Читателю предлагается повесть “Бог после шести”, повесть фантастическая, что, впрочем, видно из обозначения жанра.

Повесть эта действительно фантастическая — описанных в ней событий и людей не было и, надеюсь, никогда не будет. Все это выдумка. Спрашивается, зачем же писать такие произведения, где отражается несуществующее в нашей богатой значительными явлениями жизни? Ответ прост: такое все же может случиться.

В наши дни среди молодежи, за рубежом, очень распространен поиск духовных ценностей. Неудовлетворенность жизнью, бедность интересов, отсутствие внимательного и заботливого коллектива — все это сплошь и рядом заводит молодого человека в тупик, заставляет его искать выход в необычном и порой нелепом, выдуманном им мире. Такими настроениями умело пользуются умные и опытные “ловцы душ человеческих”, чтобы использовать молодых людей в своих корыстных и часто преступных целях.

Встречаются подобные факты и у нас. Есть среди нашей молодежи и те, кто, привыкнув к благополучной и нормальной жизни, временную неудачу, срыв, обиду, укол самолюбия представляют для себя катастрофой и начинают метаться в поисках любого выхода из создавшейся ситуации. Как правило, такой непродуманный поиск приводит к ошибкам, порой непоправимым.

В этой фантастической повести и рассказывается об одной такой ошибке, приведшей к трагическим последствиям.

Автору хотелось показать, что может получиться в результате неправильных устремлений его героев, ведь как известно, “Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок”.

Скорей, скорей!

Сзади, за горизонтом, тоскливо скулила сирена, белым пламенем полыхнул прожектор.

“Давайте, ребята, старайтесь. Ищите, ищите, отрабатывайте зарплату. Искать вам не переискать, особенно на дне ручья, что вытекает ниоткуда и впадает в никуда.

Далеко он от них, далеко. Не достать. Ни начальничкам, ни помощничкам.

Сердиться будете, так вам и… надо. Много крику, много слов. Словечки прыгают бильярдными шариками. Стук да стук, стук-постук, хлоп! И мимо! Кусайте свои локти теперь, доискивайтесь причин ЧП! Прозевали, профинтили!”

Вокруг него ровно и покорно шумела тайга. Ручей под ногами чавкал и брызгался.

“Ах ты, мать родная, спасительница! Воздух летний, густой, пьяный, голову закружил. Воля — вот она, под рукой, под ногой. Ходуном ходит грудь, как насос работает, сердце мотором стучит, ноги сами несут по воде холодной, хлюп да шлеп! Вперед, вперед. Ручей — не река, излучины малые, скользит себе пряменько, ведет и ведет, авось выведет.

Быстрее, быстрее.

Ничего, ничего, главное — подальше, главное — поглубже, а там разберемся Время летнее, и запасец в сидоре не мал. А кругом морошка, ягода, грибы, муравка, травка, выживу как-нито. Да и попоститься можно. К великому посту всегда готов!”

На мгновение задержался, сделал несколько глубоких выдохов. Его тренированное тело почти не ощущало усталости. Лишь от глубоко запрятанного страха да от истерического напряжения последних часов временами обморочно плыло сознание, темнело в глазах.

Получив за последнее дело десять лет (приплюсовали четырехлетний остаточек от прошлого!), он решился. Решимость всегда жила в нем, но для побега отсюда требовалось чудо. И стал он молить и просить помощи высших сил. Часами бил поклоны на своих нарах. Старые дружки начали было посмеиваться, но он их укротил. А потом и чудо припожаловало: обнаружился объектик, строечка с длинным канализационным ходом, ведущим, конечно же, к мелководному ручью. По дну ручья можно было далеко уйти, тем более что эта глубокая магистраль впадала в самую тайгу, в ее заповедную чащу.

Добыв нужное знание, воспарил духом. Понял: все получится как надо. Чудо состоялось, остальное — дело техники.

Однажды вечером, хлебнув недозволенного, жестоко замаялся животом слесарь-водопроводчик Иван Мархотин, и на другой день вместо этого пропащего алкоголика на объект пошел он. Поработал, осмотрел, оценил, подготовил. А через два дня, когда снова слег болящий Мархотин, он уже был в трубе, чихал, сыпал проклятиями и полз. Думал, задохнется, но не задохнулся. Опасался застрять, но не застрял. Выполз, вылез, вывинтился из страшной каменной кишки. Будто крик на воздух вырвался из сжатого ужасом собственного горла.

И пошел, и пошел, тихо, быстро, легко.

Пять часов ходу без следа позади, всё по дну, по водичке, затем по склонившейся над водой ветке — на сосну, а с дерева — прыжок на мягкую таежную подстилку в трех метрах от берега, так что никакого следа нигде нипочем не найти. Загадка для школьников: вошел человек в ручеек и не вышел. Сколько жителей в деревне на берегу ручья? Пусть детки ломают головы, а нам — дорога дальняя. Ходу, ходу.

В просвете между соснами что-то знакомо и тревожно белело.

Затаив дыхание, всмотрелся. Телеграфные столбы! Он вышел к телеграфной линии! Отсюда рукой подать к большим свободным дорогам. К тем ручьям, что впадают в реку настоящей жизни. Скорей!

И в это мгновение сзади него глухо, невыразительно, будто глубоко под водой, лопнули выстрелы.

Повернулся в сторону, откуда могла прийти погоня, и вдруг что-то резко толкнуло в переносицу, болью отозвалось в голове, в глазах полыхнуло пламя невиданного радужного костра. Он упал лицом вниз, успев подумать:

“Неужто достали?”

Телеграфные провода раскачивались над ним и гудели, неся во все концы страны срочное сообщение:

В тот промозглый декабрьский вечер настроение у Виктора Ярцева было плохим. Вызрело оно не сразу. После смены, смывая особым жидким мылом въедливые следы сажи и грязи, Виктор услышал знакомую тоскливую нотку в душевном состоянии. Как будто тоненькая иголочка чуть-чуть коснулась его сердца. В кабине стоял неповторимый запах горелой резины, доносившийся снизу, сквозь щели бетонного пола, из цеха вулканизации; у ног ласково пузырилось подобие морской пены. Как-то вдруг Виктор вновь осознал, что ему скучно и с завода пора уходить.

Он уже не раз подумывал сменить работу. Намекал родителям. И каждый раз встречал жесткое сопротивление. Мысль о новой попытке нагнала на Виктора уныние. Родители, конечно, начнут морализовать. Главное, не объяснить толком. В чем причина? Причины нет. Надоело, чего-то другого хочется. Другой работы, иной жизни.

В проходной взгляд юноши задержался на зеленых петлицах вахтера со сморщенным старушечьим лицом. Петлицы были как петлицы, но Виктору они показались вызывающе уродливыми. “Зеленое на черном, просто отвратительно!” — решил он. И даже замедлил шаг, всматриваясь. Сзади немедленно подтолкнули:

— Заснул?

Выйдя, обернулся и долго смотрел на длинное здание завода. Шеренги окон светились ровным желтоватым светом. И тогда он определил про себя твердо, окончательно: уйду.

От четкости решения стало как-то зябко и неуютно. Все последующие мысли Виктора строились уже на этом болезненном фоне. Ничего вроде особенного он не думал, а мрачнел с каждой минутой.

Ссадинка на душе. Будто содрана в каком-то месте кожица и кровоточит. Кожа с души? Ерунда-то какая. Книжно думаешь, парень, литературно.

Виктор недовольно повертел перед собой крепкими пальцами с желтыми от табака ногтями. Задумался, покачал головой.

А пожалуй, иначе не скажешь. Именно саднит и даже чуть жжет душу. Глупо. Из-за чего? Казалось бы, и мыслишка невзрачная, а на тебе, какая перемена душевного климата.

На проспекте шалил порывистый западный ветер. Жалобно тенькали промороженные деревья, сгибались вопросительными знаками люди, лихо неслись узкие желтые облака и высоко стыло черное небо с дрожащими звездами.

Неуютная, неустроенная обстановка усиливала внутренний разлад Виктора. Он давно сделал для себя тонкое, как ему казалось, наблюдение: мир вокруг зависел от настроения: хорошо на душе — отличная погода, скверно — природа хмурилась и злилась.

Мчались машины, разбрасывая мокрый снег. В воздух взлетали комья, похожие на вымоченные в чае куски рафинада. Ветер упал на Виктора, рванул его, и тот, согнувшись, как и другие, — ноги и голова вперед, — торопливо заскользил к метро. Боковым зрением юноша еще раз пробежался по светящимся окнам завода.

В памяти проявилось лицо начальника цеха Бородатова Вениамина Максимовича. За долгие годы работы на шинном заводе кожа начальника впитала немалую толику сажи и загрубела.

Когда Вениамин Максимович гневался, лицо его наливалось кровью, и он выразительно багровел. В гневе Бородатое был криклив. По всему, Виктору никак не избежать неприятнейшего разговора с Вениамином Максимовичем. “Конечно, — рассуждал юноша, — можно на все его поучения махнуть рукой, но ведь Бородатое приятель отца”…

От этой мысли настроение у Виктора еще ухудшилось.

А ветер на проспекте стал злее, неистовее. За спиной Виктора выросла плотная, холодная стена, на которую можно было уверенно опереться. Расклешенные внизу брюки обвивались вокруг ног и оглушительно, стартовыми пистолетами хлопали в воздухе. Длинные мокрые волосы били по щекам, лезли в глаза.

Конечно, и отца перетерпеть можно. Родитель зазовет к себе, усадит и, постукивая черенком трубки по колену, с большим удивлением станет разглядывать сына. Молчать будет долго, укоризненно, будто с намеком каким-то. Непривычный человек от такой игры в молчанку может растеряться, раздражаться начнет. Но не таков он, Виктор. Стариковы штучки ему ведомы и досконально изучены. Сын тоже помолчит и, возможно, начнет ухмыляться, разглядывая седые прокуренные усы отца. Знает Виктор: ухмылочка сработает и старик разозлится.

Из-под знаменитых усов двинется на Виктора армия одинаковых слов. Ах, как скучно вы, папа, излагаете! И все слышанное-переслышанное, бесконечно знакомое. Будет там упоминание и о возрасте, и о чести семьи, но наибольший упор отец, ясное дело, сосредоточит на логике. “Твое поведение нелогично, — скажет он, — а потому глупо”. Самое противное, что нотация продолжится очень долго. Долго. И не нужна она ему, Виктору. Он уже с двенадцати лет совершенно точно знал, что, в каких случаях скажет отец. Но ведь к разговору с отцом подключится мать! Мать!

Мать не кричала, подобно Вениамину Максимовичу, не воспитывала, как отец. Она страдала молча. Виктор представил, как мать отойдет к кухонному окну, поджав губы, и молча застынет у чисто вымытого стекла, за которым маячит знакомый, обклеенный зеленой фанерой балкон. По опустившимся плечам сын поймет, каково у нее на душе. Он как-то заметил: “Очень у тебя выразительная спина, мама. Ты спиной действуешь на мою психику лучше любой нотации”. — “Да ну тебя!” — сказала мать и заплакала.

От таких мыслей настроение Виктора совсем ухудшилось, и ему захотелось сейчас же что-то сделать, но что? “Возле метро есть пивная”, — подумал он, но тут же помотал головой. Нет, туда он сегодня не пойдет. Это еще сильнее бы огорчило мать.

На душе стало гадко, совсем гадко.

И добро бы, за дело мучился. А то так, пустяки и одни недоразумения. Ну, меняет человек работу. Что такого? Дело житейское. Ищет себя или, может, мечту отдаленную имеет. Неважно. Законы позволяют, и вообще… Так нет — ахи, охи, укоризненные взгляды. Почему, да как же так, объясни, пожалуйста, что не нравится, чего хочешь, и пошло, и поехало!..

Тьфу! Виктор в сердцах состроил гримасу встречному гражданину. Тот никак не отозвался, похоже, совсем не заметил Виктора. По проспекту бежали озабоченные, не замечавшие друг друга люди.

Если б только он сам понимал, чего хочет. В его теле буйствовала молодая яростная кровь. Молоточки неукротимых желаний стучали в мозгу и сердце. Он мог многое, ему казалось — почти все. Работать, учиться, уйти в спорт или, может быть, научиться играть на гитаре…

Рядом что-то произошло. Неподалеку остановился мокрый, тяжелый троллейбус. Возле дверей тотчас же образовались темные вихри человеческих фигур. От одного из них отделилась высокая, ломаная тень и скользнула на мостовую. Невесть откуда взявшаяся “Волгах”-такси дико визгнула тормозами. Автоматическим, отработанным в армии броском Виктор рванулся вперед и дернул человека на себя. “Волга” прошла вправо, царапая и больно толкая. Они упали, но тут же вскочили. Машина подняла фонтан грязного снега у кромки тротуара, развернулась и торопливо уходила в неразличимую даль проспекта.

— Будь ты проклят, анафема!

Пушечный голос рядом рявкнул, перекрыв все звуки: шуршание машин, завывание моторов и вой ветра. Виктор отпрянул, разглядывая спасенного им человека. Гигантский рот с одинокими желтыми клыками. Во рту гневно шлепал шершавый язык, над низким морщинистым лбом протуберанцем вздыбился клок черных волос. Широкие черные брови срастались в багровом шраме на переносице. Маленькие красные, полные ненависти глаза посылали проклятия вслед удаляющемуся автомобилю. Бледная кисть с тонким когтистым пальцем еще несколько секунд сверлила воздух, как бы настигая машину, затем тяжело рухнула вдоль высокого узкого тела. Виктор хмыкнул и стал разыскивать упавшую при падении шапку.

— Вот ваша, — сказал он, подавая ушанку незнакомцу.

Тот взял и некоторое время молчал. С ним произошла поразительная перемена: погасли глаза-уголья, затворилась неистовая пасть, лицо пошло крупной ласковой морщиной. На Виктора смотрел симпатичный сановитый старик, лучась благожелательным теплом.

— А тебе, сынок, — сказал он, — обещаю исполнение всех желаний! Совет прими: поступай всегда по своему желанию! Как захочешь, так и делай. И все сбудется. Все сбудется, все!

Виктор хотел было ответить, но тут их затормошили люди, расспрашивая и предлагая помощь. Кто-то поинтересовался, запомнили ли они номер такси.

И тогда случилось третье удивительное преображение. Доброжелательный патриарх на глазах съежился, уменьшился, как-то обвис и сник. Невыразительным, тихим голосом старик пролепетал какие-то незначительные слова и боком-боком, быстренько выбрался из толпы любопытных. Виктор тоже не стал вдаваться в подробные объяснения, а протолкался на свободное пространство тротуара. Он сделал несколько шагов, как до него донеслось:

— Все сбудется! Все!

Юноша вздрогнул, остановился, вглядываясь в темнеющую ограду и стволы деревьев. Ему показалось, что он различил слабую колеблющуюся тень руки. Сквозь шум вновь услышал адресованные ему значительные и таинственные слова: “Все сбудется, все!”

— Как же! Обязательно сбудется, товарищ кудесник, буду ждать! — хмыкнул он насмешливо. Ан нет, не так просто оказалось избавиться от заманчивого, сказочного обещания. “Все сбудется”.

“Что — “все”?” — спросил себя и задумался.

Остаток пути к метро Виктор многократно повторял в памяти сцену на троллейбусной остановке. И так и этак получалось славно. Себя проявил — человека спас, и еще образовалось кое-что. Это кое-что было особенно значительным, заманчивым для Виктора. Не то чтобы он верил во всякие такие штуки — знамения и предсказания, угадку да провидение, — но все же не совсем и не верил. Кто-то заметил его в минуту растерянности и прислал помощь. Одобрил и натолкнул. Мол, не робей, парень, обойдется. Поступай по желанию. Здо́рово!

Взволнованный, слегка потрясенный, он шагал бодро к метро, и предстоящий разговор с родителями уже не казался ему таким мучительно неприятным.

Выходит, не сгинул беглец в таежных дебрях. Судьба и случай, воля и удача вывели человека на широкое течение жизни. А шальная пуля, поразившая его на излете, лишь отметину оставила на лбу. Звездный шрамчик. Первые недели стыдился, прятался, кепку поглубже на глаза спускал, но однажды, разглядывая себя в зеркальный осколок, перерешил отношение к собственному уродству. Обругал себя. Дурень старый! Не шрам это вовсе, а знак. Знак чистой воды. И не простой знак, а свыше. Шуточное дело: пуля — в лоб, а человек жив остался! Везение? Нет, знамение!

С той поры еще уверенней двигался по избранному пути…

Но все это было в прошлом, а сейчас он мягко, почти нежно нажимал кнопку электрического звонка в одном из многоэтажных пригородных домов. Добавил в лице лучистости, распустил злые морщины мягкими складками, подобрел глазами. Как-никак, домой вернулся. Остро, коротко вообразил: дверь распахнута и в светлом проеме — Она. Пышные светлые волосы спрятаны под черными кружевами, большие карие глаза глядят умно и спокойно. Губы не дрогнут, но улыбка вдруг полохнет и взгляд освежит.

И действительно, дверь открыла она. И все, как воображал: черное на голове, светлые завитки из-под платка на плечи легли. Но не то это было, совсем не то. Никаких кружев, простой платочек ситцевый. А глаза-то, глаза — чужие, холодные, от злобы светлые. Зыркнула, точно фотомигалка: светло, неприятно.

— Ну, наконец-то! — сказала. — А я уже заждалась.

Тут он и вещички свои приметил. Сложены и поближе к порогу составлены. Сердце екнуло: выдворяет.

— Раздевайся, на кухню проходи.

А он, снимая пальто, уже наливался мутной горечью и злобой. Не интересовали его причины и следствия. Россказни да объяснения. Что же это такое? А язык его тем временем молол, нес чепуху:

— В плохом настроении, хозяюшка? Гость провинился, сынок нашкодил, завистники на работе одолели? Так это все преходяще, минует и забудется.

— Проходи, чаю попей перед дорогой.

Он поежился, ссутулился и, потирая руки, прошел на кухню. Помещение, конечно, не сибирских масштабов, но уютное. Плита белая эмалевая чешская, кухня голубая польская, — интерьер, одним словом. И чаю перед дорогой все соответствовало: бутылка водки “экстра”, яйца с черной икрой, “закрученные”, а потому целенькие и вроде свежие помидоры, дымящаяся картошка в фарфоровой миске.

Покачал головой:

— Значительно.

И добавил:

— Видно, есть серьезные причины.

— Есть.

Села напротив и, когда выпили по стопке, твердо заявила:

— Расставаться с тобой будем.

Не глядел он на свою собеседницу, с аппетитом смаковал холодный помидорчик, но поежился, точно зябко ему стало.

— Потому как вы, дорогой мой, обманщик и вор.

Глаза его совсем провалились, ушли в себя, не стало глаз.

— Не будем, дорогая Линда Эрнестовна, — хрипло сказал, — горячиться со словом.

Она перечислила:

— Пока полгода жил без прописки, я молчала. Пока ел, пил на мой счет, я тоже молчала. Понимала: человек после срока имеет право на отдых. Ну, а что касается остального, ведь тоже шло на мой счет! Сыночка моего к себе приспособил, науку понадобилось ему объяснять; ишь ты, старый хрыч! Ладно, думаю. Пусть, Голова у моего сына светлая, на ахинею не поддастся. А сколько гостей было принято, а? Сколько полов вымыто да посуды перемыто? И люди ваши большей частью малоприятные. Один Есич чего стоит. О молодежи я уж не говорю.

Он налил себе, выпил, кивнул:

— Дальше, дальше.

— А дальше вот что. Дозналась я про главную причину вашего сидения. Святые деньги — кассу общества — присвоили да бежали. Это уже выше всего. Не в воровстве дело, а в грехе. Большой грех. Потому и желаем мы с таким грешником распроститься. Навсегда. И до конца дней своих общения не иметь. А свой личный грех я замолить сумею. Ошиблась, значит.

Наступило молчание. Она высказалась и сразу ослабела. Он молчал. Выпил еще рюмку, другую, молча налил чашку чаю, пил, отдуваясь, и все молчал.

— Оно, конечно, на правду возразить нечего, — промямлила она, — но все-таки хотелось бы услышать от вас какие-то слова. Обидно все-таки…

И замолчала. Силы оставили ее, слишком долго она держала себя в напряжении. Он глянул в упор. “Убьет”, — почему-то подумала женщина.

— А что говорить? — неожиданно спокойно, даже ласково произнес. — Все понятно: неудобен стал — и сразу же предлог появился. Насчет кассы вы все совершенно правильно разведали, Линда Эрнестовна! Только… — Он подождал, потом выдохнул: — Подробностей не знаете, а потому чушь и ложь несете. — Грозно звякнул серебряной ложечкой в чашке. — Чушь и ложь!

И, придвинувшись почти вплотную, прошептал:

— Людей за проволокой надо было спасать, понятно? Моих друзей! А ваши жадные сектантики ни копейки не хотели дать. Вот и решился своей волей поломать их упорство. Правда ваша, грех взял на душу, но вышло по-моему. Людей уберег, а сам влетел. Сектанты на меня донос сочинили, ну и… Вот так было дело!

Женщина глядела во все глаза. У нее даже чуть отвис подбородок, помеченный крупной пушистой бородавкой.

— Господи, вот оно как обернулось! Я ж не знала!

— Не знала? Не знала?! — Он вскочил, взлетел над столом — гневный, разящий, не ведающий пощады. — А что ты знаешь? Дура баба! К тебе человек прибился, человек! А ты сплетни вокруг него собирала, грязное белье ворошила!

— Прости, прости! — взмолилась она, складывая руки на груди.

Он сразу остыл, поскучнел. Сел, успокоился.

— Прости и ты, — тихо сказал. — Сорвался. Несправедливость потрясает душу. Впрочем, ты права в одном — мне нужно уходить. Бежать от тебя надо. Бежать от вашего благополучия, от сытости вашей, от довольства.

— Останься, — робко попросила женщина.

— Нет, — твердо, окончательно отрезал. — Уйду. Таким, как я, мирной жизни не видать. Вокзальная скамья, сарай, подвал — вот мой дом. Давно знаю, но все забываю. Тешу себя надеждой, а не сбываться моим надеждам. Другое у меня направление. Для иных дел судьба меня бережет. Сегодня из-под колес машины вынула спасительная рука. Тоже не просто все это, видно, есть у меня свое предназначение. Не для благополучной жизни определен я.

Помолчал внушительно и добавил:

— А за уют и кров, за ласку вашу спасибо. И сыну вашему спасибо. Много помог мне, образовал меня насчет современной жизни. Главное в науке объяснил, теперь я почти ученым стал. Вот так.

В передней прощались долго. Объятия, поясные поклоны, глубокие вздохи. Она прослезилась, он был суров и печален.

Вышел в ночь, пересчитав ступени. Оглянулся на приютивший его дом, сплюнул через плечо, зашагал к станции.

Через два часа Виктор Ярцев сидел у себя на кухне и ел тушеное мясо с жареной картошкой. В кухне уютно и чисто, картошка поджарена любимыми Виктором свернувшимися янтарными лепестками. Виктора мучило сомнение: сказать или не сказать. Он знал, что сказать придется, и чем раньше, тем лучше, но в этот момент уж больно ему не хотелось огорчать мать. Продев под фартук большие мягкие руки, Анна Петровна заметила:

— Даже в армии не научили тебя есть как следует! — и сгребла сдвинутый Виктором жареный лук на край тарелки.

— Да он весь обуглился! — буркнул Виктор.

Этот пережаренный лук… вечный предлог раздора. Когда-то, в далеком детстве, маленький Виктор, торопясь доигрывать свои многосерийные мальчишеские игры, набил полный рот подгоревшим луком и испытал неожиданное и острое отвращение. На него пахнуло сырыми угольями, свежим пожарищем… Впрочем, неизвестно точно, что испытал малыш, только скривился он и заревел. Мать обиделась: плач сына подрывал ее кулинарный авторитет. Ребенок получил подзатыльник, размолвка углубилась. Потом, как водится, все выяснилось и устроилось наилучшим образом. Но отвращение к жареному луку осталось у Виктора на всю жизнь. Он кривился и хмыкал, мать обижалась.

Виктор сунул руку в карман за сигаретами и тут же выдернул. Мать не любила, когда он курил. Она еще не привыкла к взрослому сыну. Как известно, нехватка свободы заметней всего проявляется в мелочах. Виктор обиженно подумал, что, по сути дела, воспитывали его в большой строгости, держали прямо в ежовых рукавицах. Сколько раз в детстве мать не разрешала ему смотреть фильмы с привлекательнейшим примечанием: “Дети до 16 лет не допускаются”! Вспомнился Виктору и скандал, затеянный отцом по поводу первой сигареты сына. Потом в памяти мелькнула полузабытая школьная чушь: выдавленные стекла, разбитые футболом ботинки, несправедливые двойки. У обид своя солидарность: потяни одну — и за ней повлекутся множественные факты и фактики. Все они подтвердят: строго держали тебя родители, парень, не давали в младенчестве отвести по-настоящему душу. Виктор неодобрительно качнул головой. Конечно, он понимал, что эти прошлые обиды были пустячные, детские, а все же ощущение появилось неприятное. Похоже было, что его и сейчас считают дитятей, которого нужно наставлять и контролировать. Но он уже не ребенок. Побывал в армии и сумел там кое-чему научиться. Повидать и научиться. Родители, выходит, этого не понимают. Вот и сейчас: как ему приходится мучиться, чтобы сказать совсем простую вещь! Самую что ни на есть обычную вещь: человек решил уйти с работы. Почему нельзя уйти с работы, которая ему не по душе?

— Что головой-то мотаешь? — сказала Анна Петровна, присаживаясь напротив Виктора и опуская полные локти на зеленую пластмассовую крышку стола. — Задумал что? Выкладывай!

Виктор глянул исподлобья на мать. Как это у них все устроено? Нюх, что ли, есть такой особый, материнский? Ничего не скроешь. Увидел он не замеченную раньше морщину на шее, от уха к выемке ключицы. Увидел другие морщины на щеках и лбу. Стареет мать. Нет, он не станет ее огорчать. По крайней мере, сейчас.

“Не то что другие дети, — думала Анна Петровна. — Сколько я с ними хлебнула всякого! Со старшей, Валентиной, пришлось немало возиться. Тоже была девка — неизвестно, на каком коне подъехать. Сейчас, слава богу, устроилась окончательно: солидный муж, ребенок. А этот-то, этот, сидит, молчит, о чем-то думает, чего хочет, понять нельзя. Слишком он после армии самостоятельный стал. Как бы чего не получилось. Не к добру это. Дитя ведь еще, в сущности”.

Раздался звонок, и Виктор пошел открывать дверь. В коридор ворвалась Татьяна. Она зацепила его зонтиком (зачем ей зонт в декабре?), сдвинула стоявший возле вешалки стул, очаровательно улыбнулась и, оставляя темные следы на паркете, прошла в кухню здороваться с Анной Петровной. Для Виктора появление Тани означало спасительный тайм-аут. Неприятности можно было отложить. Таньку он знал давно и хорошо — они дружили со школы.

Стоя в передней, Виктор прислушивался к звонкому голоску девушки и размышлял о гостье. Танька с первого взгляда хоть кому понравится. На определенный вкус ее даже можно было назвать красивой. Лицо чистое, нежное, подбородочек детский, а глаза Танькины, глаза ее — это, конечно, вещь. И волосы у нее пышные, каштановые, и сама складная. Даже унылый ямщицкий зипун, который сейчас называют дубленкой, не портил ее фигуры. И ядовито-красные конструкции с пряжками, шпорами и никелированными застежками на ногах вроде бы шли девушке. Как мода ее ни корежила, Танька оставалась Танькой, то есть просто хорошенькой молоденькой девочкой. Впрочем, отзывались о ней по-разному. Люди пожилые, немного старомодные, после первой беседы с Таней говорили, что у нее возвышенная и, по-видимому, добрая душа. Танькины приятели помоложе, не так уж совсем молодые, но и не старые, отмечали, что в девушке что-то есть, и это что-то необычно. Танькины сверстники, юноши и девушки, больше всего боявшиеся серьезного в жизни, выносили приговор: с ней не соскучишься.

Однако Виктор знал, что так бывает только поначалу. Потом впечатление менялось, а иногда даже превращалось в прямо противоположное. В глаза начинали бросаться не замеченные сразу мелочи и детали, и постепенно обнаруживалось, что роскошные Танины волосы давно уже не были в руках парикмахера, и, кажется, даже не расчесывались их владелицей. К зеленой, кое-как разглаженной юбке девушка могла надеть фиолетовую кофту, и такое соотношение красок, похоже, ее удовлетворяло. Восторг, светившийся в глазах Тани, носил какой-то напряженный, а иногда даже фальшивый оттенок. Точно она когда-то удивилась, широко открыв глаза навстречу миру, да так и осталась в своем первозданном удивлении. Если сперва и казалось, что от девушки шел свет, то вскоре свет этот начинал напоминать освещение электрической лампочки без абажура — от него болели глаза и хотелось повернуть выключатель. В Таниной одухотворенности был элемент обязательности, почти профессионализма, будто она дала кому-то такой обет: удивляться, восторгаться и следовала данному слову с неистовством идолопоклонника.

Больше всего Виктора огорчала Танина манера общаться. Говорила девушка негромко, убедительно и главным образом о себе. О том, какая она удивительная и способная и что по этому поводу думают окружающие. По ее словам выходило, что окружающие думают о ней хорошо. Даже очень хорошо.

“Ты, Танька, культ”, — не раз говорил отец Виктора, Сергей Тимофеевич Ярцев, мужчина медлительный и степенный, с лукавым, быстрым взглядом серых глаз.

— А ты, Танечка, все хорошеешь, — певуче разлилась на кухне Анна Петровна. — Какая славная у тебя шапочка! Из белочки, что ли? Ты в ней как снегурочка, глазенки блестят, веселая… Все идет как надо?

— А что мне?

Виктор представил, как Танька завертела головой и от мокрой косматой шапки ее во все стороны полетели брызги воды и снега.

— Что мне? — повторила девушка и засмеялась. — Смешно сказать, сейчас ехала к вам, и водитель троллейбуса по микрофону объявил: мол, такая-то гражданка в беличьей шапочке, подойдите ко мне. Я подхожу, он говорит: “Не могу удержаться, девушка, чтобы не назначить вам свидание”. Все на меня смотрят, а мне смешно, я засмеялась и отошла. А парень ничего себе, молодой, с усиками, зубы белые, ровные-ровные.

— А ты, вострушка, все разглядеть успела?

— Долго ли? Да у него, кроме зубов, ничего интересного нет. Вы спрашиваете, почему я веселая? А причина простая: ко мне все люди хорошо относятся, вот мне и весело. Я не понимаю, почему это другие ссорятся, — для меня нет плохих людей, мне со всеми хорошо.

— Хвастаешься поклонниками? — сказал Витя, входя в кухню.

— А как же иначе? Чем еще похвастаться девушке? Вот только ты на меня внимания не обращаешь. — Таня снова засмеялась, сверкнула белыми крепкими зубами, стрельнула озорными глазами, взмахнула черными ресницами, короче, проделала серию мелких ослепительных движений, от которых у Виктора зарябило в глазах, и он, опустив голову, присел за стол допивать чай.

— Не могу я на тебя обращать внимание, Танька! — сказал он. — Я тебя еще в третьем классе за волосы таскал, а в десятом ты мне шею расцарапала и я тебе синяк на руке посадил, не забыла?

— Как забыть, я до сих пор вынашиваю план мести. Вот погоди, будет у тебя черная пятница.

— Да ты присядь, чайку-то попей, — вмешалась Анна Петровна. — Что все на одной ноге скачешь, как стрекоза какая-нибудь неустроенная?

— Нет, не хочу. Стоя — оно быстрей. Я тороплюсь. Дел куча, я их успеваю делать только потому, что тороплюсь. Все удивляются: ты, говорят, Танька, двужильная. А я ничего. Сегодня четыре часа спала, но все успела. Бассейн, гимнастика, библиотека, зачет, венок, крематорий. Витька у меня последний…

— Господи, крематорий? С чего это? — Брови Анны Петровны приподнялись.

— У моей подруги отец умер, я венок организовывала. И в крематории побыла. На поминках не осталась, не люблю этого варварства… Вить, у меня дело есть.

— Изложи в письменной форме — я больше тысячи слов в минуту на слух не воспринимаю.

— Нет, кроме шуток. Ты где встречаешь Новый год?

— Еще не думал. Где-нибудь встречу. А что? Таня улыбнулась и обратилась к Анне Петровне:

— Тетя Аня, есть предложение встретить Новый год на вашей старой даче. Как вы на это посмотрите?

Анна Петровна осторожно сказала:

— Что ж, это можно… Сейчас, говорят, многие так делают. А компания откуда?

— Замечательные люди! Мои знакомые. Умные, веселые, оригинальные, очень забавные человечки. Художники, поэты. Дело за Витей. Может, у него другие планы?

Анна Петровна насторожилась:

— У тебя, Танюша, все замечательные. Смотри, налетишь на такую замечательность — костей не соберешь.

Девушка тряхнула головой:

— Меня бог бережет. Все удивляются, как я умею из передряг выходить. Я вам не рассказывала о своей поездке на юг? Это было что-то потрясающее, я вам потом расскажу, не при Вите: ему вредно такие вещи слушать, он у нас еще маленький.

— Если у тебя нет ничего определенного, Витенька, то почему бы вам не встретить Новый год вместе с Таней? Знаете вы друг друга столько лет, а все поврозь ходите, как чужие.

Над Анной Петровной дамокловым мечом висела тень грядущей невестки. Мать Виктора была женщиной несколько старомодной, из потомственной рабочей семьи, где раз навсегда определенные жизненные ценности вроде честного труда, верности семейному долгу не подлежали пересмотру. То, что она слышала о современных девицах, повергало ее в смятение. Соседки и приятельницы поставляли Анне Петровне информацию, рождавшую тревогу и неприязнь. “Попадется какая-нибудь такая, погубит парня, — думалось Анне Петровне. — Уж лучше Татьяна. Хоть и раздрызганная малость, но зато честная и добрая, а главное — открытая. Все, что с ней ни случится, расскажет и совета еще попросит. Не таится, своя”.

Странное дело эти материнские рассуждения.

— У меня нет ничего определенного, — сказал Витя, — но ты что-то рано начала готовиться к Новому году. Еще больше недели впереди.

— В том-то и дело! — встрепенулась девушка. — Времени мало. Приготовиться надо. Это будет не обычная встреча. Ребята должны кое-что сделать. Им надо на месте осмотреться.

— Что они там собираются готовить? — настороженно спросила Анна Петровна.

— Пока тайна. Но, думаю, будет здорово! Это такие головы! Я им так и сказала прямо, что будет замечательно, если они сами займутся подготовкой праздника.

Все помолчали.

— Ну что ж, пожалуй, — подумав, сказала Анна Петровна. — Все равно дача пустует. Только смотрите, с огнем осторожней.

— Вы же меня знаете! — воскликнула Таня.

— Да, именно это нас и настораживает, — засмеялся Виктор. — А впрочем, я тоже согласен. В принципе давай. Повеселимся на даче, под покровом звездного неба.

Таня поблагодарила, стала суетливо прощаться. Виктор, торопливо доев картошку, увязался ее провожать. Нужно было использовать все до конца. Разговор с матерью откладывался до лучших времен.

Совсем другие разговоры вершились в тот же час на дальнем от Виктора и Тани расстоянии. Плоская шаткая тень высокого человека колебалась на покрытой ковром стене, как бы оттеняя смиренную неподвижность собеседника.

— И понял я, брат, что для борьбы нужно новое оружие. И я нашел это оружие.

— Вы много работаете, дорогой брат.

— Я много работаю. Я работаю всю свою жизнь. Я работаю каждый день, и я нахожу то, что надо. Я нашел новое оружие, хотя оно и оказалось старым, как мир.

— Позвольте полюбопытствовать, в чем вы видите это оружие?

Голос собеседника высок, сам собеседник сер, лишь глазки его в полутьме блестят настороженно и чуть враждебно.

— А тут нет никакой тайны. Открытия всегда у нас под ногами, но, чтобы обнаружить их, нужно сдвинуться с места. Самые великие открытия — внутри нас, в наших душах. И увидеть их можно, только вознесясь над собой. Я чуть приподнялся и увидел знакомое действо — утешение.

— Утешение?

— Да, да, именно утешение!

Крик гривастого наставника почти неприличен и, конечно же, неуютен для такой маленькой комнатки. Впрочем, он тут же переходит на страстный шепот:

— Да, да, утешение! Не спасения, а утешения жаждет современный мир. Спасение — это в прошлом, когда бога чтили как следует, а сейчас эти легковесные люди, что скользят по жизни, как жуки-водомерки по пруду, не ищут главных целей. Что им спасение!

— Что им, действительно… — Собеседник явно устал от напора худощавого.

— Им бы утешиться, а не спастись. И все у них работает на утешение: кино, телевидение, театры, табак и водка, наркотики и реклама. Выпил — утешился, выкурил — утешился, посмотрел программку — опять же утешился. Дьяволово изобретение!

— Позвольте, — вяло сопротивлялся собеседник, — но истинная вера тоже полагает утешение страждущих и помощь, и все такое…

— Да! Именно! Но утешение во имя спасения, а не утешение ради утешения. А мир сейчас самоутешается, вот в чем грех и беда!

— И вы…

— А я, — тень на ковре застыла, будто приклеенная, — а я предлагаю вернуть людям утерянную истину. Утешение во имя спасения — вот как все надо переиначить! То же самое вроде, но совсем по-другому. Поставить на ноги то, что втоптано ногами невежд в грязь!

— Но как это понимать?

— Как? Как! Да разве можно сказать сейчас — как! Это цель, это дело, которое нужно делать. Дело! Понимаешь, Есич?

Собеседник молчит, чуть склонив голову набок. Его пухлые пальцы шевелятся на животике, отражая своим движением напряженную работу мысли. В комнате тишина и благость, язычок лампады колеблется пугливо, будто пытаясь оторваться от маслянистой поверхности…

— Слушай, — сказала Таня, когда они с Виктором вышли из дому, — ты не пожалеешь, что согласился: ребята замечательные, остроумные, веселые. Артисты. Умеют такие вещи — обалдеешь! Сочиняют…

— Тогда ты на месте, Танька, — засмеялся Виктор. — Ладно, пусть будут замечательные, я уже выразил свое принципиальное согласие.

— Как твои дела, Витя? — Девушка посмотрела на него застенчиво и озабоченно.

— Как тебе сказать…

Они шли по микрорайону, знакомому Виктору до мельчайших облупинок на панелях пятиэтажных зданий. Виктор уселся на детскую качалку возле песочницы для малышей и лениво ковырнул снег носком модного ботинка.

— В разброде я, Танюша. Вот надумал с работы уходить, а сообщить родителям не тороплюсь, потому как отсутствует подходящая мотивировка. Сама понимаешь…

— Почему?

— Это разговор долгий, — нахмурился Виктор.

— Говори, я найду время — дело серьезное. Надо разобраться. А вдруг я могу тебе помочь? Учти, я ведь тоже была в таком разброде. Ты в армию ушел, а я год по глупости пропустила. Но сейчас сама довольна и мать довольна. Сергей Тимофеевич прав, тебе надо определиться.

Виктор с сомнением посмотрел на девушку. Потом нехотя, постепенно отходя, начал говорить.

— Ты же знаешь, Таня, что у меня за семья — потомственные труженики черт-те с какого поколения. Резинщики. Народ крепкий, правильный, соображающий. С самого рождения я только и слышал о заводе. Завод, завод и завод. Вулканизация, смеси, каландры, планы. У тебя аналогичный антураж. Деды наши резинщики, отцы наши резинщики, сестры и братья тоже резину тянут.

— Тут нет ничего плохого, — сказала Таня, — я тоже буду резинщицей.

— Чего же тут плохого, если люди труд уважают? Но главное тут индивидуальный подход. Все говорит за то, что мне нужно идти по стопам родителей. Здесь путь открыт. И, признаться, после десятилетки я ни о чем другом не думал. Морально приготовился к движению: сначала вулканизаторщик, затем мастер, потом начальник смены, потом начальник цеха, а там как повезет. Жизнь полна загадок, надежд и перемен.

— Директор? Министр? — засмеялась девушка.

— Чего стесняться? Не я первый, не я последний, алгоритм, как теперь говорят, известен. Но дело не в нем, не в карьеристическом алгоритме заковыка. Был я в армии и стал на многие вещи по-иному смотреть.

— Я это заметила.

— А я и не скрываю. Да и нечего мне скрывать. Я изменился?

— Да, в порядке вещей.

— Диалектика роста, ничего не скажешь. Со мной произошла обычная история. Завод меня теперь не прельщает. Он мне давно знаком, через родственников моих знаком. Мне даже порой кажется, что я на заводе этом много-много лет работаю. Чуть ли не с сознательного возраста. После того, что я узнал в армии, мнение у меня сейчас совсем другое.

— Трудно было, Витя? — осторожно коснулась его рукава Таня.

— Трудно? Конечно, трудно. Кроме всего прочего, это же Туркмения, сорок семь в тени… А тени нигде нет. Пустыня. Бронетранспортер накален, как сковорода, а ты сидишь в противогазе да еще в защитхалате. И снять нельзя, и нос высунуть нельзя: проходим район поражения. Трудно. Еще как трудно! Некоторые слабаки сознание теряли. У нас на учении водитель скис, и автомашина остановилась в зараженной зоне. Тут, как назло, у одного противогаз оказался пробитым, он чихать стал, что твой Карабас Барабас. Не до смеху было, ей-богу! Шутили, конечно, но шутка получалась деланная, напряженная. Спасибо, комсорг всех выручил: сел на место водителя и вывел машину. Вообще, скажу тебе, в армии комсомол не то что в школе. И дела и люди там выглядят иначе. Солидней, что ли. Обстановка обязывает, опасность всегда под боком… Трудно? Да я после учения из сапог своего резинового костюма по два стакана пота выливал. А танковая атака? Острое ощущение. И все же не это главное. К этому приспособиться можно.

— А что главное, Витя?

— А то, что там другим человеком становишься. Это уж точно. Взрослей, что ли. Может, это и смешно, но я почувствовал себя настоящим солдатом. Как-то дошло до меня, что воевать-то придется мне и умирать, если потребуется, тоже назначено мне. А раз так, то это и отношение к жизни меняет. Я уже сейчас не могу по материнской да по отцовской подсказке жить, по родственной дорожке шагать. Мне что-то другое надо, новое, необычное. Чувство такое после армии появилось, будто я имею на это право.

— Право в кредит? В долг будущего геройства? — Таня осуждающе покачала головой.

— Неважно. Не в том суть. Просто мне сейчас другое нужно, другое, понимаешь? Отсюда и кризис: родители тянут в одну сторону, а я в другую… Старики обижаются: к сестре вот, как приехал, еще не ходил. А что ходить? Там опять разговор о заводе, о таком же самом, откуда я намерен лыжи навострять. Такие пироги, Танюша, как говорил наш старшина.

Девушка сказала:

— Мне кажется, я тебя очень хорошо понимаю. Мне тоже все время хочется чего-нибудь такого… новенького.

Она повертела в воздухе рукой, воплощая мысль в объем, но, по-видимому, ее это не удовлетворило, и Таня пояснила словами:

— Интересно жить хочется.

— Да, — согласился Виктор, — жить надо интересно.

— Тебе надо побольше на людях бывать, Витя. Концерты, театры, вечера. Бери пример с меня. Я себе спуску не даю. Бегаю, успеваю, и мне хорошо. Я столько интересного узнаю за неделю, — другому на год хватит.

— Ладно, — засмеялся Виктор, — ты у нас, Танька, культ… Ключи от дачи у матери взяла?

— Да.

— Тогда до встречи. Звони,

“Отлично скроен малый, — думал Виктор, рассматривая свое отражение в стекле. — Рост сто восемьдесят, плечи широкие, высок, ноги длинные, нос короткий, прямой, глаза голубые. Куртка что надо — модная, с карманами в “молниях”. Шапка пыжиковая, джинсы моднейшие, ботинки тупорылые — всё на месте. Соблюден полный антураж. И девушки оглядываются. Не все оглядываются, но многие цепляют взглядом. Хорошо-то оно хорошо, но не совсем”. Он поморщился и отошел от витрины. Где-то в глубине души сидел маленький противный червячок. Какое-то физиологическое ощущение собственной неправоты. Уж Виктор на этого червячка и замахивался, и грозился, и делал вид, что тот вообще не существует, а он, червячок, хоть бы что — нет-нет да и пососет гадостно так, будто порченый зуб, который собирается болеть. И от этого светлое и самодовольное состояние Виктора рушилось. Он хмурился и двигался шагом сердитым и небрежным. Вот и сейчас, еще издали, завидя дом, где жила сестра с мужем, Виктор досадливо вздохнул. Неприятная предстояла встреча. Дом, куда он шел, был как все дома — таких сейчас много. Разделенные однообразными большими и малыми балконами бело-серые блоки равномерно развернулись на двенадцать этажей вверх. В одном из окон на шестом этаже должно было мелькнуть лицо сестры, но оно не мелькнуло, и это маленькое нарушение стереотипа порадовало Виктора. Работая на кухне или в комнатах, сестра имела привычку то и дело подходить к окну. Это ее невинное отвлечение порядком бесило Виктора. “Ты словно в деревне, к окошку липнешь! Что ты там видишь, со своего шестого?” Но Валя только отмахивалась: отстань, мол, много ты понимаешь! Виктор несколько секунд рассматривал знакомую, обитую черным дерматином дверь. И то, что она была такой, как раньше, и за три года ничуточки не изменилась и на ее тусклой лакированной поверхности не было ни пятен, ни царапин, ни порезов, показывало только одно: в этом доме все было и долго еще, по-видимому, будет в полном порядке.

Он нажал кнопку звонка. “Сейчас выскочит Валька, всплеснет руками, поругает, что забыл, станет кормить”.

И действительно, сестра открыла дверь, всплеснула руками, заявила, что он нахал, пришел к ним в последнюю очередь, и предложила пообедать. Виктор сел, закурил, осмотрелся, спросил:

— Меняете обстановочку?.. А сам на работе?

Валя ответила, что они совсем недавно решили сменить свой тонконогий модерн (ведь он совсем вышел из моды) и возвратиться к бабушкиным креслам, а Коля скоро придет, у него совещание, она его ждет с минуты на минуту. Виктор слушал сестру, и ему хотелось одного: встать и уйти. Конечно, приятно было увидеть Вальку, но одними улыбками здесь не отделаешься. Нутром своим он чувствовал приближение неприятных подробных разговоров и расспросов.

Мать зря втравила его в эту пустую затею. Никогда не стоит слушать советчиков. Даже самых добрых и близких. Они обязательно запутают дело. Только в моральные долги влезаешь. Получается двойной или даже тройной долг: тебе предлагают что-то сделать, и ты как бы уже должник. Но ты не принимаешь предложения, и твой долг удваивается, потому что даром морочил голову хорошим людям. А потом все равно кого-то приходится просить, — так появляется третий долг.

Виктору было совершенно очевидно, что нужно уходить, но он сидел, курил, сосал обслюнявленный окурок, пока огонек не обжег пальцы, а Валя сказала, что Виктор стал зеленого цвета, все от курева. Нужно было уйти еще и потому, что скоро придет зять с его румянцем и роскошной шевелюрой, довольный всем миром и собой, в свете ясных зорких глаз которого не скроется ни одна нелепая деталь его, Виктора, поведения. Что он мог противопоставить доводам зятя? Да ничего. Разве что предсказание этого безумца, спасенного им из-под колес троллейбуса! По нему выходило, что Виктору не надо ничего предпринимать, можно спокойно ожидать прихода удачи. Но Николай таких вещей не принимает, и ему их не втолкуешь. Зять верит только фактам, а факты были против Виктора. Внутренний монолог Виктора прервался: сестра потянула его к окну смотреть новую служебную автомашину мужа, Виктор упирался и сопел. А тут ввалился хозяин, точь-в-точь как и три года назад — бодрый, веселый, красногубый, — и заорал:

— Доблестным воинам Советской Армии привет!

Обнялись, облобызались, похлопали друг друга по спине, подержались за руки, ну, а потом и разошлись. Коля ушел в ванную, приводить себя в порядок, а сестра стала накрывать на стол.

Разговор шел сбивчивый, неровный: то зять что-то крикнет из ванной, то сестра словцо ввернет, то Виктор ответит невпопад. Однако когда все сели за стол, то тут же прояснилась и обнаружилась неприглядная Викторова ситуация. Оказывается, Николаю позвонил на работу отец Виктора и описал положение в самых черных красках. Зять своего отношения пока не высказывал, а просто сообщил, что ему все доподлинно известно, Виктор попытался сделать отвлекающий маневр.

— Ты, сестра, хоть присела бы с нами, — неодобрительно сказал он Вале, метавшейся из кухни в комнату.

— Вот приготовлю все и сяду, — отмахнулась она.

— Нужно заметить, Николай Николаевич, что жены руководящих работников при правильном воспитании свое место знают, — ядовито сказал он, обращаясь к Коле, — кухня, дети, магазины. А у Вальки тоже высшее образование. Могла бы соответствовать текущему моменту в нашей скоротечной жизни — работать и повышаться в должностях.

— Представь себе, что я об этом с ней не раз толковал, — ответил Николай Николаевич, — и у нас даже достигнуто соглашение.

— Какое же, если не секрет?

— Вот окончит Дениска детсад, пойдет в школу, и Валюша возвратится в науку. Так что положение у нее, в отличие от тебя, намного яснее.

Виктор умолк, смущенно и сердито посапывая. Зять промашки не давал. У них Виктору всегда было трудно, а особенно сейчас, когда предстоял разговор об устройстве на работу к Николаю Николаевичу, Вероятно, разговаривая по телефону, отец уже попросил зятя. Но окончательной договоренности еще не было, и Виктор сейчас чувствовал, что просьбу родителей он не выполнит. Он просто не сможет этого сделать. Почему? Он не смог бы объяснить. Неприятное, противоестественное ощущение сковало его. Будто ком в горле застрял и никак его оттуда не вытолкнешь. Виктор видел, что зять и сестра ждут его слов, хоть какого-нибудь мало-мальски вразумительного намека на просьбу. Он помнил данное матери обещание. Пусть оно было дано через силу, но Виктор обычно держал слово. А сейчас получалась накладка: он чувствовал себя обманщиком. Рушилась уверенность в себе, и ничего нельзя было поделать.

— “Спартак”-то, — неожиданно заявил он, — опять проиграл. Три шайбы пропустил за две минуты до конца. Лопухи. А этот защитник из “Крылышек” подрался… да, на десять минут удалили… да…

За столом наступила тишина. Сестра ничего не понимала в хоккее, зато Николай Николаевич зорко пригляделся к Виктору.

— Нашей современной молодежи, — сказал он, как бы между прочим наливая себе и Виктору, — свойственны некоторые гамлетовские замашки. И меня это радует. Представляешь?

— Почему это радует?

— А очень просто. Страдание Гамлета — это муки материально обеспеченного человека. Ведь у принца не было страха перед невзгодами объективного мира. Он знал, что всегда — и это надо понять, — всегда будет сыт, одет и найдет кров над головой. Нищета и безработица принцу не грозили. Поэтому мучения его относятся к области высокой морали. И поэтому очень субъективны. Как же здорово должны быть уверены в своем материальном благополучии наши молодые люди, если они находят силы, время и средства, чтобы повторять гамлетовские переживания! Значит, все в порядке, Витенька? Кое-чего мы достигли за эти годы! Если тебе нечего есть, ты не думаешь о том, быть или не быть, а ищешь кусок хлеба. Гамлетизм — показатель материального прогресса. Вот тебе новая концепция знаменитого шекспировского образа. А?

— Директорская концепция, — хмуро сказал Виктор. — Не хлебом единым, вот что существенно. И понял я это не дома, где много хлеба, а в армии. Ясно? В армии! Не в здоровом теле — здоровый дух, а наоборот: здоровый дух делает здоровым любое тело. А молодежь ругать — толку мало. Ругали ее при греках, ругали при римлянах, ругают сейчас.

— Я не ругаю, балда! — сказал Николай Николаевич. — Я радуюсь.

— Ругаете. В скрытой форме. Хвалите за недостатки, а это и есть антипохвала, то есть ругань.

Виктор покачал головой. Нет, точно, ему не работать под началом своего выдающегося родственника. Он поднял рюмку и сказал:

— За благополучие этого дома!

Тост вызвал понимание и согласие, к нему присоединилась и Валя.

После обеда Николай Николаевич и Виктор закурили и уселись на мягком пружинистом диване под огромным туркестанским ковром, где разместились не сабли и кинжалы, а блюда и в них — крошечные автомобильные покрышечки. Николай Николаевич посматривал на Виктора глазами чистыми, влажно блестящими после сытного обеда и молчал. Виктор глядел в сторону.

С точки зрения Николая Николаевича перед ним сидел пышущий здоровьем двадцатилетний оболтус, требовавший в лучшем случае хорошего нагоняя. И только странная дымчато-тоскливая, чем-то опасная тень, временами застилавшая глаза Виктора, останавливала Николая Николаевича от решительных слов. Он тихонько засмеялся, Виктор удивленно глянул на него.

— А ведь я знаю, что ты думаешь обо мне, — сказал, улыбаясь, Николай Николаевич. — Точно знаю.

— Да нет, — смутился Виктор. — Я о вас совсем не думал. У меня своих дел много.

— И одно другого хуже, не правда ли? — еще светлее улыбнулся Николай Николаевич.

— Возможно, — согласился хмуро Виктор. — Может, оно и так. Не всем же быть удачниками…

— Такими, как я? Ловкими и… нахальными? — подхватил Николай Николаевич!

— Да нет, — смутился Виктор, — я не то хотел сказать.

— Да чего уж там “не то”! Именно то! Вернее, именно это. Да ты не волнуйся, я не обижаюсь. Это мое хобби — быть уверенным в себе, не ныть, а действовать.

— Вам хорошо! — лениво отбивался Виктор.

— Да, мне очень хорошо! Мне бывает иногда так сладко, что выть волком хочется. Но, во-первых, выть неприлично, а во-вторых, это делу еще никогда не помогало. Поэтому я предпочитаю, стиснув зубы, действовать. Кстати, и тебе это рекомендую. Поступать сходным образом.

— Мне еще нужно разобраться во многом, — насупившись, ответил Виктор. — Я окончательно ничего не решил. Вот с работы ухожу.

— Думаю, что это глупость, — сказал Николай Николаевич, выпуская к потолку такую узенькую, ровную струйку дыма, будто она образовалась, проходя сквозь игольное ушко. — Но дело твое. У тебя еще есть время. Не так уж много, но есть. Осмотрись, подумай и тогда решай. Один раз и навсегда. На всю жизнь.

— Это страшно — на всю жизнь, — сказал задумчиво Виктор.

— Да, — кивнул Николай Николаевич, — страшновато, но необходимо, иначе останешься в дураках. А ты, я думаю, не захочешь выглядеть дураком. И вот тогда-то, когда примешь последнее решение, приходи. Будем думать, что делать. А сейчас рано. Не созрел ты еще, в глубине своей не созрел. Чего-то тебе хочется, а сам не знаешь, чего. Так что давай подождем. Подождем и посмотрим.

Виктор вдруг подумал, что Николай Николаевич не такой уж неприятный человек. Есть в нем деловая доброта: поможем, сделаем, выхлопочем. Что ж, это не так уж плохо. Виктор поблагодарил и стал прощаться.

После ухода Виктора Николай Николаевич прошел на кухню. Жена перемывала гору обеденной посуды. На покрасневшие руки била дымная струйка горячей воды.

— Сделали мне одно предложение, Валя, — сказал он. — Перспективная должность в новом министерстве. Солидное положение.

— А разве сейчас у тебя не солидное? — встревожилась жена.

Николай Николаевич поморщился:

— Не в том дело. Там размах другой. Масштабы. Ну, и соответствие, конечно, иное. Подумать стоит.

— Смотри, — осторожно заметила она, стряхивая капли с рук. — Тебе видней, но нужно все обдумать.

— Что и говорить, обдумать надо, — согласился Николай Николаевич и собрался уходить.

— А как насчет Вити?

— Подождем, — не оборачиваясь, сказал он. — Подождем. Не устоялся еще парень. Пусть сам.

В своем кабинете Николай Николаевич присел за письменный стол, большой и очень чистый. На лакированной поверхности стола отражался красный телефон, малахитовый чернильный прибор, подаренный к Новому году.

Директор сидел и курил, ожидая звонка с завода. Должны были звонить из строящегося полуавтоматического цеха. Уже не первый год тяжким грузом лежало это строительство на финансах завода, на совести директора. Николай Николаевич обещал своему начальству исправить положение и был уверен, что обещание выполнит. Но позвонили ему не из автоматики — у трубки оказалась Анна Петровна. Разговаривая с тещей, он ощущал сильное, тщательно сдерживаемое раздражение.

— Преждевременно, Анна Петровна, преждевременно. Парень сам должен понять, что ему нужно. Помочь — поможем, но нянчиться не будем. Сопли утирать двадцатилетнему мужику не годится. И непедагогично и бесполезно. А на будущее — пожалуйста. Я в вашем распоряжении… Все, что в моих силах.

Он положил трубку и облегченно вздохнул. Виктор со всеми его крохотными проблемками растворился, растаял. Текущие, важнейшие заботы овладели директором, и тревога ушла из его сердца.

Виктор поставил кружку на мраморную доску высокого стола и огляделся. В пивной было дымно и шумно. Под потолком плавал дым и разноголосый шум. В баре запрещалось курить, и никто этого правила явно не нарушал. Но дым возникал как бы сам собой, точась сквозь темные одежды мужчин, образуясь из сгустков их крепких выдохов.

