Никто не заметил, как старик вошел в парк. Лицо его было испещрено морщинами, седые лохмы ниспадали на уши. Поношенная одежда, согбенная спина; в правой руке старика — объемистая хозяйственная сумка, набитая тряпьем и газетами.

Был четверг, обычный сонный летний день. Лето было еще отнюдь не в разгаре, предстояло пережить июльскую и августовскую жару, гнетущую и изматывающую. На площадках играла детвора под присмотром мамаш, а подростки околачивались возле включенных на полную мощность музыкальных автоматов, изрыгавших громоподобный жесткий рок. Любители бега трусили вокруг парка, занимавшего целый квартал; был там и одинокий фанат буги-вуги в наушниках с покачивающейся спутниковой антенной. На скамейках сидели люди со славянскими чертами лица, болтавшие по-польски.

В дальнем конце аллеи высился монумент, воздвигнутый в честь героев, павших на Великой войне. Подойдя к нему, старик остановился и поднял глаза на статую — человеческую фигуру, увенчанную головой, похожей на птичью. Потом он повернулся к ней спиной, подошел к ближайшей скамейке, сел и настороженно посмотрел по сторонам.

Сидевшая рядом с ним женщина, играя, подхватила на руки ребенка. Она покосилась на старика и улыбнулась. Он кисло осклабился в ответ, и женщина быстро отвернулась.

Присев, старик поставил сумку на колени и запустил внутрь руку. Земляные орехи лежали в самом низу, под холодным стволом дробовика. Старик вытащил мешочек с орехами, поставил сумку на землю и зажал ее коленями. Подавшись вперед, он принялся бросать орехи быстро слетевшимся голубям, чтобы как-то скоротать минуты ожидания.

Парк Макголдрик, широкий участок, поросший деревьями и изобилующий забытыми памятниками, располагался между Дриггз-авеню и Нассау-авеню, в бруклинском районе Грин-пойнт. Когда-то он назывался Уинтроп, но потом его переименовали в честь священника, который возвел храм Святой Сесилии на углу Герберт-стрит и Генри-стрит.

Против парка, на Рассел-стрит, между двумя малость подновленными домами, ютилась лютеранская церковь. Перед некоторыми зданиями квартала были разбиты ухоженные лужайки, перед другими стояли бело-голубые фигурки Мадонны.

Орешки кончились, и большинство птиц степенно удалились. Несколько голубей осталось. Кормивший их старик взглянул на часы, подхватил свою сумку и поднялся.

Прямо перед ним стояли два одноэтажных дома, соединенные колоннадой в греческом стиле. Он внимательно посмотрел на облупившийся и растрескавшийся фасад самого большого общественного туалета в Бруклине. Строение опоясывала высокая проволочная изгородь, увенчанная зловещими витками колючей проволоки. На карнизах красовались вывески: «Осторожно. Ремонт».

Пройдя мимо женского туалета, старик неспешно побрел к бронзовой статуе Антонио де Фелиппе, запечатленного в момент, когда он крутил ворот, наматывая на него канат. Огибая памятник, старик посмотрел в сторону универсама «Эй-Пи» на Дриггз-авеню и не увидел своего приятеля. Старик почувствовал спазм в желудке. Неужели что-то сорвалось? Подняв глаза на массивную бронзовую фигуру, он заметил намалеванное на ее правой ягодице сердце, пронзенное стрелой, и надпись «КБ + КС = Любовь».

Поднявшись, старик опять взглянул на здание универсама. Только теперь он увидел своего приятеля, на физиономии которого застыла улыбка. Волосы на шее старика стали дыбом. Его руки внезапно вспотели, им овладело чувство одиночества. Он медленно побрел к Дриггз-авеню, крепко сжимая в руках сумку.

На расстоянии квартала от парка Макголдрик Джо Галлахер задком загонял свой побитый «форд-фэйрлайн» семьдесят первого года выпуска на стоянку на площади Папы Иоанна-Павла II прямо напротив храма Святого Станислава Костки.

Подавшись вперед, Галлахер разглядывал дорожные знаки. Стоянка запрещена с 8 утра до 7 вечера. Достав из-за солнцезащитного козырька идентификационную карточку, он бросил ее на приборный щиток. «Служебная машина нью-йоркского полицейского управления».

Он вылез из машины, сунул руку в окошко и достал с переднего сиденья коробку с тортом. Поддерживая ее под дно, он пересек Дриггз-авеню, направляясь к открытой телефонной будке на углу. На нем были светло-коричневые брюки и кричаще-яркая гавайская рубаха навыпуск, прикрывающая толстый живот и засунутую за пояс кобуру с револьвером. Он поставил коробку на полочку, прижал животом и снял трубку. Набирая номер, заметил женщину с чихуахуа на поводке. Он смотрел, как женщина нагнулась и подсунула лист бумаги под зад присевшей по большой нужде собаки.

Кондитерская лавка Йетты Циммерман располагалась на Дриггз-авеню, в одном квартале к западу от парка Макголдрик, прямо напротив церкви Святого Станислава Костки. Между нею и телефонной будкой, из которой звонил Джо Галлахер, было еще шесть магазинчиков. Лавочка была узкой и длинной, но расширялась, образуя просторное складское помещение, где Йетта хранила ящики с содовой водой и стояли два компьютерных игровых автомата. С жестяного потолка свисали голые лампочки на грязных ржавых цепочках.

Справа от входа — старомодный аппарат для продажи газированной воды, а рядом — вращающаяся стойка с книгами в бумажных обложках. За нею стояла большая деревянная витрина со скользящими стеклянными дверцами, набитая дешевыми играми и детскими игрушками.

Йетта была грузной неповоротливой женщиной с печальными серыми глазами и тяжелым подбородком, густо поросшим щетиной. «Кошачья челюсть» — так дразнили ее соседские мальчишки. Йетта была местной достопримечательностью. Она держала свою лавочку уже больше четверти века. Тут собирались по утрам жившие по соседству матроны, чтобы за чашкой кофе посплетничать о мужском населении округи. А местные мужчины заглядывали сюда, чтобы одолжить пятерку до получки.

Эту часть района Гринпойнт населяли в основном поляки. Им нравилось каждый день заглядывать к Йетте, где они могли до хрипоты спорить по-польски, обсуждая то, что творится у них на родине. Сегодня на Йетте был выцветший халат, застегнутый на все пуговицы, белые носки и кроссовки. На чумазом безымянном пальце правой руки блестело истертое простенькое золотое колечко.

Сдав посетителю сдачу, она вспомнила, что сода в сатураторе уже на исходе. Выйдя из-за стойки, отправилась в кладовую. Сняв с полки верхнюю коробку, Йетта поднатужилась и понесла ее мимо игральных автоматов. Бросив взгляд на троих ребятишек, увлеченных игрой, она подумала, что им бы следовало откладывать деньги, а не тратиться на какую-то блажь. Она почти наполнила сатуратор, когда увидела появившегося в дверях Джо Галлахера.

— А вот и твой праздничный торт! — Он просиял.

Йетта радостно приветствовала его, заключив в медвежьи объятия, и он был вынужден прижать коробку с тортом к боку, чтобы та не помялась.

— Ты славный парень, Джо. Старая Йетта высоко ценит то, что ты для нее делаешь.

Вдруг от двери донесся хриплый голос:

— Эй, ты!

Обернувшись, они отстранились друг от друга. Трое ребят оторвались от игрового автомата, чтобы тоже взглянуть, кто это кричит.

Засунув правую руку в недра хозяйственной сумки, на пороге стоял старик, кормивший голубей в парке.

Медленно смерив незнакомца взглядом, Галлахер тотчас почуял неладное. Голос звучал как-то не так. И глаза смотрели странно. Радужная оболочка — белая в серую крапинку, а зрачки — темно-синие.

Нет! Не может быть. Он уже где-то видел эти глаза. Джо сделал несколько шагов к двери и вгляделся повнимательнее, чтобы удостовериться.

Сумка скользнула на пол. Из нее посыпались бутылки, газеты и какое-то тряпье. Банка из-под кока-колы загрохотала по полу и покатилась к сатуратору, ее жуткий, тревожный лязг вспорол тишину.

Увидев нацеленное на него ружье, Галлахер побелел от страха. Лихорадочно сунув правую руку под рубашку, он схватился за револьвер. Но было поздно. Дробь угодила ему в левую руку, и он завертелся волчком. Второй выстрел превратил его лицо в ужасную кровавую маску, в уцелевшем глазу застыли страх и неверие. Джо отбросило назад.

— Нет! Только не это! Только не после всего, что я пережила! — истошно заверещала Йетта Циммерман. Она попыталась крикнуть, но не смогла. Она издала только какое-то гортанное сдавленное бульканье.

Ей хотелось убежать, забиться в безопасное место, но ноги словно приросли к полу. А потом она увидела нацеленное на нее ружье. Йетта зажмурилась и закрыла лицо руками.

Тони Скэнлон сидел в конце длинной стойки в баре «Монт» и дулся в «Веришь — не веришь» с Дэви Голдстайном и Фрэнки Фэтсом. Было начало третьего. Дневной поток посетителей схлынул, и официанты начали готовиться к вечернему наплыву. Лишь несколько завсегдатаев сидели тут и там за столиками.

Скэнлон потягивал кофе. Он держал в руках четыре семерки. Это был мужчина с продолговатым узким лицом, темно-карими глазами и черными волосами, уже начинавшими седеть на висках. Красивый, среднего роста, хорошо сложенный, в свои сорок три года он выглядел довольно моложаво. Он то и дело озорно улыбался, и на подбородке обозначалась ямочка в форме неправильного треугольника. Если бы Эль Греко задумал написать портрет полицейского, то он не нашел бы лучшего натурщика.

Дэви Голдстайн, пятидесятилетний мужчина с совиной физиономией, был большим любителем гаванских сигар. Он курил их, вставляя в дешевый пластиковый мундштук, подделку под янтарь. Сосредоточенно кивая, Голдстайн объявил четыре тройки.

Остальные игроки внимательно изучали свои карты.

В другом конце стойки посетитель заказал «мартель».

Фрэнки Фэтс соскользнул со стула и вразвалочку двинулся вдоль стойки. На нем была белоснежная сорочка с расстегнутым воротником и обмотанный вокруг шеи, но не завязанный галстук, широкий конец которого волочился по стойке.

Бар находился на Уизер-стрит, крохотной улочке в одном квартале от эстакады на шоссе Бруклин — Куинс. Улочка служила границей между польским и итальянским кварталами Гринпойнт. Дома итальянского квартала были большей частью одно- и двухэтажными, построенными из дерева и дранки; улицы в обоих кварталах всегда сняли чистотой, а на зданиях, не в пример остальному городу, не было любительских рисунков и надписей. По понедельникам, средам и пятницам на тротуарах в Гринпойнт выстраивались аккуратные ряды мусорных баков, за которыми приезжал мусоровоз.

Фрэнки Фэтс вернулся и взгромоздился на стул. Заглянув в свои карты, он объявил шесть четверок.

Скэнлон объявил семь семерок.

Дэви Голдстайн не поверил.

Они показали друг другу свои взятки. Семерки Скэнлона выиграли. Он сгреб взятки остальных игроков. Они продолжали играть, когда зазвонил телефон, спрятанный под стойкой. Подняв трубку, Фрэнки Фэтс просиял. Увидев его маленькие, поросячьи глазки, устремленные на него, Скэнлон понял, что все намеченные на сегодня дела так и останутся не сделанными.

Стоя поодаль, Тони Скэнлон наблюдал, как сержант захватывает кусачками дужку черного цифрового замка. На напряженном лице сержанта набухли вены. Между тонкими губами была зажата уже на четверть истлевшая сигарета. Схватившись за рукоятки кусачек, он сжал их, и дужка замка лопнула.

Скэнлон хотел присутствовать, когда будут открывать шкафчик Галлахера. Шкафчик полицейского — это всегда тайна: в нем можно надежно спрятать любую вещь. Сказав Хиггинс, куда он направляется, Скэнлон покинул место преступления. Он знал, что в толчее его отсутствие никто не заметит.

Поездка от Гринпойнт до 114-го участка на Астории, Куинс, заняла меньше двадцати минут. Полицейский участок находился на бульваре Астория, прямо напротив углубленной в землю трассы, ведущей на мост Триборо.

Во многих из семидесяти двух участков центра города отведены специальные помещения для элитных подразделений. В отличие от патрульных, действующих в установленных границах, они отвечали за целые районы. Управление внутренних дел, общественной нравственности и борьбы с наркотиками, обслуживавшее Куинс, размещалось в 114-м участке.

Прибыв на место, Скэнлон увидел приспущенное знамя на флагштоке и полицейского на стремянке, который вешал над дверью траурную лиловую ленту. Угрюмые полицейские сгрудились на крыльце и сердито переругивались. Войдя в участок. Скэнлон услышал обрывки разговора. «Это был грабеж», — говорили одни. «Джо Галлахера убили, потому что он был полицейским», — возражали другие. «В этом деле много неясного», — ворчали третьи.

Из шкафчика разило потом. Кители были застегнуты на все пуговицы. На крючке висела портупея. Дубинки для ночного патрулирования стояли в углу. На плечах форменной одежды сияли золотые нашивки. Сержант сетовал на то, что у элитного формирования есть свой гардероб со шкафчиками, отдельный от участковой раздевалки. За двадцать два года сержант взламывал уже четвертый шкафчик. Он отодвинул в сторону мундиры и заглянул внутрь.

Скэнлон сосредоточил все свое внимание на содержимом. Если в шкафчике что-то было, ему хотелось найти это что-то, прежде чем злые языки начнут шептать, будто лейтенант Джо Галлахер умер отнюдь не героем.

Вещи имеют свойство бесследно исчезать, когда их владелец попадает в передрягу. Такое уже случилось недавно в 36-м участке. Отдел служебных расследований хотел арестовать сержанта, командовавшего машиной, объезжавшей букмекеров. На него поступила жалоба: якобы он берет взятки от ребят, принимающих ставки на Лексингтон-авеню. Настучал в отдел бывший сослуживец из 36-го. Из участка тотчас исчезли адреса известных содержателей игорных домов, журнал записи задержаний и списки — итог трехлетней работы. Наутро ребята из отдела сказали, что в участке заговор с целью помешать следствию, а сотрудники 36-го назвали все это вмешательством провидения.

Сержант приступил к неприятному делу. Доставая мундиры, он обследовал карманы — нет ли в них вещей, способных смутить родных покойного. Скэнлон следил за действиями коллеги. В рамку зеркала на двери шкафчика были вставлены три снимка улыбающихся женщин. Оттолкнув сержанта, Скэнлон вытащил их и спрятал в карман. Сержант укоризненно посмотрел на него, но промолчал. На нижней полке стоял чемоданчик Галлахера. Скэнлон запустил туда руку, извлекая содержимое. В ящичке лежали перевязанные бечевкой старые записные книжки и несколько фонариков. На верхней полке лежали одна на другой зимняя шапка и фуражка, две коробки с патронами, три дубинки, разнообразные ножи, бритвы, ледоруб и мухобойка.

Сержант засунул руку во внутренний карман плаща Галлахера.

— Взгляните, что здесь лежит, — произнес он, вытаскивая турецкий пистолет калибра 7,55.

— Он упомянут в деле Джо? — спросил Скэнлон, хотя и сам уже знал ответ.

Сержант достал карточку под номером десять, перевернул и заглянул в графу, где были записаны серийные номера оружия, которое разрешалось иметь полицейскому Галлахеру. Пробежав глазами карточку, произнес:

— Он его нашел, — и засунул незарегистрированное оружие за ремень.

Они начали кое-что находить.

Пока сержант осматривал карманы зимней куртки, Скэнлон запустил руку в шкафчик и отодвинул головные уборы. Наверху лежала обувная коробка, а под ней — захватанный конверт. Взяв то и другое, он отошел от шкафчика и сел на узкую деревянную скамейку, приподнял крышку коробки и удивленно вздернул брови, когда увидел искусственный член о двух головках, а под ним — множество порнографических снимков. Он просмотрел их. На одной смеющаяся женщина вводила член в свое лоно. На другой была изображена женская рука, направляющая член во влагалище. Скэнлон закрыл коробку. Приподняв помятый конверт, развязал охватывавшую его бечевку.

— Что вы там нашли? — спросил сержант, осматривая летнюю форму Галлахера.

— Да так, кое-какие бумаги, — ответил Скэнлон, разглядывая квитанции по квартплате, счета за жилье в Джексон-Хайтс. Повернувшись, он взял десятую форму. Судя по ней, Галлахер проживал в Гринпойнт, Энтони-стрит, 32.

Католик из нью-йоркской полиции, «Человек года» в 1978 году становился все более занятной личностью.

Чуть погодя Скэнлон помог снести вниз форму и снаряжение, чтобы вписать все это в регистрационную книгу.

На столе аккуратной стопкой была сложена форма. Вскоре членам семьи предстоит скорбная процедура выбора одежды для погребения. По обычаю, родственники дарили оставшуюся форму участку. Эта форма хранилась в специальном ящике. Если кому-либо из сотрудников требовалось заменить состарившуюся вещь, то он мог выбрать ее в ящике по своему размеру. Форменная одежда стоила слишком дорого.

Такая же участь ждала и пистолет Галлахера, найденный в его плаще. Он тоже сдавался на «хранение» до лучших времен.

Наблюдая за дежурным офицером, заполняющим журнал, Скэнлон закурил «Де Нобили», поднял трубку телефона и набрал номер временного штаба.

На звонок ответила Хиггинс.

— Как дела? — спросил он, поводя сигарой под носом и принюхиваясь.

— Это какой-то сумасшедший дом. Прибыл главный со своей свитой.

— Свидетели на месте?

— Да, Броуди только что звонил. Они совсем запутались в своих показаниях.

— Есть что-нибудь новое о фургоне?

— Звонил Джейхог из Шестьдесят второго участка. Они вытянули пустой номер. Я объявила по радио розыск в пятнадцати кварталах.

Отвернувшись от дежурного офицера, Скэнлон тихо спросил:

— Меня кто-нибудь искал?

— Нет. Все начальство из кожи вылезло, чтобы не ударить лицом в грязь перед телекамерами, и старалось употреблять какие угодно слова, кроме слова «преступник».

\

— Мэгги, — прошептал он, — подойди к комиссару и попроси его не уходить. У меня кое-что есть!

— Что вы нашли?

— Поговорим, когда вернусь.

Спустя восемь минут Тони Скэнлон покинул полицейский участок и зашагал вдоль серого кирпичного фасада к автостоянке. Сев в машину, бросил на сиденье коробку из-под обуви и конверт. Вспомнив о фотографиях, вставленных в рамку зеркала, скользнул взглядом по коробке, быстро снял крышку, вытащил несколько порнографических снимков и разложил на сиденье. Затем достал фотографии, вынутые из рамки зеркала, положил рядом и начал сравнивать лица. Сходство было полное.

«Лейтенант Джо Галлахер олицетворял собой все лучшее, что было в полицейском управлении. При жизни он был героем, геройски и погиб, служа своему народу в этом огромном городе». Голос Роберто Гомеса задрожал. Он отвернулся от микрофона, закрыл лицо руками и стал медленно считать до двадцати. Репортеры зароптали, дожидаясь, пока полицейский комиссар возьмет себя в руки и закончит наспех устроенную пресс-конференцию.

Боб Гомес был первым представителем испаноязычного национального меньшинства, ставшим комиссаром полиции. В глазах испанской общины Нью-Йорка он и сам был героем; латиноамериканцам было наплевать, что газетчики да и большая часть населения переиначивали имя Гомеса на английский лад. Он был их Роберто, их Бобби.

А начинал Гомес в 81-м участке в качестве дежурного патрульного, зорко следящего за порядком на улицах. Тогда он работал с шести до двух возле игорного дома, а потом шел в Бруклинский колледж. Затем он поступил в Юридическое училище Сент-Джон. Он был первый из латинян, дослужившийся до звания капитана. Несколько лет назад он уволился из полиции, чтобы возглавить городской отдел соцобеспечения. Когда три года назад негры обвинили мэра в равнодушии к нуждам меньшинств, мэр пресек волнения в зародыше, назначив Гомеса полицейским комиссаром. Негритянское население не очень обрадовалось этому «утешительному призу», но все же притихло. Газетчики назвали это назначение мастерским политическим ходом. Мэр был доволен. Но многие его советники были категорически против такого назначения. Для городских властей, равно как и для многих полицейских, не было секретом, что Боб Гомес приобрел с годами дурные привычки, которые могли пойти во вред честолюбивому мэру.

Уронив руки, Боб Гомес глубоко вздохнул, потом окинул взглядом репортеров, готовых к продолжению спектакля, и тотчас принялся читать свою излюбленную проповедь о необходимости увеличения штата полиции, о совершенствовании судебной системы, которая не баловала бы преступников, о праве каждого гражданина на защиту своей личности и собственности.

Вытянув руки по швам, Боб Гомес объявил, что лейтенант Джо Галлахер погиб как герой.

Возвратившись на место преступления, Скэнлон увидел, как комиссар отвечает на вопросы журналистов. Вокруг него собралась вся верхушка. Сурового вида мужчины, всем, наверное, под шестьдесят. Скэнлон заметил, что начальник следственного управления Альфред Голдберг явно держится поодаль. В окружении верных ему подчиненных он стоял футах в двадцати от комиссара и не мигая смотрел на него. То, что эти двое ненавидели друг друга, не составляло тайны, и в участке все об этом знали. Голдберг всегда мечтал о должности комиссара и, когда это место занял Гомес, впал в ярость и разгромил свой кабинет на десятом этаже, а его подчиненные разбежались, чтобы не попасть под горячую руку.

Гомес не остался в долгу и хотел было заменить Голдберга своим человеком, но не смог этого сделать. Начальник следственного управления выражал интересы богатых евреев, владельцев недвижимости, производителей одежды и подпольных ювелиров. Ни мэр, ни комиссар не могли сместить его, и начальник следственного управления осознавал прочность своего положения.

Стоя на ступеньках протестантского собора и глядя на сановную толпу, Скэнлон заметил, как детективы шастают среди уличных зевак, выискивая свидетелей. «Ну и работники», — подумал он, открывая дверь временного штаба. Скэнлон направился к регистратору. Район в радиусе пятнадцати кварталов от места преступления был разбитна квадраты, в каждом из которых работали сержант и десять детективов. Будут опрошены жители каждого дома, работники каждого учреждения, прохожие. Почтальоны и водители автобусов также подвергнутся допросу. Сотрудников аварийной службы отправили обшаривать канализацию и мусорные баки в поисках выброшенных улик. В журнал записывались все задания, чтобы потом можно было получить по каждому из них отчет по форме ДД-5 — «О дополнительных расследованиях по нераскрытым преступлениям».

