Дедушка и бабушка с Мулей и Нюсей жили на Волянке, на окраине Борислава. Входили в их дом сзади, со двора. Там стояла собачья конура и росло дерево. Пес бегал вдоль растянутой между домом и деревом веревки, к которой был привязан. Звали его Лис.

Мать втаскивала меня за руку по нескольким деревянным ступенькам на веранду и открывала дверь в кухню. Все вещи здесь лежали на своих местах. Бабушка Антонина, низенькая и ворчливая, ходила в черном платье на пуговичках. У нее были черные волосы и черные глаза, как у матери и у меня. Со всеми, кроме меня, она говорила по-немецки.

В салоне на плетеной этажерке стояли тома немецкой энциклопедии, оправленные в зеленую кожу. Гладкие холодные страницы были исписаны готическими буквами. Я медленно перелистывал их, разыскивая фотографии и картинки. Немецкие летчики из подвешенной к цеппелину гондолы стреляли по самолетам с цветными кругами на крыльях. Крепко сжимая рукоятки пулеметов, рискованно перегибались через край. Я боялся, что они выпадут из гондолы в темную ночь, прорезанную лучами прожекторов.

На стене рядом с этажеркой висели бабушкина мандолина и фотография дедушки в австрийском мундире, с медалью и саблей.

Бабушка выросла в Вене. Я не знал, что она делала до знакомства с дедушкой: в самых ранних своих воспоминаниях они уже вместе пели вальсы Штрауса. Они обожали оперу; склонившись через барьер третьего яруса, слушали арии Моцарта, доносившиеся со сцены как из глубокого колодца. А еще поднимались в кабинке, прицепленной к огромному колесу Riesenrad[1], и смотрели на город, где евреи были счастливы. «В Дунае текли молоко и мед», — рассказывала бабушка.

Муля родился сразу после свадьбы. А когда бабушка была беременна Андей, началась война и мужчин забрали на фронт. Дедушка стал фельдшером в артиллерийском полку. Бабушка благодарила Бога, что пушки стоят на дальних позициях. Вскоре, однако, Галицию захлестнуло наступление русской армии. Евреи из маленьких местечек, опасаясь погромов, убегали в Вену. Отступающую австрийскую артиллерию русские обстреляли шрапнелью. Дедушка был ранен и получил медаль. Когда в полевом госпитале бабушка ворчала, что немцы чересчур деликатничают с «этими русскими дикарями», дедушка успокоил ее. «Культура все победит», — сказал он.

Однажды умер император. По обеим сторонам широченной улицы молча стояли люди. Бабушка, держа Мулю за руку, протиснулась к мостовой. Черные лошади с траурными плюмажами везли позолоченный катафалк. Сзади ехали гусары в парадных мундирах. Над их склоненными головами покачивались знамена. За войском катили кареты с важными начальниками и дамами в вуалях. Процессия двигалась к гроту, в котором хоронили Габсбургов. Там ждала высеченная в камне могила.

После войны разразилась всеобщая забастовка, и империя рухнула. На тротуарах сидели мужчины без рук и ног, а перед ними лежали военные фуражки донышком вниз. Никто не бросал шиллингов. Не было работы.

Дедушка с бабушкой уехали из Вены в Борислав, где жила дедушкина родня. Путешествие было долгим; приехав, они вынесли узлы на перрон и поставили под польским флагом, висевшим там с недавних пор.

Дедушку, который прекрасно считал и писал каллиграфическим почерком, взяли бухгалтером в нефтяную компанию, принадлежащую французам. Жалованье ему положили хорошее. Бабушка помогала его сестрам, которые с трудом сводили концы с концами. Совала им в руку деньги, а перед праздниками отправляла к ним Мулю и Андю с корзинками с едой. Свое пальто переделала для племянницы, чей отец проиграл все в карты.

«Ей семнадцать лет, и она должна нравиться, — сказала бабушка плачущей от зависти Анде. — У тебя еще все впереди».

В это время родилась вторая девочка, но прожила недолго. Бабушка не могла с этим примириться. И хотя вскоре на свет появилась Нюся, не переставала вспоминать покойную доченьку и плакала.

Спустя несколько лет дедушка решил завести собственное дело. Он уволился и открыл на Волянке магазин скобяных товаров. На полках разложил молотки, дверные замки, керосиновые лампы и ловушки для тараканов, которые купил, взяв деньги в долг в банке. Для старой скобяной лавки на другой стороне улицы пробил последний час. Но наступила депрессия, и люди перестали покупать. Старая лавка с грехом пополам продолжала существовать, дед же обанкротился. К счастью, французы взяли его обратно. Долги он отдавал скрупулезно. Перед самым началом новой войны выкупил последний вексель.

Дедушка был седой, с коротко подстриженными усами, в очках в проволочной оправе. Носил белоснежные рубашки с твердыми воротничками. Перед выходом из дома (он любил захаживать в кондитерскую) доставал из кармана фланелевую тряпочку и протирал сверкающие, как зеркало, туфли. Потом стряхивал пылинки с лацкана пиджака и открывал дверь. Женщины в доме его уважали.

Муля ходил на уроки скрипки. За ним топала Андя, которой дедушка велел приглядывать за братом. Приближаясь к фотопластикону[2], Муля вынимал из кармана монеты, предназначавшиеся учителю, и бежал в кассу. «Я скажу папе!» — кричала Андя, поспешая за ним. Скрипку они прислоняли к стенке круглого деревянного барабана с латунными окулярами, за которыми находилась карусель со снимками. Время от времени раздавалось рычание мотора. Карусель тогда поворачивалась на несколько градусов и со скрежетом останавливалась. В окулярах появлялись новые трехмерные фотографии. Поначалу Андя делала вид, что не смотрит, но вскоре широко раскрывала глаза. Сквозь огромный калифорнийский кедр проходила асфальтовая дорога. В прямоугольном отверстии, вырезанном в стволе, стоял «форд», на который опирался шофер.

Однажды дедушка встретил в кондитерской учителя музыки, и Мулю выпороли ремнем. На следующий день, за завтраком, дед отодвинул чашку с кофе и обратился к сыну, который был похож на артиллериста с медалью и саблей на фотографии.

«В Польше для евреев, кроме торговли, адвокатского дела и медицины, все пути закрыты, — сказал дедушка. — Для торговли у тебя ума маловато. Адвокат — не профессия. Будешь врачом».

Муля и его одноклассники, евреи, поляки и украинцы, или дрались до крови, или сбивались в кучу и отравляли жизнь другим. Однажды, на уроке про древний Рим, они запустили в класс лягушек. «Самуил Мандель! Двойка по поведению», — крикнул учитель. Дедушкины мольбы не помогли. Муля остался на второй год. Когда он наконец получил аттестат, евреев на медицинский уже не принимали. Муля уехал учиться в Прагу. Однако вскоре из-за нехватки денег ему пришлось вернуться в Борислав.

Там царили безработица и скука.

На выпускном балу оркестр заиграл вальс. Андя посмотрела на танцевальный круг и увидела направлявшегося к ней высокого светловолосого мужчину. Она перестала кокетничать с приятелями. Когда он пригласил ее на танец, протянула ему вспотевшую руку. Поначалу смотрела только на желтый галстук между лацканами пиджака, но в конце концов подняла голову и увидела огромные зеленые глаза.

«Я никогда больше не встречала такого красавца, как твой папа», — рассказывала она мне впоследствии.

Когда после бала они возвращались на Волянку, шел снег, в воздухе кружились крупные хлопья. Она была в синем гимназическом пальто, он — в куртке с бобровым воротником и в фуражке. Он спросил, не поедет ли она как-нибудь с ним на санях в горы. Она ответила, что должна попросить разрешения у отца. У дверей они попрощались, как в кино.

В квартире дедушка ударил ее по лицу. Зачем она встречается с гоем?

«Пан Бронислав — еврей!» — крикнула она.

Дед не поверил. Ведь он сам видел через окно. К тому же еврея не могут звать Брониславом.

«Могут, могут», — плакала моя мать.

Бронек Рабинович был старше Анди на пять лет. Он служил в самой большой в городе нефтяной компании, зарабатывал в три раза больше деда, и его величали «пан инженер». Проверив все, дед разрешил Анде пригласить его домой. Гость всех очаровал. Выглядел он как Гэри Купер[3]. Старшая дочь Манделей вытянула счастливый лотерейный билет.

Они начали ходить на танцы. Поджидая Бронека, Андя крутилась перед зеркалом. Муля корчил рожи и распевал: «Выходной у панны Анди, на ее наряды гляньте».

В феврале 1935 года они поженились. На свадьбу поехали в санях. Поселились на Панской, в центре Борислава. Двухэтажный дом стоял в глубине двора. Из сеней налево дверь вела в кухню и комнатку прислуги. Справа тянулась анфилада белых комнат: столовая, салон и спальня, из которой было видно здание полиции на другой стороне улицы.

Я родился спустя девять месяцев. Спокойный и сытый, засыпал во влажном тепле кормилицы. Меня в коляске выставляли во двор. Рядом грелся на солнце огромный отцовский сенбернар. Через окно на нас поглядывали кормилица и прислуга. Мать склонялась надо мной, заслоняя солнце.

Потом кормилица исчезла, и вскоре я уже и не помнил, что она была.

Мать читала мне книжечки про Андю, которая «мамы не послушалась, укололась и расплакалась», о Хануле-капризуле, которая ничего не ела, и ветер унес ее вместе с воздушным шариком, и о врушке Цесе, которой «ужасно злой портной» отрезал пальчики. Еще она складывала кубики с наклеенными кусочками картинок. Получались коровы на зеленом лугу и домики. Без матери я складывал кубики как попало, но они мне нравились, потому что были большие и тяжелые.

Еще не научившись ходить, я норовил залезть под большую родительскую кровать, застеленную парчовым покрывалом. А вдруг там что-то интересное? Я заползал под свешивающееся до полу покрывало, и мать вытаскивала меня за ноги.

Мать любила гулять по улице, держа мужа под руку. Отец вез обитую голубой клеенкой коляску, сверкавшую хромированными деталями. Белые резиновые колеса подпрыгивали на каменных плитах. Я смотрел на родителей, сидя спиной по ходу движения. Они смеялись и чмокали мне. На Панской были тротуары, фонари и магазины. Мы часто останавливались, потому что родители встречали знакомых.

Когда мне был год, отец заболел туберкулезом. Вскоре ему стало совсем худо. Мама отвезла его во Львов в легочную больницу. (Тогда она впервые поехала экспрессом, называвшимся «торпеда-люкс».) Отцу ввели в легкое воздух, это называлось пневмоторакс, но он не помог. После второго пневмоторакса его отправили в горы, в санаторий в Ворохте.

Я даже не заметил, что он исчез.

Дедушка часто приходил и чесал сенбернара за ухом.

— Бронек выздоровеет? — спрашивала мать.

Дедушка не мог на это ответить.

— Боже! — плакала мать. — Что я тебе сделала, за что ты меня так наказываешь?

— Продай квартиру, — советовал дед.

— Я отдам собаку и уволю прислугу.

— А потом?

— Бронек вернется.

Я сидел в высоком стульчике и плакал. Мать совала мне в рот полные ложки манной каши, и каша стекала по слюнявчику с барашком. Я стал плеваться. Она меня ударила.

— Не бей ребенка! — крикнул дед.

— Он заболеет, если не будет есть.

Дедушка взял меня на руки. Погладил по щеке сухой теплой ладонью. Засыпая, я почувствовал, как мать меня у него забирает.

Через год отец вернулся. Я не знал, кто этот худой блондин, которому мать не позволяет брать меня на руки. Сама же относилась к нему лучше, чем ко мне, — никогда на него не кричала и смеялась, когда он чего-нибудь от нее хотел.

Появилась новая прислуга.

Я смотрел с высокого стульчика, как отец в жилете с атласной спиной раскладывает пасьянс. Самые главные были короли и дамы, с которых начинались ряды. Мать принесла с кухни сковородку с яичницей, посыпанной зеленым луком. Я не хотел есть и сжал губы. Она вывалила содержимое сковородки мне на голову. Я заорал. Отец бросил карты и схватил мать за руки. Сковородка упала на ковер. Мать кинулась было чистить ковер, но отец держал ее крепко.

— Андя, он же совсем еще маленький, — у него был низкий голос.

— Я хочу, чтобы он был здоровым. — Она расплакалась.

По четвергам к отцу приходили друзья играть в покер. Мать поначалу воротила нос, но потом сама научилась играть.

— Попрошу три карты. Так будет война или не будет?

— Мне две. Немцы получат по мозгам.

— Мне — ничего. Англичане разбомбят Берлин.

— Пять злотых и пять сверху. Французы вступят в Рур.

— Придут к нам через Румынию.

— У нас достаточно солдат. Десять, и показывай, что у тебя.

В Дрогобыче (куда ездили на пролетке или поездом) жил состоятельный дядя отца, пан Унтер, державший приют для еврейских детей-сирот. Меня привезли туда из больницы, где мне удалили миндалины. Я плакал, потому что перед операцией мне обещали мороженого, сколько захочу, а дали только чуть-чуть, на кончике ложечки.

У пана Унтера было трое детей: Юлек, Тереза и слепой Мачек, который делал щетки. Когда Тереза влюбилась в Мулю, пан Унтер отправил его вместе с Юлеком учиться медицине в Италию.

Перед Йом-Кипуром, когда Господь Бог вписывает фамилии в книги жизни и смерти, во двор полиции въехали немцы на мотоциклах. Смеясь, соскочили с седел и вылезли из прицепных колясок, на которых были укреплены пулеметы с ручками. Они мылись у колодца с насосом и чистили зубы, выплевывая белую пену.

После их отъезда мы прислушивались, не раздастся ли снова рев моторов. Долго стояла тишина. Только в Йом-Кипур по тротуарам зацокали копыта. Это были казаки, избегавшие мостовой, вымощенной булыжником. Они заглянули к нам во двор и направились в здание полиции.

За ними пришли солдаты с рубиновыми звездами на островерхих шлемах и штатские в полувоенной одежде, которые выступали на митингах.

В кинотеатре объявили о присоединении Галиции к России. По улицам ходили люди с красными флагами. Из мегафонов звучала песня о трех танкистах и самураях. Русские скупили все, что было в магазинах. Даже за солью и спичками выстраивались очереди.

Панская улица стала улицей Сталина. (Однако все по-прежнему называли ее Панской.) Здание полиции занял НКВД. По ночам арестовывали людей. Во дворе, чтобы заглушить крики и выстрелы, рычали моторы грузовиков.

Отец стоял у окна в темной спальне и смотрел на дом по другой стороне улицы.

Почтальон принес бумагу[4], из которой следовало, что квартира на Панской для нас чересчур велика. Чтобы не пришлось впускать чужих, дедушка с бабушкой продали свой дом и перебрались к нам. Грузчики в ермолках внесли в салон кровать и комод с Волянки. Бабушка принесла мандолину и фотографию деда с медалью и саблей. Везде стояла их мебель. Высокий двустворчатый гардероб поставили в комнату прислуги. На него положили энциклопедию.

Нефтяные компании были экспроприированы и объединены в один трест. Изменился даже алфавит. Дед, однако, писал в книгах по-старому, потому что цифры остались прежними. Русскую бухгалтерию он ненавидел: «Мошенники! За злотый дают рубль!»

В пятницу вечером, когда показывалась первая звезда, бабушка закрывала окно в столовой и затягивала шторы. Набросив на голову платок, она зажигала свечи в серебряном семисвечнике и водила над ними руками, будто хотела притулить к себе огоньки. На столе стоял свадебный сервиз родителей. На тарелках с супом были золотые узоры, похожие на скрипичные ключи. На блюде лежала вареная картошка. В плетеной корзинке — черный хлеб для отца и Мули. Нам чудилось, что кто-то ходит под окном.

— Кажется, они хорошо относятся к евреям, — шепнул дедушка, — но мацу печь нельзя.

— За Бугом[5] хуже, — сказал отец.

— Может, немцы опомнятся.

— Бросьте, папа!

В столовой пахло табаком «Вирджиния». Дедушка взял щепотку из жестяной баночки и долго нюхал. Потом всыпал табак в открытую медную трубочку, разровнял пальцем и захлопнул трубочку. Рядом стояла коробка с папиросными гильзами. Дедушка достал одну и, держа за картонный мундштук, всунул трубочку в пустую гильзу. Металлическим пестиком протолкнул табак, и готовая папироса упала на стол.

На другом конце стола отец смотрел на разноцветные ряды карт. Пасьянс не получился. Отец собрал карты и стал их тасовать.

— Табак кончается, — сказал дедушка. — Что будет?

— Махорка, — засмеялся отец.

В комнате для прислуги спала Нюся. Она была очень красивая, с большущими зелеными глазами. Утром, пока она завтракала, во дворе ждали мальчишки, чтобы понести ее портфель в гимназию. Дед поглядывал в окно.

— Одни гои! — негодовал он. — Неужели в Бориславе нет евреев?

— Школа для всех.

— Тоже мне, грамотеи! Придумали десятилетку! Нюся торопливо собиралась на торжественный вечер. В вышитой украинской рубашке и длинной юбке, натягивала мягкие красные сапожки. Потом схватила белую шаль с кистями, которую бабушка как раз погладила, и побежала в школу плясать казачок.

В Нюсю влюбился Куба, который по ночам дирижировал танцевальным оркестром. (Он жил на Нижней Волянке среди бедных евреев.) Дед разрешил его пригласить. Бабушка подала в столовой чай. Куба вертел в желтых от никотина пальцах пачку «Египетских». Однако из-за отца (который раскладывал пасьянс) не курил.

— На что вы живете? — Дед забарабанил пальцами по пустой коробке «Вирджинии».

— На танцульки.

— Это не профессия.

— Люди танцуют, — сказал отец.

— Не вмешивайся, — шепнула мать. — Все равно он не отстанет — прицепился как банный лист.

Однажды мать отвела меня в детский сад. Это был мир неполных наборов шашек, одноглазых мишек и машин без колес. Мяч запирали на ключ в шкафу. Постоянно пересчитывали ложки и вилки. Когда, наигравшись, мы укладывались спать на полу, у одних были подушки, а у других одеяла. Над нами висели портреты людей со странными фамилиями. Маркс был похож на нашего соседа старика Бернштейна, который в молодости поймал вора и до сих пор, рассказывая про это, горячился. («Он думал, что от меня убежит! Не тут-то было!») Энгельс в очках смотрел на лысого Ленина. У Сталина были усы, но не было бороды. В детском саду мы говорили по-русски, хотя воспитатели этого языка не знали. Первого мая я декламировал:

Я дружил с внуком Бернштейна Мареком. Мать говорила, что он бездельник, потому что целый день торчит во дворе, а домой возвращается, только когда проголодается. Я таскался за ним и во всем ему подражал. Наш двор от соседних, выходящих на Панскую, отделял высокий деревянный забор. Пройдя вдоль забора, мы выходили на задворки, где начинались луга. Там стояли нефтяные вышки, похожие на большеголовых крестьянских баб, и буровые установки, состоящие из трех вбитых в землю и соединенных между собой сверху деревянных столбов. Марек становился около забора, подтягивал штанину коротких брючек и откидывался назад. Янтарная струя мочи перелетала через штакетник. Не желая ему уступать, я тоже откидывался как мог. Струйка взлетала слишком круто и иногда дождем падала на меня.

Муля и Юлек Унтер после проведенных в Польше каникул уже не вернулись в Италию. Дипломы врачей они получили во Львове. Муля женился на Терезе и привел ее на Панскую. Тут родился Ромусь. Низенький мужчина, который делал ему обрезание, странно усмехался, неся на подносе бутылку со спиртом и комок окровавленной ваты.

Через широко открытую дверь в салон я видел спины люди, склонившихся над колыбелью. Взрывы смеха заглушали плач ребенка. Из кухни вышел дедушка. Я схватил его за брючину. Он погладил меня по голове и пошел дальше. Я остался один в столовой.

Летом русские мобилизовали врачей. Муля пришел домой в мундире капитана, в мягких кожаных сапогах до колен. Скрипел ремнями. Тереза плакала, и ее слезы капали на Ромуся, которого она держала на руках.

— Видите, папа, — сказал Муля, — я — офицер.

— Да, но у кого! — закричал дед.

Я стоял с отцом в родительской спальне и смотрел на улицу. Небо заволокло черным дымом от горящих нефтяных скважин. По улице шли колонны солдат — они убегали в глубь России. Вместе с ними уходили Муля и Юлек. Вдруг небо разодрала вспышка, а затем раздался оглушительный гром. Отец схватил меня за руку. Нас отбросило от окна в комнату. Это русские взорвали электростанцию, чтобы она не досталась немцам.

В день вступления немцев, вскоре после того, как отец ушел на работу, мы услышали на Панской крики. Из окна в спальне родителей было видно, как во дворе полиции бьют палками евреев. К нам во двор вбежали люди с топорами и стали ломиться в дверь. Дед отпер замок большим железным ключом. Его выволокли наружу вместе со стоявшей у него за спиной мамой. Тереза с Ромусем на руках захлопнула дверь и задернула шторы.

Мать вернулась мокрая, дрожащая от страха. В подвалах НКВД немцы обнаружили груды трупов. Матери вылили на голову ведро воды и велели мыть пол блузкой вместо тряпки. Какая-то женщина плюнула ей в лицо. «Поубивала их — теперь замывай!» — крикнула она. На лестнице, ведущей в подвал, мать увидел украинский полицейский, который учился с Нюсей в гимназии. Он вывел ее из подвала на улицу. О дедушке она ничего не знала.

Бабушка, Тереза и Нюся зажимали ладонями рты, чтобы заглушить стоны и крики. В углу комнаты лежал, глядя на дверь, мой паяц с ключиком в спине, который я забыл повернуть.

Через два дня стало поспокойнее. В открытых дверях я увидел деда. Он тяжело, словно после быстрого бега, дышал. На грязном потном лице засохла кровь из разбитого лба. Стекла очков тоже были разбиты. Он стоял в покрытой пятнами жилетке на голом теле и голыми руками держался за дверные косяки. От него пахло чем-то незнакомым и страшным. Под ним стали медленно подламываться колени. Мама с Нюсей бросились на помощь. Дверь заперли. Дедушку раздевали над большим тазом с водой, который поставили посреди комнаты. Когда стянули мокрые от карболки брюки, он вскрикнул от боли. Я увидел, что вся попа у него красная.

После погрома вернулся отец. Сел рядом с дедом, лежавшим с полотенцем на ягодицах.

— Это украинцы, — сказал дед. — Готовы были всех нас перерезать. Но немцам нужна рабочая сила. Уже пришли повестки из Arbeitsamt[6]. Надо только их убедить, что мы лояльны и не опасны.

Я, наверно, заснул, потому что не заметил, когда дедушка надел австрийский мундир с медалью и саблей. Он погладил меня по щеке и сказал:

«Говори по-немецки, так тебя никто не узнает».

«Я не умею по-немецки!»

«Это легко, — рассмеялся он. — Сперва говори то, что собирался сказать потом».

Началась конфискация. Первым делом стали забирать радиоприемники, часы и драгоценности. У отца был «Филипс» с круглым матерчатым репродуктором, к которому он прикладывал ухо. Радио приносило плохие вести. Немцы были на полпути к Москве. Мы не знали, что с Мулей.

— Он врач, — сказал дед. — Русские берегут врачей.

— Он меня убьет, если с Ромусем что-нибудь случится, — плакала Тереза.

Отец бросил в сумку приемник и все часы и отнес в Еврейский совет. Драгоценности мать спрятала.

На пальцах у взрослых остались следы от обручальных колец.

Потом пришла очередь мехов. В родительской спальне в шкафу висела беличья шуба. Когда мать открывала шкаф, я всегда был тут как тут, норовя прикоснуться к меху. «Можешь погладить, — говорила мать. — Красивая, правда?» Теперь дедушка принес из подвала два чемодана. В один положил беличью шубу и свое пальто на меху, во второй — бобровый воротник, отодранный от отцовской куртки, лису со стеклянными глазами, которая держала в зубах свой хвост, муфты и кожаные перчатки. Мать начала плакать и проклинать немцев.

— Нечего лить слезы, — сказал дед. — Когда-нибудь все выкупим.

И ушел с чемоданами, а отец стоял и смотрел ему вслед, слишком слабый, чтобы помочь.

Ну и наконец дело дошло до мебели. Перед войной мать выиграла в лотерею четыре тысячи злотых. Часть денег она потратила, чтобы взять сестру и Мулю с Терезой вместе с нами отдыхать в Трускавец. (Вечера в Трускавце были теплые. В окна пансионата врывался запах плодовых деревьев. Муля рассказывал про одну даму, у которой в волосах запуталась летучая мышь, и даму пришлось обрить. Женщины визжали, а я радовался, что у меня короткие волосы.) На оставшиеся деньги мать купила ореховый спальный гарнитур. Кровать с выгнутой в ногах доской, два ночных столика и шкаф, в который повесили беличью шубу.

Немцу, который пришел с членом Еврейского совета, понравилась родительская спальня. Раздвинув занавески на окне, он провел рукой по ореховой полировке.

— Завтра я пришлю подводу с лошадьми, — сказал он.

И вышел вместе с сопровождавшим его евреем.

Ночью меня разбудили крики из спальни родителей. Я приоткрыл большую белую дверь и заглянул внутрь.

— Если у меня не будет, — размахивала ножницами мать, — пусть и им не достанется.

— Идиотка! Нас убьют! — Дед погрозил ей кулаком.

— Успокойтесь, папа, — сказал отец и отобрал у матери ножницы.

Она прижалась лицом к его свитеру, а он нагнулся и поцеловал ее в волосы. Дед с отцом всю ночь приводили в порядок исцарапанную ножницами кровать. Утром еврейские грузчики погрузили мебель на подводу и уехали.

По Бориславу начали разъезжать крестьянские телеги. На козлах сидели мужья с женами. Хозяин останавливал лошадей, слезал с кнутом в руке и стучался в дверь. Если ему открывали, звал жену, а если нет, залезал обратно, брал вожжи и ехал дальше. Поначалу они вежливо здоровались. Гладя детей по головкам, женщины говорили, что Бог не даст их в обиду. Потом церемониям пришел конец. За картошку и хлеб можно было купить все.

Мужик поднял с пола том энциклопедии.

— Что это? — разглядывал он готические буквы. — Священная книга?

— Немецкий шрифт, — сказал дед.

— Значит, немцы тоже евреи?! — удивилась женщина.

— Что за это? — спросил мужик.

— Буханка хлеба.

Улица Сталина стала улицей Гитлера. (Однако все продолжали называть ее Панской.) В отмытом здании НКВД расположилась конная полиция. Приподняв занавеску в пустой родительской спальне, я смотрел на солдат в зеленых штанах и белых нижних рубашках. Они чистили зубы, как раньше мотоциклисты. Из железного насоса над каменным колодцем била струя холодной воды. Солдаты подставляли под нее головы и отскакивали, заливаясь смехом. Мать велела мне отойти от окна. Повесила шторы из черной бумаги и спустила их донизу. Стало темно и душно.

Солдаты в зеленых мундирах вскоре пришли к нам. Это были австрийцы; они обрадовались, услышав венский акцент наших женщин. Бабушка показала им фотографию деда с медалью и саблей.

— Мой муж тоже воевал с русскими.

Они наклонились, чтобы получше разглядеть медаль. Одному из них понравились светлые кудри и голубые глаза Ромуся.

— Где его отец? — спросил он.

— Умер, — сказала Тереза.

— Er ist gestorben, — перевела мать.

Солдат вынул из кармана шоколадку и дал Ромусю.

— А если бы тебе приказали его застрелить? — спросила мать.

— Befehl ist Веfеhl[7].

Однажды, уходя, они сказали:

— В случае чего мы поставим караул у дверей.

Акция после погрома всех застала врасплох. На улицах внезапно появились немецкие солдаты в черных мундирах. У выходов со дворов выстроились польские и украинские полицейские. В квартиры врывались еврейские полицейские в старых военных фуражках без орлов. Выводили женщин, детей и стариков. Всех гнали на Панскую. Толпа, окруженная немцами, шла по мостовой в сторону скотобойни и железнодорожной станции. А другая толпа, на тротуарах, стояла и смотрела. Дети, чьи игры прервала акция, показывали пальцами на убегающих евреев.

Мы спрятались в подвал. Сквозь щели в крышке люка, через который ссыпали уголь, снаружи доносились крики и обрывки разговоров. С нами не было только бабушки: увидев, как тесно в подвале, она укрылась у соседки в другом конце двора. У наших дверей стоял патруль конной полиции.

Приплелся подвыпивший сосед, пан Грач.

— Евреи! Вылазьте! — закричал он. Австрийцы расхохотались.

На вторую ночь ведро, служившее сортиром, переполнилось. Нечего было пить. Утром забу́хали сапоги входящих в квартиру солдат. Они подняли дверцу в полу.

— Выходите! — крикнули они. — Акция закончена.

Когда Нюся побежала в другой конец двора, австриец, который полюбил Ромуся, сказал матери:

— Там всех забрали. Die Saatkrähe[8] их выдал.

Мы остались одни. Дедушка сидел на стуле, положив руки на голову маме, которая стояла перед ним на коленях. Нюся лежала на полу. Отец сел около нее, поджав длинные ноги.

— Может, придет письмо… — тихо сказал он.

— Они ее убьют, — плакала Нюся.

— Всех убьют, — сказала Тереза.

Марека Бернштейна и его деда тоже забрали. Пошли слухи о товарных вагонах, забитых живыми и мертвыми. Такие вагоны я уже видел при русских. Из открытых дверей на нас смотрели коровы. Теперь в этих вагонах везли людей, справлявших нужду под себя. Дети оседали на пол и задыхались под ногами взрослых. Железнодорожники рассказывали про лагерь в Белжеце[9], большой, как город. Поезд въезжал прямо туда. Людей раздевали и гнали мыться. Но в бане вместо воды был газ. Трупы сжигали на железных решетках. Вагоны мыли водой из шлангов.

«Евреи выходят только через трубу», — говорили железнодорожники.

При еврейском приюте в Дрогобыче было собственное ремесленное училище. Сироты, которые ни на что лучшее рассчитывать не могли, приобретали в нем профессию на всю жизнь. Мачек научился там делать щетки. Пан Унтер, считая, что немцы наверняка заберут из приюта калек, спрятал Мачека в деревне, чтобы спасти его от селекции.

Одновременно с акцией в Бориславе во дворе приюта, который был обнесен железной оградой, собрали детей и учителей с семьями. Еврейская полиция выстроила их в колонну. Из кабины стоящего у ворот грузовика с солдатами в черных мундирах высунулся офицер и махнул рукой. «Вперед!» — крикнули полицейские. Колонна вышла из ворот и направилась в сторону железнодорожной станции. Грузовик медленно ехал следом. Шли в тишине, неся на руках больных и калек. На запасном пути, далеко от станции, стояли товарные вагоны с широко открытыми дверями. Дети, идущие в первых рядах, приблизившись к ним, остановились — они не могли дотянуться до пола вагона высоко над головой. Полицейские начали кричать и бить их палками. Ребята постарше бросились бежать, но их ударами загнали обратно в толпу. Все в панике стали карабкаться в вагоны. Те, что повыше, закидывали маленьких. Когда полицейские закончили свою работу, с грузовика соскочили немцы и полицейских тоже затолкали внутрь. Потом задвинули двери и обвязали проволокой замки. Подъехал паровоз и громко стукнул по буферам. Железнодорожники накинули цепи. Из-под колес паровоза вырвались клубы белого пара, и поезд тронулся.

Австрийцы, уезжая на фронт, плакали. Еврейский совет объявил, что неподалеку от улицы, на которой жил Куба, устроено гетто. На Панской, в комнатах без мебели, возле холодных кафельных печек лежали тюфяки и подушки. Из стен кладовки торчали пустые крюки.

Крестьянин привез к нам Мачека, спрятанного на телеге под сеном. Волосы у него были светлые, как лен. Он сидел на полу, уронив руки на колени. Когда Тереза обращалась к нему, улыбался, но не поднимал головы.

Нюся лежала на своей подстилке, отвернувшись к стене. Она молилась, чтобы мать взяла ее к себе. Встала только, когда пришел Куба.

— Не иди в гетто, — сказал он. — Это западня! Пойдем со мной. Я знаю место, где нас никто не найдет.

— Без папы и Анди?

— Я тебя люблю.

Вечером к нам пришли мужчина и женщина, чтобы посмотреть на Ромуся. Дедушка расхваливал внука, которого Тереза держала на руках. Выглядит лучше некуда. Затеряется среди их собственных шестерых детей. К счастью, он еще не умеет говорить. Мужчина заявил, что предпочел бы девочку. Деньги, однако, взял. Тогда дедушка вынул из кармана ампулу и отломал у нее кончик. Потом достал носовой платок и побрызгал на него жидкостью из ампулы. Подойдя к Ромусю, положил ему платок на лицо. Я почувствовал странный сладкий запах. Ромусь перестал лепетать. Дедушка взял его у Терезы и отдал чужой женщине.

— Если мы погибнем, — сказал он, — его заберет доктор Самуил Мандель, мой сын.

У отца поднялась температура. У него были воспаленные глаза и красные пятна на щеках. Он быстро дышал полуоткрытым ртом. Кашляя, подавался вперед и хватался за рубашку на груди. Потом сплевывал в баночку и, опустив голову, долго отдыхал.

— Это конец, Андя. Перед пневмотораксом было то же самое.

— Дети, — сказал дед, — в гетто нас будут кормить.

Мне было интересно, куда увезли Ромуся. Я подергал мать за рукав, но она не обращала на меня внимания. Я подошел к отцу.

— Не подходи к папе! — крикнула мать.

— Отодвинься, — сказал отец.

Так прошло полдня. Я пил воду из жестяной кружки. Вдруг кто-то забарабанил кулаками в дверь и крикнул:

— Акция!

Мать схватила меня за руку и выскочила из дома. Нюся за нами. Мы побежали вдоль забора в конец двора, а оттуда через луг к ручью. Земля была размокшая. В траве поблескивала вода. Ноги мягко проваливались в нее и с бульканьем вылезали. У матери в грязи застряла туфля. Она не остановилась.

— Андя, туфля! — обернулась Нюся. — О Боже! Немец!

На пригорке стояла лошадь, на ней сидел немец и стрелял в нас из пистолета. Мы перебрались по камням через ручей. Я болтал ногами в воздухе, когда мать перескакивала ямы с водой. Скрылся наш двор, скрылся и немец.

— Мама, я больше не могу. Я не хочу жить.

Мы замедлили шаг, только когда стало смеркаться. Мать отпустила мою руку и с трудом расправила пальцы. Облепленные засохшей грязью, мы дотащились до неоштукатуренных жилых домов. Дрожа от холода, подошли поближе, чтобы прочитать номер над подъездом. Нюся постучала в дверь.

— Кто там?

— Мандели. Андя и Нюся.

Открыла молодая женщина, за спиной у нее стоял мужчина.

— Боже! — крикнула она.

У людей, к которым мы убежали, была комната с кухней на первом этаже. Днем мать с Нюсей сидели в углу, а я лежал под кроватью. Рядом со мной стоял ночной горшок. Чтобы пописать, я переворачивался на живот и подсовывал его под себя. Мать и Нюся подползали к кровати и забирали горшок в свой угол. Ночью хозяин приносил ведро, открывал окно и ненадолго оставлял нас одних. Потом выливал ведро в уборную — общую для нескольких квартир. Спали мы на полу, а хозяева — на кровати.

Вскоре пришло письмо от деда. Читая его, мать шептала Нюсе:

— Их разделили. Папу, Бронека и Терезу забрали в гетто. Мачека отправили на скотобойню. Папа договорился с отцом Титуса. Ты пойдешь к ним ночью.

При русских я часто видел Титуса из окна, когда мы завтракали. Его отец, инженер Табачинский, тогда прятался от русских, а в их особняк стянулись родственники с разных концов Польши. Дед с уважением вспоминал, как Табачинский до войны ездил на работу на лошадях, но Титуса в дом не пускал. Только после погрома, когда Титус прибежал, чтобы узнать, что с Нюсей, дедушка (лежа в салоне с полотенцем на ягодицах) подозвал его к себе. «Кланяйся отцу», — сказал он.

Через несколько дней после ухода Нюси за нами пришел мой отец. В середине ночи мы вышли на улицу. Крались под стенами. Вскоре тротуар кончился, и появились деревья без листьев. Далеко от улицы стояли домики, обнесенные заборами. Между ними чернели лужайки. Не было ни звезд, ни луны. Отец, высокий и худой, в куртке и кепке, выглядел как фигурка, вырезанная из бумаги. Мать держала его под руку и тащила меня за собой.

— Как Нюся?

— Куба забрал ее к себе.

Янка Лень жила с отцом в маленьком домике на отшибе от других домов. Отец ее был разнорабочим в той же фирме, что и дед. Возвращался поздно, сбрасывал пропитанную нефтью одежду и долго мылся в тазу. Янка поливала ему голову и плечи водой из кувшина. Он надевал свежую рубашку и брюки, а на босые ноги — шлепанцы без пяток. За обедом рассказывал дочке, что в этот день видел. Потом долго сворачивал цигарку и закуривал. Спал в небольшой комнатке, смежной с Янкиной спальней.

Янка была старая дева. У нее было милое лицо, влажные губы и добрые глаза. И теплые руки. На каждом шагу она чуть-чуть клонилась вправо — из-за костного туберкулеза одна нога у нее была короче другой. Говорила медленно и спокойно:

— Надо молиться, чтобы разжалобить Господа Бога, а кто сделает это лучше ребенка? Не плачь, что ты один. Твой папа болен, и мама должна быть с ним. Здесь тебе хорошо. У нас есть картошка. Мой папка знает пана Манделя и не может им нахвалиться. Ты тоже когда-нибудь будешь таким.

Я слушал Янку из-под кровати в ее спальне. Когда она, прихрамывая, уходила обратно в кухню, мне, пока она не закрывала за собой дверь, видны были ее ноги. Я старался быть тихим как мышка. Сам невидимый, наблюдал за каждым, кто входил в комнату. Осторожно, чтоб не скрипнули половицы, переворачивался с боку на бок. Свежевымытый пол пах супом. Запах этот держался долго, особенно в щелях между досками. Голодный, я прижимался носом к полу и нюхал.

Любой звук мог меня выдать, в особенности если в кухне был кто-то чужой. От скуки меня клонило в сон, но я боялся заснуть, потому что мать сказала, что во сне я постанываю. Когда у меня слипались глаза, я открывал их пальцами и, перевернувшись на спину, смотрел на доски, поверх которых лежал набитый соломой матрас. Я думал о тех, кто погиб или спрятался. Вспоминалась колыбельная, которую пела мне Нюся:

Больше всего я боялся детей. Я был уверен, что на улице они сразу узнают меня и выдадут немцам. Взрослые могли бы сжалиться, а дети — нет. Мне снилось, что я от них убегаю. Бегу куда глаза глядят, все быстрее и быстрее, пока не останавливаюсь, не зная, что делать дальше. В полутьме под кроватью я видел свои тонкие ноги в белых носках. Постепенно я разучивался ходить. Днем я слышал птиц за окном. Их голоса ничего не значили. Были мне безразличны. Я прислушивался, не раздадутся ли голоса тех, кто за мной придет.

Дедушка, отец и Тереза были в гетто. Они ютились на Потоке в комнате пана Скибы, который теперь жил у нас на Панской. Дед работал у немцев бухгалтером. Что делали отец и Тереза, я не знал. Мать бывала и тут, и там. Прокрадывалась в гетто, чтобы побыть с отцом, и убегала обратно, опасаясь акции. Когда была в доме у Леней, лежала рядом со мной на полу и разговаривала с Янкой, которая свешивалась с кровати. Рассказывала ей, как отец заболел, когда я только начал ходить, а потом выздоровел и ел яйца и шпинат.

— Я его помню, — сказала Янка. — Такой красивый!

— Теперь от голода пневмоторакс открылся.

Дед регулярно приходил и платил за нас. Янкин отец приглашал его в кухню и, пересчитав деньги, доставал из буфета бутылку и две рюмки.

— Деньги ни черта не стоят, — жаловался он.

— Лехаим!

Потом мы сидели на кровати. Особенно меня интересовало то, что дед рассказывал о детях. В гетто детей уже не было. Здоровых вывезли. За больными в больницу пришел огромный немец. Велел медсестре брать их на руки и убивал выстрелом из пистолета. Медсестру застрелил последней. Одна мать задушила грудного младенца, с которым пряталась на чердаке, потому что он начал плакать.

Я представлял себе гетто как большую, окруженную домиками площадь. Засыпая, я вышел на эту площадь, и огромный немец взял меня на руки. Забавляясь его черным галстуком, я почувствовал запах одеколона, каким дед когда-то брызгался после бритья. Из домика выбежала мать и протянула к немцу руки. Он поставил меня на землю. Я проснулся в страхе, что дедушка с мамой убегут, а меня оставят у Янки.

Отцу стало хуже, и мать ждала деда, который должен был отвести ее в гетто. Когда ночью раздался условный стук, она побежала открывать. В кухне дед снял проволочные очки и стал протирать их носовым платком.

— Ромуся забрали, — невнятно сказал он.

Мама расплакалась. Как?! Она ведь только что у него была! Боялась даже, что он ее не узнает. Но он не хотел слезать у нее с колен. Плакал, когда она уходила.

— Сняли подгузник, чтобы посмотреть, обрезан ли он.

— Кто его выдал?

— Соседка.

Возможно, огромный немец схватил Ромуся за ноги и разбил ему голову о порог вагона. Есть ли еще живые еврейские дети кроме меня?

— Не хочу оставаться один, — сказал я.

— Ох, прекрати! — прикрикнула мать. — Бронек тяжело болен, пойми!

И они ушли в гетто.

Утром мать вернулась. Ей удалось убежать в последнюю минуту, когда гетто уже окружали солдаты. Две женщины, стиравшие белье в реке, увидев ее, подняли крик: «Держите ее! Это еврейка!»

В этой акции забрали Терезу. Дед умолял Терезу бежать следом за матерью. Она еще могла бы ее догнать. Рассказывая, дедушка вспоминал семью Унтеров из Дрогобыча. В живых теперь остался один только Юлек, который был с Мулей в России.

Еще дед сказал, что кончились деньги. Однако он нашел евреев, у которых деньги есть и которые ищут убежище. Он обо всем договорился с Янкиным отцом. Молодой Шехтер с матерью и сестрой спрячутся на чердаке и будут за нас платить.

