по работе объелся. То ли дело — нижнее белье помощницы. Интересно ведь! Нетривиально и свежо.
К слову, о свежести. Без трусов Кларисса ходит, потому что жарко очень.
С этой мыслью я распахнул комбинезон пошире. Жарило вовсю, а на болоте еще и парило. Впереди Билли выдернул из ножен складной тесак, мимоходом снес деревце, сунул его под мышку и побежал дальше, обрубая со ствола ветки. Он всегда быстро учился. Хорошую осину, или как там ее, выбрал под слегу. Не тонкую, не толстую.
По кочкам мы скакали лихо, будто цирковые канатоходцы. Приятно было сознавать, что я еще в отличной форме, но спешка в таком гиблом месте раздражала меня. Когда твоя работа связана с риском, приучаешься не рисковать попусту.
Я бежал и думал: по своей инициативе Джонсон нас заставил торопиться или штаб ОВС так его подстегнул? Из всей команды «Курьерской Службы Джонсона Б.» босс прислал сюда на усиление и якобы в помощь единственную пару, с которой мы были не в ладах. Ну, совсем. Органически. Тошнило нас от них. Будто Мастерса и Павловски какой-то другой космос инициировал. Или они не переболели до конца. Их вообще на фирме недолюбливали.
А Джонсон ничего не делал просто так. Особенно в части комплектования подразделений. Если он навязал тебе для выполнения задачи явного недруга, значит, имеется в виду, что недруг либо тебя спасет, либо спасет задачу от тебя.
Джонсон у нас был стратег, провидец из провидцев. Таких, как мы с Билли, «глючило» периодически, а Джонсон — тот осознанно смотрел в будущее. И какие варианты там видел, подчиненным не говорил. И неизвестно, что докладывал наверх.
По своей воле, или не по своей, он загнал нас в искусственно вызванный цейтнот. Прыгая с кочки на кочку, я вынашивал планы мести, пакостной и мелкой, но такой, чтобы босс понял, за что.
Буду заходить на посадку у офиса — скорость неправильно рассчитаю и мимо створа проскочу. Ка-ак дам полный реверс над паркингом… Главное не думать об этом, иначе Джонсон подлянку заранее унюхает. А штраф за шумовое загрязнение я охотно заплачу.
И стекла новые в кабинете босса пускай вставят за мой счет. Зато сколько удовольствия…
Вчерашний уж нагло разлегся загорать точь-в-точь на прежнем месте. Услышав топот Билли, он поднял голову.
Билли ловко подцепил ужа слегой и зашвырнул в болото.
— Видела бы тебя Сара… — прокомментировал я.
— Береги дыхание, командир.
— Настучала бы в комиссию по правам животных…
— Сама дура.
Наш «клиент» болтался впереди, в районе острова. Кажется, наматывал вокруг него медленные круги. Он не учуял нас, но и мы по-прежнему ничего конкретного не могли сказать про него. Только росло убеждение, что это конгломерат слабеньких разумов, ульевая форма. Получалось, Джонсон все рассчитал правильно. И мои старые предположения были верны. Такие, как мы с Билли, вполне могли это нейтрализовать, сцапать, упаковать и погрузить.
Но Джонсон закрыл глаза на фактор Сары. Фактор, радикально переменивший модус операнди «клиента». Фактор, который еще многое поставит с ног на голову. И многих поставит на уши.
Джонсон просто не знал Сару.
А я-то знал.
Мы проломились сквозь кусты у пруда, миновали остатки пня, и тут Билли спросил, пыхтя:
— Командир, видишь?…
— Да!
— То же, что и я?… Хлоп твою железку! Опять нас сделали!
— Встречная засечка. Билли, сбавляем темп. Я больше не могу. Дышать очень хочется. Все нормально, Билли…
Впереди, на краю острова с развалинами, ярко блестело серебряным металликом какое-то пятно. Глазами мы его видели. Но только глазами. За какие-то секунды ментальный сигнал «улья» свернулся, закуклился, исчез.
— Это визуальный контакт, Билли. Мы неаккуратно шли через кусты. В нашу сторону банально посмотрели — и увидели. Давай вперед. Никуда оно не денется. Дождется.
В затухающем сигнале «улья» я разглядел оттенок узнавания. Нас определили как равных себе. Нами заинтересовались. И черт меня побери, если система оценок «улья» не была вполне человеческой. То ли Сара там рулила, то ли очень сильно влияла на поведение конгломерата. Сначала она дико испугалась, уразумев, что люди подобрались вплотную и увидели «тарелку». Потом сообразила, что мы не похожи на обычных людей. И сделала выбор — сначала поговорить.
Надеюсь, по итогам разговора она не попытается натравить на нас свой «улей». У этих гадов черепа крепкие, все ноги отобьем. И руки.
— Жива девка-то, — оценил Билли.
— А ты сомневался?
— Вот бы ее десантировать в болото с крокодилами!
— Лучше натравить ее на колорадского жука.
— А еще лучше — ремня ей! — заключил Билли.
Это он от меня нахватался. Для нормального американца сама мысль, что несовершеннолетнего можно выпороть — дикость. Но дикость крайне соблазнительная. У русских наоборот. Идея дать заигравшемуся чаду ремня никого не пугает. Но у нас бьют детей, насколько я знаю, год от года все меньше, а у них — все больше.
В результате имеем две нации с одинаковыми претензиями на мировое господство и Правильное Понимание Всего. Нации-зеркала, нации-противовесы. Иногда мне кажется, что остальной мир считает американцев и русских придурками вполне обоснованно. К счастью, мы еще тупые и злобные придурки. А то бы в нас все пальцами тыкали. Средними.
Пятно на краю острова увеличивается в размерах. Футов сто в поперечнике. Стандартный аппарат малого тоннажа.
Кой черт занесла его сюда нелегкая, думаю я. А у самого все клокочет внутри. Прямо как утром, когда захотелось выпрыгнуть из атмосферы.
Неужели есть контакт? Из-за какой-то дурацкой случайности. По официальной версии, Земля для этих — вроде заправочной базы. Они тут болтаются над «точками силы», энергию набирают. Мы, люди-человеки, им не нужны.
А мы так хотим оказаться нужными!
И еще мы — точнее, узкий круг посвященных — мечтаем вломить им зверски, чтобы клочья полетели. За все хорошее. В первую очередь, за то, что нас заперли в пределах лунной орбиты. Возможно, они и правда хотят как лучше. Они не могут не знать, что люди от космоса мрут. Но кто-то выживает! Вот мы с Билли, например. И даже если рассказать человечеству всю правду о смертельном риске, который ждет за отметкой в полмиллиона километров — найдутся тысячи добровольцев. Это будет ужасно, неполиткорректно, бесчеловечно. Успешно переболеет от силы тридцать процентов. Но появится достаточно материала, чтобы разобраться: с чем мы сталкиваемся, каким именно образом это меняет нас. И появится надежда.
Ведь несмотря на сегодняшнее как-бы-равновесие, пока человечество искусственно «приземлено», опасность последней мировой войны остается. Нам надо летать. Иначе мы убьем себя…
Дыхание выровнялось, нервишки успокоились, к острову я подошел с холодной головой. Правда, с нее текло. Мы выиграли много времени, пробежавшись по жаре, и поймали-таки своего «клиента». Но физически я устал неадекватно.
Ну, вот оно. Наехав краем на берег острова, в болоте лежала, чуть криво, летающая тарелка. Посадочные ноги были втянуты, люки закрыты. Судя по следам, оставшимся в трясине, аппарат сюда по большей части приплыл. Хотя несколько коротких подлетов ему удались.
Билли сбросил верх комбинезона, снял футболку и выжал ее с громким плеском. Покрутил над головой, разгоняя мошкару. Снова оделся. Подошел к тарелке. От души врезал сапогом по серебристому борту. И заорал во всю глотку, так, что над болотом разнеслось эхо:
— Сара, открывай!!! Абрам пришел!!!
Я плюхнулся задом на траву и потянул из-под воротника загубник фляги. У меня не было ни сил, ни желания комментировать реплику Билли.
— А потише нельзя, Абрам? — спросил из-за кустов девчоночий голосок, донельзя серьезный, даже мрачный.
— Соси бензин, — посоветовал «Абрам».
Как многие взрослые, но малость инфантильные мужчины, Билли терпеть не может, когда ему советуют вести себя потише.
Билли стоит, набычившись, уперши руки в бока, и мне нелегко заставить его расслабиться и сесть. Главное сейчас делать вид, что всё нормально. Мы не можем провести ментальный допрос, значит, надо опутывать девочку паутиной слов.
— Сара, — говорю, — ты извини, что мы без приглашения, но понимаешь, мама волнуется.
Нельзя выглядеть опасными. Никакой агрессии ни во взгляде, ни даже в мыслях. Сара знала, что кто-то придет за ней. А мы вот не такие. Мы в гости.
— Я Айвен. Это Вильям. Кажется, ты хочешь пить?
Сую руку за пазуху, отстегиваю флягу.
— А почему он сказал, что его зовут Абрам?
— Это шутка такая…
Девочка не спеша подходит ко мне и берет флягу.
Карикатурная свита девочки ковыляет за ней следом.
Очень грязная Белоснежка и семь гномов в серебристых комбинезонах.
У меня внутри пусто и чисто, я ровный, как футбольное поле. Только две эмоции — спокойное внимание и желание помочь. Других не было никогда. Я в жизни не ненавидел.
Особенно я не ненавидел этих уродов. Я их так не ненавидел, как они не могут себе представить.
Впрочем, они действительно не могут, потому что им эмоции недоступны. В их примитивных мозгах, растянутых тонкой пленкой по костяным полушариям под черепами, не предусмотрено вместилище для бессознательного.
Бездушные твари, несчастные биороботы. Собственно, они ни в чем не виноваты. Наши претензии следует адресовать хозяевам.
Кажется, Билли сейчас надорвется от могучей любви к этим уродцам. Зря он так переигрывает.
Сара пьет из моей фляги. За спиной девочки стоят полукругом семеро особей ростом от трех до четырех футов. Длинные руки, короткие ноги, вдавленные в плечи шлемы комбинезонов, темные очки-светофильтры, как на наших защитных масках.
Поубивал бы.
В воздухе ощущается легкое напряжение, игривое такое, как обычно, когда сходятся равные соперники и прикидывают — а не подраться ли?
Еще в воздухе роятся кровососущие насекомые. Мы с Билли машинально отмахиваемся от них. А у Сары грязная мордашка намазана репеллентом, конечно.
Мордашка довольно милая, но слишком много от мистера Сэйера. Не получится из Сары королева выпускного бала. Девочка об этом смутно догадывается, но ей все равно. Она себя давно отделила от рода человеческого, и в этом нет ее вины, поскольку род человеческий первый начал.
Хотя, когда у нее через несколько лет капитально взыграет гормон, Сара, конечно, поплачет в подушку из-за того, что красивые дураки предпочитают красивых дурочек. А «сделать лицо» до двадцати одного года можно только по справке особой врачебной комиссии. Это правильно, кстати.
О чем я думаю, черт побери! Мне работать надо.
— Вы ведь не люди, — говорит Сара.
Она не спрашивает, она утверждает.
— Ничего себе заявочки, хлоп твою железку! — восхищается Билли. — Слушай, у тебя маркер красный цел еще?
— Зачем тебе? — Сара удивлена, он ее зацепил. Так держать, напарник.
— Хочу написать на этой хреновине: «Здесь был Билли».
У Сары поверх рубашки с длинным рукавом надет туристский жилет, весь в карманах. Она достает откуда-то из-за спины красный цилиндрик и бросает его Билли со словами:
— Держи… Абрам!
Серебристые гномы стоят неподвижно. Я стараюсь их не замечать, очень стараюсь, хотя раздражают они неимоверно. У собак есть душа. У этих — нет.
Билли молча проглатывает «Абрама», отворачивается к летающей тарелке и сосредоточенно что-то пишет.
— Мы, конечно, люди, Сара, — говорю. — Такие же, как ты. Просто не обычные люди. Твои способности врожденные, а мы свои приобрели в космосе. Мы были астронавтами.
Пытаюсь легонько прощупать Сару, настроиться на ее эмоциональную волну, но не выходит. Семеро гномов накрыли нас колпаком. Ладно, спасибо уже на том, что мы видим друг друга во всей нашей сверхчеловеческой непростоте.
Она не управляет ими. Но они зависят от нее. Это мне нашептывает Билли.
— Хотел бы задать тебе несколько вопросов, Сара. Первый и главный: ты, в принципе, собираешься показаться маме?
— Да я бы давно прилетела! — почти кричит девочка. — Но мне постоянно мешали! Тут все время кто-то болтается.
— Люди встревожены, — говорю мягко. — Весь город переживает из-за тебя.
Сара собирается заорать… И осекается. Я же не вру.
— Плевать они на меня хотели… — произносит она не слишком уверенно, пряча глаза.
— Ладно, утешься, не весь город. Тридцать добровольцев готовы лезть в болото прямо сейчас.
— Где они были раньше? Тут летали только спасатели и копы. И… Отец.
— Вот ты и ответила. Их просто не пускали сюда. А теперь Харту и Роудсу надоело, они собрали людей…
— Как там Мэри-Энн?
Да, Сара очень любит дочку Роудса. Ей не хватало этой крохи, и она чувствует вину перед ней.
— Я Мэри-Энн наврал с три короба, — говорит Билли, отрываясь от своей художественной росписи по тарелкам. — Сказал, будто пес заплутал в лесу и тихо умер от старости под развесистой клюквой…
Тьфу, извини. «Развесистая клюква» это еще одна дурацкая шутка взрослых.
Сара усаживается на траву передо мной. Задирается штанина над высоким ботинком, и я вижу, какие у девочки грязные ноги. И вдруг понимаю, насколько она устала. Десять суток на прямой энергетической подпитке. Здоровья хоть отбавляй, но эмоциональная сфера выжата как лимон.
— Терри напал на малышей. Его… утопили.
— Объясни, — прошу я. — Терри, конечно, был ирландский терьер, эту породу отличает редкое упорство, но не мог он в свои-то годы зайти так далеко в болото.
Сара косится на меня с интересом. Жирный плюс мне за собаку. Надеюсь, не будет повода говорить о птичках. В них я ни бум-бум.
— Они упали туда, — Сара показывает грязным пальцем с обгрызенным ногтем. — На самый край. Это я перетащила корабль в озеро. Случайно. Хотела спрятать его, и у меня как-то само получилось. Вы не поверите, я только сейчас научилась им управлять, а тогда — прыг! Очень захотела.
— Внутри корабля по центру стоит такая штука, — я рисую в воздухе дугу, — с выступами на краях, ты сунула в нее голову…
— Нет, там купол. Колпак.
— Страшно было? — интересуется Билли.
— Не-а. Мне было очень жалко малышей, они погибали. Теперь будут жить. Полетят со мной. Я сейчас водила их посмотреть на цветы… здесь, на краю острова растут красивые цветы. Я хотела, чтобы малыши увидели себя. Они такие же.
«Цветочки» в серебристых комбинезонах по-прежнему стоят полукругом. Изредка они слабо шевелят длинными пальцами на длинных руках.
— И куда собираешься лететь? — спрашиваю я, делая вид, что не очень-то и интересно.
— К ним домой. Сначала, конечно, заскочу с мамой попрощаться. Так стыдно. Но я не могла по-другому, понимаете? Я их нашла, они умирали. И потом все как-то само получилось. Малышей нельзя было оставить больше чем на пару часов. Один раз я попробовала сбегать домой, но в последний момент поняла, что теряю их, и повернула назад. Думаете, я маму не хотела видеть? Еще как хотела! Но малышам нужен постоянный уход, они такие нежные…
Ничего себе нежные — шкуру скальпель не берет. У них, девочка, программа самоуничтожения включилась.
— Их ведь было не семеро, а больше?
— Да, я похоронила в озере шестерых. И пилота. Они упали, потому что умер пилот. И шестерых потеряла я. Грустно. Я просто не сразу поняла, как надо с ними обращаться. Хорошо, что у нас воздух похожий. А то бы малыши все умерли. И у них еда скоро кончится, надо лететь, иначе не успеем. Они… Как ваше имя, простите?
— Айвен.
— Вас не так зовут.
Билли несколько раз осторожно стукается головой о борт тарелки.
— Что с тобой, Абрам? — интересуется Сара довольно брезгливо.
— Это нервное, Сарочка, ангел мой. Не обращай внимания, хлоп твою железку!
— Я не твой ангел, Абрам, — говорит Сара. — Я их ангел. Они мои теперь, я за них отвечаю. Их нельзя бросить. Вот! Понятно?!
— А с чего ты взяла, лапочка, что мы собираемся тебе мешать? — удивляется Билли. — Хотели бы — давно бы помешали. На, лови свой дешевый маркер, пригодится…
— Меня зовут Иван, — говорю я.
Сара жжет Билли взглядом, но я-таки успел вклиниться в диалог. Билли уже собирался объяснить, куда Сара может засунуть маркер. Мой напарник талантлив, но вечно заигрывается. А спектакль «добрый полицейский и злой полицейский» с такими умненькими девочками надо играть на полутонах.
Впрочем, я ловлю себя на мысли, что давно не играю. И даже Сарины «цветочки» не вызывают прежнего отвращения.
Сара глядит на меня. Склоняет голову набок. В этом простом движении столько от ее матери, что меня словно окатывает теплой волной.
— А вы мою маму давно знаете, Иван?
Билли опять стучится головой о тарелку.
— Ребята, я погуляю, а?
— Гуляй, Абрам, — разрешает Сара. — Далеко не ходи, а то снова куда-нибудь с берега навернешься.
Билли глухо рычит, удаляется к развалинам и там ложится на бревнах, закинув руки за голову.
— Я знаю твою маму два дня, Сара. Это важно?
— Да, Иван, это… очень интересно.
— Послушай, девочка. Я хочу, чтобы между нами была полная ясность. Мы с Билли согласились искать тебя добровольно. Нас попросил лейтенант Гибсон…
— Этот говнюк умеет просить?
— Добрая ты, Сара, — говорю. — Воспитанная и корректная.
— Да! — смеется. — Я такая. А Гибсон жирный говнюк!
Смех у нее чудесный. Отголосок смеха Веры. Чистого и беззаботного, которого я еще не слышал ни разу, но надеюсь.
— Мы заехали в город по делам. И согласились помочь в поисках. Так я познакомился с твоей мамой… Сара, не перебивай! Ну дай же досказать!
— Вы мне нравитесь, Иван. Я совсем не против того, что вы влюбились в маму. Она хорошая, только несчастная. Ей одиноко.
Мне приходится сделать несколько глубоких вдохов. Потом я спрашиваю:
— Можно теперь я побьюсь головой о твою летающую тарелку?
— Это нервное? — Сара опять смеется. Как она дико соскучилась по общению — кто бы знал. А сейчас, вдобавок, перед ней сидит такой же, как она, ненормальный экстрасенс. Подарок судьбы, человек, который все понимает.
Хотя Билли нравится ей больше. Сара чувствует, какой он веселый. Она его этим «Абрамом» затюкает теперь. Ну, и Билли за словом в карман не полезет. Нашли друг друга.
Ненадолго.
О чем я думаю, черт меня возьми совсем?! Душу просто рвет на части. Кажется, я играю сразу в несколько игр — обманываю Сару, ОВС и себя. Делаю вид, что последнее решение останется за девочкой.
А почему бы и нет?
