Каждый «попаданец» должен знать: прошлое сродни минному полю и, подобно саперу, пришелец из будущего ошибается лишь один раз. Особенно если вас угораздило «провалиться» в кровавое лето 1941 года, оказавшись в глубоком тылу наступающего Вермахта…
Новый роман от автора бестселлеров «Переиграть войну!» и «Ликвидаторы времени»! Продолжение боевого пути отряда наших современников, решивших переписать историю Великой Отечественной войны, ликвидировать рейхсфюрера СС Гиммлера и ВЗОРВАТЬ ПРОШЛОЕ!
А тем временем в Москве руководители спецслужб пытаются понять, что за разведывательно-диверсионная группа столь успешно действует на немецких коммуникациях и кто они, эти неуловимые ликвидаторы, — «потерянные» в хаосе отступления сотрудники НКВД или «подстава» немцев? А значит, главные испытания для наших «попаданцев» еще впереди…
1.0 — создание файла Kortes_10;
Автор благодарит за помощь и поддержку:
Александра Конторовича,
Александра Перепелова,
Александра Люгза,
Алексея Демина,
Алексея Махрова,
Андрея Туробова,
Сергея Акимова,
Елену Матиске,
Марию Зелеранскую,
Ивана Евграшина,
а также коллег из литературного объединения «В Вихре Времён».
Фельдфебель Лео Валь считал, что ему и повезло и не повезло одновременно: конечно, мечта детства сбылась, и он — пилот военной авиации. С другой стороны, он не орденоносный герой-истребитель, не сокрушающий врага огнем и сталью пилот бомбардировщика, а просто летчик-наблюдатель, да еще и не командир экипажа. Хотя многие знакомцы Лео по летному училищу, попавшие в истребители или ставшие пилотами грозных «штук», приняв на грудь, частенько говорили ему: «Повезло тебе — собьют не скоро!»
И начальство Лео ценило: не только наградило крестом первого класса, но отправило в этот важный, хоть и безопасный вылет.
А то! Далеко не каждый экипаж достоин сопровождать самого рейхсфюрера Охранных отрядов!
Полет был запланирован как учебно-боевой, только пошедшие в войска новые разведчики-корректировщики следовало как можно быстрее пустить в дело. Новый «Фокке-Вульф»[2] Лео нравился: гораздо комфортнее старого «стодвадцатьшестого» «Хеншеля»,[3] и вооружение мощнее — есть чем отбиться от истребителей.
Командование, учитывая, что скорость пусть нового, но все равно тихоходного, по меркам воздушного боя, «стовосемьдесятдевятого» в несколько раз превосходит скорость колонны на земле, решило, что экипаж будет работать в режиме челнока — от Барановичей до Слуцка, обратно, снова к Слуцку, а оттуда уже к Минску. Задачи, поставленные командиром экипажа обер-фельдфебелем Хаусдорфом перед фельдфебелем Валем (обычно, конечно, командовал именно летчик-наблюдатель, но поскольку полет считался учебно-тренировочным, то и расклад здесь был несколько другой), были, конечно же, несколько шире, нежели простое сопровождение колонны, им попутно поручили высматривать остатки войск большевиков, блуждающие по лесам. Правда, сам Лео считал эту часть задания глупой блажью начальства — ну какие остатки большевиков, скажите на милость, если красных выбили отсюда месяц назад? А до рези в глазах всматриваться в зелень леса, надеясь разглядеть пару-другую горемык, прячущихся по кустам? Нет уж, увольте!
Сейчас же «Фокке-Вульф» летел назад, чтобы, встретив колонну, сопроводить ее до Минска. «Еще десяток километров и на разворот!» — подумал Валь, бросив взгляд вниз.
«Все в порядке! Вон — мотопатруль, расположившийся на перекрестке, а вот еще один…»
По правде говоря, Лео уже немного подташнивало от вида медленно проплывающих под крылом лесов и болот, вот корректировка артогня — совсем другое дело! Точный расчет, все внимание сосредоточено на цели, да и осознание того, что ты делаешь нужную и важную работу, бодрило…
— О боже! — внезапно раздался в наушнике голос пилота. — Что это там впереди? Всем внимание! Шульц, готовь пулеметы!
Лео перевел взгляд вперед по курсу движения — километрах в трех от них над лесом вставало плотное облако пыли и дыма! «Метров триста, а то и все четыреста длиной, — отметил про себя Лео, и тут же пришло осознание большой беды: — Там же колонна рейхсфюрера!»
В связи с убылью автомобильного транспорта прошу направить в мое распоряжение 300 повозок Hf-1 и 300 повозок Hf-2. В противном случае вероятна ситуация с ухудшением снабжения войск армии.
Ускорьте, насколько это возможно, передислокацию бригады в указанные ранее районы.
Нападение фашистской Германии на Советский Союз продолжается. Целью этого нападения является уничтожение советского строя, порабощение народов Советского Союза и восстановление власти помещиков и капиталистов.
Наша Родина оказалась в величайшей опасности.
Органы НКГБ, каждый чекист в отдельности обязаны приложить все силы для беспощадной расправы с ордами напавшего германского фашизма.
Наркомам государственной безопасности республик, начальникам УН КГБ краев и областей, в первую очередь находящихся на военном положении, необходимо всю свою работу подчинить интересам борьбы с наступающим врагом и его агентурой внутри СССР.
Чекистский аппарат, как гласный, так и секретный, должен быть подготовлен для активной борьбы с врагом в любых условиях, в том числе в подпольных.
В этих целях приказываю немедленно приступить к осуществлению следующих мероприятий:
1. Весь негласный штатный аппарат НКГБ, сохранившийся от расшифровки, подготовить для оставления на территории в случае занятия ее врагом для нелегальной работы против захватчиков.
Аппарат должен быть разделен на небольшие резидентуры, которые должны быть связаны как с подпольными организациями ВКП(б), так и с соответствующими органами НКГБ на территории СССР.
Способы связи (радио, шифры, оказии и пр.) должны быть заблаговременно определены. Перед резидентурами поставить задачу организации диверсионно-террористической и разведывательной работы против врага.
2. Из нерасшифрованной агентурно-осведомительной сети также составить отдельные самостоятельные резидентуры, которые должны вести активную борьбу с врагом.
В резидентуры как штатных негласных работников НКГБ, так и агентурно-осведомительной сети нужно выделять проверенных, надежных, смелых, преданных делу партии Ленина — Сталина людей, умеющих владеть оружием, организовать осуществление поставленных перед ними задач и соблюдать строжайшую конспирацию.
3. В целях зашифровки этих работников необходимо заранее снабдить их соответствующими фиктивными документами, средствами борьбы (оружие, взрыввещества, средства связи и т. д.).
4. В отдельных случаях допустим перевод на нелегальное положение и гласных сотрудников органов НКГБ, но при условии обеспечения тщательной зашифровки этого мероприятия в каждом отдельном случае.
Сотрудники НКГБ, как правило, на нелегальное положение должны переводиться в местностях, где они мало известны населению.
5. Также заблаговременно необходимо подготовить для упомянутых выше резидентур и отдельных работников-нелегалов соответствующие конспиративные квартиры и явочные пункты, должным образом зашифрованные.
