Встав «на зорьке, часов в одиннадцать», как любили говорить племянники, мы знали, что не проспим прелести июньского утра.

Когда мы вставали на самом деле, никто не знал! Высыпались вовсю, а смотреть на часы и в голову не приходило. Единственный дачный будильник стоял незаведенный на комоде.

Лето выдалось не из жарких, по ночам шли дожди, и распогаживалось лишь к полудню. Как раз к нашему пробуждению солнцу удавалось растопить облака, и мы вроде бы заставали утро — выбегая с веранды в росистую после дождя, познабливающую тишину сада… Сад только просыпался. Только-только начинали скользить по зелени холодные краски запоздавшего солнца, выползавшего к нам из-за темной громады соснового леса, что подступал к самой даче. Пулей ворвавшись в дом, мы наскоро завтракали в холодной кухоньке. Бутерброды да кружка молока — на большее не хватало моей утренней фантазии. Сбежав с крыльца, я еще успевала плеснуть себе в лицо обжигающей водой из артезианского крана — эту процедуру мои племянники демонстративно презирали, — и мы шли загорать. Так это у нас называлось. Даже если на всех были куртки, а я прихватывала на всякий случай зонтик… Ох уж это слякотное лето!..

Если на соседних дачах присутствовали наезжавшие время от времени горожане, я брала для солидности шезлонг, книгу, надевала темные очки, и мы, все вчетвером, чинно направлялись к лесной калитке.

Со стороны предполагалось, что я буду читать-посиживать в кресле где-нибудь на солнечной поляночке и время от времени как более старшая — все ж таки год учусь в институте — отдавать ЦУ резвящимся вокруг племянникам.

«Ха-ха! Как бы не так…» — думала я и заранее чувствовала, как разноется к вечеру моя нога, с которой совсем недавно сняли гипс. К счастью, соседи-дачники не были охотниками до леса и тем более до дальних прогулок. Они мирно копались в своих наделах и загорать предпочитали в лучшем случае на крышах дач, дабы не наносить ущерба крошечным угодьям. Не ляжешь же, в самом деле, на клубнику и помидоры?

В то утро за завтраком не было энтузиазма. Катя зевала. Виктор мученически допивал любимую «кислуху» из большой кружки и без очков совсем щурил близорукие глаза.

— Отчего не в настроении, молодой человек? — спрашивала я в высшей степени ободряющим тоном, но ожидаемого эффекта не добивалась.

Племянники не выспались. По обыкновению был превышен полуночный норматив рассказов на сон грядущий: вечных вариаций на темы «про синий ноготь», «черную руку», «светящиеся глаза» и прочих «страшных анекдотов». Я всегда засыпала удовлетворенная под их возбужденный шепот: «Нет, жив, жив еще великий и могучий!..» Когда точно засыпали мои племянники, для меня оставалось загадкой. Какое счастье, что их родители об этом ничего не знали!

После завтрака мы чинно шли по саду меж ухоженных моей тетей грядок, по проложенным с геометрической точностью тропинкам, с обеих сторон которых еще недавно цвели нарциссы, а теперь только зеленым обрамлением щетинились подрезанные серпом листья. Мы старательно обходили разросшиеся кусты роз, избегая стряхивать на себя росу; касались мокрых, еще спящих головок — пионов; вдыхали запахи и резко поеживались от холодной утренней влаги. Но брать с собой лишние теплые вещи мы не любили. Вооруженные удочками племянники вежливо помогали мне нести шезлонг.

Как только мы закрывали за собой калитку и скрывались в соснах от возможных любопытствующих взглядов, я вздыхала с облегчением: «Хватит! В конце концов, я действительно ковыляла здесь чинно, как взрослая, целый месяц!»

Мы вырывались на свободу. Я закидывала шезлонг в кусты, и тут начиналось невообразимое.

— Красота! — звонко говорила Катя, шлепаясь наземь, и, обхватив колени руками, перекатывалась через голову. Тропинка здесь расширялась. По ней никто не ходил, кроме нас, она была тут просто не вытоптанной травяной полянкой. Наше любимое место для утренних упражнений!

— Красота, — восклицала Катя еще раз и снова делала кувырок. Ее совсем голубые теперь глаза были сплошной восторг и ликование. Губы, смеющиеся щеки, все ее милые черты и даже длинные ресницы, сомкнувшиеся вмиг над зажмуренными от удовольствия глазами, — все в ее запрокинутом личике аккумулировало сейчас такую радость, что казалось: вот-вот эта радость вспорхнет и улетит куда-то. Как она умела восхищаться!

Вслед за Катей кувыркался Виктор, ее старший брат, уже ходивший в школу. Но делал он это не так, как Катя, по-своему: не приседал, а разбегался, будто акробат в цирке, и опирался при кувырке на вытянутые руки. Он очень напоминал сестру — такой же худенький и темноволосый, а вот глаза его были карие и страшно живые, как у старшего из двух моих взрослых двоюродных братьев.

Серьезная и молчаливая Наташа — шестилетняя дочка моего второго взрослого брата — наоборот пренебрегала такими забавами. Тоже кареглазая и крепенькая, точно грибок боровичок, смотрела она из-под своей короткой стрижки чуть потупясь и как бы издалека…

Я, мысленно разбежавшись, все же не решалась кувыркаться: опасалась за больную ногу. Может быть, и зря…

Мы проносились через лес и через кусты, а там, на краю черничника, у залитого солнцем поля, где чирикали птицы, нас уже ждал серьезный Димка. Он стоял по колено в клевере; за спиной у него вилась тропинка, взбиравшаяся по склону холма. Он хитро чуть улыбался сейчас, поглядывая на меня издали.

Всеми силами старался подавить предательскую улыбку, но она не слушалась и освещала загадочно его умное лицо, лицо вполне сформировавшейся личности. Порой я даже ловила себя на чувстве, что передо мной — совсем взрослый, много размышляющий человек, который знает, что случится через минуту! И я-то помнила, какими задумчивыми и стеснительными бывали его словно лучившиеся теперь из глубины глаза…

«Держись! — говорили его глаза. — Сейчас я тебе отколю такой номер!»

Уж он-то предвидел, какая реакция последует с моей стороны. «Ну, Димуля, такой-сякой, — скажу я после очередной выходки. — Давай сюда свою руку — и я отведу тебя домой к маме!»

Он знал, что не отведу. Улыбался понимающе и молчал, и я не могла себе объяснить, как этот умный медлительный ребенок, спокойной своей рассудительностью и основательностью слов и действий напоминавший своего деда, как может он превращать моих детей в сущих бесенят?

С ним они полностью выходили из-под моего контроля, что меня, вправду говоря, в глубине души немного оскорбляло. Взрослые считали Димку тихим и послушным ребенком и вовсе не могли вообразить, какой он сатана! Я часто, не скрывая, злилась на него, он же в ответ платил мне подчеркнутым пренебрежением.

Пока я обо всем этом размышляла, на ходу пощипывая чернику, мы приблизились к полю. Димка по-прежнему стоял в картинной позе и на том же месте, где нас с ним как-то сфотографировал Игорешка. Снимок здорово получился. Даже Алесь изъявил желание приехать на дачу порисовать Димку. В пятницу, после экзамена, о чем известил письмом.

В Димке и впрямь было что-то достойное руки художника!

И тут этот бесенок проделал-таки хорошо и заранее, как видно, продуманный им маневр. Взвился неожиданно перед самым моим носом и стремглав кинулся прочь… Но не тропкой, а напрямик, призывая и всех помчаться так же.

И они помчались! Вперед, по полю, по посевам, взметая фонтаны земляных брызг из-под пяток, кувыркаясь и вытаптывая плеши в зацветающем клевере.

Я позволила себе тоже пробежать по полю и все-таки поймала Димку. Молча, с досадой потащила его на тропинку. Мы шли с ним за руку, предоставив остальным беситься вволю. Я знала, что без Димки это скоро кончится. Первое время он еще по инерции вырывался, а потом спокойно зашагал рядом с явно довольным видом, улыбаясь все так же загадочно. Я даже подумала, уж не специально ли затевает он всю эту ерунду? Может, ему просто нравится пройти со мной вот эдак, за руку, и оказаться в центре моего внимания?

Я глянула на племянников. На сей раз безобразие продолжалось дольше обычного. Они умчались куда-то почти на середину поля, и звонче всех раздавался Наташин визг. Как видно, она перехватила инициативу. Озорничая, смотрела издали в мою сторону, кричала мне что-то и явно поддразнивала, чтобы ее тоже половили.

«Черт возьми! — думала я. — Ну и что, что я старше их всех! Почему я должна их вечно осаждать? Почему и я не могу помчаться по полю и, как Катя, например, раскинув руки, рухнуть со смехом в зеленый клевер?»

От обиды я припустила с Димкой через поле и закричала им, что мы первые прибежим к озеру.

«Ага! Не догоните! — входила я в роль, видя, что дети клюнули и выбираются на тропу. — Первое место наше!»

И вот тут-то, с того момента, когда мы действительно первыми подбежали к дороге, и начались события этого странного лета.

Тяжело дыша, мы стояли на вершине невысокого холма. Прямо перед нами лежала пыльная грунтовка, отделявшая поле от начинавшейся за нею пустоши, где в низине, скрытой неровностями местности, и был заветный пруд. Справа, куда спускалась дорога, — за полем и за лесами — была Ратомка. Слева, как на ладони, — небольшой хутор. Мимо нас карабкался на подъем грузовик. Казалось, он взбирается вот так уже вечность… И словно холодом обдало нас после того, когда он, наконец, проехал. Как проехал — вот в чем дело! За этим нам почудилось вдруг что-то неестественное. Даже страшноватое. Мы стояли, остолбенев, и ни одна толковая мысль не пришла мне в голову. Я лишь подумала: «Нет, правда, что-то не так…» А вслух произнесла:

— Машина как машина… А чего-то не хватает… Правда?

Пыль поднялась столбом, и ее медленно сносило в нашу сторону.

— Мотора… — подсказал Димка задумчиво. — Если в гору, знаешь, как ревет?! А тут…

Я не шелохнулась. Действительно… Так могла проехать… телега. Повозка. Но не ГАЗ, не МАЗ и не трехтонка — я не очень разбиралась в этих самосвалах.

— «Колхида» была, — тихо подсказал Димка, и я опять удивленно на него уставилась. И вправду, привычного шумного рева двигателя на этот раз слышно не было. Грузовик удалялся. Беззвучно катился вниз, только погромыхивая на ухабах, и я смотрела во все глаза, как его подбрасывает в разъезженных колеях… Конечно, теперь, на спуске, это не было странным — он мог ехать накатом. Но накатом он никак не мог подниматься в гору. Это мы с Димкой хорошо понимали. Мы по-прежнему стояли и молчали, но я чувствовала: это неожиданное столкновение с чем-то, не укладывавшимся в нашу обыденную жизнь, уничтожило тот неуловимый барьер, который отделял меня прежде от Димки. Что-то вдруг изменилось…

— 39–16… Я вспомнил номер, — прошептал он серьезно и до того, как прибежали эти черти, успел рассказать мне, что уже видел здесь, оказывается, эту «Колхиду» и другие такие же, с бесшумными моторами. А Виктор смеялся и про двигатели не верил, считая рассказы Димки чистейшей выдумкой…

Отставшая было компания шумно догнала нас и, спрашивая на ходу, чего это мы тут, как дурачки, стоим, с криками помчалась к озеру…

Меня несколько удивило, что Димка не стал доказывать Виктору свою правоту. Ведь мог заручиться сейчас моим словом. Вид у него был серьезный — совсем без улыбки, задумавшись, смотрел он в землю… Но это и было как раз на него похоже. Серьезность. Не нужен был Димке легкий выигрыш…

Племянники мои радостно орали на берегу. И мы пошли к ним, все так же — за руку, молча, думая совсем не о чьем-то дутом первенстве, а о странной машине. Теперь мне припомнилось, что были в ней и другие несуразности. Вот, например, цвет. Уж слишком казался ярким для ездившей по таким дорогам машины, простого сельского грузовика. Кабина с номером приличной давности совсем не была обшарпанной или даже пыльной. Вот-вот! Уж непыльной-то быть не могла!

— Раз уж так, — вдруг сказал Димка, опять непонятным образом подхватывая мои мысли, — давай я тебе покажу и трещину! — И он решительно потянул меня к нашему лесу, туда, где давно скрылась машина.

Ну, нет! Племянников я не могла бросить. Черт-те что вытворят там, на озере! Все-таки они были на моем попечении… Я хотела сказать Димке: «Все равно мы ее уже не догоним… Эту машину…» — и только собралась раскрыть рот, как сам он, почувствовав, видимо, мои колебания, передумал. Постоял, что-то молча вычерчивая на песке носком сандалии… и через минуту мы вместе шагали к озеру.

Впрочем, «озеро» наше вовсе не было настоящим озером. Это был пруд, в котором купались и пили коровы и к которому бабушки, пока не было здесь меня, спроваживали с удочками племянников и Димку, чтобы дать им хоть какое-нибудь занятие.

На пруду стояла жарища. Ни единого деревца или кустика не было на берегу. Одни камыши и пустырь вокруг. И хотя обычно, независимо от погоды, целыми днями хорошо клевали караси, рыбалка в этот раз почему-то не клеилась. Мы немножко посвистели на аире, пошлепали босиком по воде, но настроение было неважнецкое. Наши с Димкой задумчивость и даже вялость, видимо, мешали всем. «Без мотора… — думала я, — …без мотора? — и никак не могла избавиться от этой мысли. — Неужели видели только мы?»

До конца недели мы все так же ходили «загорать», выбрались еще пару раз на рыбалку, но в общем-то в жизни нашей ничего не менялось, если не считать моих окончательно наладившихся отношений с Димкой. Но он все чаще пропадал где-то со стареньким родительским «Любителем», который, для пущей конспирации, засовывал в полиэтиленовый мешок, предназначенный для маслят. (Одна я знала, что он прячет в этом мешке.) А в пятницу выпросил у меня «Зенит» и, уже без всякой маскировки, с двумя фотоаппаратами за спиной удалился в сторону ратомского леса.

В ожидании Алеся я решила не отлучаться с дачи и устроить хозяйственный день: полить огород, поморить тлю на розах и к приезду родственников навести в доме порядок. Они к нам приезжали по воскресеньям, заваливали нас продуктами, заботливо одолевали хозяйственной помощью и наполняли окрестности запахами парящихся и варящихся деликатесов. Всю оставшуюся неделю я потихоньку варила нехитрые обеды, поливала одни только огурцы и порой страшно жалела, что из-за ноги сорвался мой поход. Но больше всего в такие минуты меня угнетала отложенная на осень сессия. Она омрачала мне в общем-то неплохую жизнь: я боялась, что будет хуже. Конечно, порой скучала без всей нашей ненормальной компании, шагавшей теперь с рюкзаками по тропам Приэльбрусья. Даже по этому оболтусу Алесю соскучилась, но рада была, что не приезжал. Пусть лучше готовится и сдает экзамены, а то снова не поступит в свой театральный и будет весь год изображать непризнанного художника!..

В делах по хозяйству всегда стоит начинать с самого неприятного. Опять розы заела тля! Именно на этот сорт — «Супер Стар» — на всех окрестных дачах нападают болезни… Остальные себе растут как ни в чем не бывало! Я раз за разом сыпала горсть серы в лейку, набирала воды из бочки и тщательно размешивала палкой раствор. Потом начинала методично поливать… И снова вспоминала тот день, когда появилась тут в первый раз…

По обеим сторонам дорожки, где сейчас набирали силу крепкие темно-красные стебли с колючками, отцветали в тот день поздние махровые нарциссы… Пахло травой и влагой, а из зеленого частокола узких торчащих листьев, росших тугими пучками от сильных луковиц, глядели золотистые головки душистых жонкиллей и белых маленьких поэтац.

Лейка совсем засорилась. Я кончила поливать розы желтой гадостью и удовлетворенно глядела на результаты своего труда. Вовремя я успела: неделька — и зацветут! Жалко будет цветы портить. Все листья были в грязноватых разводах, мутными струйками стекал с бутонов раствор… К утру все высохнет, выступит порошком сера, и, пока не пройдет дождь, всем будет видно, как рьяно я борюсь с тлей. А вообще, ну их к бесу, эти розы. То тля, то парша, столько с ними возни!

Я поставила лейку в сарай и, пользуясь редким моментом, когда племянники отсутствовали, решила просмотреть литературу для реферата по психологии. Устроившись на крыльце с монографией Кречмера, в пух и прах разнесенной на лекциях нашего профессора, я наслаждалась, как гурман. Подобрав достаточный материал для критического обзора, усвоив вполне опыт автора, начала мысленно развлекаться, отыскивая скрытые черты преступности в форме черепа родных и близких… И тут в дальнем конце сада я увидела чью-то знакомую толстую фигуру, которая, громко отдуваясь, упорно пробиралась меж гряд… Это была соседка Марья Петровна, она явно несла мне свежую новость. Женщина паникерская и суматошная, она тем не менее вызывала у меня симпатию вечной своей добродушной наивностью; к тому же — а может, это все и определяло — она была любящей Димкиной бабушкой. Я почему-то пользовалась у нее авторитетом.

Одетая в свой затрапезный халат из красной фланели, Марья Петровна приближалась ко мне «задами», охая и вздыхая, осторожно ступая в домашних тапочках по только что политым дорожкам. Подойдя, наконец, к дому, она уселась со мной на ступеньку, опустила ноги на проволочную сетку, лежавшую у крыльца, и долго шаркала тапками, избавляясь от налипшей на них грязи. Я втайне порадовалась за бедных родственников, глядя на эту грязь. Размокшая после полива земля производила впечатление жирного добротного чернозема. «Молодец тетя! Это крупная победа!» — с одобрением подумала я. Сколько ведер навоза и торфа пришлось перетаскать тете на себе, чтобы удобрить почву! Но я постаралась взять себя в руки и не допустить на лицо торжествующую улыбку. Марья Петровна могла ее истолковать неверно: тапки были вконец испорчены, грязь не счищалась, а один помпончик совсем заляпан… Но Марья Петровна не выказывала огорчения. Ей было не до того. Она торопилась отдышаться и приступить к рассказу…

Я даже закрыла книгу, потому что знала: при том словоизвержении, что сейчас обрушится на меня, прочитать не удастся ни строчки. И Марья Петровна начала…

Оказывается, Паничиха, наша толстая сторожиха, зимой и летом одетая в заячью телогрейку и, по причине хронического шейного радикулита, вечно закутанная в серый пуховый платок, видела на дороге посинелого «мужука»…

— Синего? — уточнила я.

— Совсем! — сказала Марья Петровна. — Голого… в шесть утра!..

Из последовавшего далее рассказа я поняла, что, встретив странного незнакомца, кумушка Марьи Петровны жуть как его напугалась. Тот посмотрел на нее — и бежать, а сторожиха чуть со страху не померла.

Димкина бабушка сделала перерыв, посмотрела на меня значительно, и по всему ее виду можно было догадаться, что вот теперь-то будет сказано самое главное. И впрямь, из дальнейшего рассказа последовало, что дело не в мужике и не в Паничихе. Та была, конечно, авторитет не хуже моего! Но видела-то Паничиха на прошлой неделе! А она, Марья Петровна, к тому это вспомнила, что тоже видела — и не далее, как сегодня…

— Я к тому тебе говорю, сторожиху-то вспоминаю… что не просто там одного или даже бы и двоих! Где там! Цельный день, почитай, с утра, ну, куда ни пойду… этих вот мужуков вижу!

Я с опаской повернулась к Марье Петровне. Такой я ее еще не видела… Все вычитанные примеры из учебника психиатрии разом всплыли в моем сознании. А она доверительно продолжала:

— Вот хотя бы тогда, с утра… Видела, представьте, двух мужуков, встретила по дороге! Не голых, зато вдрызг пьяных и с цельными сумками пустых бутылок! По две сумки в руках тащили. Само собой, сдавать несли. Только куда? На станции-то принимают после обеда. Это кто ж в здравом уме в Ратомку-то в такую рань понесет? А шли они как раз от Ратомки — навстречу нам с Димочкой шли. Мы-то с хутора с молоком возвращались… Знать, на хутор они бутылки тащили! Или в Зеленое… Да и там, никак, не с утра принимают! — Марья Петровна даже руками всплеснула в удивлении, но тут же умильно промокнула слезу уголком фартука, как всегда делала, если мысли ее ненароком переключались на Димочку. — А он-то, Димочка, так испугался, так испугался! Покраснел весь, кулачки сжал и гневно так на них смотрит! Это ж, вы представляете, алкоголики! У нас, здесь, пьяницы?! Ну, откудова им тут быть? Один был, ясное дело, сторож, больше некому. А другой — его зять, молодой какой-то, незнакомый. Тогда-то я его как следует не рассмотрела… Потом уже! И как увидели они нас с Димочкой, как увидели, — взахлеб продолжала Марья Петровна, — обомлели враз, глаза выпучили! Сумки в лес — и бежать, так испугались. И уж так мы с Димочкой перепугались!..

Я ничего толком не понимала. Кто кого испугался и кто чьи сумки со страху бросил? А Марья Петровна суматошно размахивала руками, перебивала себя и все бубнила, поводя испуганными глазами:

— Сумки-то — в кусты! Как кинут!.. Бутылки рассыпались, а сами — бежать! И Димочка тоже так испугался. Весь дрожит и, как взрослый, грозно так на них смотрит, вот-вот кинется… Это надо же, так ребенка перепугать!

И опять я не поняла, кто же все-таки бросил свои сумки: они с Димкой или те двое, и кто кого испугался. Надо было выяснить попоздней у самого Димки, от Марьи Петровны толку все равно не добьешься. Решить, что ребенок испугался, могла только она, даже из ее рассказа следовало, что Димка, как взрослый, возмущен и разгневан. И потом, доверять ей было вовсе не обязательно. Женщина она слабонервная. Дышит эдак тяжело, и лицо покраснело. Руки дрожат…

Я обрадовалась, что все так быстро и просто кончилось. Но не тут-то было! Оказывается, Марья Петровна сделала только маленький антракт в рассказе. Была еще и вторая встреча.

— Идем мы после обеда в Ратомку, а навстречу — опять эти самые мужуки… у леса… Одно не пойму… — призадумалась Марья Петровна и растерянно замолчала.

— Что? — спросила я вежливо.

— Отчего это Димочка не накинулся на них, как давеча?.. Утром-то как закричит: «Зачем взяли? Чтобы все бутылки назад снесли!» А теперь — спокойно на них смотрит, будто так и нужно, что они эти бутылки тащут…

— Кто они-то? — не улавливала я нить рассказа.

— Ну, эти, сторож… и его зять, которого утром-то не рассмотрела. Старый промчался, как на пожар! Заведенный прямо, глаза — ненормальные… А второй-то, что сзади шел, спрашивает: «Вы не подскажете, как пройти к садовому обществу «Ромашка»?»

— Ну, и?.. — напомнила я Марье Петровне, которая вдруг отвлеклась и с интересом рассматривала нашу белую сирень у калитки.

— Объяснила я ему на свою голову! Прямо пойдешь, а потом налево… А мы с Димочкой дальше идем. Лес прошли, полдороги до Ратомки остается — как раз на краю поля! И вдруг, батюшки! Под той сосной, где аистово гнездо, сидит этот самый зять! Меня увидал и теми ж в точности словами спрашивает: «Как пройти к садовому обществу «Ромашка»?»

— Может, это не он был?

— Да где ж не он?! Нечистая сила! В синих этих… штанцах обтертых, шарфом своим обмотан и с ящиком за плечами!.. Только вот… без бутылок вроде… — засомневалась Марья Петровна.

Я хотела было поддержать возникшие сомнения, но опоздала.

— Да нет, тот же, тот же красавчик! Патлы длинные. Хоть и без бутылок!.. Зато с сиренью! Целый букет валяется. И шапку желтую нацепил! Ну, думаю, стиляга, побывал уж на наших дачах, в сад к кому-то залез, лесом назад сиганул — и опять спрашиваешь? Думаешь, не узнала? А он, и впрямь, вопрос повторяет — уже громче! Думает, что не слышу. Злость тут меня взяла. «Ах, ты, говорю, алкоголик! Чтоб ноги твоей не было у нас на дачах! Знаю тебя прекрасно. Милицию позову!» Он глаза выпучил, рот открыл: «Откуда вы меня знаете?» Будто четверть часа назад нас не видел! «Зять, говорю, как не знать! Ждем таких зятьев, не дождемся!» Ага! Побледнел весь и шепотом: «Не можете меня знать. И я вас впервые вижу». Тут не выдержала моя душа: «Как это так — впервые? Память, что ли, отшибло? — в глаза бесстыжие его смотрю и на ребенка показываю. Димочка у нас заметный. — Может, его-то хоть вспомнишь?» Он на Диму взглянул и, вижу, узнал его, узнал, голубчик! Покраснел весь и как сирень свою на землю кинет!.. «Ноги моей у вас не будет! Так, говорит, и передайте…» Нахал! Кому это я буду передавать? Сам со сторожем объясняйся! А если дежурить за него вздумал, так деньги мы не тебе платим…

Я отвела Марью Петровну на веранду и накапала валерьянки.

— Фу, фу… — принюхалась она, отталкивая мою руку с рюмкой. — Что ты мне за отраву даешь?

— Валериану… — удивилась я.

— Да знаю я валерьянку! — отмахнулась Марья Петровна. — От рук твоих химией какой-то смердит…

— А… — вспомнила я про серу и засмеялась. — Нечистой силой пахнет!

— Что-что? — всерьез всполошилась Марья Петровна.

— Розы я поливала от болезней раствором серы…

— То-то запах знакомый! — вспомнила с облегчением сразу повеселевшая Димкина бабушка. — И наши давеча все розы брызгали… А у соседей в саду — вообще сплошь белым облито… Любят нынче эту химию… Тьфу!

— Вот видите, — входила я в раж. — И на всех участках так! А ведь в старину считалось: где черт появится — серой запахнет. Как нахлынет теперь на наши дачи нечистая сила!..

— Да ну тебя… Шутишь все! — догадалась Марья Петровна. Но на всякий случай перекрестилась и залпом выпила валерьянку.

— Ох! — всплеснула она руками, отдавая мне рюмку. — Картошка сгорит! Картошку для Димочки варить поставила…

С проворством, которого трудно было ожидать от столь представительной особы, она сбежала с крыльца и заспешила к своей даче.

Я решила не ломать голову над рассказом Марьи Петровны, а отложить новости до Димкиного разъяснения. Но его, как назло, не было в тот день до самого вечера. Где-то он пропадал с моим «Зенитом»… И только когда стемнело и мы с племянниками по заведенной традиции уже уселись у костра печь картошку, появился Димка, хмурый и необщительный, как в те редкие дни, когда к нему приезжали родители. Но поговорить о событиях все-таки не пришлось, потому что у костра появился новый человек.

Костер мы разжигали возле дачи, прямо за проволочной сеткой под соснами. Большой не разводили, чтобы искрами и дымом не опалило хвою. А небольшой костерок с еле заметным пламенем был залогом полного невмешательства взрослых.

Сидели мы всемером, не больше. Обычный наш расширенный состав. Вообще, надо сказать, бабушки мне доверяли и довольно скоро после моего появления, когда, наконец, окончательно удостоверились, что у нас тихо и спокойно, сами на костер перестали показываться, чему были, по-моему, страшно рады. Помню, как уходили они удивленно. На цыпочках. Будто спугнуть боялись наше хорошее поведение!

Я и сама удивляюсь, с чего это у нас так было. Даже Игорь, которого никто не любил, не гонялся за Олькой. Они были самые старшие, перешли уже класс в шестой и вечно дрались. А когда Игорь еще начинал задираться с Катей, а Виктор по-взрослому за нее заступался — тут вообще возникала свалка! А потом, в отместку за все, Игорешка отказывался собирать хвою для костра и принципиально сидел на пустом ведре, греясь за счет других, и тогда «общественность», отстаивая справедливость, вновь принималась на него нападать…

Я всегда защищала Игоря. Он один, не считая Димку, умел пользоваться фотоаппаратом и снимал меня в этой малолетней компании.

В общем, так было только при бабушках и сразу вдруг изменилось в тот день, когда я вздумала прочесть английскую сказочку. Взяла с собой, чтобы инглиш не забывать. Никого я тогда толком не знала, сидела себе, переводила, присматривала за племянниками. И Олька вдруг попросила: «Читай!» Я стала вслух. Как сейчас помню — о чудесных братьях… Один умел жить совсем без воздуха, другой — делать свои ноги какой угодно длины, а третий — придавать телу такую прочность, что не брал даже огонь… И такая вдруг тишина — сидят, слушают! Мне даже смешно стало. Вот что значит — новая информация! Сказку эту, похоже, никто раньше не слышал, даже не знаю, есть ли она на русском. Так и повелось: я им — новую сказку, а они за это — никакого беспорядка. Хотя, конечно, иногда и случалось…

И вот, значит, в тот вечер, в пятницу, когда позже других появился Димка, сидели мы эдак всемером, пекли картошку и вдруг видим: стоит у костра человек. Человек как человек — молчит, греется, запросто так, будто каждый раз с нами картошку здесь печет. Я, естественно, подумала: «Чей-нибудь папаша. Ведь суббота завтра. Как-никак пора и родителям показаться!»

Все так ничего. Костер потрескивает, смолой пахнет, дым глаза выедает. Все сказку слушают, от огня оторваться не могут. Один Димка во все глазищи на незнакомца смотрит. Никогда я Димку таким не видела! А тот человек вроде бы его и не приметил. Сперва. Потом-то, как увидел, — сразу растаял!

Но это все было после. Сидим мы, значит, и ждем картошку. Соль на газетке в руках у Ольки — как глянем, слюнки текут. Холодно меж тем становится, озноб пробирает. У огня греемся, поближе к костру садимся. И гость с нами, будто сто лет знаком. Вид у него, однако, был странный. Домашние тапочки на ногах. С помпончиками, знакомые какие-то тапочки. Одет вроде как в тренировочный костюм — не разобрать в темноте — да еще в безрукавку какую-то сверху, а щека платком обвязана. Может, зубы болят, может, — шея… Ясное дело: в огороде человек работал и пришел свою ребятню проведать. (Я-то их родителей совсем не знала. Только бабушек.) Принес нам какие-то досочки и в костер бросил, щепки какие-то. Строгал, может, что, двор прибирал. Мало ли что в хозяйстве лишнее, а нам на растопку кстати.

Тут Сержик пришел с картошкой. Мне протягивает, просит в долю включить. Его бабушка всегда со своей присылает.

Вообще-то он глухонемой — родился таким, но все по губам понимает и сам пытается говорить, потому что ходит в особый садик, где по заграничной методике учат этих несчастных воспринимать звуки и воспроизводить их, совсем не пользуясь слухом. Если в двух словах — все просто: ребенок и мать или учительница прикладывают губы к туго надутому воздушному шару, что ли… Ребенок попросту чувствует своими губами слова говорящего — в виде вибрационной последовательности — и запоминает… Так и познает мир… и учится сам произносить слова! Правда, странно у Сержика получается, и я всегда поражаюсь: как можно — от рождения не слышать своего голоса, не знать даже, что же такое звук, не нуждаться в нем вовсе — и понять этот, в сущности, беззвучный, мир! Как мы, и почти не хуже нас, и к нам же еще снизойти: научиться издавать какие-то звуки, по-прежнему их не слыша, чтобы мы его — Сержика — понимали! Он-то нас и так понимал прекрасно. Впрочем, и это было мое давнее убеждение: в детстве можно научиться чему угодно! Даже телепатии, лишь бы учили…

Вложили мы картошку, что Сержик принес, закопали в золу, костер передвинули и готовую достаем. Отвлеклась я с Сержиком — он мне втолковывал, что бабушка просит завтра утром молоко за нее забрать у хозяйки на хуторе. Потом прислушалась, о чем все говорили. А разговор как раз с незнакомцем завязался. Слышу, Димка спросил:

— Машину вы где оставляете?

Незнакомец наш как-то привстал, встрепенулся весь, словно вот-вот взлетит… и тут я увидела озаренное пламенем его лицо. И поняла, что сразу показалось мне в нем необычным… Ничего-то наши дети не разбирают, ничего не чувствуют! Привычные они — к странностям, эти дети… И сразу вспомнилось все, что предстояло досдавать в сессию. Патологическая психология с полным курсом психиатрии. Десятки болезненных лиц всплыли в памяти, и стало мне как-то нехорошо.

Старые психиатры называли это «чувством шизофрении». Это когда человек болен или скоро заболеет.

Появляется что-то в глазах… непередаваемое словами, но отлично видимое специалистом. Вот стоит рядом с тобой человек, разговаривает… Но кажется, будто смотрит он не на тебя вовсе и даже не в наш мир. А если и взглянет, то тоже — как бы и не из нашего мира, будто пребывает он наполовину в другом времени и другой реальности и переводит тебе чужие мысли…

Наука пока объяснить этого не могла. Было, как всегда, много гипотез и якобы толкований, совсем не раскрывающих сути. Я же считала, что у большинства людей такого особого выражения глаз просто нет — есть только у меньшинства. Ну, а среди них попадаются, конечно, и больные. Я всегда мечтала встретить нормального человека с подобным взглядом. Может быть — теперь?..

Я не успела даже хорошенько рассмотреть незнакомца, как того вдруг не стало. Он не исчез, нет… но только медленно, при всех, начал таять в воздухе. Изображение его внезапно словно дрогнуло, заколебалось в жаре костра — так воздух колеблется в летний день над раскаленным асфальтом… И мы услышали, как загромыхала где-то недалеко по ухабинам большая телега.

Все были удивлены, даже очень.

— Ой, вот здорово он исчез! — развеселилась Катя. — Надо же! Просто прелесть!

Я улыбнулась. Но вовсе не тому, что он исчез. Вспомнила: не менее восторженно смеялась Катя и в тот самый день, когда привезли меня загипсованную на старенькой таратайке. Мы влезли все тогда в машину, и Виктор был шофером. А Катя, стройненькая и гибкая, эдакий милый бесенок, высунувшись по пояс в окошко, лучезарно улыбалась всем вокруг и рада была без памяти. «Ах, как здорово иметь машину, ах, как здорово иметь машину! — восклицала она таким же счастливым голосом, что и сейчас. — Можно даже в небо смотреть!» И, высунувшись, глядела в небо, радуясь тому, до чего здорово иметь машину.

Вот и сейчас… Разумеется, то, КАК исчез незнакомец, тоже было по-своему здорово и, наверное, прекрасно! Против я ничего не имела. Освоив метод подобного исчезновения, можно было мастерски играть в прятки. И, слава богу, не было здесь сейчас никого из бабушек…

И опять я услышала удивленно-веселый голос Кати:

— Ведь так можно спрятаться, и никто тебя не найдет! Правда?