— Ладно, Сара, теперь слушай. Мы начали тебя искать как частные лица, помогающие местной полиции. Но твое исчезновение было настолько таинственным, что за него взялись спецслужбы. А мы с Билли офицеры Объединенных Вооруженных Сил. Знаешь про ОВС? Умница. Но позволь, я расшифрую, что это означает для тебя и твоих подопечных. Это хуже, чем правительство Америки и самые засекреченные его агентства. Пока в Белом Доме решат, как к тебе относиться, ты успеешь десять раз слетать в Туманность Андромеды и обратно. А вот для ОВС космос — повседневная забота. Поэтому ОВС вцепились в тебя мгновенно. Ты, Сара, попала в сферу жизненных интересов не одной страны, а всей Земли.
— Земля не отпустит меня?
— Угадала. Нам только что приказали доставить корабль, экипаж и тебя на базу Райт-Паттерсон. Сюда идет транспорт с охраной.
Сара упирается руками в землю, чтобы вскочить, по полукружию ее свиты пробегает короткая волна беспокойства.
Билли лениво приподнимает голову, потом снова ложится.
Как он сказал вчера — «нарвались вы на хищников»? Именно. Белоснежка и семь гномов могут подраться с нами. Физически. И только. Правда, на тарелке должна быть лучевая пушка, но пока эта братия снаружи, фиг чего у них получится.
— Почему же вы… Не выполняете свой приказ?
— А ты нам нравишься! — кричит Билли.
— Нравишься, — повторяю я.
Убойный аргумент. Им взрослого можно ввести в ступор, не то что одиннадцатилетнюю девочку, хоть она вся из себя умница и без пяти минут студентка.
— У тебя в запасе четыре с половиной часа, Сара. Даже меньше, четыре. Потом в город приедут наши коллеги, известные тем, что выполняют любые приказы. Всегда. Это тоже особенные люди, отбиться от них ты не сумеешь. Теперь ответь мне на простые вопросы: ты уверена, что надо лететь? Куда? Сколько? Зачем? И как тебя примут в конечной точке маршрута?
Сара опять садится.
— Поесть бы тебе, — говорю. — И помыться.
— Тогда захочется спать.
— И поспать бы тоже неплохо.
— Я высплюсь через неделю. Когда долечу. Что вы так смотрите? Хотите сказать — сумасшедшая девчонка? Ну скажите. Все это говорят, даже мама иногда. Я привыкла. Иван, я должна лететь. Иначе они умрут. Как меня встретят, не представляю. Но я отвезу малышей домой!
Билли тоскливо зевает. Он уже знает все — что скажу я, что ответит Сара, и так далее, и тому подобное. Он счастлив: не ему вести эти переговоры.
То, что нас посадят за невыполнение приказа, как миленьких, Билли не учитывает. Он просто не верит, что его могут посадить. Русская пословица «от сумы да от тюрьмы не зарекайся» для него пустой звук. Хотя еще вчера, по историческим меркам, здесь таких черненьких, как он, вешали. Такие беленькие, как я. Без суда и следствия: Надо будет ему напомнить об этом, а то совсем генетическую память растерял. Валяется, понимаешь, зевает тут! Расслабился, ниггер.
— Вы чего разозлились вдруг, Иван?
— У твоих малышей, Сара, — говорю, — есть хозяева. Ты сравнила малышей с цветами, теперь подумай о цветоводах. Они закрыли для нас дальний космос. Никогда не думала, почему на Луне только роботы ковыряются, собирая топливо, хотя люди гибче, дешевле и могли бы в несколько раз поднять добычу?
Сара мотает головой.
— Такие вот милые летающие тарелочки, — киваю в сторону корабля, — жгли электронику в наших автоматических разведчиках. Потом стали делать то же самое с обитаемыми кораблями. Нас заставили свернуть пилотируемую астронавтику до уровня позапрошлого века. Типа сидите, ребята, на орбитальных платформах и никуда не суйтесь. Мы не добрались даже до Юпитера. Есть тысяча вариантов ответа на вопрос, почему землян держат взаперти. Мне близок один, самый правдоподобный. Видишь ли, человеческое бессознательное…
— Я знаю это слово, Иван.
— Верю. Слушай, откройся хоть чуточку. Надоело трепать языком. Я покажу тебе проблему. Так ты глубже осознаешь.
Серебристый полукруг издает легкий шелест. И барьер, отсекающий Сару от меня, становится тоньше. Чуточку.
Гляди, Сара. Вот оно как.
Вырвавшись за пределы Земли, человек начинает влиять на пространство. Неосознанно. Он что-то меняет вокруг себя. Это драма первых лунных экспедиций. Черт его знает, где их носило. Поэтому было столько недоуменных вопросов, и Америка решила, что ее водят за нос. Некоторые из программы «Аполло» точно были на Луне. А некоторые — на какой-то другой Луне. Но главное дальше. Дальше от Земли. Чем глубже мы забираемся в космос, тем серьезнее он влияет на нас. Меняемся уже мы сами. И появляются такие, как я, как Билли. Те, кто выжил. Остальные умерли. Большинство. Но так или иначе, мы с космосом взаимодействуем, и это не нравится хозяевам малышей. Земляне способны переродиться в еще одну расу звездопроходцев. И перемещаться мы будем на тех же принципах. Только эффективнее. Подумал — и прыгнул за сотню парсеков… Неудачный термин — «звездопроходец». Космос вовсе не пустота со звездами. Космос живой. И мы научимся жить в нем, жить с ним. Но нам мешают.
Такие дела, Сара. Вот, во что ты вляпалась. Теперь думай. Я все показал тебе. И конечно, я вбухал в свое видение проблемы всю боль, обиду и злобу, накопившиеся за почти двадцать лет, которые Иван Кузнецов был связан с программой дальней разведки ОВС.
Пусть Сара знает, что у нас есть веские причины ненавидеть хозяев «малышей», истинных хозяев известной части Вселенной. У всех нас, землян. И у нее, в том числе.
— Билли! Хватит зевать! Надоел, честное слово!
— Осознал, командир, хлоп твою железку!
Сара смотрит так, будто хочет вывернуть мне душу наизнанку и посмотреть, какие там швы.
— Иногда они бывают очень жестоки, Сара, — я хотел бы молчать, да не могу. — Жестоки и хитры. Нашему флагману они выбили противометеоритную защиту. Такие вот малыши на симпатичном летающем блюдечке. Прошли рядом, и все посыпалось. Флагман не смог вовремя уклониться от атаки метеоров. Погибло десять человек. И поди докажи, что причина не естественная. Весело? Мы для них — ничто. Если понадобится, они будут убивать нас тысячами. А ты собралась прямо к ним в зубы. С семью биороботами, которые хозяевам не нужны даром! О них давно забыли!
Сара оглядывается на свой эскорт. Серебристые гномы стоят, как вкопанные. Они теперь ее. Они умрут без нее.
Думай, Сара. Осознавай.
— Как вы их должны ненавидеть… — шепчет девочка. — Бедный Иван. Простите. Я… — ее голос крепнет. — Я все узнаю, все пойму! Клянусь! Вы знаете, я умею договариваться с тем, что живое. А их хозяева, эти цветоводы, они же не мертвые! Поверьте, у меня получится. Я вернусь и расскажу вам.
— Значит, летишь, идиотка?
Я говорю это мягко и обреченно. Ни грамма фальши. Я действительно так чувствую.
Она погибнет. А нас посадят.
Сара придвигается ко мне и ласково проводит грязной ладошкой по моей щеке. Всё ее хваленое умение договариваться, запитанное от «малышей», черпающих энергию из бездонного астрального колодца, направлено на то, чтобы утешить бедного Ивана. Это очень трогательно, однако совершенно не по делу.
Игра провалена. Сара улетит. Она верит, что я оплакиваю ее сейчас, но это не влияет на выбор девочки. Ей наконец-то подвернулась задача, от масштабов которой у любого ребенка закружится голова.
Упертая девка до невозможности. Вся в отца.
Я отстраняюсь, встаю, прячу руки за спину и до боли сжимаю кулаки. Мне страсть как хочется треснуть Сару по голове, взвалить на плечо и вызвать «тэшку». А с серебристыми гномами пускай Билли дерется.
Это моя трусость взывает к моему благоразумию.
Билли прыжком вскакивает на ноги. Некоторые из «малышей» обеспокоенно поворачиваются к нему.
— Сара, быстро! — кричит Билли. — Сними эту долбаную защиту! Мне надо выглянуть!
Сара послушно тянет руки к свите. И на меня обрушивается мир.
Только сейчас я понимаю, в какой совершенной глухоте мы сидели тут, на острове, под энергетическим колпаком, возведенным подопечными Сары. Просто я был полностью сосредоточен на девочке и не мог отвлекаться. А мир-то никуда не делся, он жил за барьером.
И чего только в нем ни изменилось.
— Ур-р-роды! — рычит Билли. — Кто так делает?!
Я «сажусь» на волну напарника, слышу, что он на самом деле говорит, вижу, из-за чего это, и мне, в свою очередь, хочется сказать много теплых слов.
Слова русские, поэтому я без стеснения произношу их. Громко.
Дурак и карьерист Мастерс, вечно озабоченный тем, чтобы приказ не выполнить, а перевыполнить, гонит транспорт верхним резервным эшелоном. Гонит, как психованный. Его летучая галоша так отчаянно тужится, будто собралась родить маленький самолетик хвостом вперед. Истребители эскорта болтаются поодаль, боясь. Их пилоты видят, что транспорт бьет мировой рекорд скорости, но там ведь Мастерс, целый подполковник ОВС, матерый космический волк, сто заправочных пистолетов ему в рот и адмиралтейский якорь в ухо!
Он будет здесь через час с небольшим.
И еще с трех сторон к городу несутся, все в мыле, плотные группы машин. С одним и тем же интересом. Федералы, спецотдел Пентагона и, лопни мои глаза, Си-Эн-Эн! Мастерс их обставит, конечно. На верный час. Если не развалится.
Стервятники. Один учуял добычу, и тут же за ним рванула целая стая. А как она могла не рвануть, если тяжелая машина ОВС показывает Америке пролет Тунгусского метеорита?!
Мне даже не интересно, зачем Джонсон разрешил Мастерсу такое откровенное шоу. Просто обидно.
Ну, я вам, гады, устрою гонку за тухлым мясом.
— Джонсон, сволочь! — кричу я. — Ты это видишь? Зачем?! Как ты ему позволил?! Эй, полковник! Считай эти мои слова рапортом об отставке! И заявлением об уходе!
Сара недоуменно хлопает глазами — видит же, что у меня нет кома. Билли беззвучно аплодирует.
— Харт! Тревога! Всех людей и технику в точку сбора А — и ждать указаний!
Девочка рот открыла от изумления. Это ничего, лишь бы Харт не задумался, а начал действовать.
— Сара! Кто тут трещал, будто может управлять этой колымагой? Ну-ка, докажи! Лети к маме, быстро! Экипаж, на борт! Давай-давай, руки в ноги, шевелись, косоглазые!
«Малыши» гурьбой бросаются к тарелке.
Зато Сара приросла к земле.
А я виноват, что тоже… «умею договариваться»? Когда меня вызверят как следует!
— Сара Сэйер! Через шестьдесят минут ты отправляешься. Либо на базу Райт-Паттерсон, либо к чертям собачьим в космос. Выбирай. А сейчас — на полном газу к маме! Мы за тобой.
Сара медленно кивает, потом оглядывается в сторону дома. Ну да, оттуда еще одно откровение прискакало.
«Тэшка» на форсаже звучит необычно. То ли с хрустом, то ли с треском прыгает к нам из-за леса алая капля. Летающая тарелка может, конечно, быстрее. Но ее эволюции какие-то игрушечные. Видали мы те тарелки. Жутковато, однако неубедительно. То ли дело, когда на тебя пикирует «тэ-пятая эво». Не захочешь — осознаешь. Бронепоезд не остановить.
— Сара, — говорю я вкрадчиво. — Тебя пинками гнать на борт? Или хочешь прокатиться с нами?
— Есть, сэр! — тявкает девчушка, кидается к тарелке и ныряет в невесть откуда возникший люк.
— Жаль, — говорит Билли. — Очень жаль, хлоп твою железку. И чего ты не стукнул девку по кумполу? Ты ж хотел! А я бы косоглазым руки-ноги пооткручивал! Сдали бы всю братию Мастерсу под роспись, и дело с концом…
Я приказываю «тэшке» развернуться и сесть. Летающая тарелка мертвым грузом валяется в болоте.
Чтоб ты сломалась, думаю я, чтоб ты пополам треснула, чтоб на твоей корме болотное чудовище повисло и не пустило!
— Если Сара тебя возненавидит, Вера тебя не разлюбит, — продолжает нудеть Билли. — А вот если Сара и правда улетит… Ты хотя бы на минуточку представляешь, чем все кончится?! Ох, какому богу помолиться, чтобы этот космический металлолом гавкнулся… Ванья, ну придумай решение, хлоп твою железку! И отпустить Сару некрасиво, и нашим отдать глупо! Что скажешь, а?…
«Тэшка» открывает двери.
А тарелка с неестественной легкостью отрывается от болота. Будто подвешенная за ниточку, она скользит на бреющем в сторону дома Сэйеров.
— Соси бензин, Абрам! — говорю я с чувством.
Как все нормальные люди, Билли терпеть не может выбирать одно плохое решение из двух плохих.
Возле дома Сэйеров было настоящее столпотворение. Здесь оказалось три патрульных машины. И народная милиция в полном составе ломанулась сюда из точки сбора А — имей после этого дело с гражданскими! И просто зевак тут бродило до черта.
На крышном паркинге блестела чистыми боками летающая тарелка. Дом, накрытый стофутовым диском, выглядел как жилище инопланетянина.
А на крыльце стояла, широко расставив ноги, Кларисса. В синей патрульной форме. В фуражке, надвинутой на глаза. С пистолетом в кобуре. И громадным пулеметом-резинострелом для подавления массовых волнений на плече.
Я потерял дар речи секунд на тридцать.
Билли, тот вообще как из «тэшки» высунулся, как углядел Клариссу, так и плюхнулся обратно.
Подбежал лейтенант.
— Вешайся, Гибсон, — сказал я ему. — Билли из города не уедет. На свадьбу придешь?
— Да соси ты бензин, майор! Не до шуток. К нам едет полиция округа, полиция штата и местный отдел ФБР. Сейчас начнется!
— Расслабься, с ними я разберусь. Видишь объект на крыше? Это собственность ОВС. Не возражать! Закрыт вопрос. Твое дело маленькое — общественный порядок.
— Здесь около трехсот человек, — процедил лейтенант. — А у меня десять. И толпа все растет.
— Обеспечь зону безопасности вокруг дома. На это тебе людей хватит. Гарантирую, ровно через час здесь ничего не будет.
— Совсем ничего? — хмыкнул лейтенант.
— Источник беспокойства пропадет. Ты радуйся, Гибсон, от тебя больше ни хрена не зависит.
— Но вломят мне все равно! — заключил лейтенант и отправился заниматься общественным порядком.
— За что? — бросил я вслед. — Сару-то нашел ты.
— Я?!
— Конечно. Ты организовал успешный поиск.
Лейтенант не обернулся, но даже спина у него как-то приободрилась.
Билли не без труда выбрался из «тэшки».
— А ведь я ей нравлюсь, — сказал он, пожирая глазами Клариссу.
— Ты всем нравишься. Стой тут, ничего не делай, готовься блокировать Мастерса, если не успеем выпроводить Сару. И это… Можем угодить под трибунал за самодеятельность, понимаешь? Думай, что врать следователю.
— Нас загипнотизировали косоглазые, хлоп твою железку.
— Тоже вариант.
Я отыскал в толпе Харта и Роудса.
— Мы, вот… — сказал Харт. — Подумали, что лучше сюда, господин майор, сэр. Какие же вы молодцы, что нашли Сару!
— В следующий раз не думайте, а выполняйте приказы, ясно? Мистер Харт, у вас теперь две задачи. Первая — вы должны быть готовы по моей команде всей группой подняться на триста футов над домом и висеть там, пока не кончится топливо. Прикроете объект от попытки захвата сверху. Понимаю, что ваши машины для такого не предназначены, их будет сильно болтать — а вы держитесь. Осознали? Задача два. Выделите надежного человека, и чтобы ровно через полчаса тут были: биотуалет с запасом химии на месяц, армейский или туристский рацион на тот же срок и двадцать галлонов питьевой воды. Деньги я верну.
— Туалет, считайте, есть, снимем с грузовика. Остальное сейчас доставим, господин майор, сэр!
— Просто Айвен.
Я осмотрелся. Мне очень не хотелось втягивать местных в склоку внутри ОВС, но было устойчивое ощущение: то ли Сара замешкается, то ли Мастерс поддаст газу. На борту его галоши десяток техников и столько же бойцов охраны. Охрана чисто номинальная, Мастерс и Па-вловски сами по себе оружие массового поражения. Но именно оружие. Глушить, распугивать, топтать — вот их амплуа. Они не умеют, да и не хотят работать с людьми так тонко, как мы. Достанет у них придури уронить десяток гражданских машин? С высоты в сто метров, да на жилой дом, на полицейских, на толпу вокруг?
А подцепить тарелку с крыши Мастерс может, только зависнув над ней.
Копы уже обнесли дом желтой лентой на колышках. Я подошел к лейтенанту.
— Если я подниму над домом гражданскую технику, не вмешивайся. Стой, где стоишь. Никого не слушай. Всех посылай к черту. Это твой город, твои люди, твоя девочка. Военные, даже ОВС, ничего не могут с тобой сделать. Пусть сначала обращаются в суд. Да, и эта красивая летающая тарелка, совсем новенькая, с минимальным пробегом, она тоже твоя, осознал?
Лейтенант кивал как заведенный. У меня не было времени и сил убеждать — я давил.
На крыльце тяжело дышала Кларисса. Идиот Билли хотел ее так, что об него можно было зажигать бенгальские огни. Я вернулся к «тэшке».
— Меня беспокоит атмосфера внутри тарелки, — сказал Билли. — У них воздух близкий к нашему, но все-таки… Хочешь, сниму с машины запасной регенератор и «дыхалку»? Это мне на полчаса возни.
— Думал, тебя волнует совсем другое, сексуальный ты наш.
— Я разносторонняя натура, хлоп твою железку.
— Давай помогу крутить болты.
И мы полезли выламывать из красненькой систему аварийного жизнеобеспечения. На четверть часа я с удовольствием отключился от сумасшествия, творившегося вокруг.
Потом меня деликатно похлопали по заднице.
— М-м? — спросил я, высовываясь из недр машины. В зубах у меня был силовой кабель.
— Иван, это все серьезно? — спросила Вера. — Она в своем уме? А ты не перегрелся на болоте?
Выглядела миссис Сэйер крайне агрессивно, я сразу вспомнил нашу первую встречу.
— У тебя на крыше запаркована летающая тарелка с семью инопланетянами внутри, — сказал я сухо. — А твою дочь хотят запереть в «Ангаре-18». Если очень попросишь, запрут вместе с тобой. Это тупиковое решение для всех, но очень удобное и относительно безопасное. Сара поплачет немного, потом смирится. Тебе будет скучно, но ты привыкнешь.
— Продолжай, — сказала Вера.
С ума сойти, она хотела дать мне по морде. Заполучив обратно дочь, она заметно переменилась. Ее мирок снова обрел некую стабильность, и единственное, что надо было устранить — проблему выбора.
— Ни один простой человек не справится с управлением этой штуки. Он сойдет с ума, заняв место пилота. Я бы попробовал, но мне страшно, честно скажу. А Сара разобралась со всем играючи. Уверен, она запросто смотается туда и обратно.