6. В качестве одного из методов зашифровки агентуры, оставляемой на занятой врагом территории, практиковать фиктивные аресты и заключение в тюрьму якобы за антигосударственные преступления отдельных влиятельных агентов, осведомителей.
Повторяю, при разработке этих мероприятий учтите необходимость соблюдения строгой конспирации, тщательного инструктажа лиц, переводимых на нелегальную работу, и всесторонней разработки форм и методов борьбы с врагом.
7. В качестве основной задачи перед работниками НКГБ, переводимыми на нелегальное положение, необходимо ставить задачу по организации совместно с органами НКВД партизанских отрядов, боевых групп для активной борьбы с врагом на занятой им территории СССР.
8. В процессе повседневной текущей работы органы НКГБ-УНКГБ обязаны оказывать всемерную помощь Красной Армии в ее борьбе с наступающим врагом своей активной неутомимой работой по разведыванию сил противника, оказанию всемерного противодействия его продвижению и успеху, осуществлению связи частей Красной Армии с командованием и истреблению проникающих на нашу территорию диверсантов.
9. Сотрудники органов НКГБ обязаны помнить о необходимости максимального повышения своей революционно-чекистской бдительности, беспощадно бороться со всякими проявлениями контрреволюционных элементов, обеспечивая наблюдение за бдительной охраной важнейших предприятий нашей социалистической промышленности, сельского хозяйства, железных и шоссейных дорог, мостов, электростанций, телефонно-телеграфной связи, материальных складов и т. д.
10. В случае вынужденного отхода частей Красной Армии работники органов НКГБ обязаны до последней минуты оставаться на своих боевых постах в городах и селах, борясь с врагом всеми возможными способами до последней капли крови.
Эвакуироваться можно только с последними частями Красной Армии, приняв предварительно необходимые меры к проверке, насколько тщательно уничтожено на занимаемой противником территории СССР народное достояние (фабрики, заводы, склады, электростанции и все, что может оказаться полезным врагу в его борьбе с советским народом), подготовив и полностью осуществив мероприятия, изложенные выше.
Каждому чекисту надо твердо помнить, что в захваченных врагом районах необходимо создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу и срывать все их мероприятия.
В дополнение данных вам ранее директив № 127 и 136 предлагаю немедленно приступить к организации работы, предусмотренной настоящей директивой, и о принятых мерах доложить НКГБ СССР.
Следующие после освобождения несколько дней слились для меня в одну непрерывную резню: прикрывая движение колонны и одновременно добывая припасы и снаряжение, наш сводный отряд уничтожил немецкие гарнизоны в трех селах, а количество взятых к ногтю патрулей и разъездов немцев перевалило за два десятка. Особенно нам повезло в районе Любани — в нескольких километрах к юго-востоку от этого крупного села мы обнаружили пункт по сбору трофейного вооружения. Причем наткнулись на него практически случайно: группа, которой командовал Казачина, перехватила на лесной дорожке телегу, на которой два полицая и немец везли десяток мосинских винтовок. Один из полицаев весьма удачно для нас остался жив, ну и сообщил об этом складе.
На опушке небольшой рощи за проволочным забором были собраны тысячи винтовок, десятки пулеметов, сотни тысяч патронов. И все это богатство охранялось взводом тыловиков! Просто пройти мимо мы, естественно, не могли. Ваня скоренько связался с остальными радиофицированными группами, и уже через несколько часов все наши собрались в условленном месте в паре километров от объекта.
— Командир, — по-блатному хрипато обратился к Фермеру Док, — кассу надо без базара брать!
Саша хмыкнул:
— Серег, ты же с пленными бывшими общаешься, а не с зэками, и потом — из тебя интеллигентность так и прет! Не делай так больше, не позорься!
— Во-во! — поддержал Саню Казачина. — А то кто-нибудь подумает, что хулиганы «ботаника» в подворотне зажали и заставляют нехорошие слова на всю улицу кричать! — И ткнул Дока кулаком в бок.
— Дяинька! Только очки не разбейте и по почкам не бейте, а то описаюсь! — завопил Серега.
— Пошутили и хватит! — прервал словесный понос наших штатных балагуров командир. — Люк, что у тебя?
— Да все то же, что и в лагере, — службу тащат исправно, но без огонька. В основном занимаются сортировкой и описью добра. Судя по всему, основную массу вооружения в округе уже собрали — за два часа, что я наблюдал, только одна подвода приехала, да и то, похоже, с конфискатом. Как минимум половина стволов — двустволки охотничьи.
— Постов сколько?
— Постов три: один — на въезде и два по дальним от него углам. По периметру два часовых ходят. Ни вышек, ни секретов.
— Сколько голов насчитал?
— Человек двадцать пять, максимум — тридцать. Командует пожилой летеха.
— Насколько пожилой? — поинтересовался Бродяга.
— Для такого звания — конкретный перестарок. Лет под сорок бедолаге, — немного подумав, ответил Люк. — И зольдатики ему под стать. Есть сред них несколько ружмастеров — видел, как стволы в порядок приводят. Пулеметы, в основном.
Фермер задумчиво почесал нос:
— То есть у них бдят постоянно человек восемь?
— Да.
— А подходы?
— Сейчас нарисую! — И наш разведчик присел на корточки и принялся чертить щепочкой земле.
— Секунду подожди, — попросил я. — Надо Чернявского и его помощников позвать.
Поминаемый мною Чернявский был тем самым капитаном, что рулил в фильтрационном лагере. Когда сразу после моей прочувствованной речи, призывающей теперь уже бывших заключенных подняться на борьбу с супостатом, возник вопрос, а что же делать с теми немногими коллаборационистами, что остались живы после нашего налета, я, практически не задумываясь, ответил: «Расстрелять!»
— На каком основании, осмелюсь спросить? — раздался властный голос из толпы.
Я повернулся к говорившему:
— А, это вы, товарищ капитан… А что, в данной ситуации обоснование нужно? Ну… Если так… То за нарушение социалистической законности в военное время: мародерство, грабеж, предательство Родины. Резонно? — Чувствовалось, что с этим командиром еще придется пободаться.
— Да, товарищ лейтенант госбезопасности, — с непонятной интонацией ответил капитан.
— А вы не хотите представиться? — вступил в разговор Бродяга. Уж чутья нашему оперу не занимать!
— Военюрист второго ранга Чернявский. Андрей Николаевич, — ответил пленный, покосившись на эсэсовскую форму Александра. — Военный прокурор двенадцатого мехкорпуса Прибалтийского округа.
— А не далеко вы от своего округа оказались, товарищ военюрист, а? — начал традиционный «чекистский заход» Бродяга.
Чтобы пикировка не вылилась во что-то более серьезное, пришлось его прервать:
— Товарищ капитан госбезопасности, мне кажется, что обстоятельно об этом вы сможете поговорить в пути. — И я подмигнул Саше.