— Еще, Катерина, неизвестно, спрятался ли он! — вставил Виктор. — Может, он сейчас очень далеко, уже за лесом, или даже на станции… — И знакомая рассудительность старших послышалась мне в его убежденном голосе. Я всегда угадывала в нем интонации моего брата и бабушки, которая любила мягко, но настойчиво втолковывать внукам свои сентенции… И тут я заметила, что Сержик давно уже пытается нам что-то сообщить, очень нервничает, и, как всегда, никто его не понимает…

— Нельзя! Он должен был… так… Еще нельзя… — с усилием выговаривал Сержик. — Мы… не боялись… Плохо!

Виктор подбежал к Сержику, он знал его лучше и понимал быстрее других. Напряженно всматривался в движения его губ:

— Тому человеку… Нельзя было говорить… с такими, как мы, сразу! — переводил Виктор. — У него не было разрешения. Он думал… мы тоже, как те, другие. Не знал. Приносит свои извинения. Говорит — простите…

— Я знал, что это его машина! — прошептал Димка. — Я его уже видел. И бутылки у него стащили…

Я вдруг совершенно растерялась. Даже самое простое не пришло в голову: «А как, собственно, Сержик узнал, что хотел сказать нам незнакомец? Каким это образом он с ним разговаривал и когда?..» Вместо этого в сознании всплыла другая странность — я даже не сразу догадалась, что же так меня внезапно взволновало.

Наконец, я поняла! Ведь мы уже полчаса сидим на месте, а костер наш горит и горит! Это казалось чудом.

Обычно мы с нашими скудными запасами дров — несколько поленьев да кой-какой хворост — не долго позволяли себе засиживаться. Костровым был Виктор, самый опытный среди нас дровосек, но все сухие сосенки поблизости, которые под силу было ему порубить, мы извели и теперь недаром сидели на ведрах. Топили мы в основном всяким мусором: хвоей, листьями, сухими сосновыми веточками и валежником, то есть всем тем, что валялось под ногами. Через каждые десять минут при таком топливе, едва костер начинал затухать, мы вскакивали и бежали наполнять ведра. Вываливали сухие иголки, огонь пожирал их мигом, а через десять минут — то же самое. Заготавливать впрок у нас никак не получалось. Взрослые, конечно, действовали бы по-другому. Но ведь дети — всегда непоседы, и потом, при такой, «взрослой», системе мы попросту не сумели бы ощутить необычность подарка, которым одарил нас незнакомец.

Его щепочек и досочек хватило нам потом еще на неделю. Они обуглились в головешки, но до конца не сгорали. Мы обливали их на ночь водой, а потом разжигали снова.

И картошка у нас в тот вечер, вопреки обыкновению, так и не кончилась. Уже назавтра утром мы нашли в золе еще целую кучу.

Сидели мы тогда долго, допоздна и все вытаскивали и вытаскивали из углей печеную картошку. Витьке пришлось опять бежать за солью, и Катя сказала, что незнакомец, наверное, тоже внес свою долю.

В субботу, на заре, когда мы еще спали, понаехали из города родственники. Срочно надо было удирать в лес! К тому же мне привезли из города письмо от Алеся да в придачу свежие журналы — «Знание — сила», «Неман» с очередным детективом и еще какое-то чтиво. Поэтому в то утро мы не закинули шезлонг в кусты, а действительно пошли на полянку — туда, где всегда собирали первую землянику. Так уж пожелал Димка.

Что за чудные это были места! Редко встретишь сейчас такое в двадцати километрах от города! Фантастика! Мы бежали через лес и через кусты, а потом вышли к полю, где полно было солнца и света. Местность тут холмистая, и на холмах между небольшими полями светлели на ветру молодые березовые рощицы. Какая трава, какие полянки оставались справа и слева — на каждой можно было устроиться по-королевски! — но Димка летел вперед. Горожане и дачники игнорировали эти места: от станции далеко, да и от основных дач и хуторов тоже. Поэтому-то трава тут была вовсе не смятая. Она росла здесь такая высокая и густая, что просто загляденье.

Мы мчались, любуясь меняющимся ландшафтом. Холм. Горка. Рощица. Новое поле… И всюду — молодая, почти еще весенняя зелень. Я останавливалась перевести дух — шезлонг приходилось тащить мне! И каждая из травинок, колыхавшаяся на солнце, отчетливо различалась в переплетении стебельков! Но стоило побежать, щуря глаза от света, — и море изумрудных бликов волновалось по обеим сторонам дороги. Блики, блики… А там, во мраке, где деревья давали уже лесную тень, белыми кружевными свечками мерцали душистые ночные фиалки.

Наконец мы выбрали место у самой дороги — залитый солнцем пригорок, крутой и высокий, но, к счастью, с ровным выступом для моего шезлонга. И впервые была идиллическая картинка: я, развалившись в кресле, принялась читать свой «Неман», а племянники, как положено, копошились, рядом, выискивая землянику. И тут я вспомнила про письмо. Почтовый штамп Ратомки вчерашним числом. Я разорвала конверт, вчиталась… и не знала, как реагировать… «За все спасибо. Отбываю ближайшим поездом. В родственники не напрашиваюсь, алкоголиком еще не стал. Приятного отдыха в садоводстве. Горячий привет соседям. Алесь».

«Ну, точно! — подумала я. — Экзамены провалил. Свихнулся там от жары… Но чтобы куда-то ехать!..» Расстроенная, я смотрела на детей: состав был полный — трое моих, Димка и Сержик. Но идиллия длилась недолго, ягоды их не очень интересовали… Все скоро меня покинули. Как всегда, когда не даешь им больше новой для них информации и, отвлекшись чем-то своим, обрываешь невидимую нить контакта, которую по-настоящему умеют чувствовать только дети, они становятся «предателями»… Издали фон их голосов доносил до меня, что снова они «варятся в своем соку»:

— Моя проволока!

— Моя!!

— Не мешай, Натка, — строго кричал Виктор. — Отдай гусеницу!

— Сам жадина, — парировала Наташа.

— Слётай лучше возьми на кухне часы… Слышь, Катька?

— А мне, думаешь, не интересно?

— Ой!.. Чур, это моя стенка!

Но я читала… Я сидела лицом к солнцу, внизу передо мной лежала дорога, становившаяся то желтой, то серой от наплывавших на солнце тучек и обегавшая сейчас мой светлый холмик, как серая речка… убегавшая туда, вправо, в старый ратомский лес. Обычный сельский большак, на котором и за день, впрочем, можно не встретить ни единого человека. Правда, опять поговаривали сегодня, что видел здесь кто-то людей с пустыми бутылками…

А на пологом взгорке по другую сторону большака, словно на противоположном берегу, там, на границе поля и березовой рощи, копошились племянники. Что-то они притихли… Это было довольно странно, и я на всякий случай изредка и с подозрением поглядывала в их сторону.

Димка то и дело уходил куда-то, а сейчас возвращался по дороге из леса, держа в руках пустую бутылку — обычную, темно-зеленую, из-под пива или минеральной воды.

«Ну и ну! — подумала я удивленно. — Все на этих бутылках помешались!»

Хмурый Димка подошел ко мне и рассеянно сказал:

— Слушай… Все равно ты ничем не занята. Сходи домой за часами!

Я ошарашено на него уставилась. Вот ребенок! Когда это у меня были часы? В жизни их не носила! Не знает, что ли… И неуверенно предложила:

— Есть у нас на кухне будильник. Принести?

— Нет… — покачал головой Димка, — мои принеси, с секундной стрелкой… — и покосился через плечо на заголовок статьи, которую я читала: «Вселенная. Гипотезы и открытия». — На тумбочке в моей комнате поищи. А я пока почитаю… «Конечна ли жизнь Вселенной», — шептал он подзаголовок и, заинтригованный, бесцеремонно выдернул из моих рук журнал.

Что оставалось делать? С их точки зрения, я одна сейчас ничем не была занята. Ладно, мне это и впрямь не в тягость. Я покорно встала и не спеша зашагала по дороге к дачам. Бездельники-воробьи заливались в кустах от радости, будто приветствуя мое героическое послушание.

Димкина бабушка пропалывала клубнику.

— Здравствуйте! — сказала я. — Димка меня за часами прислал.

— Погляди сама, — откликнулась Марья Петровна. — Где он там пропадает? А то Игорь спрашивал. Пленки принес.

На веранде у Марьи Петровны была чистота, не чета нашей. Я скинула босоножки и прошлепала по только что вымытому полу к Димкиной комнате, рассеянно открыла дверь, и тут что-то упруго-мокрое плюхнуло мне в лицо.

— Одеяло, гляди, не трогай! — панически донеслось из сада. — Ничего не трогай! Димочка не велит! Аппараты свои в темноте заряжает.

Я включила свет. Осторожно раздвинула фотопленки, сохшие на веревке прямо в дверном проеме, и подошла к столу. Рядом с часами лежали два фотоаппарата, а посередине возвышался «Крокус» — явно Игорешкин, больше ни у кого на дачах не было такого ценного увеличителя. Одеялом было завешено окно. На подоконнике — ванночки для проявления, пачки с химреактивами.

«Неужели этот ребенок уже печатает фотографии?» Но самих фотографий видно не было. Какое-то интуитивное чувство подсказало мне открыть нижний ящик письменного стола. Снимки лежали стопками…

«Ей-богу, творчество сумасшедшего!» — подумала я в полном смятении. На половине снимков не было ничего… Один белый фон. На других — какие-то люди, машины. Старик сторож… А вот — Марья Петровна… Вот опять она, вернее, ее половина… от пояса и до пяток. Ноги в тапочках крупным планом, как у Чюрлениса, есть у него такая картина — гигантские стопы неведомого короля…

— Что ты там… никак не отыщешь?! — взволнованно крикнула Марья Петровна под самым окном, и я поспешно ответила, что порядок, мол, уже нашла, бегло досмотрела пачку и бросила назад в стол. И вдруг рука моя вновь потянулась к верхнему снимку… Я все еще машинально задвигала ногой ящик и — не верила своим глазам!

«Может, это все-таки не он? — я вертела фотографию и так и сяк. — Снят сзади, и поза не его… Но майка! Та самая, с нарисованным на спине надкушенным яблоком! Он сам размалевывал ее в прошлом году!.. И потом, что бы я — не узнала Алеся?!» Сунув фотографию в карман рубашки и зажимая в руке часы, я бросилась вон из комнаты и опять налетела на эти пленки. В голове мелькнула догадка. Теперь-то я решила их рассмотреть. Первая пленка вся была засвечена — одни черные кадры. На второй — уже знакомое: машины, люди… А на третьей равномерно чередовались засвеченные и удачные кадры. Не теряя более ни секунды, я вылетела из дома. И вовремя — на крыльце наткнулась на Марью Петровну.

— Ты там ничего не нарушила? — тотчас затараторила Марья Петровна. — Димочка всем запрещает трогать… Димочка говорит…

— Ничего я там не нарушила! — заверила я, не дослушав. «Димочка! — подумала про себя. — Царь и бог! Вымуштровал бабусю! На цыпочках ходит». — Только свет позабыла выключить! — вспомнила я с досадой и, не вдаваясь в детали, зашагала прочь.

Даже быстрая ходьба успокоила меня не сразу. Только в конце дороги я вновь обрела хоть какое-то душевное равновесие.

Ребенок сидел в шезлонге с пустой бутылкой на коленях и листал журнал «Знание — сила». Увидев меня, он сказал «спасибо», сунул часы в карман, бутылку — за пазуху и, как ни в чем не бывало, сиганул вниз с холма.

Я снова подумала: «Ну, прямо помешались все на этих бутылках! Что-то здесь действительно не так…» Хотела было окликнуть Димку, но передумала и решила сама посмотреть, что они там выделывают, мои дети.

Ковыляя за Димой, я сердилась и проклинала свою несчастную ногу. Она здорово болела. «А ты бегай больше! Мозги — совсем уж набекрень!.. — ворчала я на саму себя. — Вот сломается по новой от всей этой кутерьмы!..» Однако я не исключала, что нога болит и просто — к перемене погоды…

Рожь уже колосилась; словно подстриженная парикмахером, колыхалась сизой волной и была мне уже по пояс. По краю поля, пестревшему васильками, я поднялась на пригорок.

Все они сидели прямо на голой земле. Между полем и березовой рощей тянулась противопожарная полоса, когда-то пропаханная, но уезженная тракторами. Спотыкаясь о комья засохшей глины, я подошла к племянникам и глянула, наконец, через их плечи на то, что так их привлекало. И тогда я увидела… Эту самую глинистую полосу-дорогу поперек — от поля до леса — пересекала какая-то широкая расщелина, словно изрядная трещина в земле. А дети мои сидели с обеих сторон на корточках и, нагнувшись, внимательно смотрели в глубь этой самой трещины.

Наташа сосредоточенно бросала монетки. Очередная копейка выскальзывала из ее пальцев, но не проваливалась в темноту, а как бы прилипала к одной из стенок, точно к магниту. Медная проволочка, подвешенная на нитке, тоже отклонялась в эту сторону. А вокруг — чего только не было разбросано! Катушка из-под ниток, гвозди, шнурки от ботинок и даже сачок с дохлой ящерицей. Валялся тут и букет нарциссов столетней давности.

Издали мне показалось, что трещина похожа на одну из тех — только во много раз увеличенную, — какими покрывается жирная корка высохшей грязи. Теперь же я заметила, что стенки трещины выглядят необычно: будто оплавленные, со светлым металлическим блеском, они плавно закруглялись книзу… но до какого уровня и где был этот низ, сказать было нельзя. Освещалась трещина не до дна, а сантиметров на двадцать пять вглубь, так что в пространстве света уместилась бы только Наташина рука по локоть. А дальше трещина обрывалась в бездонную темноту.

Что-то напомнила мне эта трещина, на что-то была она похожа… И я вспомнила. Однажды, когда я болела, еще зимой, я подолгу просто так смотрела в окошко. На низкие тучи, на серый, вымокший в оттепели район новостроек, на лежалый, тусклый, как небо, снег… И, глядя раз из окна, я заметила одну странную вещь. На стене стоявшего напротив пятиэтажного дома, когда выходило солнце, видна была тень будто от подвешенной вертикально веревки. Веревки толстенной, каких, наверное, и не бывает. Тень металась на ветру, ее трепало и качало. Только оставалось совсем неясно, к чему же могла быть привязана эта веревка, и, главное, едва солнце пряталось, черная извивающаяся полоса исчезала. Словом, это могла быть только тень. Тень от чего-то такого, что, по всем моим расчетам, привязано невесть к чему прямо в воздухе между моим и тем домом. Разумеется, это был полнейший бред!

Полоса тени была широковата, и все мои логические построения вели к одному: там, над пустырем между двумя домами, висит этакая извивающаяся на ветру, невидимая «сосиска», которая, не отражая, пропускает сквозь себя все лучи и остается прозрачной. Но когда солнце все-таки выходит, дает на стене противоположного дома свою собственную тень… «Бывает ли такое в природе?» — думала я, и в этот момент в дверь позвонили. Проведать меня пришел Алесь. Я тотчас устроила ему экзамен: заметит или не заметит? За стол у окна усадила, чашки поставила, а сама — на кухню, подольше варить кофе! Знала: тотчас же уставится на пустырь, вид из окна ему почему-то очень нравился… А когда вошла, чуть не выронила кофейник! Вид у Алеся был безумный… Вскочил, схватился руками за голову и смотрел на меня дикими глазами: «Конец… Это конец Вселенной! Я, кажется, сошел с ума…»

И вот теперь эта трещина… Я вытянула голову над спинами экспериментирующих племянников, чтобы лучше видеть… «Мировая катастрофа! — зазвучало, откуда ни возьмись, в моем мозгу. — Вселенная дает микротрещины!» А почему бы и нет?..

Вогнутые стенки трещины матово серебрились, поблескивали. Словно длинный-длинный рыбий пузырь лежал поперек дороги! Мне вдруг показалось, что та «веревка» и эта «трещина» могут быть в общем-то и одной природы! Ведь обе они не укладывались ни в какие привычные стереотипы! Я подумала: «А что, если тогда, зимой, — тоже была трещина?

Треснуть может земля в засуху, даже земной шар, даже… атмосфера. И даже — Вселенная! Разбегутся галактики, растягивая каждая на себя пространство, и лопнет оно, и будет внутри той трещины абсолютнейшее ничто на тысячи световых лет! И в каждой такой вот трещине — особая «пустота», построенная по своим законам…»

И снова встала перед глазами та черная раскачивающаяся веревка… Что увидел Алесь — я так и не решилась спросить. Тогда я сразу посмотрела в окно, но на доме уже не было никакой тени. А он вдруг успокоился и как ни в чем не бывало тотчас же перевел разговор на другое. Прочитал накануне «Раджа-йогу» и начал мне цитатами голову задурять… А знаешь, говорит, про материю-то и энергию не Гегель выдумал! Еще за тысячи лет до него древние индийцы похоже себе представляли: вначале не было ничего. Только энергия. Это уж потом, из ее движения, возникла материя, а поскольку все развивается циклично, к концу очередного цикла материя опять исчезает и все превращается в потенциальную энергию… Термины называл, но все они из головы сразу выветрились. Потом он словно спохватился, заспешил уходить, но я-то в окно видела… Долго еще бродил там по пустырю, в снегу по колено, руки вверх поднимал, подпрыгивал, будто в воздухе что-то хотел поймать… После того впервые и заболел серьезно…

Катя вскрикнула. Все смотрели, как безжизненно вдруг застыла гусеница, которую Ната медленно опускала в трещину на тонкой щепке. Судорога пробежала по зеленому тельцу. Оно чернело буквально на глазах. Гусеница только начинала подтягивать заднюю часть брюшка, выгнув спину горбом, да так и осталась в этой позе, когда засунули ее в «камеру смерти».

Нежная коричневая шкурка на другой стороне щепки обуглилась, свернулась черными хлопьями и, невесомо кружась, исчезла в темноте трещины…

Тельце гусеницы беззвучно лопнуло и рассыпалось, точно сухой дождевик, на который наступили ногой.

Это было уже вовсе не смешно, и «эврика» кричать не хотелось.

— А пальцы туда не надумали сунуть? — спросила я обеспокоено.

— Нет, пальцы туда нельзя, — сказала Наташа очень серьезно и вытащила пустую щепку, которая выглядела теперь наполовину обугленной головешкой.

— Все, малые! Пошли! — сказал тут Виктор по-взрослому строго. — Вам сказано было — ненадолго! Людям ведь мешаем!

— Не тебе, а Димке разрешили! — запротестовала Катя. — И не командуй!

Но тут подошел Дима и тоже сказал:

— Хватит. Им надо уже чинить.

Димка стоял, повернув голову в сторону старого ратомского леса, явно высматривая что-то, и торопил племянников. Вдалеке на дороге показался человек с сеткой бутылок. Тоже в тренировочном костюме и зеленом платке, как наш вчерашний знакомец.

«Да что у них у всех зубы болят, что ли? — подумала я, вздыхая. — Что за мода в платках ходить?» И бутылки эти с ума меня сводили окончательно. Я решила все, наконец, выяснить.

— Ну, уж, нетушки, — сказала я им обиженно, — так нечестно! Рассказывайте-ка по порядку.

И еще ужасно хотелось добавить: «Вот что, Димуля, давай-ка сюда свою руку, и я отведу тебя сейчас к маме! Что за кашу ты заварил?»

Но он сам подошел ко мне с бутылкой в руке и, отряхивая землю с колен, сказал:

— Помнишь, я хотел тебе показать… эту трещину? Еще вначале, когда на пруд ходили… и грузовик ихний бесшумно проехал…

«Да, — подумала я, — вот, значит, какую трещину хотел он мне показать».

— И давно ты о ней знаешь? — спросила я.

— Они с позапрошлого воскресенья ее чинят, две недели уже. Сначала смотреть приезжали на своих машинах. Без моторов… Но моторы есть! Я сам тайком открывал капот! Никого не было — и открыл. Все новенькое, все блестит: мотор, свечи, аккумулятор… Только сделано все, как бутылки, — не из металла. И бензина туда ни капли не заливают! Даже запаха не слышно… Вот они и приезжали смотреть трещину. И все одинаковые, в зеленых платках.

Только с пятницы джинсы на некоторых появились. Потом — красные работать стали, уже не люди. Потом — прозрачные. Но сперва тот, что на костер приходил. Это его «Колхида». А сторож с зятем у них бутылки украли. Того, второго, сторож так и называл: зять. Я их там, в гущаре, — Димка кивнул на лес, — у бутылок в окопе три дня назад встретил. Сторож так и говорит тому: «Зять, а зять? Три рубля на дороге не валяются. Чего им тут пропадать зазря?» Я им сказал: «Не ваши бутылки!» А он: «Все равно ворованные, так бы тут не лежали». Я тогда говорю зятю, сторож был совсем пьяный: «Не видите, что ли, КАКИЕ бутылки?» А зять: «Молчи, пацан! Небитые, значит, примут». Я совсем тогда разозлился. «Не знаете, — говорю, — что брать не ваше воровством называется?» Сторож замялся, стыдно стало, зятя за рукав тянет. А тот со злостью: «Знаешь разве, чьи бутылки?» — меня спрашивает. А я говорю: «Не важно! Попробуйте только возьмите!» Тогда они ничего не взяли, в тот раз просто так ушли. Сторож сказал, что поздно и на станции теперь не примут, чего их зря до хаты тащить… Это потом мы их с бабушкой у хутора с бутылками встретили…

Я с трудом сдерживала улыбку, представляя себе эту комическую и нелепую сцену. Но вообще смышленому ребенку, считай, повезло. Счастье, что это был здешний сторож, который хорошо знал, где работает Димкин папаша!

Масса вопросов была у меня к Димке. Но я задала самый бестолковый — о бутылках.

— Не знаю… — ответил Дима. — Не знаю, зачем ИМ бутылки… Да они и не стеклянные. Посмотри сама… — и он протянул мне ту, что все время держал в руках.

Бутылка как бутылка. Но едва я взяла ее в руки, сразу стало ясно, что это и вправду не стекло. Под пальцами оставались упругие вмятины, точно на резине. Разбить такую было невозможно. Я машинально ковырнула пальцем наклейку. «Пиво жигулевское». Но и наклейка оказалась не бумажная. Была она из того же самого эластичного материала.

Это были уже не шутки. Насколько я знала, бутылки такие нигде у нас не делают…

Мы уже двинулись в гору. Навстречу нам прошел еще один странный человек в платке. Вежливо поздоровался, не спеша поднимаясь вдоль края поля, а Наташа все еще возилась у трещины.

— Она ее первая обнаружила! — сказал Димка и кивнул на Наташу. — После меня! — не удержался он, чтобы не похвастать. И вдруг остановился. — Видишь? Там уже «красные» свою работу начали.

Я оглянулась, но ничего не заметила. Только тот человек, который поздоровался с нами, теперь, прогуливаясь взад-вперед, о чем-то разговаривал с Наташей.

— Они сузили трещину! Посмотри-ка хорошенько. Раньше-то трещина, знаешь, какая широкая была!.. — Важно докончил Димка, увлеченно наблюдая за чем-то совершенно для меня невидимым. Я изо всех сил начала вглядываться туда, где была трещина. Поначалу мои глаза ничего не различали, и я почувствовала обиду. Но Дима взял меня за руку и сказал: — Смотри туда, смотри внимательно!

…И постепенно я стала различать смутные красноватые тени, которые делались с каждым мигом все контрастнее… И, наконец, ясно увидела, как алые полосы света — в виде танцующих одноцветных радуг — изгибаясь дугами и скрещиваясь, словно бы суетятся над трещиной.

— Видишь? — спросил Димка, показывая на красные радуги, и я кивнула, не отрываясь от завораживающего зрелища и не отпуская теплую Димину ладонь. Пальцы другой руки совершенно непроизвольно разжались и выпустили свернутый трубочкой журнал «Знание — сила», который я как встала с шезлонга, так машинально и таскала с собой. Он беззвучно шлепнулся на дорогу, и только тут я почувствовала, до чего же устали пальцы, не дававшие ему раскрутиться, и с удовольствием потрясла онемевшей кистью.

Красные вертикальные полосы, окаймленные с двух сторон ярким световым ореолом, отчетливо уже выделялись на фоне зелени и голубого неба. Высотой они были повыше человека, а шириною — чуть уже обычной двери. Я так и прозвала их про себя — «двери». Полосы все время двигались: сложно переплетаясь, собирались в какие-то решетки и узоры, излучавшие неяркими струями золотистый свет.

Я вдруг заметила, какое грустное у Димки лицо. Видно, «красные» не были для него новостью, он даже не смотрел на них. Взгляд его был устремлен на дорожку между полем и лесом — туда, где под сплетавшимися радугами слева шевелилась рожь, а справа в яркой траве стояли березки. Стволы их ослепительно белели на солнце, и между рожью и этой зеленью, как траншея, пересекала глинистую дорожку зловещая трещина.

Ната уже спешила к нам, спускаясь кромкой поля. Мы молча обождали ее и пошли домой вместе. Дима сказал, что лучше ИМ не мешать, до обеда все равно не управятся.

Тут я заметила, что нет Сержика. Разозлилась я на себя. Это ж надо — так обо всем забыть! Оглянулась и вижу: на холме между «красными», взад-вперед мечется его фигурка. Я стала ему кричать, махать руками. Совсем забыла, что глухой… Навстречу помчалась. А он уж и сам бежит к нам с горки, зажимая в руке мой журнал.

Тут Виктор на него обрушился, выразительно выговаривая губами:

— Ты зачем людям мешаешь? Ведь просили уйти, как начнут работать! Сказано тебе было… По-человечески!

Понемногу Витькин гнев проходил. Сержик уже отдышался и шел рядом. Димка взял у него журнал, аккуратно смахнул со страницы дорожную пыль. «Ко-нечна ли жизнь Все-лен-ной?» — по слогам прочитала Наташа, заглядывая ему через руку.

— Ну? — спросила я наконец, потому что все были в сборе. — И что вы об этом думаете?

— Мир треснул! — радостно сказала Катя. — Нам Димка так вчера объяснил.

— А он-то откуда знает?

— Знаю, — сказал Дима, — от Сержика. Он с «красными» разговаривать умеет. А я сразу понял, что это пришельцы, когда бутылки их в лесу нашел. Только машины не знаю, где прячут. Может, и нигде, если превращаются в них, как в «красных». Это я еще выясню.

«Да, — размышляла я про себя уязвленно, — Сержик, значит, разговаривать с ними умеет. По-человечески. Димуля наш тоже сразу точки над «и» расставляет. Без всяких там «кто?» и «что?», без комплексов. Правда, выяснить все-таки кое-что еще собирается… Натуля — стеснительная и серьезная — исследовательскую деятельность налаживает. С разрешения, так сказать, свыше. Где уж нам, с нашими способностями… А что тут, впрочем, особенного? Что, собственно, произошло? Мир треснул? Подумаешь! Есть, слава богу, кому трещины заделывать. Заделают — и снова будет, как новенький! И нас ни о чем не спросят! А с другой стороны, чего это они так пекутся? Стали бы мы о каких-нибудь муравьях заботиться? Даже если пол их муравейника обвалится?!

Я вспомнила, что там, за поворотом, под большим дубом, будет сейчас огороженный лесниками муравейник. Да загорись он сейчас весь, стали бы мы тушить? И тут же ответила себе: конечно! Ведь лес тогда может загореться… Все начинается с маленького пожара…

Даже на таком расстоянии чувствовалось, что тянет сюда промозглым холодом, как от того проехавшего мимо грузовика… Вспомнила я почерневшую гусеницу и четкие, продуманные движения Наташиных пальцев. Откуда она знала, что пальцы туда нельзя?

Хотела было спросить, да передумала. Как представила, что ответит сейчас: «Сержик сказал», так снова холодок пробежал меж лопаток. Да кто они такие, черт побери, все эти дети… и какие еще кроются в них способности?!

«Но, похоже, с трещиной дело и впрямь серьезное! — решила я, медленно бредя по дороге. — Если и вправду… мир треснул, то где-то может быть и не такая трещина… Не «микро», как у нас тут, а хотя бы, ну, на пол земного шарика, наполненная эдакой черной космической пустотой! Для Вселенной ведь, скажем прямо, это ерундовые масштабы! Чикнет случайно где-нибудь под носом, и…»

Я снова вспомнила ту странную тень… тень от трещины, похожую чем-то на воздушный шарик, длинный, как колбаска… или на невидимую сосиску, или на прозрачный рыбий пузырь… И пролегла одна такая трещинка здесь, на дороге, тоже вроде бы безобидная и совсем-совсем пустая… Что, казалось бы, опасного в пустоте? А ведь она-то и есть, если вдуматься, самое страшное из всего на свете!

«Вот странно, — подумала я, — а как же сохраняется граница? И как эта вселенская пустота, в которой гибнет все живое, не «смешивается» с обычной, привычной нам пустотой — с тем же воздухом, хотя бы? Как не лопается этот «воздушный шарик», пробуравивший материю?»

И тут в голову мне пришла аналогия. Возьмем пузырек воздуха в воде. Он тоже не лопается… И не сжимается в точку. Внутреннее давление уравновешивает внешние силы. До поры до времени…

Я вспомнила, какая в трещине была напряженность. Как прилипала монетка к одной из стенок, как резко отклонялась проволочка… А какая там внутри пустота? Что мы знаем о такой пустоте? Там могут действовать какие угодно силы, вплоть до внутриядерных, вплоть до… чего угодно! В обычной трещине раздвинуто вещество, но какое-то, пусть и другое, вещество в ней все равно остается. А если раздвинуто так, что и вещества-то никакого больше нет, оно словно всосано в стенки трещины?! Ну, ничего там нет! Какая же плотность и температура должны быть по краям! Представить страшно… И что сильней тогда — это внутреннее давление пустоты, которое способно разорвать буквально все-все-все, или давление внешней среды? Ведь если внутри не останется ничего, а снаружи окажется все, то сопротивление может исчезнуть — сразу, и тогда стенки схлопнутся… Что будет? Взрыв, пострашнее водородной бомбы? Лопнет «шарик»… Или же, наоборот, все трещинки в какой-то миг соединятся, и образуется одна огромная дыра, сжирающая без остатка мир? Взрыв наизнанку… Ну да все едино! Меня даже стало подташнивать от страха, как однажды, когда случайный прохожий вытащил меня за воротник из-под машины…

Я смотрела на своих племянников и видела перед глазами эти оплавленные стенки, видела этот металлический блеск на границе с непроницаемой темнотой. Чернотой бездны. Ведь неизвестно даже, какие там были теперь элементы и какие произошли реакции в оплавленном веществе стенок. При этаких-то температурах! А вдруг!.. Я готова была удариться в панику. Играть рядом с атомной бомбой!

Но тут я вспомнила, как терпеливо прогуливался у трещины незнакомец. Как дожидался он окончания Наташиной игры, серьезно о чем-то с нею беседуя… И жалость к этим несуразным и непонятным пришельцам вдруг проснулась во мне. Именно жалость и еще — теплая какая-то участливость… Потому что чувствовалось: все эти дурацкие бутылки и машины с неработающими моторами — нелепые и досадные промахи, которых избежать при всем старании не удалось. Может быть, они совсем не разбираются в нашей жизни; может быть, они вовсе даже и не люди, все эти одинаковые незнакомцы в зеленых платках, а просто-напросто — такие же «резиновые» бутылки, сделанные лишь для того, чтобы не пугать нас. И каковы они в действительности — никому неведомо. И нужно ли нам это знать — еще больший вопрос…

Дети заметили мое подавленное состояние и тоже притихли. Дима, будто маленькую, взял меня за руку, и так вот, молчаливой гурьбой, мы и дошли тогда до самой дачи.

На лавке у калитки кипел самовар. Тетя Рита устроила обед на веранде. Стол был накрыт, ждали только нас. Аппетитные запахи драников и шкварок заставили всех бежать к дому вприпрыжку.

Я уже вымыла руки и с трудом заворачивала тугой кран, когда на дорожке, преграждая мне путь к крыльцу, выросла фигура Марьи Петровны.

— Я к тебе… — она торопливо достала карточку из кармана передника и тут же спрятала. — На полу нашла, когда свет за тобой гасила. Раньше-то там не лежала…

Я покраснела. Она, конечно же, поняла, что я рылась в вещах у Димки.

— Да я ничего! — замахала руками добрая женщина. — Главное, чтобы Димочка не догадался. Ты скажи, куда на место-то положить…

— В нижний ящик, — сказала я кратко и сделала шаг к крыльцу.

— Ага… В нижний… значит! — закивала головой Марья Петровна, но уходить не спешила. Вновь достала снимок и нервно теребила его в руках, не решаясь еще что-то сказать.

— Пообедайте с нами, Марья Петровна! — пригласила с веранды тетя Рита.

— Ах, нет, спасибо, Димочку кормить надо… — засмущалась Марья Петровна и взяла меня за плечо, видно опасаясь, что я могу убежать. — Боюсь я, боюсь… — зашептала она доверительно. — На меня подумает, что взяла… Ты бы ему сама отдала лучше… Зятя этого фотографию, проклятую!

— Какого зятя?

— А того самого алкоголика, сторожева зятя, будь он неладен! Зачем Димочка его сымал? Не знаешь?..

Я не знала, но очень бы хотела взглянуть. Наслышана была премного.

Димкина бабушка теребила меня за рукав. В глазах ее была тревога.

— Как думаешь, он не болен?..

— Кто? — удивилась я.

— Да Димочка! Внучек мой — что-то того… Знаешь, что он снимает?

Сейчас мне это было неинтересно. Жалко было бедную тетю Риту с ее стынущим обедом…

— Ноги мои два дня сымал… А потом велел тапки скинуть, и их тоже — фотоаппаратом!..

Я чувствовала, что дальше испытывать терпение взрослых становится уже неприличным, и потому торопливо сказала:

— Давайте фотографию и не беспокойтесь, отдам. Сама все объясню.

Марья Петровна мигом засунула мне ее в верхний карман рубашки и, всплеснув руками, с криком: «Борщ убежит… Борщ выкипит!», с завидным проворством умчалась на радостях восвояси.

На фотографию удалось взглянуть только после того, как все успокоились и съели первое. Пока убирали тарелки из-под холодника, я вынула снимок из кармана. Господи! Да это была такая же фотография, которую я видела и даже прихватила с собой! Еще одна… Я вытащила вторую из кармана. Что, Димка размножает их, копит?! Ведь на снимке был опять Алесь! Все в той же позе, несколько нелепой, схваченной как будто бы случайно объективом со спины. Ну дела…

От неожиданности я чуть не расхохоталась. А потом спросила тетю, которая все и всех знала, знакома ли она с зятем сторожа. Тетя была знакома. Тот как раз дежурил за сторожа в прошлое воскресенье. Я уточнила, вправду ли он его зять. Тетя сказала, что таких подробностей пока не знает, но можно спросить у председателя садоводства, оформившего молодого человека на полставки со следующего месяца. Поскольку старик сторож совсем спился.

Тут я вспомнила про ратомский штамп, и до меня, наконец, дошло, что письмо-то было отправлено из Ратомки. Все звенья связались в одну цепочку. Ясно делалось, почему человек собирается приезжать и никак не может доехать, отправляя вместо этого письма со станции. Только зачем нужны были все эти уловки? И одно меня особенно удивляло: обиженный тон письма. Я-то в чем виновата, на меня за что обижаться? Но голову ломать не стала. Было нам над чем думать и без Алеся.