— Туда — куда?! — вскричала Вера.
— Туда — это туда! — сообщил из машины Билли.
— Вера, ты одиннадцать лет делала все для того, чтобы девочка росла счастливой. В чем проблема теперь? Место, куда она собралась, вряд ли опаснее болота.
— Ты не терял ребенка, — сказала Вера. — Тебе не понять. Хотя… Будь ты проклят, Иван. Ты все понимаешь. Твой взгляд у меня внутри. Не знаю, как, но ты чувствуешь то же, что и я. И все равно толкаешь Сару на это безумие? Надеешься, она сделает то, чего не смог ты? Астронавт… Ты не вернешь мне Сару второй раз. Тебе нет дороги туда, куда ты ее посылаешь.
Вера крепко схватила меня за отвороты комбинезона и встряхнула, как куклу. Она не знала, то ли пожалеть меня, то ли возненавидеть. То ли поцеловать, то ли убить.
— Это подло, Ваня, — сказала она.
Повернулась и ушла в дом.
— Сосём бензин? — предположил Билли.
Я отшвырнул кабель и сел на истоптанную траву. Закрыл глаза. Подумал о людях вокруг. Прислушался к ним. Ничего удивительного, все они хотели, чтобы Сара улетела. Это же такое событие… Такое… Такое!
Это же не их дочь.
Подумаешь, делов-то: села в тарелку и двинула по Вселенной. Смоталась-вернулась. Привезла сувениров… Три человека здесь смотрели на проблему трезво. Я, Билли и Вера. Билли за девочку переживал, но ему было слишком интересно, чем все кончится. Он бы собственную маму посадил в тарелку. И я тоже. Мы готовы были драться за дорогу к звездам практически любой ценой. Свобода и открытая перспектива для всего человечества стоила в наших глазах самых невероятных жертв. И у нас были личные счеты с хозяевами Вселенной.
Но рискнули бы мы своими детьми? А? В каком бы тесном контакте мы ни пребывали с Сарой — не наша она дочь.
Как верно сказал Джонсон, чтоб он сдох, «родишь — осознаешь».
— Хочешь, я на Веру надавлю? — предложил Билли. — Легонько. Даже не надавлю, только стабилизирую ее психику.
— И не думай. Потеряешь друга. Крути гайки.
— Я просто спросил, — надулся Билли.
— Пусть все идет, как идет. Это судьба, осознал?
— О-о, вот и русские заморочки начались! — Билли фыркнул. — Судьба, фатум, рок… Рок-н-ролл! Иди сюда, Достоевский, хлоп твою железку, дерни провод, у меня руки заняты.
Я дернул провод, не сходя с места. Встал, сделал пару шагов к крыльцу. Вернулся. Толпа возле дома заволновалась. Не понимая, отчего, толпа боялась меня. К дому Сэйеров стянулось уже человек пятьсот. Я мог обратить их в бегство одним взглядом.
Через «полицейскую линию» перелез Харт. За ним несколько мужчин несли коробки и фляги.
— Готово, Айвен.
— Вон лестница, закиньте барахло на крышу. Кларисса, пропусти их, пожалуйста!
В доме было тихо. Сара, отмытая и расчесанная, уплетала за обе щеки сытный обед. Вера молча смотрела, как девочка ест.
— Мастерсу осталось двадцать минут хода, — напомнил Билли.
— Знаю. Слежу.
— Не успеем. Саре еще битый час с матерью бодаться.
— Плевать. Лучше проверь меня — это глюк или сюда направляется Джонсон? Кто-то разлетелся на нашем старом «грифоне», аж крылья гнутся.
Билли выдернул из салона короб регенератора и шваркнул его на крыло. Отряхнул пыльные рукава.
— Ты прав, — согласился он. — Быстро идет, скоро будет. Ванья, у меня в голове все крутится одна фигня. У Сары маркер другой.
Я не сразу понял, о чем он.
— У нее маркер узкий, хлоп твою железку! А стрелки на пне рисовали широким. Кто?
— Японская разведка. Что ты уставился на меня, будто я знаю ответ?
Билли почесал в затылке и сказал:
— Тогда помоги отнести этот ящик.
На крыше я первым делом посмотрел вверх. Надпись «Бей Чужих, спасай Галактику!», украшавшая борт тарелки, действительно была выполнена узким маркером.
Внизу обстановка не изменилась, только Клариссе надоело таскать пулемет, и она положила его на перила крыльца. Стволом в толпу.
— Ну? — неопределенно поинтересовалась она.
— Что вы делаете сегодня вечером, офицер? — спросил Билли.
— Подсчитываю трупы, дорогой.
— Пойду-ка я отсюда, — решил Билли.
— А что ты делаешь сегодня вечером, офицер?
— Если меня не увезут на гауптвахту, я буду там, куда ты позовешь.
— Поглядим на твое поведение, — Кларисса хитро прищурилась из-под козырька фуражки. — Когда я начну стрелять, не держи рот открытым. Вдруг пуля залетит.
— Воркуйте, голубки, — я усмехнулся и пошел от крыльца прочь.
— Кроме шуток, Кларисса, может так получиться, что мы больше не увидимся, — сказал Билли. — Хочу, чтобы ты знала. Ты — лучшая.
— Ты милый, — сказала Кларисса. — Береги себя.
Билли догнал меня.
— Не поверила, — пожаловался он. — Почему, когда я серьезно, мне не верит никто, хлоп твою железку?!
Я открыл багажник, достал из сейфа ком, нацепил на руку. Ком сразу задергался, будто только того и ждал.
— Подполковник Мастерс. Буду у вас через десять минут. Объект готов к погрузке?
— Нет.
Я оглянулся и махнул лейтенанту — беги сюда!
— Но объект — вот он, я его вижу, — удивился Мастерс. — И чего он не готов? И какого дьявола вы поставили его на крышу?!
— Сам залетел.
— Кузнетсофф, не понимаю вас. Доложите обстановку.
Подскочил лейтенант и навострил уши.
— Слушай, Мастерс, куда ты торопишься? — спросил я. — Джонсон дал мне шесть часов. Осталось три с половиной.
— Прости, но у меня другой приказ, Айвен. Грузить объект сразу по готовности.
— Говорю тебе, он не готов! И давай без самодеятельности, там внутри семеро косоглазых. Жахнут по твоей галоше, а мне потом обломки собирать?
— Без пилота не жахнут, — сказал Мастерс. — Думаешь, я ничего не понимаю? Кстати, где эта ненормальная девчонка?
— Девчонка совсем не готова. Вообще.
— Ладно, Айвен, не жадничай. Давай поделим добычу. Я подберу объект с крыши и уйду на Паттерсон, а ты следом привезешь эту сумасшедшую. Не пытайся захапать всю славу. Ты и так герой. А если ты не слепой герой, то должен видеть: у меня на хвосте несколько конкурентов. И у каждого из них есть официальная бумага, где написано, что объект — его.
Я посмотрел на лейтенанта. Тот предъявил кому средний Палец.
— А местные власти уверены, что объект — их, — сообщил я. — И взяли его под охрану.
— Чего-о? — протянул Мастерс. — Они тоже с ума сошли, как и их девка?
— Объект найден на муниципальной земле! — отчеканил лейтенант. — Значит, принадлежит городу! Если у вас есть возражения, обращайтесь в суд!
— И сосите бензин… — подсказал шепотом Билли.
— И сосите бензин!
То, что совсем недавно кое-кто объявил тарелку собственностью ОВС, лейтенант успешно забыл. Ну, я ему помог слегка.
— Это что еще за хрен?! — изумился Мастерс.
— Это полиция, сэр. Лейтенант Гибсон. Вопросы? Жалобы?
— Не иначе, у вас там выброс болотного газа, — сказал Мастерс. — Ладно, сейчас проветрю вам мозги. Отбой, кретины.
Лейтенант победно взглянул на меня. Я еще подумал — вцепится сейчас в тарелку, ну-ка, отними. Загонит ее на штрафную стояку, фиг назад получишь. Впрочем, можно подключить к решению этого вопроса некоего Грега Вейланда.
— Запомни версию, — сказал я лейтенанту. — Если нас победят, всё вали на зеленых человечков. Они тебя загипнотизировали, ты ничего не соображал. Ну, ты коп — врать умеешь.
— Я отстаиваю интересы города! — сообщил лейтенант.
И ушел руководить.
— И чего Сара говорит, что он говнюк? — задумался Билли. — Побольше бы нам таких копов, глядишь, порядок был бы, хлоп твою железку. Чудо, а не офицер. Опять же, примерный семьянин, жене не изменял ни разу…
— Сбегай к Харту, — попросил я, — объясни ему, как строить барраж над домом. И людей — по машинам.
— Побьются они, чайники, — сказал Билли грустно. — Мастерс рулями шевельнет — и нету их.
— И не бывать Мастерсу полковником.
Билли хмыкнул. Он не верил в благоразумие подполковника Мастерса. Наш коллега прославился манерой закусывать удила. Когда перед ним стоял выбор — катапультироваться или получить капитанское звание, Мастерс совершил «приземление всмятку», но машину не бросил. По иронии судьбы, его из-за этого бессмысленного подвига сочли неуравновешенным и задержали капитанские звездочки на год. Я полагал, что Мастерс сделал выводы. Билли был иного мнения.
Я подошел к крыльцу и остановился в тени, отбрасываемой серебристым диском. Летающая тарелка нависала надо мной, легкая, игрушечная. Казалось, если она с крыши навернется, я смогу удержать ее руками и затолкать обратно.
Мне очень хотелось в дом. Но там Вера с дочерью сидели, держась за руки, на диване в гостиной и молчали.
— Сейчас начнется? — спросила Кларисса.
Взяла свой жуткий пулемет и начала скручивать ограничитель со ствола. Умело. Ловко.
— Без этой насадки гораздо больнее, — объяснила она. — Плюется только, зараза… И ствол у меня полированный. И все дырки запаяны.
— Черт побери, — буркнул я. — А Билли на тебе жениться хочет… Ой! Извини, ляпнул, не подумав.
— Поглядим на его поведение, — сказала Кларисса.
Я вдруг ощутил, что больше не нужен здесь. Все от меня зависящее я сделал. Пару часов Гибсон и компания продержатся. Ни Мастерс, ни федералы, ни Пентагон не получат тарелки, пока не предъявят достаточно убедительный документ. Бряцание оружием, надрыв глотки, клятвенные заверения все потом оформить задним числом не сработают. А там и Си-Эн-Эн прилетит, под стеклянным глазом которого все стараются быть милыми и корректными.
А шарахнуть местным по психике Мастерс не рискнет. Ну, не такой он дурак. Будет слишком много жертв.
В общем, Саре хватит времени понять, куда она летит и летит ли в принципе. Тарелку она освоила вполне прилично — вон, как лихо посадила ее.
Я спрятался за «тэшку», присел на крыло. Погладил машинку по грязному теплому боку.
— Скоро домой, радость моя. Зарядим тебя, сделаем диагностику, поменяем кое-что в ходовой, будешь как новенькая…
Враки. Скажет Джонсон пару слов, и транспорт увезет нас с Билли в военную тюрьму. То-то Мастерс порадуется. А на красненькую и синенькую «тэшки» сядут другие.
Стоп! Я схватился за ком. Что эта электронная фиговина скачала на автомате? Сжечь ее, немедленно! Или погодить? Ну-ка, посмотрим. Файлы, файлы… Приказ мне, приказ! О переводе майора Кузнетсофф из оперативного резерва в штат! Где приказ?! Нету? Я буду все отрицать! Говорить только в присутствии адвоката! Не давать показаний, которые могут быть использованы против меня! Да я такого Ивана-дурака включу…
«Тэшку» все равно отберут, сволочи.
— Чего у тебя волосы дыбом, хлоп твою железку? — спросил Билли.
— Тебе Джонсон согнал приказ о переводе в штат?
— Сейчас посмотрю.
— Дай сюда!
Я вцепился Билли в рукав, дергая на себя его ком. Билли легко стряхнул меня.
— Спокойно, Ванья. Ну, нет приказа. Не вижу. И чего? Думаешь, не посадят? «Тэшку» все равно отнимут, гады.
— Убью Джонсона! Замучаю! Всю его бороденку по волоску повыдергаю. Билли, нас подставили. Не знаю, как, но нас подставили. Черт возьми…
— Вот он, — сказал Билли, глядя в небо. — Индивидуум.
Люди Харта начали взлетать. Гражданская техника довольно тихая, но когда отрывается сразу десяток, земля дрожит.
А на окраину города падал огромный транспорт. Истребители по его бокам выглядели мухами, эскортирующими слона.
Поднялся ветер. Два грузовика и восемь легковушек зависли над домом в довольно четком шахматном строю. На взгляд профессионала, болтало их позорно. А вот толпа радостно захлопала в ладоши.
Свечкой ушла вверх одна из патрульных машин и встала футов на двести выше барража, лупая мигалками и хрюкая «матюгальником».
— Красиво, — оценил Билли. — Но зря. Сейчас огребет от подполковника, кардан ему за щеку.
Я кивнул. Через несколько секунд Мастерс сделал то, чего мы от него ждали. Пройти над домом он не осмелился. Но шевельнул-таки рулями. Слегка завалил свою галошу набок, и патрульную сдуло. Она чудом не сорвалась в неуправляемое падение. Оттормозиться ей удалось только за тысячу футов от дома. Там она и плюхнулась на шасси, да так жестко, что с колес отлетели колпаки.
Барраж опасно заколебался, но устоял.
Было очень шумно, однако я расслышал, как выкрикивает проклятья лейтенант.
Мастерс посадил галошу в поле. Все вдруг оказалось маленьким: дом, тарелка на крыше, толпа, мы сами. Сейчас этот кашалот глотнет — и уже полгорода у него в пузе.
Истребители встали в широкий круг и принялись давить на нервы. Я постарался забыть о них.
Из галоши выпрыгнуло несколько крошечных фигурок. Одна, помедлив, отделилась и побежала к нам.
С крыльца спустилась Кларисса. Рассекла собой толпу и двинулась навстречу гостю. Пулемет висел у нее на плече стволом вперед.
— Пойдем, — сказал я. — Это Павловски. Послушаем, что скажет.
Билли неуверенно оглянулся на барраж. Тот вроде бы держался ровно. Повисит еще, у местных крепкие руки, за полчаса не отвалятся. Убрать заслон нельзя, Мастерс сразу прыгнет, а что от такого маневра дом развалится, это до него после дойдет. Когда развалится.
Посадить бы человек двадцать местных на тарелку сверху, да она скользкая, не зацепишься.
А Вера с Сарой все молчали. Только сидели уже не рука в руке, а обнявшись.
Мы пошли в поле. Толпа провожала нас сочувственными взглядами. Кто-то что-то напутственное крикнул, но слов было не разобрать. В ушах стоял ровный тяжелый гул, иногда перебивавшийся резкими вжиками, когда мимо проскакивали истребители.
Толпа была за нас. Всеми пятьюстами душами. Толпа хотела, чтобы «мы им показали».
Потом толпа захохотала.
В поле несчастный Павловски стоял перед Клариссой с поднятыми руками. Наверное, что-то не то ляпнул. Мы прибавили шаг.
— Айвен! — взмолился Павловски издали. — Убери от меня эту психованную… Виноват, этого офицера! Пока я ей мозги не выжег.
— И не думай, — сказал я. — Мы тебя блокируем.
— Значит, вы правда с ними заодно… — Павловски даже руки опустил, но сразу огреб крепкого тычка стволом под ребра.
— Офицер, мы поговорим? — попросил Билли.
Кларисса с видимым неудовольствием отошла в сторону. Пулемет она держала наготове.
— Вот это баба! — выдохнул Павловски, потирая живот. Тощий и белобрысый, он казался совсем не опасным. — Обалдеть красотка! Главное, я только спросил, что она делает сегодня вечером… Интересно, она замужем?
— Да, — сказал Билли. — За мной. Чего надо, капитан?
— Мастерс хочет знать: вы решили сдать объект федам? Или Пентагону? Или мечтаете о мировой славе? Ребята, одумайтесь. Вас же выпотрошат. Это ведь чистое предательство.
— Нам нужно только немного времени, — сказал я.
— Айвен, умоляю, давай все забудем. Погрузим объект и уйдем. Сделаем вид, что ничего не было. Мастерс дает слово.
И тут я ошибся.
— Послушай, разве тебе никогда не хотелось наладить контакт? — спросил я. — С хозяевами косоглазых, а? У нас впервые появилась надежда что-то узнать. Дадим Саре шанс…
Павловски ударил первым. Через миг его поддержал Мастерс. Мир перевернулся и рухнул мне на голову.
Падая, я сделал главное — замкнул атаку на себя. Неразумная, жестокая сила этих двоих плеснула в меня, обжигая и выворачивая наизнанку внутренности.
Я видел, как присел, раскинув длиные руки, Билли — и мир перевернулся еще несколько раз. Потом я увидел, как Павловски летит через голову. И кувыркаются фигурки у транспорта. А сама галоша подскакивает вверх.
— Остановитесь же! — взмолился я.
Сначала рухнул транспорт.
Потом на меня свалился истребитель.
Я успел мысленно сказать: «Прощай, Вера, прости за все». Тут истребитель вильнул и упал на брюхо неподалеку. Из кабины вывалился пилот, встал на четвереньки и принялся блевать, укоризненно поглядывая в мою сторону.
Да тут, в общем, все стояли на четвереньках, всех тошнило, и все были почему-то очень недовольны мной.
И только черный маг Вильям Мбабете, великий и ужасный, возвышался над этим вселенским бардаком.
— Ну, ты и дал копоти, Ванья, хлоп твою железку, — сказал он.
Я решил в порядке эксперимента встать на четвереньки. И сразу испытал такое отвращение к себе, что меня тоже стошнило.
Мимо прошла Кларисса, волоча пулемет за ремень. Она немного попинала ногами бесчувственное тело Павловски, потом крикнула пилоту: «Эй, ты в порядке?». Пилот отмахнулся и прилег. Кларисса остановилась надо мной.
— Ну, ты монстр, Айвен, — сказала она. — Я тебя, конечно, не боюсь, но Веру мне жаль. Вставай, пойдем.
— Чего я сделал-то? — жалобно прохныкал я, когда они с Билли ухватили меня под руки.
— Приземлил всю технику, испортил ее на хрен, — начал перечислять Билли, — всех поставил раком… И всем дал осознать.
Я кое-как огляделся. В небе не было ни единой машины — они стояли повсюду вразброс, большей частью помятые. Публика вокруг дома сидела на травке, заблеванная и грустная. Некоторые плакали.
И к нам от дома бежала Сара, смешно подкидывая ноги. Конечно, она же десять суток ходила по кочкам…
Сара бросилась мне на шею, а эти двое умников как раз меня отпустили, поэтому я снова упал.
— До свидания, Иван, — сказала Сара. — Ты замечательный. Я все сделаю и вернусь. Пока! Береги маму.
Чмокнула в щеку, слезла с меня и убежала.
— Билли! Будь другом, помоги ей погрузиться и объясни, как настроить «дыхалку».
— Сделаем, командир. Жалко, ты угробил ее браслет. Ты тут все пожег на милю вокруг.
Я застонал. Мне было стыдно.
Кларисса присела рядом, скрестив ноги и положив на колени пулемет. Сняла фуражку, вытерла лоб рукавом.
— Чего я сделал-то? — повторил я шепотом, глядя в небо.
— В общих чертах, Айвен, ты попросил, чтобы все хорошо себя вели. Потому что ты хороший. И если мы будем вести себя плохо, ты расстроишься.