…В дороге мы действительно обсудили этот, как и многие другие вопросы. В том числе и самый главный: «Куда девать такую прорву людей?» (Всего же мы освободили из лагеря четыреста тридцать два человека!) В конце концов на коротком совещании решили, что для выполнения нашей задачи мы отберем три десятка человек, а остальным, остающимся под командованием прокурора, поможем прорваться в Полесье. Благо оно было «рядом — дорогу перейти», как невесело пошутил Фермер, разглядывая карту. Собственно, для того мы сейчас и мучаемся, чтобы была не банда полуголодных безоружных людей, а отряд, способный постоять за себя.
— Точно! Пусть примут участие в нашем веселье! — поддержал меня Фермер.
План был прост, как мычание, — войти на склад через ворота, оставив блокирующие группы на подъездной дороге, перебить охрану и захватить столько оружия и боеприпасов, сколько сможем увезти. Остальное по возможности уничтожить.
Тотена, как человека, продемонстрировавшего талант пулеметчика, командир оставил в засаде, так что на этот раз мне придется демонстрировать свои лингвистические таланты в одиночку.
Вот наш «блиц», нещадно пыля, подкатил к шлагбауму. Часовой, сонный на вид дядька лет тридцати пяти с «черным» знаком «За ранение» на груди, бросил быстрый взгляд на номера машины и, поправив винтовку на плече, направился к моей двери.
«Так мне „работать“ будет не очень удобно!» — и я, распахнув дверь, спрыгиваю с подножки. В руках у меня красивая кожаная папка — наследие покойного интенданта Зоера, а на плечах — погоны пехотного фельдфебеля.
— Ein moment, kamerad! Der Weg war lang und schwer. — И делаю вид, что собираюсь «отлить» на обочину.
Немец тактично отворачивается, а второй, тот, что поднимает шлагбаум, скрыт от нас кабиной грузовика. Вытаскиваю нож, спрятанный в папке. Ну, не совсем спрятанный — клинок был вставлен в нее, словно закладка в книгу, а рукоять все время была у меня в руке. Такое можно и с обычной книгой проделать, надо только приноровиться. Папка летит на землю, а я, зажав левой рукой рот часового, бью его ножом в шею. Кажется, что последний выдох немца обжигает мне руку. «Спокойнее, Тоха, спокойнее!» — успокаиваю я сам себя, опустив труп на землю и вытирая клинок о штанину покойного. Быстрый взгляд на Бродягу, сидящего в кабине, — тот слегка кивает, это значит, что второй часовой ничего не заметил, а вокруг все спокойно. Перехватываю нож и, выйдя из-за машины, отправляю его в короткий полет к горлу второго «привратника».
«Так, теперь поднять шлагбаум и приготовиться „шуметь“. Нам нужно, чтобы часть немцев отвлеклась на нас, тогда ребята смогут быстрым броском преодолеть сто метров, отделяющие забор склада от опушки леса…»
Рыкнул мотор «Опеля», и он медленно вкатился на охраняемую территорию.
— Тоха, держи! — Шура-Два уже стоит на подножке. В правой «парабеллум», а в левой — мой «ППД».
Иээх! Понеслась душа в рай! — бегом догнав ползущую на первой передаче машину, забираю свой автомат и смещаюсь влево, за аккуратный штабель «мосинок».
«Это сколько же их тут! — появляется несколько неуместная в данной ситуации мысль — штабель высотой мне до плеча и в длину — метра четыре. И таких только в пределах моей видимости — три. — На дивизию хватит, если что». Выуживаю из-за воротника мундира проводок гарнитуры:
— Арт в канале. Мы вошли, начинаем работать.
— Понял тебя, Арт. Прикрываем, — ответил Фермер.
«Блиц», управляемый уверенной рукой Бродяги, забирает вправо, обрушив пирамиду каких-то ящиков, каких именно, я не разобрал, но не патронных «цинков» и не винтовочных укупорок — это точно. Миниатюрная автокатастрофа сопровождается взрывом отборной немецкой брани — сотрудники склада выражают свое отношение к криворукому, как они считают, водителю.
«Ну и чудненько! — прокравшись вдоль стенки из винтовок, выглядываю за угол. — Ага, все смотрят туда… А мне только того и надо!» — И, повесив на плечо «ППД», я деловой походкой направился к двум немцам, которые стояли, разинув варежку, и пялились на наш грузовик.
Пять быстрых шагов, и прямой удар ногой в живот впечатывает в верстак, сколоченный из досок и уставленный «максимами» разной степени разобранности, невысокого немца, одетого по теплой погоде только в форменные бриджи и грязно-белую майку с бретельками. Изначально я планировал первым вырубить другого, тот выглядел покрепче, но щуплый фриц очень не вовремя повернулся на звук моих шагов. Да и какая, собственно, разница, если спустя секунду приклад моего автомата все равно вошел в соприкосновение с челюстью второго?
Я добил мелкого, просто упав коленом ему на шею.
Через минуту я уже сидел на земле рядом с верстаком.
— Арт в канале. Еще минус два! — сообщил я в рацию.
В ответ — двойной щелчок тангентой. И сразу после этого со стороны «Опеля» донеслись частые приглушенные хлопки.
«Шура из „глухого“ „нагана“ работать начал», — определил я.
— Alarm! — Заполошный крик прервался еще одним хлопком, а затем наушник голосом Бродяги сообщил, что охрана объекта уменьшилась еще на три человека.
Но первое замешательство немцев не должно было продлиться долго, и надо действовать, пока они не опомнились. Я выглянул из-за верстака, но обзор загораживали пирамиды ящиков и штабеля оружия, так что пришлось мне пройти несколько метров «гусиным шагом». Но до конца я не дошел — из-за преграды послышался топот ног, и спустя пару секунд на меня выбежали сразу три немца. Первого я снес, пнув его из приседа в колено, и, словно чертик из табакерки, появился перед вторым, удивленно провожавшим взглядом внезапно «споткнувшегося» товарища. Все тем же простым, но эффективным движением впечатав надежный приклад «ППД» ему в лицо, я остался один на один с последним гансом. Среднего роста, но с хорошо развитой мускулатурой, он производил впечатление тертого вояки. Несмотря на неожиданность нападения, не впал в ступор, а перехватил винтовку поудобнее и попытался засандалить мне стволом в солнечное сплетение. Качнув корпусом, я с некоторым трудом избежал контакта с винтовкой противника, затем сделал длинный шаг и оказался к нему почти вплотную. Переместив вес тела на левую, выставленную вперед ногу, я изнутри ударил в колено его «передней» ноги. Конечность фрица сложилась, а инерция его выпада наложилась на мой толчок — и противник улетел вслед за своими соратниками. Если бы он разжал руки и бросил винтовку, то приземление было бы более удачным для него, а так он запутался в своих руках, ногах и ружье, не смог остановить вращение и влепился спиной в ножку все того же многострадального верстака. Да так, что со столешницы свалилось несколько деталей пулемета, а стоявший над местом его попадания массивный четырехпудовый «максим» покачнулся.
«Круто! Надо посмотреть будет, не сломал ли этот тип своею спиной доску?» — в который раз подивившись тому, насколько странные мысли могут приходить в голову во время боя, я выдернул из ножен на спине нож и добил прыткого противника. Затем «проконтролировал» того, которого я сбил с ног в самом начале. И в этот раз я решил не стрелять, ведь чем дольше охрана склада будет в неведении о происходящем — тем для нас лучше.