Днем я забывал, что они наверху. Ночью слышны были шаги, кто-то мылся. Шехтер сносил вниз ведро и забирал еду. Лица его я не видел, потому что Янка прикручивала карбидную лампу, чтобы в закрытых бумагой окнах не маячила мужская тень. Со временем, однако, дверца в полу чердака начала открываться и днем. Шехтер и Янка шептались.

— У меня никого, кроме нее, нет на свете, — сказал Янкин отец деду. — Она хорошая, хоть и хромая. И надо же, чтоб ей приглянулся этот Шехтер. О свадьбе и речи не может быть. Ждать нечего. А тут ваш внук лежит под кроватью. Я вас не выгоняю, но поищите себе другое место.

Мать и Янка, прощаясь, плакали. Янкиного отца при этом не было, он работал в ночную смену. Шехтеры сидели на чердаке. Мы снова вышли в ночь. Мать с отцом тащили меня за руки. Коленки подо мной подламывались. Мы шли в Тустановице, все время в гору, пока не оказались над Бориславом, вынырнувшим из темноты. Панская улица перерезала город надвое. На железнодорожной станции стояли поезда с цистернами. На нефтяных вышках горели электрические лампочки.

В Тустановице было еще черно. Мы ощупью добрались до овина, у которого нас ждал Туров. Он втолкнул нас внутрь. По узкой шаткой лесенке мы взобрались на стог сена. Под нами стояла и лежала скотина. Запах лошадей, коров и навоза мешался с запахом сена. Туров оставил нам корзину с яблоками и слез по лесенке. Яблоки были сладкие и терпкие одновременно. Сок стекал у меня по подбородку и пальцам. Отец сказал матери:

— Золотой ранет. Мы ели такие, когда ехали в санях.

— Хорошо было под тулупом, — вздохнула мать.

— А ты жаловалась, что он вонючий.

— Потому что шкура была плохо выделана.

Вокруг стояла тишина. Овин, дом Турова, деревня с разбросанными далеко друг от друга дворами — все это со всех сторон обступал лес. Вдруг на досках задрожал свет — начало светать. Запел петух, лошадь внизу пошевелилась и ударила копытом о землю. Сверху мы увидели молодую девушку, которая пришла доить коров. Она подняла голову. Знала ли она про нас? Туров вывел из овина лошадь и вытащил телегу. Какой-то парень вилами разбрасывал солому. Я боялся, что отец начнет кашлять.

Целый день мы лежали с открытыми глазами, стараясь не заснуть. Ночью Туров помог нам спуститься. Мы облегчились в кустах и вскарабкались обратно наверх. Нас сморил сон. Через три дня пришло известие, что нас ждет Спрысёва. Отец проводил меня с матерью к ней, а сам вернулся в гетто.

Спрысёва была полькой, вышедшей за украинца. Она рассказывала, что муж пил и из-за любого пустяка ее колотил, пока при русских не пропал бесследно. С тех пор у нее не было мужчины, «чтоб о ней заботился». Жила она у матери, а у себя прятала евреев. (У Турова мы пережидали, пока уйдут предыдущие евреи.)

Домик у Спрысёвой был двухэтажный. Его окружал деревянный забор, вдоль которого, со стороны улицы, тянулись клумбы — в эту пору года без цветов. На втором этаже была маленькая комнатка с красным полом. Там стояла кровать и тумбочка. Напротив кровати, на стене с окном, висела картина, изображающая Христа в белой рубахе и терновом венце. На лице у него была светлая мягкая щетина. (Такая же, как у отца.) Христос смотрел вверх с горькой улыбкой, и из глаза текла слеза. Руки он держал перед собой, воздетые для молитвы, а между ними было сердце, которое вышло у него из груди. Из комнатки дверь вела в мансарду. Там лежал прикрытый одеялом тюфяк, а на нем красные подушки с вылезающим пером. Рядом стояло накрытое доской ведро, кувшин с питьевой водой и ковшик — зачерпывать воду. Вечером Спрысёва выливала ведро и набирала в кувшин воды из колодца. Приносила она и хлеб. Разговаривая с матерью, закатывала глаза.

— Кусочек бы лука, — просила мать. — У меня зубы шатаются.

— Лука? — удивилась хозяйка.

— И какое-нибудь одеяло, холодно.

— Одеяло? — Она поджала губы и усмехнулась: — У вас был сенбернар?

— Да, — обрадовалась мать.

— Ох, видать, и жрала такая псина!

Спрысёву нашел дед, но платил ей Куба, который прятался с Нюсей. Иногда мы получали от нее записки; мать внимательно их читала.

— Куба — простой малый, — говорила она. — До войны дочка Манделей на него даже бы не взглянула. А теперь мы обязаны ему жизнью.

Матери постоянно было холодно, особенно мерзли руки и ноги. Днем она протягивала мне руки, чтобы я их растирал. Белые косточки на пальцах постепенно розовели. Ночью я грел ее ступни.

— У тебя всегда теплые руки, — с удивлением говорила она.

— Я не мерзну.

Гетто закрыли. Несколько сотен евреев разместили в казармах, где когда-то стояла польская армия. Остальных вывезли в лагерь. Дед и отец уцелели. Ничего хорошего от будущего они не ждали, но думали, что успеют убежать, прежде чем ликвидируют казармы.

У матери разболелись зубы, и она беспрерывно стонала. Лицо распухло, из глаз текли слезы. Спрысёва сказала об этом Янкиному отцу, а тот сообщил деду. Ночью дед повел мать в казармы.

В бараках было темно. Отец ждал в коридоре у двери зубного врача. Они с матерью обнялись и заплакали. Дед оттащил мать и впихнул внутрь. Зубной врач зажег фонарик.

— Сядьте на стул, — сказал он. Мужчины на нарах молча на нее смотрели. — Который болит?

— Один из этих, — показала она пальцем. — Я вырву все с этой стороны.

— Хорошо.

— Вы понимаете. Обезболивать мне нечем.

Фонарик он протянул деду, чтобы освободить руки.

За последние месяцы мы сильно исхудали. Там, где кожа прилегала к костям, как будто сгустились тени. Глаза смотрели в одну точку. Особенно истончились и почернели — от голода, отсутствия работы и мыла — руки. Кисти стали похожи на бурых пауков, в любую минуту готовых убежать.

Холодной осенней ночью пришел из казарм дед и условным стуком постучался в дверь внизу. Мать сбежала по лестнице и впустила его. Мы поднялись в мансарду, где не было окон и можно было спокойно зажечь карбидную лампу. Сидели в пальто и шарфах. Дед принес булку с маслом, завернутую в газету, и кофе с молоком и сахаром в бутылке из-под водки. (Мать не раз говорила, что хотела бы перед смертью съесть булку с маслом и выпить кофе.) Дедушка сказал, что у отца дела плохи. Даже если б врачи в казармах могли оперировать, при пневмотораксе это было бессмысленно. Слишком поздно. Голод. О лекарствах нечего и мечтать.

Мать стала умолять деда, чтобы он привел отца к нам. Оба сидели в тени, и я видел только их колени.

— Приведите его, папа.

— Выбей это у себя из головы.

Лицо матери высунулось из темноты.

— Выйдем на улицу! — крикнула она.

— С ума сошла?! — испугался дед. — Спрысёва его не возьмет.

— Вы с ней договоритесь.

— А что ты сделаешь, если он умрет?

Мать отшатнулась в тень. Теперь дедушка придвинулся к лампе. Распахнул пальто, размотал шарф и, расстегнув пуговичку на воротнике, снял с шеи два полотняных мешочка, стянутых тесемками. Один он отдал матери, а второй оставил в руке. Расслабил тесемку и вынул изнутри пакетик из вощеной бумаги. Поднес его поближе к свету. От чада карбида свербело в носу. В пакетике был мелкий порошок, похожий на сахарную пудру.

— Морфий. Сразу теряешь сознание. Проглотить нужно все, чтобы не проснуться.

Мамино лицо прояснилось. Откинув волосы, она через голову надела мешочек на шею и засунула под блузку. Прижавшись к деду, поцеловала рукав его пальто.

Дед вытер глаза и влажным пальцем задрал мне подбородок.

— Нельзя ни нюхать, ни лизать языком, — сказал он.

— Это больно? — спросил я.

— Нет. — Он повесил мешочек мне на шею.

С тех пор я постоянно проверял, на месте ли он. Потерять его я не мог, но боялся, что он исчезнет.

Отец пришел ночью. Измученный дорогой. Мать помогла ему подняться наверх. В мансарде он лег на тюфяк. Тяжело дышал. Она раздевала его по частям и мыла мокрым полотенцем — по очереди руки, грудь, живот, ноги. То, что помыла, укутывала одеялом. Отец был очень длинный и худой. Светловолосая голова откинута назад. Глаза полузакрыты. Мать опустилась на колени и, просунув руку ему под голову, осторожно ее приподняла. Он открыл глаза. Она поднесла к его губам кружку с молоком.

— Молоко? — удивился отец.

— Спрысёва принесла немножко.

— А он? — Отец взглядом указал на меня.

— Он уже пил.

Днем мать сидела около отца и смотрела, как он рисует. Конская морда с бешеными глазами. Несколько штрихов карандашом. Грива, удила, лошадиный круп, седло, нога рыцаря в железном наколеннике. Потом он начинал в другом месте. Меч, наручень на запястье и рука до плеча. Рисовал он быстро. Копье, крылья за спиной[11]. Копыта, летящие в галопе.

— Гусар! Я бы так не сумела, — рассмеялась мать. Отец повернул тетрадь в мою сторону. Я подтянулся на тюфяке, чтобы лучше видеть.

— Не приближайся! — сказал отец и попросил маму передать мне тетрадь.

С тех пор как я в последний раз видел его у Турова, он очень изменился. Лицо желтое. Лоб и щеки в морщинах. Он лежал на спине, укрытый одеялом и курткой, раскинув руки. Когда его начинал бить кашель, он садился, брал подушку и прижимался к ней лицом. Весь дрожал и дергался. Пальцы вцеплялись в подушку. Над подушкой тряслись влажные волосы. Кашель вырывался как будто прямиком из грудной клетки, и его звуки напоминали удары молотка. Отец задыхался и хрипел. Наконец он откладывал подушку и сплевывал в баночку. Закрывал ее листком бумаги и ставил около себя на пол. Падал на тюфяк; по его лицу крупными каплями стекал пот. Наполнившиеся баночки мать выливала в ведро, проверив, нет ли в них крови.

Один раз, когда отец начал кашлять, пришла Спрысёва. Постояла не шевелясь у открытой двери в мансарду. Потом перекрестилась и принесла снизу одеяло.

— Пан Мандель не говорил, что муж такой больной, — шепнула она матери.

Лицо матери искривилось в улыбке.

— Он поправляется, — сказала она.

Под утро меня разбудил мамин плач. По краям бумажной шторы просачивался свет. Окно было похоже на вторую картину на стене. Я встал с кровати и на цыпочках подошел к двери в мансарду. Мать была там. Она умоляла отца не уходить. Не хотела оставаться одна. Бог еще раз смилуется. Отец говорил, что она не имеет права губить жизнь — свою и ребенка.

— Смирись с тем, что я умираю. Что ты сделаешь с моим телом? Я должен вернуться в казарму.

— Нет, пожалуйста, нет!

— Прости меня. Папа вам поможет.

Он умолк. Отдыхал. Мать перестала плакать и лежала тихо, положив руку ему на грудь. Отец со свистом втягивал воздух. Потом начал стонать сквозь сон. Тогда мать сползла с матраса и, встав на колени, стала молиться.

Ночью пришел дед. Дверь внизу открылась и закрылась. По лестнице затопали дедовы башмаки и босые ноги матери. Мы сидели в потемках, потому что лампа душила отца и у него начинался кашель. Голоса доносились с разных сторон.

— Спрысёва вас выгоняет.

— Андю с ребенком тоже?

— Да.

— Что же будет?

— Бронек вернется в казарму. Вы пойдете на пару дней к Рихтеровой на Панскую. У нее брат фольксдойч. Никто не догадается там искать. А я тем временем договорюсь с Хирняковой. Надо торопиться, луна с каждым днем светит все ярче.

Под утро нас разбудил шум на Панской. Рихтерова вышла посмотреть, что происходит, и вернулась перепуганная. В городе полно военных. Приехал губернатор Франк[12], идут приготовления к параду. У дома ее зацепил дворник. «У вас гости?» — спросил он. «Евреечка с малышом». Брат Рихтеровой немедленно привел из казарм деда.

— Вы должны уйти, — сказала хозяйка.

— Нас схватят.

— Здесь вы не останетесь.

— Вы взяли деньги.

— Отдам, когда будут.

— Вон! — завопил брат и вытолкал нас за дверь.

На Панской играл оркестр. Гром барабанов, рев труб и грохот тарелок. Крики команд и мерный топот солдатских сапог по булыжнику. Вдоль мостовой стояла толпа, но дальше, на тротуаре, было пусто. Мы быстро шли за стеной людских спин. Дедушка в пальто и шляпе, за ним мать в платке, а в конце, опустив голову, я. Мне видны были только ноги. Брюки с манжетами и тиковые портки, заправленные в сапоги, из которых вылезали портянки, голые икры женщин, встающих на цыпочки, и черные от грязи ноги детей, проталкивающихся вперед.

Щели между каменными плитами тротуара были забиты песком. В нарисованных мелом квадратах классиков лежали забытые камешки. У меня болели колени. Мне казалось, что я отстаю, а ноги, с которых я не свожу глаз, не мамины, а кого-то другого. Дед с матерью шли не оглядываясь. Если бы кто-нибудь, узнав меня, крикнул: «Держи жиденка!», они бы исчезли, не обернувшись. Я потрогал мешочек на груди. Улочки становились все уже. Нигде ни живой души. Все отправились на Панскую. Однако мы по-прежнему не приближались друг к другу. Пока дед не скрылся в подъезде какого-то дома.

Дом был двухэтажный, старый и грязный. На стенах облупившаяся штукатурка, крыша залатана толем и деревяшками. На первом этаже в почернелых оконных рамах — фанера. Когда-то здесь была мясная лавка — теперь закрытая, с крест-накрест забитой досками дверью. Но на втором этаже, за грязными стеклами в окнах виднелись белые занавески. В промозглом подъезде нас ждал дед. Деревянная лестница вела наверх в единственную квартиру.

Нам открыла Хирнякова. В пальто и бумазейных перчатках. Из-под пестрого платка вылезала длинная коса. Голубые глаза широко раскрыты от изумления.

— Я как раз собралась уходить. Не ждала гостей… сегодня.

Дед показал рукой на меня и мать.

— Кто-то их выдал, — сказал он.

Хирнякова сняла перчатки и провела нас через кухню в комнату. Тут дедушка попрощался с нами и ушел обратно в казарму. Хирнякова зажгла свечу и дала ее матери. Потом отодвинула кресло, покрытое шерстяной шалью, и подняла прячущуюся за ним дверцу в стене. Через небольшое отверстие мы с матерью протиснулись на чердак. На полу лежала подстилка, рядом стояло пустое железное ведро с круглой деревянной крышкой. Над подстилкой проходила несущая балка крыши. Я нагнулся, чтобы не стукнуться об нее головой. Хирнякова легла в комнате на пол и заглянула к нам через лаз в стене.

— Я мечтала о девочке, — сказала она, глядя на меня.

— У вас обязательно будет дочка, — заверила ее мать.

Хирнякова встала, подвинула на место кресло и ушла из дома.

Мы с матерью отдыхали на подстилке. На деревянной крышке ведра горела свеча.

— Он один в казармах, — вздохнула мать.

— С ним дедушка, — сказал я.

— Папа приведет его к нам, если будет совсем плохо.

— А где Нюся?

— В колодце.

Хирнякова возвращалась домой вечером, и вскоре после этого приходили солдаты. Одних она встречала, визжа от радости, другим долго не открывала, переговариваясь с ними через закрытую дверь. Один раз она не впустила кого-то, потому что тот пришел с собакой, которая могла нас учуять. Оба скулили под дверью. С чердака все было слышно. Мужчины били ладонью по дну бутылки. Стреляли пробки и отскакивали от потолка под нами. Сапоги и ремни с пряжками падали на пол. Трещала кровать. Локти и колени колотили по стене. Хирнякова смеялась и стонала одновременно. Иногда она дико выла, а кровать все быстрее стучала об пол. Перепуганный ревом мужчин, я смотрел на мать, но не мог разглядеть ее в темноте. Солдаты дымили сигаретами. Некоторые оставались до утра. Я узнавал голоса тех, что приходили не первый раз, и пытался представить себе, как они выглядят. Иногда они открывали окно и прислушивались к доносящемуся с неба рокоту мотора.

— Verfluchte Russen![13] — говорили они.

Однажды дедушка привел отца, который протиснулся в лаз в стене и, не вставая с колен, вполз на подстилку. Со свистом выдыхая воздух, медленно перевернулся на спину. Дед лег на пол и просунул к нам голову. Мать поцеловала его в щеку над усами, смахнув с носа проволочные очки.

— Теперь и вы спрячьтесь, папа, — сказала она. Дедушка втянул голову обратно в комнату. Я еще увидел его руку, поднимающую с пола очки.

— Немцы на работе меня предупредят, — сказал он из-за стены. — Уже недолго осталось. Русские под Тарнополем.

После того как дед ушел, в отверстии появилась Хирнякова. Гражданские немцы уезжают из Борислава. Солдаты уговаривают ее бежать с ними. Но разве она может оставить матушку, которая живет около моста над Тисменицей? Да и тем, кто прячет евреев, НКВД ничего не сделает.

И тут отец начал кашлять. Несильно, но никак не мог перестать. Сначала он поднял руку, словно хотел попросить у нас прощения, но потом просто лежал и смотрел на балку над головой. Хирнякова скрылась.

Сказал ли ей дедушка, что она не сможет больше принимать солдат?

Мы всё хорошенько продумали, но любое решение заводило в тупик. Наша жизнь зависела от состояния отца. Днем было жарко от нагретой крыши, и баночка тогда воняла особенно сильно. На ведре горела свеча. Отец кашлял или отдыхал после приступа, лежа навзничь с раскинутыми руками. Мать, свернувшись калачиком, прижималась к его боку. Время от времени она засыпала, но тут же ее будил собственный стон. На полу лежала тетрадь с отцовскими рисунками, но он уже не рисовал. Однажды он велел мне встать. Оглядел меня внимательно и сказал матери:

— Он похож на Мулю. В его возрасте я был выше.

Когда он закрыл глаза, мать знаком велела мне сесть.

Ночью было холодно и темно. Я спал на краю подстилки, касаясь горячих ступней отца. Мне снилось, что я в мансарде у Хирняковой.

Ох, если бы дедушка мог меня отсюда забрать!

Ночью к нам заглянула Хирнякова с керосиновой лампой. Стало светло. Волосы из расплетенной косы падали на пол.

— Пришел пан Табачинский, — сказала она.

Отец попросил подсунуть ему под спину подушку. Несмотря на худобу, он казался мне великаном. Через лаз пробрался пожилой мужчина. Не вставая с колен, протянул отцу руку. Увидев, что отец свою руку поднять не в силах, пожал ее на одеяле.

— Я отец Титуса, — прошептал он. — Принес деньги, которые Куба оставил для пана Манделя. Вчера ликвидировали казармы. Кажется, всех увезли на работы. Примите мои соболезнования.

Он спросил у матери, не хочет ли она дать ему записку для Нюси. Мать взяла тетрадь и карандаш. Поискала пустую страницу, но все были изрисованы. Оторвав обложку, написала на ней:

Мне снилось, что я в казарме и хожу на цыпочках, хотя везде пусто. Там, где маме вырвали зубы, я увидел деда. Он стоял в австрийском мундире с медалью и саблей и разговаривал с Господом Богом.

«Позаботься о них, — просил он. — Я уже не могу. За это я не стану прятаться».

«Дедушка! — крикнул я. — Тебя убьют, если ты не спрячешься!»

«Тихо! Из-за тебя я не слышу, что он говорит».

Испугавшись, я закрыл глаза.

«Застегни рубашку, тесемку видно», — сказал дедушка.

Я открыл глаза. На подстилке отец говорил матери:

— Может, папа уже не мог ничего сделать?

— Папа бы нас не оставил.

Я завидовал тем, кто умер до войны. После возвращения отца из Ворохты к нам привезли его мать, больную диабетом. Лежа в высокой кровати на блестящих металлических ножках, бабушка Миня читала книги, которые мама приносила ей из библиотеки. Она слепла. Однажды отложила очки с толстыми стеклами на тумбочку и сказала, что уже ничего не видит. С тех пор отец читал ей вслух. Она умерла, когда он был в санатории. Я этого не видел, потому что был тогда на Волянке у дедушки с бабушкой, но представлял себе, как бабушка Миня, протянув на прощание руку, медленно падает на подушки, а ее душа отлетает на небо. Мама говорила, что бабушке Мине посчастливилось, потому что она умерла в своей постели.

Теперь смерть была страшной. Пьяная, как пан Грач, она убивала всех, до кого могла добраться. Кричала и била. После войны смерть снова будет прекрасной. Но не для нас! Отец вот-вот умрет. (Я никогда не видел покойников.) Хирнякова убежит. Мы останемся на чердаке одни. Морфий.

Принесли записку от Нюси. Она писала, что теперь они с мамой совсем одни на свете. Она не хочет жить без сестры. Она убьет себя, если мама не зайдет к ней хоть ненадолго. Она пришлет за ней Мошека, который с ними прячется. Мошек придет в четверг ночью.

Мать пригладила черные как смоль волосы. Она пойдет к Нюсе, проведет с ней самое большее два дня, а на третий день вернется. Ей просто хочется посмотреть на Нюсю. Она ее давно не видела. Меня брать с собой она не собиралась. Я заподозрил, что она хочет убежать одна. Отец молчал. Может, боялся, что раскашляется, если что-нибудь скажет?

Мошек пришел в четверг, но под утро.

— Не опасно идти днем? — Мать надела туфли на босые ноги.

— Иди, — прохрипел отец.

Я подумал, что никогда больше ее не увижу. Встал и, чтоб не упасть, схватился за балку над подстилкой. Голова у меня кружилась.

— Я тут не останусь!

— Успокойся, — сказала мать.

— Возьми его, — сказал отец.

— Он туда не дойдет.

Мошек приблизился к подстилке.

— Не беспокойтесь. Я понесу его на закорках.

— Спасибо, — сказал отец.

Мать упала на колени и схватила его за руку.

— Я только посмотрю на Нюсю и вернусь.

— Андя, береги себя.

— Я вернусь в воскресенье.

— Да.

Я сидел на Мошеке верхом, как на коне, обеими руками обхватив его за голову. Он шел быстро, и мать почти бежала с ним рядом. Люди еще спали. На улицах было пусто. Огромное красное солнце светило нам прямо в глаза. Я чувствовал, как его лучи согревают мне лицо.

— Только бы выйти из города, — сказал Мошек. Домов становилось все меньше. Над покрытыми росой садиками поднимался пар. Наконец город скрылся за холмами, и мы вышли на открытое пространство, где, кроме травы и деревьев, ничего не было. Дорога вела вдоль леса, где в случае чего можно было спрятаться. Лоб Мошека взмок от пота. Я вытирал ладони о рубашку.

Я боялся, что на этот раз нас схватят. Сколько может везти? Разве что Господь Бог принял жертву деда. Но можно ли было безнаказанно оставить умирающего отца? Бабушку Миню взяли на небо. А куда денусь я?

Мы услышали далекий гул самолета.

— Русские! — задрал голову Мошек.

— Почему они остановились под Тарнополем? — спросила мать.

— Скоро двинутся дальше.

Мы вошли в лес. Мошек опустил меня на землю. Пока они с матерью не сели рядом, я не сводил с них глаз.

— Что слышно в колодце? — спросила мать.

— Куба пишет книгу.

Мать широко раскрыла глаза.

— Вы не знали, что он пишет?

— О чем?

— О нас.

Опять раздался рев самолета. Я лежал на животе, и перед глазами у меня покачивались высокие стебли травы. Вдруг земля задрожала, как будто на нее упало что-то тяжелое. Издалека донесся грохот — так гремело, когда русские взорвали электростанцию.

— Бомба! — крикнул Мошек.

Когда все стихло, Мошек посадил меня на плечи, и мы пошли дальше по опушке леса. Смеркалось, и вскоре между деревьев сгустилась темнота. Теперь нас никто не мог увидеть. Покачиваясь на Мошековых плечах, я плыл высоко над землей. Пахло лесом, ноги по траве шагали бесшумно. Должно быть, я заснул. Потому что проснулся в яблоневом саду. За деревьями в окне хаты горела свеча.

— Мы на месте, — сказал Мошек.

— Наконец-то! — донесся откуда-то из-под земли женский голос.

— Нюся! — крикнула мать.

— Андя! — отразился от воды тетин голос.

Мошек взял меня за запястья, пронес над головой и стал опускать вниз. Запахло мхом. Подо мной была вода. Кто-то схватил меня за ноги.

— Давай! — раздался голос Кубы.

Мошек отпустил мои руки, и Куба втянул меня в колодец. Я упал на Нюсю, лицо у нее было мокрое. Потом спустилась мама. Нюся бросилась к ней. Они обнимались и плакали.

Мы были под землей.

Днем было жарко. Обливаясь потом, мы сидели или лежали на глине, сквозь которую просачивалась вода. Все пронизывал резкий запах земли и корней.

Нюся сидела, прислонившись к стене, в лифчике, белой сорочке и трусах. Мне было интересно, как она выглядит, но лица ее рассмотреть я не мог. Через щели между камнями внутрь проникало только несколько узких лучиков света, в которых кружились пылинки. Вокруг было черно. Я видел только то, на что падал луч. Зеленый глаз между закрывающих лицо пальцев или белый зуб в полуоткрытом рту.

Куба, прислонившись к камням, писал что-то в тетради под лучом света. Рядом лежали жестяные коробки от кинофильмов, куда он прятал тетради для защиты от влаги. Огрызок карандаша точил перочинным ножом.

— Кто это будет читать? — спросила мать.

— Евреи.

— Евреев больше нет.

— Вернутся из России.

— Мало кто вернется.

— Евреи есть в Палестине и в Америке.

— Но они не читают по-польски.

— Кто-нибудь переведет на древнееврейский и английский. В этих тетрадях, — он стукнул по жестяной коробке, — останется жить Ромусь. И он тоже. — Куба показал на меня пальцем.

— Его оставь в покое! — крикнула мама.

Мне снилось, что я девчонка. Марек Бернштейн не хотел со мной играть. Лица его я не видел и поэтому не знал, это он так взаправду или понарошку. Потом я превратился в воздушный шарик. Ветер катил меня по двору, где мелом были нарисованы классики. Вдруг я полетел в сторону нефтяных полей. Высоко. Пока не лопнул.

Меня разбудил мамин крик:

— Это неправда!

Большой камень был отодвинут вовнутрь, до самых жестяных коробок. В ярком свете все было видно очень отчетливо. Мы жались друг к дружке как кроты. Нюся затыкала маме рот.

— Убийцы! — кричал кто-то сверху. — Вас ищет полиция! Его нашли повесившимся на галстуке.

Куба высунулся наружу, заткнув собою дыру.

— Макс, успокойся! — просил он.

— Кто тебе разрешил привести пацана? Уговаривались только насчет сестры.

— Вытащи меня. — Куба начал протискиваться в дыру.

Когда исчезли его босые ступни, Мошек задвинул камень обратно.

У Кубы был тяжелый разговор с Максом, который, перепуганный, вернулся из Борислава. В дом Хирняковой ударила бомба и, разрушив переднюю стену, обнажила чердак. Там, на привязанном к балке желтом галстуке висел, касаясь коленями пола, истощенный мужчина. Установили, что это еврей. Полиция посчитала, что его убили другие евреи, а потом убежали. Слишком низко было, чтоб он мог повеситься сам. Висельника увезли на еврейское кладбище. Хирнякова исчезла.

Куба клялся, что мы не виноваты. Макс сказал, что ему на это плевать. У нас есть свой Бог, пусть тот и судит. Он только боится, что начнут разнюхивать, а у него в колодце полно евреев. Успокоили его только деньги и обещание, что Куба с Мошеком уйдут в другое убежище.

— Когда? — встревожилась Нюся.

— Скоро.

Мать беспрерывно плакала. Отдала мне свою картошку.

— Поешь что-нибудь, — просила ее Нюся.

— Слишком поздно, — сказал Куба. — Он уже небось все съел.

Я замер с набитым картошкой ртом.

— Я хочу умереть, — пробормотала мама.

— Не здесь, — сказал Куба.

— Как ты можешь! — расплакалась Нюся.

— Тихо! — крикнул Мошек. — Спятили?!

Я быстро проглотил картошку.

Я лег на глину, чтобы поговорить с дедушкой, но заснуть не мог. Вспомнил, что мама два раза спрашивала у отца, что чувствует человек, умирая? Первый раз после смерти бабушки Мини, а потом когда забрали бабушку Антонину и Нюся плакала на полу. Всякий раз отец отвечал, что нужно умереть, чтобы это узнать. Проводя пальцем между шеей и тесемкой, на которой висел мешочек, я пытался вообразить, как все это произошло. Я знал только, что у отца был галстук. Остальное придумал, подгоняя одну к другой детали, как большие тяжелые кубики, из которых мама когда-то складывала картинки.

Отец сделал петельку на узком конце галстука и протянул сквозь нее другой — широкий — конец. Получилась большая петля, в которую могла пролезть голова. Потом он сполз с подстилки и присел на корточки под балкой (даже мне приходилось под ней нагибаться). Перебросил через балку широкий конец галстука и затянул узел. Теперь с балки свисала петля. Отец чуть-чуть приподнялся и сунул голову в петлю. Он смертельно устал. Ноги под ним подогнулись, и он упал.

Мне казалось, что отец за камнями. Туберкулеза как не бывало. Опять в Бориславе не было никого красивее его. Он поднимался над водой между стенок колодца. Я видел у него в галстуке серебряную булавку, но костюм разглядеть не мог. «Папа, прости, что мы тебя бросили, — молился я. — Помоги маме, Нюсе, дедушке и всем, кого я люблю. Сделай так, чтобы я жил, а если нет, то чтоб мне не было больно». Если у меня не перехватывало дыхание, я представлял себе, что отец прислушался к молитве. Если же ком в горле не проходил, считал, что он замышляет месть. И тогда опять начинал молиться. Когда же и это не помогало, я начинал негромко говорить вслух, чтобы напугать отца: пусть подумает, что я выдам нашу тайну другим.

Ночью мы выходили наверх. Мошек, с помощью Макса, первый, потом Нюся, я, мать и последним — Куба, которого уже никто не поддерживал снизу за ноги. Один раз, когда Мошек вытаскивал Нюсю, что-то тяжелое с громким плеском упало в воду. Мы с матерью испуганно вскрикнули.

— Это камень, — успокоил нас Мошек.

Мы ходили по саду. Приземистые яблони со странно перекрученными стволами были похожи на женщин, схватившихся руками за голову. С веток свисала паутина, которая опутывала лица. Она рвалась, когда мы смахивали ее с век. Яблоки при свете луны казались серебряными. Зубы легко вгрызались в мякоть. Горьковатые косточки лопались и проскакивали в горло с яблочным соком, как в овине у Турова.

Куба и Нюся курили по очереди одну сигарету, пряча огонек в ладони. Перешептывались или, из-за чего разозлившись, поворачивались друг к другу спиной. Потом в колодце от них пахло дымом.

Куба и Мошек уходили в другое убежище.

— Будь осторожен, — шепнула Нюся Кубе.

— Я за ним пригляжу, — рассмеялся Мошек.

— Мошек! Ты такой добрый, — сказала Нюся.

— Попрощайся, — мать потрясла меня за плечо.

— Не буди его, — остановил ее Куба. — Пускай спит.

После их ухода воцарилась тишина, и только много часов спустя мать с Нюсей начали разговаривать. Я все время слышал: «А помнишь, а помнишь…» Нюся говорила о тех, кого любила, а мать о тех, кто любил ее. Это были одни и те же люди. Бабушка, дедушка, отец, Ромусь, Тереза, Мачек и пан Унтер. Обе — и мать, и Нюся — ждали Мулю, чтобы все ему рассказать. В колодец стали попадать капли воды, а вскоре хлынул дождь, и снизу поднялся пар.

Макс принес записку от Кубы. Нюся читала ее, стоя на коленях возле камней, между которыми просачивался свет. Луч падал на бретельку на ее худом плече.

— Что он пишет? — спросила мать.

— Русские двинулись из-под Тарнополя.

— Что еще?

— Деньги кончились.

У матери разболелись зубы. Она сняла у меня с шеи мешочек, вытащила пакетик в вощеной бумаге и поднесла его к свету. Послюнявив палец, коснулась им порошка и потерла десну. Вздохнула с облегчением и опустилась на землю. Нюся прижала ее щеку к груди.

— Спи, — сказала она.

Я ощупью нашел пакетик, сложил его по старым сгибам и засунул обратно в мешочек. Потом долго тер руки глиной. Мать спала два дня. Проснувшись, не могла понять, где она. Ее тошнило. Нюся поила ее отваром из яблочной кожуры.

Русские приближались. Ночью сквозь щели между камнями мы видели вспыхивающее небо. Земля гудела и дрожала так сильно, что мы боялись, как бы нас не засыпало. («Папа, сделай так, чтобы я жил».) В полдень прибежал Макс.

— Выходите! — кричал он. — Русские пришли.

— Спроси его, где они, — шепнула мама Нюсе.

— Где они? — спросила Нюся.

— Везде.

Мы начали раздвигать камни. Макс вытащил нас наверх. Мокрый глаз колодца, окруженный каменной кладкой, смотрел прямо на солнце.

— Коробки, — вспомнила Нюся.

— Что-что? — спросил Макс.

— Коробки с тетрадями.

Нюся пошла в Борислав искать Кубу. Ее одежда сгнила в колодце, и она надела мамино платье.

Мы остались в саду одни. После вчерашней грозы над травой поднимался пар. Ранеты падали с деревьев. Чтобы найти яблоко, достаточно было протянуть руку. А груши были еще зеленые, с розовыми пятнами, как на щеках у больных туберкулезом. Мать поднялась с травы и пошла посмотреть, не идет ли кто-нибудь за нами. Полы халата, который ей дал хозяин, волочились за ней по земле. Она остановилась на краю сада и заслонила рукой глаза от солнца. Нигде никого не было. Холмы плавно спускались в сторону леса. Каменистая дорога вилась среди стерни со снопами. Мать опустила руки, и они утонули в рукавах.

Может быть, в лесу затаились немцы? У Хирняковой я слышал их голоса за стеной, но вблизи никогда не видел. Зато я помнил австрийцев в зеленых мундирах, которые приходили на Панскую, когда все еще были живы.

В полдень Мошек принес мамино платье. Хотя погода начала портиться, Макс повез нас на подводе в город.

Вскоре солнце заслонили высокие сосны. Пахло смолой, свистели птицы. Деревянные колеса перескакивали с камня на камень. Подвода скрипела, на дне грохотали Кубины жестяные коробки. Я сидел возле них, свесив ноги наружу.

— Что теперь будет? — спросил Макс.

— Россия, — сказал Мошек.

— Что ты несешь! — крикнула мать. — Борислав — польский.

— Как же, увидите вы свой Борислав…

Подул ветер. Верхушки деревьев сближались и отдалялись. Мы почувствовали запах гари. Втягивая носами воздух, пытались понять, откуда пахнет. Воняло все сильнее. Дым просачивался сквозь ветки, в носу и горле щипало. Я размазывал по щекам слезы. Потемнело. Мы выехали из леса на едва заметный большак.

Перед нами горела нефтяная вышка. Деревянных стен уже не было. Огонь охватывал железную вышку с неподвижным подъемным колесом и расползался по тросам. Дым валил вверх, а ветер отрывал от него клочья. Макс хлестнул лошадь, и мы помчались рысцой.

Когда посветлело, я увидел другие вышки. Они стояли вдоль большака как спешившиеся гусары. Серые деревянные плащи спадали до земли. На головах были квадратные, сбитые из досок шлемы. Под поднятыми забралами виднелись железные колеса. И так до самого горизонта, который поминутно вспыхивал.

Борислав виден был все отчетливее. Он лежал на обоих берегах закованной в камень реки. Воды почти не было. Высохла? Панская улица проходила по мосту над Тисменицей. Длинная и широкая, она перерезала город пополам. Позади фонарей и растущих на тротуарах еревьев тянулись длинные заборы, огораживающие дворы. За дворами начинались нефтяные поля, исчезающие в приближающейся туче. Освещенная сзади молниями, она серебрилась по краям. Я видел, как она проглотила стоящие на станции поезда и здание НКВД на Панской, напротив которого был наш двор.

Мошек сказал, что кто-то видел, как отца похоронили на еврейском кладбище у ворот. Свежую могилу нетрудно будет найти. Я стал оглядываться в поисках разбомбленного дома Хирняковой. Где он? Может, его заслонила туча? Я чувствовал, что вот-вот пойдет дождь.

— Что делает Куба? — спросила мать.

— Пьет, — сказал Мошек.

— Евреи не пьют! — решительно заявила мать.

Когда мы въехали на Панскую, полил дождь. Вода вначале впитывалась в сухую землю, а потом стала разливаться лужами по тротуарам и мостовой. Люди, натягивая на голову куртки, разбегались по домам. Перед зданием НКВД стоял солдат с ППШ[14] на груди. По черному стволу стекала вода. На каске у солдата был клеенчатый капюшон, от которого разлетались дождевые капли. Мошек набросил на мать свою куртку и сказал, что Панская снова называется улицей Сталина. Мать не ответила, смотрела не отрываясь на наш двор.

По лицу у меня текла вода, заливая глаза. Я зажмурился и увидел отца, стоящего на пороге открытой двери, за которой хлестал дождь. Ливень застиг его, когда он возвращался с работы. Мать кинулась полотенцем вытирать ему волосы.

«Простудиться хочешь!» — с упреком крикнула она.

Отец поцеловал ее и вошел в дом.

Прислуга принесла ему туфли.

Мы не стали сворачивать к нам. (Там теперь жил пан Скиба.) Подвода въехала в соседний двор и остановилась перед низким домишком. Лошадь встряхнулась, взметнув тучу водяной пыли. Мы вошли в сени. Из-за неплотно закрытой двери пробивался желтый свет и слышалось стрекотанье швейной машинки. Мошек осторожно толкнул дверь.

Перед нами была побеленная известкой кухня. Посреди свежевымытого пола стояли стол и лавка. Позади стола, между печью и табуретом с розовым тазом, было окно, по которому барабанил дождь. Справа стоял буфет; кое-где на нем сверкал белый лак, но ящики и дверцы с красными стеклышками полностью почернели. На буфете лежала книга.

В левой стене была дверь с железной ручкой. Рядом с дверью шила на машинке рыжеволосая женщина. Ее косу, похожую на моток медной проволоки (отец пользовался такой проволокой для починки радиоприемника «Филипс»), освещала висящая на гвозде керосиновая лампа.

— Андя! — крикнула мать с порога. — Это я!

Женщина вскочила, и обрезки материи посыпались с ее колен на пол.

— Андя! — крикнула она матери. — Живая!

Она была высокая, ростом с Макса и Мошека. На ней была юбка, сшитая из перекрашенного в коричневый цвет мешка. Она подбежала к матери и обняла ее веснушчатыми руками.

— Это моя двоюродная сестра, Андя Кац, — пробормотала мать, уткнувшись носом в ее грудь.

Когда мы остались одни, мать с Андей Кац сели на лавку, а я, чтобы лучше слышать, пододвинул к столу стул от швейной машинки. Я вертелся на стуле, потому что был очень худой и сидеть было больно.

— Подумай, какая подлость! — сказала мать. — Грач (наш сосед!) показал эсэсовцам подвал, где пряталась мама. Один австриец сказал, что всех выдал die Saatkrahe.

Для меня бабушка Антонина была уже только тенью в черном, застегивающемся на пуговички платье. Я даже голоса ее не помнил. В Белжеце она умоляла сжалиться по-немецки? Может быть, она умерла в вагоне?

— Тогда забрали дядю Унтера.

— Не было у тебя такого дяди, — сказала Андя Кац.

— Как это не было! — возмутилась мать. — Тереза была урожденная Унтер.

— Мулина жена?

— Да. Ее забрали. И Мачека тоже.

— Слепого этого, который делал щетки?

— Да.

— А Ромусь?

— Его выдала соседка. — Мать кулаками вытерла слезы.

Прежде чем мы залезли на подводу, Макс позвал меня в хату. Там стоял бидон с молоком, на котором висел эмалированный половник. Макс зачерпнул молока и протянул половник мне. Не отрывая от него губ, я посмотрел вверх. Передо мной висело треснутое зеркало в раме, по углам которой были маргаритки. Черные волосы, лоб и кончики ушей будто обрезало ножницами. (Волосы у меня были курчавые, хотя в колодце я все время их распрямлял, прижимая к голове руки.) Из-под трещины на меня глянули черные злющие глаза. Сухая кожа на щеках была вся в морщинах. Верхняя губа приподнялась, открывая зубы. По подбородку покатились капли молока. И с такой внешностью я выжил! А Ромусь и Мачек, у которых были голубые глаза и волосы светлые, как лен, — погибли.

— Янка, — рассказывала мать, — была бедна как церковная мышь и вдобавок хромая. Когда она увидела Шехтера, нам пришел конец.

— Я знала одну хромую Янку, — сказала Андя Кац. — Сшила ей перед войной платье.

— Это не та.

— А как ее фамилия?

— Лень.

— У той была другая.

Под кроватью я больше всего боялся детей. Я не сомневался, что они выдадут меня немцам. Теперь немцев уже не было, но дети остались. Когда ехали на подводе, я их не видел; наверно, все попрятались от дождя. Но завтра конечно же выйдут на улицу. Мне казалось, что они забьют меня до смерти, как только я высуну нос из дома. Прежде чем кто-нибудь что-нибудь заметит, мне уже будет конец.

— У Спрысёвой, — продолжала мать, — Бронек был уже очень плохой. Исхудал. Мы голодали. Спрысёва как-то раз дала несколько морковок и картофелин. Ночью я сварила в кухне суп и отнесла в мансарду. Утром в кастрюле было полно клопов. Бронек отвернул голову. Но он! — мать указала на меня. — Я не могла его оторвать от кастрюли. «Мама, не выливай. Вытащи только этих клопов».

Андя Кац подошла к буфету и открыла дверцу с красными стеклышками. Внутри ничего съедобного не было. На полках стояли тарелки, кружки и стакан. Андя достала кружку и зачерпнула воды из ведра.