После обеда, сгорая от любопытства, мы сразу же помчались к трещине. Заодно не грех было прихватить с поляны и оставленные без надзора шезлонг с «Неманом» и Алесево письмо.

Еще издали, подходя к знакомому месту, мы увидели с дороги, как снуют «красные». Они сплетались в еще более сложные решетки и светились куда ярче, чем прежде.

Мне подумалось, что эти красные светящиеся радуги просто-напросто как-то разряжают энергию, накопленную в стенках трещины, так что в итоге все эти ядерные силы, способные катастрофически вырваться наружу, превращаются в обычный свет.

Приблизившись, мы заметили, что щель действительно стала уже, но зато больше освещалась на глубину. И вдруг мне снова сделалось не по себе. По дороге со стороны станции ехал в нашу сторону на велосипеде почтальон. Я представила, что он сейчас увидит…

Почтальон, наконец, поравнялся с нами, а мы, растерявшись, все стояли, словно окаменевшие. Проезжая мимо, он повернул голову в нашу сторону и, как всегда, вежливо со мной поздоровался.

Я машинально ответила ему, но взгляд мой был устремлен совсем в другую сторону, и на лице, кажется был написан совершеннейший испуг. Однако почтальон, по-моему, ничего не заметил — ни моей реакции, ни, самое главное, того, как позади нас сновали «красные»… И как сплетались они в решетчатые светящиеся конструкции — этого он не видел, потому что в лице его ничего не изменилось, а смотрел он как раз куда надо: за наши спины. Мы инстинктивно вытянулись, сдвинулись и стояли теперь, как стенка во время штрафного. Тут почтальон, похоже, все-таки почуял неладное, потому что вдруг притормозил и, приподнимаясь на педалях, начал вертеть головой, силясь разглядеть творившееся за нашими спинами. И опять — вот чудеса! — ничегошеньки не смог разглядеть. Надо полагать, он попросту решил, что мы его разыгрываем. Он сделал строго-обиженное лицо, с шумом втянул воздух и, более не озираясь, резко прибавил ходу. Вскоре почтальона и след простыл. У меня отлегло от сердца.

Тем временем «красные» взялись перестраивать свои решетки, и мы, чтобы не мешать им, пошли туда, где стоял шезлонг. Читать мне уже не хотелось, землянику собирать — тоже. Ею пренебрегали сегодня даже мои племянники, хотя в траве под ногами красным-красно было от вызревших за день ягод. Я просто сидела в шезлонге, рассеянно посматривая вдаль.

На душе было мрачно, разговаривать ни с кем не хотелось. Как перед грозой. И дети мои потихоньку перебазировались к трещине, каждый занявшись своим делом. Один Димка сидел на траве, выписывая детскими каракулями что-то в записную книжку из многострадального журнала «Знание — сила». Оставил бы на даче… Но в конце концов и Димка не выдержал и куда-то смылся. Я нагнулась и подняла с травы брошенные им записи. И вот что я увидела на первой странице:

И так далее… В следующем списке было восемнадцать пунктов, некоторые повторялись.

Я раздумывала некоторое время, а потом посмотрела по сторонам — где там бесятся «в своем соку» мои дети? Именно бесятся — глагол «вариться» здесь был неуместен, потому что все они, кроме Наташи, в своем собственном обществе умели только беситься. Это она могла тихо петь для себя самой или играть наизусть, перебирая в воздухе пальцами, свою любимую «Вислу». Или же — устраивать исследовательскую деятельность внутри «атомной бомбы». Она и сейчас стояла там, на холме, и, застыв, запрокинув голову, смотрела на решетки. Коротко подстриженная и кареглазая, крепенькая и коренастая, точно бочоночек, совсем не такая, как Катя, и вовсе не любившая нежностей и шумных восторгов, казалась она мне из них из всех самой загадочной.

Димка, сосредоточенно отмеряя шаги, шел через поле вдоль трещины — как видно, определял ее длину. Наконец он остановился и повернул обратно. Рожь была ему по самые плечи. Ого! Трещина-то оказывалась не такой уж маленькой. Интересно, заходила ли она на территорию леса? Выяснили ли это мои племянники?

…Нет, теперь я почему-то за них не беспокоилась.

У меня возникло неожиданно странное доверие к «красным». Не страшно мне было за племянников, и все! Хоть и играли они там, рядом с «атомной бомбой»… Что-то мне на сей раз подсказывало… И опять теплота и жалость к этим несуразным пришельцам проснулись внутри, как утром…

— Добрый день! — раздался голос у меня за спиной.

Я оглянулась. Сзади стоял Алесь. Нет… это была просто кукла с безумным, ничего не выражающим, остекленелым взглядом. «Сгинь!» — сказала бы в данном случае Марья Петровна. И была бы права. А я даже не знала, как реагировать…

— Хорошо, — сказал в голове у меня тот же голос. — Мы не будем разговаривать с вами через фантомов.

И «здань» исчезла… Вот тут-то я всерьез перепугалась и некоторое время сидела чуть дыша. А потом мне захотелось истерически расхохотаться.

«Надо же! — подумала я, стараясь взять себя в руки. — Ну вот… Будет теперь что досдавать в сессию, основываясь на собственных примерах!»

Я, задним числом, ни на минуту не забывала, что в сентябре мне предстояла психиатрия с общей патопсихологией. И — пожалуйста: уже «голоса», Кандинский… знаменитый симптом Кандинского — как начало галлюцинаций… А там и прочая симптоматика появится…

— Добрый день… — повторил голос с некоторым колебанием, словно не был уверен, стоит ли продолжать дальше… И тогда я почувствовала ИХ физическое присутствие. — Вы испуганы? Вот этого мы от вас не ждали… — голос был один, определенно, но в то же время казалось, что беседуют со мной несколько собеседников.

— Добрый день! — ответила я мысленно и про себя усмехнулась: «Чего там от меня не ждали? Здравой человеческой реакции?»

— Вот именно, — подтвердил голос. — Мы считали, что вы разумны. И думаем, что это все-таки так!

— Наверно, — сказала я. — Я же вам все-таки отвечаю. Не стоит меня убеждать в очевидном.

— Отнюдь, — заметили собеседники. — Сомнение — свойство всякого разумного существа. А вот неспособность к гибкости мышления — бездумный прием факта без какой бы то ни было критики или отказ от восприятия нового и непредвиденного — характерны как раз для существ неразумных.

И тут мне захотелось задать им вопрос. Я ведь уже достаточно думала обо всех этих странных событиях, обо всем, что сидело сейчас в моей голове…

— Скажите… вы не гуманоидная цивилизация?

— Совершенно верно, — ответили собеседники. — Мы цивилизация не только не гуманоидная, но и форма жизни на данном этапе — не материальная… в вашем смысле. Мы — цивилизация полиморфная, мы способны принять, по усмотрению, любую разумную форму. Форму всякого разумного существа — и неразумного тоже. Живого и неживого. Те обличья, которые мы принимаем, нужны лишь для некоторых видов деятельности. Как правило, для контактов с материальными формами жизни.

— Как прикажете вас понимать?

— Смотря что вкладывать в понятие «жизнь». На вашей планете это форма существования белковых тел. Но мы рассматриваем жизнь в более широком смысле — как почву для появления разума. И жизнью вообще считаем не субстрат и не способ существования субстрата, а собственно разум или, по крайней мере, антиэнтропийное начало, активно и целенаправленно действующее где-либо во Вселенной. Ибо жизнь всегда разумна. Иначе она — не жизнь.

— Непонятно. Неясно насчет нематериальных форм.

— Не будем пока говорить об этом. Всему свое время. Хотя и предвидели вы нечто подобное, судя по вашей реакции… Не так ли?

— И все-таки, — улыбнулась я про себя. — Тогда — тем более!..

— Ну, что же. Раз уж вы имели подобные догадки, мы объясним. Именно вам. Но в целом, такие знания были бы преждевременны, прими вы их на данной стадии развития вашей науки. Это следует постигать на высшем витке… Хотя, на наш взгляд, вы неординарны. В сравнении с большинством цивилизаций вашего типа — слишком рано сумели избавиться от материально продуктивной деятельности и слишком быстро перешагнули с обеспечивающего уровня на творческий в пределах всего вида. Такое случается редко… Впрочем… наши вопросы мы зададим позже.

Я слушала, в изумлении развесив уши, а они продолжали:

— Итак, мы действительно не только не гуманоидная цивилизация, но форма жизни — не материальная. Нам трудно подобрать адекватное слово, но надеемся на ваше понимание. Наш вид слишком давно шагнул за рамки биологической эволюции. Мы окончательно минули этот этап, мы достигли свободы. Хотя далекие наши предки тоже представляли собой когда-то белковую форму жизни. Жизнь неистребима. Она приспосабливается к неизбежным катастрофам. И единственное, что здесь необходимо, это время. Если у жизни его достаточно, она принимает такие формы, которые пригодны для сохранения в меняющейся среде, и существует в любых условиях. Если даже исчезнет материя — в привычном понимании, — жизнь сможет продолжаться в форме самосовершенствующейся и саморазвивающейся информации, так сказать, информации в чистом виде! Мы — тому пример, и наша цивилизация — одна из таких, достигших высочайшего уровня энергетических форм жизни. Мы готовы уже не только к запредельному расширению Вселенной, если такое возможно, но и к окончательному сжатию Вселенной в точку, то есть — не только к вырождению бытия, к концу цикла, когда вся энергия Вселенной становится потенциальной, но и к началу следующего, когда вновь из ее концентрата образуется вещество. Сверхплотное вещество…

— Стоп! — сказала я. — Подождите, дайте-ка разобраться… Значит, мы — жизнь, закодированная в материи, вы — жизнь, закодированная в энергии?

— Так, — подтвердили собеседники.

— Спасибо! Это я и без вас могла бы предположить. А вот что такое жизнь?! Сказали бы тут что-нибудь новенькое.

— Не получится. В вашем языке нет адекватных терминов.

— Подумаешь… — обиделась я. — Вы мне, как маленькой, объясните… А с терминами я вам потом помогу! Итак, жизнь — это…

— Саморазвивающаяся информация, записанная в энергии или в веществе…

— Н-да, — согласилась я. — Совсем не звучит. «Французского» маловато!

— Что?

— «Смесь французского с нижегородским», — захотелось мне порезвиться. — Образное выражение классической литературы.

— Мы не поняли.

— В прошлом считалось умным говорить на чужом языке… И сейчас, чтобы слово звучало научно, его переводят на какой-нибудь древний язык — греческий или латинский. Итак, живой — био, саморазвивающийся — эволюционирующий. Переводите!

— И вся ваша терминология? Разве что-нибудь изменилось?

— Подумаешь… И без вас переведу, — обиделась я. — Жизнь — это эволюционирующая биоинформация, закодированная в материальном либо в энергетическом субстрате! — и сама себя похвалила: — Вот теперь ничего… Только, скажите… Вы нас хорошо изучили?

— Нет. Недостаточно.

— Тогда, мне кажется, есть тут маленькая ошибка: мы не только материальный субстрат. Скорее — материально-энергетический. И жизнь у нас этакое триединство: материя плюс энергия плюс информация. Каждая из составляющих развивается по своим законам, и лишь все три вместе дают новое качество — жизнь. В итоге — возникаем мы. Вы же — только двойственны: энергия плюс информация. Правильно? Тогда продолжайте!

— А отсюда следует, что вы — информационно-энергетически-материальная форма жизни — исчезнете при сжатии Вселенной в точку и даже еще раньше. Либо при запредельном ее расширении, когда материя выродится окончательно и превратится в мертвую потенциальную энергию.

— А вы в своей форме информационно-энергетического сгустка переживете все концы света?

— Совершенно верно, потому что энергия в какой-либо из своих форм будет существовать всегда: в той фазе, когда мир материален, и в той, когда он только информационен.

— Что значит «информационен»?

— Когда объект исчезает, а информация остается.

— Когда человек умер, а о нем помнят?

— Да. После смерти человек существует информационно… Так вот, если жизнь во вновь рождающейся Вселенной почему-либо не возникнет заново, мы сами сможем принять любую из ее форм, вновь стать биологическими существами — создать жизнь.

— Да разве вы ее создадите… таким вот образом? — возмутилась я. — Вы же сами уже и будете этой жизнью, то есть, существуя вечно, и будете оставаться субъектом, неотторжимым от изменяющейся Вселенной. Иными словами, «жизнь» во Вселенной, другая, самостоятельная, уже и не возникнет никогда — в этой функции вечно будете выступать только вы сами. И получится: бессчетное число вселенных — и одна! — единственная жизнь на все?! То есть земная жизнь при этих условиях и не могла бы никогда возникнуть. Это была бы ваша, информационная жизнь. Ибо — зачем другая? Если есть уже готовый вечный абсолют.

— Не абсолют, — сказали мне в ответ, — есть разум, заинтересованный и в том, чтоб воплощаться вновь и вновь, и в том, чтобы творить: создавать новую жизнь, соответствующую среде и условиям, и рассеивать ее во Вселенной.

— Но зачем? — не понимала я. — Зачем эксперименты и ошибки? Вы уже и есть такая вселенская жизнь! Зачем творить конечное?

— А для того, что мы — информационный разум, и ему всегда необходимо различное вещественное закрепление, через которое он мог бы — в каждой новой Вселенной, не похожей на предыдущие, — набирать новый опыт и новую степень кодировки для саморазвития — бесконечного во времени и пространстве…

— Но это идея бога, — сказала я, — бога-творца…

— …Имеющего абсолютную и недостижимую цель — познание себя через всевозможные формы собственных творений. Ибо сущность его: накопление и реализация информации для того, чтоб не утратить интереса к собственному бытию, чтобы всегда впереди маячил итоговый вопрос: а что же в самом конце, что за концом? Но ответа этого творец не знает, ибо беспределен в могуществе своем, создавая бессчетное число не предсказуемых — по правилам заданной им же игры — вариантов на пути к отыскиваемому ответу. Он их обязан пройти, чтоб получить однозначный ответ. И пройти их все не может, поскольку тогда перестанет быть самим собой. Вот потому во всех вселенных он и порождает разум — каждый раз новый, непохожий на предыдущий. Ему это необходимо, ибо интересно… Ибо это — очередной его шаг…

— Очередной подъем… и очередной спуск — как в мифе о нескончаемом труде Сизифа! Только там это труд бессмысленный и бесполезный. Как и ваши многочисленные воплощения?..

— Ну, иногда они весьма полезны! Например, в вашем мире. Благодаря тому, что наша цивилизация полиморфна, возможен двусторонний контакт.

— А контакт со мной? Как мы сейчас разговариваем?

— Один из видов технической связи. Наподобие мысленного телефона. Без вмешательства в ваше сознание и подсознание.

— А трещина? — спешила я спросить самое главное, будто предчувствовала, что время скоро кончится, а я так ничего и не узнаю. — Что это за трещина? Она опасна?

— Мы вас не поняли. Разъясните, пожалуйста, вопрос.

— Я говорю о трещине, которую вы чините.

— Вопрос не ясен. Разрешите воспользоваться иным видом связи. Выборка непосредственно из подсознания. Думайте об интересующем вас предмете, но старайтесь избежать слов и логических формулировок. Представляйте образно…

Я тяжело вздохнула. Попросили бы еще представить в образах волну-частицу или спин электрона! А лучше — нарисовать… Но делать было нечего, и я начала вспоминать трещину на дороге, моих экспериментирующих племянников и все, что приходило мне в голову о прорывающей вещество пустоте и «атомной бомбе» — как там разрезано вещество и куда могут разрушенные частицы устремиться…

— Ваши представления наивны и совершенно невежественны. Вы даже не знаете, как устроена атомная бомба. Хотя информация эта включена в минимум вашего обучения.

Мне стало стыдно. Щеки мои загорелись.

— То, о чем вы спросили, не является трещиной в каком-либо смысле слова. Ни трещиной на уровне атомов, ни трещиной на уровне субэлементарных частиц, как вы пытались себе представить… Явление это весьма редкое, а в вашей области галактики — и вовсе преждевременное. Мы до сих пор не сумели выяснить, почему оно встречается у вас…

После некоторого — растерянного, как мне показалось, — молчания собеседники продолжали:

— Старение вещества Вселенной — длительный и неизбежный процесс. Постепенно стареющая материя вырождается в энергию, и та проходит ряд последовательных превращений вплоть до своей конечной — мертвой и необратимой — формы. На этом эволюционное развитие собственно Вселенной завершается: отныне все в ней пребывает в форме мертвой потенциальной энергии. Но в действительности это не последняя фаза. Если прежде масса Вселенной была меньше критической, то расширение будет продолжаться. Спрашивается: расширение чего? Все той же мертвой потенциальной энергии — другого уже нет. А это означает, что со временем Вселенная окончательно распылится в Мироздании и обратится в ничто. Мертвое живого уже не породит… И все будет иначе, если масса Вселенной когда-то была больше критической. Тогда, вся перейдя в состояние потенциальной энергии, она, скажем так, эту потенциальность употребит на сжатие. И начнется в итоге новый цикл: Вселенная обратится в точку, в сингулярность, которая под действием спонтанных хаотических колебаний потенциальной энергии, наконец, взорвется, порождая вещество. И начнется новая фаза эволюционного старения материи… Но иногда при старении вещества происходит и преждевременное вероятностное его уничтожение, точнее, самоуничтожение — мгновенная дематериализация с образованием того самого конечного вида энергии. Все это случается локально, в строго ограниченном пространстве. Здесь словно вспышкой форсируется весь процесс эволюции вещества Вселенной с превращением его в форму мертвой энергии. Фактически там, где это вдруг произошло, внутри вещества образуется вакуумная полость, или капсула, с заключенной в ней потенциальной энергией в чистом виде.

Собеседники замолчали, я невольно глянула через дорогу — на холм, где опять, склонив головы над трещиной, сидели мои племянники.

— Мы, естественно, стараемся увеличить возраст реального мира, — продолжали собеседники, — и заделываем, выражаясь по-вашему, все такие «трещины». Потенциальную энергию каждой такой вакуумной полости, как вы верно догадались, мы искусственно разряжаем, превращая в лучистую, световую энергию.

«Значит, все-таки опасно! — подумала я. — Пусть не бомба, пусть не атомная… Да ведь, может, и похлеще этого! Никто ж не знает… Но почему, интересно, раньше не было этих трещин? Ремонтники тут, кажется, впервые… Или прежде чинили… совсем другие? Или мы просто… ничего не замечали?»

— Такая разновидность аннигиляции чрезвычайно редка, — повторили мои собеседники. — Вероятность последовательно увеличивается к концу Вселенной. Но до него далеко… Хотя некоторые факторы на фоне повышенной радиоактивности — например, могучие взрывы с выделением концентрированной энергии — могут по принципу резонанса повышать вероятность… даже там, где старение материи не достигло опасного уровня. Тогда сущность реакций оказывается противоположной. В первом, естественном случае — выделение энергии, в другом же — ее поглощение…

Я вспомнила сегодняшние газеты. Опять где-то в океане взорвали бомбу, опять где-то выбросило на побережье косяки радиоактивной рыбы… А где-то, рядом с человеческим жильем, устроили очередной взрыв под землей…

— Вы находитесь в зоне с повышенной вероятностью спонтанной дематериализации. Вашей зоне обитания угрожает энтропийная опасность.

Красные и зеленые вспышки поплыли перед глазами. Красные и зеленые. Красные и зеленые… Вспыхивали и исчезали.

— И это действительно так серьезно? — тоскливо мне вдруг стало, нехорошо… Словно скрывала я что-то, о чем еще не ведали они… И оттого мучительно боялась покраснеть, будто во всех земных бедствиях была моя вина…

— Повторяем… По неясным пока причинам в вашей области обитания повышена вероятность энтропийной угрозы. В конечном итоге это может дорого стоить Вселенной. Пока эффект контролируется. О вас позаботятся.

«Да, — подумала я, — эти, наверное, позаботятся… — И вспомнила неожиданно тот муравейник под дубом. — А стали б мы печься о муравьях, разведи те какую-нибудь заразу, опасную для всего леса? Как сказать… Однако вот сжигаем же ульи с больными пчелами, чтобы опасность не угрожала всем!..»

И снова поплыли перед глазами вспыхивающие круги.

«А знают ли эти, чужие, о наших мощных взрывах? — билась неотвязная мысль. — Вряд ли… Если уж настолько не разбираются в нашей жизни. И как отнесутся, когда узнают? Станут ли дальше заботиться? Впрочем… «это угрожает Вселенной». Значит, не пустят на самотек… А если бы не было этих, заботливых, что тогда? И еще… — подумала я, — хорошо, если эффект всегда будет «контролироваться». А вдруг где-то выйдет из-под контроля?»

Но собеседники мои молчали. Может быть, они считали, что информации достаточно. Может быть, время у них было ограничено. Красные тени метались вдалеке по-прежнему, но свет, излучавшийся ими, стал менее ярким.

И тогда еще что-то шевельнулось смутно в моем сознании. Еще что-то нужно было у них спросить… Важное и… по существу нелепое.

— А бутылки? Зачем нужны эти дурацкие бутылки?

— Видите ли… вы правы. За короткий срок мы не могли изучить в совершенстве поведение и жизнь людей. Ремонтные работы требовали срочности. И, может быть, в чем-то мы ошибались… Нам хотелось как можно меньше привлекать внимания. Совершенно не привлекать! Было замечено, что люди, которые имеют при себе такие емкости или только что «контактировали» с ними, вызывают у соплеменников реакцию отчуждения и нисколько не возбуждают удивления, совершая странные и нелогичные поступки. Нестандартное поведение получает как бы оправдание. Поэтому мы решили, что «емкости» являются скорей всего амулетами отчужденных — их наличие заведомо снимает у окружающих вопрос, отчего столь резко изменились характерные для всего вида поведенческие акты. Мы хотели застраховаться от ненужного внимания и воспользовались вашими амулетами, чтобы уменьшить процент столкновений. Иными словами, чтобы избежать преждевременных контактов.

— И вы всерьез считаете это амулетами?! — такой наивности в пришельцах я даже и не предполагала. «Надо же! Высший разум!.. Энергетическая форма жизни!»

— Видите ли, — начали они неуверенно, — нам предстоит многое выяснить у вас, обо многом спросить… Но факты говорят сами за себя: индивидуумов, приобщенных к емкостям, стараются обойти!

«Да, — подумала я, — таких и впрямь обходят! Не трогают — просто обходят стороной и не связываются!»

Какое-то возмущение и даже обида внезапно поднялись в душе. Нет, тут не просто — «на всякого мудреца довольно простоты»… Что-то было еще — пренебрежительное, унизительное по отношению к людям!

Я неловко стала объяснять:

— Емкости — всего лишь емкости… И это единственная их функция. В них хранится токсическое вещество, вызывающее отравление, но — с приятными ощущениями. Одурманивание интеллекта на короткое время… Такие пьяницы — они называются «пьяницы», — потребляющие токсин, — агрессивны. Поэтому их обходят. В конечном итоге их личностям грозит деградация…

— Жаль! — сокрушенно, как мне показалось, вырвалось у пришельцев. — Мы все-таки были правы.

— Как это? — не поняла я.

— Грустно иногда убеждаться в собственных предположениях. Продолжайте.

— Все, — сказала я. А что еще было им объяснять? — Частое появление с емкостями — за пазухой или в кармане — говорит в пользу уже наступившего хронического отравления. Обществом это не одобряется. Это уже болезнь. Изменение внутреннего химизма. Порой необратимое.

Ответом мне было длительное молчание. Информация, видимо, озадачила чужаков или навела на какие-то новые противоречия.

— Вопрос, — услышала я наконец в своей голове. — Все ли разумные существа на планете ведут паразитический образ жизни?

— Паразитический? Как это понимать?.. — все во мне буквально возмутилось от их последних слов, и собеседники, видимо, почувствовали это.

— Просим прощения. Паразитический — в смысле чисто творческий… Ученический. Развивающий мыслительные способности. В вашем языке нет подходящего определения.

Я опять ничего не поняла.

— Поясняем. Все ли разумные существа не участвуют в предметном производстве?

— Что-то я опять… Вы же сами подлаживаетесь под нашу технику. Знаете, что у нас есть машины. Есть промышленность, заводы… Разные виды технической деятельности… И как это разумные существа могут в ней не участвовать?

— Участие в предметном производстве не есть признак разумности.

— Да неужели?! Ведь это же главное, что отличает людей…

— О людях мы вас сейчас не спрашиваем, — перебили меня с нетерпением. — Люди и автоматы не разумны. Нас интересуют разумные существа планеты. Все ли они не участвуют в практической деятельности?

— Да почему же не участвуют?! — Похоже, мы окончательно перестали понимать друг друга…

— Мы наблюдали за всем. Следили за вами. Люди и машины снабжают вас пищей, одеждой. Обеспечивают физическим трудом. Вы же заняты лишь творчеством — чисто созидательной и исследовательской деятельностью. Велось постоянное наблюдение за жилищами, образом жизни, всеми связями в наличествующей системе и за подобными вам в других местах на планете. Люди — ваши технические животные?

Лишь теперь, кажется, я начала кое-что понимать!.. Обидно мне сделалось за людей. Горько.

— Мы анализировали коллективный образ мыслей, диапазон интересующих проблем и интенсивность интеллектуального фона… Коэффициент информационной жизни ничтожен…

«Конечно, — думала я с болью. — Взрослые… Так и станут они вам думать о смысле жизни… в диапазоне интересующих вас проблем. Только успел выполоть грядки — вечером снова на электричку! Как бы не опоздать! А там — дом, работа. И мысли все… не о смысле. А бог знает о чем! Уборка. Стирка. Квартира. Химчистка. Раздобыть кусок мяса и кусок хлеба, где-то что-то вообще достать!.. Вечный круг суеты. Сколько людей до конца своих дней обречено жить вот так: словно белка в колесе, не задумываясь о том, что есть, есть в жизни такое, о чем надо бы всерьез задуматься… Что жизнь эта не стоит и гроша, если вся она — лишь в поддержании заданного с самого рождения и непрекращающегося бега по замкнутому кругу. А может, я преувеличиваю? Ведь не может же человек не думать, если есть у него голова? Ее не отключишь! Себя-то ни на миг не представлю в гонке по этому кругу, да еще с выключенными мыслями. Если тело без толку устало от суеты — болит душа. Если бессмысленность одолевает — сомненьями загрызут вопросы. А из переполненного вагона вышел полуживой — душа ликует от восхищения природой! Неужели не выискали пришельцы ничего разумного в людских мыслях?»

И тут мне сделалось страшновато. А вдруг… правы невидимые собеседники? Ведь и я заметила нынче утром, что не о чем мне говорить со взрослыми… Даже в лес потянула скорей племянников. Вдруг я заученно приписываю взрослым то, чего уже нет в них вовсе, что давным-давно они растеряли — еще в детстве?

Эта жуткая мысль, как ни странно, меня отрезвила. Все — фантазии мои, дурная впечатлительность! Не более того. Да еще этот висящий надо мной «хвост» в институте!..

И все-таки, что бы там ни говорили, собеседники мои сумели худо-бедно изучить людские мысли… Только, впрочем, чьи мысли? Кого еще видели пришельцы в нашем садовом поселке, кроме моих загнанных родственников?! Соседей? Час от часу не легче. Суматошная Марья Петровна, вся сплошь в заботах о Димочке… Сторожиха Паничиха, которая за всю жизнь, может быть, не прочла ни единой книги… И мыслей-то у нее — как уберечь мужа от лишней бутылки. Старик сторож да его непутевый зять… Впрочем, зять-то, как оказалось, — Алесь! А он вовсе не дурак, и не такой еще он «взрослый», чтоб по этому разряду проходить!.. Меня же сейчас занимали только взрослые… Так где ж их не замеченный пришельцами разум?

И снова была я с собой не согласна. Не этим исчерпывается человек. Должно быть у него в душе нечто — не зависящее от прочитанных книг, не подчиненное устоям времени, — то нечто, которое свободно от навязанного жизнью прагматизма! Обидно, право же, за людей. Сколько трудов и горя выпало на их долю! Сколько развеялось в прах превосходных, но, по прихоти судьбы, не осуществленных надежд и начинаний!.. И все — ради того, чтобы какие-то случайные пришельцы небрежно посчитали их неразумными?! Да разве поймут они весь трагизм нашей жизни, когда умный ребенок, даже во всем, казалось бы, преуспевая, превращается в глупого взрослого? Была же когда-то и Марья Петровна смышленой девочкой-первоклашкой… О чем-то мечтала… Как там спросили собеседники — технические животные?

Теперь-то я понимала… И вновь взялась, как умела, объяснять:

— Поймите! Множество людей… Все мы… И дети. Это все один и тот же вид. Разница только в возрасте. Разумные — это детеныши, — я старалась говорить их терминами, — да-да, наши дети. О них заботятся. Так принято. А люди — это зрелые, взрослые индивидуумы.

— Что значит «взрослые»? Потерявшие разум? Отчего? Вырождение? Отравление возрастными токсинами?

Хорошенькое дело! Эти вопросы поставили меня в тупик. Возрастные токсины?.. Может и впрямь? Но тогда бы чувствовали люди что-то — необыкновенное, болезненное, проникающее в душу!.. Стали бы искать причину… Ведь — не ищут! Или просто не хотят? Махнули на себя рукой? Но где же тогда их разум?! И чего он стоит?!

— Есть единственный и четко обозначенный критерий разумности, — заявили собеседники.

— Ну же, ну?! — чуть не выкрикнула я, услышав такое. — Какую же контрольную люди провалили? Какой экзамен не выдержали?

— Реакция на контакт, — был ответ. — Критерием разумности является реагирование при контакте. Разумное существо поначалу в контакт всегда вступает, даже если сознательно отказывается от контакта в последующем. Неразумное — отвечает страхом. И только. Если животное в переходной фазе, оно включает защитную реакцию недоверия. Тогда даже слишком очевидные объективные факты оттесняются из сознания и объясняются обманом чувств. Налицо неготовность к анализу непредвиденного. Переходная фаза неустойчива, и потому таких существ мы также относим к неразумным. После многих проб ваша планета была сочтена нецивилизованной, оттого работы велись без должной предосторожности.

— Эх вы, — удивилась я. — Да это же просто халтура… Грубая работа. Мало ли кто у нас тут встречается!

— Лишь недавно были зафиксированы первые контакты с мини-видом, одновременно в нескольких точках.

— И все-таки!.. — ей-богу, обидно мне стало за макро-вид. Несправедливо! Не по правилам игра! Подумаешь, философы вселенского масштаба!.. — Вы же видели нашу технику, видите, как изменена планета! Или тоже объясняете «обманом чувств»?!

— Повторяем. Предметное производство и вообще материально-продуктивная деятельность сама по себе еще не есть признак разумности. Нам известны псевдоцивилизации немыслящих автоматов. Имеются также популяции с направленной коллективной деятельностью — колонии насекомых, преображающие поверхность целых планет по урбанистическому типу.

— Но если не предметное производство, то что же? — не отступала я. — Что самое характерное для цивилизации?

— Производство информации. Информационная сфера общества. Чем более оно информационно, чем выше коэффициент информационной жизни отдельного существа, тем больших высот достигла цивилизация.

— Вот-вот, — подтвердила я, — а как определить разумность этого самого отдельного существа?

— Главным признаком разума является творческая реакция на непредвиденное. В отличие от чувства страха и потребности к вытеснению, характерных для существ неразумных.

Вот теперь все оказалось на своих местах. Мои милые дети не испугались! Не стали увиденное выталкивать в подсознание!.. Их еще просто не научили этому. Не приучили к мысли, что иная всякая реакция — верный признак шизофрении… Разум не должен доверять, не должен видеть в чужеродце друга — эти истины пока не успели им вдолбить.

Я вспомнила того человека в зеленом платке, что появился неожиданно у костра, озаренное пламенем лицо… И взгляд его, вызывающий невольный страх у… понимающего человека.

— Почему он тогда исчез? — спросила я. — Тот, у костра. Почему? Если контакт удался…

— Потому и исчез. Мы не устанавливаем контакты через фантомов. В контакте участвовал только один телепат. Остальные отнеслись толерантно. Некоторые из участников располагали избыточной информацией. Это не предусмотрено для изучаемой стороны при первом контакте.

«Неужто Димка? — подумала я. — Доигрался, черт такой, до «избыточной информации»!»

— Вопрос о новых партнерах решается компетентными службами. Преждевременный единичный контакт рассматривается как случайный. Продолжению не подлежит.

«Ну вот, — усмехнулась я. — Вот вы со мной и поговорили! А человечеству до этого никакого дела. Может быть, оттого это самое человечество и не верит в чудеса, что они для него в принципе… невозможны? Да и не нужны по большому счету… Чудо всегда совершалось для какого-нибудь одного человека, для отдельной личности… А повторению не подлежит».

Солнце садилось, все больше багрянца сияло в его вечерних красках. Красные тени у трещины стали бледнеть, но по-прежнему были заметны.

— Контакт вынуждены прекратить. Дневные работы заканчиваем. О решении будете уведомлены впоследствии. Приносим свои извинения и благодарности.

«Так не говорят!» — хотелось мне их поправить, но это уже было не важно. Что-то еще вертелось у меня на языке. Тоже существенное. О чем надо было обязательно спросить.

— Постойте! — сказала я. — Еще раз ответьте! Критерии разумности, любой — это догма? Как в церкви? Пересмотреть нельзя — нигде и никогда?

В мозгу моем стыло долгое молчание. Уклончивое? Неприязненное?

— Да, посылка остается прежней. Люди неразумны. Но даже в случае разумности промежуточного макро-вида контакт предпринят не будет. Это может нанести моральный ущерб.

— Что еще за такой промежуточный? — удивилась я, но меня словно уже и не слышали.

— Попытки контакта предпринимались. Данные анализировались, — бубнил голос холодно и будто издалека. — Пятьдесят процентов взрослых и промежуточных индивидуумов испытывают безотчетный страх. Сорок — связывают с употреблением «емкостей». Девять и девять десятых — апеллируют к расстройству психических механизмов. Девяносто девять тысячных процента — веруют, но ничего не в состоянии понять. Практическая возможность контакта с макро-видом равна нулю. Возможно поражение вирусом, отравление возрастными токсинами. Генетическая болезнь… лезнь… лезнь. Люди не разумны… — отдавалось в моих ушах, и в сознании, и в подсознании… Звук удалялся, стихал, и, точно железом по железу, лязгало и скрежетало это страшное слово «болезнь»… «лезнь… лезнь…». И вновь — напоследок удивительно отчетливо — в моей голове возникла милая своей неправильностью и вселяющая непонятную какую-то надежду фраза:

— Приносим свои извинения и благодарности.

И все… Как бы на секунду, спохватившись, вернулся человек, вежливо кивнул на прощанье и тихонько притворил за собою дверь.

И тут я вспомнила, что еще об одной вещи забыла спросить. Тоже очень важный вопрос… А вот забыла о нем, отвлеклась. Хотя и об этом ужасно хотелось бы услышать их мнение. Болезнь, болезнь… Ведь не случайно же и они столь многое у нас пытались объяснить каким-либо недугом!..