Соседями Виктора по столику оказались личности незначительные: мозглячок с покрасневшим носиком и крепкий круглолицый мужчина, который истово пил пиво, делая большие глотки и закусывая тоненькими, нежно просвечивающими розоватыми ребрышками воблы. Рыба лежала на серой промасленной бумаге беспорядочной грудой и, видимо, вызывала неудержимую зависть мозглячка, у которого даже чуть подергивалась щека, обращенная к этой прославленной пивной закуске. Мужчина, однако, никакого внимания на эти маловыразительные поползновения не обращал и пил свое пиво в эгоистическом одиночестве.

Не испытывая интереса к случайным собутыльникам, Виктор глядел поверх их голов на присутствующих.

И здесь он увидел Татьяну.

Девушка появилась в дверях неприметно, будто нарисовалась, а не вошла. Розовое свежее лицо, горящие потаенным любопытством и веселым страхом глаза сразу привлекли внимание. Близстоящие примолкли и уставились на нее. Таня смутилась.

Виктор подошел к ней и, взяв за рукав, подвел к своему столику.

— Ты как меня нашла?

— Мать сказала. Должно быть, говорит, в нашей пивной, это у него клуб вечерних размышлений. Ну, я и мотнула сюда. А здесь… Интересно, одни мужики…

Она улыбнулась и круглым, восхищенным взором запрыгала по залу. Неподдельное удовольствие мелькнуло на ее личике. Еще бы, снова приключения: попала в заповедные земли — в забегаловку. Потом Таня нахмурилась.

— Только вот дышать нечем, накурено. Безобразие, надо запретить.

Виктор хотел было сказать, что запрещают, но мало помогает, как вдруг мозглячок как-то осуждающе передернулся и недоуменно произнес:

— Хм, только вошла, уже свои порядки наводит. Вот…

И тут же замолк, споткнувшись о тяжелый взгляд Виктора. Было в этом взгляде нечто, заставившее недовольного замолкнуть. И он, глядя по сторонам, даже снял свою кружку со столика, как бы освобождая место и всем видом показывая, что он не так уж привязан именно к этому столу и в зале найдется не один его добрый приятель, с которым можно потолковать по душам. Татьяна вспыхнула, но Виктор погладил ее по плечу:

— Тебе дать кружечку?

Она успокоилась, улыбнулась, кивнула:

— Пожалуй.

Он подошел к автомату, Таня увязалась с ним. Ей было интересно, а потом она хотела проверить, тщательно ли Виктор вымыл кружку. Он мыл, пуская тонкую струйку воды ей на пальто, капли повисали на волосах, на беличьей шапке, на Таниных бровях. Она тихонечко попискивала, Виктор улыбался, чувствуя, как настроение у него улучшается.

— А хорошо, что ты меня нашла! — как-то освобождение сказал он, ставя на стол пивные кружки. Пена сорвалась и мыльными хлопьями полетела на пол.

Пить из кружек, переполненных пеной, Таня не умела. На носу ее тут же повисла большущая капля. Виктор улыбнулся. Девушка смутилась.

— Я ж к тебе не просто так, — сказала девушка, извлекая платочек из сумочки.

И Виктор тут же стал ее уверять, что пивную пену обтирают рукой, а еще лучше — рукавом.

— Ладно, — отмахнулась Таня. — Слушай, нужно ехать. Познакомиться надо с ребятами.

— С какими ребятами?

— Ну, с нашей новогодней компанией. Посмотришь, да и договориться надо, как и что.

— Знакомьтесь, — сказала Таня, и Виктор ощутил в своей руке жесткую, узкую руку.

Стоявший перед ним парень был высок и жилист. Замшевая потертая куртка на сутулых плечах. Светлые прямые локоны. Бородка, усы. И взгляд темных глаз такой же, как рука, — холодный, жесткий, щупающий.

“Хиппи или не хиппи? — подумал Виктор. — Похоже, хиппарик. Но глядит волком. А те все маменькины сыночки. Нет, не хиппи”.

— Худо, — сказал парень и улыбнулся.

“Нет, все-таки хиппи, — решил Виктор. — Улыбается теленком”. И небрежно спросил:

— Это фамилия?

— Прозвище. В нашей компании имена не в ходу, — объяснил Худо. — Что имя? Ложь в нем изначальна. Родители три минуты головы ломали. В лучшем случае полистали справочник имен, а человек должен таскаться с выдуманным словом всю жизнь, не имея к нему никакого отношения. Прозвище точнее, Вон у китайцев в прошлом человек получал имя только в конце жизни, когда личность определялась.

— Все очень просто, — быстренько объяснила Таня. — Олег был художником, его сократили, и получился Худо.

— Угу, — сказал Виктор, и они стали рассаживаться в “Москвиче”.

Машина задрожала, накренилась, завибрировала. “Москвич” был старенький, довоенных лет, многократно перекрашенный и ремонтированный. “Латанка”, — весело ругнул машину Виктор, утверждаясь на заднем сиденье.

Ах, не верьте вы, не верьте скучным рационалистам! Есть на свете флюиды, исходящие от одной личности и воспринимаемые другой. Люди — всего лишь не оформившиеся до конца приемники, не понимающие себя передатчики. Как передатчики что-то такое мы излучаем, как приемники — получаем, в каком-то неосознанном движении участвуем… Почудилось Виктору, будто с новым знакомством, с этим художником, тощим и улыбчивым, придет в его жизнь новизна и заинтересованность. Как-то иначе все устроится, чем говорят ему близкие — мать, отец, сестра. Может быть, не лучше, а иначе. Представив себе эту возможность, Виктор сразу ощутил симпатию к Худо, но тут же ее подавил, потому что какой парень позволит себе так, сразу, открыться.

А Худо между тем путался в определениях собственных ощущений. Он давно привык называть предельно откровенными словами возникавшие в нем чувства. Многолетняя привычка не замедлила сказаться и при встрече с Виктором. “Этот парень здоров, прост и ясен, как солнечный день, — сказал себе бывший художник. — Он очевиден, как ствол винтовки, и понятен, как команда “стой!” В нашей компании, в кругу моих больных цветов, среди неврастеников, он будет выглядеть неожиданно, неуклюже, нелепо. Его можно отвергнуть, а можно и оставить. Но почему мне приятно смотреть на его спокойное лицо, немигающий взгляд, ленивые движения? Вероятно, по контрасту: мне уже надоели извивающиеся невротики. Душа жаждет перемен. Тем более что вроде бы он не такой уж железобетонный. Вот он хмурится, и печаль проскальзывает из глаз и собирается у переносицы. А это уже признак чуткой души”.

Это наблюдение понравилось Худо, и он в своих размышлениях тотчас позабыл о Викторе.

“Печаль стекалась к переносице и поднимала брови вверх, это уже кое-что. Здесь есть движение и ритм. — Худо принялся развивать образ. — Два глаза — два лесных озера. По вечерам, под лунным светом, из озер всплывают серые тени — это печаль. Тени бесшумны, плывут, скользят и встречаются у вершин темных холмов, поросших старым лесом. Это брови. Они подвижные, изгибаются, ломаются. Лучше всего на это смотреть с самолета — тогда видно грустное лицо земли. Очень интересно. Молодой летчик, допустим, из тех, что возит почту и летает низко, видит скорбную мину природы: лес, два тоскующих глаза — озера, и трагический наклон бровей — холмов. Лицо это, конечно, женское, девичье. О чем грустит земля? Летчик сначала только смотрит, интересуется, затем начинаются контакты, разговоры, короткие тихие беседы с лицом внизу. А затем, затем… любовь? Может быть, и первый поцелуй — летчик разбивается. Гибнет летчик от любви к грустящей земле”.

Худо удовлетворенно передохнул — образ был закончен. Композиция завершена.

— Олежка, — тихо тронула его за плечо Таня, — все уже поехали, одни мы стоим.

Худо вздрогнул и нажал педаль.

— Поначалу навестим Маримонду Египетскую, — сказал Худо, а Танька хихикнула.

Ей было забавно и очень интересно. Все получалось замечательно. Олег, на удивление, был сегодня спокоен. И Витя не ершился, сидел на заднем сиденье и помалкивал, чего-то ждал. Похоже было, что Худо его заинтересовал. Вроде бы они пришлись друг другу по душе.

— Из магазина “Восток” вышла решительная девушка Яна, — сказала Таня. — Ты что, договорился с ней?

— Да, — откликнулся Худо, — она обещала мне кое-что принести.

Яна села рядом с Виктором и сказала:

— Угощайтесь. Еще теплый лаваш, рвите в клочья.

Она немного картавила, у нее были ничем не покрытые густые черные волосы. Соколиные брови девушки срастались на переносье. Яна посмотрела серьезными темными глазами на Виктора:

— Меня кличут Яной. Вы это, надеюсь, уже знаете?

— А меня Виктором, и уверен, вам это неизвестно.

— Нет, почему? Она, — Яна показала на Таню, — все о вас рассказала.

— Это невозможно, — тотчас откликнулся Худо, — ты загибаешь, Янка.

— Почему?

— Все знать о человеке невозможно, тем более — рассказать. Сам человек не знает о себе всего, откуда ж Таньке знать все о нем?

— Не придирайся. Ты прекрасно понимаешь, что я имела в виду.

— Я-то понимаю, но понимаешь ли ты?

Слова, словечки вылетали у них, будто лузга семечек. “Слово туда, слово сюда, а все на месте”, — подумал Виктор.

Худо спросил:

— Привезла?

— Привезла, — ответила Яна, доставая из сумки книжечку в старинном тисненом переплете и передавая ее Худо.

Тот живо схватил томик.

— Что это? — спросил Виктор. Его всегда интересовали старые книги.

— Это? — Яна присматривалась к Виктору, обдумывая ответ. В машине мгновенно установилось странное напряженное молчание, будто все ждали чего-то.

— Старинные тексты, — сказала Яна. — Все как один взяты из первоисточников. А вообще — опыт древнейших мудрецов, истолкованный современными учеными. Короче, это Евангелие современного интеллектуала. Он их читает на ночь и поутру. В поездках и на покое. Он молится по нему, пересекая улицы, и твердит его заветы у каждой бензоколонки.

Виктор взял у Худо томик и извлек из старинного футляра Правила уличного движения.

— Так, — подумав, кивнул. — Но почему старинные тексты?

— Все законы старинны, они существовали всегда, — ответила Яна. — Современными их делают толкования.

— М-м-м…

Виктор посмотрел на Яну, подмигнул ей, — мол, всё понятно — и откинулся на спинку сиденья.

“Выпендриваются ребята, — подумал он, — но все же с ними интересно”. Интригующее впечатление, оставленное Худо, постепенно рассеивалось. Настроение Виктора стало ухудшаться.

Подозрительность и настороженность проникли в его душу. Ему показалось, что от него тоже ждут какой-то необычайности. И он тотчас насупился и уперся, как молодой бычок, которого ведут на поводке в нежелательную для него сторону.

Маримонда Египетская жила в коммуналке. Виктор это понял, как только глянул вдоль большого и неуютного коридора. На стене под разорванными обоями покосилась вешалка, на которой ничего не висело. Меж дверей приткнулась тумбочка кирпичной покраски. Треть коридорного пола занимал застиранный плетеный коврик. По всему было видно, что это место общего пользования.

Маримондой оказалась маленькая, худенькая женщина, одетая в плотно облегающее зеленое с блестками платье. Она молча поздоровалась со всеми и быстренько прошуршала в комнату, увлекая за собой пахнущих снегом и морозом гостей. В желтом свете коридорной лампочки ее лицо так поразило Виктора, что он вздрогнул и напрягся, будто споткнулся о тот половичок, по которому старательно елозил подметками.

— Ты что? — спросила Таня. — Ничего.

Ничего. Что скажешь? Лицо хозяйки жалкое при всей холености. Атакующая беззащитность — вот что на этом лице. Самоуверенность, даже злость, а где-то в глубине глаз — страдание. Подранок. Виктор покачал головой, прошел в комнату. Маримонда хозяйничала вовсю: яблоки, апельсины, растворимый кофе мгновенно образовались на маленьком столике, вокруг которого расселись гости. Даже при поверхностном рассмотрении жилище Маримонды поражало дисгармонией. Комната делилась на две четкие, враждебные по оформлению половины. На половине Мари единственным украшением был орнамент из осенних листьев, лежавший на столе. На другой половине украшениям придавалось большое значение. Они населяли стены, подоконники и даже частично потолок, куда из цветочных ваз тянулись нити вьющихся растений. Над кроватью висел ковер, на стенах — тарелки, а в тарелках — маленькие позолоченные медальончики. Подоконник был уставлен сложной системой кактусов; цветы в особых горшочках свисали с потолка, размещались в специальных черных штативах на полу. Не были забыты и фотографии. Значительная часть семейного альбома перекочевала на стол и стены. Среди фотографий Виктор сразу приметил один многократно повторенный в различных вариантах снимок. Болезненного вида девочка беспомощно выглядывала из пышных оборок.

— Сейчас мамы нет, — сказала Маримонда, — поэтому можно пить кофе без руководящих указаний.

Они выпили по чашечке, и хозяйка сказала:

— Какой я странный сон видела сегодня, сестрички! — Мари уютно уселась в кресле, закидывая ногу за ногу так, что коленки ее оказались на уровне неподвижных глаз.

Виктор ухмыльнулся. “Сестрички”! Видимо, они с Худо не в счет. Маримонда говорила протяжно, плавно, с выражением, внимательно прислушиваясь к себе.

— С самого начала странная деталь: я заснула, но мне приснилось, будто я проснулась. Я скользнула вдоль трех вершин. Явь — сон — явь, но вторая явь, будучи всего лишь вторым глубоким сном, создавала впечатление четкого бодрствования. Будто я заснула у себя на тахте, а проснулась в другом месте, просто потому, что прошло много времени и я уже не живу здесь, а живу где-то там, где я и проснулась. Разбудил меня какой-то сон. Кажется, этим сном была главная моя настоящая жизнь. Но во втором сне она выглядела всего лишь вторым сном.

Маримонда глубоко затянулась сигаретой, и без того худые щеки ее ввалились, обтягивая кожу на висках и лбу. У нее был странный, немигающий, как говорят, фиксирующий взгляд. Виктору при всей отчужденности этого взгляда манера хозяйки рассматривать гостя казалась неприличной. В то же время его не покидало ощущение явно затянувшегося розыгрыша. Чушь какая-то: второй сон первой яви. Юноша присмотрелся к Тане и Худо. Но они ничего — молча, внимательно слушали. Тогда и он начал слушать.

— Два главных чувства при пробуждении — нетерпение и досада. Нужно что-то делать, поступать как-то — и досада на неопределенность. Чего-то не хватает, а что-то присутствует в избытке. Дополнительное ощущение: я очень большая, громадная, великанша, даже больше. Сама себя не могу обозреть. Я открыла глаза и увидела мир. Какой это был необычный, сказочный мир! Вы же знаете, сны у меня всегда цветные.

— Широкоформатные и многосерийные, — улыбчиво поддакнула Таня.

Худо хмуро взглянул на нее.

— Именно, — ничуть не обиделась, а с какой-то восхищенной готовностью подхватила Маримонда. — Но я не только вижу сон, я участвую в нем, он вокруг меня, впереди и сзади. В этом сне я сначала увидела небо. Розовое небо и голубые облака. На этом небе все было сразу — и солнце, и луна, и звезды. И глубокие черно-синие полосы ночи. Я проснулась в нетерпении и озабоченности. Встала и пошла, все время глядя на небо. Его было так много, оно было везде. А земли было мало, она тянулась узенькой полоской, будто я шла по краю обрыва. Я пришла к морю. Оно было светлым, точно разбавленное молоко, а на берегу лежал переливающийся черный песок. Черный песок, вы можете себе это представить? Он отливал зеленым и лиловым, как пятна бензина на мокром асфальте. Я играла черным песком, смешивала его с водой и лепила домики, игрушки и фигурки. Я слепила множество крестообразных фигур — женских, мужских, больших и маленьких. Они ожили, зашевелились, начали бегать в домики, веселиться и прыгать. Я смотрела на них, и меня не оставляла тревога. Что-то должно было произойти. Я ждала, и оно произошло. Человечки росли все больше и больше, а я уменьшалась. Я уже не возвышалась над берегом моря. Вскоре я была такой же маленькой, как и мои создания. И тогда они набросились на меня, стали тянуть в разные стороны. Они дразнили меня и пинали, кусали, мучили. Было не так больно, как обидно. А потом пришла боль. Они что-то оторвали от меня. Я не поняла, что именно. Но вдруг я закричала. И тогда я увидела их лица: раньше я не различала их, очень уж они мелькали и суетились. Но боль поставила все на место, раскрыла мне глаза.

Маримонда снова медленно затянулась, выпустила дым из сжатых губ. Все ждали.

— Я узнала их, — повторила она, — то были вы, ребята. Ты, Худо, Танька, Пуф, йог, — одним словом, все наши. Но было и одно мне незнакомое лицо. Теперь я знаю, кто это.

Маримонда печально взглянула на Виктора. Он ждал, что сейчас этой маленькой лживой женщине всыпят по первое число. По крайней мере, поднимут на смех. Но ничего подобного, гости промолчали.

После долгого молчания Худо произнес:

— По-моему, это фрейдистский сон, и символика его очевидна. А твоя игра с песком — это подавленная тяга к рисованию. Тебе не удалось стать художницей, Мари, сейчас ты даже забросила самодеятельность. Подавленное желание проникает сквозь запрет в твой сон, и происходит одновременно сложное переплетение с материнским инстинктом. Акт творения человечков из песка перебрасывает тебя к твоей умершей дочке. И тут же проявляется Эдипов комплекс — ты вспоминаешь, как боялась своей дочери, ее болезненных желаний и поступков. Ее претензии были множественны и раздирали тебя, и память о них делает воспоминания особенно болезненными. Элементарная символика: родное — больное. Все подавленные желания ходят в одной связке, понимаешь? Недаром Фрейд определил для них общее место, названное подсознанием или ОНО. Там все и собирается. И если одно выходит оттуда, то и другое за ним тянется.

Они немного помолчали.

“Как они все стараются показать себя!” — подумал Виктор, но промолчал. Он ничего не понял.

И тут вдруг взвилась Яна. Вскочила с места.

— Да нет же, нет! — закричала она. — Фрейд этим не занимался! Он историю человека изучал, психологическую биографию то есть. Но этого мало. Человек не живет прошлым, хотя прошлое живет в человеке. Человек живет для будущего, думает о нем, мечтает. Это же очевидно. Будущее — вот в чем соль! И сны даются для будущего, не зря название — провидческие сны. Человек во сне перебирает варианты: как, что станется завтра со мною. Прогнозирует человек во сне, вот в чем дело! Человек сам себе предсказывает. И Маримондочка напредсказывала себе неприятности. Случится что-то с ней, а может быть, и с нами. Не знаю, что именно, но будет нехорошо. Беда какая-то будет, наверное…

Яна оборвала себя на половине фразы и села, на щеках у нее расползался нервный румянец.

“Истеричка, — решил Виктор. — Посмотрим, кто следующий…”

Все снова немножко помолчали. Потом выступила Танька. Похоже, что они соблюдали какую-то пока еще не понятную для Виктора очередность. Таня сказала:

— Я не гожусь в толкователи сновидений. То, что говорил Олег, интересно. Фрейдистские сны! Наверное, есть люди, которым снятся сны только по Фрейду. А есть такие, кому за всю жизнь перепало от силы один-два фрейдистских сна. Но возможны сны без всякой фрейдистской бредятины. Это сны-ожидания, предвидения. Здесь Янка права. Что-то должно случиться. Когда мне предстояло провалить подряд два экзамена, мне целую неделю снилось, будто я работаю мясником в лавке на рынке. Торгую мясом. Говядиной, бараниной. Очень много было мяса!

Таня передернула плечами, покривилась, показывая, как противно было торговать мясом. Худо, как бы подытоживая, заметил:

— Так или иначе, Таня, выходит, что нашей Маримонде приснился очень интересный и нужный сон.

Все как-то вяло улыбнулись, будто по обязанности. И вдруг Маримонда сказала:

— А вам, как вам показался мой сон? — и ожидающе посмотрела на Виктора.

Виктор считал себя человеком вежливым. Он немного смутился, но уклончиво пробормотал:

— Да, знаете ли, я еще хуже, чем Татьяна, могу сны толковать. Не обучен…

— Он только что из армии, — объяснила Таня.

— Ах, из армии! Ну, тогда понятно: солдатский уровень не позволяет рассчитывать на многое. Но все же, ваши ощущения? Что подсказывает вам интуиция, чувства? Если они имеются в наличии, так сказать…

Маримонда смотрела прямо в лицо Виктору. У нее были глаза рассерженной кошки: огромные черные зрачки, окаймленные светлыми ободками. Она ждала, где-то в темной глубине ее глаз притаилась усмешечка. Эта крохотная искорка и решила дело. Виктор даже встал со своего низенького креслица.

— Да, солдатский уровень, — сказал он, — дело известное. Вечером валишься с ног от трудной военной работы, а утром не то что снов — себя не помнишь. Встал и пошел, и начинай все сначала. Двигай и двигайся без конца. Так что действительно, с толкованием снов в армии не развернешься. Обстановка не та.

Маримонда опустила голову, как бы показывая всем своим видом, что именно этого она и ждала. Таня смущенно посмотрела в окно, а Янка в открытую улыбнулась. Худо сидел вполоборота. Похоже, и он не одобрял того, кто явно нарушал стиль разговора.

— Но дело не в армии, — продолжал Виктор. Он слегка покраснел от волнения. Самолюбив был и обидчив. — Солдаты тоже кое-что читают. Мне случайно попалась одна книга, я вижу ее у вас на полке, вон там… Может быть, потому и запомнил, что случайно… Сейчас прочту вам из нее отрывочек…

Виктор с удовольствием подошел к книжной полке и вытянул оттуда книгу в желтом матерчатом переплете. Он полистал оглавление, страницы при этом лязгали, как жестяные листы, в абсолютной тишине, нашел нужное место и стал читать: — “Нюйва проснулась внезапно. По-видимому, что-то разбудило ее, когда ей снился сон. Какой именно сон, она уже не помнила и ощущала лишь досаду, словно чего-то ей не хватало, а что-то было в избытке. Мягкое теплое дуновение ветра разносило переполнявшую ее энергию по всей Вселенной. Она протерла глаза. В розовом небе плавали извилистые полосы малахитовых облаков. А меж ними, то зажигаясь, то угасая, мигали звезды…” Ну, и так далее, — прервал себя Виктор. — Если вы прочитаете эту легенду, то узнаете, как Нюйва вылепила человечков из грязи и они стали с ней играть, как человечки вскоре обернулись в человечество и что дальше произошло. Одним словом, схема вашего сна хорошо изложена в сказке Лу Синя “Починка неба”. Москва, издательство Художественной литературы, 1971 год.

Вот когда они замолчали прочно и надолго. Маримонда по-прежнему не отрываясь смотрела в лицо Виктору. Только усмешечка ее слиняла. Она просто смотрела. Просто и нехорошо.

— Мари все же права: солдатская прямолинейность непригодна для постижения истины, — заявил Худо. — Сон-плагиат? Какие пустяки! Кого можно заставить видеть тематические сны? Кому снится “Анна Каренина”, “Тихий Дон” или Остап Бендер? А если и снятся, то они теряют свой привычный смысл и становятся символами, подсознание использует знакомые образы, чтобы высказать свое сокровенное, реализовать подавленное и спрятанное. Ну и что ж, что Лу Синь? Сказка его всего лишь материал, а творцом была душа Мари, которая получила право голоса, когда сознание сняло свой контроль. Нюйва Нюйвой, а нашей Мари приснился замечательный сон.

— Самое смешное, сестрички, — страшным шепотом сказала Маримонда, еще шире распахивая свои кошачьи глаза, — что я этой книги не читала вообще и с творчеством Лу Синя не знакома. Это подарок. Мне его преподнесли на работе Восьмого марта. С тех пор он у меня и стоит на полочке нетронутым.

После такого заявления присутствующим стало сразу легче. Все обрадовались, задвигались, зашумели, заулыбались. Какая, оказывается, необыкновенная женщина Маримонда! Снятся же людям такие сны!

Виктор поднял брови.

“Ничего ей не снилось. Вранье одно, сочинила она свой сон, а вот зачем сочинила — это вопрос другой. Впрочем, не мое это дело”.

— Меня удивило такое совпадение сюжета, — сказал он, втискивая в узкое пространство между книгами томик Лу Синя. — Ничего больше.

Проводив гостей, Маримонда некоторое время стояла в коридоре. Она приткнулась лбом к холодной дверной доске и глубоко дышала. Затем резко повернулась на месте, побежала к себе в комнату. Дверь хлопнула громко, оглушительно. Маримонда бросилась на кровать. Она упала плашмя, с разбегу, как падают в воду неопытные прыгуны. Но тут же вскочила, скорчилась, съежилась в маленький комочек, упираясь остреньким подбородком в коленки, и закрыла лицо вздрагивающими пальцами.

Подумала: сейчас начнется приступ. По телу разливалась знакомая страшная пустота, в глубине его нарастала мелкая-мелкая дрожь.

“Нет! За что же это он меня так? При всех, вдруг, лицом проволок по грязной мостовой. Какое унижение! Господи, какое унижение! Что я ему сделала? Ведь он даже понравился мне сначала. Такая мощная загорелая шея, наверное, очень крепкая и горячая. Зачем это он, при всех, с усмешечкой, ткнул носом… Какое унижение, какое унижение!”

Подумала: если заплакать во весь голос, то, может быть, хоть немного легче будет. Но она не могла плакать. Проклятые глаза всегда оставались сухими. А душа горела. Все тело горело. От обиды и горя горело.

Маримонда встала, налила воды в стакан, запила таблетку. Зубы стучали о край стекла. Тело уже не подчинялось, его била злая дрожь. Она легла на постель, накрылась пледом, ноги ходили ходуном, подбрасывали кверху легкую лохматую ткань. Широко раскрытые глаза женщины постепенно теряли всякое выражение, стекленели и неотрывно вглядывались в какую-то невидимую точку на известковой белизне потолка. Дрожащие губы Маримонды выбрасывали один и тот же вопрос: “За что? За что?”

Пришла мать Маримонды, и дочь никак не отозвалась на ее приветствие. Старуха мигом сообразила, что с ней неладно.

— Сейчас, доченька, сейчас. Я молочка согрею, будет полегче. Ты укройся, укройся потеплее.

Старуха суетилась, обкладывая Маримонду тяжелым ватным одеялом. Потом Маримонда пила горячее молоко, делала большие натужные глотки, будто заглатывала комья теста. Тихонько жаловалась, постукивая зубами о чашку:

— За что нас так судьба, бог, люди, мама? А? За что? Я думала, когда ушел муж, что так и надо, ведь так у многих бывает, не правда ли? Но когда умерла Ниточка, я поняла, что это уже не просто. Бог карает нас, мама! А за что? Ведь ты посмотри — ни в чем никогда никакой удачи. Не то чтобы какое-нибудь значительное счастье, или чувство, или просто даже деньги, или какая-то работа, необычная, хорошая, — нет ничего вообще! Во всем только ошибки, только неудачи, только проигрыш. В большом и малом, в ничтожной мелочи и то тебя по лицу…

Маримонда захлебнулась и замолчала, глаза ее вдруг блеснули гневно и зло.

— Я возненавижу его! Хотела полюбить, а теперь ненавижу. Пусть будет хуже, я не могу все время быть только жертвой, кто-то должен занять мое место, кто-то должен страдать вместо меня, не только я одна!.. Да возьми ты от меня это противное молоко!

Она резким движением оттолкнула руку матери, проливая белую жидкость на одеяло. Жирные пятна вскипели на свеженатертом полу. Мари упала на кровать и стала бить маленьким кулачком по мягкой подушке, по жесткому пружинистому матрацу, выколачивая из них пыль и ненависть.

— Мама, я не хочу больше быть жалкой, я не хочу больше быть жертвой! У меня все отняли: мужа, ребенка, интересную работу, прошлое, будущее. Чувства мои отняли, сердце мое одеревенело. Я не хочу, я не хочу быть жалкой и ничтожной! Нет! И не буду! Я такое устрою, что они ахнут!

Мать поглаживала успокаивающим движением вздрагивающую голову дочери, перебирала сбившиеся волосы, приговаривала:

— Успокойся! Машенька, успокойся! Все не так плохо, как тебе кажется. Конечно, не сложилась поначалу жизнь, но ты молода, все еще впереди. У тебя есть любимый человек…

Маримонда вскинулась, точно ее кольнуло.

— Этот-то! — закричала она, останавливая на матери горящий взор. — Этот длинноволосый болтун, слизняк! Художник называется! Ничего в нем нет! Понимаешь, мама, ничего в нем нет! Да он же встречается со мной потому, что ему удобно. Нет, мама, нет! Все это не то, не то! Я не хочу быть неудачницей! Я больше не хочу быть жалкой, маленькой, ничтожной неудачницей! Я не хочу больше страдать и терпеть!

И здесь к ней пришли спасительные слезы. Маримонда зарыдала глухим, низким голосом, по лицу побежали потоки краски с ресниц.

— Вы как хотите, — злорадно сказал Виктор, когда они шли к машине, — а сон ее из книжки придуманный, нечего мозги пудрить. Тоже мне первая явь второго сна, седьмая вода в десятом колене!

— “На этом небе все было сразу: и солнце, и луна, и звезды, и глубокая ночь, — подхватила Таня и засмеялась, — я проснулась в нетерпении, мне куда-то захотелось…”

Янка непроизвольно радостно фыркнула. Худо сердито дернул головой:

— Напрасно смеетесь. Зря обидели хорошего человека. За что? Ничего плохого она вам не сделала.

Все пристыженно примолкли.

— Я не хотел ее обидеть, — примирительно заметил Виктор, когда они сели в машину и Худо, газанув, двинулся по московским улицам, то и дело тормозя на перекрестках, замедляя ход перед переходными дорожками, задерживаясь на поворотах, уступая дорогу большегрузному транспорту; не езда это была, а сплошные торможения.

— Неправда, — возразила Яна, — ты хотел ее обидеть. Она задела тебя солдатским уровнем, а ты отыгрался на Лу Сине. И со мной свел счеты за справочник. Так?

Виктор помолчал и улыбнулся. Несерьезно все как-то, сведение счетов на уровне детсада.

— Назовем его Солдатом за мужество и принципиальность. — Худо на секунду отвлекся от проблем торможения. — Солдат — это звучит прекрасно.

— Да, вероятно, будет неплохо. Соответствует, если только Виктор не возражает. У нас насилие недопустимо. Командует добрая воля. Твоя воля.

— У кого это — у вас? — буркнул Виктор.

Многозначительность, намеки, непонятное многословие новых знакомых стали ему порядком надоедать. Словечка в простоте не скажут, всё кривляются.

— Таня, разве ты не просвещала? — чуть удивилась Янка.

— Нет, Олежка не велел, говорит — пусть сам посмотрит, сам решает.

— Я прав. — Худо повернулся к девушкам: — Ничего нельзя рассказать заранее. Все нужно увидеть и почувствовать самому, сердцем, душой. Знания приходят через чувства. Объяснения начинаются потом. Объяснения нужны для оправдания.

— Как видишь, ты не совсем прав! — воскликнула Янка. — Получается не очень хорошо. Обидно получается, а этого нельзя допускать, иначе — прощай свобода. Поэтому нельзя было Витю знакомить без предупреждения. Смотри, мол, удивляйся, но молчи.

— Новички всегда входят с трудом, сколько раз это бывало, — бросил Худо. Видимо, этот разговор раздражал его. — Думаю, что Солдат кое-что усек. А остальное разъяснится по ходу событий. Сейчас поговорит с Пуфом, это будет веселее: он не столь заунывен, как Маримонда.

— Нет, — твердо сказала Яна, — ему нужно знать, с кем и с чем он имеет дело. И ему будет легче, и нам приятнее.

— Тогда давай излагай. — Худо пожал плечами, будто снимал с себя ответственность за то, что Виктору доведется услышать.

Они насели на него с разных сторон. Говорил в основном Худо, но помогали ему и Янка и Таня. Подключались в нужную минуту. И Виктор услышал забавные вещи.

— Мы не просто компания, мы союз единомышленников. Мы называем себя артистами без сцены, а по-простому — притворяшки, — сказал Худо. — Притворяшки — от слова “притворяться”. Понятно, надеюсь? Мы производим странное впечатление, когда только знакомятся с нами. Потом оно меняется. Как же это у нас получилось? Вначале собирались, как и все: гитара, выпивка, песни, — известные тебе варианты.

— Молодежно-эстрадные, танцевально-музыкальные встречи, — ввернула Янка.

— Ну да, ну да. А потом, а может, и раньше, сказать трудно, с нами начало происходить невероятное. Нам захотелось чего-то необычного. Не то чтобы мы искали приключений, но ждали их обязательно. И верили: вот-вот что-то начнется. Но оно не начиналось. И тогда решили начать мы. Сами, по собственной инициативе. Путь определяет начавший.

— Что начать?

— Иную жизнь. Как-то я в разгар сессии взял билет до Ярославля и уехал. И жил там четыре недели. Чудный провел месяц. Голодный был страшно, денег в обрез, но чувствовал себя прекрасно. Голова кружилась от голода, а счастлив был, как влюбленный. Спал на вокзалах, в парках, в милиции даже. А ничего, все равно было хорошо.

— Выгнали из института?

— Нет, но неприятности были. Дело не в том, Солдат, пойми. Экзамены в сессию я сдавал на пятерки, все дела мои были в наилучшем виде, а вдруг мне подумалось: что, если отказаться? Понимаешь, отказаться в самом разгаре. Когда все очень, очень хорошо. Идет как по маслу. Тебя ценят, уважают, и ты тоже неплохо к людям относишься, но… вдруг взять и отказаться, а? Это было для меня открытием. Тогда я открыл для себя свободу!

— Наша Люська-дурочка, — сказала Янка, — срезала на клумбах цветы и дарила их прохожим. Ей нравилось видеть неожиданно обрадованные лица, так она их назвала.

— Загудела, натурально, в милицию, там ей объяснили, что она может дарить людям купленные, а не краденые цветы, и то не всем, а только тем, кто пожелает их принять. Она не угомонилась и стала дарить людям свою любовь. И это чуть не погубило ее. Но мы ее, кажется, вытащили. — Худо пожал плечами.

Виктор отметил, что художник любил этот жест.

— А Костя — Йог, ушёл от родителей, снял комнату и живет, как настоящий йог: постится, сосредоточивается, позы всякие принимает. Работает по вечерам грузчиком.

— Нет, ночным сторожем, — заспорила Янка.

Но Худо помирил их:

— Не пререкайтесь, у него сложная специальность. Он совместитель — ночной сторож и грузчик.

— Да, между тем он умница, эрудит и диплом техникума имеет с отличием. Но не это для него главное. Да и для нас тоже не это главное.

— А что? — Виктор напрягся. Когда же они скажут свое главное? Всё ходят вокруг да около, взаправду притворяшки.

— Понимаешь… — Худо свел брови в одну линию, — главное для нас — свобода чувств. Мы чувствами своими занимаемся. Мы внимание обращаем не на то, что кажется важным для других людей: внешность, образование, слава, развитие. Все это хорошо, но нам так неинтересно. Как-то не нужно это нам.

— А что же вам нужно?

— Настроение. Состояние души. Разнообразие в чувствах. Свобода, полная свобода в ощущениях. Что хотим, то и чувствуем. Ты пойми, — продолжал Худо, — не делаем что хотим, а чувствуем что хотим. Существенное отличие. Мир вокруг нас признаем и принимаем таким, какой он есть, каким он дан. Свой долг, как говорится, исполняем справно. До шести вечера притворяшки — обычные члены производственного коллектива, зато после — извините и прощайте, дорогие друзья-сослуживцы. Мы уходим в мир своих чувств, которые, между прочим, никого не касаются. Мы никого не обижаем и даже моде следуем умеренно. Знаем: не модой единой жив настоящий человек. Вечер и ночь принадлежат нам, отданы на разграбление. Но мы никого не грабим. Мы просто возвращаемся в души свои, зажигая там свечи наших эмоций. А уж каких — это наше дело. По принципу: моя душа — моя крепость. Кого хочу, того пущу. А не захочу — не пущу. На-кось, выкуси. Они насели на нас, — сказал Худо, махнув рукой в сторону темнеющих зданий, автомобилей, прохожих. — Учись, работай, превратили нас в какие-то автоматы. Мы не можем с ними бороться. Мы никому ничего не хотим доказать. Просто используем свое право на свободу чувств, и все. Все по закону.

— Да, действительно, только очень неопределенно как-то, — нерешительно сказал Виктор. — Детская какая-то философия… — Он замолк, боясь обидеть собеседников.

— Вот именно! — улыбнулась Янка. — К этому стремятся притворяшки. Остаться детьми в душе. Все зло, глупость и неполадки, мол, от взрослых. Главное — подольше быть детьми.

— Ну, тогда просто нужно не стареть, — засмеялся Виктор.

Когда машина, приседая в мокрых рытвинах, въехала во двор, психологическая атмосфера под крышей “Москвича” четко определилась. Виктор до поры до времени считался новичком, которому прощаются промашки и неловкости. Объяснив, кто такие притворяшки, Худо пребывал в состоянии расслабленности. Его душа артиста была награждена не только молчаливым одобрением слушателей, но и собственным удовлетворением. Как это ему так четко все удалось объяснить! Формулировочки получались круглые и точные, и было приятно осознавать, что мысль мастера по-прежнему ясна. Он сказал этому парню все, что думает. Пусть теперь тот поразмыслит и найдет ответ. Вряд ли найдет что интереснее. Худо даже причмокнул от удовольствия и врезал машину в сугроб.

— Резиденция Пуфа! — торжественно объяснил он.

Виктор огляделся. Резиденция показалась ему невыразительной и унылой. Пятиэтажные серые стены в кирпичных шрамах, цементный двор с чахлым, припорошенным снежком сквером, съежившиеся от мороза кальсоны и рубахи на балконах. В сквере гуляла почтенного вида старуха с собачонкой в поношенном тулупчике.

Виктор вздохнул, вылез из машины, за ним выскочили девушки, последним вышел Худо. Он хлопнул дверцей и понесся вперед, в темное отверстие подъезда, откуда на Виктора пахнуло хозяйственным мылом и кошками. Неосознанное до конца чувство протеста стало проникать в душу Виктора.

Когда они вошли в квартиру Пуфа, обволакивающее Виктора ощущение игры усилилось. Пуфом оказался вертлявый, неулыбчивый, говорливый парень. Он выскочил навстречу и завертелся мелким бесом. Что тут началось! Все говорили наперебой, словно упражнялись в бессмыслице. Казалось, они сразу и навсегда поглупели. Первым среди говоривших чушь оказался сам хозяин. Рассаживая гостей, он сделал широкий жест рукой и сказал:

— До свидания, до свидания, счастливого пути! Больше никогда не возвращайтесь в это гиблое место.

— Я плачу потому, что весело тебе! — откликнулся Худо.

— А я готова платить за снег, за воздух, за солнца свет, но ни копеечки не дам за корку хлеба, — заявила Янка.

— Трик-трак, беж-бармак, — прочирикала Танька.

Все глянули на Виктора, но он промолчал. Тогда они отвернулись, и он как бы перестал для них существовать. Притворяшки понеслись вприпрыжку по кочкам слов и фраз, не спотыкаясь, и глаза их стекленели от удовольствия.

— Полум-поля! — начал Пуф, и по долгой паузе Виктор понял, что сейчас последует некоторое повествование.

— Полум-поля! — повторил Пуф, сладко улыбаясь и щуря маленькие черненькие глазки. — А счастья нет, кругом земля, земле привет!

Заговорила Янка.

— Почему я так не люблю корень квадратный?! — сказала она, поднимая глаза вверх и становясь на колени.

Виктор ошалело наблюдал за девушкой. Она, похоже было, собиралась молиться. Сжав ладошки, Янка и впрямь закатила глаза вверх в направлении симпатичного гэдээровского плафона, исчерченного черными и желтыми полосами, чем достигалось сходство его с обесцвеченной тигровой шкурой.

— Боже, прости меня за мой великий грех, я всегда ненавидела корень квадратный! Во-первых, я не люблю корень квадратный за цвет, у него всегда траурная черная окраска. Кто-нибудь из вас когда-нибудь видел цветной корень квадратный? Нет, конечно, такого не может быть! Корень квадратный всегда черный, как ночь перед казнью. Во-вторых, это ужасно, но ведь корень квадратный сделан из виселицы! Да, да, из старой, почерневшей от времени виселицы. Разве этого мало, чтобы ненавидеть корень квадратный? А ты, всевышний, учти, что корень квадратный еще и действует — он извлекает. Да как он смеет что-то там извлекать? Я не хочу, чтоб из меня извлекали корень квадратный! Нет во мне ничего для извлечения. Может, у других можно что-то извлечь, а во мне точно корня квадратного нет. Каюсь в своем тяжком грехе: не люблю я корень квадратный, а иногда ненавижу. И буду ненавидеть!

Виктор с удивлением уставился на девушку. Та как будто смутилась. Но тут опять заговорил Пуф. Он перешагнул через лежавшую на паркете Янку и начал:

— Я вижу холм, поросший старыми лесами, сквозь облака пробились луны лучи… Луна плывет над темными грядами и освещает лагерь кривичей. Там стрелы, луки и колчаны, там говор, пляски, шум и смех, там кто-то мертв, там кто-то пьяный, и я один из них. Из тех! Из тех забытых предков русских, мне непонятных и чужих… Я изнемог от перегрузки и потому кончаю стих!

— Есть тема, — крикнул Худо, — мы и предки!

— Предки, как и розы, без шипов не бывают, — сказала Яна, садясь и подбирая длинные ноги.

— Всегда помни: предки — не цветы, и не давай им распускаться.

— Существуют ли беспредочные люди?

Оглушенный, смущенный, Виктор, стараясь не вслушиваться в трескучие глупости своих новых приятелей, разглядывал жилище Пуфа. Постепенно ему стало ясно, почему этого говорливого парня так прозвали. В комнате царила какая-то сладкая мягонькая атмосферка. Что-то очень женственное и старомодное таилось в низеньких, обитых цветастой материей скамеечках, ворсистых пледиках, с небрежностью брошенных в креслах и на тахте и отдававших дорогими духами. Кое-где приютились кружевные салфеточки, а на торшере болтался плюшевый мишка, пахнувший мятой и конфетами.

Виктор заметил незаконченную цветастую вышивку, натянутую на круглый обруч. На вопрос: “Кто это у тебя вышивает?” — Пуф, на секунду отвлекшись от коллективного бреда, небрежно буркнул: “Я”. Виктор почувствовал досаду и снисходительное превосходство. Всё снова — в который раз за сегодня — встало на свои места. Детишки балуются, вот в чем дело. Вот уж действительно настоящий Пуф! Есть ли у него еще что-нибудь, кроме хорошо подвешенного языка?

Однако вскоре Виктор заметил шнурок, протянувшийся из-под шкафа. Потянув его, обнаружил боксерские перчатки. Это вновь насторожило его. Но он все-таки, сохранив снисходительную улыбку, спросил у Пуфа, чьи, мол, на что тот ответил: дескать, не вороши старье, перчатки его, Пуфа. И Пуф извлек откуда-то из-под тахты запыленную грамоту районной спортсекции, где все им сказанное и подтвердилось документально.

Тут Виктора почему-то разозлило. От раздражения и досады захотелось действовать вызывающе, грубо. Он стал на колено, вытянул руку и сказал:

— Плюм! Плюм!

Притворяшки мигом смолкли и уставились на него.

— Бывают ли предки без шипов? — провозгласил Виктор и тут же ответил. — Бывают так же часто, как зеленый корень квадратный из того холма, под которым кривичи дуют медовуху, потому что людоедка Эллочка съела унитаз! Плюм, плюм!

Пуф натянуто и смущенно улыбнулся, Худо смотрел серьезно, чуть печально, Таня покраснела, и только Янка поглядела на Виктора заинтересованно, с одобрением. Едва различимое “давай, давай” вспыхнуло и погасло в глазах девушки. Виктор встал, отвернулся.

— Он новичок, — сказал Худо после небольшой паузы, — много не понимает, учиться надо. Запомни, Солдат, у нас импровизацию не обсуждают. И не критикуют, понял? Продолжать можешь, критиковать — нет!

— Ах, новичок! Новичок! Новичок! Не совсем, конечно, но все равно — потешно!

Притворяшки повели вокруг Виктора хоровод, гримасничая и приплясывая. Лица у них были глупые, движения — смешные, и Витя неожиданно развеселился. Он сгреб кто попался под руку в охапку, потащил книзу. Крик, смех, куча-мала. Возня сняла напряжение и предотвратила размолвку. Наконец все устали, наступила передышка. Дурачиться больше не хотелось, всех потянуло на чистый воздух.

Проводив гостей, Пуф отправился в ванную, где долго чистил зубы, умывался, полоскал рот, как бы очищаясь от словесного угара, следы которого еще витали в квартире. Передохнув, сел читать “Курс высшей математики”: он мечтал поступить на математическое отделение университета и готовился к этому серьезно, обстоятельно. Пуф был мальчиком незаурядным. В нем сочетались бесшабашность и методичность, увлеченность и холодный, трезвый расчет. Личность его формировалась в трудных условиях. Когда-то он был маменькиным сынком — пухлым, румянощеким, сдобным. Большие темные глаза и пушистые ресницы, бархатистая кожа делали его похожим на девочку. Видимо, тогда он и получил свое прозвище. Родители баловали единственного сына. Лучшими его друзьями были девочки. С ними спокойнее и безопаснее, считала мать. У своих подружек он научился вышивать, капризничать и сплетничать. Внезапно пришло первое потрясение. Как-то стоял он возле своего парадного, а рядом, во дворе, шла обычная мальчишеская битва на всех уровнях. Все дрались со всеми. Это было осенью, темнеющим октябрьским днем. Трава на скверике еще не завяла, и на ней так удобно и приятно было прыгать, наступать и отступать. Атакующий вихрь пронесся мимо Пуфа, и мальчик оказался на спине. Он упал от обидного толчка в лицо. Упал, не ушибся, даже не испугался, но что-то странное страшно нахлынуло на него. После этого удара он долго не выходил на вечерние прогулки. От расспросов матери уклонялся. А затем вдруг записался в секцию бокса. Боксер из него был никудышный. Домой он первое время ничего, кроме синяков, не приносил. Он был слаб физически да и волевые спортивные качества его оказались невысокими. И все же двигала им какая-то упрямая, неистребимая идея, и мальчик каждый понедельник, среду и пятницу неуклонно отправлялся на ринг. Мать называла бокс избиением невинного младенца. Она всячески пыталась отторгнуть сердце сына от ненавистного вида спорта. Но ничто не помогало. Пуф уперся. По вечерам, ложась спать, он тихонько плакал, чтобы мать не слышала, и говорил себе самые страшные заклятия, поддерживая слабеющий дух. Одолевать сопротивление друзей, ярость соперников на ринге, материнское упрямство дома, насмешки мальчишек во дворе было делом фантастически трудным. Но Пуф уже ничего не мог с собой поделать: чувствовал себя обреченным на борьбу. На тренировках он старательно пытался выполнять все указания тренера. Ему не хватало многого, точнее — ему не хватало всего: силы, ловкости, энергии. Но все же занятия принесли пользу. Он подсох, окреп, руки стали твердыми и жилистыми. С лица сошел девчачий румянец, кожа покрылась выразительными отметинами мужества. После трехлетних занятий с Пуфом тренер решил: из этого материала никогда ничего путного не выйдет, и посоветовал мальчику бросить бокс. Но Пуф не сдавался. Как маньяк, двигался он по кругу своего неуспеха. И вот однажды, собираясь на тренировку, он был задержан у подъезда дома безотчетным воспоминанием, каким-то знакомым повторением прошлого. Волнуясь, он огляделся. Обстановка была удивительно памятной: по вечернему осеннему небу над двором-колодцем кружились облака, а во дворе, точно отражая и повторяя в миниатюре это вращение, вертелось вопящее мальчишечье кольцо — как и тогда, все дрались со всеми. Но никто уже не приставал и не трогал Пуфа: все знали, что он ходит в секцию бокса. Мальчик выпадал из сферы дворовых боев, профессиональный уклон делал его чужим. И вдруг все повторилось. Отступающие и атакующие мальчишки неслись в состоянии обалделого восторга, ничего не замечая, рассыпая удары направо и налево. Этот вихрь задел соседний подъезд, в котором стоял маленький наблюдатель, мальчик Женька. Его толкнули, и он упал, упал, как и когда-то, в далеком прошлом, упал Пуф. Сразу и резко, на спину. И вот тогда Пуф бросился наперерез орущей толпе и принял бой. Это был неравный бой, с превосходящими силами врагов, со множеством неправильных приемов, подножек, толчков. Как на представителя чужой стаи, на Пуфа набросились все скопом. Мальчику пришлось бы туго, не владей он в ту минуту вдохновенной физической формой. Он крушил своих соперников необычайно точными, короткими и быстрыми ударами. И победил. Враги отступили, приговаривая: что ж, мол, связываться с профессионалом. После этого сражения наступил перелом. Пуф влетел на ринг победителем: сияющий, энергичный. Через полгода он уже обрел уверенность в боях с признанными боксерами района. Но на отборочные соревнования его не послали, не поверили. Слишком долго он ходил в битых.

Пуф сразу же утерял всякий интерес к спорту, к боксу, дал побить себя в нескольких боях и вскоре совсем забросил занятия боксом. Боксерские перчатки его валялись на шкафу, потом перекочевали под тахту, где их и обнаружил Виктор.

Пуф отложил листок с интегралами и долго глядел на перчатки и грамоту. Неопределенное чувство волновало его. Юноша метался по комнате, будто отыскивая нужную вещь. Не находил, досадовал и сердился. Что-то мучило его, какая-то ускользавшая от сознания необходимость. Пробовал рассуждать логически. Что же тогда случилось? — спрашивал свое отражение на полированной поверхности шкафа и в зеркале. Лицо было растерянным, недоумевающим. “Что со мной тогда произошло? Да, мне стало неинтересно работать на ринге. Я понял, что это уже мое прошлое. Стали ненужными победы и скучны поражения. Я даже не обижался, когда меня били. Мне было просто все равно. Но я не мог уже вернуться назад к моему прошлому, невинному, безоблачному, когда я не умел драться и был пухлым маменькиным сынком, настоящим Пуфом. Мое превращение в человека, который может за себя постоять, оказалось липой. Главное, что я не почувствовал никакого удовольствия. Наверное, поэтому все связанное с боксом быстро ушло от меня. К тому же я увидел, что отстал от моих напористых товарищей. Одни из них за это время языками занялись, другие стали заядлыми физиками, радиотехниками. Каждый имел свое хобби. Все работали головой. И Колька-шахматист и Петька-историк. Пока я работал руками, они развивали интеллект. Я бросился им вдогонку, вот выбрал математику, вроде бы она мне по душе. В моем классе никто лучше меня не умеет щелкать головоломные задачи. Похоже, я догнал тех, кто ушел вперед, пока я занимался боксом. Догнал, но не совсем. Что-то потерялось там, в прошлом, в проведенных на ринге часах. Я уже никогда не смогу быть таким, как Колька или Петька. Плата за мое физическое утверждение была высокой. Чего я достиг? Раньше не умел драться, а теперь умею. Но если б кто знал, как я теперь не люблю драться! Я пальцем не пошевельну, чтобы лишний раз подраться. И на это ненужное мне умение я ухлопал лучшие годы! Но не в том суть. Произошло еще что-то неприятное…”

Пуф взволнованно метался по комнате в предощущении какой-то страшно необходимой мысли, после которой все должно было встать на свои места.

“Ну, допустим, я потерял эти годы. Но что, что еще?”

И вдруг догадка молнией поразила его. Он остановился, будто натолкнувшись на невидимое препятствие.

“Вот оно что: я боюсь, что мне снова все надоест. И математика, мое новое увлечение, тоже пройдет, как прошел мой бокс и то далекое, светлое детское состояние до ринга. И снова придется что-то искать. Я боюсь разочарования — вот в чем суть. Боюсь разочароваться. Поэтому и к притворяшкам примкнул. Пытаюсь отвлечься в этой игре, как-то избавиться от внутреннего ожидания новой неудачи. А почему, собственно, я боюсь нового разочарования? Да потому, что, если мне будет неинтересно, я ничего не смогу сделать. Я буду самый последний из последних. И самолюбие мое, которое у меня все-таки есть, не даст покоя, отравит жизнь. Вот в чем беда. Я боюсь унижения, которое меня обязательно ждет, если я разочаруюсь в любимом деле. А что же делать? Что делать-то?”

Пуф подошел к окну и посмотрел на двор, где с ним произошли такие значительные, по его мнению, и в чем-то трагические события в его молодой жизни.

“Может быть, для кого-нибудь другого этот двор ничего не значит. Может быть, он не убран, замусорен, криклив, неуютен. Может быть. Но какое это имеет значение? Для меня это не двор. Для меня — это моя душа. Там, на этом пятачке, все и произошло. На этом пятачке я стал тем, кто я есть сейчас”.

Пуф с какой-то непонятной ему самому тоской смотрел через замороженное, словно облитое кипяченым молоком окно вниз, на тусклый снег, на черные пятна скамей, на мусорные баки. “Чего же я боюсь? — спрашивал он. — Чего? Неужели себя?”

Действительно, его не покидало ощущение, что все его мысли и выводы, все его логические рассуждения — словесная лживая оболочка таинственных и страшных процессов, происходивших в его теле, в его душе.

И вторая, еще более сильная молния догадки пронзила сознание юноши. Он сорвался с места, бросился к столу и, отбросив учебник математики, стал записывать.

“Это неправда, что я — это я. Будто бы я — это тот мальчик, который был сначала маменькиным сынком, потом стал боксером, а сейчас увлекается математикой и словесными играми с притворяшками. Да, конечно, это правильно. Так оно и есть. Но это одна видимость. Я — это мое сознание, а вот есть еще нечто, живущее по своим законам, зачастую мне непонятным. И вообще, мой организм, мозг, все те обиды, желания, что так мучают меня, — это уже не я. Это мое тело, привязанное к жизни. Жадное, жалкое тело и капризный ум. Моему уму и телу очень много надо: побеждать, преуспевать, пить, есть, одеваться! Но мое настоящее “я” смотрит на все это со стороны.

А может быть, мне досталось совсем постороннее, чужое тело и отсюда все мои неприятности. Мое сознание попало не туда, куда нужно. Поэтому и получается раздвоение личности”.

Так он писал, заполняя листок за листком мелким, взволнованным почерком, расставляя восклицательные и вопросительные знаки, перечеркивая и делая сноски, весь охваченный трепетным восторгом, немного трагическим волнением первооткрывателя, который сумел взглянуть на свою душу со стороны.

Если б Пуф просмотрел некоторые учебники по философии, его восторг значительно поубавился бы. Он узнал бы, что его “открытие” уже давно сделано. Но Пуф не читал философских трактатов. Он шел своим путем, заново открывая давно постигнутые истины.

В комнату вошла мать. Она шумно вздохнула и сказала:

— Фу, как накурено! Стасик, я достала шпинат, хочешь зеленого борща?

— Очень хочу, мама, и обязательно с яйцом.

Он швырнул ручку, чернильные брызги разлетелись веером по вершинам и ущельям философских размышлений.

В машине им было очень весело, они радостно припоминали наиболее удачные, только что прозвучавшие в квартире Пуфа словечки. Виктор помалкивал, но про себя думал: “Чему радуются, глупенькие? Будто невесть какое дело сделали. Наболтали кучу чепухи и довольны. Дети!”

К нему вновь вернулась его уверенность в себе.

Затем они стали расставаться. Первой отбыла Янка, и Худо сказал, что всем им ехать к Косте нечего, Таня хорошо знает Йога, а вот Виктор, как новичок, пусть выполнит первое поручение — сходит к Косте и сообщит насчет Нового года: как и что, адрес и другие данные, а заодно и познакомится.

Виктор согласился. Ему надоел провонявший бензином “Москвич”, колючие пружины и тряска; он попросил Худо затормозить и вышел из машины.

— Скажи Косте, пусть Люське сообщит! — крикнул ему вслед Худо.

Виктор растерянно остановился.

— Люське, он объяснит тебе! — Олег помахал рукой из окошка автомашины. Его худая, бледная кисть нелепо дернулась несколько раз в воздухе.

Татьяна неловко улыбнулась в мутном стекле, и они уехали.

— Войдите! — услышал Виктор и вошел.

Тьма поглотила его. Он рванулся было назад, но дверь, предательски звякнув, отгородила его от мира, света, человечества. Он стоял неподвижно, чуть выдвинув руки на уровне груди, медленно соображая: “Фотолаборатория? Но и там бывает красный свет. Фотоувеличитель отбрасывает блики на стене. Нет, нет, здесь что-то другое. Мгла кромешная. Будто человека завернули в сотню одеял. А воздух холодный, сырой, ползет по ногам, будто в погребе”.

— Не пугайтесь, — сказал голос, — я сейчас.

Виктор ждал. Здесь господствовали неподвижность и тишина. Но вот что-то прошуршало, послышался глубокий вздох, щелкнул выключатель. Свет неряшливым рыжим пятном возник в углу, и Виктор смог различить кое-какие детали странного помещения. В углу, на полу, лежал матрац, покрытый темным клетчатым пледом. Кисточки пледа жалкими сосульками висели по сторонам примитивного ложа. На матраце распластался голый человек, точнее почти голый — на нем были узенькие плавки. Не повернув головы в сторону гостя, человек, сказал:

— Подождите минуточку, я сейчас отойду.