— Попей. — Она протянула кружку матери.

— Мне тоже, — попросил я.

Андя Кац снова направилась к буфету.

— Сядь, Андя. — Мать схватила ее за руку. — Он со мной попьет.

Мне вспомнился том немецкой энциклопедии, посвященный медицине. Я рассматривал этот том с дедушкой, который не боялся врачебных картинок. Я поднимал по очереди целлулоидные страницы с красными мышцами, пурпурным сердцем и голубыми легкими, пока не оставался один скелет. Как-то я наткнулся на фотографию двух макак-резус: одна была здоровая, а вторая — больная сонной болезнью. Здоровая взбиралась на дерево, больная лежала с закрытыми глазами. На сухой шкуре уже не было шерсти. Дедушка сказал, что обезьяны, у которых сонная болезнь, перестают пить, как бешеные собаки. А перед смертью просыпаются и бегут куда глаза глядят, пока не сдохнут.

— Папу забрали, когда ликвидировали казармы, — рассказывала мать. — Я умоляла его спрятаться, но он не хотел. Говорил, немцы его предупредят. Ну сама скажи, как он мог им верить!

— Был один хороший немец.

— Кто?

— Бейц. В Белом доме все выжили.

— И дети тоже? — спросил я.

— Рутка Сак жива. Ей столько же, сколько тебе.

— Да ты что! — возмутилась мать. — Рутка на год старше.

Последний раз я видел дедушку в австрийском мундире с медалью и саблей. Он просил Господа Бога позаботиться о нас. Неужели поэтому отец повесился?

— У Хирняковой, — продолжала мать, — Бронек уже совсем не мог дышать. Я сообщила Нюсе, что папу забрали. Она прислала записку. Писала, что покончит с собой, если я не приду. Бронек велел мне идти. В четверг пришел Мошек. Когда я обувалась, он, — мать снова указала на меня, — стал плакать, что не останется. Я не знала, что делать. (Ты же видишь, он еле ходит.) Мошек посадил его на закорки. Ночью мы пришли к колодцу.

— Зачем? — удивилась Андя Кац.

— Нюся была там. В дыре за каменной кладкой.

— Отличное укрытие.

— В колодце я узнала, что на Бронека упала бомба.

— Бомба?! — изумилась Андя Кац.

— По дороге в колодец мы слышали взрыв.

— Его нашли?

— Да.

— Узнали, что он еврей?

— Да.

— Похоронили?

— У ворот.

— Бомба! Верить не хочется!

— Спроси у него, — сказала мать. — Он все знает.

Я забыл, что это было в четверг. Как я мог! Неужели бы отец забыл, в какой день я умер? Я наклонился над столом. Глазки́ в досках посмотрели на меня.

Поздно ночью мы перешли в комнату за дверью с железной ручкой. Я лег на полу между матерью и кроватью Анди Кац. Из кухни просачивался чад от погашенной лампы.

Утром мать пошла искать Нюсю. Я стоял у окна. Может, принесет что-нибудь поесть? За деревьями поднималось сверкающее красно-золотое солнце. Листья на его фоне были черные, но ниже — желтые и зеленые. У забора они смешивались с огромными лопухами, которые можно было варить как шпинат. За лопухами был другой двор и дом, в котором я родился. После вчерашнего дождя остались лужи. Теперь из них пили воробьи. Прыгая сразу на двух ногах, искали еду. Потом вдруг вспорхнули и перелетели через забор. Я услыхал детские голоса и отступил подальше в кухню.

Андя Кац шила на машинке, похожей на черного кота с золотыми разводами. На месте хвоста вертелось серебряное колесико, на которое она клала ладонь, чтобы уменьшить обороты. Там, где должна быть голова, прыгал шпиндель с иглой. Изогнутый рычажок опускал ножку, прижимая ползущую под иглой ткань. Железный кот лежал на доске, до блеска отполированной ситцем и шерстью. Доску подпирали выкрашенные в черный цвет железные стебли, соединенные золотыми буквами SINGER. Под надписью была металлическая педаль, на которую Андя Кац нажимала босой ступней. С правой стороны, между педалью и стеблями, крутилось тяжелое колесо со спицами в форме растений. На полу стояли большие туфли со стоптанными каблуками.

Мать вернулась с полбуханкой хлеба, которую она разломила на три части. Я с такой жадностью вгрызся в свой кусок, что не мог закрыть рот.

— Подавишься! — крикнула мать. Андя Кац протянула мне кружку с водой.

— Что у Нюси? — спросила она.

— Они у Табачинских. Ковры, стулья, шкафы. Я забыла, что такое вообще существует. Живем, как нищие, — вздохнула она.

Андя Кац оглядела кухню.

— Держи. — Мать отдала мне свой хлеб.

После завтрака, когда Андя Кац пошла покупать пуговицы (к Сальке Крохмаль), явился пан Рыглинский с нашего двора.

— Добрый день, здравствуйте, пани Андя. Слава Богу, что вы живы! И он.

— Я не отпускала его от себя ни на шаг. Всегда говорила: если умереть, так вместе.

— Чудо, чудо!

— Но Ромусь погиб. — Мать расплакалась.

Пан Рыглинский перекрестился.

— У меня кровать пани Терезы, — сказал он. — Только без матраса.

Мы сразу же пошли к нему за кроватью. На улице, опасаясь детей, я смотрел в землю. Но видел только большие ноги, и поэтому осторожно поднял голову. Во дворе я узнал дверь со следами мезузы.

— Грач… он в Бориславе? — спросила мать.

— Да.

Мы возвращались с кроватью тем же путем. Пан Рыглинский шел первым, высоко поднимая ноги. Тихонько позвякивали расстегнутые пряжки его атласной жилетки. За спиной он держал изголовье кровати, а мы с матерью тащили ее сзади за лакированные ножки. Кровать плыла, покачиваясь с боку на бок, как гроб без крышки. Хотя мы часто останавливались передохнуть, у меня дрожали ноги и болели колени. Труднее всего было внести кровать в Андину комнату. Мать испугалась, что она не войдет.

— Войдет, — успокоил ее пан Рыглинский и стал снимать дверь с петель. — Коли ко мне вошла, и сюда войдет.

В полдень мы с матерью пошли на кладбище искать могилу отца. Мать все время поправляла волосы. Я никогда не был на кладбище и боялся, что там крысы — живут в лабиринтах под землей. Когда мы сидели в колодце, я все время трогал сырые стены, чтобы убедиться, что оттуда не вылезает крыса.

Мы дошли до места, где лежали обломки камней. Мать сказала, что это остатки надгробных плит, которые свалились с телег, когда уничтожали кладбище. Памятники разбили тяжелыми молотками на куски гранита. Сделали это сами евреи, которых сюда пригнали немцы.

— Когда-то здесь были ворота, — сказала мать, проходя между торчащими из земли остатками кирпичных столбиков.

Дорожки заросли травой. Стволы срубленных деревьев были покрыты мхом. Не похоже, чтобы здесь недавно копали. Отцовской могилы нигде не было. Мать соскребала с камней глину в поисках древнееврейских букв. Но либо букв было слишком мало, либо фамилии были ей незнакомы. Да и лежали тут в основном бедные евреи с Нижней Волянки. В конце концов она все-таки нашла что-то знакомое и, ориентируясь по разбитым надгробьям, чуть ли не бегом бросилась вперед. Я догнал ее, только когда она остановилась.

— Тут лежит бабушка Миня, — сказала она. — Какое счастье, что она не видит своей могилы.

Я оглянулся. На каменной плите, напоминавшей тротуар, стоял отец. В темном костюме в полоску, с белым платочком в кармашке. В галстуке серебряная булавка. Он нагнулся и поднял с земли блестящий камень.

«В каждом камне есть кристаллы, — сказал он матери, которая стояла рядом со мной. — Можно их выплавить, и тогда в камне останутся дырки».

Мать вынула платочек у отца из кармашка и, встав на цыпочки, смахнула каменную пыль, осевшую на лацканах и на плечах. Он с улыбкой покачал головой, и мы отправились в кондитерскую есть пирожные.

По могилам прыгали птицы.

Со стороны города приближался мужчина и два мальчика, тащившие тележку на колесиках. Они въехали на кладбище и остановились неподалеку от нас.

Мужчина снял с тележки лопату и воткнул в землю. Внимательно приглядевшись, направился к нам.

— Дочка Манделя? — неуверенно спросил он.

Мать кивнула.

— Какая радость увидеть кого-то живым! — сказал он. — Я — Майер.

— Я вас узнала, — ответила мать.

— Там, на тележке, моя жена, — продолжал мужчина. — Умерла в укрытии, когда ей делали выскабливание. Вот, привезли похоронить. До сих пор лежала в лесу.

Мы посмотрели в сторону тележки. Мальчики рыли могилу.

— Сыновья, — пояснил он.

Ночью на Терезиной кровати под нами трещали доски; ворочаться приходилось осторожно, чтобы не насажать заноз. Лежа на левом боку с подтянутыми к подбородку коленями, я воображал себя гусаром. С мечом в руке, летел на огромном коне. Цокали копыта. Шумели крылья, и гремели доспехи тех, кто мчался за мной. Враг убегал так быстро, что его не было видно. Однако я забыл про копья и вынужден был прервать атаку. С мечами и копьями мы снова понеслись вперед. А поводья? Я на скаку пригнулся к конской гриве и схватил поводья зубами.

На следующее утро пришла Хирнякова. В пальто и бумазейных перчатках. Обняла мать одной рукой; в другой она держала бумажную сумку.

— Какое счастье, что вы живы! — закричала она. — И он! Матушка моя говорит, это истинное чудо.

— Другие матери бросали детей, но я не из таких.

Хирнякова повернулась и положила на стол сумку, из которой посыпались спичечные коробки.

— Это вам, — сказала она. — У меня целый ящик — от немцев.

Андя Кац собрала спички и поставила сумку на буфет рядом с книгой.

— Моя двоюродная сестра, — представила ее мать.

Женщины обнялись, тряся косами.

— Еще какие-нибудь дети уцелели? — спросила Хирнякова.

Мать начала перечислять, загибая пальцы:

— Рутка Сак. Ей десять. Марьянек Крайсберг. Четыре года. Сидел в укрытии с матерью. Юрек Пордес. Пятнадцать. Сын инженерши Пордес, она теперь официантка в столовой НКВД. Ну и дочурка Таненбаума… Сколько же ей?

— Пять, — сказала Андя Кац.

— Андя, — сказала мать, — пряталась с Таненбаумами.

— Жив еще маленький Вайс, — вспомнила Андя Кац. — Он был на арийской стороне.

Хирнякова вытерла перчаткой глаза и сказала:

— Матушка приглашает вас с сыном на обед.

— На обед? — удивилась мать. — Да ведь она нас не знает.

— Она говорит, вы голодные.

— Когда? — спросила мать.

— Сегодня.

Во второй половине дня, на Панской, возле моста через Тисменицу, в домике с белыми занавесками мы сели обедать. На столе, накрытом скатертью, стояли четыре глубокие тарелки. У каждого была своя ложка и вилка, но ножей было только два (у мамули Хирняковой и у моей мамы). Матушка Хирняковой принесла из кухни кастрюлю украинского борща и корзинку с хлебом. Мать попросила тряпочку и подстелила ее под мою тарелку.

— Чтоб не напачкал, — сказала она.

Матушка Хирняковой разлила борщ по тарелкам. В моей, среди свеклы, картошки, капусты и фасоли, лежал кусок вареного мяса.

— Подожди, — шепнула мать, — не начинай первым!

Я глотал слюну, и от этого у меня заболели челюсти. Матушка Хирняковой три раза перекрестилась и взяла в руку ложку.

— Осторожно! Нагнись! — снова шепнула мать.

При первом же глотке челюсти свело судорогой. Я чуть не выплюнул борщ. В тарелку закапали слезы. Когда немного отпустило, я сунул в рот следующую ложку, но судорога повторилась.

— Вкусно? — спросила Хирнякова.

— Очень, — ответила за меня мать.

Я подумал, что это отцовская месть, и начал молиться: «Папа, прости меня. Не делай мне больно». И боль как рукой сняло. Я ощутил вкус борща. Разваренная фасоль, обрывки капустных листьев, обжигающая язык картошка и большие куски свеклы. Я торопливо отправлял в рот ложку за ложкой. Мясо даже не разжевывал. Щеки у меня раздувались. Но и этого мне было мало! Я готов был лакать, как собака, не отрывающая морды от тарелки! А когда показалось дно, стал беспокойно поглядывать на кастрюлю.

— Смотри в тарелку, — прошипела мать, — не то насвинячишь.

Женщины говорили об отце. Мать сперва плакала, а потом сказала что-то злым голосом. Но что? Я не прислушивался. Глаза и уши открылись, только когда в кастрюле ничего не осталось.

На третий день утром пришла Салька Крохмаль и принесла матери новое белье. О том, что ей не в чем ходить, Салька узнала от Анди Кац, когда та покупала у нее пуговицы. Крохмали, перед тем как отдать немцам свой магазин с чулками, трусами и лифчиками, спрятали у людей немного товара. И теперь некоторые отдавали им то, что уцелело. Мать надела новое белье и пошла в город. Там она встретила Витку Астман, и Витка подарила ей пятьдесят рублей.

Вторая половина дня была не такой удачной. Кто-то, кому мать дала тридцать коробков спичек на продажу, принес их обратно, заявив, что не нашел покупателя. Потом, когда мы заглянули внутрь, оказалось, что в каждом коробке не хватает половины спичек.

На четвертый день мать начала работать официанткой в столовой НКВД. Ее поставили помогать инженерше Пордес. Обе получили работу благодаря поварихе, пани Баум, которая помнила их еще по довоенным временам.

Столовая размещалась над подвалами, известными матери по первому погрому. Два раза в день, в час и в семь, в зал с большими окнами вваливались гурьбой русские офицеры. Они усаживались за длинные столы, на которых стояли корзинки с нарезанным хлебом. Инженерша Пордес и мать приносили из кухни тяжелые подносы с тарелками супа и тут же бежали за следующими. Когда последние офицеры получали свои порции, те, что уже поели, требовали добавки. Супы пани Баум пользовались успехом. Тарелки со вторым были легче. Как правило, офицеров кормили шницелями с капустой и картошкой, политой топленым салом. Бывали и зразы, и жаркое из свинины, но реже. Кроме подачи к столу и мытья тарелок, официантки чистили картошку, рубили капусту и резали морковь. А также драили песком кастрюли и выносили мусор. За это пани Баум разрешала им уносить домой остатки.

Я их съедал и с набитым животом залезал на кровать. Мать, моясь в тазу, жаловалась Анде Кац, что у нее все болит. Сытый, я переворачивался на спину и глядел в потолок, пока не засыпал.

Ночью в меня стреляли немцы.

На пятый день мать зацепил офицер в поплиновой рубахе с большими орденами и с золотыми звездами на широких погонах. Она подумала, генерал. Пришел этот русский поздно, когда другие уже выходили. Когда мать поставила перед ним тарелку, он схватил ее за руку.

— Ты, конечно, не официантка?

— Мой муж был инженер.

— Что значит — был?

— Он погиб.

— Так ты одна?

— Да.

— Хочешь со мной?

— Нет.

Он сжал ее руку.

— Я тоже еврей.

Мать уселась на краешек стула.

— Правда?

— Я увезу тебя во Львов, будешь жить, как царица, — сказал он по-еврейски.

Она наклонилась к нему.

— Теперь у тебя власть, да? — шепнула она по-немецки.

— Еще бы, — широко улыбнулся он и поднял вверх большой палец.

— Есть тут один, который выдал мою мать. Офицер вынул кожаный блокнот и записал фамилию Грача.

На шестой день русский поманил маму пальцем.

— Сделано, — сказал он. — Твоя птичка далеко. — Он похлопал себя по орденам. — Ну, как тебе это нравится? Молодец!

— Он думал, я уже его, — рассказывала мама Анде Кац. — А что он такого сделал? Отправил Грача в Сибирь! Это же его работа.

На седьмой день мать отдыхала. Болтая под столом босыми ногами, она ела хлеб со свекольным мармеладом и жаловалась Анде Кац на работу в столовой. От тяжелых подносов с супом руки отваливаются. Моя полы, она до крови стерла ладони и колени. Прислуживает! И кому! Папа их терпеть не мог! Неужели после того, что она пережила, она не заслуживает чего-то лучшего?

— А он? — кивком указала мать на меня. — Он меня даже не слушает. Все приходится повторять по два раза, он сам не понимает, что с ним происходит. Бессердечный ты, — сказала она, протягивая мне хлеб с мармеладом.

Так прошла первая послевоенная неделя.

Вскоре мать бросила столовую. Теперь она служила в УКРГАЗе. На работу ее взял пан Станислав Росовский, который преподавал в гимназии начертательную геометрию и рисование.

— Спасибо, пан учитель, — сказала мать.

Он приложил палец к губам.

— Теперь я главбух.

С работы мать принесла известие о том, что за Бугом будет Польша.

— А Львов? — спросила Андя Кац.

— Отнимут.

— Надо бежать, пока не закрыли границу.

Мать зарабатывала копейки, да еще из зарплаты у нее вычитали за газету, которая воняла типографской краской и пачкала руки черным. Андя Кац, просмотрев фотографии и рисунки, мыла руки, чтобы не испачкать шитье. Статей мы не читали, потому что никто не знал русского алфавита.

— Чертовы буквы! — жаловалась мать.

В газете каждый день помещали фотографии Сталина. Снимок на первой странице был такой большой, что глаза смотрели с разных столбцов. В середине газеты Сталин, попыхивая трубкой, разговаривал с развалившимися в креслах англичанами. На последней странице вокруг него стояли рабочие и крестьяне.

— Почему русские всегда стоят? — удивилась Андя Кац.

— Потому что не хотят сидеть, — сказала мать.

Кроме фотографий, в газетах были карикатуры Кукрыниксов. Солдат протыкал штыком змею с головой Гитлера. Босоногие крестьяне встречали хлебом и солью танки с красными звездами. Андя Кац вырезала ножницами и приколола булавкой к кровати рисунок, на котором немцы плетками загоняли людей в крематорий. Среди немцев щерила зубы смерть в мундире.

Без объедков из НКВД мы опять голодали. Чтобы подработать, мать стала по ночам печь булочки. В пять утра она вытаскивала их из печи и складывала в потертую клеенчатую сумку, которую Анде Кац подарила клиентка. Прикрытые тряпицей булочки мать несла в шинок на другом берегу реки, а оттуда шла в УКРГАЗ.

В воскресенье у матери был выходной. Вернувшись из шинка домой, она испекла новую порцию.

Уложенные ровным прямоугольником булочки остывали на столе. Одиннадцать штук вдоль и восемь поперек. Когда они остыли и перестали пахнуть, в сенях заиграла гармонь и кто-то забарабанил кулаком в дверь.

— Отвори!

Мать побросала булочки в сумку и кинулась в комнату. Высыпала всё на Андину кровать и прикрыла одеялом. В кухню вошли два солдата. Лица у них были красные, один держал в руках гармонь, второй — серебряную банку консервов. Тот, что с гармонью, посмотрел на рыжеволосую голову Анди Кац и присвистнул от восхищения.

— Германка?

— Еврейка.

— Врешь, — хитро усмехнулся он. — Евреев всех убили германцы.

Второй, с банкой, показал на меня пальцем.

— Малыш еврей, — сказал он.

Из комнаты вышла мама и встала у меня за спиной. Солдаты посмотрели на нас.

— Настоящие евреи, — констатировали они. Пошатываясь, они вошли в комнату и сели на Андину кровать. Гармонь бросили рядом. Тот, что с банкой, открыл ее ножом и воткнул нож в жирное пахучее мясо.

— Пожалуйста. Американская тушенка.

Мы сели на краешек Терезиной кровати; наши колени соприкасались. Все по очереди брали по куску и передавали банку с ножом соседу.

— А хлеба у вас нет?

Мать развела руками.

Русские с трудом встали и вынули из карманов недопитые бутылки водки.

— Девочки. За победу!

Выпили и понюхали пальцы. Но стоять им было трудно, и они снова плюхнулись на кровать. Гармонь застонала. Тот, который с ней пришел, заметил пришпиленную к кровати карикатуру.

— Кукрыниксы? Да. Правильно! — сказал он одобрительно.

Второй солдат погладил меня по голове. Дал мне зеленоватые мужские носки и, отогнув голенище, знаками показал, что портянки лучше.

Когда они ушли, мы съели помятые булочки.

На следующий день я приставил к буфету стул и снял книгу. Из истрепавшейся обложки вылезали нитки. По страницам бежали цепочки польских букв. Когда мать ушла с булочками, я лег на пол и стал читать вслух по слогам, с тревогой поглядывая на спину Анди Кац — не слышит ли она. Андя, склонившаяся над шитьем, ни разу не обернулась. Видимо, стрекот машинки заглушал мой голос.

С тех пор я читал каждый день. Мало-помалу мне вспоминались буквы из книжечек про Андю, которая «укололась и расплакалась», про Ханулю-капризулю и врушку Цесю. Вслух я теперь читал все реже. Когда Андя Кац уходила по вечерам к клиенткам, я садился к лампе возле машинки. Мать месила на столе тесто. Жаловалась, что оно не поднимается, что дрожжи слишком старые.

— На что я трачу здоровье и силы? — вздыхала она.

Первая страница начиналась с буквы О величиной с половину моего пальца. Эта страница мне нравилась больше всего. Но хотя я читал ее много раз, некоторых слов все еще не понимал.

— Что значит «святая опека»? — спросил я.

— Авраам хотел пожертвовать своего сына Богу. — Мать разгладила комок теста. — Он уже собирался его заколоть и сжечь, когда ангел схватил его за руку. И велел убить вместо ребенка овечку. Бог взял дитя под свою святую опеку[15]. Так нас учили на уроках религии.

— Кто учил?

— Евреев — раввин, а католиков — ксендз. Ксендз был просто чудо! На экзамене по математике сел рядом со мной и, обмахиваясь шляпой, продиктовал мне решение. Математик обозлился, но не посмел сказать ксендзу ни слова.

— Что такое «Ченстохова»?

— Город! Из Борислава туда ездили паломники.

— Зачем?

— Там есть чудотворная икона.

Оторвав кусочек теста и раскатывая его в ладонях, она начала декламировать:

— Видишь! — сказала она с гордостью. — Так нас учили в гимназии! — Она закончила раскладывать булочки на столе. — Сколько булок? — спросила, накрывая их тряпкой.

— Двенадцать вдоль и восемь поперек.

— Их бы надо помазать перышком, смоченным в яйце, но у меня нет яйца. Да и перышка нет.

Я начал выходить из дома. Крутился около гимназии. Это был большой дом из красного кирпича. Из крыши торчали высокие трубы, между которыми развевался красный флаг. Над входом висели портреты Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Дом стоял за железной оградой, во дворе, вымощенном булыжниками, между которыми проросла трава. На другой стороне улицы был большой луг. Там сидели мужчины и пили водку. Это были поляки, дожидавшиеся эшелона Государственного управления по репатриации, и русские солдаты, которых отпустили из казарм. (Украинцы не выходили из квартир.) Примостившись за спинами пьющих, я поглядывал в сторону прямоугольного пруда, окруженного высоким валом, на котором играли дети.

Однажды на вал поднялись двое русских солдат. Засунув пилотки за пояс, они достали из карманов гранаты. Размахнулись одновременно, бросили их и упали на землю. Дети, игравшие поблизости, тоже прижались к траве. Сощурившись, я смотрел на летящие рядышком гранаты. Они плюхнулись в пруд, и земля задрожала — почти как в тот день, когда на отца упала бомба. Я заковылял за мужчинами, которые, не выпуская из рук бутылок, побежали на вал. Вода еще бурлила, и на поверхность, белыми брюшками кверху, всплывала рыба.

Мать вернулась из УКРГАЗа раньше обычного. Велела мне отложить книгу и повела в гимназию. Мы пошли уже знакомой мне дорогой. Мужчины сидели на лугу, но на валу было пусто. Я понял, что все дети в школе.

— Дрожишь — в такую жару? — удивилась мать.

— Зачем мы идем? Гимназия для больших.

— Вообще-то да. Но сейчас тут начальная школа.

Коридор был забит матерями с детьми. Я отворачивался от каждого, кто бы на меня ни глянул. Дверь в класс то и дело открывалась, и женщина, сидящая за письменным столом, вызывала следующих. Подошла наша очередь.

— Фамилия? — Женщина вынула перо из чернильницы.

— Рабинович, — сказала мать.

— Имя?

— Вильгельм.

— Национальность?

— Поляк.

— Сколько лет?

— Девять.

— Образование?

— Он не ходил в школу.

Женщина сунула перо в чернильницу и показала мне картинку в книжке.

— Мама мыла раму, — прочитал я.

— Ты знаешь букварь?

— Он уже читает «Пана Тадеуша», — сказала мать. — Скажи начало.

— Достаточно, — прервала меня учительница. — А как насчет арифметики? В саду растут девять яблонь и двенадцать груш. Сколько всего деревьев?

— Двадцать одно.

Меня приняли в третий класс.

— Хорошо, что она не заставила тебя писать, — сказала мать, когда мы вышли из гимназии. — Научись писать, иначе переведут в первый класс.

Уроки начинались в восемь или в десять. Часто их вообще отменяли — мы праздновали освобождение разных городов. Я приходил самый первый. На лугу поблескивали бутылки. В пустом коридоре царил полумрак. В свисавших с потолка латунных колпаках не было лампочек. Свет попадал внутрь только через маленькие окошечки в дверях классов. В простенках между дверями виднелись светлые прямоугольники от картин и остатки немецких объявлений, которые накрепко пристали к штукатурке. В большинстве классов вообще ничего не было. Уцелевшие парты, кафедры и доски собрали в нескольких комнатах, где проходили уроки.

Чтобы ни с кем не встретиться, я запирался в уборной и прикладывал ухо к двери. Вначале в коридоре было тихо. Потом раздавался скрип входной двери и голоса детей. Шепот и смешки проносились мимо уборной. Постукивали каблуки учительниц, ковылял учитель русского языка, которому на фронте прострелили колено. Иногда дергалась дверная ручка — кто-то пытался открыть дверь.

Только когда все стихало, я выходил и пристраивался за спинами детей, толпившихся перед классом. Учительница в заштопанных чулках впускала нас внутрь. В классе на стенах тоже были светлые пятна от картин. На оставшихся от распятия следах над кафедрой висел портрет Сталина. Учительница читала из книжки по нескольку раз одно и то же, чтобы мы запомнили. Еще она писала на доске, но редко, потому что почти никогда не было мела. На дом ничего не задавала. Тетрадей и карандашей ни у кого не было. (Один раз она показала нам, как выглядит ластик.) Вскоре ее уволили, потому что она записалась на отъезд в управлении по репатриации.

— Учите польский, — сказала она на прощанье. — Это язык ваших отцов. Если вы его забудете, не будете знать, кто вы такие.

Математике нас учил по-русски хромой учитель в мундире без знаков различия. Он всегда приносил с собой газету, которую клал на кафедру.

— Ребята! — говорил он. — Самые лучшие математики в мире — это русские. Ломоносову и Ковалевской нет равных. Но они померли. А сейчас кто лучше всех? — Он улыбался, видя, что мы смотрим на портрет. — Так точно. Товарищ Сталин. — Доставал из кармана листок и спрашивал мальчика на первой парте: — Сколько будет один помножить на один?

— Один, — отвечал мальчик по-польски.

— Один, — по-русски поправлял его учитель.

Потом поочередно спрашивал всю таблицу умножения. Цифры систематически росли, и ученики все дольше раздумывали над ответом. Русский зевал и разворачивал газету. Запах краски достигал задних парт. Я прищуривался, чтобы разглядеть карикатуру Кукрыниксов.

— Сколько будет семью семь?

— Сорок девять!

— Правильно! — сказал он, сверившись с листочком.

Это было самое большое число. После сорока девяти он снова начинал с единицы.

Вскоре меня перевели в четвертый класс.

Нюся приходила редко. В последний раз я видел ее, когда она принесла кило муки, тридцать граммов дрожжей и одно яйцо для первых булочек. Я тогда сидел на корточках над ведром воды, выясняя, как бы я выглядел с курносым носом.

— Что он делает? — спросила Нюся, гася в тарелке окурок.

— Чем ты занимаешься? — крикнула мать. — Рехнулся?!

— Мишигене[17], — засмеялась Андя Кац.

Ночью я услышал робкий стук в окно.

— Андя! Впусти меня, — просила Нюся за окном.

Мать на цыпочках побежала открывать дверь. Разговаривали они шепотом, чтобы не разбудить Андю Кац. Время от времени с треском вспыхивала спичка, освещая кухню.

— Брось его! — говорила мать. — Ты еще молодая.

— Я его люблю. — Нюся стряхивала пепел в тарелку.

— Не будь идиоткой!

Утром в кухне было открыто окно.

Мать решила навестить Нюсю.

— Пойдешь со мной, — сказала она мне.

Она вымыла мне лицо серым мылом, купленным за спички, и велела почистить зубы пеной, собранной со щеки. Андя Кац отставила утюг на печку и протянула мне еще теплую рубашку, которую перешила из дамской блузки. Я с трудом надел башмаки на зеленоватые армейские носки и поставил ногу на стул, чтобы мать завязала шнурки.

По дороге я начал хромать.

— Коленки? — спросила мать.

— Нет. Носки.

Сев на край тротуара, я снял носки и сунул в карман.

У Табачинских нам открыла Нюся. Хозяев не было. В салоне висели длинные тюлевые занавески. На кресле спала кошка. Маленькие фигурки внимательно следили за нами с книжных полок. Из глубины квартиры донесся бой часов. Мы по лестнице поднялись в комнату на втором этаже.

На стене висела картина в золотистой раме. Раненый улан, едва державшийся в седле, выпустил из рук поводья. Кивер и сабля упали на снег. У лошади изо рта валил пар.

Куба лежал на кровати под картиной. Простыню и одеяло он откинул к стене. Из штанин торчали босые ноги. Воротник и манжеты рубашки были расстегнуты. В худых руках он держал тетрадь. Подбородок и щеки, обросшие иссиня-черной щетиной, судорожно подергивались. Глаза у него были закрыты, под глазами мокро.

— Даже могил от нас не осталось, — пробормотал он.

— Это правда, — согласилась мать. — Мы не смогли отыскать Бронека.

Куба открыл глаза.

— А под землю ты заглянула? — захихикал он.

— Ты что, спятил?!

— Он пьяный, — сказала Нюся.

Куба бросил в них тетрадь.

— Мне на все плевать! Я не тот, кто был. И вы тоже! Думаете, вы живете? Бедные идиотки! — Он посмотрел на улана и отвернулся к стене.

Нюся накрыла его одеялом и подняла с пола тетрадь.

— Может, он бы не пил, если б кто-нибудь это напечатал? Но кто?

— Поди в НКВД! — разозлилась мать. — Они печатают листовки и плакаты.

— Андя! Что ты несешь?!

— Посмотри на себя! Кожа да кости. Подохнешь как собака.

— Он хочет, чтобы я закончила вместо него. Сам писать не может.

— Брось его!

— У него любовницы.

— Какие?

— Черт-те какие.

Мать вернулась с работы и бросила на стол свернутую в трубку газету. Газета подкатилась к кастрюле с картофельным супом, которую Андя Кац поставила на стол. Глаза Сталина, величиной с пуговицы (купленные у Сальки Крохмаль), уставились на суп.

— Утром я замерзла, — сказала мать.

— Я тоже, когда шел в школу.

— Ты? — удивилась она. — Тебе же никогда не бывает холодно.

Она сказала, что утро было отвратительное. Ветер швырял в лицо сухие листья. Вдобавок завыли заводские сирены. Они ревели с вышек нефтезавода и компрессорной станции, с крыш электростанции и газового завода, а также с огромных водонапорных кранов, склонившихся над паровозным депо. Зажав в кулаке скомканные рубли, вырученные за булочки, мать побежала в УКРГАЗ. Ей вспомнились нефтеперерабатывающие заводы, где работали папа и Бронек: «Карпаты», «Малополыпа», «Галиция» и «Польмин». Такие красивые названия! Что тут плохого, почему их заменили этими идиотскими русскими сокращениями?

По дороге она увидела идущего ей навстречу невысокого мужчину в черной куртке. Из воротника куртки торчала шея в белом хомуте рубашки. Волосы у него были русые, глаза голубые и прозрачные. Ей показалось, что она его знает, но откуда — не могла вспомнить. Она замедлила шаг и, переложив деньги в другую руку, вытерла ладонь о тряпицу, которой прикрывала булочки в сумке. Мужчина остановился перед ней.

— Узнаёшь меня? — спросил он.

Это был голос мальчика из гимназии.

— Михал! Откуда ты взялся?

— Из России. Приехал за женой и ребенком. Но их нет в живых.

— Бронек тоже погиб.

— Знаю.

На следующий день я увидел их в окно: они входили во двор. Мужчина был не похож на еврея. Перед дверью они попрощались, и мать вошла в кухню.

— Кто это? — спросил я.

— Михал.

— Еврей?

— Да.

— Еврея не могут так звать.

— Могут, могут, — рассмеялась мать.

Вскоре Михал пришел к нам в гости. Принес чай в стеклянной банке и картонную коробочку с белым кусковым сахаром. Мать поставила подарки на стол, который перед тем долго скребла, избавляясь от следов муки. Достала из буфета кружки и стакан с ложечкой. Когда вода закипела, взяла тряпкой кастрюльку и налила кипяток в банку.

— Как бы не лопнула! — волновалась она.

— Кипяток! — потер руки Михал.

Листочки чая развернулись и всплыли наверх. Хоть они и плавали в кипятке, но казались живыми. Когда бабушка Миня пила несладкий чай из стакана в серебряном подстаканнике, пахло так же. Отец качался в кресле-качалке с плетеной ивовой спинкой. Из сахарницы, рядом с которой лежали бабушкины очки, брал белые кубики и сосал через них заварку.

Мать, Андя Кац и я теснились на лавке — такой низкой, что край стола был на уровне моих глаз. Мать возвышалась ненамного. Только Андя Кац выглядела нормально. Михал, сидя на стуле от швейной машинки, налил в стакан немного заварки из банки, добавил кипятку и бросил два кусочка сахару. Тщательно все перемешал и отдал ложку матери.

Он рассказывал про Сибирь. В пути был не один месяц. Ехал в поезде вместе с русскими служащими и их семьями. Вначале их бомбили немцы. Потом война осталась позади, и никто не знал, где фронт. Показывая командировку в Орск, он добирался до места на поездах, грузовиках и телегах. Колхозницы пытались его задержать, потому что мужчин не было. Наконец добрался и увидел заснеженные хаты посреди степи. Это был Орск.

Вскоре приехали грузовики, и на замерзшую землю сбросили нефтезавод, который по частям приплыл из Америки. Котлы с торчащими высоко вверх трубами сразу запорошило снегом. Из снежных далей притащились колонны пленных немцев, голодных, закутанных в лохмотья. Они приползали, как муравьи, и собирались в огромные муравейники. Работали, пока могли. Потом их бросали в ямы, которые не засыпали, пока они не заполнялись доверху. Через несколько месяцев завод был пущен в ход, и цистерны с бензином и смазочными маслами отправились на фронт. Начали прокладывать трубопровод, и муравейники расползлись вдоль исчезающих в земле труб.

Михал, как инженер, расфасовывал копченую рыбу, спирт и хлеб. Жил в большой комнате с печкой. Обледеневшее окно выходило во двор, где висела рыба. Он вылезал в окно, закутавшись в тулуп, и отрезал от рыбин куски. За спирт покупал картошку и репчатый лук (если был). Половину хлеба отдавал хозяйке за стирку и уборку. Когда его вызывали в министерство, привозил из Москвы фрукты.

— Русские заботятся о врачах? — спросила мама.

— Да, — ответил Михал.

— Я волнуюсь за Мулю.

— Если он жив, ему там хорошо.

Мать и Андя Кац стали вспоминать тех, кого нет в живых. Чтоб не ошибиться, называли своих соучеников по гимназии в алфавитном порядке. После каждой фамилии перечисляли их сестер, братьев, родителей, дедушек с бабушками. А сколько было двоюродных сестер и братьев, теток и дядей! Иногда они перевирали имена или путали, когда и как тот или иной погиб, настолько многочисленными были некоторые семьи.

У Михала остыл жиденький чай. Шея покраснела, и верхняя губа закрыла нижнюю. Когда мама и Андя Кац закончили, он поцеловал обеим руки и долго ходил по кухне. Наконец сказал:

— Здесь я не останусь. Вернусь в Орск или уеду в Польшу.

За окном ветер раскачивал деревья. Листва вздымалась и опадала, как платье великанши, осенью покидающей двор. Я впервые видел еврея, который спасся за пределами Борислава. Мне хотелось сказать ему, что он уцелел каким-то чудом, и это меня пугает. В руках я держал кружку с остатками чая. Во рту таял кусочек сахара. Я облизал сладкие и липкие губы.

— Сахар портит зубную эмаль, — сказал Михал.

— Не соси, — приказала мать.

Прошло несколько дней. Раскачиваясь на стуле, я грыз шоколадку, которую мне дал Михал. Мать, стоя на коленях на лавке, послюнявленным пальцем собирала шоколадные крошки и задумчиво отправляла их в рот.

— Молодые евреи женятся между собой, — сказала она. — Мне уже двое предлагали выйти замуж. Были в меня влюблены еще в гимназии. Но они нищие. Сами нуждаются в помощи. Вчера мне сделал предложение Михал. Он работает в нефтяном тресте. Ему нужна женщина, чтобы создала дом.

Я заметил, что лопухи у забора исчезли. Видимо, кто-то их съел. С деревьев попадало уже столько листьев, что между черными ветками виден был наш двор. Интересно, что пан Скиба развесил на крюках в кладовке?

— Михал тоже был в меня влюблен, — продолжала мать, — но я об этом даже не догадывалась. Он из бедной семьи, жил в Раточине. Но учился прекрасно, и его освободили от платы за обучение. После гимназии получил стипендию в Львовском политехническом, хотя уже действовал numerus clauses[18]. Закончил с отличием химический факультет.

Я провел языком по зубам и нёбу, отлепляя шоколад. Мать забарабанила пальцами по столу.

— Его мать, сестру и брата отправили в лагерь, — сказала она. — Жену сожгли в синагоге. Сыночка убили.

— Как его звали? — спросил я.

— Кого?

— Сыночка.

— Не знаю.

Я отломил еще кусочек шоколада.

— Вчера я ему сказала, что не люблю его. Может, и полюблю когда-нибудь, но сейчас не могу. Нюся говорит, что нельзя думать только о себе — тебе нужен отец.

Михал повел меня гулять. Мы пошли по песчаной дороге, которая ни с какой другой не пересекалась и бежала прямо вперед, теряясь в собственной пыли. Я неохотно тащился за ним, потому что у меня распухли колени. Михал посмотрел на часы. В тресте на собрании его ждали товарищи.

— Ноги болят? — спросил он.

— Да.

— Тебе нужна палка.

Мне вспомнился приснившийся ночью сон. Обычно я спал на боку, подтянув к подбородку колени, но вчера перевернулся на спину и раскинул руки, как отец на подстилке. Во дворе появились немцы с винтовками. Заглянули в окно. Вошли в кухню и открыли дверь с железной ручкой. Спрыгнули с рисунка Кукрыниксов, пришпиленного булавкой к кровати. Пули ударили мне в грудь.

— Ты спишь на ходу. — Михал потряс меня за плечо.

— Нет, не сплю.

Я чувствовал, что за мной идет отец. Я попросил его, чтобы он согласился на Михала. Он не хотел. Я повторил просьбу — не помогло. Только когда я сказал вполголоса: «Папа, помоги тем, кого я люблю, и Михалу тоже», — у меня перестало сдавливать горло.

— Что ты там бормочешь? Витаешь в облаках.

— Нет, не витаю.

Михал посмотрел на часы и взял меня за руку. Пальцы у него были, как у дедушки, — короткие, с аккуратно обстриженными ногтями.

— Мы с твоей мамой хотим пожениться, — сказал он. — Я знаю, как сильно ты любил отца. Я тебе его не заменю, но буду о тебе заботиться. Помогу получить образование, потому что при социализме это единственное богатство. Маме тоже причитается кое-что после того, что она пережила. Я потерял жену и двухмесячного сыночка. Я хотел взять их в Россию, но тесть сказал, что с малышом нечего ехать.

— Как его звали? — спросил я.

— Кого?

— Сыночка.

— Ромусь.

Может ли Господь Бог изменить то, что сам написал в книгах жизни и смерти? Наверно, может. Я ведь слышал, как дедушка обещал ему, что позволит увести себя из казарм, если он нас спасет. А Ромусь? Тереза наверняка просила Бога, чтобы вместо Ромуся он забрал ее. Но для замены она не годилась, потому что должна была погибнуть сама. А я — мог я умереть вместо Ромуся?

Мать с Михалом пошли в Раточин. Я остался с Андей Кац, которая шила на машинке. Растянувшись на полу, читал про битву шляхты с москалями и играл с пауком, который пытался удрать под буфет. Когда я пододвигал к нему палец, он пятился, а когда я отдергивал руку, снова устремлялся к буфету. Перебирая тонкими ножками, держался на одном и том же расстоянии от пальца.

Так же двигался старый Матек, отбиваясь саблей от штыка Ефрейтора. Свободной рукой он надел на нос очки. (Дедушка тоже надевал очки в проволочной оправе, не переставая писать в бухгалтерской книге.) Не сводя глаз с противника, Матек начал отступать. Ефрейтор, уверенный в победе, ткнул штыком так сильно, что потерял равновесие. Матек выбил у него винтовку и принялся рубить по рукам и лицу.

Мрачный и таинственный граф во главе своих людей мчался галопом прямо на изготовившийся стрелять полубатальон русской пехоты. Я воображал графа похожим на Кубу, который тоже ничего не боялся и всегда делал, что хотел.

Стемнело. Я оставил открытую книгу на полу и встал. Паук убежал под буфет. За окном ничего не было видно. Может быть, на них кто-нибудь напал? Михала убили, а мать лежит раненая во дворе. Она стонет, а я не слышу, потому что стрекочет швейная машинка.

Я поднял ногу и замер. Заболело колено. Я старался дышать как можно реже, однако совсем перестать не мог. Когда шум в ушах заглушил стрекочущую машинку, мне показалось, что я остановил время. Теперь мать не истечет кровью. Не опуская ноги, я ждал, пока кто-нибудь придет к ней на помощь, потому что сам выйти во двор боялся.