Почему-то мне вспомнилось, как мы в свое время учились штурмовать здания. Командир, когда его кто-то из игроков спросил, а как бы он взял тот заброшенный пионерский лагерь, ответил просто: «Гаубицы бы вызвал», но гаубиц в страйкболе нет, и нам пришлось пойти по другому пути. Гонял нас Саня жестко, сколько раз народ до окна не долетал, сколько раз кто-то на разрыв своей же гранаты вылезал?! Мама дорогая! Но ничего, приноровились, потом понимание пришло, а затем уже и автоматизм… Натаскались так с гранатами, что в результате брали первый этаж корпуса секунд за тридцать-сорок. А ведь это — ни много ни мало шестнадцать комнат с предбанниками. Народ от нашего «паровозика из Ромашкова» честно офигевал, а некоторые, из тех, что поскареднее, ворчали: «Буржуи, в каждое окно по гранате, а они по пять баксов!»
Так и здесь получается, если сравнить сегодняшний бой с той свалкой в деревне или с самым первым боем у моста, то небо и земля!
«Ладно, хватит мечтать! — одернул я сам себя. — Бой пока не закончен».
Выкрики немцев приобрели некоторую осмысленность, а это значит, что еще немного, и орднунг возобладает над хаосом и паникой. «На это я пойтить не могу!» — промотивировал я сам себя и на полусогнутых выбрался из-за штабеля, заходя основной группе противников во фланг. Фрицы действовали вполне ожидаемо — послав «гонцов» посмотреть, что же там такое творится у ворот, они вооружились тем, что ближе лежало, и теперь напряженно всматривались в складской лабиринт.
Лезть в рукопашную на шестерых солдат с автоматическим оружием в мои планы не входило, и я связался с нашими:
— Арт в канале. У них еще минус три. Остатки наготове, так что включаю громкую музыку. Как поняли? Прием.
— Здесь Фермер. Понял тебя хорошо. Периметр чист. Даю добро на «Рамштайн»!
— Понял тебя. Отбой.
— Бродяга тут. Мы тоже готовы.
Выставив ствол автомата в щель между двумя ящиками, я поймал в прицел спину одного из немцев. Единственного, пожалуй, из всей компании, одетого не в майку или рабочую робу, а в уставной китель. Дыхание после всех этих кульбитов немного сбилось, поэтому для надежности я сделал пару глубоких вдохов и выдохов, снял автомат с предохранителя и нажал на спусковой крючок. Короткая очередь перечеркнула спину «уставника», пули изорвали ткань мундира, а я перенес огонь на его соседа — сутуловатого немца с очень длинными, почти обезьяньими руками, в которых он держал дегтяревский ручник. Двадцать метров — не дистанция, и пули кучно легли почти в центр груди «гориллоида». Основную свою задачу — обход и атаку с фланга — я выполнил, и теперь в игру должны вступить наши основные силы, мне же надо поберечься! Я лег на землю и откатился на пару метров, так что ответные выстрелы немцев прошли сильно в стороне. Конечно, ящики и кучи стволов пробить не так-то легко, но последний месяц здорово поменял наши привычки: это на «пострелушках» наших куст — хорошая защита от пластиковых шариков, но мы уже давно не в игрушки тут играем…
Поодаль раздались два пронзительных свистка, и тут же звучание боя поменялось — частые выстрелы из самозарядных винтовок добавили ему солидности. Казалось, что в стычке участвуют человек пятьдесят, не меньше!
Это вступил в дело наш «засадный полк»: семь человек во главе с Несвидовым прятались до этого в кузове «Опеля», а по команде открыли бешеную пальбу из своих СВТ.[4]
Часть наших противников были убиты или ранены (Емельян в свою команду отобрал все больше сержантов-старослужащих, которые стреляли значительно лучше вчерашних колхозников), а остальные залегли. В щели между ящиками я заметил ноги одного из таких «счастливчиков». Тщательно прицелившись, я всадил злую тэтэшную пулю в его бедро чуть выше колена.
«Ух ты, как задергался, бедненький!» — жалости к оппонентам я не испытывал ни малейшей, а вот охотничий азарт и своеобразная «спортивная злость» присутствовали.
Вопли подстреленного немца, очевидно, привлекли его товарищей, и когда я снова выглянул в свою импровизированную амбразуру, то увидел, что к нему подсел еще один, который принялся оказывать пострадавшему первую помощь.
«А вот хрен вам, господа фашисты!» — мелькнула злая мысль, и я выстрелил «санитару» в спину, с удовлетворением отметив, что тот ничком повалился на своего пациента.
Спустя некоторое весьма непродолжительное время к атаке присоединилась основная группа, ведомая лично Фермером, и все закончилось.
Я бросил взгляд на часы — с того момента, как наш грузовик подъехал к шлагбауму, прошло всего-то четыре минуты!
Адреналин выветривался, напряжение боя понемногу отпускало, и я вовсю пользовался моментами вынужденного безделья, развалившись на куске брезента под верстаком.
— Антон! Товарищ старший лейтенант, ты жив?! — голос командира вывел меня из задумчивости.
— Здесь я. Все в порядке! — нехотя я выбрался из своего укрытия.
Саша стоял метрах в тридцати, но слышал я его отлично.
— Во, нашелся герой! «Языков» у тебя нету? — спросил Саша после уставного приветствия.
— Нет, почти всех вчистую уделал, — последовал немедленный ответ, — а те, что живые, — у них челюсти сломаны. — Тут мне на память пришел тот немец с простреленным коленом. — Хотя вон там должны двое лежать — один «двухсотый», а под ним «трехсотый».
— Наши энтузиасты всех того… — мотнул головой командир. — Ну да ладно — все равно не сильно нужно… Ты вот что, Тоха, давай, пройдись вместе с Емелей по территории, посмотри, что где лежит, а я пока прикину, как нам все это богачество вывозить. Тут, если по-хорошему — дивизию стрелковую вооружить можно.
— Так точно. Разрешите выполнять, тащ полковник? — в присутствии моих «сокамерников» из сборного лагеря мы старались общаться по уставу.
Несвидова искать долго не пришлось — он стоял у того верстака с «максимами» и, бурно жестикулируя, втолковывал что-то двум новичкам-лагерникам.
— Ну что, товарищ Несвидов, «машинки» рабочие? — поинтересовался я, подойдя.
— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил он, оторвавшись от своих собеседников. — Фрицы здесь как раз ремонтом занимались.
— А о чем спорите?
— Да вот, товарищи предлагают щиты не брать. — В голосе старослужащего из пульбата[5] было заметно искреннее возмущение такой бесхозяйственностью.
— Они правы, товарищ сержант, — и, чтобы пресечь возражения, пояснил: — Щит сколько весит? Восемь килограммов, так?
— Девять.
— А люди сколько нормально не ели, а? А им на горбу их тащить бог знает сколько верст… Эх, будь у нас мастерская вроде той МТС, можно было бы вообще треноги легкие сделать… А то четыре пуда — для нашей специфики многовато. Я бы вообще их не брал, а только «ДП».[6] Короче, слушай приказ! Оставляешь бойцов комплектовать пулеметы, а сам идешь со мной, ревизию проводить.