Виктор поспешно кивнул, мол, продолжайте, и тут же усомнился в правильности своего жеста. Что продолжать-то? Ведь человек вроде бы ничего не делал.

Постепенно глаза привыкли к полумраку, и Виктор смог разглядеть лежащего перед ним хозяина комнаты. Это был великолепно сложенный парень лет двадцати с лишним. Рыжеватая борода вызывающе торчала в потолок. Длинные русые патлы окружали его голову подобием ангельского ореола. Веки Кости-йога были плотно смежены. Рядом, здесь же на полу, расположились маленькая ночная лампа, метроном, закрепленный в штативе фонарик, стопка книг, стакан недопитого чая. В других затемненных углах комнаты Виктор рассмотрел большой книжный шкаф, письменный стол с вращающимся креслом, несколько толстых чемоданов, составленных горкой. На окнах висели тяжелые, плотные шторы. От них и темнота, определил Виктор. Тут Костя открыл глаза, и оказалось, что они у него синие, по-девичьи опушенные длинными черными ресницами. Йог сладко потянулся, щелкнул крепкими белыми зубами и объявил:

— Ни черта не получается.

Пока он, шлепая босыми ногами по полу, поднимал шторы, одевался и произносил разные слова, Виктор еще раз оглядел комнату и убедился, что пустота составляла ее основное убранство. Это ему почему-то понравилось. И, в отличие от Пуфиной квартиры, здесь он почувствовал себя на месте. Костя между тем натянул брюки и рубаху, влез в разношенные тапки, пожал Виктору руку:

— Костя, по прозвищу Йог.

— Я догадался, — улыбнулся Виктор.

— Нетрудно, — рассмеялся Костя. — Значит, вы от Худо, то есть от капеллы притворяшек. Новенький. Приятно. Новизна всегда приятна, за исключением, понятно, новых болезней. А новых смертей, как известно, не бывает. Вернее, старых смертей не бывает. А вы кто?

Виктор чуть-чуть растерялся. Даже Худо, за которым он начал признавать кое-какие права, не ставил перед ним в упор такой вопрос, Но Костя смотрел на него так доверчиво, что Виктор не отважился на грубость.

— Иногда мне кажется, что я человек.

— А когда это бывает с вами? Когда вам легко или когда очень трудно?

— Пожалуй, когда трудно.

Костя одобрительно кивнул, но не разъяснил, что именно он одобрил, а заговорил о другом:

— Не обижайтесь на мои вопросы, я не совсем в форме. Впрочем, раз вы связались с притворяшками, то у вас многое спросят. Все мы там немного чокнутые. Но чокнутые по-хорошему. Я люблю притворяшек. В них что-то есть, не правда ли?

— Я как-то не совсем разобрался с этими притворяшками. Сегодня первый день знакомства. Но, может, ты прав, может, в них есть что-нибудь.

— Тогда и говорить нечего. С притворяшками надо пожить, проникнуться их атмосферой. Поучаствовать. В них действительно что-то есть. Они необычны и могут позволить себе эту необычность. Могут, понимаете? Нет, не глупость какую-нибудь, не это… — Костя брезгливо щелкнул себя по воротнику. — Они как бы ищут что-то в душах своих. Я думаю, вам они понравятся. Не сразу, конечно. Но может случиться, что понравятся. Так вот, у меня с ними отличный контакт, но что поделать — мои заботы несколько другие.

“Этот тоже претендует на исключительность”, — отметил Виктор.

— Дело в том, — сказал Костя, — что я отрабатываю транс. Никак, понимаете, не идет — и посты, и дыхание по Хатха-йоге, и всё-всё. Из кожи, можно сказать, лезу уже третий год — и ни-ни. Не получается. Стыдно сказать, а к технике стал прибегать: приспособил к метроному фонарик. Мигающий зайчик в темноте, понимаете? Ритмичные колебания светового пятна. Перед вашим приходом практиковался.

— Действует?

— Да, действует: нагоняет сон. Сон — это просто. Я и без метронома за пять-десять минут себя в такой сон загоню — до утра не очнусь. Но все это не то. Мне нужно совсем другое.

— А что же?

— Кайф. Не сон, а транс. Чтобы бодрость, сознание — и никакого контакта с внешним миром. Психологическая изоляция. Не получается, увы. И, похоже, никогда не получится! А вы с йогой знакомы? Хотя нынче кто с йогой не знаком!

Виктор посмотрел на него, потом улыбнулся:

— Нет, нет, я не специалист по йоге. Она мне не по нутру. Я человек жизнерадостный. Но в армии был у меня друг, кое-что рассказал. Он с тринадцати лет бредил йогой. Языки знает, первоисточники читал.

Костя махнул рукой:

— Первоисточники и я читал. Я тоже с одиннадцати лет интересуюсь йогой. Много чего знаю. Я такие асаны умею загибать… А вот транс, он требует… знаете чего?

Виктор промолчал. Он не знал, чего требует транс.

— Он требует, — продолжал Костя так тихо, как будто сообщал сокровенную тайну, — очень простой вещи, которой у нас с вами нет и не должно быть, если мы не зря учились в школе.

“Черт, — подумал Виктор, — они действительно все разыгрывают умников”.

— Какой именно вещи? — Виктор старался сохранить вежливое внимание.

— Веры. Веры в бога. Истинно восточный человек — индиец, китаец — верит в своего бога сызмальства. У него бог всегда под рукой, и поэтому в транс ему легко впасть. Вера помогает. А европейцам, всяким там атеистам и рационалистам, транс просто недоступен. По существу чужд. Неверующий европеец никак не готов для таких дел. На формальном коньке здесь не прокатишься. Вера, только вера!

Костя состроил такую постную и кислую мину, что Виктору от души стало жаль парня. — Поэтому и не получается?

— Да, ничего. Не верю я! — воскликнул в отчаянии доморощенный йог. — Не верю, вот в чем беда, и никак не могу себя заставить. Не получается у меня вера, не обучен, не приучен.

Костя доверительно приблизился к Виктору и начал объяснять:

— Йогой я занялся по слабости здоровья. С легкими были нелады. Позвоночник барахлил. В общем, надо было вывозить организм. Вывез, отработал осанку, дыхание по Хатхе, диета и прочее. Самое смешное, что, когда начинал занятия, была у меня кое-какая вера. Не то чтобы очень, а так, завалященькая. Вообще верил в разные такие силы природные. Если б тогда, в детстве, мне кто-нибудь голову в этом направлении заморочил, то и получился бы из меня человек верующий. А вышло все наоборот. Чем больше я занимался йогой, чем крепче становилось мое тело, тем меньше оставалось у меня веры в некие неучтенные силы свыше. И сейчас я уже многого достиг и многое могу. И пора, по всему, переходить к трансу, к этому самому мощному виду йоговских состояний, и вот на́ ж тебе, обнаружилась моя духовная ущербность, йога убила во мне бога. Ни на грош веры нет.

Костя горестно улыбнулся и покачал головой. Они помолчали. Виктор постарался придать своему лицу выражение сочувствия — он был человеком вежливым. Костя помолчал, затем молвил:

— Вот мы с вами и познакомились. А точнее, вы узнали кое-что обо мне. А теперь расскажите о себе.

Виктор принялся было излагать свои незамысловатые биографические данные. Но это занятие оказалось не из простых. Хозяин то и дело перебивал его и пускался в пространные дополнения.

— Я… — начал было Виктор.

Но Костя тотчас продолжал:

— Я, собственно, почему попросил рассказать? Можно было бы и потом с вами поподробничать, но раз уж мы встретились, как не использовать случай? А затем, ведь наши притворяшки народ совсем не любознательный. Они заняты собой, это логично и неплохо. Но у них нет интереса к другим людям. А это уже нехорошо. Познать себя только с помощью себя нельзя. Приходится прибегать к содействию человечества. Притворяшки — они как артисты: им главное — себя показать. А я думаю, что надо быть и артистом и зрителем одновременно. Контроль, самоконтроль — в них большой смысл.

Услышав, что Виктор только из армии, Костя заявил:

— Армия? Это прекрасно! Сейчас среди моих лохматых друзей модно скулить и ругать армейскую дисциплину, а я люблю армию. В ней что-то есть. Ясность, например. Не правда ли? Нет, армия нужна нам. Что б там ни говорили хлюпики.

— А ты в армии был? — неожиданно для себя спросил его по-свойски Виктор.

— Нет, но я готовлюсь. Думаю, мне там будет легко и просто. Ведь что такое йога? По сути, одна из лучших армейских подготовок. Закаленный организм, тренированный дух и воля — что еще надо? Йога делает людей солдатами. Солдатами духа, правда.

— Не знаю, делает ли йога, но что армия делает солдатами — это точно. Там, без женщин, мы становимся совсем другими.

И вот здесь беседа молодых людей получила внезапный и неожиданный крен. Они заговорили о девушках. Эта тема заметно сблизила Виктора и Костю. И, окончательно перейдя на дружеское “ты”, они почувствовали себя давними знакомыми, почти приятелями.

— Ты давно уже знаешь этих… эту компанию? — спросил Виктор. Он еще немного стеснялся называть притворяшек их прозвищем.

— А тебя кто из них интересует? — Прямой взгляд Кости ясно говорил, что сплетничать о своих друзьях он с Виктором не станет.

— Да я вроде бы их всех видел, всех, кто собирается на нашей даче Новый год праздновать. Вот еще Люся, ей осталось сообщить, куда и когда приезжать. У нее ведь тоже нет телефона.

— Ах, Люська! — развеселился Костя. — Среди наших она очень забавно выглядит. — Люська наш медиум, — в ответ на поднятые брови Виктора объяснил Костя. — Она признанная наша дурочка, наша блаженненькая. Удивительное существо. Не человек и даже не животное. Растение. Да, растение. А что спросить с растения? Нечего. Оно растет себе и растет. Никому не мешает. И вообще — кому-то оно нужно? Притворяшкам, например, Люська нужна. Почему? Вопрос сложный. Возможностей у нее много. Ведь если дура, то все возможно. Ограничений почти нет. Ум — бог умного человека. Он мешает. Заметь — умного! А дурочке приходится искать других богов. Страсть какую-нибудь, или веру, или чувства, любовь, например. Может же глупый человек любить? А как же! Любовь дурака не стареет века. Такова Люська. Наше общественное богатство. А если говорить серьезно, то ум у нее, конечно, есть. Особый ум, первородный.

Они помолчали. Костя повернулся и сказал:

— Иногда я смотрю на нее, и мне плакать хочется: до чего ж беззащитна! Но мы ее не обижаем. Ни-ни. — А потом добавил: — А ты поезжай к ней, телефона ведь у нее нет. Все равно кому-то ехать. Я не смогу, а ты поезжай. Расскажи, куда ехать, когда. Она удивительно бестолкова. Так что объясни все подробно и даже с рисунком, все на бумажке распиши. Познакомишься с девочкой. Это экземпляр!

После ухода Виктора Костя стал собираться на работу. Предварительно он обстоятельно и методично перекусил: выпил бутылку холодного молока, съел сырок, закусил рисовой кашей с курагой. Костя был вегетарианцем. По многим соображениям: главными были предписания йоги. Готовясь к выходу, он сложил свой черный Халат, в полиэтиленовый мешочек сунул термос и бутерброд с сыром, присовокупил чистое махровое полотенце и новый кусок мыла, завернул все это в пакет из оберточной бумажки, поместил в авоську, надел куртку, ушанку и вышел из комнаты, предварительно заперев ее на английский замок. В его движениях была размеренная методичность и совершенная уверенность в правильности действий и поступков. До работы было недалеко; Костя действительно оформился в соседнем районе совместителем. Он работал дворником и уборщиком мусорных камер. Так что притворяшки были несколько дезинформированы о Костиных должностях.

В автобусе было пусто. И это обстоятельство Костя отметил для себя с большим удовлетворением. Транспорт не то что в часы “пик” — в давке и ругани. Костя спокойно сидел на первом переднем сиденье и, продышав на окне круглую дырочку, разглядывал знакомые улицы. Редкие прохожие, гонимые волнами холодного морозного ветра, торопились, стремясь побыстрее попасть в свои уютные квартиры. “А мне некуда спешить, — думал Костя, — я еду всегда без опозданий. На мою работу опоздать трудно. Снег вряд ли убежит без моей помощи. В сущности, я счастливый человек: я никому ничего не должен и мне тоже не должны. У меня нет претензий к людям. Пусть только они оставят меня в покое”.

Он сошел на четвертой остановке и, пройдя знакомыми изгибами микрорайона, вошел в маленькую, освещенную электрической лампочкой на голом шнуре комнатку, где дядя Митя пил густой черный чай из алюминиевой кружки, заедая его бутербродом с любительской колбасой.

— А-а, студент! — приветствовал Костино появление сторож. — Присаживайся, гостем будешь.

— Благодарствуйте, дядя Митя, я уже отужинал. — Костя шмякнул ушанку на лавку и стал раздеваться.

Они немного поговорили. Дядя Митя, как всегда, интересовался вопросами большой политики. Соотношения с этим миром у него начинались с министерского и парламентского уровня. С президентами и руководителями государств сторож был накоротке, мог часами увещевать какого-нибудь далекого правителя, раскидывая перед Костей сложный пасьянс державной глупости упомянутого владыки. За долгие зимние и осенние ночи страдавший бессонницей дядя Митя успевал перечитать большинство газет и журналов, выписанных жэковским агитпунктом. Его политическая и экономическая эрудиция была обширной, но несколько несистематизированной. Костя поражался памяти старика, в которую так прочно и основательно укладывалась информация. Но факт, застряв в голове дяди Мити, возлежал там одиноко и сиротливо, не будучи связан с другими общественными явлениями. Поэтому воспользоваться эрудицией старика было затруднительно. Перелопачивалась куча ненужных сведений, прежде чем обнаруживался требуемый материал. Впрочем, Костя находил, что память старого эрудита немногим отличается от мышления так называемых интеллигентных людей, каких Костя, выросший в семье профессора, слышал и знал немало.

— Да ты выпей чайку, — уговаривал Костю старик, — ведь с морозу, захолодал весь, наверное. Или, может, что-нибудь покрепче требуется?

— Вы же знаете, Дмитрий Иванович, не приемлю.

— Да, знаю и немало тому удивляюсь. Какой-то ты очень не похожий на других ребят, парень. Не чудак вроде, голова будто варит и так все в форме, есть чем девок заинтересовать, а ведешь себя странно. Вот учился, говорят, техникум кончил — и никакого тебе экономического эффекта для страны. Сдается мне, парень, что ты хитришь. Ждешь ты чего-то, а вот чего — я сам не пойму. Чего можно ждать, мусорные камеры чистючи?

Костя рассмеялся, бодро притопнул валенками.

— Именно так. Жду. Жду у моря погоды… Ну, всего доброго, Дмитрий Иванович. Некогда мне дискуссии с вами сегодня проводить: снегу много.

Он взял скребок, лопату и вышел к подъезду. Было тихо. Ветер, несшийся по улицам, внезапно ослабел и сник. В микрорайоне повисла тишина. “Люди устали после работы, отдыхают”, — подумал Костя. Окна домов гасли. Костя встал, упершись крепкой ногой в твердую, бугристую поверхность асфальта, и сделал первый удар скребком. От отточенного лезвия поднялись фонтанирующие брызги льда и снега. И пошло: он бил, подсекал, разбивал, взламывал, и вскоре, минут через пятнадцать, большая часть тротуара напоминала взрытый ледоколом участок Ледовитого океана. Костя подхватил лопату, упер черенок в грудь и, громко шурша, стал сгребать куски наледи. Проглянул белесый, в инее асфальт. Костя почувствовал, что мышцы его отвердели, и первый приятный пот-пар проступил на груди, на затылке, спине. Слегка задохнувшись, он остановился и снова прислушался. Было удивительно тихо. С высокого неба на землю падали снежинки. Костя стоял и думал, что с каждым днем он становится все крепче и чище. И сильнее. В этот год от него отошли все неприятности, все обиды его интеллигентной семьи. Они там думали, что он сбежал на север. И Костя не разуверял их. С помощью приятеля, работавшего за Полярным кругом, он ежемесячно высылал родителям прохладные, спокойные письма. А сам был здесь, неподалеку, но жил совсем другой жизнью. Она нравилась ему, эта жизнь. “Да, — думал он, — я становлюсь все крепче, все лишнее уходит от меня”…

Ему вдруг явилось зеркальное отображение молодого, обвитого мышцами-веревками крепкого тела, и он удовлетворенно хмыкнул. Вот такой должна быть и душа: вся из стальных мышц-чувств. Без червоточинки, без изъяна. Могучая душа йога. Может быть, ему удастся в этом году отработать транс? И тогда ему ничто не страшно. Он будет защищен от всего. И главным образом от них, от своих родителей. Он вздрогнул, случайно нарушилось равновесие: в памяти возник истерический крик матери. Почему она всегда была недовольна? Почему она непрерывно кричала? Разве он претендовал когда-нибудь на ее жизнь? В памяти мелькнули холодные, чужие глаза отца. Костя рывком схватился за скребок. С особой злой силой набросился он на ледовую кору тротуара. Искрящиеся струи из-под его рук взмывали в воздух яростными, нетерпеливыми фонтанчиками.

Кто-то снисходительно шлепнул его по спине.

— Эй, дед, дай прикурить!

Костя резко повернулся. Пьяненький рыжий парень отшатнулся в деланном изумлении.

— Пардон, коллега, накладочка вышла. За деда принял. Спичками не располагаете?

— Не курю, — бросил Костя.

Парень на секунду задержал на нем взгляд.

— Жаль. И на сигареты, значит, не хватает. Да, бедность, конечно, не порок…

Насмешливо чмокнув, пошел от Кости развязной походочкой, вызывающей и обидной.

“Дурак, пьяный дурак!” — Костя перехватил скребок уверенней, крепче. В груди его возникла теплая неприятная слабость, которая поднялась вверх к лицу и обидно щекотала в носу и горле.

Стоявшее перед ним существо определенно напоминало женщину. Полной уверенности у Виктора, правда, не было до тех пор, пока он не услышал ее низкий, хрипловатый голосок.

— Люся, — сказало существо, и он почувствовал в своей руке маленькую прохладную ладошку. — Садитесь. — Девушка села сама и тотчас потянулась к сигаретам.

“Вот откуда этот хрипловатый басок эстрадной певицы, желтизна небрежно наманикюренных ногтей, лишенное румянца лицо. Все от сигарет, — подумал Виктор. Некоторое время он молча рассматривал ее. — Конечно, ты блондинка, несчастная блондинка, истязающая свои волосы всеми ядами химии. Некогда натуральные темно-русые или каштановые кудри твои теперь превратились в хрупкую соломенную паклю, осужденную на постепенную гибель. Но скажи, пожалуйста, почему же ты дымишь, как фабричная труба, почему нервничаешь, рыщешь взглядом? Но удивительного у тебя только и есть, что темно-карие, почти черные глаза. Да припухшие губы Брижит Бардо”.

Люся смутилась и отвела глаза. Виктор спохватился, кашлянул и улыбнулся.

— Я… — пробормотал он. Но девушка перебила:

— Вы со всеми нашими познакомились? — Она немного косила или разрез глаз у нее был такой, что казалось, будто она косит. Но получалось у нее это очень здорово — точно выстрел в сторону. — С притворяшками. — Люся улыбнулась. — Они, то есть мы, так себя прозвали. Но я еще не совсем притворяшка…

Она помолчала, жалко, растерянно улыбнулась Виктору.

— Неужели это трудно? — ухмыльнулся он.

— А вы думаете!.. — горячо подхватила девушка. — Здесь же талант нужен, ум и фантазия. Здесь очень многое нужно иметь в голове, и вообще… Высшее образование здесь не поможет…

Она махнула рукой, показывая, сколько всего надо иметь, чтобы быть притворяшкой. Получалось действительно много.

— Вы вот новенький, у нас такие бывали. Немногие остались. А другие просто не могут удержаться. Побудут-побудут, попробуют и уйдут. То скучно, то неинтересно, то еще что-нибудь. Ведь мы не пьем и не… Это же не главное у нас. Важно другое. Нужен талант, а если таланта нет, ума нет, никакой из тебя притворяшки не получится…

Люся пустила клуб дыма и победно посмотрела на Виктора. Мол, хоть я и не настоящая притворяшка, но тебе нос могу утереть.

— У меня там роль особая. Всех новых ко мне присылают, как бы на проверку, — засмеялась она. — В этом я смыслю, сразу скажу, кто подходит, а кто скоро отвалит. Как в отделе кадров. У меня чутье есть на человека. Хоть и дурочкой иногда называют. Блажная, дурочка… Что ж, это тоже есть. Я ничего почти не могу. Я как-то не успеваю сообразить, ответить, не получается все это у меня, понимаете?

Виктор кивнул. Откровенная, себя не жалеет.

— Зато, как я наших понимаю! Иногда настоящий балдеж получается, а иногда никак — ни то ни сё.

Люся потрясла в воздухе кулачком, показывая, как она чувствует настоящий балдеж. “Мышонок, — снисходительно решил Виктор. — Тепленький мышонок”.

— Наши это понимают, я им во́ как нужна! Они меня ценят. Люська то и сё, но без Люськи ни один наш большой балдеж не состоялся. Притворяшки без Люськи никуда. Я им заводиться помогаю.

Она встала и прошлась по комнате. Он смог разглядеть ее вблизи и вдруг почувствовал к ней нежность и жалость. Даже в скрадывающей дефекты фигуры брючной паре было видно, как она худа, хрупка, неловко сложена. “Тоненькая и неудачная у тебя фигурка, Люся”.

— Вам понравился художник? — спросила девушка.

— Ничего, соображает. — Виктор не знал, что еще можно сказать о Худо.

— Это гений! Я уверена, он будет великим человеком. Когда он говорит, я умираю.

Виктору неприятно было это слушать, и он рассердился на глупую Люську. “Тоже мне верноподданная!”

— А Янка? — От возбуждения глаза у девушки разбежались в разные стороны.

Поскольку Виктор промолчал, давая понять, что он недостаточно еще знает притворяшек, Люся продолжала:

— Янка тоже умница, не хуже Худо. Она иногда такие вещи рассказывает, что у меня все поджилки трясутся. Она гениальная девка и непременно кем-нибудь станет. А Пуфик? Это ж просто я не знаю! Гениальный поэт. Виктор хотел было намекнуть девушке, что не слишком ли много гениев для такой маленькой компании, но сдержался. Люська разошлась. Ее щеки окрасил неровный румянец вдохновения. Глаза восторженно увлажнились, мягкие пухлые губки быстро двигались, выталкивая слова восхищения.

— Вы так осуждающе на меня смотрите, потому что ни на одном большом балдеже еще не побывали, — заявила Люся, вдруг успокоившись.

Она села и пристально посмотрела на Виктора. Видно, тоже его изучала.

— Это чувство рассказать нельзя. Они постепенно заводятся, заводят себя и всех вообще. Ну, чужих там не бывает, чужих там просто не может быть. А свои всё понимают и все по-разному участвуют. Ну, думаешь, всё уж, конец, уже невозможно дальше переносить. А потом… летишь…

— Как — летишь? — изумился Виктор.

— Ну, как во сне летишь, знаете? Когда маленький и растешь.

— Бывало, — осторожно согласился он.

— Так и здесь. Только наяву, при всех. Вдруг тебя поднимет и несет. Худо называет это мигом свободы. Великий миг свободы. Не знаю, может, это и есть свобода. Ничего не помнишь, один полет. И всё. Полет без крыльев.

Она замолчала, и взгляд ее ушел внутрь. Словно она пыталась вспомнить ощущение полета и, может быть, даже взлететь. Виктор постарался вернуть ее на землю:

— Да отчего же это?

Она посмотрела на него затуманенно и нежно:

— От слов!

— От слов?

— От слов.

Они замолчали, и Виктор задумался. Не морочит ли его эта дурочка?

— Пьете что-нибудь? — спросил он. — Курите? Она посмотрела на него и рассмеялась:

— От слов, только от слов! Ничего, кроме слов, мы не пьем, вернее, почти не пьем, не напиваемся, понимаешь? Только для легкости, перед началом, совсем немножко. А потом… Ну, да потом сам увидишь…

Затем, перейдя на совершенно официальный тон, сказала:

— Хотите кофе?

— Хочу. — Виктор подумал: “Кофейный у меня сегодня вечерок…”

— Я быстро.

Девушка действительно почти мгновенно накрыла на стол, но за скорость пришлось расплачиваться: разбилась чашка, опрокинулось молоко, и тоненькая белая струйка сорвалась вниз, на брюки Виктора. “Татьяна, тебе привет!” — подумал Витя, промокая пятно платком. Но затем все наладилось. Молодые люди пили кофе, Люся говорила возбужденно, отрывисто, ненадолго смолкая, или вдруг выбрасывала слова, будто они жгли ее и мешали спокойно общаться с Виктором.

И странное дело: из ее сбивчивого, нервного повествования Виктор понял гораздо больше, чем из умных деклараций Янки или Кости.

Говорили притворяшки, говорили и наконец договорились. Постепенно дошло до них, что говорение — процесс не зряшный. Есть в нем какие-то неизвестные законы и правила, от которых зависит настроение говорящего. Все эти безудержные фантазии, причитания, всхлипы, молитвы, отрывки из несуществующих песенок действовали на них по-разному, но обязательно действовали. Иногда одни и те же слова, повторенные многократно, приносили благодатное чувство освобождения и единства. Особенно сильно действовало, если к таким словам подбирался определенный звуковой и смысловой ритм. Вскоре притворяшки сделали для себя открытие, которое и открытием нельзя было считать: они обнаружили гипнотическую силу заклятия. Конечно, они знали из учебников и книг, как действуют ритуальные песни и танцы, жертвоприношения, пляски. Но это знание было пустым, формальным. В своих бесплодных словесных упражнениях они набрели на “жемчужину” — возможность впадать в некое подобие экстаза при произнесении одного и того же слова, порой совсем невинного общеупотребительного словечка, которое в обыденной жизни никакого мистического смысла в себе не имело. Повторяя на все лады такое слово, оснащая его смысловыми дополнениями, насыщая эмоцией, они добивались странных, порой непредвиденных эффектов. На глазах слово как бы теряло смысл, содержание. Центробежной силой повторения из него выбрасывалась вся логическая плоть, и от слова оставалась хрупкая, тонкая скорлупа, невесомая паутина, подобие слова, которое, как это ни странно, и обладало удивительным гипнотизирующим постоянством. Оказалось, что почти всякое слово поддавалось такой ритмической обработке, обессмысливающей его и придающей ему силу убеждения и внушения. Выглядело это примерно так:

— О роза! — начинал Худо, подняв лицо вверх и скрестив руки на груди.

В общем-то, это было обращение, не больше. Название, и только. Без всяких эмоциональных оттенков. Но так выглядело начало.

— О роза! — повторял он, и слово уже наполнялось ожиданием.

Ожиданием чего? Здесь была неопределенность: ожидание должно было разрешиться по крайней мере в двух направлениях. Предупреждение или мольба? Угроза или просьба? Насилие, навязывание или призыв о помощи?

— О роза, роза! — восклицал Пуф, и было ясно, что это легкое сожаление.

— О роза, роза! — начинала насыщать слово тоской и сожалением Янка.

— Роза оставила нас! — в ужасе кричал Костя.

Вот когда направление определялось: избирался плач о розе. Перебрав все оттенки горести, тоски и страдания, моление о розе перекочевывало в чисто ритмическую область. Проходили часы, а молящиеся о розе твердили на все лады избранное ими слово. И в конце концов наступал момент, когда потерявшее смысл слово освобождалось и от чувств. Притворяшки уже не помнили и не понимали, кто они, где находятся, что́ рядом с ними, откуда пришли, куда стремятся. Время для них останавливалось, пространство теряло смысл, не было вчера, не было сегодня, были только они сами. Были, потеряв самих себя.

Впрочем, они забавлялись не только словами, вернее, не только отдельными словами. Взяв какой-нибудь простенький сюжет, сказку, анекдотик, притворяшки проделывали с ним удивительные манипуляции, преследуя при этом интересующую их цель.

— Меня возмущает “Красная шапочка”, — заводит Пуф, хитренько поблескивая глазами.

Некоторое время притворяшки молчат, выжидая, кто же первый двинется по пути логической вивисекции. Молчат напряженно и серьезно. Впереди — тайна…

— “Красная шапочка” нехороша, очень нехороша, — соглашается Худо, но его согласие не вносит определенность. Чем и как именно нехороша “Красная шапочка” — вот в чем загвоздка.

— Там все сплошная неправда! — вдруг взрывается Янка.

Теперь игра в перевертыш идет легко, свободно, уверенно.

— А волк там совсем не плохой, — говорит Таня, — просто ему не повезло немножко.

— Конечно, не повезло, его съела “Красная шапочка”. Она в действительности волкоед, ест волков. Разве это хорошо?

— Все было совсем иначе. Волк попал на операционный стол с острым аппендицитом. После операции ему приснился кошмарный сон о “Красной шапочке” и бабушке, которых он якобы съел, и будто бы охотники вскрыли его, чтобы добыть съеденных людей. В действительности же Волк был вегетарианцем и питался опятами, подберезовиками, малиной и кедровыми орешками, которые по сходной цене приобретал у ежей и белочек. И еще Волк разводил розы. Особенно много внимания он уделял одной розе — белой.

Притворяшки замолкали и потихоньку принимались за свое: “О роза! О роза! О роза! Роза! Роза! Нас оставила роза!” И так далее.

Заклятие превращалось в условный рефлекс, становилось наркотиком. Сон наяву. Достаточно было назвать знак — и притворяшки обретали странное единение в пустых и гулких словах.

— Как это происходит, рассказать все же нельзя, — сказала Люся, провожая Виктора. — Надо самому все попробовать, самому.

— Попробую, — улыбнулся Виктор. Как-то неожиданно для себя он наклонился и поцеловал девушку.

Та рванулась ему навстречу, но вдруг отпрянула назад.

— Нет, нет! — испуганно выдохнула она и вытолкнула Виктора из коридора. Дверь звонко щелкнула замком.

— Попробую! — сказал он громко, решительно шагая к автобусной остановке.

Высадив Таню возле большого и плоского здания института, своим желтым цветом напоминавшего больницу, Худо направился в один из отдаленных районов города. Машина выехала из центра. Вместо запруженных народом улиц навстречу понеслись тихие, безлюдные переулки. Архитектура менялась от зданий старинных — к однотипным постройкам. Худо уверенно рулил в сложном транспортном сплетении, разыскивая знакомый адрес. Наконец нашел то, что искал. Узкий и высокий шестнадцатиэтажный блок на пустыре всматривался множеством своих фасеточных глаз-окон в окружавшую его тьму зимней ночи. Район только начинали застраивать, и почему-то первым в поле вырос этот большой современный дом. “Кто бы подумал, — размышлял Худо, поднимаясь на лифте, — что здесь образовалась такая архаическая нора”.

Он уверенно сыграл на мелодичном звонке-колокольчике шифрованную мелодию, но ему долго не открывали. Как всегда, Есич не торопился. Большой глазок посередине двери то темнел, то вспыхивал — видно, Есич несколько раз прижимался к нему слепнущим глазом, выверяя личность посетителя. Наконец дверь приоткрылась, натянув цепочку. В щели показалось восковое лицо брата Есича. Он пошевелил бескровными губами, вопросил:

— Олег? Брат Олег?

— Брат, брат! — Худо сердито дернул ручку.

После этого цепочка была снята, дверь открылась пошире, однако не до конца, а ровно настолько, чтобы Худо мог боком войти в квартиру. Как только Олег протиснулся, Есич тотчас наложил на дверь все великолепие сверкающих и клацающих запоров. Он отступил на шаг от Олега, сложил на животике ручки и внимательным, бесцветным взглядом уперся в руководителя притворяшек. Худо всегда раздражала церемония проникновения и квартиру Есича, поэтому раздевался он яростно: срывал с себя шарф, куртку, перчатки.

— Кара у себя?

— Брат Кара сейчас занят, у него посетители. Голос у Есича такой же незаметный, как и он сам.

Без обертона, без эмоциональной окраски, без всякого настроения. Мертвый покой в его голосе.

“Мухомор ты старый!” — сердито подумал Худо. Он не любил Есича давно, с первых дней знакомства. Да и как любить этого старого, хотя и не толстого, но порядком оплывшего, сильно облысевшего мужчину с редкими полосами серого цвета, не седыми и не черными, а какими-то пепельными струйками, пересекающими глянцевитую плешь! Внешность у Есича настолько невыразительна, что Худо считал его человеком без лица. Единственная его примечательность — косоворотка темно-серого цвета, опоясанная по низу арбузного животика тоненьким пояском выделки тридцатых годов. Есич был пропитан смиренностью и этим свойством своим постоянно злил художника. Олег подозревал, что за его показным смирением кроется много разных скверностей.

— Брат Олег будто бы не в духе сегодня? — тихонько заметил Есич.

— Не в духе, не в духе! — сердито ответил художник и заметался по коридору.

Есич ровно мигнул мертвым глазом, и по всему было видно, что ему наплевать на настроение Олега. Тем не менее он произнес:

— Прошу пожаловать ко мне, — и сделал приглашающий жест вялой, бескостной рукой.

Брезгливо поморщившись, художник двинулся за старим сектантом. Квартира принадлежала Есичу, и, только когда приезжал Кара, хозяин перебирался в спальню своей сестры, недавно умершей от тяжелой болезни. В глаза Олегу бросилась огромная деревянная кровать со множеством подушек и пуховиков, накрытая тюлевой накидкой. Посреди комнаты стоял столик под вишневой бархатной скатертью. У окна ютилась старая швейная машина “Зингер”, а в углу — этажерка с журналами дореволюционного издания. Там разместились “Благовестники”, “Нивы” и книги религиозного содержания. Есич пропел:

— Не желает ли брат Олег совершить омовение с дороги?

Олег обрадовался: ему захотелось пойти и умыться. День, проведенный в автомашине, давал себя знать.

Он долго и с удовольствием плескался в ванной. Мыл руки, лицо, шею. Вытерся жестким ячеистым вафельным полотенцем. Когда вернулся в комнату Есича, на столе уже разместилось соответствующее угощение: чай, сахар, шанежки, церковное вино. Увидев румяные, душистые булочки, которые пек сам Есич, художник удовлетворенно причмокнул: за время общения с притворяшками он порядком проголодался — там только говорили, а есть не давали. Он охотно подсел поплотнее к столу и уже приготовился было вкусить благ мирских, как Есич напомнил:

— Поначалу приобщимся к слову истины, а потом уж…

— Ах, да! Мечешься в этом окаянном мире, все забываешь.

Худо сложил руки, а Есич принес откуда-то толстенную Библию и стал читать, в общем-то, известные и приевшиеся уже художнику тексты:

— “…Когда глашатай громко воскликнул: “Объявляется вам, всем народам, имена и языки, в то время, как услышите звук трубы, сирены, цитры, цевницы, гусли и симфонии и всяких музыкальных орудий, подите и поклонитесь золотому истукану, который поставил царь Навуходоносор. А кто не пойдет и не поклонится, тотчас будет брошен в печь, раскаленную огнем…”

“Вот ведь иезуит, садист, так он мне всю Библию прочешет!” — думал Худо.

Есич замолчал и хитренько глянул на Худо. Тот сглотнул слюну. Есич продолжал:

— “По велению бодрствующих это определено и по приговору святых назначено, дабы знали живущие, что всевышний владычествует над царством человеческим, а не наоборот. И дает его кому хочет и поставляет над ним уничиженного между людьми”.

Журчащий голосок Есича, дурманящая теплота, пряный аромат убаюкивали Худо, и он тихо дремал под грозные слова Ветхого завета, распростившись с возможностью перекусить перед разговором с Карой.

— Аминь! — внезапно сказал Худо, вскакивая со стула.

Есич вздрогнул. Он оборвал чтение и опасливо поглядел на гостя.

— Аминь! Аминь! Аминь! Мне нужен брат Кара. Кто там у него?

Есич помолчал, закрыл Библию и важно ответил:

— К ним многие ходят. С разной верой, у каждого свое. Сейчас кто-то из дальних мест. Потому разговор долгий. Но теперь можно и угоститься.

Олег снова присел к столу и рванулся было к холодному чаю и булочкам, но стук в стену возвестил: брат Кара свободен и к приему готов. Олег вздохнул и отложил шанежку.

Кара принял Олега в своей обычной манере: сидя на диване, подогнув под себя ноги калачиком. Его большая костистая фигура выпирала из одежды. Могучие, точно задранные кверху крылья, плечи рвались из черной водолазки. Поражала и привораживала на этом лице темная багровая звезда на лбу, страшный шрам на переносице, куда брови сбегались, как темные ручьи, с выпуклых Надбровных дуг. Ребристая грудь ходила ходуном, бледные огромные кисти рук мяли воздух, черный с сединой, свисающий на лоб чуб то и дело взмывал кверху. “Клубящаяся неподвижность” — так определил про себя внешний облик этого человека Олег. В комнате Кары, как и в комнате Есича, царил полумрак. Янтарно поблескивал старательно надраенный паркет.

— Читал? — Кара метнул по полу навстречу Олегу еженедельную газету.

Худо всмотрелся в текст. Встречи с Карой всегда были напряженными, он действовал на художника угнетающе. И Олег не сразу мог вникнуть в смысл статьи.

— Да ты посмотри, что там пишут, что пишут! Конец Вселенной! Конец! Понимаешь? — загремел Кара, и белые руки его вспорхнули.

Но тут же он успокоился. Похоже, ему удалось подавить клокочущее волнение. Он присмирел, согнулся, выпирающие суставы его сгладились. Обмяк, притаился черный зверь, всегда готовый к нападению, к удару. Маленькие горящие глаза-искры, глаза-пули прошили тело художника.

“Может быть, только поэтому, именно поэтому я здесь. Из-за острого, глубокого предчувствия ужаса я здесь”, — напряженно размышлял Худо.

А Кара вдруг взорвался. Он дал себе волю:

— Слушай сюда, мальчик, как говорят в Одессе. Все сходится, понимаешь, все! Ученые пишут, что им удалось увидеть границу Вселенной, понимаешь? Что и требовалось доказать! Сама наука шагает нам на помощь! Теперь мы взыграем, основы заложены, можно двигать дальше. Мы не секту, мы религию основывать будем. Новую религию. Как себе мыслишь?

Кара яростно разглядывал молодого художника. Тот ежился и сжимался.

— Они посылают сквозь всю нашу безмерность, — продолжал проповедник, — свои жалкие физические лучики, и вдруг лучики эти упираются в ничто. И тут начинается жлобский треп о том, что на расстоянии более двенадцати миллиардов световых лет расположена какая-то стена. Стеночка! Почти что лагерная огорожа. Она-то якобы мешает увидеть все, что находится дальше. Понимаешь, какие игрушки получаются, малыш? Смешные игрушки, очень смешные…

Худо не очень отчетливо представлял себе эти игрушки, но согласно кивал. Ему нравился не смысл речей Кары, а их запал, тревожная сила слов оратора.

— Ты же интеллигентный человек! — взывал меж тем Кара. — Книжки читаешь, научно-популярные журналы выписываешь. Ты пойми простую вещь: физики доказали — Вселенная конечна. Она одна, и все тут. И мы одни. А что дальше? А неважно — что! Для меня неважно, бог там или дьявол. Мне все равно, а главное — есть! Есть такое, обо что наша разжиревшая современная наука свои гнилые зубы поломает. Есть! — Кара довольно хохотнул. — Я ж об этом давно мечтал. За проволокой думал. Там. Годами ломал голову: найти бы идею!

Он сделал неопределенный широкий жест. Повел, махнул рукой куда-то вбок и за спину.

— А теперь все! Новая религия у меня в руках. Ты думаешь, если я с попами заигрываю, так я к ним и в услужение пойду? Или, может, к сектантам нашим подамся? Нет, мальчик! Плохо ты меня знаешь. Мне что православная церковь, что дремучий раскольник — один черт. Я ни тем, ни другим не буду служить. Использовать — да! Служить — нет! Я всех этих церковников проведу и они на меня работать будут, вот посмотришь! И сектантов к себе присоединю. Баптисты, евангелисты под мою дудочку плясать станут, ты не смейся! А заодно и наука ко мне приползет — свои недоумения разъяснять, непонятности формулировать. Все пойдет как по-писаному!

Кара был в ударе.

— Надумал я, брат Олег, и бога и дьявола в одном объединить. И это одно есть знак!

— Что? — встрепенулся Худо.

— Знак! — торжественно объявил Кара. — В него что хошь впихнуть можно. Знак, и всё. И бог — знак, и сатана — знак, и наука знаками занимается. Чем же еще ей, бедолаге, заниматься? Смотрят на природу, пишут знаки, законами их называют, а все это — одни знаки и ничего больше. Понимаешь, какая игра начинается?

Художник почувствовал, что необходимо хоть как-то проявить самостоятельность. Он встрепенулся, готовясь к возражению.

— И не думай! — предупредил его Кара. — Знаю, что хочешь сказать, но неправильно это. Ошибаешься ты, а я прав. И то, что Вселенная конец имеет, есть знак, и то, что она бесконечна, — тоже знак. Все, все помещается в знаке. И бытие и небытие, понял? Небось слышал, что делается за границей? О Сатане Менсоне слыхал? То-то. А секта сатанистов, а змеепоклонники? Мало ли их там! Будь такое у нас, гремели бы на всю страну. По-своему гремели бы, понятное дело. По-тихому. Главное в другом: нуждаются люди на всем земном шаре в духовной пище. Голод на нее, понимаешь, брат Олег? Не хлеба и зрелищ хотят люди, а хлеба и бога хотят люди. Вот тут и надо подбросить им приманку. Нашу идею о всеобщей религии всех времен и народов. Мы сразу удовлетворим потребность в вере и в знании.

Худо сидел, опустив голову, значительно морща лоб. Кара подавлял его. Этот безумец дилетант, темная личность, возник как бы из небытия в духовной пустыне художника. С детской непосредственностью обращался Кара с фактами современной науки. Вселенная, сатанисты, змеепоклонники — далекие, скучные предметы для Худо. Но в руках гривастого дьявола они обретали какую-то возмутительно вызывающую плоть, облекались в нарядные одежды и начинали действовать на психику слушателя. Художник потряс головой, но Кару это не остановило. Он вдохновенно пел свою песню обольщения. Слабея, Худо попытался собрать остатки сил, скинуть наваждение. Ничего не получалось. Сидевший в углу комнаты человек в черной водолазке и джинсах, с крылатыми белыми руками и большими крестьянскими ногами в шерстяных носках, казалось, постепенно терял человеческий облик. Его костистому телу вдруг придалась изящная пластичность змеи. Изгибаясь в медленном танце, боа-констриктор гипнотизировал кролика-интеллектуала.

Худо слышал только шипение, и драгоценными камнями сверкали голубые, не меняющие своего выражения глаза Кары…

— Ты же знаешь, братик Олежка, — доверительно шептал Кара, — я много лет ходил в адвентистах, а потом их оставил: не то всё, мелко, масштаба нет. И людей понимают они плохо. И идея у них тоже не доработана. Конец света? Какая прекрасная мысль! А что из нее сделали? Надели саваны и приготовились умирать. А зачем? Зачем? Ведь для каждого умирающего наступает его конец света. Ведь конец света давно начался, с того момента, как началась жизнь. Он движется во времени по весям земным, с каждым годом усиливаясь. Конец света так же непрерывен, как и жизнь. А чтоб понимали, дается соответствующий знак! Ученые, идолы двадцатого века, на коих молимся усердно и коим жертвы денежные и всякие другие приносим ежечасно, суть злее любых жрецов вавилонских и египетских. Крадут у нас полжизни и заставляют верить в их якобы правое дело, на деле ничего не дают взамен. Утверждают на земле силу дьяволову, а не господню. Мир, полученный из их рук есть не мир, а погибель! Ну, да, впрочем, это уже другое. Наука нам не страшна. Глупость — вот наша беда.

Кара притих на минуту, потирая лоб и хмуря лохматые брови.

— Да, — облегченно сказал он, смягчаясь, — конец мира, конец… как его там называют ученые?

— Эсхатологическое ожидание, — промолвил Худо. Он не поднимал глаз.

— Да, эсхатология — ожидание конца, единовременного конца для всех. Глупость! Прямая глупость! Ошибка только в одном: в истолковании. Отсюда ярость моя, неистовство мое и вера моя. Потому что вижу глупость. Спасение рядом, наклониться и поднять, и всё. Ну, да Я опять отвлекся…

Кара нахмурился. Потом подхватился, мелкими шажками, не мужскими, а какими-то старушечьими, пробежал в угол комнаты, к старинному бюро из карельской березы, долго двигал ящиками, пока не извлек листок бумаги, сложенный в несколько раз.

— Вот, — сказал он, — я тут думал о твоем деле и кое-что прикинул.

Достал из заднего кармана джинсов футляр, извлек оттуда очки, водрузил на торчащий вперед, как бушприт, нос и стал читать:

— “Определение знака. Первое. Все есть знак: И атом, и звезды, и улыбка есть только знак, символ и иероглиф. Покой и неустанное движение, тишина и шум служат для некоего обозначения. И свыше этого нет ничего.

Второе. Мир возник из знака. И зна́ком мир кончится. Наша боль и тоска, наша радость и торжество предопределены движением знаков, символов и иероглифов. Мы не видим, не слышим, не чувствуем ничего, кроме знака и знаков. А больше этого нам ничего не дано.

Третье. Знак от бога. По воле его возник первородный, исходный знак. Знак описал и описывает ныне видимый нами мир. Знак входит в сердца наши трудными дорогами познания и остается там навеки. А больше ничего не остается.

Четвертое. Знак от дьявола. Владеющий знаком говорит с самим сатаной. Он пользуется его силой, питается его поддержкой. А большего не может быть достигнуто никем вовеки.

Пятое. Знак явлен человеку. Стремление к истине рождает науку, рождает религию, рождает понимание знака. Познавший знак соотносится с небом. По воле высших сил в пределах, дарованных им. И нет ничего другого.

Шестое. Знак обозначает единство всего, ибо он пронизывает двусущный мир. Знак в материи и знак в идее. Знак в движении и знак в покое. Знак в жизни и знак в смерти. А потому нет вражды между наукой и религией — они объединены знаком. Одним им и больше ничем.

Седьмое. Примирение науки и религии зримо в их целях, направленных на избавление человека от страданий. Наука лечит боль материальную, религия успокаивает душу. И та и другая сходны в своих целях, в стремлении помочь двуединому человеку. Никто из них не имеет права сказать: “Я лучше помогу”. Только обе вместе, не враждуя, а поддерживая друг друга, идут к единой цели: познания знака, приобщения к господу и к полному освобождению от тягот тела и забот ума. И нет ничего в мире этом и в мире том”.

Кара смолк, Худо сидел в оцепенении некоторое время, не в силах откликнуться на услышанное не потому, что оно его поразило, а так как-то, из-за внутреннего смятения и расслабленности. В его сознании всплывали обрывки мыслей.

“Сказал бы я тебе, — думал Худо, — да неохота спорить. Тебя, старик, не переспоришь. А молитва твоя о знаке мне насквозь знакома. Читано где-то. Из библии кое-что надергал, из популярных философских книжек. А может, и не ты сам писал. Какая-нибудь закулисная фигура по твоей просьбе. Но все равно здорово. Я бы не додумался. Для притворяшек очень сгодится, впечатляет”.

Сопротивление речениям Кары вяло проступило на лице молодого человека, но в слова не отлилось. Ему не хотелось говорить. Мысли были враждебные, но вязкие и не шли в голос, так и оставались в глубинах мозга. Худо лишь глазами поморгал.

Кара между тем продолжал.

— Конечно, — сказал он, как бы относя молчание Олега в область невысказанной критики, — это не очень сильный материал, но здесь есть кое-что интересное. Ты посмотри, я о чем пекусь? О твоих… как их там величаешь? Притворяшки? Кстати, мне не нравится это название. Притворяшки. Унижающее и уничижающее определение. Я большую ставку делаю на тебя. Почему в этой молитве… ну, не молитве, тексте, допустим, я говорю о науке и религии? Потому что главный конфликт — между нами. Мы враги насмерть. Но мы опытней, а наука честней. И поэтому она проиграет. Наступление нужно вести с двух сторон: на фронте войны и на фронте дружбы. Потому что дружба — это тоже фронт. Еще более беспощадный, чем война. Но там и там мы должны взять верх. Знай: наука сама себя топит. Она уже сегодня не просто предсказала, а показала конец мира. Ведь что такое конец Вселенной? Это же конец мира, все тот же эсхатологический конец жизни на земле. Только доказанный не для времени, а для пространства. Вот здесь наука работает на нас, нужно только суметь правильно истолковать ее научные данные. Согласен?

— Согласен, — очнулся Худо. — Еще как согласен!

Руки-крылья Кары вспорхнули над тахтой раз, другой, и Худо почувствовал, что он не в квартире на двенадцатом этаже, а внутри чужой души, в безумной, яростной душе. Он как бы растворился в своем собеседнике и сидел подавленный, загипнотизированный, способный только слушать. А Кара меж тем вещал:

— Наука работает на нас, и это важно. Все физики заняты одним — поиском бога или дьявола, все равно. Верь мне, они их обнаружат. Нам нужно думать о том, о чем не думает никто: об утешении души человеческой. Но не влезешь же со своим утешением в душу враждебную и чужую? Мы пойдем к человеку по старой лестнице; там входы сегодня забиты, их давно не открывали, и оттуда нашего появления не ждут. Надо примазаться к науке. Примазаться, понял меня? Надо доказать, что наука бьется за освобождение материальное, а религия борется за освобождение духовное. И обе они хлопочут над двуединым человеком, над его утешением! Между темными духоборцами и передовыми учеными сотрется грань. Мы станем в один строй: Синод и Академия наук, рационалист и идеалист будут объединены делом своим, устремлением своим, главным помыслом — спасти человека от тягот духовных, от тягот материальных. Ты думаешь, почему я ушел от своих адвентистов? — внезапно, как бы потеряв логическую связь, спросил Кара.

Поскольку Олег тупо молчал, наставник ответил сам:

— Меня изгнала нищета духа адвентистов. Я ушел на большой оперативный простор.

Глаза его сверкнули неистово, люто, точно оперативный простор был плахой, на которой рубили головы.

И тут же Кара сник, замолк. Странны и жутки были его переходы от воплей к молчанию. Молчал и Худо, растворившись в собственных ощущениях. Для него ни одно радение притворяшек не могло сравниться с действием силы Кары. Снова заговорил Кара:

— Запомни, я сказал: конец мира есть. Просто его неправильно истолковали. Запомни: все мы — знак, ищите знак, и только через знак приобщитесь к богу. Заполни: я сказал — вражда науки и религии лежит только на Поверхности. И та и другая стремятся утешить человека. Но адрес их утешения разный. Дух и тело утешают они. Эти две стороны двусущного человека существуют рядом, чтобы потом объединиться в его единстве — в боге, религия существовала, чтобы в противоречии своем родить науку, а наука в поисках бесконечности открывает бога, то есть рождает религию. Я все сказал, а теперь говори ты.

Олег с трудом стал выходить из своего сумеречного состояния. Монотонным голосом рассказывал о последних событиях. Дела притворяшек, оказалось, очень живо интересовали Кару. Он перебивал Худо вопросами. Пытался проникнуть в глубь дел, выколачивая из Олега подробную, точную информацию, заставляя его на ходу придумывать данные, которых он не знал.

— Так нельзя! Так нельзя, дорогой мой! — шипел Кара. — Это очень важно! Существенно!

Трудно, ох, трудно Олегу пробуждаться из гипнотического забытья! Рассказывает Худо о делах притворяшек, а самого в сон клонит.

Пока Худо справлялся с вязнувшими во рту словами, Кapa внимательно его разглядывал. Перед ним сидел молодой человек, бледный, с полусонным взглядом, какой-то вялый и расслабленный. Эх! Кара почувствовал прилив знакомого ему опасного раздражения. Не на кого опереться, кругом слизь и мразь. Какие идеи гибнут, какие мысли остаются втуне! Взять хотя бы этого хлюпика. Ему же все дано: образование, материальные условия. Твори и пробуй! К тому же у тебя в руках самое дорогое богатство — молодость, та молодость, которую он, Кара, провел в тюрьмах и колониях. Наставник сердито прервал Олега:

— Нет, нет, нет! Дорогой брат мой, так нельзя. Мы должны учиться у противников наших. Мы должны уметь работать с кадрами. Вот ты сказал о том, что сегодня познакомился с молодым парнем, который может стать членом вашего общества. Нужно придумать что-то значительное для названия вашего общества. Глубокое название, точное, как лозунг. Подумай над этим как следует. Теперь поговорим о кадрах.

Он вскочил со своего места и заметался по комнате. Большая черная, неуклюжая птица, безуспешно хлопая крыльями, бегает по земле, пытаясь взлететь. “Крылатый змей”, — развил образ Худо. А Кара гремел:

— Это ж понимать надо! Мы не на работу людей принимаем. Да и то, когда на работу берут, анкету заполняют! А мы людские души приобщаем к разговору с богом. Никогда об этом нельзя забывать. Нужно знать о человеке всё: не только эти пустые формальности, которые тоже, между прочим, тоже знать надо, — кто, где, когда и как! Мы должны изведать душу человека! Когда на свет появится новая религия, она объединит в себе старое учение, науку и социальное, общественное устройство. В душе человеческой мы завяжем тот сложный узел, концы которого уйдут в разных направлениях: в науку, в религию, в секты! Рождается новая, как сказали бы ученые — глобальная секта. Секта над сектами. Главная задача ее — “устройство души” современного человека. Через нее мы проникнем в людей. А в душе есть слабое место — обида или неудовлетворенность. Нужно четко понимать, почему, по какой причине у человека, который к нам пришел, болит душа. Знай: у каждого в груди есть свой вопль. Кричит душа, мучается и своим, только ей присущим воплем исходит. Такой вопль надо уметь услышать. Это верный крючок для глупой рыбы. Что ты узнал про Виктора? Да ничего: солдат и солдат, и все дела. Понравился — не понравился. Какой-то несерьезный разговор. Да ты и о старых членах своего сообщества не знаешь подробностей. А должен знать, обязан. Как же ты собираешься помочь страждущему, если тебе не ясна главная больная точка души? Нет, дорогой брат Олег, нет, так нельзя!

Кара утвердился на диване и, подгибая ноги калачиком, пристально смотрел на художника. Тот медленно очнулся от своего забытья. “Что-то старик сегодня разошелся!” Худо почувствовал раздражение. “В конце концов, все мы добровольцы в мире духов, и нечего нас превращать в солдат армии инквизиции”.

Олег собрался с силами.

— Конечно, — сказал он, с трудом двигая губами. Голоса своего не узнал: высокий, ломкий звук. Не голос, скрежет ножа по сковородке. — Говорите вы замечательно. Интересно. Но многое непонятно. А главное, что делать? Пока в слова играем — ничего, забавно. Но скоро надоест. А что дальше? И насчет страдания — это у всех есть точно. Только ведь не говорят — кому охота сопли распускать на людях? Да и не такие они уж бедные, как вам думается. Они ребята скользкие, больше дурью мучаются. А впрочем, конечно, каждому хочется быть счастливым.

— Вот-вот! — заорал Кара. — Каждому хочется, но не у каждого получается. Тут бы и подсказать путь. Все другие пути, мол, суета и томление духа.

— Да что им подскажешь, — уныло возразил Олег, — они сами не меньше меня знают. Маримонда, например, лет десять спиритизмом занималась, от неудачной личной жизни столик крутила. Она такие сеансы закатывала, ого! Стасик пришел ко мне раз со своей математикой, ничего я не понял, только, видно, здорово парень сечет по теории больших чисел. Костя спец по древней философии, индусов знает неплохо. Ребят на теории не поймаешь, им что-то живое надо. Может, даже страшное. Вот я балдеж придумал. Пока идет, а дальше — не знаю.

Он замолчал, выдохся. Кара тоже молчал, покалывая собеседника голубыми иголками взгляда.

— Мы изобретатели в мире духов, — перефразируя мысль Олега, вдруг провозгласил он. — Путь к спасению начинается с умения создавать в душе определенное настроение. И для этого мы используем весь мировой опыт и ничего не пожалеем для достижения цели. Любые, в том числе преступные, пути нам открыты. Я лично не остановлюсь ни перед чем. Слишком велика цель, и за нее можно платить даже человеческой кровью. Сегодня в мире существует огромный духовный спрос. Мы удовлетворим его. Заткнем эту огромную зияющую дыру, где наука и вера будут уживаться не как равнодушные соседи, а как любящие родственники, братья и сестры. Мы дадим ту единственную духовную продукцию, в которой нуждается современный человек: утешение. Мы отгородим человека от страха смерти, подготовив его к ней. Мы спасем его от боли, от низких чувств, от страха жизни. Врат Олег! Пусть восторг тебя охватывает при мысли о твоем будущем. Когда оно придет, твои картины будут цениться наравне с картинами самых великих художников Возрождения. Верь, это будущее придет!