— И это всё?!
— Короткая версия.
— А поподробнее?
— Ну… Хочешь, расскажу, что сделал с тобой космос? Как тебе плохо из-за того, что землян не пускают к звездам? Как ты любил свою маму? И почему влюбился в Веру? Что ты знаешь и думаешь о нас? Айвен, теперь мы тебя знаем тоже. Ты не просто заставил всех подчиниться тебе. Ты — уговорил. В долю секунды. Было очень больно за тебя и очень жалко человечество. Сволочь ты, Айвен…
Я опять встал на четвереньки. Потом на колени. Выпрямился. И заковылял к дому. Меня распирало изнутри, казалось, я сейчас лопну.
— Надеюсь, я не убила этого вашего смазливого блондинчика, — сказала Кларисса.
Я шел, и люди от меня расползались кто куда. Не все. Лейтенант, например, мне улыбнулся. И еще кто-то помахал рукой. А некоторые вставали, отряхивались, подходили и хлопали по плечу, бормотали невнятные слова одобрения. Потом я оказался внутри небольшой толпы, и она становилась все плотнее, плотнее… Тут я устал сдерживать внутреннее давление, буркнул «извините» — и лопнул.
И еще раз упал.
Очнулся я на крыльце, в плетеном кресле, у меня была кружка горячего сладкого кофе, а рядом сидел Билли и ухмылялся.
— Полегчало? — спросил он. — Я помог тебе сброситься. Сейчас вроде норма. Ты закачал в себя, друг мой Ванья, хлоп твою железку, весь удар Мастерса и Павловски. А потом засосал все их резервы. Странно, что оба не сдохли. Тем более, Кларисса всадила в Павловски верных полмагазина. Он сейчас похож на ходячий синяк. Точнее, лежачий.
Понятно. Вот откуда моя экстремальная сила — я перенаправил атаку. Пустил ее, так сказать, на благое дело. Спасибо, в космос не улетел. Хорош я был бы без скафандра где-нибудь посреди Млечного Пути.
Да я и в скафандре там хорош был бы.
— Спасибо, что поддержал, Билли. Я когда оттягивал атаку на себя, думал, остальную работу сделаешь ты.
Знаешь, командир, я тоже так думал! Но успел только охрану галоши придавить, чтобы пулять не начали с перепугу. А дальше — ты.
Я присмотрелся к Билли и удивился: что-то не так было в его облике.
— У тебя цепочка порвалась?
— Я отдал камень Саре на память. По-моему, вышло очень символично. Черный маг Вильям Мбабете подарил свою волшебную хреновину маленькой белой ведьме. Красиво, хлоп твою железку!
Я вскочил, пролив кофе. Сбежал с крыльца. Тени над головой не было. Исчез серебристый борт. Сара улетела.
— Извини, Ванья, но ты валялся минут двадцать. Сара не могла ждать. Тут на подходе целая толпа охотников по ее душу, в рот им всем галлон бензину. Понимаю, ты бы и им… дал осознать. Но так и надорваться можно.
Я поглядел на красную «тэшку». Удивительно, но в душе не было ни грамма стыда из-за того, что у любимой машинки, наверное, сгорели все цепи. А вот Сару отпустить, не попрощавшись — как я мог?!
— Не печалься, командир. Она-то с тобой простилась. И я уверен: девочка вернется. А мы будем ждать.
— Тихо-то как, — сказал я. — Наконец-то тихо.
— Нечему шуметь, командир, хлоп твою железку. Ты все сломал.
Словно для контраста, в небе раздался могучий рев. Над полем пронесся синий «корвет». Нарисовал перед нами мертвую петлю и прямо на выходе из нее встал. Как влитой. Чпок! И на шасси.
Правда, через секунду он осел на бок, потому что вырыл под собой реверсом неслабый котлованчик.
— Отнять права, — оценил Билли. — И дать ремня.
— Попробуй, — предложил лейтенант.
Как он подкрался, я и не заметил. Мои способности отказывались работать. Мне нужна была неделя отдыха, и прямо сейчас — крепкий продолжительный сон.
— Чего-то мы совсем плохие, хлоп твою железку, — сказал Билли. — Это не Грег.
Из «корвета» выбрался старый Вейланд.
— Куда вы дели мою собственность, охламоны?! — крикнул он.
Час от часу не легче. Я, на всякий случай, уселся обратно в кресло. А то вдруг снова упаду, может получиться некрасиво. Непочтительно к миллиардеру, у которого мы что-то мимоходом сперли.
— Со всем уважением, мистер Вейланд, сэр… — начал лейтенант.
— Расслабьтесь, Гибсон, — Вейланд поднялся на крыльцо. — И переоденьте штаны. Привет, ребята. Я все видел. Ну, вы герои, черт вас побери. Сара, значит, улетела… А где миссис Сэйер?
Билли ткнул пальцем через плечо. Вейланд деликатно постучал по дверному косяку и скрылся в доме.
— Еще, — сказал лейтенант, глядя из-под руки вдаль. Фуражку он, видимо, потерял. И насчет штанов Вейланд точно подметил.
На этот раз над головой не ревело и не хрипело. С ровным мощным гулом перед домом опустился перламутровый «двойной грифон». Открылась дверь, и на грешную землю ступил царственной ногой человек в раззолоченной тоге. Острые синие глаза, седая вьющаяся грива и роскошная ассирийская борода. Красавец мужчина.
Следом выкатился, как шарик, некто толстенький и кругленький.
— Есть проблемы, офицер? — спросил он, подозрительно оглядывая лейтенанта с ног до головы.
— Никаких проблем, — сказал лейтенант.
Подошла Кларисса и как бы случайно уткнулась в толстенького стволом пулемета.
— Шеф, правонарушений на территории нет, — сообщила она лейтенанту.
Толстенький деликатно одним пальцем отодвинул ствол.
Раззолоченный мужчина лениво посмотрел на лейтенанта, заинтересованно — на Клариссу и снова перевел глаза на нас с Билли.
— Ага! — сказал Вейланд, появляясь на крыльце. — Ну, добро пожаловать, добро пожаловать… Весьма рад очной встрече.
— Джонсон Бар-Маттай, — представился раззолоченный, протягивая руку, густо унизанную перстнями и кольцами. — Просто Джонсон, а то язык сломаете. Мое почтение, мистер Вейланд. И позвольте вам представить господина Либермана.
— Ах, тот самый Либерман?
— Тот самый, прошу любить и жаловать…
Меня едва не затошнило вновь от этого обмена любезностями. К счастью, Вейланд, верный себе, мигом перевел разговор в деловое русло.
— Давайте начистоту, полковник, — сказал Вейланд. — То, что учудили ваши подчиненные, не лезет ни в какие ворота. Городу нанесен материальный и моральный ущерб, жизнь сотен людей была под угрозой. Посмотрите хотя бы на лейтенанта, в каком он виде — не стыдно вам? Но я, как глава попечительского совета, готов закрыть глаза на устроенный тут бардак. Другой разговор — моя личная собственность. Я убедительно прошу ОВС прекратить всякие посягательства на мое имущество.
Джонсон выразительно глянул на меня через плечо Вейланда. Я в ответ показал средний палец. Вейланд, обернувшись, заметил мой жест и довольно хмыкнул.
— Как раз к этим двоим, полковник, нет претензий. Напротив, Айвена и Вильяма стоило бы поощрить. Город озаботится этим, но и вы подумайте… Так как насчет моего барахла? Оставьте его в покое по-хорошему.
— А с каких пор оно ваше?
— С тех пор, как найдено на моей земле.
Джонсон посмотрел на Либермана. Тот сделал большие глаза.
— Год назад я откупил у города это болото, — сообщил Вейланд. Не удержался и добавил: — Мокрое и вонючее. Оно все равно никому не было нужно. А для меня это память о любимом дедушке.
Не знаю, сочинил ли он про деда, но я готов был побиться об заклад на «тэшку», что Вейланд купил болото сутки назад, если не пару часов.
— Дедушка полжизни гнил на торфоразработках. Старенький, немощный, изъеденный язвами, он нянчил меня и рассказывал о нелегкой доле пролетария, — издевался Вейланд. — Эти вечерние беседы под прохудившейся крышей нашего бедного дома, при тусклом свете керосиновой лампы… Блин, чего-то я заврался. В общем, именно дедуля убедил меня, что надо поступать в университет. Я всем обязан ему. И вот, в знак признательности, купил болото. Думаю отгрохать там скромный мемориал.
— Мистер Вейланд, — сказал Джонсон. — У меня нет слов.
И поклонился в пояс.
— Спасибо, тронут. Перевести на английский? — предложил Вейланд. — У города вы свою хреновину оттягали бы. У меня не получится.
— Кстати, где сейчас объект?
— Сара уехала покататься. Знаете Сару?
— На каком основании? — встрепенулся Либерман.
— На основании доверенности, которую я вручил ее матери, как опекуну девочки. Там указано, что Сара назначается пожизненным смотрителем этой хре… объекта. И имеет право им распоряжаться.
— Она слишком молода, чтобы управлять транспортным средством!
— Либерман, — сказал Джонсон. — Заткнись. Сходи вон к галоше, оцени ущерб и найди виноватого. Намекаю: этот звездозвон Мастерс давно нарывается.
Адвокат обиженно хрюкнул и укатился.
— Лейтенант, и вы, мисс… Рад был познакомиться.
Лейтенант и Кларисса сделали четкий уставной поворот кругом и удалились за дом. Кларисса помахала Билли, тот послал ей воздушный поцелуй.
— И здесь успел… — буркнул Джонсон, от которого не спрячешься. — Значит, мистер Вейланд… По-моему, все нормально. Если вы не против, я тут побуду немного. Минут через пятнадцать на город свалится несколько спецслужб, вы же не хотите с ними разбираться, верно? Си-Эн-Эн я уже завернул и этих заверну. Небольшая, так сказать, услуга в благодарность за понимание и сотрудничество. Теперь насчет Сары. ОВС не будет чинить ей никаких препятствий, напротив, мы готовы защищать ее. В обмен на совместную исследовательскую работу. Уверяю, ей самой будет интересно.
Вейланд посмотрел в небо.
— Думаете, она вернется, полковник?
— Надеюсь.
— Чего-то вы погрустнели, Джонсон.
— Устал. Было несколько трудных дней. До свидания, мистер Вейланд. Клянусь, больше проблем не будет.
— Ребят наградите, — напомнил Вейланд и утопал к своему перекошенному «корвету».
— Обойдутся, — сказал Джонсон, когда Вейланд отошел подальше. — Денежка счет любит.
Он поднялся на крыльцо. Мы с Билли не встали ему навстречу.
— Значит, ты и ты. Пока отдыхайте, а в понедельник жду обоих в офисе. И не вляпайтесь тут снова. Мало ли, что еще у Вейланда из болота всплывет.
Странно, но стойкое желание оттаскать Джонсона за бороду куда-то подевалось.
— Я, кажется, машину убил, — сказал я.
— Совсем ты никакой, Ванья. Посмотри, цела твоя машина. И почему меня это не удивляет, а?… Вполне рабочая «тэшка», правда, разряженная почти в ноль и без аварийной «дыхалки», насколько я могу разглядеть… Вот галошу ты уделал насмерть. И истребители. Хорошо, что они не у нас на балансе. Тебя, Ванья, надо на производство отправить. Вместо сварочного робота. Билли! Смотрю, ты потерял свой любимый Всевидящий Камень? Ладно, я сегодня добрый. Приедешь в офис, пороешься у меня в коллекции, может, какой-нибудь осколок заинтересуется тобой. А что это за охренительная красотка была? Ну, в полицейской форме? Вы мне тут не переженитесь случаем, ребята?
— Полковник Бар-Маттай, — сказал Билли. — Разрешите обратиться. Капитан Мбабете. Вы почему нам приказ отдали устно, а подтверждение не прислали?
Взревело, зарокотало, грохнуло. Синий «корвет», обдирая борт, вытолкал себя из ямы, заложил крутой вираж — а у нас заложило уши — и рванул вверх.
— Силен дед, — оценил Джонсон, провожая «корвет» взглядом. — Хм-м, так о чем ты, Билли? Что за приказ? Надо посмотреть, не помню. Чего-то ты путаешь, Билли. Какой еще приказ…
— То есть мы в резерве?
— Да все в резерве! Я в резерве, ты в резерве…
— Тогда соси бензин, Джонсон!!! Коленвал тебе в задницу! И галлон отстоя в рот! И канадского енота, десятью грузовиками перееханного, гнилого, тухлого — на воротник!
— Фу-у… — Джонсон помахал рукой перед лицом. — Ты на работу выйдешь в понедельник?
— Да-а, хлоп твою железку, да!
— Зачем, Джонсон? — спросил я. — Ответь: для чего тебе понадобилась эта безумная гонка? И какого черта ты стравил нас с Мастерсом?
Джонсон уставился на меня синими глазами, похлопал длинными ресницами и сказал:
— Ты действительно совсем никакой, Ванья. Надо тебе отдохнуть. Все дело в девочках. В маленьких девочках. Ты принимаешь их слишком близко к сердцу. Наверное, это нереализованное отцовство мучает тебя, Ванья. Ничего, сам родишь — осознаешь!
Он повернулся и направился к «грифону».
Билли встал.
— Пойду в город, что ли, — буркнул он, разминая колени. — Пешочком. Заберу машину со стоянки, душ приму, к Клариссе загляну, спрошу, как дела… Знаешь, Ванья, насчет «стравил» — ты зря. Джонсон просто нас поторопил. Вряд ли он думал, что Мастерс устроит тут локальный конфликт.
— Угу, он просто хотел выпихнуть Сару с Земли немедленно и любой ценой. И накрепко привязать девочку к нам с тобой. Мы же ее защитники. А это… — я обвел рукой поле побоища, — так, издержки, да? Он все рассчитал. Он даже на болоте побывал и метку на пне оставил. Чтобы там сошлись линии нескольких судеб, и кого-то из нас возле пня заглючило! И мы поверили в уникальность своей миссии! Умненький Джонсон! Но вот эту бойню здесь я ему не прощу. Могли погибнуть люди. В огромном количестве. И мы с тобой. И Кларисса чудом не схлопотала пулю от охраны. Ответь, Билли, черный маг без хреновины — оно все того стоило?!
— Ваня! — раздалось в дверях. — Ты устал. Иди спать. Я постелила. Или хочешь сначала поесть?
Билли почесал в затылке.
— Наша миссия действительно была уникальная, хлоп твою железку, — сказал он. — И я надеюсь, что дело того стоило. А ты это… отдыхай. И хватит мучить себя вопросами, на которые нет ответов. Миссис Сэйер, до свидания, я появлюсь завтра.
— Давайте пораньше, — сказала Вера. — Если Ваня сможет водить машину, уедем отсюда еще до обеда. Нам здесь больше нечего делать. А Сара, когда вернется, сразу увидит, где мы живем. Я права, Ваня?
Она присела на корточки рядом с креслом и уткнулась лбом мне в щеку.
Билли набрал воздуха в грудь, но я его опередил.
— Соси бензин! — сказал я.
Как многие взрослые мужчины, Билли сентиментален, но старательно прячет это. Защитная реакция у него простецкая — он ёрничает. И способен ляпнуть что-нибудь вроде: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!».
А я этого терпеть не могу.
Из всех романов великолепной украинской пятерки лично мне больше всего нравился «Рубеж», который как раз и был написан впятером. Каждый соавтор выводил в нем свою, милую сердцу, мелодию — в результате вещь прозвучала сложно и слаженно. Аналогов этой масштабной и многоплановой эпопеи у нас не было, пока не появился «Пентакль» (М.: ЭКСМО, 2005. Серия «Триумвират»), с отдельными рассказами-главами из которого читатели «Если» уже имели возможность познакомиться в октябрьском номере прошлого года.
«Пентакль» — вещь несколько в другом роде. В ней сильнее элемент игры (предполагается, что мы должны угадывать авторов каждой новеллы), он фрагментарен — каждая новелла представляет собой законченный сюжет. Но мозаичные фрагменты истории и современности «Нового Миргорода» — районного центра Ольшаны — складываются в цельную многокрасочную картину. Ольшаны — микромодель Украины, мир-город, пользуясь терминологией самих авторов. Здесь стояла панская усадьба с крепостным театром и садом с мраморными девками; выращивал экзотическую бахчевую культуру — арбузы — инфернальный немец-управитель; гуляли запорожские казаки, позже — отряд красноармейцев во главе с товарищем Химерным и отряд белогвардейцев во главе со штабс-капитаном Вершининым и ротмистром Клюке фон Клюгенау. И уже на излете XX века здесь жили бухгалтеры и «челноки», парикмахерши и сапожники, бизнесмены и сантехники… словом — люди.
«Пентакль» не летопись, а мифология: вместо арбузов на баштане лежат головы мертвецов; штабс-капитан и ротмистр, разгневав местного колдуна, обречены вечно скитаться между мирами; на сельском погосте раз в год воскресают и мирно беседуют бывшие классовые враги… Да и в нынешних, современных Ольшанах немало практикующих ведьм с мобильными телефонами, оборотней в погонах (в буквальном смысле), а бывает, что и африканская черная магия вмешается в судьбы горожан. Ольшаны — город маленький, герои новелл не раз пересекутся друг с другом, еще теснее сплетая нити повествования…
Новеллы нынешних Ольшан самые страшные — именно за счет обыденности, узнаваемости среды, в которой прорастает Инферно. Мачеха-оборотень и падчерица-колдунья, убийца-парикмахерша, Карлсон-удавленник, живущий в подвале… Зловещий санаторий «Ладушки», комната страха в парке, где происходят вещи «по-страшней, чем харакири».
Пентакль (он же — пентаграмма) — именно та магическая фигура, при помощи которой гётевский Фауст поймал Мефистофеля. Вот и здесь без черта не обойдется; только будет он пользоваться вполне современными средствами — компьютером, например. И профсоюз ведьм здесь есть — куда же ведьмам без профсоюза… И «корни домов», подобно мрачным подвалам человеческого подсознания, здесь будут населены жутковатыми существами, которым нет названия даже в богатой украинской мифологии.
Традиция украинской фэнтези восходит к Николаю Гоголю — авторы «Пентакля» в своих новеллах не раз сошлются на него; некоторые истории являют собой прямое продолжение или интерпретацию гоголевских «Вия», «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и «Миргорода». Насколько удалась такая перекличка — судить читателю; я же отмечу только, что казаки из «Проданной души» все же выглядят гораздо сусальней и безобидней кроваво-роскошных запорожцев Гоголя.
«Пентакль» вообще интересен тем, что ломает стереотипы — от стереотипа «славянской фэнтези» с ее псевдобылинной стилисткой до стереотипа «авторского почерка». Лично я не берусь гадать, кто автор той или иной новеллы. Сами же соавторы утверждали, что здесь имел место элемент розыгрыша — киевляне и харьковчане имитировали стиль друг друга, обманывая ожидания читателя. Что ж, вырваться из привычных рамок полезно и для тех, кто пишет, и для тех, кто читает.
А вот обширное послесловие В.Бычинского, объясняющего, как именно, с его точки зрения, следует понимать ту или иную новеллу, мне показалось совершенно лишним. Тем более, что пересказ всегда упрощает произведение.