— Есть, товарищ старший лейтенант.
Я вытащил из нагрудного кармана блокнот и огрызок карандаша, и мы начали работать.
Наскоро сосчитав комплектные станкачи, которых оказалось ни много ни мало, а семнадцать, мы перешли к винтовкам. Здесь пришлось сложнее: часть оказалась в заводских ящиках по две штуки, но большинство было сложено в своеобразных «поленницах», тут уже пришлось голову включать. «Так, „драгунка“ у нас в длину метр двадцать, в ширину — около двадцати сантиметров и толщиной… Ну, пусть будет пять. Немцы для экономии места сложили их „валетиком“, — занялся я устным счетом. — Это выходит, что в каждом слое куба размером метр двадцать на метр двадцать — двенадцать винтарей. А в каждом метре по высоте — около двадцати таких слоев…»
— Емельян, — обратился я к завхозу, — как, по-твоему, сколько метров в этом ряду?
— Семь, а может, и восемь, товарищ Окунев.
«Ну да, между „поленницами“ зазоры должны быть. Тут их шесть, в высоту мне до груди примерно, чтобы удобнее ворочать было, то есть метр тридцать. Итого, имеем в каждой „поленнице“ двадцать слоев по двенадцать винтовок — двести сорок стволов. И в этом ряду примерно полторы тысячи „мосинок“!»
— Сержант, пиши тысячу пятьсот винтовок и пошли к следующему ряду. И, как карабины заметишь, обязательно мне скажи!
— Так точно, товарищ старший лейтенант!
Наткнувшись на стопку карабинов образца 1938 года, я провел похожие вычисления и определил, что в ней немцы уместили двести единиц.
Всего мы насчитали одиннадцать «поленниц» винтовок и четыре — карабинов, то есть около трех с половиной тысяч стволов! Нам за глаза хватит и четверти такого количества.
Я отправился к Фермеру, но тут меня окликнули:
— Товарищ командир, разрешите обратиться? — Это был тот самый худосочный артиллерист, вместе с которым мы немецкого унтера-громилу в лагере гоняли, хотя это как посмотреть — может, это он нас гонял.
— Да, слушаю вас, товарищ красноармеец.
— Товарищ командир, можно я с того немца сапоги сниму? Они по размеру как раз, а то у меня нету…
— Да, разрешаю! И остальным скажите, чтобы в таких вопросах сейчас не церемонились.
— Товарищ командир, а это мародерством не посчитают? А ты вы в лагере тогда упоминали…
— В данном случае — это законный трофей, так что не переживай, боец! И вот что еще — как обуешься, сбегай к товарищу Чернявскому и передай ему, чтобы людей вооружал. Вот здесь, — я показал рукой, — карабины. Пусть по две штуки каждому выдает. Понял?
— Так точно, товарищ командир! — Лицо артиллериста осветила радостная улыбка.
А вот с автоматическим оружием нам повезло гораздо меньше — нашли всего двенадцать «СВТ» и одну «АВС»[7] со здоровенным набалдашником дульного тормоза на стволе. Да вдобавок примерно половина из них была повреждена. Автоматов же не было вовсе, скорее всего их зольдатики для себя придержали.
Двадцать два «ручника» порадовали меня значительно больше «максимов», хотя Емеля и гундел что-то про нехватку магазинов и ЗИПа.[8]
— Антон, товарищ старший лейтенант, ну что же делать-то? Вон у того «дегтяря» приклад расколот и прицел погнут, даже отсюда видно… — ворчал он, перебирая оружие. — А этот вообще танковый, где мы диски носить будем?
— Не ной, сержант. Надо будет — сошьем или вон, в противогазной сумке таскать будем. Всяко удобнее, чем с пехотными «блинами» возиться. Пойдем, патроны пока посчитаем.
Когда мы дошли до той части склада, где немцы сложили боеприпасы, на территории народу прибавилось — наконец подтянулись из леса бывшие пленные. Первым делом они подходили к своему командованию в лице военного прокурора Чернявского и двух пехотных командиров — капитана Никифорова и лейтенанта Старцева и получали оружие. Даже отсюда мне было видно, как приободрялись люди, менялась их осанка, пластика движений, становились звонче и громче голоса. «А ты что хотел? Человек в форме и без оружия может быть кем угодно, а в форме и с оружием — солдат, воин!» Был и еще один момент, радовавший лично меня, — почти все освобожденные, для кого у нас нашлось оружие или кого удалось вооружить трофейным, сейчас находились в засадах на подступах к сортировочному пункту, а чем больше людей получали в руки винтовки, тем большую проблему для нечаянно забредших сюда немцев мы представляли.
Патроны педантичные немцы разместили под специальными навесами, хотя что им, в жесть запаянным, сделается? Я принялся считать ящики с винтовочными патронами и дошел до сорок третьего, когда на меня, потрясая в воздухе стандартным ящиком, в какие у нас в стране упаковывают патроны, налетел радостный Несвидов:
— Антон! Товарищ старший лейтенант, есть! Нашел!
Надписи «7,62П ГЛ» и «2304 шт.» на стенке не оставляли никаких сомнений в его содержимом.
— Это хорошо, Емельян! А то у меня едва половина диска после сегодняшних плясок осталось. А ты, однако, здоров — ящиком размахиваешь, будто ничего не весит!
Действительно, если с винтовочно-пулеметными патронами у нас особых проблем не было, то «тэтэшные» с определенного момента были в дефиците. Два автомата и пять пистолетов под этот патрон после начала активных действий расстреляли практически все наши запасы.
— Это я от радости, товарищ Окунев. Там еще два таких стоит. Их немчура отдельно поставила. Еще и нагановских два ящика и три с винтовочными «Б-32»![9] Бронебойными!
— Круто! — этим новостям я обрадовался не меньше, чем предыдущей. — А простых тут не меньше чем семь десятков ящиков. Позови пару бойцов, пусть вскрывают простые и народу раздают, а этот давай сюда, пока ходить будем, диск добью.
— Фермер Арту, — я поспешил поделиться хорошими новостями с командиром.
— В канале, — голос Саши был озабоченным, но не недовольным. — Что у тебя?
— Патронов хоть… на зиму соли, — несколько смягчил я первоначальный вариант сообщения. — Винтовочных семьдесят ящиков с простой пулей, три ящика бронебойных и три ящика для «ТТ»!
— Некисло! Больше шестидесяти тысяч только «мосинских», — влет прикинул Саша. — Там шмоток никаких нет? «Сидоров», подсумков? Не в карманах же все это выносить…
— Я поищу. Это все?
— Пока да.
Вскрыв ножом ящик, я вытащил несколько завернутых в вощеную бумагу упаковок патронов, но потом решил не продолжать — карманы оттопырились, да и потерять недолго.
В наушнике раздался голос Алика:
— Здесь Тотен. У нас гости: две подводы с барахлом и при них четыре немца. Командир, брать нам?