Скэнлон увидел, как Хиггинс склонилась над украшенным резьбой столом, собирая «пятерки» и подшивая их в папку с делом Галлахер — Циммерман.

— Я только что видел комиссара, дающего интервью прессе, — произнес он, подходя к ней. — Разве ему ничего не передали?

Она подняла голову.

— Разумеется, да. Но с присущей ему безграничной мудростью Малыш Бобби не обратил внимания на ваш совет. Что ж, это его дело. — Она вновь принялась за работу.

— Ты ему сама сказала?

— Детективы никогда не докладывают лично комиссару. Я передала ваше сообщение первому заместителю комиссара, а он, в свою очередь, сообщил Бобби.

Скэнлон окинул взглядом толпу полицейских, собравшихся во временном оперативном штабе. Потом опять повернулся к Хиггинс и спросил, чем она занята.

— Подшиваю в дело «пятерки», чтобы каждая соответствовала своему квадрату.

— Отложи это, — велел он. — Сейчас надо заниматься другим.

Говард Кристофер был высоким худощавым мужчиной, всегда одетым с иголочки в самые модные костюмы от Сирса и Роубака. У него было бледное одутловатое лицо и слишком широкий лоб. Это был мягкий человек с теплой улыбкой, любитель мыльных опер и диетического питания. Он имел чин майора Национальной Гвардии и был стойким приверженцем военного этикета, поэтому ему ни разу не пришло в голову назвать лейтенанта «Лу», как делали остальные. Подойдя к Скэнлону, он достал записную книжку.

— Лейтенант, кое-что в этом деле начинает проясняться.

Кристофер рассказал, что мясник с рынка «Данциг» на Дриггз-авеню утверждал, будто видел человека, похожего по описанию на убийцу. Он прогуливался перед крытым рынком за несколько минут до случившегося. Видел его и служащий во время перерыва. Он стоял у стены и курил, когда заметил, как из парка Макголдрик вышел пожилой человек с морщинистым лицом. В руке у него была хозяйственная сумка. Видела его и мамаша, сидевшая на скамейке и игравшая с ребенком. По ее словам, рядом с нею уселся какой-то противный старик.

Кристофер полез в карман коричневого пиджака и вытащил коробку, в которой лежала шелуха от земляных орехов. Показав ее Скэнлону, он произнес:

— Пошлю все это в лабораторию. Никогда не знаешь, где тебе может привалить счастье.

Первый заместитель начальника бруклинского северного следственного управления Макаду Маккензи был огромный вспыльчивый мужчина. Он носил плохо сшитую одежду, которая к тому же совсем ему не шла. Каждый раз, когда Скэнлон видел Маккензи, ему на ум приходила мысль о ящике, набитом изношенными деталями.

Раздвигая локтями толпу, Маккензи протиснулся к Скэнлону.

— Что новенького, Скэнлон? — по обыкновению шумливо спросил он.

Отведя заместителя начальника в сторону, Скэнлон негромко доложил об итогах предварительного расследования.

— Какой успех! — прорычал Маккензи. Он начал потеть. Вынув из кармана грязный носовой платок, вытер им руки. — Джо Галлахер убит? Не могу в это поверить. Только не он. Невозможно, чтобы это был он. Отказываюсь верить, что его больше нет.

— Все мы смертны, сэр. Хотя каждому хочется попасть в рай, никто не желает умирать.

Окинув его презрительным взглядом, Маккензи произнес:

— Наверняка Галлахер влип в какое-нибудь дерьмо. Лейтенанта полиции не убьют за просто так. — Он вытер шею. — Если пресса вцепится в это дело, ее уже за уши не оттянешь.

— На его месте мог оказаться и не полицейский. Возьмите, к примеру, Циммерман.

— Все это бред собачий, и ты прекрасно это знаешь. Такое может случиться только с дерьмовыми полицейскими, сержантами и лейтенантами. Но я скажу больше: мы по горло сыты этими скандалами. Совсем недавно в Десятом участке были арестованы шесть полицейских и сержант за шашни с колумбийцами. Еще пятеро оказались замешанными в торговле марихуаной. Если так будет продолжаться, допрыгаемся до нового процесса Нэппа. И на этот раз не избежать гражданского надзора за Службой. — Маккензи неловко переминался с ноги на ногу.

— Шеф, я за командную игру. Вы это знаете. Но скажите мне, по каким правилам играть, чтобы этого никогда больше не случилось?

— Не знаю. Могу сказать одно. Ты никуда не уйдешь, пока не разберешься, что стряслось в кондитерской. А что касается остального мира, то для него Джо Галлахер погиб как герой, предотвращая ограбление.

Следя за удаляющейся неуклюжей фигурой Макаду Маккензи, Скэнлон думал, как же легко навесить ярлык на полицейского. Типичное мышление «дворцовой стражи». Отдуваться всегда приходится подчиненным.

Скэнлон побродил по временному штабу, проверяя, все ли идет как надо. Он заметил, что Говард Кристофер задумчиво смотрит на сумку с шелухой, подошел к нему и спросил, нет ли каких затруднений. Окинув его вопрошающим взглядом, Кристофер ответил, что не знает, нужно ли приложить к лабораторному анализу докладную записку. На что Скэнлон резонно заметил, что она служит звеном в цепи свидетельских показаний. Похлопав Кристофера по плечу, он отошел. Хиггинс, занятая подшиванием к делу «пятерок», не заметила, как Скэнлон подошел к ней. Взяв формуляр, он внимательно прочитал его, сложил так, как предписывали правила, и вернул. Когда Хиггинс надписала последний конверт, он велел ей взять записную книжку. Надо было ехать в Джексон-Хайтс. Тайная квартира полицейского — это святая святых, и Скэнлон надеялся найти в ней много любопытного.

Часы еще не пробили восемь, когда Тони Скэнлон вошел в дежурку. Повсюду виднелись следы ночного пиршества. Недоеденный сандвич облепили мухи. В белой коробке лежало три куска пиццы. Во всех углах валялись банки из-под пива. С экрана телевизора женщина-диктор в огромных очках читала утренние новости: президент предостерегает жителей Майами от вмешательства в советско-кубинско-никарагуанские отношения. «Все одно и то же», — подумал Скэнлон, выключая телевизор. В комнате было прохладнее, чем на улице. Теплое утро сулило жаркий день.

Сев за стол, Скэнлон взял первую папку. Его взгляд упал на утренний выпуск «Дейли ньюс», лежавший слева. Заголовки кричали о смерти Джо Галлахера. Герой, убитый на посту. В газете была еще одна статья, рассказывающая о человеке, который убил шестерых, испытывая при этом огромное наслаждение. Одну из жертв он застрелил, потому что у него было предрождественское настроение. Прочитав газету, Скэнлон скомкал ее и бросил в корзину. «Интересно, есть ли в этой стране правосудие? Как можно применять англо-саксонские законы к дикарям? Может, больше подойдут исламские законы — око за око, зуб за зуб? Некоторые в городе уже осознали эту истину. Скорбящие родственники хлынули в Чайнатаун и на Девятую авеню, упрашивая тамошних гангстеров покарать убийц, насильников, членовредителей. Люди уже поняли, что им не добиться справедливости в залах суда. Разве можно их за это винить?» — подумал Скэнлон, раскрывая папку.

В отчете специалистов по баллистике были сведения о калибре пули, размере и весе оружия. На месте преступления найдено много неярких отпечатков. Но чтобы узнать, чьи они, надо было найти их владельцев. Преступление совершено в людном месте, и отпечатки пальцев помогут доказать лишь, что подозреваемые были там, но время их присутствия на месте по отпечаткам не определишь.

Рисунок места преступления был сделан в полярно-координатной проекции. Судя по всему, рост преступника — 165–170 сантиметров, а стрелял он с расстояния 155 сантиметров. Протоколы вскрытия написаны на гладкой серой бумаге. Сухим, обезличенным языком излагал судебный патологоанатом причины смерти. По краям листа отпечатана перекрестная проекция человеческого тела. Пунктиром обозначены места ранений. Раны загрязнены клочьями шерсти. Смерть обеих жертв наступила от остановки дыхания. Скэнлон вспомнил, что после дыхательного спазма наступает мгновенное онемение тела как результат приступа страха или повреждения центральной нервной системы.

Покончив с медицинским заключением, он перешел к результатам расследования. Донесение было написано обычным полицейским языком. Показания, касающиеся времени и места преступления, давала Мэри Холлиндер с Ностранд-авеню, 1746-а, из Бруклина, работающая официанткой в ресторане «Варшава», который располагался на Дриггз-авеню, 411, в Бруклине. Свидетельница утверждала, что, обслуживая клиентов, она заметила мужчину, внешность которого отвечала описанию преступника. Далее Холлиндер заявила, что видела в его левой руке хозяйственную сумку. Холлиндер утверждала, что во время разговора со своим знакомым, личность которого известна полиции и приведена в отчете 60/897–86, она услышала три громких хлопка. Очнувшись, она увидела вышеназванного преступника, бегущего в сторону синего автофургона. В руках у него было ружье. Свидетельница добавила, что узнала бы преступника, доведись ей увидеть его еще раз.

Он прочитал показания торговцев и прохожих, отчет бригад, собиравших улики, и рапорты детективов, ведущих расследование. Все они кончались двумя заглавными буквами: ОР — отрицательный результат.

Дойдя до «пятерки» со сведениями о трех ребятах, находившихся на месте преступления, он отметил, что они назвали только свои имена. Департамент запрещал указывать малолетних жертв и свидетелей преступлений. В рапорте повторялось то, что говорил ему Лью Броуди на месте преступления. Но, прочитав последнюю фразу, Скэнлон крепко сжал губы: свидетели утверждали, что не узнают преступника, если увидят его еще раз. Родители этих свидетелей не разрешают им смотреть фотографии или присутствовать на опознании. Скэнлон понял, что лишился единственных очевидцев преступления.

Шум в дежурке заставил Скэнлона поднять глаза. Он увидел, как Кристофер вставляет фильтр в кофеварку. Потом тот налил воды и насыпал кофе, резким движением расстегнул сумку и извлек оттуда снедь. Поскольку Кристоферу предстояло дежурить первые три часа, на нем лежала обязанность сварить кофе и закупить еду в кондитерской у Вишневски. Такова традиция.

Скоро запахло свежим кофе. Начала собираться дневная смена. Все потянулись к кофейнику. Из спальни участка, шаркая ногами, вышел Эрик Кроуфорд, толстый детектив с покатыми плечами. Он зевал и чесал задницу. Взглянув на Мэгги Хиггинс, стоявшую около кофейника, он стянул спереди резинку трусов и крикнул:

— Эй, Мэгги, глянь, что я для тебя припас!

С презрением посмотрев на него, Хиггинс произнесла:

— Надо еще разобраться, способен ли ты на что-нибудь.

Приняв вызов, он спустил трусы. Хиггинс недоверчиво посмотрела на вялый член и отошла.

— Между прочим, все это можно затолкать в наперсток. Слава Богу, мне это не грозит.

Она вернулась к кофеварке. Остальные весело рассмеялись конфузу незадачливого детектива, стоявшего в не по размеру огромных боксерских трусах.

Поднявшись из-за стола, Скэнлон подошел к двери и с силой захлопнул ее, давая понять, чтобы ему не мешали. Его культя болела, что случалось всегда, если он не высыпался.

Достав из нижнего ящика записную книжку, он сделал пометки. Подробно записал разговор с Греттой Полчински и Уолтером Тикорнелли. Еще раз перечитал «пятерку», которую бегло просмотрел прошлой ночью. Что-то не давало ему покоя.

В разделе «Время происшествия» нижеподписавшийся, беседовавший с Сигрид Торссен с Зэд-авеню, 2347, Бруклин, утверждал, что она сидела на скамейке в парке Макголдрик со своей восьмимесячной дочерью, когда на соседнюю скамейку сел человек, похожий по описанию на преступника. Свидетельница сказала, что мужчина кормил голубей земляными орехами. Она посмотрела на него, а он, в свою очередь, хмуро взглянул на нее и отвернулся. Далее свидетельница добавила, что мужчина вел себя подозрительно.

Отложив в сторону показания Торссен, он нашел в папке показания другого свидетеля, Томаса Тиббса, проживающего на Пинкфлауер-драйв, 1, Скарсдэйл, Нью-Йорк. Томас Тиббс, управляющий федеральным сберегательным банком, который расположен на Уолл-стрит, 311, утверждает, что он шел на восток по Дриггз-авеню, когда услышал три громких хлопка, похожих на ружейные выстрелы. Посмотрев в ту сторону, откуда доносились выстрелы, он увидел мужчину, выбежавшего из лавки и направившегося к синему фургону, припаркованному у тротуарa. В правой руке бежавшего, по утверждению очевидца, было ружье. Тиббс уверял, что, если ему покажут фотографию преступника, он узнает его.

«Что делал Тиббс на Дриггз-авеню в это время дня?» — записал Скэнлон.

Заполнив пометками семь страниц, он взял конверт, в котором лежали фотографии с изображением места преступления. Разорвав бечевку, вынул цветные снимки 8x10. Внимательно всматриваясь в каждый, он старался отыскать ускользнувшие от него детали. В конце концов, сырое мясо всегда выглядит как сырое мясо. Сунув фотографии обратно в конверт, он занялся портретом преступника, нарисованным со слов свидетелей, и подумал: «Так кто же ты, приятель? Зачем ты это сделал?» Потом с болью вспомнил, что вещественных улик слишком мало.

Перелистывая машинопись, он вспомнил разговор с Уолтером Тикорнелли, покопался в толстых папках, вытащил документы с описью ваучеров. Как он и предполагал, Хиггинс выписала счет на шестнадцать долларов и тридцать два цента. Если Тикорнелли сказал ему правду и если расчеты верны, то на момент смерти у Галлахера было две тысячи сто пятьдесят долларов. «Так куда же делись деньги?» — спросил он себя. Немного поразмыслив, поднялся с кресла и вышел из комнаты.

У всех этих дам была общая черта: они изменяли своим мужьям с лейтенантом Джозефом Галлахером.

Скэнлон велел Хиггинс позвонить им домой и пригласить в участок. Все они нервничали при мысли, что их имена будут упоминаться в связи с расследованием по делу покойного героя, лейтенанта полиции. Но Хиггинс заверила каждую из них, что им нет нужды волноваться. Чтобы расположить к себе свидетеля, надо обещать ему сохранить показания в тайне. Но полицейским часто приходится прибегать ко лжи. После сорокаминутных уговоров Мэгги Хиггинс наконец-то добилась от всех согласия прийти в участок и побеседовать. Причем каждой было гарантировано, что они не столкнутся друг с другом.

Донне Хант было сорок с небольшим. Взглянуть на нее — ни дать ни взять маленькая Венера. Прекрасно сложенная, с зелеными, умело подведенными глазами. Но ее наряд и украшения казались чуть великоватыми и вычурными для такой миниатюрной фигурки. Было видно, что она нервничает и улыбается через силу, подходя к двери полицейского участка. Спросив, где можно найти детектива Хиггинс, она достала кружевной платок и нервно скомкала его в руках. Кристофер отправился доложить Хиггинс о приходе свидетельницы.

После короткой церемонии знакомства Хиггинс провела ее в кабинет Скэнлона. Едва дверь закрылась, Донна Хант бросилась в кресло и истерически зарыдала. Ей не надо было задавать никаких вопросов, она сама все выложила.

Донна Хант была замужем за Гарольдом вот уже двадцать шесть лет. Он работал бухгалтером, был отличным мужем, любящим отцом и ее единственным мужчиной. Когда Гарольду исполнилось пятьдесят два года, он утратил всякий интерес к сексу. Стоило ей сделать хоть какую-нибудь попытку расшевелить его, он тут же начинал канючить, что устал или не в настроении. Тогда она прекратила всякие заигрывания. Двое ее взрослых детей уже учились в колледже, и она чувствовала себя все более и более одинокой. Гарольд возвращался домой поздно, часто за полночь. Клиенты, говорил он. Но она подозревала, что дело нечисто.

Однажды она поехала в «Асторию», чтобы встретиться с сестрой и вместе пообедать. Ее обогнала полицейская машина, и тут она увидела, как водитель подал знак остановиться. Это случилось на Стейнвей-стрит, вспомнила она, недалеко от нового торгового центра «Пэтмарк». В боковое зеркало она увидела, как из машины вышел полицейский и направился к ней. Он был вежлив и сказал, что она проехала на запрещающий знак. Она возразила. Пока они спорили, из машины вышел человек в штатском и поторопил полицейского. Потом повернулся к ней и, спросив имя, улыбнулся.

— Меня зовут Джо Галлахер, — представился он, опять улыбнулся и направился к полицейской машине.

На другой день, около двенадцати, раздался телефонный звонок. Она очень удивилась, когда голос в трубке сообщил, что звонит Джо Галлахер. Поскольку он лейтенант полиции, ему не составило особого труда найти ее номер. Он расследовал дело об ограблении в «Пэтмарк», которое произошло, как раз когда она проезжала мимо.

Не будет ли она так любезна встретиться с ним и за чашкой кофе дать показания по этому делу?

Спустя шесть дней после их первой встречи она уже спала с Джо Галлахером. Она мечтала о таком всю жизнь. Она ликовала. Этот мужчина хотел ее, наслаждался ею. Теперь она вновь чувствовала себя женщиной. Ее тоскливая жизнь наполнилась содержанием. Она очень удивилась, не испытав никаких угрызений совести. Впервые в жизни она наслаждалась каждым мгновением любви.

И вот однажды, во время свидания в Джексон-Хайтс, он встал с постели и вернулся с вибратором и двумя шариками.

— Ну как, попробуешь? — спросил он ласково, раздвигая ей ноги. Она была потрясена доселе неведомыми сексуальными переживаниями.

Спустя три дня Галлахер позвонил ей домой в десять часов вечера. Ею овладело беспокойство, ведь она не разрешала ему звонить так поздно. «Не попробовать ли им заняться любовью втроем?»

Донна Хант умоляюще взглянула на Скэнлона, который уселся на край стола и внимательно смотрел на нее сверху вниз. В ее глазах стояли слезы, на щеках были черные потеки туши. Она уже не всхлипывала, а ревела в голос, хватая ртом воздух. Стоявшая у стены Хиггинс подала свидетельнице салфетки. Выдавив улыбку, та взяла их.

Гектор Колон незаметно вошел в кабинет, когда Донна Хант рассказывала свою историю. Спустя некоторое время он вышел и вернулся со стаканом воды.

Отпив несколько глотков, она начала водить стаканом по столу.

— Я участвовала в этом, — прошептала она.

— В чем? — участливо спросил Скэнлон.

— Мы занимались любовью втроем. Я, Джо и еще одна женщина. Никогда раньше со мной этого не случалось. Меня как будто затягивала какая-то трясина, все глубже и глубже. И когда он позвонил снова, я сказала, что между нами все кончено, и попросила его больше меня не тревожить. Он звонил еще несколько раз, но я была непреклонна. А потом он перестал мне звонить.

— Когда вы расстались с ним? — спросил Скэнлон.

— Семь месяцев назад. — Она взглянула на Скэнлона. — Гарольд не простит мне этого, если узнает.

Скэнлону стало жаль ее. «Раздвигая ноги, женщина многим рискует», — подумал он.

— Ваш муж ничего не узнает от нас, миссис Хант. Все это останется строго между нами.

Но он не сказал, что однажды ей, может быть, придется давать показания в суде. Иногда полицейским приходится лгать.

Она схватила его за руку.

— Спасибо.

Скэнлон вынул из стола фотографию, которую нашел в ящике Галлахера, и показал ей.

— Это вы, миссис Хант?

— О Боже. — Она отвернулась. — Я позировала ему, он попросил меня об этом.

— Миссис Хант, как звали другую женщину, которая занималась с вами любовью?

— Луиза Бардвелл.

Скэнлон посмотрел на Хиггинс. Это имя было в записной книжке Галлахера. Но стояло в скобках рядом с именем друга Галлахера сержанта Джорджа Харриса, который работал в семнадцатом отделе по борьбе с наркотиками.

— Скажите, Галлахер был активным партнером?

Донна Хант опустила глаза.

— Джо вставал на колени на кровати и занимался мастурбацией. Он кончал мне на грудь. — Подняв голову, она посмотрела на Хиггинс: — Здесь есть женская уборная?

Подойдя к ванной, Хиггинс постучала в дверь и, не услышав ответа, открыла ее и заглянула туда.

Войдя в комнату, Донна Хант увидела кабинку без двери, заваленную окурками, газетами, женскими журналами. На стене крупными буквами было написано: «Женщинам запрещается бросать салфетки в унитаз. Начальник 93-го участка».

Хиггинс заметила отвращение на лице Донны.

— Довольно мерзко, не правда ли?

— Разве у вас нет женской комнаты?

— В прежнем участке была. Тут же приходится ходить в общий сортир.

— Здесь хоть убирают?

— Каждое утро. Но этого хватает ненадолго.

Донна огляделась.

— Мужчины такие свиньи.

— Это давно известно, — согласилась Хиггинс, прислонившись к двери, чтобы никто не вошел. — Мы очень удивились, не найдя у него ни одной вашей вещи.

— Джо следил за этим, — ответила она. — Он предупредил, что я не должна оставлять никаких улик. Даже в его аптечке. — Послышался шум воды, и свидетельница, выйдя из кабинки, направилась к умывальнику на противоположной стене.

— Он когда-нибудь говорил о своей жене?

— Нет, — произнесла миссис Хант, взяв стопку бумажных салфеток и протерев ими зеркало. — Я спрашивала Джо, были ли у него другие женщины, кроме меня, но он уверял, что нет. Я очень боялась подхватить что-нибудь. — Вымыв руки, она вытерла их салфетками.

Хиггинс все еще оставалась на посту.

— Джо касался тем, связанных с работой?

Донна Хант подкрашивала губы.

— Нет.

— Что заставило вас позировать?

Убрав помаду, Донна Хант внимательно посмотрела на себя в зеркало, затем задумалась над ответом.

— Даже не знаю. Он просил меня об этом, и я выполнила его просьбу. Я никогда не думала о последствиях.