— Скажите, — хотела спросить я исчезнувших собеседников, — ведь все-таки вы изучили нашу жизнь. Ну, хотя бы количественно. Потому что непросто полностью понять других, даже если вы и высшая цивилизация. Может быть, вам это в принципе не нужно. Но вспомните, встречались ли вам группы, множества взрослых людей, которые тоже не участвуют в практической деятельности? Они собраны в особые коллективы, они изолированы, и их тоже обслуживают, как детей.

И ОНИ наверняка ответили бы: «Да, видели. Это — больные люди».

«Не всякие больные», — возразила бы я и постаралась бы в меру уменья обратить их мысли на тех, при одном взгляде на которых опытных психиатров былых времен — а за границей и поныне — охватывало трепетное чувство сострадательной вины и покаяния за собственную, скажем так, недальновидность.

Я не знала, что ответили бы мне пришельцы и подтвердили ли бы мою точку зрения, но было обидно, что все это останется впредь только со мной… Ибо давно уже приходило мне в голову, тоскливо беспокоя: что же это на самом деле такое, психическая болезнь? «Лезнь-лезнь-лезнь…» Может, и не надо лечить ее так грубо, настойчиво и безуспешно, как поступаем мы сейчас.

Не болезнь это вовсе, которой можно ненароком заразиться, а нечто в принципе другое. Вкривь и вкось, неумело построенный дом. Неправильная, неудавшаяся модель человека. У природы тоже бывают просчеты — способов творения безмерное число, а что до воплощения… И вот такая странная — побочная, наверное, — модель живет. Да, неудачная, и впрямь патологическая, но такая, как уж есть… И это следует понять. Признать, в конце концов, и просто-напросто заботиться о них, об этих, в сущности, неполноценных детях. Не пытаться изменить их в свою сторону — слишком жестокая для них цена. Да, по большому счету, и для нас… Ведь заботимся же мы о других — обычных! — детях, художниках и артистах и не жалеем, не злимся, потому что имеем выгоду. А тут мы ее, этой выгоды, не имеем. Но должны делать все без всякой видимой для себя пользы, потому что польза бывает тоже невидимая. Как давешние собеседники — заботиться, а не «лечить»… Неумело и наугад, пичкая жуткими дозами своих химических достижений, далеко, к сожалению, не замечательных, а ведущих лишь к окончательной деградации. Мы должны осознать, что уже не сумеем сделать этих неполноценных детей похожими на себя, потому что самой природой заложено в них быть другими. Мы должны принять их такими, как есть, этих несовершенных детей, а не обезличивать их окончательно своим вмешательством, тем самым и делая их похожими на себя!

Не пытаемся же мы… изменить корову. Не лечим ее всем на свете: от электрошока до инсулиновых беспамятств, не даем ей кучами глотать таблетки, чтобы она хоть чуточку уподобилась нам. Конечно, не самый удачный это пример. Корова есть корова, и слишком далека она от нас. Но ведь и безумцы далеки тоже. И простые дети тоже от нас, взрослых, ох как далеки! Куда как лучше и насколько способнее они, чем мы!

Все это надобно усвоить раз и навсегда. Потому что сами мы, может статься, покажемся кому-нибудь ничуть не лучше. Такими же нелепыми, непонятными, и даже, может быть, неразумными. А то еще в своем слепом самолюбовании натворим такое, от чего и мирозданию не поздоровится! Нельзя об этом забывать. Вот почему мы не имеем права по-иному обходиться с теми, кто целиком зависит от нашей помощи.

Ведь даже пришельцы!.. Эти немыслимые существа, которые уже готовы, видите ли, к полному исчезновению вещества — к расширению или сжатию Вселенной в точку!.. Им не страшен даже конец Вечности, но и они заботятся… и, может быть, не только о нас. Нас они считают неразумными. Ну, что ж, пускай… Но главное сейчас — не в этом! Они помогают нам без всякой для себя пользы! Польза им уже не нужна. Цивилизация, для которой не важна выгода!

Обидно было, что не успела это обсудить. Ни подтверждения не получила, ни толкового опровержения… Так все и останется лишь моей точкой зрения… А ведь, как знать, вдруг и невыгодные нам дети могут чем-нибудь еще пригодиться и неожиданно нас удивить?! Эволюция, может случиться, не настолько уж глупа и слепа и тупики свои тоже не делает просто так.

Я не знала, что ответили бы мне пришельцы, да, скорей всего, и не стала бы напрямую об этом говорить. Это было важно для меня, конечно, но еще важнее был бы для меня принципиальный, долгий разговор о наших детях. Об обычных детях! Которых мы тоже с успехом делаем похожими на себя. Но в том-то и проблема: на каких себя?!. Нам это удается… Еще бы! А ведь мы, по сути, и не ведаем совсем, какими могли бы сотворить их в лучшем варианте — если бы сами были другими. Если были бы у них лучшие учителя…

Димка быстро бежал вниз с холма. Наперегонки с почтальоном, что налегке возвращался обратным путем. Почтальон притормозил возле меня:

— Вам телеграмма из города. Я оставил ее на даче.

— Спасибо, — сказала я.

— Телеграмма вчерашняя. Могу сказать текст. Хотите?

Я согласно кивнула.

— «Сдал все на пять. Приеду завтра шестичасовым. Алесь». Видите, какая у меня память! — хвастливо добавил почтальон и доверительно пояснил: — Это потому, что свежий воздух…

Я поблагодарила. «Сторожу надо слать телеграммы, а не мне!» — в сердцах подумала я, вспомнив возмутительное поведение Алеся. И еще снимки эти… Я непроизвольно ощупала фотографии в кармане, а затем вытащила наугад одну. Хорош, нечего сказать!..

— Откуда она у тебя? — спросил подбежавший Димка.

— Рылась в твоих вещах.

— А, — понимающе кивнул он, тяжело дыша.

— Не сердись, пожалуйста. Я часы искала, — краснея, соврала я. Но Димка, кажется, и не сердился. — А в столе вот нашла… в нижнем ящике. Знаешь, как бы сказала твоя мама? «Творчество сумасшедшего фотолюбителя». Зачем ты этого зятя снимал?

— Какого зятя? Это художник… — он взял из моих рук фотографию.

— Мало ли что художник! Что ж ему, зятем сторожа быть нельзя?

— Откуда… ты взяла? У сторожа совсем другой зять.

— Здрасьте! Мне бабушка твоя сказала…

— Бабушка сама его перепутала с настоящим зятем. Тогда, у хутора…

— Как это перепутала?

— Запросто. Как всегда, — пожал плечами Димка.

И действительно, мне ли не знать, что Марья Петровна всегда все путает! А тут — поверила…

— И снят здесь не тот художник, на которого бабушка зря накричала там, у аистового гнезда. Это «искусственный» — копия с человека, вроде тех бутылок. Копия-манекен, — Димка задумался. — Между прочим, единственный удачный кадр. «Искусственные» не выходят на фотографиях. Пленка всегда засвечивается. Я вчера на два фотоаппарата снимал. Твоим «Зенитом» — искусственных, а «Любителем» — настоящих. Пленки видела? Игорь их проявил. На одной все засвечено, а другая отлично вышла. Только — что толку?..

— Как знать… — пожала я плечами. — Списки у тебя тут, в записной книжке, — я наклонилась и вытащила ее из-под шезлонга. — Держи. Может, еще пригодится.

Димка сунул книжку в карман.

— Во втором списке — «искусственные», — пояснил он. — И один только кадр получился на старой пленке. А все остальные семнадцать — мимо. Теперь-то я этих, ненастоящих, хорошо различаю.

— А как?

— Глаза у всех ненормальные. И все с бутылками… А если с машинами — еще проще… — Димка опять задумался. — Я и сам теперь запутался, понимаешь? Утром в пятницу мы встретили настоящего зятя с настоящим сторожем. Настоящие, тьфу, ворованные бутылки на хутор несли… — Димка почесал в затылке. — А после обеда, думаю, было так. Художник этот, с мольбертом…

— Алесь.

— Так это был… Понял! Хотел меня рисовать…

— Точно. В пятницу как раз его ждала.

— Ну, все ясно! — хлопнул себя по лбу Димка. — В пятницу он к тебе и приезжал. Шел сюда как ни в чем не бывало, да только не дошел. Бабушка его прогнала. Из-за сирени набросилась, подумала, на наших дачах нарвал.

— Тоже дурень, из города сирень везти…

— Она его за зятя приняла — за настоящего!

— Ничего не понимаю! — сказала я.

— Эх ты!.. Слушай, как дело было. Он приехал к тебе в пятницу после обеда.

— Во всяком случае собирался…

— Пока шел из Ратомки или там, у леса, где аистов рисовал, кто-нибудь из пришельцев сделал с него «искусственного»…

— Псевдо-Алеся?

— Правильно. И манекен, только без мольберта, зато с бутылками, пока Алесь себе рисовал, прошел через лес и встретился нам с бабушкой.

— И спросил у вас, как пройти к дачам?

— Точненько! — обрадовался вдруг Димка, словно сейчас наконец все понял. — Ведь сперва-то нам встретился искусственный сторож. А за ним по пятам шел псевдо-Алесь…

Все равно это не укладывалось в моей голове.

— Настоящий Алесь встретил искусственного сторожа, может, еще в поле или потом, когда рисовал аистов, и спросил, как пройти к обществу «Ромашка». Псевдо-сторож, естественно, не ответил, но он-то как раз и сделал копию с твоего Алеся, которая и шла за ним по пятам. А бабушка сослепу приняла этих двух манекенов за настоящих зятя со сторожем.

— И псевдо-сторож научил искусственного Алеся этому вопросу. Дескать, «как пройти?..».

— А что, они все умеют. Не хуже людей. А потом твой художник, ничего не зная, задал уже нам свой вопрос. Вот бабушка на него и накинулась.

«Не повезло человеку!» — подумала я. Теперь-то, наконец, все было мне понятно…

— Он подумал, что, наверное, бабушка по какой-нибудь старой фотографии его узнала. Может, ты ей показывала когда… Бросил свою сирень и побежал в Ратомку… Я потом его встретил. Он на станции письмо опускал в ящик…

Солнце садилось за облака. Красная верхушка его скрывалась в гигантском синеющем сугробе. Сразу похолодало, и мне в моей легкой рубашке с коротким рукавом сделалось совсем неуютно. Тут я, наконец, вспомнила о племянниках. Со странным чувством посмотрела я на вершину холма, где когда-то была трещина. Радужных теней там уже не было. Дети устало и молча брели по склону.

— Эй! Вы что-нибудь слышали? — крикнула я издали детворе, вспомнив свой разговор с невидимыми собеседниками.

— Что? — не расслышал Виктор.

— С кем-нибудь разговаривали?

— Вроде нет. А зачем?.. — он удивленно оглянулся на остальных. — Мы выяснили только, как они устроены. Сделать тебе «красную»?

— Нет! Ради бога!.. — закричала я, глядя, как между нами — там, на дороге, — появляется красное существо.

— Научились! — удовлетворенно отметил Димка.

— Просим не форсировать контакт. О решении будете уведомлены впоследствии, — внезапно услышала я бесконечно далекий голос. И красная тень исчезла. Но тут я словно «зациклилась». «Не форсировать… — подумала я. — Мало ли, что вы там считаете! Может, это «впоследствии» будет лет через пятьсот! Что вы мне приказываете, в самом деле?!»

— А ты умеешь? — спросила я Димку. Тот кивнул. — Сделай мне «промежуточного», — я решила держаться до конца.

Рядом со мной возник Алесь. Не он, конечно, просто кукла с пустыми глазами и большим букетом белой сирени сорта «Лебедушка», которую всегда продают в сезон у вокзала… Только в городе этот сезон окончился, даже у нас на дачах сирень почти отцвела…

— Просим не форсировать контакт, — вновь прозвучало тихо-тихо. И тогда я смирилась. Попросила Димку:

— Убери его.

Промежуточный испарился. Да он, собственно, и не нужен был больше. Все стало ясно.

Я опять подумала о пришельцах. Все-таки хорошо, что не знают они о нас как следует. И, может быть, слава богу, что из всех нас они встретились лишь с милыми моими малышами, бестолковою сторожихой да ее непутевым мужем… Ведь они не ведают другого, не сталкивались с худшим. Иначе им сделалось бы слишком тоскливо, до того тоскливо, что — как знать? — может, они бы еще крепко подумали, заботиться ли вообще о нас или пусть оно все идет… самотеком, как ему положено.

Но глянула я на своих малышей — и, как всегда, мысли мои повеселели.

«Да кто же они такие на самом деле? — подумала я с невольным умилением. — Словно и впрямь с другой планеты… Не нужны им слова. Не нужны термины. Вид. Популяция. Контакт. Форсировать… Все это для них шелуха. Небось, и без слов знают, как устроены эти красные радуги и куда отбывают сейчас мои странные собеседники. А я? Неужели для меня все это навсегда закрыто?!. Или, пусть и малая, надежда есть?»

Ни с того ни с сего я вдруг вспомнила о телеграмме.

— Который час? — спросила у Димки.

Димка задумчиво достал из кармана часы… Но ответа я не услышала — случайно глянула на дорогу.

Оттуда, из старого ратомского леса, прямо к нам шел человек… В обтрепанных джинсах, майке и синем шарфе, обмотанном вокруг шеи. Кажется, теперь-то уж это был настоящий Алесь! За спиной у него, как всегда, болтался на ремешке мольберт, на голове была желтая смешная кепка, а в руках — отменные оранжевые розы. Эти продаются только в ларьке возле ботанического сада!.. Я вспомнила бдительную Марью Петровну… Какое счастье, что лето в городе начинается всегда на неделю раньше!

Мне снова снится белая Галерея Предков. Отполированные ветрами мраморные столбы. Выветренные скалы — гладко облизанные временем бока каменных истуканов. Огромная глыба мрамора, похожая издали на человеческий профиль… Выстроились в линию на горизонте, словно белые облачные химеры. Но это не облака — вершины мраморных гор, как большущие сахарные головы или каменные бабы, созданные самой природой.

Я знаю, что это сон. Нет больше мраморной галереи… Мне не хочется открывать глаза. Пусть длится мгновение. Я вижу все глазами ребенка… Сильные мохнатые животные лениво бредут в упряжке, черная шерсть блестит на солнце… Оглядываюсь назад. Две узкие колеи на пыльной высохшей глине, годами не знавшей ни одного дождя. Погромыхивает сплетенная из лиан повозка, медленно поскрипывают деревянные колеса… Позади — бесконечный степной пейзаж. Меня везут через бурую степь к белому чуду света. На экскурсию. Как всех детей. Воздух свеж и пахнет старой травой. Пар дыхания — как дымок изо рта. Ноги укутаны белым ковром, связанным из шерсти юрба. Все ближе каменный истукан. Вот нос, губы… Строго глядят щели глазниц. И чей-то голос:

— Смотри! Даже камень за миллионы лет может стать похожим на человека. — Это голос моего учителя. Такой живой голос. Как острая белая вспышка боли — память… Так хочется спросить его: «Почему человек сделан из того же камня? Подвластного только миллионам лет… Кто выдумал эту глину?»

…Эволюция? Слепая природа… То, что прежде называли богом, желая видеть хоть какую-то целесообразность в слепой мясорубке безликих темных веков. Она ли виновата в этом? С эволюции не спросишь за ошибки. Ее не обвинишь в жестокости. Она — бесстрастный и всемогущий, великий и недоступный в своей загадочной немоте, неотвратимый бог. Не отвечающий на вопросы.

Но зачем сделаны такими люди? Зачем создан так этот мир, где каждый рожден в страдании?

Мир, где страдание — тот воздух, которым каждый дышит и без которого не может существовать… Жизнь, где страдание — тот ветер, который вертит мельницу ее…

Откуда это непомерное количество страдания? Какие грехи им окупаются, какие баснословные грядущие блага им загодя оплачены?

А если ничто в неумолимой жестокости эволюции не искупается и не оправдывается, то для чего этот в сущности нелепый и безнадежно страдающий мир? Шумящий жизнью миллионнолетних лесов, что исподволь — рождением и смертью всякой страдающей твари, каждым листом и стеблем, мучительно повторенными во множествах поколений, — слагают каменный уголь земной истории…

История — как эта степь. Гнутся, клонятся на ветру травы. Не распрямится жалкая травинка. Не крикнет небу маленький человек: «О, Создатель, какую же халтуру ты произвел! Сделать мир таким и все пустить на самотек… И только наблюдать с высот, как тысячи ужасных лет творится на земле жестокая, кровавая история!.. Так мог поступить либо подлец, либо бессовестный халтурщик. Поэтому-то лучшие из лучших никогда не верили в твое существование!»

С эволюции не спросишь за ошибки.

Зачем сделаны люди из этой божественно-косной глины? Она не поддается новой лепке… Никакого тепла не хватит, чтобы снова расплавить ее и влить, наконец, в искусную и вечную форму шедевра, как бы страстно ни мечтали, ни стремились к этому сами люди…

Будто атом, соударяясь с другими, мечется человек среди подобных себе, веками вынося боль и горечь обид от этих неловких хаотических соударений, — тут каждый виноват в своем страдании сам и все виноваты в страдании каждого… И несчастен любой от неполноценности своей и неполноценности ближнего своего, и все вместе, сталкиваясь, подобно лавине, приумножают страдание. И лишь общей направленной силе способен подчиниться хаос такого движения — силе разума, силе осознанного всепрощения.

Но за что мучаются они в неведении, как дети? Даже те, кто рождены увидеть эту ясную, как день, причину? Увидеть и остаться по-прежнему страдающими и бессильными…

Я просыпаюсь. Я вытираю с висков и со лба холодный пот и облегченно открываю глаза. Это тоже мой сон. Каждую ночь меня мучает один и тот же кошмар — я переживаю в себе эти мысли. Они снятся мне здесь постоянно, являясь затем, чтобы я никогда уже это прошлое не забыла.

Я прихожу сюда в такую рань каждый день — с тех пор, как началась весна. Когда снег растаял, все проснулось вокруг и, закипев жизнью, стало изменяться на глазах, будто впитывая сказочные силы, что прибывали вместе с теплыми утренними дождями; с ветром, несущим из синих высот озон и грозы; с солнцем — теперь обжигающим, могучим и близким. Кусты вдоль реки цветут: облака лепестков, море душистой пены. И деревья распускают свои маленькие листья, даже на дубе набухли почки. Желтые, рассеивающие пыльцу сережки падают мне на голову и путаются в волосах. А если прислушаться, то кажется, что гудят в высоте тысячи пчел…

Каждое утро я иду по траве босиком. Она доросла мне уже почти до колен. Роса холодная, как вода в речке, что шумит за спиной. А там, на холме, за красными развалинами и темнеющим хвойным лесом, всходит солнце, и всякий раз в такую минуту я вспоминаю, как увидела этот мир впервые…

Придя в себя, я почувствовала, что сижу в неудобной позе — будто бы на земле или на полу, вытянув ноги и прислонившись спиной к чему-то твердому и шершавому. Я инстинктивно поискала руками опору и нащупала под собой сухие листья и влажную холодную землю. В этот момент я открыла глаза. Поразительно безучастно подумала, что все еще там, в парке… Но нет, это был совсем другой парк — где-то вблизи реки на заливных лугах. И стояла другая, уже глубокая осень… Пахло старой травой, слышался шум течения по камням, и воздух, чистый, как в детстве, леденил зубы.

Листва на земле была уже не желтая, а безнадежно побуревшая. Почти точно можно было сказать, что это листья дуба. И все-таки это была лишь иллюзия дубовых листьев. Мозг, как безошибочная счетная машина, видел фальшь. Так искуснейшая подделка бывает неотличима от подлинной вещи, но глаз говорит: «Не то! Здесь что-то не то». Вроде восковых яблок, поразивших меня в доме приемных родителей. Чем румяные бока яблок отличались от настоящих, было загадкой, но сразу чувствовалось, что они искусственные… Продолжая смотреть на листья, я поняла, что меня смущало: листья были грубее, жестче. Какая-то лишняя доля миллиметра толщины всю картину делала иной. И не так обычно осенью покрывают землю листья в дубовом лесу… «Тонко сделано!» — машинально отметил мозг, еще не успев осознать важность этой детали, и тут мое внимание было отвлечено другим.

Наверное, я все же очень медленно приходила в себя. Иначе как было не заметить, что рядом — в поле моего зрения — находились еще три человека. Двое сидели на земле слева от меня, так же, как я, прислонившись к огромному дереву с грубой потрескавшейся корой. Люди были без сознания или спали, и только третий, похожий на подростка, ковылял невдалеке в облетевших кустах.

Я медленно повернула голову к незнакомцам. Нет, точно, они крепко спали, накрытые целым ворохом хвои и сухих листьев. С краю ворох был разворочен — видно, третий как раз выбрался из этого укрытия. Я подняла ветку незнакомого хвойного дерева с длинными голубоватыми иглами. Тяжелая густая хвоя уколола мне пальцы, и я вдруг представила, что двое сейчас проснутся и увидят меня. В этот момент, словно по команде, один из них, лежавший ближе, светловолосый и широколицый, потянулся и открыл глаза. В их быстром и умном взгляде почувствовалась сила спокойного превосходства. Темно-серые и необычно живые, они смотрели словно бы и не со сна: самоуверенно и заинтересованно, даже с некоторым оттенком наглости. Обернувшись ко мне, светловолосый пробормотал что-то. В глазах и лице его, простецки грубом, но с чуть презрительно-высокомерным ртом, заиграла ухмылка. Странно кривясь, начали растягиваться губы, насмешливо сморщился нос, а в энергичных складках у рта проступило нечто довольное и слегка хищное. Наконец он расхохотался, оглушительно, как из бочки, голосом пропившегося мужика, но с теплой хрипотцой, и тотчас на грубом лице его ясно обозначилось притягивающее и обезоруживающее добродушие. Смехом он разбудил своего соседа — темноволосого человека с утонченными чертами лица, который глянул на меня удивительно и настороженно.

Затем темноволосый резко обернулся, словно ища взглядом кого-то, но место рядом с ним оказалось пусто — только в беспорядке были разбросаны хвоя и сухие листья. Не на шутку взволнованный, уже не обращая на меня внимания, он рывком сел и принялся озираться вокруг, пока не заметил в кустах удалявшийся мальчишеский силуэт. Этот, третий, так сильно хромал, что белый помпончик на его клоунской ярко-синей шапке забавно вздрагивал, а развевающаяся слишком широкая куртка в контрасте с узкими брючками подчеркивала тщедушность фигуры.

Темноволосый крикнул что-то вдогонку. Хромой оглянулся, махнул рукой и еще быстрее заковылял к реке.

Потом, когда я выучила их язык, Вольф — так называли блондина его спутники — рассказал мне, что был, конечно же, удивлен, но больше обрадован, увидев меня в ту минуту. «Прибавилось покойничков!» — вот что произнес он, прежде чем расхохотаться и разбудить Карина. Вольф меня сразу же насторожил, и я вдруг подумала, что Карин — как раз тот человек, которого надо держаться, если понадобится защита. Внешняя наглость Вольфа подсказывала мне, что защиты искать придется… Я даже придвинулась тогда машинально к худому задумчивому человеку с такими усталыми глазами и одухотворенным лицом, все черты которого словно приготовились к полету — столько сосредоточенности и совершенства было в его отточенном профиле.

Светловолосый ухмыльнулся еще раз и, потягиваясь сонно и с удовольствием, обнял меня за плечи и потянул к себе, совершенно не обращая внимания на мои попытки помешать. Я насторожилась и невольно замерла. Мой темноволосый сосед смотрел некоторое время на нас, потом встал и, обогнув ствол дерева, оказался справа. Развернулся и через меня буквально вышиб Вольфа ударом руки из кучи дубовых листьев. Казалось, Вольф опомнился и окончательно проснулся только в этот момент. Медленно встал с колен, отряхнулся и, протирая глаза, посмотрел на Карина с удивленной и добродушной улыбкой. Потом улыбнулся шире — очень широко, так что все лицо его как бы накрылось одной широкой улыбкой… Такое простое, доброе и понимающее лицо. В глазах его все еще сохранялась прежняя сонная мечтательность. Он почесывал голову и, с удовольствием потягиваясь, глядел на нас с Карином, как смотрят на несмышленую детвору. Потом опять усмехнулся, но уже как-то по-новому, словно втихомолку про себя чему-то удивляясь, полным извинения жестом приложил ладонь к груди и, закрыв глаза, с укором покачал головой. Мягко и выразительно на незнакомом языке сказал нам что-то успокаивающее, будто обращался к детям. Я даже подумала, что зря обидели человека…

Всех нас выручил Вольф. Теперь я думаю, мы бы, наверное, не пропали — «машина» бы обязательно что-нибудь придумала, она была заинтересована в нашем выживании. Хотя, впрочем, это могло быть экспериментом на выживание, и в этом случае что бы мы делали без Вольфа! Его энергия и предприимчивость были незаменимы, а содержимое рюкзака обеспечило нам необходимый жизненный минимум на первое время. Как водится у истинных туристов, его группа несла с собой все необходимое, но по чистой случайности именно в рюкзаке Вольфа оказались общие котелки и топор. Все остальное — веревки, фонарик, бензин — было не так уж важно. Гораздо хуже, если бы при дележке ему выпало тащить одни продукты. Правда, те несколько банок мясных консервов и сухари, которые он все-таки нес, тоже нам пригодились.

Пока мы сидели, оторопевшие после странного пробуждения, и пытались кое-как объясниться жестами — я ведь не знала их языка и все подробности нашего появления здесь услышала позже, — Вольф начал заниматься делом. Костер у них был уже разведен, и рядом лежал приличный запас наколотых дров. Как я выяснила позднее, они втроем оказались тут на сутки раньше меня.

Вид Вольфа меня поразил сразу. Я никогда не видела, чтобы люди так одевались. Карин тоже выглядел как-то не по-нашему, однако и по сравнению с ним Вольф смотрелся довольно нелепо. Но я сразу же оценила, сколь удобна и рациональна его одежда — как раз для тех условий, в которых оказались мы. Всем бы нам такую непродуваемую пуховую куртку с капюшоном и глухой застежкой. Невесомую, словно воздух. И обувь, не скользящую на крутом обрыве. На моей родине не осталось гор, и никто не занимается альпинизмом. Не шьет пуховок на гагачьем пуху, не делает таких вот башмаков на ребристой подошве и с крючьями по бокам. Откуда мне было знать, что у людей могут быть подобные пристрастия! А для нынешней нашей жизни Вольф был экипирован, как мне казалось, просто идеально. Хорошо еще, что в рюкзаке его нашлось и кое-что из одежды для Карина: тот очутился здесь в каком-то уж совсем не по сезону летнем наряде.

Пока я их разглядывала, Вольф раздул огонь, энергично помахав над костром крышкой от котелка. Вскрыл ножом металлическую банку, вытряхнул ее содержимое в черный, закопченный котелок и, подвесив его над костром, принялся помешивать варево. Запах пищи показался мне совершенно незнакомым, и это повергло меня в уныние, постепенно рождая в душе нехорошие предчувствия. Я не сразу обо всем догадалась, не тотчас поняла свою отдельность от остальных.

Между собой они все же изъяснялись на каком-то общем, знакомом им языке. Вольф, правда, с трудом подбирал слова, но Карин говорил свободно. Друг друга они понимали, а я была как маленький неуместный отщепенец. Они что-то делали, ходили туда-сюда мимо костра или за водой к речке, подтаскивали дрова, а я… так и сидела поодаль у дуба, в растерянности глядя на незнакомцев.

Это было ужасно. Непонятно, каким образом и неизвестно где оказаться вдруг рядом с совершенно незнакомыми людьми, и быть не в силах им хоть что-нибудь сказать! И они тоже не могли… Я заплакала. Слезы лились и лились сами по себе, я никак не могла с ними справиться.

Вольф с Карином оторвались от своих дел и, обеспокоено глядя в мою сторону, явно не знали, что и предпринять.

Я заплакала еще сильнее, как бывает всегда, когда кто-то тебя жалеет. Стало стыдно, я закрыла лицо руками, но все еще не могла успокоиться.

Карин в растерянности подошел ко мне, присел на корточки и начал что-то говорить, утешать. Вольф по-прежнему стоял в стороне, уже не решаясь, вероятно, меня трогать, но всем своим видом выражая сочувствие. Пытаясь меня успокоить, Карин взял мою ладонь в свои, а я опять ничего не видела от слез, но вдруг почувствовала, как он от меня отшатнулся. Услышала возгласы удивления и открыла глаза…

Вольф с Карином, стоя на коленях возле меня, с изумлением рассматривали мою ладонь. Я не могла понять, что их так удивило. Похоже, вопрос был явственно написан на моем лице, потому что, наконец, Карин словно вышел из оцепенения и, странно взглянув на меня, медленно протянул свою ладонь. Какую-то секунду я не могла сообразить, в чем дело… А потом поняла… На руке у него было пять пальцев. Не шесть, как у всех нормальных людей, а именно пять! И у Вольфа — тоже…

В продолжающемся молчании они вглядывались в мое лицо, и я видела по их реакции: что-то их удивляет, кажется им до того необычным, что одинаково придает их лицам смешной оттенок благоговейного детского изумления… По очереди трогали они мои разлетавшиеся волосы, которые при ярком свете должны были светиться очень слабо, и все равно — ощупывали их недоуменно своими негнущимися грубыми пальцами. А я невольно проводила рукой по их головам — ни у кого еще не встречала таких жестких упругих волос…

Я сразу успокоилась — как бывает обычно после слез и внезапных сильных переживаний — наступает временное облегчение из-за усталости. Так всегда: глянешь в лицо реальности — и обретешь спокойствие, если перед тобой самый страшный и непредвиденный из ее ликов…

Я заставила себя отведать их пищу. Было непривычно, но довольно вкусно. После завтрака они стали совещаться. Я уже не держалась в стороне, точно отщепенец, сидела вместе с ними у костра, а Вольф даже отдал мне свою куртку.

Похоже, они решили сделать разведку — по их жестам, по тому, как жестикулировали и спорили, я поняла: они выбирают, в какую сторону кому идти. У меня было достаточно времени рассмотреть место, куда забросила нас судьба. Наш костер и временный бивак, если так можно было назвать кучу сухих листьев под огромным дубом да разбросанные вокруг вещи Вольфа, располагались в уютной лощине. Костер горел в центре, в самой низине, а шагах в десяти, на валу, что полукругом, будто амфитеатр цирка, опоясывал лощину, рос дуб. И что там находилось, за этим взгорьем-лукоморьем, как мы стали называть это место позже, оттуда, где я сидела, ничего уже увидеть было нельзя.

Пока они решали, я поднялась к дубу. Впереди до самого горизонта расстилалась пожухлая равнина, исчерченная извилинами быстрой реки. Кое-где по берегам росли невысокие деревья, выступавшие желтыми шапками из оголившихся прибрежных зарослей. Справа от дуба берег у реки кончался высоким обрывом — она как раз делала здесь свой очередной изгиб. Слева лежало маленькое озерцо с темной болотной водой. («Круглое, словно воронка от бомбы…» — сказал потом Вольф.) Вокруг прозрачным частоколом росли молодые деревья, уже сбросившие листву. Речка, наоборот, вся была открыта солнцу, и плавно колебались в ней расчесываемые течением длинные бурые водоросли. Вода была удивительно чистая, так что даже местами просматривалось дно, покрытое мелкой светлой галькой.

Я повернулась спиной к речной долине. Бросалась в глаза некоторая искусственность открывавшегося ландшафта, словно была в ней какая-то неявная, потаенная символика… Заросли кустарников живописно окружали нашу лощину с костром, отделяя ее от обширного луга. По нему были раскиданы редкие старые деревья с желтыми кронами. Дальше, за лугом, местность снова повышалась, приобретая очертания не то длинного пологого холма, не то насыпанного земляного вала, на вершине которого виднелись внушительные развалины замка странной архитектуры. Яркие красно-белые стены резко отсвечивались утренним солнцем в осеннем воздухе, хорошо просматриваясь отсюда сквозь четкие оголенные силуэты вековых деревьев в старом парке вокруг замка.

Перед замком была обширная площадка с еще зеленой травой, а сразу за ним стеной подступал темнеющий хвойный лес, тянувшийся влево и вправо до самого горизонта.

И лишь теперь я вдруг поняла, в чем заключалась кажущаяся нарочитость ландшафта: мир вокруг являл собой как бы два яруса с уходящими вверх краями — две как бы вложенные одна в другую чаши: наша лощина с костром — внутри, окружающие луга — снаружи. А еще дальше, там, где виднелся замок… Кто знает, что могло ожидать нас дальше?!. Вряд ли все это было случайно, но и какого-то смысла в увиденном я пока еще не могла уловить…

Дальний холм с развалинами и лесом, луг с лощиной, на краю которой рос дуб, казались длинным выступающим языком, с трех сторон очерченным, как некий полуостров, извивающейся лентой реки. Мы были словно отделены чертой воды от всей остальной равнины, по-осеннему выцветшей и безжизненной, и оттого какой-то однообразной и бесконечной до самого неба.

К тому времени, когда я вернулась в лощину, Жэки — третий из моих новых спутников — уже сидел у костра. Это был худенький живой мальчишка лет четырнадцати с лучистыми желтыми глазами и всклокоченной шапкой русых волос. Одна нога его была короче другой, отчего он сильно хромал. Казалось, даже простое хождение по ровному месту должно ему стоить больших усилий, но при взгляде на неунывающего и добродушного Жэки сказать этого было нельзя. Впоследствии я не раз подмечала, как он всячески старался рассмешить нас, выкидывая забавные штучки. Вообще, что бы ни делал Жэки, выглядело комичным и довольно странным одновременно. Так, когда все уселись завтракать, мы никак не могли дозваться Жэки — тот самозабвенно наблюдал в кустах за какими-то птичками, юрко скакавшими по веткам. То подкрадывался к ним, ползая на коленях, то свистел, подражая их щебету… Пришлось оставить в котелке его долю супа, и, пока еда совсем не остыла, Карин понес ему все туда, в заросли. Поначалу Жэки наотрез отказывался есть, как ни уговаривал его Карин, а потом, все же взяв в руки котелок, принялся выискивать что-то в супе и бросать птицам.

Я жестами обратила внимание Вольфа — ведь это была наша последняя пища, но он, взглянув на Жэки, только улыбнулся, покрутил пальцем у виска и махнул рукой. Как я уже поняла, они с Карином относились к Жэки снисходительно, точно к дурачку, хотя в умственном отношении — и это скоро стало ясно — странный мальчик ничем не уступал им самим.

Выбрав отправной точкой дуб — по нему всегда, еще издали, легко было найти нашу лощину — Карин с Вольфом пошли в разные стороны от него: один вправо, другой влево. Жэки, которому трудно было бы, в случае чего, перебраться через реку, направили в разведку к лесу, а стало быть, и к замку. Мне вовсе не хотелось оставаться одной у костра, и я присоединилась к Жэки — мне приятно было идти с ним рядом, слушая его веселую болтовню. Порой я даже испытывала ощущение, будто угадываю какой-то смысл в его речи, что-то и вправду смешное, и тогда я тоже смеялась вместе с Жэки.