— Мишигене! — рассмеялась Андя Кац. — Почему ты стоишь как аист?

Мы услышали их голоса за окном. Андя Кац поставила на стол тарелки. Вошел Михал, в одной рубашке, неся в охапке красную пуховую перину. За ним мать в его черной куртке, наброшенной на плечи.

— На нефтяных вышках опять горят лампочки, — сказала она.

Михал отнес перину в комнату и на обратном пути поднял мою книжку с пола.

— Не читай лежа, — сказал он. — Глаза испортишь.

— Для чтения есть стол, — добавила мать.

Михал съел суп и ушел. (Утром в трест должен был приехать какой-то важный начальник из Львова.) Мать поставила грязные тарелки с ложками на печку, чтобы завтра вымыть их с песком, и начала рассказывать, как они побывали в Раточине.

Дорога была долгая. Они поднимались с одного пригорка на другой, и с каждым разом становилось все лучше и дальше видно. Ветер срывал с деревьев последние листья и гнал их над жнивьем на нефтяные поля. Вышки, издалека похожие на воткнутые в землю спички, тянулись вплоть до темного леса. Михал указал на одинокую хату внизу. Это был его дом. Они стали спускаться. Хата исчезала и появлялась между пригорками и деревьями, будто перескакивала с места на место.

— На что вы все тут жили? — спросила мать.

— У мамы была лавочка. Были овощи с огорода. Свое молоко.

— Корова?

— Коза.

Хату окружал низкий плетень, обросший травой и крапивой. От калитки остались только ржавые петли. У огородного пугала под драной шляпой не было глаз. Из дома вышли женщина и мужик с кухонным ножом в руке. Остановились на верхней ступеньке. Нижняя была сломана и подперта камнем.

— Что случилось с моей мамой? — спросил Михал.

— Ее забрали вместе с сынком вашей сестры, — сказала женщина.

— А вы, значит, обратно в Раточин? — спросил мужик.

— Нет.

— Мы бы ее спрятали, — он убрал нож за спину. — Если б не ребенок.

— Осталась перина, — сказала женщина. — Сейчас принесу.

Андя Кац задула огонь в лампе над машинкой. В комнату мы перешли в потемках. На перине было мягко, как на сене у Турова.

— Во время той войны, — мать стянула через голову платье, — Михалу приснился его отец. Он стоял в австрийском мундире на ничейной земле. Русская пуля попала ему в голову. Михал проснулся и побежал в сарайчик, чтобы не будить мать. Прижавшись к козе, проплакал всю ночь. Потом из Вены пришло извещение. Отец действительно погиб в ту ночь.

— Подумать только! — удивилась Андя Кац.

— Видела бы ты эту нищету! — вздохнула мать и легла на перину. — Не знаю, как его мать одна управлялась! А он! Видно, был чертовски способный, раз получил образование.

— От везения тоже много зависит, — зевнула Андя Кац.

15 ноября 1944 года мы уезжали в Дрогобыч. (Торговлю булочками мать перепоручила Нюсе.)

Михал приехал за нами на грузовике, из-за борта которого торчала заводная рукоятка. Вместе с водителем они вынесли Терезину кровать и поставили в кузов. По крутым деревянным ступенькам мы взобрались в кабину. Внутри кабина пропахла бензином и смазочным маслом. Михал сел посередке и посадил меня на колени. Мама с периной устроилась около дверцы и через открытое окно разговаривала с Андей Кац. Водитель стал крутить рукоятку.

— Поддайте газу, пан инженер, — крикнул он.

Михал потянул за медную круглую ручку около руля. Мотор зарычал, и машина затряслась. Водитель залез в кабину, стукнул кулаком по деревянному рулю, а затем толкнул торчащий из пола длинный железный стержень. Раздался скрежет, грузовик дернулся, и мы выехали со двора. На Панской мать подняла оконное стекло, потому что стало холодно.

— Это какая машина? — спросил я водителя.

— Русская. Чтоб ее черти!

— Как называется?

— ЗИС-5.

— Не приставай! — сказал Михал.

Мы поселились в доме возле пекарни. Там были две комнаты с кухней. Одну занимали инженер Тусек Сейден с женой, вторую — Михал. У Михала на полу лежали три матраса. Два мать перенесла на Терезину кровать и накрыла периной. Третий, для меня, положила на стол, потому что на полу дуло от окна.

Наутро мать велела мне слезть со стола. Я смотрел, как она снимает матрас и накрывает на стол к завтраку. Когда Михал закончил чистить зубы в кухне, она завязала мне шнурки и отправила мыться. Мыло не желало растворяться в холодной воде. Я добавил кипятку из чайника и болтал в тазу пальцами, чтобы получилась пена. В комнату я вернулся, когда они уже позавтракали. Михал надел темно-синее пальто и сбежал по лестнице вниз.

— Теперь ты, — сказала мать. — С маслом?

— Да.

Она полила ломтики хлеба тонкой блестящей струйкой из бутылки. Я жевал быстро, потому что хлеб промок, и масло капало на тарелку.

— Чаю?

— Только крепкого, — попросил я.

Мать вышла заварить чай. Я услышал стук конфорок и голоса Тусека Сейдена и его жены, уходивших на работу. Я вылизал тарелку и подошел к окну. Подышал на обледеневшее стекло, чтобы поглядеть, выпал ли снег. Около пекарни скандалили. Я открыл окно.

— Нету хлеба, — кричал пекарь в фартуке.

— Так испеки!

— Муки нет.

Вошла мать со стаканом чаю. Поставила стакан на стол и бросилась закрывать окно.

— Сдурел?! — крикнула она. — Выстудишь всю квартиру.

Чай был горячий и горький. Я сунул в рот несколько белых кубиков, потому что горько было до тошноты, и стал пить маленькими глоточками, осторожно, чтобы не выплюнуть сахар, дуя в стакан.

— Сиди прямо, — сказала мать. — Михал говорит, что ты раскачиваешься, как меламед.

Потом она сказала, что уходит и чтоб я сидел дома, потому что погода омерзительная, а у меня слабые легкие. Пригладила перед зеркальцем брови.

Я видел, как она прошла мимо очереди в пекарню и исчезла за углом.

Когда Андя Кац была дома, я читал на полу посреди комнаты; сейчас, оставшись один, залез под кровать. Облизал пальцы, вытер их о штаны и открыл книжку.

Была ночь после битвы с москалями. В усадьбе умирал ксендз Робак, который заслонил графа от залпа русских пехотинцев. У кровати стоял, опершись на меч, старый Ключник. «Соплица Яцек я», — признался умирающий. Ключник схватился за меч.

Когда-то давно кичливый стольник Горешко отказался выдать за Соплицу свою дочку. Яцек бродил вокруг замка Горешки, обдумывая месть. В окнах горели свечи. В залах гремела музыка. Там пировали и веселились, словно издеваясь над Соплицей.

Было это во времена Тарговицы[20], и москали напали на замок. Шляхта доблестно оборонялась. Везде лежали трупы егерей. Яцека зло взяло, когда он увидел, как худо приходится москалям: «Валились москали, на приступ не решались…» Тут на балкон с надменной усмешкой вышел торжествующий Горешко; в булавке у него сверкнул бриллиант. Тогда Яцек выхватил у москаля карабин и убил стольника. И застыл у стен замка. Не убегал, хотя Ключник в него стрелял.

Предатель! Все отвернулись от Яцека. Он бежал, покинул родной край и стал монахом. Переодевшись, пересекал границы. Готовил восстания. Побывал в плену у немцев и австрийцев. Русские исполосовали его плетями. Под Иеной он был ранен. Теперь пуля попала в то же место. Умирая за графа, последнего из рода Горешко, он молил о прощении. Ключник колебался.

Я представлял себе, что Мицкевич писал быстро. Поставив точку, обмакивал перо в чернила и начинал новую строфу. После каждой оставлял пустую строчку, но не останавливался. Только закончив книгу[21], закрывал чернильницу, чтоб не высохли чернила, и выходил во двор подышать свежим воздухом.

Однажды отец с матерью пускали мыльные пузыри. Я тогда был в салоне и сидел у дедушки на колене, как на коне. Увидев, что бабушка Антонина идет в спальню к родителям, соскользнул на пол и побежал за ней. Она открыла большую белую дверь, и я влетел внутрь. Дрожащие разноцветные шары кружили в воздухе. Мать и отец дули в длинные соломинки с расщепленными концами. Из отцовской соломинки вылетел рой маленьких пузырьков.

«Как дети!» — улыбнулась бабушка.

Потемнело, начал моросить дождь. Я вылез из-под кровати. Перед пекарней уже было пусто. Где мама?

Она не говорила, что вернется так поздно. Я испугался, что с ней что-то случилось. Что-то плохое. Только отец мог бы все исправить. Кому ж еще под силу поворачивать время вспять и вычеркивать все из памяти свидетелей?

«Папа, сделай так, чтобы с мамой ничего не случилось».

Вернулись они вместе с Михалом вечером. Вымокшие, но веселые. Принесли завернутый в вощеную бумагу шоколад, который Михал расфасовывал в тресте.

— Не трогай! — сказала мать. — Это тебе на пальто.

Михал потер руки и улыбнулся.

— Мы обвенчались у раввина, — сказал он.

— Свидетелями были его жена и сын, — добавила мать.

В более-менее теплые дни мать брала меня с собой на базар. Но все равно заставляла надевать толстый колючий свитер Михала. Я нес за ней потертую клеенчатую сумку от булочек. В сумке покачивалась банка, в которой Михал когда-то принес чай. Крышка плотно закручивалась, поэтому в банке можно было держать молоко. Мать нюхала молоко в бидонах — не прокисшее ли, трясла яйца, чтобы послушать, «не бултыхаются ли внутри».

Базар был легальный, чего нельзя было сказать про товар, которым там торговали. Несколько раз в день появлялись милиционеры в гражданской одежде. У них были красные повязки на рукавах и немецкие винтовки с изогнутыми курками. Завидев их, весь базар в панике разбегался. Бабы подхватывали тяжелые бидоны с молоком, корзины с яйцами и маслом, завернутым в бумагу, и семенили к выходу. Быстрее всех бежали те, кто приносил куски мяса в старых школьных ранцах. Удирали и покупатели, схватив в охапку покупки. Вскоре по площади бродили уже только солдаты, которые милиционеров не боялись и приходили продавать свои шинели и ушанки.

На базаре за сумку шоколада мать купила мне ворсистую шинель. Нашла и портного, который согласился перешить из нее пальто. Он сказал матери, что это его последняя работа в Дрогобыче: первым же эшелоном ПУРа[22] он уезжает в Польшу.

Я шел следом за матерью, старательно обходя лужи, чтобы не забрызгать шинель, которую прижимал к груди. Мы миновали два сквера. На первом росли старые деревья — такие большие и густые, что заслоняли небо, хотя листьев на них уже не было. Второй сквер был поменьше. Среди кустов там вилась песчаная дорожка с торчащими из земли железными ножками от скамеек. За костелом и гимназией на Зеленой улице мать свернула направо.

Портной жил в одноэтажном доме на Флорианской, 12. В сенях мать взяла у меня шинель и подошла к двери, на которой висела табличка:

— Что значит «Бон»? — шепотом спросил я.

— Бонифаций, — ответила мать. — Целиком не поместился.

Нам открыл худой человечек в черном костюме и жилете с золотой цепочкой от часов. На шее у него висел сантиметр, а из кармана пиджака торчал блокнот. Жестами приглашая нас войти, он попятился в глубину комнаты, где как-то странно пахло.

— Милости просим, милости просим, — повторял он.

Взяв у матери шинель, он поднял ее за погоны, оглядел подкладку и понюхал под мышками.

— Сукно хорошее, — одобрил. — Распорем. Лацканы, воротник и манжеты на выброс. Из остального выкроим. Пуговицы поменяем. Будет вам пальто. — Он бросил шинель на пол и опустился на колени, растягивая сантиметр. — От плеча до запястья. Стой свободно. — Записал размеры в блокнот и сунул карандаш за ухо.

— Пан Хурлюш, — спросила мать, — чем тут так приятно пахнет?

— Корицей. У евреев за стеной была бакалейная лавка.

— Вы, случайно, не знали пана Унтера из приюта?

— Я ему шил.

— Это был дядя его отца.

— Красивый человек, — сказал портной.

Голова стоящего на коленях портного находилась вровень с моей. В белках вокруг влажных зрачков проступали голубые и красные прожилки. А отца он знал? Может, тоже ему шил? Я испугался, что сейчас он у меня что-нибудь спросит. И так сильно зажмурился, что перед глазами замаячили разноцветные круги.

И тогда портняжный мастер стал медленно подниматься. Сперва кверху поплыл жилет с золотой цепочкой от часов, потом руки с сантиметром и, наконец, распрямляющиеся ноги. Под потолком пан Хурлюш удобно растянулся в воздухе и вытащил из-за уха остро отточенный карандаш.

«Уважаемая, — сказал он матери, — до войны я не только шил, но и рисовал для модных журналов. Этот костюм получил первую премию».

Он стал быстро черкать в блокноте. Повел кончик карандаша вверх и на обратном пути сделал зигзаг — получился лацкан. Три маленьких загогулины — и появились пуговицы, хотя пиджака еще не было. Горизонтальной черточкой изобразил кармашек и всадил в него платочек. Параллельными линиями вшил рукава, а волнистыми — брючины без манжет. Вернулся к пиджаку. Прижав грифель боком к бумаге, начертил жирные черные полоски, между которыми оставил белые промежутки. (В этом костюме я видел отца на кладбище!)

«Это костюм моего мужа! — крикнула мать. — Помнишь?»

«Дети забывают», — пробурчал портняжный мастер.

«Он все помнит».

«А морфий? — Мастер горько усмехнулся. — В мешочке, стянутом тесемкой. Завернутый в вощеную бумагу, как от шоколада. С ним что сталось?»

Я прикоснулся к шее. Мешочка не было.

«Да ну! — махнула рукой мать. — Он ему не понадобился».

Я открыл глаза. Портной по-прежнему стоял передо мной на коленях. Карандаш он теперь держал в зубах. На полу лежал исписанный цифрами блокнот.

— Повернись, — невнятно проговорил он. — Измерим спину. От плеча до плеча. От затылка до голеней.

— Не слишком коротко, — вмешалась мать. — На вырост.

— Подогнем. Снизу и в рукавах.

— На заплаты что-нибудь останется?

— Немного.

— Хурлюш… Что за фамилия? — спросила мать.

— Татарская.

— А вы в Польшу, хоть и татарин…

— Польский татарин, уважаемая.

Я надел новое пальто и застегнул под подбородком кожаный шлем, который Михал принес мне несколько дней назад. Мать удовлетворенно оглядела меня и предупредила, чтобы я не испачкался.

Я побродил среди маленьких домиков за оградами, из которых были выломаны штакетины. Потом дошел до серых больших домов. На первых этажах были лавки, запертые на висячие замки. На крышах воробьи и вороны чистили перья. Вода в лужах превратилась в лед, но мне было тепло.

Мать отправила меня в школу. Если навстречу шли дети, я переходил на другую сторону. Но перед школой оба тротуара были заняты. Затесавшись в толпу, я спустился по лестнице в раздевалку. Ни у кого больше не было ни перешитого из шинели пальто, ни шлема. Я стянул шлем с головы и сунул в карман, будто повязку с желтой звездой на арийской стороне. Расстегивая пальто, едва не оторвал пуговицы. Повесил пальто на крючок и, не поднимая глаз, побежал в коридор. Вошел не в тот класс. Попятился, вышел и, поглядывая на прибитые к дверям таблички с римскими цифрами, отыскал нужный класс.

Поскольку по сторонам я не смотрел, то видел только детей на передних партах. А кто сидит рядом со мной, понятия не имел. На русском, арифметике и беседе о Сталине я раздумывал, как после уроков выйти из школы.

На перемене я остался в классе. Из коридора доносились ребячьи голоса и шарканье подошв. Когда кто-нибудь заглядывал в класс, я делал вид, будто поднимаю что-то с пола. Под партой шептал строчки, которые сплетались, как прядки в рыжей косе Анди Кац: «Весна! Ты памятной останешься для края весною воинов, весною урожая»[23].

Подошла к концу осень, а я все еще был жив.

Возвращаясь из школы, я увидел перед домом мать.

— Подождем Михала здесь, — сказала она.

— Что случилось? — удивился я.

— Тусек хотел затащить меня в постель.

— Да у него же грипп.

— Поэтому он дома! — крикнула она.

Мы ходили взад-вперед, пока Михал не вернулся с работы. Мать бросила меня и побежала ему навстречу. Прижалась лицом к отворотам темно-синего пальто. Он целовал ее волосы. Они стояли далеко от меня. Потом направились в мою сторону.

— Мерзавец! — услышал я Михала.

— Он сказал: «Этого сопляка тебе мало!»

— Сейчас я с ним поговорю! — Михал бросился в дом.

Вскоре он вышел и увел в дом мать.

— Подожди здесь! — сказал он мне. — Тусек хочет попросить у мамы прощения.

В тот день, когда поменяли фильм, Михал подарил мне кожаные перчатки. Я с благоговением их надевал, а потом сгибал пальцы, натягивая пахучую кожу. Выглядели они потрясающе. Но перед тем как идти в кино, я сунул перчатки в карман. На улице сжимал рубли в застывшем от холода кулаке.

В зале сидело уже порядком ребятни и солдат, все топали ногами и кричали: «Давай! Давай!» Вдоль моего ряда протиснулся высокий парень и сел рядом со мной. Когда погас свет, я расстегнул шлем и надел перчатки.

Война на экране какое-то время была немая: испортился звук. Пушки стреляли беззвучно, а люди только шевелили губами. Вдруг раздался треск. И офицер с наганом на ремне так страшно закричал «За родину! За Сталина!», что по залу пробежала дрожь. Однако аппаратуру быстро наладили, и выскакивающие из окопов солдаты уже гораздо тише кричали «Ура-а! Ура-а! Ура-а!».

Над большим заваленным картами столом стояли увешанные орденами маршалы. Сталин в мундире с одной звездой на погонах пальцем показал что-то на карте. Маршалы сосредоточенно склонились над столом, переглянулись и с восхищением зааплодировали. Солдаты в зале и сидящий около меня парень тоже начали хлопать.

Толпа людей возле Кремля кричала, размахивала руками и плевала в заросших щетиной и закутанных в тряпье немецких генералов. За ними по огромной площади брела нескончаемая вереница пленных. Сталин, стоящий на трибуне, угрожающе поднял вверх палец. Кинотеатр яростно взревел.

Официанты с бутылками вина застыли в подобострастных позах. Сидящие вдоль стен дипломаты встали со стульев. Рузвельт и Черчилль пили за здоровье Сталина. Сталин скромно встал и постучал пальцем по рюмке, прося тишины. Солдаты от радости завыли. Парень ткнул меня в бок локтем.

После войны была сказка. На огромной печи, каких я никогда не видел, умирал отец. Рядом сидели дети и кошка. Вдруг явился Кощей в капюшоне, закрывающем лицо. Кошка, мяукая, убежала. Кощей пообещал вылечить отца взамен на цветок папоротника, который ему нужен был, чтобы властвовать над всем миром. Дети пошли в лес и в полночь сорвали цветок. Когда они возвращались, весь зал, на двух языках, советовал им, что надо делать. Дома их встретил Кощей. Из рукавов высунулись костлявые пальцы, а из-под капюшона — череп. Дети догадались, что это смерть, и не дали ей убежать. Отец умер, но до него дотронулись цветком папоротника, и он сразу ожил.

Когда зажгли свет и открыли двери, чтобы проветрить пропахший махоркой зал, мой сосед схватил меня за руку.

— Откуда у тебя такие перчатки? Зачем они тебе? — Я почувствовал на лице его дыхание. — Давай! — рявкнул он.

Стянул у меня с рук перчатки и вышел с ними из кинотеатра. На улице лежал свежий снег. Возвращаясь домой, я придумывал разные истории об утрате перчаток. Это оказалось ненужным. На столе лежала командировка в Орск и выписанный карандашом железнодорожный билет.

— Не поеду, — плакала от злости мать. — Лучше сдохнуть!

— Они спасли нам жизнь, — сказал Михал.

— Хамы!

— Тихо!

На следующий день Михал пошел в трест посоветоваться со своим начальником. Начальник считал, что нужно послать заявление министру и одновременно записаться в эшелон ПУРа, который уходит через неделю. Прежде чем придет ответ из Москвы (наверняка отрицательный), Михал будет уже в Польше.

«Удирай!» — сказал он на прощанье.

— Мы поедем, — объяснял Михал, — через Самбор, Хирув и Мальховице. Потом Пшемысль, Радымно, Ярослав, Пшеворск и Жешув. В Пшемысле начинается Польша, а в Жешуве работает Винклер, он нам поможет.

Вокзал был окружен цепью солдат. На железной доске с надписью ДРОГОБЫЧ висели красные флаги и портрет Сталина. У ворот стоял письменный стол, на котором лежали исписанные фамилиями тетради. Офицеры в ушанках, со звездочками или орлами, сидели на стульях, вынесенных из зала ожидания. Время от времени они уходили греться в здание вокзала, и тогда тетради караулил часовой, у которого была винтовка с длинным штыком. Перед столом выстроилась очередь. Стуча зубами, мать застегнула мне крючок под подбородком. Михал, дрожа в своем темно-синем пальто (тулуп остался в Орске), пытался подглядеть, нет ли возле его фамилии пометки красными чернилами.

— Почему уезжаете? — спросил офицер со звездочкой.

Михал молчал.

— Почему вы уезжаете? — перевел поляк с орлом.

— У меня там родные.

— Ага.

— Проходите! — Русский закрыл тетрадь.

Следующими были мы с матерью.

— Проходите!

Паровоз стоял под парами. Высунувшийся из окна машинист смотрел на продвигающуюся под ним толпу. Люди шли вдоль открытых товарных вагонов. На раздвинутых дверях виднелись нарисованные белой краской буквы ПУР. Поезд был гораздо длиннее перрона, и цепочка этих ПУРов исчезала где-то вдалеке.

Наш вагон был самый последний. Спрыгнув с перрона, мы неуклюже шагали по шпалам соседнего пути. Михал нес чемодан и портфель с документами, а мать сумку с едой. Я шел с пустыми руками. Пол вагона был высоко над моей головой. Михал подхватил меня под мышки и закинул в вагон. Потом вместе с каким-то мужчиной помог залезть матери.

Внутри вагона стояли спиной друг к другу деревянные скамейки. Между ними и стеной с маленькими окошечками под потолком был узкий проход. В одном конце, за деревянной перегородкой, стояло ведро с крышкой, в другом — печка с трубой, выходящей через крышу, и бочка с питьевой водой.

Скамейка была узкая и скользкая. В толстом пальто и шлеме я чувствовал себя гусаром в шишаке и доспехах. То и дело соскальзывал со скамейки — приходилось подтягиваться обратно. Болтая ногами, я раздумывал, как гусары зашнуровывали ботинки. И вдруг стукнул себя по лбу. Да у них же сапоги были железные!

— Не размахивай ногами, еще ударишь кого-нибудь, — сказал Михал.

— Расстегни крючок, — добавила мать.

Пока я возился с крючком, вагон вдруг резко дернулся вперед. Я упал на пол. Михал расхохотался.

— Прицепили второй паровоз, — сказал он, вытирая глаза.

— Встань — пальто испачкаешь, — приказала мать.

За открытыми дверями мелькали головы. Некоторые в поисках своего места проходили взад-вперед по нескольку раз. Какой-то мальчик, не достававший до пола вагона, подпрыгивал, стараясь заглянуть внутрь. Но должно быть, не увидел того, кого искал, и ушел. Вагон был такой большой, что все еще казался пустым, хотя в него забирались целыми семьями.

— Слава Иисусу! — сказал нам кто-то.

Мать в ответ улыбнулась.

— Проклятый вагон! — шепнула она нам. — В таком же увезли маму.

Когда поздно ночью дверь задвинули, вагон был уже полон. Те, кому не хватило сидячих мест, лежали на своих и чужих узлах. Члены семей, которые пришли последними, устроились в разных концах вагона и перекрикивались над головами других. В тусклом свете свисавших с потолка ламп выделялись пестрые платки крестьянок, сброшенные с головы на плечи. В печке горел уголь, который вечером принесли железнодорожники. На лицах, освещенных отсветами огня, дрожали красные и золотые пятна.

Засвистел задний паровоз. Мы услышали шипенье пара. Удары буферов приближались. Вагон тряхнуло, и поезд тронулся. Свистнул передний паровоз. Застучали колеса. В окошечках проплыли и исчезли станционные огни.

Семья около бочки с водой начала петь. Вскоре к ним присоединились и другие. Пенье растеклось по вагону и окружило нас. Женщины и мальчики жалобно выводили высокими голосами:

Сидящая рядом с нами на полу молодая женщина из-под Тарнополя, которая целый день читала розарий[24], прервалась и, не выпуская из рук четок, подхватила:

По мере того как поезд набирал скорость, лампы раскачивались все сильнее и в конце концов стали вращаться на крюках. Вытянутые тени рук и голов заплясали на стенах. Закружилась карусель диковинных зверей и птиц. Огромный ворон то появлялся на потолке, то исчезал в окошке, за которым было черным-черно.

Меня разбудил грохот закрывающихся дверей. Прежде чем задвинули нашу, я успел увидеть перрон и доску с надписью САМБОР. Мы тронулись, но тут же поезд остановился и пополз назад.

Так нас перебрасывали целый день, пропуская военные эшелоны.

Ночью мы приехали туда, откуда выехали утром.

На следующий день мы остановились на запасном пути в Хируве. Лил дождь, и поля вокруг были затянуты туманом. Все лежали, кто как мог. Те, что выходили из вагона по нужде, возвращались в обляпанной грязью обуви и отскребали подошвы о железные скобы в полу.

Из Хирува выехали днем. Поезд мчался стремглав. За окошками мелькали темные штрихи телеграфных столбов. Небо было серое, без малейших проблесков солнца. В вагоне оживились.

— Утром будем в Польше.

— А Львов?

— Тоже вернем.

Женщина из-под Тарнополя рассказывала, как бандеровцы[25] напали на ее деревню. Пришли ночью. Бросали гранаты в окна. Люди убежали в костел. Она не успела и спряталась в трубе. Когда крики и выстрелы стихли, она прождала еще несколько часов и вылезла из укрытия — черная с головы до ног.

— Всех сожгли в костеле, — сказала она и снова начала читать розарий.

Я опять искал отца на кладбище. Бродил в густой траве среди разбитых камней. Поднял обломок, чтобы посмотреть, нет ли на нем моей фамилии.

— Отче наш, сущий на небесах, — молилась женщина.

«Папа!»

— Да приидет царство Твое, да будет воля Твоя.

«Тут и в Жешуве».

— Прости нам долги наши.

«За то, что мы опять тебя бросаем».

— Как и мы прощаем должникам нашим. Аминь.

Молиться меня научила Янка.

«Ты знаешь “Отче наш”?» — спросила она, заглядывая под кровать.

«Нет», — я чуть-чуть высунулся.

Она с трудом опустилась на колени и коснулась рукой поочередно лба, сердца и плеч.

«Перекрестись и повторяй за мной».

Когда мы закончили, она выпрямилась.

«Если тебя схватят, молись вслух».

Поезд замедлил бег. Колеса стучали все реже. Наконец завизжали тормоза, и мы остановились. В железной печке догорали угли. Было холодно. Послышались голоса солдат. Кто-то залез на скамейку и выглянул в окошко.

— Эй, послушайте! Где мы?

— В поле.

— Почему опять стоим?

— А кто его знает.

Люди в вагоне засыпали. Мать положила голову Михалу на плечо и дремала, уронив руки на колени. Михал храпел.

Опять раздался грохот раздвигаемых дверей. Дохнуло холодным воздухом. В лучах утреннего солнца стоял солдат и потирал руки. Изо рта и носа у него вылетали облачка пара.

— Кому надо, давай в поле! — И побежал открывать другие вагоны.

Зевая, мы перешагнули через спящую женщину из-под Тарнополя. Михал спрыгнул на гравийную насыпь и протянул руки матери. Я осторожно соскользнул вниз. На крыше около ящика с телефоном сидели солдаты. Из ящика торчал длинный изгибающийся провод.

— Бабы налево! Мужики направо! — скомандовал офицер.

Я прошел мимо выстроившихся вдоль насыпи мужчин и мальчиков. Только когда все остались у меня за спиной, с облегчением пописал.

У вагона меня ждал Михал.

— Где ты был? Мама волнуется.

— У меня живот болел.

— У него болел живот, — сказал Михал матери в вагоне.

К тому времени, что мы тронулись, в бочке уже давно не осталось воды. К счастью, ехали недолго. Вероятно, все время стояли недалеко от Малховице. На вокзале принесли воду в ведрах из огромного водопроводного крана для паровозов.

Утром нас разбудил грохот мчащихся поездов. Мы раздвинули двери. По соседним путям проносились военные эшелоны. Между паровозными фарами трепетали флажки и матерчатые портреты Сталина. В товарных вагонах лежали солдаты. На платформах ехали танки, пушки и незнакомые мне грузовики. К каждому поезду была прицеплена платформа с пулеметами. Рядом с нацеленными в небо дулами сидели на железных седлах солдаты.

— Вздумал, падла, воевать со Сталиным, — сказал кто-то.

— Это Россия! — шепнул матери Михал.

В Пшемысле Михал пошел позвонить Винклеру. К сожалению, на почте ему не удалось соединиться, а телефон начальника станции был только для железнодорожников. Вернулся он тем не менее веселый. Показал рукой на крышу вокзала. Там висел картонный венок из пшеничных снопов с серпом и молотом посередине.

— Видишь эту птицу? — спросил он.

Прищурившись, я долго смотрел на почерневшие от сырости колосья.

— Не вижу.

— И я не вижу! — захохотал он.

— Вам бы все шутки шутить, — сказала мать. — А что с Винклером?

Поддерживающие крышу столбы были обклеены польскими объявлениями. Самый старый плакат, почти полностью залепленный другими, назывался «МАНИФЕСТ». На самых свежих — узких полосках бумаги — крупными буквами было напечатано: АК[26] — ПОСОБНИК ГИТЛЕРА, АК — ПЛЮГАВЫЙ КАРЛИК РЕАКЦИИ и БЕРЕГИСЬ ШПИОНОВ АК. Поверх были наклеены листочки: «Если ты жив, приезжай в…», «Мы живы и у…». Дождь и снег размыли чернила.

Я ходил по высокому перрону и заглядывал в вагоны. Они были похожи на квартиры с выломанными дверьми. Женщины укачивали младенцев. Мужчины обвязывали веревками чемоданы. Девочки показывали куклам людей на перроне. Мальчишки побежали смотреть паровозы.

При немцах я жил на Панской, у Янки, у Спрысёвой, у Хирняковой и в колодце. Я постоянно кого-то терял — нужно было помнить все больше покойников. У Анди Кац я начал забывать. Как выглядела бабушка Антонина? Я уже не помнил. В поезде я спросил у матери, где Терезина кровать. Она пожала плечами.

Если закроют границу, Нюся с Кубой навсегда останутся в Бориславе. Их я тоже забуду?

Между голов протискивался черный цилиндр. Я подумал, что это пан Бонифаций Хурлюш, который должен был ехать в том же эшелоне. Наверно, на нем пальто с бобровым воротником вроде того, что дедушка сорвал с отцовской куртки. Но человек в цилиндре оказался трубочистом. Он был опутан тросиком, на котором висел черный шар и проволочная щетка.

Красный зонт! Наверняка это пан Хурлюш — ужасный чудак. Однако под зонтом, на обитой войлоком доске с колесиками, ехал безногий парень. С шеи у него свисала табличка: СЛЕПОЙ, ГЛУХОЙ, НЕМОЙ. Мужчина, который толкал тележку, держал зонтик так высоко, что светловолосую голову паренька запорошило снегом. Мне хотелось дать ему шлем, но я побоялся матери и Михала.

Кто-то закричал: «Осторожно! Не наступите!» Может, пан Хурлюш выронил журнал мод? Снег быстро таял, и бумага могла размокнуть. Я бросился на помощь. Но это был старик, у которого рассыпались книжки. Какие-то мальчишки уже подняли их и вытирали рукавами.

— Ну, все в порядке! — сказал Михал в очереди за супом перед отделением ПУРа. — Еще Радымно, Ярослав, Пшеворск и Жешув. Самое большее два дня.

Мы стояли в Жешуве перед вокзалом. Чемодан и портфель с документами лежали рядом в снегу. Мать топала ногами, размахивая пустой сумкой от булочек. Я расстегнул шлем и почесал голову.

Винклер приехал в зеленом «виллисе», крытом брезентовым тентом с целлулоидными окошечками. На переднем стекле, под дворником, был прилеплен орел в золотой рамке; сверху картинка была обрезана вместе с кусочком головы орла. Из-под брезента сперва высунулись высокие сапоги, а потом появился и весь Винклер в кожаном пальто с меховым воротником.

— Это Винклер, — шепнул Михал матери.

Пока Винклер целовал ей руку, шофер в шинели без пояса засунул чемодан за заднее сиденье. Михал влез внутрь и посадил меня на колени. Мать с портфелем и сумкой села рядом. По дороге Михал разговаривал с обернувшимся к нему Винклером. За целлулоидными окошками мелькали затуманенные, искривленные дома.

Так выглядел мир через рыбий пузырь, который бабушка Антонина осторожно вынимала, когда готовила заливного карпа.

Мы остановились перед большим серым домом и по широкой деревянной лестнице поднялись на второй этаж. Винклер нажал черную кнопку на дверном косяке. Раздался звонок. Нам открыла красивая золотоволосая женщина.

— Неля, — представил ее Винклер.

— Заходите. Пожалуйста, — сказала она по-русски.

Из крана текла горячая вода. Пар клубился и каплями оседал на железных трубах, тянувшихся от ванны до потолка. Мать велела мне поднять руки и стянула с меня рубашку. Я расстегнул пояс, и штаны упали на пол. Напоследок снял трусы, которые Андя Кац сшила из той же дамской блузки, что и рубашку. Я залез в ванну, и мать прикрутила кран. Когда вода перестала пениться, я увидел свои ступни. Они были красные и словно бы оторванные от голеней.

— Мяса на нем нет, — сказала Неля, потрогав мои ребра.

— Худой как палка, — вздохнула мать. — Ест и не толстеет.

Неля осмотрела мои ноги.

— Коленочки опухли, — сказала она.

— Он хромает, — заметила мать и надавила мне на плечо.

Держась за края ванны и не сгибая ног, я опустился в горячую воду. Она залила мне подбородок и попала в рот. По голове заскользил кусок мыла. Мамины пальцы приятно почесывали кожу, но макушка и затылок зудели все сильнее. Я стал чесаться.

— Прекрати, — сказала мать.

— Ты смотри, какие вши, — отозвалась Неля.

— Вши! — крикнула мать. — Нахватал в поезде.

Неля принесла бидон с керосином и таз, который поставила передо мной в ванну. Мать наклонила мне голову — я ткнулся лбом в жестяное дно. Забулькал холодный вонючий керосин. В волосах снова забегали мамины пальцы.

Бросив мою одежду в печь, Неля позвонила Винклеру. Сказала ему, что у меня вши и что теперь мне нечего надеть. Может ли он прислать «виллис»? Вскоре явился шофер. Неля с Михалом поехали за покупками. Мать разложила на полу мое пальто. В пестром Нелином халате, в чалме из полотенца на голове, я смотрел, как она трет пальто подмышками тряпочкой, смоченной бензином.

— Хуже всего швы, — сказала она. — Там они откладывают яйца.

На балу у Винклера не продохнуть было от табачного дыма. Среди откупоренных бутылок с водкой и открытых консервных банок с рыбой в томате лежала колбаса. Вокруг двух составленных вместе столов толпились офицеры в мундирах с расстегнутыми крючками.

У русских были широкие погоны с блестящими звездами, а на груди — золотые, рубиновые и зеленые ордена. У поляков на более узких погонах были звездочки и лычки, вышитые серебряной ниткой. На мундирах висели серебряные, коричневые и синие кресты. (Среди русских орденов и медалей иногда попадался темно-коричневый с широкой перекладиной польский Крест за отвагу.)

Вперемежку с офицерами стояли служащие Центрального управления нефтяной промышленности в пиджаках и свитерах. Кое-кто был в высоких кожаных сапогах, но большинство в резиновых или в ботинках. Все говорили очень громко, размахивая руками, в которых держали стаканы и сигареты. Дым выходил у них изо ртов и носов.

Русский майор с Крестом за отвагу, заляпанным томатным соусом, вспоминал первые дни после освобождения Жешува. Он как раз дежурил в штабе; генерал спал за стеной. Вошел солдат и доложил, что пришли партизаны с винтовками. Майор не захотел будить командира.

— Надел я шапку и вышел. Спрашиваю ихнего командира: кто такой? Говорит: подпольный президент города.

Запрокинув голову и, как рыба, шевеля губами, он выпустил несколько колец, которые поплыли вверх. Прежде чем они разбились о потолок, майор резко выдохнул остаток дыма.

— Я ему: а это кто стоит? Государственная полиция, отвечает. Я ему: какого государства? Польского, отвечает. Кто назначил? Армия Крайова, отвечает.

Он снял с верхней губы табачную крошку и стряхнул ее на пол.

— А винтовки откуда? Из них по германцам стреляли, когда с русскими отбивали Жешув, отвечает.

Он покачал головой, восхищаясь хитростью подпольного президента города.

— Смотри, какой острый на язык! Так я ему культурно: благодарим за помощь, но винтовочки уже ни к чему.

В углу комнаты на диване сидел генерал. Дым сквозь зубы сочился на колодку разноцветных орденских ленточек и орден Ленина у него на груди. Стряхивая пепел в хрустальную пепельницу, генерал слушал Винклера, который из глубины кресла рассказывал ему что-то по-русски.

За ним молча сидели на стульях инженеры. Михал обмахивался ладонью, отгоняя сизый дым. Под стулом у него стоял стакан, куда он сразу, как пришел, налил воду. Когда Винклер прервался, чтобы перевести дух, Михал посмотрел на мать.

В незнакомом мне платье она стояла среди женщин возле горячей кафельной печи. Не курила и не пила. Казалась меньше обычного. Выглядела как девочка с накрашенным лицом. Красивее ее была только Неля, которая маленькими глоточками отхлебывала водку и терлась спиной о гладкие фиолетовые изразцы.

— И какой же это бал? — смеялась она. — Музыки-то нет.

На высоких окнах висели занавески, длиннее, чем у Табачинских. Я отодвинул тюль и прижался к подоконнику. Улица была освещена падавшим из окон светом. Стоящие вдоль тротуара «виллисы» засыпало снегом.

Вскоре после бала Винклер отправил нас на «студебекере» в Кросно. Грузовик был похож на те, которые я видел на платформах военных эшелонов в Мальховице. Мотор ревел, и мы мчались так быстро, что стрелка доходила до конца шкалы. Окна покрывались инеем, хотя дворники работали беспрерывно. На шоссе никого не было. За запорошенными снегом холмами стреляли друг в друга пушки. Гром с правой стороны, свист снаряда и взрыв слева. Потом гром слева, свист и взрыв справа. Мы сидели бок о бок, пригнувшись, в кабине, клонясь в стороны на поворотах. Когда пронеслись по гудящим под колесами доскам моста и влетели в лес, водитель сбавил скорость.

— Немцы? — спросил Михал. — Так близко?

— Партизаны.

— Украинцы?

— Или наши.

Мы поселились на первом этаже дома, принадлежащего Центральному управлению нефтяной промышленности. Застекленная веранда выходила на главную улицу. Слева была рыночная площадь, а справа — конец города. Улица там превращалась в шоссе и бежала по холмам, заросшим заснеженным сейчас лесом.

На веранде стоял плетеный стул. Я сел на него в пальто и шлеме. Через большое стекло смотрел на прохожих.

В полдень мать чуть-чуть, чтоб не выстудить квартиру, приоткрыла дверь и протянула мне хлеб, намазанный смальцем со шкварками, и кусочек влажного козьего сыра.

Вечером она позвала меня в кухню. От миски со щами, в которой лежала кость — ее можно было обгрызть, — поднимался пар. Мать велела мне дуть, чтобы не обжечься. Сама она не ела. Ждала с обедом Михала.

Ночью она погасила свет и подошла к окну. Я лежал на диване, укрытый одеялом. Пуховая подушка пахла крахмалом. Я слышал, как над потолком ходит инженер, который жил на втором этаже.

Из окна видна была мачта с бело-красным флагом.

В коридоре сторож дернул за веревочку медного колокола. Раздались быстрые шаги. В класс вошел учитель в галифе и высоких сапогах.

— Сесть! — Он бросил на стол журнал.

Головой он почти доставал до когтей белого орла, висевшего на стене. Раскинувшая крылья и лапы птица напоминала букву «икс». Над ней, не касаясь перьев, парила корона. Вот так и у Спрысёвой висящие в воздухе тернии не ранили окровавленного лба Христа. Из повернутой в профиль головы орла торчал клюв, верхняя часть которого крючком нависала над нижней, как губа у Михала, когда он стискивал зубы.

Ветер взметнул флаг вверх.

— Сегодня триста шестьдесят третья годовщина перемирия с Москвой, — сказал учитель. — Войну начал Иван Грозный, великий князь московский. Преступник с колоссальными амбициями, запятнанный кровью невинных. Однако Елизавета Великая хорошо к нему относилась.

Флаг внезапно затрепетал.

— Против Ивана выступил Стефан Баторий. Поляки осадили Псков. Под крепостными стенами построили деревянный город с улицами и рыночной площадью. Там стояли двести тысяч рыцарей и челяди.

Флаг опал, пошел мелкий снежок.

— В Рим поспешили московские гонцы. Православие хочет объединиться с католицизмом! Папа поручил иезуиту Поссевино склонить Польшу к перемирию. Иван потерял Инфлянты[27] и Полоцк, но остался жив.

Сторож опять зазвонил. Учитель вышел из-под орла.

— Варшава не существует, — сказал он, беря журнал. — Львов отняли. В Люблине[28] новая Тарговица! Слава Богу, что немцы потерпели поражение в Арденнах.

Ученики стояли навытяжку за партами.

— Вольно! — сказал учитель и вышел из класса.

Я узнал, что последний урок — закон Божий. Заболеть? А что сделать в следующий раз? Я знаю «Отче наш» и «Богородицу». Вот ксендз Робак всю жизнь притворялся. Никто не знал, кто он на самом деле.