Приемная комиссара полиции в управлении была окружена стеклянной стеной. Всю ее площадь занимали синие кушетки, низкие белые столы из пластика и трубчатые плевательницы, наполненные песком. В ожидании приема посетители или тихо переговаривались, или сидели уткнувшись в журналы и повторяя про себя доводы, которые выдвинут в разговоре с комиссаром.

По другую сторону стеклянной стены, слева от двустворчатой двери, сидел помощник комиссара — высокий худой мужчина с коротко подстриженными волосами. Время от времени он поднимал глаза от стопы рапортов и смотрел на красный фонарь. Тот еще горел.

Заместитель начальника следственного управления Макаду Маккензи тоже следил за красным фонарем. Ему казалось, что эта проклятущая штуковина горит уже целую вечность, хотя на самом деле фонарь вспыхнул три минуты назад. Рядом сидел Скэнлон, просматривая последние номера «Полицейского журнала». Его внимание привлекла статья, озаглавленная «Успех девятого отдела». Ему вдруг пришла в голову мысль, что собаки могли бы избавить полицию от всех хлопот. Выдрессировал большую свору, да и выпускай ее ночью в неблагополучном районе. Преступность сразу пойдет на убыль. Ему понравилась эта мысль. И даже очень. Если уж эти твари унюхают след — пиши пропало.

Седовласый пастор баптистской церкви Табернакл в Гарлеме хотел спросить комиссара, возможен ли перевод набожного племянника пастора с патрульной службы в южном Бронксе в отдел детективов. Парень признался дяде, что его очень устроило бы назначение в отдел уголовных расследований. Пастор намеревался напомнить комиссару об одной услуге, оказанной ему.

Председатель и секретарь планового совета съежившись сидели на диване, прокручивая в голове доводы, способные убедить комиссара усилить 61-й участок.

Торнтон Грей, исполнительный директор Американского союза гражданских прав, коротал время, листая «Уолл-стрит джорнел». Он был доволен и имел на то все основания. Вчера при закрытии биржи было двадцать восемь пунктов на акцию, а в январе он купил пять тысяч акций по пятерке за штуку.

Торнтон много знал о будущем предпринимательства и направлениях его развития. С ним хотели бы дружить многие капитаны индустрии. И они знали, как использовать дружбу: непринужденная болтовня за коктейлем, неосторожное слово после аперитива, а в итоге — звонок брокеру.

Грею хотелось встретиться с комиссаром, потому что до него дошли слухи, будто в управлении испытывают утяжеленные пули. Несколько лет назад Грей пытался убедить полицию использовать менее тяжеловесные боеприпасы, что уменьшало убойную силу. Полицейское начальство уступило давлению политиканов. В итоге много полицейских погибло или получило увечья. Когда на углу в Гарлеме дезертир затеял перестрелку с детективом, полицейские пули отскакивали от его жилета, и беглеца уложил агент ФБР, но полицейский уже был ранен. Полиция несла все более тяжелые потери, на это уже нельзя было закрывать глаза. Пули полицейских были бесполезны в нынешней обстановке, когда кругом враги. Полиция начала борьбу за перевооружение, и управление, напуганное ростом потерь, неохотно согласилось провести испытания утяжеленного патрона. Торнтон Грей намеревался положить все силы на то, чтобы сорвать эти испытания.

Скэнлон бросил журнал на столик и оглядел комнату. Его взгляд остановился на человеке, сидевшем в противоположном углу и показавшемся лейтенанту смутно знакомым. Сурового вида мужчина с мощной грудью и пепельно-каштановыми волосами. Скэнлон попытался вспомнить, где видел его, потом толкнул локтем Маккензи:

— Это, кажется, инспектор Лойд?

— Мэр приставил его нянькой к комиссару, — прошептал Макаду Маккензи.

— Неужели дошло до этого?

— Да. Не проходит и недели, чтобы Малыша Бобби не остановил патруль за управление машиной в нетрезвом состоянии. Пока полицейские его спасали, но стоит чему-нибудь случиться, и он попадет на первые полосы газет.

— Да, плохи его дела, — произнес Скэнлон, украдкой бросив взгляд на инспектора Лойда. Ему было наплевать на пьянство комиссара, но он огорчился, узнав, что Лойду поручили такую мерзкую работу.

— Но это еще не все. Раньше он скрывал свои любовные похождения, а теперь таскается с подружками по всему городу. Несколько недель назад он появился в суде с одной из своих кармелиток. Оба изрядно нагрузились. Гомес начал скандалить в зале суда, мешать ходу заседания, и судья едва не арестовал его на десять суток за неуважение к суду. К счастью, полицейские вывели его из зала. Вот бедного Лойда и приставили приглядывать за ним.

Боб Гомес расхаживал по своему прекрасно обставленному кабинету, перед огромным столом, доставшимся ему от предыдущего комиссара, Тедди Рузвельта. Кабинет был залит солнечным светом. Гомес выглядел весьма внушительно: высокий, стройный, с лицом цвета жженого сахара, благодаря которому он казался моложе своих пятидесяти трех лет. Он был прекрасно сложен и, как всегда, облачен в сшитый на заказ пиджак спортивного покроя и слаксы.

Сегодня его мучило особенно тяжкое похмелье. Лоб будто сдавили обручем. С каждым разом было все хуже и хуже. Эдак ему просто придется бросить пить, иначе мэр рано или поздно выгонит его. А ему так нравилось стоять во главе самого большого в стране полицейского управления. Но он знал, что Служба больше не сможет защищать его. Нет, отныне — никакого пьянства.

Гомеса злило то, что он выглядел дураком перед телекамерами, когда говорил об убийстве Галлахера и Циммерман. Надо было прислушаться к шепоту заместителя, который предупреждал о возможных осложнениях и советовал не выпячивать геройство убитого. Если смерть Галлахера приведет к скандалу, он, Гомес, не должен в нем участвовать. Пока ему везло с газетчиками и другими торговцами властью. Он из кожи вон лез, сохраняя тесные связи с репортерами и политиками, и это окупалось. Он угодничал перед ними, продвигал по службе их чертовых родственничков и дружков, держал речи на их проклятущих банкетах, давал этим напыщенным болванам эскорты мотоциклистов по первому требованию. А они за это расхваливали его как лучшего полицейского комиссара в истории города. Подтасовывая цифры, он сумел создать видимость, будто благодаря ему преступность и впрямь резко сократилась. Мы побеждаем, перелом наступил. Очковтирательство. Он удивлялся, как это ни один комиссар до него не догадался прибегнуть к этому средству. На первом совещании начальников участков он туманно намекнул, что шестьдесят первый формуляр следует заполнять «осторожно». Умудренные опытом люди, годами постигавшие тонкости полицейского языка, поняли его. Вскоре крупные хищения стали называться мелкими кражами, разбои — уличными драками, кражи со взломом — хулиганством. Выдающийся комиссар Гомес язвительно скривил губы и сел за свой стол. Сейчас одной из его главных забот были проклятые полицейские. Вечно они выкидывали какие-нибудь номера, о которых потом писали в газетах. Вчера ему передали рапорт о патрульных из 10-го участка, которые не только оставили без присмотра вверенную им территорию, но и вообще уехали из города. Они рванули в Саффолк, повеселиться с девочками. Причем в полицейской машине, ни больше ни меньше. Но сейчас его заботило дело Галлахера. Он чувствовал страх при мысли о том, что это дело, возможно, еще не скоро будет предано забвению.

Встав перед огромным окном, он старался рассмотреть сквозь белые вертикальные жалюзи, что творится на улице. Лучи заходящего солнца все еще ярко освещали крыши домов Манхэттена. Внизу он увидел конного полицейского, проверяющего припаркованные на Уорт-стрит машины. Группу туристов вели по переходу к ратуше. В парке на Полис-Плаза оркестр из пяти человек наигрывал рэгтайм. Он подумал о предстоящем дне. Нужно было навестить вдову Галлахера и вручить ей пять тысяч долларов, выделенных полицейским благотворительным фондом. Газетчики наверняка окружат ее дом. Он наденет темный костюм и состроит грустную мину, когда пойдет к осиротевшим жене и ребенку. А может, там не один ребенок? Он не знал, да и какое это могло иметь значение, в конце концов? Важно, что он будет очень внимателен к ним. Отойдя от окна, он подошел к столу с многочисленными кнопками.

Увидев зеленый сигнал, дежурный помощник подал знак. Макаду Маккензи вскочил с кресла и кивнул Скэнлону.

Боб Гомес заметил, что дверь открывается, быстро схватил из корзинки срочной входящей документации рапорт и начал его читать. В рапорте говорилось об аресте мексиканской полицией беглого террориста Хосе Торреса, известного под прозвищем Безрукий, потому что он случайно взорвал свой цех по производству бомб в Ист-Виллидж и лишился обеих рук.

Медленно читая, Гомес даже не поднял голову, когда его помощник ввел в комнату двух офицеров полиции и бесшумно вышел из кабинета. Они стояли перед столом и ждали, пока комиссар дочитает и пометит последнюю страницу своими инициалами. Наконец он отложил рапорт и жестом пригласил их сесть в мягкие кресла.

— Рад, что вы оторвались от своих неотложных дел и пришли сюда, — произнес он.

За спиной комиссара было окно, выходящее на университет. Около здания толпились студенты, жаждавшие знаний. Их обучали всему, чему только можно, в том числе и оценке роли правительства в современном обществе. «Как мало все же они узнают», — подумал Скэнлон, готовясь к уроку гражданственности, который им сейчас будет преподнесен.

— Я хотел бы знать, почему меня не ввели в курс событий, когда я был на месте убийства Галлахера, — зловеще промолвил Гомес и укоризненно посмотрел на Маккензи, который сразу же съежился и побледнел. Поборов робость, он выдавил:

— Я подумал, что ваш первый заместитель знает о возможных осложнениях.

— Первый заместитель — не полицейский комиссар. Я — вот кто комиссар. И именно мне надо было сказать, что Галлахер, возможно, не совсем чист.

Скэнлон взглянул на свой протез. Затем, подняв голову, посмотрел в сердитые глаза комиссара.

— Вам об этом докладывали.

Встрепенувшись, Гомес враждебно посмотрел на Скэнлона и забарабанил пальцами по столу.

— Никто мне ничего не говорил, лейтенант. — Его подергивающееся лицо свидетельствовало о том, что он лжет. — Но надеюсь, что вы расскажете все сейчас. Я хочу знать определенно, какого мнения придерживается отдел по делу Галлахера — Циммерман. Я хочу знать все.

Невозмутимо, как и полагается полицейскому, Скэнлон рассказал комиссару о притоне в Джексон-Хайтс, о плотских утехах Галлахера, его любовницах, азартных играх, долге Уолтеру Тикорнелли. Описав все подробности, Скэнлон расслабился и стал ждать.

Усваивая сказанное, комиссар закрыл глаза и откинулся на спинку высокого кресла с подголовником.

Прошла минута. Наконец Гомес открыл глаза и произнес:

— Вчера федеральный суд обвинил детектива Альфреда Мартина в похищениях и ограблениях ювелиров. «Дейли ньюс» посвятила этому целую страницу. Статья была напечатана рядом с рекламой собачьего корма. «Таймс» тоже не обошла вниманием этот случай. Когда Мартина арестовали в прошлом году, это дело смаковали в прессе три дня, а потом оно умерло. Но с делом Галлахера все будет по-другому. Пресса долго не отцепится от него. «60 минут» будут обязательно смаковать тему, связанную с сексуальными извращениями американского полицейского. — Его лицо приняло суровое выражение. — Господа, как комиссар, я не желаю, чтобы это дело было предано огласке. — Подняв указательный палец, он добавил: — Хватит нам гнилья. Кто нам нужен — так это герои. И я буду очень вам благодарен, если лейтенант Джо Галлахер останется героем, настоящим героем. — Затем, вздернув левую бровь, он перевел взгляд со Скэнлона на Маккензи. — Я достаточно ясно выражаюсь, господа?

Вытащив из бокового кармана грязный платок, Макаду Маккензи вытер пот с лица и шеи.

— Мы поняли вас, комиссар. Как вам будет угодно.

Скэнлон улыбнулся. Хорошо известно, что все начальники чином выше капитана одним миром мазаны. А случись что-то серьезное, они останутся в стороне.

— А что будет, если факты не позволят причислить Галлахера к лику святых? — спросил он.

Комиссар помолчал.

— Спасибо, господа, за то, что нашли время прийти ко мне.

Отодвинув стул, Гомес направился к двери. За ним последовал Маккензи.

— Лейтенант, а вы разве не собираетесь уходить? — спросил Гомес.

— Я бы хотел, чтобы вы ответили на мой вопрос, комиссар, — ответил Скэнлон.

Подойдя к нему сзади, Гомес прошептал:

— Делайте, лейтенант, как я сказал. И не впутывайте меня в ваши дурацкие игры, иначе вам не поздоровится.

Кивнув, Скэнлон встал.

— Возьмите это дело под особый контроль, — произнес Гомес и, кивнув в сторону Маккензи, добавил: — Вы будете докладывать лично мне. А вы, лейтенант, непосредственно Маккензи, и никому больше.

— А как мне быть с начальником следственного управления, если он позвонит и захочет узнать, как дела?

— Пусть этот коротышка позвонит мне лично. «Кажется, они друг друга терпеть не могут», — подумал Скэнлон, выходя из кабинета.

Грейт-Джонс-стрит — отросток Восточной Третьей улицы, всего два квартала между Бауэри и Бродвеем. К западу от 33-й пожарной команды есть широкий незастроенный участок, который днем используется как платная стоянка, а ночью пустует, если не считать нескольких машин.

До мансарды, где жил Тони Скэнлон, можно было добраться пешком, пройдя через стоянку и поднявшись по зигзагообразной пожарной лестнице на задах дома. Ему нравилось взбегать по металлическим ступенькам. Это помогало сохранять форму. Иногда он любил побегать по пандусу вместе с пожарниками, которые постоянно торчали перед зданием пожарной станции.

Он оставил свою машину в дальнем конце почти пустой стоянки и посмотрел на часы. Четверть двенадцатого. Он устал от людей и хотел побыть один. Закрывая машину, Скэнлон заметил группу пожарников, которые заигрывали со студентками, спешившими в университетский городок. Один из пожарников, пузатый парень по имени Фред, увидел его и поманил к себе.

Подходя, Скэнлон увидел, как один из пожарников попытался ухватить молоденькую студентку за юбку.

— Ты заметил, какие у них сиськи? — воскликнул пожарник, обращаясь к Скэнлону.

Скэнлон знал, что это была любимая тема Фреда и его друзей.

— Нет, не заметил, — стараясь скрыть раздражение, ответил он. — В чем дело?

— Что ты думаешь о новом трудовом договоре? По-твоему, мэр согласится повысить зарплату на восемь и восемь десятых процента?

— Вероятно, рост зарплаты будет такой же, как и раньше, но его растянут на два года, — ответил Скэнлон, мечтая расстаться с пожарными и прогуляться.

Как бы он ни уставал, прогулка по Гринвич-Виллидж всегда освежала его. Фантомных болей не было, он мог расслабиться и спокойно подумать.

Баскетбольный матч в скверике на углу авеню Америк и Западной Третьей улицы, как обычно, привлек толпу болельщиков и любителей пари. Уличные торговцы продавали батарейки, книжки в бумажных обложках, даже золотые украшения. Художники торговали своей отвратительной мазней. Скэнлон прогуливался под их пристальными взглядами. Вдруг он заметил приближающуюся парочку. Широкая в кости негритянка в черной ковбойской шляпе, лихо заломленной набекрень, в красных тренировочных штанах в обтяжку и облегающем алом свитере, в котором едва помещалась громадная грудь, шла под руку с белым сикхом из Гринвич-Виллидж. Его борода ниспадала на грудь, голова была обмотана белым тюрбаном, а балахон из домотканой материи почти волочился по земле. Лишь изредка из-под него показывались носки плетеных сандалий. Сикх опирался на громадный посох длиной в десять футов.

На Бликер-стрит он миновал ресторан с рукописной вывеской, предлагавшей отведать сычуаньских и тайских яств. Он подумал о новой волне азиатских иммигрантов, быстро захвативших пищевую промышленность города, и вспомнил, как легавых учили отличать этих пришельцев одного от другого, китайца от тайца, бирманца от вьетнамца и так далее. Тощий черноволосый грабитель и убийца из Гонконга, корейские банды налетчиков, камбоджийские продавцы наркотиков позаботились об образовании полицейских.

Свернув на Западную Четвертую улицу, он заметил группу весело щебечущих девушек, спускающихся по ступенькам павильона «Розовая пипка». Не удержавшись, он заглянул в окно лавки, торгующей различными сексуальными причиндалами, и увидел коллекцию фаллосов и весьма откровенных трусиков. «Это дело всегда приносило доход», — сказала ему Гретта Полчински. Он резко, повернул назад. Лучше уж заняться домашними делами.

В мансарде Тони Скэнлона были высокие потолки и огромные окна во всю стену. Пол был выложен наискосок паркетными дощечками на полиуретановой подстилке. На кухне были гранитные стойки. Стены из неоштукатуренного кирпича, от пола до крыши — две стальные опорные колонны. Тут и там небрежно разбросаны коврики, мебель в комнате — из настоящего дерева. Посреди комнаты стоял обеденный стол из толстого матового стекла на крепких стальных ножках. Вместо стульев — бочонки. Кровать с медной спинкой и пологом была гордостью Скэнлона. Стенка над нею была обита батиком с изображением Нептуна верхом на дельфине в пучине моря.

Скэнлон купил эту мансарду на деньги, занятые в пенсионном фонде и городском кредитном Союзе. Домовладелец Джек Финберг, превративший мансарды в квартиры, знал Скэнлона и предложил ему купить жилье по дешевке.

Финберг, бывший букмекер из Бруклина, смело вкладывал свои деньги в недвижимость. Пятнадцать лет назад его дочь изнасиловали, когда она возвращалась из Бруклинского колледжа. Расследование этого происшествия поручили детективу Тони Скэнлону. Спустя три дня Скэнлон и детектив Хоукинс арестовали на Бэйнбридж-стрит Лесли Брауна по подозрению в изнасиловании дочери Финберга. Бритоголовый здоровяк неистово сопротивлялся при аресте. Во время драки он сломал нос детективу Хоукинсу. В официальном рапорте сообщалось, что, пытаясь убежать, Браун выскочил из квартиры и полез по пожарной лестнице. Потеряв равновесие, он упал с третьего этажа и напоролся на острую ограду перед зданием.

Брауна быстро отправили в больницу, где врачи осмотрели его и прооперировали, в результате чего бандит остался без гениталий. Потом Браун жаловался адвокату, что детектив Скэнлон, увидев своего коллегу без сознания на полу, потерял самообладание и стал бить его дубинкой по голове и туловищу. Он также утверждал, что Скэнлон поднял его с пола и сбросил с пожарной лестницы, пользуясь тем, что Браун лишился чувств.

Скэнлон упрямо отрицал предъявленные ему обвинения. Благодаря этому случаю Лесли Браун заговорил меццо-сопрано, а Тони Скэнлон приобрел квартиру.

Скэнлон поднялся к себе, как обычно, по пожарной лестнице и сразу задернул все шторы на окнах. Убедившись, что двери заперты, он еще раз проверил, плотно ли зашторены окна. Его всегда раздражало любопытство обитателей Манхэттена. Хотя Грейт-Джонс-стрит была тихой улицей, Скэнлон все равно опасался стать объектом слежки какого-нибудь извращенца с биноклем. То, что он собирался сделать, было его тайной, и он не желал ее раскрывать.

Скэнлон прошел в спальню, разделся, подошел к комоду и открыл один из ящиков. Достав новый корсет, он надел его, осторожно натягивая на протез. Скэнлон всегда надевал корсет, поддерживавший протез во время упражнений.

Он подошел к музыкальной системе и включил кассету с аэробикой Ричарда Симмонса. Полчаса Тони Скэнлон занимался аэробикой. Многочисленные паломничества к докторам не освободили его от хромоты. Только присущее ему упрямство принесло результат: помогли аэробика и долгие изнурительные прогулки по городу, но больше всего — его несгибаемая решимость остаться в полиции.

Приняв душ, Тони надел синий махровый халат, сел за стеклянный стол и раскрыл личное дело Джо Галлахера. В нем его характеризовали как умелого руководителя, отличного организатора, имеющего большой авторитет среди подчиненных. Ерунда! Это совсем не совпадало с тем, что Скэнлон услышал от Германа Германца. В деле лежали письма от различных религиозных и общественных организаций с благодарностями в адрес Галлахера.

Скэнлон пролистал старый рабочий блокнот Галлахера. У каждого полицейского был такой блокнот, чем-то напоминающий вахтенный журнал. По уставу, в нем полагалось вести подробную запись каждого дежурства: число, маршрут, задание и многое другое. Туда полагалось заносить рапорты о выполненных заданиях, всех событиях, смене мест патрулирования и отлучках с поста. Если во время дежурства ничего не случалось, полицейские должны были записать: «Ничего примечательного» — и подписаться. Блокнот Галлахера пестрел такого рода записями. Это не удивило Скэнлона. Полицейские, хорошо знающие нравы улицы, старались записывать в свои блокноты как можно меньше. Все, что хоть раз попадало на его страницы, могло послужить поводом для вызова в суд. Ни один полицейский еще не попал в тюрьму за то, что, поклявшись на Библии, заявлял, будто ничего не помнит.

Время пролетело незаметно. От напряжения у Скэнлона заболели глаза. Он бросил на стол ручку и потянулся. Затем встал из-за стола и направился к бару, достал бутылку виски и плеснул немного в стакан со льдом. Взбалтывая виски, он подошел к полке, и выбрал из большой стопки пластинок свою любимую — с песнями Эдит Пиаф, включил музыку и пошел в спальню. Там он медленно разделся, снял протез и растянулся на кровати. Долго массировал больную ногу, пока боль наконец не утихла.

Он напрягал культю, пытаясь пошевелить несуществующими пальцами. Ему было противно видеть ее рядом со здоровой ногой. Бесполезный обрубок.

Скэнлон оглядел себя. Крепкое стройное тело, мощный пресс. Черные курчавые волосы на груди плавно переходили в «тещину дорожку». Он сжал свой член пальцами. Тот ожил и упал на живот. В приступе злости он схватил свою плоть и сжал так, что головка покраснела. «Гордость мужчины, его проклятие, его пожизненный крест», — подумал Скэнлон, отталкивая член.