Кара соскочил с дивана и выхватил откуда-то старую, зачитанную книгу, долго рылся в ней, отыскивая нужные страницы. Наконец возопил:

— Вот! Вот здесь всё сказано. И не нужно придумывать новое. Надо только расшифровать, перевести на язык современного человека. Слушай! Вот что сказал Шакья-Муни за пятьсот лет до Христа: “Вот, о монахи, благородная истина о происхождении страдания. Это — жажда бытия, ведущая от рождения к рождению, связанная с вожделением и желанием, которое ищет удовлетворения то здесь, то там… жажда удовольствия, жажда жизни, жажда власти. Вот, о монахи, благородная истина о прекращении страдания: прекращение этой жажды путем полного уничтожения желаний, избавление от нее, изгнание ее, отделение себя от нее, отрешение от нее. Вот, о монахи, благородная истина о пути, ведущем к прекращению страданий. Это благородный восьмиричный путь, а именно: правильная вера, правильное решение, правильная речь, правильные действия, правильная жизнь, правильные усилия, правильная мысль, правильное сосредоточение”. Вот! Постигаешь, брат Олег? Учение Христа, учение Будды, учение Магомета, индийцев, мусульман, сектантов, современные философские научные идеи, физики там, биологи, что угодно — все нам пригодно! Мы ни от чего не откажемся. Мы все возьмем, переработаем и используем. Потому что у нас есть цель: мы должны завоевать душу современного человека. Пусть все остальные копаются в материальном благополучии, строят свои бетонные коробки, добывают нефть, пускают газ, — мы займемся другим, истинно великой целью: управлением душевного состояния современного человека. Понимаешь меня, мальчик? Людям нужны новые чувства или хотя бы возможность сохранить сильные старые. И мы эти чувства дадим. И платы потребуем. Но не для себя, не для корысти, а для бога. Для бога будем готовить человека и человечество! Ну вот, я вижу, ты загорелся, глазки заблестели, а то совсем спал… А ты тщеславный! Искоренять это в себе надо, но не до конца. Не убивай свою силу, регулируй ее. Накапливай долго, пользуй за раз, ударом, тогда уважать будут за силу.

Олег и вправду немного оживился. Но по другой причине. Картины, нарисованные Карой, интриговали и забавляли его. Он испытывал сложное раздвоенное ощущение. “Титан — проповедник революции в духе. Грандиозные замыслы, сногсшибательные перевороты… А впрочем, чем черт не шутит? Вдруг…”

От этих неопределенных, тревожных мыслей у художника холодело сердце, разыгрывалось воображение. Он уже представлял себя стоящим во главе какой-то очень неопределенной, точно сошедшей со страниц фантастического романа толпы людей, которые, следуя его указаниям, вершат какие-то тоже очень неясные подвиги во имя великой цели. Все это было туманно, но приятно. Он участвовал в каком-то движении, которое несло его куда-то, где что-то происходило, а он был самым главным, самым высшим.

— Но, — сказал, передохнув, Кара, собирая морщины на лбу, — мы отвлеклись в сторону. Вернемся к конкретным делам. Сейчас позовем Есича, он будет писать, а ты рассказывай, что у тебя за люди, на что способны, чего ждут, как нам с ними управляться.

Худо согласно кивнул и вздохнул. Начиналась скучная практика, в мечту входили будни. Пришел Есич с чернильницей и с перьевой ручкой, сохранившейся бог весть с каких времен. Художник начал рассказывать…

Олег вышел из дома, где жил Кара, совсем поздно, за полночь. Руки его, включавшие зажигание, слегка дрожали. Все-таки к концу общения с Карой он даже слишком возбудился. Этот человек действовал на него, как пьянящий весенний ветер. Художнику чудилась в словах Кары большая сила и неведомая многим правда. Постепенно внутреннее ощущение превратилось в уверенность. Худо начинало казаться, что Кара владеет знанием, недоступным для других людей. Это знание должно прославить не только Кару, но и его, Олега. Их общее дело обещало ему признание. Худо уверенно включил газ и рванул машину с места. Проезжая темными переулками микрорайона, петляя среди однотипных и в темноте ночи еще более схожих меж собой домов, он не заметил молодого дворника, очищавшего широкой совковой лопатой осколки льда с асфальта. Худо проехал мимо Кости-Йога, не обратив на него внимания. И Костя тоже равнодушно проводил взглядом юркий серенький “Москвич”.

В конце рабочего дня Люська была готова к предстоящему ответственному свиданию: подмазала короткие жесткие ресницы, подровняла ногти, осмотрела и привела в порядок костюмчик, в котором, во всяком случае, уже ничего нельзя было изменить. Выпросила у сотрудницы отдела Веры новенькую сумочку на один раз для настоящего свидания. Вера, девушка энергичная и резкая, спортсменка и общественница, вытряхивая из сумочки содержимое, ухмыльнулась:

— Для настоящего? А те, что раньше, были ненастоящими?

Этими словами она испортила Люське радость, полученную от кратковременного владения красивой сумочкой. Девушка сникла, и на лице ее проступила бледность. Знакомая, тщательно скрываемая от всех, но всегда присутствовавшая боль или, точнее, ожидание этой боли кольнуло сердце. Люська загнанно оглянулась, надеясь, что остальные женщины не слышали ехидных слов. Но, как и всегда, бутерброд упал маслом на пол: все отлично услышали всё и тотчас отреагировали.

— За последнюю неделю наша малышка выбралась на путь истинный, — неопределенно и, как всегда, доброжелательно отозвалась высокая, светловолосая Елена.

Она совсем недавно развелась с мужем и осталась с маленьким сыном. Лена относилась к Люськиным похождениям снисходительно и покровительственно. Лена училась в вечернем институте, готовила диплом, и она отрывала каждый лишний час от возни с бумажками в отделе, чтобы позаниматься. Казалось, несмотря на неудачную семейную жизнь, она спокойно и уверенно смотрит в будущее. У нее есть ребенок, любимый человек, интересная специальность, и она не торопилась менять свою жизнь, пока не получит материальную самостоятельность. Вера тоже была не злой, но ее подводил острый язык и некоторая размашистость, присущая той среде, где она проводила все свои вечера после работы. “Она с гантелями даже на работу приходит”, — говорили о ней в отделе. “И с штангой спать ложится”, — говорили другие, не менее доброжелательные сотрудники, но эти колкости мало трогали Веру, полностью ушедшую в любимый спорт.

— Отличить настоящее свидание от ненастоящего никто никогда не может, — рассудительно заметила сидевшая у окна Катя, — это становится ясно намного позже, через много-много лет.

Катя, или, как ее по-польски величали, Кася, была самой уютной и благополучной в этой комнате. Жизнь ее с мужем и двумя детьми текла ровно, гладко, в больших и мелких заботах. Но заботы и треволнения ее никогда не превышали нормы благополучия. Разве чуть-чуть отклонялись, когда дети начинали болеть. Странное дело, эта милая, теплая и, в общем, очень добрая женщина вызывала у Люськи инстинктивное и непрестанное раздражение. Ей казалось, что весь вид Каси в ее всегдашней вымытости и выстиранности является упреком Люськиному образу жизни. Когда она смотрела на розовую Касину щеку и докторские очки в позолоченной оправе, досадливая тоска врывалась в Люськино сердце.

— Девушки, немедленно прекратите, вы мне мешаете! — сказала Инна Николаевна, руководительница их отдела, пожилая, очень красивая в прошлом женщина.

Перед Инной Николаевной Люська преклонялась. У их начальницы была романтическая, сложная и роскошная, по мнению девушки, жизнь. С выездом за границу, среди известных людей из высших кругов искусства. И, наконец, прекрасная трехкомнатная квартира в центре города, обставленная дорогой мебелью.

Люське иногда казалось, что вот как-нибудь Инна Николаевна встанет и уйдет из их конторы особым, каким-то парящим шагом. Люди будут расступаться и указывать на нее пальцами и шептать ее имя как какой-нибудь знаменитой артистки. Но обычно ничего такого не происходило. Инна Николаевна по-прежнему сидела и считала цифры, составляла отчеты, а после работы вместе со всеми неслась в продовольственные магазины, напихивая в сумки и авоськи нужные семье продукты. Люська просто не знала, вернее, воображение девушке мешало понять очевидное: Инна Николаевна была только иллюзией респектабельности и красоты. Во времена молодости ей удавалось эту иллюзию поддерживать у окружающих настолько, что однажды ее начальник обратил на нее внимание. И она стала его женой. С годами осталась лишь форма, мало соответствующая содержанию. А содержание Инны Николаевны было настолько обычным, заурядным, что даже высокий чин мужа не мог изменить его.

Люська присела за свой стол, чувствуя, как дрожат губы. Напрасно она подкрашивала их и искусственно взбадривала себя. “Ну что ты, дурочка!” — говорила она себе и улыбалась.

За всю свою бесшабашную жизнь Люська впервые попадала в такую ситуацию. Раньше она не дорожила ничем: ни собой, ни отношением к себе, ни чувствами других людей. Да она и не видела возле себя стоящих чувств. Это позволяло ей жить или, как она говорила, гулять, как бог на душу положит. И за эти двадцать два года бог положил ей на душу многое. Ей казалось, что она поняла, вернее, увидела и узнала жизнь. Но это было пустое знание, оно прошло мимо нее. “У меня нет прошлого”, — говорила девушка. Она жила веселой весенней птицей, готовая без конца щебетать, смотреть и удивляться. Она была счастлива по-своему, на особый лад. Чувство к Виктору обрушилось на нее подобно снегопаду. Оно засыпало ее, мешало дышать, придавило.

И вот тогда девушка почувствовала, что у нее, как ни грустно, есть прошлое. Прошлое, которое возродилось в самый трудный миг настоящего. Этим прошлым были множественные свидания, романы и романчики, о которых лучше не вспоминать. Сейчас, когда не нужно, прошлое возродилось и Люська пребывала в смятении.

Неожиданное чувство к Виктору переродило ее. Она стала другой. Она вдруг обнаружила, что, к своему удивлению, должна отвечать за поступки и поведение девушки, которая носила ее имя и фамилию и была совсем чуждым ей человеком. Никто не понимал ее состояния, и намеки подружек выводили Люську из привычного состояния доброго, улыбчивого отношения к миру. Она обижалась, хотя понимала, что обиды ее бессмысленны.

Раздался звонок. Люська задвинула ящик письменного стола, сложила бумаги, перетащила их на стол Инны Николаевны, вприпрыжку помчалась в гардероб. Хлопнула дверь, толпа сотрудников вынесла Люську на мостовую.

В лицо ударил крупный мокрый снег. Девушку подхватила волна людей, одолевающих трудности часов “пик”. Люська взяла левее от тротуара, перевела дух.

“Хоть и не в первый раз иду к нему я на свидание, а за спиной у меня крылья и на глазах слезы”, — придумала она фразу, и она ей очень понравилась. “За спиной крылья, на глазах слезы, а в душе страдание”. Люська выдохнула воздух, энергичным маленьким штопором ввинтилась в толпу, осаждавшую троллейбус.

В троллейбусе тесно и душно. В шубах и зимних пальто пассажиры были неповоротливы и сердиты. Люська протиснулась к билетной кассе. Там и осела, прижимаясь вздернутым носиком к стеклу кабины водителя, с нетерпением ожидая свою остановку. Наконец в матовом от влаги стекле она увидела силуэты знакомой станции метро, у которой должен был находиться он. Она выпорхнула из троллейбуса и занялась собой. Оправляла крылышки, помятые в транспорте, восстанавливала радостное и светлое ощущение, не покидавшее ее при встрече с Виктором. Часовая поездка вытряхнула из Люськи восторг и высокие эмоции. Девушка помрачнела, исчезла приподнятость. Она прислонилась к колонне и стала раздумывать над своим положением. Вдруг ей показалось, что все это зря и ничего нового в ее отношениях с Виктором не будет. Ее надежды были детскими, а суета напрасной. Девушка почувствовала себя уставшей и немолодой. И тут боковым зрением она увидела Виктора. Высокий, сильный, с правильным, чистым лицом, он шел медленно и спокойно. Люська сорвалась со своего места из-за колонны, бросилась к нему навстречу, но тут же остановилась. “Нельзя так, — сказала она себе. — Нельзя. Никак нельзя”.

Когда Виктор подошел к ней, наклонился, потому что он был выше ее на полторы головы, она закрыла лицо руками, и меж пальцев девушки проступили черные слезы.

— Ты что, ты что? Случилось что-нибудь?

— Нет, — сказала она, — это я от радости. Мне тут сдуру показалось, что я уже… что у меня ничего… И тут я увидела тебя. И теперь я очень счастлива.

Девушка схватила его руки, приложила к лицу, и он почувствовал, что она целует ладонь. Виктор резко отдернул руки. Люська вдруг закричала:

— Боже, какая я сумасшедшая! У меня ж вся краска расползлась, правда?

— Правда, — сказал Виктор, — правда. Ты похожа на первоклашку, которой позволили писать чернилами, макая ручку в чернильницу.

Люська засмеялась.

Они вышли из метро и попали на городские горы. Это были не горы, а небольшие холмики над рекой, текущей по центру города. Но, с другой стороны, это были настоящие горы: ведь сюда приходили все, кто хотел уединиться, хоть немного приобщиться к природе.

Люся и Виктор стали гулять, то есть бестолково и бессмысленно плутать по утоптанному снегу дорожек, которые никуда не вели, а все время сворачивали вниз, на набережную, где дул холодный мокрый ветер декабрьской оттепели и гуляли пожилые дамы с собаками в вязаных тулупчиках. Разговор у Виктора с Люськой шел самый обычный, какой бывает у влюбленных:

— Ты знаешь, когда тебя нет, мне многое нужно сказать, а когда вижу тебя, все забываю.

— Я тоже только дома вспоминаю, что я должен был тебе сказать при встрече.

— Но так же нельзя! Мы только ходим и смеемся, как дурачки.

— Но разве умные люди не смеются?

— Смеются, но не так, как мы.

— Умные люди смеются скучно. Да, очень скучно и очень умно. А поэтому умные люди смеются глупо.

— Да, пожалуй! Может, в этом и есть правда.

— Расскажи мне что-нибудь о себе.

— Да что же рассказывать? Вот весь я перед тобой. Да и рассказывал я.

— Да, рассказывал, но я не помню. Я помню лишь одно: что ты есть. Вот это я помню всегда.

— Ты мне лучше сама расскажи о себе.

Они присели на обледенелую лавочку, смотрели вниз на черное, лишенное льда, вздрагивающее мелкими волнами покрывало реки. От поверхности воды поднимался тяжелый, густой пар. Люся сказала, подумав:

— Это, наверное, даже плохо…

— Что плохо? — заинтересовался Виктор.

— Я думаю о тебе постоянно, страшно и всё время.

Виктор помолчал, осторожно спросил:

— Почему ты меня к себе не приглашаешь? Мы все по паркам да по горам бегаем, как волки бездомные.

Люся отвела взгляд. “Начинается, — подумала она. — Вот и все. Догорает наша поэзия”.

— Ты же знаешь, какая я… не могу себя побороть, боюсь, сама не знаю чего, боюсь. Да и дома у меня нехорошо. А так, конечно… — Она протянула руку, нащупала пальцы Виктора, осторожно погладила.

Но юноша был настроен решительно. Он сжал ее руку и похлопал ею по своему колену.

— Ну что ж, не к тебе, так ко мне. У меня мать человек невредный. Отец строгий, но он дома почти не бывает. Все на предприятии пропадает.

— Мать, — сказала Люся задумчиво. — Конечно, мать — человек, который все понимает. У матерей глаз зоркий. Они для любимого сыночка выберут кусок пожирней, одежду помодней, невесту покрасивей. Они, матери, конечно, понимают…

Она оборвала себя и замолкла. Тихо смотрела на черную воду реки. В реке с тем же унылым постоянством колебались отражения длинных фонарных столбов. От матери не скроешься. Все увидит, разузнает. И тут ей, Люське, придет очередная стопроцентная крышка. Господи, как же раньше все было легко! Да неужели ж она обречена любить этого синеглазого длинновязого парня? Вот сейчас она встанет и пойдет, бросит обычное: “Пока! Позвоню!” — и продолжит свою веселую, беззаботную жизнь, в которой так просто и счастливо живут люди. К притворяшкам пойдет или еще куда. Мало ли мест на свете, где можно отдохнуть еще не старой девушке!

Она подняла глаза и снова спрятала их под накрашенными ресницами. С какой-то болью ощутила она мысль: никуда ей не уйти от этого парня. Он, если захочет, уйдет, а она останется при нем. Она обречена на странную, невесть откуда взявшуюся верность этому человеку.

Обречена! Какое страшное, какое рабское слово! Незнакомое, неведомое ранее ей слово. Смешно сказать, что в этом слове заключено для нее, Люськи, даже какое-то удовольствие. Запретное удовольствие: быть рабом любимого человека.

И от всех этих мыслей и чувств, от состояния невыразимой тоски и странного наслаждения она пришла в истерическое возбуждение. Ей хотелось что-то сделать, но она не знала, какие силы нужны на преодоление этого сложного чувства.

Она произнесла несколько раз подряд глухо, без вся-го выражения:

— Если бы ты знал, как я тебя люблю! Если б ты только это знал!

Виктор глядел на Люську искоса. Доброе покровительственное чувство охватило Виктора. Какая она все-таки беспомощная и трогательная! Ей повезло, что она нарвалась на него, на Виктора. Другой бы, наверное, стал обижать кроху. Но он не может себе этого позволить. Не так воспитан. Он улыбнулся и обнял девушку за плечи.

— Да не волнуйся ты, не расстраивайся. Не поведу я тебя к своим родителям. Раз боишься чужого взгляда — и не надо, ничего не надо делать. Так и будем мы с тобой скитаться по метро, паркам и кинотеатрам, пока не состаримся.

Он засмеялся и потряс Люську за плечи. Та слабо и нерешительно улыбнулась в ответ.

— Все будет очень хорошо. Все устроится наилучшим образом. Самое главное, как говорят притворяшки, берегите высокий уровень настроения. Все устроится.

Девушка недоверчиво покачала головой, печально сказала:

— Ой, что-то не верится! Это раньше мне все удавалось, а теперь, когда я начала бояться, все из рук валится. Как-то не так идет, как хотелось бы…

…Чтобы согреться, они бегали по дорожкам парка, скользя и спотыкаясь на льдистых буграх, обледеневших склонах; потом, согревшись, проголодались и подкреплялись мороженым; затем колесили в метро от станции к станции, и уже поздно вечером попали на последний сеанс в кино, где молодая пара на экране в течение полутора часов выясняла отношения. Расстались они за полночь, и Люська возвращалась домой притихшая, утомленная, разочарованная. Последние дни ей все время казалось, что она поступает не так, как надо. Впервые в жизни к ней пришло большое, настоящее чувство. Его следовало удержать, сохранить. Но Люська не знала, как это делать. Советы окружающих просто раздражали ее. Холодные, чужие, чем-то вредные слова — пустое сотрясение воздуха. Люська затыкала уши, когда ей начинали советовать многознающие подруги. Она мотала головой и отвергала весь предшествующий опыт человечества, не могла она использовать этот опыт. У человечества была своя история, у нее, Люськи, — своя. И она должна была все решать сама. Решать и поступать. Но как?

Возвращаясь домой, Виктор тоже раздумывал о своих отношениях с девушкой. Но мысли его текли иначе, более уверенно и спокойно. Люська вызывала у него чувство доброй, прощающей нежности. Странный, милый человек. Рядом с ней он чувствовал себя чуть ли не богатырем: все было ему по плечу, все удавалось, не существовало преград. Как это ни смешно, маленькая, хрупкая Девочка — пятьдесят килограммов костей и немного кожи (он поддразнивал ее так) — придавала ему больше уверенности в своих силах, чем бодрые увещевания родителей и родных, Виктор знал, что должен выглядеть и поступать, как сильный, настоящий мужчина, потому что этого от него ждала маленькая, хрупкая девушка.

Нет, все было отлично! Виктор весело поддел носком ботинка рассыпчатый кусок снега: жизнь определенно устраивалась наилучшим образом.

Уже на третий день Янка знала, что за ней идет слежка. Слишком неумело, непрофессионально это делалось. Впервые подозрительного человека она заметила, отправляясь в булочную возле своего дома. Магазин самообслуживания был стандартным. Там всегда пахло свежевыпеченным хлебом и толпились придирчивые покупатели, приминавшие металлическим двурожьем батоны и ситнички.

Янка скептически фыркала: ведь все равно пальцы и ладони трогающих нависали над хлебом и, по мнению девушки, все это было негигиенично и неприятно… В то памятное утро она распахнула дверь своей квартиры и чуть не столкнулась нос к носу с маленьким мужчиной в каракулевой ермолке. Старик внимательно вглядывался в номер квартиры, приложив к глазам очки-пенсне.

— Вам кто-нибудь нужен? — спросила Янка.

Старичок помолчал, потом сказал:

— Нет, никак нет. Я ошибся номером. Отвернувшись от Янки, он стал медленно подниматься на следующий пролет.

Девушка посмотрела ему вслед и вприпрыжку понеслась по ступеням вниз, к выходу.

На лестничной площадке что-то задержало ее, Янка оглянулась. Старичок стоял у перил и глядел ей вслед. На этот раз он уже не прижимал очки к глазам, рука его оглаживала дерево перил. Янка вспорхнула, помчалась дальше. Она, как всегда, торопилась. Случай был незначительным, но было в нем что-то привлекшее внимание девушки. Потом, анализируя свое ощущение, она очень четко определила, что насторожило ее. Запах. В тот момент, когда она выскочила на лестничную площадку и столкнулась с неизвестным, ее поразил удивительно знакомый и неприятный запах. На нее пахнуло старой, пропитанной нафталином одеждой. Родители Янки были военные, и девочке пришлось много переезжать из одного города в другой. Запах нафталина был примечательным: когда они жили у бабушки, матери отца, этот запах был вездесущим, и Янке казалось, что он проникает даже в густые украинские борщи и свиные отбивные, которые так вкусно готовила старуха. Запах нафталина был для Янки символом детства, и поэтому любопытствующий пенсионер на лестнице врезался девушке в память. Потом она часто его видела. Он попадался в булочной, куда Янка обязательно забегала за любимыми рогаликами. Встречался на троллейбусных остановках, где Янка садилась в машину, идущую в институт. Но все это не вызывало у Янки особых волнений, пока она не встретила пенсионера возле здания института. Старичок приобретал апельсины у розничного лотка. Янке показался подозрительным его быстрый взгляд. В этом взгляде было слишком много нарочитого равнодушия и бесстрастности. “Что он путается на моей дороге?” — подумала Янка.

Слежка? За ней, за Янкой? Эта мысль сначала показалась девушке нелепой. “Кому это надо? Мало ли кому…” Идя в райком, где она работала внештатным инструктором, Янка восстанавливала в памяти приметы увиденного ею человека, приметы загадочного сыщика.

Друг или враг? Янка не знала, но мысль о слежке будоражила девушку. По своей натуре Янка была борцом, борьба и азарт пьянили ее, давали ей чувство полноты жизни. Правда, слишком ничтожен был в данном случае повод для волнения — какой-то пронафталиненный сыщик! Янка повертела головой, как бы отгоняя от себя никчемную и смешную мысль. Но почему тогда он вертится у нее под ногами? Ведь институт, где Янка училась, находился довольно далеко от дома. И случайно этого человечка туда занести не могло. А вдруг действительно случайность?

Но Янка мало верила в такую случайность. Ничтожна вероятность подобных событий. Шагая к райкому, Янка рассуждала, как ей казалось, вполне логически. Логика говорила за то, что следить за ней некому и незачем. А жизнь показывала иное, противоположное. Янка растерялась. Когда она подошла к подъезду райкома, ей так и не удалось доказать себе, что пронафталиненный сыщик — всего лишь продукт ее взволнованного воображения, что этот тип — из породы неутомимых пенсионеров, которые шныряют по всему городу и могут появиться в любой точке, в самом неожиданном месте. Случайный и пустой свидетель ее, Янкиных, похождений, казался ей и не случайным и не пустым. Так было страшнее, поэтому интереснее. Ей так хотелось.

В райкоме ее ждали неприятности. Сразу же она встретилась с Гришей Клочковым, и тот хмуро сказал:

— На ловца и Яна бежит. Ты мне нужна. Зайди часикам к шести, нужно поговорить.

В своей комнате за маленьким столом, стоящим у окна, Янка провела неприятные тридцать минут в ожидании разговора с Гришей. Она перекладывала с места на место бумаги. Написала два ответа на письма, но сердце ее все время было не на месте. Янка боялась и любила Гришу. Он представлялся ей самым правильным и самым деловым человеком в мире. Она не хотела себе признаться, что Гришина деловитость, его ум и распорядительность в сильной мере подкреплены респектабельной внешностью секретаря. От него шла спокойная, уверенная волна собственной значительности. Разговор Янки с ним мог носить два важных для девушки направления — либо секретарь предложит ей работу, о которой она давно мечтала, связанную с частыми разъездами в новые места, либо произошло что-то неприятное. Яна припомнила своего пронафталиненного сыщика и подумала, что между Гришиным вызовом и этим человеком может оказаться какая-нибудь связь. Какая именно, угадать трудно, но девушку не покидало предчувствие надвигающейся опасности.

Когда она вошла в кабинет секретаря, Клочков посмотрел, как показалось Янке, на нее с интересом и сдержанным удивлением.

— Садись, — хмуро сказал он. — Тут на тебя бумага пришла, почитай.

Янка взяла сложенный вдвое лист бумаги, явно вырванный из школьной тетради, и стала вникать в смысл отпечатанного на машинке через два интервала послания, в котором разоблачалась двойная жизнь Яны Смолич, студентки технологического института.

Дальше шел перечень мест, в которых можно было встретить Янку после шести часов вечера. Пробиваясь сквозь общеизвестные формулировки “позорит имя”, “привлечь общественное внимание”, “недостойна звания комсомолки”, Янка добрела до конца письма и узрела подписи: всё знакомые фамилии студентов-однокурсников, однокашников группы, в которой она училась.

Янка хмыкнула и положила письмо на стол.

— Хорошие ребята, — сказала она, — только жаль, что со мной не поговорили.

Клочков посмотрел на нее:

— Тебе весело? Так поделись со мной, может, я тоже посмеюсь.

— Тут, конечно, многое зависит от чувства юмора, — сердито сказала Янка, — а, впрочем, может быть, и ты посмеешься. Дело простое, хотя, конечно, не совсем уж простое.

— Думаю, тут не все просто, — вставил Клочков.

— Возможно. Но я хочу объяснить фактическую сторону. Когда-то я получила от тебя задание расширять и углублять борьбу с пережитками. На меня в институтском комитете возложили почти всю атеистическую пропаганду. Ну, в институте дело это было несложное — верующих там мало, то есть практически нет никого, — так что работу я вела формально: лекции, иногда интересные экскурсии, а так делать мне было нечего. Но потом я кое-что узнала. Узнала через этого парня, о котором в письме упоминают. Его действительно выгнали из института, в основном за безделье. Хотя он человек не без дарования. Ну, а потом оказалось, что он не то чтобы организовал, а как-то собрал вокруг себя ребят и…

Она запнулась, подбирая формулировку: действительно, как же рассказать о притворяшках? Кто они — преступники или отступники? Или просто развлекающаяся молодежь?

— Нет, — как бы отвечая своим мыслям, сказала Янка, — это не просто компания, не сборище радующихся жизни ребят. Этот Худо парень рыхлый и даже вялый, но ему нельзя отказать в определенном организаторском таланте. Ему удалось подобрать своеобразную духовную секту, что ли. Да, да, именно что-то вроде секты. Пока еще без бога, хотя его присутствие уже чувствуется, оно логически вытекает из всего, что делают и говорят члены секты.

Клочков широко раскрыл свои большие карие глаза и внимательно смотрел на Янку.

— В общем, я познакомилась с этими ребятами, — продолжала Янка, — и решила побыть с ними. Ты пойми меня правильно. Я захотела понять причины явления, его источник, а заодно — психологию таких вот немножко отклонившихся от истинного пути ребят. Понимаешь?

Секретарь молчал.

— Я тебе скажу правду: дело в том, что по существу моя работа по атеизму с треском провалилась. Скучно это было и вяло и никому не интересно. У нас настолько не понимают, как в этой области надо работать, что меня похвалили в комитете за проделанный труд. А весь труд был трудом формальным: лекции там, экскурсии, но, как правило, с нулевым эффектом. А потом я увидела, как возле этого Худо возникает круг заинтересованной молодежи. Они в этом кривляний, в притворстве что-то для себя находят. Вот я и решила стать такой же, как они, притворяшкой. И стала. А с волками жить — по-волчьи выть. Приходится и ресницы наклеивать, и шиньон носить, и рестораны иногда, не так уж часто, как пишут в письме, — мы люди бедные, — посещать вместе со всеми. Я среди них сейчас и мечусь, пытаясь понять, чем они дышат, как это так получается, что многие лучшие наши официальные мероприятия проходят для них как бы впустую.

Клочков осторожно и очень аккуратно переложил чистый листок бумаги из одной стопки в другую.

— Что-то я тебя не пойму, Смолич, — сказал он задумчиво, и это не предвещало ничего хорошего. — Ты что, затесалась в эту дрянную компанию с целью улучшения атеистической пропаганды, что ли? Пусть даже тобой руководили вот такие добрые и серьезные намерения, как говоришь, но ты все равно внешне действительно пятнаешь звание… Ты это понимаешь?

Карие глаза Клочкова потемнели, и Янку обдало волной холода.

— По-моему, это просто глупость, а потом — прямое нарушение комсомольской дисциплины. Авантюризм какой-то. Ты влезаешь в секту с очень сомнительной целью и никого ни о чем не оповещаешь. И кому ты можешь доказать благостность своих намерений, а не просто самое заурядное стремление поразвлечься в компании этих самых притворяшек?

Янка почувствовала, что почва уходит из-под ног. Логическое обоснование ее поступка, которое делало девушку героиней, проникшей в лагерь противника, рухнуло в считанные секунды. Действительно, кто мог подтвердить, что она притворяшка по принуждению? Да и не была она ею по принуждению! Она стала членом секты из любопытства. Стремление понять жизнь, лежащую за пределами нормы, поставило ее самое вне нормы. Янка растерялась.

— Ну как же, должно же быть доверие к человеку, — пробормотала она, беспомощно разводя руки в стороны.

Клочков спокойно смотрел на ее руки.

— Конечно, — сказал он, — доверие есть. Но оно обладает определенным запасом. И, кроме доверия, существует контроль и проверка. Все, что ты говоришь, выглядит интересно, мы действительно должны знать жизнь наших ребят, особенности их психологии, настроения, поведения и так далее. Но все зависит от того, как это узнавать. Существуют вполне оправдавшие себя приемы и методы: собеседования, анкетные данные, знакомство с родителями и товарищами по работе, много есть интересных, проверенных жизнью способов. Для того, чтобы бороться с чуждой идеологией и настроениями, совсем не обязательно проникаться этой идеологией. Становиться ее идеологом. — Он помолчал и веско добавил: — И еще грубая ошибка. Ты используешь запрещенный прием: ты обманываешь этих самых твоих ребят, понимаешь? Так бороться с сектантами нельзя.

— Они не сектанты! Они глупые мальчишки и девчонки.

— Тем более. Это не враги государства, а зарапортовавшаяся молодежь. Разъяснительная работа должна быть честной. Повторяю: собеседовчния, разговор по душам и прочее, но открыто и честно. Без дурацких диверсий!

В кабинете повисло тягостное молчание. “Что ж это я, — думала Янка, — сижу, молчу, терплю. Мне нечего возразить. Он на сто процентов прав. Но и я права!”

— Какие анкеты! Какое собеседование! — закричала она. — Ведь ребята молчат и поступают по-своему. Это стена, ее не прошибешь! Я хочу понять, как возникает эта стена. Мы идем к ним с добром, с лучшим, что есть у нас, а они отворачиваются, они души свои воротят. Почему?

— Но ты не… это… не горячись, — осадил ее Клочков. — Ты связалась с не лучшими представителями нашей молодежи и почему-то создаешь из этого проблему. На пустом месте ищешь, ничего там нет. И вообще, я не понял, чем вы там занимаетесь, Сделаем так. Соберем бюро и подробно все изложишь. О своей так называемой инициативе по исследованию… по социологическому исследованию. Посмотрим, что ты там увидела. Вместе разберемся, что делать. Если надо, то поможем. А сейчас мой тебе совет: ты всю эту самодеятельность немедленно прекрати. Чтоб бумаг таких больше к нам не поступало. А пока иди и учти, что́ я тебе посоветовал. Тоже мне разведчица Хари в стане врага!

Янка пошла к двери и услышала, как Григорий насмешливо фыркнул ей вслед. Под это фырканье Янка и покинула кабинет. Она на минутку забежала к себе, переложила бумаги со стола в портфель, оделась и пошла домой.

Скверно все складывалось, очень скверно. Похоже, если все будут рассуждать подобно Клочкову, одобрения она не получит. А меж тем Янка чувствовала себя совершенно правой. Что-то такое происходило, что-то делалось с ребятами. Нужно было во всем разобраться. Конечно, притворяшки не самые лучшие люди на земле, но и не самые плохие. И у них есть какое-то свое дело. У них есть свой бог. Бог, который начинает существовать для них после шести часов вечера. Бог после шести.

Но и Клочков был прав. Это Янка тоже понимала. Она слишком вошла в роль притворяшки, слилась с ними. И не только внешне — в поведении, в словах, — в себе самой она ощущала перемены. На самом дне души зародилась симпатия к притворяшкам. Ей стала нравиться их странная, болезненная мечта, бессмысленное вроде бы времяпрепровождение. Упрек Клочкова бил в самую точку: она стала притворяшкой.

Поняв это, Янка ужаснулась и возмутилась. Как же так! Она этого не хотела, совсем другое было у нее на уме. “Но ничего, ничего, — успокаивала себя девушка, — я все исправлю. Меня поймут…”

Спускаясь по ярко-красной ковровой дорожке лестницы, Янка шла, погрузившись в свой мысли, ничего не замечая, не слыша. И вдруг ее точно ударило по глазам. На выходе в вестибюль маячила неприятно знакомая фигура. Возле дежурившего у проходной вахтера Ивана Никаноровича стоял ее нафталиновый сыщик. Наклонив голову к плечику в каком-то несовременном, старорежимном подобострастии, он что-то спрашивал у Ивана Никаноровича, торопливо шлепая мокрыми губами. Его серое лицо выражало интерес и преклонение. А Никанорыч с высоты своего роста басом что-то внушительно разъяснял внимательному слушателю.

Янка рванулась вниз, старичок встретился с ней глазами. Линялые глазки мелькнули под ресницами и пропали в близоруком прищуре. Суетливо поклонившись, пенсионер метнулся к двери.

— Да куда же вы? Я… — рявкнул вслед Никанорыч и, обернувшись к Янке, сказал: — Да вот она, вот!

Но пенсионера и след простыл. Янка расспросила вахтера и выяснила, что старичок появился недавно и стал разыскивать сотрудницу райкома, описывая точные Янкины приметы. Никанорыч доложил все, что он знал о Янке. Старичок ссылался на какое-то давнее личное дело, которое вела якобы она, Янка, но какое именно дело, не расшифровал. Не дослушав вахтера, девушка выбежала из вестибюля, но улица встретила ее холодным, промозглым туманом, где человеческие фигуры бесследно растворялись.

Настроение у девушки испортилось окончательно. Неприятный разговор с Клочковым, какой-то сумасшедший пенсионер, следующий по пятам, — все это могло хоть кого вывести из себя. Янка была не из тех, кто пасует перед трудностями, но было обидно за рухнувший красивый замысел. Продолжать ли контакт с притворяшками — вот вопрос вопросов. Бросить начатое дело на полдороге не хотелось. Она потратила немало сил, для того чтобы приспособиться и стать их полноправным членом. Но, если верить словам Клочкова, Янку ждали неприятности.

Нужно будет сделать возможно более обоснованный и обстоятельный доклад на бюро. Нужно будет высказать главное свое кредо: профилактика в идейной борьбе. Нельзя ждать, пока образуется отклонение от нормы. Потом исправлять бывает поздно. У таких людей часто возможны духовные рецидивы то в одну сторону, то в другую. Она, Янка, конечно, права. Нужно исследовать, нужно понять причины появления даже таких вот вроде бы безобидных притворяшек. Потому что притворяшки не такие уж безобидные. Из них могут произрасти очень ядовитые цветы… А как же быть с новогодней ночью?

Янка колебалась. Побывать на новогодней ночи нужно, до зарезу необходимо. Там все и проявится: и то, что Худо не договаривает, и то, что другие прячут. И вообще — это заключительный этап в ее работе. Но, с другой стороны, ей запрещено…

Янка вздохнула: “Семь бед — один ответ”. Нужно поступить мудро: сделать обстоятельное сообщение на бюро, чтобы проверили и одобрили и участвовать на притворяшкинском новогоднем балу разрешили. Тогда все встанет на место. А вот этот сыщик — что же это такое? Откуда он взялся? Кто он?

Услышав от Есича новейшие сведения, Кара впал в неистовство. Он орал на всю квартиру, что уничтожит, убьет проклятых предателей. Ярость его была безудержна. Он упал на пол и бился в судорогах. Так и уснул — огромный черный таракан на янтарном паркете. Есич знал, что в такие минуты благовестнику нельзя мешать, он лишь свирепеет и может нанести себе болезненные ушибы, даже раны. В них он потом, как правило, винит окружающих. Поэтому Есич тихонько стоял у притолоки двери, наблюдая за судорогами покровителя. Чем-то они его даже тешили: такой большой человек, а так мучается. Страдания Кары приносили Есичу невысказанное, но ощутимое удовольствие. А Каре меж тем снились долгие сновидения.

Когда он очнулся, ощущая в своем теле необычную легкость и свободу, он лежал на чистых простынях, устроенный Есичем с максимальным комфортом. Запрокинутая голова смотрела в потолок, где одиноко и знакомо светила электрическая лампочка. Есич всегда включал ее, когда у Кары начинались приступы. Слабым голосом проповедник позвал своего секретаря. Есич незамедлительно возник на пороге комнаты.

Кара поманил пальцем, и старый сектант приблизился.

— Здесь, — проповедник указывал на шрам между бровей, — сидит пуля. Стреляли нехристи и попали, но рука божья отвела мою смерть. Считай — воскрешение пережил! С тех пор уверовал горячо и до конца. И в том спасенье — главная цель. Вот куда мы поведем всех этих притворяшек, отбившихся адвентистов, непризнанных иеговистов. К бессмертию! Меня оградил господь и их оградит, понимаешь? Если поверят так же глубоко, как и я, если причастятся к благодати… Я знаю, куда их повести. Но теперь иное меня волнует. От чего им идти? От какой напасти спасаться? Тут заковыка, но и она разрешима.

Он умолк, переведя дыхание. Есич смотрел на говорившего затуманенно и нежно. Как палач на жертву, отрешенно и сочувственно.

— Большое видение было, — продолжал Кара, — многое прояснится и прояснилось уже. Теперь слушай. Наше дело победит, потечет река наших идей в духовной пустыне современного общества, и хитроумные устроители преград в наших душах будут посрамлены. Все исчезнет, мы двинемся вперед, освещенные лунным светом веры. Мы на правильном пути, Есич, нас ждут большие свершения. А теперь пиши: узнать у Худо все насчет этой сопливки Люськи. Как будет одета в новогоднюю ночь, какую маску предполагает носить и прочее. Очень она нам сгодится. На эту девчонку большую и красивую роль возложим. Тому — свои причины. Одиночка, живет совсем одна, ни родных, ни близких. Героическая натура, такие на высокие жертвы способны. Узнай ненароком, так, как ты умеешь, — ненавязчиво. А то этот слюнтяй переполошится и подумает, что мы хотим соучаствовать в их детском балаганчике. Этого не надо, он дурак, тот руководитель притворяшек. Нужно будет подумать о другой силе, иначе он все мне развалит. Будь осторожен.

Кара некоторое время помолчал, потом передохнул, тихо сказал:

— Жертвы нужны, Есич, жертвы. Ни одно большое дело не строилось без крови, и чем выше кровь, тем тверже и надежнее дело. А самая высокая кровь — у человека. Ты меня понимаешь, Есич?

Есич согласно кивнул, Кара откинулся на подушки и вяло сказал:

— А теперь ступай, мне передохнуть надо.

Из электрички они вышли втроем. В лицо ударила легкая вьюжка. Крепкий морозец щипал и приятно холодил кожу. Идти по шоссе было далековато, и Виктор повел девушек в обход, лесом. В глубине рощи стыла тишина, над черными деревьями повисли низкие облака, освещенные луной. Глаза у девушек таинственно поблескивали. Хороши они были по-необычному, тревожно и незнакомо. Виктор испытывал легкость и освобождение. Да, именно так — легкость и освобождение. Будто все заботы по устройству и мелкие и обидные мысли остались сзади, в большом муравейном городе. А здесь, под низкими прозрачными облаками, косо летящими над деревьями, шагал совсем другой человек. Выше ростом, что ли. Шире в плечах. Защитник и покровитель робких девушек, прильнувших к нему с двух сторон. Легкость, свобода и уверенность — вот что он тогда чувствовал. Только это, никаких темных предчувствий и страхов у него не было, он помнил точно.

— А здесь страшно, — хрипло сказала Люська, делая большие глаза. Она съежилась, выглядела девчонкой. Семиклассница, никак не старше.

— Сейчас волки нападут и съедят нашу Люську, — засмеялась Таня.

И Виктор тоже засмеялся.

Им было очень хорошо на этом снежном пути от станции к даче. Как-то очень дружно шагалось и говорилось. Каждое слово ложилось в лад, к месту, не обижало, а согревало.

Они прошли лес, пересекли большое вспаханное поле, все сплошь в огромных ледяных глыбах, и увидели дачный поселок.

— А вот и наш вигвам! — воскликнул Виктор.

— Окна светятся, значит, Худо и мальчики уже там, — поддакнула Люська.

— Худо там уже давно, — засмеялась Таня, вкладывая в эти слова еще какое-то значение, о котором Виктор хотел спросить, но тут же отвлекся. Таня споткнулась и упала бы, не удержи он ее.

А дальше чувство свободы и легкого самодовольства у Виктора исчезло и растворилось в каких-то мелких действиях: они долго топали у крылечка, сбивая снег с ног, и говорили невыразительные слова-словечки вроде “дай мне веник”, “погоди, я тебе помогу, у тебя снег на задниках”, “звонка у тебя нет, стучать надо?”.

Вдруг Люська вскрикнула. Нехороший это был звук, короткое испуганное карканье. Виктор увидел, что девушка стоит не рядом с ними, у крыльца, а поодаль, на углу дачи. Стоит, закрыв лицо руками. Потом сорвалась и бросилась к ним.

— Там привидение! — выдохнула и прижалась к Виктору.

Танька не удержалась, превесело хмыкнула, Виктор сказал:

— Успокойся. Я посмотрю.

Он отстранил дрожащую девушку, прошелся вдоль дачи. Из освещенного окна вырывался апельсинового цвета яркий сноп света, золотисто подкрашивая снежную пыль над большим сугробом.

— Игра света, — сказал Виктор. — Света и снега.

— Нет, нет! — рванулась Люська. — Я видела. Это женщина. Девушка. Фигура и лицо… и… — Она оборвала себя. — Вы мне не верите? — плаксиво спросила она. — Почему мне не верят? Ах да, Люська-дурочка! Но это ж правда, правда! Там была девушка, была! Я ее знаю…

— Хорошо, хорошо, — быстро сказала Таня. — Пошли в дом, там все и объяснишь.

Они вошли в дом.

Стоп! Что он тогда ощутил? А ничего. Ничего такого, что бы привлекло его внимание. Слишком велико было благодушие. Уверенность незаметно переросла в самоуверенность. Да и сказывалась тогда власть формулы. За эти дни он хорошо усвоил: притворяшки должны притворяться. А как же иначе? В противном случае будут нарушены условия игры. Короче — притворяшкам верить нельзя. Ни словам их, ни делам. Люське можно верить, но только пока она с ним. Попадая к притворяшкам, девушка менялась, становилась Заправской притворяшкой.

Они лгут во имя благой цели — спасения настроения, — но всё же лгут. И для него, рабочего парня, воспитанного в уважении к истинности снова, это обстоятельство было решающим. Они интересовали его, увлекали и даже чем-то покоряли, но он не верил им. Не верил, и всё. Они играли, что с них взять?

И Люське он не поверил. Привидение могло быть или не быть, Люська могла соврать или сказать правду — это не имело значения. Пришел час игры, а в игре любой ход, ведущий к выигрышу, оправдан.

Но сомнение у Виктора осталось. И ему суждено было разрастись.

В доме на них рухнул шквал новых ярких впечатлений, рассеявших внимание.

Худо постарался. Виктор не узнавал своей старенькой, пропахшей туристским дымком дачи. Все следы зимнего неустройства и летней временности были искоренены. Вошедших встретило блистающее убранство. И обои Худо сменил, и потолок чем-то цветастым и затейливым украсил, и полы устлал невесть откуда возникшими коврами. Передняя стала не передней, а чем-то вроде артистической уборной — в зеркалах, с оленьими рогами в роли вешалок, с портьерами из театрального бархата. К ним, к этим тяжелым, густым и ярким складкам пыльного материала, декоратор, похоже, питал особое пристрастие. Двери были убраны и заменены бархатными портьерами. Иногда широкая полоса тканого материала свисала с потолка просто так, в самом неожиданном месте комнаты. Окна дачи тоже претерпели искусственные превращения: многие из них были затенены специальными полупрозрачными японскими экранами, на которых, выпучив глаза, плавали хвостатые рыбки. В проеме между окнами возникла нарисованная стеклянная дверь-окно, будто бы выходящая в зимний сад. Все это было очень искусно нарисовано, и Виктор даже чуть усомнился, нет ли и вправду на его даче таких приятных заснеженных клумб и дорожек, к тому же слегка освещенных невидимой луной. Благодаря занавесям, ширмочкам, нашлепкам и накидкам помещение как бы увеличивалось и уменьшалось одновременно, стало большим и тесным. Теснота дачи была тщательно продумана, она куда-то вела и что-то обещала. Это была уже не просто теснота, не деформация пространства, а определенный стиль поведения, который вызывал у посетителя какой-то не очень ясный вопрос. Хотелось узнать, зачем так сделано и что, в конце концов, из всего этого возникнет.

Прибывших встретил Худо в черном мефистофельском трико с красной накидкой. На груди его болтался массивный бронзовый медальон с оскаленной мордой быка. Но Виктор решил, что это кабан. Таня потом утверждала, будто разглядела там голову молоденького чертенка.

— С Новым годом! — торжественно провозгласил Худо, ставя перед чуть растерявшимися гостями поднос с тремя бокалами. — Пейте и забудьте всё, что вы знаете о себе.

— Нет ничего проще, — засмеялась Таня. — И забывать не надо: мы ничего не знаем.

Они выпили. Виктор ощутил знакомый вкус джина с тоником, но забыть ничего не забыл, а Худо между тем давал указания. Им следует переодеться. На этом вечере все будет по-новому. Из прошлого года позволено взять только свои тела и умение говорить. Мыслить нужно иначе. Чувствовать тоже. Жизнь должна начаться по-новому. Готовьтесь к неожиданному. С этими словами Худо выдвинул большой картонный ящик из-под венгерских консервов, где навалом лежали маскарадные тряпки.

— Ты будешь русалкой, — категорично сказал Худо, обращаясь к Люсе.

Девушка согласно кивнула.

— А вы — как пожелаете. — Галантно наклонив голову набок, он посмотрел на Виктора и Таню.

— А наша Люся привидение видела! — выпалила Таня.

Художник глянул на Люсю.

— Дурочка, ты что! — сказал он равнодушно.

Виктору было неясно, то ли он осуждает девушку, то ли сочувствует и объясняет ей какую-то само собой разумеющуюся вещь.

Однако разговор их тут же прервался — в переднюю вбежали Костя, Пуф и Маримонда. Они уже были наряжены. Одеяния друзей были обычными, новогодними. Пуф изображал испанского гранда времен Филиппа II. Он весь колыхался: пенился кружевной воротник-жабо, пучились нарукавники, пузырились коротенькие штанишки. На левом боку торчала огромная, тяжеленная шпага, витая ручка ее упиралась Пуфу под мышку.

Костя был, конечно, йогом. Он шлепал босыми ногами и молитвенно складывал ладошки.

— Ты не простудишься? — спросил его Виктор, с сомнением разглядывая узенькую набедренную повязку и сиреневую чалму, составлявшие Костин наряд.

Костя надменно посмотрел на Виктора: обижаешь, мол, сверхзакаленного человека.

Только Маримонда осталась той же: желто-зеленой змейкой в блестках из мишуры.

Семь человек в тесной комнате. Галдеж, крик, бестолковщина. Худо удалил лишних: дайте новеньким переодеться.

Виктор избрал элементарный маскарадный наряд: шляпу полувоенного образца с пером, темные очки и гусарскую накидку, напоминавшую своими плетеными шнурами грудку сильно увеличенного насекомого.

Поначалу многое ему представилось необычным и неожиданным. Но вскоре он понял: здесь каждый поступает как хочет. И когда Костя ни с того ни с сего стал на голову и надолго остался в таком положении, Виктор не удивился. Напротив, он использовал большой палец Костиной ноги как вешалку для шляпы. Юноша испытал граничащее с раздражением разочарование, глядя на праздничный стол. Еда, видимо, не являлась культом в кругу притворяшек. На крохотном столике сгрудились несколько тарелок с холодными закусками. Что-то невзрачное в томатном соусе, незначительное — под майонезом.

— Ты что? — спросила Люся, разглядев кислую мину на лице Виктора.

— Это не я, — сказал Виктор, — это горюет мой желудок. Он оплакивает холодец под хреном, буженину, соленые грибочки и жареную индейку, оставшиеся дома, у мамы.

— Брось ты, все будет как дома, — шепнула девушка и порхнула в сторону. Она раскраснелась, маскарадный костюм был ей очень к лицу.

Странные штуки время от времени выкидывает с нами тело, сердито размышлял Виктор. Собирался на новогодний праздник, приготовился потреблять пищу духовную, волнующую ум и чувство, а она без грубой материальной не идет. Не видя богатого новогоднего стола, Виктор расстроился. Не замеченные ранее досадные мелочи вдруг полезли в глаза. Устроенное Худо декоративное убранство дачи показалось Виктору напыщенным, неумным, претенциозным. Все было сделано довольно неряшливо. Кое-как подколото, кое-где подшито. Ковры на полу были старые, пыльные, дрянные, сразу видно — добытые напрокат. Рисованные от руки занавеси и драпри мерзко пахли масляной краской. С потолка свисали дурацкие бумажные гармошки, китайские фонарики, за которые высокий Виктор то и дело задевал головой. Лишь елочка хороша: следуя своему вкусу, Худо ничем ее не убрал, оставил как есть, в природной изящной нетронутости. Но, приблизившись, Виктор понял, что и здесь не обошлось без притворяшкиных гадостей: вместо естественного хвойного запаха от деревца несло одеколоном.

Притворяшки стали раздражать Виктора. Ему казалось, что они слишком притворяются. Неинтересно как-то стало ему. Поверх своих маскарадных костюмов они накинули плащи, накидки, надели маски и обратились в безликие тряпичные кули, среди которых Виктор перестал узнавать знакомых.

— Мы исчезли! — крикнул Худо.

По-видимому, это уже был не Худо, потому что точно такой же красный плащ и черное трико оказались на Косте-йоге. Похоже, притворяшки меняются костюмами. То и дело они по двое и по одному выскальзывали на кухню и возвращались оттуда, обретя новый маскарадный облик. Почему-то Виктору не предлагали обмен, и он, еще более раздосадованный, поплелся на кухню в надежде застать кого-нибудь при переодевании. Но там был один Пуф в бальном девичьем платье, и Виктор, очень удивленный собственной ненаблюдательностью, только хмыкнул, на что Пуф ответил:

— Анкобетас, — и куда-то пропал.

Виктор хотел было высказать свое нелестное мнение о происходящем, но в этот миг его взгляд уперся в батарею сгрудившихся возле окна бутылок, и в ноздри юноши ударил запах неведомого соуса, булькавшего в большой эмалированной кастрюле. Настроение Виктора тут же испытало перелом: он простил притворяшкам их глупости и приготовился принять участие в играх и пении, доносившихся из комнат. Для полного соответствия он приложился к начатой бутылке джина, запил холодной водой и вышел из кухни. Потом он не раз сюда возвращался понаблюдать, не подгорела ли утка.

Притворяшки меж тем разошлись. Они прыгали, визжали, танцевали, пели, декламировали, изображали сценки, лишенные, как всегда, намека на смысл и содержание. Хороводы и отдельные пары возникали и распадались мгновенно. Суеты, шума и грохота достало бы на сто человек. Вероятно, решил Виктор, притворяшки прошли специальную подготовку. Сам он вел себя с достоинством, прислушиваясь в основном к происходившим с ним внутренним превращениям. А перемены эти были и значительны и приятны. Витю уже не раздражали бестолковые декорации, которыми Худо загромоздил дачу, он даже нашел их забавными. Ему пришлось немного потанцевать неизвестно с кем, — под кучей тряпья установить личность партнера было невозможно. И все время его не покидало тревожное чувство, что во всех этих перегородках и занавесках скрыт определенный, не разгаданный им смысл. Линии и плоскости подсказывали направление. Какое? Куда? В поисках отгадки он шарил и шарил руками по разрисованным во все цвета радуги тканям.

— Мутите воду, в ней много карасей! — ревели притворяшки.

Выделялся визгливый голос Пуфа. От рева и воплей они охрипли, мужские и женские голоса теперь звучали почти неразличимо.

— Прошлого не было, не было, не было! И больше не будет!

— Вчера не было! И позавчера не было! И всего, что было, — не было!

— И завтра не будет! И послезавтра не будет! Ничего никогда и нигде не будет!

— Слава мгновению! Мгновение, стой!

И они затянули хором, нараспев, наподобие молитвенного плача:

— Миг! О миг! О мгновенье! Миг, миг, миг… Миг — ты бог! Божественный миг! Миг!

Вдруг сердце Виктора ёкнуло: он нашел, что искал. В углу спальной комнаты, накрытый простыней, стоял большой ящик, похожий на телевизор. Виктор твердо знал, что раньше здесь его не было. Наверняка это и есть главный сюрприз Худо, о котором говорила Таня. Тот самый многозначительный сюрприз.

Виктор потянул за край простыню. Он увидел сооружение странное, ни на что не похожее, даже смешное. Огромная черная граммофонная труба с раструбом в виде лепестка втыкалась в ящичок, напоминавший кофейную мельницу. От мельницы шли медные и алюминиевые проводочки к большому пластиковому экрану, где они соединялись меж собой на замысловатом радиоплато. Были в этом сооружении еще какие-то странные предметы вроде золотого солнечного диска и статуи Будды. И это, подумал Виктор, худовский сюрприз?.. В конце вечера Худо покажет свой шедевр, и все притворяшки завоют от восторга. Ну их к черту!.. Худо этот, продолжал думать Виктор, самый что ни на есть неудачник. Художник из него не получился, ничего не получилось, вышел человечек ни то ни сё. Зря он, Виктор, разрешил ему дачу загадить. И Танька тоже хороша: втравила его в компанию недоумков и довольна. Он припомнит ей это, при случае…

Его вдруг поразила мысль о Люсе. Пока никого нет, — ласковая и близкая, а в обществе едва признается, что знакома. Может, она обиделась и теперь показывает ему свой норов? Или рядом с притворяшками должна держать фасон? Показывать свои медиумические способности? Тоже мне богородица с Верхней Масловки! В ее криках и воплях есть что-то истерическое. Но, с другой стороны, ехали они в электричке очень дружески. Да и шли сюда как свои люди. А, вот в чем причина: там была Танька! Люська при ней сдерживалась и виду не подавала, а сейчас разошлась: на, мол, тебе, гляди, как меня здесь уважают.

Потом Виктор очень четко вспоминал это мгновение.

Он фыркнул и тут же решил сходить на кухню. Судьба утки в большой эмалированной кастрюле не давала ему покоя. Утка и джин — это самые светлые пятна на нынешнем вечере, решил он. И вдруг услышал:

— Разыскал-таки, бродяга! Проворен, Солдат, настырен! Въедлив, Солдат, пролазлив! Пробойный, Солдат, молоток!

Они все уже были здесь. Но какими странными и чужими они ему показались! Он не узнал их. Не узнал и даже слегка растерялся. Они как бы уменьшились в росте, растворились в своих тряпках, ярких одеждах. На всех — маски, парики, рога, очки, серьги до плеч, кольца в носу. Чего только они не нацепили на свои бестолковые головы! Каких только ярчайших тканей не обернули вокруг себя! И, перерядившись, действительно исчезли. Где Худо, где Пуф, где Люська, где Таня? Виктор рассеянно рассматривал их, пытаясь отыскать знакомые черты. Но тщетно: все были одинаковы, все были схожи в своем бесформенном однообразии, даже ростом вроде бы сравнялись.

И вдруг:

— Шш! Тс-с! Шш…

Шипение шло из граммофонной трубы, и притворяшки быстро покорились ему. Они мгновенно стихли. Кто-то пополз по полу.

— Тихо! — сказал аппарат. — Очень тихо. Совсем тихо.

Вряд ли тишина могла быть более полной: Виктор явственно различал собственное прерывающееся дыхание.

— Перед вами аппарат необычайный. Единственный. Уникальный.

— О-о, уникальный, необычайный! — тихонько застонали притворяшки.

— Да, — сказал аппарат. — Перед вами аппарат для криков в бездну. Для криков в бездну, — повторила труба. — Каждый из вас имеет право крикнуть в бездну и получить ответ. Каждый. Но что вам ответит бездна?