Многотомные эпопеи и сериалы, растиражированные в последнее десятилетие по сугубо коммерческим причинам, не то чтобы дискредитировали крупную форму, но заставили наиболее ярких наших фантастов искать ей некую альтернативу. Только за последний год в отечественной фантастике появилось несколько «романов в новеллах», сразу причисленных к литературным удачам — «Портрет кудесника в юности» Евгения Лукина, «Алмазный дождь» Юлия Буркина, «Академонгородок» Александра Бачило, «Песни Петера Сьлядека» Г.Л.Олди.
«Пентакль» наверняка не затеряется даже на этом фоне.
Мария ГАЛИНА
Так уж случилось, что русское издание «Кинтарского цикла» совпало со смертью Чалкера, превратившись в своеобразное посвящение фантасту.
Таинственный артефакт, неожиданно обнаруженный в еще не обжитом уголке Вселенной, привлекает к себе внимание трех империй и становится главной целью, а заодно и призом развернувшейся гонки, итог которой определит развитие цивилизаций.
Завязку сюжета, который пронизывает три книги, составляющие «Кинтарский цикл», вряд ли можно назвать оригинальной.
Однако черт, как известно (а именно на чертей похожи фигуры, обнаруженные внутри артефакта), скрывается в деталях. Так и фантастическое произведение следует оценивать не только по новизне идеи, но и по мастерству ее воплощения. И на этом поле поспорить с Дж. Чалкером сложно. Виртуозно выстроенная из довольно заезженных НФ-штампов конструкция представляется отнюдь не безжизненной. Пусть повествование и не лишено противоречий.
Любопытно сравнение трех соперничающих империй: Биржи, основанной на приоритете свободного предпринимательства, индивидуализма и либерализма, доведенного до крайности; Мицлаплана — религиозного государства общинного типа; а также Империи миколианцев, иначе как воплощение зла никем не воспринимаемых. Однако описанием устройства империй и их противостояния автор не ограничивается, включая в орбиту романа и отдельных персонажей: телепата, обремененного инопланетным паразитом, команду искателей приключений, ведущих разведку вновь открытых миров, эмпатку, синтезированную для плотских утех…
И неслучайно каждый из романов трилогии посвящен мастерам фантастики, от Клиффорда Саймака до Эрика Фрэнка Рассела. Ведь если для открытия новых горизонтов нужны пионеры, то заселение фронтира — дело обычных поселенцев. А жизнеспособность литературных течений зависит не только от отцов-основателей, но и от продолжателей традиций.
Сергей Шикарев
Для московского интеллектуального анархиста Евгения Прошкина это очень необычный роман. От его «фирменной» манеры остался только сюжет, предельно усложненный, завязанный в десяток морских узлов. Основательное, «медленное» изложение заменено значительно более драйвовым, рефлексия изгнана за пределы текста, фраза строится короче, жестче. Новый роман значительно ближе к классическому НФ-боевику, чем все иные книги этого автора.
Визитной карточкой Прошкина довольно долго был «маленький человек». Но он понемногу таял, таял, а здесь пропал совсем. Вместо него «коренником» работает… нет, не Конан-модель-3999, а обычный человек. Не герой, но и не размазня — крепкий середняк, попавший в крайне сложные обстоятельства. Да, в конце романа он побудет какое-то время монстром, но сути дела это не меняет.
Философский пласт здесь значительно уже, чем, скажем, в романе «Твоя половина мира» или «Загон», однако без него текст не обошелся.
Фактически, Прошкин написал интеллектуальный боевик. Не столь важны в нем фокусы с темпоральными аномалиями. Не столь важны и перипетии борьбы инопланетных спецслужб за матушку-Землю, рассматриваемую как новое колонизационное пространство.
Гораздо важнее авторская версия ответа на вопрос: что остается у человека, если его лишить дома, семьи, свободы, разрушить в его сознании главные маяки самоидентификации? Иными словами, за какие соломинки цепляется «Я», когда оно полностью оголено — как в самом начале романа Р.Желязны «Создания света, создания тьмы»? По версии автора, человеку позволяет кем-то стать прежде всего стремление к свободе, никем и ничем не ограниченной.
Не зря на последней странице романа главный герой говорит: «У нас вообще ничего нет… кроме желания
Дмитрий Володихин
Тот, кто начал знакомство с творчеством британца Нила Геймана романом «Американские боги», будет одновременно и обрадован, и разочарован, открыв этот сборник. Обрадован тем, что и в «малой форме», в коротких и даже суперкоротких рассказах, Гейман остается Мастером — великолепным стилистом и писателем с необузданным, ничем не ограниченным воображением. А вот разочарование вызовет поэзия английского фантаста. Чтение этого стихотворчества навевает такую же смертную тоску, как и поэтические потуги двух других выдающихся прозаиков — Р.Брэдбери и С.Кинга.
Зато прозаические тексты, напротив, рождают в читательской душе восторг. Даже формально реалистические произведения Геймана («Пруд с декоративными рыбками и другие истории», «Одна жизнь под соусом из раннего Муркока») несут мощный отпечаток магии — магии литературы, магии кино. А что касается «чистой» фантастики, то практически каждая новелла представляет собой маленький шедевр. Даже рассказ «Перемены», написанный вообще-то в чуждом Гейману жанре классической НФ.
Удивительны и рассказы, навеянные «мифологией Ктулху» Г.Ф.Лавкрафта — «Особое шогготское» и «Просто опять конец света». В этой, казалось бы, уже отработанной поколениями фантастов области Гейман тоже сумел найти оригинальные сюжетные повороты, насытить их собственной неповторимой интонацией. Среди текстов «Дыма и зеркал» найдутся притчи «Старый Николас» и «Сметающий сны», мистический детектив об ангелах («Мистерии убийства»), переделки обычных сказок в «истории ужасов» («Троллев мост», «Снег, зеркало, яблоко»), привычный авторский «хоррор», жесткий и беспощадно ироничный («Цена», «Мы можем дать скидку на опт»), и еще кое-что… Но самое вкусное блюдо этого «меню» — миниатюра «Младенчики»: одновременно и шедевр «черного юмора», и одна из самых ярких антиутопий современности, уместившаяся всего на двух страницах.
Глеб Елисеев
Новый роман московской писательницы написан не по-женски жестко, динамично, а местами так просто брутально, что, вероятно, отпугнет как раз женскую аудиторию, но определенно придется по душе мужчинам, прошедшим суровую армейскую школу. Действие романа разворачивается в Больших (Американских) Штатах и Российской империи. Правда, представление и о Штатах, и о России клишировано донельзя: первые предстают перед читателем как собирательный образ, составленный на основе книг, фильмов и прочих аудиовизуальных материалов, Россия же — страна холодов, вечно пьяных военных, мордобоя (как способа проведения досуга) и суровых мужчин, готовых всегда прийти на помощь. Если убрать из книги весь НФ-антураж, то получится добротный криминальный роман про крутого парня Майкла. На протяжении всего текста персонаж успевает дважды побывать в тюрьме, межпланетной и российской, послужить в армии и вляпаться в десяток передряг, из которых неизменно выходит победителем.
Майкл Тэйлор, сын могущественного и влиятельного руководителя корпорации РАСТ, сопровождает груз на другую планету, терпит аварию и чудом остается в живых. Когда же он приходит в себя, то обнаруживает, что отец от него отказался, власти разыскивают его как беглого преступника, к тому же катастрофа была спровоцирована. Это «скелет» истории, поскольку по ходу действия возникают все новые и новые сюжетные ответвления, которые потом теряются в водовороте событий.
Самые удачные в литературном плане эпизоды — тюремные, отсылающие читателя к солженицынскому «Одному дню Ивана Денисовича» и фильму «Побег из Шоушенка», а заодно к целой плеяде голливудских «тюремных историй». Случайность это или осознанный художественный ход (совпадения, почти цитации, вплоть до конкретных мизансцен)? Что ж, по тексту разбросано достаточное количество флажков, сигнализирующих о провокационно-постмодернистской сущности текста.
Екатерина Кузнецова
В действительности пятый том истории Многоборья совсем не то, чем представляется. Это даже не второй том истории Посконии. «Невинная девушка…» — самостоятельная книга. Просто ее действие происходит в «параллельном мире», давно знакомом поклонникам Успенского.
Чем не «русский Пратчетт+»? Именно с плюсом, ибо по части литературной игры и скрытых смыслов Весельчак У превосходит всех и вся. Однако когда на таком приеме строится пять книг подряд, это утомляет.
К тому же Плоский Мир вписан в общекультурный контекст и сделан для широкой аудитории. А книги Успенского всегда были текстами для россиян, образованных и немолодых. Созданные на злобу дня «Устав соколиной охоты» и «Дорогой товарищ король» мгновенно устарели. Тогда Успенский придумал Многоборье и народного героя Жихаря. Путь Жихаря был усеян симулякрами и резными идолами какого-то Проппа. И героям «Белого хрена в конопляном поле» случалось бить хичкоковских персонажей, малопонятных тинэйджерам.
«Невинная девушка»… — это «Успенский для чайников». Литературная игра осталась формообразующим приемом, но книга в целом рассчитана на потребителя, не успевшего накопить серьезный культурный багаж. К тому же Успенский принялся жестко приказывать герою делать то, что хочется автору. Не подсматривать за героем, а говорить: «Туда пошел, то-то отчебучил». Этот прием наносит роману сильнейший удар под дых. Мало того, что юный богатырь Лука Радищев выписан слабее Жихаря и посконских королевичей, так вдобавок и особой веры ему нет. Ведь герой болтается в сюжете, как, простите, шоколадка в шампанском.
Ваш покорный рецензент порывался даже захлопнуть книгу, едва добравшись до сотой страницы. Хотя с нее начинается самое интересное. Но кое-кто говорит, что самое интересное начинается с последней страницы. Возможно, там есть задел на шестую книгу цикла. Такую же милую и забавную. Но отчего-то приходит на ум одесская народная мудрость: вчерашняя хохма сегодня уже не хохма!
Олег Дивов
Эта книга из числа долгожданных. Москвич Борис Руденко — звезда Малеевки, мощно стартовавший в конце 70-х, автор «золотофондной» новеллы «Подарки Семилиранды» — в 1989 году неожиданно для многих покинул фантастический цех ради «карьеры» писателя-детективиста. Возвращение в жанр состоялось в 2003 году в журнале «Если». И вот теперь дебютный роман «старого-нового» фантаста.
Рука матерого детективщика чувствуется с первых же страниц: сюжетная линия петляет, завязывается, распутывается по всем классическим законам детективной прозы. И умелое использование этих законов на ином художественном поле — весьма редкостное свойство нынешней фантастики.
Фантастика же книги опирается на работы философа Бориса Диденко «Цивилизация каннибалов» и «Хищная любовь», выдвинувшего довольно оригинальную теорию человеческих видов: на Земле существуют две цивилизации людей — хищников (это и коррумпированные чиновники, и разного пошиба бандиты, и кровавые диктаторы) и их жертв («просто люди»). Руденко художественно развил теорию Диденко, включив в сюжет селектов — особую породу людей, наделенных даром распознавать и нейтрализовывать хищников. Они, селекты, активно вмешиваются в исторические процессы, создают в различных уголках планеты Периметры — территории, не подвластные влиянию анималов, зоны, где люди живут по закону, а не по понятиям. Эдакие локальные островки-утопии.
Впрочем, книга Руденко интересна не только фантастическими идеями и даже не только отменным русским литературным языком, но тем, что это на редкость внятный и завершенный роман с отчетливыми этическими критериями и — уж совсем небывальщина для отечественной НФ — роман с закрытым финалом. Что ни говорите, а как бы многозначительная недосказанность в прозе — чаще всего верный признак непрофессиональности автора.
«Те, кто против нас» — книга очень профессиональная. Без скидок.
Евгений Харитонов
Жанры суть категории эфемерные и, как всё бесплотное, взыскующие уважения и взывающие к нему. Известный писатель этого призыва, кажется, не услышал. Каждую из книг автор стремился насытить таким количеством ярких побрякушек с чужого карнавала, что заявленный жанр теряется в поисках самого себя.
«Детскую книгу», повествующую о том, как современный паренек, потомок первого фон Дорна, блуждает по эпохам в поисках магического кристалла, Райского Яблока, можно назвать чем угодно — детективом, альтернативной историей, Science Fantasy, — только не «романом взросления», который автор, кажется, стремился явить миру. Не спасает «детское чтение» даже повзрослевший пионер Юра, занесенный волею судеб и паранормальной физики «червоточин» во времена Смуты и возжелавший в облике Лжедмитрия построить на святой Руси социализм.
«Шпионский роман» — самое цельное и «удобное» для автора произведение проекта — представляет собой помесь детектива, «производственной прозы» и боевика. Проблема выяснения отношений между державами накануне Великой Отечественной, активно выдвигаемая автором на первый план, тонет в массе совершенно фантастических допущений и временами слишком уж «литературных» действий основного персонажа — опять-таки из рода-племени Дорнов.
Б.Акунин давно стремился к близким отношениям с фантастикой, но, судя по последней книге, без особой взаимности. Как ни пытается претендент на руку и сердце предложить самые роскошные украшения даме — телепатию, способность манипулировать локальным временем, «визуальное зомбирование», — все равно в результате получается детектив. Правда, замусоренный НФ-штампами (вплоть до длительного наблюдения за землянами «зеленых человечков» и создания надгосударственных структур противодействия), надсадными речевыми характеристиками персонажей и нелепой мотивацией действий героев — скорее всего, представителей все той же славной ветви.
Отправляясь в плавание по жанрам, автор предусмотрительно прихватил с собой спасательный круг — близкую и понятную ему детективную прозу. В каждой из трех книг линия расследования наиболее интересна и профессионально отработана — как всегда, с массой ложных ходов, намеков, предположений и неожиданного разрешения конфликтов.
Однако подводит инструментарий альтернативной истории, который автор в той или иной степени также пытается предъявить во всех произведениях. Дело в том, что альтернативная история резко теряет свою привлекательность для читателя, когда творец играет не по правилам: искомый читатель ждет не того, как лихо вывернется писатель, стремясь вернуть события в знакомое русло исторического процесса, но жаждет ответа на вопрос, что будет ПОСЛЕ. А ПОСЛЕ по логике заявленных жанров не будет ничего, поскольку автор пишет не альтернативную историю, но «детскую книгу», «шпионский роман» и «фантастику». И основная интрига произведений надламывается: понятно, что Лжедмитрий будет казнен, какие бы способы ни использовал прозаик для его спасения; ясно, что вторая мировая начнется в назначенный срок и тем же образом, что бы ни предпринимал писатель для информирования руководства Советского Союза; известно, что ГКЧП будет остановлен, какие бы Дары ни предлагал автор для его легитимизации.
Альтернативная история крайне редко бывает просто литературным приемом. Это именно жанр, причем один из самых «герметичных», а потому тут же мстит за небрежение к своим законам потерей читательского интереса.
Услышав о проекте, некоторые критики выдвинули предположение, что это будет литературная игра, свойственная Акунину, что писатель возьмется высмеивать штампы, бытующие в жанрах. Что было бы действительно любопытно — учитывая литературную эрудицию автора и его давнишнюю склонность к стилизации. Но здесь, кажется, все всерьез. А если так, то штампы становятся сутью произведений.
Б.Акунин не только талантливый писатель, но и умелый конструктор, обладающий солидной «технической подготовкой». Но в данном эксперименте та же подготовка сыграла с автором злую шутку: слишком много в конструкции оказалось «непритертых» деталей.
Спору нет, читать все это занятно. Если к тому же забыть о том, что с каждой последующей книгой «корпулентность» падает, а цена возрастает. До неприличия. Но громовещательные заявления, сделанные к выходу книг, предлагали рассматривать проект как попытку автора совладать с жанрами. Чем поставили писателя в ситуацию догоняющего.
Не догнал.
Может быть, не стоит бросать вызов жанру, а просто писать прозу? Жанр ведь может принять вызов.
Сергей ПИТИРИМОВ
1968 год был одним из самых удивительных и насыщенных событиями в послевоенной истории. По всему миру империи бились в конвульсиях, и доктора знали, что выживут не все. Быть знаменитым стало опасно для жизни. Люди сбивались в большие стаи, демонстрируя властям свою гражданскую позицию или звериную сущность. Человечество закупало цветные телевизоры, разучивало аккорды «Желтой подлодки» и готовилось дотянуться до Луны.
В том году фантастика превратилась из литературы о будущем в литературу о настоящем. В том году впервые вышел из печати знаменитый роман Джона Браннера «Всем стоять на Занзибаре». Не прошло и сорока лет, а книга уже пришла к российскому читателю (в переводе Анны Комаринец). Задержавшись в пути, роман Браннера в художественном отношении нисколько не устарел, мы можем теперь оценить не только его толщину, но и качество стилистических экспериментов, их значение для идейной и образной системы произведения.
Технология построения романа не оригинальна: Браннер заимствует технику монтажа, укоренившуюся в модернистской литературе еще в 20-е годы благодаря таким авторам, как американец Дос Пассос, советский писатель Б.Пильняк, немецкий утопист А.Деблин, итальянец Э.Канетти, и восходящую, разумеется, к технике монтажа кинематографического: Д.Гриффит, Дзига Вертов, С.Эйзенштейн.
Монтаж отличается от простого коллажа разнородных фрагментов наличием семантического избытка — нового смысла, который отсутствует в отдельных деталях и становится доступен лишь благодаря тому, что мы видим картину в целом, мысленно достраивая недостающие перемычки. Эйзенштейн сравнивал монтажную склейку со структурой иероглифического письма: например, совмещая иероглифы «глаз» и «вода», мы получаем слово «плакать», смысл которого становится понятен после мысленного собирания в одно целое доступных взгляду фрагментов. В «романе-монтаже» сочетается несколько разнородных по структуре информационных потоков, в их числе газетные объявления и репортажи, транскрипция кинохроники, социологические зарисовки и уличные выкрики, дополняемые новеллами с классическим построением сюжета.
Нарочито сложную структуру «Занзибара» Браннер выстраивает, добиваясь максимального подражания трилогии Доса Пассоса «США». Последовательно чередуются четыре главные рубрики: «Контекст», «В гуще событий» (большие и малые фрагменты рекламы, новостных сообщений, документов разного назначения и пр.), «Крупным планом» и «Режиссерский сценарий». Несколько сюжетных линий развиваются, захлестывая друг друга петлями. Главные персонажи: Норман Хаус, афро-американец и вице-президент крупнейшей промышленной корпорации, руководит проектом «Дженерал Текникс» в развивающейся африканской республике Бениния; Дональд Хоган, правительственный аналитик и тайный агент, распутывает заговоры, в которых он сам является составной частью; гениальный генетик Сугайгунтунг, изобретает панацею от генетических болезней и пытается вырваться из-под опеки военной хунты его родной страны Ятаканга. Еще тридцать второстепенных и триста третьестепенных персонажей, а также все остальное человечество, иногда упоминаемое мимоходом.
Действие происходит в перенаселенном мире ближайшего будущего (примерно 2010 год): контроль над рождаемостью и генетическими болезнями, затяжная война на Тихом океане, волны наркомании и массовых убийств в развитых странах, тотальная промывка мозгов с помощью рекламы, покушения с топором в руках на сверхчеловеческий искусственный интеллект. Всему этому придуман особый язык, почти жаргон, который преподносится читателю в якобы естественных формах его употребления (этот прием позднее был развит до совершенства киберпанками).