Он налил себе виски. Эдит Пиаф пела «Мой Бог». Торжественный скорбный голос певицы и виски настроили Скэнлона на философский лад. Так бывало всегда. Где-то в ночи кричала кошка. Потом вдруг взревели клаксоны и пожарные гудки.

Он поднял глаза к звездному небу, устремив взор сквозь ночную тьму к какой-то далекой галактике, и принялся вспоминать тот день, когда его жизнь претерпела необратимую перемену.

На улицах было полно народу. Многие вышли на субботнюю полуденную прогулку. Скэнлон решил поставить машину в нескольких кварталах от дома Циммерманов, а оставшуюся часть пути пройти пешком. Он достал из-под солнцезащитного козырька карточку и бросил ее на приборную доску, вытащил пепельницу и нажал скрытую кнопку, которая отключала систему зажигания, потом извлек из-под сиденья кольцо, которым соединил рулевую колонку и педаль тормоза. Вылезая из машины, он надеялся, что она по-прежнему будет на месте, когда он вернется. В окнах большинства домов виднелись вывески: «Сигнализация этого дома непосредственно связана с полицией». Были и другие предупреждения: «Этот участок патрулируется истсайдской охранной службой». Большинство окон первого этажа были разрисованы арабскими орнаментами и украшены ажурными решетками.

Скэнлон внимательно рассматривал номера домов, когда мимо него трусцой пробежала женщина. Ее шорты были настолько короткими, что ягодицы торчали из-под них как два полумесяца. Он вдруг вспомнил слова свидетеля Томаса Тиббса: «Было что-то странное в том, как убийца убегал с места преступления, в его манере бежать». От мыслей о Тиббсе его отвлекла шикарная женщина с синей лентой в волосах, терпеливо ждавшая, когда ее маленькая собачка справит нужду. В ее руках он увидел желто-коричневый совок. «Интересно, — подумал Скэнлон — это, наверное, фирменная вещица из Парижа от „Арни“. Только нью-йоркские толстосумы покупают эти лопатки для собачьего дерьма». Он остановился перед домом, чтобы проверить адрес, записанный на спичечном коробке.

Четыре траурные ленты украшали старинный оранжевый фасад: На медной табличке у двери значилось: «Стэнли Циммерман, доктор медицины».

Лейтенант позвонил и отступил на пару шагов, наблюдая за плывущими по небу облаками. Он втянул носом воздух, полный тонких летних ароматов.

Немного погодя он позвонил снова.

Сквозь стеклянное окошечко в центре толстой двери Скэнлон увидел узкий коридор справа от лестницы из красного дерева. Он позвонил еще раз.

— Кто там? — послышался мужской голос из домофона.

Скэнлон приблизил губы к стальному ящику.

— Лейтенант Скэнлон.

Циммерман провел полицейского в комнату с высокими дверями. Скэнлон обратил внимание на богатое убранство: удобные стулья с ворсистыми сиденьями, софа в стиле королевы Анны. Старинный зеленый с золотом письменный стол, бар и набитые книгами стеллажи. Тони Скэнлон опустился на изящный стул, и в глаза ему почему-то бросились кисти рук Циммермана, удлиненные и грациозные, будто точеные.

— Вчера, когда вы позвонили, я сказал вам, что наша семья будет сегодня отправлять траурный обряд. Но я совсем забыл, что сегодня суббота, а в субботу этот обряд запрещен.

— Я знал об этом, — сказал Скэнлон, надеясь, что стул под ним достаточно устойчив, чтобы выдержать и его, и его искусственную ногу.

Циммерман удивился тому, что Скэнлон так хорошо знает еврейские обычаи.

Полицейский объяснил, что начинал службу в 64-м участке в Боро-Парк, бруклинской общине, насчитывавшей более двухсот синагог. Он патрулировал Тринадцатую авеню, где и познал различия между иудейскими сектами, кошерным и некошерным мясом, услышал о семидневном трауре.

— Полицейские, наверное, много знают об обычаях разных народов, — смущенно сказал Циммерман.

— Да, это так.

Циммерман уставился в какую-то точку за спиной Скэнлона.

— Мне ее очень не хватает.

Скэнлон сочувственно кивнул. Он увидел страдание в глазах, услышал печаль в голосе, и ему стало неловко оттого, что он вторгся в дом к скорбящим.

— Расскажите мне, как умерла моя мать, — попросил Циммерман, глядя в пол.

— Это была попытка ограбления, которая не удалась, — ответил Скэнлон и добавил, что все силы отдела брошены на поиски убийцы и что часть детективов даже сняли с других заданий, чтобы расследовать это дело.

Говоря все это, Скэнлон изучал Циммермана. «Каждый человек — потенциальный подозреваемый» — таков девиз полиции.

Лицо врача все никак не расслаблялось. Солнечные лучи рисовали тонкий узор на стенах комнаты.

Скэнлон закончил свое тягостное повествование и подался вперед, дожидаясь ответа.

— Но почему, лейтенант?

Посчитав, что вопрос относится к ужасному двойному убийству, Скэнлон покачал головой, словно и сам не мог постичь умом это бессмысленное преступление.

— Зачем человеку, имеющему сообщника и машину для бегства, грабить кондитерскую лавку? С какой целью? Чтобы украсть мелкие деньги и несколько конфет?

Скэнлон ощущал на себе его вопрошающий взгляд.

— И почему именно магазин моей матери? — с неожиданной горячностью спросил Циммерман.

У Скэнлона начались фантомные боли, и он никак не мог сосредоточиться.

— Возможно, она стала жертвой каких-нибудь наркоманов.

— Вот как? — Циммерман горько усмехнулся. — А какие еще выводы вы можете сделать на основе проделанной работы?

Скэнлон пожал плечами.

— Мы подозреваем, что это заказное убийство. Как недавние убийства в Си-би-эс. Преступник получил заказ устранить одного человека, но, к несчастью, на месте убийства случайно оказался второй.

— Думаю, у человека вроде Галлахера могли быть заклятые враги. Должно быть, борьба с наркотиками — опасное занятие.

— Да, верно. Но намеченной жертвой могла быть и ваша мать.

Циммерман вскочил, побагровев от негодования.

— Да как вы смеете высказывать эти домыслы?

Скэнлон успокаивающе поднял руки.

— Я сказал лишь, что такое возможно, доктор, а это вовсе не значит, что так оно и было.

— Не желаю больше слышать ничего подобного. Вам понятно, лейтенант?

— В мои обязанности входит отработка всех версий, даже если они кажутся невероятными родственникам жертвы и задевают их чувства.

— Но в моем доме — не смейте! И если хотите знать, моя мать была самой прекрасной женщиной в мире и не имела ни одного врага! Она делала людям только добро, она… — он зарыдал.

Скэнлон терпеливо ждал, пока доктор успокоится.

Вытирая платком глаза, Циммерман сказал:

— Я не знаю, что мы будем делать без нее. На ней держалась вся наша семья.

Скэнлон вдруг вспомнил о своей матери.

— Я вас понимаю.

Но между ними уже возникла стена недоверия.

Скэнлон следил глазами за Циммерманом, который нервно комкал свой платок.

— Скажите, вы знали, что ваша мать работала на мафию?

Глаза доктора гневно сверкнули.

— Вы сумасшедший.

— Она принимала ставки для местного букмекера. Его зовут Уолтер Тикорнелли. Вы когда-нибудь слышали от матери это имя?

— Нет, не слышал. И не верю ни одному вашему слову. Подумать только, мама работала на букмекера. Это просто смешно!

— Это не смешно, доктор. Народ валом валил в ее лавку не только для того, чтобы что-то купить или прицениться. Они приходили, чтобы поставить свои десять центов или четвертак на бегах. Ваша мать участвовала в этом, принимая ставки и передавая деньги букмекеру. Может быть, она случайно узнала что-то о других делишках букмекера. Наркотики? Какое-то заказное убийство? Что-нибудь в этом роде могло навлечь на вашу мать беду.

Атмосфера накалялась.

— Пожалуй, вам лучше покинуть мой дом, лейтенант.

— Наше расследование пока что наводит на мысль об ограблении, но, как я уже говорил, мы должны отработать все версии. Если вы не хотите мне помочь, я не могу вас заставить. Она ведь была вашей матерью, а не моей.

Он приподнялся, чтобы встать со стула.

— Разумеется, я хочу вам помочь.

Скэнлон снова сел. Разговор шел тяжело. По мнению большинства полицейских, такие беседы приносят скорее вред, чем пользу.

— Вы живете здесь один, доктор?

— С женой и дочерью.

— Они дома?

— Нет. Моя жена и сестра ушли за покупками. Я подумал, что так будет лучше.

Скэнлон видел, как взгляд врача делается все более растерянным, и ему стало жаль Циммермана.

Изучая свои руки, Циммерман сказал:

— Моей дочери, ее зовут Андреа, вчера исполнилось девять лет. Мама купила торт. Мы собирались устроить праздничный вечер, но вместо этого отправляли траурный обряд.

Его глаза снова наполнились слезами. Скэнлон вспомнил место преступления. Куски торта, взбитые сливки и повидло, перемешанные с запекшейся кровью. Уолтер Тикорнелли рассказал, что видел, как Галлахер вносил в магазин коробку с тортом.

— Расскажите мне о своей матери, Стэнли.

Циммерман разволновался, но мало-помалу его лицо сделалось задумчивым, он погрузился в воспоминания.

— Мама родилась в Варшаве, в довольно состоятельной семье. Когда началась война, у нее был муж и трое маленьких детей, девочка и мальчики. Нацисты отправили их в Аушвиц, где всех сожгли в крематории. — Слезы текли по его лицу. — Мать пощадили, потому что этим зверям нужен был переводчик, а мама свободно владела польским, немецким, русским и венгерским. В Аушвице она познакомилась с отцом. Он тоже потерял всю семью. Он был хорошим бухгалтером, поэтому выжил. Ведь нацистам надо было подсчитывать награбленное у живых и мертвых. Мои родители работали в одном бараке. Это были два живых скелета, трудившиеся бок о бок день за днем. Они кое-как поддерживали друг друга, а потом полюбили. Они поженились вскоре после освобождения и переезда в Америку. Тут они имели статус перемещенных лиц. У них родилось двое детей. Моя сестра Линда на три года старше меня.

Тяжелые воспоминания заставили его отвернуться.

— Папу сбил пьяный водитель, когда он переходил Бенсон-херст-стрит. Водителя осудили условно. Мама открыла кондитерскую лавку, чтобы хоть как-то прокормить нас. Она работала по семь дней в неделю, с утра и до позднего вечера. Линда после школы сразу шла домой убираться, стирать, готовить ужин. По выходным мы с сестрой помогали маме в лавке, чтобы она могла вздремнуть в подсобке.

Он перевел дыхание и посмотрел прямо в глаза Скэнлону.

— Моя мать работала на организованную преступность! Какое безумие! Я расскажу вам, какой женщиной была моя мать. Взгляните на меня, лейтенант. Меня можно назвать красавцем? Я мал ростом, плешив, как монах, и физиономия у меня совиная, но благодаря матери я чувствовал себя выше, статнее и красивее Кларка Гейбла или Грегори Пека. Она постоянно твердила, что я вырасту и стану великим врачом, и это будет ей наградой за все страдания. — Он показал Скэнлону ладони. — Вы видите эти руки? «Твоя сила — в твоих руках!» — говорила мне мать. Мои руки сделали меня красивым в глазах других людей. Моя специальность — пластическая хирургия, лейтенант. И мать часто приводила ко мне детей, чьи родители никогда не смогли бы заплатить за операцию. Недавно я сделал краниофасциолярную реконструкцию больной от рождения девочке. Это мама привела ее ко мне. «Ты должен делать это бесплатно, потому что мы обязаны помогать несчастным. Мы должны отблагодарить эту страну за все хорошее, что она сделала для нас», — сказала моя мать. А вы говорите мне, что она — преступница. Разве преступники так рассуждают?

Скэнлон решил, что спорить глупо. Поэтому он вежливо спросил:

— В каких вы отношениях с сестрой?

— Мы очень дружны. Мы с детства научились помогать друг другу.

— А какие отношения были у вашей сестры с матерью?

— Линда боготворила мать. Они были очень близки…

Послышались женские голоса, хлопнула дверь. Скэнлон повернул голову и увидел входящих в комнату женщин и маленькую девочку. Воцарилась напряженная тишина. Циммерман поднялся навстречу женщинам.

— Позвольте представить, это моя сестра Линда.

Она вежливо улыбнулась, подошла к стулу и села.

Циммерман представил свою жену. Рэчел Циммерман была привлекательной женщиной с черной челкой до бровей. Лет тридцати с небольшим. Простое льняное платье, римские сандалии на босу ногу. В руках у нее были две обувные коробки.

Стоявшая рядом девочка с каштановыми волосами робко пряталась за мать и поглядывала на Скэнлона любопытными карими глазками. На ней были джинсы и мешковатая майка с изображением красноносого Снули на груди, а на ногах — белые кроссовки с большими синими помпонами.

Рэчел подошла и пожала руку Скэнлону.

— Спасибо, что пришли.

Андреа подбежала к отцу и бросилась к нему на шею с криком:

— Папа, папа, посмотри, какие мне купили босоножки! А тетя подарила мне новые кроссовки!

— Ну и везет же тебе, — с нежной улыбкой сказал отец.

Девочка обернулась и посмотрела на Скэнлона.

— А вы настоящий полицейский?

— Конечно.

— Вы такой же крутой, как Грязный Гарри в фильме?

— Еще круче. — Скэнлон улыбнулся.

— Давайте, юная леди, пойдем наверх и не будем мешать папе беседовать с дядей полицейским, — сказала Рэчел.

Андреа внимательно посмотрела на отца.

— Папа, я очень скучаю по бабуле.

— Я тоже, дочка, — произнес Циммерман и заплакал.

В комнате вновь стало тихо.

Молчание нарушила Линда Циммерман, сказав:

— Может, ты тоже поднимешься наверх, Стэнли? А я поговорю с лейтенантом.

Циммерман взял дочь за руку.

— Если я вам понадоблюсь, я буду наверху, — обратился он к Скэнлону.

Проходя мимо Линды, он остановился и что-то шепнул ей на ухо. Скэнлон не мог слышать, что именно, но по выражению лица Линды понял, что Циммерман сообщил ей нечто не очень приятное.

Когда все ушли, Линда Циммерман сняла черную шляпу с огромными полями и положила ее на столик рядом с собой. Она осторожно стащила с руки черную кружевную перчатку и небрежно бросила ее на шляпу. Свободной рукой она пригладила иссиня-черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и принялась неторопливо стаскивать вторую перчатку.

— Стэнли сказал мне, что, по вашей версии, моя мать стала жертвой преднамеренного убийства, я правильно его поняла?

Скэнлон развел руками.

— Это только одна из версий.

Он обратил внимание, что на пальцах у нее не было колец. «Интересно, она замужем?» — гадал Скэнлон, подробно рассказывая о расследовании. Наконец он сказал:

— Все факты, которыми мы сейчас располагаем, указывают на ограбление.

— Понятно. — Она сцепила руки на коленях. — Расскажите мне, пожалуйста, все, ничего не скрывайте.

Скэнлон изложил официальную версию, стараясь не упоминать о притоне Джо Галлахера в Джексон-Хайтс и его двойной жизни.

— Вот звери, — с яростью проговорила Линда. — Взять и оборвать две человеческие жизни. Такой мрази не место на этом свете.

— Такое происходит каждый день, и вечерние газеты редко посвящают этим событиям больше одной строчки.

— Не поймите меня превратно, лейтенант. Мой брат и я действительно хотим, чтобы преступников поймали, но мы вовсе не желаем лишнего шума.

— Я понимаю это, мисс Циммерман.

— Не думаю, лейтенант, — она немного передвинулась на стуле и поправила платье. — Мне тридцать девять лет, и я вице-президент кредитного отдела банка Моргана. Я отвечаю за частные капиталовложения самых богатых людей Америки.

— Но я не вижу здесь связи со смертью вашей матери.

— Банковское дело, лейтенант, это жестокий мир, в котором правят мужчины, поглядывающие на женщин свысока. Скандал, даже если он не коснется меня лично, может повредить, и повредит, моей карьере.

— Да, но смерть вашей матери трудно назвать скандалом.

— В нашем деле стараются избегать даже упоминаний в газетах, это считается неприличным. Одно дело, если ваш ближайший родственник погибает случайно, и совсем другое — если он становится жертвой предумышленного убийства, да еще потому, что сам занимался незаконной деятельностью.

— Мисс Циммерман…

— Позвольте мне высказаться до конца. Моя семья не хотела бы увидеть ваши вздорные домыслы в газетах. Эти измышления весьма повредят и моей карьере, и карьере моего брата. И если вы действительно хотите установить мотивы убийства, то покопайтесь в жизни вашего покойного лейтенанта. Надеюсь, вы меня поняли.

Слушая, Скэнлон поймал себя на том, что смотрит на нее с интересом, какой обычно проявляют к женщинам, а не просто родственникам жертв преступлений. Он подался вперед и заглянул ей в глаза.

— Послушайте, моя работа — ловить преступников. Речь идет не о неосторожном убийстве или убийстве третьей степени, а о преднамеренном уничтожении двух человек, один из которых — полицейский. И мы, несмотря ни на что, раскроем это преступление. Вы же и ваша семья можете быть уверены, что ни один журналист не услышит от меня и моих людей ничего лишнего. Знаете, мисс Циммерман, в мире легавых и воров газетчиков уважают еще меньше, чем проституток и сутенеров. Я понятно выражаюсь, мисс Циммерман?

Она чуть заметно улыбнулась.

— В высшей степени. Кстати, меня зовут Линда, лейтенант.

— А меня Тони.

Она оглянулась и приложила палец к губам.

— Я рада, что мы поняли друг друга, Тони.

Аромат ее духов напоминал благоухание апельсинов и зелени. Она была еще красивее, чем ему показалось вначале.

— Вы часто общались с матерью?

— По телефону не меньше двух раз в день.

— Она говорила, где собирается покупать торт для вашей племянницы?

— Она сказала, что ей достанет знакомый полицейский по оптовой цене.

— Но ведь ваша мать была состоятельной женщиной?

Ей стало немного неловко, она помолчала.

— Да, и, прежде чем вы сами спросите, знайте, что все будет поровну разделено между братом и мной.

— Тогда почему ваша мать работала в таком возрасте?

— Ей это было необходимо. Мой брат и я несколько раз просили ее бросить работу, но она не соглашалась, говорила, что никогда не будет обузой для детей. Понимаете, лейте… Тони, моя мать пережила ужасный геноцид. Ее рассудок так и не пришел в норму после войны. Мама прятала деньги, каждый цент, откладывая на случай, если ей вновь придется бежать от преследования, спасать детей, внуков. Только несколько лет назад нам наконец удалось уговорить ее положить деньги в банк.

— А вы знали, что она принимала ставки?

— Она делала это, оказывая услуги соседям. Я не думаю, что она зарабатывала на этом больше полусотни в неделю.

— Почему же ваш брат не знал об этом?

— Потому, что дочь всегда ближе матери, чем сын.

— Ваша мать когда-нибудь упоминала о Джо Галлахере?

— Один или два раза.

— А об Уолтере Тикорнелли?

— Никогда.

— Гретти Полчински?

Ледяная улыбка.

— Вы имеете в виду хозяйку публичного дома? Да, мы часто смеялись над ней и ее заведением. Женщины, приходившие в мамину лавку по утрам, говорили, как они рады, что в выходные мужья оставляют их в покое, убегая к девушкам Гретты.

— У вашей матери были какие-нибудь дела с Греттой?

— Никаких. Гретта не та женщина, с которой мама могла бы иметь дело. В Польше такие женщины работали горничными в доме моей матери.

Он встал и подошел к африканским копьям и щитам, украшавшим стену. Дотронулся до наконечника, оглядел разукрашенные щиты.

Линда подошла к нему, объясняя:

— Это Стэнли собирал. Он долго работал в Африке по линии ООН.

Ему очень нравился аромат ее духов. Вдруг захотелось заключить Линду в объятия, целовать ее, шептать ласковые слова. Ему стало не по себе.

— Линда, а вы кого-нибудь подозреваете?

Она посмотрела на него своими проницательными глазами.

— Нет.

— Ну что ж, я думаю, это все. Благодарю вас за помощь. Еще раз примите мои соболезнования.

Она подошла к столику, взяла сумку и достала свою визитную карточку.

— Меня можно найти по этому телефону на работе.

— А если мне надо будет связаться с вами после работы?

Она чуть улыбнулась.

— Вечером я бываю по этому номеру, — она дописала телефон на карточке. — Но только если это действительно необходимо.

Салли де Несто подняла голову с подушки, поцеловала Скэнлона в ямочку на подбородке и поудобнее улеглась на его руку. Ей нравился Тони Скэнлон, очень нравился. С обычными клиентами это была только работа, но с увечными — нет. С ними было по-другому. Ее страсть была искренней и неподдельной. К таким несчастным она относила одного парализованного клиента, двух слепых и симпатичного девятнадцатилетнего мальчика, который родился без рук. Салли де Несто думала о себе как об особом социальном работнике. «Мать Тереза» среди проституток. А почему бы нет? Разве она не помогала людям, немощным телом и духом? Не будь таких женщин, как она, что бы стало с этими несчастными мужчинами? Большинство людей никогда не думает об этом. Что делать человеку без рук или ног, если ему хочется любви? Салли была довольна собой. Она прижалась к Скэнлону и закрыла глаза.

Скэнлон повернул голову и легко поцеловал Салли в щеку. Удовлетворенный, он стал проваливаться в сон. Он чувствовал приятное бессилие человека, который только что занимался любовью, и грош ему цена, если погрязнет в жалости к себе, проведет полночи, глядя в пустоту, мучаясь вопросом, почему он может только с проститутками, и понимая, как тяжело ему без Джейн Стомер. Только не в эту ночь. В эту ночь он чувствовал себя полноценным, а полноценные люди спят после плотских утех.

Окровавленные тела окаменели, стали похожи на восковые фигуры. Смерть наступила несколько часов назад. Было раннее воскресное утро. Ночные клубы закрывались. Священники готовились к утренней мессе. На Восточной Семьдесят девятой улице криминалисты рассматривали место преступления с безразличием людей, привыкших к неуютному соседству смерти.

Детективы из ночной смены 19-го участка связали этот случай с двойным убийством на территории 93-го, когда погибли лейтенант полиции и хозяйка кондитерской по имени Циммерман.