— Что нам ответит бездна, что?! — Притворяшки негромко подвывали от ужаса. — Что она нам ответит? Бездна! Что?

“Запись”, — подумал Виктор, но полной уверенности у него не было. Как-то слишком слаженно выступал аппарат в хоре с притворяшками. “Отрепетировали заранее? Но в чем и кому тогда сюрприз? Что-то здесь не так!”

А между тем все сооружение пришло в какое-то внутреннее движение: кофейница задребезжала, глаза Будды полыхнули ярким пламенем, и граммофонная труба, подрагивая, принялась втолковывать:

— Существует нематериальная, но вполне реальная Вселенная смысла. На манер обычной физической Вселенной. Со своими смысловыми галактиками и вакуумом бессмыслиц. В этой Вселенной, — вещала труба, — слово наделено особой силой. Там каждое слово имеет свою судьбу. Под словом нужно понимать не звук, а смысл, понятие. Во Вселенной смысла понятие живет самостоятельной сложной жизнью.

— Слово живет! Живет слово, не умирает! Слава слову! — подхватили притворяшки.

— Напрасно думают люди, что слова исчезают бесследно, — продолжала труба. — Слова-законы, слова-гиганты живут века, вспыхивают сверхновыми звездами, давая начала созвездиям смысла! Аппарат для криков в бездну — уникальная конструкция. Он не только транспортирует услышанные слова во Вселенную смысла, но и возвращает его в обычную действительность. Сказанное, придуманное, почувствованное вами слово уйдет в бездну, проэволюционирует там и возвратится в форме нового слова, поступка, события, отношения. В аппарате для криков в бездну и вход и выход замкнуты, они рядом, они слились. Говорите же свои слова и ждите! Ждите ответа из бездны!

Граммофонная труба смолкла. Вибрация и подрагивания прекратились, глаза Будды погасли, донеслось невыразительное: “Тс-с, ш-ш-ш!..” — и воцарилась тишина.

Притворяшки молчали, молчал и Виктор. Требовалось время на усвоение: в игру вводились новые условия.

С Виктором произошла внутренняя перемена. Посещение кухни дало свой результат. Как-то внезапно и сразу и он что-то понял и поверил. С другой стороны — это было и непонятно и неприятно. Ибо вера его не имела адреса. Притворяшек он не одобрял. Игру их детскую, смешную и мелкую отвергал со всей решительностью здравого смысла. И ни в чем с ними согласиться не мог. Нелепая труба-пророчица его только разозлила. Да и не все он понял, кстати. А вот на́ ж тебе — поверил! Поверил Виктор в нечто, лежащее за пределами традиционного мироощущения. Объекта веры не было, была сама вера. И от такой душевной странности испытал Виктор приступ сильнейшего раздражения, даже что-то вроде злобы охватило юношу. “Эти мяукающие притворяшки, — размышлял он, — где, интересно, они научились так веселиться? Поглядите, как они заворачивают! Игра, только ли игра? А если даже просто игра, то какая забавная!”

Пока Виктор так размышлял, гости снова пришли в движение, стали потихоньку переговариваться. Худо сбросил капюшон, маску, освободился от лишних тряпок.

— Кто первый? — спросил он.

Притворяшки стали снимать маски, отцеплять серьги и кольца. Теперь на них было приятно смотреть: привычные, знакомые лица. Худо произвел некоторые перемещения с декорациями и занавесками, отчего комната расширилась до прежних, привычных для Виктора размеров.

— Кто первый? — снова спросил Худо, но они молчали. — Тогда я, — твердо сказал Худо.

Он подошел к граммофонной трубе, присел на корточки, несколько секунд раскачивался молитвенно, ритмично, затем вскочил:

— Нет, не могу! Пусть кто-нибудь еще!

К аппарату для криков в бездну подошел Пуф и продекламировал:

— Как жить? Вот в чем вопрос. Стараться сохранить себя, продлить существованье до предела иль сразу вспыхнуть и сгореть? Так как же жить? Дай нам совет чистосердечный, бездна!

Пуф отошел, и к аппарату снова подсел Худо.

— Исповедь, — сказал он. — Моя и ваша. Наша исповедь. Пусть там решают, правы мы или нет.

Виктор навострил уши. Вот когда все откроется.

— Мы, как известно, за эти месяцы немало говорили. Говорили, говорили без конца. Говорил я, разглагольствовала Янка, повествовала Маримонда, декларировал Пуф, изрекал Костя, что-то вякала Люська. Слова текли, разливались ручейками, завязывались в узелки, стекали в озерца… Это была полноводная река слов. Начиналась она неизвестно где и текла неведомо куда. Петляла и петляла, создавая видимость движения, но берега оставались теми же и временами плывущих огорошивала незатейливая мыслишка: “А ведь мы все на том же месте!” — и мы начинали говорить еще больше и многословнее. Действительность нужно было обмануть, убежать от нее нельзя было, не тот темп, не та сноровка, чтобы убежать от всепроникающей действительности. И мы стали пускаться на уловки, уходили в мечту, которая вскоре из снов наяву превратилась в нагромождение слов, в этакую свалку мыслей, недорисованных чувств, нерассказанных событий. Осколки фраз наслаивались, вырастали произвольно, случайно в уродливые никчемные сочетания, и мы, создатели их, только руками разводили, обозревая порожденную словесную труху.

Ах, как хотелось нам чего-то такого, чтобы и отличило нас, и возвысило, и принесло победу! Но у нас не было цели, о какой же победе мечтали мы? Что ждали из будущего, какие миры нам снились по ночам, когда, отговорившись, выплеснув друг перед другом словесную муть, мы расползались по своим домам, чтобы там продолжить уже бесконтрольные мечты, отдавшись таинственной работе спящего мозга.

Мы ждали свободы и получили ее. Мы хотели бескорыстного творчества — оно есть у нас. Мы научились главному — создавать настроение, управлять им. Двадцать минут сеанса — и мир становится для нас чужим и далеким. Мы научились уходить в себя. Что же дальше?

Впереди одно — смерть.

Ее мы должны встретить во весь рост. Пророки говорят, что конец мира настал давно. Он растворен во множестве смертей, начиная с гибели Адама. Конец мира непрерывен, означен в смерти каждого человека и будет завершен в смерти всех.

Что же нам остается? Встретить смерть в огне восторга.

Правы ли мы, отвечай, стена мрака!

Худо отвалился от аппарата утомленный, бледный.

Дальше события пошли как-то неинтересно. Перед граммофонной трубой по очереди выступили Костя, Маримонда, Люся, Таня и даже Виктор рассказал старый анекдот, но никому из них не удалось превзойти Пуфа и Худо. Маримонда, та просто помолчала перед аппаратом и отошла. Костя прочел странный стишок:

После этого все заорали, что пора проводить старый год. Раздвинули столы и, как водится в таких случаях, выпили. Утка слегка подгорела, но никто на это не обратил внимания. Лишь Виктор рассердился. Намеревался съязвить, однако не захотел портить и без того испортившееся настроение притворяшек. Гости были чем-то расстроены, Худо смущен. Похоже, слова исповеди всех задели: притворяшки явно нервничали.

Поднялся Пуф. Почему-то его слова Виктору хорошо запомнились.

— Этот тост связан с тем, — заявил Пуф, — что́ от нашего имени было произнесено перед бездной. Я не знаю, какое эхо донесется к нам из смысловой Вселенной, но должен заявить следующее: уходящий год не минул зря, и мы провели его в серьезной, большой борьбе. Мы боролись за наши души и не раз побеждали. Мы научились управлять своим настроением, освободились от ненужных чувств, мелких, ничтожных ощущений. Мы возвысились над собой. Мы стали лучше. С нашей, разумеется, точки зрения. Свободу свою мы использовали по назначению: на благо чувства, на пользу чувства, во имя чувства. У нас нет ни раскаяния, ни сожаления. Что же касается ждущего нас конца мира, то здесь надо подумать. С кондачка такой вопрос не решить. В принципе я лично приветствую красивый конец. До пенсии доживать не собираюсь. Но как, придется крепко пошевелить извилинами. А пока — ура! За самосожжение на костре наших чувств!

Пуф оборвал свою речь и сел. Его тост вызвал шумное обсуждение.

— Сжигайтесь, соблюдая технику пожарной безопасности! — кричала Танька.

Виктор нагнулся к Люсе.

— Давай выпьем, — сказал он ей, — за нас с тобой. Нас лишь двое, но это очень много.

Тост получился многозначительный. Девушка блеснула влажными глазами, благодарно потерлась лбом о его плечо. На них не обращали внимания. Все были заняты собой и ничем.

— Мне так хочется, чтоб у нас с тобой получилось! — сказала Люся.

Она не сказала, что именно, но и так было понятно — жизнь, любовь, счастье должны были получиться вопреки темным силам жизни. Виктор обнял ее за плечи, испытывая давнее знакомое чувство — сострадание и нежность.

Потом танцевали. Много танцевали. Устав, перешли на старинные, спокойные ритмы. Плыли в танго, кружились в вальсе, все вновь оказались в масках, точно хотели спрятаться друг от друга. Виктор завернулся в черную шаль, пропахшую духами и пудрой, и стал неизвестным среди незнакомых. Приятно было кружиться самому, с партнером, затем снова самому, меняя направление, такт, темп, оставляя неизменным само движение, его ускользающую суть.

Дача, где они веселились, стала большой, удобной, как дворец. Виктору чудились колонны, широкие мраморные лестницы. Ковры заглушали шаги, портьеры скрывали лица.

Завывание раздалось, когда Виктор целовался с Люсей после замысловатого па танго в тесной передней. Возникнув где-то под полом, вой проник в дом, разрушил тишину, сорвал занавеси, протрезвил присутствующих и ушел вверх, через потолок, в звездное небо, чтобы пронестись над лесом глухим лешачьим “ууу”. От сотрясения неодобрительно качнулась старенькая люстра в большой комнате дачи.

Притворяшки сбились в кучу.

— Что это было? Что? — шептали девушки.

А ребята отвечали громкими, нарочито бодрыми голосами:

— Здорово подстроено! Во дает!

Вдруг голос Худо сказал:

— Внимание и спокойствие, друзья! Среди нас кто-то чужой.

Все смолкли, точно сразу онемели. Было страшновато. Принялись про себя пересчитывать присутствующих.

— Восемь, — сказал Виктор. — А сколько нас должно быть?

— Семь!

— Спокойно, — сказал Худо. — Снимайте маски. Пусть каждый покажет себя.

Виктор с интересом наблюдал, как они высвобождаются из тряпок, опасливо посматривая на соседей. Внезапно все бросились в угол комнаты, расчищая пространство между собой и фигурой в белом, сиротливо приткнувшейся у стены. Даже Худо и Виктор поддались общему испугу, отошли шага на два.

Напряженно молчали, учащенно дыша и не сводя глаз с фигуры. Она стояла, окаменев, не шевелясь, беззвучно.

— Мне очень страшно, — жалобно шепнула Люська.

— Молчи! — зашикали на нее.

Потом, вспоминая, Виктор восстановил свое главное тогдашнее чувство: нетерпение и злость. Хотелось шагнуть вперед, ударить, разрушить. Но сдержался. Чувствовал, будет нарушен ход каких-то событий, где ему отведена роль в лучшем случае зрителя. Вперед вышел Худо. Не подходя к фигуре в белом, он воскликнул:

— Ты кто? Кто ты?

Фигура качнулась. Склонясь в немом приветственном поклоне, отделилась от стены, плавно двинулась к выходу. Будто магнитом потянула она за собой художника. Виктор с интересом наблюдал этот немой спектакль. Незнакомка скрылась в передней, Худо ринулся за ней, и тогда погас свет. Раскатистый вопль ужаса пронесся по комнате. Они услышали вскрик Худо и разобрали его слова:

— Пусти, ну пусти, пусти же!

Виктор отмечал потом, что именно в этот момент общий страх, если только он может быть общим, был наибольшим.

В окна дачи проник лунный свет. Косо и неровно осветил он растерянных притворяшек. Затем они увидели спину Худо, выходящего из передней. Натужное движение. Худо был не один, к нему кто-то там цеплялся, удерживая, тормозил. Олег отбивался, нелепо взмахивая руками, повторяя:

— Пусти же, пусти!

Они услышали странные звуки, нечто вроде щелканья кастаньет, бряцанья, сухих ударов по дереву. Худо упал на спину, и они увидели, что он отбивается от скелета. Рослый, слабо светящийся голубым огоньком человеческий костяк наседал на художника с ловкостью борца самбо. Рассмотрев скелет, Виктор рассмеялся. Вот оно что! Притворяшки в своем детском репертуаре. Впрочем, в полутемной комнате танец Худо со скелетом выглядел эффектно. Мертвяк прочно приклеился к Олегу. Повторял все движения. Независимо и горделиво тряс черепом. Лязгал, щелкал, сухо трещал. Поглаживая Люсины плечи, Виктор почувствовал, как она дрожала в ознобе. “Неужто верит?” — удивился юноша. Он подошел к изнемогающему Худо, и ударом ноги переломил хребет скелету.

— Солдат — всегда солдат! — сказал Худо.

Притворяшки ринулись добивать привидение. Они растащили его по косточкам. Что осталось, Худо и Виктор вынесли в переднюю.

— Мне все понятно, — сказал Виктор, вворачивая пробки над электросчетчиком, — одно неясно: как он двигался там, в комнате. Ты же не подходил к нему?

Худо как-то странно глянул на него.

— Это не самое сложное, — уклончиво сказал он.

— Вот и получен первый ответ из бездны! — торжественно и насмешливо объявил Виктор, когда они снова собрались за столом.

Но притворяшки отвергли его насмешку и принялись всерьез толковать символику скелета. Все сходились на том, что Худо в скором будущем придется нелегко. Маримонда рассказала несколько своих снов со скелетами. Все они плохо кончились: неудачами и болезнями. Таня припомнила какую-то жуткую новогоднюю историю, где фигурировали скелеты и покойники, но ей не дали кончить.

— Короче, короче! — крикнули ей. — Закругляйся!

— Одним словом, там было очень страшно, — заключила девушка. — Скелет — предвестие конца.

Виктор чувствовал себя одураченным. Ведь они все вместе видели один и тот же дурацкий скелет и танец Худо, но выходило, будто притворяшки видели ту же сцену несколько иначе. Их вовсе не интересовали причины события: кто его подстроил и почему. Все вопросы и сомнения такого рода они с ходу отбрасывали. Обсуждалось только впечатление и скрытый смысл происходящего.

— В том, что скелет набросился на Худо в передней, — сказал Пуф, — скрыто предупреждение. Твои несчастья начнутся, если ты покинешь родные края, Олег.

— Не так категорично, ребята, — вступилась Маримонда. — Вмешательство внешних сил в лице Солдата спасет нашего Худо. Его выручат.

— Нет, здесь символика сложней, — начал Костя. Но Виктор вдруг взорвался. Его выдержка кончилась.

— Вы совсем обалдели! — крикнул он. — Худо привязал себя к скелету и прыгал с ним! О какой символике речь? Все нарочно подстроено!

Притворяшки замолчали. Виктор перехватил торжествующий взгляд Маримонды: “Вот, мол, обнаружился, разоблачился! Что я говорила?” Таня тоже с осуждением и сожалением посмотрела на него.

— Все это так, Солдат, ты прав, — как-то очень тихо и медленно, а потому весьма убедительно заговорил Костя. — Все подстроено. Худо — малый с головой. Достал скелет, выдержал в растворе фосфора, привязался и станцевал перед нами танец смерти. А ты бы что сделал?

— Я? — растерялся Виктор.

— Да, ты! — Костя торжествующе ткнул в него пальцем. — Ты бы, приди тебе в голову мысль поразвлечь нас, сделал бы что-нибудь другое. Совсем, совсем другое. А почему? Другой ты человек, и судьба у тебя иная. И видишь будущее иначе. В том, что Худо сделал именно такой выбор, а не какой-то другой, есть своя предопределенность. Пророчество, что ли. Оно касается только его и никого больше. И танец его единственный в своем роде, понимаешь? По этому танцу можно не только будущее, но и все прошлое Худо прочесть. Если только уметь читать, если быть грамотным духовно. Ты меня, надеюсь, понял?

— Не очень, но… выходит, все, что происходит вокруг, что-нибудь да значит?

Притворяшки расхохотались. Они все сейчас были заодно.

— Что-нибудь значит? Конечно же значит! Еще как значит!

— Тихо! — Костя поднял руку. — Когда ты видишь, что с десятого этажа сброшен камень, тебе не надо убеждать себя в факте падения. Ты уверен: камень куда-нибудь да упадет, об этом ты знаешь, закрыв глаза. А почему? Потому что тебе известен закон падения. Таких законов много. Известных и неизвестных. Траектории событий и судеб тянутся из прошлого в будущее, а мы видим лишь крошечные их отрезки на протяжении наших коротеньких жизней. Поэтому мы пользуемся символами. Символ — это что-то вроде закона.

— Символ — наше неофициальное божество, — вмешалась в разговор Маримонда. — Мы ему поклоняемся, любим его и верим ему.

— Ну да, так мы к нему относимся, — важно продолжал Костя. — Но не это важно. Существен символ сам по себе. Как закон, он охватывает и прошлое и будущее. В настоящем он присутствует частично, поэтому главный талант и большая удача заключаются в том, чтобы правильно назвать символ. Определить, к какому типу символики следует отнести данное событие. И если сделать это верно, остальное становится просто: расписываешь историю и грядущее, как по печатному.

— Черт те что! — сказал Виктор. — Выходит, в том, как я пью эту рюмку, есть своя символика, по которой вы можете описать мою судьбу?

— Не так примитивно, но вроде этого. Только нужно знать еще и другие символы твоей натуры. Они все связаны между собой, понимаешь?

— Ну, знаете! — начал было Виктор.

Но его перебил Худо:

— Постой, Витя, помолчи и послушай.

Он извлек из бархатной блузы бумажки и стал читать молитву о Знаке, полученную от Кары. Притворяшки ошалело молчали, и, когда Олег кончил, Таня робко сказала:

— Это же настоящая программа. Идеология наша, вроде манифеста.

— Именно! Точно — манифест! — заорали притворяшки и нараспев повторяли: — Все есть Знак…

В их голосах было вдохновение и искренняя радость. Впрочем, Виктор уже не различал, когда притворяшки волновались искренне, а когда они играли во взволнованность.

Ответить Худо они не успели. Дачу вновь потряс давешний вой. Задребезжали стекла. Погас свет. “Я же ввернул пробки”, — сердито подумал Виктор и вскочил со стула. Но его остановил крик Люси:

— Там, там, я же говорила! Она, она!

В голосе девушки звучало неподдельное отчаяние, боль. “Вот кто единственный здесь верит во все это по-настоящему”, — мелькнуло у Виктора. Мелькнуло и пропало, чтобы воскреснуть потом, намного позже, в горестных воспоминаниях.

Немая, выразительная, полная значения картина. Лунный свет на полу и застывшие фигуры притворяшек. Рука Люси с растопыренными пальцами протянута к окну. Второй рукой девушка прикрыла лицо. Согнутая фигура Худо. Маримонда съежилась, вобрала голову в плечи, будто ожидая взрыва. Пуф и Костя неподвижны, в легком оцепенении. Лунный луч неровен, ломок, бесконечно раздроблен на большие и малые плоскости в убранстве комнаты.

Виктор бросился к окну, куда тянулась рука Люси. Сзади услышал частое дыхание Тани.

На снежной поляне перед дачей взметнулся снежный столб. Неровный, колеблющийся, прозрачный. Сквозь него темнели кусты сирени, реечный забор, дорожка. Столб подсветился, будто на него упал свет прожектора. Затем внутри столба проявилось нечто. Неясная, расплывчатая фигурка, точнее, изображение ее заиграло в блеске кружащихся снежинок. Фигурка прояснилась и вырисовалась, становясь миловидной девушкой в черном купальнике с широким красным поясом. Девушка эта посмотрела на них серьезно, даже сурово. И раздалось:

— У-у-у, Люся-а-а-а!

Виктор вздрогнул. Столб снега опал, привидение исчезло. Через минуту все повторилось снова: снежный столб, девушка, завывание с четким обращением к Люське и темнота. Потом опять то же. Притворяшки прилипли к стеклам и комментировали спектакль. Только Люська сидела в глубине комнаты, закрыв лицо руками, и твердила:

— Не хочу, не хочу, не хочу! Не хочу к ней!

— Я ее знала, — сказала Маримонда. — Это Валя, Люськина подружка. Она погибла два года назад. Попала под электричку. Но почему в купальнике?

— Она такая в моем альбоме, — всхлипывая, сказала Люська. — Я часто на нее смотрела. Разговаривала с ней, плакала. Она даже снилась мне так. И вот…

“Сейчас ты вряд ли обнаружила бы это фото в своем альбоме”, — подумал Виктор. Он направился было вворачивать пробки, но свет в комнате вспыхнул сам. Привидение за окном тут же исчезло. Потом, в течение вечера, оно еще несколько раз появлялось, но уже не столь торжественно, и притворяшки перестали обращать на него внимание. “А, это Валька нашу Люську завлекает”, — говорили они и отходили от окна. Электрическое освещение работало исправно, на даче было тепло и уютно, на столе появился торт, мороженое, кофе. Только Люська, съежась, лежала на ковре, переживала.

— Дурочка, — сказал ей Худо. — Прекрати.

— Тебе хорошо, — ответила девушка, — а я очень боюсь, мне страшно. Я не хочу туда, к ней!

А потом вновь много танцевали, пели. Виктор отвел Худо в сторонку.

— Твой помощник действует классно, — сказал он, — но ты скажи, чтоб он прекратил.

— Что прекратил?

— Это кино на снегу. Ведь Люська верит!

Худо взял Виктора за плечи:

— Слушай, Солдат, а я ведь тоже верю. Понимаешь, верю! Мне наплевать, что там, в подвале, работает кинопроектор и вентилятор выдувает снег. Наплевать, понимаешь? Хоть я сам над этим трюком трудился, может, не один день. Раз мы это делаем, значит, оно нужно. Значит, оно есть и действует через мою волю. Ты понимаешь, Солдат? Есть привидение, есть! Человек не может придумать ничего такого, что бы уже не существовало в природе. Мы только расшифровываем и формулируем символы, не более того. Понял? Покойница является по-настоящему, верь мне. Хоть и подстроено нарочно. Я стащил у Люськи фото, так-то, а привидение все-таки есть!

После этого короткого разговора с Олегом Виктор только растерянно поморгал глазами и, бормотнув “знаешь ли”, отошел в сторону. Шипела пустая магнитофонная лента, ползла” наматываясь на бобину, а Виктор рассуждал:

“Как же так? Все привычное, знакомое, все, что я делаю, мое, родное, и вдруг — не совсем мое? Совсем не мое? Глупость какая-то! Я человек, у меня — воля, цель. Я делаю что хочу, точнее — если мне позволяют делать. И вдруг заявление: я делаю не сам, а… Черт знает что! Трюк есть трюк, это куда ни поверни — трюк. А они говорят, им наплевать на трюк. А главное — что́ он значит. Да ничего не значит! Фокус-покус, больше ничего. И все. И точка”.

Расправившись с идеями притворяшек, Виктор почувствовал себя гораздо лучше. Однако ж на душе остался осадок. Червячок сомнения и раздражения нет-нет да поднимал голову.

А на даче тем временем опять что-то происходило. Виктор своими глазами видел, как кресло, на котором сидел Пуф, начало расти. Вздулись подлокотники, обволакивая растерянного парня, возвысилась и вытянулась спинка, набухли, слились в толстое основание ножки кресла. Не успел Пуф прийти в себя, как оказался заключенным в зеленоватую упругую массу, стремительно тянувшуюся вверх, к потолку. Толстый ствол поднимался и поднимался, прорываясь сквозь гирлянды и фонарики, пока голова растерянного Пуфа в ожерелье кружевного воротника, напоминавшая фантастический цветок, не уперлась в крашенные белилами доски.

— Ой! — сказал Пуф. — Оно, кажется, просится наружу, на улицу!

Из ствола во все стороны стрельнули зеленые ветки, из веток высунулись веточки с листьями. На ветках повисли апельсины.

Притворяшки захлопали. Виктору дерево тоже понравилось. Маримонда и Таня начали срезать апельсины.

— Судя по всему, Пуфик преуспеет в семейной жизни. Жизнь и потомство его будут подобны этому разросшемуся дереву, — толковал Худо.

— Ствол, конечно, несомненный знак мужества, — согласился Костя, — но есть и ограничения. Потолок, в который уперся Пуф, о чем-то говорит.

— Да, это точно. Не дадут развернуться Пуфику доски. Доски — бывшие деревья. Трупы деревьев преградят рост молодого дерева.

“Галиматья”, — решил Виктор.

Костя-йог подошел к аппарату для криков в бездну. Остальные молча наблюдали за ним и держались в отдалении. А Худо, присев на корточки, закрыл голову руками. Пуф из-под потолка кричал, чтобы Костя остановился, не смел ничего такого делать.

“Что они так переполошились?” — сонно подумал Виктор. Похоже, какое-то время он отсутствовал и пропустил нечто существенное.

Меж тем Костя присел на корточки перед граммофонной трубой и показал ей язык. Скорчил рожу. Вытаращил глаза. Захохотал и плюнул. Плевок шлепнулся на кофейную мельницу. Виктор рассмеялся, а притворяшки закричали:

— Костя, не испытывай! Она этого не любит!

Предупреждение опоздало. Откуда-то из-под трубы, странно изогнувшись, высунулась волосатая рука, вооруженная кинжалом, на конец которого был наколот конверт.

Кинжал воткнулся перед Костей в пол. Юноша выдернул оружие, снял письмо, стал озабоченно читать. На лице появилась растерянность, но Костя тут же нахмурил брови, демонстративно напрягся: “Ах!” — и упал в обморок. Это было неожиданно и здорово. Обморок выглядел как настоящий. Лицо юноши побледнело, глаза закатились.

— Умер?! — Притворяшки застыли в нарочитом скорбном ожидании. Довольно долго изображали они свою скорбь.

Первым очнулся Худо. Подошел к Косте, опустился на колени, приложил ухо к его груди.

— Зеркальце! — протянул руку к девушкам. Таня, дрожа, порылась в сумочке и извлекла зеркало.

Худо приложил стекло к губам Кости, показал чистую поверхность притворяшкам. Худо склонился к юноше, вложил письмо в его руку, накрыл тело скатертью, перенес на тахту, отделенную широким пологом от комнаты.

— Пусть ему будет мягче, — сказал он, закрывая неподвижные глаза Йога. — Он и так слишком долго лежал на плоском и твердом.

Виктор отчетливо помнил, как с потолка спустился Пуф. Худо проткнул Костиным кинжалом зеленый ствол, из дерева ударила струя воздуха, ветки поникли, апельсины покатились по полу. Пуф, ворча, выбрался из груды, обмякшей зеленой резины.

Потом они почему-то сидели на полу и обсуждали судьбу Кости-йога.

— Не повезло бедняге, — сочувственно сказала Маримонда, — надо же, как раз в Новый год! Это знаменательно.

— Я не понимаю, — обиженно и возмущенно сказал Худо. — Ведь никто из нас не пытается пройти через стену. Мы не едим вредных, ядовитых продуктов. Не бросаемся под автобусы, избегаем неприятных людей и уличных знакомств. Почему же мы, образованные люди, считаем, что с судьбой можно обращаться по-хамски? Испытывать ее безнаказанно, и вообще…

— Это на него совсем не было похоже. Это не Костя, — твердо сказала Таня. — Может, вино так подействовало?

— Какое вино? — воскликнул Пуф. — Мы за четыре часа выпили всего одну бутылку шампанского и бутылку водки! На семь человек — смехота!

“Ага, хоть ничего не видим, но все замечаем. И кое-что подсчитываем, — ухмыльнулся про себя Виктор и тут же растревожился: — С чего ж тогда я так захмелел?”

Он с подозрением посмотрел на притворяшек. Сейчас они показались ему не такими забавными, как вначале.

— Смотрите, он возносится, — тихо сказала Таня.

“Зрелище эффектное, что и говорить”, — подумал Виктор. Было видно, что отгороженный пологом труп на тахте пришел в движение. Худо отодвинул занавеску, и они увидели очередную мистерию. Сохраняя строго горизонтальное положение, Костя потихоньку воспарял кверху, и кисти скатерти обвисли по краям, придавая этому движению оттенок торжественной парадности. Труп всплывал до тех пор, пока между ним и ложем не образовался порядочный просвет, в который проглянула стена и фотографии заснеженных Татр, молоденькой лыжницы. Там, над головой очаровательной блондинки, и повис Костя-йог в своей мертвенней неподвижности.

Притворяшки долго молчали, потом Пуф произнес:

— Смотри, как не везет человеку. Еще и это ему.

— Да, прямо скажем, символика сумасшедшая, — сочувственно помотал головой Худо. — Я бы себе такой не хотел. Ни на Новый год, ни в праздник, ни в будни. Сложный узел неудач лет на десять вперед.

— А может, и дольше, — вмешалась Маримонда. — До конца жизни. Год-то нынче какой?

При этих Маримондиных словах Виктор услышал, что кто-то вошел из передней в комнату, и, оборотясь, увидел Костю-йога. Он был в набедренной повязке, в чалме, глаза были закрыты, руки вытянуты вперед. В левой — зажато письмо.

Высоко поднимая босые ноги, Костя подошел к телу, висевшему над тахтой, и возложил руки на вишневую скатерть с кистями.

Притворяшки затаили дыхание.

Костя застыл в лунатической окаменелости над собственным трупом. Зрители уже начали было потихоньку двигаться и шептаться. Тогда Йог сдернул вишневое покрывало: в воздухе парила-спала, подложив кулачок под щечку, Янка.

Таня и Маримонда восхищенно захлопали. “Вот и помощничек обнаружился”, — иронически подумал Виктор.

— Хорошо-то как все обошлось, — удовлетворенно сказал Худо. — Нет, не такая уж плохая у Кости символика, выкарабкается парень. Пойдет дело. Янка, просыпайся, давай нас догонять!

И Янка действительно проснулась, очень ловко и весело спрыгнула на пол, подсела к притворяшкам, словно провела здесь весь вечер.

А Костя сидел рядом с Виктором, шуршал письмом и, совсем размягчившись, говорил:

— Ты пойми, Солдат, великое дело — у меня получился транс. Пусть недолго, секунд десять — пятнадцать, но и то! Я слышал вас, но никак, понимаешь, никак не реагировал. Ты не представляешь, до чего это здорово! Транс! Я о нем столько лет мечтал. И вот на́ тебе — под этот гам все и вышло. И еще письмо это. Как оно сюда попало? Мать пишет! Вообще-то все то же — упреки и обвинения. Но не совсем, есть и новое: зовет домой. А раньше в связи с новым мужем совсем было отреклась. Значит, начинает думать самостоятельно. Не все ей под дудочку своего молодчика плясать. Здорово! Отличный подарок мне под Новый год!

— Ну-ка, дай письмо, — попросил Худо.

Костя протянул бумагу, и художник просмотрел послание. Брови его недоуменно поднялись, он качнул головой и вернул письмо довольному йогу. Не нравилось все это Виктору.

Вдруг в аппарате для криков в бездну что-то рявкнуло, и дверь кофейницы открылась. Притворяшки насторожились.

— Теперь твоя очередь, Мари, — сказал Худо, облизывая губы.

Женщина медленно подошла к аппарату и вынула из ящичка номер “Вечерней Москвы”.

— А-а-ых! — разочарованно выдохнули притворяшки.

Маримонда раздраженно швырнула газету, из складок выпал лотерейный билет.

Крики, свалка, предположения… Машина бездны подарила Маримонде выигрышный билет на автомобиль “Москвич”. Виктор заметил, что у Худо от удивления отвисла нижняя челюсть. Притворяшки ликовали, стали отмечать необыкновенную удачу Мари. А женщина была ошеломлена. Она побледнела, съежилась.

— Мне… зачем… за что? — шептала она.

Но ее никто не слушал. Виктор поставил фужер на стол.

Он подошел к Худо, взял лотерейный билет и несколько секунд внимательно рассматривал в свете люстры. Затем спокойно вернул его обладательнице счастливого документа.

— Фальшивка, — сказал Виктор. — Грубая работа. Только по пьянке его можно принять за настоящий билет.

Притворяшки завизжали все сразу, точно ужаленные. Виктор упрямо, чуть побледнев, выставил голову вперед. Когда разгневанный крик стих, он протянул руку вперед.

— Неужели вам не надоело, — сказал он, — врать друг другу? Хотите правду? Ваши фокусы не понравились мне, очень не понравились. И могу объяснить почему.

— Почему? — с интересом спросил Худо.

Так же смотрели и остальные притворяшки. Только Люська делала умоляющие глазки: не надо, мол. Все понимали — идет откровенный разговор. Говорит человек, отрицающий их игру. Говорит представитель антимира. Не исключено, что такие речи они уже слышали… Но все равно. Виктор не сдерживал себя.

— Да вы и сами все отлично понимаете. Уверен, вы себе цену знаете. Вон как вас Худо перед аппаратом расписал! А он еще и десятой доли правды не сказал. Правда в том, что пусты вы. Ничего нет у вас внутри настоящего. Оболочка есть, а содержания нет. Кокон без ничего, понимаете? Пустая оболочка. Болтается на ветру такой кокон на ниточке, мотается туда-сюда, а жизни в нем нет. Вот так и вы. Видимость людей. А хочется быть, казаться людьми! Потому и начиняете коконы игрой. Чем же еще? Позой, кривляньем, неправдой стремитесь украсить жизнь свою. Или вот: сами себе лотерейные билеты подкидываете. Глухонемая жизнь у вас, потому как вы отказались и слушать и видеть жизнь настоящую. А нормальному зрячему человеку игра ни к чему. У него все, что надо, есть внутри. Без детских игрушек, понятно? Вот и аппарат ваш ничего вам не ответил. Кричали вы перед бездной, кричали, а ни-ни, ни звука не услышали. Шипение да шорох, как в приемнике, когда на волну не попал. Пришлось вам к цирковым трюкам прибегнуть! Скелеты, привидения, липовые лотерейные билетики. И понятно, почему, объяснить просто! Вселенная смысла на пустоту ответила пустотой. Вы сами себя высекли этим аппаратом для криков в бездну. Замкнутый ли там вход и выход разомкнутый, неважно. Вы здесь ни при чем. К смыслу вы не имеете отношения. Там, где нет содержания, все становится бессмысленным. Разгадал я вас, ребятки, понял, и стало мне здорово неинтересно.

Виктор замолк и налил себе еще. “Что-то я не так с этим аппаратом, — подумал. — Выходит, я в него верю? Или допускаю, что ли? Черт возьми, вот голову задурили клятые притворяшки! Себя перестал понимать”.

— Я, — сказал Худо, — был рад услышать Солдата. Он показал работу мысли. Но при этом впал в дикое заблуждение относительно нас. Решил, будто говорит нам обидные вещи. Форма, содержание, пустота, коконы, шуршание Вселенной смысла и прочее. Он занялся, по его мнению, разоблачением притворяшек, а в действительности наговорил нам кучу комплиментов. Правильно я говорю?

Задремавшие было во время этой дискуссии гости очнулись и сказали, что Худо говорит правильно.

— Если б в наших действиях да и в нас самих была хоть капля содержания, я бы повесился, — заявил Худо. — Ну, не повесился, так прибегнул бы к членовредительству, как проигравшийся, бездарный игрок. Пойми, Солдат, наша цель именно и заключается в том, чтобы вытравить, изгнать содержание. Мы с ним боремся, уничтожаем его, как вреднейший элемент, мешающий свободе чувства. Именно содержание порабощает человека, привязывает, сковывает, не дает ему развернуться. Нам нужна только форма. Игра без выигрыша, потому что выигрыш делает игру содержательной. Одежда нужна нам, а не тело, понимаешь? Мы — коконы, оболочки людей? Так это же прекрасно! Значит, цель достигнута! И если даже ты это заметил, то цель достигнута вдвойне. У Виктора от этих слов и без того замутненная голова пошла кругом. Ничего нельзя было понять. Привычные нормы нарушены. Осколки устойчивых понятий хрустели под капроновыми подметками Худо. Причины и следствия поменялись несколько раз местами, а затем и вовсе исчезли. Логики не было, смысла не было и мыслей тоже не было.

— Кончайте споры и раздоры! — сказала Янка. — Давайте посмотрим, может, аппарат еще один автомобильный билетик припас! Для меня, например.

— Открываю! — закричала Танька, дернув дверцу кофейницы. — Есть! — Она извлекла из ящичка сложенную вдвое бумажку. — Ура!

— Ура-а-а! — крикнули притворяшки. Виктор тоже негромко прокричал.

— Тьфу! — сказала Таня. — Это билет. Но не лотерейный, а на выставку в Музей Пушкина. Тоже, конечно, неплохо.

— Но это не “Москвич”! — заметил Виктор.

— Увы!

Притворяшки разволновались и стали дергать машину, требуя вещественных ответов из бездны. Аппарат заработал. Пуфу был выдан какой-то математический фолиант. Худо, позеленев, извлек оттуда букинистический экземпляр трактатов Лао Цзы.

Виктор вынул из кофейницы устав строевой службы, что изрядно потешило притворяшек.

— Солдат — всегда солдат! — орали они. — На службе и дома.

Притворяшки дурачились из последних сил, но, когда Янка вытащила под общий хохот грамоту комитета комсомола, выданную ей за хорошую атеистическую пропаганду, наступил перелом. Примолкли. У Худо вытянулось лицо и злобно заблестели глазки.

— Ну-ка, дай! — Он резко дернул Янку за руку. Просмотрел бумагу. — Все верно. Подлинный документик. Вот, оказывается, чем ты занимаешься. И давно?

— Был грех, — с вызовом ответила Янка, — но все в прошлом. Я только не понимаю, как…

— Я и сам… — начал было художник и запнулся, — не в том суть. Ты должна была нам рассказать. Я не знал… и вообще. Может, мы тебя и в притворяшки не приняли бы.

— Ну, знаешь! Это что ж, работа? Секретная организация?

— Нет… еще, — медленно говорил Худо. — Но может статься, будет такой организацией. Для посвященных. Мы готовимся к разговору с богом, понимаешь? Так просто в наше время прийти и поверить нельзя. Человек должен пройти посвящение, очиститься, а уж потом для него откроется путь к вере. Атеистов нам не надо, но, если ты порвала со своим прошлым, тогда иное дело. Тогда пожалуйста. Однако все равно придется устроить тебе испытание. Но это потом. После Нового года.

Эти слова показались обидными, и Виктор хотел было вмешаться, но с удивлением обнаружил, что, высказав Янке порицание, Олег уже спит. Спали и остальные. Где попало, как пришлось, растянулись они в захламленной комнате. Девушки дремали на тахте, ребята устроились на полу. Худо уснул, уронив голову на стол, среди вилок и тарелок.

Виктор стал устраиваться перед погружением в сладостную дрему. Сквозь сон он слышал, как Люська просила Янку проснуться. Ей, Люське, мол, требовалось выйти.

Ему почудилось, будто дремал он одну минуту и тут же проснулся. Неясная тревога пробудила юношу. Он посмотрел на спящих притворяшек. Что-то в них было неладное, неприятное. Виктор лежал некоторое время в раздумье, затем снова прикрыл Глаза, но тревога не покидала его. “Спать, спать, спать”, — твердил он себе. Сон не приходил. В окно вползал ленивый утренний свет. Притворяшки тихонько посапывали, “бездна” шуршала пустой магнитофонной лентой. Дремота исчезла, и он лежал бодрый, трезвый, хоть начинай праздник сначала. Считал до ста, потом до тысячи. Вспоминал, размышлял и вдруг вскочил.

Таня и Маримонда спали на тахте, на коленях у Янки. Костя и Пуф пристроились на ковре, Худо — за столом. Виктор понял причину своей тревоги: в комнате не было Люськи. И похоже, давно не было. Виктор хотел было поискать девушку, но тут на него внезапно навалился сон. “Где-нибудь она здесь, — успокоил себя, зевая, Виктор, — в передней, на кухне или в маленькой комнате. Куда она денется? Много ли ей надо? Крошка, в сущности”.

Засыпая, успокоенно заметил, что в комнате появилась Люська. Он вроде бы спросил, где она была, но та не ответила. Она присела у двери, охватила плечи руками и мелко-мелко дрожала, точно в ознобе. “Холодно, — шевельнулись ее посиневшие губы, — ой, как холодно!” И правда, Виктор ощутил, как в комнату потянуло морозным воздухом, холодной, леденящей струйкой. “Двери не закрыла, — догадался Виктор, — оттуда и тянет. Простудит нас”. Но вставать ему не хотелось, спорить с Люськой-тоже, и он промолчал. А Люська все твердила: “Холодно, братцы, мочи нет, как холодно!” Виктор подумал, что так и замерзнуть недолго. Серебристые снежинки закружились в сером свете, они падали на пол и не таяли. Над ковром на полу возникли слабые снежные вихри возле спящих притворяшек. Сквозь полузакрытые веки Виктор видел, как снег ложится на плечи и головы девушек. Стены комнаты подернулись инеем, на потолке проступил кристаллический морозный узор. Люстра обросла ледяными сосульками. Резко и остро запахло талым снегом.

Первым проснулся Худо. Он поднял голову и сказал:

— Ты что же с нами делаешь, дурочка?

Люська и ему не ответила, а все твердила свое: “Холодно!”

Потом зашевелились и проснулись девушки.

— Люська! — крикнули они, но та даже не посмотрела в их сторону. Она уже не дрожала, а сжалась в комочек. Глаза ее стали одного цвета с мраморными щеками.

Раздался сильный удар в дверь, и Виктор очнулся от забытья. Ощутил свое тяжелое, продрогшее тело. Попробовал встать, не смог. Кое-как, кряхтя, приподнялся.

В комнате было тепло, тихо. Это удивило его. Только что он замерзал и явственно видел на полу снежный сугроб. Притворяшки спали, но Люськи по-прежнему не было.

Потоптавшись на месте, Виктор пошел в переднюю.

Дверь в передней была заперта изнутри на большой, знакомый Виктору с детства кованый крюк. Виктор успокоился, но неожиданно для себя подошел к двери и, откинув крюк, резко распахнул ее.

У порога лежала Люська. Мертвая белая рука девушки тянулась к двери, волосы рассыпались и закрыли уткнувшееся в обледенелые деревянные ступени лицо. Тут же на досках валялся тонкого стекла пустой стакан. Крохотные пальчики с ненатурально ярким маникюром цеплялись за ступени. “Она здесь, под дверьми, в накидке, с открытой шеей, голыми руками уже несколько часов, много часов! Она стучала, а мы спали. И я спал! И дверь была заперта. И я не слышал, я проспал Люську!”

…Притворяшки втащили девушку в комнату, стали оттирать, согревать ее.

Но ничего у них не получилось — уже было поздно. Люська была мертва.

Виктор ничего не делал, молча смотрел на суету притворяшек. В ушах стояла пустая и гулкая тишина.

Сестры дома не было, и дверь Виктору открыл сам Николай Николаевич. Он строго и печально глянул, сделал приглашающий жест. Виктор вошел, тотчас закурил. Николай Николаевич молча стоял у окна. Молчание продолжалось довольно долго, по мнению Виктора, пока вдруг Николай Николаевич не подошел к нему и опустился рядом на тахту. Он положил юноше на плечо руку и сказал:

— Переживаешь?

Виктор покачал головой.

— Страшное это дело, Николай Николаевич, на всю жизнь.

— Да-а, это для тебя серьезный урок, — сказал Николай Николаевич, — но урок, всего лишь урок! А жизнь девчонке не вернешь. Нужно все это понять до конца. Нужно менять образ жизни, Витя! По жизни нельзя болтаться — либо тебя выбросит на берег и разобьет о прибрежные камни, либо ты кого-нибудь ненароком в этой болтанке так стукнешь, что и самому больно, и человека погубишь. Ну, да ладно. Рассказывай, с чем пришел.

Виктор негромко и медленно начал излагать уже известные события. Николай Николаевич время от времени вставлял вопросы, замечания, словечки, которые как бы держали Виктора на поверхности фактов, не давали ему тонуть в разных мелочах и пустых рассуждениях.

— Но ты-то сам понял, какие люди тебя окружают? — спросил он.

— А какие? — Виктор пожал плечами. — Во-первых, это Танькины знакомые. Подвинутые. Да неплохие они ребята, в общем. С закидонами, правда, но так теперь модно. Каждый хочет отличиться по-своему. Поначалу они меня интересовали, разобраться с ходу не успел, а потом… — Он смолк.

— Ну, а парень этот, художник, он что из себя представляет?

— Олег? Вообще-то он мужик самостоятельный. Подрабатывает на разных заказах. Этикетки рисует на спичках, рекламу.

— Он настоящий художник?

— Как сказать… Видел я его картины, он как-то приносил. Толково сделаны. В глаза бросается. Хотя не очень их поймешь. Но интересно.

— А остальные?

— Кто во что. Стасик ищет волшебные числа. Магия цифр называется. Маримонда как-то рассказывала нам о теософии, что-то вроде особой религии. Да все они по отдельности на людей похожи. Вот только когда соберутся вместе, тогда… притворяшки несчастные. Ох, и зол я был на них! Сейчас уже отошел, себя грызу.

Они опять помолчали. Николай Николаевич прервал паузу:

— Так что же ваш общественный суд? Чем там кончилось дело?

— Да ничем, собственно, — ответил Виктор. — Вынесли нам всем всякие порицания, но улик-то прямых и серьезных нет, судить некого. Одна серьезная улика: дверь оказалась запертой на крючок с внутренней стороны, изнутри запертой. И второе — большой чайный стакан, с остатками водки. Откуда ему там появиться! Люська вынесла? Вряд ли, она не пила. Неизвестно, кто это сделал. Мог любой сделать и забыть. Порядком мы выпили, да и галдеж стоял изрядный, у меня и тогда голова трещала, до сих пор не прошла.

— Да, от таких дел голова затрещит, — кивнул Николай Николаевич.

— Одним словом, эта запертая изнутри дверь больше всего на суде и обсуждалась, но так никто не признался. Потому что никто не помнил. Я точно знаю, что не закрывал, хотя выходить в переднюю приходилось. А другие — не знаю. Любой мог машинально накинуть крючок, вернуться, заснуть и всё забыть. Простое дело. Да не в запертой двери, собственно, суть. Люська могла, в конце концов, постучать в окно, разбить стекло, влезть по лестнице на крышу, там стоит такая лестница у чердака. Да мало ли что можно сделать! Девушка молодая! За неимением доказательств обвинение с нас сняли, оставив моральную ответственность. Ну, это штука такая… — Виктор пошевелил пальцами в воздухе.

— Ну что ж, если общественность оправдала вас в какой-то мере, то нужно делать выводы на будущее и хорошенько все продумать. — Николай Николаевич встал и прошелся по комнате. — Неправильную взял линию, Витя, осужденную всеми линию, не оправдавшую себя, — раздумчиво сказал Николай Николаевич. — То, что мне рассказывали о твоей компании, обо всех этих словесных радениях, ни к чему хорошему привести не могло. Понимаешь, есть такая штука: гигиена человеческих отношений. Вот собираются люди в компанию. Ведь что они делают? Ставят на стол самое лучшее, что у них есть, и надевают на себя самое красивое, что есть. И слова тоже говорят, по крайней мере, не обидные друг другу. И от этого лучшего человек, воспринимая его, сам становится лучше. Поэтому так нужны праздники, всякие там торжества, встречи и прочее. В человеческом общении большой смысл. И его нельзя поганить. Существуют санитарные нормы человеческих отношений. Ты вот не сунешь в рот кусок хлеба, который упал в грязь? Не сунешь! А почему же вы считали, что можно нести всякую чушь, отсебятину, бред и это должно людей развлекать и радовать? Глупость все это! Ваша самая настоящая детская глупость, которая порой приносит большой вред. Вот видишь, что получилось? Болтали вы, болтали — и потеряли человека. Оторвались от жизни, от нормальных человеческих отношений, потому что не только в деле, но и в слове и в мыслях своих должен быть чист человек, аккуратен, строг и требователен к себе, понимаешь?

— Да, понимаю, — махнул рукой Виктор, — я это уже слышал в другой форме, в другом месте. Но не в этом суть, Николай Николаевич, я с другим к тебе пришел. Насчет выводов ты не волнуйся, я их для себя сделал больше, чем требовалось. Я Люську…

Он запнулся, проглотил вдруг возникший в горле ком, только рукой махнул.

— Я вот что хотел тебе сказать, — медленно начал Виктор, — это дело серьезное, и оно еще не кончилось.

— Как так? Передали дело в прокуратуру?

— Да нет, здесь вроде поставили точку, — сказал Виктор. — Но я еще не поставил этой точки.

Николай Николаевич подсел к Виктору и внимательно посмотрел на него:

— У тебя что-нибудь есть?

— Даже не знаю, с чего и начать, — задумчиво сказал Виктор, — но нужно, чувствую, нужно принимать решительные меры.

— Да что случилось?

— Да вот что случилось. Еще тогда, во время того бала или балагана, как сказать — не знаю, мне почудилось, что не все там ладно. Ну, чудеса там, всякие явления, крики, привидения, скелеты — это понятно. Но я думал, что все это подстроил Худо. Да так оно и было: большинство трюков подстроены им. Ну, и ему там помогали другие: Маримонда, Пуф, Костя. Не все, только избранные, так сказать. Но помогали так хитро, что каждый знал об одном фокусе, а о других не знал, а обо всех должен был знать только Худо. Но что я заметил? Вот когда эти штуки начались — лотерейный билет Маримонде выпал, мне — строевой устав, Янке — комсомольская грамота, и еще там кое-что, крики эти, вопли, ну, и, конечно, свет то и дело гас, и так далее, много кое-чего было, — приметил я, что Худо на эти все фокусы как-то странно реагировал: изумлялся, можно сказать, как мальчик, и настолько естественно, что мне показалось, будто они и для него неожиданны. Будто не он их подстраивал, эти фокусы. Вернее, это мне не сразу показалось, а только потом, после этой новогодней ночи, когда я все в памяти ворошил. Знаешь, сколько я перевспоминал! Я припомнил эту реакцию Олега. Перед судом я у него спросил, но он так раскис и размяк, что толку от него никакого не было. Все твердил о своем грехе, о своей главной вине, поскольку он затейник и устроитель, и готовился каяться. И действительно, каялся он по-настоящему. Чуть не рыдал при обсуждении, просил себе высокое наказание. Понятно, что ничего вразумительного добиться нельзя было. Только твердил: “Это я устроил, это я ее погубил”. Ну, и вот… — Виктор замолк.

Николай Николаевич посмотрел на него и поднял брови:

— Ну, и что же?

— А то… сейчас, вот теперь, я начинаю думать, что тогда на даче кто-то был.

— Были вы, это понятно, а что ты понимаешь под словом “кто-то”?

— Нет, мы не в счет, — голос Виктора окреп, в нем прозвучала уверенность, — там был еще кто-то, кроме притворяшек.

— Кто же?

— Вот в том-то и дело.

Виктор снова смолк, рассматривая носки своих ботинок.

— Теперь я, пожалуй, начинаю догадываться — кто, — продолжил он, — мои подозрения подтвердились. Дело вот в чем. После суда все мы разбежались по своим норам, спрятались и притаились. И каждый из нас грыз свою душу в одиночестве. Но вот вчера вдруг появился Худо как ни в чем не бывало и пригласил меня на сбор притворяшек. Я пошел, хотел кое-какие подозрения проверить. Собрались мы на этот раз в мастерской у художника. Оказывается, у Олега есть в подвале своя художественная мастерская. Примечательно, что я там никогда не был. Почему они не праздновали Новый год в этом подвале, мне и сейчас непонятно. Может быть, просто не хотели привлекать внимание, — неуютно там, рядом с магазином, и вообще хлам. Не знаю. Во всяком случае, этот сбор был уже у Олега, в его мастерской. Собрались все, за исключением Янки. Почему они ее не пригласили, тоже не знаю. Олег, правда, сказал, что она больна. Но я ему не очень поверил, потому что Янка совсем недавно звонила мне и разговаривала бодрым голосом, и не похоже было, что она больна. Но не в этом суть. На этом сборище присутствовал не только Олег.

Виктор помолчал, подбирая слова. Николай Николаевич выжидательно и напряженно молчал.

— Получилось очень картинно, как всегда это бывало у притворяшек. Сначала Олег рассадил нас всех по разным пням и глыбам. Он, оказывается, не только рисует, но что-то лепит и скульптурит. И стал он рассказывать какие-то грустные байки о своем душевном состоянии, о том, что он все переосмыслил и что нужно принимать какое-то решение. Притворяшки должны перестроиться внутренне, духовно подняться на новую ступень. Он говорил то же, что и на суде: что все мы получили урок и в этом уроке содержится наказание, и так далее. Но звучало оно иначе. Олег будто успокоился и к чему-то приготовился. И вдруг, откуда ни возьмись, возник этот…

— Кто — этот?

— Да, я тебе не рассказал. Но был у меня один случай. Как-то возле завода я одного старичка из-под такси вытянул. Не то чтоб совсем старичка, но человека пожилого, Очень примечательная личность: здоровенный, такой худющий, высокий, со шрамом на лбу. Мне показался настоящим психом, особенно когда анафеме предал автомашину, которая его чуть не сбила. Представляешь? И вдруг я вижу — этот самый тип с лицом пророка-алкоголика возникает за спиной Олега. Олег его представил, назвал “брат Кара”. Кара Карой, ладно. И как начал говорить этот Кара, получилось очень интересно. Такого я не слышал. Гитлер не Гитлер, но что-то гитлеровское здесь было. Говорил долго, много и всё на крике. А потом тихо, а потом снова кричать. Давал брат такое представление! На что уж притворяшки тертые калачи, а и то уши развесили. Ну, а обо мне и говорить нечего. Я просто обалдел.

— Да что ж он говорил, этот Кара?

— Странные штуки он говорил, подозрительные. Сначала все пугал: будто бы кто-то ходил в суд и узнал, что на нас собираются завести дело. Пересажают всех в тюрьму за Люськину смерть, разные сроки дадут. Ну, еще говорил о том, что мы якобы прошли первую ступень посвящения. Мы-де приобщились к богу стихийно. Раньше мы были разрозненными, между нами не существовало какой-то красной ниточки, которая связывает людей навеки. И сейчас мы, мол, окроплены кровью безвинно погибшей девы и являемся членами братства, которое должно носить ее имя. Не то чтобы он именно так сказал, но так я его понял. Поскольку Люся погибла по нашей вине, мы должны понести то наказание, которое не смог для нас определить общественный суд. Мы должны понести наказание в своей душе и через него очиститься. И возвыситься через это ощущение. А еще обещал всем нам бессмертие. О себе рассказал, будто в него немцы стреляли и пуля во лбу застряла. Вера спасла. Если мы будем верить, то и мы спасемся, как он.

— Но в вас же не стреляют?

— То-то и оно. Но все равно — от болезней и разных несчастий будем застрахованы навсегда. Он даже предложил присвоить название нашей группе, вроде бы как название улицы — имени Людмилы. Дескать, мы не притворяшки, а людмильцы. Во как!

— Ты запомнил этого человека, можешь описать его портрет?

— Смогу, он у меня как вылитый перед глазами. Почти как…

Виктор запнулся и замолк. Он хотел сказать, как образ той страшной, бледной и хрупкой руки, тянущейся к дверям дачи, в ту памятную новогоднюю ночь.

Николай Николаевич некоторое время молчал, потом заволновался:

— Значит, ты подозреваешь, что тут не все чисто? Есть еще и закулисные фигуры?

— То-то и оно! Когда я его слушал, меня все время не оставляла мысль о новогодней ночи. Мне даже показалось понятным, кто там был. И даже понятно, зачем там был этот человек.

— Да, — задумчиво сказал Николай Николаевич, — это выглядит правдоподобно. Круговая порука, шантаж, психологический стресс. Все подбирается одно к одному. Так, пожалуй, и следует действовать, создавая покорную секту. Во всяком случае, личность эту проверить надо так или иначе. Что ты думаешь предпринять?

Виктор развел руками:

— Я пришел к вам посоветоваться.

— Ну, не знаю, — сказал Николай Николаевич, — куда в таких случаях обращаются. Я думаю, что в райкоме тебе подскажут. У меня там есть знакомый. Сам сходишь и поговоришь.

Он сел к столу и быстро набросал записку.

— Сходишь к секретарю Клочкову. Григорий Иванович — парень молодой и чуткий. Расскажешь все, что говорил мне… Я рад за тебя, — вдруг сказал, протянув Виктору руку, Николай Николаевич. — Своевременно разобрался, чутье правильное, будем считать, что притворяшки для тебя прискорбный, но поучительный эпизод. Я на твой счет успокою родителей.

— Поучительный! — задумчиво сказал Виктор. — Я предпочел бы остаться неученым.

Торопливо попрощался и ушел. Внизу, во дворе, он оглянулся на шестой этаж. Там, у окна, на обычном месте сестры стоял и смотрел ему вслед Николай Николаевич. “Заботливый. А ведь правильный мужик Николай Николаевич”, — сказал себе юноша, поднял руку, помахал зятю.

Возле знакомой витрины бросил привычный косой взгляд на свое отражение. Не сразу узнал себя и даже чуть замедлил шаг в удивлении.

Изменился Виктор. Куда девалась его заносчивая молодцеватость? В темной воде стекла сутулилась высокая фигура. Печалились глаза под пыжиковой шапкой. Незнакомо, устало обвисли плечи.