День был солнечным. Небо сияло без единой тучки. Кое-где на деревьях и кустах желтели листья — трепетали на ветру, как маленькие флажки. Когда мы подошли к замку, обилие красок еще больше воодушевило нас с Жэки. Мы, как дети, вприпрыжку бежали по зеленой траве, словно в майский день на воскресной прогулке.

Там, за парком, — синяя стена леса. А обширная площадка здесь, перед замком, — совсем как летний газон, потому что не успел еще ветер нанести сюда опавшие листья из парка.

Стены замка хорошо сохранились. Выглядели даже нарядно: красные с широкими белыми полосами. Не было только крыши, да зияли пустыми проемами двери и окна. В высоких арках фундамента тоже тоскливо свистел ветер. Казалось, кто-то просто-напросто не достроил красно-белый веселый домик на странных дугообразных ножках… Лишь подойдя ближе, мы увидели отчетливые следы ветхости и запустения. Пахло древней вековой пылью. Дом, конечно же, разрушился от старости.

Обогнув замок, мы направились к лесу. Вольф, видимо, не надеясь на благоразумие Жэки, перед отходом предупредил меня жестами, чтобы мы не углублялись в чащу. Но это вышло как-то само собой… Сухая песчаная почва, укрепленная выступавшими наружу корнями, была только на краю опушки, а дальше, под деревьями, тотчас сменилась зеленым мхом, предвещая скорое болото. Начался бурелом. Гниющие поваленные стволы торчали из застоявшейся болотной жижи. Мы прыгали с кочки на кочку, ежеминутно рискуя провалиться в предательские окна коричнево блестевшей трясины. Идти дальше стало невозможно.

Мы вернулись к нашей лощине, набрав по дороге мелких древесных грибов в облетевших зарослях. На вкус грибы были вяжущие и сладковатые. Жэки убедил меня, что они съедобные: пожевал, проглотил и, погладив живот, растянул рот до ушей в довольной улыбке.

Все-таки мы очень устали и разочаровались. Стало ясно, что со стороны леса мы отрезаны от окружающего мира болотом. Наконец я и Жэки устроились, как нынче утром, в куче сухих листьев и, прислонившись к дубу, молча думали о своем.

Так приятно было просто смотреть в небо, запрокинув голову к бездонной синеве, и дышать голубой свободой. Я отдыхала. Впервые за много лет забыла про боль и чувствовала себя в безопасности. Это легкое ощущение покоя… В высоту уходил огромный могучий ствол. Он был широк и крепок у основания. Сильные корни узлами вспарывали землю, а нижние ветки простирались над нами, как усталые и мудрые руки — ограждали и благословляли нас… Дуб все еще был покрыт листвой, в отличие от других деревьев, чьи желтые полупрозрачные кроны должны были вот-вот обнажиться на ветру и во всей красе явить ажурные, будто прорисованные черной тушью силуэты стволов и веток — силуэты, устремленные ввысь, словно готовые вдруг беззвучно взлететь… У меня на родине дубы тоже иногда оставляли на зиму всю листву, так что я не удивлялась…

Закрыв глаза, я слушала, как шумят листья. Это было какое-то сухое ритмичное позванивание, будто маленькие льдинки ударялись друг о друга. Тысячи крохотных нежно игольчатых льдинок… И в то же время протяжный звук напоминал гудение огромного роя пчел, урчание гигантской работающей машины. Опять мне почудилось в этом что-то искусственное. И еще! Я вдруг вспомнила, что не встречала здесь ни одного растения, знакомого мне с детства… А вот дубы, оказывается, были везде!.. Как некий символ эволюции. Великое дерево жизни… Древо жизни… И тут что-то произошло в моем сознании. На миг все остановилось, словно мысли выключили в голове. А потом я почувствовала в ушах странное гудение, внезапный и противный звук ненастроенного приемника. Я сжала ладонями уши. Резкий звук усилился до боли, и вдруг мне показалось, что Жэки со мной разговаривает. Я отпустила уши и — услышала его голос. Жэки спрашивал, что же со мной такое и почему я… В общем-то он всю дорогу — к замку и обратно — со мной разговаривал, но, не понимая его, я просто не обращала внимания на его болтовню. А с этой минуты я стала понимать Жэки. Все, что он мне говорил, было теперь понятно. Я не могла еще ответить, я не знала других, нужных для этого слов, но в голове у меня словно появился переводчик, который не только переводил, но и вкладывал в мою память значение услышанных слов и смысл грамматических конструкций. Память схватывала их моментально, и чем больше он говорил, тем быстрее я овладевала языком. Часа через два я настолько накопила опыт, что могла уже сама составлять довольно сносные фразы, и потому, когда один за другим вернулись Вольф с Карином, была вполне в состоянии участвовать в общей беседе. А нам было что обсуждать — наше положение оказывалось и серьезным, и до отчаяния нелепым…

Первым воротился Вольф — усталый, мрачный, весь до ниточки промокший. Он молча остановился перед нами, и мне вдруг стало его жалко, что-то шевельнулось внутри, захотелось обнять и сказать что-нибудь очень хорошее, словно ребенку. Согреть, утешить… Я подумала, что испугаю его, заговорив сейчас, вот так сразу, на понятном для них языке. К тому же это был не родной язык Вольфа… И я помнила, как сегодня утром он, отряхивая листья с колен, недоуменно глядел на Карина… Поэтому я подошла к нему, едва державшемуся на ногах от усталости, и лишь приникла к его груди и стала гладить мокрые волосы на голове. По шее за воротник текла вода. По-прежнему думая о своем, он наклонил ко мне лицо, на миг прижался колючей щекой к моему плечу и затем резко отстранил от себя, показывая жестами, что он весь мокрый. В изнеможении опустился на землю под дубом и долго сидел без движения в одной позе, все так же не говоря ни слова, хотя видно было, что он совершенно продрог. А ведь был уже вечер, становилось все холоднее, солнце садилось в тучу. Нам некуда было идти, нас не ждали впереди теплый дом и сухая одежда. А по лицу Вольфа я поняла: худшее, возможно, еще и не наступило… Я всполошилась, не зная, что делать, что предпринять…

— Жэки! — крикнула я, наконец. — Скорей разводи костер!

Вольф разом вышел из оцепенения и устремил на меня такой взгляд, что я опять подбежала к нему и, встав на колени, принялась с жаром объяснять: это Жэки, Жэки научил меня языку!.. Вольф смотрел на меня, точно на диковину не из мира сего, все еще не веря моим словам и в то же время словно думая о другом. В этот момент возвратился Карин, и я опять начала объяснять все сначала им обоим.

Впрочем, долго стараться мне не пришлось. Они были настолько погружены в себя, как это случается с людьми, встретившимися с чем-то чрезвычайным, полностью захватившим их мысли, что особенно удивляться чему-то еще просто не могли…

Первым начал свой рассказ Карин. Одолев речку вброд, он, по уговору, шел строго в одном направлении. Пройдя километров десять — двенадцать, он уперся в другую реку, куда более быструю и глубокую. Сообразив, что ее вряд ли удастся перейти, как первую, он отмахал приличное расстояние вдоль и против течения, но так и не нашел места для переправы. Карин выглядел озабоченным. Река, по его словам, была совсем не похожа на равнинную — сплошные водовороты и пороги. Только дурак или сумасшедший мог сунуться в воду, да и на лодке, с его точки зрения, нельзя было проплыть и сотни метров. Тут он вспомнил, что у Вольфа, кажется, были веревки, — в таком случае вместе они смогли бы, пожалуй, навести переправу. Потому что другого способа выбраться отсюда, очевидно, не существовало…

Карин подошел к костру, который запылал, наконец, благодаря стараниям Жэки, подкинул пару поленьев потолще и, заметив, что завтра же с утра нужно заняться переправой, стал выжимать свои мокрые носки.

Огонь потрескивал, словно набирая скорость, яркие языки пламени все быстрей выскакивали в темноту наперегонки с дымом.

Мы с Жэки были весьма заинтригованы рассказом Карина и теперь ждали, что скажет Вольф. Но он продолжал безучастно смотреть в пространство, сидя все в той же позе. Видно было, как он устал. Молчание тягостно затянулось. Наконец Вольф взглянул на нас.

— Бесполезно… — произнес он, покачав головой. — Все это зря…

Мы с Жэки совсем не ожидали такой реакции.

— Зря? — удивился Карин. — Я… собственно, не понял, что зря?! Почему?

До Карина медленно стало доходить, он как-то осунулся, сник, и, отвернувшись от огня, вопросительно посмотрел на неподвижно сидящего Вольфа.

— Потому что я перешел реку.

— Ту реку не перейдешь!

— Ты думаешь, я искупался в ближней?

— Сумасшедший!.. Одному это сделать нельзя! Впрочем… у тебя есть опыт… Но это же хорошо! — встрепенулся вдруг Карин. — Значит есть выход!

— Нет! Выхода у нас нет. Мы в ловушке. Слова эти прозвучали так убедительно, что никто не решился спрашивать дальше.

— Видишь ли, — продолжал Вольф, усиленно подыскивая слова, — там стена… Какая-то чертова стена!

— Ты с ума сошел! — закричал Карин. — Там нет никакой стены! Не может быть. Что ты этим хочешь сказать?

— Только то, что она там есть. Невидимая. Вдоль всей реки — как граница. Когда я перешел реку и собрался прыгнуть с последнего камня на берег, меня что-то не пустило. Я с разгона уперся в невидимую стену, ударился о преграду, отлетел назад, и меня снесло по течению. Довольно далеко… Я с трудом выбрался, перешел в другом месте и снова наткнулся на то же самое. Потом вновь перешел. И… ха-ха-ха! К черту! — он рассмеялся вдруг оглушительно и хрипло. — Ну прямо, как в жизни, знаешь? Идешь-идешь, и вдруг тебя — лбом о стену! Больно. Неожиданно. Встаешь — и снова удар! Лбом, до крови. Ты уже злой, но встаешь… И говорят тебе: «В колею!» А ты им: «Нет уж! Рановато пока!» И стену эту ихнюю лбом своим окровавленным бьешь! Продолбишь — молодец, а нет — так сам разбивайся! — Он вдруг сник. Устало, как огромную тяжесть, положил голову на колени. — О-хо-хо…

— Безумие… — прошептал Карин.

— Похоже на безумие. И все же… Потом, на обратном пути, я об этом думал. Что-то забросило нас сюда, именно в это место. Чтобы мы были здесь! Вполне вероятно, оно, та же сила, отрезала нас от всего остального мира. Зачем-то должно было так случиться… — Вольф помолчал и твердо взглянул на нас. — Такое наше положение. Мы можем думать и спрашивать себя — почему и как? Кому это было нужно? Но мысли должны быть сейчас о другом: как жить? Мы не знаем, сколько еще пробудем тут и выберемся ли отсюда…

— Судя по всему, скоро зима. Надо строить дом, — сказал Жэки.

— Да нет же! — воскликнул Карин. — Послушай! Мы ведь можем еще попробовать пройти по реке. В крайнем случае, построим лодку…

— Вдоль реки я шел. В оба конца. Это недалеко. Река втекает в сосновый лес и теряется там среди болота. Пути по болоту нет.

— А исток? — с надеждой спросила я.

— Река вытекает из такого же в точности болота. Как будто где-то там — не здесь! — вода перетекает из одного болота в другое, циркулирует, словно по кругу. Потому у нас и возможен этот отрезок бурной глубокой реки. Реки из ниоткуда в никуда… А на другом берегу, повторяю, — все та же проклятая стенка.

— Прямо западня… — угрюмо пробормотал Карин.

— Сколько угодно… можем думать, почему и как… — повторила я за Вольфом.

— И кто поймал нас здесь в свой сачок… Во всяком случае, это не худший вариант… — криво усмехнулся Вольф.

«Не худший, — согласилась я мысленно. — Совсем не худший».

— И надо сейчас подумать, как этим вариантом воспользоваться. К счастью, у нас есть топор, — усталым, но спокойным голосом сказал Вольф. — Завтра с утра и придется начинать. Неизвестно, какая здесь бывает осень…

«Зима… Скоро зима!» — подумала я. А Вольф все сидел на ветру в мокрой насквозь одежде. И не похоже было, что это он говорил о каком-то будущем, что-то затевал… Он смотрел теперь на меня. Смотрел как-то по-новому, тяжело: с отчаянием и одновременно — с непонятной нежностью…

Я не смогла выдержать его взгляда. Там было все. Внимательный прищур глаз, увидевших тебя насквозь и слишком сразу понявших. И ничего уже не ждущих, не упрекающих. Принимающих все как есть.

Вольф отвернулся, по-прежнему не собираясь идти к костру. Ему, похоже, было все равно, хоть обледеней сейчас вся его одежда…

Этого я не могла вынести. Мне стало совестно, я почувствовала себя чуть ли не преступницей и, спеша заглушить вину, бросилась к Вольфу. Я тянула его за руку к огню, а он все сидел, прислонившись к дубу спиной, и, казалось, не мог выйти из-под власти донимавших его мыслей. Лицо было совсем не такое, как утром: далекое, озабоченное и усталое… С двумя резкими морщинками над переносицей.

Я опустилась на колени рядом и принялась его тормошить, поднимать.

— Вольф! Что будет, если ты заболеешь? Пойдем… — не находя слов, я прижалась щекою к его плечу, к мокрой насквозь штормовке. — Ну, что нам без тебя делать?

Он благодарно обнял меня за плечи и встал. И я разглядела в тусклых отблесках костра его широкую, очень широкую улыбку. И в улыбке этой, как тогда, утром, было уже все лицо: и горькие складки над переносицей; и задумчиво-согласный прищур глаз — добрых, знающих, так много помнящих. Он прикрыл их и снова, как утром — сквозь удивляющуюся чему-то улыбку, — покачал головой…

…Пол, сводчатый потолок — все белое, из одного камня. Гладкая, как слизняк, стена холодит спину. Я стою в полумраке, в углу за статуей Всезнающей Лике. Надо войти… Сказать маме, чтобы не плакала. Это я спрятала Ви в зарослях за нашим садом. Ви сидит тихо, как рыба, и никто его не найдет…

Мимо размашистым шагом идет отец, не замечает меня… Дверь за ним стремительно закрывается. Я берусь за теплую дверную ручку, осторожно тяну на себя, чтобы старинная деревянная дверь не скрипнула. Когда бабушка была маленькая, в их доме все двери были деревянные с искусной резьбой. А в древности и дома делали целиком из дерева. Дверь приоткрылась. В щелку из комнаты просачивается полоска света, освещает сверкнувшую белизной стену, пол, до блеска отполированный бабушкой.

— Ты уже знаешь? — взволнованно спрашивает отец. — Не укладывается в голове!

— Тие! Закрой дверь… — слышу я мамин голос. «Уже знает! — думаю я. — Теперь не страшно!

Надо бежать за Ви. Обрадуем их обоих…» Закрываю дверь. Выхожу на солнечное крыльцо. Мутит от яркого света. Целый день мы с Ви ничего не ели. Убегали от всех: и от мамы, и от страшного человека в красной лохматой куртке. Наверное, это степняк. Одежда у него не вязаная, как у нас. Словно шерсть юрба состригли волной и наклеили на рубашку… Говорят, дикие люди в степи снимают с животных шерсть вместе с кожей и из этого шьют одежду. Еще сильней мутит меня от этих мыслей. Там, в тени, под сводчатыми колоннами, мраморная скамья… Но я застываю на месте, глядя в сад. За низкой изгородью из лиан с розовыми цветами кто-то стоит. Красная лохматая куртка. Знакомая голова с пучком волос на затылке. Тот степняк, что хотел украсть Ви! Я опрометью бегу к родителям. Их взволнованные голоса останавливают меня у двери. Я подслушиваю.

— Нет… — растерянно говорит мама. — Этого мы не знали. У нас другая беда.

Отец не спрашивает какая. Он думает о своем.

— Подумать только, какая дикость… Пустить на памятники! Чудо природы… Уничтожить — потому что… ближе лежит…

— Такие глыбы трудно вырубить в копях, — замечает мать.

— Ты вечно их защищаешь… К чему сейчас монументы?

— У тебя в каждом углу скульптура.

— Да что им увековечивать? На ноги не успели встать!

— Естественное желание.

— Гигантомания дикарей. Зачем такие размеры? — Отец возмущается.

И в довершение ко всему — голос бабушки. Она тоже там:

— Дожили… Премудрая Лике! Чтобы степняк забирал своего ребенка!

Я слушаю дальше. Белую Галерею Предков разрушают для постройки памятников… Ломают, как обычный камень. А оказывается, Ви — мой приемный брат… У всех были приемные братья и сестры, но кто задумывался над смыслом этого слова! «Приемный» — значило не родной, мои папа с мамой не были его родителями. Ви был сыном того степняка, одетого в кожу юрба. Степняк завел в городе ткацкую мастерскую и требовал отдать Ви для подсобной работы. Не хотел, чтобы Ви учился и стал похожим на нас…

Сейчас я все чаще думаю о своем мире, о своем времени. Словно кто-то насильно вытягивает из моей памяти цветные ленты воспоминаний, прокручивает их заново, показывая так и эдак.

И в голову мне приходят новые мысли. Начинаешь смотреть на все с неожиданной точки зрения. Только теперь, слушая рассказы Вольфа и Карина об их мире и сравнивая, начинаешь вдруг понимать, почему наши благие начинания оказались такими беспомощными и кончились так неудачно. Все это было и на Земле, и там подчас случались парадоксы и по-разному сбывались в жизни ожидаемые результаты перемен.

Теперь, когда я живу здесь и убедилась, что назад возврата нет, я могу почти беспристрастно заглянуть в свое прошлое и окончательно для себя дать оценку своему несчастному разноликому племени. Живя там, я не могла его отвергнуть и осудить. Я была под властью тех мыслей, что сами по себе казались мне неплохими. Когда-то в прошлом их выдвигали лучшие — они предложили новый путь, ибо не видели иного выхода для своего, оказавшегося в тупике, странного и нелепого мира. Быть может, и вправду для него не существовало другого пути…

Сложное и противоречивое по своей природе общество, в котором я выросла, состояло из двух каст. Одна — многочисленная каста степняков. Уровень их культуры был практически первобытным, но состав этой касты не был столь уж однороден; некоторые выходцы из нее, по складу натуры стремившиеся к обогащению, занимались торговлей и ремеслом.

Другая каста, могучая, однако, напротив, очень немногочисленная, была хранительницей загадочной древней культуры. Люди ее достигли многого. Они и внешне не походили на степняков. Это была каста «зрящих в темноте». Но все удивительные качества — изменение формы черепа, способность к генерации энергетических полей и излучению волн в инфракрасной, а часто и в видимой части спектра, короче, все то, что рождало суеверно-мистическое толкование в среде степняков, — передавалось не просто и не только по наследству: они проявлялись каждый раз лишь в результате долгой интеллектуальной тренировки отдельно взятого индивида, чему, правда, весьма способствовали и окружение, и воспитание, и высокая духовность общения, да и сам по себе уровень жизни. Можно сказать, «зрящие в темноте» творились с детства. В народе их называли порой и по-другому: «смотрящие сквозь вещи», «прощупывающие умы»… «Щупачи», — подсказал Жэки, слушая мой рассказ, и начал убеждать, что термин подходит, хотя на Земле существует пока только в фантастической литературе.

Каста «зрящих» издавна существовала за счет второй, более многочисленной касты степняков. В отношении к степнякам со стороны «зрящих» проглядывала снисходительная доброжелательность: так смотрят на наивных дикарей, еще не ставших на одну ступень для равного общения… Разница и впрямь была так велика, что казалось: общество состоит из двух непохожих видов.

Так было от века. Ни катаклизмов, ни бурных исторических событий не знала наша планета. Священным было для «зрящих» завещание отцов и дедов, объяснявшее смысл существования всей касты «зрящих в темноте». Медленно и постепенно совершенствовать и обучать диких людей степи завещала им мудрость предков. Медленно и постепенно принимать их в ряды своей касты, увеличивая ее число, чтобы в конце концов превратить весь народ в «зрящих»: это обеспечивало бы прогресс и сохраняло бы культуру…

Но время шло, и как-то незаметно умы окончательно покорила идея, прораставшая в их среде уже давно, — идея гуманного и справедливого переустройства общества, где были бы счастливы буквально все. Они захотели сразу, одной лишь волею своей, улучшить жизнь большинства — и, не дожидаясь перемен в психологии, преобразили мир, уничтожив касты и сделав всех равными. Очень скоро затею и впрямь удалось осуществить, и всем был обеспечен довольно скудный, но справедливо одинаковый уровень жизни. Однако высшая каста не предвидела до конца всех последствий задуманного. Предложив это всеобщее «равенство», «зрящие» выступили как наивные идеалисты, считавшие всех остальных подобными себе, и ошиблись: именно их положение оказалось самым тяжелым. Случилось непредвиденное. Представители степной касты не пожелали долго терпеть ту самую справедливую бедность, на которую осознанно и добровольно обрекли общество «щупачи». Дикари не представляли в жизни иных ценностей, кроме роскоши и богатства, от которых — по сути ради них же, степняков, — так безболезненно отказались «зрящие». Не прикоснувшись к искусству и истинам духовной культуры, степняки направили свое недовольство и злобу против «зрячих», возведя в идеал и сделав пределом стремлений как раз те блага жизни, которыми прежде владела высшая каста, которые были понятны и, как ничто, осязаемы. Вот почему все кончилось так печально…

Глядя издалека, я теперь начинаю чувствовать истинную мудрость тактики древних — тактики медленного и постепенного духовного воспитания. Как жаль, что мы пренебрегли ею! Но можно ли было предположить, что одно, не зависящее от нас обстоятельство вдруг окажется в итоге столь серьезной помехой: бедность, удивительная бедность энергетических ресурсов родной планеты.

Все становится зримым в сравнении. Лишь теперь понимаю я, как бедна была наша планета, как скудно оделила дарами Вселенная ее природу. Мы сами не могли до конца почувствовать это. Ведь все там было таким естественным для нас и, разумеется, родным: убогие и гнетущие однообразием пейзажи, скалистые холмы со скудной растительностью, безжизненные бурые степи, где порой круглый год царствуют холодные ветры, разметая в прах многолетний сухостой, потому что годами из-за засух в эти земли не приходит весна, и жалкие леса, в счастливые времена едва начинающие рост, безнадежно увядают… Такова была большая часть поверхности планеты.

Что такое залежи металлов и руд, мы понятия не имели. А что такое нефть и газ — и вовсе не знали. По законам неумолимой судьбы им не суждено было зародиться в бесплодных недрах нашей планеты. Единственным источником энергии был бурый камень, чем-то родственный земному бурому углю. Добыча этого камня да ценных белых пород для строительства, налаженная издавна в глубоких копях, — вот, пожалуй, единственная отрасль нашей промышленности. Знали мы и электрическую энергию, но ее едва хватало для освещения: даже крупных рек не было на нашей планете… Все упиралось в недостаток того же бурого камня. Используя земные термины, можно сказать, что наша цивилизация представляла собой чудовищный симбиоз элитарной культуры «зрящих» и натурального хозяйства почти первобытного общества. Возможно ли богатство для каждого? И, если стремиться к этому, можно ли сохранить культуру? А если нет, то зачем богатство?

Но детство мое было счастливым временем и всегда вспоминалось мне, как яркая сказка, подобно другим, которые во множестве читали мне в те годы. Я помню наш полный теней и солнечных бликов сад, где бегала я с утра до вечера, где были мои любимые старые дубы и весь год сменявшие друг друга цветы. А в самом конце сада — заросли колючих лиан переходили в университетский парк — здесь, на краю этого парка, и стоял наш сводчатый каменный дом из дорогих белых пород. Я помню летние странствия по долинам голубых кочующих рек, по холмам, покрытым низкорослыми зелеными джунглями, — в эти странствия пускались мы на все каникулы в нашей старенькой плетеной повозке, запряженной двумя черными лохматыми юрбами.

Мне еще повезло от рождения — я появилась на свет сразу же после свершившихся перемен. Отец мой, Аниетие Сана, молодой не по годам реформатор университета, принадлежал к касте «щупачей», все же располагавшими в те времена кое-какими остатками былых привилегий и свобод. Людям, к которым относился мой отец, еще отдавалась некоторая дань уважения, так как именно они были хранителями старых знаний, развивали науку и поддерживали существование университетов. Позже, когда непомерно разросшаяся каста чиновников-обывателей перетянула все блага на свою сторону, судьба этих единиц, выживших после жестоких преследований, стала самой тяжелой.

Я помню этот страшный период гонений. «Все равны», «Никаких привилегий», «Смерть щупачам», «Долой ореольных» — вот обычные лозунги этого стихийного и непонятного в своей сути движения. Какая-то волна тупой злобы проснулась в темных слоях степняков. Разумеется, ее направляли единицы — те самые жестокие и безликие, просто-напросто ущербные личности с неполноценной психикой, которым не хватает ума, доброты, таланта и которые, точно пустые шары, всплывают на поверхность событий в стремлении к власти. Пожалуй, тогда-то «щупачи» пожалели, что полностью от нее отстранились. Это было ошибкой — отказаться от управления. Непростительно, глупо и страшно — все равно что покинув на произвол судьбы не научившихся ничему детей, отдать в их руки всю власть и наблюдать затем со стороны, как ее перехватывают самые шустрые и жестокие и как в остальных, предоставленных самим себе, рождается неосознанная тупая злоба. Направляли ее чиновники, но ведь и они были — тот же народ. В нем пестовалась эта ненависть, и ее ловко направляли против «зрящих». Их обвиняли во всем. И в обладании особыми психическими силами, и в том, что этими силами не располагают все. В том, что у «зрящих» есть ореол, и в том, что у всех остальных нет ореола. В злоумыслии и колдовстве, в умении продлевать жизнь, в присвоении ценностей и сокрытии знаний… Во всем, что не поддавалось тупому пониманию…

Тех, которые лишили себя всех благ, желая улучшить положение народа, узнавали по ореолам. Хватали врасплох, на улицах, если кто-то, задумавшись, забывал про эффект свечения… Убирать его было не просто, сказывалась многолетняя привычка. Слишком долго эта примета отличала всю касту «зрящих», считаясь признаком высшего развития интеллекта.

Это было горько и страшно. И сейчас еще живо в памяти то ощущение беды, безнадежное чувство конца, когда ночью не спят и с ужасом ждут стука в дверь. Мне тогда еще не говорили всего, но осталось неизгладимым в воспоминаниях, как ругали нас, детей, за баловство, когда мы, играя во взрослых, нарочно усиливали свой ореол над головой.

Подозрительных выявляли в пытках. Ослабляя боль, человек невольно напрягал силы, и тогда ярче проявлялось свечение. Был и последний признак. Даже самые стойкие не выдерживали длительных пыток. «Щупачей» отличали по цвету глаз, которые в состоянии стресса приобретали фиолетовый оттенок.

К счастью» всех «щупачей» тронуть не посмели — все-таки знания были еще нужны… Период тотальных гонений миновал, и жизнь стала легче, но в эти годы я потеряла родителей и приемного брата. Оставшееся детство прошло в семье близких друзей, которым посчастливилось уцелеть. Жизнь потекла по-прежнему. Вновь как и когда-то с родителями, — свобода и путешествия. Леса еще не были полностью сведены или закрыты, их жалкие остатки не превратили еще в так называемые заповедники, отданные для охоты и разграбления высшим чиновникам и егерям…

Длительные странствия и жизнь на природе летом… Учеба и чтение зимой, в узком кругу друзей — их я, по юной несмышленности, отождествляла до поры до времени со всем народом и поэтому имела о нем весьма идеализированное представление.

Так прошло более десяти лет. И снова жизнь начала замедлять свой бег, наэлектризованная предчувствием надвигавшихся перемен. Природа нещадно истреблялась, лесов становилось все меньше, энергетические ресурсы истощались окончательно, а города безудержно росли, превращаясь в скопления серых трущоб, переполненных пришедшим из диких мест темными, слепыми людьми. Недовольные своей и здесь убогой жизнью дикари, вечно зарящиеся на чужой и, если правду говорить, сомнительный достаток, они быстро превращались в тупых и злобных обывателей. Было упущено что-то главное, самое важное и поначалу вместе с тем неуловимое. Оно заключалось в том, что люди не менялись к лучшему. Они заняты были чем-то иным, им говорили о другом. В их головы вбивали слишком конкретные и, выполнимостью своей, сомнительные цели. А так как духовная жизнь не может стоять на месте и быть неизменной, она скудела… Как пустеет сосуд, если воду в него не подливать — она испаряется буквально на глазах… И люди менялись к худшему. В бедности и нищете разрастались их алчность и злобное недовольство всем и вся. Разрасталась, как дикое мясо, серая масса чинуш, и, безотчетно ощущая свою неполноценность, она душила все, что хоть чем-нибудь не походило на нее. А непохожими прежде всего были «щупачи». Самой незавидной становилась судьба почти исчезнувшей касты. Вдруг словно опрокинут был неведомый барьер, который сдерживал прежде жадность, злобу и нетерпимость, все сметавшую перед собой страсть к обогащению. Будто тесто, в которое переложили дрожжей, начало бродить… и было не предсказать, чем кончится это брожение.

И оно-таки кончилось. Вылилось в новую волну преследования «щупачей», во второй затянувшийся период гонений. За десять лет выросло новое поколение. Но не все, обучавшиеся одинаково, сделались «щупачами». Это удалось лишь немногим детям степной касты, очень трудолюбивым и воспитывавшимся по-старому — в семьях «зрящих», где каждый ребенок постоянно испытывал на себе благотворное влияние. «Зрящих» принялись обвинять в заговоре. Опять во всем были виноваты они…

Однажды, воротясь из школы, я обнаружила, что дом наш пуст. На полу валялись разбросанные вещи и книги, кругом было все перевернуто, будто здесь только что побывали воры. Но исчезли только вещи моих приемных родителей и одежда двух младших братишек.

Многие пропадали вот так, бесследно. «Щупачей» семьями высылали в степи. Отныне им было запрещено общение с себе подобными. Ходили слухи, что высшие чиновники создают закрытые пансионаты для обучения своих детей. Преподавали там исключительно «щупачи».

С тех пор я не слышала ни слова о близких. Во второй раз сделалась сиротой. В нашем доме поселились чужие люди, и меня взял к себе мой учитель, знавший первых моих родителей, учившийся у моего отца. Нам удалось незаметно прожить несколько спокойных лет… Жизнь моя, измененная в третий раз, опять потекла по накатанному руслу. Я поступила в высшую школу. Вновь были летние странствия, кружок друзей и — мой покровитель, к которому я привязалась как к самому близкому человеку.

Так шли годы. И снова поползли слухи об ожидавшихся переменах. Труды «щупачей» в закрытых пансионатах слишком скоро принесли плоды. Взрослевшие дети принимали философию и мудрость «зрящих», отрекаясь от жизненных позиций родителей. Ужаснувшаяся верхушка обывателей запоздало поняла свой промах: даже близко нельзя было подпускать «щупачей» к детям.

В который уже раз все перевернулось за один день. «Щупачей» открыто объявили врагами, в их услугах более не нуждались, педагогическая деятельность отныне была запрещена. План полного обезвреживания «щупачей» удалось реализовать в кратчайшие сроки. В одиночку «щупачи» были не опасны. Их срочно высылали в дальние районы. Разбивались семьи. Отныне категорически не разрешалось вступать в брак двум «щупачам».

Мои приемные родители проявили когда-то счастливую предусмотрительность и оказали мне большую услугу: по их документам я числилась как «приемная» из семьи степняков. Поэтому-то меня и не тронули в тот злополучный день при похищении или аресте… Не трогали и сейчас при очередных облавах. И я по-прежнему жила с учителем на территории университетского парка. Мы не были родственниками, в браке не состояли и по счастливой случайности выпали из проверок по плану рассредоточения «щупачей». Это была столь свойственная самоуверенным чинушам безалаберность — о нас просто забыли…

В памяти осталось несколько светлых воспоминаний. Я вижу наш дом, не столь просторный, как прежде, но уютный и тихий, в котором можно свободно дышать, не чувствуя боязни замкнутого пространства.

Солнце врывалось в большие окна, ветерок играл легкими занавесками, и быстрые блики света играли на мраморе сводчатых потолков. За дверным витражом балкона отцветали оранжевые осенние цветы, и сюда, в глубину парка, не подбирался уличный смог от повозок, работавших на горючем камне. Я смотрела через открытую дверь на газон и деревья, на шумные пестрые кучки студентов. И жизнь в этом мире казалась нормальной, прежней. Люди и солнце на узких каменных дорожках в зелени подстриженной травы… Но я знала, что там, на другом конце города, была иная жизнь. Шахты в удушающем облаке смога и люди с серыми лицами, покрытыми слоем пыли, люди, смирившиеся со всем этим… Я-то знала, что меня ждет дома, когда возвращалась, отработав под землей положенные студентам часы. А они, эти люди? Что их ждало на земле? Да и вообще — стремились ли они к чему-либо в этой беспросветной, монотонной жизни? Большинство, пожалуй, даже толком и не смогло бы ответить. Они не ведали вольной жизни «щупачей» с ее прихотливыми радостями, которые дарит искусство, творчество, общение с природой. Культура «зрящих» не коснулась этих людей. Какие могли быть у них желания, если планета бедна, а труд тяжел? На что направлены были их помыслы! Я защищалась от них, от этих мыслей, как могла и проклинала способности «щупачей»… Обмануть… Украсть. Похитрей притвориться. Заработать побольше за счет другого. И кругом — лицемерие, ложь, ненависть… Я впитывала эти мысли, ощущения, стремления и мучилась, и проклинала судьбу, пославшую мне дар все видеть… Как хорошо, что люди вокруг не были «щупачами»! Или, наоборот, плохо?

С горечью думала я в те минуты, когда спускалась в шахту, как трижды правы были деды, завещавшие прежде всего изменять людей, облагораживать их души, помыслы, их разум. Я чувствовала вину за все. Что дальше ждало этих несчастных, в которых не разожгли вечный огонь духовной культуры предков и отпустили в мир, словно детей, не готовых для трудной жизни? Что было там, впереди, у нашего мира? Меня доводило до безумия, что, быть может, я одна думаю так, а все остальные — иначе, что никто вокруг не хочет замечать всей трагичности и безнадежности… В такие минуты, в душной темной шахте мне казалось, что у меня нет ничего общего ни с одним живым существом, чувство мучительного одиночества отделяло меня от всех. Порой я горько это осознавала даже в толпе студентов… Но вот, уже сделав из этого грустный, столь очевидный вывод, я видела группку детей, переходящих улицу… Яркие, маленькие, странные и не похожие еще друг на друга. Они шли по двое, по трое, по одному… От них я не хотела себя отгораживать. В них, и только в них сохранялось еще нечто близкое каждому из касты зрячих. Но что станет с ними через несколько лет? И почему из взрослых столь неизбежно вылепливалось то, что есть? Я знала, «щупачи» обсуждали это в своих кругах. Дети излучали почти так же, как мы, — до какого-то определенного возраста. Оттого в эти годы мы и воспринимали их, как себя. Потом они изменялись…

Уходя от нас, окончив школу, становились такими, в чью среду попадали. Серая тупая сила брала верх? Или это была приспособительная реакция? Спасительное притупление души, когда надо брать на себя другие, отнюдь не возвышенные функции? Изнурительный неинтересный труд, смирение, рождение детей, увядание до старости, смирение — смирение и смерть… Но ведь и мы были людьми тоже! Правда, подобных нам оставалось так мало — ничтожно мало, мы были рассеяны в огромной массе, и нас заставляли жить по чужим меркам. Нас, а не наоборот! И вот они-то как раз, воспринимавшие мир иначе — все видевшие черным или белым и часто путавшие даже эти два цвета, — были для меня вязким, бесчувственным, далеким и чужим океаном… Непонятный по своей сути, колеблющийся по нелепым законам, — он подступал все ближе… Когда же, наконец, вспомнили и про нас и учителя выслали в отдаленный степной район, я поняла, что теперь до самого горизонта — только этот океан. Я осталась совершенно одна.