— Отставить! — немедленно ответил Саша. — Пропустите их, у нас как раз транспорта не хватает.
«Наконец-то, настоящее дело!» — это было первое, что пришло в голову, когда «герр командер» объявил, что я буду старшим в одной из групп прикрытия. Достала меня бумажная работа конкретно! В будущем с договорами и соглашениями возился, на войну попал — все та же бодяга…
Я понял, что где-то даже завидую Антону, постоянно попадающему во всяческие переделки.
Плохо только то, что под начало мне дали «новеньких», фактически я единственный из «Котов», кто на этом участке оказался. И, несмотря на одобрительное Сашино: «Давай, не дрейфь! Тут твоя рассудочность и обстоятельность нужнее…», нервничал я страшно. Командовать тремя десятками воевавших, битых жизнью людей мне, вчерашнему офисному работнику, даже в армии не служившему…
Но приказ, он и в Африке приказ. Первым делом мне пришлось хоть как-то распределить скудный запас оружия между своими бойцами. Себе я оставил «МГ-34», а «ЗБ-26»[10] сплавил одному из бывших пленных, хорошо, по его словам, обращавшемуся с «дегтярем». Чешский пулемет мне откровенно не нравился, несмотря на надежность и простоту устройства. Во-первых, бесило идиотское расположение магазина. Воткнутый сверху, он наглухо перекрывал для обзора сектор «с часа до полтретьего», а во-вторых, двадцать патронов — по моим меркам, просто смешно. От «игрушечных» привычек с принятыми там «короткими, пристрелочными очередями на пятьдесят шаров» я уже отошел, но необходимость замены магазина каждые полминуты раздражала. А «эмгач» уже стал родным и близким, да и ленты я сцепил так, что сотни полторы патронов всегда готовы «порадовать» противника. Емельян мне даже специальную торбу сшил.
Оказавшись на месте, я, поминутно мысленно сверяясь с «заветами Фермера», определил наилучшие места для стрелков и «нарезал» сектора. К немалому моему удивлению, никто из подчиненных, хотя среди них были пехотный старший лейтенант и несколько сержантов, мои действия не осудил и не оспорил. Поверить, что они еще хуже меня разбираются в вопросе, было сложно, и я решил, что все сделал правильно. Распихал народ по позициям и обговорил со всеми условные знаки, благо в программу наших страйкбольных соревнований несколько лет подряд входили соревнования по передаче сообщений жестами. Ты смотришь в бинокль, а твой товарищ по команде передает тебе текст, выданный организаторами. С числами от одного и до нескольких тысяч, направлениями, расстояниями и прочим. Редко когда при передаче ошибались. Семь строк текста за сорок секунд иной раз передавали. Так что с этим особых проблем не возникло, тут именно бывалость народа помогла. После такой подготовки я приготовился скучать, уж что-что, а это мы делать умеем. Моя страйкбольная карьера как раз с суточного сидения в двухместном окопе началась.
Спустя четверть часа мимо нас на грузовике проехали Антон с Бродягой, и операция вступила в заключительную фазу. В бинокль я отчетливо видел сосредоточенное, осунувшееся лицо Тохи. «А ведь мы даже отчета себе не даем, как изменили нас эти три недели! — мысль была неожиданной. — Это просто пока привычные образы не „отклеились“ в нашем собственном сознании. Антон все так же балагурит, но тональность его шуток изменилась, Ваня Казак по-прежнему оптимистичен, но как-то обмолвился, что никогда не думал, что его „огненные забавы“ будут убивать людей и обрушивать мосты.
Неизменными оставались только наши „старые солдаты“ — три Александра, да Док оставался таким же профессионально-циничным.
Два дня назад в одном из сел я случайно наткнулся на зеркало — сам себя поначалу не узнал! Тощий, поджарый, взгляд исподлобья… Встретил бы себя такого в родном Перове — отдал бы мобильник без разговора. Что же говорить об Антоне, которому куда как больше за этот месяц досталось, а он и до этого был куда резче меня».
От размышлений меня отвлек радиообмен между командиром и Артом. Я подобрался и тронул лежащего рядом бойца за плечо:
— Внимание! Передай по цепи, что скоро стрельба начнется, пусть не волнуются.
Цыганисто-итальянского вида красноармеец, чем-то неуловимо похожий на меня, кивнул и пополз к ближайшей позиции. Глядя на то, как ловко он ползет, я отчего-то вспомнил, что всего на пару сотен километров южнее, на Юго-Западном фронте, сейчас воюет мой дед, а также то, что до рождения моего отца еще целых шесть лет. «А вот интересно, сколько новых, до того не существовавших людей появится из-за наших действий? Окруженцы, встреченные нами в первый лень группа солдат у самолета, пленные, которых мы выручили, когда зерно тырили. Четыре сотни из лагеря, из которых до сорок пятого дожила бы пара человек, а теперь у многих появился пусть призрачный, но шанс. И было бы смешно встретить деда… Как представлю, я ему: „Сержант госбезопасности Демченко!“, а он мне: „Старший лейтенант Демченко!“ — вот смеху-то будет! Особенно если учесть, что меня в честь его назвали…».
Стрельба, начавшаяся в отдалении, была еле слышна даже нам, так что можно с уверенностью сказать, что ближайший к нам немецкий гарнизон не всполошится. Да и длилась она от силы пару минут.
Четверть часа спустя в кустах поднялся один из моих бойцов и замахал руками. Я привстал на колено и жестом показал, что заметил его телодвижения. В ответ он жестами показал, что приближается противник — четыре немца на телегах. Присев (рациями, во избежание ненужных вопросов, в присутствии наших новых союзников мы старались не пользоваться), я связался с Фермером и получил указание пропустить.
— Саш, я все-таки их проверю. Может, что новое узнаю.
— Как фельджандарм?
— Так точно!
— Ладно, разрешаю. Только, — в голосе командира была легкая неуверенность, — новички твои не проколются?
— Они в сторонке постоят, говорить буду только я.
— Добро. Отбой.
Встав во весь рост, я показал всем засадникам, что атаковать противника мы не будем, и скомандовал:
— «Патрульные», на выход!
Из чащи выбрались два бойца, отобранные мною за наиболее европейский вид: словно сошедший с немецкого пропагандистского плаката московский латыш Сморгонис и белокурый зенитчик Женя Монастырский. Москвич, студент и вообще приятный в общении парень, который, после того как его переодели в немецкий мундир и повесили на шею бляху фельджандарма, невесело пошутил: «Вот теперь я настоящий арийско-масонский воин! То-то бы мой дедушка Наум Коган порадовался!»
Ребята вытолкали из кустов спрятанный «БМВ», и мы приготовились встречать гостей.
«Вот они, голубчики! А телеги-то у вас не штатные, крестьян, похоже, обобрали», — после десятиминутного «пинания продолговатых предметов», как выражается наш командир, я встретил немцев, как любимую тещу, правда, заменив поцелуйчики и объятия взмахом регулировочного жезла.
Похоже, встреча с патрулем наших «гостей» нисколько не удивила, а сидевший на передней телеге молодой ефрейтор спрыгнул с транспортного средства и, одернув китель, направился ко мне, на ходу доставая из кармана бумаги.