За время, прошедшее с момента издания романа, его заглавная метафора стала общеупотребительной. Если собрать всех людей плечом к плечу, их можно выстроить на небольшой территории острова Занзибар. Разумеется, они не будут спокойно стоять на месте, а начнут грызть соседей и отвоевывать территорию, как это заложено в генотипе млекопитающих. Вдобавок население растет, в ближайшем будущем места на острове всем не хватит. Социальное давление грозит выбить из котла все заглушки — поэтому в обществе, «перегретом» высокими технологиями, требуются особые социальные технологии для управления людьми (обратите внимание: фокус научности в фантастике окончательно сместился к социальным дисциплинам). В финале есть интересный образ: народность шинку в республике Бениния не знает войн, поскольку обладает генетической способностью вырабатывать «умиротворяющие» феромоны. Судя по этому образу, автор не видит альтернативы технологиям управления, основанным на тотальном подчинении субъекта.
Некоторые идеологические детали требуют отдельного разбора. Традиционный «роман-монтаж» критикует буржуазное общество. С помощью оригинальных приемов в нем отражается ущербный код современной истории: превосходство человеческих масс над личностью, замена человека социальной функцией. Книга Браннера в этом отношении более проста, в ней основной акцент делается на неконтролируемом разрастании хаоса в мире ближайшего будущего. Человек оказался способен слишком многое придумать и реализовать, но удержать все это под контролем не может, поскольку разумность его поведения ограничена естественными пределами.
В модернистской литературе 20-х прием монтажа использовался для выявления нового образа эпохи — индустриального Молоха, порабощающего людей в корпоративно-фашистском государстве. Таким было новое содержание, «подсмотренное» писателями за ворохом словесного мусора новостей. У Браннера речь идет не столько о новом содержании эпохи, сколько о гиперболизированном выражении уже существующих в обществе страхов и ожиданий. Формалистические приемы фантаст использует не для того, чтобы вытащить новое содержание на свет, а чтобы усилить впечатление от образов и перспектив, сформированных традиционными средствами.
Интерпретировать этот роман едва ли не более интересно, чем его читать. При внимательном изучении, кстати, бросаются в глаза некоторые «родимые пятна» фантастического жанра, с которыми не справился модернистский скипидар. Присущая НФ фабульность ясно присутствует в основных историях, формалистические приемы лишь слегка ее размывают, но не вытесняют. Фрагменты текстов, с помощью которых формируется разносторонний образ конвульсирующего общества, зачастую плохо продуманы, выглядят бессодержательно и вяло. Социологические и философские концепции (весь груз футурологических проблем автор взваливает на плечи социолога Чада Муллигана, структура личности которого не позволяет этот груз удержать) недостаточно проработаны, их изложение выглядит убедительным лишь в риторическом, но не в содержательном отношении.
Роман Браннера представляет собой замечательную попытку, одну из самых амбициозных и проработанных, прыгнуть выше головы, оставаясь в рамках фантастического жанра. Возможно, автор дальше других продвинулся на этом пути, но для истории литературы сама эта попытка оказалась гораздо важнее, чем достигнутый результат…
Впрочем, несмотря на «провисающие» моменты, браннеровский «Занзибар» — одна из самых значительных переводных книг. Вместе с ней к нам пришел дух «Новой волны».
Сергей НЕКРАСОВ
Продолжаем разговор писателей о литературном деле, состоянии фантастики и творчестве молодых авторов, начатый в апрельском номере «Если» выступлениями фантастов.
Если бы лет двадцать назад какой-нибудь любитель фантастики впал в кому, а в наши дни чудесным образом вышел из нее, то, оказавшись в книжном магазине, решил бы, что все же умер и находится в специальном раю для фэнов. Вскоре, возможно, он изменил бы свою точку зрения на противоположную. Интересно, что сейчас нередки случаи, когда привередливого ценителя фантастики больше радует обилие статей, эссе или обзоров, посвященных современной российской фантастике в целом и малым формам в частности, нежели изобилие красивых обложек. Да, дискуссии на страницах периодических изданий и на форумах вроде бы свидетельствуют о полноте творческой жизни во всех ее проявлениях. Правда, со временем человеку мнительному может показаться, что разговоры о произведениях гораздо интереснее самих произведений.
Но так ли это? Не ждет ли читателя очередной «плач Ярославны», посвященный усушке и утруске малых форм?
«Да сколько же можно! — вправе строго нахмуриться просвещенный читатель. — Сколько можно стенать по малым формам из года в год! Да, были времена, когда все дружно кинулись писать романы, а рассказами баловались разве что дементные подростки и сенильные старички. Но теперь-то даже взыскующий малых форм и пестующий оные достославный журнал «Если» из номера в номер печатает рассказы наших авторов, а уж строгостью отбора он, журнал, известен».
И то верно! Достаточно пролистать голосовальную брошюру хотя бы последнего Роскона: аж в глазах темнеет от обилия имен и названий.
Теперь уже можно констатировать тот факт, что на руинах советской фантастики вполне созрела фантастика российская. Более того, вокруг нее образовался этакий шлейф из авторов, издающихся преимущественно в России, а обитающих при этом в стремительно отдаляющемся зарубежье.
Со временем, когда русскоговорящие творцы в зарубежье ассимилируются в среде автохтонов или попросту исчезнут в силу естественной убыли, речь пойдет о фантастике исключительно российской, если не случится очередного распада страны.
Итак, стеллажи книжных магазинов радуют глаз обилием звездолетов, мечей и клыкастой нечисти, а самотек поступает в редакции могучим потоком. С каждым годом растет армия авторов, число конвентов тоже не уменьшается, призы и дипломы вручают достойным, а фантастический кинематограф, о котором недавно и мечтать не смели, вдруг ожил, да так резво, что впору трижды сплюнуть, чтобы не сглазить. Словом, фантастика наша — цветущий сад, в котором созревают прекрасные плоды…
И вот плод красив и румян на древе висит, но почему же тогда некоторые издатели и редакторы, услышав бодрые речи, опускают очи долу и как-то смутно намекают, что яблочко того-с… с червячком?…
Как всегда, любой разговор на эту тему с неизбежностью рока возвращается к малым формам. Краеугольный камень в архитектуре замка фантастической литературы, основа роскошного ковра художественного вымысла и все такое прочее. На первый взгляд — с ними, формами этими, никаких проблем сейчас не наблюдается. Вот издательства могучие, что уже без малого пять лет выпускают сборники фантастических рассказов. А вот конкурсы сетевые, в коих юные дарования прямо-таки бьют копытом от нетерпения показать мэтрам, как надо писать.
И что-то ведь показывают иногда, только вглядываться пристально не надо, иначе возникает ощущение, будто означенные мэтры попросту вышли на свободную охоту, свежим мясцом побаловаться.
Человек неискушенный окинет взглядом длиннющие списки произведений, увидит массу незнакомых имен, и возрадуется его душа — славно то как! Не иссяк источник Иппокрены, цветет искусство рассказа дивным садом.
Начнет читать — кругом пустыня!
И даже пресловутая «Грелка» — сетевой конкурс с традицией — вознеслась было мощно, на два сборника достало текстов, а потом — молчание издателя…
Возьмем из того, что ближе лежит. К примеру, четырехкратно возросло количество рукописей в «Если». Да и в остальных журналах, что в последние годы возникли, подозреваю, не меньшее половодье. Дурного в таком изобилии, наверное, нет, однако почему тогда с каждым годом все труднее и труднее вытягивать из этого потока не только соответствующие формату издания тексты, но и попросту мало-мальски читабельные произведения?
Что особенно удручает незадачливых рыболовов — при обилии новых имен новых же мастеров малой формы можно пересчитать по пальцам одной руки. Да и то часть из них — своего рода благодетели из смежных направлений, в частности, юмористики. Да и то коварные издатели быстро ориентируют их на романы… К слову: юмористика — дело более хлопотное, требующее изрядного таланта, вдохновения и кропотливой работы: здесь, в отличие от «традиционной» фантастики, ошибаться нельзя. И по воздействию на эмоции читателя — более благодарное, что ли. Но и более коварное: в какой-то момент, если юмористическая составляющая переходит критический порог, фантастическая компонента превращается всего лишь в атрибутику.
Маститые авторы в порядке той же благотворительности время от времени откликаются на просьбы журналов о вспомоществовании, но ведь маститых на все амбразуры не хватит!
Самым тревожным мне представляется то, что фантастика в глазах пишущих и читающих перестает быть чем-то, отличным от литературы нефантастической. В свое время «четвертая волна» билась за то, чтобы фантастику признали равной среди равных. Сейчас рынок уравнял всех, и тезис Евгения Лукина о том, что все вообще — фантастика, звучит не так уж и фантастично. Верить в это — лестно, но абсолютизация все же нивелирует различия между литературными направлениями, которые можно воспринимать не только как матрицы смыслов, но и как специальной заточенности социальные инструменты для грубого или тонкого воздействия на обыденное сознание. Дидактический, адаптационный и эстетический аспекты фантастики, сливаясь в гармонии мастерства, создавали новый продукт, который хоть ненамного, но все же был чуть больше, чем просто литература.
Теперь о ювенилизации нашей фантастики. Замечательно, что любой молодой человек, грамотно изложивший занятную историю, имеет немалые шансы вскоре вдохнуть аромат типографской краски своей первой книги. А там и вторая, глядишь, нарисуется… Это очень хорошо, что больше нет запретов. Талант, проведший годы в безвестности, угнетаемый цензурой или иными препонами, рано или поздно находит иные поля, а литературе с этого ущерб. Впрочем, стремительное омоложение авторского контингента хоть и не является главной причиной общего падения литературного мастерства, но все же выступает косвенным виновником.
Не будем утешаться тем, что в мейнстриме дела обстоят хуже, пусть они сами погребают своих мертвецов. Цеховые предпочтения все же честнее разговорчиков о целокупности литературы вообще, ее общечеловечности и пр.
Благостно настроенный читатель может ухмыльнуться: что же вы сеете уныние, в то время как наша фантастика цветет, благоухая? Мало того, что книг издается великое множество, так еще непрерывно формируются литературные группы, объединения, клубы и прочие образования. Это ли не доброе знамение, это ли не признак бурной литературной жизни?! Радостно же, когда возникают бригады молодых талантливых авторов и хором грозятся скинуть с «парохода современности» замшелых мэтров.
Правда, возникает смутное подозрение, что, вскарабкавшись на корабль, они попытаются сразу же открыть кингстоны.
Читая рукописи начинающих, невольно удивляешься даже не утрате мастерства. Пишущие в массе своей вообще не отличают текст художественный от набора фраз. Кто-то, правда, пытается связно изложить анекдот или перелопатить байку, но таких очень мало, и в перспективе, если/когда они научатся писать, то вполне могут пополнить собой легионы издающихся авторов. Но в неиссякаемом потоке, как правило, идут бессвязные зарисовки, какие-то притчеобразные обрывки без начала и конца, сумбурный полуграмотный пересказ набивших оскомину сюжетов, унылое описание своих переживаний на фоне галактических войн или вампирских пиршеств… Как-то неприлично даже напоминать школьные прописи о том, что рассказ — это не только завершенная история, что в нем должен быть внутренний конфликт, должна быть логика повествования и т. д. Малые формы — это все же концентрация идеи, слога, и не будем забывать о таких вещах, как сюжет, композиция, характеры наконец. Эксперименты хороши, поиски благородны, но ценятся все же находки. И сколько раз можно повторять: личное «я» автора, его треволнения и переживания мало кого волнуют, если автор еще не добился такой известности, когда каждое его слово на вес крутого гонорара. Но почему-то молодой талантливый кандидат в писатели, как правило, уверен в обратном. Тем более, что Сеть — великий обманщик — ему ласково шепчет: вот у тебя еще один читатель появился, вот еще один, и не десяток друзей-приятелей, а глядишь, сотня-другая ознакомится с твоим творением… «Меня читают, значит, я писатель» — этот девиз может начертать любой молодой автор на своем щите.
Самое обидное, когда у начинающего фантаста чувствуется неплохой творческий потенциал, но отсутствие жизненного опыта, непонимание, что у рассказчика историй должен быть не только хорошо подвешенный язык, но и еще кое-что за душой, часто приводят к неплохо сделанным… пустышкам. Но кто виноват в том, что традиции рассказа, короткой повести не просто забываются, а стремительно тают, как моргульский клинок в теле жертвы.
Есть большой соблазн назвать виновным… редакторов! Это они разбежались в голодные годы реформ кто куда, расточились, растаяли в дыму и чаде распада. Кое-кто (из самых бойких) переквалифицировался в писатели, решив: баста, сами с усами, зачем возиться с чужими текстами, когда на своих можно неплохо заработать. Таких, правда, немного, да и на ниве фантастики они практически не кормятся, так, пощипывают иногда. Другие просто умерли, потому что профессиональный редактор — как доброе вино, с годами становится лучше, а лучшие тогда были уже в годах. Редактор — своего рода ювелир, доводящий алмаз до бриллиантовой огранки. Редактор — строгий критик, тайный соавтор и наперсник интеллектуального разврата в одном лице. Редактор был в конце концов плотиной, сдерживающей напор стихии.
Плотина рухнула, и хлынул поток… э-э… ну, что хлынуло, то хлынуло.
Не будем утешаться законом Старджона, гласящим, что 90 % всего — сами знаете что… Без удобрения, конечно, не вырастет добрый злак. Но не всякое дерьмо одинаково полезно. В фантастике, как в никаком другом направлении литературы, срабатывает закон больших чисел, а при нынешних тиражах, приходящихся на условного автора, мы получаем условного читателя, значительно «похудевшего» за последние десятилетия. Более того, «отягощенность» фантастики идеями и внехудожественными функциями воспринимается как досадный пережиток.
Да и нравственные ориентиры несколько изменились. Десакрализация художественного слова привела к тому, что демонстративное эпигонство, участие в каких-то безумных проектах, продолжение не своих текстов и заимствование чужих персонажей стало уже не постыдным, а вполне респектабельным занятием. Но что теперь стенать по ушедшей эпохе — каждому времени своя мораль.
Сокращение читательского массива на фоне падения интереса не только к естественным наукам, но и к науке вообще, нам дорого обошлось. Новые авторы вообще-то рекрутируются из среды читателей. И очередная генерация потребителей фантастики теряет к ней интерес вместе с молочными зубами, а потому взгляды созревающего автора претерпевают метаморфозы в сторону сугубой прагматики: тиражи, гонорары, успех… В итоге многим, очень многим все равно, о чем писать — лишь бы издаться. Ничего предосудительного в этом нет — люди как люди, только гонорары удачливых коллег по цеху их испортили.
Но только вот читатель со временем приходит к непониманию и даже принципиальному нежеланию признать за автором право на месседж. И даже в лучших образцах эстетика поиска ныне вытеснена эстетикой действия. Странное впечатление создается: словно из мира ушло волшебство, и маги вынуждены переквалифицироваться в фокусников.
Неудивительно, что массовая реакция, не всегда адекватная, бывает не на стилистику (ее поискать надо) или новые идеи (их практически нет), а на эпатаж, скандал.
А тут ко всему еще процесс политизации фантастики, ранее носивший латентный характер, принял формы явные. Забавно получается: фантастику конца 70-х — середины 80-х в целом, а «четвертую волну» в частности нередко упрекали в избыточной социальности. Но все возвращается на круги своя, да с таким свистом, что аж в глазах темнеет. В котле политических дискуссий кипит крутое варево, казалось бы, ниоткуда возникло и статуировалось такое направление в фантастике, как либерпанк, вызвавший бурное обсуждение одних и осуждение других, идут споры о Викторианской России, а имперская тематика уже никого не удивляет…
Да, научный аспект фантастики, увы, сдает позиции, и его место занимает идеологический. Появится ли новая эстетика, идет ли речь о смене парадигмы фантастики в целом?… Споры критиков и теоретиков становятся все острее, мы становимся свидетелями процессов размежевания, потому что есть немало писателей, для которых художественное слово — мощный идеологический инструмент, а этическое неизбежно доминирует над эстетическим. Среди начинающих авторов таких мало, но сепарация идет быстро, и нас ждут литературные битвы покруче ныне забытых войн «знаньевцев» и «молодогвардейцев». Такие литвойны ферментизируют творческие ресурсы, но добрая старая НФ окажется ее первой жертвой.
Наиболее интересным — и довольно зловещим — в заметках Э.Геворкяна нам показался финальный тезис-прогноз. Отсюда и вопрос его коллегам: не кажется ли им, что в отечественной фантастике последнего десятилетия уж слишком актуализировалась публицистическая, а порой и откровенно идеологическая направленность? Не разрушает ли это художественное пространство произведений?
Я вовсе не уверен, что публицистические мотивы в фантастике последнего времени — явление слишком уж частое. Речь может идти лишь об отдельных авторах, для которых такой подход был характерным раньше, так что, вероятно, будет характерным и впредь. Общее же количество социальных или «просоциальных» романов, скорее, снижается. К лучшему это или к худшему? По-моему, это не суть важно. Был бы достойный текст, а что за месседжи в нем заложены — неважно, лишь бы в книге теплилась хоть какая-то мысль. Упрекать автора в чрезмерной публицистичности можно, но только при условии, что публицистичность действительно чрезмерна и роман стремится к газетной статье. Однако у такой книги мало шансов быть напечатанной: скучных жанров не любят ни читатели, ни, соответственно, издатели.
Если же говорить об авторских спекуляциях на теме, то в это не очень верится. Гораздо проще поддать «немного крови, немного любви» — вот и готов проходной роман. Боль за настоящее и страх за будущее ради коммерческого успеха не «обыгрывают»; если это и идет, то от сердца. Кроме того, чтобы написать социальный роман, нужно знать жизнь — как минимум.
Вредит ли публицистическая заостренность художественности? Я не согласен с самой постановкой: «фантастической публицистики» или «публицистической фантастики» как потока не существует, поэтому в качестве широкого явления я бы это не рассматривал. Другое дело — ответить на вопросы: «не мешает ли художественности авторское увлечение холодным оружием?», «не превращается ли роман в книжку-раскраску, если автору изначально нечего сказать?», — но об этом не сейчас. Когда же в тексте слишком много авторской позиции и желания донести ее до читателей, это, на мой взгляд, неплохо. А если кому-то скучно… что ж, есть масса книг про кровь, любовь и виртуозное фехтование. Некоторые из них даже можно раскрашивать.
С момента своего появления фантастика уже была публицистической и социальной. И маловысокохудожественной. Я имею в виду Томаса Мора и Кампанеллу. Их постоянно привлекают в качестве примера, когда речь заходит об утопиях и антиутопиях, но кто, кроме специалистов, их на самом деле читал? Это философские трактаты, причем довольно занудные. Такая публицистическая антилитературная традиция спокойно дожила почти до наших дней — попробуйте всерьез с литературной точки зрения подойти к «Туманности Андромеды» Ивана Ефремова. Причем у нас (вернее, в СССР) социально-публицистическая фантастика была развита заметно сильнее, чем на Западе, поскольку считалась инструментом пропаганды. Иногда более чем откровенной: взять, например, «глобальные эпопеи» Казанцева, где великим стройкам века под эгидой стран социализма злокозненно мешали американские шпионы. Казалось бы, на Западе в XX веке фантастика, не будучи социально ангажированной, довольно быстро заняла нишу эскапистской литературы, но и там под нее маскировались то богословские трактаты Клайва Льюиса, то антиутопии Оруэлла…
Другое дело, что сейчас на фоне огромного количества неумело подаваемой маркетологами печатной продукции стремительно выделиться, громко заявить о себе можно только при помощи провокации, эпатажа. Иногда такой провокацией служит слог, стиль, обилие ненормативной лексики — или, как говорил один мой знакомый, «эротики с элементами ужаса». А можно заявить о себе, выдвинув некую радикальную, экстремистскую идею, причем, чем она будет радикальней, тем лучше. Тем больше шансов, что ее заметят и закричат: «Боже, какая гадость!». С одной стороны, такая литературная политика подогревает не лучшие настроения в обществе. С другой стороны, тех, у кого уже есть эти самые не лучшие настроения, дополнительно убеждать незачем, а у кого их нет, тех трудно переубедить.