Позвонили в 93-й, потом домой Скэнлону. Так как он не ответил, связались с Салли де Несто.

Скэнлон подпрыгнул на кровати, слушая краткое сообщение: «Детективы Девятнадцатого участка доложили, что Стэнли Циммерман и его жена Рэчел стали жертвами убийства в своем доме сегодня около часа ночи».

— Вызовите всех в участок, — приказал Скэнлон, швырнул трубку и, отбросив покрывало, спросил себя, как его угораздило что-то проглядеть, и что это было.

Детективы стояли маленькими группами в спальне, сравнивая свои записи. Фотограф снимал место преступления.

Полицейский врач уже ушел, он подтвердил смерть от огнестрельных ранений.

Скэнлон стоял в ногах кровати и смотрел на тела. На его лице читалась невыносимая печаль. Ужасное чувство вины переполняло его. Голова болела, изуродованная нога дрожала. Может, они погибли по его недосмотру? Неужели его личные неурядицы привели к тому, что он стал небрежен в работе?

Хиггинс и Колон подошли сзади, посмотрели на тела. Хиггинс прочла в блокноте записи об их смерти.

Скэнлон слушал, не в силах оторвать взгляд от тел. Хиггинс закончила свой доклад и тихо сказала:

— Это все, Лу. Не так уж много фактов.

— Где дочь? — спросил Скэнлон.

— В больнице, у нее потрясение. С ней тетка, — ответил Колон.

Скэнлон кивнул. «Необходимо встретиться с Линдой Циммерман, — решил он. — Но что сказать ей? „Мне жаль“? Этого мало». Он отвел глаза от кровати и увидел Фрэнка Абруцци, эксперта по баллистике.

— Когда ты работаешь, Фрэнк, так и кажется, что у тебя над головой большая черная туча.

— Так оно и есть, Лу.

— Что можешь мне сообщить? — спросил Скэнлон.

Абруцци повел его к окну.

— Начнем с поврежденного стекла, — сказал он, показывая на три дырочки в окне. — Заметь: радиальная линия длиннее внизу. Это значит, что было давление сверху. Стало быть, убийца стрелял из точки, расположенной выше уровня окна.

Он вытащил руку из кармана и показал на центральное отверстие.

— Это был первый выстрел. Смотри, как идут радиальные линии вниз до конца стекла, и обрати внимание на этот небольшой излом, который начинается в концентрических кругах от двух других пуль и пересекается с первой линией. Значит, этот выстрел был первым.

Они отошли от окна, пересекли спальню и приблизились к изголовью кровати. Абруцци указал на нее.

— Парень промазал один раз, и пуля застряла в спинке кровати. С помощью двух точек пересечения можно рассчитать траекторию пули. Используя специальные расчеты, мы связываем конечную точку движения пули с имеющейся начальной и находим траекторию.

Он показал рукой на крышу «Кингсли-Армс». Тони Скэнлон посмотрел на детектива.

— Спасибо, Фрэнк.

— Всегда к твоим услугам, Лу.

Скэнлон осмотрел комнату. Большинство детективов было из 19-го участка, а 93-й пригласили сюда посовещаться. Убийство было совершено не на их территории.

Скэнлон резко повернулся и вышел из спальни. Хиггинс и Колон последовали за ним.

Быстро спускаясь по лестнице, Скэнлон услышал на втором этаже взрыв хриплого смеха, который доносился из квартиры в глубине коридора. Он пошел на звук и очутился в большой комнате, где увидел набор старинных пистолетов на стене, а рядом с огромным окном — бар и четыре стула. Три незнакомых ему детектива сидели у бара. Один из них, крупный негр в толстых очках, изображал бармена. Другой мужчина, помоложе, с каштановыми бакенбардами, развалился в кресле, перекинув ноги через подлокотник. Он разговаривал по телефону, и тупое выражение его лица подсказало Скэнлону, что разговор был явно не служебным. Третий детектив был старым и грузным, он восседал на высоком стуле у бара. На стойке стояли бутылки «Реми Мартин» и «Шива Регал». Скэнлон увидел стаканы в руках полицейских и невольно вспомнил два мертвых тела в постели наверху. В полицейских инструкциях говорится о таком понятии, как единоначалие. Только один человек командует в любой ситуации, и только один офицер непосредственно командует каждым полицейским. Другие начальники не должны приказывать не подчиненным им полицейским, за исключением особых случаев. По инструкции Скэнлону полагалось подать рапорт на этих красавцев их начальнику.

— Какого черта вы тут делаете? — громко спросил Скэнлон.

Хиггинс и Колон быстро спустились на первый этаж.

Детективы увидели лейтенантский значок на груди Скэнлона.

— Пропустили по маленькой, Лу, — ответил сидевший за стойкой бара.

— По маленькой? — переспросил Скэнлон и обратился к полицейскому у телефона: — И это, конечно, служебный разговор?

Детектив быстро сказал в трубку:

— Я еще позвоню, — и дал отбой.

Полицейский, который сидел на высоком стуле, поставил стакан и слез на пол.

— Если вы, трое сверхсыщиков, не горите желанием быть вышвырнутыми отсюда в мусорном ведре, то я советую вам катиться и исполнять свои обязанности.

— Ладно, Лу, — сказал «бармен», и все трое вышли из комнаты.

Скэнлон убрал бутылки с вином. «Какой козел писал эти полицейские руководства? Я уверен, что он никогда не работал в полиции», — раздраженно подумал он.

Детективы вошли в здание 93-го полицейского участка, поднялись в дежурку и позвонили домашним, чтобы сообщить, что задерживаются до вечера, если не дольше.

Скэнлон заглянул на вахту и снял нужный ключ с доски на стене. Он вошел в комнату и включил свет. Конверты с описью содержимого были разбросаны по полкам. Тут же лежала груда автомобильных номеров, каждый из них был обмотан веревкой с сопроводительной запиской. Они ждали отправки в отдел, который занимается экспертизой машин.

Документ, который он искал, лежал сверху в сейфе отдела наркотиков, в ящике с надписью оранжевыми буквами: «Секретно — UF-10, документы на офицеров полиции».

Он вытащил ящик из сейфа и, перебирая пальцами алфавитный указатель, дошел до буквы «Г». Достал карточку Ораса Гудмэна и вышел из комнаты. Набирая номер домашнего телефона, Скэнлон проверил, правильно ли запомнил его. Он повернулся к полицейскому, дежурившему на коммутаторе, и спросил, как коллеги называют Гудмэна.

— Хэнк, — ответил полицейский.

Дома полицейские не отвечают на телефонные звонки. Жены и дети приучены делать это за них. «Мой муж на охоте» или «Мой папа на рыбалке и поэтому не может подойти». До следующего дежурства.

Веселый женский голос ответил:

— Алло?

Таким же веселым голосом Скэнлон сказал:

— Привет. Хэнк дома? Это Тони.

— Хэнк, — нараспев произнесла она, — это тебя. Какой-то Тони.

Приятный мужской голос ответил:

— Привет, Тони.

— Хэнк, это лейтенант Скэнлон из Девяносто третьего.

Гудмэн попал в ловушку.

Скэнлон представил себе, как начальник канцелярии с гримасой смотрит на жену.

— Да, Лу?

— Нам надо войти в комнату, где хранятся старые дела, а на вахте нет ключей.

— Вы что, не можете подождать до утра? Сегодня воскресенье.

— Нет, мы не можем подождать до утра, — раздраженно ответил Скэнлон. — Если ключа тотчас не будет здесь, я прикажу взломать двери. А если это произойдет, я подам рапорт по начальству. И кто-нибудь сверху поинтересуется, почему ключей не было на вахте, как предписывает «Устав патрульной службы». И чья-то задница пострадает.

— Я привезу их через пару минут.

Обеденный зал у Винсента был набит завсегдатаями. Между яркими банкетками ходил скрипач. Официант подкатил к Скэнлону и Салли де Несто черную доску с меню.

Она улыбнулась официанту и заказала скампи в соусе гратикола. Скэнлон попросил ред снеппер аль ферри.

— Заказать бутылку вина?

— Я не пью, помнишь?

— Извини, я забыл.

Пока они говорили, Скэнлон заметил, как веснушки разбегались по ее носу, а губы растягивались в неровную линию, когда она улыбалась.

На ней были широкие белые брюки, небесно-голубая блузка, белые босоножки; золотые браслеты на тонких запястьях и золотые клипсы на ушах. Любуясь ее стройной фигурой, он спросил:

— Ты когда-нибудь пробовала работать моделью?

— Я думала об этом, когда впервые попала в Нью-Йорк.

— И что?

— Растолстела.

— Вот как? У тебя и унции жира не наберется.

Она похлопала себя по бедрам.

— Все, что я съедаю, накапливается здесь.

Он покачал головой и недоверчиво улыбнулся.

— Где ты росла?

— Я родилась в Пискэтэвее. Это в Нью-Джерси. Там и училась. Там и поныне живут мои родные. Есть еще вопросы?

— Да. Ты когда-нибудь была замужем?

Он наступил на больную мозоль. Салли опустила глаза, ее длинные пальцы скользили по кромке стакана.

— Чего ты от меня добиваешься?

Ему стало неловко.

— Дружбы.

Она внимательно посмотрела на Скэнлона. Взгляд остановился на его губах.

— Ты проявлял ко мне только профессиональный интерес. А сейчас приглашаешь меня на ужин, интересуешься моей личной жизнью. Девушки моей профессии настораживаются, когда клиент начинает говорить лишнее.

— Может быть, я влюблюсь в тебя.

Ее взгляд сделался враждебным.

— Пожалуйста, не издевайся. У меня тоже есть чувства.

Он почувствовал, как у него начинают гореть уши.

— Извини… По правде сказать, я только хотел увидеть тебя, быть с тобой. Не знаю почему.

Эта внезапная искренность удивила его самого.

Ее голос зазвучал мягче.

— У меня есть и другие клиенты-инвалиды. Я понимаю их одиночество и особые потребности. Но тебя я не могу понять до конца. Твой недуг не так уж страшен. — Она подалась вперед и мягко спросила: — Итак, почему я? Почему не постоянная подруга или даже жена?

Скэнлон отвел глаза.

— Потому, что я могу только с проститутками. — Он покачал головой. — Не могу поверить, что я сказал тебе это.

Она понизила голос.

— Ты был бы удивлен, услышав, что люди говорят мне. — Салли поднесла стакан воды к губам и посмотрела на него. — Ты хочешь поговорить об этом? Я очень хороший слушатель.

Его взгляд блуждал по залу.

На кухне кто-то уронил поднос. До них доносился веселый шум из других залов ресторана. Пробка с громким хлопком вылетела из бутылки шампанского. Официант стоял рядом и перекладывал салат в деревянную миску.

Она отбросила волосы с лица, ожидая начала рассказа. Официант подошел к столу, расставил закуску, разлил вино и ушел.

Молчание затягивалось.

Скэнлон взял свою вилку и подцепил кусочек масла.

— Это началось, когда я потерял ногу…

Он рассказывал. Они ковырялись вилками в еде. Слова легко слетали с его губ. Когда официант вернулся со вторым блюдом, Скэнлон все еще продолжал говорить. Он умолк, ожидая, пока официант сменит тарелки и удалится, потом отпил глоток вина.

— Ну вот, это все.

— После этого ты не видел Джейн Стомер?

— Нет. Мужчина не встречается с женщиной, которую не — может удовлетворить.

Меня всегда удивляло, насколько мужчины не понимают женщин, — сказала Салли, орудуя ножом. — Женщины хотят любить и быть любимыми. Секс для них на втором месте.

Скэнлон кивнул и взял нож с вилкой. Он разрезал свою рыбу, задумался, положил прибор, взглянул на Салли и произнес:

— Удивляюсь, почему у меня возникла потребность все рассказать тебе.

Она протянула руку и погладила его по щеке.

— Потому, что я для тебя ничто. У психиатров и проституток есть одна общая черта: не может быть никаких личных пристрастий, и поэтому клиенты доверяют нам свои секреты. Мои клиенты со мной говорят и вытворяют в постели такое, чего никогда не сказали бы и не сделали с другими.

— В этом есть смысл, — согласился он, снова принимаясь за еду.

— Ты заметил, что никогда не обращаешься ко мне по имени? А когда звонишь и оставляешь запись на автоответчике, не представляешься, предполагая, что я узнаю твой голос. — Она посмотрела ему в глаза. — И я редко произношу твое имя, Тони. Или тебе больше нравится Энтони?

— Можно Тони.

Она серьезно спросила:

— Знаешь, почему ты со мной можешь, а с Джейн Стомер — нет?

Он пожал плечами.

— В наших отношениях нет глубины, и это дает тебе возможность возбудиться. Я ничего от тебя не жду, мне ничего не надо. Любовь — сложная игра. Тони. Люди ожидают чего-то от своих партнеров, на что-то надеются. Проститутки и психиатры — нет. Нам нужны только деньги.

— Где девушка из Пискэтэвея научилась так разбираться в людях?

Салли засмеялась.

— Один из моих клиентов — слепой психиатр. Мы много разговариваем. И еще я смотрю телевизионную программу с участием психиатров. Знал бы ты, что можно почерпнуть из этих программ.

— Я не хотел взваливать на тебя свои заботы. Извини.

— Ничего. Мне нравится помогать людям, когда я могу это сделать. Это поднимает мое не ахти какое высокое мнение о себе.

Ты замечательная женщина, Салли де Несто.

— Спасибо вам, любезный господин. Итак, вы готовы послушать, что «домашний психиатр» скажет о вас?

— Начинай.

— Преморбидная личность.

— Что это значит?

— Человек, внушающий себе, что болен. Например, человек потеряет мизинец в автомобильной аварии и из-за этого утрачивает дар речи или способность двигаться. Характер, при котором проявляется склонность раздувать из мухи слона.

Скэнлон поднял стакан и поболтал его.

— А что делает его слишком впечатлительным?

— Что-то в его прошлом, в детстве. По телевизору большему не научишься, Тони.

Она накрыла его руку своей.

— А практикую я только в спальне.

Дул мягкий юго-восточный ветерок, небо было безоблачным.

Три полицейских вертолета кружили над толпой, собравшейся перед церковью Святой Марии на Провост-стрит в Гринпойнт. Ряды мрачных полицейских стояли «смирно», отдавая последние почести. Полицейские, несущие гроб, покрытый флагом, остановились на каменной паперти церкви. Сердобольные кумушки высовывались из окон, чтобы поглазеть на церемонию похорон детектива.

Гроб снесли к катафалку. Вдова, облаченная в черное и поддерживаемая с одной стороны сержантом Джорджем Харрисом, а с другой — капелланом, проводила взглядом гроб.

Тони Скэнлон стоял в стороне, покуривая «Де Нобили». Он видел, как вдова упала на колени и горестно заломила руки. Он был потрясен трагичностью момента. Комок застрял в горле, и он почувствовал резь в глазах. Он подумал о двух мирах, в которых жил. Мире полицейского, где царили двусмысленность и гипертрофированное самомнение, постоянное недовольство и зависть. И мире новобранцев, чистом месте, в котором все сводилось к простейшим условиям задачи: тут — хорошие парни, там — плохие. Наивные мальчики в синем, они быстро становились грубыми и циничными под влиянием действительности. Он подумал о тяготах своей личной жизни, о временах неуверенности и одиночества. Утром он оставил сорок долларов на туалетном столике Салли де Несто, попрощался и шагнул в свой полицейский мир.

Кортеж медленно сворачивал за угол.

Скэнлон мысленно простился с Джо Галлахером, человеком, который помог ему остаться в полиции. Что и говорить, ему устроили грандиозные проводы.

Резкий запах одеколона заставил Скэнлона наморщить нос. Рядом стоял Уолтер Тикорнелли.

— Ты что, купался в этом дерьме? — отшатнувшись, спросил Скэнлон.

— Что ты хочешь этим сказать? Это же «Маск фор мен» от Ле Клода.

— Ну и что? Воняет как моча.

— Что легавые могут знать о моде?

— Наверное, ничего, но я очень рад видеть тебя здесь, потому что хочу задать тебе несколько вопросов.

— О чем?

— Эдди Хэмил. Ходят слухи…

Лицо Тикорнелли потемнело от злости.

— Это пустая болтовня. Не верь.

— Но кто-то же стрелял в тебя?

Тикорнелли раздраженно махнул рукой. Он перешел на итальянский.

— Хэмил никогда не стрелял в меня. Клянусь, ничего между нами не было. Ничего. — Он шутливо погрозил Скэнлону пальцем, и кольцо на его мизинце сверкнуло. — Кроме того, как это связано с Галлахером и Йеттой?

Скэнлон ответил по-английски:

— Вероятно, произошла ошибка. Ты собирался убить Хэмила, а парень, которого ты нанял, спутал его с Галлахером.

Тикорнелли хлопнул себя ладонью по лбу и сказал по-итальянски:

— Ну конечно, а заодно я нанял убийцу и для сына, и для старухи!

— Я должен проверить все улики и все слухи. — Скэнлон понимал, что это звучит неубедительно.

Он также понимал, что ему не хватит людей для отработки явно ложных версий, даже если этого требуют правила. Скэнлон мог отложить дело Хэмила в сторону, потому что знал, где он прячется. Если понадобится, он всегда сможет поймать его.

Тикорнелли огляделся, дабы убедиться, что их никто не слышит, подошел к Скэнлону и сказал по-итальянски:

— Этот случай с Галлахером вредит многим хорошим людям, твои ирландские друзья, полицейские, суют свои красные носы в каждую задницу. Мы хотим, чтобы все снова вернулось на круги своя. Была тишь и гладь, и мы бы хотели, чтобы все оставалось по-прежнему. — Он поднял указательный палец и перешел на английский. — Все, что ты слышал об Эдди Хэмиле и обо мне, — чистейший вздор. Забудь об этом. Не трать зря свое драгоценное время.

Скэнлон схватил Тикорнелли за палец.

— Ты же не станешь врать полицейскому, разве не так, дружище?

Тикорнелли присвистнул.

— Еще как стал бы, но не вру. И ты, скотина, знаешь это!

— Ты поможешь одному из наших художников сделать фоторобот водителя фургона?

Тикорнелли возмутился:

— Ты с ума сошел, что ли? Не забывай, я по другую сторону закона. Мы с тобой можем поболтать. Иногда я могу шепнуть тебе что-то по-итальянски, но строго между нами. Если я помогу тебе сделать фоторобот, все об этом узнают.

Скэнлон принялся увещевать его по-итальянски:

— Ты сейчас сказал, что хочешь помочь вернуть все на круги своя. Если поможешь, никто об этом не узнает. Я обещаю.

— Обещаниям легавого грош цена.

Скэнлон, не моргая, смотрел ему в глаза. Потом сказал по-итальянски:

— Я держу свое слово, Тикорнелли.

Возникла тревожная пауза. Шли минуты. Наконец Скэнлон произнес:

— Я буду твоим должником. Ты всегда сможешь на меня рассчитывать.

— Никто и никогда не узнает? Не будет суда присяжных, судебного процесса, освидетельствования?

Скэнлон кивнул.

— Ладно. Устрой мне встречу с вашим рисовальщиком.

Скэнлон повернулся и зашагал сквозь редеющую толпу.

Автобусы ждали полицейских, чтобы снова отвезти их на службу. Горстка полицейских направилась в бар. Мэгги Хиггинс вышла из церкви и подошла к Скэнлону.

— Я поставила свечку за лейтенанта Галлахера.

Скэнлон одобрительно кивнул.

— Как ты намерена добираться до дому?

— Моя машина рядом, могу подбросить до участка.

Крошка Биафра, Колон и Лью Броуди стояли рядом с полицейским автомобилем и о чем-то болтали. Кристофер, присев на капот, читал газету. Скэнлон подошел к ним и попросил Крошку Биафра и Кристофера разыскать Гарольда Ханта, мужа Донны Хант. Скэнлон заметил, что Гектор Колон держит в руках сумку с какими-то коробками.

— Что там у тебя?

Колон залез в сумку, достал одну из коробок и открыл ее.

— Ловушка для тараканов! — радостно сообщил он. — Эти твари заползают внутрь на приманку и приклеиваются ко дну коробки. Я хочу расставить такие ловушки в дежурке.

Небо хмурилось, влажность увеличивалась.

Подъезд к мосту Вильямсбург был забит утренним транспортом. Скэнлон остановил машину. Целый рой оборванцев налетел с тротуара. Они засновали между машинами, предлагая протереть стекла. Скэнлон прогнал их взмахом руки. Он провел плохую ночь и не был расположен к благотворительности. Вчера вечером, вернувшись домой, он включил автоответчик и услышал голос Салли де Несто. Она переносила свидание с понедельника на вторник. Скэнлон не хотел сидеть в одиночестве и не знал, чем бы заняться, а посему пошел в «Розлэнд» и, как обычно, потанцевал без партнера. Поздно ночью он заглянул выпить в «Дю Суар», последнее открытое заведение на проспекте Колумба. Он стоял в шумной толпе, потягивая виски и набираясь храбрости, чтобы заговорить с какой-нибудь привлекательной женщиной в баре. «Неужели этот страх не исчезнет? Что надо сказать? Когда и как заявить, что я инвалид?» — лихорадочно думал Скэнлон.

Женщина лет сорока протиснулась сквозь толпу и остановилась рядом с ним. В руках у нее был обернутый салфеткой стакан, глаза лениво оглядывали посетителей. Женщина была рослой и статной, хорошо одетой. Короткая двухцветная стрижка: корни волос светлые, концы — каштановые. Ее взгляд остановился на Скэнлоне, он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Ее звали Сид. Они разговорились, и все шло прекрасно. Скэнлон расслабился, стал почти самоуверенным. О чем только они не болтали. Скэнлон все старался улучить минутку и сообщить Сид, что у него нет ноги. Может быть, этот ужас позади? Может, он поборол свой страх? Сид полезла в сумку за сигаретами, и тут какая-то другая женщина толкнула ее. Сид споткнулась, из сумочки выпали ключи. Она наклонилась за ними, и ее рука наткнулась на протез.

— Что это такое? — спросила она, выпрямляясь. Лицо ее вытянулось от удивления.

У него сжалось сердце. Изо всех сил стараясь совладать со своим голосом, Скэнлон проговорил:

— У меня нет ноги.

— О? — Она улыбнулась. — Нет, наверное, это для меня слишком.