Шли месяцы — я уже не чувствовала себя равной со «зрячими». Я пала духом; не видя цели, теряла силы. Уставала физически: от суеты бесконечного дня, от метания туда-сюда, работы в шахтах, от поездок в дымных, забитых людьми душегубках. От смога, от боли, от усталости… Здесь немыслимо было то, к чему я привыкла с детства — тот образ жизни, тот круг занятий, для которого требуется особое состояние души: для чего надо всегда сохранять свежую голову, давать пищу уму, питать сознание необходимой энергией, рождающейся от общения с себе подобными и с природой. Получался замкнутый круг. Человек не мог совершенствоваться, быть вместе с природой и черпать из нее необходимые для этого силы. И природа гибла вместе с человеком. Жизнь попросту делалась невозможной…

Я храню в памяти вычитанные где-то Вольфом слова о том, что если великое дело покоится на слезах и страданиях хотя бы одного существа, то дело это не может быть великим. Гуманно ли пробуждать у общества разум, надеясь, что большинство будет счастливо постоянно и только меньшинство останется страдать? Может ли быть хорошо кому-нибудь, если сытость куплена ценой культуры? Можно ли считать это общество справедливым… теперь или в будущем? И станет ли оно таким? Способны ли помочь себе сами люди, заставляющие страдать других? Ведь мы им уже не поможем — мы, позволившие неумелостью своих действий затянуть эволюцию на века. Мы расплачиваемся за свой грех.

Вновь и вновь повторяю я в памяти слова Вольфа… И опять примеряю их истину к своему миру. И прокручивая заново ленты воспоминаний, повторяю мысль, мучившую еще тогда…

Я чувствую, что там, впереди, всем предстоит более страшное, нежели просто пустота; и тогда нечто, куда более жуткое, чем сила самовлюбленной обывательщины, вырастет из глупости и пустоты, если сами люди не сумеют задуматься. Не изменят своих позиций. Не создадут чего-то лучшего, особенного, как, например, случилось на Земле, — не сотворят собственного чуть-чуть «христианства», о котором любит говорить Карин, чуть-чуть «толстовства», о котором вспоминает Вольф… Ибо в области пониженного давления, как в бездонной яме, собираются самые черные тучи…

Но тогда мне было не до абстрактных рассуждений. Вдруг стали приходить массовые известия о смертях сосланных «щупачей»… Однажды я увидела во сне, что заболела желтой лихорадкой. Утром обнаружились первые признаки начинающейся болезни. Это было непонятно. Потрясенная этим, я, как всегда, спустилась за почтой и, механически заглянув в корзинку для писем у входной двери, сперва даже не удивилась, что конверт со знакомым штампом подписан чужим почерком.

Я развернула серый листок. Чужие буквы плясали перед глазами. В трех строчках коротко сообщалось, что мой учитель скончался от воспаления легких.

О, еще вчера, получив подобное письмо, я бы лишь рассмеялась, не поверив столь наглой подделке! Ведь ни один «щупач» не умирал от воспаления легких. И никто из них не умирал в таком возрасте — без собственного на то желания.

Да, я все поняла. Желтой лихорадкой тоже не мог заболеть ни один «зрячий»… пока оставался самим собой.

Я схватила только дыхательную косынку, которой всегда обматывалась по привычке, выходя в город, и, одетая по-домашнему, выбежала на крыльцо. Дрожа от озноба, я долго бежала куда-то без всякой цели — по задымленным улицам, дыша сквозь спасительную ткань косынки. Я молила небо послать мне безумие — чтобы уснул мой мозг, чтобы больше ничего не знать, не ощущать, не помнить… Я просила смерти — у судьбы, у природы, у справедливости. У случайной машины… Навстречу мне валили толпы… С непостижимой быстротою исчезали в жерлах шахт — решительно, целеустремленно… Я продиралась сквозь них, и вновь мне казались нелепыми законы и порядки людей. Как поймешь цели и поступки того, что кажется бессмысленным тебе в своей сути?

И в то же время я им завидовала, завидовала той простоте, в какой им день за днем являлся мир. Ибо они были первозданно счастливы по пустякам, не видя истинных масштабов поразившего их всех несчастья. Но и в несчастьях не замечали они тех подспудных течений, что могли бы порождать надежду и вместе с нею пусть и робкую, но обоснованную радость, а потому и отталкивались вообще от всякого страдания, не подпуская его в свой мир. Все палки были для них об одном конце…

Видно, попросту кончилось время и кончились силы — у тех, кто когда-то претендовал на все, но не сумел сохранить даже малость. И нелепо теперь задавать вопрос — кто виноват? Это надо было делать раньше. И если уж не задумались вовремя, то надо ныне либо пожинать плоды безмыслия и все терпеть, либо, не мучаясь зря, сразу уходить. Ибо надежды больше нет — мы сами ее похоронили. Таким, всем «зрящим» — надо умирать в младенчестве. Другое время наступило — для других людей…

Я все дальше брела по загазованным, пыльным улицам. Позади остались шахты, районы серых трущоб… Хотелось убежать от всего этого, не видеть никогда… И это страшное чувство тупика, полнейшего бессилия: я ничего уже не могла изменить… Именно я!

Конечно, это был момент слабости. Мне больше не хотелось жить… А правильней — доживать: если все мои способности были утрачены, меня ожидали месяцы в переполненном изоляторе. Лечения желтой лихорадки не существовало. Месяцы бесцельного, тупого угасания…

Мое последнее воспоминание — это парк. Унылый, заброшенный, совсем не похожий на тот, в котором я росла. Погибающие деревья и пыльные листья засохших кустов. Я смотрю в мутное, словно выцветшее небо. Медленно кружат белые каркающие птицы. За высохшими верхушками похожих на сосны деревьев — черные дымящие трубы. И рядом мраморная голова статуи, сделанная в современном стиле каким-то бездарным скульптором. Не помню, чей памятник. Его перенесли сюда с площади год назад, когда устанавливали новую статую очередного правителя. Стоит среди леса неизвестно для чего… Чем думал себя увековечить?

Я спокойна. Делаю глубокий вдох и, словно трогая натянутые струны, нащупываю ниточку к дыхательному центру. Пульс замедляется. Коченеют сначала ноги, и веет теплом от деревянной скамейки. Синеет ноготь на большом пальце руки, и жилка, трепещущая под ним на запястье, перестает пульсировать. Мерзну, боюсь удушья. Но его почему-то нет, только тянет в сон и сладко кружится голова. Мелькают в глазах деревья, так похожие на сосны, но слишком уж коренастые, будто собравшие последние силы, чтобы выжить там, где все задыхалось. Все вертится — небо, дым, трубы. И — гигантская белокаменная голова… Как некий итог всей жизни… уродливая и бессмысленная, быть может, вытесанная из глыбы, что когда-то в детстве глядела на меня глазами мраморного истукана… Того самого, что за миллионы лет стал похожим на человека. Белая Галерея Предков… Я готова ко всему. Минута растягивается. Хочу, чтобы все поскорее кончилось. Уже ни на что не надеюсь, но где-то в глубине души еще не меркнет свет и видится глазами ребенка Галерея Предков — и мраморных, и подлинных, живых — и проскальзывает мысль, которая слишком часто мучила в прежней жизни: «Как много и бессмысленно они страдали! Неужели все было зря?» И я прошу судьбу поскорей послать мне конец или все-таки… все-таки — изменить его… Если хоть что-нибудь было не напрасно…

…Резкое солнце пробирается сквозь ресницы. Я открываю глаза. Карин на другом краю кучи тоже не спит. Вольф перетянул на себя весь спальник. Прислонившись к дубу, Карин раздумывает о чем-то.

— Ани! Чем ты вчера промывала рану?

— Водой… — Я нагибаюсь над спящими Жэки и Вольфом и с изумлением рассматриваю протянутую ладонь Карина.

— Покажи! — тотчас шустро вскакивает Жэки. — Ого! Тебе повезло! Рука Вольфа заживала неделю, когда он так же напоролся на сук.

— Кого-то тут лечат живой водой? — спросонья басит Вольф и переворачивается на бок. Лениво разглядывает руку Карина. — И откуда водица?

— Из нашего озерка.

Вольф понимающе усмехается. Не верит — думает, это я каким-то припасенным снадобьем излечила Карина. Выбирается из кучи и разворачивает все ветки.

— Нет, серьезно… Мы чистили рыбу. Ну, ту, что поймали в реке, помнишь? Под рукой не было речной воды. А в ране — земля, я и рискнула промыть озерной…

— Отныне умываюсь только живой… — Вольф направляется к нашему озеру.

Жэки бежит следом. Оборачивается ко мне:

— Посмотрю, не сдохла ли наша рыбешка…

Я тоже иду взглянуть. Вчера мы запустили в озеро самую маленькую форель. Жалко было бросать в уху. Оглушительный крик Вольфа:

— Вот это сомище!

— Крокодилище! — подхватывает подоспевший Жэки. Огромная, как полено, рыбина бьет по воде хвостом. — Наша! Конечно, наша! — радуется мальчишка. — Видишь, нет правого плавника…

Так осенним утром мы обнаружили замечательные свойства нашего озерка. Удивительный был день. А вот прочие дни, увы, как-то смешались в памяти, похожие один на другой.

Постройка дома, или, правильней — избушки из бревен, шла довольно успешно. Вольф с Карином работали до темна, до изнеможения. Приходили из леса уставшие, со стертыми в кровь пальцами и черными пятнами не смывавшейся пахучей смолы на огрубевших ладонях. Мы с Жэки едва могли накормить обоих. Той рыбы, что нам удавалось наловить за день в реке, всегда не хватало. Моллюсков Вольф принципиально не ел. От лягушек не то чтобы отказывался, но встречал их с неохотой, как бы ни был голоден. От грибов тоже проку было мало. Я чувствовала, что всем уже опротивел грибной суп на рыбьем жиру, но не знала, что предпринять. Наконец мы с Жэки наловчились ловить кротов, это было хоть какое-то мясо.

Меня тревожило состояние Вольфа — осунувшегося, похудевшего. Он по-прежнему окружал меня исключительной заботой и добротой, чаще других оказывал мне всяческие знаки внимания. Был очень вежлив, во всем старался угодить мне… А я чувствовала себя преступницей, не в силах отплатить ему за теплоту… Одна музыка, одно имя звучало в моей душе… Улариу Мана. Даже здесь я видела во сне моего Учителя. Улариу Мана — буквы чужого почерка на сером листке.

Вольф чувствовал все. Смотрел иногда потерянно и жалобно-проникновенно… И как-то даже с опаской, словно побаиваясь меня, не скрывал, что во многом я — чуждое, странное и непонятное ему существо. Собственно, так и было. Ведь само мое имя — Аниетие Окэ — все они произносили с трудом. Вольф придумал мне уменьшительное — из первых трех букв: Ани. Тогда и другие стали звать меня по имени… Я с болью видела: Вольфу плохо — что-то гнетет его, тревожит… и, подражая Жэки, пыталась доставить радость, чем только могла. В минуты, когда сердце мое не выдерживало, прибегала к древнему опыту «зрячих»: пристально и ласково смотрела на Вольфа, пытаясь вселить спокойствие в его душу. Порой клала руку ему на Плечи и гладила по голове, как в тот первый день. Только Вольфа все это не очень радовало.

Когда все четыре стены и крыша были, наконец, готовы, мы сразу же перенесли наши вещи в дом, хотя пол еще оставался земляным и сквозь проемы окон свистел ветер.

Стало заметно холоднее, по утрам случались заморозки. Вечерами приходилось разводить костер прямо на полу и на прогретую землю укладывать ветки, служившие нам постелью. Сперва мы спали все вместе, так было теплее, только Жэки держался особняком, соорудив себе кучу из мха в другом углу. Пришлось отдать ему один спальник. А нам на троих оставались второй спальник, поролоновый коврик и пуховка Вольфа.

Вольф спал плохо. Часто просыпался, ворочался. Временами казалось, что он вообще не спит. Не знаю, как он справлялся днем с такой тяжелой работой! Походным топориком они рубили высоченные деревья и волокли их от самого леса. Получались прочные прямые бревна, покрытые шуршащей красно-коричневой кожицей коры. Я сдвинуть не могла и одно такое бревно. Это был адский труд. Однажды ночью я спросила Вольфа, не болен ли он. Вольф хотел что-то сказать… но только тяжело вздохнул и отвернулся от меня. Потом он встал и ушел к Жэки, оставив нам и спальник, и куртку. И впредь он уже спал в дальнем от нас углу.

С уходом Вольфа я начала замечать перемены в Карине. Теперь у него начались нелады со сном. Он не ворочался, как Вольф, лежал с закрытыми глазами, но все равно я чувствовала, что он не спит. Однажды, когда было совсем не холодно, он вдруг обнял меня и крепко прижал к себе. Меня это не то что испугало, но как-то неприятно поразило: я-то полагала, Карин лучше Вольфа владеет теми страстями, которые, как я уже заметила, столько значили в их мире… Словно опомнившись, Карин отпустил меня, молча отвернулся и… вскоре уснул. А я все лежала и думала, думала… Не знаю, спал ли Вольф в ту ночь, ощутил ли, понял ли что-либо, но во всяком случае на следующую ночь он неожиданно опять перебрался к нам, и, честно говоря, я была ему за это благодарна. Собственно, я была благодарна им всем, невзирая ни на что, да и нелепо было обижаться на людей, которые в конечном счете делали для меня все, что могли, и без которых я бы, без сомнения, пропала в этом мире…

Начались сильные ветры, ледяные, пронзительные, но еще без снега. Ветер все громче завывал в наших окнах, слишком опрометчиво, как стало ясно, прорубленных в бревенчатых стенках. Мы приспособились законопачивать их на ночь огромными охапками сосновых веток — Жэки подтаскивал их каждый день из леса. Вольф с Карином избегали смотреть мне в глаза, в их обращении со мной произошла едва заметная перемена, словно они испытывали передо мной какую-то вину. Потом я перестала обращать внимание на это. Все как бы вошло в свою колею. Целыми днями я их почти не видела, они работали в лесу, а мы с Жэки по-прежнему были заняты добычей пищи.

Постройка дома близилась к завершению, наконец-то мы настелили теплый деревянный пол. Оставалось еще придумать что-то с окнами и смастерить печку. Стойких холодов пока не было. Наоборот, началась оттепель — с туманами по утрам, унылостью оголенных деревьев и грязью, которая неслась в дом. Но крыша над головой теперь появилась, и можно было передохнуть.

Мы вдруг обнаружили, что озерцо, похожее на воронку от бомбы, кишмя кишит рыбой. Долго туда не заглядывали, боясь искушения поймать нашу огромную царь-рыбу. А теперь мы просто не знали, куда девать такое количество отборной крупной форели. Вольф с Карином вылавливали ее руками и целый день коптили на зиму на костре. За ночь озерцо вновь заполнялось рыбой. Мы занялись промышленной заготовкой. Приоритет Жэки в этом деле перешел к другим, и он отыскивал себе новые занятия. Теперь я мало бывала в его обществе. Жэки предпочитал целые дни проводить под дубом, что-то там бормотал и напевал про себя. А то взбирался на дерево и, скрывшись в густой побуревшей кроне, начинал дурачиться. Кричал оттуда разными голосами, устраивал страшную возню, а на наши вопросы только отвечал, что у него появились друзья.

Вольф, как обычно, только смеялся и, на свой манер, крутил пальцем у виска. Но там, на дубе, действительно объявился какой-то черный зверь. Вначале я очень боялась за Жэки, а потом убедилась, что зверь не опасен — Жэки по-прежнему был цел и невредим.

Постепенно и Карина начало тянуть к дубу. Рыба в озерце так же внезапно исчезла, как и появилась, Карин подолгу стал неподвижно сидеть под дубом, сосредоточенно о чем-то размышляя.

Только Вольф не отходил от меня ни на шаг. Он снова осунулся и похудел. Опять почему-то перебрался спать к Жеки. А днем каждую свободную минуту искал моего общества.

Вскоре зарядили дожди. Карин с Жэки, несмотря ни на что, продолжали торчать у дуба, и мне приходилось целые дни проводить в доме вдвоем с Вольфом. Выглядел он больным. У него появилась привычка спать днем, и он просил, чтобы я была рядом, никуда не отлучаясь. Говорил, что в доме холодно и он не может согреться. Я все-все понимала, но не перечила ему. Да и был ли смысл спорить? Я давно уже приучила себя снисходительно относиться к чужим странностям и терпеть. Что теперь поделаешь, раз все это так много значило для человека в их мире. То, от чего мы были свободны в обычной жизни, что служило у нас лишь тем целям, которые природа положила для воспроизведения вида, оставалось у них по-прежнему главной формой любви. И выражать ее как-то по-другому, в том числе и полностью управлять работой всего организма, они пока еще не умели.

Однажды Вольф сказал мне, что эта осень напоминает ему детство. С трудом подбирая слова, пытался рассказать мне о своей родине. Там было так много общего с тем, что помнила я. Но детство у него было совсем иное. Вольф не помнил своих родителей. Они долго томились в изгнании, принадлежа, вероятно, к касте «зрячих», только он ничего об этом не знал. И, вероятно, они сами не знали, оттого что с самого начала были рассеяны по всему свету…

Он рассказывал мне о бревенчатых деревнях, таких же вот домиках, как наша избушка, подслеповатых и серых, приземистых, вымокших на дождях. Он вспоминал об осени — другой, какой она бывает раньше того времени, когда мы появились здесь. Яркой, красочной, теплой, богатой… Ранняя осень… Вся здешняя природа была словно кусочком его мира. Вольф вспоминал, но ему не хватало слов — ведь, чтобы описать знакомое, родное, приходилось говорить на чужом языке…

И порой, уйдя в себя, забывшись, он переходил на настоящий, свой. И тогда в голосе его появлялись новые нотки, скорбные и сожалеющие. Так говорить мог только очень мудрый и много видевший человек. Много вынесший на своем веку…

Я не понимала слов, я просто слушала этот голос — хрипловатый, полный скрытой силы и щемящей, будто от дальних прапредков идущей тоски… Полный иронии, насмешки и одновременно — странного прощенья, от которых становилось еще тяжелей. И я в шутку спрашивала: кого ему здесь не хватает? Вольф смеялся, запрокинув голову, как смеяться тоже умел только он — голосом, который я с самого начала полюбила, потому что голос всегда выдает в человеке то, что в жизни, возможно, еще не проявилось… Он смеялся и, обнимая меня, говорил, что у него все есть, потому что я — с ним… Но ему и вправду здесь не хватает одной вещи. И он жалел, что не взял ее в тот злополучный поход, что пожалел для нее места в рюкзаке…

А снаружи хлестал по сосновым бревнам дождь. В заложенных хвоей проемах окон свистел ветер. В нашем доме с пустыми стенами была глухая осень, разве что вот — крыша над головой да спасительный пуховый спальник из того злополучного похода, в котором Вольфа должна была засыпать лавина… Он лишь успел заметить, как она сорвалась от его неосторожного победного крика и белым ревущим зверем летела вниз по склону. Время остановилось. Страшный момент неотвратимого конца растянулся, и на исходе этой бесконечности… Вольф оказался здесь. А с Вольфом я не боялась ничего. Он говорил, что у тех, кто пережил свою смерть, впереди, наверное, долгая жизнь.

Все мы смотрели на Вольфа как на лидера нашего маленького общества. Подсознательно чувствовали, что без него давно бы уже погибли здесь от голода, холода и уныния. А на него самого вдруг нашла непонятная хандра. Он, в сущности, забросил всю работу. В результате на неопределенный срок откладывалось и самое сейчас важное дело — постройка печки. Я даже боялась, что к зиме мы останемся вообще без нее. Теперь Вольф все дни проводил в доме, я же по-прежнему то уходила на речку, то собирала желуди под дубом. Мы жарили их и варили затем сомнительную бурду наподобие кофе, запас которого так быстро кончился.

Однажды я застала Жэки за странным занятием. Стоя на коленях, я привычно разгребала пальцами сухие листья, и вдруг, чуть не попав мне по голове, с дуба свалился какой-то предмет. Упруго ударился о землю и, отскочив, с металлическим звоном покатился в кусты. Вверху, на дубе, явно что-то произошло. Послышались возня, шум, и вслед за тем раздалось странно-ритмичное повизгивание.

— Брысь отсюда, разбойник! — закричал Жэки. — Ты опять сбросил мне обод!

Я не была особенно удивлена. На дубе давно уже стало «людно». Какие-то звери, привлеченные желудями, взялись наведываться из леса — их Жэки и называл своими друзьями.

Задрав голову, я посмотрела вверх. Жэки, удобно устроившись, сидел на огромном суку и возился с непонятным сооружением, которое было значительно больше его самого и напоминало что-то очень знакомое… Два колеса, соединенные перекладинами, седло, руль…

«Да это же велосипед… Жэки! Где ты его взял?» — едва не крикнула я в страшном волнении, но только стояла, молча разинув рот. Наконец тихонько позвала:

— Жэки…

Он не удостоил меня ответом. Попросту не заметил. Был невероятно сосредоточен.

Я ждала. В конце концов взгляд Жэки упал на меня.

— А, это ты… — протянул он задумчиво. — Позвала бы своего Вольфа… Хватит ему дрыхнуть! У меня тут никак не получается с цепью… Там, где-то возле тебя, должен лежать обод, — добавил Жэки. — Этот негодный кот опять его сбросил! Попробуй-ка мне его сюда закинуть.

Пришлось разыскать в кустах упавшую вещь. Это действительно был металлический обод от велосипедного колеса, сделанный, правда, несколько грубо, не как у нас. Неужели везде все рано или поздно начинают изобретать велосипеды?!.

— Жэки! — воскликнула я. — Послушай! Объясни, наконец, где ты его взял?

— Я его не взял, а… как бы сделал. Понимаешь? Нашел под дубом. Просто уж очень захотелось покататься на велосипеде, я долго об этом мечтал. Все думал, думал… И он сделался сам! Только цепь вот не могу приладить — не помню, как это точно устроено… Позвала бы и вправду Вольфа! У него получится. Он во всем разбирается — в момент.

Я еще не понимала, в чем дело, но какое-то радостное предчувствие заставляло мое сердце биться сильней и сильней, я стояла и слушала, как оно стучит в груди и как ветер ритмично шевелит надо мной сухие листья. Подошла к дубу, потрогала руками ствол. Он как будто дребезжал и был теплым. Или это дрожали от волнения мои руки… Стало вдруг очень и очень радостно.

— Жэки! Ты у нас гений! — я готова была запрыгать на месте, смеяться и хлопать в ладоши. — Слезай оттуда! — закричала ему, а через секунду едва не потеряла дар речи от страха и изумления. На плечи Жэки прыгнул с ветки черный усатый зверь. Изогнув спину, поднял хвост трубой и зашипел на меня, сверкая вытаращенными зелеными глазищами.

Так мы впервые обнаружили: наша «машина» — работает. Что-то было в этом дубе, какая-то сила, реализовывавшая мысленные образы наших желаний. Надо было только до мельчайших подробностей представить, как устроена вещь, вообразить мысленно работу любого механизма, и «машина» тотчас превращала абстрактный образ в материальный.

Все эти существа, новые друзья Жэки, кричавшие на дубе разными голосами, тоже существовали на самом деле. Это была материализованная фантазия Жэки! Надо же!.. Придумать себе кота — зверя, который когда-то жил в их доме. Правда, тут Жэки был со мной не согласен. Упрямо твердил, что кот сам пришел сюда по его следам.

Когда мы с Вольфом прибежали к Жэки, он стащил уже велосипед на землю и терпеливо ждал нас под дубом. Со всей серьезностью объяснил: прежде надо хорошенько подумать, как сделать правильно, представить в уме все совершенно точно, и все тогда получится само собой. Это было похоже на сказку…

Вольф окинул критическим взглядом нелепое сооружение — и на наших глазах формы его начали меняться, приобретать… осмысленность, что ли. Несуразно сбитые детали становились на свои места. Цепь точно легла на систему шестерен. Там, где надо, появились педали. Велосипед был готов.

А на ветру ритмично ударялись друг о друга сухие листья… Тысячи тонких нежно-игольчатых льдинок! Гул миллионного роя пчел сделался чуть громче, точно сложнейшая гигантская машина набирала обороты…

Все мы были связаны одной нитью. Нас объединяло главное — то, к чему были так пугающе близки, на пороге чего стояли и чего все-таки удалось избежать.

Была в этом таинственная необъяснимость, и если бы все произошло с другими, наш разум не поверил бы в подобную возможность. В столь немыслимое стечение обстоятельств. Но это случилось — с нами. И мы чувствовали себя живыми как и прежде. Ясно было одно: нечто — какая-то сила, неведомая сила — спасло нас и мгновенно перенесло сюда, в этот маленький мирок, снабженный всем необходимым, но ограниченный невидимой стеной. И все мы в памяти хранили то, что, в сущности, свело нас вместе… У Вольфа это была случайность. Карин — стал жертвой. Сам не знал, кто были его убийцы, внезапно оглушившие ударом сзади, когда он, не подозревая ни о чем, работал в своей мастерской.

Жэки?.. Вот тут все выглядело не совсем понятно. Появившись здесь, Жэки и не подозревал, что в той, прошлой жизни, что-то стряслось и ему грозила опасность. Даже осколки толстого стекла, запутавшиеся в волосах, не могли его убедить… Только свежие многочисленные рубцы на теле да едва затянувшаяся рана на правом виске заставляли отнестись к нашей версии серьезно.

Он помнил шумную, залитую солнцем улицу и собственное радостное настроение. В кулаке были зажаты монеты. Ровно столько, чтобы купить новенький иллюстрированный сборник приключений. Вот и витрина лучшего в городе книжного магазина… Он замер у сверкающих зеркальных дверей, в нетерпении пропуская выходящих. Вдруг стеклянная дверь со звоном хлопнула… и на этом прежняя жизнь закончилась.

И только я одна из всех нас сознательно перешла черту между жизнью и смертью, сама сделала шаг к тому, что в итоге свело нас вместе. Но зачем, по чьей воле мы оказались здесь?.. В те часы, пока Вольф экспериментировал с «машиной» — что-то такое пытался усовершенствовать, переиначить, — я сидела рядом с ним под дубом, погруженная в свои мысли. И точно кто-то невидимый вытягивал из моей головы все новые ленты воспоминаний. Будто и впрямь все это синтезировалось во мне, подобно велосипеду Жэки и картинам Карина… Как раз вчера мы увидели первую из этих картин, которую воспроизвела «машина»…

Помню, выбежав из нашей избушки на крик Карина, мы замерли пораженные: под дубом, прислоненный к стволу, стоял мольберт. И на нем — картина в простой деревянной раме.

Потускневшие темные краски, веявшие стариной тона, так загадочно передававшие игру света… И женщина в коричневых одеждах со странною улыбкой пристально смотрела с холста. Смотрела из своего прошлого, будто все о нас знала… Казалось, только что заметила нас оттуда… и все-все поняла…

Бело-синеватые скалы за спиной у женщины. Выветренные острые отроги на берегу голубой реки. Бурый пейзаж вдали — коричневые холмы, вьющаяся по ним дорожка, на которой погромыхивала наша старенькая повозка во время летних странствий… Две узкие колеи на высохшей глине… Мой мир, увиденный… земным художником? Вольф сказал, что на картине изображен несуществующий фантастический пейзаж.

Карин не случайно решил воспроизвести с помощью «машины» именно эту картину. Он говорил, что Джоконда очень известна на Земле. Ее знал почти каждый. Почти каждый… Поразительно! А я… Словно подглядела кусочек собственной жизни и саму себя со стороны. Может, отсюда — это знание? У каждого — свое…

Много веков смотрела она с картины. Загадочно улыбаясь, всматривалась в земную жизнь… А сейчас, наконец, заглянула в таинственное, в другой мир.

И он тоже глядел на портрет и одновременно — по-своему — на всех нас. Всматривался сейчас каждым своим камнем, каждым листом и веткою в тишине… и по той, что была на картине, быть может, судил о нас…

Даже солнце засветило ярче, когда луч его, пробившийся из-за тучи, упал на темное полотно. Листья на дубе подхватил ветер, и облака, словно сорвавшись с места, весело понеслись по небу. Или все мне только показалось?

В тот миг случилось и нечто новое. Этот зашумевший листьями ветерок, налетевший столь неожиданно, когда мы в молчании рассматривали картину, поднял в нашем маленьком озерце рябь — мелкие, неизвестно откуда взявшиеся волны, которые с тех пор не затихали ни на минуту. Так впервые мы обнаружили плавные ритмические движения, появившиеся в водах «машины».

В нашей жизни произошли перемены, кое в чем значительные и даже кое в чем обнадеживающие.

Как-то сразу вдруг пришла зима. Настоящая, суровая зима, видно, характерная для этого мира. Но нам она была уже не страшна. Мы все теперь передвигались по глубокому снегу в высоких валенках-близнецах одного размера. Вольф никак не мог научить «машину» делать поменьше. И на всех были теперь оранжевые пуховки с удобными капюшонами и глухой застежкой. Мы жили, как в медленной зимней сказке, спустившейся в наш маленький мир. Впитывали в себя красоту заснеженных сосен, сыпучих сугробов и белого морозного покоя, лежавшего вокруг до самой синевы неба.

Жизнь наша преобразилась и в другом смысле. Роли сменились. Теперь Вольф днями пропадал у дуба, придумывая всевозможные новшества, а Карин перебрался в дом и превратил его в свою мастерскую. От «машины» он требовал только холсты и краски.

В доме нашем стало относительно тепло и сухо. Первым делом Вольф вставил в окна рамы с настоящими стеклами, а потом занялся изобретением всяческих мелочей. Однажды с помощью Карина, надрываясь от тяжести, втащил в дом высокий темный предмет в форме правильного эллипсоида. Очень похожий на огромный обработанный булыжник или морскую гальку. Я смотрела с неодобрением. Уж слишком тяжел был этот валун.

— Изобретение века… — с натугой прохрипел Вольф, затаскивая валун в угол, где должна быть печка. Я совсем ничего не понимала.

— «Пылесос» для энергии!.. Приемник-преобразователь… Излучатель инфракрасных частот… — обрушивал на нас Вольф и, наконец, заявил, сияя, что эта штука, между прочим, разрешила бы на его родине все проблемы энергетического кризиса.

Мы слушали с удивлением. Как раз прибежал Жэки. Он всегда чувствовал, когда что-то случается! Влетев с мороза, еще тяжело дыша, Жэки снял свои меховые рукавицы и дыханием принялся согревать озябшие руки. Однако, увидев нас и что-то новое в углу, тотчас двинулся к камню. А дальше все отпечаталось в моей памяти, словно заснятое на пленку. Сначала Жэки застыл в удивлении. Потом засунул свои рукавицы в карманы, протянул ладони к камню и каким-то очень знакомым жестом подержал их так некоторое время, затем отнял, растер с удовольствием и теперь уже весь прижался к камню, слава богу, эта штука была в рост самого Жэки!.. Медленно повернул голову к нам и, глядя через плечо, сказал:

— Ну вот. Теперь у нас есть и печка.

Это в самом деле была печка. Да еще какая! Странный предмет уже вскоре буквально пылал, и в доме стало жарко, как в бане. Но нам запомнился именно тот, первый момент, когда Жэки бережно впитывал тепло, будто греясь у печки, которую только что затопили. Когда первое удивление прошло, он спросил:

— Вольф! Я уже минуту думаю, как эта штука может работать… И мне никак не придет в голову, откуда там берется теплота? Изнутри? Там есть какое-нибудь устройство?

— Скорей всего, нет! — задумчиво ответил Вольф. — Я и сам не знаю… Если «машина» реализовала мою идею, то энергия приходит извне, отовсюду. Когда-то, еще там, на Земле… мне не давала покоя мысль, что энергии вокруг рассеяно тьма-тьмущая. Во всех видах — тепло, свет, космические излучения… И если бы собрать ее всю, как линзой мы собираем солнечные лучи, то из этого может получиться толк. Понимаешь? Надо только придумать такую линзу…

Жэки кивнул.

— Собрать, сконцентрировать все низкие уровни энергии, существующие в природе. Заставить энтропию уменьшаться, пустить в обратном направлении весь процесс. Тогда… была только идея. Теперь «машина» сделала эту универсальную линзу. Линзу-концентратор, которая нагревается, впитывая энергию из пространства.

— Рассеянную энергию пространства, — повторила я, — превращая в тепло… И ты не знаешь, как работает эта штука? В самом деле?

— В подробностях — нет. Но это не имеет значения. Умение всегда шло впереди знания. Мы умеем, и это главное. Наверняка, здесь реализована моя идея. Я направленно об этом думал, когда появилась глыба. И тогда я добавил теоретически три условия: она не должна нагреваться до бесконечности, должна подчиняться мысленному контролю и непременно — излучать энергию только в пределах теплового спектра. Увидев, что эта штука теплеет, я тотчас же позвал Карина. Роскошь все-таки — нагревать улицу.

Вдруг Жэки расхохотался. Он всегда смеялся не к месту. Если кто-то рассказывал анекдот, хохот Жэки раздавался после первых же фраз, когда еще невозможно было сказать, в чем тут юмор.

Я смотрела на его хохочущее лицо, и делалось как-то не по себе. Грустная у Жэки была мимика.

— Ты опасный человек, — сказал он Вольфу, — и ты ошибаешься. Ты не уменьшаешь, не задерживаешь энтропию — ты ее ускоряешь! Пойманная линзой энергия превращается в тепло сразу! Ты приближаешь конец света! Ты опасный человек! Тебя нельзя выпускать обратно.

— Ну, насчет опасности — не знаю. Я ведь думал обо всем этом, — сказал Вольф. — Нет никакой пока теории — вот это верно. Хотя, по-моему, совсем не обязательно сразу превращать энергию в теплоту. Это — в идеале. Просто здесь у нас нет иного выхода. Как-нибудь разберемся. Умеем — значит, поймем.