Хотя лично мне (субъективно) такие тексты глубоко неприятны. Мне кажется, что многие авторы, «бичуя и обличая», просто, что называется, ловят момент, причем с вполне холодной головой. Но если это и вправду так, то это уже на совести отдельных авторов. А что до литературного качества, так мы видели и чудовищно сляпанную фэнтези, и косноязычные космические оперы, и еще бог знает что… От публицистики никто высокого слога не требует, но если автор решится все-таки прыгнуть выше головы и потребует его сам от себя, он вполне может написать что-то на уровне «Трудно быть богом». Или «1984». Тоже ведь чистая публицистика.
Вопрос, как мне кажется, подразумевает подтекст: а не пора ли вам, братцы-фантасты, за ум взяться? В смысле, честно выполнять социальный заказ сегодняшнего дня: «Хорош грузить, экшн давай! Можно сказочку. Но чтоб покрасивше!».
Есть такой заказ? Как не быть. Умаялось народонаселение от политики, от вечных «что делать?» да «кто виноват?» — и на любую идеологию плюет отравленной слюной. Какая такая идеология в сегодняшней России? Зачем она? Прикрывать борьбу группировок за собственность? Да кому нынче нужен этот дырявый фиговый лист! Массовый читатель просто вопиет: «Развлечения мне! Развлечения!». И надо, тяжко вздохнувши, признать: имеет на то полное право.
Уместно вспомнить, что исстари развлекательная роль фантастики как бы не важнейшая. И уже под соусом развлекательности такие титаны, как Уэллс, Чапек, Лем, Стругацкие, «протаскивали» глубокие идеи. Это было нормой во всех локализациях места-времени, кроме одного — России 90-х, когда постперестроечный вал публицистики заразил и фантастику. Спрос всегда рождает предложение. Могла ли фантастика не откликнуться на то, что волновало всех? И маятник мощно качнулся в сторону публицистики. За счет художественности? Бывало и такое.
Плохо это или хорошо — вопрос применительно к естественным процессам бессмысленный. Плоха или хороша, например, зима? Она просто существует, и с этим ничего не поделаешь, пока в положенное время не растает снег.
Давно уже растаял, и лужи высохли. Откровенная публицистичность в сегодняшней фантастике попросту не находит спроса. Кесарю — кесарево. Фантастике — фантастическое.
Можно (что многие авторы и делают) тупо пойти навстречу массовому читателю и городить эвересты «стрелялок», «бродилок», космоопер (недостающее вписать). Или поведать миру сто первую рассказку об одиноком 30-летнем москвиче, столкнувшемся с Невероятным. Или напугать читателя упырями. В рамках голого эскапизма многое можно, но вот беда: целые хребты монбланов и эверестов такой литературы уже написаны и изданы, причем в самые короткие сроки. Поэтому маятник, мне думается, уже достиг или почти достиг крайней противоположной точки.
Не надо только ждать, что через 5-10 лет публицистика в фантастике вновь возьмет реванш. Без новых серьезнейших социальных потрясений этого не произойдет. Маятник колеблется с большим затуханием и скоро замрет на своем законном месте. А тогда появление новых уэллсов и чапеков станет лишь вопросом времени.
В мартовско-апрельском опросе на сервере «Русская фантастика» редакция попыталась выяснить: что влияет на выбор читателем новой книги незнакомого автора? В голосовании приняли участие 826 человек.
Серия, в которой вышла книга — 6 %
Рекомендации друзей — 22 %
Рецензия в периодике — 29 %
Аннотация — 15 %
Обсуждение книги в интернете — 11 %
Обложка — 2 %
Я читаю книги только известных мне авторов — 12 %
Частенько результаты интернет-голосований журнала «Если» заставали комментаторов врасплох: воистину душа читателя — потемки. А вот итоги нынешнего опроса почти по всем позициям совпали с нашими прогнозами. Может быть, потому, что тема, выдвинутая на обсуждение интернет-аудитории, оказалась «обкатанной» в журнальных публикациях?
Должен признаться, лично меня это голосование порадовало подтверждением незряшности труда критиков-профессионалов. Пункт «рецензии в периодике» оказался абсолютным лидером опроса по количеству набранных голосов. Но сказать, что это было неожиданностью, значит слукавить. Будем объективны: рецензии и книжные обзоры по-прежнему остаются наиболее надежным способом, позволяющим ориентироваться в многоголосице нынешнего рынка фантастической литературы. Конечно, иной поклонник жанра любит посетовать, что критики-де медлительны, не оперативны. Дорогие читатели, во-первых, производственный процесс в журнальной сфере существенно отличается от ежедневных и даже еженедельных газет. А во-вторых, пролистайте хотя бы библиографическую брошюрку последнего «Роскона», в которой отражены произведения, вышедшие только за год и только отечественных авторов! Не то что читатель, но и профессиональный критик физически не в состоянии уследить за бурным книжным потоком, поэтому вынужден выстраивать картину текущего литературного процесса, в первую очередь, на базе опорных книг — действительно знаковых и заметных.
Однако это вовсе не означает, что произведения неизвестных авторов-дебютантов остаются вне поля зрения рецензентов. Фантастическая среда недаром славится своей корпоративностью, информационной насыщенностью — как правило, критики знают, чего ожидать от того или иного молодого автора еще до выхода его дебютной книги.
Тезис о корпоративности фантастики подтверждается и вторым местом в нашем опросе, которое досталось пункту «Рекомендации друзей». Не секрет, что во многом благодаря именно дружеским рекомендациям-советам молодые, никому не известные авторы находят путь к читателю более массовому. Это так же очевидно, как и то, что нераскрученный фантаст имеет нулевой шанс быть замеченным за территорией фэндома. Незнакомых авторов покупает только жанровая аудитория. И именно через нее писатель выходит (или не выходит) на иные читательские рубежи. Но даже в фантастической аудитории сегодня существенно возросло число читателей, покупающих книги только известных писателей — в этом признались 12 % участников голосования. Некоторые из них так обосновали свой ответ в письмах в редакцию: покупка отнюдь не дешевой книги начинающего автора может обернуться разочарованием не только эстетическим, но и финансовым. А это сегодня серьезный аргумент.
Несколько удивляет достаточно высокий рейтинг у книжных аннотаций — 15 %. И это при том, что сами читатели то и дело поносят эти самые аннотации за их несоответствие истинному содержанию книги.
Пожалуй, единственной неожиданностью этого опроса оказался столь низкий показатель у интернет-форумных обсуждений свежих книг — всего 11 %. Хотя при ближайшем рассмотрении и здесь все объяснимо. Похоже, разрушился миф об информационной панацее интернета. Интернет-форумы — вещь, безусловно, хорошая и полезная. Ведь именно здесь можно оперативно выудить информацию о только что вышедшей книге, обсудить ее с друзьями. Однако оперативность не означает качество. Сдается мне, исчерпан лимит доверия относительно литературной квалификации сетевой аудитории. И, увы, в интернете разговор о литературе частенько оборачивается совсем нелитературными баталиями…
Ну и, наконец, аутсайдеры нынешнего голосования — «Серия, в которой вышла книга» и «Обложка». Опять же, совершенно ожидаемый результат, тем более, что совсем недавно мы уже обсуждали проблему внешнего облика фантастической книги. И теперешние результаты только подтвердили правильность выводов, сделанных Э.Геворкяном на основании результатов одного из опросов («Если» № 12, 2004). Прошли те времена, когда книгу выбирали по обложке или коллекционировали серии. Сегодняшний жанровый читатель лучше осведомлен в литпроцессах внутри фантастики, поэтому закономерно, что он покупает ИМЯ, а не принадлежность книги к той или иной серии.
Евгений ХАРИТОНОВ
Подробно представлять читателям «Если» любимца наших фэнов Гарри Гаррисона, 80-летний юбилей которого отмечался в марте, не нужно и, пожалуй, даже оскорбительно. Юбилейные торжества — хороший повод напомнить не столько о книгах, сколько о жизни писателя, не менее парадоксальной и богатой «вкусными» деталями, чем его творчество.
Американский писатель Гарри Гаррисон — из тех, кого называют «гейзерами». Прибавляя: «Его слишком много».
С этим седовласым и седобородым человеком, на первый взгляд, чудаковатым и нарочитым — вылитый Санта-Клаус или добряк-джентльмен с рекламы «Жареных цыплят по-кентуккийски»! — мне довелось встречаться не единожды и в разных странах. И ни разу не удавалось поговорить обстоятельно и неторопливо. Его нескончаемая пулеметная речь неслась одновременно отовсюду, и каждое новое появление мэтра на людях — обычно с рюмкой или пивной кружкой в руках и десятком-другим шуток и анекдотов наготове — неизменно сопровождалось взрывами хохота, шумом, гамом, вселенским кавардаком.
Впрочем, те, кто знаком с его творчеством, легко поверят, что в жизни он должен оказаться подобием своих героев. Фантастический затейник и выдумщик. Дерзкий задира, не боящийся ни Бога, ни черта. Легок на подъем, скор на решения, да и за словом в карман не лезет: язык — как бритва!
Притом отнюдь не такой уж он хохмач, как может показаться на первый взгляд. Помните, с какого рассказа состоялось наше с ним знакомство? «Смертные муки пришельца» (в оригинале «Улицы Ашкелона») — трагическая история миссионера, принесшего невинным инопланетянам Слово Божье, кое они, увы, восприняли слишком буквально. Что имел в виду писатель, упомянув город филистимлян Ашкелон (Аскалон), раположенный на полпути между нынешними Тель-Авивом и Газой? Не стих ли из Ветхозаветной II Книги Царств: «Не проповедуйте на улицах Аскалона»? Похоже на то.
Прав был покойный Филип Дик, назвавший коллегу «неистовым иконоборцем, сражающимся против любых икон, какие только отыщутся в известной нам Вселенной». Лучше не скажешь. Шумный, бурлящий энергией, обожающий розыгрыши и шутки, Гаррисон всю свою литературную жизнь, оказывается, еще и отчаянно сражался. С глупостью, ханжеством, жадностью, ксенофобией, нетерпимостью. С ложной, хотя и соблазнительной для многих простотой казармы. С пуританскими святынями и религиозными догмами. Со всеми идеологиями, всеми общими местами и расхожими представлениями, всеми политическими кампаниями и модными поветриями.
Одним словом, герой. Герой фантастики…
В отличие от многих коллег-писателей, в его жизни фантастика началась, можно сказать, прямо с момента рождения. Потому что 12 марта 1925 года в небольшом городке Стэмфорде, что в штате Коннектикут, на свет явился… Гарри Гаррисон, кто же еще? Но не все так просто.
Действительно, с младых ногтей он помнил себя Гарри Гаррисоном, а спустя годы, при получении паспорта обнаружил, что… Впрочем, пусть сам расскажет: «Все это кажется чрезвычайно запутанным. Я вырос, окончил школу и даже прослужил в армии под именем Гарри Максвелла Гаррисона. Однако, получая паспорт, с изумлением обнаружил, что по метрике значусь Генри Демпси! Оказывается, отец сменил свою фамилию на фамилию собственного отчима, Гаррисона, сразу после моего рождения. Очевидно, я единственный писатель, вынужденный использовать в качестве псевдонима собственное имя». Среди многих литературных масок Гаррисона действительно встречается и такая — Хэнк Демпси.
А во время одного из своих визитов в Россию Гаррисон признался, что его предки были отсюда — перебрались в Америку перед самой революцией. Словом, судьба позаботилась, чтобы с самого начала ему не было скучно жить на свете.
Детские годы, пришедшиеся на период Великого Кризиса, писатель вспоминает, в основном, в связи с книгами — а не с людьми или событиями. Семья в ту пору переехала в один из беднейших районов Нью-Йорка, Куинс, причем часто меняла квартиры. Круг общения Гаррисонов составляли в основном кредиторы и алчные домовладельцы, а маленькому Гарри к тому же не повезло со сверстниками. Он рос единственным ребенком, да и читать научился слишком быстро: в школе таких, как известно, не жалуют. «Сейчас, вглядываясь в телескоп памяти, я уже не уверен, то ли мое домашнее книжное образование поставило мне барьер в контактах со сверстниками, то ли их пренебрежение толкнуло меня в объятия книг. Но уверен в одном — я не помню то время, когда не умел читать».
Литература, конечно, была специфической — то самое чтиво, что печаталось на низкосортной бумаге — «пульпе», откуда и пошло название pulp fiction. Вестерны, детективные сериалы, душещипательные дамские романы, а также всяческие религиозные советы, гороскопы и чудодейственные рецепты достижения успеха в личной и деловой жизни. И еще научная фантастика — именно ее молодой Гарри поглощал с наибольшим усердием лет эдак с семи. Его любимыми героями были Док Сэвидж, Тарзан, Конан-Варвар… Как бы ни изменялись с возрастом литературные вкусы и пристрастия писателя, научной фантастике, впитанной с детства, он оставался верен.
Хотя поначалу был весьма далек от мысли писать самому. «Когда-то, еще учась в школе, я почти выбрал себе будущую стезю — свободные искусства; однако отдать предпочтение чему-то одному — живописи или литературе? — все никак не мог. Дело шло к мысленному подбрасыванию монетки, и она явно обещала упасть так, что выходила мне дорожка в художественную школу… Однако планы в ту пору строить было сложно. Мое поколение оказалось поколением призванных — от нас требовалось благополучно закончить не колледж, а войну».
Действительно, сразу по окончании художественного училища в Нью-Йорке Гаррисон получил призывную повестку — началась война. Ее он провел в авиации, дослужившись до сержантских лычек и на всю жизнь наевшись «армейской романтики». Неопровержимое свидетельство тому — один из самых антимилитаристских романов всей современной фантастики «Билл — герой Галактики». Правда, как вспоминает писатель, нет худа без добра — война научила его и кое-чему полезному. Например, искусству выживать. А также пить и сквернословить («без этого армейская жизнь не жизнь — везде в известной нам Вселенной»), стойкости и терпению, умению выполнять ежедневную рутинную работу, не ожидая награды.
Однако и демобилизация оказалась весьма болезненным процессом, смысл коего Гарри Гаррисон понял только годы спустя. Оказалось, что армия, дав многие полезные навыки, совсем не учила еще одному — жить мирной жизнью. Зато у будущего сатирика вскоре появилась следующая мишень — американский колледж.
Нужно было родиться Гаррисоном-Демпси, чтобы поступить не куда-нибудь, а в некий Хантер-колледж, который до того был… закрытым женским вузом! За девицами из Хантера студенческая молва закрепила две убойные характеристики: во-первых, необычайно умны, а во-вторых, страшны как смертный грех. «Я словно гляделся в зеркальное отображение армии, в которой, наоборот, поголовно одни мужики, и все — полнейшие кретины». Добавочным раздражающим фактором стало засилье на первом курсе, кроме умных, некрасивых девиц и неотесанных экс-фронтовиков, еще и ловкачей, в свое время «отмазавшихся» от призыва. Хотя к последним ветеран-вояка Гаррисон относился со смесью досады и зависти…
Не выдержав и семестра, Гаррисон забросил учебу и пустился во все тяжкие, выбрав жизнь «свободного художника». На сей раз в буквальном смысле слова он принялся рисовать все, что угодно, без разбору, лишь бы платили. Коммерческую рекламу, книжные иллюстрации, открытки и визитные карточки, но более всего — комиксы. А когда на рынке произошел очередной кризис, у художника Гаррисона уже была в запасе новая профессия, долго входить в которую не пришлось. Он стал редактировать ту самую «пульпу», чьим благодарным читателем был все эти годы!
На протяжении семи лет Гаррисон проработал редактором десятка научно-фантастических журналов. Ну, а где редактор — там со временем и писатель. С 1955 года он гордо писал во всех анкетах free-lancer. Свободный художник, а в данном случае — профессиональный писатель, иначе говоря, живущий только на литературные гонорары…
К тому времени Гарри Гаррисон успел жениться на Джоан Мерклер, которая родила ему сына и дочь. А кроме того, изрядно поколесить по свету. Пожил в Мексике, Англии, Италии, Швеции. После этого неожиданно прикипел душой к Дании, прожив с семьей в старинном каменном доме на берегу Северного моря не один год. И в конце концов облюбовал Ирландию, купив дом по соседству с Энн Маккэфри.
Писатель Гарри Гаррисон «родился» в 1951 году, когда друг и коллега Даймон Найт, в ту пору редактировавший один из научно-фантастических журналов, опубликовал рассказ-дебют молодого художника — «Проникший в скалы». Но прошло два года поисков, прежде чем начинающий автор наткнулся на свою жилу, исправно снабжавшую его «золотым песком» все последующие десятилетия.
Этим клондайком стала самая популярная серия Гаррисона — «Стальная Крыса» (вообще-то точнее Крыса-из-Нержавейки). Первый рассказ о межзвездном преступнике-виртуозе Джиме ди Гризе, со временем превратившемся в истового ревнителя закона и справедливости, в 1957-м опубликовал легендарный Джон Кэмпбелл. А спустя четыре года Гаррисон собрал все опубликованные рассказы и объединил их в томик под названием «Стальная Крыса». Писатель не подозревал, что ступил на эскалатор, который никогда не останавливается… С 1961 по 2003 годы вышло, если не врут библиографии, 14 томов «крысиной» саги.
Впрочем, цикл о Стальной Крысе стал знаком нашему читателю относительно недавно, все изданные до сих пор переводы выпущены за последние полтора-два десятка лет. До этого культовым произведением для отечественного поклонника Гарри Гаррисона была другая серия, популярная и на родине писателя, но у нас завоевавшая славу вообще экстраординарную. Речь идет о трилогии под названием «Мир смерти», а точнее, о первом романе, на русский язык переведенном как «Неукротимая планета». Зная сюжет, трудно отделаться от впечатления, что Гаррисон назвал планету, на которой развертывается действие, в честь «пирровой победы», которую и представляет собой любая «победа над природой».
Два романа-продолжения — «Мир смерти-2» (1964) и «Мир смерти-3» (1968), известные также под названиями «Инженер по этике» («Моралист») и «Конные варвары» — укрепили славу Гаррисона как мастера остросюжетной приключенческой фантастики. Причем такой, рядом с которой слово «проблемная» не покажется натяжкой. К приключенческим романам в духе традиционной hard science fiction относится и трагическая история обитателей гигантского «звездного ковчега», давно забывших о цели космического путешествия и живущих в своем воображаемом замкнутом мире — роман «Плененная вселенная» (1969), а также более поздняя трилогия «К звездам!» («Мир-дом», «Мир на колесах» и «Мир звезд»).
Однако Гарри Гаррисон быстро зарекомендовал себя и как талантливый рассказчик, его емкие и остроумные новеллы успешно составляли конкуренцию произведениям таких асов короткой формы, как Эрик Фрэнк Расселл, Фредерик Браун и Роберт Шекли. Достаточно вспомнить одну из самых популярных серий писателя, рассказы которой позже составили сборник «Война с роботами» (1962). Его «герои» также вошли в пантеон славы научной фантастики, как и разумные роботы Азимова, Саймака, Шекли.
Чем же «брал» читателя Гарри Гаррисон? Во-первых, отменным чувством юмора. А кроме того, визуальной достоверностью изображаемого (вот где пригодился опыт художника-иллюстратора!). Сколь бы условны и фантастичны ни были его миры, они эмоционально захватывают, их зримо видишь перед собой.