Ксендз начертил в воздухе крест. Из черной застегивающейся на пуговицы сутаны вытащил блокнот и карандаш. Ни на кого не глядя, стал читать фамилии.

— Ты был в воскресенье на мессе?

— Да, — стукнул крышкой парты мальчик.

— Ты была?

— Да, — не выходя из-за парты, присела как в реверансе девочка.

— Ты был?

— Я болел.

— Записка от родителей…

— Забыл дома.

— Не ври.

Ксендз сказал, что сейчас много безбожников. Их наслал дьявол. Кто их слушает, попадет в ад. Потом он начал спрашивать из катехизиса. Кто-то закричал, что в классе есть новенький.

— Фамилия? — спросил ксендз.

— Дихтер, — ответил я. Это звучало лучше, чем Рабинович.

— Имя?

— Вильгельм.

— Немец? — удивился он. Раздались смешки и перешептывания.

— Католик?

Ксендз поднял глаза от блокнота.

— Можешь остаться, а хочешь, иди домой, — сказал.

После урока мы спустились в раздевалку, которая была в подвале. Надевая на спину кожаный ранец, я старался не скрипеть. Мальчишки принюхивались. От моего пальто воняло керосином.

— Маленький, а уже воняет, — сказал один.

— Они все воняют.

— Чем?

— Газом.

Со шлемом в кармане я выбежал на улицу. Но сразу же замедлил шаг, потому что у меня разболелись колени. Увидел вокруг взрослых и успокоился, перестал украдкой оглядываться. Надел шлем. Хотя светило солнце, у меня замерзли уши. Лед на лужах трескался под башмаками. Снег парил, и воздух был влажный.

Даже после войны детство не было безопасным. Кто угодно мог меня ударить. Убежать я бы не смог. Оставалось сидеть дома и ждать, пока я вырасту и стану такой же сильный, как Мошек. Но гарантирует ли это безопасность? Всегда найдется кто-нибудь сильнее. Я буду инженером. Перед Винклером и Михалом шоферы снимают шапки. Образование — это богатство.

Я знал, что надолго мы здесь не задержимся. Винклер сказал Михалу по телефону, что Жешув слишком маленький город, чтобы из него управлять нефтью. Столицей будет Краков. Они с Нелей уже сидят на чемоданах, но в Люблине царит такая неразбериха, что некому подписать распоряжение о переводе. Другие тем временем занимают лучшие гостиницы около Марьяцкого костела. Как только он устроится в Кракове, перетащит нас на запад. Может, и не в Краков, но на запад. Однако я не просил отца, чтобы мы поскорее уехали. Боялся, что всюду будет, как в Кросно.

Размышляя так, я дошел до главной улицы и свернул направо. Когда я завернул за угол, у меня заколотилось сердце, заболело в груди и в горле.

С холма спускались немцы! Их окружал голубоватый туман. Они уже вошли в город и миновали наш дом, с крыши которого свисали сосульки. Маршировали, заняв всю мостовую и тротуары. Гранитные плитки тротуаров скрылись под их сапогами. Неравномерный стук подошв, сливаясь, становился все громче. Они шли в расстегнутых шинелях, в фуражках с длинными козырьками или с непокрытыми головами. Брюнеты, рыжие, а некоторые с такими же, как были у нашего Ромуся, волосами, сверкавшими на солнце ярче, чем сосульки. (Матери с Янкой не удалось превратить меня в блондина, потому что от перекиси волосы у меня становились красными.)

Ни одного «зеленого» австрийца. Сплошь немцы. Они вошли на рыночную площадь, а конца колонны все еще не было видно. Я стоял так близко, что мог пересчитать дырочки в их ремнях. Каждый был в два раза больше меня. Я испугался, что они затянут меня в свои ряды. Резко попятился и упал на спину. Лежал на своем ранце под столбом с указателем «Krakau 172», «Katowitz 249» и, вытирая лицо, на которое с указателя капала вода, удивлялся, почему не убежал. А если бы это были не пленные?

По тротуару проехал польский солдат на коне.

— Вставай, засранец! — рассмеялся он, заметив меня.

Винклер уехал в Краков и вызвал к себе Михала. Через несколько дней зазвонил телефон. Михала назначили директором нефтезавода в Лиготе.

— Лигота? — удивилась мать, прижимая трубку к уху. — Не Краков? Ага. Около Катовице. Ага. Каменный дом. На втором? Ага. Картина в зале! И балкон. Ага. Измирский, черный в цветы. Ага. Раздвижной чиппендейл. Ага. Персидский, больше измирского. Ага. Везде кафель. Ванная? Ага. Все осталось от немцев. Целую. Пока!

В Лиготу мы приехали поздно ночью. Наша квартира занимала второй этаж дома на Паневницкой улице. Засыпая, я услышал, как Михал говорит матери, что завтра за ним приедет пан Лытек.

Утром меня разбудил короткий звонок. Я выскочил из-под одеяла, чтобы посмотреть, как выглядит шофер Михала. На лестничной площадке стоял, засунув большие пальцы в карманы кожаной куртки, худой мужчина. Он сказал, что ждет пана директора, и побежал вниз. Я пошел в салон. Из окна видна была коричневая «декавка»[29] с закрашенными черным фарами. Краска на крыше облупилась. Пан Лытек открыл дверь со стороны пассажира. Вскоре появился Михал, пожал шоферу руку. Пан Лытек сел за руль. «Декавка», громко рыча и выпуская струю сизого дыма, покатила в сторону нефтезавода.

В полдень зазвонил телефон. Михал сказал матери, что ночные сторожа нашли в затерявшемся между нефтяными резервуарами сарае огромный черный «мерседес». Из капота, стянутого ремнями, выходили рифленые серебряные трубы. Пан Лытек предположил, что это один из автомобилей Геринга. Михал сообщил о находке русским, которые забрали «мерседес» и прислали «в подарок» белый «адлер» с рукояткой переключения скоростей на руле. Я спросил у матери, что будет с «декавкой». Она сказала, что ее отдали пану Эдварду Кубецу, молодому человеку, который распоряжается на заводе, когда Михал уезжает в район или на собрание в Краков.

Днем, когда я в салоне просматривал журналы «Deutsche Bildhauerkunst und Malerei»[30], мать, стоящая у открытого окна, вскрикнула. Я поднял голову посмотреть, что случилось. Она подозвала меня и, отодвинув кружевную занавеску, показала рукой на старика, проходившего мимо нашего дома. Со второго этажа нам видна была его голова.

— Вылитый папа! — шепнула она. — Поди посмотри.

Я бросил журнал на кресло и, спустившись по мраморным ступенькам, выбежал на Паневницкую. Впрочем, вскоре, из-за колен, вынужден был замедлить шаг. Оба мы еле плелись. Приближаясь к старику, я все отчетливее слышал стук его деревянных башмаков. Когда мы дошли до деревьев перед костелом, я заметил, что у старика голые грязные пятки. На нем была куртка с оторванным воротником, надетая прямо на голое тело. За ушами не поблескивали серебряные дужки. Может, очки разбились в лагере?

Наконец я его догнал. Увидел ухо и впалую щеку, заросшую белой щетиной. Сверкнул глаз. Старик повернул ко мне голову. На носу у него были следы от очков. Дедушка? Я не был уверен. Протянул руку. Он попятился.

— Lass mich in Ruhe, bitte, — сказал. — Ich komme nach Hause zurück[31].

Входя во двор костела, я слышал отдаляющийся стук деревянных башмаков. Я сел на скамейку и стал растирать колени. Рыжие белки, тряся головами, поглядывали в мою сторону. Стволы и листья быстро темнели. Солнце спряталось за костелом и появилось в продолговатых окнах, которые были видны через открытую дверь. Радужные лучи падали на тройной золотой алтарь. Над пустыми скамьями засверкали составленные из разноцветных стеклышек фигуры. Иосиф помогал Богоматери сойти с осла. Осторожно протягивал руки, чтобы взять у нее младенца.

Мне вспомнился дедушка, забирающий у Терезы заснувшего Ромуся. Я почувствовал запах, которым повеяло, когда дед отломил кончик ампулы. Но лиц их я не помнил. Видел только улыбающиеся лица с витража. А Муля? Его я тоже забыл. Может быть, он в Лиготе и ходит по улицам в форме русского капитана, в мягких кожаных сапогах до колен? Но как его узнать?

Я подумал, что мать ждет у окна, и встал со скамейки. Когда вышел на Паневницкую, зажглись фонари. В их свете пожелтели маленькие деревца, растущие в квадратных выемках на тротуаре. Я остановился около трехэтажного дома за железной оградой. Окна салонов выходили на клумбу с крокусами. В нашем окне было темно.

Утром хлынул дождь. Мать вошла в детскую — проверить, не заливает ли дождь паркет.

— Апрель сипит да дует… — сказала и закрыла окно.

Она напомнила мне, что я еще не унес из салона журналы, хотя много раз обещал это сделать. Как только мать ушла, послышался рев моторов. Рев быстро нарастал, и вскоре в окнах задрожали стекла. С кровати посыпались оловянные солдатики. Я поднимал их и ставил обратно, с интересом наблюдая, как они медленно подвигаются к краю кровати.

Услыхав звонок, я выскочил из-под одеяла. Пан Лытек сказал, что через Лиготу идут русские. Целая армия! Он припарковал «адлер» на другой стороне катовицкого шоссе и там будет ждать пана директора.

Я крадучись вышел на улицу. Булыжники на мостовой блестели как лед. Паневницкая была пуста, но пространство между домов заполнял рев моторов. Держась под балконами, я дошел до пересечения Паневницкой с катовицким шоссе. На капоте открытого «виллиса» стояла девушка в каске и кирзовых сапогах. Держа в опущенных руках красные флажки, она смотрела на ползущую со стороны Катовице колонну грузовиков. Смутно различимые в струях дождя, они ехали парами, занимая всю мостовую. Я высунулся из-под балкона, чтобы лучше видеть. Вплоть до далекого поворота около стадиона воздух был затянут сине-черным дымом выхлопных газов.

В какой-то момент один «студебекер» занесло, и он врезался в «додж». Из-под брезентовых тентов посыпались деревянные ящики, раскалываясь на мостовой. Серебряные банки тушенки покатились под колеса приближающихся машин. Прежде чем медленно крутящиеся на месте грузовики зацепили «виллис» и смяли его, девушка в кирзовых сапогах спрыгнула с капота и убежала, теряя флажки. Из погнутых кабин вылезли водители. Они зевали и терли глаза. Вскоре кто-то их подобрал, и они уехали вместе с колонной, огибавшей искореженные машины с обеих сторон.

Возвращаясь домой, я увидел кучку громко кричащих солдат. В подворотне соседнего с нашим дома дрались поляк и русский. Окровавленные и усталые, они размахивали кулаками, осыпая друг друга ругательствами. Стоявшие вокруг солдаты со звездочками и орлами их подначивали. Со стороны костела подъехал грузовой «опель» с бело-красным флажком. В кузове стояли два поляка с винтовками. Из кабины вылез огромный поручик. Растолкав болельщиков, он схватил одного из дерущихся — поляка — за шиворот и закинул в кузов. Сам вскочил следом за ним. «Опель» развернулся на мостовой и уехал. Поляки и русские разошлись кто куда.

Я позвонил в дверь. В холле ждала мать с полотенцем. Она раздела меня и стала вытирать — я даже не успел сойти с кокосового коврика для ног. Сухие штаны, носки и рубашка уже висели на вешалке для пальто и шляп. Как я мог выйти в такой дождь! С моими легкими! Голова мокрая! В ушах вода! Теперь я наверняка заболею. Мать надела на меня сухую одежду, а мокрую отнесла в ванную.

Холл был прямоугольный. Справа находилась застекленная дверь на балкон, где стоял мужской велосипед с фонарем, динамо и тормозом для переднего колеса. Чуть дальше начинался коридор, ведущий в глубь квартиры. В левой стене были две бело-кремовые двери. И еще две такие же в стене напротив входа. Между ними висело зеркало, под которым стояла тумбочка с телефоном. Мать засовывала под нее свои черные туфли на высоких каблуках.

Первая бело-кремовая дверь из холла вела в салон. На полу там лежал черный ковер с двумя концентрическими венками из розово-красных цветов. Посередине внутреннего венка стоял круглый столик с черной стеклянной поверхностью и два кресла. Наружный венок, прилегающий к стенам, проходил под ножками рояля, под окном и исчезал под книжным шкафом, фанерованным красным деревом. Свет, просачиваясь сквозь кружевные занавески, падал на черную громадину инструмента и висящую над ним картину в серебряной раме. Комочки засохшей краски отбрасывали тени на голубоватые горы. Среди них блестело скованное льдом озеро. Мне гораздо больше нравилась другая картина, возле книжного шкафа. На ней в углу стояли на причале жены рыбаков. Заслоняя глаза от солнца, они смотрели на лодки с надутыми парусами. Отплывают эти лодки или приплывают, было непонятно.

Книжный шкаф состоял из трех частей, как алтарь в костеле на Паневницкой. С боков за толстыми стеклами, когда мы приехали, стояли книги, но мать, заметив вытисненные на корешках свастики, их выбросила. Центральную часть закрывала полированная доска, которую можно было откидывать и на получившемся столике писать. За ней были пустые ящички и длинная белая электрическая лампа, автоматически зажигавшаяся, когда доску откидывали. Под лампой лежал альбом с марками в красном кожаном переплете. Над доской за стеклом стояли журналы «Deutsche Bildhauerkunst und Malerei».

Лежа в кресле, я рассматривал их в хронологическом порядке.

На каждой странице были черно-белые фотографии скульптур и картин. Высеченные из мрамора девушки завязывали каменные платки, напрягая отполированные до блеска руки. Нарисованные девушки купались в ручьях, глядя на свои отражения, или голышом отдыхали на сене. Я трогал их, водя пальцем по скользкой мелованной бумаге. Иногда они превращались в полуптиц или полурыб. Закутавшись в собственные крылья, на корточках сидели на скалах, высматривая жертв. Яростно колотили по песку покрытыми чешуей хвостами.

Обнаженные юноши с собаками охотились в горах. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки деревьев, освещая ноги и лапы бегущих. Со скал стекала вода, подмывая корни. Пенилась на камнях. Струи сливались в водопады, вспугивая птиц. Юноши гордо смотрели на равнины, где уставшая вода превращалась в реку. Иногда, правда, перевернув страницу, я обнаруживал их мертвыми. Они лежали на берегу озера, лицом в воде, а по поверхности расходились волны, поднятые хвостами удирающих в пучину сирен.

Мужчины все были огромные. На головах у них были шлемы с рогами. С плеч свисали звериные шкуры. В руках они держали топоры. Из лесных дебрей протягивали руки к богам, прячущимся в тучах. Иногда скакали на конях. За ними сидели голые девушки, вцепившись в их толстые меховые плащи.

Вдруг я увидел на обложке цветную фотографию Гитлера. Он был в коричневом пиджаке, на рукаве — красная повязка с черной свастикой в белом кругу. Под ним вилась золотистая лента с надписью: 1889 — 20 April — 1939.

В салоне висела чудом уцелевшая, красиво раскрашенная фотография матери, снятая летом в Трускавце: мать очаровательно улыбалась, но, кроме красных губ и розовых щек, все остальное было черно-белым. А на обложке все цвета были настоящие. Но я не мог смотреть на Гитлера и перевернул страницу.

В предыдущих номерах я видел здания, перед которыми сидели верхом на конях генералы в касках. На крышах стояли скульптуры — зеленоватые женщины с весами и мужчины с треугольниками и циркулями в руках. В номере с Гитлером были эскизы и макеты будущего гигантского Берлина.

Перед дворцом Гитлера застыли на постаментах статуи двух голых мужчин. На мостовой стоял человек размером с их кулак, держа в руке шляпу. За спинами статуй была огромная дверь, рядом с которой сами они казались карликами. Над дверью из стены выступал балкон. Я разглядел на нем человека величиной с булавочную головку. Это перед ним снял шляпу прохожий внизу. Над балконом висел серый орел; в когтях у него было зажато колесо со свастикой. Крылья орла отбрасывали тень на стену. Над птицей, на барельефе в каменной раме сражались обнаженные мужчины, пешие и на конях, еще больше тех двух, на постаментах. Влево и вправо, до самых краев снимка, уходили ряды колонн. Более толстые с земли доставали до орла. На них стояли другие, более тонкие, — от орла до барельефа.

Нарисованная пером триумфальная арка упиралась в небеса. На ней лошади тащили колесницы. Люди на мостовой были похожи на чернильную пыль, которая брызнула с пера, зацепившегося за бумагу.

Вошла мать, бесшумно ступая по цветам на ковре. Расстелила на черной стеклянной столешнице тряпочку и поставила на нее тарелку. На тарелке лежали ломтики хлеба с кусочками колбасы и крутые яйца.

— Цветная?! — удивилась она, беря в руки журнал.

— Да.

— Не могу на него смотреть.

Подойдя к окну, она приподняла занавеску. Сказала, что вчера проходил кто-то в полосатой лагерной робе. Но слишком молодой. Отпустила занавеску и взяла пустую тарелку.

— Чаю?

— Только крепкого, — попросил я.

— Ты пьешь заварку, — вздохнула она, уходя.

После журнала с Гитлером цветные фото попадались уже в каждом номере. Бело-розовые солдаты купались в голубом озере. Белокурые или медноволосые. Смеялись и брызгались водой, не обращая на меня внимания. Я закрывал и открывал глаза, а они оставались на прежнем месте. Пока они были в воде, преимущество было на моей стороне. Правда, от вставленных в козлы винтовок, рядом с которыми лежали рюкзаки с притороченными одеялами, их отделяло всего лишь несколько шагов. На берегу стоял офицер в мундире feldgrau[32] с желтым хлыстом под мышкой. Повернувшись к озеру спиной, он разговаривал с фельдфебелем, который стягивал через голову рубашку. Если бы солдаты в воде предупредили офицера, он бы вытащил пистолет из кобуры и выстрелил, прежде чем я успел бы вырвать страницу и разорвать ее в клочья.

Витраж собора, точно огромное колесо от телеги, переливался разными цветами. Химеры с галерей смотрели на стоящий внизу оркестр. Солнце отражалось в медных трубах и тарелках. Барабанщики подняли палочки над висящими на ремнях барабанами. Дирижер поглядывал на знаменосцев. Высокий блондин с забинтованной головой держал знамя, похожее на повязку у Гитлера на рукаве. С обеих сторон от него шагали солдаты с саблями наголо. За ними двигалась колонна изнуренных парней в касках. Между колонной и тротуаром ехали верхом покрытые дорожной пылью офицеры. Из-за столиков перед кофейней привставали люди, чтобы лучше видеть.

Синеватый металлический треножник был врыт в снег. На нем повис пулемет с прицелом, похожим на паутину. Ручки со спусковым крючком касались лица лежащего рядом солдата. Над шарфом, которым он замотал нос и уши, виднелись розовые щеки и заиндевевшие брови. Голубые глаза внимательно изучали белое поле, вплоть до зловещей линии леса. Снег засыпал остовы танков и трупы в желто-зеленых шинелях. Окоченевшими пальцами, торчащими из обрезанных перчаток, солдат вставлял патроны в свисающую с пулемета ленту.

В одном из журналов на картине был изображен светло-желтый взрыв. Чем дальше от места взрыва, тем было темнее. Дул ветер, и в воздухе кружились струйки песка. Из темноты проступали тени танковых башен с дулами, плюющимися огнем. Картина висела в музее. Перед ней, спиной ко мне, стояли дед с внуком. Лиц я не видел и не мог по их выражению распознать, какие это танки — немецкие или английские. Мне-то был известен только русский танк Т-34.

Вошла мать с чаем. Поставив стакан на столик, подошла к роялю и подняла крышку клавиатуры. Тряпочкой, с которой никогда не расставалась, стала протирать клавиши.

— Может, тебе научиться играть на рояле?

Стакан вылетел у меня из рук, и я облился кипятком. Вскочив с кресла, оттянул горячую материю от груди. Мать, расстегнув пуговицы, стащила с меня рубашку. Вспомнила, что у нее есть простокваша, и побежала за ней на кухню. Меня отправила в ванную, и сама туда пришла вслед за мной.

— Ну как? — спросила она, намазывая меня густой белой жидкостью.

— Болит.

— Но поменьше…

— Да.

Мы сели на край зеленой ванны. Пол, стены и даже потолок были выложены кафелем того же цвета. Свет, проникающий через окно под самым потолком, растворялся в зелени. Только краны и решеточка на дне биде поблескивали серебром. Мать пустила горячую воду, чтобы смыть с рук простоквашу. Над фарфоровой раковиной поднялся зеленоватый пар.

— А все потому, — сказала мать, — что ты пьешь лежа, как падишах. Такого я еще не видела! Михалу ничего не говори. Не надо его волновать. И унеси наконец эти журналы в детскую.

Вторая бело-кремовая дверь из холла вела в столовую. Я ходил туда смотреть на люстру. Из середины потолка на толстой цепи свисал бронзовый шар с восемью изогнутыми лапами. На концах у них горели электрические свечи, заканчивающиеся лампочками в форме свечных огоньков. К шару цепью потоньше был прикреплен двуглавый орел. Головы, увенчанные коронами, смотрели в разные концы овального раздвижного стола, про который Винклер сказал, что это чиппендейл.

Иногда за стол, на мягкие стулья с высокими спинками усаживались приглашенные к обеду инженеры из Кракова, которые отправлялись на запад принимать по закону о возврате утраченной собственности нефтезаводы или оттуда возвращались. В сторону фронта они ехали в оливково-зеленых «виллисах», обратно — на немецких грузовиках с кузовами, закрытыми крепко обвязанным веревками брезентом.

После обеда гости пили кофе, который мать молола в мельнице и заваривала по-турецки в чашках. Накладывая себе сахар, они жаловались, что в Кракове и Лодзи яблоку негде упасть. «А кто их заставляет там сидеть?» — спрашивала потом мать, принося мне в салон бутерброды. Инженеров она не любила. Интересно, кто из них бил евреев в Политехническом? Михал всем верит, но она-то свое знает. Ездят, чтобы наворовать побольше! Под брезентом привозят мебель и ковры, а не станки. Какой там возврат собственности! Русские ничего не возвращают. Сами «реквизируют» часы у прохожих на улицах.

В столовой под столом тоже лежал ковер. Когда мы приехали из Кросно, мать долго его разглядывала. Такой маленький? Ведь персидский должен быть больше измирского.

— Это не наш, — усмехнулся Михал.

— А чей?

— Винклера.

— Не персидский?

— Персидский, но поменьше размером.

— А наш?

— Винклер забрал.

Третья бело-кремовая дверь из холла вела в детскую, где стояла белая металлическая кровать. Вечерами по ее эмалированной раме, как по снегу, я передвигал оловянных солдатиков. Рама была гладкая и блестящая, но, присмотревшись получше, я заметил черные точечки в тех местах, где эмаль облупилась.

Я поднимал простыню, закрывавшую матрас, обтянутый материей в длинную голубую полоску. Мать считала, что он набит морской травой. Штыком оловянного солдатика я проделал в матрасе дырку, но травы не обнаружил.

У меня были три подушки, из которых торчали тоненькие концы пушистых перышек. Я вытаскивал их и, дунув, отправлял в комнату. Они кружились в воздухе и иногда вылетали в холл. Две подушки были большие, а третья очень маленькая.

— Почему? — спросил я.

— Это думка, — сказала мать. — У тебя когда-то была такая же.

Оловянные солдатики хранились в коробке под кроватью. Я мог лежа дотянуться до них рукой. Первыми я брал пехотинцев, узнавая их на ощупь, и выстраивал гуськом на раме кровати. Они бросали гранаты с длинными рукоятками или бежали, выставив вперед штыки, похожие на плоские кухонные ножи. (У русского часового на вокзале в Дрогобыче штык был узкий, как жало Ефрейтора[33].) Еще у них были походные фляжки и банки с противогазами. В углублениях на одеяле я расставлял пулеметы. К каждому были приделаны два солдатика. Один целился, а второй заряжал. (Может, пулеметчик из немецкого журнала уже потерял своего товарища?) Потом я вытаскивал из коробки кавалеристов; эти легко опрокидывались, потому что кони слишком высоко поднимали передние ноги. Кавалеристов я заворачивал в одеяло и считал пехотой в окопах. К сожалению, у них вместо касок были фуражки. Из-за отсутствия танков, я брал с тумбочки «Конрада Валленрода»[34], которого оставил какой-то инженер из Кракова, и, передвигая книгу под простыней, воображал, что это танк, окрашенный в защитный белый цвет.

Солдат я делил на немцев, русских и поляков. Немцы всегда проигрывали, и их трупы становились новыми русскими солдатами. Убитых русских я снова вводил в бой, как подкрепление из Сибири. Поляки не погибали. Поляками были солдатики, у которых я отломал плоские штыки и обрезал закрывающие затылок поля касок. (Мать ругалась, что я зачернил нож свинцом.) Они вступали в бой, когда я чувствовал, что засыпаю. Прорывали линию фронта. Играть в русское наступление мне уже не хотелось.

Утром я поднимал упавших ночью на пол солдатиков и, побросав их в коробку, садился у окна около паровой машины. Через стеклянную воронку, которую Михал принес с нефтезавода, я наливал воду в котел и зажигал под ним свечку. Когда вентиль начинал выпускать пар, я осторожно передвигал рычажок. Раздавался свисток, и железное колесо медленно поворачивалось. Оно приводилось в движение рычагами, как и колеса паровозов, которых я столько насмотрелся.

Когда мать слышала свист, она приносила мне завтрак.

В тот день я ел хлеб, щедро намазанный аслом и посыпанный сахаром. Мать сазала, что скоро пойдет покупать яйца и на второй завтрак сделает мне яичницу. Застилая постель, она сгребла солдатиков с одеяла и бросила в коробку. Тех, что упали на пол, велела мне собрать.

Она жаловалась, что ей тяжело. Ночами ходит из угла в угол, чтоб не заснуть, так как не в силах снова все это «видеть». Днем высматривает, не идет ли папа. От Нюси ни слова. А я, вместо того чтобы хоть немного ей посочувствовать, уныло слоняюсь по комнатам. Михал называет меня Гамлетом.

— Он для тебя все готов сделать! Ты сам не понимаешь, как тебе повезло. Другие дети благодарны родителям, хотя у них ничего нет.

Когда мы были одни, она называла его «Михал». Но, посылая меня на завод, если не работал телефон, велела спрашивать у пана Кубеца, когда «отец» придет обедать.

Я уже давно не молился. Видимо, ни в чем не нуждался. Мне только хотелось увидеть отцовскую фотографию, которая уцелела вместе со снимком из Трускавца. Но я не знал, как ее попросить, чтобы мать не начала плакать.

Я не вылил воду из котла, хотя Михал предупреждал меня, что он заржавеет. Солдатики остались на полу; я чуть их не растоптал, когда принес журналы и красный альбом из салона. Засовывая все это под кровать, я заметил привязанную к раме желтую ленту, сорвал ее и выбросил в мусорное ведро. Потом побежал ее искать, но мать уже вынесла мусор, когда пошла за яйцами. Я лег на кровать с номером «Deutsche Bildhauerkunst und Malerei» и, раззевавшись, уснул.

Мне снилось, что я стою на пересечении Паневницкой и катовицкого шоссе. Нигде ни живой души. В прозрачном воздухе дома, двери и даже замочные скважины видны как на ладони. На крыше стояли большие темно-зеленые статуи и переговаривались между собой. Я не понимал, о чем они говорят, потому что не умолкая ревели моторы, хотя дым выхлопных газов за колонной русских грузовиков давно рассеялся. Я заметил, что статуи исчезают, если перестаешь на них смотреть. Достаточно было перевести взгляд на другую крышу, как соседняя пустела. Вскоре осталось только одно изваяние с огненным венцом вокруг головы. Встающее солнце позолотило ему лицо. Оно блестело, как зеркало.

Вдруг моторы умолкли, и до меня дошел голос статуи. Одновременно я услышал, как около стадиона застучали каблуки, и обернулся. Со стороны Катовице шла учительница, которая в Бориславе показала нам ластик. (Глядя на ее заштопанные чулки, я вспомнил, что Винклер, уезжая в Америку, обещал привезти Неле чулки, у которых не спускаются петли.)

«Здравствуйте», — поклонился я учительнице.

«Что это?» — спросила она.

Я с удивлением заметил, что держу в руке запасной ключ от квартиры. Вместо веревочки к нему была привязана желтая ленточка, которую я выбросил в мусор. Но ведь я никогда не снимал ключа с вешалки в холле, где он болтался «на всякий случай» — у матери и Михала были свои ключи.

«Ключ», — растерянно ответил я.

Учительница показала на пустые крыши.

«Ты забыл, — сказала она. — Теперь не будешь знать, кто ты такой».

Я заболел, хотя еще вчера прекрасно себя чувствовал. Лежал в детской под одеялом, которое постоянно сбивалось в комок, отчего меня начинало тошнить. Я разглаживал одеяло руками и натягивал ногами. Мне казалось, что оно сползает на пол и как простокваша растекается по всей квартире. Когда вошла мать, мне почудилось, что она шлепает туфлями по чему-то мягкому.

— Уши болят, — пожаловался я.

— А горло? — спросила она.

Я проглотил слюну, чтобы проверить, и отрицательно замотал головой.

— Потому что у тебя нет гланд, — удовлетворенно сказала мать. — Если бы я их тебе не вырезала, ты бы не пережил войну. Ангина в укрытии — это конец. Помнишь, как мы приехали из больницы в приют?

— Нет.

— Но дядю Унтера-то помнишь?

— Нет.

— Да ты шутишь! — возмутилась она и губами потрогала мне лоб. — Как печка! Это все из-за того, что бегал под дождем! Я позвоню Михалу, чтобы привез врача.

Я попросил мать перевернуть подушки на другую сторону. Она ловко это сделала, умудрившись еще взбить их в воздухе.

Меня разбудил сладкий запах. На кровати сидел худой человечек в черном костюме и жилете с золотой цепочкой от часов. На шее у него болтались красные резиновые трубки, а на коленях стояла открытая кожаная сумка. Я сразу его узнал: пан Хурлюш! Как хорошо, что он еще и врач! Я ему скажу, что меня все время тошнит от чая, и нисколечко не помогает, даже если пить крошечными глоточками.

Что-то странное происходит и с моей памятью. У Анди Кац я не мог вспомнить голос бабушки Антонины. Потом я забыл, как она выглядела. В Лиготе то же самое произошло с Унтерами. А Муля? Я бросаюсь вслед за каждым русским офицером, на котором скрипят ремни. Если он не калмык, начинаю думать, не мой ли это дядя. Напрасно мать посылает меня вдогонку за людьми в деревянных башмаках или в полосатых робах. Я бы не узнал дедушку! Он даже перестал мне сниться. Я только чувствую запах из ампулы.

Пан Хурлюш попросил чайную ложку, которую мать тут же ему протянула. Она сказала, что приготовила также градусник, поскольку знает, что он может понадобиться.

— Его дедушка, — она показала на меня, — был фельдшер.

Пан Хурлюш велел мне открыть рот и сказать «ааа». Придавил язык ложечкой и заглянул в горло.

— Гланды вырезаны, — шепнула мать.

— Когда?

— Перед войной.

Он сунул мне в рот градусник. В том месте, где я обжегся чаем, положил мне на грудь ладонь и постучал по ней пальцем. Потом воткнул себе в уши резиновые трубочки и наклонил голову. У него было много седых волос. По коже заскользило что-то холодное. Пан Хурлюш спрятал трубочки в сумку и вытащил черный блестящий цилиндрик. Осторожно вставил его мне в ухо.

— Красное, — сказал он матери. — Сульфамиды. Аспирин. Компресс на голову. В ухо растительное масло. Много чаю.

— Банки? — спросила мать.

— Не нужно.

— Легкие?

— Чистые.

— Он такой горячий!

— Тридцать семь и семь.

Я проснулся весь мокрый. В комнате было очень жарко. Пана Хурлюша уже не было. Я забыл ему сказать, что забываю. Кто знает, когда я снова его увижу? Вдруг я сообразил, что не помню голоса отца. Попытался представить себе его рот. Безуспешно. Щеки. Лоб. Волосы. Ничего!.. Только глаза.

Мать прислала Михала с сообщением, что манная каша сейчас будет готова. Михал сел около меня и взял с тумбочки книгу.

— О! Граф, который стал арабом, — обрадовался он.

Держа книгу в одной руке, другую он положил мне на лоб. Я чувствовал каждый его палец, медленно перемещающийся к корням волос. Потом он отнял ладонь, чтобы перевернуть страницу, и снова опустил на лоб. Сказал, что ему очень нравится это стихотворение, и начал читать:

Я представил себе, что одеяло — пустыня. Это было нетрудно, потому что заходящее солнце отбрасывало на него желто-красные тени. Ветер выл и вздымал тучи песка. Одинокий всадник в тюрбане мчался вдоль скал возле моих ступней и колен. Лицо он обвязал шарфом, чтобы песок не колол глаза. Мелькали белые ноги вороного коня. (Немецкие кавалеристы были меньше.) На одеяле лежали кости тех, кому не повезло. Под потолком, около лампы, носился коршун.

Михал сказал, что самые лучшие всегда вынуждены были убегать с родины. Это было трагедией Польши. Теперь настало время людей мудрых и трудолюбивых.

Вошла мать с тарелкой манной каши, от которой шел пар. Кусочки масла таяли и впитывались в какао, которым была посыпана каша.

Из Кракова приехал инженер Михалик, и мы вместе отправились в «адлере» возвращать Польше завод синтетического бензина. Поначалу мать не хотела меня отпускать. Она слыхала, что прячущиеся в лесах немецкие оборотни стреляют по проезжающим машинам. Согласилась, только когда Михал пошутил, что в Силезии русских больше, чем деревьев.

Путь лежал через Бытом, Гливице и Ополе; города эти были не похожи на Жешув и Кросно. Белые фасады домов пересечены черными деревянными балками. Из окон свисают белые простыни и красные наперники. Перед домами стояли женщины и дети. Сидящие на тротуарах безрукие и безногие мужчины провожали глазами наш «адлер». Мы ехали посередине пустой мостовой по трамвайным путям. Столбы на остановках были облеплены объявлениями и портретами Гитлера с вырванным лицом. На перекрестках висели таблички с готическими буквами. Подскакивая на рельсах, мы съехали со Шлезиенштрассе на Ам-Вальдфридхоф. Миновали стоящий на кругу трамвай с опущенной дугой и танк Т-34 с поднятым дулом и открытыми люками. Под липами сидели русские и выковыривали ножами тушенку из банок. С площади мы свернули возле костела, на котором кто-то написал мелом Hitler kaput!

— Никто не боится Werwolf[36], — рассмеялся Михал.

Белый «адлер» взбирался на холмы. Потом, на холостом ходу, чтобы сэкономить бензин, катился вниз по шоссе, не искореженному гусеницами танков. В долинах уже сгустилась темнота, но асфальт на склонах еще был светлый. Сбоку за окнами пролетали черные сосны. Михал, обернувшись назад, разговаривал с инженером Михаликом, который сидел рядом со мной.

— История начинается заново, — говорил Михал. — Новая концепция. Конец социальному неравенству. Пока еще ничего не видно. Война. Разруха. Сопротивление. Невежество. Ошибки. Но скоро произойдут изменения. Университеты и политехнические институты для всех. Дома — рабочим.

— Русские не позволят.

— Они нас спасли.

— У нас было два врага.

— Как же! — закричал Михал. — Только безумцы так считают! Уже Мицкевич это понимал. Помните, что Рыков сказал после битвы? «Приказывает царь — я, Рыков, вас жалею»[37]. Во время Январского восстания[38] на знаменах было вышито: «За нашу и вашу свободу». Русских ненавидели, но иначе, чем немцев.

— Они точно так же на нас напали.

— Чтобы не пустить Гитлера слишком далеко.

— Они не отдают Львов.

— Что-то ведь и им причитается, коллега. Надо смотреть вперед. Стоит ли горевать о бориславской нефти, если мы получаем промышленную Силезию? С востока придут наши. Немцев выселят.

— Русские вернутся и все отнимут!

— Вы не знаете России, — рассмеялся Михал.

За поворотом показалась распаханная танками лесная просека, от которой к шоссе вели следы гусениц. «Адлер» начал подпрыгивать. В окнах задребезжали стекла. Раздался громкий звук, как от выстрела.

— Шина! — крикнул пан Лытек и нажал на тормоз.

Шина лежала возле железного колеса со спицами. Мы смотрели, как пан Лытек стеклянной шкуркой чистит красную резину. Намазав края дырки в камере клеем, он наложил на нее черную заплатку и прижал плоскогубцами. (На камере было уже много таких заплат.) Когда он зажег спиртовку и стал греть место склейки голубым пламенем, рядом с нами остановился проезжавший мимо «студебекер». Кабина была набита солдатами.

— Подкинуть?

Михал посмотрел на часы и наклонился к инженеру Михалику:

— Поезжайте, коллега. Скажите им, чтоб ждали. Вскоре после того, как инженер Михалик уехал, «адлер» тронулся в путь. Мы свернули на боковую дорогу. Следы гусениц исчезли. Асфальт сменился бетонными плитами. Колеса подскакивали на стыках. Вдоль дороги тянулась хорошо разровненная полоса песка. За ней высился поросший травой вал, на котором мелькали деревянные столбы с белыми фарфоровыми изоляторами. На фоне неба бежали, поднимаясь и опускаясь, присоединенные к изоляторам провода. Через каждые несколько сот метров мы проезжали мимо вышки с деревянной будкой наверху.

За поворотом была ограда из колючей проволоки. Мы въехали в широко открытые ворота. Перед пустой караульной будкой, посреди клумбы с цветами, торчала мачта с веревкой для поднятия флага. Рядом стоял «виллис» с красным флажком.

— Где они? — спросил пан Лытек.

— На заводе, — ответил Михал.

Пан Лытек огляделся.

— Там! — показал на какой-то холм Михал. — Под землей.

В каменной стене была огромная стальная дверь. Раздвинутая. Из темного нутра выходили наружу рельсы. Подпрыгивая на них, мы миновали ряд железнодорожных стрелок с опущенными головками и въехали внутрь. Вдруг вспыхнул свет. Пан Лытек, ослепленный, затормозил.

На подпирающих потолок железных столбах горели прожекторы в жестяных колпаках. В стенах и потолке сверкали вкрапленные в камни кристаллы. Все пронизывал сильный запах земли, корней и нефти. По земле вдоль деревянных настилов тянулись рельсы. Вагоны стояли, как брошенные игрушки. На них были навалены токарные, сверлильные и фрезерные станки. (Похожие я видел в мастерских нефтезавода.) В нескольких местах стояли подъемные краны на гусеницах. Со стрел свисали цепи с крюками. Цементный пол был весь разворочен. Из него торчали изогнутые железки и клубки блестящих медных проводов. Под ближайшим прожектором стоял инженер Михалик с двумя русскими офицерами. У более молодого в руке был кожаный портфель, а тот, что постарше, заложил руки за спину.

— Что случилось? — с недоумением спросил Михал.

— Вырвали из фундамента, — сказал инженер Михалик.

— Германское добро берем, — сказал офицер постарше.

— Ведь это наше! — запротестовал Михал.

— Такой приказ. — Старший взял у младшего портфель и вынул бумагу.

— Не распишусь, — сказал Михал.

— Генерал велел.

— Он где?

— На фронте.

— Машины заржавеют в дороге.

— Не наше дело.

— Подпишите, — шепнул инженер Михалик. — Пустые разговоры.

Мать жаловалась на отсутствие вестей от Нюси. Гладя Михаловы рубашки, сказала, что ей даже выплакаться некому, потому что папа перестал к ней приходить. Я испугался. Мне дедушка тоже не снился. Может быть, и мать забывает? Я стал за ней наблюдать. Ждал, пока она тронет чугунный утюг послюнявленным пальцем. Скажет, что на Панской утюг был лучше, или не скажет? А раскатывая тесто, вздохнет, что в Бориславе скалка была более гладкой и ничего к ней не прилипало? Дважды вздохнул с облегчением.

Раньше любое зрелище или запах о чем-нибудь мне напоминали. Появлялись люди из прошлого. Когда мать заливала бульоном лапшу в глубоких тарелках, я видел, как в столовую входит дедушка. Он садился на четвертый стул и просил передать ему соль. Я осторожно пододвигал к нему фарфоровые мисочки с солью и перцем. Один раз просыпал на скатерть белые и черные зернышки.

«Разиня!» — крикнул Михал.

«Руки крюки», — добавила мать.

Сегодня мы обедали с ней вдвоем. У матери не было аппетита. Она катала вилкой горошек вокруг кусочков моркови. В Лиготе она одна как перст. Лучше б жили в Кракове, там, по крайней мере, есть евреи. Хотя бы Кароля Шнепф, которая закончила два факультета и работает адвокатом. Михал пробормотал, что, пока Винклер сидит в Америке, об этом не может быть и речи. Да и в Кракове нет нефтезаводов. Ближайший в Тшебини. В часе езды от Кракова. Вдруг он улыбнулся и стал рассказывать, как его старший брат Юлек докопался до нефти в Раточине: весь заляпанный густой черной жидкостью, прибежал домой с криком: «Михась! Мы богаты!» Значит, он тоже помнит! Раньше, занятый нефтезаводом и политикой, он ни о чем не вспоминал. Может, только дети забывают? Ложка выскочила у меня из руки и плюхнулась в тарелку.

«Растяпа!» — крикнул Михал.

«Скатерть!» — добавила мать.

Михал поехал с паном Лытеком в Австрию. В «адлере» добрались до Дуная. За подземным авиационным заводом в Гузене проехали мимо только что вскрытой могилы, где лежало десять тысяч трупов. Остановились у ворот концлагеря[39]. Оставив пана Лытека с «адлером» возле американских танков, Михал вошел в Маутхаузен. В лагере было столпотворение. Тысячи заключенных, которых немцы не успели перестрелять в ангарах в Гузене, бродили среди бараков. Умирающих от дизентерии (потому что поели шоколаду) оттаскивали к деревянным стенам.

Михал искал брата. Кажется, его привезли сюда из Освенцима. Вскоре он нашел мужчину в полосатой лагерной робе, который знал Юлека. Перед самым приходом американцев был налет. Заключенные спрятались под вагоны. Внезапно поезд тронулся. Колесо размозжило Юлеку палец на ноге. После бомбежки их снова погнали на работу. Только ночью Юлек дотащился до барака. Назавтра он уже не смог подняться. Его отнесли в газовую камеру.