Что же это ты, парень? Точно прокололи яркий, праздничный шар, выпустили из него воздух. Скис?

Он постарался побыстрей пройти мимо ненужных ему сейчас зеркал.

На душе было горько, смутно, мерзко. Какая-то совсем новая нота появилась в его состоянии. Нотка раздраженной печали. Легко стал заводиться: вчера подрался с Худо. Да и не подрался даже, а просто набил морду этому молодчику. Глупо получилось. Так глупо, что не захотелось рассказывать Николаю Николаевичу.

А дело было так.

Откричав свое, Кара ушел, не дождавшись вопросов от притихших слушателей. Только напоследок рявкнул: “Подумайте и решайте! Один выбор на всю жизнь: либо в князья, либо в холопы!” Под таким заманчивым лозунгом и сгинул проповедник, оставив притворяшек в молчаливом недоумении. Все молча осваивали услышанное. Тогда он, Виктор, встал и подошел к Олегу:

— Ты, я вижу, уже оправился? Все в порядке?

— В каком смысле? — насторожился Худо. Видно, почуял неладное.

— В простом: все, мол, забыто, шито-крыто.

— Не пойму я что-то тебя, Солдат, — отвел глаза художник. — О чем ты?

Здесь Виктор взял легонько собеседника за его ситцевую рубаху, расписанную от руки красивыми жар-птицами и, тряхнув чуть-чуть, сказал:

— А о том. О секте твоей дурацкой. О вранье твоем красивом. О том, как глупеньких девчонок приманивал и голову им морочил. Ну, и… о Людмиле новопреставленной!

Тут он и стукнул художника. Многое вложилось в этот удар. И злость на себя туда же приплюсовалась, и досада: раньше надо было, когда Люська жива была…

Понятно, Костя и Пуф бросились разнимать их. А что разнимать? Он и не собирался больше к этой мрази прикасаться. Врезал как следует, но легче от этого никому не стало. Выходя из мастерской, все же сказал им:

— А проповедничка вашего я приоткрою! Пусть поостережется! Его послушают с удовольствием на Петровке тридцать восемь! Теперь понятно, кто у этой шарманки ручку крутит!

Может, зря болтнул, а может быть, и нет. Притворяшки молча и как-то потерянно слушали его. Ни словечка в ответ.

Тягостная картинка запечатлелась у Виктора в памяти: подвальное окошечко синело вверху, под потолком мастерской, неясным зыбким пятнышком, от корявых скульптур Худо ложились широкие размытые тени, а в тенях притаились, будто летучие мыши ночные, Костя, Пуф, Мари. В уголке Худо с лица кровь обтирал.

Почему-то Виктору вдруг жалко стало. Не то себя пожалел он, не то притворяшек. И, не в себе от такой двойственности, он зло выругался.

С тем и ушел, хлопнув некрашеной дверью. И тогда же решил пойти к сестрину мужу посоветоваться. Выходит, правильно решил, зять оказался на высоте.

В узких райкомовских коридорах, по которым то и дело проходили озабоченным шагом юноши и девушки, Виктор немного оробел. Не очень уютно было ему идти на разговор о деле, которое имело какой-то уголовный оттенок. Собравшись с духом, он постучал в дверь с надписью “Клочков Г.И.”.

Первое, что он увидел, была примостившаяся в кресле Янка. Похоже было, что девушке очень хотелось заплакать и она старательно, изо всех сил сдерживалась…

Когда они минут через сорок выходили из кабинета Клочкова, девушка была намного веселей.

— Великое дело сделал, Витя, — говорила она, взяв его под локоть. — Спас меня фактически от неминуемого выговора. Хотя, конечно, еще не спас, еще дело будет обсуждаться, но после того, что ты рассказал, все выглядит иначе. И я не такой уж дурой буду казаться в глазах товарищей.

Тут Виктор хлопнул себя по лбу:

— Господи, какой я дурак! Я ж не сказал Клочкову главного.

— Что? Что?

— Да ведь этот самый Кара, которого привел Олег, призывал нас всех бежать, бросить город и спасаться в лесах. Мол, нам нужно там провести какое-то время, очиститься постом и молитвой от греха, а потом вернуться и нести людям приобретенные знания. Он даже говорил, что это нужно сделать возможно быстрее, потому что грядут преследования и опасности.

— А как же притворяшки? Они согласились?

— Трудно сказать, Яна, но, по-моему, они все сейчас в шоке от Люсиной смерти. Это странно, они мне казались такими эгоистами. Зол я на них, но и опасаюсь за них. Кара — страшный человек. Он так всех загипнотизировал своими речами, уму непостижимо. Они сейчас в каком-то сонном и безразличном состоянии. Видно было, что все равно им, ехать или не ехать. Страшный тип.

— Тогда немедленно возвращайся и все расскажи. Пусть Григорий принимает меры побыстрее. Я пошла. Мне надо в институт успеть на четырехчасовую лекцию.

Янка побежала по ступенькам вниз, а Виктор вернулся в кабинет Клочкова, пробыл там еще десять — пятнадцать минут, и, пока секретарь записывал дополнительные сведения, стоял у двери и мялся, надеясь догнать Янку в гардеробе райкомовского здания.

— И куда же приглашал сектантов этот так называемый брат? — Клочков держал карандаш, как пистолет, направив грифельный ствол на юношу.

— Он не сказал, понятно. По всему видно, на север.

— А эти… ваши компаньоны согласились?

— Сказали, подумают. Но двое, я знаю, точно поедут. Одна, Татьяна Снегирева, отказалась сразу, у нее сессия. И вообще, она не такой псих, как остальные.

Григорий Иванович подумал.

— Так. Боюсь, оснований для вмешательства органов здесь немного. Хотя нужно пощупать этого братца. Такие фигуры всегда темные. Посмотрим. Пока сделай простое: сходи к родителям ребят и узнай, кто уехал и куда. Смолич тебе поможет.

Виктор попрощался, покинул кабинет секретаря. Он не знал в деталях, что ему придется сделать, но был уверен в себе. Он сделает всё. Преступник будет найден и наказан. И если даже убийцу не покарает закон из-за недостатка улик, Виктор будет мстить сам… Своими руками…

С минуты на минуту должен был заехать Худо, и Кара торопился. Предназначенные к упаковке вещи потеряли для него обычный смысл и принадлежность. Они превратились в предметы, обреченные летать и падать. Брюки, майки и трусы порхали по комнате, казалось, самостоятельно. Брат Кара был удивительно бестолков в обращении с материальным миром. Большой, распахнутый посередине комнаты чемодан зиял, как пасть дракона. Чемодан заглатывал одни вещи и отвергал другие, повинуясь таинственному закону. Хозяину их казалось, что он сражается с чудовищем. У зверя одна голова, но зато какая глотка!

Здесь же, у двери, ничего не делая и тем доводя Кару до бешенства, стоял Есич. Стоял и зудел, нудил, повизгивал. Тонкая игла его высокого голоса, казалось, втыкалась в самый хребет проповедника. Ненужные слова, бесполезные мысли сплетались терновым венцом вокруг всклокоченной гривастой головы Кары.

— Вот, — говорил Есич, — уезжаете, бросаете дело в зачатии, а люди надеялись, многие уповали на помощь, вложили средства.

— Какие средства? — возмущался Кара. — На паперти больше подают! Ни черта они не дали, а то, что дали, можно и не отдавать.

— Православие тоже ввели в заблуждение, — долдонил свое Есич, — как-никак, общались, просили у церкви помощи и покровительства, а теперь тю-тю!

— Не приставай! Попы везде есть. И там, где мы будем, тоже найдутся покровители. Пусть помогут братья во Христе. А вообще, мне с ними не по пути. У меня своя дорога, у церкви — своя!

— И все-таки, — продолжал Есич, — надо бы остаться. Есть где переждать, имеются свои люди в пригороде.

— Да ты что? — заорал Кара. — Меня же зеленый прокурор освободил, за мной срок ходит, как ты не понимаешь! Мне надо быстро “делать ноги” на край Вселенной! Туда, поближе к темной стеночке, где световые лучи пропадают!

— А все из-за молодежи, не с мальчишек и девчонок надо было начинать…

— Вот тут ты, Есич, прав! — загорелся Кара. — Промашка вышла, круто дело повел, поторопился. Подождать бы, расшириться, повзрослее, посолиднее людей поискать. Их бы запутать, закрутить в эту компашку, переплести грехом да преступлением, вот тогда бы и выходить на оперативный простор, подминать под себя верующих всех церквей и сект! Вот когда бы главная деньга пошла! Сборы, поборы, всем попам бы нос утер! Но бес попутал — поторопился я! Времени у меня мало, Есич, мало, хоть плачь! Старюсь я, Есич!

Хлестнули желтые ремни, щелкнул замок чемодана. Кара вытер капли пота и присел на тахту передохнуть.

— Зачем же детишек с собой тащите? Вам они больше не понадобятся. А там других найдете. Да и приметнее для сыска гурьбой катить!

— Понадобятся, — твердо сказал Кара, — они уже у меня на крючке. И здесь я буду рисковать до конца. Я сделаю их своими собаками, сторожить меня станут. Без притворяшек я долго не продержусь.

Они помолчали, и вдруг как-то совершенно неожиданно для себя Есич сказал:

— А ведь вы… ты плохой человек и в бога не веришь.

Кара встал. Безобразная ухмылка появилась на его лице.

— Здесь у меня бог, — Кара распростер пальцы правой руки, — а тут — сатана! — Он потряс ладонью левой. — И каждому, кто между ними попадет, крышка!

Он приблизил руки к шее Есича, но тут прозвучал звонок в двери. На пороге появился Худо с подбитым глазом.

— Притворяшки, вперед! — заорал Кара, хватая чемодан.

Есич мелко крестился.

Пока “Москвич”, набитый притворяшками, набирая скорость, уходил все дальше на север, Виктор энергично действовал. Правда, из оставшихся помогала ему только Янка. Таня, сославшись на сессию, совсем устранилась. При последнем свидании она показалась Виктору расстроенной и напуганной. Видно, страх перед последствиями заглушил ее природное любопытство и неистощимый оптимизм. Она только качала головой и на все предложения Виктора, краснея, отнекивалась.

— Струхнула девка, — резко сказал Виктор, присаживаясь к Янкиному столу. Теперь он стал частым гостем в райкоме.

Янка засмеялась Она быстро приобрела прежнюю беззаботную форму. Глядя на нее, Виктор тихо про себя удивлялся. Неужели она была заводилой среди притворяшек? Самое странное, что девушка почти не изменилась. Так, разве чуть-чуть стала собранней и медлительней. За счет чего же создавался образ той разнузданной девицы? Гипноз среды? Общее кривлянье действовало?

— Таня случайный человек среди притворяшек, — сказала Янка. — Прости меня, ведь она твоя подруга, но она просто легкомысленная дурочка.

— Возможно. — Виктор помолчал. Ему не очень понравилось это, в общем, справедливое замечание. — Что у тебя нового? Что в прокуратуре?

— Там все в порядке. Делу дан ход, сегодня назначен следователь. Думаю, не пройдет и нескольких дней, голубчиков застукают. А у тебя что? Был ты у родителей?

— Был. — Виктор вздохнул. — Вот почитай. — Он вынул из кармана и положил на стол два листка бумаги.

Исчерканные разными почерками, они были чем-то схожи. Янка подумала и решила, что сходство в помятости, в одинаковой несвежести этих бумаг. На них остались следы влажных пальцев, пятна от слез, потертости от множественных сгибаний и разгибаний. Эти вырванные из школьных тетрадей листки уже внешним видом отражали душевную муку своих авторов. Торопливым, неряшливым почерком, крупными буквами Маримонда писала:

“Дорогая мама! Пишу тебе и тороплюсь невероятно. Внизу меня ждет автомобиль, который должен отвезти меня в новую жизнь. Не обижайся на этот безобразный почерк. Он от спешки. Мне невыносимо и горько расставаться с тобой. Однако ты знаешь, какова была моя жизнь в последние годы. Обиды, обиды и унижения. И впереди я вижу только поток непрестанных обид. Завтра будет еще хуже. Я решила все поломать, все изменить. Нашелся человек, который поможет начать совсем другую жизнь. Там не будет конкуренции и зависти, преуспевающих и отстающих. Мама, поверь мне, это будет по-настоящему новая жизнь. Мои решения окончательны, не обижайся на меня. Сердце мое обливается слезами, но я горда и полна новых надежд. Мы решили немедленно отбывать в места, где нас никто не найдет. Это наше общее и окончательное решение. Я отказалась от этой жизни. Мы избрали новый путь. Мои друзья плачут, но они в восторге, мы поздравляем друг друга с тем, что у нас хватило решимости на этот бесконечно важный для нас поступок. Возможно, нас будут преследовать и разыскивать. Но мы в своем праве. Мы никому ничего не должны. Мы уходим, уходим, чтобы вернуться. Не сейчас, не завтра, но это произойдет обязательно. Мама, я буду с тобой, я приду к тебе, когда приобрету знания, которые нужны людям, чтобы быть счастливыми. Однако нужно кончать письмо. Утешаю тебя и себя надеждой на лучшее будущее. Как чудесна будет наша грядущая встреча! Мама! Ты многое вынесла со мной, собери свои последние силы, перенеси и это — главное, что есть в моей жизни. Целую твои руки. Твоя дочь Маша”.

— М-да… — Янка хмыкнула и покачала головой. — Целая декларация. А как ее мать?

Виктор нахмурился:

— Зрелище плачевное. Старуха в горе. Лежит, сердечные приступы один за другим. Валидол, медсестра, уколы. Хорошо, соседи неплохие люди, помогают. Я, конечно, утешал: найдем, вернем, всё такое. Но все равно…

— Да, подставила ножку доченька. Дура все-таки Маримонда, хоть и взрослый человек. Неужели нельзя отличить слова от дела? Где глаза у женщины?

Он пожал плечами.

— Почитай второе. Пуфика послание. Тоже документ.

Янка развернула листок.

“Родители! — писал Пуф. — Я не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь с вами, и поэтому решил написать слова прощания. Сейчас мне ясно, что я принял очень серьезное и важное для себя решение. Я буду бороться за то единственное, что существует во мне, — за свое “я”. И для этого мне не нужно быть таким, как все. Наоборот, я должен отличаться. Это глупость, что я занимался боксом, постигал математику и вообще тщился быть великим человеком, прославленным в нашей семье. Быть таким, как все, дело легкое. Я это сейчас хорошо понимаю, ведь для этого в нашей стране созданы все условия. Вся учеба и вся жизнь направлены на то, чтобы сделать меня таким, как все. Возможно, меня окружают правильные, хорошие люди, но что же делать среди них мне, неправильному? Я должен найти свой, единственно свой путь. И у меня оказались товарищи, сообщники по духу. У нас единая, общая программа. Мы хотим стать другими, мы не хотим быть такими, как вы. Нам предстоят большие испытания, кто знает, как мы их вынесем. И в этих делах выживут только сильнейшие духом. Возможны жертвы. Я не закрываю глаза на опасности. Но они меня уже давно не страшат. Опасности для моего тела кажутся смешными по сравнению с опасностями, подстерегающими мою душу, мое “я”. Может быть, я в чем-то и неправ, но у меня нет другого выхода. Я перебрал способы всей своей дальнейшей жизни и пришел к выводу, что мне по пути с нынешними моими товарищами. Я прощаюсь с вами, мама и отец, и благодарю вас за нежную любовь и заботу. Я знаю, вы многое сделали для меня. Все, что могли. И не ваша вина, что я получился таким, какой я есть. Но и не моя тоже. Очевидно, у каждого человека есть судьба, которой он должен следовать. Я следую своей судьбе. В этом мое преступление, в этом мое спасение. Не ищите меня, не преследуйте, позвольте мне самому найти себя. Прощайте, милые родители. Целую вас и даже не прошу прощения за свой поступок. Я знаю всю меру вашего горя и иду на это, чтобы не причинить вам еще большего своим бессмысленным существованием, подобно другим людям. Станислав”.

— Станислав, Стасик… — Янка вздохнула. — Оказывается, у Пуфа было имя. Вполне приличное и даже красивое. Вот ты какой, Станислав… Ищущая и сложная душа. Как же ты поддался этому обману? А у него дома как? Что его родители?

— У Пуфа атмосфера иная. Не сравнить с Маримондиной драмой. Во-первых, их двое, отец и мать, люди спокойные, даже, может, слишком спокойные. Сына своего они знают. Он, говорят, не в нас пошел. Вспыльчивый, увлекающийся, быстрый на слова и дела. В разговоре узнал я важную деталь. Одно время Пуф собирался покончить с собой. И знаешь, по какой причине?

Янка во все глаза смотрела на Виктора.

— Его не послали на какое-то первенство по боксу. Он долгое время отставал, потом вырвался в чемпионы, а его отклонили как ненадежную кандидатуру. Направили не чемпиона, но верного крепыша, и тот привез медаль. Пуф впал в отчаяние, умирать собирался, но тут подвернулись ему притворяшки, и он утешился. Но бокс бросил.

— Понятно. — Янка кивнула. — Мальчишка! Значит, родители не очень переживают?

— Ну, — протянул Виктор, — родители есть родители. Они верят, что и этот “закидон” Пуф благополучно переживет. Лишь бы, как они говорят, злые люди не повредили мальчику.

Янка озабоченно поморщилась.

— Да, злые люди. Их пока хватает в нашей жизни… А я тоже кое-что сделала в этом плане. Я разыскала родителей Кости-йога.

Она вздохнула, и Виктор подумал, что девушке очень идет серьезность.

— Тяжкое свидание, — медленно сказала Янка. — Повидав их, я, кажется, поняла, почему Костя такой… каким мы его знаем. Страшное дело. Мне показалось, что на его месте я была бы в сто раз хуже.

— Пьяницы?

— Кто пьяницы? — удивилась Яна.

— Родители Йога.

— Да ты что?! Интеллигентнейшие люди. Тоже скажешь, “пьяницы”!.. — Она улыбнулась, вспоминая визит к отцу Кости…

Со своей новой семьей Костин отец жил в новой квартире на шестом этаже нового кооперативного дома. И, войдя в переднюю, Янка поняла, что она попала в мир высокого достатка и больших жизненных запросов. На стенах передней висели чеканные гравюры из темной меди. В открытых дверях комнат виднелся устланный коврами пол, а на стенах до потолка тянулись ряды полок с дорогими книгами, переплеты которых важно поблескивали золотыми тиснеными буквами. И пахло в квартире странно, как в фирменном магазине “Чай”: пахло кофе и сандаловым деревом.

Встретил Янку отец Кости. Он не пригласил ее в комнату и, серьезно нахмурив светленькие брови над огромными роговыми очками, в ответ на ее пространные и сбивчивые расспросы заявил лекторским, поучающим голосом:

— Видите ли, я слишком много вложил в сына, отдал ему половину своей жизни. Жизни человека, который, не будем стесняться, назовем вещи их именами, кое-что значит в обществе и что-то может сделать для своего народа. Достигнув определенного рубежа, я понял, что сын идет своим путем. И этот путь не может быть изменен по воле других людей. Даже если эти люди являются его родителями. Костя окончил техникум, хороший техникум, дающий специальность высокого уровня. Он электронщик. Он мог бы продолжать образование. Но Костя бесконечно придирался и предъявлял претензии любящим его людям. Он замахивался на то, что стоит выше его. Это личная жизнь отца и матери. Он осуждал нас. Он не принимал, отвергал нас и в то же время использовал и даже где-то эксплуатировал наши связи, наши имена. Он ездил по курортам, отдыхал в лучших местах Советского Союза, имел прекрасную возможность для учебы, но он ее не использовал. Что ж, взрослый человек сам определяет свою судьбу. И я предоставил ему свободу. Как он распорядится этой свободой, его дело. Если он вернется, я не прогоню его. Он мой сын. Но меру своей вины он должен знать и искупить. Я и моя бывшая жена, Костина мать, обижены и оскорблены его поведением, и нам не просто будет с ним примириться. Поэтому его поступок мне кажется логическим завершением всей его натуры: слабой, изнеженной, неспособной преодолевать трудности. Только так, только так. Иначе быть не может.

Янку охватил приступ гнева. Она не сдержалась и высказала какие-то обидные и ненужные слова. Было ясно, что эти родители расстались с сыном навсегда. И вот это-то приводило ее в ярость. Выслушав ее, отец Кости ничуть не изменился в лице. Он так же холодно и спокойно смотрел на нее сквозь толстые стекла очков. И так же холодно и спокойно разъяснил:

— Вы, милая девушка, слишком неопытны. Я боюсь, что у вас недостаточно развито логическое мышление, чтобы судить о таких сложных взаимоотношениях. Вам многое кажется, вы многое принимаете за чистую монету, но в жизни все обстоит гораздо проще: каждый человек, достигнув определенного возраста, должен нести стопроцентную ответственность за свои поступки. И если такой человек нуждается в няньках, опекунах, то он не может считать себя полноправным членом нашего общества. Такие люди должны вести более умеренный образ жизни. И Костя, видимо, поступил правильно, когда решил работать… этим, как его… дворником, что ли? Не тянул он на более высокую должность и специальность. Вот так. Только так. А вам совсем не к лицу читать мне нравоучение по простой причине: вы ничего не понимаете во многих окружающих вас вещах, процессах и человеческих взаимоотношениях.

— Так он утюжил и пилил меня своим профессорским тонким голоском, пока я не прервала его, — закончила Яна.

— И что ты сделала?

— Сказала ему грубость и ушла.

— Какую?

— Ах, ну боже мой! Что говорится в этих случаях. Мол, они рожают детей и совершенно не понимают, кто у них вырос, и так далее. И намекнула, конечно, что таких отцов, как он, нужно лишать отцовства.

— Да, это разговор, — почему-то с удовольствием отметил Виктор. — И у матери была?

— Была и у матери. Картина не лучше. Тоже новая квартира, новая семья, только, в отличие от папаши, новых детей нет. Мать Кости интеллигентная истеричка, знаешь, такие лица-маски, фальшиво все, за сто верст видно. И улыбка фальшивая, и волосы, и румянец. Вся фальшивая при полном внешнем благородстве. А выдает себя глазами. Бегают глазки и рот подрагивает, боится, чтобы молодого мужа из-под носа не утащили. Сразу скажешь — эта кошка чужое сало съела. Только чужим и питается. На Костю ей плевать. Одно твердит: взрослые дети не должны мешать личной жизни родителей. Радостное ощущение.

Они помолчали. Янка двинула по столу стопку бумаг.

— Ты знаешь, чем сейчас занимаюсь? Пишу отчет, свое впечатление от деятельности притворяшек. Клочков заставил. Садись, говорит, и напиши. Не только то, что видела, но и все мысли свои. И знаешь, какая главная мысль у меня в этом отчете-докладе проведена? — Она победоносно глянула на Виктора.

— Говори, я все равно не догадаюсь, — засмеялся тот.

— Ломала я голову над тем, кто такие притворяшки. И ругала их, и осуждала, а потом пришла к простому выводу: это все обиженные дети. Обиженные, понимаешь?

— Да, конечно, — растерянно сказал Виктор. — Это есть, у них у всех что-то такое случилось…

— Именно! — закричала Янка, и он вздрогнул, услышав в ее голосе знакомый “балдежный” вопль.

— И Костя, и Мари, да и Пуф по-своему обижены на жизнь, это их и толкнуло в секту.

— Да, но мало ли на свете обиженных людей! Не все же подаются к притворяшкам.

— А эти подались! Потому что слабые.

— А как же Танька, а… я?

— Ну вы из любопытства, попробовать.

— А Люся? Янка помолчала.

— Это хорошая душа, — сказала она. — Ущербная, больная, пожалуй, она единственная была на месте. Обреченная, сама себя обрекшая, она все равно куда-нибудь попала бы. Не к притворяшкам, так к кому-нибудь еще. В ней что-то такое было… жалкое и… безнадежное.

Виктор вздохнул и стал торопливо прощаться. Янка крикнула вдогонку:

— А грамоту мою атеистическую у меня выкрали. Вот!

Виктор пожал плечами, но в подробности вникать не стал. Выкрали так выкрали. Что поделаешь.

Через несколько дней после этого разговора Янка позвонила ему домой.

— Иди к телефону, — сказала мать, — там твоя новая обнаружилась. И где ты их набираешь?

Анна Петровна еще не забыла торопливые и неурочные Люсины звонки. Витя взял трубку.

— Витя, их засекли, они продали машину. Но их почему-то только трое. Где остальные, неизвестно. Розыск продолжается, — кричала Янка. — Если хочешь, можешь участвовать, ты ведь их всех в лицо и так вообще знаешь. Но это — на самолете, далеко. Согласен?

— Еще как! — Виктор подобрался. — Куда и когда идти?

Янка назвала адрес и фамилии.

— Бегу, лечу.

— Счастливого пути! Возвращайся скорее, еще сходим в кино.

Прошло два — три дня. А может быть, прошла сотня дней? Ведь никто в темно-вишневом “Москвиче” не считал времени. Колеса вращались, машина тряслась, они ехали, ехали бесконечно. Часто останавливались. Все больше на окраинах маленьких городов, во дворах больших темных деревень. Тогда Кара выходил из машины, возле него призраками вырастали бесшумные, — безликие фигуры, слышался неторопливый, неясный говорок, и глядь — уже готова нехитрая трапеза в чистой горнице под присмотром немногословных хозяев. Иногда их принимали в уютной комнатке нового блочного дома. Все равно где, но обязательно их сопровождала молитва, реченная благочестивым Карой или его знакомцем.

Костя диву давался — откуда этот потаенный люд на нашей земле? Сумеречный, мрачный, тяжелый от какой-то непроявленной думы, от невысказанной заботы. Дивился Костя и поеживался от неловкого чувства. Внове все было интересно, но уж как-то дремуче, несовременно, дико. “Затопили нас волны времени, и была наша участь мгновенна”, — говорил себе Костя, отмахиваясь от злых мыслей-вопросиков. Он твердо знал одно: нельзя думать, рассуждать, анализировать. Рухнет вера под ударами логики. А его могла спасти только вера, лишь она вела к трансу. К самому высокому и чистому состоянию души человека, властвующего над собой.

Нельзя думать — об этом знал и Пуф, которого Кара теперь упрямо называл Станиславом. Пуф тоже отгораживался от действительности, но по-своему дурачился и кривлялся. Его черные глазки любознательно и насмешливо сверлили знакомых Кары, возникавших из небытия и растворявшихся в вечерних и утренних туманах. Черные платки, темные одежды, бледные лица, в глазах — смирение, ожидание, тревога. Сектанты раздражали Пуфа. Фальшивые они какие-то, говорил он себе. И тут же возражал: “А кто не фальшив? Я, Маримон-да, Худо? И мы фальшивы, и милиционер на перекрестке фальшив, и солнце лжет, и правды нет в природе. Весь мир — это гигантская показуха, — говорил себе Пуф, — и каждому в нем грезится видимость явления, и никто не знает сути, истины. А раз истины нет, остается игра”.

Довольный своей находчивостью, Пуф устраивался на плече Маримонды и сладко засыпал под ритмичную раскачку машины.

Мария, сжатая на заднем сиденье Йогом и Пуфом, находилась в состоянии тихого хмельного оцепенения. Она почти ничего не замечала вокруг. Дорога несла ее, безучастную, равнодушную, с прикрытыми глазами и неясной ухмылочкой на губах.

Дорога несла всех притворяшек в темное, опасное будущее.

Дорога была огромной, необъятной, бесконечной. Она становилась шире или уже, меняла покрытие — на смену асфальту приходила твердая ледяная кора с выбоинами, — но всегда сохраняла свою удивительную способность нагонять тоскливую дремоту на странствующих и путешествующих. Тем более что двигались они в основном по ночам. Днем отдыхали в избах и комнатах, пропахших ладаном — незнакомым, тревожным для ребят запахом.

Закаты и рассветы встречали в машине. Бывало, ночь движется к концу, а Худо уже намотал километров триста, в заиндевелое окошечко лезет туманное марево, а впереди тянется пустынная зимняя дорога. Изредка рявкнет встречный самосвал. И если б не шум мотора, то уши, наверное, заполнила бы совершеннейшая тишина нарождающегося дня.

Горячим дыханием Пуф протаивал в боковом стекле автомашины окошечко для обозрения.

Если смотреть в него, то вдали видна только темная полоса слабо заснеженного леса. Постепенно светлеет край неба, сияющая полоса расплывается, мир становится розовым, синим, серым. От сугробов ложатся длинные тени, поверхность снега вспыхивает лихорадочным румянцем, искрится, дробит мягкий утренний свет миллиардами зайчиков. В глаза ударяет мгновенный мишурный блеск. Но только мгновение длится вспышка — солнце быстро перепряталось из-под края земли за плотную, тяжелую пелену зимних облаков. Начинался серый зимний день. Серый, ровный, тоскливый.

Пуф вздыхает, отворачивается от окна и обращает внимание внутрь машины. Сталкивается с тяжелым, напряженным взглядом Кары. Смыкает веки, притворяется спящим. Ему есть отчего спать. Вчера было выпито — сегодня похмелье. А на злобного Кару смотреть мало удовольствия… Зол Кара. Зол неистребимой злостью. На себя зол, что проморгал, проворонил такой легкий вариант настоящей жизни. Зол на помешавших ему людей.

В большом и тягостном раздумье наставник. Сорвалось начинание, нужно придумывать что-то другое. Не вышла суперсекта — создадим школу апостолов. Превратим притворяшек в носителей истинного знания… Эх, и надоело!

Снова начинать сначала? Который раз? И силы не те, и годы, да, пожалуй, и не получится. Нет, нужно кончать. Ставка на смерть. Только так появится хоть какой-то шанс на жизнь. Вспыхнуть факелом и уйти. Или — вспыхнуть и остаться? Так или иначе — нужен огонь. Чтоб пожар пошел на всю страну. Взрыв и жертвы. Тогда только заговорят, закопошатся. Тогда возникнет легенда и станет жить, обрастая подробностями, слух о новой религии. И он, Кара, огненный старец, будет героем этой легенды. Возродить самый известный, самый простой способ очищения. Костер, костерик, кострище… А может, и не костер…

Время важно. Нет у Кары времени: там докопались уже до того дела, и клубочек теперь пойдет разматываться к самому началу. То есть к концу. И так конец, и сяк конец. Выходит, как ни крути, итог один. А потому нужно сделать его поярче.

Ох, тошно Каре, тошно! Всех к черту. Всех, всегда и всюду. Только так.

Тянут грехи по жизни, точно жилы на барабан мотают. Какая нечистая сила сподобила его родиться именно таким? Разве он виноват?

Засунули в грязную темную щель. Жизнь называется! Ложь все это. Ложь. Но пусть лжецы поостерегутся: ему, Каре, себя не жалко. Пусть тысячу раз подумают, прежде чем соваться в его дела. Миллионы раз пусть думают. Пусть.

Идет машина, погромыхиваег. За рулем — Худо с остекленелыми глазами. Обветренными, потрескавшимися губами что-то пришептывает. Если вслушаться — дорожные знаки считывает. До поворота триста метров. Уклон. Переезд со шлагбаумом. Осторожно — дети.

Не в себе парень. Еще не тронулся, но уже вполне к этому готов.

Рядом с ним сидит Кара, но вперед не смотрит, полуобернулся в неестественной позе, по-своему, по-змеиному, и над задним сиденьем завис. Тяжело висит, медленно покачиваясь. Молчит, но лучше б говорил. В молчании Кара невыносим.

Это полной мерой ощущает Костя-йог. Он скривился и прижался лицом к заиндевелому стеклу, бесмысленно вглядывается в монотонный зимний пейзаж. И ничего вокруг не видит толком.

Никто в этой машине природой не интересуется. Маримонда и Пуф сейчас вполне равнодушны к окружающему миру, их головы безвольно мотаются в такт толчкам. Приоткрыты их рты, смежены веки. Они спят, им грезятся больные сны. Видя, что Костя уклоняется от общения, Кара поворачивается, останавливает клейкий взгляд на расплывшемся профиле Худо. Но и бывший художник бесчувствен к гипнотическим взорам Кары, он безукоризненно ведет машину, ему нельзя пропустить ни одного знака, он весь в биении мотора, поворотах руля, вращении колес. Он не человек, он часть этой машины.

Хмурится Кара, тяжелеет, уходит в себя. Зол Кара, зол. Слепая ненависть к спутникам вдруг проникает в больной его мозг. Временами Кара испытывает приступы затмения, мысли сбиваются, думается невпопад.

Притворяшки — разве это материал для легенды? Какие из них апостолы? Почти не люди, мразь, отбросы. Ну да, им, может быть, больно, но и скотине больно, она ревет, чуя конец, когда ведут на заклание. Кто к тому реву прислушивался? Бог? Люди?.

Однако и притворяшки могут сопротивление оказать. Побег не очень гладко прошел. Этого Пуфа почти силком пришлось уводить. Может, зря, а может, не зря. Чем больше, тем лучше, — дальше полыхнет. Не личность важна, а цифра. В цифре большое значение. А сопротивление преодолевать надо. С самого начала давить, на корню. Чтобы всякий дух самостоятельности, как дурную воду из тела, выжать. Нужно тряхнуть компанию, пусть почувствуют остроту момента…

— Привал, братья, привал! — рявкнул Кара, и спящие стали приходить в себя. Стонали, потягивались.

Худо свернул в лес. Машина вильнула, завалилась, мотор заглох.

— Осторожней, — Кара весь внимание и напряжение, — а то снова сядем, как прошлый раз.

Мужчины медленно выгрузились. Мари осталась в машине, она никак не могла очнуться от забытья.

— Не трогай — ее, — Худо придержал руку Пуфа. — Пусть спит, сама очнется.

Выбрались, выползли черные тараканы на розовом утреннем снегу. Пуф запрыгал от багажника к полянке, где на поваленной березе безучастно присел Худо. Костя молча помогал Пуфу, разжег бензин, намял снега в чайник, закрыл огонь от несильного морозного ветра. Кара, грузно проседая в снег, ушел в сторону и застыл неподвижной темной кляксой. Шептал что-то, сложив руки, и кланялся. Молился в одиночестве.

Костя поставил на огонь большой алюминиевый чайник, напоминавший шлем. Горлышко заткнули пробкой, и скоро она засвистела пронзительно, высоко и дико, по-лесному. Чай был готов.

Чаепитие проходило в молчании. Никто никому ничего, кроме “дай”, “налей”, “возьми”, “горячо”. Кружки держали в ладонях, грея озябшие руки. Над плиткой поднимался теплый влажный пар. В него опускали лица, нежились в тепле.

Кара резанул косым взглядом притворяшек, сказал:

— Жадно едим, неблагочестиво, мало у нас нужной солидности. Не приучены, не привыкли. Ну, ничего, доедем — займемся образованием.

— А когда доедем? — вскинулся Костя. — Надоело тащиться. Лучше б поездом.

— Или самолетом — еще быстрее, — заметил Пуф. Кара хватанул мощный глоток, только стальные зубы клацнули о край алюминиевой кружки.

— Отвыкайте! — Резко выдохнул клуб пара. — И без того нарушение. Надо бы в те места пешком идти, а мы на этой сковородке гремучей катим. Но ничего, господь сподобит и до лошадей добраться. А лошадь — дело чистое.

Все помолчали, осваивая услышанное. Вдруг задергался Худо. Нервно потряс головой без шапки, на волосах взметнулись снежинки.

— Надоело! — завизжал он. — По шести часов за рулем. Мари больше часа-полутора не тянет. И вообще, куда мы едем? Никто не знает, один брат Кара знает, а нам не говорит. Может, все же мы когда-нибудь, как он изволит выражаться, сподобимся этой высокой чести и узнаем конечный пункт назначения, а?

Говорил, но в сторону Кары не смотрел. Перед собой глядел на зеленую туристическую плитку, на оплывший кругом нее мокрый желтый снег. Пуф только хмыкнул, а Костя внимательно посмотрел на спорящих. Кара поплотнее ухватил кружку, точно гранату бросить собрался.

— Конечно, — сказал он, — устали. И ты, брат Олег, устал. Как-никак, ты у нас главный водитель, возчик по святым местам. Все правильно.

Кара сделал паузу и вдруг сорвался на крик:

— Но почему, почему устал, спрашивается! Неужто от баранки? Да ты ее по двенадцать часов вертел, когда в Крым да на Кавказ мотал, и не уставал. А сейчас — на тебе! С чего бы такие перемены? А с простого — совесть нечиста! Совесть тебя, брат Олег, мучает, передыху тебе не дает, вот причина твоей усталости! Отсюда злоба твоя и истерика — душа твоя кричит, не ты кричишь.

Пуф и Костя вытаращились на проповедника, а Худо, и без того бледный, побледнел еще сильнее, страшнее, воткнул кружку у ног в снег и тихо спросил:

— С чего бы это меня совесть больше других мучила?

Голос у него стал ломкий, как стекло, сейчас рассыплется на маленькие осколочки, не соберешь.

— А с того, — так же тихо и страшно ответил Кара, — что ты Людмилу безответную убил, так же, как и… ты забыл?!

— Я?

— Да, ты. Ты. Ты! Твоя идея — Людмилина смерть! Специалист по девочкам! Ты все новогодние фокусы придумал. Ты!

Кара вскочил на ноги, обличающий узловатый палец воткнулся в Олега.

Худо встал, помертвелый, растерянный.

— Какая идея? О чем речь…

— Бейте его! — заорал Кара. — Он Людмилин убийца!

С этими словами он кинулся к художнику.

Заплетаясь в длинных полах черного пальто, Пуф подскочил, чтобы разнять дерущихся, но Олег плохо понял его намерение. Он ткнул кулаком в лицо Пуфа и в ответ получил два коротких сногсшибательных удара. Рассерженный Пуф поддел носком лежавшего в снегу Олега, и выглядело это началом избиения. В драку фурией ворвалась проснувшаяся Маримонда. Она, оказывается, слышала каждое слово.

— Вот тебе! Вот! За Люську! За меня! — бормотала женщина, неуклюже пиная ком снега, в который мгновенно обратился Худо. К ней, злобно сопя, присоединился Кара. Он по-старчески суетливо топтал ногами художника.

Костя отбросил кружку в сторону, перелил кипяток из чайника в походный котелок и выплеснул дымящуюся жидкость на сражавшихся.

Вой и визг прокатились по тайге. Все отпрянули от Олега, охая, ругаясь, растирая обожженные места. А отпрянув, осознали себя и устыдились.

Пошел снег. Он падал лениво и медленно. Тишина в лесу стояла полная, окончательная. Путешественники стали собираться. Удивительно, но вспышка их ярости так же немедленно иссякла, как и возникла. Худо выбрался из сугроба, отряхнулся, ощупал себя и, прихрамывая, пошел к машине. Маримонда помогла остальным сложить нехитрый инвентарь и посуду в багажник. Кара забрался на переднее сиденье, вновь уткнулся в Библию. Не вышел он и тогда, когда они толкали машину к шоссе.

Молчали люди и молчала природа. Только снег шептал что-то успокаивающее и нежное. Но кто же из современных людей прислушивается к белому шепоту снега?

В машине Кара молча достал из-под сиденья бутылку коньяка и положил почин, хлебнув из горлышка. Огненный напиток пришелся кстати — все согрелись и подобрели. Худо выпил вместе со всеми. Разбитые пальцы его не дрожали, лицо было сурово, недоступно. Неожиданно Костя спросил:

— Все-таки интересно знать, где мы бросим якорь?

Вопрос этот остался без ответа, и Костя понял, что притворяшки покорились. Им было все равно, куда ехать, где останавливаться, что делать. Черный паук в короткой стычке лишил их остатков воли. Секта родилась: у нее был беспощадный кормчий и покорные слуги.

Рядом с Костей мучился Пуф. Лицо его дергалось, гримасничало. Костя толкнул приятеля в бок — чего, мол? — но Пуф только головой потряс и закрыл глаза рукой. Он был унижен, раздавлен своим поступком. За что он ударил Олега?

Костя мельком глянул на хмурый сонный профиль Маримонды, приютившейся на краю сиденья. Женщина плотно сжала губы в злую черточку.

Неожиданная мысль пришла в голову Косте.

Где напыщенная болтливость притворяшек? Странно, но именно сейчас они молчали. Казалось бы, самое время говорить и фантазировать, а на тебе — пропало вдохновение! Изменилась обстановка — и сомкнулись уста. Может быть, природа действовала? Они уходили все дальше на север, леса становились угрюмей, дали — величественней. Перед значительностью ландшафта самые глубокие мысли выглядят скромно. Или выговорились притворяшки и в момент наибольшей раскованности отказала им способность к импровизации? А может, тень Люськи, витавшая над ними, делала непристойным любое многоречие?

Удивлялся Костя, но молчал. Молчал, как и остальные потерявшие дар слова спутники. И как раз в это утро, будто повторяя ход Костиных мыслей, Кара хмуро сказал:

— Вот что. Хватит в молчанку играть. Поговорить придется. Встречают нас хорошо, рассчитываться надо. Не просто слоняемся по здешним местам, как какие-нибудь безбожные туристы, а цель высокую имеем. О ней и нужно сказать слово. Пусть соображают. Кому придется по душе наша затея, с нами двинется. А остальным принесем просвещение. Тоже полезно.

— Раньше надо было начинать, — буркнул Худо, — вон сколько мест проехали зря.

— Неправ, брат Олег, — ласково ответил Кара, — раньше места были неровные. Околостоличный народ — препустые людишки. Пена, а не человеки. Как нанесло их со всех сторон, так и унесет. Сейчас проезжаем основательных хозяев, у них сохранились традиции и вера. Но вера верой, а хочется чего-нибудь свеженького. Предлагаю использовать опыт наших соперников в духовной области и организовать агитбригаду. Пусть послушают люди о новых делах в этой области.

— Агитбригаду? — Костя почувствовал, как лицо у него вытягивается. — Агитировать? За что?

Кара пронзительно глянул на юношу. “Зырит, как сатана”, — робея, подумал Костя.

— Неужто до сих пор не понял? — фальшиво улыбнулся Кара. — За бога будем пропагандировать. За нашего бога.

— Бог един для всех, — вяло сказал Худо.

— Правильно. Но мы о новейшей вере расскажем, о самом последнем слове в этих делах. Людям всегда интересно, когда бога понимают по-новому.

Притворяшки оживились и ста пи с вниманием слушать своего наставника. Косте показалось, что в последнее время Кара подобрел и перенес внимание на другие цели. Реакция Олега тоже выглядела подозрительной. Он Бел себя так, будто ничего не случилось: ни драки, ни взаимных обвинений, ни угроз. Короче — и он ничего, и они ничего. Костя только пожал плечами.

Кара задумал осуществить нечто вроде религиозного ревю. На первом же привале были разработаны программа и роли, а в ближайшей захудалой деревушке состоялось и представление.

Остановились они на краю деревеньки, которая произвела на Костю очень невыгодное впечатление. Впервые за время путешествия он решил прогуляться и оглядеться. Старые, видавшие виды избы сидели глубоко в снегу. Встречавшиеся ему колхозницы были одеты однообразно: валенки, стеганка, ушанка. Похоже, данный колхоз не блистал особыми трудовыми успехами, кругом не разглядеть видимых признаков изобилия. Сколько Костя ни вглядывался и ни вслушивался, он не заметил во дворах холеных лошадей, тучных коров, откормленных свиней. Дома по обе стороны заснеженной улицы были молчаливы, неприютно темнели черными пятнами окон. Было много явно нежилых зданий — старые доски крест-накрест некрасиво перечеркивали фасады изб. Костя прошелся до конца улицы, на душе у него стало совсем муторно, он решил вернуться назад, в теплую избу бабки Ядвиги, к которой у Кары было особое рекомендательное письмо. Все же умел Кара выбирать постой! Такая глушь, да еще в глуши этой заповедно глухое место!

А вечером состоялось представление. Народ пришел на сборище невзрачный, тот же, что попадался Косте утром на улице. Невзрачный и в то же время очень хорошо ему знакомый, особенно за последние дни. Пришли бабки, пришла девочка лет тринадцати и малышок лет четырех… Пришли две молодки в черных ажурных платках поверх обычных шерстяных и, усевшись у входа, тотчас принялись лузгать семечки. Они были разочарованы: думали, что похороны, а оказалась лекция. Пришел непременный член подобных собраний дед в ушанке с отвисшим ухом на манер дворняги, за которой плохо ходили в щенячьем возрасте. Пришел еще один благообразный старик с постным лицом и холодным взглядом маленьких глаз. Рот у него, по мнению Кости, напоминал лезвие ножа, плотно сжатые губы точно боялись выронить золотое слово, прятавшееся в гортани. “Жадюга, должно быть, неимоверный”, — решил Костя. Хозяйка относилась к жадюге с особым почтением. Шептала что-то на ушко, поспешно и невпопад кивала, будто соглашаясь с еще не высказанными указаниями гостя. Были на представлении еще какие-то люди, но Костя устал их рассматривать, да и смотреть там, по правде, было не на кого. Всё девчонки, да бабки, да несмышленые малыши.

Представление ставилось по репетиции наставника. Гости сидели на почетном месте за деревянным столом. Перед ними положили буханку хлеба и солонку с крупной солью. Питья никакого, кроме бутылки с квасом.

“Как на собрании, — думал Костя, — президиум, выступающие”.

Первым выступил Олег. Был бледен, с синью под глазами. Говорил глухо и даже невнятно, но что-то трогало в его речах. Точно просил или извинялся за притворяшек. Подкупал слушателей мягкостью, ненавязчивостью. Вот смотрите, мол, как у нас получилось. Случайно как-то, а все же есть в наших поступках что-то нужное людям. Ловко гнул свою линию, незаметно. И слушали его внимательно, с любопытством.

Худо сказал, между прочим, что они уже много лет ищут истину, испробовали разные пути, заблуждались и грешили, но сейчас на верном пути.

Костя хмыкнул про себя. На верном пути! Конечно, зимняя дорога всегда верный путь. Тверда, пряма, далека, катись по ней и катись, было б верное направление.

Костя слушал своих спутников с раздражением. Сам он участвовать в этих представлениях отказался.

— Пока мы работали на себя, был смысл, — сказал он грозно нахмурившему брови Каре, — а сейчас мы даем спектакли для публики, и мне неинтересно. Я буду выполнять обязанности технической прислуги: уход за машиной, поднести, отнести. А выступать не хочу.

— Смотри, — заметил Кара, — отстанешь — пожалеешь. Мы большое дело зачинаем, надо шагать в ногу.

— Вот я и посмотрю, а потом шагну.

Кара стрельнул злобными глазами, ничего не сказал. Было решено, что Костя в их действиях не участвует. Ему выпали обязанности служки: готовить встречу, раскладывать книги, подносить квасок охрипшему оратору или просто сидеть сложа руки, наблюдая за реакцией слушателей. Позиция стороннего наблюдателя потом оказалась неожиданно полезной — Кара дотошно выпытывал, какие моменты были наиболее впечатляющими. Костя без утайки рассказывал, как охнула бабка и в каком месте выступления Кары все девчонки смолкли и пооткрывали рты. Наставник брал на заметку такие места и в следующей встрече развивал и дополнял их красочными подробностями.

Первое выступление притворяшек было чуть истеричным. Жалобная и одновременно чуть хвастливая интонация художника не понравилась Косте.

— Мы потерялись во тьме нашей жизни, — говорил Олег, разводя руками. — Что делать? Как спасаться? Куда ни кинь, везде грех и погибель. Пробовали по-разному, и молиться и грешить. Но душа не знала покоя. Все было не то! Слепые котята, тычемсч, тычемся, а правды найти не можем. И только через смерть познали направление, путь. Ушла от нас Людмила, святая душа, оставила за собой золотой след, по тому следу идем и уверены — так правильно!

“Неужто, — думал Костя, — клюнут на эту муть? Ведь и младенцу ясно: липа и туман”.

Однако клевали. Костя явственно отмечал все признаки полного эмоционального согласия с оратором. Бабки печалились, вытирали глаза концами платков. Дед вздыхал и лез за “Беломором”, но его попытку закурить тут же пресекала яростным шипением хозяйка дома.

После Олега Маримонда рассказывала о том, какой она была раньше и что с ней сталось после приобщения к благодати новой жизни. С точки зрения Кости, женщина возводила на себя напраслину, приписывая себе явно чужие грехи. Он знал Мари как большую фантазерку, сочинительницу, но пьяницей и дебоширкой она никогда не была. Очень забавно было слушать это вранье. Впрочем, слушатели только ахали, когда Мари описывала свое буйство в коммунальной кухне. Ее новеллы были стандартны, а потому правдоподобны.

Как всегда, отличился Пуф, расписывая свою особу темными красками. И рецидивист-де он, и бандит, и такой-сякой. А после того как попал к людмильцам, стал пай-мальчиком, только молится, никого не обижает.

“Неужели и это съедят?” — раздумывал Костя, вглядываясь в сочувственные лица слушателей. Но те ничего, будто так и надо. Выходит, и эти байки они тоже съели.

А Пуф распалялся все больше, пришел в остервенение, точно ударить хотел сидевших перед ним людей.

Костя решил, что Пуф в истерике и презирает сейчас всех на свете, а больше всего себя. Самоистязается бесстыдно и открыто. И еще подумал Костя, что на его глазах совершается таинственный поражающий процесс: из ничего рождается нечто. Какая секта? Что за святая Людмила? Чушь, бред, болтовня! Нет этого, ничего нет! Учения нет, мыслей нет, сплошные многозначительные разговорчики. А на деле выходит, если долго и важно говорить ни о чем, будто бы кое-что и проявится. И не только обнаружит себя, но еще и подействует.

Шарлатанство — вот что это такое. Притворяшки шарлатанят, и Костя им подыгрывает.

Мысль была острая и резкая, как стакан зельтерской без сиропа в очень жаркий день, — у Кости перехватило дух. О каком трансе можно мечтать в этом балагане? Благородное, возвышенное состояние души не удержать в сточной канаве! Да и зачем ему, Косте, все это нужно? Как он здесь оказался, какая темная сила бросила его в компанию притворяшек, занесла так далеко от родных мест?

Костя в отчаянии огляделся. Его поразил темный бревенчатый потолок. Дерево, видимо, не скоблили десятки лет. Семейные фотографии все скопом в одной рамке на стене. Бледные лица слушателей, кривляющийся Пуф, гнусный облик Кары. Захотелось вскочить, крикнуть: “Воздуха, душно!” Сдержал себя, успокоил. Хорошо, хорошо. Запутался, ладно. Как выбираться? Можно ли? В том, что надо выбираться, не сомневался. Но как, когда?

Кара на полуслове прервал Пуфа. Все шло хорошо, но парень переусердствовал. Начинался цирк, а это гибель для веры. Кара не хотел выпускать из рук ниточку доверия, что протянулась от притворяшек к слушателям. Только на ней можно было сыграть нужную мелодию. Вскочил, заговорил. Пугнуть надо было сразу, с ходу, чтоб не передохнули, не опомнились. Бить, бить по мозгам без передышки. Страху нагнать, побольше страху. Рассказал, что грядет. Конец мира. О том поступают неожиданные доказательства науки.

Думаете, наука отвергла бога? Она его доказала!

Приходит конец биологической ферментации, грядет перфектное человечество.

Непонятно говорил Кара, но убедительно. Слушатели решили: раз человек так расстраивается, кричит, вздымая кулаки к небу, — знать, есть из чего. Непонятно было и страшно — Кара умел создавать атмосферу. А раз страшно, значит, правильно, потому что если в легковесности нет страха, так и правды в ней тоже нет. Испокон: тяжелей, значит, верней, надежней, правильней.

Застращал Кара слушателей, и те ему поверили. Как не поверить, если легкий морозец по коже пробегает от воплей наставника. Да и вид у него подходящий — чистый сатана со звездой во лбу!

Первое теистическое ревю прошло на славу, все остались довольны. А после, когда многие разошлись, у Кары с жадюгой был негромкий разговор. Смысл этого общения Костя не уловил, но видел, что тонкогубый старательно втолковывал что-то наставнику и вручил какую-то бумагу.

Лиха беда начало. Дальше пошло гладко, как по накатанной дорожке. Приезжали они к предупрежденным заранее лицам, вели зажигательные беседы, отдыхали и, запасшись поручительством, катили к новым беседам в опрятных горенках на окраинах деревень и поселков.

С Костей произошел перелом. Отвернулось сердце юноши от притворяшек, стал он им чужим, враждебным человеком.

“Я десантник в тылу врага, — говорил он себе. — Но один я ничего не сделаю, нужны союзники”.

И он стал пристально вглядываться в Пуфа… Смотрел по-новому, изучая, проверяя. Не собутыльника и приятеля для незатейливых притворяшкиных игр искал, — товарища для бегства выбирал.

Надумал Костя расстаться с черным наставником и кого-нибудь с собой взять. Конечно, можно было бросить их и бежать одному, назад, к тихой, незаметной дворницкой работе. Снова метлу в руки — и айда вдоль асфальтовых дорожек. Представил себя на миг облаченным в халат, со скребком ранним морозным утром на знакомом проспекте и тихо рассмеялся. Какая смешная детская глупость! Возврат к тому прошлому невозможен. Однако и дальше пути с Карой для Кости не было. Улучив удобную минутку, спросил у Пуфа:

— Не надоело?

Тот смотрел мутно, застилая взгляд изнутри душевным сопротивлением:

— О чем ты, Йог? Всё всем всюду надоело…

— Брось! — жестко сказал Костя. — Доигрались. Были шуточки, а пошли прибауточки. Не видишь, паучок присосался к притворяшкам? Обещал великую идею очищения воплотить, а пока осуществляет древнюю, как мир, идею обогащения. С вашей помощью, дураки!

Пуф отвернулся, поморщился.

— Не все ли равно, — протяжно сказал он. — В конце концов, кто нас принуждает? Добровольный принцип соблюден. А к тому же — забавно. Дурачишься, а тебе верят. Надоест — всегда можно отвалить.

Костя вскипел:

— Ох, и дурак ты, Стаська! И высшая математика тебе не поможет. Да этот черт нам такой моральный кредит открыл, что потом всю жизнь не откупишься. Отвалить? Да скоро ты без его разрешения в туалет не посмеешь сходить, не то что отвалить! Эх, ты!

Пуф устало потер высокий лоб.

— Не понял. Изложи связно, без ругани. Лаяться и я умею.

Костя огляделся. Они были вдвоем на подворье. Кара, художник и Мари продолжали беседу в избе. Костя потащил приятеля за стог сена. Там, в безветренном углу, они закурили.

— Пока мы сами играли, я ничего не говорил, ясно? — принялся втолковывать Костя.

— Ну?

— Вот и “ну”. Тогда была наша воля, потому что Худо не командовал, а на равных участвовал. А теперь все изменилось. Поэтому я считаю, что нужно взяться за ум. Нас ведут, как телков на веревочке. Куда, зачем? Непонятно. Говорится одно, делается другое.

— Так-то оно так, — вяло отбивался Пуф, — но дело-то новое. Кара сам не знает, что и как. Изобретает, импровизирует.

— Изобретает в свой карман. Ты видел, сколько он за ваше бормотание огребает? То-то. А надо бы проверить содержимое конвертиков, что ему подносят. Я не знаю, и ты не знаешь. Ну, да не только в этом дело.

— В чем еще?

— В его политике. Закабаляет он нас, круговой порукой связывает. В свидетели без нашего хотения, желания записывается. Помнишь, когда он первый раз появился? Хитро было подстроено. Мы маялись, себя за Люську грызли, а он пришел, и сразу всё стало на свои места. Сперва он сказал, что мы виновны, мы убийцы и пропащие в этом смысле люди. То есть всех связал одной ниточкой. И, как только мы совсем от огорчения в блин свернулись, проповедничек тут же якорь спасения кинул: хоть мы и погубили Люську, но спасемся, если покаемся. Под его руководством, понятное дело. Так мы стали людмильцами. Не то сектанты, не то арестанты. И до бога не дошли, и от дьявола не оторвались.

— Знаю я, был там, — раздраженно сказал Пуф. — Дальше-то что? Дальше?

— Дальше — больше. Не гони картину, механик. Про драку с Худо не забыл?

Пуф опустил голову.

— То-то. Не бойсь, я не собираюсь тебя попрекать. Не в драке дело. Главное в том, что́ сказал Кара.

— А что он сказал?

— Господи! Убийство Люськи теперь он валит на Худо. А завтра будет валить на тебя, послезавтра — на меня.

— Ничего не понимаю. Это ж зачем?

— Дурак! Чтобы всех нас перессорить, держать в страхе, командовать.

— Что-то не очень понятно. Он и так командует, зачем еще что-то делать?

— Эх ты, ничего не соображаешь! И ребенку ясно, что от притворяшек пока мало толку нашему наставнику. Поэтому Кара поддает пару. Сам решил возглавить секту. Нет, какой подлец! Как он Люськину смерть обыграл! Сначала нас всех запугал, а потом будто бы выручил. Я же все помню. Мы ему в ноги готовы были поклониться за то, что Люськина случайная гибель стала красивой жертвой. Благородные слова всякие говорили, то да сё. Тьфу!

— Ты уверен, что все это так? — задумчиво спросил Пуф.

Он плюнул на сигарету, огонек зашипел и погас. Спрятал озябшую на морозном ветру руку в перчатку.

— По-моему, ты заблуждаешься, — продолжил Пуф. — Дело не в том, что Кара рвется к власти. Он и так ее имеет. Все указания его выполняются. Притворяшки, то есть мы с тобой, народ покорный. Да и Худо сейчас в руководители не годится, скис окончательно. Здесь иное.

— А что? — поинтересовался Костя.