— Ефрейтор Нойман-Гольц, господин фельдфебель. Следую на склад трофейного вооружения для получения предметов снабжения для волостного отряда самообороны!
Небрежно козыряю в ответ и представляюсь:
— Фельдфебель Шварценеггер, начальник мобильного патруля. — Фамилию я выбрал из чистого хулиганства, но скажите, кто из мальчишек не мечтал хоть на мгновение побыть Арнольдом? — Позвольте ваши бумаги?
Бегло пролистав зольдбух[11] и отметив про себя, что «блондинчик» из охранного батальона, я развернул накладную-запрос на получение сотни винтовок и четырех ручных пулеметов с патронами. Не то чтобы мне было сильно интересно, но вот имя командира местных «охранников» может пригодиться.
Пока я листал бумаги, в голове бродили всякие крамольные мысли вроде: «А вот сейчас главному кулаком в кадык, потом с ноги тому, что сидит в телеге, потом с разворота автоматом…» Но тут же внутренний голос заявлял: «Окстись, подвиги в духе Арта или Люка тебе пока не по плечу! Следуй плану».
И тут же вспомнилось, как несколько лет назад я напросился к Антону в зал. Опыт был интересный и весьма поучительный — я старательно повторял все, что мне показывал Тоха, слушал объяснения, но, когда дело дошло до «работы», показал себя полным слоупоком[12] и дохляком. Дернул я Антона за руку, вытягивая на себя, а он стоит, как стоял, а после его ответного рывка я пролетел около метра и думал не о том, какой прием провести, а как нос о пол не расквасить. Со всем остальным была похожая история: я его по голени пинаю — он стоит и улыбается, он меня — и я на одной ножке от боли скачу, он мой блок на раз сносит, а я его руку с трудом на пару миллиметров сдвигаю. А поставь нас рядом, я так даже и повнушительнее выглядеть буду. Килограммов на десять-пятнадцать. И, несмотря на то что за последний месяц физуху я поднял на недосягаемую прежде высоту, все-таки я решил оставить героизм профессионалам!
— Можете следовать дальше, ефрейтор. Бумаги в порядке.
— Спасибо, господин фельдфебель. Удачи вам!
«А тебе, ежик, я удачи не пожелаю, а совсем даже наоборот! Мог бы и погадать на цыганский манер: ждет тебя дорога легкая, короткая и скорый капец…» — злорадно думаю я, поправляя висящий на плече «МП-38».
Согласно полученной информации, все русские паспорта серии П-КТ с приблизительным номером 685000 — фальшивые и являются документами прикрытия для коммунистических агентов.
«Адский хомячизм — вот как это называется!» — определение пришло мне в голову после взгляда на длиннющую колонну тяжело нагруженных людей, уходящих в лес. На обе трофейные подводы стволов накидали столько, что лошадки их еле тащат, приходится бойцам помогать, подталкивать. Бывшие пленные впряглись даже в найденный на складе орудийный передок, заставленный сейчас патронными ящиками. Что-то мы, конечно, на складе оставили, но основную массу «товара» вывезли. Машины нагрузили так, что я опасался, что рессоры выгнет в обратную сторону. А к «Опелю» еще и прицеп прикрепили. У немцев он как передвижная оружейная мастерская функционировал, но мы в него ящики с патронами засунули и несколько пулеметов…
Чернявский был так доволен, что оружие появилось, что Фермеру пришлось его даже уговаривать не рваться в бой прямо сейчас, а повременить до того момента, как спрячем оружие и более-менее рассортируем добычу. Себе мы отжали в основном патроны, гранаты со взрывателями Ковешникова и один «ДШК»[14] без станка и с погнутой мушкой.
Как сказал Бродяга: «Вот зачетная ковырялка для бронированных „меринов“!»[15]
На вопрос Несвидова о станке Саша с такой же непринужденностью ответил:
— В крайнем случае, если ничего не придумаем, просто к дереву примотаем и будем одиночными стрелять, все равно лента у нас одна.
Оружие спрятали в лесу, разделив на несколько отдельных нычек, нам оно, конечно, без надобности, но командир порекомендовал военюристу не жадничать и делиться информацией о закладках со встреченными по дороге окруженцами:
— Вы к фронту прорываетесь, а кто-то, может, решит партизанские действия, как капитан Никифоров, — он кивнул в сторону теперь уже бывшего помощника Чернявского, который с десятком «своих» людей копался в куче снаряжения, — продолжить.
— Сейчас шестьдесят человек остается, завтра — тридцать, так до фронта никто и не дойдет! — недовольно буркнул военюрист.
— Андрей Николаевич, они не к бабке на печку забились, — возразил ему Фермер. — Сражаться будут не хуже прочих. Было бы желание, а как — мы научим. И Зайцев согласен с вашими союзничать, так что не переживайте. — И добавил: — Вы от нас, они — от вас. К тому же в отличие от людей из вашего отряда у них с документами не очень.
Чернявский поморщился — с документами у него самого было, что и говорить, не очень… В «конторе» лагеря, несмотря на его временность, обнаружились аккуратные папки с личными делами на всех заключенных, имевших на момент пленения документы. В папках было все: красноармейские и командирские книжки (у кого они были), партийные и комсомольские билеты и даже награды! Но военюрист, как и еще некоторые командиры и политработники, свои документы «потерял». Вот и пришлось Бродяге на пару с Зельцем быстренько этих «бездомных, беспаспортных, безработных» прокачать на «косвенных».
— Товарищ майор госбезопасности, сколько нам немцев на себя отвлекать? — уходя от неприятной темы, спросил прокурор.
И Саша, отбросив жеманство и неуместную скромность, ответил:
— Чем больше — тем лучше. Но максимум того, о чем я могу попросить, — два дня.
— Мы постараемся… Все лучше в бою погибнуть, а не за колючкой тихо в грязи умирать. — И, поправив трофейную кобуру с «вальтером», пошел к своим бойцам.
Подхватив из коляски мотоцикла немецкий ранец, я в два шага догнал Чернявского:
— Товарищ военюрист, Андрей Николаевич, подождите секундочку!
— Да, товарищ старший лейтенант? — он повернулся ко мне.
— Вот, вам. От меня лично, — я протянул ему ранец. — Там всякие командирские мелочи: карандаши, два компаса, нож хороший… В общем, сами разберетесь! И удачи вам! — И, козырнув, я быстро пошел прочь.
Во время всей этой кровавой вакханалии я обратил внимание, насколько у меня изменились после пребывания в плену психологические реакции на некоторые вещи. Немцев я убивал с какой-то холодной отстраненностью, совершенно не воспринимая их как людей. В первый раз я заметил это, когда, подойдя на улице одной из деревень к немецкому ефрейтору — командиру патруля, спокойно попросил у него спички, а потом вогнал нож ему в сердце. Вытирая клинок о траву, я понял, что мне все равно, есть ли у него семья, как его зовут и о чем он думал. А после захвата склада проблема встала передо мной уже со всей ясностью. Слегка испугавшись самого себя, вечером того же дня я подсел к командиру.
— Саш, мне страшно.
— Что такое?