Мужчина в полосатой робе провел Михала по лагерю. Показал ему так называемую «установку для измерения роста», встав на которую заключенный получал пулю в затылок; так убивали русских военнопленных. Отвел в каменоломню и показал лестницу со ста восьмьюдесятью шестью ступеньками, по которым гоняли бегом заключенных с гранитными блоками, пока у тех не разрывалось сердце. Там они встретили испанца, который сказал, что в Маутхаузене погибли десять тысяч республиканцев, выданных немцам правительством Виши. Михал говорил с ним по-французски. Он учил этот язык в гимназии.

Перед крематорием заключенные по-еврейски рассказывали раввину в американском мундире, что голландцев уничтожили в газовых камерах за три дня, а евреи из Освенцима и из Венгрии неделями ждали своей очереди. Комендант Маутхаузена подарил своему сыну на день рождения пятьдесят евреев, чтобы тот научился стрелять.

Михал распрощался со своим проводником у ворот. Когда садился в машину, пан Лытек сказал ему, что только что убили коменданта лагеря, который прятался среди заключенных.

Я принес с кухни ножницы для разделки кур и взобрался на стол в столовой. Поворачивая люстру, осмотрел вблизи обе головы орла. Обхватил концами ножниц ту, у которой были сильнее выпучены глаза.

Сжимая ручки, крутил ножницы вокруг толстой шеи птицы. На коричневых перья появилась светлая царапина. Золотистая пыль сыпалась на мои ботинки и на стол. Голова начала качаться. Дернув за клюв, я отломил ее и спустился на пол. Смахнул опилки в ладонь и вместе с головой выбросил в мусор.

— Что случилось с орлом? — спросила на следующий день мать.

— Я отрезал ему голову.

— Почему?

— Чтобы была одна, как у польского.

Хотя мать и убирала по утрам всю квартиру, во вторник после обеда она еще раз смахивала с рояля пыль. Чистила клавиши сверху и с боков; при этом раздавались разнообразные звуки. Сдувала пыль с золотой стрелки метронома и протирала торчащий сзади заводной ключик.

Когда раздавался звонок (более короткий, чем пана Лытека), мать раздвигала занавески и, по привычке посмотрев на улицу, выходила из салона. На пороге еще оборачивалась, чтобы убедиться, что картина в серебряной раме висит ровно. В холле надевала туфли и открывала дверь учительнице музыки.

Учительница садилась рядом со мной. Заводила метроном. Проверяла, не напрягаю ли я мышцы, когда играю гаммы. В открытой крышке рояля я видел, как мать наклоняется к нам.

— Что с консерваторией? — шепотом спрашивала она.

— Закрыта, — вздыхала учительница. — А настройщик?

— Убежал. Видно, был немец.

В один из вторников во время урока зазвонил телефон. Мать вышла в прихожую. Я стал играть тише, но ее слова все равно заглушал метроном. Вдруг громко стукнула телефонная трубка.

— Муж звонил, — мать вбежала в салон. — Война закончилась!

Учительница отстранила меня и, растопырив над клавиатурой большие белые пальцы, заиграла полонез Шопена, с которого начинались радиопередачи.

— Рам! Пам! Пам! — запела она.

— Теперь откроют консерваторию! — сказала мать.

— С востока приедет настройщик.

После войны начались уроки рисования. Учитель у нас был молодой, но уже лысый; в Лиготу приехал из Дрогобыча и ждал открытия Академии живописи в Катовице. Он поставил на кафедру кувшин для воды. Опустил шторы на двух окнах. Свет из третьего окна падал на кувшин.

— Выпуклость! Тени! — сказал учитель.

Он не обещал, что кто-нибудь из нас станет художником. Сам малевал с малых лет. Но мазила мазиле рознь. Лица рисовать он научился только в гимназии. У них был замечательный преподаватель[40]. Еврей. Немец застрелил его из дамского пистолета. Наш учитель нарисовал по памяти его портрет и спрятал под кровать. К сожалению, русские конфисковали портрет во время репатриации. Знаем ли мы каких-нибудь художников? Один мальчик поднял руку.

— Можно выйти? — спросил он.

— Иди, — сказал учитель.

Рисуя кувшин, я решил ничего не говорить про «Deutsche Bildhauerkunst und Malerej». Пузатому кувшину приделал задние ноги и хвост — ведь он был похож на вставшего на дыбы коня. Вокруг копыт штрихами нарисовал траву. Наклонив грифель набок — пушистую гриву. Вставил закорючку — глаз — и с удивлением обнаружил, что конь глядит с бешенством. Нога в железных латах. Крыло.

— Ты собираешь марки? — остановился около меня учитель.

— Нет.

— У меня была марка с таким гусаром, — вздохнул он.

До войны он был филателистом. Собирал художников. Матейко, Гроттгер, Коссак[41]. В тридцать девятом ему подарили увеличительное стекло. Альбома он лишился вместе с портретом. У кого-нибудь есть марки? Я поднял руку.

— Ты ведь не собираешь.

— Но марки у меня есть.

Днем я крадучись выскользнул на улицу и пошел в школу. Мостовая была покрыта пылью. В просветах между домами виднелись пшеничные поля за костелом. Учитель ждал меня в классе. Склонившись над красным альбомом, который я положил на стол, стал медленно переворачивать толстые страницы. За прозрачные полоски вощеной бумаги были заткнуты разрисованные конверты и большие марки. Гитлер, Геринг, Геббельс. Двенадцать фельдмаршалов с жезлами. «Мессершмиты», стреляющие по самолетам с разноцветными кругами на крыльях.

На одном конверте была напечатана «художественная» карта Европы, какой ее видит великан, стоящий на Гибралтаре (внизу карты) и глядящий на восток (в верхнюю часть карты). Европа лежала на воде. Ее берега омывались разными морями. Вдоль хребтов Пиренеев, Альп и Карпат маршировали под знаменами батальоны. Из-под ног великана выходила фаланга испанцев. Над плоскими касками развевалась желтая с красной каемкой лента. Идущие по винограднику французы несли трехцветное знамя. Карабинеры пробирались через альпийские леса. Их зелено-бело-красный флаг следовал за сине-желто-красным румынским. Датчане несли белый крест на красном фоне. Над стоящей в снегу финской армией блестел синий крест. Только немцы ничего не несли. Посреди возделанных полей развевалось одинокое красное знамя с черной свастикой в белом круге. Вермахт, растянувшись поперек карты, стоял в Польше, лишенной географических примет.

— Крестовый поход, — засмеялся учитель.

— Датчане тоже? — спросил я.

— Пропаганда!

На двух марках величиной с мою ладонь были военные корабли. На одной — серо-голубой «Бисмарк» в пятнах маскировочной раскраски вспарывал перехлестывающие через нос волны. Над водой извергали огонь длинные пушечные дула. За линкором плыл небольшой «Принц Евгений», плохо различимый в низкой туче. На второй марке выходил из фьорда «Шарнхорст»[42]. Играл оркестр. Женщины махали платочками. Вдоль борта выстроилась белая шеренга матросов в круглых бескозырках с ленточками. У скалистых стен фьорда пенилось море.

— Что с ним случилось? — спросил я.

— Буль-буль-буль!

Учитель считал, что мой альбом никакой ценности не представляет. Кому интересны немецкие марки? Кроме того, специальные издания нуждаются в опытном филателисте. Возможно, когда-нибудь я таким и стану, но начинать надо с чего-нибудь попроще. Я сказал, что могу отдать ему альбом.

— Филателисты обмениваются.

И вручил мне конверт с русскими марками.

На полдник были галушки. Мать воткнула тяжелую серебряную вилку в мягкий комочек теста, политого подрумянившимся растопленным маслом. Я открыл рот.

— Ну как? — спросила она.

— Вкусно.

Я уселся по-турецки около паровой машины. Мать положила мне на колени тряпочку и поставила на нее горячую тарелку. Глотая галушки, я думал, буду ли еще когда-нибудь голодать. Когда я вылизывал тарелку, раздался звонок. Мать взяла тряпочку и вышла из детской в холл. Надела туфли. Вытерла руки. Я встал. В такое время гости к нам не приходили. Через неплотно закрытую дверь я увидел Эдварда Кубеца, молодого человека, который иногда приносил бумаги с нефтезавода. В руке у него был чемодан, обвязанный веревкой. Рядом стояла девушка в шерстяной кофте с длинными рукавами.

— Пан Эдвард? — удивилась мать.

Мужчина вытаращил глаза. Мать беспокойно затопталась на месте. И вдруг крикнула:

— Нюся!

— Не узнала?! — У девушки задрожали губы.

— Кожа да кости!

Пан Кубец поставил чемодан около вешалки и ушел. Девушка протянула ко мне руки. Я подошел к ней с пустой тарелкой.

— Поправился, — сказала она матери.

— Тебя я тоже откормлю.

Мы обошли салон, столовую и детскую.

Мать открыла кран над ванной. Из крана вырвалась горячая струя. На лицах сестер появились капельки воды. Они были одного роста, но мать была в туфлях на высоких каблуках. Их отражения скрылись в зеркале, затягивающемся зеленоватым паром.

— Я перепугалась, — сказала мать. — Кубец в такую пору!

— Я со станции пошла на нефтезавод, — сказала Нюся.

— Он тебя привез в «декавке»? — спросила мать.

— Да. Но зовут его по-другому.

— А как?

— Кароль Горовиц.

Хотя было лето, Нюся спала под периной. Два дня мы проверяли, дышит ли она. Когда она встала, пришел пан Кубец и повез ее обедать в Катовице. Оттуда она привезла мне два тома «Дэвида Копперфилда» в зеленой матерчатой обложке.

На стадионе около катовицкого шоссе играла «Лигочанка». Михал, как директор нефтезавода, опекал футболистов. На матчи, правда, из-за отсутствия времени не ходил. Как-то вечером он решил поглядеть на тренировку и позвонил пану Лытеку. Мать разрешила мне поехать с ними.

Травяное поле с двумя воротами окружала беговая дорожка, усыпанная кирпичной крошкой. Тренировка как раз закончилась, и футболисты шли нам навстречу. Из-под носков у них торчали кусочки картона. Бутсы были обвязаны веревочками. Футболисты обступили нас. Может ли завод заплатить за кожу и за шитье? Михал пообещал помочь. Кто-то протянул мне мяч. Он был легкий, но твердый, как камень. Я поддал его ногой. Он откатился на несколько метров. Все засмеялись, захлопали мне. Хочу ли я стать футболистом? Я не знал, что ответить. Михал сказал, что не будет больше их задерживать. Мы вернулись к «адлеру».

На следующий день я выкатил с балкона велосипед и спустился с ним по лестнице. Долго ходил по Паневницкой, а потом отправился на стадион. Стоя правой ногой на педали и левой отталкиваясь от земли, ехал как на самокате. Жужжало приводимое в движение колесом динамо. Я тренькал звонком. Нажимал на ручной тормоз. Наконец поставил на педаль левую ногу и, оттолкнувшись правой, осторожно перенес ее через раму. Держась за руль и клонясь влево, надавил на педаль с другой стороны. Приподнимаясь и опускаясь, поехал по красной беговой дорожке.

Домой я вернулся с сильной болью в коленях. Мать велела мне поставить велосипед на балкон и идти в кухню. Когда я шел через холл, Михал из столовой провожал меня глазами. Я слышал, как Нюся плачет у себя в комнате. В кухне меня ждали бутерброды. Хлеб и рубленые яйца с луком. Влажные ломтики свежего огурца. Рядом с пустым стаканом лежала серебряная ложечка. Из медного чайника на плите выползала струйка пара. Сверху стоял фарфоровый чайничек с заваркой. Мать положила ложечку в стакан и сняла заварной чайник.

— Куба приехал, — сказала она. — Он в Лиготе.

Однажды Нюся рассказала нам, как Куба, куря сигарету, подошел к открытой бутыли с эфиром. Тут как рвануло! Нюся даже хотела отказаться от переезда в Польшу, но у Кубы уже была другая. Я спросил у матери, остались ли у него шрамы. Она отрицательно покачала головой и ушла в столовую.

— Опять Куба! — сказала Михалу.

— Не бойся. Нюся умница.

У меня распухли колени. После завтрака я поковылял за дом, где на привязанных к палочкам кустиках дозревали помидоры. Вытащив из земли палочку, я стал при ходьбе на нее опираться. На уроках она лежала под партой. Дома стояла в холле около вешалки.

— Вернигора![43] — смеялся Михал.

— Смотри, не насажай заноз, — предостерегала мать.

Я сидел на скамейке перед костелом. К скамейке подошел огромный пес, немецкая овчарка, и положил голову мне на колени. Помахивая хвостом, согревал их своим дыханием. Я зарылся пальцами в густую шерсть.

Потом мы с ним пошли вдоль пшеничных полей в сторону луга, где паслись коровы. Он бегал зигзагами, нюхая землю. Исчезал в пшенице. Я слышал, как он раскапывает подземные норы и гоняется за мышами. Следил за покачивающимися колосьями, чтоб не потерять его из виду. Время от времени он выныривал из хлебов и подбегал ко мне, тыкался в руку холодным мокрым носом.

На пастбище я сел, отложив свою палку. Развернул хлеб с колбасой, который мать дала мне с собой. Отломив кусочек, подсунул псу под нос. Он отвернулся, хотя с высунутого языка у него капала слюна. Только когда я положил хлеб на траву, одним махом все сожрал.

Прижавшись к собаке, я вытащил из-под рубашки «Конрада Валленрода». Переворачивая страницу, первым делом поглядывал на нижние строчки. Его уже узнали? Я боялся тевтонских командоров[44]. Чтобы избежать сцены смерти, затеял игру. Закрывал на середине строчки глаза и старался угадать рифму. Или читал снизу вверх.

Пес отвалился от меня и лег на бок. Мы оба зевали. Обняв его, я уснул. Проснувшись, почувствовал, что уже не боюсь стишка, который декламировали мальчишки в Кросно:

— Я поляк, — сказал я псу, который пытался из-под меня выбраться. Чтобы не мешать ему, я встал. Он встряхнулся. Я привел его домой. Он поселился на балконе рядом с велосипедом. Ел все, что давали. Даже петушиные головы, которые мать выбрасывала, осторожно держа за гребешок.

Каждый день мы отправлялись гулять. Вскоре я выкинул палку и перестал быть Вернигорой. Однажды мы зашли дальше обычного. За пастбищем, около маленького домика, привязанная цепью коза щипала траву. Пес зарычал. Черная губа приподнялась, обнажая клыки. Я схватил его за косматую шерсть и потащил домой. Пан Лытек, у которого я попросил веревку для поводка, предположил, что это гестаповский пес, убежавший из Освенцима. Гестаповцы тренировали собак на козах.

Овчарку забрали Нюся и пан Кубец, когда поехали во Вроцлав учиться медицине и химии. В пути пес увидел козу и на ходу выскочил из поезда.

Осенью приехала Кароля Шнепф. Размахивая конвертом со странными марками, кинулась к матери, которая вышла из кухни посмотреть, кто звонит.

— Муля в Тель-Авиве! — закричала Кароля. — Мой брат пишет, что они ушли из России с армией Андерса[46] и в Палестине убежали из армии. Помнишь дядю? — Она посмотрела на меня.

— Вопрос! — возмутилась мать.

В детской я сунул кавалериста в «Дэвида Копперфилда». Глядя на торчащую из книги оловянную саблю, я думал о синем номере, который был вытатуирован у Кароли на запястье. Она не раз рассказывала, как ее из Плашува привезли в Освенцим. Грязная и вонючая, она стояла на платформе. Офицер отбирал портних.

«Fach?»

«Advokat».

«Ignorant. Was weist du?» Она вспомнила уроки математики. «Sinus quadrat alpha plus cosinus quadrat alpha ist gleich…»[47]

Он отправил ее к портнихам.

Нюся позвонила с почты, что они с паном Кубецом поженились в муниципалитете. Мать сказала ей про Мулю. Когда же они его увидят и смогут всё ему рассказать?

Зимой Нюся и пан Кубец убежали через Чехословакию в Мюнхен. Там они обвенчались у раввина и поступили в университет.

Михал завязывал галстук перед зеркалом над телефоном. Задрав подбородок, расправлял большими пальцами узел. Мать вышла из ванной в черном платье и нейлоновых чулках, которые ей дал Винклер, когда увозил Нелю в Сан-Франциско.

— Что с Тшебиней? — Мать старалась разглядеть собственные икры.

— Назначение подписано. У тебя будет вилла и сад.

— Кто всем этим будет заниматься?

— Садовник.

Зазвонил телефон. Нас вызывал Краков.

— С Новым годом, — обрадовался Михал. — И вас тоже, коллега.

В зеркале у меня были толстые щеки. Недавно мамина портниха вставила мне клинья в брюки, чтобы они застегивались.

— Политическое убежище?! Когда? — вдруг закричал Михал.

— Что случилось? — спросила мать.

— Винклер убежал.

Когда приехал «адлер», я надел пальто, сшитое паном Хурлюшом. Мать сказала, что я могу проводить их на бал. Они с Михалом сели сзади. Вскоре фары осветили стадион, и мы выехали из Литоты. Где эта Тшебиня? Почему мы постоянно переезжаем с места на место? Я барабанил торчащими из рукавов пальцами.

Возвращаясь из Катовице, пан Лытек зашел в закусочную. Кружка горячего пива с малиновым соком. Туда же он влил стакан водки.

— И ему что-нибудь, — сказал он буфетчице.

— Чаю? — спросила она.

— Только крепкого.

Длинными ложечками мы размешали свои напитки.

— С Новым годом!

— И вас с Новым годом.

— Ты хорошо выглядишь. — Он стер с губ пену.

— Мама говорит, чтобы я ел, потому что у меня слабые легкие.

— Мама знает, что делает.

— Где эта Тшебиня?

— Под Краковом.

— Вы там были?

— Нет.

Проснувшись, я увидел пустую клетку с открытой дверцей. Черная птица сидела в картонной коробке на подоконнике. Я гостеприимно откинул одеяло. Она вспорхнула и села ко мне на грудь. Приподнимаясь и опускаясь в такт моему дыханию, для равновесия крепко вцепилась в меня коготками.

Птицу я нашел возле курятника. Волоча по земле крыло, она убегала от петуха, которого боялись даже собаки. Я осторожно принес ее в кухню.

— Это галка, — сказала Альбина.

— Галки говорят?

— Не меньше тебя, — засмеялась она.

Вскоре галка начала летать по комнате. Жила в коробке, где стояла мисочка с водой и тарелочка с зернами. Мать, опасаясь, что она полетит в глубь квартиры и загадит ковры, купила на базаре в Хшануве клетку. Но птица предпочитала коробку.

С тех пор как мы поселились в Тшебине, Альбина жила у нас в домработницах. Ей было восемнадцать лет. Ходила она быстро и бесшумно, в туфлях, надетых прямо на голые, поросшие белым пушком ноги. Из пышных рукавов торчали худые сильные руки. Светлые волосы она на ночь накручивала на бумажные папильотки, чтобы получились кудри. Носила косынку под цвет фартука, который сзади завязывала бантиком. Но когда выбегала к Болеку, который, привезя Михала, разворачивал во дворе «фиат», срывала косынку с головы. У нее были голубые глаза с белыми ресницами и острый нос. Когда она радовалась или волновалась, на бледном веснушчатом лице вспыхивал румянец.

Утром в открытых окнах проветривались подушки, взбитые ударами ладоней. Среди мебели летал гусиный пух. Альбина подбирала с пола грязные рубашки и носки и складывала на расстеленных простынях. Белые узлы с большими ушами бросала в шкаф. Натирала паркет, скользя по нему на войлочных квадратиках.

Мать заползала под кровать, чтобы показать ей пыль. Альбина тоже туда заползала; из-под кровати с двух сторон торчали их ноги.

Когда я пришел в кухню завтракать, мать села около меня с вилкой и сложенной вчетверо тряпочкой. Альбина сняла с огня сковороду с глазуньей и кусочками поджаренной картошки, вокруг которых стреляли пузырьки масла.

— Осторожнее, может брызнуть в глаз! — предупредила меня мать.

Я откусил кусок хлеба, обмакнутого в масло.

— Не запачкай брюки! — Мать тряпочкой вытерла мне подбородок.

Я наклонился над тарелкой.

— А это? — Она ткнула вилкой в поджарку.

— Самое вкусное. Оставил на закуску.

— Михалу вчера очень понравилась картошка. Попросил добавки. Но я спрятала для тебя.

Она подцепила вилкой румяный кусочек и сунула мне в рот.

— Мама!

— Вы только поглядите, какой взрослый! — рассмеялась Альбина.

Мать расстегнула ремешки моего портфеля. Положила в портфель второй завтрак, завернутый в бумагу.

— Никому не давай. Сам все съешь.

Я вышел во дворик, отделенный от большого двора каретным сараем, а от сада — курятником. Раз в неделю Альбина бегала туда за курами. Бросаясь на землю, хватала первую попавшуюся за шею и, придушив, несла к садовнику, который перед теплицей выстругивал топором подпорки для помидоров и фасоли. Голову с клювом она выбрасывала в мусор, потому что мать терпеть не могла куриные глаза. А все остальное обливала кипятком, чтобы легче было ощипывать. В курятнике жили куры с цыплятами. Недавно петух заклевал цыпленка с белым гребешком.

Через калитку в железной ограде я вышел на улицу. Впереди и позади меня по засохшей, твердой как камень грязи топали дети. Дорога вела в гору, мимо лавочки пана Пиотровского. Тут я пил оранжад. Проволочная защелка освобождала фарфоровую крышечку, которая отскакивала вместе с резиновой прокладкой, и сладкие пузырьки лопались на носу. Пан Пиотровский и его клиенты молчали.

Мать не сомневалась:

«Перерезали бы нас, как свиней! Я им ни капельки не верю».

Школа стояла на пригорке. Над красным кирпичным зданием с большими окнами и покатой крышей склонялись плакучие вербы. Директором был пан Парызек, маленький такой человечек. Он преподавал географию и репетировал с хором, готовящимся к торжественному собранию в кинотеатре. В классе на стене висела карта Европы. В Лиссабон была воткнута дамская шляпная булавка.

— Португалия — бедная страна. Португальцы ловят в океане сардины. Далеко на север, — пан Парызек постучал пальцем по стене над картой, — не поднимаются. Останавливаются и спускают паруса. Днем выходят в шлюпках и забрасывают сети, а ночью возвращаются, сидя на сардинах. Иногда тонут. Трудно поверить, но многие из них не умеют плавать. Ел кто-нибудь из вас сардины?

Никто не отозвался. Молчал и я — хотя ел сардины, в масле и в томатном соусе.

В конце урока пан Парызек напомнил нам о репетиции хора. Кто-то спросил, когда будет собрание в кинотеатре — первого или третьего мая?[48] Пан Парызек вытащил булавку из Лиссабона, проехался по Пиренеям и зеленым французским равнинам, поднял руку над Германией и шлепнул ладонью по Польше.

— Когда я учился в учительской семинарии, третьего мая к нам приезжали родители. Мы проносили перед ними знамена с орлами в коронах, благодаря Бога за свободу. Зачем менять календарь? Да здравствует первое мая. Но чем плохо третье?

Декорации мы рисовали в коридоре. Небо — разбавленными чернилами, а солнце — яичными желтками. Из класса, где репетировал хор, высунулся пан Парызек и сказал, что я буду дирижировать песней Первого корпуса[49].

Первого мая нас, выстроив четверками, привели в кинотеатр. При опущенном занавесе хор тихо вошел на сцену. Я спрятался за Густеком и Адамом, потому что не собирался открывать рот. Занавес поднялся, и я увидел мать, искавшую меня взглядом. Песни сменялись, а она все не могла меня найти.

Пан Парызек объявил песню Первого корпуса и ушел со сцены. Я выступил вперед и, стуча зубами, повернулся лицом к хору. Директор стоял за спинами певцов. Кивнув мне, поднял вверх руки. Я сделал то же самое. Он ведь сказал, чтобы я подражал его движениям. Он опустил руки. Я тоже. Хор грянул так, что задрожало бумажное небо.

У выхода торжествующая мать подошла к директору:

— Говорила я! Он учился на рояле!

Пан Парызек нагнулся к ней и сказал озабоченно:

— У нас нет угля.

— Я поговорю с мужем.

Перед большой переменой пан Парызек закрывал стоявшую на кафедре стеклянную чернильницу, откладывал старый учебник географии и приступал к наказаниям. Его жертвой обычно бывал сын лавочника.

— Пиотровский, ко мне! Ксендз говорит, что ты паясничаешь.

Дети захихикали.

— Твой отец велел мне поучить тебя уму-разуму. Пиотровский уже стоял у стола.

— Что у тебя в штанах? Дети покатились со смеху.

— В последний раз ты засунул туда тетрадь.

— Дурак был.

— Ложись!

Нос несчастного уткнулся в учебник, где Борислав все еще был польским.

— Три! — звучал приговор.

Директор бил Пиотровского розгой. Тот покраснел, но даже не застонал. Возвращаясь за парту, состроил мне гримасу. Меня пан Парызек из-за Михала не трогал. Как и Густека, которого боялся.

На большой перемене нас выгоняли в каменистый двор за школой. Трава там росла только вдоль забора, за которым в красном сарае директор держал свиней. Учителя открывали окна и проветривали классы, а дети тем временем ели хлеб со свекольным мармеладом и пили воду из колодца под окнами нашего класса. Железной рукояткой мы вращали барабан, на котором на веревке висело ведро. В серебряных жестяных берегах колыхалась, брызгаясь, вода. Я пил из кружки, цепочкой прикованной к ведру, и поглядывал вниз, но увидеть себя не мог, потому что колодец был очень глубокий. Только чувствовал запах мха.

Меня окружала нищета. Стыдно было разворачивать завтрак. Не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел ветчину или рубленую печенку с луком.

— Видите, что они едят! — Пиотровский смотрел мне в руки.

«Ешь! — говорила мать. — У тебя слабые легкие. Сам знаешь, чем это грозит».

«Они смеются, что я толстый».

«Раньше чем толстый похудеет, тощий сдохнет».

После завтрака мальчишки играли тряпичным мячом. Пиотровский раскачивался в воротах между двумя камнями. Выставлял растопыренные пальцы навстречу большому мальчику, который, стоя на левой ноге, правой подкидывал клубок тряпок. Стоило тому поглядеть в сторону ворот, как Пиотровский замирал в ожидании.

— Густек, гол! — пискливо крикнул кто-то.

Густек ударил, и мяч пролетел у Пиотровского между ног.

Густек Лаврентич был самым сильным в школе. Ни у кого не было таких бицепсов и никто так не играл в цимбергай[51], как он. Монета, по которой он ударял металлической расческой, раскидывала груши противников и попадала в воротца, выдолбленные на краю парты. Пряди светлых волос падали на лоб и серые глаза. Ходил Густек медленно, как рабочий, возвращающийся со смены. Только при игре в мяч видно было, какой он проворный. После школы он собирался идти работать, чтобы помочь матери. Отца его не было в живых, а старший брат Владек пропивал все, что зарабатывал. Я сидел с Густеком на одной парте. Но дружил с его младшим братом Адамом, который был на класс моложе.

После уроков я бежал к пану Птаку, который жил за школой и разводил цыплят. Раньше он был инженером на «Гумовне»[52], но бросил работу и построил себе сарай с инкубатором. Над подносами с яйцами постоянно горели лампы. Каждые несколько недель скорлупки покрывались трещинками и лопались. Появлялись клювики и мокрые слипшиеся крылышки. Мертвых цыплят пан Птак выбрасывал, а остальных кормил, пока они не обрастали перьями. Тогда он их продавал. О курах он знал все. От него я узнал, что птицы терпеть не могут альбиносов.

Пан Птак был очень высокий. Носил соломенную шляпу. Угощал меня водой с малиновым соком.

— Еще немножко?

— Нет, спасибо. Мне пора.

— Поцелуй маме ручки и кланяйся пану директору.

На берегу пригревало солнце, ветер раскачивал растущий из песка тростник. Длинные стебли, соприкасаясь, шелестели. В тростнике сидели лягушки и дышали, раздувая горло. В безопасности они себя чувствовали только ночью или под дождем. Пруд был прямоугольный — как все противопожарные рвы, вырытые немцами вокруг нефтезавода. Из воды торчали головы и загорелые острые плечи голубоглазых мальчишек. Когда они пускали по воде поднятые со дна камешки, по поверхности расходились круги. Пришел Адам с сестрой; у нее в волосах всегда был бант. Адам снял рубашку и побежал к ребятам. Сестра осталась на берегу, высокая и худая.

Я тоже разделся и залез в пруд с той стороны, где было мелко и поэтому никто не купался. Вначале я двигался медленно и осторожно, но потом принялся подпрыгивать. Внезапно дно ушло у меня из-под ног, и я оказался под водой. Попытался повернуть к берегу. Безуспешно. Ноги скользили, и я погружался все глубже. Изо рта пошли пузырьки. Я почувствовал воду в носу и в горле. Конец! «Тону! По собственной глупости! Зря уцелел!»

Вдруг чьи-то пальцы схватили меня за волосы и потянули вверх. Я жадно глотнул воздух. На берегу, стоя на коленях и руками упершись в песок, кашлял и выплевывал воду. Надо мной стояла сестра Адама в мокром платье. Только бант остался сухим.

— Сопляк! Чертов сопляк!

Я схватил свои вещи и убежал. К берегу подплывали мальчишки.

Одевшись в кустах далеко от пруда, я побежал по песчаной дороге, как машина взметая за собой пыль. Маленькие кустики прыгали вверх-вниз, а деревья уползали назад. Я крутил воображаемый руль и подражал сигналу клаксона.

— Биип, биип, биип! Я живой! Я снова живой!

На лугах около прудов лежали выгоревшие и глубоко ушедшие в землю остовы зенитных прожекторов. Я прошел мимо крытых толем бараков немецкой артиллерии, где теперь жили рабочие. У каждой семьи была своя комната, куда попадали из коридора, тянувшегося через весь барак. Тут жила пани Лаврентич с Владеком, Густеком, Адамом и дочкой, которая вытащила меня из воды. Их комната была разделена полотняной занавеской на спальню и кухню (с железной печкой). Между бараками стоял сортир. Длинная доска с круглыми дырками.

Мы жили рядом, но нас заслоняли каштаны, акации и душистая сирень, росшие вдоль железной ограды. Я замедлил шаг и вошел во двор через заднюю калитку. Большая вилла из красного кирпича заросла желтыми, зелеными и красными листьями, взобравшимися выше окон. Входная дверь была такая тяжелая, что даже взрослому мужчине не сразу удавалось ее открыть.

Через широко распахнутые ворота в ограде кучер ввел лошадей из заводской конюшни. Из прилегающего к вилле каретного сарая выволок за дышло черную лакированную коляску. Запряг лошадей и ждал на козлах с кнутом в руке. Мать, выходя, улыбнулась ему. Коляска прогнулась, когда она села, и покатила по теням от деревьев и солнечным пятнам. Застучали копыта, зашуршали резиновые колеса.

Я догнал их за воротами, где по ночам стоял охранник с винтовкой и телефоном с заводной ручкой. Вскочил в коляску и сел напротив матери на обитую кожей скамейку. Мать посмотрела на меня с ужасом.

— Голова мокрая! В ушах вода! Доктор Глуский говорит, что у тебя чувствительные уши, — она вытирала меня носовым платком, который достала из сумки.

— Я тонул! — сказал я.

— С ума сошел! — она отдернула руку с платочком. — Да как у тебя язык поворачивается! Хочешь, чтобы я умерла?

— Сестра Адама вытащила меня за волосы.

— Ты залез в пруд? Нельзя!

— Я около берега…

— А где был Адам?

— Плавал.

— Почему же он тебя не вытащил?

— Он был на глубине. А она сидела на берегу.

— Она умеет плавать?

— Не знаю.

По заросшей орешником аллее мы проехали мимо огромных ворот нефтезавода с постом заводской охраны. Караульные помахали нам. Из земли торчали, друг возле друга, круглые резервуары с нефтью. Им не было конца. К блестящим крышам вели крутые железные лесенки. Под колесами хрустел гравий.

Перед железнодорожной станцией мы свернули направо на краковское шоссе и покатили в сторону Хшанува и Катовице. Высунувшийся из паровоза машинист смотрел на поднятый семафор. Мы долго ехали по краю асфальтированной дороги, тянувшейся среди полей. Когда приближалась встречная машина, съезжали на обочину, чтобы не испугать лошадей. Вдоль шоссе бежали, сверкая на солнце, рельсы. Мы с кучером молчали. Мать размышляла вслух, почем будут на базаре куры. Наши слишком тощие для бульона. Наконец дорога прошла под виадуком и взобралась в гору. Лошади замедлили шаг и встали. Нас обогнала подвода с картошкой и капустой. Мы были в Хшануве.

Высокие мамины каблуки постукивали по тротуару. Держась за руки, мы шли мимо магазинов к базару. Сапожник резал ножом растянутую на столе шкуру. Вдоль бумажной выкройки вилась белая линия. Парни в кожаных фартуках вколачивали в подошвы деревянные гвоздики. Ученик стекольщика укладывал окна с новыми рамами в коляску рикши на толстых красных резиновых шинах. Стекольщик на крыльце курил сигарету. От мыловара вышел ксендз, а за ним мальчик с мешком на спине. Оба направились в сторону костела. В витрине стояла пирамида из кусков мыла и свечек. Одна свеча была толстая и длинная. Когда мы дошли до мясной лавки, я попросил мать купить мне булку с колбасой.

— Михал терпеть не может, когда ты ешь на улице, — строго ответила она.

— Я голодный, — жалобно сказал я.

Мы вошли в лавку. На белой кафельной стене висели круги колбасы. Мясник длинной, заканчивающейся латунным крюком палкой снял один круг, положил на прилавок и стал резать на кусочки. Отрезанные розовые кружочки он бросал на чашку весов; вторая чашка с медной гирькой медленно поднималась, пока их язычки не сровнялись. Тогда мясник достал из корзинки булку и острым, как бритва, ножом разрезал ее пополам.

— Михал не понимает, что такое голод, — сказала на улице мать. — Да и как человек, который здесь не был, может себе представить, что мы пережили? Держи, — она протянула мне булку, начиненную колбасой. — Только не проболтайся.

Сдавив булку, чтобы влезла в рот, я откусил большой кусок.

— Подавишься! Никто тебя не гонит!

Базар раскинулся у подножья костела. Людей там было без счету. Толчея, гвалт, крики. Распряженные подводы с торчащими вверх дышлами. Ларьки под деревянными козырьками, с которых свисали связки сухих грибов и косы чеснока. Глиняные горшки с маслом, залитым водой, оковалки говядины и телятины, прикрытые липкими от крови газетами. Квашеную капусту накладывали в банки деревянными вилками, а соленые огурцы вытаскивали из бочки, по локоть окуная руку в мутный рассол. Я подумал, что, если бы огурец выскользнул из пальцев и упал на дно, его трудно было бы потом найти.

— Творожок! Сладкий как сахар! Яйца, каждое как пара!

Баба подняла хлопающую крыльями курицу.

— Желтая, жирная! Зерном кормленная.

— Разрешите, я дуну? — обратилась к ней мать.

— А дуйте, дуйте на здоровье! — баба подсунула матери курицу.

Мать подула в перья — раз, другой.

— Синяя какая-то…

— Какая там синяя! Желтая, а не синяя.

— Подуй ты, — сказала мне мать.

— Хватит вам дуть! — рявкнула баба и забрала курицу.

— Скинете, тогда куплю, — сказала мать.

— Не могу, голубушка, но я вам ее ощиплю. Мать сняла перчатки и достала из сумки деньги.

— Мы на обратном пути за ней зайдем.

— Лапки завернуть?

— Да. Пригодятся на суп.

На гвоздях висели металлические цепочки с Иисусом. Под ними стояли зажигалки, сделанные из винтовочных гильз, и разноцветные деревянные игрушки. Загрохотала погремушка на палочке.

— Грайгеле! — обрадовалась мать. — Мы крутили такими на Пурим.

Черный ковер, который в Лиготе доставал от стены до стены, теперь занимал только середину салона. И хотя его прижимал к паркету рояль с ногами на хрустальных подставках, я боялся, что змеи с цветов обовьют мне шею.

Из салона можно было выйти в разные стороны. Одностворчатая дверь вела в прихожую, откуда попадали в кухню и прачечную или выходили наружу около шкафа для пальто и шляп. Двустворчатая, с медными ручками, открывалась в столовую, где висела люстра с искалеченным орлом. На овальном столе чиппендейл, окруженном стульями, стояла ваза со свежими цветами, которые каждый день приносил садовник. Когда приезжали гости, Альбина раздвигала стол и подставляла стулья из других комнат.

В противоположной стене салона была дверь, ведущая в спальни. Первой была спальня матери и Михала, за ней моя, потом Альбинина и в конце Юлека, брата Михала, который уцелел в газовой камере. Немцы, убегая из Маутхаузена, не успели пустить циклон. Американские солдаты нашли Юлека без сознания под душами. У него был размозжен палец на ноге, началась гангрена. Ампутация. В ожидании протеза, Юлек написал в Красный Крест. Там ему сообщили наш адрес, и недавно он приехал в Тшебиню.

В задней стене салона дверей не было. Там стоял книжный шкаф красного дерева с несколькими книгами, два кресла и круглый столик с черной стеклянной столешницей, застеленной белой нитяной салфеткой. А вот передняя стена сплошь состояла из стекла и белых фрамуг с медными ручками. Прилегающие одна к другой двери высотой от пола до потолка выходили на каменную террасу, где стояли железные столики и белые плетеные стулья и откуда по нескольким широким ступеням можно было спуститься в сад.

В салоне было холодно и мрачно.

Растянувшись поперек кресла, перевесив ноги через подлокотник, я читал первый том «Дэвида Копперфилда». Второй том лежал на ковре. Я думал, что тот, кто нуждается в защите, еще не в безопасности, а раз не в безопасности, значит, не уцелел окончательно. Только взрослые могут обходиться без чужой помощи. Я боялся болезней, нищеты и войны. Однако надеялся, что, когда грянет следующая война, буду уже слишком стар, чтобы идти в армию.

Со стороны солнца появился Адам и, шлепая сандалиями, поднялся по ступенькам на веранду. Он был одного роста со мной, но гораздо сильнее. Таким, наверно, год или два назад был Густек. Я слез с кресла, и мы пошли в глубь сада среди желтых, красных и почти черных роз.

— Почему у тебя немецкая фамилия? — спросил Адам.

На фамилию, которую я себе присвоил, у меня пока не было прав. Михал сказал, что мы это оформим в суде, когда мне исполнится восемнадцать. Он хотел, чтобы я поменял также имя. «Витольд лучше звучит».

— Это мой второй отец, — сказал я Адаму.

— А имя?

— Имя мое.

Вдоль дорожки в теплицу росли лилии с голубовато-желтыми цветами и длинными острыми листьями, о которые можно было порезаться.

— А что случилось с твоим отцом?

— В него попала бомба с «кукурузника».

— Здесь они тоже летали.

Мать не вспоминала отца. Один только раз достала из сумочки его фотографию.

«Помнишь?» — спросила она.

Я молчал.

Среди низкорослых яблонь, вишен и черешен стояла теплица. На пугале звенели жестяные банки из-под американских консервов. Черные жирные грядки тянулись вплоть до высоких деревьев, среди которых петляла проволочная ограда. Из ржавых труб брызгала вода, капельками падая на овощи. Мать, когда резала большие капустные кочаны или чистила кольраби, давала мне кусочек, и я грыз его как яблоко. Из теплицы вышел садовник.

— Тебя мама прислала? Что-нибудь нужно?

— Нет.

Далеко за фасолью, вьющейся по привязанным к палочкам веревкам, за оранжевыми тыквами, за зелеными перьями лука, за стеной сирени, начинавшейся там, где кончались деревья, — далеко за всем этим высилась громадная дистилляционная башня нефтезавода.

— Пошли в кино, — предложил я. — На «Профессора Вильчура»[53].

— Я его видел до войны, — вспомнил садовник.

— «Вильчур» уже не идет, — сказал Адам. — Сейчас «Чапаев».

Вдоль нефтяных резервуаров мы дошли до железнодорожной станции и свернули налево, в сторону Кракова. По краям проходящего через центр Тшебини шоссе были тротуары. Справа высились рыжие цеха металлургического завода с батареей дымящихся труб. Клубы белого дыма сливались и плыли по небу. Завод отделяла от улицы ограда с большими воротами; в воротах была маленькая калитка, через которую входили и выходили люди.

Директором металлургического завода был пан Пежинка, который иногда играл со мной в шахматы на железном столике у нас в саду. Медлительный и толстый, он осторожно передвигал фигуры из слоновой кости. Еще недавно пан Пежинка был простым рабочим. Говорил, что за свою жизнь побросал в печь столько угля, что им можно было бы завалить весь наш сад.

Мать приносила тарелку с бутербродами.

«А где ваша жена?» — спрашивала.

«Платья у ней нету. Одни лохмотья».

Мать поставила тарелку около шахматной доски и подняла вверх палец.

«Знаете, сколько зарабатывал директор нефтезавода перед войной?»

«Нет».

«Пятнадцать тысяч! Сейчас мой муж получает столько же».

Оба рассмеялись.

За металлургическим заводом находилась «Гумовня», директором которой был Кароль Акерман — бледный, элегантный, на голову выше Михала.

«Это его последние недели в Тшебини, — сказал Михал. — После референдума[54] он переходит в министерство».

«Он моложе тебя…» — вздохнула мать.

«Чем ты недовольна?» — рассердился Михал.

«Мне не с кем слова сказать».

Однажды я видел, как пан Акерман выбежал из «Гумовни» и вскочил в «виллис», где сидел солдат с ППШ. За Михалом тоже приезжал «виллис». Потом позвонили с поста, что пан директор не вернулся ночевать. Мать ходила от окна к окну и кричала, что этого не выдержит.

Отец Акермана был часовщиком. Когда-то к нему приезжали клиенты со всего повета[55], теперь же он чинил часы только своим знакомым. У него была седая борода, на голове — фиолетовая ермолка. В его мастерской около кинотеатра мы не раз ждали, пока он кончит молиться за ширмой и выйдет к нам. Мать с «омегой» Михала в руке низко кланялась. Старый Акерман обнимал ее и целовал в голову, а меня гладил сухой теплой ладонью. С матерью он говорил по-еврейски, она отвечала ему по-немецки. Уходя, оглядывалась, нет ли кого поблизости: «Он сказал, что его сын и Михал — ненормальные! Надо уносить ноги из этой страны!»