Сид извинилась и быстро растворилась в толпе. Скэнлон залпом осушил стакан, протолкался к выходу из «Дю Суар» и поехал прямо к Гретте Полчински.

Седьмой полицейский участок расположен на Питт-стрит, в квартале, состоящем из домов с заколоченными окнами, развалин и поросших травой пустырей в нижнем Истсайде Манхэттена.

Скэнлон по прямой связи доложил комиссару полиции о том, что произошло на Кристи-стрит, и поинтересовался, что ему делать дальше.

— Оповестите всех, кого надо, лейтенант.

Скэнлон сообщил начальникам следственных отделов южного Манхэттена и северного Бруклина об аресте Хэмила, а те, в свою очередь, передали сообщение начальнику следственного управления Голдбергу, который тотчас состряпал заявление для газетчиков.

В коротком выпуске новостей, прервав телепередачи, сообщили, что полиция Нью-Йорка ведет допрос подозреваемого в убийстве по делу Галлахера — Циммерман. Вскоре весь 7-й участок был переполнен репортерами.

Скэнлон предпочел бы допросить Хэмила в своем участке, но инструкции предписывали проводить первый допрос после задержания в участке, на территории которого был произведен арест, в данном случае это был 7-й участок. Хэмила заперли в напоминающей клетку комнате для допросов с толстыми бетонными стенами и стеклами с односторонней светопроводимостью.

Скэнлон почувствовал нарастающее раздражение. Он прекрасно понимал, что вся эта возня с Хэмилом ведет в тупик и они попросту теряют время. Он вошел в комнату для допросов и уселся за стол напротив задержанного. Покачивая головой, Скэнлон разглядывал лицо Хэмила.

Губы Хэмила тронула бледная улыбка.

— У вас ничего нет против меня, вы это прекрасно знаете.

Скэнлон нагнулся к нему.

— Я буду откровенен с тобой и расскажу, что у нас есть против тебя. Во-первых, нападение второй степени тяжести на детектива Хиггинс. Во-вторых, найденный у тебя глушитель — это незаконное хранение оружия, то есть преступление четвертой степени тяжести. У тебя было найдено достаточно наркотиков, чтобы предположить незаконную торговлю, — преступление третьей степени. И последнее, твое оружие и стрельба в нас — покушение на жизнь офицера полиции, вторая степень тяжести.

Хэмил скрестил руки на груди и стал покачиваться на стуле.

— Ерунда.

— Эдди, я всю жизнь отправляю в тюрьму таких, как ты.

Хэмил нервно провел рукой по волосам.

— Ну что, Эдди, поговорим, — предложил Скэнлон.

— Отвали.

— Умный человек вначале бы выслушал.

Взгляд Хэмила упал на стекло с односторонней светопроводимостью.

— Хорошо, я слушаю.

— Я хочу знать, что произошло между тобой и Тикорнелли, а также — где ты находился во время убийства лейтенанта Галлахера и Йетты Циммерман.

На лице Хэмила отразилось облегчение.

— Это все?

— Это все, Эдди.

— Что будет, если я расскажу?

— Тогда я постараюсь, чтобы предъявленное тебе обвинение не включало в себя некоторых пунктов. Когда тебя вызовут на предварительное слушание, твой адвокат сможет отклонить обвинение из-за незаконности задержания.

— А оружие и стрельба?

— Какая стрельба?

Хэмил удовлетворенно улыбнулся.

— У меня сейчас условный срок, и если меня в чем-то обвинят, мне дадут семь или восемь лет за вооруженный грабеж.

— Я все улажу. Ты не попадешь в тюрьму, я обещаю, — лгал Скэнлон.

— Ну что ж… — Хэмил потер руки. — Я занял у Тикорнелли деньги, но не мог их вернуть. Произошло недоразумение.

— Выкладывай все, Эдди.

Хэмил рассказал, что, когда он дважды просрочил долг, Тикорнелли послал трех горилл «поговорить» с ним. Его крепко избили, ему пришлось подсуетиться, чтобы вернуть деньги Тикорнелли, на это ушло три недели.

— Я проверил документы. Ты поступил в больницу Святого Иоанна с пулевыми ранениями. Это дело рук Тикорнелли?

— Он не имел к этому никакого отношения, — раздраженно ответил Хэмил. — Это только слухи. Так случилось, что в то же время я встречался с одной кубинкой. Ее старик узнал о нас и послал несколько родственников «навестить» меня. Я едва выжил. Эти кубинцы, Скэнлон, до сих пор живут в каменном веке. Мне пришлось потрудиться сверхурочно, чтобы откупиться от них. Эта девка мне дорого обошлась.

— Кто-то тогда пытался убить Тикорнелли, это, часом, не ты?

Хэмил облокотился на стол.

— Почитай мое досье, Скэнлон. Я грабитель и любовник, я никогда не был мокрушником. Я никогда не пытался убить ни Тикорнелли, ни кого другого. — Хэмил помахал пальцем. — Стоило тебе почитать тогдашние рапорты, и ты бы увидел, что между макаронниками шла война. Тикорнелли пытались убить его же соотечественники.

— Где ты был, когда убивали Галлахера и старуху?

Хэмил подавил улыбку.

— У меня самое лучшее алиби в мире. Я в это время отмечался в своем участке. Можешь проверить.

— Ты работаешь в Гринпойнт, Эдди. Почему же ты живешь в Манхэттене, да еще под чужим именем?

— Люди моей профессии стараются не светиться, лейтенант.

Скэнлон поднялся со стула.

— Так мы договорились?

— Да, Эдди, мы договорились.

На скамейках в уголовном суде Манхэттена тесно сидели дремлющие полицейские, ждавшие беседы с прокурором. Пустые стаканчики из-под кофе и окурки валялись на полу; разбросанные листы журналов дополняли общую картину беспорядка. Лучи утреннего солнца тщетно пытались проникнуть сквозь грязные окна.

Пятеро судебных приставов, работавших в этой комнате, были назначены в помощь полицейским, чтобы писать рапорты на арестованных, протоколировать подробности преступлений, составлять предварительные обвинения. Закон требовал, чтобы на предварительное слушание представлялись полностью оформленные дела.

Было 10.15, но один пристав все никак не приходил на работу. Остальные сидели около длинной стойки, заваленной формулярами. Один из них обсуждал с кем-то по телефону свой банковский счет, другой читал вчерашнюю «Нью-Йорк пост» и высасывал повидло из пончика, остальные двое печатали письменные показания.

Очередь ждущих полицейских уже не умещалась в комнате, конец ее был в коридоре.

Скэнлон и Броуди вошли в здание суда и сразу же направились к регистратору. Увидев очередь, Скэнлон велел Броуди заняться обвинением против Хэмила, а сам пошел в коридор, чтобы позвонить в несколько мест и встретиться с Броуди уже в комнате. Скэнлону очень хотелось, чтобы дело Хэмила завершилось как можно скорее.

Скэнлон прошел по коридору, напоминающему мрачную пещеру, украшенному витиеватой конструкцией из мрамора. Он уже давно не был в уголовном суде Манхэттена. Джейн тогда занимала большое место в его жизни, а сейчас превратилась в болезненное воспоминание. Он увидел массу знакомых лиц. Адвокаты на утреннем заседании занимались тем, что у них получалось лучше всего: вымогали деньги у наивных граждан. Он заметил в коридоре Сэмми Голда, известного букмекера, не вылезавшего из суда. Он принимал сегодняшние ставки. Шаги Скэнлона эхом отдавались в коридоре. «Здесь ничего не меняется», — подумал он, останавливаясь возле журнального столика, чтобы просмотреть утренние газеты.

Полиция Нью-Йорка наконец-то исчезла с первых полос. Комиссар оказался прав: арестовать кого-нибудь — самый лучший способ свести на нет интерес общества к какому-либо происшествию.

Он подошел к телефонам и набрал номер своего участка. Когда детективы ответили, он приказал Крошке Биафра и Кристоферу проверить, не называлась ли раньше «Лавджой компани» с Дюмон-авеню «Стивенс мэньюфэкчуринг компани» и не владел ли этими компаниями один и тот же человек.

Выходя из телефонной кабины, Скэнлон увидел в вестибюле Хиггинс и Колона и приветственно помахал им рукой. Приблизившись, он заметил смущение на лице Гектора Колона, сосредоточенно рассматривавшего лепнину в стиле рококо на потолке.

— Как ты сегодня, Гектор? — спросил Скэнлон.

— Я не знаю, что сказать, Лу. Ну, в общем… Спасибо за то, то ты сделал для меня. Ну, я думал… эти чертовы тараканы вывели меня из себя. А где Броуди? — спросил Колон, явно желая переменить тему и убежать от Хиггинс.

— Он в зале суда. Можешь пойти и помочь ему подать обвинение.

— Конечно, Лу, — обрадовался Колон и быстро удалился.

— Что случилось прошлой ночью в больнице? — обратился Скэнлон к Хиггинс.

Долго сдерживаемый смех вырвался наружу.

— Крутой мужчина был привязан к больничной каталке. Он еле утихомирился.

Скэнлон и Хиггинс пошли в зал суда и присели в углу на скамейку. Полицейские бездельничали в ожидании начала слушаний. Одинокий пристав сидел перед скамейкой, уточняя повестку дня.

Быстрым шагом в комнату вошли адвокаты. Некоторые приблизились к приставу и стали о чем-то шепотом договариваться, последовало быстрое рукопожатие, а потом пристав переложил какие-то письменные показания на верх стопки.

«Уголовное судопроизводство в действии», — подумал Скэнлон, складывая газету.

Время шло. Скэнлон разгадывал кроссворд. Хиггинс читала любовный роман. В дверях появился мужчина в сером костюме и старомодном галстуке, с охапкой папок в руках. Он окликнул Скэнлона.

— Я здесь, советник, — отозвался тот.

— Я помощник окружного прокурора Рабинович, — представился подошедший и присел на скамейку рядом с Хиггинс. — Меня назначили обвинителем в деле Хэмила.

Он раскрыл одну из папок и прочел подробности ареста.

— Есть что-нибудь еще полезное для меня?

Скэнлон посмотрел на Хиггинс. Они поразмыслили над вопросом прокурора и покачали головой.

— Это все, — подытожил Скэнлон.

— Если я правильно понял, Хэмил не подозревается в убийстве Галлахера и Циммерман? — поинтересовался Рабинович.

— Пока нет, — ответил Скэнлон, — но расследование продолжается.

— Что это значит?

— Это значит, что расследование продолжается.

— Вы подсунули мне кота в мешке, — раздраженно сказал Рабинович.

— Мы только делаем свою работу, прокурор, — парировала Хиггинс.

— Я попробую ускорить дело. Мне хочется побыстрее спихнуть его.

В 11.2 °Скэнлон, прокурор, Эдди Хэмил и предоставленный ему защитник стояли перед столом судьи и слушали, как пристав оглашает обвинение. Тот бубнил:

— …Все вещественные доказательства будут приняты как улики по делу обвиняемого…

Судья определил размер залога — двести тысяч долларов. Мрачного арестанта увели два офицера суда.

Скэнлон вышел из зала суда. Колон и Хиггинс поджидали его. Колон смущенно оглядывался, Хиггинс улыбалась.

— Привет, Скэнлон, — раздался вдруг до боли знакомый голос.

Он услышал его и замер, радостное возбуждение охватило его.

— Я вас догоню, — крикнул он детективам.

Джейн Стомер стояла справа от дверей в зал заседаний. На ней была плиссированная юбка нежно-сиреневого цвета, легкая шелковая блузка и белые туфли. Он увидел ее улыбающиеся глаза и влажные губы. Она была без чулок, стройные загорелые ноги лоснились. Он вспомнил, как она разбрасывала их для него, и почувствовал сердцебиение.

— Привет, Джейн, — смущенно произнес он.

Она улыбнулась.

— Ты в хорошей форме, Скэнлон.

— Ты тоже.

— Я слышала о твоем великом аресте, — сказала она. — Ходят слухи, что это дохлое дело.

— Как ты жила?

Она странно посмотрела на него, словно хотела удостовериться, что перед ней прежний Тони Скэнлон.

— Хорошо. Как твоя мама?

— Хорошо, спасибо. А твои родители?

— Тоже.

— Я очень скучал по тебе.

— Явно недостаточно, чтобы позвонить. — Она усмехнулась.

Он опустил глаза.

— У меня все те же трудности.

— Их можно было разрешить. Но, как я предполагаю, ты до сих пор не обратился за помощью к профессионалу.

Скэнлон вздохнул.

— Пока нет.

На ее лице появилось выражение безнадежности.

— Было приятно снова увидеть тебя, Скэнлон. — Джейн кивнула и пошла к двери. Скэнлона охватило ужасное ощущение потери. Вдруг он услышал свой голос и увидел, как Джейн остановилась. Он побежал за ней, расталкивая толпу, схватил ее за руку и повлек за собой, стараясь отыскать местечко, где они могли бы спокойно поговорить. Не найдя укромного уголка, он провел ее через здание и вывел на Бейкер-стрит.

— У меня через пять минут заседание, — возмущалась она, пытаясь высвободить руку.

— Ну, пожалуйста, одну минутку.

Улица была забита полицейскими машинами, фургонами, автобусами с шумными ватагами туристов. Скэнлон лихорадочно огляделся. Покрепче ухватив Джейн за руку, он увлек ее за собой в проход к между машинами и усадил на скамейку в скверике на Бейкер-стрит.

Японские туристы с фотоаппаратами сновали по парку, снимая Чайнатаун.

— Ну? — спросила она, устраиваясь возле Скэнлона.

Он не репетировал свою речь, но слова текли рекой. Понимая, что времени мало, Скэнлон говорил быстро и горячо, не испугавшись ее сердитой мины и сурового взгляда. Он рассказал ей, что очень тяжело переживает свою ущербность, что не в силах перенести потерю ноги и мужественности, что в больнице его мучили кошмары, что ему снилось, как обнаженная Джейн садится верхом на его ноги, но, увидев культю, с хохотом убегает прочь. Он рассказал, как тосковал, какой пустой стала его жизнь без нее.

— Я наделал так много глупостей, — закончил он, сжимая ее руки.

— Да, и впрямь. — Она высвободила руку и взглянула на часы. — Ну-с, и к чему все это?

— Я люблю тебя, Джейн, и хочу, чтобы ты вернулась в мою жизнь.

Она тяжело вздохнула. Ее голос смягчился.

— Не могу, Тони. В моей жизни теперь другой мужчина. — Она встала. — Прощай.

Детектив Элис Гереро была стройной тридцатилетней женщиной. Стрижка а-ля мохаук подчеркивала ее высокие скулы. У нее были умные, кошачьи глаза и узкий подбородок. Она стояла перед Сигрид Торссен, держа указательный палец на уровне глаз свидетельницы.

— Сигрид, я хочу, чтобы вы остановили взгляд на моем пальце, а потом опустили веки.

Они были в звуконепроницаемой комнате научно-исследовательского отдела на одиннадцатом этаже управления. Закончив, детектив Гереро отошла и села за стол.

— Для чего мы это делаем? — спросила Сигрид Торссен, отбросив с лица светлые пряди.

— Этот тест помогает определить, хорошо ли вы поддаетесь гипнозу.

— И как? Вы смогли определить?

— Да, вы сумели смотреть на мой палец не отрываясь.

Она закинула ногу на ногу и подалась вперед.

— Сигрид, мы пользуемся расслабляющим гипнозом. Я помогу вам расслабиться, чтобы раскрепостить ваше подсознание. Так я уведу вас в прошлое, верну в тот четверг и в парк Макголдрик. Но прежде я хочу, чтобы вы рассказали мне о том дне все, что помните.

Сигрид Торссен заговорила. Когда свидетельница умолкла, детектив-гипнотизер вновь обратилась к ней:

— Я хочу, чтобы вы знали: под гипнозом вы не будете говорить и делать то, чего не хотите. У всех нас есть что-то сокровенное, поэтому если я задам вам вопрос, на который вы не хотели бы отвечать, так и скажите, хорошо?

— Ладно.

— У вас есть вопросы?

Свидетельница повернулась и кивнула в сторону большого встроенного в стену зеркала.

— Это стекло с односторонней светопроводимостью?

— Да.

— И нас видно сквозь него?

— Да, лейтенант Скэнлон и детективы Хиггинс и Колон находятся в соседней комнате. Вам это мешает?

Сигрид Торссен улыбнулась стене.

— Мне это не мешает.

— Начнем, — сказала гипнотизер, указывая рукой на диван у стены.

Свидетельница глубоко вздохнула, еще раз посмотрела на стену и опустилась на диван, скрестив длинные ноги.

— Удобно? — спросила детектив.

— Очень.

— Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и расслабились.

Ее успокаивающий голос стал тише, в нем появились мягкие, усыпляющие нотки.

— Расслабьте свое тело. Почувствуйте, как это приятно. Почувствуйте, как расслабляются ваши члены и мозг. Ощутите тепло, разливающееся от лба по щекам и губам. Я хочу, чтобы вы поудобнее устроили язык во рту. Ощутите, как расслабляется ваш язык, ваша шея, грудь, руки, пальцы, живот, все органы. Расслабьтесь, расслабьтесь…

За стеклянной стеной Колон слегка толкнул локтем Скэнлона.

— Меня дрожь пробирает.

— Это потому, что она усыпляет всех твоих тараканов, — съехидничала Хиггинс.

Колон укоризненно взглянул на нее, пробормотал что-то нечленораздельное и снова повернулся к свидетельнице.

— …Почувствуйте, как проясняется в голове, а тело расслабляется. Я хочу, чтобы вы представили себе часы. Смотрите, как стрелки движутся назад, уносят вас в прошлое, в тот четверг в парке Макголдрик. Видите себя в парке? Скажите мне, что вы делаете?

— Я играю с Дженифер. «Красивая маленькая девочка. Мама любит тебя. Взгляни-ка на эти щечки! Какие они хорошенькие!»

— На соседней скамейке сидит старый человек, — сказала детектив. — Расскажите мне о нем. Сосредоточьтесь на нем и расскажите все, что можете.

— Он одет в мешковатые черные брюки, заляпанные краской. На нем грязный белый пуловер и какая-то армейская куртка. Ему, наверное, жарко во всей этой одежде. Волосы у него седые и нечесаные, лицо изборождено морщинами. Я улыбнулась ему. Он мрачно взглянул на меня. Пошел он к черту! У него на коленях сумка, набитая тряпьем и старыми журналами. Он запустил руку в сумку и достал пакет с орешками. У него женские часы на тонком золотом браслете. Он бросил пакет от орешков на землю. Один голубь схватил орешек. Подбежали другие голуби.

Детектив Гереро пристально посмотрела на стену.

— Продолжайте.

— Его ноги сдвинуты, как у женщины, а не расставлены. У нее старое лицо, но ее глаза молодые и подвижные, так и стреляют туда-сюда, ищут кого-то в парке.

Скэнлон побелел от злости и ударил кулаком по стене.

— Женщина!

— Похоже, что это действительно так, — согласилась Хиггинс. — Помните следы крема на ореховой скорлупе?

— …Что еще вы можете сказать мне об этой женщине?

— Она только что поднялась со скамейки. Она уходит. Где Том? Он очень долго ставит машину. Дженифер, ты описала маму!

Во второй половине дня Скэнлон вернулся из научно-исследовательского отдела к себе в участок и тотчас сел просматривать папку с делом. Особенно его интересовали свидетельницы. Если то маловыразительное лицо было женским, вполне вероятно, что преступница — одна из них.

Изучение места преступления в доме Циммерманов показало, что убийца весил около ста восьмидесяти пяти фунтов и его рост составлял примерно пять футов и одиннадцать дюймов.

Ни одна из причастных к расследованию женщин не подходила под эти параметры. «Значит, убийц было двое, — рассудил Скэнлон. — Но в таком случае, как же связаны оба преступления?»

Скэнлон раскрыл показания двух женщин, шедших в универсам и видевших, как преступник выбежал из кондитерской и бросился к фургону. Сомнений в их полной непричастности к преступлению не было.

Так, теперь показания Донны Хант. Скэнлона интересовало, почему Донна не попросила его вернуть весьма смелую фотографию, сделанную Галлахером. Могла ли эта скромная домохозяйка участвовать в убийстве? Скэнлон перечитал фразу из показаний: «Свидетельница нервничает, ерзает на стуле. Колон подал свидетельнице стакан воды».

Затем Скэнлон открыл показания Мэри Энн Галлахер, вдовы погибшего лейтенанта, внимательно прочел их, обдумывая и взвешивая каждое слово. Придя к выводу, что вдова Галлахера вконец убита горем, он отложил бумаги и уже протянул руку к следующему протоколу, когда в кабинет легкой поступью вошел Лью Броуди и сообщил:

— По радио сейчас сказали, что кто-то подложил бомбу в ассоциацию патрульных.

— Кто-нибудь пострадал? — с любопытством спросил Скэнлон.

— Пока не сообщали. Доклады все еще поступают.

— Забавный город, — пробурчал Скэнлон и опять взялся за дело.

Перед ним лежали показания Рины Бедфорд, студентки колледжа, лихо водившей «порше», обожающей острые ощущения и пришедшей в участок в сопровождении своего ушлого дядьки. Скэнлон вспомнил ее нежное девичье лицо и словно бы услышал уверенный голос, каким Рина описывала свои любовные похождения. Он был бы удивлен, окажись такая девица способной на убийство.

Затем он раскрыл показания Мэри Познер, жены управляющего Сая Познера. Эта дама с острым язычком отрицала всякое участие в плотских утехах Галлахера. Она сказала Скэнлону, что Сай Познер — ее последняя надежда. А что, если Галлахер пытался шантажировать ее? Доллары в обмен на фотографии с обнаженной Мэри Познер? Галлахеру нужны были деньги, Чтобы расплатиться с Тикорнелли. Две тысячи сто пятьдесят долларов — именно столько было обнаружено в машине Галлахера спрятанными в запасном колесе. Шантажировал ли он ее?

Циммерманы… Он все время возвращался к ним, хотя все говорило за то, что убийства совершены разными людьми. Но где-то в глубине души он знал, что связь существует. Он был уверен в этом. Скэнлон подумал о Линде Циммерман, жизнь которой оказалась разбита после убийства родных. Она служила в банке и занималась денежными делами некоторых весьма влиятельных граждан США. Может быть, она впуталась в аферу и, нуждаясь в деньгах, сама организовала убийство своей семьи? У нее хватило силы воли, чтобы на другой день после убийства пойти и привести в порядок квартиру матери. Она сказала, будто надо было забрать оттуда что-то очень личное. Скэнлон подумал, что, будь он на месте Линды, его мысли были бы полностью поглощены ужасным событием. Он понял, что никогда не смог бы заниматься финансовыми операциями, как Линда Циммерман. Он знал: случись с ним такое, он вообще не смог бы заниматься какими-либо делами, потрясение было бы слишком велико.