Я тоже верила, что мы поймем… Вещество печки очень напомнило мне гранит. Обычный валун у дороги — кристаллический, зернистый, шероховатый… Одна оригинальная деталь, тонкость — изменение в строении кристалликов — и это уже не минерал, а линза, все грани которой тысячи раз отражают и преломляют, фокусируя рассеянную повсюду энергию.

А может быть, наша печка — немыслимо сложная вещь, воплощенная «машиной» в форме знакомого и простого! Ловушка для неизвестных пока, пронзающих Вселенную волн энергии. Лазейка в недоступные закрома неистощимых богатств, благодаря которым существует мир.

Нам перепало из этих закромов. Приходилось даже держаться от печки подальше, чтобы ненароком не обжечься. Я боялась ее и как-то даже сказала Вольфу, что мне, конечно, нравится это изобретение века, но, поскольку энергетический кризис нам теперь уже не грозит, меня больше устроил бы обычный огонь в обычной печке.

На следующий день Вольф с рвением принялся строить камин. На снегу под дубом вырастала красная горка отличнейших кирпичей. Вольф месил в кадках какие-то растворы, мешал и пробовал при укладке все новые смеси, и наконец камин был готов.

А потом в голову Вольфа пришел простой и гениальный способ строительства в таких условиях. «Машине» ведь было все равно, что создавать по проекту наших мысленных образов — тысячу отдельных кирпичей или целую стену сразу. Можно было строить блоками, комнатами, этажами. Важно было лишь мастерски представить в уме предмет самой материализации.

Вольф тотчас же принялся доделывать и оборудовать наше жилище. Пристроил отдельную комнату по моей просьбе — такую же по размеру, как весь дом, который мы строили месяц… И сделал это за одно утро. Мастерскую Карина довел до идеального состояния, превратив ее в просторный холл с огромными створчатыми окнами, выстроил второй этаж для себя и Жэки.

Куда подевалась наша бревенчатая избушка! Словно изысканный яркий коттедж — да что коттедж, целый роскошный особняк! — вдруг вырос на речном берегу. Отделка была доведена до блеска. Комфорт ощущался во всем — и притом на любой вкус. Стараниями Карина мы жили теперь среди гобеленов и чудесных картин, старинных полотен с их потемневшими красками, словно впитавшими в себя вечность, которая осеняла мастерство гениев. Солнечные цветистые пейзажи завораживали нас красками и ритмом той неведомой жизни, музыкой того мира, что, казалось, должен бы и посейчас шуметь за окнами… Но там шумели только стылые деревья, отрясая снег на ветру; темнел лишь далекий лес… и тянулась до горизонта белая, как небо, равнина, мутящаяся поземкой. И мир, уютный, для людей, был только этот, созданный Вольфом в четырех стенах. Мебель он сделал добротную и удобную, изысканно светлевшую смолистым живым деревом. В моем мире это была бы недопустимая роскошь.

Потом Вольф ударился в мелкие технические изобретения. Придумал, например, светильник с тем же внутренним источником энергии, что и наша первая печка. Расстаться с ней Вольф так и не смог. Теперь она стояла у него в комнате, но работала в более слабом режиме: угореть в ее жару или хотя бы просто обжечься, было уже невозможно.

А зима становилась все суровей, морозы крепчали, по ночам дули такие ветры, что казалось: вот-вот поднимут в воздух, точно картонную коробку, и унесут неведомо куда наш домик — этот маленький цивилизованный мирок, единственный на всю округу… В трубах пели тысячи леших, далеко шумел лес, и снег засыпал нас по самые окна.

Мы любили под вечер собираться у камина в такие лютые дни и, глядя на быстро синеющую за окном метель, обсуждать свое положение. Каждому льстило, что за несколько месяцев сумели достичь уровня современных нам цивилизаций, а кое в чем даже и обогнать. Конечно, в этом был элемент случайности. Без Вольфа мы остались бы на уровне уродливого велосипеда, который бы никогда не смог ездить. Сколько ни пробовала я применить свои способности, выходили еще более уродливые каракатицы, какие-то пародии на реальные вещи, так легко воспроизводимые Вольфом. Однажды я вообразила яблоко, но получилось нечто приторно-горькое, бесформенное, да к тому же покрытое мерзкой слизью. Никто из нас, разумеется, не стал бы есть такое, и я тогда поняла: техника техникой, а с природными творениями тягаться нам не под силу. Правда, Жэки поставлял нам порою всяких тварей, но мы убедительно просили «отсылать» их обратно. Даже просто взять их в рот мы не решились бы никогда — тут была какая-то неодолимая психологическая преграда. И твари исчезали.

Зато черный здоровущий кот, который появился так неожиданно на дубе и завел не совсем понятную для нас дружбу с Жэки, оказался очень милым и деликатным созданием. Изредка лишь по надобности выбегая из дому на мороз, под неусыпным надзором Жэки, он прочно обосновался в большом кресле у камина, где мог дремать, казалось, до бесконечности. Чем он питался — неизвестно, но есть никогда не просил. Возможно, его представления о пище были куда конкретней наших, и «машине» удавалось удовлетворять все его «лакомые» мечтания. Кресел возле камина стояло четыре штуки, но спал он в одном — единственном, облюбованном раз и навсегда. Если кто-нибудь вознамеривался усесться в это кресло, кот недовольно фыркал, спрыгивал на ковер, какое-то время фланировал перед камином, словно демонстрируя всю безысходность и горестность своего положения, а затем непременно вскакивал сидящему на колени, с громким мурлыканьем и так и эдак подставляясь под обязательные ласки, и вскоре безмятежно снова засыпал. Он сделался как бы неотъемлемой частью нашего дома, и так приятно было по вечерам, поглаживая мягкую пушистую шерстку животного, глядеть на пляшущие язычки огня в камине и вести неспешную беседу!..

После изобретения своей вечной печки, как мы ее прозвали шутя, Вольф стал задумываться о возвращении домой. Все чаще заговаривал об этом и постепенно ни о чем другом уже и думать не хотел. Прямо-таки мечтал осчастливить человечество своим изобретением. Да и назад, в привычный мир, тянуло всей душой!

Однажды, в один из таких вечеров, когда мы воистину наслаждались жизнью, достигнутым, наконец, покоем, психологическим комфортом и всеми обретенными благами цивилизации, Вольф вновь завел разговор на занимавшую его тему. Я сказала, что никто его здесь не держит, но прежде надо научить кое-чему Карина и передать ему свой опыт. На одних картинах да гобеленах в этом мире не проживешь!

Вольф почему-то принял мою шутку с обидой. Долго молчал, а потом усмехнулся и указал рукой за окно, где вечерняя синь начинала скрадывать далекие развалины.

— Вам ни разу не приходило в голову, что первыми здесь были не мы?

Все молчали. В печальном лице Карина стало еще больше грусти.

— И не мы первые научились пользоваться «машиной»! — продолжал Вольф. — Кто построил под липами этот превосходный особняк? Целый дворец в стиле барокко… Где строители? Я что-то их не вижу! А кирпич знакомый! Того же качества, что и наш, от времени не успел рассыпаться.

Мы по-прежнему сидели молча, упорно глядя на веселый, пляшущий огонь в камине. У каждого в голове и прежде рождались эти мысли. Только нужно было кому-то первому высказать их вслух…

Вольф резко повернулся ко мне:

— Вспомни свою находку на замерзшем болоте. Я не стал тогда отвечать… Так вот, этот гигантский обломок с сохранившейся лепкой орнамента поразительно похож на кусок колонны от какого-нибудь греческого храма. Была у нас в древности такая цивилизация, тысячи лет назад. И на Земле от нее остались одни только живописные обломки… Торчит из болота эта мраморная колонна, как кость от скелета! А от строителей и костей не осталось. Так что рано мы радуемся. Не знаю, кому все это нужно, да только у меня такое чувство, будто мне внимательно и постоянно смотрят в спину! Поиграют, повозятся с нами, а когда надоест… Новых найдут, поинтересней, а нас — в топку, в расход! Берет же где-то эта махина энергию, раз существует здесь испокон веков!

— Уж слишком мрачно! — улыбнулся Карин. — Деваются же куда-то звери Жэки. Необязательно им на атомы распадаться. Вот кот, к примеру. Исчезнет и снова вернется. И помнит, хитрец, кто рыбой его кормил. На имя отзывается — значит, тот самый!

— Кот настоящий, — проронил Жэки. — И пришел сюда сам, в отличие от тебя.

— Быть может, — вяло отмахнулся Вольф, — что Карин прав. Мне это как раз в голову не приходило. А вот безумная мысль, что весь наш прогресс отсюда и приходит, вот здесь-то и начинается, — не дает покоя… Вдруг человек во сне не куда-то там вообще, а именно сюда попадает…

— И здесь, — перебила я, — какое-нибудь особое пространство, куда может проникнуть лишь одно сознание, один бестелесный дух. Что-то вроде потустороннего мира, только реально существующее: огромная голографическая иллюзия в ином измерении… — я посмотрела на осунувшееся лицо Карина. Может, он меня поймет?

И глаза его улыбнулись:

— Мне представляется некая матричная реальность, продуцирующая миры, как разум — мысли… Вселенные, вроде нашей. Энергетические миры. Реальности, существующие информационно, как отблески материальных вселенных. И все это сосуществует в одном времени… Быть может — сталкиваясь, соприкасаясь… То место, где находимся мы, может оказаться чем угодно. Одним из смежных материальных миров или реальностью, где все константы и, следовательно, все законы — другие. И космологические, и законы микромира. Допустим, элементарная частица обладает здесь только волновыми свойствами. Это будет «энергетический» мир. Для нас, так сказать, материальных, существующих на принципе «волны-частицы», получится нечто вроде кино, цветной голографической реальности, проходящей сквозь пальцы… Мир призраков.

— А мы теперь — вроде духов, да? То, что раньше называли привидениями? — воскликнул Жэки. — Сами себе кажемся реальными, такими, как прежде. А если домой вернемся? Подумать страшно… И все-таки, — добавил он, — вернуться бы не мешало…

— Зачем? Проверить теорию? — усмехнулась я.

— Нет, вернуться обязательно надо! — упрямо отозвался Вольф. — И вовсе не для проверки теорий. Для их воплощения! Если прогресс еще не просачивался отсюда, мы этому поможем. Должны. Ведь условия для изобретательства здесь — прекрасные! Голова работает лучше, раз в десять умнее стал, сам чувствую. А там… Кроме «шевроле» своего, никакой механики руками не трогал… Разве что с детства какую-то склонность к технике питал… Но это так, из области абстракций… — Вольф отвернулся к окну и тоскливо покачал головой. — Были, были здесь до нас… И — нету никого. А может, и правда, все они обратно возвращались? Уходили назад со своими изобретениями? Не узнаешь ведь! А то, что у нас есть — сейчас самое нужное для всех! Идеальный источник энергии!.. Мечта наяву!

— Нечего зря беспокоиться! — перебила я довольно резко. — Надо будет — сами придумают, не такое еще изобретут.

— Так ты считаешь, кризис еще не наступил? — угрюмо возразил Вольф. — Не дошло до той крайней точки, когда, хочешь не хочешь, необходимость зверски берет за горло? Но ведь берет же! И еще как!

— Брось, — отмахнулся Карин. — И насчет изменения твоих способностей — тоже не верю. Просто-напросто ситуация проявила твои задатки. Ты потенциально способен был все это придумать: и печку, и самособирающиеся растущие блоки. «Машина» лишь помогла воплотить идею. На Земле условий не было, а здесь…

— Откуда ты знаешь, что не было?! — оживился Вольф. — Может, и на Земле когда-то росли такие вот «дубки», а под их сенью цвели цивилизации. «Древы» жизни в конце концов позасыхали, ну, скажем, отходами отравились, или еще почему, — и цивилизациям каюк!

— Да уж, наизобретали такие, вроде тебя, всякой всячины, — хохотнул Жэки.

Карин, покачал головой, занятый своими мыслями:

— Похожие на Вольфа двигали земной прогресс веками. А здесь все получилось сразу. Мы шагнули через время проб, отработки промышленных технологий. «Машина» просто реализовала идею, в данном случае — идею Вольфа. Но ведь другой-то мог бы выдумать свое, принципиально не похожее. И получается, что по воле кого-то весь прогресс пошел бы в другом направлении. Не чересчур ли велика ответственность, а?

— Думаю, что нет, — возразил Вольф. — На пустом месте идея не рождается. И если кому-либо она пришла в голову, это значит, что на нее набредут и другие, ну, может быть, чуть позже. Известно: спрос рождает предложение. Так что мы скорей всего на правильном пути и можем повести прогресс черт знает как далеко. Особенно с такой «машиной»… Естественно, учитывая и необходимость…

— Ускоренная модель прогресса, — кивнул Карин. — Все созданное искусственно — а именно таков земной прогресс — это нарушение естественных вероятностных законов. До поры до времени — медленное нарушение, с малой скоростью. Ты же перешагнул через это время, потому что здесь «машина» меняет любые законы со скоростью невероятной. Нечто, нам покуда неведомое, изменяет реальность так, что и законы здесь в итоге не земные, не наши…

— Законы волшебства, — вставил Жэки. — Стопроцентной вероятности желаемого.

— Вовсе не стопроцентной, — покачал головой Карин. — Мои желания «машина» выполняет не полностью. Только Вольф у нас в фаворитах.

— Ну, конечно же! — догадалась я. — Пожелать-то можно все, что угодно! А придумай, например, печку, излучающую на жестких частотах… или гигантский взрыв — и конец… Вольф, может быть, как раз из тех людей, что не выдумывают плохого…

— Чепуха! — сухо отрезал Карин. — На то мы и смертники, чтобы изобретать хоть черта…

— Изыскание путей прогресса, — поддержал меня Вольф. — Опробирование на единицах и, если что, отсев негодных вариантов. Разумно!

— А вдруг… — тихо сказал Жэки, — если что-нинибудь такое выдумаешь… Особенное… И если выдержишь срок и не погибнешь от собственных изобретений, и «машина» оценит это, то тогда вот, может, и вернешься обратно… Ну, вдруг?!

— Не исключено, — усмехнулся Карин. — Тебе этого хочется, Жэки? Я думаю, можно вернуться, если сам поверишь и если есть тут какой-нибудь психологический переход. Именно психологический. Не думаю, что над нами слепая сила. Скорей всего здесь — своеобразный искусственный мир, созданный, может быть, миллионы лет назад опередившей нас высшей цивилизацией для контактов с разумными существами. Похоже, он давно уж заброшен, но действует автоматически, как хорошо отлаженная машина, принимая тех, кто, выходя из игры в своем мире, еще годится здесь для эксперимента.

— Красиво выглядит, — сказала я, — и главное, безопасно. Лучше некуда — пробовать любое открытие вдалеке от человечества! В таком уединенном мирке, где сразу выявляются все негативные черты. Придумал адскую машину, подорвался на ней — и канул в Лету! Выдумал с пользой, живехонек, контрольный срок, вроде карантина, выдержал — молодчина, возвращайся к себе с открытием в голове! Прекрасно! Только, честно говоря, — добавила я, подчеркивая каждое слово, — не верю я, что можно отсюда выбраться! Если бы те, бывшие тут до нас, уходили, в истории бы что-нибудь обязательно сохранилось. В сказках, в летописях. Какая-нибудь легенда…

— Стоп! — радостно закричал Жэки. — Я что-то такое читал. Ты высказала хорошую мысль. Была такая книжка. Кажется, в переводе… Стихи! И там мир вроде нашего: дуб и кот, который рассказывал сказки.

— Надо же! — хлопнул себя по лбу Вольф. — Я-то как мог забыть? Конечно есть такая книжка!

— И я тоже хорош — сразу не сообразил… — вздыхал Жэки. — Ведь помню, сяду под дубом — и словно кто-то сказки показывает прямо в голове. Все, что читал, до мельчайших подробностей вспоминалось. А потом вот и кот появился… и велосипед.

— И у нас есть похожее поверье! — подхватила я. — Для того чтобы достигнуть состояния творчества, нужно проникнуть в особое «умственное пространство», где все подвластно человеческой воле и нет преград для мысли. Те же законы волшебства — полное подчинение окружающего мира конкретному сознанию. Учение «зрящих» забыто, что это за пространство — сказать трудно. Может, это и есть здешний мир? Только пути забыты. По крайней мере «дерево жизни» во всех учебниках у нас одинаково рисуют. Прямо-таки вечный символ… И в точности как у нас под окнами.

— Дуб из сказки, — улыбнулся Вольф. — И еще было одно удивительное слово… Я ребенком все никак не мог понять — «лукоморье». У лукоморья стоял дуб. Кот ходил по цепи и рассказывал сказки. Ну, почти как у нас! Разве нет?

Тогда-то я и предложила свою дурацкую идею.

— А давайте, — сказала я, — пошлем записку с нашим котом.

— И наконец-то я снова отпущу его домой за мышами! — обрадовался Жэки.

— И пускай Вольф изложит в записке суть своего изобретения! — добавил Карин. — Чтобы не мучила совесть! — он иронически улыбнулся и, наклонившись, поправил кочергой дрова в камине. — Коты всегда считались загадочными бестиями. Коты и женщины… Вот уж кто и вправду умел общаться с потусторонним миром!

— А еще лучше, — подсказала я Жэки, наградив Карина косым взглядом, — носи-ка ты его за пазухой, своего зверя. Может, и тебя с собой прихватит, когда соберется ловить мышей!..

Тем зимним вечером мы в последний раз гладили нашего кота. В последний раз любовались, как он блаженно вытягивается на ковре у камина, подгибая лапы, или, хитро щурясь, трется о чьи-то ноги и долго, не мигая, смотрит в догорающую мельтешню углей.

Утром кот навсегда пропал вместе с Жэки.

На следующее утро нас оставалось уже только трое. Мы как-то сразу поняли свое одиночество и обостренно почувствовали всю непростоту наших отношений.

За ночь намело много снегу. Пургой занесло все тропинки и следы и навсегда скрыло от нас тайну Жэки.

Впрочем, была ли тайна? Комната Жэки оказалась запертой изнутри. Нам пришлось ломать дверь. Он сам закрыл ее на ночь: боялся, чтобы кот не убежал один. Все было на своих местах. Одежда и валенки сохли у обогревательной стенки. На полках вдоль стен стояли игрушечные самолеты и корабли…

Вольф с Карином молча курили, с многозначительным видом рассматривая оконную раму. Что было рассматривать? Закрыта на шпингалет. Заклеена лентой белой бумаги, чтобы не дуло. Я не могла находиться в прокуренной опустевшей комнате и решила спуститься на кухню готовить завтрак.

Лестница поплыла у меня перед глазами. Даже запах дурмана, который рос недалеко от дома, всегда вызывал у меня тошноту. А они умудрились курить обрезки из его сухих листьев! От этого дыма делалось совсем плохо!

Присев на ступеньку, я прислонилась к перилам и прижалась щекой к прохладному смолистому дереву. С удовольствием вдыхала сосновый запах. «Там, на кухне, у меня теперь не будет помощника…» — вновь и вновь думала я о Жэки. Он по-прежнему, до самого последнего момента, веселил нас своими выходками и игрой с котом, а наша с ним кухонная деятельность и вовсе выглядела игрой. И хотя Вольф оборудовал кухню так, что мне и во сне не снилось, помощь Жэки была незаменима. Кто еще, мог так меня развлекать? Теперь придется одной разводить по утрам тесто из желудевой муки и печь наши неизменные… Нет, теперь уже не двенадцать, а девять лепешек.

Лепешки были вкусные, хрустящие. Желуди на нашем дубе оказались совсем не горькие, сладковатые. Очень скоро мы разобрались, что переводить их на сомнительную бурду — большая роскошь.

Сзади послышались шаги Вольфа.

— Знаешь… — сказала я не оборачиваясь. — Совсем не хочется идти на кухню. Так пусто будет там без Жэки.

— Прекрасно! Я буду тебе помогать. Появится шанс видеться хотя бы на кухне. Как раньше… когда ничего этого еще не было.

Я сделала вид, что не замечаю иронии и упрека в его словах. Действительно, с тех пор как Вольф довел кухню до идеального состояния, мы редко виделись, хоть жили в одном доме. Как-то выпустила из виду, что неделю уже не вертится Вольф на кухне. Нечего было улучшать. Удобство, отделка, мебель! Мукомолка и мойка. Плита, лучше которой я ничего не знала, и даже занавески в красный горошек под цвет посуды.

А какую он сделал сковородку для лепешек!

Двустворчатую, как ракушки в нашей речке, и с двумя деревянными ручками, чтобы не открывая поджаривать содержимое с двух сторон. Сначала я пекла лепешки в страшном чаду. Масло горело. Лепешки ломались, никак не хотели переворачиваться, тесто выходило неклейкое. Теперь же я только ворочала нашу «лепешницу», и как здорово они в ней румянились!

Мы молча начали спускаться по лестнице.

«Нужно обязательно еще о чем-нибудь попросить! — замелькали в голове мысли. — Что бы такое придумать? Пусть уж лучше изобретает…»

На кухне капала вода из крана. Откуда она берется, я понятия не имела. Водопроводом Вольф, кажется, не занимался.

— Ну, откуда? — спросила я в сотый раз, закручивая кран. — Ты мне когда-нибудь объяснишь?

— Изобретение века! — театрально продекламировал Вольф. — Представительницам нетехнологических цивилизаций объяснять бессмысленно.

— Ах, вот как! — я потерла ногтем внутреннюю поверхность раковины. За ночь накапало целое рыжее пятно. Опять надо было чистить. — А вода почему ржавая? Трубы нужно было делать не из железа. Какая разница, по каким ей течь… ниоткуда?

— Верно… — почесал за ухом Вольф. — Ты права. Вот что значит инертность старой привычки.

Пока он думал, я достала с полки металлическую банку с мукой — шикарную, малиновую жестянку в белый горошек. Отсыпала в миску желтоватого порошка и принялась разводить тесто. Долго не могла найти бутылку с маслом.

— Вольф, — позвала его, наконец, — куда запропастилось наше масло?

— Может, кончилось? Налить из канистры?

— Теперь придется, — вздохнула я. — Но еще вчера оставалось целых полбутылки!..

Масло тоже было заслугой Вольфа. Сперва он как-то очень сложно экстрагировал его водой из перемолотых веток липы, восстановив в памяти отголоски читанных в детстве робинзоновских книжек. А потом и вовсе придумал страшный с виду вакуум-экстрактор, ассоциировавшийся у меня почему-то с самогонным аппаратом из его же рассказов. После этого масло потекло рекой, мы стали получать его литрами. Лип на развалинах росло предостаточно. Мы даже не трогали деревья, а вырубали лишь дикую поросль, чем с пользой для дела заодно прочистили заброшенный парк. Объявись поблизости какое-нибудь варварское племя — мы свободно могли бы наладить выгодный торговый обмен, сделав масло обменной валютой.

Вольф обшарил глазами кухню — так же, как только что это сделала я, и направился к холодильнику.

— Не может его там быть! Ну, кто засунет масло в холодильник? — крикнула я ему в спину.

Вольф хлопнул дверцей, потряс бутылку и демонстративно протянул мне:

— Вот! Работа твоего любимого Жэки! Последняя шутка… А оно, кстати, чистейшей выгонки. Не замерзло!

На вкус масло было так себе, но для жарки вполне сходило. А от «последней шутки» на глаза мне вдруг навернулись слезы, и я отвернулась от Вольфа. Первая лепешка была готова. Вкусно запахло жареным.

— Какие у вас запахи! — произнес Карин, входя на кухню!

— Где-то у нас оставалась еще зайчатина, — сказала я и раскрыла холодильник.

— Доедим с горя! — сказал Карин. — Дети уносят с собой радость жизни. Требуется компенсация.

— С горя не грех и выпить! — мрачно заметил Вольф.

— Остается материализовать самогонный аппарат, и на этом наша цивилизация закончит свое развитие по восходящей линии.

«Легок на помине!» — подумала я, а Вольф усмехнулся:

— Удивительно, как это я до сих пор его не сделал!..

— На месте «машины» я не стала бы тебе помогать. Если это хоть чуточку похоже на ваш дурман…

— Если она хоть чуточку разбирается в жизни, — иронически начал Вольф, но Карин его перебил:

— Машина? Ты по-прежнему так его называешь? Это же наш дуб! Наше чудо-дерево.

— И в самом деле! — воодушевился Вольф. — Мне тоже читали в детстве про чудо-дерево. Как сейчас вижу картинку: большущий дуб вроде нашего, и на нем — чего только нет! Шапки, валенки, рукавицы, как на новогодней елке.

— И я представляю себе картинку… — задумчиво смежив веки, произнес Карин. — Одно из самых ранних скульптурных изображений Индии. Я видел его в музеях Калькутты. Мифическое дерево желания, которое дарит одежду, пищу, украшения и даже красивых девушек. В тени его сидит бог Индра с прекрасной богиней, а у подножья изображены кувшины, мешки с деньгами, раковина, из которой сыплются золотые монеты.

— В самом понятии «машина» есть что-то упрощенное, понятное любому. А у нас все сложнее. Мы даже не можем догадываться, как это происходит. И вправду — дерево желания? Колдовство? — оправдывалась я.

— Колдовство, — продолжал Карин, — но подвластное только Вольфу. Я не раз думал, в чем твой талант? Наверное, в том, чтобы, делая что угодно, быть самим собой и — и не бояться этого. Не бояться реализовать себя без остатка — в любой детали, даже в самой мелкой. И как в актерстве, где талант выдается и каждым жестом и звуком голоса, здесь важно не просто лишь вжиться в образ, а оживить! — любую реальность, любую фантазию. Не в том ли будущее искусства — слиться, наконец, с наукой? Твоим видом таланта всегда пользуется всякий настоящий художник. Эта способность вообще присуща каждому мастеру, но ее не выделяли во что-то особое, и — в массе — использовали очень робко…

— Скажи, — перебил Вольф, — там, в Калькутте… То, что ты видел в музее, — был дуб?

— Согласно легендам — баньян, но необязательно. Идея в том, что дерево большое, древнее… Мог быть и дуб.

— У славян он тоже считался священным. Они верили, что дубы были еще до сотворения мира.

— Об этом писал и Плиний, — подтвердил Карин. — Вот: «…дубы, не тронутые веками, одного возраста со Вселенной… поражают своей бессмертной судьбою, как величайшее чудо мира».

Вольф кивнул:

— Во Франции недавно еще рос дуб, в тени которого отдыхали легионы Цезаря. Две тысячи лет назад…

— Но почему все-таки — дуб? — спросила я. — И у вас, и у нас. Зачем природа обязательно должна повторяться?

— Вопрос «зачем» имело бы смысл задавать только самой природе, — ответил Карин. — Но по одному из законов математики… по закону математической биологии — природа должна повторяться. У нее просто нет другого выхода.

— Терпеть не мог всегда этой дурацкой идеи земного шовинизма? Человек — венец природы, и все разумные существа — двуногие с пятью пальцами, — фыркнул Вольф.

— А чем лучше обратная точка зрения? Все — монстры, чудовища и уроды, не похожие на землян?

— Можно и так: все земляне — монстры, чудовища и уроды, не похожие на неземлян, — парировал Вольф. — Вот тебе и общий знаменатель.

«Кристаллы высохшей соли на бесплодной степной земле. Листья папоротника у реки. Узор инея на окне… — думала я. — Все похоже».

— Все построено по близкому структурному принципу! — доказывал Карин. — Математически подсчитано число различных биологических видов, которые в принципе могут существовать во Вселенной. Законы природы допускают существование двух миров, двух биологии, содержащих общие виды. Математики давно вычислили, что вариант, когда две биологии совпадают хотя бы в одном из видов, достоверен.

— Вот так и у нас! — воскликнула я. — Мы сами или, хотя бы, наш дуб… Древний-древний навязчивый символ… учебников биологии. Символ эволюции, давший начало всему живому.

— Древние греки, — сказал Карин, — тоже думали, что дуб появился на земле раньше других деревьев, дав людям первую пищу…

— Правы были ваши древние греки, — согласилась я. — Но лепешки давно стынут… Пойдемте завтракать в мастерскую… — попросила, вспомнив о своем помощнике. — Без Жэки не хочется есть на кухне.

— Еще одно такое горькое воспоминание — и записываюсь в детоненавистники! — серьезным тоном заявил Вольф.

Я вручила ему блюдо с лепешками, Карину дала в руки термос, а сама задержалась у холодильника, отыскивая зайчатину.

Когда я зашла в мастерскую Карина, служившую нам теперь и столовой и гостиной — не менее изысканную, чем уголки Версаля, как авторитетно заверял нас Вольф, — меня ослепило утро за окнами, такое солнечное и белоснежное, словно мир обновился за эту ночь. Я зажмурила глаза от яркого света и застыла на скользком, сияющем, точно зеркало, паркете, не решаясь сделать ни шага вперед.

— А может быть, сегодня Новый год? — таинственно прошептал Карин, одной рукой принимая тарелку с мясом, а другую галантно подавая мне. — Не зря мы вспомнили о новогодней елке.

Я с опаскою переставила ногу — так пробуют ступить на лед… и поскользнулась.

— Осторожно! — подхватил меня Карин. — Здесь, мадам, видите ли, все непросто. Готов быть вашим поводырем в этом мире. Даже был бы рад, ослепи он вас сиянием своих красок! Чтобы впредь не удавалось отделять меня от Вольфа…

— Я вижу, — мрачно заметил Вольф, — что отсутствие нашего Жэки не только не записало некоторых в детоненавистники, но, напротив… Настроило на романтический лад… по отношению к еще присутствующим! Но я не против. Нет! — с хохотом подчеркнул он. — Я не против того, чтобы считать это утро новогодним! И открыть новое летоисчисление введением, наконец, некоторых перемен. — Он вырвал мою руку из руки Карина и сжал ее так, что я чуть не вскрикнула. — Новое летоисчисление!

— Первый день со дня исчезновения Жэки! — произнес Карин и три раза хлопнул в ладоши. — Браво! И когда-нибудь, изувеченные когтями старости и одиночества, мы скажем — такой-то день от исчезновения хромого.

— Прости, — сказал Вольф, заглянув мне в лицо. — Он шутит. От зависти.

Я видела, что они и вправду шутят. Они любили Жэки… И все же эти перемены в настроении мне совсем не нравились. Накрывая на стол, я чувство вала постоянную неловкую напряженность.

— Чай разлит! — сказала я им. — Лепешки стынут… — и, постаравшись улыбнуться, закрыла пробкой дымящий трехлитровый термос, чтобы настой шиповника не остыл до вечера. Ягод насушено было много, но настаивались они очень долго. Термоса хватало нам почти на сутки.

Несмотря на то, что утро было ярким и солнечным, в камине, стараниями Вольфа, уже разгорались и потрескивали дрова. Я сидела спиной к огню. В раскрытую створку окна врывался морозный запах, колебались воздушные струи. Раздвинув все шторы, мы любовались снежным девственным пейзажем в наших окнах. Можно было различить, как сверкает гранями каждая снежинка на подоконнике за морозно-прозрачным стеклом. В запорошенную невесомым пухом кормушку стучала носом ручная синица Жэки. Раскрошив кусок лепешки, Вольф сказал, что на Земле синицы раза в три меньше.

В тот день я не выходила из дому; а Вольф с Карином отправились на лыжах к дубу. На всякий случай. Для очистки совести. Ну и заодно осмотреть окрестности…

День был ясный. Но темнеть в эту пору начинало очень рано. За узорами инея в кухонном окне прямо на глазах сгущалась загадочно-волшебная синева. Наступал час, когда берется мороз и тени от сугробов быстро становятся сиреневыми и осязаемо-густыми. Я сидела у плиты, грея зябшие и в шерстяных носках ноги, и в который раз от нечего делать разогревала ужин. Одной вещи не хватало в этом уютном и удобном мире. Вещь эта была не такой уж и маловажной: в доме нашем не было ни одной книги. А с каким удовольствием я почитала бы сейчас у камина, пока в доме никого, а за окном — темно и страшно, только бревна потрескивают в тишине от мороза!.. Нехватка книг как никогда чувствовалась сейчас — ведь некому стало рассказывать мне какие-нибудь веселые или загадочные истории…

Жэки… С его исчезновением проявилась вдруг пустота, которую каким-то образом заполнял этот мальчик. Отчетливо обнажились незалатанные прорехи и незаглаженные углы нашей жизни — все, что было в ней недосказанного, нерешенного…

Внизу послышался топот и стук в стену. В окне я увидела одного Вольфа. Он рукавицей чистил лыжи от снега, часто и тяжело дыша, как после долгой гонки. Я вышла из кухни. Дверь распахнулась, и волна морозного воздуха ворвалась в дом вместе с Вольфом. Он еще тяжело топал у порога, сбивая с валенок налипший снег, а я уже видела тысячи подтверждений своим внезапным предчувствиям. Вольф хлопнул дверью, посмотрел на меня иронически и продолжал молчать… Меня охватило тяжелое, мучительное напряжение. Я попятилась к лестнице… и вдруг побежала, не замечая ступеней. Вслед мне раздался насмешливый хохот Вольфа. Я закрыла руками уши… Наступила вдруг тишина. Я оглянулась.

С Вольфом творилось что-то непонятное. Он уже не смеялся. Стоял, как побитый, не шевелясь. Потом медленно стал опускаться на пол. И, наконец, сел у порога, привалясь спиной к двери.

— Я так хотел тебя видеть… А ты… — Он сидел в измученной, усталой позе, как в тот первый день под дубом. Заметив, что я смотрю на него с лестницы, опустил голову. — Карин остался искать елку… — добавил он тихо.

Избегая встречаться взглядом, я подошла к нему и успокаивающе погладила по плечу.

— Нет, — сказал он и снял мою руку с плеча. — Не надо меня трогать.

— Пойду разогревать ужин, — ответила я и, не оглядываясь, направилась в кухню.

Минут через десять они пришли ко мне вместе с Карином, и все было так, будто ничего не случилось. Обычная ночь за окном. Обычный ужин. Только чувствовалась странная угнетенность, как бывает после слишком шумного веселья, когда истрачены, выплеснуты все эмоции… Мы молча жевали тушеное мясо и кашу из неизменной желудевой муки, и пища казалась безвкусной, пресной, хотя все было посолено должным образом — проблем с неорганическими веществами у нас не существовала.

— Завтра я сделаю самогонный аппарат! — нарушив молчание, заявил Вольф. Карин ничего не ответил, я тоже промолчала.

— И это будет ве-ли-чайшее изобретение века! Карин чему-то про себя улыбнулся, но по-прежнему оставался безмолвен.

— Теперь понятно, чем кончали строители греческих колоннад, — изрек он наконец, выдержав эффектную паузу. — Они переизобретали все, на что были способны, и от избытка душевной пустоты запивали горькую.

— Им было легче, если дерево поставляло к тому же и хорошеньких женщин.

— А это идея! — засмеялся Карин. — Ничто еще не потеряно. На лыжи и — к дубу!

Вольф глянул на него зверем.

— Или пробовал, да не вышло? Жэки надо было попросить.

— Иди ты к черту! — сказал Вольф и очень энергично прошептал что-то, уже себе под нос.