— А то, что Кара сам не знает, как поступать. Истерика у него. Виду не подает, но в глубине кошки скребут. Чего-то он боится, поэтому рвется, кричит, безумствует.

— Тогда тем более! Нужно смываться!

— К чему торопиться? Мы этого хотели, стремились, можно сказать, рано давать задний ход. Ты, конечно, как хочешь. Я о себе говорю. Если ты уверен в своей правоте, действуй.

Костя отвернулся от приятеля и посмотрел на заснеженное поле. Огромные черные глыбы земли лишь чуть прикрыты снежными шапками. Прямо за бревенчатой оградой начинался лес. Глухой, тяжелый, дремучий. Из леса тянуло сырым холодом. По неровно вспаханному полю расхаживали самодовольные черные птицы. “Как называется такая вспашка? — почему-то спросил он себя. — Зябь? Пар? Ничего не помню. И птицы эти — грачи? Галки? Вороны? Ничего не знаю. Ничего”.

— Ничего я не уверен. Так получается, если хоть немножко поразмышлять. Боюсь, что всех нас Кара скоро отучит думать.

— Я только одно знаю, — сказал Пуф, — мы здесь с ним без принуждения. Хотим — хохочем, хотим — плачем. Надоест — отвалим.

— А я знаю тоже одно: раньше было смешно, потом грустно, а сейчас гнусно. И напрасно кто-то думает, что он на свободе. Придет время отваливать, — окажется, валять-то некуда. Кроме как в милицию, разумеется.

Так они и разошлись, ни о чем не договорившись. Все же над чем-то Пуф, кажется, задумался. Самобичевальные речи его стали скромнее, серьезнее. Впрочем, такая солидность была только на руку Каре: больше веры было у слушателей патетических Стаськиных деклараций. Временами Костя перехватывал пронзительный взгляд Пуфа, с холодным недоумением ощупывающий аудиторию, перед которой им приходилось выступать. “Что здесь, собственно, происходит?” — казалось, говорил себе юноша. Костя считал, что приятель его не безнадежен.

Особенно резко переменился Пуф после скандала в леспромхозе. Там Кара дал оплошку. Впоследствии наставник каялся, волосы на себе рвал. Как мог допустить такой промах? Ведь твердо знал — ни на какие промышленные центры не посягать, с рабочим народом, настроенным в адрес бога скептически и уничижительно, не общаться, иметь дело только с проверенной клиентурой. Чтобы финал был виден в самом начале.

Но, видимо, есть дьявол, и он не дремлет. Попутал лукавый и хитрого Кару.

По внешним признакам тоже, между прочим, можно было догадаться, что здесь лучше не задерживаться. Адрес был какой-то неуверенный — к человеку, который вроде бы от божественных дел отошел, но, по старой памяти, оставался будто бы приветливым хозяином для проезжих проповедников. Темный адрес.

Ехали плохо, неровно. Дорога дряннейшая, одно название — дорога, а так — сплошной слалом. Застряли, разумеется. Какой-то молодчик на тракторе, спасибо, подцепил, вывез. Но привез не в нужное место, а в поселок леспромхоза. Пришлось разыскивать нужного человека пешком, а когда нашли, тот отказался. Нет, мол, никак, свадьба намечается, подготовка идет, место для проповеди и публику обеспечить не могу.

И тогда Кара рискнул сымпровизировать. Это он назвал — выйти на оперативный простор. В какой-то сараюхе, довольно, впрочем, опрятной, похожей сразу и на клуб и на столярную мастерскую, собрали разношерстный народ. Уже от одного состава слушателей у Кары замерло сердце. Звериным своим чутьем ощутил неблагополучие и дурной конец. Мужики, мужики, молодые, нахальные, горластые. Садят, безбожники, папиросу за папиросой, в зале скоро стало не продохнуть от угарного дыма. Что делать? Приходилось на ходу менять тактику, перестраивать отработанные приемы. Этих на сочувствие не поймаешь, им нужна плоть реального дела, ясность здравых мыслей.

Кара решил выступить первым. Он понял, что в такой аудитории речи притворяшек прозвучат неубедительно. Всю тяжесть импровизаций он взвалил на свои костлявые плечи. Что говорить? Вон какие красные лица от мороза да от ветра, аж лоснятся. Женщины есть, но они не в счет, они сейчас погоды не сделают, мужики будут тон задавать. Влип, как есть влип.

Как ни начинал осторожно Кара, он сразу же допустил ошибку. Почему-то запало ему в голову, что все лекции независимо от содержания в подобных ситуациях начинаются с международного обзора. Вот и рискнул Кара для важности помолиться, но оказалось, что слов этой молитвы он не знает. Рассказывая о современной жизни в общих чертах, обнаружил явную неосведомленность в проблемах политики.

…В зале смеялись. Но проповедник не дрогнул. Начав говорить, он слушал только себя. Путая положение в Ираке с реформами в Иране, режим Албании и Алжира, Кара погрузился в опасные топи международных отношений. Ему почему-то казалось, что путь к душе его нынешних слушателей можно пробить именно так — громоздя звучные иноземные слова.

Потом перешел к достижениям современной науки и наконец выговорил главное — обнаружена граница Вселенной. Раз есть конец мира, сказал Кара, значит, было начало, а от начала прямая дорога к богу, который все это и начал.

— Поймите, братья, сколь знаменательно это открытие! Наступает конец ферментации, на смену идет перфектное человечество.

Кара постарался вложить побольше пафоса в голос. Распрямился во весь могучий рост, сделал значительную паузу.

— Наука уже не уводит нас от бога, не отрицает его. Наоборот, современная наука доказывает — бог есть!

Кара сверлил настырным взглядом слушателей. Вот вам! Вот! Что хотел, то и сказал. Но лишь примолк проповедник, как рядом с ним вырос юноша в тулупчике. Невидный такой, но глаза насмешливые. Тотчас дискуссию открыл.

— Мы, — сказал он, — прослушали доклад товарища лектора и очень удивляемся. О политике говорить не будем, потому что неграмотность налицо. Видно, товарищ лектор давно в центральную прессу не заглядывал. Что касается бога, то у нас недавно была атеистическая лекция на этом же месте, в этом зале, и нам доказали невозможность существования высших сил. Я думаю, что товарищ лектор просто выбрал такой прием для доклада. Дескать, он будет доказывать про бога, а мы не должны соглашаться. Как бы для затравки, покупка такая, чтобы веселее дело шло. Так я вас понял, уважаемый? — И он улыбнулся большим ртом в лицо товарищу лектору.

Притворяшки покраснели. Во всяком случае, Костя ощутил жар на своих щеках и возле ушей. Пуф порозовел, глазки заблестели. Мари опустила голову.

— Бог любит, когда его отрицают, — сердито отмахнулся Кара.

Но паренек тут же его перебил:

— Он вам лично об этом сообщил?

В зале хохотнули. Костя увидел еще одного слушателя, пробирающегося к эстраде. Этот, видно, шел на подмогу первому критику. Выражение его лица ничего хорошего не сулило для проповедника. Кара сделал знак Худо и Пуфу. Те поняли и стали выбираться из зала, готовить машину к отбытию.

“А запах здесь отличный, — вдруг подумалось Косте, — стружки, смола, древесина. Хвоей пахнет”.

— Ерунда какая-то получается, — оттесняя проповедника на задний план, сказал новый оратор, рыжий могучий мужик в черном полушубке. — По телевизору, по радио, в газетах пишут, что бога нет. Наука доказала это. В космосе его нет, на Луне нет и на звездах тоже нет. Нигде нет. А товарищ утверждает — есть. Смеется он, что ли, над нами?

По залу прокатился враждебный шумок. Кара попытался овладеть вниманием, но раздражение помешало ему найти удачную форму.

— Читать и слушать надо умеючи! — выкрикнул он. — Одно пишется в строчках, а другое — между строк. Понимать надо! От того, что у тебя два глаза и два уха, еще ничего не значит! У собаки тоже глаза и уши есть!

— Ого! — удивились лесорубы.

И пошло. Кара заупрямился, понес обидную для слушателей околесицу. Но его уже не слушали.

— Святой отец! — кричали из зала. — Сотвори чудо, чтобы лучше проповедь доходила!

Потеряв над собой контроль, Кара делал ошибку за ошибкой. Впал в бешенство, скрежетал зубами. Проклял своих слушателей и детей их до четвертого колена. Предал анафеме весь леспромхоз, вызвав в зале общий радостный смех.

Видя такой крутой поворот дела, Костя решил удалиться из зала, бросив беснующегося проповедника тонуть под градом насмешек. Только Маримонда верноподданно защищала его.

— Замолчите! — кричала она. — Как не стыдно! Перед вами старый человек.

— Ежели ты старый, — рассудительно отвечали ей, — то не делай молодых глупостей. А коли глупишь, то и получай по заслугам!

Притворяшки забились в машину, но мотор застыл и, как назло, не заводился. Проклиная всё и вся, Худо ползал под “Москвичом” с огромным факелом из пакли. Наконец послышался гриппозный кашель, машина затряслась мелкой нетерпеливой дрожью.

Двери сарая взвизгнули, из них вылетел темный клубок, который тотчас распался, обнаружив в центре своем гневного Кару. Спиной отступал проповедник к машине, открещиваясь от наседавших молодцов.

— Тю! — кричали лесорубы. — Сотвори чудо, отче!

Маримонда и Кара втиснулись в автомобиль, Худо резко дал газ, и, конечно же, мотор снова заглох. Набежавшие работяги загалдели, засвистели, принялись раскачивать машину, норовя перевернуть ее в темную канаву, покрытую узорным ледком. В стеклах мелькали красные, опаленные морозом щеки, вислоухие ушанки, веселые блестящие глаза.

Неизвестно, чем бы кончилось изгнание притворяшек, не появись человек в белых бурках. Он что-то сказал негромко, но основательно, и толпа сразу рассыпалась. Даже заводила в полушубке отстал, помахивая издали здоровенным кулаком. “Москвич” пополз по разъезженной дороге, цепляя днищем обледенелые комья снега. Густой черный шлейф дыма натужно волочился за машиной.

Притворяшки сидели молча, съежившись и нахохлившись. Побитые бездомные собаки, у которых нет сил для лая. Только Кара ярился:

— Алкоголики! Пьяницы проклятые! Безбожники, не будет вам счастья ни в труде, ни в личной жизни! Деньги, что на сберкнижках, заработанные вами в поту, прахом пойдут! В болезнях изойдете в геенну!

— Олег, останови машину! — вдруг сказал Костя. Худо повернулся, посмотрел на него, затормозил.

Костя вытянул из свалки вещей свой маленький плоский чемоданчик, выбрался наружу, просунул голову в дверцу:

— Я ухожу. Лесорубы подкинут до станции. Кто со мной?

Он оставил щель, через нее потянуло холодом. На фоне темного леса лицо его слабо белело. Долгие звенящие секунды.

— Закрой, а то дует, — сказала Маримонда. Пуф хлопнул дверцей.

— Поехали.

Пуф оглянулся. Тонкая фигурка Кости-йога медленно уменьшалась. Махнет ли рукой на прощанье?

Нет, это ветки колышутся. Ветки темного черного леса, через которые пробиваются желтые огни поселка. Костя ушел к тем огням, а притворяшки двинулись дальше по накатанной зимней дороге.

“Не получилось у Кости сражение с черным наставником, — размышлял Пуф. — Замахнулся, но не ударил. Может быть, выдержки не хватило. Или вспомнил о трансе своем злополучном, не состоявшемся. Понял, что с Карой очень просто последний покой потерять, рассчитывать на благолепие здесь не приходится. Ушел, как песню оборвал. Махнул рукой, — мол, ну вас, — и отвалил. Что ж, и так тоже можно. Но нам торопиться некуда. Мы еще погодим, погодим. Нам еще во многом предстоит разобраться. Не к спеху”.

Пуф поглубже утвердился на сиденье. Без Кости посвободней стало. Мари дремала, свернувшись калачиком. На щеках ее в темноте поблескивали следы высохших слез. Кара одеревенел впереди, бормотал что-то про себя. Молился или ругался. У него это как-то совпадало и по тембру и по смыслу. Он к богу и людям с одной руганью обращался.

А Худо истово рулит. Похоже, в своем водительском труде обрел разновидность некоего самобичевания. Интересно.

Пуфу все интересно. А больше всего — куда заведет их дорога. Куда вырулят смятенные души притворяшек, в какие дебри их занесет, на какие горные выси поднимет? И поднимет ли?

Эти дни были для Маши сном наяву. С того момента, как она выбежала из дому, оставив письмо к матери и хлопнув крашеной дверью своей коммунальной квартиры, сознание ее не прояснилось. Мир вокруг потерял признаки реальности, ни в чем не было окончательной достоверности. Действительность отступила от молодой женщины и ощущалась как мало связный, не слишком волнующий сон. Там, во сне, шел снег, вихрилась ледяная позёмка, вышагивали черные деревья-великаны, мелькали незнакомые человечки. Но все это не вызывало доверия в ее душе. Как-то не так все было, нельзя было этому верить.

Однажды они приехали в маленький город. Маша никогда не спрашивала названий тех мест, где Худо останавливал “Москвич”. Ни к чему ей было, да и запоминать не хотелось, “замусоривать память”, как она говорила. Не спросила названия города она и на этот раз, но он поразил ее. Собственно, не город, а то, как она увидела его розовым зимним утром. Домишки вросли в снег, на лиловых железных крышах переливались самоцветы. Почему-то сразу поехали на рынок, и там ощущение сказочности укрепилось. По-оперному выглядели длинные деревянные стойки с товарами и румяные бабы за ними. Морозный иней опушил платки; казалось, все торговки в кокошниках, глаза блестели от холода, слова звучали звонко, точно потрескивал лед. Примороженные свиные тушки выглядели бутафорией. И разговор шел неестественно веселый, случайный.

Слушая, как Пуф кокетничает с веселой колхозницей, Маша подумала:

“Я умру”.

Подумала, как сказала вслух — громко, явственно. Или кто-то произнес эти слова за нее? Заиндевелый рынок, чайная в сизо-зеленом домике, встающее слепое солнце показались ей декорациями к неведомой пьесе.

Когда-нибудь, может быть — сейчас, пьеса кончится, придется встать и уйти. В финале — смерть.

“Они не притворяшки, — решила про себя Маша, — они колобки. Катятся, катятся навстречу… чему? Ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня?”

Маша напряглась и поняла: она ждет смерти. Нет, было не страшно, лишь одно удивление — неужели именно теперь?

Солнце поднялось повыше, и город порозовел. Настоящее цветное зимнее утро. Но Маша твердо знала — это обман. Там, за переливом искр на снегу, за блеском взглядов, за улыбками, за твердостью, теплом и жизнью, расположилась необъятная черная пустота. Она-то и есть главная, потому что ее много и всё в конце концов в нее попадает. Все. В том числе, она, Маша.

В присутствии Маши часто говорили о смерти. Потом она ее увидела. Смерть дочери оглушила ее. Горе было огромным и глубоким.

И все же тогда она не понимала. Ее спасал здравый смысл и непрерывная надежда. Надо жить, говорили кругом — близкие, родные, друзья. Надо жить, твердила мать. Ты еще молода.

Эти слова повторялись на все лады. Ты еще молода. Еще. Еще. А не “еще” — тогда можно и не жить? Молода. А не молода… Глупости, вопиющие глупости говорили ее родственники.

Маша сердилась, много думала, любила поговорить о смерти. Притворяшки умело разглагольствовали, и смерть как тема всегда их привлекала.

Маша тоже говорила, но не понимала.

Видела, сопереживала, но вся суть ее живой натуры была далека от смерти.

И вдруг морозным утром в чужом, до враждебности незнакомом месте — поняла. По-своему. Я умру.

Поняла, испугалась. С надеждой посмотрела на Кару. С надеждой и преданностью.

Любила его.

Сложное это было чувство, поди расшифруй, в какие иероглифы сворачивается любящая душа. “Сильный, очень сильный человек, — думала Маша, — вот кому можно поверить, на такую личность можно опереться”.

Любила Кару, как меломанки — прославленного тенора. Любила просто — как вероятный уют, тепло и возможность свернуться калачиком, мурлыкать сладко и долго.

Любила непросто — в ожидании бурь, встрясок, неожиданных озарений…

Полюбила еще и потому, что ни бывший муж, ни Худо и в подметки не годились Огненному старцу. Так считала Маша.

Старая, как мир, игра с тщеславием: меня отвергли, а я нашла лучшего!

Временами на нее накатывал серый туман безвременья. Тогда ничего не происходило вокруг Маши, все уходило в прошлое. Вдруг вспоминала, как муж стал присылать деньги по почте. Почему-то было очень обидно получать большие красные и маленькие зеленые бумажки, отсчитанные быстрыми пальцами почтальонных кассиров. Денег было оскорбительно мало, и постепенно от мужниного молодого лица у нее в памяти ничего не осталось, кроме шуршания бумажных полосок. Со смертью дочери этот звук пропал. Сколько раз пыталась Мария вспомнить мужа и не могла. Вычистило, вымело из мозга образ предавшего человека. Мать удивлялась:

— Как ты можешь? Не позвать отца на похороны ребенка!

— Я забыла, мама, — говорила Маша и про себя напряженно соображала: какого отца, о ком речь? Тот молодой человек с необыкновенным блеском глаз, в ореоле курчавых черных волос представлялся ей далеким, случайным, каким-то троллейбусным знакомым. Поговорили и сошли на разных остановках. Муж? Нет, мать решительно ничего не понимала…

Куда-то пропал Костя, и это было несущественно. Олег стал придатком “Москвича”, Пуф растворился в улыбках и ужимках, и на первый план выплыл Кара. Как он говорил, как говорил! Каждое слово благовестника снимало частичку тяжести с Машиной души, она освобождалась от прошлого и будущего. Впереди ничего и позади тоже ничего… Тихо, чисто.

После поражения у лесорубов проповедник склонялся к людям пожилого возраста, выдержанным в борьбе за веру и, видимо, готовящихся к приятию иного мира. Черные платки, постные лица, поджатые губы — вот фон, который теперь выбирал себе Кара.

— В своем отечестве нет пророка, — говорил проповедник, сложив большие руки горкой.

После бегства Кости Кара внешне присмирел, неистовства его поубавилось. Сдерживал себя, хотя все видели: горит он внутри. Особенно явственно ощущала это Маша.

— Все это уже было: побивали камнями, изгоняли, не понимали. Терпеть надо, гордыню смирять, тогда путь откроется. Я вот выступал перед нечестивцами и озлился. Позволил себе и тут же был наказан за гордость.

— Терпеть надо, терпеть, — говорили слушатели, качая головами. Покаяние проповедника делало его грешным и близким.

— Главный грех в том, что допустил общение. Сказано ведь — не ходи на совет нечестивых. А я пошел, даже сам его созвал, поддался соблазну. Поддашься одному соблазну, и тысячи их придут следом. Вот как!

Кара строго смотрел на старушек и стариков, давая понять, что их-то общество и есть наилучшее и чистое, не имеющее никакого отношения к нечестивцам. Льстил почитателям прямо в лицо и попадал в точку. Проповедника жалели, опекали, холили.

Но Маша видела одно: наставника уважали. И ее собственное уважение становилось глубже, непреклонней.

В тот переломный для себя день, после трапезы с благочестивыми разговорами, она подошла к наставнику и тихо попросила:

— Поговорить надо.

Кара окинул женщину взглядом. Что-то понял:

— Пойдем.

Они уединились в маленькой горенке, которую хозяева предупредительно освободили для гостя.

— Говори.

Маша замялась, как-то неловко показалось вот так сразу рассказать о заветном.

— Душа томится? — предвосхищая, спросил Кара. — Смертельный страх тревожит?

— Да, да! — истерически всхлипнула она. — Со мной что-то… Я сегодня поняла, что умру, скоро умру… Так тоскливо, одиноко стало!

Она схватила его за руку, прижала ее к груди. Он погладил женщину по голове. Рука Кары была сухая и горячая.

— В теснине тела живем, — туманно сказал он. — Над нами узенькая полосочка спасительного неба. Трудно подняться к нему, больно. Вопиет плоть, смерти боится. Страх этот у всех есть, только надо уметь обуздать его. Верой, воздержанием, молитвой. Слышишь — воздержанием, дочка!

И Кара легонько оттолкнул молодую женщину. Она ему не нравилась. “Истеричная дура”, — не раз бормотал он про себя, слушая ее вдохновенные, лживые россказни.

Маша побледнела. Она все поняла. Этот человек отвергал ее преданность, ее доверие, ее любовь. Несколько секунд она молча переводила дух. А Кара меж тем углубился в смакование вопроса:

— Сигнал этот неплохой, даже, можно сказать, хороший сигнал. Тот, кто думает о смерти, неизбежно думает о боге. А кто думает о боге, находит его. Поиск начинается со страха, кончается освобождением.

— Спасибо, я поняла, — прервала его Маша.

Кара удивленно посмотрел, вздохнул и вышел из комнаты.

После этой беседы в душу женщины вновь вернулись равнодушие и пустота. Временами накатывала беспричинная злоба. Тогда хотелось навредить спутникам, особенно Каре, устроить скандал. Стала присматриваться к наставнику совсем другими глазами. Искала ложь и обман. И нашла их.

В тот вечер они попали в какое-то богатое село. Названия, как всегда, Маша не спрашивала, ее поразили новенькие, отлично сработанные избы. Видно, неплохо тут жили люди. Хозяйкой дома на этот раз оказалась молодая мрачная женщина. У нее были пышно взбитые светлые волосы под кружевной черной накидкой. Потом Маша узнала, что у хозяйки с год назад погиб молодой, как и сама она, муж, и горе бросило ее к сектантам.

Встреча совпала с годовщиной смерти. Собравшиеся старики и старухи оказались весьма горазды выпить. Притворяшки во главе с Карой от них не отставали. Маша пила наравне со всеми, но потихонечку злобилась. “Всё ложь, — думала она. — Разве можно пить по поводу смерти? Кощунство это, надругательство. Ишь как раскраснелись, языки развязались! При чем тут покойник? Это предлог для пьянства, и только. Вон у вдовы как глазки заблестели. Разве она скорбит о муже?

А потом, когда все стихло, разошлись гости, пропали Пуф и Худо, Маша вздремнула и, проснувшись, обнаружила, что она совсем одна. Тихо было, за окошком кончался зимний день.

Неслышно встала, подошла к неприбранному столу, отпила квасу и, подумав, толкнулась на хозяйкину половину. Что ей там надо было, сама не знала. Разве перекинуться с кем-нибудь словом. Вошла и увидела хозяйку и Кару…

Маша выскочила, дрожа от негодования.

“Какая гадость! Какая грязь! Святой человек!” — клокотала она, бегая по комнате.

И сразу приняла решение.

Уйти. Все бросить и уйти. Взять только свои деньги и уйти. Судорожно и зло она накинула платок, запахнулась по-бабьи, выбежала из сеней. У крыльца сразу же провалилась в снег, остановилась перевести дыхание. В углу двора яростно зашлась в хриплом лае собака.

Маша выскользнула на улицу. Сугробы тянулись вдоль заборов. Посередине улочки пролегла узкая санная колея. “Как только Худо пробрался по этой дороге?” — удивилась она. Но эта мысль, машинально возникнув, тут же исчезла. Куда теперь? Домой? Или — на тот свет?

Маша пошла по улице, согнувшись от приступа щемящей физической боли. Болела вся кожа, болело сердце, голова, позвоночник.

Шла долго, не разбирая дороги, спотыкаясь. Вдруг замерла в удивлении: перед ней открылась площадь, освещенная яркими ртутными лампами. В голубом свете стыли высокие белые колонны, меж них толпился народ, раздавался смех. Роскошный Дом культуры оказался в этой деревеньке. Ни за что бы не подумала. Да и откуда знать: Кара норовил попасть подале от светлых мест, от общественности, от людского глаза. Темного человека всегда в тень тянет. Маша остановилась у афиши. На желтой фанере было жирно начертано гуашью: “Мексиканский фильм. Начало в 18, 20, 22 часа”. Тупо и долго смотрела на объявление, не понимая. Название или родина фильма? Если родина, то где название?

Только хотела отойти, но ее остановило недоумевающее восклицание:

— Мексиканский, а как звать, забыли написать! Догадайся, мол, сама.

— Торопились, должно.

С двух сторон возле нее стояли два парня и с интересом на нее поглядывали. Маша посмотрела на одного, с левой руки, потом на второго, справа, снова налево и смущенно тряхнула головой.

— Господи! — вырвалось у нее.

Это были близнецы. Два чистых юношеских лица смотрели с лукавинкой, рожденной привычным чувством торжества.

— Нам с Колей, — сказал один близнец, — ничего не стоит девушке голову закружить. Обступим, пусть крутится, гадает, кто ее окружает.

— Действительно. — Она снова тряхнула головой, с оттенком неодобрения. — Бывает же!

— Бывает, но редко, правда? А вы не нашенская, угадал?

— Чего ж тут гадать, — вступился второй близнец. — И одежа, и вид такой…

В его голосе послышалось плохо скрытое восхищение. Маша продолжала их внимательно рассматривать. Одевались они одинаково, видимо, для поддержания совершенного тождества. Серые смушковые шапки, короткополые пальто, валенки. В электрическом свете выглядели большими куклами с румяными улыбчатыми лицами. Запах теплого свежеиспеченного хлеба пробился в морозном воздухе. Маша почувствовала, что ком в ее горле оседает вниз, в пустой, нервно сжимающийся желудок.

— А если здешние, — воскликнула она с неожиданной непосредственностью, — так показали бы мне свою деревню.

Притворное возбуждение покоробило ее, но молодые люди не заметили фальши. Их, похоже, огорошило Машино предложение.

— А чего ее смотреть? — сказал один. — Ничего такого у нас особенного нет.

— Не может быть, — уверенно сказала она. — Вы, наверное, плохо знаете историю. Деревня старая, значит, тут что-то происходило, события всякие.

Лица близнецов затуманились, поскучнели.

— А может, лучше в кино? — неуверенно предложил один, обращаясь к брату.

— Вот гостеприимные хозяева! — воскликнула Маша.

Парни засмущались.

— Та не, мы што ж, пожалуйста, — нерешительно начал один.

— Да вы хоть представьтесь, имена свои скажите!

— Коля и Юра.

Близнецы оказались подарком. Судьба смилостивилась над Маримондой в этот жестокий день ее жизни. Они пошли в кино втроем, и, когда парни сняли шапки, обнаружив два коротко остриженных русых чубчика, Маша умилилась и растрогалась. От близнецов еще сильнее запахло свежим хлебом, молоком, каким-то детским запахом.

Они сидели в конце зала, через окошечко с ярким пыльным лучом доносился стрекот киноаппарата, и Маша все боялась, как бы милые близнецы не исчезли, не растворились в темноте. Она даже позволила себе придерживать ребят за грубую ткань рукавов. Она чувствовала себя очень взрослой и очень опытной и обращалась с новыми знакомыми нежно, иронично. Коля и Юра немного растерялись. Там, у доски объявлений, под порывами морозного ветра, они чувствовали себя уверенней, чем здесь, рядом с красивой и печальной женщиной. Она оказалась неожиданно шикарной городской дамой. Под грубым шерстяным платком обнаружилась сложная прическа нездешнего фасона, румянец слетел со щек, и девчонка на их глазах повзрослела, сразу установив дистанцию между собой и новыми знакомыми. Впрочем, сама она эту дистанцию легко нарушала: разговаривая, склонялась к плечу Коли и Юры. Они же напряженно вглядывались в экран, где красавица революционерка очень удачно и метко убивала врагов революции.

Когда фильм кончился, Маша почувствовала ужас. Сейчас уйдут кроткие и симпатичные ее спутники, и она останется наедине с тошнотворными воспоминаниями и Карой. И сколько еще ей придется провести времени в гулкой, страшной пустоте своей памяти, неизвестно. Слезы подступили к горлу, в груди снова возник давящий ком. Неужели же во всем мире нет людей, которые поняли бы ее и пожалели? Страшась грядущего одиночества, Мария рванулась, как в омут, игриво, истерично:

— Надеюсь, кавалеры не бросят старую одинокую женщину на съедение таежным волкам? Может, погуляем немного?

— Старую? Скажете тоже! — хмыкнул Юра, но по его растерянному голосу она поняла, что попала в точку.

Близнецы, видимо, считали ее старой и чужой. “А может быть, и противной”, — подумала она про себя. Ей стало совсем тоскливо, тревожно, она прикусила губу.

Парни смотрели на нее смущенно и внимательно.

— Я у вас в командировке, — соврала она, — мне интересно со здешним народом познакомиться.

— В командировке? У нас? — усомнился Коля. — А где ж остановились?

— А там, у Поливаной Евдокии. — Маша махнула рукой в случайном направлении, куда-то на край деревни.

— У Сумеречной вдовы? — ахнул Юра. — Так она ж… — Он запнулся под быстрым взглядом брата.

— Сумеречная? — вцепилась в слово Маша. — Это прозвище? Ах, как хорошо, как точно! Она такая и есть, вся в сумерках. Серая, сумеречная. Как славно и точно!

Они вышли из клуба и шагали по узкой снежной тропке вдоль темного забора, вслед за шумливой шеренгой кинозрителей. Близнецы конвоировали Маримонду, один впереди, другой позади, и к женщине вновь вернулось чувство покоя, идущее от этих парней.

— Ничего, она женщина хоть и невеселая, но аккуратная, только вот с этими водится, с сектантами, потому и таится, — рассудительно сказал Коля, — но работает хорошо и другим помогает.

Маша понемногу начинала различать братьев. Их внешнее сходство нарушалось разностью характеров. В голосе Коли чувствовалась степенность и порой не по возрасту солидность. Юра был подвижнее, веселей, игривей. Ему все казалось смешным, он то и дело фыркал, прикрывая ладошкой красивый пухлый рот.

Освещение кончилось, и они вышли на типичную деревенскую улицу. Темную, длинную, печальную. Только свет в избах делал ее живой.

Они остановились. Говорившая почти все время одна Маша замолчала. Она устала. Тяжелая многодневная перегрузка свалилась на нее, придавила. Небольшой морозец ледяным холодом проник под одежду.

“Вот сейчас я старая, — подумала Маша. — Сейчас мне много лет, а они совсем мальчишки. И они сейчас уйдут. Уйдут”.

Лицо ее исказилось гримасой страдания.

— Может, вы к нам в гости зайдете? — вдруг спросил Юра.

“О, милый мальчик, такое чуткое сердце! Какое нужное слово ты сказал!”

— Что ж… — Она в раздумье помедлила и быстро согласилась: — С удовольствием! Мне, собственно, делать совсем нечего и очень скучно. — “И грустно”, добавила себе.

— Вот и хорошо, — басовито поддержал Коля. — Семья у нас что надо.

— Почти непьющая, — хихикнул Юра.

Их дом оказался совсем рядом с тем местом, где они стояли. Большой деревянный домина с архимудреными наличниками окон, голубевших уютным светом. Маша восхитилась резным крыльцом.

— Отец сработал, — пояснил Юра. — Он по дереву мастерит.

В сенях пахло кисленьким молочком, укропом, маринадом. В углу стояло несколько кадок, покрытых досками, поверх них лежал темный, обернутый в мокрую тряпку камень. Это была обычная прихожая в деревенском доме. Маша замешкалась, робея. Сейчас ей захотелось вернуться назад, на морозный воздух, и остаться наедине со своей печалью. Но близнецы не дали одуматься. Коля легонько толкнул в плечо:

— Чего ж? Заходите, здесь гостям всегда рады.

Маша вошла. Они оказались в мастерской художника. Традиционные запахи избы начисто забивались мощным древесным духом. Красный угол горницы занимал сложный, со множеством приспособлений столярный верстак. Все здесь выдавало присутствие мастера: резная рама для фотографий, часы-теремок — в корпусе ручной работы, изящная деревянная решетка городского типа, отделявшая комнату от половины, где разместилась печь. С потолка свешивались поделки — деревянные петухи, медведи, олени. За верстаком сидел добрый, не очень старый гном с бородой лопатой и тесемкой вокруг копны рыжеватых волос. Возле него приспособились две маленькие девчушки, которые сразу же отложили стамески и, чуть открыв рты, уставились на гостью.

“Сказка, — подумала Маша, — просто сказка!” Ей стало легко и свободно. Тут же обнаружилась и фея. У нее были приветливые лучики вокруг глаз и проворные руки. Когда же родители близнецов заговорили, Машина музыкальная душа сладко дрогнула. Они звенели одинаковыми высокими переливчатыми голосами.

— Родители у нас как спелись двадцать лет назад, так до сих пор на одной ноте выступают, — снисходительно пробасил Коля. В его голосе были ласка и покровительство. Он, видно, очень гордился недавно приобретенными низкими обертонами.

— Шелапут! — звонко и не сердито сказал гном.

Звали его Михаил Яковлевич, и глаза у него были синие, сыновьи. Работы Михаила Яковлевича показывали, что он пробовал себя во многих творческих направлениях. Маша разглядела крохотную статуэтку балерины, деревянный бюст знаменитой космонавтки, полуабстрактную композицию из корней. Дух Эрзя и Коненкова витал над стареньким, потемневшим от времени верстаком. Мастер тотчас вручил москвичке подарок — крохотный скульптурный портрет сыновей в виде сросшихся боровичков. Маша прицепила сувенир на ворот кофты.

Затеялся разговор, похожий на песню. Как-то все выступали в лад, к месту, не нарушая общего негромкого веселья.

Прелесть общения состояла в неторопливости, в долгих, заполненных спокойным раздумьем паузах, в каких-то округлых фразах. Потом Маша не могла вспомнить ни единого слова, они вроде бы и не говорили, хотя сказано было много. Главное же заключалось в том, что разговор вершился при большой душевной согласованности. Это поразило Машу. Двое взрослых сыновей и маленькие девочки, по ее мнению, должны были перевернуть дом, создать атмосферу шумную, а может, и драчливую. Маша вспоминала своих московских друзей-притворяшек, их истеричную, нетерпеливую взволнованность при встречах. Бесконечные, нервно выкуриваемые сигареты, льющаяся река кофе, которое уже никого не взбадривало, так как все давно находились на пределе нервного напряжения. Резкие слова, рваные мысли, скоропалительные эффектные суждения — все это было тревожно и, главное, вредно. От этих общений болела голова, опустошалась душа. А Кара? Маша передернулась от одной мысли о проповеднике.

Здесь же был мир, деятельный и добрый. Делали то же, что и везде, но получалось иначе. Незаметно появился столик с закуской: квашеная капуста с яблоками в расписном ушате, рассыпчатый свежий творог, красная рыба, отварное холодное мясо, огурцы и неизменная самогонка, прозрачная и пряная. Разговор пошел быстрее, но не сменил окраски. Хозяева расспросили Машу о житье-бытье, но, заметив ее подавленность, переменили тему разговора. Удивительную воспитанность подметила Маша: пока говорил один, хоть самый маленький, его никто не перебивал. И, даже замолкнув, говорящий располагал дополнительным временем, все как бы ожидали, не добавит ли еще что-нибудь. Такая протяжная манера беседы создавала значительность и степенность. Одновременно каждый чувствовал себя как бы наедине со своими мыслями.

— Мне не хватает инструмента для работы, — сказал Михаил Яковлевич. — Говорят, в Москве есть ручные электрические шлифовалки. Вот бы достать такую, то-то б заблестели мои безделушки!

— Я не разбираюсь в таких вещах, — сказала Маша, — но узнать можно. Правда, когда я теперь попаду в Москву…

Они помолчали, и фея подложила гостье аппетитный кусок пирога с грибами.

— Не люблю я блеск на твоих поделках, — сказала она, — глаза слепит, а работы не видно.

Снова пауза. Все выпили и закусили. Танька хихикнула; Лена поперхнулась квасом; Юра хрустнул огурцом.

— Путаешь, мать, — ответил Михаил Яковлевич, — блеск идет от лака. Я и сам лак не люблю. Дешевка. А вот глянец, который от шлифовки образуется, совсем иное дело. Он дереву прозрачность придает, глубину. В правильно отшлифованное дерево можно смотреться, как в чистое озеро. Там дно видно.

Маша чуть захмелела. Кожа на лице набрякла, а плечи стали легкими.

— Какая чудесная самогонка! — восхитилась она. — Лучше водки.

Хозяева с любопытством посмотрели на нее.

— А это и есть водка, — помолчав, улыбнулся Коля. — Только наша мать секрет знает, как из нее царский напиток готовить.

“Хорошо-то как, хорошо! — говорила себе Маша. — Какие симпатичные люди! Сами по себе симпатичные, не для других, для себя. И это сразу видно. В Москве тоже есть, но там много напоказ: кому-то свое обаяние нужно продемонстрировать. Там симпатичность либо надуманная, либо слабенькая, сразу исчезает, если что не так”.

Засиделись. Вскоре девочки ушли спать, а взрослые продолжали незамысловатые разговоры. Постепенно Маша разошлась и рассказала о своей работе. Она была лаборанткой в химическом институте и дело свое знала. Родители и сыновья слушали с ласковым вниманием. Перед такими людьми хотелось говорить много и ярко. Это были родные души.

Как-то так получилось, что ее оставили ночевать. Дом и вправду оказался большим — четыре комнаты да еще огромная печь посередине, на которой спали Таня и Лена.

Маше постелили на узенькой железной кроватке, видимо детской, так как ноги ее сразу уперлись в холодные тонкие прутья. “Я сама не знала, чего хотела, а ведь мне немного надо, — думала она, натянув одеяло до подбородка, — ласковое слово и покой”.

Маша слушала движение холодного ветра за маленькими промерзшими стеклами окна и упивалась безмятежной уверенностью в том, что ею наконец обретен настоящий приют. “Все устроится, все устроится, — говорила она себе. — Главное найдено: я у родных людей, они мне помогут, от них недалек путь домой, к маме”.

Кажется, Маша сказала это слово громко, вслух, и, прозвучав в ночи, оно точно сорвало с ее души запоры. Все пережитое в последние недели рухнуло. Освобождение пришло к ней вместе с обильными тихими слезами Она плакала о себе, о любви, о мечтах.

Кто-то погладил ее по лбу. Маша ощутила горячую сухую руку доброй феи.

— Не плачь, не плачь, дочка! — сочувственно шептала почти неразличимая в темноте хозяйка. — Жизнь прожить, говорят, не поле перейти. Главное — захотеть нормально жить. Видишь, какая у нас сейчас семья ладная. А ведь не всегда так было, не сразу получилось. И у тебя наладится. Ты, главное, верь, что наладится…

Маша уткнулась лицом в эти добрые малознакомые руки и заплакала, уже не сдерживаясь, от всего сердца, из глубин своей измученной души. Фея шептала и шептала какие-то очень обычные слова утешения, и они были к месту, они уплывали вместе с Машиными слезами, освобождая женщину от страха и тревоги.

Потом, когда хозяйка ушла, Маша долго не спала и строила разные великолепные планы будущей жизни. А что? Она химик, ее специальность вон как нужна здесь, на севере. Устроиться легко, можно вообще поселиться в этих краях с матерью. Навсегда. И тихо жить. Тихо, вот в чем дело.

И, уже засыпая, представила, как пошлет завтра одного, а может, и двух близнецов за своими вещами и больше никогда не увидит Худо, Кару да и остальных. Никогда. Хорошее слово — никогда.

После бегства Маримонды Худо продал в какой-то деревне уже окончательно непригодный для здешней зимней дороги “Москвич”. Они сидели втроем за столом и смотрели, как вспотевший от нежданно привалившего ему счастья казначей отсчитывал деньги руками в седых волосиках.

— Очень удобно для общины, — объяснял старик, — а то летом трудно без своего транспорта.

“Не для общины стараешься, — решил Станислав. — Сам ездить будешь, по своей потребности”.

— Купи чемоданы и вещи, — вдруг предложил Кара старику.

Тот пытливо глянул в его сторону:

— А вы… как же?

Худо и Пуф тоже с любопытством посмотрели на проповедника.

— А нам все равно, у нас другая жизнь начинается.

— Что ж, тогда, ежели что подходящее… — неуверенно выравнивая пачки бумажек, сказал сектант.

Они продали и вещи. Туристское барахло, матрацы, топоры — всё пошло за половину, треть цены. Оставили только то, что могли взять на плечи, как сказал Кара.

В тот же вечер Худо, исчезнув из избы на несколько часов, основательно нагрузился местной самогонкой и не вернулся на постой. Утром его долго разыскивали, нашли и с трудом привели в нормальное состояние.

Выйдя неровным шагом на крыльцо, он задержался, подняв голову к небу вверх.

— Ты что? — окликнул его Стась.

— Какое здесь удивительно северное небо! — хрипло сказал художник. — Нарисовать бы…

Станислав присмотрелся и заметил слезы в его линялых глазах. Худо явно сдавал.

Путешествие их стало трудным, нервным. Выручали телеги и попутные машины, а больше всего — мощные автоцистерны, мчавшиеся к знаменитому нефтяному месторождению по бездорожью еще не освоенного края.

Теперь дорога часто разъединяла путешественников, попутки не брали всех троих, приходилось договариваться о встречах на промежуточных пунктах.

Стасик ехал один, рядом с веселым рыжим водителем в лисьей шапке, которая усиливала сходство с солнцем его круглой сияющей физиономии.

— Ты что! — орал шофер, перекрывая рев мотора. — Давай к нам, на буровую. Знаешь, сколько ребята выколачивают? Я — меньше всех, и то живу, как бог. Свой санаторий в Крыму, понял?

— Твой, что ли?

— Чудак! Зачем мне санаторий, у меня один сынишка. У тебя какая специальность?

— Калькулятор, — съехидничал Станислав.

— Не знаю, но, наверное, сгодишься. Хочешь, довезу? Нам молодняк нужен.

Стасик отказывался, но все чаще в его душе просыпалась тоскливая зависть. Мимо него неслась настоящая жизнь. Там было все: крепкие люди, здоровый смех без издевательства, честно заработанные деньги, труд до испарины и заслуженный отдых. В той жизни хватало забот, но там не было надрыва, истерики, злости.

Окончательно сразила его встреча с Надей.

Он приехал на вокзал за час до назначенной встречи с Худо и, стоя у деревянной лестницы, ведущей к билетным кассам, тоскливо размышлял о своей жизни. Выходило, что в этом путешествии он только терял и терял, ничего не приобретая взамен. Становилось все скучнее. Худо напивался каждый вечер и, проснувшись, в тупом молчании двигался по пути, начертанному Карой.

Великий проповедник за последние дни совсем сник. Уход Кости и Маримонды подкосил его, Кара потерял свою велеречивость, сильно осунулся. Грозный блеск его очей обернулся маленьким безумным огоньком, спрятавшимся в глубинке глаз. Он заметно постарел и стал очень тороплив. Эта старческая суетливость сильно действовала на Стасика, раздражала его, вытравливая остатки интереса и тайного уважения к наставнику. Мрачно подсчитав время, оставшееся до встречи со спутниками, вздохнул и решил войти в здание вокзала — там было теплее.

А войдя, тотчас столкнулся с Надей. Девушка сидела на чемодане и, опершись подбородком на руку, задумчиво глядела перед собой. Их взгляды встретились. У нее были светлые некрашеные волосы и большая меховая шапка. На плечи накинута темная шубка такого же глубокого цвета, как и ее карие глаза. Среди взволнованной суеты зала это был оазис покоя и красоты. Лицо свежее, румяное, по-детски чистое. Она смотрела на него незащищенным распахнутым взглядом.

Станиславу потребовалось несколько секунд для четкой формулировки. Это МОЯ девушка. Главное — не превратить чудесную встречу в сон, о котором будешь жалеть. Главное — не дать себе проснуться.

Стасик похолодел от страха: он ощутил возможную потерю, представил себе жизнь без нее. Он не услышит ее голоса, не расскажет ей о своей любви, не поцелует ее. Они никогда не поженятся, не будут вместе, она так и останется картинкой на стене случайного вокзала. Он не будет дарить ей цветы в марте и на день рождения, она не сможет отчитать его за опоздание к обеду, за невнимательность, за множество других мелких и больших прегрешений.

А болезни? Как же он сможет болеть без нее? И как она посмеет страдать одна, без него, или с кем-то другим? С другим? От этой мысли ему стало жарко. Другого не должно, не может, не смеет быть.

Стасик с некоторым удивлением обнаружил, что стоит на коленях перед незнакомкой. Девушка изумленно отпрянула к стене.

— Я…

— Что? Что?

— Я могу отнести вам чемоданы, — хрипло сказал он, впервые в жизни теряя дар речи.

Она отвернулась, чуть заметная улыбка раздвинула пухлые губы.

— Не надо, — тихо сказала девушка. — Поезд через два часа. И встаньте с пола, здесь нет ковра.

— Я запутался, — сказал он, привставая, но удерживая ее взгляд на уровне своего лица, — запутался и испугался. Я подумал, что сейчас могла стрястись беда.

— Какая? — Зрачки девушки расширились, глаза потемнели.

Он молча смотрел на нее, горло его двигалось, будто по нему проходил ком неразжеванной пищи.

— Что с вами? — Она побледнела, испуганно зашевелила руками. Она хотела помочь ему.

— Только поверьте мне, — медленно сказал он, — ради бога, поверьте. Я говорю правду и вам всегда буду говорить одну правду, до самого последнего дня, до своей гробовой доски.

Девушка растерянно смотрела на него. Она уже чуть поддалась этому гипнозу (“Так и должно быть, иначе это была бы не моя девушка!” — звенело в душе Стасика).

— Так в чем же беда? — пролепетала она.

— Я мог бы не встретить вас и никогда бы об этом не узнал. Вы понимаете? Это все равно, что не родиться. Мы плачем об умерших людях, о погибших чувствах. Но нет беды страшнее, если чувство не сбылось, если жизнь не состоялась, правда ведь?

Она отвела взгляд, подумала, кивнула:

— Правда.

Они замолчали.

— Я должен что-то сделать, — сказал Станислав. — Сделать для вас, сейчас же, иначе сердце мое разорвется и я умру, так и не доказав свою преданность.

Девушка молчала, и на ее лице проступил страх. Страх и сочувствие. Она осторожно коснулась его руки.

— Вам очень плохо?

— Мне? Нет, но я не знаю, почему-то трудно дышать.

Она достала из рукава платок и протянула ему:

— Вытритесь, у вас пот. Какой вы бледный!

Он отер лоб и вернул ей платок.

— Скажите мне ваше имя, — попросила она.

Напряжение покинуло Стасика, теперь он был уверен: она не исчезнет. И что бы там после ни случилось, этой встречи ему хватит на всю жизнь.

— Станислав. Стасик.

— А я Надя.

Он вскочил с колен, просиял неловкой улыбкой.

— Теперь мне лучше, — сказал, — я не боюсь вас потерять.

— Тебя, тебя, — поправила Надя. В лице ее что-то задрожало, и Он понял, что девушку накрыла та же волна, секунду назад державшая его на вершине.

— Да. Тебя. Потерять тебя я уже не боюсь, потому что не оставлю тебя никогда. Ни сегодня, ни завтра, ни… всю мою жизнь.

Она испугалась.

— Но у меня поезд через два часа… я еду, я не могу.

Станислав задумался.

— Да, да, ты едешь, и я тоже… Ты едешь к мужу, к детям? Хотя… и это неважно.

Он продолжал рассуждать вслух:

— Да, ты едешь. Поезд скоро подадут, он уже готов, стоит где-то на запасных путях, пары разведены, вагоны прибраны. Подойдет поезд, пассажиры сядут, проводницы поднимут ступени, и будут стоять в дверях со своими желтыми и красными флажками, обернутыми вокруг деревянных палочек. Твое лицо в окне вагона… Значит, так: я еду сейчас с тобой. Я еду с тобой.

Он смотрел на нее, видел ее единственную красоту и удивлялся, почему здесь, на севере, где женщин мало, Надю до сих пор не похитили, не увезли, не убили, наконец. Девушка прятала в глазах страх, но не сводила взгляда со Стасика.

Он коснулся ее ладони, лицо девушки дрогнуло, на глазах проступили слезы.

Он достал откуда-то из-под полушубка кусок бумаги и шариковую ручку.

— Это смешно, — сказал он, — но ты не смейся. Так надо. Я умру, если потеряю тебя. Сейчас я пойду добывать билет на твой поезд.

— Билетов нет, — сказала Надя. Она цеплялась за суровую действительность, которая удерживала ее на поверхности здравого смысла.

— Это неважно. Это неважно. Устроюсь. — Стасик говорил точно автомат. — Пока я буду там бегать, ты жди меня здесь. Но на всякий случай напиши на бумажке…

— Что?

— Все напиши. Все. Фамилию, где работаешь, поезд, куда едешь, место рождения, всё! Понимаешь?

Надя улыбнулась и вытерла глаза.

— Ну, успокойся. Пожалуйста, успокойся. Я все напишу, если бумаги хватит.

Она писала, низко опустив голову. Он видел косматую шапку, согнутые плечи. Выхватил бумажку, не поблагодарив, умчался. Вбежал к начальнику вокзала, потрясенный, расстроенный.

— Нужен билет до Ленинграда, умер отец!

Усатый начальник сидел рядом с молодой женщиной в железнодорожной форме. Он положил желтую мозолистую ладонь на стол.

— Телеграмма?

— Какая телеграмма? — удивился Станислав.

— Заверенная. О смерти отца. Стасик думал секунду.

— Я по телефону узнал. Только что.

— А-а, — разочарованно сказал начальник и, коснувшись роскошных усов: — Идите к кассе и просите очередь. А лучше вам в аэропорт.

— Был. Самолеты не ходят, второй день. Когда пойдут, неизвестно.

— Ну, тогда в кассу. Там уже начали выдавать. Стасик кинулся в кассу, но на сотню человек там было лишь два десятка разбронированных билетов.

Через несколько минут он уже был на путях, где стоял ленинградский вагон.

— Приходи, — сказала проводница, сунув десятку в нагрудный карман, — как-нибудь пристроим.

Стасик прыгал по шпалам, возвращаясь, и вдруг увидел на перроне Кару. Старик был один, через плечо висел пухлый рюкзак.

Кара заметил его и сделал знак рукой.

При чем здесь этот человек? Стасик подошел: место в вагоне было устроено, значит, он едет с Надей. Остальное неважно. Совсем неважно.

— Брат Олег скоро приедет, он на другой машине, нас двоих не взяли, — объяснил Кара. — Надо бы горячей пищи принять, пойдем в ресторан.

Брат? Олег? Ах, это Худо. Станислав поморщился. Как далеки сейчас от него эти люди, как чужды их дела и заботы!.. И все же он последовал за Карой — что-то надо было сделать, сказать какие-то слова. Он еще не знал, какие именно. Они шевелились в нем, ненужные, вязкие, но он не понимал, почему ради них ему приходится отрываться от Нади.

Кара и Стасик присели у входа. Место было мерзкое и потому — свободное. Зал плыл в облаках табачного дыма. Мимо них, цепляясь, все время кто-то проходил. Над головами мельтешили подносы в руках официантов.

— Не к месту вы тут, — сказала уборщица.

Но Кара ничего не замечал, и Стасик понял, что этот разговор много значит для старика. Похоже, наставник их обрел новую спортивно-религиозную форму. Глазки торжественно сияли, крылатые плечи распрямились, готовые к полету. Он был уверен в себе, а значит, и в успехе своего дела. Так бы оно и было, если бы Стасик не встретил Надю. Кара не знал, что перед ним сейчас совсем другой человек.

— Решено и подписано, — сказал Кара, — надеваем вериги и идем. Конец проклятой цивилизации. Великий поход наш прогремит на весь мир. Сегодня делаем отвальную, разговеемся, три дня постимся, и всё. Начинается новая жизнь. Спасение — в экстазе.

Станислав смотрел на него с сожалением. Маньяк и шарлатан, и место ему в сумасшедшем доме.

— Накладочка, отче, — жестко сказал он, глядя в глаза Каре. — Рукой судьбы я изъят из игры. Притворяшки и секта святой Людмилы для меня ныне исторический анахронизм. Я отчаливаю, желаю вам счастливого плавания.

Легко ему стало и свободно. Официантка пронесла поднос, полный бутылок и закусок.

— Какие вериги, отец? Опомнитесь, — продолжал Стасик. — Посмешили мир — и хватит. Работать надо. Нефть добывать, лес валить, деньги зарабатывать, детей рожать. Жить надо, понимаете?

Кара трезвел. Он возвращался из своего полубезумного далека и на глазах скучнел, морщинился, точно проколотый резиновый шарик.

— Понимаю, — зло сказал он. — Я должен был это предвидеть. Все предали меня перед лицом врагов моих. Не с теми связался, вы в апостолы не годитесь. Маменькины детки, обыватели, вас на словоблудие только и хватало. Когда дошла очередь до настоящего дела, до испытания, скисли и раскололись.

— А может быть, и наоборот, — отсутствующе сказал Стасик, — может быть, вы не оправдали наших надежд. Забыли, что говорилось тогда, после смерти Люси, в мастерской Худо? Светлую дорогу к бессмертию обещали. А сейчас докатились до вериг! Мы не юродивые, в двадцатом веке стать посмешищем… да что там! Проиграли вы, а не мы, отче. Не было у вас нужной святости.

— Молчи! — рявкнул Кара.

Станислав улыбнулся:

— Что-то вы совсем… Я ведь вам ничем не обязан. Наш союз свободен — хочу молюсь, хочу колбасой качусь!

— Не-ет, — протяжно сказал Кара. — Совсем не так, ошибаешься, парень. И ты ошибаешься, и все твои притворяшки сильно заблуждаются. Вас будет преследовать рок. Вы бросили святое дело, предали бога и за это ответите. Всей жизнью ответите, в делах своих, в чувствах, в помыслах понесете наказание. Не говорил вам, потому что жалел, а теперь скажу: вы все обречены!

Станислав даже головой помотал в восторге.

— Славно! И на что же мы обречены?

— На погибель! Только покаяние вас могло спасти. Затем и звал с собой. Думал, покаются, господь снимет с них этот тяжкий грех.

— Да в чем же мы так провинились?

— Сильно запачкали себя словоблудием. По глупости да по духовной необразованности казалось вам, что слово легче перышка. А оно тяжелей топора на шею грешника опускается. Со словом нельзя шутить; слово не игрушка. А вы не только играли — поганили слово. За то и ответ понесете.

— Ладно. — Станислав встал. — Слова наши были лживы, да и ваши не лучше. Подручных вы искали? Мистиков-преступников? Кадры для банды? Хотели вы на наших юных горбах вечный памятник себе соорудить? Не вышло, вот вы и злобствуете. А если в корень смотреть, то и слава вам не нужна. Просто хочется вам иметь на старости лет дешевый кусок хлеба. С маслом. С икрой. Под водочку. Или с самогонкой в крайнем случае. Начитались вы из газет о разных иностранных шарлатанах и решили опыт перенять, да, видно, не те у нас люди, их на такой дешевке не проведешь! Прощайте.

Станислав повернулся и отошел прочь, но его догнал оклик:

— Постой, на минутку вернись!

Кара умел удивительно преображаться. Стасик так никогда не мог понять, играет ли тот, искренне переживает или и то и другое сразу вмещается в душе этого человека. Сейчас перед Стасиком сидел удрученный отец семейства, изобиженный неблагодарными детьми.

— Сядь, — глухо сказал Кара, и Стасик сед. — Я понимаю, что на мне висят долги. Они записаны в бухгалтерской книге, какая у каждого человека имеется. В той книге — фамилии близких тебе людей, а против фамилий — грехи наши, проступки и обиды, что мы этим людям чинили. Не могли не чинить, так жизнь устроена. Нашей жизнью правит князь мира сего, ему подвластны, с ним нет сладу уже от начала света. Это все понятно. Другое волнует. Неужели ж меня можно принять за шарлатана? Ну да, конечно, комедию ломал, глупых бабок обманывал, сектантские деньги присвоил, всё так! Не отпираюсь, за свои грехи отвечу. И не за такие грехи отвечу, покаюсь, очищусь… Но ведь не предатель я! Идею имел, мысль имел, за дело боролся. За дело! Во всем мире духовная революция начинается, вот она, у самого носа, к ней стремился. На ваши горбы не рассчитывал, на молодые души надеялся. Вот, думал, то, что надо. Чистота и сила. Ради вас от многих серьезных дел отказался, ради вас, понимаешь? Но оказалось — ни чистоты, ни силы. Слякоть вы, притворяшки! Просто для моих дел у вас пороху не хватило. А теперь иди и помни: ты — дрянь! Всё.

Кара захохотал, его глумливый, резкий смех заставил Станислава вскочить. Мгновение рассматривал он ощерившееся лицо проповедника, махнул рукой и отбежал.

Да, проиграл старичок, проиграл, гад ползучий, но и это тоже неважно. Все это уже в прошлом, в далеком, может быть даже никогда не существовавшем прошлом.

Сделав несколько шагов, Стасик забыл и о Каре, и о разговоре с ним. Расталкивая отъезжающих, он устремился в заветный угол. Рядом с Надей стоял какой-то парень, который оглядел Стасика и, причмокнув, отошел.

Лицо у Нади было растерянное, явно смущенное.

— Что-то случилось, — сказала она, дотрагиваясь до его руки.

— Что, что? — испугался он. — Ты?

— Нет, нет, я в порядке. С людьми что-то случилось. Я уже давно на вокзале, три часа сидела здесь до тебя, и никто меня не трогал, не заговаривал, и вообще… А тут один за другим… Подходят, расспрашивают, знакомятся. Ты их не подговорил?.. Нет, я шучу. За полтора часа я услышала больше предложений, чем за год жизни на севере. Странно, очень странно! Как это все чувствуется? По воздуху, что ли, разносится…

Он обнял ее одной рукой за плечи, и девушка почувствовала, что они одни на острове. На прекрасном пустынном острове, где крупная лиловая галька, теплое море и вдали, в глубине, пальмы. Ласковый дождь только что прошел, небо сине, залив тих, можно никуда не торопиться.