Все это побудило его позвонить своей матери. Когда та ответила, Скэнлон нежно заговорил с ней по-итальянски, сказал, что очень любит ее. Мать воспользовалась случаем и пригласила его на обед в ближайшее воскресенье. Скэнлон согласился.

Потом он занялся показаниями Валери Кларксон, официантки из ресторана «Санторини-дайнер». Он вспомнил ее чудесные каштановые волосы и пристрастие к жемчугу. Скэнлон попытался ответить на вопрос, была ли Валери причастна к убийству Галлахера.

Последними были показания Луизы Бардвелл, подружки сержанта Джорджа Харриса. Луиза Бардвелл, замужняя бисексуалка, бывшая постоянной третьей участницей плотских забав Галлахера. Луиза Бардвелл хвасталась Скэнлону, что она вытащила Валери Кларксон из сточной канавы.

Скэнлон подумал, что в этом деле слишком много разрозненных фактов и домыслов, не складывающихся в единую картину. Почему не существует простых и легких ответов на все вопросы, которых в этом деле хоть отбавляй? Скэнлон отложил протокол в сторону и задумчиво черкнул в блокноте: «Сержант Джордж Харрис». Потом стал перечислять: «Лицо, схожее с фотороботами шофера фургона и усатого мужчины, выбежавшого из „Кингсли-Армс“. Усы — грим. Невзрачное женское лицо — грим. Следы ковбойских сапожек. Харрис — ковбойские сапожки».

Справа от имени Харриса он написал: «Вещественные доказательства — винтовка М-16, инструмент для вскрытия двери, винтовка, использованная для убийства Циммерманов. Грим, где приобретен?»

На другой странице Скэнлон выписал имена всех женщин, проходящих по этому делу. Подумав, подчеркнул жирной линией имя Луизы Бардвелл. Это была единственная женщина, связанная с большинством людей, проходящих по делу.

Скэнлон мерил шагами дежурку 93-го участка, сунув руки в карманы и вслушиваясь в тягостную тишину. Он взглянул на часы: 03.46. Минуло уже 226 минут нового дня. Ночные шумы проникали через открытые окна: взрывались шутихи, вдалеке скрипели автопокрышки, где-то кричала женщина. Ночная смена спала в комнате отдыха участка. Зазвонил телефон, и чья-то ленивая рука протянулась с койки, схватила трубку. Неразборчивые слова доносились из-за матового стекла двери в спальню. Скэнлон закурил «Де Нобили», вошел в свой кабинет. Приняв душ, он опять лег и попытался уснуть, но не смог. Грешные сны. Это звучало как название песни. А если жизнь личная приносит одни расстройства, надо одеваться и бежать на службу. Так он и поступил.

Голова словно налилась свинцом, и он туго соображал. Список людей, который дала ему Луиза Бардвелл, чтобы подтвердить свое алиби, был проверен. Все заявили, что в день убийства Галлахера она была с мужем в Сан-Франциско. Донна Хант была слишком маленького роста, вряд ли это она кормила голубей. Он напомнил себе: проверить место работы Линды Циммерман. Джордж Харрис? Мог ли он быть как-то замешан? Но где мотив? Скэнлон шагал из угла в угол. «Де Нобили» погасла, намокла и омерзительно воняла. Он вытащил сигару изо рта и бросил в ближайшую корзинку для мусора. Краем глаза он заметил, что на доске объявлений нет места. Он остановился, сделал несколько неуверенных шагов к доске; его взгляд был прикован к объявлению ассоциации лейтенантов, в котором предлагалось внести пожертвования в фонд памяти Джозефа П. Галлахера.

«Интересно, — подумал он. — Интересно!»

Шторы в квартире Тони Скэнлона были задернуты. Темная челка хлестала его по лбу в такт прыжкам. Он снова занимался аэробикой. Уже почти час, и пот, струившийся по телу, был верным признаком того, что пора заканчивать.

«Раз, два, три, четыре» — он скрещивал ноги и хлопал в ладоши. «Раз, два, три, четыре». Вчера он уже уверовал в то, что раскрыл дело, но утренняя встреча с Милтоном Тэблином доказывала, что это не так. «Раз, два, три, четыре — вытяни руки над головой».

Он стоял, пыхтя и отдуваясь, держа руки на поясе и слегка склонив голову, чувствуя, как струйки пота щекочут подмышки. Сняв эластичные лосины, пошел в ванную, открыл дверцу душа, взял складной стул, раскрыл его и поставил внутрь кабинки. Снял протез, положил на унитаз, доскакал до душа и уселся на стул. Открыл сперва горячую воду, едва не ошпарился, открыл холодную… Задрал голову, подставляя лицо под струи. В десять вечера у него свидание с Салли де Несто. Эти свидания, во время которых он занимался любовью и принимал сеанс психотерапии, стали интриговать его. Каким-то странным образом все, что она говорила ему о нем самом, оказалось верно. На последнем свидании он рассказал ей о своем детстве, о том, как пьяный отец избивал мать. Увидев, как расширились ее зрачки, как на лице появилось выражение понимания, он спросил:

— Ну и что?

— Ты и впрямь не понимаешь, Тони? — отвечала она, откинувшись на подушки.

Сложив кончики трех пальцев на итальянский манер, он помахал рукой у нее перед носом.

— Чего не понимаю?

— Но это же так просто, — заявила она. — Твой пьяный отец издевался над твоей матерью, и ты не делал ничего, чтобы остановить его. И тебе гадко из-за того, что ты не пришел ей на помощь. Много лет спустя ты знакомишься с Джейн Стомер. Она, как и мать, отдает тебе всю свою любовь. А потом, когда ты теряешь ногу и у тебя начинаются осложнения, ты чувствуешь, что не способен воздать ей за любовь, защитить ее. Ты словно опять разочаровал свою мать. И что же? Ты начинаешь заниматься самокопанием и внушать себе, будто способен заниматься любовью только с такими женщинами, как я.

— Где ты научилась всей этой психологической чепухе? — с усмешкой спросил он. — Знаю, знаю. От своего слепого психиатра.

Он вытер лицо. Какого черта Салли тратит столько времени, пытаясь помочь ему преодолеть трудности? У нее, наверное, куча своих собственных, но она прячет их глубоко в тайниках души.

Был восьмой час вечера, когда Скэнлон покинул свое жилище через парадную дверь. Ему не хотелось спускаться по пожарной лестнице. Толпы людей запрудили улицы, машины еле ползли, и пешеходы протискивались между ними. Уличные кафе были набиты битком, в Гринвич-Виллидж кипела и бурлила жизнь. Спустя тридцать шесть минут, проезжая по сонным улицам Гринпойнт, он увидел одинокую женщину с колли на поводке. Въехав на тротуар, Скэнлон нажал на клаксон. В окошечке на створке ворот появилась пара настороженных глаз, потом ворота открылись, и Скэнлон въехал в гараж Гретты Полчински.

Он увидел «форд» Уолтера Тикорнелли, стоявший на первой же площадке. Скэнлон вылез из машины, отдал сторожу два доллара и быстро пошел по коридору, который вел в бордель Гретты.

Мужчины толкались у стойки, болтая с размалеванными женщинами, облаченными в платья с неприлично глубокими вырезами. Громко орал музыкальный автомат. Пары кружились в танце. Скэнлон проталкивался сквозь толпу, неторопливо рассматривая лица. Официант за стойкой увидел его и произнес одними губами:

— Что-нибудь выпить, лейтенант?

Скэнлон покачал головой и тоже беззвучно спросил:

— Где Гретта?

Бармен указал большим пальцем на помост.

Она сидела одна в тени, с чашкой чая в руках, рассматривая танцоров. Скэнлон подошел к ней и без приглашения уселся напротив. Она посмотрела на него, поставила чашку на стол и спросила:

— Ты пришел получить удовольствие или по работе?

— Я увидел машину Уолтера в гараже, — сказал Скэнлон И жестом отослал официантку.

— Он наверху. Утешает свою любовь. Хочешь увидеть его?

— Вообще-то я пришел повидать тебя.

Поигрывая своим ожерельем, она сказала:

— Только не говори, что решил потрахаться со мной.

Переливающиеся золотом цепочки сверкали на ее белоснежной шее.

Скэнлон состроил серьезную мину.

— Я пришел поговорить о «Лавджой компани», потому что ты единственная, у кого есть ее акции.

— Мои деловые интересы тебя не касаются. — Она начала подниматься из-за стола.

Он прижал ее запястье к столу.

— Осторожно. Я уже сказал, что не в настроении забавляться с тобой.

— Пошел к черту! — закричала она, пытаясь высвободиться.

Несколько танцоров обернулись в их сторону. Он продолжал прижимать руку Гретты к столу.

— Рассказывай, я слушаю. Иначе я не только закрою это заведение, но и наведу на тебя налоговую инспекцию. Вспомни о своих тайных махинациях, о доходах, которые ты не декларировала и которые лежат в банках. Парням из налоговой полиции придется с этим повозиться.

Он отпустил ее запястье.

— Зачем ты изгадил мне праздник, Скэнлон? Я никого не убила. Иди и арестовывай убийц и продавцов наркотиков, вместо того чтобы ломать мне суставы.

— Вы причинили мне лишние хлопоты, мадам. Надо было рассказать мне о своей связи с Галлахером.

— Ты делаешь из мухи слона. Мне нужны были деньги для расширения дела. Джо хотел помочь мне, уговорить одного парня финансировать меня. Это не удалось. Я кое-что заплатила Джо за его услуги, вот и все, конец истории.

— Не совсем. Ты одолжила ему полторы тысячи, чтобы он расплатился с Уолтером Тикорнелли. Деньги, которые нашли в багажнике машины Галлахера, были твоими.

— И почему, мать твою, ты так уверен, будто именно я дала деньги?

— Уличная мудрость. Только у тебя есть достаточно денег, и только ты можешь, не моргнув глазом, одолжить их полицейскому.

Она протянула руку и похлопала его по щеке.

— Ты знаешь, что я всегда была помешана на легавых.

— Каким образом Галлахер был связан с твоей компанией?

— Никаким. Он иногда приходил и бесплатно получал услуги. Ты знаешь, как легавые любят брать бесплатно.

— Джордж Харрис все еще работает на тебя?

— Нет. Он работал на старого Стивенса, парня, у которого я купила компанию. Когда я загребла ее, то решила сократить штат. Я назначила своего человека управляющим и отпустила всех полицейских и пожарников. Мне хотелось, чтобы люди, работающие на меня, зависели только от меня, а не получали зарплату еще и на стороне.

— Ты собрала необходимую сумму?

— Когда Милтон Тэблин отказался, я решила забыть о расширении, пока не появятся деньги.

— Почему не пробовала занять в банке?

— А что производит моя компания? Шлюх? Банки не ссужают «мадам». Эти сволочи и шовинисты отмывают только деньги наркомафии.

— А Уолтер? Его деньги не хуже банковских.

— Каждый, кто занимает у них деньги, в конце концов продает душу.

— Ты знакома с миссис Галлахер?

— Никогда ее не видела. Знаю только, что прежде она работала учительницей в одном лицее. Там они с Галлахером и познакомились. Он однажды пошел на школьное собрание читать лекцию об опасности наркотиков.

— Ты, наверное, была хорошо знакома с Галлахером и Харрисом?

— Что гражданские вообще знают о легавых? Галлахер заходил время от времени. Иногда он выбирал какую-нибудь из девочек. — Она нахмурилась. — Никогда не платил. Харрис? Он приходил только с Галлахером и никогда — один. Он был тихий парень, всегда выглядел чем-то озабоченным. Каждый раз, когда они были здесь, говорил только Галлахер. Один раз я спросила Харриса, есть ли у него язык. Галлахер сказал, что он говорит за обоих. А Харрис ответил ему: «Но не думаешь». Галлахер всерьез обозлился на Харриса из-за этих слов. И еще Харрис был жадным. Когда он приходил с Галлахером, они пили у стойки. Харрис платил лишь однажды и долго прикидывал, сколько оставить бармену на чай.

— Как получилось, что Гарольд Хант стал твоим бухгалтером?

— Ты знаешь о Гарольде? — удивленно спросила она. — Его Джо рекомендовал. Сказал, что чем-то обязан ему и что Гарольд — отличный парень и хороший бухгалтер. И он был прав. Гарольд хороший бухгалтер. Иногда я даю ему бесплатно побаловаться с девочками. И, скажу тебе, Скэнлон, при всей моей щедрости остается лишь удивляться, как это я до сих пор не вылетела в трубу.

Скэнлон устало вздохнул. Он потратил много времени и сил, следя за Эдди Хэмилом и «Лавджой компании». Такова суровая действительность Службы. Никогда не знаешь, где найдешь зацепку. Большинство версий приводит в тупик, а некоторые сразу помогают раскрыть дело.

Пришло время поблагодарить Гретту. Проститутки — один из самых лучших источников сведений для полицейских. Ни один легавый не хочет терять его. Теплая улыбка сверкнула на его лице.

— Могу ли я угостить тебя выпивкой?

Она погрозила ему кулаком.

— Иногда ты так меня злишь, что хочется дать тебе по шее.

Он расхохотался.

— Как я тебе уже говорил, некоторые люди именно так меня и воспринимают.

— Что будет с деньгами, которые ты нашел в машине Галлахера, моими деньгами?

— Я постараюсь, чтобы тебе их вернули.

— И ты угостишь меня, здесь и сейчас?

— Я буду очень рад.

— Это надо видеть. Легавый, который запустил руку в свой карман. — Она махнула черной официантке. — Шаврон, бутылку шампанского. А счет отдай моему приятелю.

Было 8.40 утра. Понедельник. После убийства Галлахера и Йетты Циммерман прошло одиннадцать дней. Скэнлон сидел в дежурке участка, перед ним на откидной доске конторки лежала коричневая салфетка, а на ней — чашка кофе и булочка. Гектор Колон подметал кабинет Скэнлона длинной щеткой. Сегодня он был дневальным. Лью Броуди принял телефонный рапорт Кристофера и Крошки Биафра, когда те доложили о своих разъездах. Броуди уже оформил телефонограмму и теперь писал в журнале: «08.00. Детективы Джонс и Кристофер рапортовали с дежурства. Объезд магазинов, торгующих театральным гримом. — 61 6974».

Трое задержанных прошлой ночью дрыхли на полу в клетке. Офицер, арестовавший их, полицейский с лицом церковного служки, дремал на стуле в ожидании фургона, который должен перевезти арестованных в следственный изолятор.

Мэгги Хиггинс неподвижно стояла у окна и смотрела на небо.

Скэнлон взглянул на нее и заметил, что ей не по себе. Он взял чашку со стола, встал, неторопливо подошел к кофейнику, наклонился, чтобы налить себе кофе, и спросил:

— Все в порядке?

Она повернулась к нему. Глаза ее покраснели.

— Мы не можем ужиться с Глорией, — сдавленным голосом ответила она. — Служба все время стоит между нами.

Он кивнул и вернулся к столу.

— Teniente, тебя к телефону по четвертой линии, — закричал Колон из кабинета Скэнлона.

Голос Германа Германца звучал так, словно его рот был набит венским шницелем.

— Я назначил Харриса еще на одну дерьмовую работу.

— Спасибо, инспектор, — сказал Скэнлон. — Буду держать вас в курсе.

Он нажал на рычаг, потом опять набрал номер миссис Галлахер и положил трубку, когда она ответила. Лью Броуди подошел к нему и спросил, продолжать ли слежку за Линдой Циммерман. Скэнлон ответил, что да. Броуди расписался в журнале: «09.10. Детектив Броуди заступает в наблюдение на Саттон-Плейс». Тем временем прибыл фургон, чтобы отвезти задержанных и офицера в изолятор.

Понимая, что они не двинутся с места, пока не услышат рапорт Крошки Биафра, Скэнлон позвонил своей матери и пообещал прийти на воскресный ужин.

— Я приготовлю «лазани», — обрадовалась она.

Хиггинс начала работать над очередной курсовой работой: «Слабости линейной инспекции».

Гектор Колон звонил своей подружке.

Скэнлон сидел в кабинете, погруженный в раздумья.

Назначение Харриса на дурацкое задание должно было нервировать его. Офицеры отдела по борьбе с наркотиками редко назначаются на работу, которую выполняют патрульные полицейские. Харрису не потребуется много времени, чтобы понять, что кто-то у него на хвосте. И если он действительно виновен, то сразу начнет размышлять, где совершил ошибку. И тогда он сделает неосторожный шаг, какую-нибудь глупость. Скэнлон надеялся на это.

Положив трубку, Гектор Колон обвел взглядом дежурку, ищя, на ком бы сорвать зло. Снова схватив трубку, он набрал номер патрульной службы участка северного Бруклина.

— Говорит инспектор Сакиласки от имени начальника патрульной службы города, — пролаял он. — Начальник хочет узнать имя и регистрационный номер полицейского значка вашего районного координатора борьбы со СПИДом.

Пауза. Потом на лице Колона появилась мерзкая улыбочка.

— Как это не знаете? Вы разве не читаете приказы?

Пауза.

Хиггинс развернулась на своем стуле и бросила в Колона пригоршню скрепок. Он прикрыл ладонью трубку, прошипел: «Пошла к черту» — и сказал в микрофон: — Приказ номер восемь, текущая серия. Начальники полиции каждого района должны выбрать координатора по вопросам СПИДа. Да, да, так и надо. Я хочу, чтобы этот формуляр был на моем столе сегодня не позднее трех часов. — Он бросил трубку.

Хиггинс снова повернулась на своем стуле, положила руку на спинку и насмешливо сказала:

— Ух какой ты забавный! Разве не знаешь, что тараканы известны как переносчики вируса СПИДа?

Колон встал со своего места и сделал рукой неприличный жест.

— Хочешь вместе со мной провести опыт по выращиванию маленьких человечков?

— Поосторожнее, Гектор, у тебя в голове целое тараканье гнездо.

Теплый, ласковый бриз, напоенный благоуханием лета, втекал в распахнутые окна 93-го участка. Детективы были заняты обычной утренней работой: проверяли почтовые ящики со служебной почтой, судебные повестки, изменения в заданиях, читали любовные письма. Лью Броуди позвонил с дежурства по городу и сообщил, что поставил человека наблюдать за домом тетки Линды Циммерман на Саттон-Плейс.

Хиггинс уже подмела комнату в участке и, опершись на щетку, задумчиво смотрела на ящики с картотекой. Потом прислонила щетку к столу и подошла к ящику с надписью: «Личные документы». Достала двадцать восьмой формуляр и заполнила анкетные данные и заявление на отпуск. Оставив пространство для числа, она расписалась на формуляре, вытащила папку, Открыла ее и записала имя, адрес и телефон Валери Кларксон на первой свободной строке. Между страницами она вложила свой двадцать восьмой формуляр и закрыла папку.

Отходя от картотеки, Хиггинс заметила, что Скэнлон внимательно смотрит на нее.

— У каждого своя жизнь, Лу.

— Согласен, — сказал Скэнлон, бросая свой рапорт в корзину.

Говард Кристофер сидел в углу и смотрел по телевизору «Утреннее шоу», чашка с чаем стояла у него на коленях. Скэнлон спросил его, почему отсутствует Крошка Биафра.

— Он уже в пути, только что звонил и сказал, что опоздает, поскольку отвозит дочь на уроки танца.

Скэнлону несколько раз позвонили. Сначала Герман Германец, который хотел знать, продолжать ли ему назначать Харриса на дурацкие задания. Скэнлон попросил продолжать. Звонил начальник следственного управления и поинтересовался, нет ли новостей по делу. Скэнлон ответил отрицательно, тогда начальник напомнил о приказе комиссара полиции не трогать Харриса и миссис Галлахер без серьезных на то оснований. Макаду Маккензи позвонил следующим, он тоже спрашивал о ходе расследования. Последний звонок был от Джека Фейбла. Когда Скэнлон сообщил ему, что новостей нет, Фейбл сказал, что его детективы вышли на след некрофила, который бесчинствовал на территории 19-го участка.

— Мы вот-вот арестуем его, — смеясь, заявил Фейбл.

Скэнлон положил трубку. Вдруг вспомнил о совете Салли де

Несто поухаживать за Джейн Стомер и послать ей цветы. Он взял трубку и позвонил Фрэнку Рандаццо, цветочнику на северном краю территории их участка. Тот обеспечивал цветами весь район.

Когда Рандаццо взял трубку, Скэнлон сказал по-итальянски:

— Привет, Фрэнк, это Тони Скэнлон из бригады детективов. Как поживаешь? Как семья? Все хорошо? Не в службу, а в дружбу, пошли дюжину роз синьорите Джейн Стомер из конторы генерального прокурора, Центральная, 100, и Судебная площадь. Приложи записку: «С любовью, Скэнлон». Спасибо, Фрэнк, пока.

Скэнлон положил трубку и увидел Крошку Биафра, стоявшего на пороге и наблюдавшего за ним. Детектив с важным видом подошел к столу.

— У меня кое-что появилось.

— Давай. Слушаю.

— Моя жена помешана на всякой ерунде, якобы способствующей объединению семьи, и поэтому любит заводить нудные разговоры за ужином. Прошлым вечером, пока я накладывал себе картофельное пюре из кастрюли и рассказывал, что мы с Кристофером обошли все магазины, торгующие гримом, и ничего не добились, моя жена, резавшая баранину, отложила нож и вилку, посмотрела мне в глаза и сказала — спокойно, как удав: «Загляни к Бобу Брауну на Западную Сорок девятую улицу».

— Кто такой Боб Браун?

— Он владелец театрального магазина, выполняющего заказы по почте, продает грим и дает напрокат реквизиты и костюмы театрам и школам.

— Разве его не было в списке магазинов грима, который я вам дал?

— Нет. Браун не числится в разделе «Театральный грим», а проходит по разделу косметики и париков.

Скэнлон хлопнул себя по лбу. Крошка Биафра продолжал:

— Моя жена — школьная учительница, вот откуда она знает про Брауна. Ее школа получает от него сценический реквизит. — Он пригладил волосы. — Тогда я вспомнил, как ты говорил, будто узнал от Гретты Полчински, что миссис Галлахер когда-то работала учительницей. В общем, я отвез дочь в школу и позвонил Брауну.