Но, как уже говорилось выше, Гаррисон умеет не только смешить, но и высмеивать — порой зло и беспощадно. Взять хотя бы уже упоминавшийся роман «Билл — герой Галактики» (1965), созданный как своего рода ответ убежденного пацифиста откровенно милитаристскому «Звездному десанту» Роберта Хайнлайна. В англоязычной критике с легкой руки шведа Сама Люндваля чаще всего называют «Уловкой-22» научной фантастики». Если вспомнить, какую роль для поколения американцев конца 1960-х годов сыграла книга Джозефа Хеллера — блестящий образец «черного юмора» на тему абсурда и тихого ужаса мира-казармы, — сравнение не покажется преувеличением. Для первых читателей романа Гаррисона, над которыми дамокловым мечом висела угроза отправки во Вьетнам, история злоключений незадачливого вечного ландскнехта в мире, где воюют все со всеми, всегда и везде, смотрелась весьма реальной перспективой.
Ну, а нашему читателю пришлось дожидаться времен перестройки и только тогда познакомиться с этой горькой, умной и местами совсем несмешной книгой. Раздражающие цензоров советского периода «красные флажки», обильно разбросанные по тексту романа (чего стоит один «военно-трудовой лагерь «Троцкий»!), только усугубляли главную идею, выстраданную автором, который сам вдоволь нахлебался из солдатского котелка: нет ничего более абсурдного на свете, нежели война. И, увы, ничего более привычного, даже обыденного для человеческой цивилизации.
Правда, к тому времени Гаррисон в одиночку, а чаще вместе с соавторами — Робертом Шекли, Дэвидом Бишоффом, Джеком Холдеманом, Дэвидом Харрисом — уже успел разрядить целую обойму романов-продолжений, к сожалению, слишком «скорострельную» и, на мой взгляд, откровенно беззубую.
Чтобы закончить с сериями, остается упомянуть еще одну трилогию — «Запад Эдема» (1984), «Зима в Эдеме» (1986) и «Возвращение в Эдем» (1988). Наверное, среди всех и всяческих альтернативных историй, которых фантасты написали видимо-невидимо, это одна из самых оригинальных.[9] Во всяком случае, если мне не изменяет память, никто из коллег Гаррисона не пытался отыскать точку рокового «ветвления» так далеко в прошлом. Действительно, а почему бы не построить еще одну историю человечества, исходя из предположения, что 65 миллионов лет назад, когда и человека-то не было, динозавры вовсе не погибли, а эволюционировали до появления разума и впоследствии делили Землю вместе с людьми?
«Мы настолько привыкли к Гаррисону — заразительному весельчаку, — пишет его соавтор и друг Леон Стовер, — что его явление в новом амплуа поначалу многих озадачило. Если говорить серьезно, то своей новой трилогией об обретенном Рае — и обретенном весьма странным образом — Гаррисон напомнил всему научно-фантастическому сообществу, кому мы обязаны рождением — Герберту Уэллсу. Это имя принято часто и почтительно поминать при любом удобном случае и без оного, но столь же обыденным для современных авторов стало фактическое предательство тех принципов, ради которых творил великий английский фантаст». Под принципами Стовер, ясное дело, понимает проблемы философские, глобальные, вопросы существования человека и человечества. В частности, вопросы эволюции, особо остро волновавшие Уэллса. Что и говорить — до подобных интеллектуальных мудрствований у современных коммерческих авторов руки как-то не доходят. Да и не модно это.
К лучшим произведениям Гаррисона относятся еще две одиночные альтернативные истории — «Машина времени «Техниколор» (1967), переведенная у нас как «Фантастическая сага», и «Туннель в глубине» (1972). Причем, второй роман, изданный в Англии под более «ударным» названием «Ура трансатлантическому туннелю!», на мой взгляд, тоньше и изящнее первого. Правда, чтобы почувствовать, сколько скрытого сарказма содержится в новой гаррисоновской трактовке альтернативной истории, читателю потребуются глубокие и разносторонние знания в истории реальной. И хотя бы самые общие представления о ранней научной фантастике жюль-верновского периода — ибо роман представляет собой, помимо всего прочего, изящную и стильную литературную имитацию ее — а не язвительную пародию, как может показаться на первый взгляд.
Во всяком случае Гарри Гаррисон заветов Уэллса не забывает: повеселившись сам и повеселив читателей, он постоянно возвращается к другой фантастике — порой жесткой и шокирующей, но всегда заставляющей думать. Вспоминая всем известную фотографию нашей планеты, снятую американскими астронавтами при облете Луны, Гаррисон писал: «Мне кажется, эта фотография должна висеть в каждой жилой комнате, каждом классе и каждой студенческой аудитории. На фото видно, как много облаков и воды — и как мало суши. И совсем не видно никаких государственных границ. Разве это не ясное послание всем нам?».
Но даже описывая различные ужасы и напасти, которые вполне реально угрожают нам и нашей планете (вроде апокалиптического романа о перенаселении «Подвиньтесь! Подвиньтесь!», более известного по своей экранизации — фильму «Зеленый Сойлент»), Гаррисон всегда умудряется сохранить имидж эдакого непробиваемого оптимиста. Живчика и души компании. И делает это уже полвека.
В одном из интервью он так сформулировал свое творческое кредо: «Вероятно, научная фантастика — самое естественное поле для демонстрации чувства юмора. Хотя вообще-то удачных юмористических произведений фантастики не так много, но это потому, что их необычайно трудно писать. Легче всего в этой литературе быть легкомысленным, неизмеримо труднее — смешным. Когда мне приходилось создавать мрачные произведения о будущем, то я вгонял в состояние депрессии прежде всего себя самого. Поэтому для меня столь естественно себя же и приободрить — и, хочу надеяться, других тоже. Мне всегда хотелось, чтобы читатели немного расслабились, слегка забыли бы об удручающей реальности, а если повезет, то и расхохотались!».
Надо сказать, ему это отменно удается.
Московский форум фантастики, организованный журналом «Если» при поддержке Федерального агентства по культуре и кинематографии Российской Федерации, прошел в столице с 25 по 27 апреля. В его работе принимали участие ведущие писатели-фантасты России и ближнего зарубежья, работающие в жанре критики, переводчики, художники и представители издательств.
В рамках Форума состоялся традиционный «круглый стол» по проблемам НФ-литературы: с докладом выступил писатель и критик Дмитрий Володихин.
Завершала Московский форум фантастики торжественная церемония награждения победителей призами «Сигма-Ф» («Сумма фантастики») и Мемориальной премией имени Кира Булычёва. В церемонии приняли участие около ста человек.
Призы читательских симпатий «Сигма-Ф» (в этом году это были авторские работы из богемского стекла, символизирующие зарождение жизни в Галактике) присуждаются по итогам голосования поклонников жанра за лучшие произведения предыдущего года. На этот раз лучшими были признаны роман Кира Булычёва «Убежище», изданный после смерти писателя, роман в новеллах «Песни Петера Сьлядека» Генри Лайона Олди, повесть Марины и Сергея Дяченко «Уехал славный рыцарь мой…», рассказ Владимира Покровского «Жизнь Сурка, или Привет от Рогатого». Мемориальная премия имени Кира Булычёва, ушедшего из жизни в сентябре 2003 года, вручается профессиональным жюри, в составе которого писатели — члены Творческого совета «Если», критики, выбранные по результатам голосования читателей, и два сотрудника журнала. Основные критерии отбора произведений были определены так: высокое литературное мастерство и гуманизм, положенный в основу авторской позиции. Финалистами премии стали следующие произведения: «Андроиды Круглого стола» Марии Галиной, «Защита и опора» Александра Громова, «Варан» Марины и Сергея Дяченко, «Портрет кудесника в юности» Евгения Лукина, «Операторы односторонней связи» Олега Овчинникова, «Шмагия» Г.Л.Олди, «Вихри враждебные» Далии Трускиновской. По итогам второго тура голосования Мемориальная премия была вручена Евгению Лукину за книгу «Портрет кудесника в юности».
Престижный в англоязычной фантастике приз имени Филипа Дика выиграл в этом году роман Гвинет Джонс «Жизнь». Подвела итоги года и BSFA, объявившая лауреатов года на конвенте Eastercon. Лучшим романом туманного Альбиона в 2004 году стала «Река Богов» Иэна Макдональда, лучшим рассказом — «Мэйфлауэр II» Стивена Бакстера.
«Марсианский ребенок», рассказ Дэвида Джерролда, станет основой сценария одноименного кинопроекта компании New Line Cinema. Режиссером фильма об извечном противостоянии «отцов и детей» (сценарий Джонатана Толинза) выступит голландец Менно Мейес, в свое время придумавший сюжет ленты «Индиана Джонс и последний крестовый поход».
«Портал-2005» состоялся в Киеве с 14 по 17 апреля. В рамках конвента было немало мероприятий: книжная ярмарка, художественная выставка, семинары, кинопоказы, презентации… Однако центральным событием «Портала» стало празднование шестидесятилетнего юбилея замечательного человека и писателя Сергея Дяченко. Редакция «Если» присоединилась к сонму поздравляющих и вручила члену Творческого совета своего журнала подарок — полную подборку журнальных иллюстраций и обложек к произведениям Марины и Сергея Дяченко.
Марина и Сергей возглавили жюри еще одного мероприятия «Портала» — конкурса сценариев, на котором рассматривалось более сотни работ. На основе сценариев-победителей планируется снять телесериал, премьера которого ожидается в апреле 2006 года на открытии киевского «Еврокона». Специальная премия досталась Сергею Лукьяненко за синопсис на основе рассказа «Поезд в Теплый Край». Соседями Лукьяненко по мини-сериалу станут Мария Галина со сценарием «В конце лета» и Сергей Челяев со сценарием «Пока святые маршируют», поделившие первую премию, а также Владимир Данихнов (сценарий «Домовой»).
Наряду с многочисленными премиями, вручаемыми на «Портале» от имени оргкомитета, есть одна, которая присуждается по итогам голосования участников. Лучшим публицистическим произведением 2004 года была названа статья А.Громова «Ушибленные стремительным домкратом».
Агентство F-пресс
Американский фантаст Д.Варли родился в 1947 году в городе Юджин, штат Техас. В колледже его любимыми предметами были физика и английский язык; после его окончания будущий писатель сменил четыре профессии, пока не остановился на собственном литературном творчестве.
Первый рассказ, «Пикник неподалеку», был опубликован в 1974 году. Через три года вышел роман «Горячая линия Офиучи», который появился в номинационных списках сразу двух престижных премий. В дальнейшем почти каждый роман Варли номинировался на самые различные премии, но высшие призы получили повести — «Навязчивость зрения» и «Нажмите «Ввод» (обе сделали «золотой дубль», взяв и «Хьюго», и «Небьюлу»), а также рассказ «Толкач» (премия «Хьюго»).
Помимо произведений «малых форм», в которых Варли считается признанным мастером, внимание читателей и критиков заслужили его трилогия, состоящая из романов «Титан» (1979), «Чародей» (1980) и «Демон» (1984), и книга «Тысячелетие», по которой был снят одноименный фильм.
Писатель Э.Вейнер родился в Лондоне в 1949 году, учился на психолога, работал музыкальным и литературным критиком, сейчас пишет в основном на темы бизнеса и экономики. С 1974 года проживает в Канаде.
Первый фантастический рассказ Вейнера «Империя Солнца» появился в 1972 году в знаменитой антологии «Опасные видения», собранной Харланом Эллисоном. С тех пор автор опубликовал более сорока рассказов, лучшие из которых составили сборники «Сигналы издалека» (1989) и «Это нулевой год» (1998), а также роман «Станция «Геенна» (1988). В начале нынешнего года вышел второй роман писателя — «Приближаясь к концу».
Московский прозаик О.Дивов родился в столице в 1968 году в семье художников-реставраторов Третьяковской галереи. Довольно рано стал печататься — в 15 лет у него уже были журналистские публикации в «Комсомольской правде». Поступил на факультет журналистики МГУ, однако через два года оставил учебу; после службы в армии занимался журналистикой, копирайтингом и рекламными концептами, работал в рекламных агентствах.
В 1997 году состоялся жанровый дебют О.Дивова: вышел роман «Мастер собак», выдержанный в стилистике боевой фантастики. В том же году увидели свет еще два романа — «Стальное сердце» и «Братья по разуму», вместе с дебютной книгой составившие дилогию «След зомби». Однако настоящее признание критиков и читателей завоевали книги в духе жесткой, социально-футурологической НФ: «Лучший экипаж Солнечной» (1998), «Закон фронтира» (1998), «Выбраковка» (1999), «Саботажник» (2002). Дивов нередко экспериментирует как с формой, так и с выбором тем для произведений — таковы романы «Толкование сновидений» (2000) и последняя на сегодняшний день книга «Ночной смотрящий» (2004). Повести и рассказы составили содержание первого авторского сборника «К-10» (2003).
Произведения автора удостоены многих жанровых премий, в их числе «Сигма-Ф», «Роскон», «Странник», «Филигрань», «Золотой кадуцей».
Кори Доктороу родился в 1971 году в Канаде. Его предки родом из России и Белоруссии, фамилия деда — Докторович. Ныне писатель живет в Лондоне, работает европейским координатором фонда «Электронный Фронтир», а также является соредактором интерактивного журнала «Боинг-Боинг».
Первой публикацией был рассказ «2000 лет контроля», напечатанный в 1990 году. Сейчас Доктороу — автор многих сетевых и традиционных журналов, его романы удостоены премий имени Джона Кэмпбелла, журнала «Locus», а книга «В магическое королевство и обратно» вышла в финал премии «Небьюла». Последний роман «Кто-то приходит в город, кто-то уходит» появится в июле 2005 года одновременно в виде книги и электронной версии.
Петербуржец Дмитрий Колодан родился в 1979 году. Окончил биологический факультет РГПУ им. Герцена, однако нынешняя его профессия далека от полученной специальности — он работает дизайнером. Выпустил около 20 книг с описаниями компьютерных игр, опубликовал несколько юмористических пьес в журналах «Арт-Город» и «WindRose». Нынешняя публикация — жанровый дебют автора в профессиональном издании.
Корр.: Свой новый роман, над которым сейчас работаете, вы решили по главам выкладывать в «Живом журнале» в Сети. Почему?
С.Лукьяненко: Я начал писать этот роман (пока он остается безымянным), поскольку хотел создать некий дополнительный стимул к работе. Дело в том, что после выхода фильма «Ночной Дозор» появилось слишком много отвлекающих факторов — бесконечные интервью, презентации и т. п., так что писал я очень мало. Здесь же, то есть в моем ЖЖ, постоянный интерес читателей к развитию действия побуждает работать регулярно, не расслабляться. Правда, обещанной вначале скорости (каждую неделю по новой главе) выдержать не удается.
Прозаик, эссеист и журналист Андрей Матвеев родился в 1954 году в Свердловске. По окончании журфака Уральского госуниверситета работал журналистом, редактором и даже методистом по рок-группам (этому «рок-периоду» жизни посвящена его книга о свердловских музыкантах «Апокрифы молчаливых дней»).
На рубеже 1980-1990-х годов выпустил четыре нефантастических романа, два из которых, «Частное лицо» (1991) и «Эротическая Одиссея» (1994), номинировались на Букеровскую премию. С наступлением XXI века романы А.Матвеева приобрели откровенно экспериментальный характер: автор пытается синтезировать приемы мейнстрима, сюрреалистического триллера, киберпанка и фэнтези — таковы книги «Ремонт человеков» (2002), «Любовь для начинающих пользователей» (2003), «Зона неудач» (2005). Он активно выступает в отечественной и зарубежной печати с эссе на литературные темы.
Американский писатель Джерри Олшен родился в 1957 году в городке Стори, штат Вайоминг. Он полагает, что название города повлияло на его решение стать писателем: большую часть своей жизни он пишет НФ (самый первый НФ-рассказ, бережно сохраненный его матерью, он написал в возрасте семи лет). В колледже изучал английскую литературу, а в 1979-м получил степень бакалавра в университете Вайоминга. Увлекается астрономией, недавно занялся астрофотографией.
В 1982 году был напечатан первый рассказ Олшена «Много шума из ничего». К настоящему времени он опубликовал более ста рассказов, а также 15 романов, некоторые под псевдонимом Райан Хьюгс. В 1997 году удостоен премии «Небьюла» за повесть «Не демонтировать!».
Эми Экст Хансон родилась в 1960 году на Среднем Западе. Окончив факультет микробиологии Иллинойсского университета, готовилась к защите диссертации, но решила, что не собирается провести всю жизнь в лаборатории. В течение десяти лет она работала обозревателем в научном журнале, затем посвятила себя воспитанию детей. В это же время начала писать научную фантастику. Опубликовала несколько рассказов в полупрофессиональных журналах. Но настоящим дебютом в жанре считает рассказ «Награды и сокровища» (2004), написанный в соавторстве с Джерри Олшеном.
Сейчас Эми Хансон живет с мужем-химиком и двумя детьми неподалеку от Сиэтла, штат Вашингтон, активно сотрудничает с организацией «Бескрайняя Вселенная», которая содействует женщинам, пишущим в жанре НФ и фэнтези.
Подготовили Михаил АНДРЕЕВ, Вероника РЕМИЗОВА и Юрий КОРОТКОВ
ЧИТАЙТЕ В ИЮЛЬСКОМ НОМЕРЕ
новые повести
Вернора ВИНДЖА «КУКИ-МОНСТР»
Елены ХАЕЦКОЙ «БУГГО И ПИРАТЫ»
новую статью
Глеба ЕЛИСЕЕВА,
посвященную теме виртуальной реальности в фантастической прозе
В следующем полугодии вас ждут повести и рассказы А.Громова, О.Дивова, М. и С.Дяченко, Б.Руденко, А.Саломатова, О.Овчинникова, П.Ди Филиппо, Д.Лэндиса, А.Д.Фостера, Д.Форда и других авторов. Вы познакомитесь с темой робинзонады в НФ, побываете на «круглом столе» писателей и критиков, посвященном проблеме трэша в фантастике, прочтете статью о юмористической фэнтази, разгадаете секреты мастерства знаменитых режиссеров и аниматоров, выясните технологию создания «компьютерных актеров», узнаете о новых книгах и фильмах.
Ждите новых номеров!
Игрушка в виде деревянного диска с двойной канавкой, на которую намотана нитка. Используя силу вращения, можно заставить диск подниматься и опускаться по нитке. (Здесь и далее прим. перев.)
Human resources — людские ресурсы, компании или бюро по подбору и расстановке кадров, обучению обращению с персоналом, по вопросам трудовой дисциплины, соблюдению трудовых договоров и т. д.
Открытка с фотографией какого-либо известного игрока и сведениями о нем на обратной стороне.
Жаркое из креветок или омаров и стейк филе-миньон, подаваемые как одно блюдо.
Бейсболист между второй и третьей базами. Должен останавливать мячи, попадающие в эту зону.
По примеру классического фильма ужасов «Ночь живых мертвецов» Джорджа Ромеро, первоначально привлеченного для работы над «Обителью зла», но не нашедшего взаимопонимания с влиятельным немецким продюсером Берндом Айхйнгером. (Прим. авт.)
Перевод с английского В.Тодта.
Второй лейтенант — самое младшее офицерское звание, примерно эквивалентно младшему лейтенанту. (Прим. перев.)
В последние годы Гаррисон в соавторстве с Биллом Сандерсоном переписал первые два романа. (Прим. авт.)