— Нам некуда торопиться, Надя! — торжественно сказал Стасик. — Мы пришли в свою гавань.

Алкоголь не облегчал Олегу душу, лишь притуплял ощущения. Впрочем, и до того, как продали машину, находясь по восемь — десять часов за рулем, он чувствовал себя не лучше. Не сон, а кошмар, бред наяву преследовал его. Как-то Пуф спросил его: “Что с тобой, Худо?” Небрежно так спросил, но мелькнул в его взгляде оттенок былого уважения к бывшему заводиле притворяшкинских мистерий. Тронул Олега и вопросом и тоном.

— Не знаю, Стасик, — сказал он. — Я теперь ничего не знаю. Люсина смерть подкосила меня. Понял одно: в Наполеоны не гожусь, через чужую жизнь мне не переступить.

— Каешься?

— Не в том дело, не в том. Мне иногда кажется, что я любил ее, как говорят в романах, по-братски, точнее, она одна стоила того, чтобы ее любить так. Она верила, а мы дурака валяли, но… да и это несущественно, а вот в душе какое-то недоумение… Почему?

Пуф нахмурился и недовольно молчал. Видно, жалел, что задал вопрос и вызвал Олега на откровенность. А тот, как бы не замечая сопротивления собеседника, его хмурого вида, продолжал с непривычной горячностью:

— Ты думаешь, почему я старика терплю, его фокусы, обиды все переношу?

— Да, — сказал Пуф и с любопытством посмотрел на него, — почему?

— Да потому, что крепче всех нас он оказался. С ним не так глупо себя чувствуешь, смысл какой-то появляется. И Люськина гибель тоже иначе представляется.

— Купил он всех нас этой смертью, — вспомнив разговор с Костей, отрезал Пуф, махнул рукой и не стал больше слушать излияния Худо.

Да тот и не стал продолжать. Будто в наказание за прошлую свою болтливость, он временами немел, становился косноязычен и неразговорчив. И мысли его разбегались по сторонам, не оставляя в уме и душе следа. Что-то мучило Олега, и не было названия этому мучению. Он без конца перебирал причины, затем отбрасывал их как несущественные. Все было не то, не то. Страшная смерть девушки, и развал компании притворяшек, и это болезненное ненужное бегство из ничего в никуда сильно потрясли его, перевернули, но не уничтожили в нем какую-то подспудную, невысказанную мысль. Даже не мысль, а вопрос к самому себе. Он ловил себя на странном занятии, которое продолжалось почти непрерывно с начала их путешествия. Выходило так, будто пытается он вспомнить этот вопрос и очень боится вспомнить, а почему боится, сам не знает. А сам-то вопрос неизвестен!

От таких раздумий терял Худо мало-мальскую способность рассуждать.

Он глушил себя вином и нарочитым безразличием ко всему. После продажи машины Олег почувствовал моральное облегчение. Приходилось много бывать на людях, заботиться о транспорте, переезжать с места на место, что отвлекало от глухой тоски в душе.

…Было поздно, когда он добрался до станции. Ранние зимние сумерки заволокли площадь перед вокзалом. Сквозь темь до слуха художника донеслись восклицания, смех, ругань. Олег различил группу людей, стоявших в сторонке, за низеньким заборчиком. Олег придвинулся к толпящимся людям и оказался в передней шеренге.

На снегу, поджав ноги калачиком, сидел Кара. Глаза горели сухим блеском, бороденка смерзлась от слюны, от слез. Он хрипло выхаркивал слова пророчеств:

— Прийдет, прийдет конец света! Не спасетесь за стенами бетонными и железными! Не укроетесь в тоннелях подземных, в атомных бомбоубежищах. Везде настигнет возмездие! Всем придется платить за свои грехи.

Слушатели захохотали.

— Эк завелся! Минут тридцать пугает, а конца мира все нет и нет!

— Может быть, милиционера позвать? — раздумчиво сказал молодой парень в беличьей ушанке.

— Да пошли вроде на вокзал за милицией. Олег решительно выдвинулся вперед.

— В чем дело, товарищи? Не видите разве — больной человек? Помогите доставить, тут недалеко, часик — полтора. Есть желающие?

Зрители нехотя стали расходиться, только парень в ушанке приветливо сказал:

— Давайте помогу. Я когда-то дружинником был.

Они подняли старика, тот навалился грудью на Олега и продолжал выкрикивать, обещая всем скорую гибель.

— Он вас знает? — удивился дружинник.

— У нас там все друг друга знают, — многозначительно ответил художник. — Я попрошу вас сходить в помещение вокзала, привести медсестру. Нужно сделать укол, иначе с ним будет припадок.

Парень в ушанке согласно кивнул и направился к зданию вокзала.

Дав несколько подзатыльников наставнику, Олег быстро привел его в чувство. И хотя Кара сильно раскачивался, он уже мог самостоятельно двигаться, хотя не без энергичной помощи Олега. Они пошли машинально куда глаза глядели. Кара волочился рядом, стонал и ругался. Он был еще пьян. Из обрывочных слов его Олег узнал причину огорчения — их бросил Пуф. Бросил, как последний предатель, в самом начале пути.

— Почему ты его не остановил?

Кара вырвал локоть из рук Олега, дико глянул:

— Смеешься? Я могу подтолкнуть по пути, но не удерживать. Я могу позвать, но не просить. Я провозвестник, а не профорг. Мне нужны жертвы и приношения, а не милостыня. Понимаешь меня, мальчик? Я никого не держу, пусть разбегаются. Им было указано направление, а за измену они заплатят судьбе.

Они забрели на окраину этого незнакомого города. Глухо лаяли собаки, домишки, вровень с сугробами, хитро подсвечивали желтым светом окон.

Олег был в мучительном напряжении и беспокойстве. Бегство Пуфа сразило его, теперь он оставался наедине с полусумасшедшим маньяком. Сегодня Олег успел только один раз перекусить днем в какой-то столовой, и сейчас голод терзал его. Добираясь трудной дорогой, он окоченел, ему сильно хотелось плюнуть на всё и найти тихое теплое пристанище хотя бы на этот вечер.

Только отчаяние сдерживало Олега. А так — что ему было в мрачном, нечистом старике, носившем кличку Кара? Уже и страха от разоблачения не было в душе художника. Однако и сейчас он не мог решиться на последнее слово, на окончательный разрыв.

Он тащился с наставником по темным улочкам, спотыкаясь и проклиная свое безволие. В итоге блужданий они все-таки вышли к теплу и свету. Это была пустынная в тот час автобусная станция с небольшим числом транзитных пассажиров, дожидавшихся вечернего рейса. Люди спали, сжавшись в темные комки, походившие на их нехитрую поклажу — серые мешки и чемоданы.

Обессиленные Кара и Олег сели на пол у печки и тихо нежились в потоке душноватого дымного тепла. Олег тут же уснул, а когда проснулся, в зале было пусто, лавки освободились, тускло горела одинокая электрическая лампочка. Рядом, на полу, посапывал, подложив под голову мятый рюкзачок, создатель новой религии, руководитель глобальной секты мира брат Кара.

Олег чувствовал себя отвратительно, во рту ощущался мерзкий металлический привкус, тело ломило, желудок сводило спазмой голода.

Он рассматривал свои истерзанные ботинки в белых ссадинах и порезах, брюки с бахромой, грязные ногти, испытывая к себе жалость. Отдался страданию безучастно, безо всякой надежды на выход. Ему даже приятно было осознавать себя потерянным — и неустроенным.

Он задумался о том, что ему еще никогда не приходилось так плохо, как сейчас, но это ничего, он как-нибудь перенесет злые дни, но зато потом придет большая награда сразу за всё. От этой мысли боль в желудке утихла, голове стало легче. Олег вновь уснул.

…Ранним утром Кара встал желт и деловит. Они выпили по стакану кефира в буфете и покинули автостанцию. Наставник торопился изо всех сил, был неразговорчив, злобен.

…Кара, видимо, знал эти места. Шагал по лесной дороге уверенно, размашисто. Олег едва поспевал за ним, маленький чемоданчик оттягивал ему руку.

День выдался морозный, тихий. Огромные опушенные пихты и ели были сказочно хороши в розовом утреннем свете. Олег зябко ежился. Экая глухомань! Здесь небось рыси да волки шастают.

Сзади раздалось грозное ворчание, и путешественников обогнала зеленая автомашина, мощная, высокая, новая. В ее черном шасси и бешено вращающихся гусеницах таилась огромная сила. По дремучему лесу потянулся бензиновый перегар.

Стоя по колено в снегу на обочине узкой дороги, они молча смотрели вслед машине.

— Техника, — с завистью сказал Олег.

— Будь она проклята! — хрипло рыкнул Кара и полез из снега на дорогу.

К полудню они попали в какой-то охотничий дом. Впрочем, Кара здесь, кажется, был своим человеком. Не заходя в избу, набитую охотниками, он долго о чем-то толковал с высоким и удым человеком, главным егерем хозяйства. Тот вынес беглецам две пары широких лыж, маленький топорик и небольшой узелок.

— На первое время, — сказал он, многозначительно глядя в лицо наставника.

— Спасибо, Андриан Самсонович, долго не задержимся.

Егерь долгонько стоял у покосившихся жердей ограды, провожая их взглядом.

Охотничьи лыжи не имели ничего общего с теми легкими скользящими полосками, которые так любил в недавнем прошлом Олег. Сейчас он оступался, падал, шел тяжело. В воздухе веяло весной, и снег стал влажный, липкий.

Уже начало смеркаться, когда они вышли к кочковатой поляне. В глазах Олега плавали круги — он целый день ничего не ел, кроме стакана кефира, выпитого натощак в буфете автостанции.

Кара выпрямился, ткнул вперед палкой:

— Вот наше последнее пристанище.

На холме стоял старый темный пятистенок.

Олег поморщился:

— Так уж и последнее…

Потащился за резво бегущим наставником. Двужильный черт!

Вдруг Кара подпрыгнул и исчез в облаке взметнувшегося снега и водяных брызг.

Олег рванулся вперед и ухватил старика за жесткие и холодные руки. Чемоданчик шлепнулся в грязь.

— Болото, — объяснил Кара, выбираясь из грязной воды. — Здесь в оттепель страшно. Зато от всех отгорожены. Кержацкая обитель.

Через полчаса они вломились в свое последнее пристанище — холодную, темную избу со скверным нежилым запахом.

— Как же здесь жить? — со страхом и любопытством Олег оглядел черный прокоптелый потолок, паутину, земляной пол.

— Не жить — очищаться будем, — буркнул Кара, швыряя на пол рюкзачок.

Ничто, казалось, кроме мелких забот по нехитрому хозяйству, не связывало этих людей. Странные, страшные потянулись для Олега мгновения. Сознание плыло сквозь туман однообразных холодных и голодных дней. Кара убивал плоть и приучал напарника поститься. Это оказалось кстати — у них почти не было пищи, лишь немного пшена, риса да сушеной рыбы. Из туч, влачившихся над избой, непрестанно сеялся снежок; временами разыгрывалась пурга. Белые вихри бились в слепые оконца. Метели особенно усиливались по вечерам, тогда в трубе избы по-сказочному выл ветер. Кара грел руки на горячей стенке печки и говорил:

— Не только тело, душа может зажиреть. Это понимать надо. У современного человека тело может быть сухим, спортивным, а душа жирная, склеротическая, заросшая салом.

— Как это понимать — жир души? — лениво спрашивал Олег. Он лежал на лавке, накрывшись обнаруженной здесь войлочной попоной, предназначенной, видимо, для обогрева лошадей.

— А так, — мрачно отвечал Кара, — душе нужно питание, но в достатке, вовремя и не сверх меры. А развращенный нынешний ум перекармливает ее всякими впечатлениями. Книги, телевизор, кино — всё это дурман, от этого душа болеет, как объевшийся человек. Не нужно это человеку, лишнее все, соблазн.

Олег подумал и согласился:

— Может, и так. Я, например, вспоминаю, сколько я книг прочитал. Плакал над Оводом, интриговал с д’Артаньяном, влюблялся во всех трех сестер Чехова… Господи, зачем? Говорят, полезно, развивает. Что развивает? Пустые чувства. Зря истраченное время. Мираж…

— То-то и оно, — злобствовал Кара. — Литература вредна. Приучает человека жить в придуманном мире. В сказке все воспитаны, а потом страдают от настоящей жизни. А нужна одна — две книги — Библия, кое-какие справочники, куда проехать, что купить, и все. Литература — главная причина ожирения души. От книг душа получает лишнюю пищу, не может переварить ее и обрящет “жировые накопления”. Жир тот с души клочьями свисает, он и есть главная причина всех болезней.

Это были вялые разговоры ни о чем, но Олег видел, что Кара с каждым днем увереннее восстанавливает свою форму. Наставник отделился от ученика занавеской на холодной стороне избы, оттуда по утрам доносились неразличимые слова долгих молитв.

Олег отлеживался возле теплой печи. Трудный путь давал себя знать. Перенапряжение выходило слабостью и сном. Но молодой организм брал свое, и однажды Олег проснулся отдохнувшим, здоровым и почему-то счастливым. Он спустил ноги, потрогал холодный пол и сказал:

— Ну и проголодался же я!

И весело щелкнул зубами.

Вошедший только с мороза Кара свалил охапку свеженарубленных дров в угол, возле печи, внимательно посмотрел на него. От его чужого, беспощадного взгляда Олегу стало не по себе.

— О том забудь, — твердо молвил наставник. — Мы сюда не для отдыха забрались. По-серьезному тебе говорю. С этого места все начнется, с этой избушки свет на всю Россию пойдет. Большую свечу господу здесь зажжем.

Олег примолк, но, одеваясь, спросил, как бы ненароком:

— Интересно, зачем в таких делах могли пригодиться притворяшки? Неужели нельзя было найти людей посерьезнее?

Точно ужаленный, подскочил к нему Кара.

— Можно! — заорал он. — Такие люди были! Но бес попутал, на молодежь понадеялся. На Западе они вон какие! Себя не жалеют. Думал, и у нас найдутся герои, подвижники. Ошибся я или наказан был за грехи. Не знаю. Только зря я притворяшек красной ниточкой повязал, зря. Не стоили они того.

— Какой красной ниточкой?

Олег распрямился, с жадным любопытством ожидая ответа. Ему что-то припомнилось, и неприятное предчувствие тяжело легло на грудь. Кара насмешливо и быстро зыркнул из-под бровей.

Молчание затянулось. Была в нем опасность и ожидание беды.

Олег первый не выдержал.

— Ты убил Люську? — Наконец-то он произнес этот мучивший его все время вопрос.

Звенящий голос Олега насторожил Кару. Наставник подошел поближе к художнику и присмотрелся к нему. Тихо спросил:

— Ты как спал сегодня? Крепко?

— Крепко.

— Это хорошо. Это очень хорошо. А сновидения были?

— Да какие сны! Отвечай: ты убил? — рявкнул Олег, готовый вцепиться в горло Каре.

Старик отодвинулся от него, ухмыльнулся:

— А то ты не знал? Не бил, конечно, стаканчик водочки вынес на порог, от привидения, так сказать, а потом за ноги придержал, чтоб не суетилась. Остальное — на совести у природы. Мороз да ночь, сам понимаешь. Да ты-то что психуешь? Или забыл девочку, что под твою машину попала? И как я тебя спасал, номера менял да “Москвич” перекрашивал? Силен, брат… Но если забыл, так я тебе напомню, хочешь? Помнишь, как прикатил ночью зеленый от страха и рассказал, что сбил девчонку, не поднял и удрал? И не уверен, засекли номер или нет…

— Не надо!.. — прервал Олег.

— То-то, — удовлетворенно сказал Кара. — Все-таки ты меня порадовал. Столько времени невинного строил, видать, здорово натренировался со своими притворяшками.

Укоризненно покачал головой, отошел к себе за занавеску. Оттуда послышался его голос, поминавший имя господне.

Олег сразу обессилел, опустился на пол, застыл в неизбывной муке. Вот как оно получилось. Думал, что навязчивая тоска отойдет, потрясенная сменой впечатлений душа откроется новизне, неожиданности, странности событий. Думал, надеялся, верил — прошлое умрет, изгладится из памяти, можно начинать сначала. Сначала!

Не ушло прошлое. Протащилось на тысячи километров по холодным зимним дорогам и застыло немым призраком в незнакомой грязной избе.

Напрасно крепился Олег Шешневич, изводил себя монотонной водительской работой, травил водкой, тяжелыми хмельными снами. Сидело в нем ожидание собственной погибели, шел к ней навстречу, щуря глаза, а сейчас раскрыл их и увидел свои колени на черном полу, немытые тонкие руки, кошмарный черный низкий свод, стертый до лоска угол печи. Где он?

Он там, где ему надлежит быть. На месте расправы над собой. Горько ухмыльнулся, встал не торопясь, оправил одежду, сделал первый небольшой шажок по направлению к мрачной занавеске, снова пожалел себя. Пожалел нынешнего, еще молодого и такого красивого, пожалел недавнего, неустроенного и заброшенного, а всего больше — пожалел маленького, навсегда исчезнувшего в прошлом Олежку. Время уплотнилось, сжалось, в памяти с космической скоростью мелькали картины, слова. Вспомнил любящую мать свою. Баловала его безмерно, любила бесконечно. Вспомнил и снова ощутил прошлые поцелуи, добрые слова, подарки, похвалы, — реку чистой теплой любви. В реке той плыл беззаботно, легко, веря в ее неиссякаемость, в вечность любви матери, в беспредельные материнские силы. Мать была навсегда, она не могла умереть и вдруг умерла, оставив красивого и слабого Олежку на пустом, холодном берегу. Ах, какие холодные ветры обдували юношу, какие злые градины хлестали по его незащищенному телу. Защищаться надо было, защищаться, и он защищался как мог. Сильно жалел себя Олег Шешневич, проворачивая в своей памяти эпизоды недавнего детства, отрочества, юности.

А ноги меж тем подвели его к роковой занавеске. И рука, ослабев, отдернула скверно пахнущую тряпку.

Он увидел Кару в углу, на коврике. Не перед иконой, не перед крестом молился пророк. Перед маленьким красным бумажным флажком с картонной ручкой бил поклоны согбенный Кара. Такие флаги вручают на первомайских демонстрациях детям. Олег остолбенел. Что это — юродство? Кощунство? Однако собрался с духом, стараясь сохранить достоинство:

— Поговорить надо.

Кара и головы не повернул, только рукой отмахнулся — не мешай, мол. Олег отошел назад, задернув полог, стал дожидаться.

Слабость прихлынула, потная, ватная. Испугался. И когда вышел Кара, быстрый, сухой и высокий, с землистым лицом, злыми глазами, Олег был готов: от страха зуб на зуб не попадал.

Обогнул Кара груду рассыпанных у печи поленьев, приблизился к Олегу вплотную так, что тот ощутил тлетворное дыхание старца, тяжелый запах давно не чищенных зубов, и вопросил:

— Так что же?

Именно — вопросил. И голос и слова мгновенно отлились в кусок металла, незримо расплющились в лезвие, и брякнулась шпага у ног главного притворяшки. Звон от металлического вопроса пошел в ушах Олега, с обреченностью задал и он свой вопрос:

— Ты убил Людмилу? — Надо было остановиться, но не сдержался, расслабился. — Мне надо знать, я же должен знать, я на себя всю вину взял, ты не бойся…

Старик отодвинулся от него, осмотрел насмешливо, как бы предвкушая интересное, сказал серо, буднично:

— Ах, вот ты о чем. Я думал, и вправду будет разговор. А это…

Отойдя, присел на лавку и Олега к себе пальцем поманил. Страшно было парню, но одолел себя, придвинулся. Старик доверительно шепотом сообщил:

— Соврал я. Не убивал девку.

Олег отпрянул, с испугом посмотрел.

— Ты убил! — крикнул Кара. — Ты!

Легче стало сразу. Фарс. Олег-то отлично знал, что никого не убивал.

— Ну, ну, — сказал он, отходя. Нашел силы улыбнуться.

— А давай вспомним, — настаивал проповедник.

— Давай. — Олег был уже почти спокоен. Чужая глупость отрезвляет, придает недостающие силы.

Старик стал перечислять события, загибая крючковатые пальцы:

— Я расспрашивал тебя о всех твоих болтунчиках, но сразу положил глаз на Люську, помнишь? Потому положил, что ты о ней говорил, что дурочка она, что всему верит. А потом я о ней в связи с Новым годом все выяснил. Одежду, маскарадный наряд, в каких игрищах будет содействована. И ты все нужное мне сообщил. Отрицать не будешь?

— Допустим.

— В том же нашем разговоре была мысль, что настоящее крепкое дело в самом начале кровью окропляется, человеческой кровью, вспоминаешь?

— Ну да, но при чем…

— Стой! И еще исторические примеры назывались. Мол, Гитлер пришил Рема, ночь святого Варфоломея припомнили, аж до первых христиан добрались. Так?

Олег молчал. Минутное облегчение минуло, будто не было его. Кара снова толкал его на край пропасти.

— И ты сказал, что если уж организовывать сообщество, то и нам нужно что-то такое великое сотворить. Чтобы связать всех…

— Нет! — пискнул Олег.

— Да, — уверенно вел свое Кара. — Ты это сказал, я помню. Еще со стула привстал в избытке чувств. Косноязыко, правда, говорил, торопился потому что. Но именно эта мысль была. И я тут же назвал Людмилу, а ты согласился.

— С чем? Ни с чем я не соглашался! — завопил художник. — Вспоминаю, какой-то разговор шел. Но вообще об истории говорили, и только. При чем тут Люся?

— А при том, что обсуждали кандидатуру новогодней жертвы. Для красной ниточки. Я предложил Людмилу, и ты это все одобрил, стал рассказывать, как девка одевается, в каких ваших фокусах ей участвовать предстоит. Все подробненько описал и сказал, что постараешься ее на свежий воздух выпроводить, на улице условия благоприятные.

— Условия?

— Ну да, условия. Условия для возмездия.

Они перевели дыхание, напряженно вглядываясь в глаза друг другу.

— Ах ты паук!

Началась драка. Молодого со старым, слабого с сильным, ловкого с неумелым. Старый был и ловким и сильным, на долю молодого приходилась слабость, рожденная изнеженностью и страхом.

Странное, страшное творилось дело. В таежной глуши, далеко от людей, на полу грязной избы катались два человекоподобных существа, выплескивая скопившуюся в них ненависть. Голодные, немытые, потные от злости и неуклюжих усилий, Кара и Худо сводили счеты, утверждали свое право на авторитет и власть в обществе из двух человек.

Последнее, что запомнил Олег, была рука наставника с поленом. Короткое время, глядя на медленно, страшно медленно приближающуюся к лицу деревяшку, ощущал он непонятную свободу и облегчение. Не было ни страха, ни боли. Заложило уши и потемнело в глазах. А когда вынырнул из бездны забытья, ощутил себя избитым, больным и обнаружил на ноге цепь. Ржавая цепочка привязала Олега к основанию массивной лавки на врытых в пол столбах в углу избы.

Был вечер, почернели окна, на столе мигала коптилка, перед Олегом на корточках сидел Кара, отбрасывая чудовищную косматую тень на потолок, и приговаривал:

— Поешь рыбки, рыбки поешь.

И подсовывал вяленую рыбу, блестевшую в полумраке алюминиевой чешуей. Олег стонал и в муке, с гадливостью отворачивался от предлагаемой ему пищи.

— Почему, ну почему я? — спрашивал он кого-то вверху, но ответ доносился снизу, от сидевшего на корточках Кары.

Старик говорил убедительно, по-домашнему ворчливо, уютно. Не было и в помине давешней ярости в этом кротком, добром старикашке.

— А потому что, — непонятно и кротко говорил наставник. — Великое русское “потому что” все объясняет. Ты думаешь, я в свое время не задавал этот вопрос? Еще как задавал! Кричал и бился, слезами обливался. Бога гневил. А как дошел до “потому что”, все на места стало и нуть определился. Потому что в нем все дело. Потому что в детстве неуравновешен, неистов был, я по малолетству с кодлой связался; они засыпались, и я с ними попал, на маленький срок, но обидный. Потому что обозлился, во время войны грех на душу принял; потому что принял, пришлось после войны скрываться, под разными именами скитаться, в сектах спасения искать. И так далее, много у меня таких “потому что” набралось, один к одному, на выбор, один другого лучше. А последнее “потому что” с тобой у меня, брат Олег. Потому что предали меня твои болтунчики, ты мне как главный за всё и всех ответишь. На цепи посидишь, рыбки поешь, а жить захочешь, придется тебе в убийстве покаяться, а как покаешься, вернее, потому что покаешься, в мозгах ваших высокоинтеллектуальных наступит полное затмение…

— Зачем, зачем тебе все это?

— Потому что задумал я сделать из тебя настоящего блаженненького, очистить твое пакостное нутро страданием, возвысить тебя решил, понял? Ты мне всех несостоявшихся богородиц заменишь!

— Я не убивал, — пробормотал Олег.

— Ты, конечно, убил, но тебе еще предстоит испытать сладость чистосердечного признания, так что упорствуй, сопротивляйся, готовь себя к страданию!

— Я не…

Олег оборвал и прислушался. Далекая печальная и высокая нота прозвучала в избе.

— Тихо! Ты слышишь?

Кара прислушался.

— Что?

— Музыка.

Старик прислушался и, довольный, выпрямился во весь рост.

— Ничего нет, ветерок, не боле. А у тебя… уже начинается. Готовься к безумию, болтунчик!

Олег скрючился, звеня цепью, и затих, не сводя темных от ужаса глаз со спины наставника, удалявшегося за полог на очередную молитву перед пионерским флажком.

Ходкий “газик” наверстывал потерянные километры и упущенное время. В нем тряслись старший инспектор Максимов, два по-деревенски румяных милиционера, шофер в сержантских погонах и Виктор — как свидетель и доброволец.

Дорога была муторной. К тому же ей предшествовали мучительные для Виктора сборы. Не простое это дело — принять участие в операции за тысячи километров от родного дома.

Мелькнуло и тут же забылось стремительное прощание с домом, провалился в памяти долгий утомительный перелет, а затем пошло что-то совсем не запоминающееся, какие-то разговоры с незнакомыми людьми, объяснения и ожидания в гулких казарменных коридорах. И, только сев в этот тряский зеленый “газик”, Виктор подумал, что цель не так уж далека.

Машина шла по зимней лесной дороге, носившей все приметы весны. В разъезженной колее, на мокром снегу “газик” кренился и вибрировал. Стемнело. Огромные черные ветки враждебно цеплялись за брезентовый верх, будто нарочно препятствуя движению машины.

Послушно тряся головой на ухабах, Виктор припоминал обрывочные фразы, мысли, которые прошли сквозь него в последние часы.

“Почему их трое? Где остальные?” — с этим вопросом он приставал ко всем. — Люди хмурились, пожимали плечами: “Ищем”, “Пока неизвестно”. Только инспектор Максимов порадовал. Доброжелательно склонив на плечо голову, четко сказал:

— Женщина уже обнаружилась. Она дала матери домой телеграмму. Остальные тоже найдутся. Куда им деться. — И разъяснил: — У беглецов была не простая тактика. Шли только ночью, сменили номер и паспорт машины. Если б не продажа машины, поиск затянулся бы. Новый владелец регистрировал машину, ну, тут фальшивка и вылезла наружу. Несовпадение номеров в документах и на моторе, понятно?

Виктору было понятно, и он набирался терпения, готовясь к схватке с Карой.

Еще почему-то Виктору припомнился отъезд из районного отделения милиции. Начальник вышел к машине. Высокий, полный мужчина в валенках, без фуражки, он по-домашнему обнял Максимова, хлопнул по спине, буркнул, видимо продолжая начатый разговор:

— Все же мало людей берешь, Каравайчик может оказаться кусачим.

— Бог не выдаст, — засмеялся оперативник. — Да и охотники там не первый раз, помогут.

Этот короткий разговор пробудил в Викторе новые чувства. Раньше его держало напряжение подготовки, сейчас — ожидание борьбы. Тем более что уже по ходу погони он слышал, как Максимов рассказывал своим товарищам:

— Полное имя Кары — Караваев. Это известный рецидивист, проведший не один год в тюрьме. Темная личность, но не дурак. Начитан и даже имеет кое-какое образование. Подвизался в разных сектах, где, как правило, старался захватить власть и превратить иногда довольно безобидных сектантов в агрессивных мракобесов. Он использовал, разумеется, все формы эксплуатации — десятинные поборы и прочее — на двести процентов. Жил неплохо, за счет разных приношений и подношений своих поклонников. Однако натура у него дьявольская, человек злобный, злопамятный и непрерывно действующий, не мог успокоиться, не мог согласиться на нормальную жизнь, все время мутил воду. Кроме того, на его совести есть одно тяжкое преступление, которое всплыло только в последние годы, с войной связано. Мы давно его разыскиваем, и вот он выскочил совсем неожиданно здесь. В общем, одно к одному. В последнее время носился с идеей создания некоей секты, которая бы объединила все другие секты. И даже придумал хитроумную систему: подбирал разочаровавшихся в старых сектах и организовывал из них новую, якобы более высокого уровня секту. А вообще изувер, социально опасный тип. Долго жил притаившись и вот сорвался.

Рассказал Максимов и о том, что сообщник Караваева, некий брат Есич, пришел в милицию с чистосердечным признанием уже через несколько часов после того, как благодетель Кара отбыл из его квартиры. Впрочем, старый сектант не так уж много знал о своем постояльце. Был запуган им и третирован до умопомешательства. Данные Есича помогли связать прошлую и нынешнюю цепочку преступлений Караваева.

“Однако, — раздумывал Виктор, — как все закрутилось! Прошло несколько месяцев, а столько нагромоздилось в моей бедной душе, в голове! Любовь, смерть, преступление, я еду в погоню за опасным бандитом. Я хочу отомстить за смерть Люси… Вдруг меня убьют? Ну и что? Я бывал в опасности, но там другое дело: там случайная смерть, а здесь — схватка, драка, и жизнь становится случайностью, а смерть нормой. Я трушу?”

Он прикрыл глаза и прислушался к себе. Нет, он не трусил, но мысль о возможной смерти вызвала в нем какое-то звонкое нервное напряжение, что-то граничащее с радостью. Ему захотелось, чтобы напряжение разрешилось тотчас, сразу и обязательно со значительным для их дела успехом. Сквозь призму этого чувства сидевшие рядом милиционеры показались родными, знакомыми, их неторопливая речь выглядела многозначительной, полной особого смысла. Особенно пришелся Виктору по душе их молодой начальник, старший инспектор Максимов, Геннадий Васильевич.

Они выехали на широкую, хорошо укатанную автосанную дорогу. Водитель прибавил скорости, и они понеслись мимо однообразных высоченных сосен и елей. Машины забирались в дремучую сторону края. “Ну и глушь! Эк нас занесло!” — думал Виктор.

Заночевать пришлось в избе, принадлежавшей какому-то охотничьему хозяйству. Обширный старый домина, сколоченный из вековых дубовых бревен, поразил Виктора своими чистыми и легкими запахами. Слегка попахивало кожей и лыжной мазью. В избе готовились к ночлегу несколько человек. Охотники, народ говорливый и общительный, сейчас же вступили в обстоятельную беседу с оперативниками.

Как и предполагал Максимов, они тотчас вызвались помочь милиции. В разговоре выяснилось, что несколько дней назад мимо хозяйства проходили два человека. Один из них оказался знакомым егеря, худого, прокуренного, с ввалившимися щеками мужчины, которого все уважительно именовали Андрианом Самсоновичем.

— Знал я его. Караваев фамилия. После срока он в наших краях жил, в соседнем хозяйстве работал. Говорили, темный в прошлом человек. Но я ничего такого за ним не замечал. Разве что в бога как-то по-чудному верил. В церковь не ходил, все дома молился. А так ничего. Долго его здесь не было и вот опять появился, будет жить. Я ему лыжи дал на поноску. Сказал, что поставит капканы и вернется. Но не вернулся, и я подумал, что он к себе, на старое место, подался. Собирался туда зайти, лыжи забрать, а теперь думаю, нет его там.

— Да вы не беспокойтесь, — пробасил один из охотников, в военном кителе без погон. — Им далеко не уйти. И хоть сёл здесь поблизости нет, потому как тайга сплошная фактически, думаю, разыскать их нетрудно. Завтра обложим. Для нас в этих местах загадок нет.

— Проще простого, — заметил Андриан Самсонович. — По мокрому снегу далеко не уйти. Да и не похоже, чтоб они подготовленными были к нашим условиям. Я заметил, что легковато они одеты. Где-нибудь приткнулись, отлеживаются.

— Короче, располагайтесь на ночлег, в темноте гоняться нечего, а завтра вы их, голубчиков, и накроете, — резюмировал пожилой бородатый охотник. — А пока давайте к столу.

Толстое твердое сало, лук и горячая картошка с огурцами, на которых хрустели ледяные кружевца, квашеная капуста с яблоками и горячий чай объединили компанию очень быстро. Виктор пил чай, ел огурцы, хрустел капустой и, поддевая на вилку мягкие тельца килек, с удивлением думал, что всего лишь несколько часов назад он садился на самолет и вокруг была такая бесконечно знакомая шумная жизнь огромного города. И вдруг волшебно легко оказался он в этой глухомани, в тайге, среди каких-то бородатых, совсем не городских, окающих, очень, по-видимому, хороших людей.

Эта мысль его забавляла, но не отвлекала от главной, все время бодрствующей в нем темы — он вспоминал Янку, суровый взгляд Клочкова.

Там, дома, все уже прояснилось. После отчета в райкоме Янка получила одновременно как бы порицание и одобрение за свою работу. Оценили ее действия всесторонне и пришли к выводу, что старательность и увлеченность как-то компенсируют ее ошибки. Пожурили, понятно, но без всяких там выводов. А Виктора по возвращении ожидало деловое предложение от Николая Николаевича. Но сейчас он об этом не думал. Все домашнее отошло от него далеко, он жил погоней…

От смены впечатлений, от громкого гудящего говора охотников, от крепкого табачного дыма у Виктора вскоре закружилась голова, и он вышел подышать на крылечко избы. Вокруг стояла глубокая таежная тишина, изредка прерываемая лаем охотничьих собак. Откуда-то наполз низкий, тяжелый туман, и Виктор с беспокойством подумал, что оттепель совсем не нужна в их трудном деле преследования. Вместе с Виктором из избы вышел и встал рядом один из милиционеров, выполнявший обязанности шофера, молодой парень с доверчивыми глазами. Они помолчали, потом сержант сказал:

— Вот дураки-то! И что им надо? Из какого города, от какой жизни сбежали!..

В его словах таился какой-то недоуменный вопрос, упрек, относящийся к самому Виктору. Тот хотел было что-то ответить, но запнулся и подумал, что, в сущности, на такой вопрос ответить ничего нельзя. Действительно, чего им надо было? Юноша посмотрел на черное небо и подумал, что недавно и он сам не так уж отличался от притворяшек: предъявлял туманные претензии к окружающим, вместо того чтобы радоваться жизни.

Виктор вздохнул и пошел спать. Улегся на лавке, подстелив чей-то старый охотничий тулупчик и подложив под голову свой портфель. В лицо врезались пряжки и ремни, и он снял шапку, устроил ее вместо подушки. Заснул быстро и тяжело, точно провалился.

Его разбудили толчки, тряска, смех. Милиционеры никак не могли добудиться разоспавшегося юношу. Ощущая тяжкое свинцовое свое тело, затекшие руки и ноги, Виктор кое-как встал, умылся до боли во лбу холодной водой, отрезвел ото сна и сразу заторопился. На дворе, в полутьме слышался негромкий говорок: Максимов договаривался о порядке движения. За чаем Виктор узнал, что охотники ушли вперед по следу, а оперативники поедут до какой-то отметки на машине, а дальше пешком, так как хода там нет.

События разворачивались как-то смутно и отрывочно. Милиционеры кашляли и курили, Максимов молчал, туман густел, “газик” раскачивался, в колени Виктора то и дело утыкался мокрый нос собаки. Они ехали недолго, но его сразу укачало, он задремал и за минуты этого неровного сна выспался полнее, глубже, чем в течение всей прошедшей ночи. Дрема обрушивалась на него волнами, и каждая была сильней своей предшественницы. Волны сна изгнали из тела усталость, и он сразу очнулся бодрым, свежим, готовым к быстрым действиям.

Все вокруг было затянуто серой волглой пленкой тумана, и ему стало понятно хмурое настроение спутников. В такой видимости бандит может уйти из-под носа.

Они ехали уже не по дороге, а по тропинке, то и дело соскальзывая с влажного снега в рытвины и пробоины. Сильно потеплело. Снег отсырел и слежался. Высоченные сосны печально и глухо шумели. Началась капель. Машина, побуксовав, остановилась.

— Дальше никак, — бодро, словно обрадовавшись, сказал водитель.

— Ну что ж, пора и ногам поработать. — Андриан Самсонович засуетился, вынимая из-под сиденья захваченные с базы охотничьи лыжи.

Они пошли рядом с натоптанной тропинкой. На снегу оставили следы охотники с базы, Виктор догадался об этом, рассматривая глубокие неровные полосы.

Примерно через полчаса их группа вышла к поредевшей окраине леса. Хвою сменили береза и осина. Перед ними открылась обширная кустистая пойма. Кочки под снегом, прогалины. В узких ложбинах гнездился туман, поблескивала талая вода.

На берегу подтаявшего болотца кучкой стояли охотники. Кто-то из них курил, крепкая затяжка румянила шапки и лица. Андриан Самсонович подошел к охотникам и тут же быстро вернулся к Максимову.

— Там они, — егерь махнул рукой на темную воду, — на Мерзлом болоте. Только сейчас туда пешим не добраться. Оттепель. Мерзлое болото, как скворец весной, на тепло откликается. Звенит и тает. Не пройдешь без лодки. Плотик, что ли, соорудить…

— Где же — там? — перебил Максимов.

Егерь снова махнул рукой. Над озером прошелся ленивый ветерок, пелена тумана разорвалась. Они увидели, что впереди кончается черная вода, а на холме, окруженном кустарниками и деревьями, стоит старая тайная изба. Над избой курился узенький столбик дыма.

— Там, — повторил Андриан Самсонович. — Печь топят.

Виктор молча смотрел на приют Кары. Их там двое, где же остальные? Мария, правда, нашлась.

— Это заимка давнишняя, туда не любят ходить, — сказал один из подошедших охотников. — Но кое-кто в ней живал. Там запасик есть. Это не простая заимка. Она еще с раскольничьих времен сохранилась. Жили тут разные до революции да и после революции. И только после войны съехали. Пожалуй, правильно, там они. Некуда им больше податься.

— Понятно. — Максимов поджал губы, подумал.

Изба безмолвствовала. В окнах не было видно движения, только легкий дымок из трубы доказывал, что в ней кто-то есть.

— Ну что ж, надо переправляться, — окончил размышления инспектор. — Используем подручные средства.

Они принялись разыскивать валежник, палки, бревна и сооружать из них нечто вроде фашин и плотов, с помощью которых можно было бы двигаться по растаявшей холодной жиже. Больше всех волновался Плутон, пес егеря. Он метался под ногами, тыкал носом и жалобно повизгивал. Затем громко, пронзительно заскулил, срываясь на лай.

— Успокойте собаку! — сердито сказал милиционер. — Она привлекает внимание.

Андриан Самсонович нахмурился, ухватил пса за ошейник, поволок куда-то в лес. К Максимову подошел охотник.

— Мы пойдем в обход, — сказал он, и Виктор по голосу узнал в нем того, кто рассказывал о раскольничьей заимке. — Тут есть один, дорогу помнит.

— Может быть, нам всем? — Инспектор с сомнением посмотрел на сооружаемый милиционерами плотик. Выглядел этот понтон ненадежно и неказисто. Лицо Максимова выразило усталость и нетерпение.

Охотник помялся:

— Так ведь там не то чтобы наверняка. Еще смотреть надо.

— Тогда с вами сержант пойдет. Агапов! — негромко позвал инспектор, и на его зов из лесу неторопливой рысцой выбежал шофер. — Пойдешь с товарищами. Если будете первыми, посигналишь.

— Понял.

Агапов и трое охотников двинулись вдоль болота.

Максимов подошел к милиционеру, старательно сопевшему над вязанкой хвороста.

— Идите и вы с ними, — тихо сказал он, — я докончу ваш паромчик.

Милиционер радостно швырнул палки наземь, бросился догонять исчезавшие в сумраке темные фигуры охотников. Сапоги его смачно чавкали и хрустели в льдистых лужицах.

Виктор с завистью поглядел ему вслед. Повезло парню. Не надо возиться со скользкими и холодными ветками, которые никак не хотят складываться одна к одной в плотную нужную упаковку. Пришел Андриан Самсонович с мотком тонкой крепкой веревки. Посмотрел на работу Виктора, сказал:

— Подите там поищите, — и указал направление. — Там должен быть материал.

В показанном егерем месте Виктору повезло. Он сразу нашел три не очень длинных, но увесистых бревнышка, перевязал их ремнем и канатом, и получился превосходный плотик, который уверенно удерживал его на поверхности. Стал на него с шестом в руках, и болотные топи показались ему легким препятствием.

Максимов, егерь и милиционеры были уже готовы к переправе. Они начали двигаться меж покрытых снегом мохнатых кочек, медленно отталкиваясь шестами, как вдруг в избе что-то произошло. Виктор увидел сразу в нескольких окнах и над крышей желтое пламя. Изба горела кольцом, зажженная в нескольких местах.

Максимов рванулся было, но, соскользнув, провалился по пояс в воду. Снова взобрался на плот и, энергично толкаясь, двинулся вперед. Милиционер молча спрыгнул в болото, и, ухватив бревна, побрел, то проваливаясь по грудь, то выбираясь на обледенелые кочки.

Плотик Виктора двигался уверенно, и юноша вскоре был у холма. Он взбежал по мокрому снегу к горящей избе, стал крепкими ударами шеста выбивать стекла, оконные рамы. Окно выпало, из проема пахнуло дымом, посыпались пепел, искры. Виктор вспомнил, как их учили в армии бороться с пожаром. Быстро смочил водой из лужицы лицо, шапку-ушанку, грудь и ринулся в огонь. Сразу задохнулся от дыма и гари, ослеп, несколько секунд ничего не различал. Крутнувшись по избе, обнаружил ее совершенную пустоту и хотел было уже податься назад, на чистый холодный воздух. Вдруг увидел лавку, на ней в куче дымящихся лохмотьев что-то беззвучно корчилось, за треском пламени пропадали все звуки.

Рядом с ним появились еще фигуры. Виктор узнал егеря и Максимова. Они ринулись к лавке, стали тащить человека. Туго и страшно натянулась цепь, приковавшая узника к увесистому столбу, врытому в земляной пол избы.

Человек в лохмотьях тонко, жалобно закричал. Они уронили его на пол. Виктор, совсем задохнувшись, бросился прочь. Он едва не столкнулся в окне с милиционером.

Упал на холодную землю, гладил обожженными руками ноздреватый твердый снег, дышал открытым ртом, по-собачьи, по-рыбьи, всеми жабрами.

Сзади, в гудящей пламенем избе, снова пронзительно крикнули. Виктор вскочил, не помня себя. Где-то в стороне глухо пролаял пес.

От избы в облаке дыма отделились темные фигуры. Юноша пересчитал их. Егорь, милиционеры, Максимов. Все здесь. Неуклюже сгибаясь, дымясь, они несли на руках бесформенный черный ком.

— Подальше, подальше, — негромко командовал Максимов. Он сбивал искры с дымящихся рукавов. Ком бережно опустили у берега прямо в талую воду и бросились врассыпную к воде смачивать тлеющую ткань, остужать обожженную кожу.

Виктор откинул темные, грязные волосы с лица лежавшего перед ним человека. Это был Худо. Неподвижно и остекленело смотрел художник перед собой. По бороде текли черные от сажи и пепла слезы.

— Где же остальные? Где Кара? — закричал Виктор.

К нему подошел егерь. Андриан Самсонович был спокоен и нетороплив.

— Нет там больше никого, — сказал он и еще что-то добавил, но голос егеря заглушил пожар.

Крыша избы провалилась внутрь, исторгнув вулканическое облако пепла и огня.

Виктор подбежал к оперативнику.

— Он ушел! — возбужденно заговорил он, хватая Максимова за почерневший мокрый рукав. — Кара ушел, понимаете? Надо его поймать, обязательно надо поймать!

Инспектор улыбнулся, на испачканном лице его улыбка была неожиданной, ненужной.

— А как же, — сказал он, — поймаем. Обязательно. А пока приводите вашего… этого парня в чувство. Он может рассказать много полезного.

Когда Кара толкнул плоскодонку на воду, дно лодки почти мгновенно заполнилось водой, и он думал, что она пойдет ко дну. Но плоскодонка удержалась, водой она больше не наполнялась и приняла, заметно осев, тяжесть его большого тела. Потом он увидел, что лодка все же медленно тонет, но решил, что ее хватит для его короткого пути.

Он плыл в мертвой и густой тишине. Стоило ему отчалить от берега, как шум пожара, голоса преследователей сразу пропали, поглощенные ватным, вязким воздухом. Медленно и уверенно выводил он лодку на чистую воду. Здесь он знал все, егерь был прав, Кара в этих местах был старожилом. Он плыл мимо источенных оттепелью льдин, мимо укрытых снегом островков и постепенно оказался на свободном ото льда водном пространстве озера.

Сидя лицом к восходу, видел, что сквозь густой туман постепенно начинает пробиваться солнце. Оно с трудом вырывалось из плотной серо-голубой оболочки, плотно обтягивавшей поверхность земли. Вдали плавали черные острия сосен.

— А денек должен быть сегодня неплохим, — спокойно заметил себе Кара. — Разойдется туман, выглянет солнышко, будет тепло. Хорошо! — Он уверенными гребками подвигал лодку к берегу.

И действительно, слова его почти сразу сбылись. Как только солнце оказалось над пеленой тумана, все под ним разом заиграло и развеселилось. И зеркало воды, и обледенелые кочки болота, и капельки растаявшего снега на проклюнувшей из-под наледи яркой зеленой траве. Все вокруг ожило, точно в самую глубинку зимы вдруг нежданной гостьей заявилась весна: каждый цвет обнаружился самым своим ярким свойством, неожиданным и радостным. Зеленела трава, голубели снега, и смола на стволах сосен выглядела драгоценным янтарем. Но дальше, в молочном паре, все оставалось по-прежнему глухим и бесцветным. Плавали старые сосны в голубом мареве, растворялись березы и ели в сером, зябком сумраке пара, который поднимался над землей.

Вдруг совсем рядом тявкнул пес. Кара вздрогнул и осмотрелся. Он увидел расплывающиеся в тумане фигуры людей в нескольких шагах от него, на берегу плоского, заросшего, ельником и потому особенно густо затянутом туманом островка.

С привычной неспешной ловкостью приналег на весла и растворился в ольшанике. Причалил полузатонувшую плоскодонку к берегу и высадился на островке. Несколько минут стоял молча, собрав морщины на лбу. Потом осторожно прошелся вдоль берега. Хотел зайти в тыл врагам: самый верный способ сбить погоню со следа — идти за ней. И действительно, вскоре нашел цепочку крупных следов, отпечатавшихся на влажной почве. Медленно пошел по следу, стараясь не торопиться. Туман на островке был особенно густым, и Кара слышал только опознавательное посвистывание охотников. Больше ничего нельзя было разобрать. Шел он довольно долго, и вскоре след потерял. То ли охотники петляли по острову, то ли Кара устал или потерял былой опыт в таких делах.

Время работало против него: в солнечной стороне туман прорвался, и там образовалось огнисто-пылающее зарево, из тьмы проступали четкие очертания кустарников и деревьев. Где-то рядом плескалась вода, и Кара даже различал мелкие гребешки волн с розовыми полукружиями на них. Посветлели и вышли из сумрака берега, прорезались стволы деревьев. Он подумал, что надо бы как-то изменить тактику и придумать другой план спасения, как вдруг рядом кто-то выругался. Бранное слово вырвалось в нескольких шагах от него, и ему показалось, что оно было нацелено сюда, к нему. Сразу же громко и явственно пролаял пес.

Кара явственно различил сердитый окрик:

— Ты что?!

И в ответ — невнятное виноватое бормотание.

Голоса охотников пробудили жизнь над болотом. Заметались птицы; почти касаясь деревьев, промелькнули их острые тельца. Тяжело хлопая крыльями над головой Кары, пролетела неизвестная птица.

Старик резко свернул со следа охотничьей группы и стал уходить в глубь острова; выстрелы заставили его изменить тактику. Он решил не блуждать за преследователями, а отсидеться в безопасном месте. Его пугала собака, но он знал, что сейчас не легко будет взять след.

Он шел и шел, радуясь, что туман расходится медленно и островок остается таинственным, полным опасной неожиданности для врагов. Он не учитывал, что опасность была обоюдоострой, и на его долю тоже приходился тот же естественный риск, который грозил охотникам…

Ровная и твердая почва нежданно сменялась крошечными обледенелыми полянками, в которых скрывалось главное коварство: подо льдом таилась незамерзающая гибельная трясина. Островок пересекали неглубокие овражки. По дну их, под снегом, текли ручьи, полные заводей и глубин. Можно было провалиться с головой в эту глинистую западню, откуда потом сам не выберешься. Островок действительно был полон предательства, но Кара почему-то считал, что оно его не касается.

Он ступил на дрогнувшую кочку и бесшумно провалился в холодную илистую жижу.

“Глупо, — подумал он, — очень глупо. И крикнуть нельзя”.

Под судорожно метнувшимися руками-крыльями оскользнулся топкий берег ямы, великое ничто поглотило старика, дико сверкнули напоследок безумно расширенные глаза…

Месяца через три после тех страшных дней Виктор случайно встретил Таню на городском бульваре. Девушка шла неторопливо, вроде бы беззаботно, помахивая черной пластмассовой сумкой с огромной медной пряжкой.

“Вкус ее не улучшился”, — машинально отметил юноша.

— Здравствуй, Витя, — сказала Таня.

— Здравствуй, Таня. — Виктор улыбнулся. Девушка не ответила на улыбку.

— Я все собиралась тебе позвонить, да вот не смогла как-то.

— Я тоже собирался. И тоже не смог. Времени мало.

— Ты где сейчас? На заводе?

— На заводе. Под началом сестриного мужа. Он там директором. Ничего мужик оказался. Деловой. Справедливый. Работать можно.

Таня молча кивала в такт его словам и смотрела под ноги.

— В вечерний готовлюсь, — продолжал Виктор. — Химико-технологический. По традиции. Семейный, можно сказать, институт, — объяснил Виктор.

Они замолчали.

“Сейчас начнутся воспоминания”, — подумал он, иронически посматривая на девушку. Но та ничего. Ковыряла снежок носком красного сапога и помалкивала.

— Быть мне потомственным резинщиком, — продолжал Виктор.

Но Таня вдруг передернула плечами и прервала его:

— Это хорошо. Это славно, что ты устроился. Я рада.

— А ты?

— А что я? Все по-старому. Зачеты, проекты. Кончаю третий. — Затем, подобравшись, вдруг спросила, точно стрельнула в упор: — Ты думал?

— О чем?

— Ну, обо всем, что произошло. О нас, о притворяшках… Вообще.

— Черт возьми, конечно! Мы с Янкой столько слов сказали, все обсудили, ничего не решили, конечно. А думал я… дни и ночи напролет. У меня по сегодня все перед глазами — и обгорелый Худо, и труп Кары. Это так не забывается, девочка.

— Скажи, почему так плохо вышло? Ведь сначала все вроде ничего… А потом Люся…

— Да, Люся… — эхом отозвался Виктор. Потом нахмурился. — Мы сами виноваты: нарушили запрет.

— Запрет? Какой запрет, о чем ты говоришь? — удивленно и почему-то обиженно выкрикнула она.

— Понимаешь, — он говорил совсем тихо и очень медленно, сопротивляясь ее горячности, — нельзя было так жить, думать, чувствовать. Нельзя это, понимаешь? Мы нарушили запрет и поплатились.

— А ты переменился, — враждебно сказала она.

— Не знаю. Возможно. Не в том дело… Слушай, давай пройдемся, а?

Они пошли рядом.

— Я, Таня, правда очень много думал обо всей этой истории. Фактически притворяшки заставили меня по-новому взглянуть и на себя. Ты права, я переменился. Принял решение и как-то успокоился. Вот работаю…

— Но запрет, какой запрет, на что намекаешь? — перебила она.

— Думаю, Таня, человек должен жить цельной жизнью. Он не может чувствовать одно, говорить другое, делать третье. Это нарушение законов природы. А притворяшки нарушали. Они завели себе бога после шести вечера. Это была ненормальная психическая атмосфера. Они пытались утаить, спрятать свои души от действительности. Нельзя. Дети есть дети, взрослые должны вести себя как взрослые. Да и детская наивность их оказалась на поверку жестокой и преступной. Просмотрели доброго, доверчивого человека…

— И я, по-твоему, тоже виновата? — с вызовом спросила девушка.

— Конечно, хотя, может, меньше остальных. Но не это важно. Тут главная вина — перед собой. Ты не позвонила искорежить свою психику, устояла, значит, не так уж виновата. Да и другие, по-моему, виновны особой виной. Порочная идея, мысль. Будто можно остаться в стороне, пройти жизнь обходным путем. Не удастся. А попробуешь — непременно провалишься и других за собой потянешь. Злая, соблазнительная мыслишка спровоцировала притворяшек. Они поддались, в том их вина. А за вину и наказание. Разве с такой мыслью в душе можно жить в обычном, нормальном мире? Пришло искупление за все штучки, что они вытворяли. А вытворяли они многое! Вспомни!

Сказав ей “вспомни”, стал сам вспоминать:

— Ничего у них не было своего, Таня. Ни желаний, ни цели, ни программы. Они решили начать сначала, с пустого места. Послали к черту весь опыт родителей, общества. И начали со слов, с болтовни, ею и кончили. Они только говорили и ничего не делали. А слово должно подтверждаться действием, иначе оно ничего не стоит. Звук пустой, сотрясение воздуха! Отсюда их разочарование. Свобода притворяшек оказалась миражем, ненужным, вредным миражем! Свобода им понадобилась, чтобы убежать от трудностей. Нет, Таня, наши с тобой родители действительно правильно понимают жизнь. Посмотрел я на притворяшек и убедился, что все эти игры и подобные им не для меня.

— Да уж, конечно, — насмешливо сказала девушка, — недаром они тебя Солдатом прозвали. Твердый человек.

— Я на них не обижаюсь. Я знаю себе цену. А вот они… Кстати, ты не подумала, почему в такие компании собираются, как правило, неудачники? Неудачники, люди, обиженные природой, обстоятельствами и так далее. И еще — прямые преступники, которым жить надо в темноте, без контроля общества. Это же понятно: там объединяются слабые, в чем-то неполноценные личности. Компенсируют собственную ущербность на радениях. Вместо борьбы с жизнью отсиживаются в гнилых заводях, надеются пережить трудные времена. Не те, не те люди занимаются этими вопросами. И, конечно, претензии сверх меры: дух, бог! Слабы они для таких проблем… Самое страшное знаешь что? — продолжал Виктор, с хрустом шагая вместе с Таней по льдистому мартовскому снегу.

— Что?

— Ребята еще долго будут расплачиваться за все это. Собой будут расплачиваться, своим неумением быть среди нормальных людей. Спрятать душу нельзя.

— Они расплачиваются. Но по-разному. Худо до сих пор в больнице, никак не отойдет от психической травмы, — сказала Таня. — Есть слух, что Маримонда забрала мать и уехала на север. Костя в институт поступил, в общежитии живет.

— А Пуф?

— Этот самый счастливый. Говорят, женился, и очень удачно. Не в этом дело. Меня другое мучает… Как вот это так получилось: чуть в сторону — и сразу катастрофа! Смерти, изуверства…

— Случайность. Могло и обойтись. Но не обошлось. Почему-то такие вещи не обходятся без катастрофы. Я думаю, что и здесь есть свои запреты и пределы.

Таня неожиданно для Виктора рассмеялась:

— А похоже, ты струхнул, Витяша? Все у тебя запреты да пределы. С чего это ты?

— Я струхнул? — возмутился Виктор. — Это вы все там были трусы. Точнее, трусишки. Все как один. Включая гениального Худо. Пожалуй, только Кара храбр. Но это храбрость сумасшедшего и преступника. Роль у него, может статься, была и двойная. А то и тройная. Но насчет остальных — это точно. Трусишки. Не трусы, а трусишки. Все вы испугались своих неудач и вильнули в сторону, понимаешь? Как бы вызвали свои грядущие неуспехи в настоящее, согласились с ними, признали их и решили заранее пережить поражение. Сдались без борьбы, отказались от шансов на победу. Потому что такие шансы обязательно существуют. Этого никогда не бывает, чтобы шансов не было, — хоть один, да есть. Хоть один-единственный, да есть, понимаешь? И настоящие люди знают, что стоит бороться именно из-за единственного шанса. Отказавшись от драки, ты теряешь и свой последний шанс. Вот в чем дело!

— Наверно, ты прав, — сказала девушка. — Но только… не надо судить притворяшек… они неплохие люди. Да что говорить, раз все так получилось…

Она махнула рукой и внезапно побежала от него прочь к метро.