— Дурак… Впервые вижу гения, придающего такое значение любви.

— Видать, гениями ты был окружен с детства?

— Думал, они умнее… И не настолько эмоциональны.

— Нам давно бы следовало уточнить понятие умственных способностей, которые у некоторых, к сожалению, целиком заменены беспочвенным оптимизмом.

— Глупец… — пробормотал Карин. — У меня с самого начала не было никакой надежды.

— Перестаньте же ссориться! — сказала я им. — Ну, пожалуйста…

Вольф облокотился руками о стол и, положив на них голову, тяжело вздохнул.

— Отчего мы такие глупые? — спросил он, глядя в пространство и ни к кому не обращаясь. — Господи, отчего страдают люди?

«И отчего в этом мире столько ненужного, ничего не меняющего страдания? — думала я. — Откуда оно берется и что им движет? Какая энергия его рождает? Все та же, что в мертвой пустоте космоса случайно порождает жизнь?

Премудрая Лике! Если бы можно было собрать всю энергию человеческого страдания. Ее хватило бы и на вечный двигатель! Тот единственный, долгожданный источник энергии, который, в конце концов, перечеркнув собой все законы природы, осчастливил бы измученное человечество! Ведь, может, он и есть обещанное в конце времен искупление страданий? И заработает тогда в обратном порядке вечный двигатель, отдавая накопленную за тысячелетия энергию. Только зачем он в конце времен?..»

— Вольф! — воскликнула я, пораженная этой мыслью. — А вдруг ты создал его — этот вечный двигатель, работающий на энергии людского страдания? — Вольф и Карин уставились на меня в недоумении. — Понимаешь, — волнуясь, продолжала я, — ведь он, возможно, всегда был в природе! Был и есть — именно такой! Ты заставил его работать в обратном направлении, отдавать ту энергию, которую он, как ненасытное чудовище, пожирал веками. Посмотри — все пропитано ею! Все сделано из нее: наш дом, картины, еда… Все, что мы теперь имеем… и моя фарфоровая чашка, и красивый огонь в камине! Все — из страдания! Разве ты не видишь?

Только сейчас я почувствовала, что меня бьет нервный озноб.

И тут я поймала взгляды Вольфа и Карина — внимательные и озабоченные, словно со мной было явно не все в порядке. Так смотрят на детей и на сумасшедших… Ничего они не понимали, ничего… Моя дрожь сразу прошла. Как быстро все эмоции может снимать обида!

Я подошла к окну. Там волшебно мерцала застывшая картина далеких синих снегов. Она успокаивала. Было очень тихо. Сумерки плотной лиловой кисеей затягивали небо, тьма за окном густела с каждой минутой, и чувствовалось, как невесом снег на сильном морозе.

Я посмотрела на Вольфа. Хотела, чтоб взгляд мой был строгим, чтоб было понятно: больше я не затрудню великого человека высказыванием своих мыслей, столь не соответствующих его рационалистическому и трезвому мышлению… Но Вольф и так сидел, расстроенно и отчужденно глядя в пол.

— Отчего страдают люди? — повторил он, как и прежде ни к кому не обращаясь. — Отчего мы все такие глупые?..

— Оттого, что люди, — менторски заметил Карин. — Люди — не боги.

— Боги, где вы? Ау!.. Дать бы вам хороший подзатыльник, если вы есть.

— За такую работу… — согласился Карин.

Я опять отвернулась к окну, ничего уже там не видя. На глаза набегали слезы. Или это снаружи стало уже совсем темно? Сделалось вдруг нестерпимо грустно. Не отрывая взгляда от ночи, опустившейся за окном, я сказала им:

— Знаете… Мне часто представляется такая картина. Точнее, не картина даже, а как действие на сцене — происходящий разговор… Должна быть где-то древняя-древняя цивилизация. Через все прошедшая, все выстрадавшая и все познавшая. Достигшая, наконец, такого этапа, когда все представители ее прекрасно-совершенны. Подобно богам, умны, талантливы… Все — в их руках, в их воле. Даже законы развития новых галактик, как ниточки от марионеток, в их чутких пальцах. Для них уже нет тайн. Они — и вправду боги, при желании способные творить миры по собственным законам. И тогда один вопрос встает перед ними: «Вправе ли?» Вправе ли они менять законы Вселенной и творить наравне с природой? Мудрейшие из мудрых собрались его решать.

«Мы можем, — говорит один из них, — взять под опеку любую рождающуюся звезду, улучшить условия на планетах, взрастить жизнь — и сделать это не хуже самой природы. На основе нашего опыта, наблюдения сотен и сотен других цивилизаций мы могли бы спроектировать любой тип разумных существ, улучшить генотип индивидуума — так, чтобы эволюция сократила свой путь на те жестокие века страдания, в которых только убийства и грязь, да жестокость, да злоба, да ненависть, да вечная борьба за выживание, борьба добра со злом. Мы могли бы скорректировать пути эволюции и вычеркнуть из истории этих народов мучительно-трагические, повторяемые вновь и вновь периоды средневековый… Ведь гибнут лучшие — их меньшинство… Так почему бы не помочь им? Сделать лучшими всех сразу — навсегда?!»

«И сотворить из них марионеток? — спрашивает второй мудрец. — Подопытных кроликов в своем домашнем зверинце?»

«А марионетки эволюции — звучит разве красивей? — возражает первый мудрец. — Волки, пумы, саблезубые тигры ее Величества слепой природы… питомцы ее естественного зоосада… Сколько жестокой злобы и бесполезно-жертвенной крови лучших из них! Века бессмысленной, неисправимой истории. Потому что во всех катаклизмах — качественных скачках, означавших шаги прогресса — гибли лучшие, исчезал ценный генетический материал. А после были времена застоя, пока медленно отрастали молодые побеги добра, укореняясь в душах идеями гуманизма. Но снова взрыв, и в очередной бойне, как в жертвенной топке, вновь сгорает лучшая едва восстановившаяся часть генофонда. Общество отбрасывается на века назад… И так по кругу. Сколько страдания выпало им — маленьким муравьям истории! Неразличимым во множестве поколений, но только лишь издали кажущимся одинаково безликими… Почему никто не обязан быть за это в ответе? Нет, природу нельзя допускать к творчеству, если есть мы — способные исправить все ее ошибки!»

Второй мудрец пытается возражать:

«А если в результате естественной — пусть и кровавой — истории появилось бы на свет новое существо, истинный венец эволюции, даже полученный столь дорогой ценой? Такое же, как мы, к примеру?»

«Но где гарантия, что он необходимо должен появиться?! Да и почему бы в результате наших вдумчивых коррекций не возникнуть еще более совершенному существу, которое окажется не только лучше того предполагаемого жестокого продукта тысячелетней истории, но и гораздо лучше нас? С природы нет спроса. Обвинения в жестокости ей не предъявят. А нам? Простят ли наше сегодняшнее бездействие? Не спросят ли: где вы были, разумные, управляющие природой боги? Если все-таки существовали?»

Я посмотрела на Вольфа с Карином. Возникали ли и у них такие мысли? Дошло ли до них, что я хотела сказать?

Вольф усмехнулся.

— Я тебя понимаю, — покивал он утвердительно. — Отлично понимаю. И если бы мне самому довелось держать ответ перед кем-то, за всех… Я ответил бы: да, человечество нуждается в помощи. Вмешаться необходимо. Только сделать это нужно гуманно. По-джентльменски, так сказать. Чтобы оно, это человечество, о помощи не догадалось. Потому что мы, в сущности, дураки… Дети, которые не хотят подсказок. А без них не выживут. Не желают они нотаций, опеки и воспитания. Кризис… знакомый, грустный кризис подростка. Его бы мудро подтолкнуть, наставить, как-то исподволь ему помочь… Хороших людей и так мало. А без должного-то воспитания их будет еще меньше…

— Но те, от кого это зависит, — молчат, или вовсе их нет, — вздохнул Карин. — Или просто избегают вмешиваться, удовлетворенные изучением человечества откуда-нибудь с орбиты луны. Пускают свои зонды и смотрят, зная, что на все случаи жизни надежно защищены от наших, порой даже слишком настойчивых попыток установить хоть какой-либо контакт…

— Не в этом дело, — возразил Вольф. — Палеоконтакт, мне кажется, был. Там, дома, на Земле, мне однажды попались мифы древнего Китая. Читал и не верил своим глазам — типичные легенды о пришельцах, будто сегодня сочиненные… Но из всего этого, как ножом по сердцу, вывод о бесполезности всех контактов…

— Вот как? Мне это в голову не приходило.

— Древняя китайская цивилизация… — пробормотал Вольф.

— Две с половиной тысячи лет до нашей эры! Представляешь? И легенда о правителе Хуанди, сыне неба, спустившемся в долину Хуанхе. Даже уточняется откуда: из созвездия Льва. Датируются годы его правления — без малого сто лет на престоле сидел. Он якобы обучил аборигенов практически всему, чем потом славился Древний Китай: изготовлению упряжи, лодок, музыкальных инструментов, иглоукалыванию, возведению оборонительных стен. А кроме этого приведены такие виды деятельности Хуанди и его спутников, что и наша фантазия не объяснит. Огромные зеркала, полностью прозрачные для света. Создание непонятных нам аппаратов, каких-то «чудесных треножников». Они и двигались, и накапливали информацию, и отвечали на вопросы.

Служили, очевидно, для связи: были ориентированы на определенные участки неба и издавали звуки. Становились то легче, то тяжелее, поднимались даже в воздух — прямое воздействие на гравитацию! А в конечном итоге все эти устройства, как свидетельствуют древние тексты, являлись ни чем иным, как «прообразом скрытого двигателя Вселенной»! Прообраз моей «печки», представляешь? Короче говоря, читаешь все это, и один напрашивается вывод: был контакт, с передачей информации, заимствованием знаний — самое настоящее вмешательство. Существовала цивилизация за китайской стеной тысячи лет, а потом, еще за какую-то тысячу — все прахом! Упадок, голод и деградация. На круги своя, словно и не было никакого контакта… Потому, возможно, и молчат они теперь: развитые, опередившие… Усердно осмысляют… Не такой контакт нужен, не такое вмешательство. Если уж вмешиваться, то не знания и не технику — нас самих надобно менять, и не меньше! А сложно! И впрямь золотой выход — молчание. Лучшего не придумаешь…

— Если голову думами забивать не хочешь, — докончила я.

И лицо Вольфа сделалось грустным-грустным, а улыбка — такой понимающей и сочувствующей… Он поднял на меня глаза и сказал:

— Человечеству нужна помощь, все верно. А оно, как глупый ребенок, помощи не желает. Но спрашивают ли ребенка об этом? Если б хоть что-нибудь зависело от меня, я бы даже подсказал, как помочь…

— Ну так как же? — невольно вырвалось у меня.

— Не надо дарить игрушек. Ни в коем случае — вечных двигателей и палочек-выручалочек. Нас не отгородишь китайской стеной от собственных пороков, которые сводят на нет благой эффект от любого дара… Но не нужно и школ. Не надо детских садов. Не надо ясель. Мы слишком самолюбивы и можем этого не перенести. Но при всем нашем за тысячи лет воспитанном самолюбии очень нужен — я бы сказал, требуется — удар по этому самолюбию, ибо дальше с ним жить, похоже, невозможно. Чтобы стать лучше, надо наконец признать, что мы плохие. Недостаточно умные и гуманные. Недостаточно терпимые и образованные. Недостаточно уважающие самих себя, по сути дела!.. И это следует признать. Иначе нас ожидает конец света. Внезапный или в виде бесконечно и безнадежно растянутой, остановившейся истории — безразлично. Потому что если этого качественного скачка в нас самих не будет, все наше последующее существование станет лишь более или менее долгим тупиком… Я сказал бы им: помогите! Покажите нам, что мы плохие. Это надо увидеть взглядом, навязанным со стороны. В этом одном таком «взгляде» была бы вся ваша помощь. Покажитесь, вы, умные, совершенные. Покажитесь на миг и — исчезните! Мы уж как-нибудь переживем потом наши беды и без вас, но нам легче было бы знать, что вы существуете! Раса, цивилизация, до которой нужно тянуться… нам, низвергшим своих богов. Этот удар по самолюбию мы переживем. А без него можем не выжить. Не стесняйтесь отпустить нам хороший шлепок по заднице. Наши дети выдержат его без ложных комплексов — они больше будут похожи на вас… Так помогите ж им, хорошим людям!.. Если бы пришлось решать мне, я бы сказал: «В любом случае я «за», что бы из этого ни вышло… Если нельзя сделать злых добрыми, глупых умными, ущербных великодушными, помогите хорошим. Измените только один закон — нарушьте это неустойчивое жестокое соотношение добра и зла в человеческом генофонде, обрекающее на неудачи все шаги социального прогресса. Сделайте это… и не нужно ни телепатии, ни колдовства. Остальное пусть остается как было».

— И еще одно нужно все-таки изменить, — сказала я. — Непременно улучшить одно условие в жизни: уничтожить бедность. Ту бедность, что всегда мешает добру…

Вольф пожал плечами:

— Начать от «печки»… Что ж, согласен. Изменить и этот закон…

— Тогда уж это не закон, который надо менять, это открытие, которое нужно сделать, — возразила я и испытующе взглянула на Вольфа.

— Его открытие? — без обиняков спросил Карин и даже не понял, как уничижительно это прозвучало. — Да, Вольф? Ты хочешь преподнести им свою «печку»? И по-прежнему считаешь ее «достижением»?

Вольф утвердительно мотнул головой.

— Да, я считаю это достижением. Необходимым сейчас на Земле. Энергетический кризис приблизит бедность. А бедность никогда не улучшала человека. И такая палочка-выручалочка очень помогла бы на бедной грешной Земле… То величие пока не про нас! — он грустно кивнул за окно, где, окутанный тьмой, шелестел листьями зимний дуб.

— Наш дуб — самое большое открытие! — сказала я. — Это он — вечный двигатель, создающий все, на что мы способны… Открытие здешнего мира… Годное для всех миров.

«Как любое растение… — невольно подумала я. — Вечный накопитель энергии, существующий, пока не придет зима. Оно тоже впитывает энергию из пространства. Энергию солнца, которую отдает нам с огнем, с пищей. Почему бы не представить растение, передающее нам эту энергию не через собственную массу, а иным, новым способом… Сразу, как наш дуб, при помощи поля превращающий энергию в материальные вещи. И в этом нет ничего удивительного. Любая травинка растит свою массу, создавая ее в какой-то степени из энергии. А представьте дерево, целенаправленно создающее материю вне себя… На себе. Подобно плодам или листьям, которые отпадают. Дерево желания из древней легенды, растившее на своих ветвях вещи, одежду, деньги…»

— В лесу жили, пням молились, кажется так… — нарушил молчание Вольф. — Язычники поклонялись деревьям.

— От которых произошли? — пошутила я. — Наша наука пока еще не решила, как возникла жизнь.

— Да и наша-то недалеко ушла… — усмехнулся Карин. — Где они — примитивные, все объясняющие теории? Гипотетические живые гели да всякие там «первичные бульоны» — чересчур наивно, даже в общем-то нелепо, как самозарождение блох в грязном белье. Ведь не случайно один из видных наших биологов, расшифровавший РНК, отказался вовсе как-либо объяснить естественное происхождение жизни на Земле. Проблема звучит теперь иначе: как образовался первый белок? Вот неразрешимый вопрос! Буквально замкнутый круг: для синтеза белка необходимы нуклеиновые кислоты, их синтез невозможен без присутствия белков-ферментов. Был ли в далеком прошлом неизвестный нам «второй» способ сборки белка в клетке? Если и был, то другая загадка опять же неразрешима: как совершался скачок от растительного фотосинтеза к животному паразитизму? Как животные произошли от растений?

— А может быть — от разумных растений? — перебила я. — Помните? «Те дубы… одного возраста со Вселенной…» Что, если были они в начале мира? Возникли с началом? Ознаменовали собой начало?! Породившие порожденные… Породившие жизнь на Земле. Как боги. Представьте бога в образе разумного чуда-дерева, создавшего когда-то силой своей фантазии… весь известный животный мир! Ведь эволюция растений — многожды древнее!

— Ты хочешь сказать, что животные не только испокон веков на растениях паразитируют, за их счет существуют, но и созданы… какими-то разумными растительными существами в далеком прошлом?

— Да, Карин! А те пресловутые пришельцы, которых все ждут, если все-таки есть, — не какие-нибудь монстры, и не такие, как мы… а разумные зеленые существа из соприкасающихся миров. Появлялись на наших планетах, оставляли след в легендах. Пусть даже в образе человека. Умели вырастить при необходимости, словно яблоко, такой орган! Человек по ситуации, человек-инструмент!..

— Для дипломатических целей? — засмеялся Вольф. — Христос — яблоко, брошенное Вселенной!

— Отец-бог, посредством святого духа отпочковавший Христа как орган или организм для разведки в подшефном мире? — подхватил Карин.

— Тогда, по крайней мере, становится понятным это распроклятое триединство! Только у растений такое бывает…

— А если цивилизация разумных растений — та самая ВЦ, высшая цивилизация, которую мы ищем да никак не найдем? — тотчас принялся фантазировать Вольф. — Следов ее деятельности в космосе не заметишь! Ни отходов технологической деятельности, ни искусственных излучений! Какие там могут быть «космические чудеса», если их не увидишь ни в один телескоп? Даже при неограниченной экспансии, завоюй такая цивилизация всю Вселенную — следов она не оставит!.. Наше чудо-дерево и есть то «чудо», которое мы так желаем видеть. Как когда-то — царя, восседающего на небесах!

— Люди творили богов по своему подобию, — сказала я, — а «боги» поступали с точностью «до наоборот».

— Наоборот! — рассмеялся Вольф. — Бог-дерево создает человека! Потому и допускает все, что творится веками. Хватило бы жестокости не помочь детям, созданным по подобию своему? Здорово все получается, если ОН — растение! Что сделали люди с природой? Кого создал он на свою голову? Паразитов, пожирающих своего отца?

— Нет, Вольф… — покачала головой я. — Он должен был чувствовать и любовь в ответ — ощущать то вечное, что испытываем мы, восхищаясь природой! Когда стоишь на холме под открытым небом, а вокруг колышутся леса… Увлекаемые ветром, склоняются вершинами тысячи деревьев. Зеленью опутывает трава твой взгляд и твои ступни, все вдыхает и тянется, сплетаясь живыми силуэтами цветов, стеблей и листьев, к воздушному куполу над тобой, в могучем ритме, которым ты дышишь. Все это едино и прекрасно, как каждый цветок в траве. Едино и неделимо. Поверь, это чувство, без которого не могут жить «зрящие». И не живут долго.

— Земные йоги тоже уходили в леса, чтобы быть наедине с природой, — вставил Карин.

— Потому и стремились с ней сблизиться, что чувствовали свою отделенность. И отчуждение… — продолжала я. — Природа не имеет пороков. В отличие от человека — в ней все и всегда прекрасно, и в преклонении перед ней — вечность любви. Иначе не может быть, если ощутил это хоть однажды. И как жаль, что того же не чувствует в ответ природа! Она этого не понимает, но, принимая энергию твоих чувств, дает взамен силу, дыхание, жизнь. И это без всяких преувеличений. Там, у себя, я уже не могла быть дольше без леса…

— И у нас многие народы ценят природу, — заметил Карин, — хотя достаточно грешат против нее… Как бы расценили это разумные праотцы?

— А может, у праотцов иная логика, вселенский подход! — иронически усмехнулся Вольф. — Человек — квант биополя! Живой винтик в механизме природы, пусть даже и сотворенный ими как бы ей вопреки. Чем поможешь винтику или кванту? Любовь… Эмоции… Понапридумывали сентиментальных терминов. А праотцы мыслят другими категориями. Изучают нас, — он ткнул пальцем в окно, где невидимым собеседником молчаливо присутствовал дуб, — а как выяснят все — так и пустят на перегной. На удобрение почвы, как мы их на дрова. Разве есть за что нас любить?

«Есть, Вольф, есть!» — хотела я сказать, понимая его иронию и насмешку, возникающие из страдания, и боль, не отделимую от любви. И еще хотела сказать: «Ты же все-все понимаешь, только… прикидываешься. Ведь ты же видишь, ну, хорошо, чувствуешь, не можешь не чувствовать, что ты для меня — уже давно — такой же праотец, такой же чудо-дуб, воплощенный в человека!.. Богочеловек… И я тебя по-своему, но искренне люблю. Сострадаю тебе, переживаю. И все твои открытия-изобретения на самом деле для меня немного значат. Мне дорог тот, кто в холодной избушке говорил со мной, как с малым ребенком, и, тоскуя по дому, пел на своем языке — и в голосе была неведомая сила: отзвук странного далекого мира… И не открытия определяют твою суть. А ты же ими пробуешь отгородиться, как стеной… Вот так и выдуманные нами праотцы своими высшими деяниями, может быть, отгородились и от мира, и от созданного ими. Ты спрашиваешь: «разве есть за что нас любить?» Да, конечно! Хотя бы уж за то, что мы, ничтожные, любим вас. За то, что я люблю тебя… Неужто ничего в тебе не шевельнулось за все время?! Или ты по-прежнему таишь обиду — на то, как вышло с самого начала? Не по-твоему… Но ведь и не по-моему, в конечном счете! Тут мы квиты. Как быть и должно, когда заходит речь о праотцах и их созданиях. А я теперь — твое создание, в какой-то мере. Хочешь или нет. И стать другою не смогу уже. Да и не хочу, пойми! Разве за одно это нельзя хоть чуточку любить меня в ответ?!»

Я вдруг представила, что Вольф исчезнет сегодня ночью, как Жэки… Чтобы унести на родину этот вечный источник энергии… Энергии чего? Я ужаснулась от внезапной мысли: если этот источник, безразличный ко всему, удесятерит людское счастье, то, может, с той же силой он вольет в людскую жизнь и новые страданья?!. Ибо грань — зыбка, и каждый на свой лад ее воспринимает, только в редких случаях соотнося ее — и то условно — с представлениями других!.. Кто даст гарантию?

Я посмотрела ему в глаза так, что Вольф как бы очнулся от обуревавших его мыслей и — впервые, кажется, — все понял, наконец. Он вздрогнул, застыл на секунду, словно прислушиваясь к тихому, неведомому голосу в себе, словно вступая с ним в короткий, но бескомпромиссный спор… А потом облегченно и радостно улыбнулся… И я снова, как в тот, самый первый день, видела только его широкую-широкую улыбку, так тогда перевернувшую мою судьбу…

«Да, — хотела я шепнуть ему на ухо, — если ты туда попадешь… то, пожалуйста, вместе со мной! Мне всегда теперь будет страшно оставить тебя одного!» Но я промолчала. Только твердо решила, что уж завтра обязательно скажу ему об этом.

Солнечный свет на волнистых сугробах. Ясное морозное утро. Всю ночь падал хлопьями снег. Елка за моим окном растолстела вдвойне: на поникших от тяжести ветках — белыми ладонями груды снега. Он засыпал и лес вдалеке, и старинный парк, припорошил стволы и кроны старых деревьев. Черно-белые щупальца сучьев — как переплетения причудливых нервных волокон. Ветвящийся клубок нейронов в микроскопе окна… И, точно в невидимой работающей кофемолке, медленно кружат редкие сверкающие снежинки. Вверх и вниз — в плавном круговороте. Откуда им браться в небе? Оно чистое и голубое. Словно там, выше всякой высоты, запустили мельницу. Мелет и мелет незримые облака… Вот и выплывает из нее этот холодный белый хоровод. На моей родине не бывает снежинок. Зимой замерзает изморось на траве, бурая степь белеет от инея, хрустящего под ногами. Но это не снег. Изредка сыплет колючая ледяная крупа…

Здесь все совсем другое. Мы идем на лыжах по зыбким пушистым сугробам. Перед Вольфом — нетронутая равнина, как чистый лист глянцевой бумаги. За Вольфом — сыпучая колея. Я иду по его лыжне. Ничуть не устала — легко идти по чужому следу. Там, у развалин, наконец-то скажу все. Я решила… Ноги в валенках то и дело выскакивают из креплений, самых простых, из кожаных ремешков, зато надежных: не сломаешь ни рук, ни ног, и лыжи целы, даже если упасть с горки! Тоже изобретение Вольфа… Вот и невысокий подъем. Совсем близко заснеженные деревья. Красная стена замка. Вольф сбрасывает лыжи. Заглядывает в оконную нишу. Сейчас мы пойдем обследовать подземелье… Я приваливаюсь к кирпичной кладке. Втыкаю палки в снег и грею ладонью щеки. Падает рукавица…

— Вольф!

Он оборачивается ко мне… Я не звала… Нагибается за рукавицей.

— Вольф!.. — женский далекий голос из-за его спины.

На снегу стоит женщина в темном платье. Длинные волосы развеваются на ветру.

— Ты пришла… — срывается с губ у Вольфа. — Ты все-таки пришла… — Он шагает прямо в глубокий снег, но чуть-чуть отойдя, оборачивается ко мне…

— Иди! — кричу я ему. — Иди… — Он застыл в сугробе, в жалкой нелепой позе. Женщина по-прежнему неподвижно стоит на снегу. Волосы и легкое платье треплет холодный ветер. — Скорей же, Вольф! Я бы тоже ушла, если бы кто-то пришел за мной…

Разворачиваюсь и слепо бреду обратно, к нашему дому. Трудно торить свою колею, лыжи сразу проваливаются в снег… Вольф сзади шумно разрывает сугробы…

— Ты! Это ты. Ма… — и тишина.

Я оборачиваюсь, но никого уже нет. Только брошенные лыжи Вольфа и — цепочка следов, вдруг обрывающаяся в снегу. Многоточие на чистом листе бумаги…

Приходя сюда по утрам и глядя на белые кусты черемухи, я всегда вспоминаю тот день. И Вольфа… Все чаще вижу его во сне. Вольф — очень странный без бороды, в новом, еще не выцветшем голубом костюме, и каждый раз зовет меня к развалинам. Но я знаю, что еще рано. Нельзя оставить Карина одного. За ним некому прийти из его мира… С того дня я ни разу не была у замка. Отсюда, из парка, вижу стоящие на траве лыжи Вольфа… И дом наш отсюда выглядит, как игрушечный теремок. Балконная дверь распахнута: уходя, я оставила ее открытой. Другим балконом — окнами Жэки — дом смотрит на лукоморье. Сошла ли вода? Совсем забыла взглянуть… Каждое утро спешу сюда.

Мне нравится бывать здесь в такую рань, когда быстро выползает из-за холма красное солнце и запотевшими каплями белеет под ногами роса. Будто кто-то каждую ночь поливает траву молоком из лейки… На листьях роса почему-то совсем другая: прозрачная. Черемуховые кусты в самом цвету. Если долго нюхать душистые грозди цветов, даже голова начинает кружиться. Я вспоминаю снег, зиму и представляю себе Жэки… Как видно, ему было с нами не очень хорошо. Он покинул нас так легко! Но я думаю, Жэки обязательно придумает что-нибудь в своем мире, и изобретение Жэки в итоге окажется более важным… хотя Вольф и считал его дурачком. Если говорить правду, этот мальчик из всех нас один умел делать самые замечательные вещи. Ведь именно он научил меня языку, придумал велосипед и ухитрился подслушивать сказки этого странного мира. И ему первому удалось вернуться домой.

Наше лукоморье сейчас очень изменилось. Раньше мы видели его совсем другим. Но я догадываюсь, что оно на самом деле даже и не такое, каким воспринимается теперь нами. Наша фантазия создает его всякий раз заново и добавляет новые подробности. Ну, как, например, озерцо у дуба. Поначалу оно казалось простой воронкой с бурой болотной водой, обычным омутом, вокруг которого росли деревья. Потом оно вдруг изменилось и еще совсем недавно было похоже на искусственный бассейн, устланный белым и мягким пластиком; обнесенное частоколом сплетающихся щупальцеобразных выступов, оно выглядело ощетинившимся и живым. И, даже продравшись сквозь этот «забор», ты чувствовал: какая-то сила не позволяет опустить руку в теплую пульсирующую слизь, в которую превратилась вода… Я не знаю, каким ОНО стало теперь: еще вчера весеннее половодье, захватившее и озерцо, простиралось до самого горизонта. И только высокий берег реки с нашим домом и дубом, как маяком, полуостровом отходя от лесистой возвышенности, точно ковчег, величаво плыл средь голубого спокойствия вод.

Я смотрю на весь этот сверкающий, в синеватой дымке простор, и в голове моей возникают удивительные мысли. Собственно я и раньше задумывалась об этом. Но лишь теперь я начинаю вдруг и вправду понимать, что нас изучают. Присматриваются и ожидают. Дают время. Помогают развить наши способности к общению — до уровня, о котором раньше и не смели бы подозревать. Да-да, помогают… Развить наш язык. Умение рассказать о себе — емко, необычно, подлинно, как бы заново создавая реальность, что запечатлела наша память… и, в сущности, показать, на что мы вообще способны.

Карин выдает им шедевры искусства. «Машина» реализует их на основе его колоссальной образной памяти. Вольф создавал им технику. Жэки?.. Я не знаю, о чем говорил с ними Жэки. Мы с ним как раз не выдали ничего материального, стоящего. Так и не ясно, зачем мы были нужны здесь: «машина» пока еще ничего не сотворила из наших мыслей. Быть может, то, что мы хотели сказать ей — самое сложное? И этому нужно еще учиться? Или учиться ни к чему?.. Ведь Жэки — странное существо. Странное даже для меня. Я не знаю, о чем он шептался с машиной, когда часто сидел под дубом словно просто так… И недаром появлялись у лукоморья какие-то русалки и химеры, странные, неведомые существа. Появлялись и исчезали. Может быть, он один разгадал главный секрет «машины»?

А зачем в этом мире я? Ничего же, кроме недействующих велосипедов да абстрактных картин, на которых лишь отдельные детали и символы, вообще не способна внушить «машине»… Правда, в последнее время все чаще приходят в голову странные мысли. Очень интересные и неожиданные. Мне все кажется, будто кто-то с нами беседует. Я слышу это во сне. В шуме трав, что растут вокруг нашей обновленной избушки. Мне кажется, кто-то упорно пытается нас понять. Выслушивает разговоры, наши тайные мысли, наши догадки и прозрения. И понемногу понимает…

…И осторожно пытается нам ответить. Исподволь. Так, чтобы не испугать внезапностью своего вторжения. В снах, в отрывочных воспоминаниях, которые доносит до утра наша память, мы чувствуем проникновение в нас чего-то — или даже кого-то — нового, постороннего. Бесконечно далекого и чужого, но жадно стремящегося к общению.

Он отвечает нам. Он пробует вступить в беседу, но мы пока еще глухи и лишь едва различаем далекий голос сквозь ночное забытье, сквозь плотную завесу непонимания. Нет, мы о чем-то догадываемся. Но это — только предчувствие. Однако все чаще возникает уверенность, будто близится заветный перелом. Вот-вот появится некто, незнакомый, добрый, окончательно наладит мосты понимания между нами всеми. Он придет оттуда, из лукоморья, едва схлынет весенний паводок, затопивший бескрайние луга по ту сторону дуба. Ведь давно уже в недрах «бассейна» зреет пульсирующий странный кокон. И нечто, чуждое и живое, смотрит оттуда загадочным взглядом Джоконды. «Машина» давно уже не выдавала новинок, а энергия тратится: по-прежнему тысячами пчел жужжат в высоте концентрирующие ее силовые поля… или что-то одушевленное, таинственное и пока не различимое. Слишком уж напоминает это все кипение какой-то жизни там, наверху, где сплетаются в крону сильные руки веток…

И все глубже проникает предчувствие, что явится в итоге третий, и близкий нам, и не такой, как мы… Но способный понять и нас, и хозяев этой странной реальности. Он будет не только переводчиком, он будет частицей всех нас и, надеюсь, сумеет сблизить своих непохожих родственников.

Ибо что еще я могла бы помочь сотворить «машине»?

Какую другую, стопроцентно точную, информацию смогла бы извлечь из меня эта реальность, как не ту, что заложена природой в темные основы живого и не зависит от изменчивой власти сознания да неверной фантазии нашей памяти? Что еще, неподвластное времени, смог бы создать с моей помощью хозяин этого мира?

И мне кажется, случится это очень скоро, даже не исключено — сегодня. Потому что под утро мне приснился удивительный сон: будто нам пришла посылка от Жэки. Ее принесла одна из русалок, выплывшая из озера, и оставила на траве под дубом. Большая плетеная корзинка с крышкой, а на конверте, положенном сверху, детским почерком Жэки написаны наши имена. Я поднимаю крышку: на дне корзины сидят три маленьких пушистых котенка и смотрят на меня такими знакомыми зелеными глазами…

Далекий взволнованный голос Карина возвращает к реальности.

— Ани! — зовет он меня. — Ани! Скорей сюда!..

Я бегу через луг мимо цветущих черемух, мимо дома и елки под моим окном. Она появилась в тот самый день, что и кормушка для ручных синиц Жэки за окнами мастерской… Позади дома сухо. Только бурый цвет вымокшей прошлогодней травы напоминает вчерашнее половодье. Я подхожу к дубу, где спиной ко мне стоит Карин, и тоже поворачиваюсь к лукоморью. Уже нет разлившейся до горизонта воды. И ни реки нет, ни речной долины. Половодье схлынуло, обнажив совершенно другой мир. Он знакомо застыл там, внизу, весь в мрачных, коричнево-темных красках. Даже небо другое над этим миром. Бурые, безжизненные холмы. Вьющаяся по ним коричневая дорога к голубой лагуне. Бело-голубоватые скалы по берегам — выветренные отроги гор. Коричневые пригорки подернулись зеленью лишь у воды. А наше изменчивое озерцо под дубом — точь-в-точь маленькая чистая лагуна. На берегу стоит женщина в коричневой торжественной одежде, ниспадающей до земли. Вода как бы стекает с тяжелых складок. Но они сухие. Ткань матово отливает на солнце. Только волосы, длинные и волнистые, слегка влажные… Выбились из-под прозрачной, брошенной на голову вуали, словно чуть заметным коконом обволакивающей все тело женщины в старинном платье. Мокрыми завитками ложатся легкие, как у меня, пряди на влажные плечи. Но грудь, шея и лицо свободны от вуали. Лишь у корней волос перечеркивает высокий лоб тонкая, едва заметная полоска — край прозрачной ткани, будто женщина неуловимым жестом только что откинула ее с лица. У женщины темный, как у Карина, цвет волос и лицо Джоконды. И шесть пальцев на левой руке и пять — на правой… Она держит плетеную из прутьев корзину и протягивает ее мне. Я ставлю корзину на траву под дубом и открываю крышку. Один белый и два черных котенка сидят рядышком, тесно прижавшись друг к другу. Я хочу их погладить — и вдруг вспоминаю Вольфа. Мелькает мысль, что ни в коем случае нельзя трогать этого белого, посередине… Еще не поняв, в чем дело, я машинально отдергиваю пальцы, и протянутая рука застывает в воздухе. Три маленьких черных котенка глядят на меня знакомыми зелеными глазами…