— И?

— Он нас ждет.

Скэнлон встал из-за стола. Зазвонил телефон. Скэнлон долго колебался, глядя на аппарат, потом поднял трубку.

— Говорит Томас Тиббс, свидетель, который видел убийцу, когда тот убегал из лавки.

«Он же женатый банкир из Скарсдэйла, который спит с Сигрид Торссен», — подумал Скэнлон.

— Я помню вас, мистер Тиббс.

— Лейтенант, помните, я рассказывал вам, что было нечто странное в том, как убийца бежал к фургону, а я не мог точно сказать, что именно?

— Помню.

— Теперь я знаю, что насторожило меня. Вчера в новостях в одиннадцать часов был репортаж о марафоне Кросс-Каунти в округе Уэстчестер. Меня озарило, когда я смотрел на бегунов.

— Что вас озарило? — спросил Скэнлон, жестом веля Крошке Биафра снять с крючка на стене ключи от служебной машины.

— Я понял, что женщины бегут не так, как мужчины. Они держат руки прижатыми к телу, и их торс как бы раскачивается во время бега. Человек, которого я видел убегающим из кондитерской лавки, может быть, и выглядел как мужчина, но бежал он как женщина.

Скэнлон поблагодарил свидетеля за помощь в расследовании. Пододвинув к себе папку с делом, записал время, число и вывел: «Позвонил Томас Тиббс, сообщив, что парень, которого он видел убегающим с места преступления, бежал так, как бегают женщины».

Он захлопнул папку и вышел из комнаты вместе с Крошкой Биафра.

В среду утром моросило и было не по сезону прохладно. Скэнлон вошел в 93-й участок и повернулся к окну, наблюдая, как падают капли дождя. Отряхивая куртку, он посмотрел вверх на темные тучи. «Когда же кончится этот кошмарный дождь? — подумал Скэнлон. — Если он не прекратится, патруль на Орчард-Бич не будет работать». Было 7.47. Первый наряд дежурил до восьми. Полицейские, назначенные на дневное дежурство, сидели в зале, пили кофе, листали журналы.

На вахте полицейский из ночной смены заполнял журнал. Дежурный по связи зевнул и потянулся. Другой полицейский сортировал ночную почту. Полицейский на вахте оторвался от своего занятия и увидел Скэнлона, читающего приказы.

— Что ты тут делаешь в такую рань?

— Не спалось, — ответил Скэнлон.

— Это какая-то эпидемия бессонницы. Все твои люди сегодня пришли ни свет ни заря. Что-то случилось?

— Ничего особенного. Детективы любят свою работу. Просто не можем без нее.

Зайдя в свой кабинет, Скэнлон прикрепил к стене план города, полученный в отделе картографии. Подумав, он обвел черным фломастером кондитерскую лавку Йетты Циммерман и место, где нашли фургон. Особняк Галлахера Скэнлон выделил зеленым, дом Харриса на Стейтен-Айленде и его квартиру на Оушэн-авеню — коричневым.

Опираясь о стол, Скэнлон вглядывался в план и пытался представить себе, как было совершено преступление. Должно быть, в каком-то разговоре Галлахер сболтнул, что купит торт на день рождения Андреа Циммерман и отдаст его ее бабушке. Харрис или Мэри Энн Галлахер поняли, что могут убить Галлахера. Вероятно, жена Галлахера нанесла грим дома или в фургоне по пути к кондитерской лавке. Она не хотела рисковать быть увиденной, в гриме при выходе из собственного дома. Харрис оставил ее возле парка и пошел к кондитерской. Увидев Галлахера с тортом, он подал знак.

Чем больше Скэнлон думал об этом, тем явственнее убеждался, что все происходило именно так. Бывалые полицейские внимательно прислушиваются к своему внутреннему чутью, итогу большого опыта. Много раз интуиция подсказывала Скэнлону правильные решения, зачастую противоречившие логике. Никто не мог предположить, что Харрис до сих пор не избавился от улик, но Скэнлон чувствовал, что такой скряга, как Харрис, тушивший наполовину выкуренные сигареты и отказывавшийся давать чаевые в дешевом баре, не выбросит дорогое оружие. Кроме того, самоуверенный Харрис наверняка думал, что он слишком умен и его не поймать.

В 8.20 позвонил Герман Германец и сообщил, что Харриса послали в патруль на Орчард-Бич. Сотни и тысячи людей собираются летом на городских пляжах и в парках. Полиция Нью-Йорка назначает сотни полицейских из разных частей города дежурить в местах отдыха.

Скэнлон выглянул в окно.

— Нам повезло, что дождь кончился. Иначе патруль на Орчард-Бич был бы снят.

Потом он спросил Германа Германца, говорил ли тот с Харрисом.

— Конечно, как ты меня и просил. Я догнал его в раздевалке и сказал ему, что у меня нет выбора и я должен послать его в патруль. Я объяснил ему, что, пока он отсутствовал из-за смерти Галлахера, остальные сержанты участка занялись сложными расследованиями, поэтому я не хотел бы отвлекать их и посылать на летние патрули. Так что теперь его очередь.

— Он поверил в это?

— Похоже, что да.

— Хорошо. Мы успокоим его, а потом загоним в капкан.

— Мне навестить миссис Галлахер? Я думал, что, может быть, лучше тебе это сделать.

— Будет более естественно, если это сделаете вы, — сказал Скэнлон в трубку. — Я надеюсь, что она знает, как связаться с Харрисом.

— Она достаточно долго была замужем за полицейским. Уверен, что знает.

Скэнлон положил трубку и задумался, решая, позвонить Линде Циммерман или нет. Скэнлон хотел извиниться за вчерашний инцидент в банке. Его рука соскользнула с телефона. Лучше подождать, пока время залечит раны и боль утихнет. Потом его мысли обратились к Джейн Стомер. Интересно, получила ли она посланные им цветы, позвонит ли, чтобы поблагодарить? Скэнлон позвонил матери, чтобы узнать, все ли в порядке, сказал ей, что любит, и объяснил, почему не может прийти на воскресный ужин. Потом он позвонил Джеку Фейблу в 19-й участок, чтобы убедиться, в силе ли их вчерашняя договоренность.

Прошло три часа.

Хиггинс подметала пол в дежурке. Кристофер смотрел телевизор, Крошка Биафра разговаривал по телефону с женой, обсуждая покупки. Броуди подошел к нему и, попросив разбудить без четверти два, отправился спать.

Гектор Колон позвонил жене и сообщил, что ему придется всю ночь работать на расследовании убийства Галлахера и он останется спать в участке. Жена попросила позвонить утром и сообщить, как дела. Колон тотчас позвонил подруге, кассирше из магазина Мэйси, и назначил свидание на пять. Хиггинс все подметала пол. Как и все, она нервничала и старалась чем-нибудь отвлечься.

В 14.0 °Скэнлон выглянул из кабинета и кивком пригласил детективов к себе.

— Давайте повторим еще раз, — сказал Скэнлон, разворачивая план Орчард-Бич на столе. — Хиггинс и Крошка Биафра будут наблюдать за домом Галлахера. Кристофер и Броуди — за домом Харриса на Оушэн-авеню. Джек Фейбл и два детектива из Девятнадцатого участка будут следить за домом Харриса на Стейтен-Айленде. Фейбл получил фотографии Харриса служебной почтой.

Четырем полицейским из Бронкса дали фотографии Харриса и миссис Галлахер и поставили на посты на Орчард-Бич. С пляжа было четыре выезда. Скэнлон поставил по одному полицейскому на каждый. Один должен был следовать за Харрисом от автостоянки. Как только Харрис проедет к главной дороге, полицейский присоединится к отряду.

Несмотря на то, что наблюдение за машиной трудно координировать, Скэнлон знал по опыту, что оно дает лучшие результаты. Успех дела обычно зависит от профессионализма полицейских, ведущих слежку, и Скэнлон надеялся, что Харрис не заметит хвоста. Скэнлон рассуждал так: Харрис не знает, что он находится под подозрением. У Харриса сейчас сплошные проблемы, и вряд ли он в таком состоянии способен думать еще и о чем-то другом. В распоряжении полицейских на Орчард-Бич были два такси, почтовый фургон и коричневый полицейский «бьюик».

— Если все получится, как задумано, и миссис Галлахер проглотит наживку, то Харрис попытается удрать с работы пораньше, — сказал Скэнлон. — Как только он это сделает, все будет в порядке. Ловушка захлопнется.

— Я надеюсь, что эти парни хорошо знают свое дело, — промолвил Броуди.

— Макмахон уверял меня, что они самые лучшие полицейские, которые у него есть, — ответил Скэнлон.

— Надеюсь, — быстро проговорил Крошка Биафра. — Харрис не простак.

— Я хочу, чтобы вы все включили свои рации. Проверьте батарейки, — приказал Скэнлон. — Будем пользоваться закрытым каналом номер три. Наши позывные — «Ренегат». — Он на мгновение задумался и добавил: — Я думаю, «Ренегат» — очень подходящее название для этой операции.

Он дал каждому кодовый номер.

— А что с людьми из Бронкса и Девятнадцатого участка? — спросил Крошка Биафра.

— Герман Германец еще вчера говорил с ними. Они уже имеют рации и знают свои номера, — ответил Скэнлон.

— Где будете вы, Лу? — спросила Хиггинс.

— Я буду координировать все отсюда. Гектор останется со мной. Он уйдет пораньше на несколько часов, у него личные дела.

— Представляю. — Крощка Биафра усмехнулся и сделал неприличный жест.

Лукавая улыбка промелькнула на лице Скэнлона.

— Вопросы? — Он обвел взглядом всех по очереди.

Вопросов не было.

— Тогда за дело.

После ухода детективов в дежурке стало неестественно тихо. Только Колон отвечал на звонки и записывал поступающие сведения. Скэнлон сидел за столом и слушал рацию, хотя было еще слишком рано.

Гектор Колон заглянул в кабинет и проговорил:

— Лу, я подумал, что мы будем в очень трудном положении, если операция провалится.

Скэнлон взглянул на распорядок дежурств. На вечернюю смену с четырех вечера до полуночи были назначены три детектива. Он посмотрел на часы: 14.50. Много чего может случиться за час и десять минут. Скэнлон позвонил в соседний 97-й участок и попросил командира, чтобы его патрульные часок подежурили и на территории 93-го.

— У меня серьезное дело и может не хватить людей, — пояснил Скэнлон.

— Хорошо, Тони, — ответил лейтенант Рой Бенсон. — Кстати, я давно мечтаю сходить с подругой в бар «Монт».

— Выбирай любой вечер, за мой счет, конечно.

— Тони, ты классный мужик.

— Пошел к черту, Рой. И спасибо за помощь.

Герман Германец позвонил у двери особняка Галлахера и стал ждать.

Мэри Энн Галлахер, вся в черном, с траурной повязкой на правой руке, открыла дверь.

— Надеюсь, я вам не помешал, миссис Галлахер. Но, как я уже говорил вам по телефону, мне хотелось отдать вам эти деньги как можно скорее.

— Благодарю, инспектор.

Мэри Энн повернулась и повела инспектора по коридору в гостиную. Они сели лицом друг к другу. Герман смотрел, как вдова перебирает четки, потом вытащил из кармана куртки конверт.

— Миссис Галлахер, эти деньги собрали сотрудники отдела наркотиков. Тут три тысячи шестьсот долларов. Я понимаю, что это не вернет вам Джо, но хоть немного поможет вам в дальнейшей жизни.

Вдруг Мэри Галлахер наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Бог да благословит вас и ваших людей, — растроганно сказала она, взяв конверт и опускаясь на стул. — Галлахер был хороший человек. Я очень скучаю по нему.

Она отвела взгляд, и инспектор встал.

— Мне нужно идти.

— Выпейте чашечку кофе, — предложила вдова Галлахера.

— С удовольствием бы, но не могу. У меня встреча с лейтенантом Скэнлоном. Кажется, лейтенант вышел на след убийц вашего мужа.

— Как? — быстро спросила она, в волнении поднимаясь со стула.

— Я ничего не знаю наверняка и пока не хочу говорить. Скэнлон, несомненно, сам все вам расскажет, когда придет время.

— Пожалуйста, расскажите мне все, что знаете. Я имею на это право. Малейшая надежда, что эти люди будут пойманы, облегчит мне жизнь.

— Да, вы правы, — согласился он, снова опускаясь на стул. — Похоже, лейтенант нашел магазин, торгующий театральным гримом. Он пытается узнать там все, что можно. В деле появились новые отпечатки пальцев. Лейтенант выдвинул версию, что это был не просто грабеж.

— Что же это было? Расскажите мне.

— Это все, что мне известно. После встречи со Скэнлоном я буду знать больше.

— Это замечательные новости. Я буду молиться, чтобы убийцу поймали, — сказала она, сжимая подлокотник кресла.

Мэри Энн Галлахер проводила инспектора до прихожей и подождала, пока хлопнет входная дверь. Потом она швырнула четки на пол и подбежала к телефону.

Уголовный суд Кингс-Каунти находится на Шермерхорн-стрит, в некогда престижном торговом районе Бруклина, который теперь превратился в квартал мелких уличных торговцев, киосков и лавочников-зазывал.

Прокуратура располагалась на первом этаже здания в стиле барокко. Когда Скэнлон вошел в канцелярию, все смолкли. Чудовище появилось. Там его уже ждала записка: «Лейтенант Скэнлон, когда составите обвинительное заявление, зайдите к помощнику окружного прокурора Голдфарбу в комнату 617».

Помощник окружного прокурора Голдфарб был человеком маленького роста, лет тридцати, почти лысым, в черном костюме. Он носил оранжевый галстук.

— Пойдем в кабинет, лейтенант.

Скэнлон обратил внимание, что помощник окружного прокурора предпочитает туфли на высоком каблуке. Он вошел следом за ним в маленькую комнату со стеклянными стенами.

— Я буду поддерживать обвинение, лейтенант. И я прочел ваше заявление и письменные показания. Должен сообщить вам, что ваше дело против Харриса, мягко выражаясь, необоснованно. И если хотите выиграть его, вам необходимо представить суду более веские и убедительные доказательства. — Он устало опустился на один из двух обшарпанных стульев.

— Но у нас есть доказательства, которые непосредственно связывают Харриса с убийством Циммерманов в Манхэттене, — неуверенно возразил Скэнлон.

— Ну да, знаменитые ковбойские сапоги. Но можете ли вы сказать, хотя бы приблизительно, когда оставлены следы? За неделю до того, как были убиты доктор и его жена? Или, может быть, за месяц? Или в ту самую ночь? — Помощник прокурора судорожно зажег сигарету. — У вас вообще нет доказательств, которые связывают Харриса с убийством Йетты Циммерман и лейтенанта Галлахера. Представленные вами отпечатки пальцев очень подозрительны. На том бланке были и другие отпечатки. А что касается пишущей машинки, то отпечатать на ней заказ мог любой работник участка. В общем, я позволю вам предъявить только обвинение в убийстве Циммерманов, а не Галлахера. Последнее не прошло бы на суде из-за нехватки доказательств. По-моему, у вас может хватить улик, только чтобы задержать Харриса за убийство врача и его жены. Но их недостаточно для того, чтобы вынести обвинительный приговор.

— Вы забываете, что я видел, как Харрис выбросил свой рюкзак на насыпь. В этом рюкзаке нашли инструменты, которые использовались для вскрытия крыши «Кингсли-Армс». Той самой крыши, с которой убили доктора с женой.

Помощник прокурора встал и зашагал по комнате.

— Вы видели, лейтенант, лишь, что Харрис выбросил на шоссе через насыпь что-то похожее на рюкзак. Но вы не вправе свидетельствовать о содержимом рюкзака. Вы также не можете определенно утверждать, что рюкзак, который ваши люди нашли на шоссе, и есть тот самый рюкзак, который Харрис выбросил на насыпь.

Скэнлон вскочил, чувствуя, как злость переполняет его.

— Вы хотите сказать, что инструменты и грим не пройдут в качестве улик?

— Я только хочу сказать, что не удивлюсь, если суд поддержит требование защиты и запретит использовать их в качестве доказательств. — Помощник прокурора стряхнул пепел с сигареты. — Отпечатки пальцев Харриса были обнаружены на рюкзаке, инструментах или гриме?

Скэнлон глубоко вздохнул.

— Нет. — Он досадливо покачал головой. — Скажите, что мне надо предпринять, чтобы его осудили?

— Вам надо иметь гораздо больше, чем у вас есть. Видите ли, лейтенант, я занимаюсь только предъявлением обвинения. Я советую вам поговорить с кем-нибудь из судебных помощников прокурора, они смогут дать вам дельный совет.

— Как вы думаете, у нас хватит улик, чтобы предъявить Харрису обвинение в убийстве Циммерманов?

— Еще бы. Обвинение можно предъявить и статуе Свободы. Все сложности начинаются потом.

Мэри Энн Галлахер сидела на кровати в белой ночной сорочке и красила ногти на ногах. Острый запах ацетона наполнял комнату. Из приемника доносилась медленная музыка. Последняя гостья ушла час назад. Мэри Энн была рада, что осталась одна. Можно было потешиться мыслями о Харрисе и о событиях последних дней. С самого начала она поняла, что Харрис недооценил Скэнлона. Еще при первой встрече ей стало ясно, что лейтенанта надо остерегаться. Она увидела решимость в его темных проницательных глазах и поняла, что он очень опасен. Ведь она предупреждала Харриса, что надо поскорее выбросить это чертово оружие. Но нет, он захотел сделать все по-своему. Она никогда не могла понять мужского пристрастия к оружию. Адвокат сказал, что Харриса не смогут обвинить на суде, и она ему поверила. Но, что бы ни случилось с Харрисом, она была чиста. Ни Скэнлону, ни кому-либо другому никогда не доказать ее причастность к этому преступлению. «Проклятье! Я измазалась лаком», — выругалась она про себя. Взяла кусочек ваты, вытерла лак и начала красить по-новой.

Она была замужем за Галлахером достаточно долго, чтобы знать, что, даже если Харрис на суде будет все валить на нее, против нее не смогут выдвинуть никаких обвинений. Им нужен хотя бы один факт, подтверждающий ее соучастие. А таких фактов нет. Она об этом позаботилась. Харрис в одиночку покупал все, что было нужно. Это он угнал фургон и раздобыл грим. Чем больше она об этом размышляла, тем увереннее себя чувствовала.

Скоро ей начнут присылать страховку Галлахера. И тогда — привет, Европа и новая жизнь! Ох уж эти соблазнительные европейские мужчины с их красивыми фигурами и чарующим выговором. В какой-то мере она даже радовалась аресту Харриса. Будет легче бросить его. Она придумает какую-нибудь причину для отъезда и исчезнет.

Ей хотелось бы найти таких мужчин, которые смогут удовлетворить все ее желания и прихоти. В ее жизни больше не будет легавых, это уж точно! Ее тошнило от полицейских с их примитивными желаниями.

Звонок в дверь.

«О, дьявол! Разве эти противные дуры еще не ушли?» — подумала она.

Сунув кисточку обратно в пузырек, она встала с кровати и взяла со стула розовый пеньюар. В дверь снова позвонили.

На ходу натягивая пеньюар, она подошла к двери.

— Да, кто там?

— Это я, Пэт.

Ругаясь про себя, Мэри Энн Галлахер стала открывать замок. Перед дверью маячила какая-то фигура. Она сжимала в руках оружие, готовясь нанести удар, как только покажется жертва. Блестящий пакет, в котором убийца принес оружие, валялся на полу. Коридор был пуст. Из других квартир не доносилось ни звука. Дом словно вымер.

Двери открылись, и Мэри Энн Галлахер ступила на порог. Она раскрыла рот от изумления, но прежде чем крик вырвался из ее уст, лезвие пронзило ей шею. После удара она издала жуткий булькающий звук. Зажимая рану руками, Мэри Энн Галлахер повернулась и бросилась в квартиру, словно надеялась найти там защиту. Шатаясь, она добралась до спальни.

Убийца положил оружие в сумку и вошел в квартиру, закрыв дверь ногой.

Жертва лежала, корчась от боли, на полу в спальне и издавала ужасные звуки. Убийца пересек комнату и остановился возле кровати, хладнокровно наблюдая за предсмертной агонией. Он закурил сигарету и бросил зажигалку на кровать.

Мэри Энн Галлахер билась в страшных судорогах; ее руки и ноги сучили по полу, потом она дернулась в последний раз и застыла.

Убийца протянул руку и потушил сигарету в пепельнице, стоявшей на приемнике. Взглянув на тело, он заметил, что на жертве не было трусов. «Женщина должна быть целомудренной даже после смерти», — подумал убийца, одергивая подол ночной сорочки Мэри Энн.

Звонок в дверь. Убийца схватил сумку и выбежал из комнаты. На цыпочках пересек прихожую и остановился у двери, прислушиваясь к голосам.

— Мэри Энн, это мы, Пэт и Джоан. Мы вернулись, чтобы побыть с тобой.

Тишина.

— Удивляюсь, где она может быть?

— Может, бедняжка решила пораньше лечь спать? У нее был тяжелый день, да еще эта беда с милым сержантом Харрисом…

— Давай вернемся утром.

Они отошли от двери и спустились по лестнице. Убийца приоткрыл дверь, огляделся. Никого не увидев, выскользнул из квартиры и быстро побежал наверх.

Убийца успел преодолеть половину лестницы, когда вновь услышал голоса в коридоре. Он прижался к стене.

— Может быть, Мэри Энн была в ванной или мыла голову и не слышала нас?

— Ты думаешь, стоит попробовать еще раз?

— Да.

Убийца слышал их легкие шаги. Потом раздался громкий стук в дверь. Немного погодя послышался щелчок поворачивающейся ручки, затем скрип медленно открывающейся двери, испуганный возглас.

— Это кровь вокруг? Мэри Энн, с тобой все в порядке?

Перегнувшись через перила, убийца увидел полуоткрытую дверь и пустой коридор. Сбегая вниз по лестнице на темную улицу, убийца услышал за спиной истошные вопли.

«В Гамбурге» (фр.) (Здесь и далее примеч. перев).

Словесный портрет (фр.).

Пошел в задницу (ит.).

Первая поправка — дополнение к Конституции США, в которой декларируются права и свободы прессы.

«Квадратная бляха» — прозвище полицейских, т. к. у них на ремнях огромные квадратные пряжки.