Вдоль краковского шоссе слева до самого кинотеатра тянулись сломанные заборы и пустые участки. Со стороны металлургического завода приближался грузовик со шлаком, от которого воняло серой. Под паровым котлом тлели угли. Тарахтел мотор. Неторопливо крутились литые колеса с толстыми спицами. Грузовик с устрашающим ревом обогнала «декавка», оставив за собой полосу дыма. Из-за поворота на Краков выскочили, один за другим, два автомобиля. Блеснул черный лак, в окнах отразилось солнце. Машины бесшумно помчались в направлении Катовице. Мы смотрели им вслед, пока возле станции они не скрылись из виду.

— Американские!

Очередь мальчишек перед кассой быстро продвигалась вперед. Мы припустили бегом, чтобы не сидеть под экраном. Адам шлепал сандалиями брата, которые были ему велики. Послеполуденное солнце вспыхивало у него в волосах.

Мы вошли в зал.

Свет погасили, только над закрытыми дверями горели красные лампочки. Зал пересек яркий луч, в котором клубилась пыль. С минуту по экрану плясали разной формы пятна и полоски; потом загремели барабаны и затрепетали черные флажки с черепами. Белые офицеры в безупречно чистых мундирах и перчатках пошли в атаку. Маленькие барабанщики били в барабаны. Большевики лежали в траве, сжимая рукоятки «максимов».

— Та-та-та-та-та-та-та! — заговорили «максимы».

— Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет! — просили барабанщики.

Офицеры, выпуская из рук винтовки со штыками, падали рядом с мальчишками-барабанщиками. Сперва по одному, потом целыми шеренгами. Большевики поднялись с травы. Захрипели гармони.

Пленка оборвалась. Разогнавшаяся катушка тарахтела все медленнее. В зале зажгли свет и открыли двери, чтобы проветрилось.

На дворе еще был день.

Михал с утра был у себя в конторе. Я решил его навестить. Вышел из виллы с книгой под мышкой и по дорожке среди дозревающих орехов дошел до заводских ворот. Прошел через кирпичный домик охраны. Широкая аллея вела прямо к двухэтажному зданию дирекции. Вдоль аллеи росли старые каштаны, закрывавшие небо. За деревьями виднелись строения с трубами и вентилями, облепленными жирной смазкой. Перед дирекцией аллея огибала клумбу с гвоздиками и раздваивалась: одна дорожка вела к дистилляционной башне, другая — к гаражу.

В кабинет Михала через открытое окно просачивался запах нефти. Белые и красные гвоздики заслоняли тень от огромной башни, на которой висели лестницы и галерейки. Башня была оплетена трубами; толстые внизу, ближе к куполу они становились тоньше и напоминали извивающихся ужей около нашей теплицы.

— Маме что-то понадобилось? — спросил из-за стола Михал.

— Нет.

— Скажи ей, что я помню про гостей.

Завыла сирена, оповещая о начале второй смены. Охранники открыли калитку в воротах. Появились рабочие; все несли сумки с едой и бутылки с кофе. Деревянными подошвами ступали прямо по лужам, на которых сверкали, как павлиний глаз, радужные разводы. Над головами у людей тянулись обвернутые толем трубопроводы. Отовсюду вырывались струйки пара. Некоторые рабочие приезжали на велосипедах с пристегнутыми к рамам клеенчатыми портфелями. Они вставляли передние колеса между тонких ребер подставок. И исчезали за дверями, возле которых стояли красные огнетушители и катушки с пожарными рукавами.

— К вам инженер Михалик, пан директор! — приоткрыла дверь секретарша.

— О, у вас гость, — улыбнулся инженер Михалик.

— Он сейчас уходит, коллега.

Стараясь не испачкать белые носки, я пошел к гаражу. Это было длинное строение с плоской крышей.

За широко открытыми воротами видны были три узкие ямы. Перед первой стоял зеленый «студебекер» без стекол в окнах, перед другой — «бедфорд» на толстых шинах, а на третьей — подпертый чурбачками черный «фиат» Михала без колес, с поднятым капотом и открытыми дверцами.

Болека не было. У водителей был выходной.

На обратном пути я думал о Михале. Почему он тыкал в меня чайной ложечкой, когда я задумывался за обедом?

«Проснись, философ!»

«Почему философ?» — удивлялась мать.

«Не от мира сего! Сам не знает, живой ли».

Еще он называл меня олухом Царя Небесного, трехпалым ленивцем и говорил, что я витаю в облаках.

«Ну прямо отшельник! — восклицал весело. — Гляди, какие у него патлы».

Мать смеялась до слез. Однако мне было не до шуток. У Михала портилось настроение, и он дергал меня за волосы.

«Слишком длинные, — кривился он. — Отведи его к парикмахеру».

«Поди намочи волосы и причешись», — говорила мать.

Когда я врал, Михал выходил из себя.

«Сколько будет семью девять?» — спрашивал он.

«Семью семь — сорок девять. Сорок девять плюс семь — пятьдесят шесть. Пятьдесят шесть плюс семь…»

«Ты считаешь в уме».

«Нет, не считаю».

«Не ври!»

Я получал по затылку. Мать уводила меня в ванную, мыла и причесывала.

«У Михала золотое сердце, но нельзя его раздражать».

«Что я такого сделал?» — ныл я.

«Ты считаешь, а таблицу умножения надо знать наизусть. Меня можешь хоть ночью разбудить, и я скажу, сколько будет семью семь».

Через наш двор я дошел до Лаврентичей. Они вернулись с мессы и пили чай. Со стены над железной печкой, на которой стоял золотой чайник, грустно смотрел Христос. Второй, ничуть не веселее, поглядывал через раздвинутую занавеску из спальни. Владек, который как раз собирался уходить, сунул в карман зеркальце и металлическую расческу.

— Не напейся! — напутствовала его пани Лаврентич.

— Не беспокойтесь, мама.

Густек, Адам, их сестра с неизменным бантом в волосах и я сели на табуретки. Стулья предназначались матери и Владеку. Пани Лаврентич поставила на стол ромашку, сахар и эмалированные кружки.

— Хорошо, что наша выловила тебя за космы, — рассмеялся Владек.

— С водой шутки плохи, — сказала пани Лаврентич. Она накрошила ромашку в кружки и залила кипятком. — Может, твоя мама зашла бы как-нибудь попить чайку?

— Она последнее время очень занята… — пробормотал я.

— Они пьют настоящий чай, — сказал Владек.

Я положил книжку на подоконник; из окна видны были бараки. Пани Лаврентич мыла полы в заводской столовой, куда забирали овощи с нашего огорода. Если бы она пришла нас навестить, мать хорошо бы ее приняла. Может даже Михал дал бы Владеку работу получше? Однако пани Лаврентич считала, что мать должна первая к ней прийти.

— Я пошел, друзья ждут, — сказал Владек.

— Не нравятся мне твои дружки.

— Думаете, у Густека с Адамом лучше?

— Не напейся!

Хлопнула дверь. Бант повернулся к матери:

— Опять надерется как свинья. Пани Лаврентич вздохнула.

— Может, еще чаю? — обратилась она ко мне.

— Только крепкого.

Она налила мне ромашки.

На горизонте сверкнуло. Со стороны Кракова надвигалась гроза, но пока еще она была далеко. До обеда, который сегодня был поздно, мне нечего было делать, и я пошел к школе. Ступая по завиткам засохшей грязи, я вообразил, что утонул и наступила моя следующая жизнь. А может, я умирал уже много раз и только когда-нибудь потом умру взаправду?

Я поднялся на холм. Передо мной была лавочка Пиотровского, бараки, вилла рядом с нефтезаводом и железнодорожная станция, с которой поезда увозили людей. Подул ветер, и вербы обмели ветвями крышу школы. Через большие окна видны были пустые классы. Из школы вышел пан Парызек в сопровождении двух мужчин. Они шли по обеим сторонам от него.

— Здравствуйте.

— Кланяйся родителям.

Они пошли вниз. Становились всё меньше и меньше, пока около нефтяных резервуаров не превратились в три черные точки.

На школьном дворе я встретил Пиотровского. Он видел, как Парызека увели прямо из класса. Мы заглянули в окно. На еще мокрой доске была мелом нарисована карта Польши, разделенной на три части.

— Это что за Польша? — удивился Пиотровский.

— Почему его арестовали?

— Кто-то донес. Не ты, случайно?.. — Он скривил губы в усмешке.

— Ты об этом пожалеешь! — в бешенстве крикнул я.

Пиотровский покраснел. Глаза у него заблестели, как у мужиков на свадьбе двоюродной сестры Альбины под Освенцимом. Он схватил меня за рубашку и толкнул назад. Я ударился спиной о колодец, с которого со звяканьем слетело ведро.

— Утоплю!

— Пусти, хам!

— Нет уж, жиденок.

— Отстань от него! — вдруг крикнул с улицы Густек.

Пиотровский отпустил меня и бросился наутек, но Густек его догнал.

— Ноги из жопы повырываю!

— Я его никогда больше не трону, клянусь Богом.

Я поднялся с земли, где искал оторвавшуюся пуговицу.

Густек отдал мне книгу, которую я оставил у них на подоконнике, и вернулся в свой барак.

У меня болела спина и горло. Едва я поравнялся с домом пана Птака, потемнело и хлынул дождь. Мне вспомнилось, как однажды я зашел в костел возле кинотеатра, когда там гасили свечи. Я встал на колени и открыл рот, как другие. Ксендз начертил у меня на лбу крест и положил на язык облатку. Может, снова туда пойти? Молнии белыми нитками прошивали небо. Оно стало похоже на белую кружевную салфетку на черном столике у нас в салоне. Молния сверкнула рядом с инкубатором. Под проливным дождем, оскальзываясь в грязи, я побежал домой. Длинные ветки верб хлестали школу. Я даже не заметил, как миновал лавочку Пиотровского.

Я толкнул калитку в железной ограде. Блестящие крыши автомобилей во дворе отражали падающий из окон свет. Вместо того чтобы кинуться к входной двери, я побежал вдоль курятника на кухню, прижимая к груди под рубашкой первый том «Дэвида Копперфилда».

В кухне царили шум и суета. За столом, поглядывая на поднос с бутербродами, сидели шоферы пана Пежинки и пана Акермана и солдат с заткнутой за ремень пилоткой. Из прачечной выскочила Альбина с льняными салфетками, схватила поднос и помчалась в столовую. Мать в черном платье и туфлях на высоком каблуке прибежала проверить бульон.

— Ну наконец-то! — закричала она, увидев меня. — Опять голова мокрая. Попробуй бульон.

Я взял у нее ложку.

— Подуй! — крикнула она. — Это же кипяток. Я подул и громко втянул в себя бульон.

— Ну как? — с тревогой спросила она. — Соли? Сахару?

— Ничего не надо.

— Отлично! — обрадовалась мать. — Переоденься и причешись, не дай Бог в таком виде попадешься на глаза Михалу. Юлек уже про тебя спрашивал.

В прачечной, где лежало белье, выглаженное духовым утюгом, я вытерся и, надев свежую рубашку, вышел в холл. В открытом шкафу для верхней одежды все крючки были заняты.

Из-под незнакомого мне кожаного пальто выглядывала перекрашенная в коричневый цвет шинель пана Пежинки. Поверх фуражки директора металлургического завода висел ремень с пустой кобурой и конфедератка[56] с двумя лычками и звездой. Над тренчем пана Акермана и мокрым плащом пана Птака были две шляпы: фетровая директора «Гумовни» и соломенная, с которой капала вода. Под борсалино[57] Михала висело его синее пальто и Юлекова куртка в елочку, за карман которой была зацеплена толстая палка.

Пригладив влажные волосы, я проскользнул в ярко освещенный салон, заполненный гулом доносящихся из столовой голосов. Глубоко втянул воздух и через распахнутую двустворчатую дверь с медными ручками вошел в столовую.

Стол был раздвинут во всю длину. По окнам лупил дождь. При каждом порыве ветра слышался грохот железных ворот, а по оконным стеклам метались отблески от висящего на воротах фонаря. На белоснежной скатерти стоял оставшийся от немцев сервиз тонкого фарфора. Мелкие и глубокие тарелки, блюда и салатницы, кувшинчики и соусники — все это сверкало отраженным светом люстры. Блестели серебряные ножи и ножики, ложки и ложечки, вилки и вилочки. На буфете ждали блюда, прикрытые льняными салфетками, — салаты и десерты на потом. Рядом с нарезанной на куски буханкой хлеба краснели наклейки на прозрачных бутылках водки.

Гости как раз покончили с закусками, и Альбина понесла в кухню шоферам остатки бутербродов. Михал обходил стол, наливая мужчинам в рюмки водку.

— Стаканчик не повредит, — сказал майор и чокнулся с паном Пежинкой, который складывал птичку из заполненного печатным текстом листка бумаги.

Пан Птак и Юлек отхлебнули по глоточку и облизали губы. Пан Акерман накрыл ладонью рюмку, показывая, что больше не может. Михал вернулся на свое место и поднял рюмку, куда мать перед тем налила воду.

— За референдум! — выкрикнул он. — Ничто не согревает лучше водочки!

Все выпили и с наслаждением выдохнули.

Я услышал скрип кожаных ремней и повернулся к Юлеку. Тот подмигнул, призывая сесть с ним рядом.

— Я держал для тебя стул, — сказал он. — Принеси мне кусочек хлеба — не могу пить не закусывая.

Пан Пежинка наклонился к майору:

— Ну как тут руководить? Инженер говорит одно, бухгалтер — другое. Кому верить?

Майор расстегнул ворот мундира. Пуговица с орлом исчезла под зеленым сукном.

— Инстинкт вам подскажет, кто врет.

— Какой инстинкт?

— Классовый.

Альбина внесла белые овальные блюда с лапшой. Мать стала двумя вилками накладывать дымящиеся змейки в тарелки.

Пан Пежинка провел ногтем по сгибу бумажной птицы.

— Легче было лопатой, чем пером, — вздохнул он.

— Ленин сказал, что каждая кухарка может управлять государством, — изрек майор и засосал длинную нитку лапши.

— Вот это да!

— Не бойтесь, партия вам поможет. — Майор расстегнул вторую пуговицу и пальцем показал на Михала. — Вот директор прекрасно понимает, о чем я говорю, потому что был там во время войны. Он знает, на что способна партия.

— Да, да, да, — закивал Михал. Улыбнувшись майору, Юлек наклонился ко мне.

— Это что за хрен? Еврей? — тихо спросил он.

— Не знаю, — пожал я плечами.

Вошла Альбина, едва удерживая в побелевших пальцах фарфоровые ушки тяжелой суповой вазы с бульоном. По столовой разнесся запах мяса, сваренного с морковкой, укропом и жареным луком. Мать сняла крышку и принялась разливать бульон по тарелкам.

— Господа! — воскликнула она. — Кончайте про политику, бульон стынет.

Пан Пежинка отодвинул птичку. Майор наклонился вперед, чтобы не запачкать мундир.

— Поэма, а не бульон! — облизнулся пан Птак. — Чисто куриный или говядинки добавили?

— Что добавила, то добавила. Лишь бы было вкусно.

Майор протянул ей свою тарелку.

— Мне полагается добавка, — пошутил он.

Капли дождя барабанили по стеклам.

— Пальцы ломит, — сказал Юлек, утирая салфеткой пот с лица. — Особенно в такую паршивую погоду. Принеси мне кусочек хлеба — суп без хлеба не лезет в глотку.

Альбина внесла поочередно блюдо с политой маслом вареной картошкой, салатницу с зеленым горошком и рыжей морковкой, глубокую тарелку с тоненько порезанными ломтиками свежих огурцов в сметане и миску с дымящейся красной свеклой. Мать подала с буфета хрен со сметаной, маринованные грибочки и корнишоны, как в маленьком аквариуме плававшие в баночке среди стебельков укропа и лавровых листков. Опять появилась Альбина: сперва с вареной курицей на блюде, потом с украшенной листочками сельдерея говядиной из бульона.

— Это пир, а не ужин! — выкрикнул пан Птак.

— Как у мамы, — сказал майор и, расстегнув третью пуговицу с орлом, положил себе жирный кусок говядины и ложку с верхом хрена.

— Знает, мерзавец, что хорошо, — шепнул Юлек. — Мясо чем жирней, тем лучше. Принеси-ка мне еще кусочек, говядина требует хлеба.

Михал разлил водку, обойдя себя и пана Акермана.

— Чтобы не последняя! — сказал майор. Выпили и с наслаждением выдохнули.

Пан Пежинка, поковыряв в зубах, поднес к глазам бумажную птицу и стал читать вслух то, что было на ней напечатано:

— ТЫ ЗА УПРАЗДНЕНИЕ СЕНАТА?

— Никто не будет защищать нескольких старых хрычей, — сказал пан Акерман.

— На сенат всем насрать, — рассмеялся майор.

— ТЫ ЗА УТВЕРЖДЕНИЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ РЕФОРМ?

— Никто своего не отдаст! — сказал пан Акерман.

— Даже если б захотел, — захихикал майор.

— ТЫ ЗА УТВЕРЖДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ ГРАНИЦЫ ПОЛЬШИ ПО ОДРЕ И НЫСЕ ЛУЖИЦКОЙ?[58]

— На карте мы передвинулись влево. Это факт, — сказал пан Птак.

— Львова нет, — вздохнула мать.

— Львов украинский! — резко оборвал ее Михал.

— Да, и я украинка! Думаешь, я не помню?

— Успокойся…

— Я их ненавижу, — сверкнула она черными глазами.

— Украинцам теперь достается с обеих сторон, — вмешался майор.

— Мало еще! — крикнула мать. — Грачи проклятые!

— А ты был когда-нибудь во Львове? — повернулся ко мне Юлек.

— Нет.

— Ну, значит, и не будешь. А жаль, красивый город. Альбина унесла со стола всё, кроме чайных ложечек, вилочек и рюмок, а мать расставила десертные тарелки и кофейные чашечки. На обоих концах стола появились сахарницы с кусковым сахаром и кувшинчики с молоком. На скатерти было уже много пятен, самые грязные места мать закрывала салфетками.

Михал налил всем водки.

Майор расстегнул последние две пуговицы и тяжело встал. Карман его брюк раздулся от пистолета. Щеки у него были красные, глаза блестели.

— Дорогие друзья! — Он поднял рюмку. — Польша вернулась! Но не к тем, кто ее потерял в тридцать девятом. Референдум очень хитро задуман. Даже те, кто нас ненавидит, не станут три раза отвечать НЕТ.

— Есть такие, которых ничем не убедишь, — сказал пан Птак.

— Значит, их посадят. За здоровье тех, кто придумал эти три ДА!

Выпили и с облегчением выдохнули. Юлек оглядел стол, но хлеба уже не было.

— Не могу так пить, — сказал он.

Вошла Альбина с эмалированным кофейником.

— Боже, какой запах! — закричал пан Птак. Мать порезала на буфете бисквит и полила его кремом из желтков, масла, сахарного песка, ванили и пены из взбитых белков.

— Как у мамы, — пробормотал майор и уставился на меня мутным взглядом. — А ты, молодец? Ты с нами или против нас?

— Он дирижировал хором на Первое мая, — сказала мать.

— Правильно! Значит, с нами! А кем будешь, когда вырастешь?

— Наверно, дирижером, — засмеялся пан Птак, слизывая крем с пальцев.

— Пусть учится, а не о глупостях думает, — изрек Михал.

— Так точно! — поддержал его майор. — Социализм — это знания.

За окном страшно блеснуло, и стук ворот слился с ударом грома. Я смотрел на мужчин за столом. Кому из них подражать, чтобы стать взрослым?

Юлек позвал меня к себе в спальню. Хотел отстегнуть протез. Пока мы шли через салон, он на меня опирался. Там, где не было ковра, стучал и скрипел деревянной ногой.

— Майор — сволочь! — прохрипел он. — Надо предостеречь Михася.

В спальне он снял пояс и опустил брюки. Морщась от боли, сел на кровать и расстегнул ремешки под коленом. Присев на корточки перед распухшей культей, я стащил ботинок и носок с другой ноги. Юлек показал на то место, где когда-то были пальцы, и сказал, что здесь болит сильнее всего. Закурил сигарету и, не затягиваясь, попыхивал ею, как трубкой.

— Я старый бурильщик, — сказал он. — Перед войной купил кусок поля. Я знал, что там есть нефть. И она забила фонтаном! Михал был моим компаньоном, — подмигнул он. — Тсс! Никому ни слова! Мы бы разбогатели, если б не война. Теперь я хочу открыть бензоколонку. Деньги там получаешь из рук в руки. Ша! Михась поможет мне с арендой в Кракове. Вы тоже отсюда уедете. Мама хочет в Варшаву. Михась высоко взлетит. Он им душу отдаст, потому что во все это верит.

Он начал зевать и сказал, чтобы я шел к себе.

Гости разъезжались. Во дворе рычали моторы. Я с кровати смотрел на полосу света под неплотно закрытой дверью. Михал прошел по коридору один. Вскоре я услыхал его храп, а из кухни донесся плач Альбины и крик матери. Потом мать вошла в спальню и скинула туфли. Заскрипела кровать. Дождь прекратился. Тшебиня в ту ночь была вымыта дочиста.

В прихожей зазвонил телефон. Затопали босые ступни Альбины. Мать вышла из спальни. Шепот: вернулась и будит Михала. Зашлепали его домашние туфли и ее тапки без пяток. Потом настала долгая тишина — я не скоро услышал их снова.

— Умер, — рыдала мать. — Сейчас, когда можно жить!

— Умер во сне. Ничего не почувствовал, — утешал ее Михал.

— Еще успел починить тебе часы.

— Его сыну светит большая карьера…

— Да ему было на это плевать. Он хотел уехать. И я хочу.

— Мы переедем в Варшаву.

— Не хочу в Варшаву. Хочу уехать из Польши.

С минуту я ничего не слышал.

— Альбина не дает проходу Болеку, — сказала мать.

— Моему Болеку?

— Надо ее отослать — еще не дай Бог забеременеет, и будет скандал.

— Да, да, да.

Я взлетел, как брошенный с силой камень. Твердый, гладкий, холодный, летел быстро и высоко. Нигде не мог остановиться. Я открыл окно и оперся о подоконник. Пахло чудесно. Падающие с крыши капли воды стучали по камням. Птица в коробке зашевелилась, потом вспрыгнула мне на руку и для равновесия крепко вцепилась коготками. И вдруг оттолкнулась и улетела. Так мягко и тихо, что в воздухе не осталось следов.

Мы играли в «тысячу» у Юлека на кровати; карты были замусоленные и рваные. Из синей колоды, где осталось только одиннадцать карт, взяли короля червей, потому что в красной этого короля не было. Юлек в майке и кальсонах, завернув штанину, проветривал свою культю. Стряхивая пепел в стоящую на одеяле пепельницу, он повернул к себе тетрадь, в которой, вокруг колонки цифр, я нарисовал гусар.

— Зачем им крылья? — спросил он.

— Не знаю.

Поздно ночью он послал меня за коньяком. Вытащив пробку, дал мне подержать бутылку, пока сам тасовал карты.

Дверь моей спальни была слегка приоткрыта. Лежа под одеялом, я размышлял, почему в календаре нет святого Вильгельма.

Мне снилось, что в окне, выходящем во двор, вместо стекла зеркало! Я увидел черные волосы и глаза. Толстые щеки. К горлу подступила тошнота. Я проснулся.

Из комнаты Юлека доносились громкие голоса. В четверг после референдума был погром. В Кельце убили сорок два еврея.

— Надо учитывать, кто это сделал, — сказал Михал.

— Как — кто?! Михась! — удивился Юлек. — У тебя есть сомнения?

— Ноги надо уносить… — начала мать.

Я хотел встать, но у меня так закололо в боку, что я вскрикнул.

— Что случилось? — Мать вбежала в комнату.

— Живот.

Мотор ревел, шины шуршали по гравию. Всякий раз, когда «фиат» подскакивал на выбоинах, мне казалось, что внутри у меня кусок стекла. Лежа на заднем сиденье, я видел лампочки, горящие на резервуарах с нефтью. Я стонал. Мать просила Болека, чтоб ехал помедленнее, но он боялся сжечь сцепление. Наконец около станции мы выехали на шоссе. Машина помчалась по асфальту. В Хшануве остановилась перед больницей. Санитары положили меня на носилки.

Я лежал на кровати голый, прикрытый простыней. Надо мной горела лампочка в белом колпаке. Шаркая ногами, вошел доктор Глуский, который когда-то лечил мне уши. Он был маленького роста, но голова у него, как у Юлека, была большая, с курчавыми черными волосами. Галстука он не носил. Из кармана халата торчали красные резиновые трубки.

Поцеловав матери руку, он пододвинул к кровати стул. Откинул простыню и осторожно нажал мне на живот. До чего бы он ни дотрагивался, именно в этом месте мне было больно.

— Appendicitis.

— Операция? — спросила мать.

— Живот твердый. Хм! Посмотрим. Хм!

— Вы слышали про старого Акермана, доктор?

— Infarctus myocardi.

Оставшись один, я вспомнил, как Альбина, в блузке из парашютного шелка, выкрашенной в красный цвет, упаковывала свой сундучок. На дно она положила туфли на высоких каблуках — те самые, в которых мать танцевала в Катовице. Рядом уложила фетровые гамаши на ремешках. Сверху — платья, юбки и кофты, которые ей надарили за год. По бокам распихала свои старые деревенские одежки. Мать принесла еще плащ с пристегивающейся подкладкой и чемодан из Дрогобыча, потому что в сундучок больше ничего не влезало.

— Куда ты едешь? — спросил я Альбину.

— В деревню. Ты там был на свадьбе. Не помнишь?

Зацокали копыта. Я открыл тяжелую входную дверь и придерживал ее, чтобы возчик мог вынести сундучок и чемодан. Мы попрощались на ступеньках. Ступив на железную подножку, Альбина поднялась в бричку и села на кожаное сиденье. За воротами, среди кустов орешника, мелькала ее рука в красном рукаве.

Засыпая, я чувствовал, что кровать медленно поворачивается, и это не кровать, а кухонный стол на свадьбе Альбининой двоюродной сестры. Я сидел за этим столом, уставленным грязными и чистыми тарелками. Куски маринованного окорока лежали вперемешку с остывшими варениками. Из капусты торчали ножи и вилки. Ломти белого хлеба пропитывались красным свекольным соком.

Из соседней комнаты вошли разгоряченные плясками мужчины. Чтобы остынуть, открыли дверь во двор. Из темноты появилась овчарка. Густая ее шерсть была запорошена снегом. Из пасти валил пар. Гестаповская? Лагерь был близко. Если бы сани, которые привезли нас со станции, проехали чуть дальше, мы бы уткнулись в освенцимскую платформу.

Мужчинам захотелось выпить. Убрать зельц и заливное! Долой маковый рулет и сладкие пироги! Всё на дальний конец стола! Давай сюда скользкие грибочки и селедочку! Пиво, казенную водку и самогон!

«Еврейчик тоже выпьет».

«Спиртяги?»

«Пивка с соком».

Перескочив высокий порог, они вернулись туда, где играли аккордеон и скрипка. Пестрая карусель разноцветных платьев, передников, чепцов. Крики кружащихся в танце девушек. Черные пиджаки мужчин, как крылья над белыми рубашками. Альбина с пылающим от румянца, не скрывающего веснушек, лицом.

Доктор Глуский открыл окно. В комнату влетела ночная бабочка.

— Мягкий. Хм! Не болит? — Он долго меня обследовал. — С такими волосами… И глазами… хм! Нелегко тебе было. Но ничего у них не вышло! — торжествующе выкрикнул он. Лицо у него сморщилось, и он расхохотался. Из открытого рта вылетело зычное «Ха! Ха! Ха!». Стетоскоп забавно подскакивал. Я радостно завизжал, хотя сам не знал, над чем смеюсь. И почему мне так весело. «Хи! Хи! Хи!»

Внезапно бас умолк. Однако я продолжал хихикать.

— Fortuna tibi est[59], — сказал доктор.

Сморщился и снова залился смехом.

Я остался еще на одну ночь — за мной нужно было понаблюдать. Под колпак уже набилось полно мошкары. Как эти мошки туда попали? Зевая, я рассматривал комикс про Тарзана, который мать купила на базаре в Хшануве. Изо ртов людей и зверей выходили пузыри с английскими словами. Рисунки все были похожи. Различались только текстом и деталями фона.

Иногда, правда, перспектива менялась, и тогда мне казалось, что я в джунглях. Глазами обезьяны я с верхушки пальмы наблюдал за стоящим внизу Тарзаном. Из-под непропорционально большой головы торчали маленькие руки и ноги. Еще я из-за деревьев смотрел прямо в огромный глаз змеи, заглядывающей в чащу. Или же воображал себя лягушкой. В прозрачной воде, изображенной тонкими горизонтальными штрихами, хорошо была видна трехпалая лапа аиста. Длинный клюв нависал прямо надо мной.

Когда я вернулся из больницы, Юлека уже не было. Он перебрался в Краков, где получил бензозаправочную станцию. После его отъезда зарядили дожди. Ветер срывал с веток листья, которые прилипали к огромным стеклянным дверям в салоне. Тяжелые капли стучали по железным столикам и плетеным стульям на веранде.

Болек поступил в Краковский политехнический институт. Мать сказала, что Михал его туда устроил. Новый шофер, демобилизовавшийся из армии, ходил в мундире и фуражке.

Инженер Михалик уехал в Краков. Вернулся на свою прежнюю должность в Центральном управлении нефтяной промышленности. Михал его не задерживал. Он сам уходил из Тшебини и из нефтянки. Но мне говорить об этом запретил, пока не утвердят нового директора.

Мать волновалась, как без Альбины уложит вещи. Михал сказал, что все сделает Хартвиг. Специалисты завернут в бумагу по отдельности все стекло, а потом аккуратно поставят в буфет в Варшаве.

Лежа в кровати, я обдумывал минувший день. Догадывается ли о чем-нибудь Адам? После школы мы с ним сидели в салоне, потому что шел дождь. Я хотел рассказать ему «Дэвида Копперфилда», но он предпочел шашки. Рядом с доской мать поставила тарелку с бутербродами.

«Почему на теплице кто-то нарисовал мелом кошек?» — спросила она.

«Садовник кошачьей веры»[60], — сказал Адам.

«Свидетель Иеговы», — добавил я.

Потом вышло солнце, и мы отправились играть во двор. Бегая с длинными палками, стреляли друг в дружку: «Та-та-та-та-та-та-та!» Я с удовольствием валился на землю. Мне необязательно было побеждать.

Опять мне снилось окно во двор. С крыши курятника летели брызги дождя. По железным штакетинам стекала вода. Между ними во двор проскакивали лягушки с раздувающимися горлами. По улице вдоль ограды шла пани Лаврентич с золотым чайником и эмалированной кружкой. Густек и Адам тащили за ней чемоданы. Сзади вприпрыжку семенила их сестра с мокрым бантом.

Альбина шепнула матери, что Лаврентичи переезжают в Варшаву. Мать возмутилась, что они даже не попрощались.

Я выбежал из дома. Из-под ног у меня кинулся наутек цыпленок с белым гребешком. Захлопнув калитку, я бросился вдогонку за Лаврентичами, которые направлялись к станции. Ноги увязали в грязи.

Со станции в одиночестве возвращался пан Парызек. Поздоровавшись с пани Лаврентич, он сказал, что уже выпускают тех, кого посадили перед референдумом. Может, это хороший знак? После третьего мая его продержали дольше. Пани Лаврентич протянула ему кружку ромашки. Он выпил и пошел в школу.

«Здравствуйте», — сказал я.

«Кланяйся родителям».

Около поезда пани Лаврентич повернулась ко мне.

«Чаю?» — спросила она. «Только крепкого».

Густек и Адам втащили ее вместе с чайником в вагон. Паровоз выпустил пар. Бант уехал в сторону металлургического завода и «Гумовни».

Всю ночь шел снег.

Новый директор прислал рабочих почистить двор. Между виллой и постом заводской охраны образовалось белое ущелье, заполненное тенью, которую еще не разогнало встающее солнце. Над ущельем нависал придавленный снегом куст орешника.

Охранник, осторожно пробравшись между сугробами, принес «Голос народа». На первой странице была фотография Болеслава Берута. Сейм выбрал его президентом.

Мать расхохоталась.

— И это называется выборами! С одним кандидатом! — и бросила газету в печку.

На следующий день я вышел навстречу охраннику. Забирая у него газету, поскользнулся и упал. В кухне набившийся в газету снег растаял. Под действием влаги восемнадцать мужчин на фото нового правительства изменились до неузнаваемости. Костистое лицо Юзефа Циранкевича округлилось, типографская краска залила ему лысину. Владислав Гомулка страдальчески сморщился. От Гилярия Минца, которым восхищался Михал, осталось мокрое пятно, а от генерала Роля-Жимерского — только форменная фуражка.

Вскоре была объявлена амнистия.

Я вышел во двор. Возле курятника сверкали высокие сугробы. Я кое-как добрался до бараков. Сказал пани Лаврентич, что смертные приговоры будут заменены пятнадцатью годами тюрьмы или пожизненным заключением. Кто получил десять лет, отсидит пять, а кто пять — выйдет на свободу. Но только в апреле.

— Еще пару-тройку хотят угробить, — захихикал Владек.

— Заткнись! — прошипела пани Лаврентич.

Адам разложил картонную шахматную доску. Играя в шашки, я раздумывал, почему Михал уехал один. Неужели морозы и вправду помешали вовремя отстроить дом в Варшаве? Если Михал нас бросил, мы станем нищими.

Пришла оттепель. В широко распахнутые ворота вкатился грузовик Хартвига. С крыши кабины свисали мокрые ветки, сорванные с кустов орешника. В ту ночь наши вещи отправились в Варшаву. Мы с матерью легли на Альбинину кровать, которая оставалась в Тшебини. Утром в «фиате» поехали в Краков, на железнодорожный вокзал. Кондуктор открыл нам купе первого класса.

Я проснулся, когда поезд въезжал на станцию. Вагоны, стоящие на соседних путях, перемещались все медленнее. Мы остановились возле доски с надписью ВАРШАВА ГЛАВНАЯ — ТОВАРНАЯ. Мать опустила окно и позвала носильщика. Держась за поручни, мы по ступенькам спустились на траву. Между буферами висели цепи. У ржавых колес были серебряные ободья. Мы пошли в сторону паровоза, который стоял перед вытоптанным пригорком. Из котла капала вода. Вдруг оттуда с шипеньем вырвался пар. Мать схватила меня за руку и втащила на пригорок.

Впереди вставало солнце. Кирпичная пыль подкрашивала его свет красным. Неподалеку высились две одинокие стены. За ними влево тянулись развалины. Сплошные развалины и трубы, до самого горизонта.

Из-за пригорка вынырнул Михал.

— Не представляла, что это так ужасно выглядит, — сказала мать.

— Подальше от центра лучше.

Под пригорком стояли автомобили. Мы подошли к коричневому. Шофер открыл плоский багажник, к которому было прикреплено запасное колесо. Пока он укладывал принесенные носильщиком чемоданы, я обошел вокруг машины. Погладил блестящее крыло и серебряные нашлепки на капоте.

— Какой это автомобиль? — спросил я.

— Французский, — сказал шофер.

— Как называется?

— «Ситроен».

Михал посоветовал мне сесть спереди. Машина бесшумно тронулась. Мы свернули направо, а потом сразу налево. Широкая улица. Наша машина ехала среди грузовиков и трамваев. Из развалин торчали стены. Между этажами висели мраморные и деревянные лестницы. Солнце заливало светом желтые, зеленые и голубые комнаты. Огромные глубокие воронки. Тропки среди груд кирпича.

Мы замедлили ход, чтобы объехать автомобили, стоящие перед уцелевшим домом. Грузчики выносили чемоданы. На тротуаре военные и штатские.

— Что это? — спросила мать.

— «Полония», — сказал Михал. — Гостиница.

На очередном перекрестке мы повернули направо. Сохранившиеся первые этажи были заняты магазинчиками и ресторанами. В подворотнях развешаны пальто. В колясках рикш под зонтами навалена одежда и обувь. Под окнами, через которые подавали суп в мисках, сидели закутанные в солдатские одеяла женщины. На шее у них висели на веревочке подносики с разными мелочами на продажу. Сквозь проломы в стенах над первыми этажами виднелись соседние улицы. В потоках света кружилась сажа и пыль.

Люди ходили не только по тротуарам, очищенным от развалин, но и по мостовым, и по трамвайным путям.

Перекрашенные в коричневый цвет немецкие шинели. Зеленые английские мундиры со знаками различия на рукаве. Свитеры из американских носков. Галифе и высокие сапоги. Пилотки и фуражки. Короткие платья и высокие пробковые танкетки. Нейлоновые чулки со швом. Широкополые шляпы. Сумки через плечо.

У ворот толпа детей. Люди с палками загораживали проход в темный двор.

— Что там? — спросила мать.

— «Полония», — сказал Михал. — Кинотеатр.

Зазвонил трамвай. Прохожие сошли с рельсов. Шофер резиновой подошвой нажал на газ. «Ситроен» двинулся за трамваем. За окном мелькнула висящая на стене погнутая синяя табличка УЛ. ПИЯ XI. Мы ехали вдоль торчащих из развалин фонарей. Два каменных дома. За оградой статуя Богоматери. Мы въехали на площадь. На ступенях костела, под башней в короне, стояли на коленях люди с горящими свечами в руках.

— Христа Спасителя, — сказала мать.

Мы обогнали трамвай. На дверях изрешеченных снарядами домов белели листки бумаги. Окна, забитые досками. Цветы под распятием. Еще одна площадь. Каменные сапоги на цоколе. Пожарная команда. Казармы среди деревьев. Солдаты в фуражках с голубыми околышами. Трамвайное депо. Зеленые ворота.

В мраморном доме вспыхнул свет. Михал сказал, что это дом Веделя[61], который уцелел, потому что в нем жили немцы. Напротив на Дворковой был базар. Деревянные ларьки и крестьянские подводы на автомобильных шинах.

Слева показался разрушенный костел.

— Святого Михала, — сказал шофер.

Потом начались луга, но по правую сторону и дальше были дома, один ниже другого. И среди них светло-желтый двухэтажный дом, явно только что отстроенный.

— Нам сюда, — сказал Михал.

«Ситроен» подкатил к краю тротуара. Цементные ступеньки вели к выкрашенной в белый цвет двери. На стене синяя табличка: ПУЛАВСКАЯ УЛ. 102. Мы вышли из машины. Пахнуло штукатуркой.

— Далеко, — вздохнула мать. — Слишком поздно приехали.

Дом был симметричный. В окнах витрин по обеим сторонам двери отражалось солнце, поднимавшееся с лугов за костелом. В магазине слева под красными буквами СТАН. СТАНКЕВИЧ МЯСНЫЕ ПРОДУКТЫ к окну была прилеплена фотография Берута. Магазин справа еще не работал. На стекле виднелось намалеванное известью слово РЕМОНТ. Над магазинами нависали балконы. В открытой двери левого балкона колыхалась занавеска. Дверь справа была закрыта. За стеклом висела люстра.

— Кто там живет? — спросила мать, указывая на балкон с занавеской.

— Станкевич, — сказал Михал.

Мы вошли внутрь. На площадке между этажами лестница круто повернула. Михал вынул латунный ключ.

— Справа они. Слева мы.

Когда Михал уехал на работу, а мать принялась распаковывать в столовой вещи, я пошел в салон. Там было довольно тесно. В углу возвышалась большая кафельная печь. Между ней и дверью располагался диван. Из-под него вылезал край свернутого в рулон ковра. Напротив дивана, под окном, выходящим во двор, стоял рояль. На нем — фарфоровая статуэтка обнаженной рыжеволосой женщины. Похожих женщин я видел в немецких журналах, которые остались в Лиготе.

Я растянулся поперек кресла. На ковре лежали мои книжки. Я поднял первый том «Дэвида Копперфилда». Наши судьбы были похожи. Мы оба потеряли отцов. Плохие люди хотели нас погубить. Чтобы понять, почему мы уцелели, я весной, летом и осенью прошлого года читал первый том. Страдания ребенка и стечения обстоятельств. Почему никто не сказал, что я спасся случайно? Все говорили о чуде.

«Чудо, чудо!» — кричал пан Рыглинский.

«Истинное чудо», — сопела матушка Хирняковой.

«Чудо из чудес», — заявила молодая еврейка, которая пришла к Анде Кац поглядеть на еврейского ребенка.

Зимой, после отъезда Михала в Варшаву, я заглянул во второй том. Дэвид вырос. Стал старше меня. Я начал пропускать строчки и абзацы. Раззевавшись, поменял тома. Может быть, я что-то проглядел? Если чудо не отличается от случайности, почему оно по-другому называется? Мне хотелось спросить об этом Михала, но его не было. Он наверняка читал «Дэвида Копперфилда» в гимназии и сумел бы ответить.

Вошла мать. Рассерженная. Что я, оглох? Она зовет, кричит — без толку! Велела мне вынести газеты, в которые был завернут фарфор. Прижимая к груди измятые «Голоса народа», я спустился вниз. Двор был обнесен кирпичной оградой, кирпичи частично заходили один на другой. В промежутках между ними виднелись обгоревшие деревья соседей. У ограды стоял железный бак для мусора. Я поднял крышку и выбросил газеты.

Из дома я вышел на Пулавскую и повернул направо. Возле ближайшей трамвайной остановки начиналась улица Мальчевского. Еще раз направо. Вдоль моего тротуара тянулись заросшие сады. Сломанные деревья полулежали на кустах. В глубине стояли иссеченные снарядами особняки. Я огибал заполненные водой воронки от бомб. За узкой Тынецкой улицей начиналась железная ограда, за которой стоял длинный белый дом.

На противоположной стороне Мальчевского мальчишки гоняли по площадке тряпичный мяч. Рядом на тротуаре лежали велосипеды.

— Играешь? — крикнул Самый Большой.

— У меня нога болит.

Притворно хромая, я вернулся домой.

Мать сливала картошку. Держа через тряпку ручки кастрюли, она наклонилась над раковиной и сдвинула крышку. Пар заслонил ее лицо. Она потрясла кастрюлю, чтобы вылить остатки воды, и поставила ее на плиту. Когда пар перестал подниматься, бросила в кастрюлю кусок масла, налила полстакана молока и накрошила укропу. Растолкла все деревянной толкушкой и положила мне на тарелку. Добавила куриные печеночки, которые тушились с луком на сковородке. Мне нужно есть печенку, потому что я бледный. Она купила свежую внизу у Станкевича. Я поднял взгляд над тарелкой.

— Он симпатичный, — сказала мать. — Но разве поймешь, о чем он думает?

Во второй половине дня пришла Кароля Шнепф. Она теперь работала юрисконсультом в министерстве и жила в гостинице «Полония». Мать провела ее в салон. Они сели на диван. Я развернул кресло в их сторону. Солнце из-за рояля позолотило обеих. На Кароле было коричневое платье в горошек. На одном горошке мать заметила черную точку. Сдула ее и сказала, что здесь повсюду сажа. Михалу приходится каждый день менять рубашку. Когда наконец уберут эти развалины?

— Никогда, — сказала Кароля. — Власти у нас темные. Мой начальник не знает, что такое пишущая машинка. Министр ничем не лучше. Кроме того, все воруют. Вчера я забыла очки. Возвращаюсь в гостиницу. В шкафу мужское пальто! Я проверила дверь. Мой номер. Подняла крик. Прибежал администратор. «Я не знал, что вам днем понадобится номер. Надо было предупредить».

— Русские штучки, — вздохнула мать.

— Да мне плевать. — Кароля махнула рукой. — Я жду, пока брат меня отсюда вытащит. В Тель-Авив или в Нью-Йорк.

— Муля женился, — сказала мать.

— Знаю. На сабре[62].

— Ты только подумай, какая наглость! — Мать начала новую тему. — Жена Гомулки[63] настаивает, чтобы Михал сменил фамилию. А то им постоянно приходится объяснять, что он еврей, а не немец. «Субъективно», мол, это не имеет значения, а вот «объективно» не идет на пользу делу.

— Антисемитка! — возмутилась Кароля.

— Еврейка, — пожала плечами мать.

— Откуда ты знаешь?

— Михал ее видел.

В кухни засвистел чайник. Мать принесла чай.

— Я ничего не успела спечь, — оправдывалась она. — Не знаю даже, работает ли духовка.

— У Михала золотое сердце, — объявила Кароля.

— Он всем верит, — вздохнула мать. — Взял на работу эндека[64], который перед войной расхаживал по Бориславу в корпорантской[65] фуражке.

— Идеалист.

— Работает как вол. А я не могу свести концы с концами.

— При коммунизме все будет бесплатно, — пошутила Кароля.

— Пока нужно заплатить Станкевичу за паркет.

— Почему Станкевичу? — удивился я.

— Он хозяин дома, — объяснила Кароля. — Я составляла договор.

— Да знает он! — махнула рукой мать. — Только ничего не желает помнить. С ума меня скоро сведет! Днем где-то шляется. Уроки делает ночью, когда Михал обедает. Вечные скандалы. Один кричит: «Опять клякс насажал!» А другой: «Нет, не насажал». Пока мы с ним были одни в Тшебине, все было спокойно. Теперь снова начнется.

— Делай уроки днем, — посоветовала Кароля.

— Михал нервный, — сказала мать. — А он, — она показала на меня, — никого не любит.

— Ничего, поумнеет.

— Когда?! — взорвалась мать. — Ему уже одиннадцать!

Я ушел в столовую. Балконная дверь была открыта. Орел с люстры смотрел на верхушки деревьев, покачивающиеся над трамвайными рельсами. Я высунулся наружу. За Мальчевского виднелось еще несколько улиц, тоже сворачивающих направо. По другой стороне Пулавской были только луга. Их быстро накрывала тень надвигающейся от Вислы тучи.

Сверкнуло. Вдруг я увидел гусар. Они ехали по направлению к костелу Святого Михала. Колонна выползала из лугов, расположенных еще дальше улиц, которые были видны с балкона. Бешеные глаза коней. Развевающиеся гривы. Зады с хвостами. Рыцари в доспехах. Золотые шлемы и мечи в руках, защищенных наручами. Длинные, до земли, плащи. Между гусар, держась за седла, бежали солдаты, у которых я в Лиготе отрезал закрывающие затылки поля касок. Тонкие, как жало, штыки позвякивали о каски с орлами.

Сверкнуло. Орлы в коронах. Черные береты. Зеленые мундиры. В высокой траве мелькали лошадиные ноги и головы в немецких касках с бело-красными[66] повязками.

Сверкнуло. Гусар, ехавший первым, повернулся ко мне, словно намереваясь что-то сказать.

Но тут я услышал стук копыт и посмотрел вниз на мостовую. Маленькая лошадка волокла телегу, нагруженную чем-то черным. Рядом шел мужик, держа в руке поводья. Когда они скрылись под балконом, я поднял голову. Гусар уже не было. Телега выезжала из-под балкона.

— Земля! — закричал мужик. — Земля для цветов!

Я поел поджаренной картошки и лег спать. Мне снилось, что под кроватью бегают вырезанные из бумаги зеленые мальчишки. Присоединившись к ним, я заметил на спинах у них штампы ЮНРРА[67]. Они то сбивались в кучу, то рассыпались. Некоторые были очень бледные. Я проснулся весь в поту. Мне казалось, что под кровать лезут немцы.

Утром мы вышли на Пулавскую. На матери был желтоватый в коричневую полоску костюм, а на мне — брюки гольф с пряжками. На спине ранец. Мы пересекли улицу Мальчевского. Поравнялись с железной оградой, за которой в глубине заросшего деревьями двора стоял длинный дом с несколькими подъездами. Из открытого окна с выставленным на подоконник горшком с пеларгонией неслись негромкие звуки радио:

Мы свернули в улицу Воронича, которую я видел с балкона. Возле школы имени Королевы Ядвиги мать поправила мне волосы и пригладила брови.

Классным руководителем был ксендз. Мы застали его в пустом классе — дети ушли на физкультуру. Переложив четки в левую руку, он поздоровался с нами. Я снял ранец. Он спросил, что я читаю.

— «Дэвида Копперфилда», — ответила мать.

— Печальная книжка.

Мать наклонилась к ксендзу.

— Только мы с ним остались в живых, — тихо сказала она. — Из всей семьи.

— Страшные времена.

— Я не хочу, чтобы его дразнили.

— Да кто же станет его дразнить? — удивился ксендз.

На спортплощадке девочки перебрасывались теннисным мячом. Мальчишки выстроились в очередь на некотором расстоянии от лежащей на двух столбиках тонкой палочки. Ксендз представил меня учителю физкультуры и вернулся в дом.

— Встань сзади, — велел мне учитель и засвистел в свисток.

Стоящий первым мальчик с бело-красной повязкой на рукаве перепрыгнул через перекладину и встал за мной. Свисток. Следующий. Вскоре я оказался в середине очереди. Поглядел на палочку. Она доставала мне до пупа.

— Теперь ты, — кивнул мне учитель. Я сбил перекладину.

— Еще раз.

Высоко поднимая ноги, я побежал прежним путем. Тихонько позвякивали пряжки на гольфах. Я не знал, как лучше оттолкнуться от земли. Опять сбил палочку со столбиков.

— Не могу.

— Можешь, — сказал физкультурник. — Раз другие могут, значит, и ты сможешь.

Разбегаясь, я решил оттолкнуться правой ногой. Но, услыхав смех девчонок, сбился и перед перекладиной остановился.

— Отдохни, — сказал физкультурник.

За партой я сидел один. Мой сосед куда-то пересел. Слышно было, как скребут перья о стенки чернильниц. Вечное перо было у одного только Михальского, который сидел передо мной. Дежурный с бело-красной повязкой стрелял в меня бумажными шариками. Я прятал шарики в карман.

На последнем уроке был классный час. Ксендз сел на кафедру и, покачивая торчащими из-под сутаны узконосыми туфлями, спросил у девочек, что было сегодня в классе. Они пожаловались, что дежурный выпил чернила из чернильницы на кафедре.

— Как это выпил? — удивился ксендз. Все захихикали.

— Она была пустая, — пробормотал дежурный. Ксендз отправил его за чернилами. Дежурный вернулся с большой бутылкой и наполнил учительскую чернильницу. Ксендз поручил ему проверить все чернильницы. Переходя от парты к парте, дежурный подливал чернила в чернильницы. В мою он тоже стал наливать, хотя она была полна. Чернила потекли в сторону тетради. Побоявшись испачкать гольфы, я выскочил из-за парты. Михальский левой рукой спас тетрадь.

— Что происходит? — спросил ксендз.

Дети расхохотались.

— Она была полная, — буркнул дежурный.

— Извинись! — Ксендз перестал болтать ногами.

— Зачем он сюда пришел?

— А куда ему было идти?

— В Палестину, — шепнул дежурный.

— Куда? — не расслышал ксендз.

— Я сказал «извиняюсь».

На улице я достал из ранца завтрак и развернул бумагу.

— Евреи убили Иисуса Христа, — прокричал мне вслед дежурный.

Рот у меня был забит хлебом с ветчиной.

— Прислужники русских!

Я с трудом проглотил кусок.

— Коммунисты!

— Я скажу ксендзу!

Он отцепился. Я продолжал есть. У ограды, за которой стоял длинный дом, выбросил в кусты пахнущую ветчиной бумагу.

С тех пор после уроков я оставался в классе, дожидаясь, пока все уйдут из школы. Однажды (в тот день лил дождь) я увидел в окно, что завуч останавливает выходящих и направляет обратно в школу. Из любопытства я выглянул в коридор. Все шли в физкультурный зал. Я тоже пошел и сел под лесенками, с которых свисали толстые веревки. Мальчишки обкручивали ими шеи и изображали висельников. В зале шептались и хихикали. Сторожа принесли из учительской стол и поставили рядом с кожаным конем для прыжков. Окна закрыли. Стало жарко и душно. Появился взмокший завуч и какой-то человек в кожаном пальто. Они залезли на стол.

— Вчера под Балигрудом, — зычным гробовым голосом начал завуч, — был убит генерал Кароль Сверчевский[69]. Легендарный «Вальтер», командир Интербригады в Испании, командующий Второй армией Войска Польского, пал от пуль реакции. Вооруженные банды подполья укусили протянутую им руку.

Мужчина в кожаном пальто наклонился к оратору.

— Открыть окна! — крикнул завуч.

Сторожа начали протискиваться к стенам. Вместе с холодным воздухом в зал ворвались капли дождя. Кто-то взвизгнул. Мужчина в пальто поднял руку. В наступившей тишине мы услышали рев заводских сирен.

— Везде так воют, — сказал он.

После собрания я вернулся в класс. Вытер мокрой тряпкой доску и стал рисовать. Белое небо растворялось во влажной черноте. По траве, изображенной легкими ударами мела, скакали кони. Их мощные крупы покрывала похожая на шерсть пыль. Гусар, который во сне посмотрел на меня, ехал с непокрытой головой, выкрикивая команды. Нацелился мечом в ту часть чистой доски, где должны были появиться развалины костела Святого Михала. Глаза получились не очень хорошо. Я пририсовал гусару шлем с султаном, а затем опустил забрало.

— Можно, я кое-что исправлю? — услышал я за спиной голос Михальского.

Я обернулся и отодвинулся. Михальский стер забрало и взял мел в левую руку. Движения у него были какие-то странные. Шлеп! Шлеп! Шлеп! Между пальцами мелькнули глаза гусара. Когда Михальский опустил руку, чтобы нарисовать нос, я увидел вокруг зрачков белые прожилки.

— Мелом трудно, — сказал он.

— А на листке мало места.

— У меня дома есть бристоль[70].

Михальский жил в одном из подъездов длинного белого дома. На втором этаже достал ключ. Мы вошли в квартиру. В прихожей было темно. Когда он зажег свет, я увидел картину в золотой раме. На ней желтели и зеленели огромные каштаны. Посередине стоял розовый дворец. Под колоннадой статуя женщины с опущенной головой. Во дворец вбегал посыльный с корзиной цветов на голове. Горел газовый фонарь. На ржаво-сине-серой дороге высыхал дождь. Но было в картине что-то странное. Вдруг я понял, что это зеркало. Настоящая картина висела на противоположной стене. Я повернул голову. Михальский улыбнулся.

— «Весна 1906»[71], — сказал он. — Дедушка ее любит.

Вдоль дворца ехали казаки в длинных бешметах и круглых шапках с узкими синими околышами. Из-за спин у них торчали винтовки. В руках нагайки. Двое спереди. На гнедых конях с белыми отметинами возле копыт. Двое сзади. На белом и пегом. Они настороженно озирались. Между казаками шли молодые парни. Один в пальто, шляпе и блестящих сапогах, второй — в куртке и распахнутой на груди рубашке.

— Дедушку арестовали.

— Когда? — испугался я.

— Тогда, — он показал на картину.

— Сибирь?

— Волчий билет.

Мы вошли в комнату. Там тоже было темно. Окно заслоняли ветки деревьев. Михальский снова повернул выключатель. Я нагнулся над лежащим на столе листом бристоля. За огромной башней на холме садилось солнце, нарисованное золотой краской. В камнях, уложенных один на другой, блестели кристаллы. Высоко на галереях стояли алебардщики размером с пуговицу от рубашки. К башне примыкали стены, за которыми виднелись зеленые крыши. С холма спускалась дорога. Она вилась среди деревьев, набираясь красок. Появились трава и песок. Вверх по дороге ехали рыцари. Ноги лошадей перемешались. Ветер развевал хвосты. На ремнях висели мечи. Спины всадников сгорбила усталость. Они были без шлемов. Светлые кудри падали на плечи. У того, что ехал впереди, на голове была корона. Рубины и золото.

— Возвращение короля Артура, — сказал Михальский.

— Откуда?

— С войны.

С тех пор мы стали уходить из школы вместе. До обеда рисовали; потом — вечером — продолжали. Лампа горела все время. По ватману двигались тени голов. Мы рисовали, стоя на коленях на придвинутых к столу стульях: Михальский — людей, я — лошадей. Глаза я оставлял ему. Мы менялись местами. Тени скрещивались.

— Почему так пусто между конями? — спросил Михальский.

— Тут будут бежать солдаты и повстанцы, держась за седла.

— Бегство?

— Гусары уводят их к себе.

Рисуя, Михальский рассказывал о дедушке, с которым жил. (На стене висела его фотография в судейской тоге: седина; лоб, бровь и щека рассечены шрамом, прикрытым очками.) Когда началась школьная забастовка[72], он со своим волчьим билетом уехал в Галицию.

— Из-за чего была забастовка?

— Из-за права учиться по-польски.

В Кракове он закончил гимназию. Изучал право в Вене. Адвокатская контора. Мировая война. Наступление Брусилова. Сибирь. Революция. Побег в Польшу. Война с большевиками. Чудо на Висле[73]. Ранение под Комарувом[74] (казак полоснул его саблей по лицу). Выздоровление. Работа судьей. Сентябрьская катастрофа[75]. Офицерский лагерь. Развалины Варшавы. Поиски дочери и внука. У дочери туберкулез. Повонзки[76]. Посылка из Лондона. Ордена сына[77].

Мы закончили набросок. Начали раскрашивать.

Михальский не пришел в школу. Дежурный снова стал стрелять в меня бумажными шариками. После уроков я пошел в белый дом. Постучал. Тишина. Я вышел во двор. За окном с пеларгонией по-прежнему играло радио:

По тротуару вдоль железной ограды шел наш ксендз. В правой руке он держал четки. Я догнал его около улицы Мальчевского. Услыхав мои шаги, он обернулся.

— Что случилось с Михальским?

— Он к нам уже не вернется.

— Почему?

— Уехал.

— Куда?

— В Тарнув. К тетке.

— Почему?

— Деда арестовали.

— За что?

— Он был судьей.

Со стороны костела Святого Михала подъехал трамвай, «четверка». Заскрежетали тормоза. С дуги посыпались искры. Остановка. Выходят, садятся. Дзинь-дзинь-дзинь. Уехал. Ксендз свободной рукой потрепал меня по плечу. Мы перешли улицу.

Около мясного магазина я сунул руку в карман. Полно шариков. Хорошо, что Михал — инженер.

— А есть святой Вильгельм? — спросил я.

— Вильгельм Завоеватель, — засмеялся ксендз.

— А сколько всего святых?

— О, очень много! — Он посерьезнел. — В раю все святые.

Возле костела Святого Михала он поднял руку с четками и, выпрямив два пальца, начертил в воздухе небольшой крест. Я хотел спросить, не знает ли ксендз адреса Михальских в Тарнуве, но он уже скрылся в подъезде недавно отстроенного дома. Перебирая шарики в кармане, я пошел домой.

Я думал о смерти. Впервые она появилась в гондоле под цеппелином на гладких холодных страницах немецкой энциклопедии. При русских поселилась в здании полиции на Панской напротив нас. С немцами вошла к нам во двор. Воняя карболкой, открыла дверь в квартиру. В подвале нагнулась над ведром, полным отходов. С тех пор я видел ее везде. Сидя верхом на коне, она стреляла из пистолета; сорвала у матери с ноги туфлю. Заглядывала под кровать и в мансарду. Кралась за мной по пятам, когда мы шли за стеной человеческих спин по Панской. Кашляя и харкая кровью, ворвалась на чердак. На ней был желтый галстук. Она даже в колодец влезла. После войны искала цветок папоротника и странным образом высовывалась со страниц журналов про живопись. Это она хотела утопить меня в пруду в Тшебини. Но тогда я ее не видел.

Перед отъездом в Варшаву я пошел на пруд. Изо льда торчали засохшие стебли тростника. С них капала вода. Дети катались по льду на ногах. Куда девались лягушки?

В столовой мать разворачивала пакет, завернутый в газету, на которой было крупно напечатано: АМНИСТИЯ: ИЗ ПОДПОЛЬЯ ВЫШЛО ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ТЫСЯЧ. Достала коробку с древнееврейскими буквами. Маца! Улыбнулась. Можно не есть хлеба на Пасху. Рассказала мне, как ходила в синагогу на Твардой. Ужасные развалины! Разрушенная синагога. В соседнем доме давали голландскую мацу.

Перед синагогой стояли на коленях евреи, которых выпустили из России. Мать познакомилась с каким-то Кацем, Айдманом и Корнхабером, который потерял в Сибири зубы; Аврум Хоршовский показал ей отмороженные руки и рассказал, как пек хлеб из опилок. Старшина Хауптман проклинал войну в Маньчжурии. Все они собирались в Палестину. Даже Фридляндер, у которого развалился ортопедический башмак, и тот отправлялся в путь. В России все было задаром, но обуви не было. Он надеялся, что у Стены Плача встретит какого-нибудь добросердечного богача. Лянгерман, Шварц, Семиль… В устах матери эти фамилии звучали привычно.

Мать решила заштопать все носки, чтобы к празднику не осталось ничего дырявого. Велела мне вывернуть карманы. Может, протерлись. Один раз она уже их латала.

На ковер посыпались бумажные шарики.

— Что это? — спросила она.

— Шарики.

Она пошла за щеткой и совком.

Школьный год закончился. Я перешел в следующий класс. Михал подарил мне кожаный мяч и серебряный насос. Мяч был легкий и твердый. Я стукнул по нему, он ударился об пол и отскочил. Я поддал его ногой. Он ударил по роялю, и рояль издал глухой звук. Мать сказала, что дома играть нельзя. Я положил насос рядом с рыжеволосой фарфоровой женщиной и вышел с мячом на улицу. Отверстие, через которое засовывали камеру, было зашнуровано ремешком. Мне хотелось посмотреть на узелок, но он был спрятан под кожаной покрышкой. Узлы меня интересовали, потому что я все еще не научился завязывать шнурки. (Утром приходил в кухню и ставил ногу на стул.)

Воронки от бомб на улице Мальчевского высохли. Я остановился на углу Тынецкой. Мальчишки прервали игру и перешли на мою сторону. Самый Большой понюхал мяч.

— Настоящий! — сказал он. — Под ремешком есть сосок.

— Зачем? — спросил кто-то.

— Чтоб надувать.

Я протянул ему мяч. Он нежно его погладил, а потом подбросил вверх. Мяч полетел над мостовой. Но прежде чем он коснулся тротуара, Самый Большой подбежал и пнул его. Мяч снова поднялся в воздух. На этот раз выше проводов. В ветвях дерева замер и начал падать. Мальчишки изготовились. Прием головой. Удар. Мяч укатился в кусты. Я за ним. Но догнать не смог. Самый Большой паснул мяч мне. Я его отбил, но куда-то не туда.

Я отступил на тротуар и заложил руки за спину.

Утром я почувствовал запах яичницы. Откинул одеяло и вышел в коридор. Между столовой и входной дверью, напротив телефона, стоял велосипед с моторчиком. Я тронул правую педаль. Она завертелась. Я погладил блестящее кожаное седло. На пороге кухни появилась, заслонив свет, мать. Серебряные спицы в колесах посерели.

— Увидел? — спросила мать.

— Классный!

— Михал вчера вечером привез. Он всегда о тебе думает.

— Можно, я покатаюсь?

— После завтрака.

Я поставил велосипед на мостовую у края тротуара. Осторожно перенес ногу через раму и надавил на педаль. Когда велосипед тронулся, сел на седло. Крутя педалями, миновал улицу Мальчевского. Загудел автомобиль. Я прижался к тротуару. Около улицы Воронича нажал рычажок на руле. Моторчик затрещал. Я нажал посильнее. Меня швырнуло вперед. Я перестал крутить педали. Велосипедист, которого я обогнал, вытаращил глаза.

Я увидел уходящую влево улицу. Тут луга кончались. Я сбавил обороты, притормозил педалями и, развернувшись, поехал в ту сторону. Яркое утреннее солнце теперь светило мне прямо в глаза. Я мчался вниз, лавируя между камнями и комками засохшей грязи.

Редкие дома. Над садиками поднимался пар. Я оглянулся. Пригорки, с которых я съезжал, заслонили город. Я выехал на открытое место. Поперек дороги тянулись большие деревья. Они закрыли солнце. Между ними бежало шоссе.

Я свернул направо. Вонючие «декавки», квадратные «ханомаги», «опели» и «ситроены» обгоняли медленно катящие крестьянские подводы. Попадались даже черные «демократки»[78], которые я впервые увидел около кинотеатра в Тшебини. Я прибавил оборотов и вытер ладонь о штаны.

Я думал о разных вещах. Почему в Варшаве ластик называют резинкой? С какой стороны у левши рукоятка переключения скоростей? И могут ли у отца на черно-белом снимке быть зеленые глаза?

Под доской с надписью ВИЛЯНУВ[79] я увидел маленькую собачку. Остановился и взял ее на руки. Она завиляла хвостом. Я сунул ее за пазуху. Домой мы вернулись вместе. Мать покормила ее. Она заснула рядом с креслом, положив морду на книги.

Днем пришла Кароля. Собачонка подбежала к ней, стала ласкаться. А она ее отогнала с криком, что та «страшно воняет».

Вечером собачка уселась под столом в столовой. Михал, кормя ее блинчиком, улыбнулся и стал рассказывать о своей дворняге в Раточине, которая вечно была голодна. Они с Юлеком решили проверить, сколько она может съесть. Наложили полную миску кукурузной каши, политой соусом. Пес все сожрал. Добавили. Вылизал. Еще наложили. Он заскулил, но от миски не отходил. Плакал и ел.

— Как его звали?

— Кого?

— Пса?

— Никак.

С тех пор мы путешествовали вместе. Собачка — в ранце, висевшем на раме.

Однажды я снова поехал вниз к большим деревьям, между которыми бежало шоссе. Под доской с надписью ВИЛЯНУВ нас стал обгонять грузовик, переделанный в автобус. Рычал дизельный мотор. Дрожали крылья и прикрученные к фарам флажки. Сзади на железных подножках стояли люди. От черного выхлопного дыма мне стало нехорошо. Я съехал на обочину и, положив велосипед на траву, вытащил собаку из ранца. Как только я выпустил ее из рук, она стремглав припустила прочь от дороги.

— Собачка! Собачка! — долго кричал я ей вслед. Она даже не оглянулась.

Взяв мяч, я поехал на улицу Мальчевского. Увидев, что ребята на своих велосипедах описывают по площадке круги, выключил мотор и стал крутить педали ногами. Они подкатили ко мне.

— Гонки! — крикнул Самый Большой. — Кто первый до конца улицы?

Привстав на седлах, они принялись изо всех сил давить на педали. Я толкнул рычажок вперед. У них не было ни малейших шансов. Мы медленно вернулись на площадку. Я оставил ребятам мяч, а сам поехал кататься. В развалинах я нашел ужа. Чем он кормится среди камней? Возвращаясь к обеду домой, я заехал на Мальчевского.

— Велосипедист приехал! — крикнул Самый Большой и отдал мне мяч.

Каникулы закончились. Михальский не вернулся. Я рассказал матери про дежурного. Михал нашел школу на Жолибоже. Она называлась РОДД. Находилась далеко, зато закон Божий там не учили. К сожалению, у них не было мест, но в октябре кто-то должен был уехать с родителями за границу. Нам пообещали позвонить.

— Что такое РОДД?

— Рабочее общество друзей детей.

Дожидаясь, пока позвонят, я ходил в школу на Воронича через пень-колоду.

Мать накрыла к обеду, но приборы положила только мне и Михалу. На специальный поднос поставила серебряный подсвечник с четырьмя свечками. Когда появилась первая звезда, открыла сумочку. Я испугался, что она вынет фотографию отца. Но она достала цветастый платок, накинула его на голову и стала зажигать свечи. За маму, убитую в Белжеце. За папу, который умер от дизентерии в Флоссенбурге. (Из конторы его отправили в каменоломню, потому что у него разбились очки.) За Бронека, который так ужасно болел. И за Ромуся.

С улицы донесся голос Михала. Он сказал шоферу, что сегодня тот ему больше не понадобится. Хлопнула дверца. Затренькал дверной звонок. Поздоровались. Пальто. Михал заглянул в комнату. Долго еще она будет поститься? Не забыла, что мы идем к Розенталям? Мытье рук. Наконец обед.

Мать опустила половник в супницу. Задела морковку, которая, увернувшись, проплыла между картошкой и листком сельдерея. Отблески четырех живых огоньков и семи электрических свечек на люстре (одна перегорела, а точно такую же нигде нельзя было достать) задрожали на поверхности супа.

На «четверке» мы доехали до базара на Дворковой. Перешли Пулавскую и направились к дому Веделя. Михал постучал в дверь. В зарешеченном окошечке появилось лицо солдата с кожаным ремешком под подбородком. Привстав на цыпочки, Михал сообщил ему, к кому мы идем. Солдат исчез. Мы ходили взад-вперед по тротуару.

— Вечно надо ждать! — сказала мать.

— Охраняют, — Михал развел руками.

Заскрежетал ключ. Дверь открыл солдат в фуражке с голубым околышем. Мы вошли. В деревянной будочке у телефона сидел штатский. Михал приподнял шляпу. Штатский даже не шелохнулся. По мраморной лестнице мы поднялись наверх.

Старик Розенталь вцепился пальцами в подлокотники кресла. Из суконной обивки спинки, возвышавшейся над его седой головой, вылезали конские волосы. Он с улыбкой подался к нам навстречу и чуть отодвинул назад опирающиеся на подножку ноги в войлочных шлепанцах.

— Ревматизм замучил, — сказал.

Мы сели на неудобные стулья. Я болтал под столом ногами. С потолка свисала на проводе лампа в фарфоровом колпаке. На книжном шкафу рядом с креслом стояли портреты Маркса, Энгельса и Ленина в кепке. На стене висела фотография Сталина.

Запахло кофе. Пани Розенталь принесла из кухни кофейник и кувшинчик со сливками, которые купила утром на Дворковой.

— Niemals kann man wissen, was wird es heute sein, — вздохнула она.

— Solche Zeiten haben wir[80], — мать пододвинула ко мне свою чашку.

Облизывая губы, я улыбнулся Сталину.

Розентали познакомились в кабинке, подвешенной к гигантскому колесу Riesenrad.

Он попал в Вену после проигранной войны с Польшей[81]. Его отправил туда Коминтерн. В тот день он много часов кряду уверял австрийских товарищей, что ничто не сможет задержать начало революции в Европе. Вечером пошел отдохнуть в парк аттракционов.

Она родилась в этом городе, а в Пратер поехала вечером (в фиакре), потому что ужасно скучала в родительской кондитерской на Кернтерштрассе.

Он пригласил ее в кафе при гостинице. Кельнер поставил перед ними на мраморную столешницу кофейник с кофе, две чашки и маленький кувшинчик со сливками. На салфетки с тисненым узором положил серебряные ложечки.

Спустя несколько дней из Москвы пришла телеграмма: ВОЗДЕРЖАТЬСЯ ПЕРЕГОВОРОВ ТЧК ВЕРНУТЬСЯ БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО ТЧК. Они вместе пошли в польское посольство за транзитными визами. Однако консул слышать ни о чем не хотел. Только когда она расплакалась, сжалился и поставил ей в паспорт печать.

В Москву они поехали в спальном вагоне.

Через несколько месяцев почтальон принес в кондитерскую на Кернтерштрассе конверт с марками, на которых были серпы и молоты.

Я подошел к книжному шкафу и стал разглядывать названия, напечатанные русскими буквами на корешках.

За бутылочкой чернил и стаканом с ручками и цветными карандашами начинались золотые готические буквы.

Karl Heinrich Marx «Das Kapital», «Kritik der politischen Oekonomie» и «Die Klassenkaempfe in Frankreich».

Friedrich Engels «Anti-Duehring».

«Das Kommunistische Manifest» в красных обложках. Между немецкими книгами были небрежно засунуты бумаги и папки с завязанными бантиком тесемочками. Еще я увидел несколько польских книг: «Тенёта», «Пламя на болотах», «Из гостеприимного края в Польшу» и «Перо в бурю»[82].

— Ты знаешь языки? — обратился ко мне Розенталь.

— Я учу русский и французский.

— Французский?! А зачем? — Он протянул жене пустую чашку и показал пальцем на книжки. — Про революцию все есть по-русски и по-немецки.

— Немецкий! — сверкнула глазами мать. Розенталь погрозил ей пальцем.

— «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается».

— Кто это сказал?! — возмутилась мать.

— Сталин.

— Я не коммунистка, — усмехнулась она.

— Я иду в новую школу, — сказал я.

— Что за школа? — Розенталь снова повернулся ко мне.

— РОДД на Жолибоже, — ответила за меня мать.

— Многие товарищи посылают туда детей, — одобрительно кивнул Розенталь.

— Два трамвая. Разве что Михал будет его подвозить.

— Что ты хочешь изучать? — прищурился Розенталь.

— Историю.

— Лучше химию, — вмешался Михал.

— Будешь учить чужих детей! — предостерегла мать.

— Необязательно, — улыбнулся Розенталь. — Я тоже по уши погружен в историю.

Он спросил, что меня интересует.

— Рыцари.

— Средневековье, — кивнул он. — А до того что было?

— Античность, — ответила мать.

— Вначале, — старик Розенталь поднял палец, — была первобытная община. Потом мир поделился на бедных и богатых. Эксплуатация. Отчуждение. Ненависть. Мировая история — это история классовой борьбы. Спартак, крестьянские восстания и Французская революция, 1789 год. Капитализм. Фабричный пролетариат. Маркс и Энгельс пишут «Коммунистический манифест». Весна народов, 1848-й, Парижская коммуна, 1871-й, и Кровавое воскресенье, 1905-й. Империализм. Большевики. Ленинская теория революции в одной отдельно взятой стране. Наконец, Октябрь. Он, — Розенталь ткнул в мою сторону пальцем, — увидит коммунизм. Близится мировая революция. Вчера, в Вильчей Гуре, колокол возвестил о похоронах империализма. Спустя четыре года и четыре месяца после роспуска Коминтерна возник Коминформ[83]. Нас соблазняли планом Маршалла. Грозили сотней атомных бомб. Создали Бизонию[84]. Все без толку! — Он вытащил из тома «Das Kapital» газету «Голос народа». — Андрей Жданов сказал, что опасность для рабочего класса представляет недооценка собственных сил и переоценка сил империалистического лагеря.

— Да это же война! — испугалась мать.

— Некоторые товарищи считают, что война неизбежна.

На трамвайной остановке кроме нас никого не было.

— Ненормальный! — сказала мать.

— Теоретик. Составляет картотеку в отделе истории.

— Я не хочу войны! — крикнула мать.

— Никакой войны не будет! — раздраженно сказал Михал. — Старик ошалел от радости, что образовали Коминформ. Вчера замучил меня воспоминаниями о двадцатом годе.

Поскольку трамвай все не приезжал, Михал начал рассказывать, как Розенталь ехал в «форде» следом за пятью русскими армиями, приближающимися к Варшаве. На ухабах подскакивали пачки с «Манифестом Временного революционного комитета Польши»[85], который ему дал Юлиан Мархлевский во дворце Браницких в Белостоке. Типографская краска расплывалась от сырости. Подписи Дзержинского, Кона и Прухняка[86] становились неразборчивыми. За автомобилем шлепали по грязи полсотни казаков.

Вечером они остановились у сожженного костела, при котором был яблоневый сад. От запаха гари свербело в носу. Желтые фары «форда» осветили упавшую колокольню. Висящий на цепи колокол касался земли.

Они развели костер. Ели хлеб с яблоками. Пили водку. Лошади жевали овес из привязанных к мордам торб. Караульные сменялись каждый час.

Командир казачьей полусотни нашел в саду молодого ксендза.

«Что вы здесь делаете?» — зевнул Розенталь.

«Жду, пока наши вернутся. Приходский священник в армии. Я сторожу костел».

«Шпион?» — спросил командир.

«Дурак!» — засмеялся Розенталь.

«Все попы — враги советской власти!»

В костер подбросили веток. Вспыхнул огонь.

«Еврей?» — тихо спросил Розенталь.

«Выкрест, — сказал ксендз. — А вы тоже еврей?»

«Нет!»

«Поляк?»

«Коммунист», — сказал Розенталь.

Утром казаки расстреляли ксендза.

«Он бы навлек беду. Я за вас отвечаю головой», — объяснил командир.

Подъехала «четверка». Мы сели в первый вагон. Не успел кондуктор пробить билеты, как трамвай тронулся. Хватаясь за кожаные петли, мы добрались до скамейки. В вагоне никого больше не было. Колеса немилосердно стонали. Появился костел Святого Михала.

— Война, — качала головой мать. — Нельзя говорить такие вещи. Завтра Йом-Кипур. Еще Господь Бог услышит и запишет в книгу.

— Да он просто болтает всякую чушь.

— Не верю я ни в какого ксендза-еврея.

— Фантазирует, — Михал махнул рукой.

— Нечего ему лезть в дела чужих детей!

Из мчащегося трамвая я увидел желтоватое окно с люстрой.

К обеду пришел пан Крауз, начальник Михала, заведующий экономическим отделом ЦК ППР[87]. Мать подала борщ, говядину со свеклой и клюквенный кисель. Это был прощальный обед — Михал переходил в Управление внешней торговли. Разговор шел о России, где оба провели войну. Михал вспоминал Орск. Заснеженные избы. Нефтезавод. Колонны заключенных. (Я думал, что говорят «пленные».) Пан Крауз допил чай и отодвинул стакан.

— Эмбарго, — внезапно сказал он.

— Что вы имеете в виду? — спросил Михал.

— Американцы хотят объявить запрет на продажу товаров стратегического назначения Советскому Союзу. Тут-то мы и сможем оказать услугу русским товарищам. Будем покупать для них. Официально и из-под прилавка.

— Долить? — Мать поднесла к стакану пана Крауза чайник.

— К чайку привык в Казахстане.

Ночью зазвонил телефон. Зашлепали две пары домашних туфель.

— Алло! — Михал взял трубку. — Соединяют с Прагой, — сказал матери.

— У нас никого нет на Праге[88], — услышал я голос матери.

— С чешской Прагой!

— Что?

— Алло! — закричал Михал. — Это Муля!

— Муля! — крикнула мать. — Что он делает в Праге?

— Остановился по дороге в Италию.

— В Италию? Зачем он туда едет?

— Лечить евреев, которых нелегально переправляют в Палестину.

— Нелегально…

— Он заедет к нам! — обрадовался Михал.

— Когда?

— Скоро. С Дитой.

Мать побежала по перрону и скрылась в облаке пара. Вынырнули они уже втроем. Муля был в пиджаке (застегнутом на среднюю пуговицу), белоснежной рубашке и одноцветном галстуке. Дита выглядела потрясающе. Черные волосы волнами падали на плечи. Мы поднялись на пригорок. Мать показала им развалины гетто. К сожалению, день был серый, и часть территории слева от двух уцелевших стен затянуло туманом. Видны были только остатки ближайших домов. Подойдя к «ситроену» (министерскому), Дита покосилась на шофера.

— Одна я бы не поехала. Может зарезать! — по-русски прошептала она.

Оказалось, что русский она знает с детства. Ее родители эмигрировали из России до революции. Теперь они выращивают апельсины.

Дита села сзади. С ней рядом — Муля и мать. Меня Михал посадил к себе на колени.

Автомобиль тронулся. Пошел дождь. Шофер включил дворники. На площади Унии хлынуло как из ведра. Казармы скрылись за струями дождя. Около Дворковой образовался затор.

В столовой стол был накрыт на пятерых. Фарфоровые тарелки и серебряные приборы сверкали в свете люстры. Однако не так ярко, как раньше, потому что еще одна лампочка перегорела.

Мы уселись вокруг стола. На закуску был заливной карп. (До вчерашнего дня он плавал в ванне. Был убит ударом скалки. Теперь лежал на блюде, украшенный петрушкой и кружочками моркови.) Ели осторожно, откладывая кости на край тарелки. Михал получил голову, которую он любил больше всего. После карпа мать принесла грибной суп. Почти черный. Среди белых грибов покачивались светло-желтые клецки. К супу мать подала картофельные драники, прямо из духовки. На каждом дранике таял кусочек масла. Потом мы ели ризотто с курицей. (Рис прислала Нюся из Мюнхена. В посылке была еще открытка с сообщением, что они с Кубецом получили американскую визу.) На десерт был торт из орехов, смолотых в мясорубке.

— Неплохо вам живется! — сказал Муля. — Но можно ли доверять полякам?

— Почему нет?! — возмутился Михал.

— Спроси у Анди. Она тут была.

— Мы строим новый мир.

— Развалины, лохмотья и очереди. — Муля поглядел на улицу через балконную дверь.

— Это наша страна, — сказал Михал.

Мать пододвинула брату сахарницу. Помешивая кофе, он сказал, что вскоре будет создано еврейское государство. Оно станет богатым и сильным. Но пока надо бороться. Англичане не впускают в Палестину евреев, чтобы не обидеть арабов. Он сам находится там нелегально.

— Так по какому же паспорту ты выехал? — спросил Михал.

— По поддельному.

В конце октября я начал волноваться. Почему не звонят из новой школы? Сидя в кресле, я просматривал «Голос народа». Молодежные организации ППР и ППС[89] подписали договор о сотрудничестве. Я посмотрел на дату. В следующую субботу у меня день рождения. Зазвонил телефон. Я выглянул в коридор. Мать как раз положила трубку.

— Куба, — пробормотала она. — Он в больнице.

— Что случилось?

— Язва желудка.

Она сказала, что Куба ждет в саду клиники доктора Плоцкера. На углу Мальчевского и Тынецкой. Попросила, чтобы я пошел, потому что у нее нет сил.

— Издали эту его книжку, — добавила она, когда я открывал дверь.

— Как она называется?

— «Земля без Бога».

— А про нас он пишет?

— Не лучшим образом.

За железной оградой стоял худой мужчина в халате и тапках.

— Вырос, — покачал он головой. — Кто тебя прислал?

— Мама.

— Сама не могла?

— Она занята.

— Ты тоже спешишь?

— Нет.

Он протянул мне через прутья пятьсот злотых.

— Разменяй.

Я пошел в мясной магазин. Запах крови. Я дал банкноту пану Станкевичу. Он вытер руки и, достав кошелек, вытащил из него пачку разноцветных бумажек.

— Мама говорит, ты меняешь школу.

— Да.

— Почему?

— Ребята пристают.

— А в новой школе не будут?

— Нет.

— Почему?

— Потому что там они лучше.

Куба ждал у ограды.

— Я думал, ты не вернешься. — Он пересчитал деньги.

Накануне моего дня рождения, за завтраком, Михал вручил мне подарок. Я разорвал серую бумагу. Внутри была книга Сталина «Вопросы ленинизма». Я отнес ее в салон и положил рядом с велосипедным насосом. Когда я вернулся, Михал расхохотался.

— Олух Царя Небесного! — воскликнул он.

— Почему? — удивилась мать.

— Простофиля! Всему верит. Обманули дурачка…

— Подарки будут завтра, — добавила мать.

Я вышел на балкон. Опершись на холодные перила, смотрел вперед. На рельсах лежали листья. Проезжающие трамваи разбрасывали их в разные стороны. Между ветвями деревьев поблескивали электропровода. За костелом Святого Михала над пожелтевшими лугами летали тучи птиц. Я засунул руки в рукава свитера и поднял голову. Ослепленный солнцем, закрыл глаза.

На балконе появился пан Хурлюш. Он был в черном костюме и жилете с золотой цепочкой. На шее болтался стетоскоп. Когда я сказал, что здоров, стетоскоп превратился в сантиметр. Остро заточенным карандашом пан Хурлюш постучал по блокноту, где был нарисован костюм в полоску. (Я недавно видел такие костюмы в довоенных модных журналах в киоске на Маршалковской.)

«Дети забывают», — пробормотал он.

«Да ну! — махнул я рукой. — Я помню».

«А пальто из шинели?» — горько усмехнулся он.

«Я из него вырос».

Карандаш превратился в саблю. Портной застегнул шесть металлических пуговиц. На воротничке слева у него были три звездочки, справа — две, потому что он стоял ко мне боком. Хоть и в австрийском мундире, он был похож на героя фильма «Прощай, оружие!», который шел в кинотеатре «Полония». На груди у него была медаль, которая вдруг превратилась в короля червей и, кружась в воздухе, упала на улицу.

И тут портной стал медленно подниматься вверх. В воздухе закачалась сперва светловолосая голова, потом жилет с атласной спиной и раскинутые в стороны длинные руки и ноги. Он был похож на вырезанную из бумаги фигурку. Ветер подхватил его и понес. Он взлетел высоко, выше костела Святого Михала, и исчез.

Услыхав стук автомобильной дверцы и фырчанье отъезжающего «ситроена», я открыл глаза. Мать высунулась из столовой с тарелкой ароматных пончиков.

— Еще теплые, — сказала она. — Сколько?

— Два.

— Чаю?

— Только крепкого.