— Я убил (раньше мы все старались избегать этого слова, заменяя его разнообразными эвфемизмами, а теперь оно вылетело само собой) семерых, а мне все равно. Ножом и голыми руками, а ни кошмары не снятся, ни блевать не тянет…
— А чего хочется?
— Чтобы все это поскорее кончилось!
— Что все? — уточнил он.
— Да все! Немцы, наши, война! Мы же врем постоянно. Изображаем из себя героев, трепыхаемся… А кому это нужно? Мы их тут бьем-бьем, а там, — я махнул рукой куда-то на восток, — какой-нибудь мудак с ромбами сейчас два корпуса в окружении бросил!
— Тс-сс, не кричи так, — спокойно ответил Александр. — Вот ромбы получишь — будешь о корпусах думать. А пока — наше дело солдатское. Немцев резать и живыми при этом оставаться. Понял?! — И он внезапно сильно стиснул мое плечо. — А что не чувствуешь ничего по отношению к немцам — это даже хорошо. Это ты так от кровищи защищаешься. Уважаю!
— Я понимаю, вы, ребята, устали и вымотались, но надо еще немного напрячься! — голос Саши пробился сквозь пелену сна. — Завтра доделаем дорогу и вперед, в леса!
«А это он Мишу с Семеном накачивает…» — все последние пять дней, как только выдавалась минута отдыха, рядом с недавними пленными оказывался кто-нибудь из нашей группы и начинал «ездить по мозгам». Бродяга в шутку обозвал это «экспресс-подготовкой по бразильской системе методом Илоны Давыдовой». Да, хотя это может показаться странным, но наши командиры решили поднатаскать мужиков за неделю до, как сказал Фермер, «хоть до сколько-нибудь приемлемого уровня».
Вчера, например, Бродяга личным примером доказывал, что в партизанской работе дедовская двустволка зачастую не только не хуже армейской винтовки, но и иногда сильно лучше. «Новенькие» недоверчиво хмыкали, а вот те бойцы, которые уже притерлись к нашей группе, внимательно смотрели да на ус мотали. Когда же после демонстрации «хитрых ужимок и ухваток» Саша
А сегодня моя очередь — буду натаскивать мужиков на работу ножом накоротке.
— Итак, граждане, для начала маленькая демонстрация, — начал я занятие. — Вы трое, возьмите карабины в положение «на плечо» и встаньте вон там, у угла дома, — в настоящий момент наш отряд базировался на небольшой пасеке, спрятавшейся в глубине леса километрах в семи от шоссе Слуцк-Минск, так что для большей наглядности я решил воспользоваться существующими «декорациями». — Будете патруль изображать. Ты, Михаил, будешь немецким офицером…
…Расслабленной походкой я двинулся навстречу Соколову. Конечно, эксперимент не совсем чистый, ведь ребята из «патруля» ждут подвоха и поэтому косятся на меня значительно пристальнее, нежели немецкий патруль смотрел бы на обычного прохожего, а тем более — солдата вермахта. Да и Миша тоже настороже… Пять шагов, три… Я вскидываю правую руку к козырьку, приветствуя «офицера», а вот левой… Левой плавно и быстро втыкаю деревянный имитационный нож в солнечное сплетение танкиста и как ни в чем не бывало продолжаю движение. Я сделал уже целых три шага, когда услышал за моей спиной сдавленное шипение (ну да, бил на совесть, чтобы вырубить…). Внимание «патрульных» отвлечено падающим Соколовым, и я ускоряюсь. Деревянный «нож» за моей спиной перекочевал уже в правую руку, а в левой зажат еще один — тот, что до этого был спрятан за ремнем.
Так, проскальзываем за спиной крайнего справа патрульного, «накалывая» его почку с левой руки. Правая же рука вгоняет второй нож в основание шеи следующего «немца» (тут уж я сдержал удар, боясь покалечить бойца). Еще один шаг… Скрестное движение рук… И деревяшки полосуют шею последнего «противника».
— Товарищ капитан, время? — обращаюсь к Бродяге, стоящему с секундомером в демонстративно вытянутой руке.
— Восемь с половиной секунд! Неплохо, товарищ старший лейтенант! Даже хорошо!
— Вопросы есть, товарищи? — спрашиваю слегка ошалевших от увиденного «курсантов».
— А вы точно их убили, товарищ старший лейтенант? — подает голос кто-то из заднего ряда.
— А это мы сейчас у товарища военврача узнаем, — я жестом подзываю к себе Семена. — Товарищ военврач второго ранга, оцените, пожалуйста, опасность повреждений, — и я показываю на ближайшем «курсанте», куда и как бил.
— Ну, с Михаилом все с первого взгляда ясно. Уж если ты его так деревяшкой приласкал, то с настоящим ножом он труп сразу. Так, почка насквозь… Тоже веселого мало… Сонная артерия, трахея и нервный центр… Кладбище — это без вопросов… Здесь тоже сонная… и яремная… и трахея… — скороговоркой перечисляет Приходько, наблюдая за моими действиями, и резюмирует: — Четыре трупа, товарищ старший лейтенант!
— Вот так — восемь секунд, и четырех немцев как не бывало.
— Антон, это на замашки уголовников похоже, — срывающимся голосом проговорил подошедший Соколов, потирая грудь.
— Какая разница, на что это похоже, если хорошо работает. Разобрали палочки, — я кивнул на кучу подготовленных имитационных ножей, — и работаем!
…Когда через час мы, как писали в школьном учебнике, «усталые, но довольные» сидели на бревнах у стены сарая, Миша спросил:
— Антон, ну скажи честно, без уверток, зачем нам это нужно?
— Миш, а у вас выбора другого нет, как у той собаки, с ногой, попавшей в колесо. И, кстати, как ты думаешь, из каких таких запасов мы Чернявскому помогли?
— А я откуда знаю? Может, у вас склад какой есть?
— Были б спички — был бы рай! — старой шуткой ответил я, а Соколов непонимающе посмотрел на меня.
«Черт, не в ходу тут шутки про наркоманов еще!» — сообразил я и пояснил: — Вот так же «пробежались» с ножами по окрестностям, немцев порезали, все, что было, собрали и Чернявскому отдали, и даже еще запасец остался.
На занятой территории Белоруссии немцы начинают организованно грабить хлеб, скот и т. д. Керосин забирают чуть ли не из ламп. Все шире становятся зверские расправы с населением.
Насилия над женщинами приобретают неслыханный масштаб и проводятся организованно. В селе Ляды после разгрома лавок напившиеся офицеры потребовали, чтобы население представило в ближайший лес 18 девушек. Когда это не было выполнено, они забрали их сами, в том числе некоторых девочек в возрасте 13–14 лет, увели в лес, зверски изнасиловали и затем расстреляли.
В Слуцке и некоторых других местах уже организованы концентрационные лагеря. За проволоку загоняют всех трудоспособных, кормят похлебкой из конины 1 раз в 2 дня, готовят для уборки урожая, дорожных и других работ. За малейшее проявление недовольства или отказ от выдачи коммунистов или партизан, не говоря уже о выступлениях крестьян против немцев, деревни сжигаются дотла.
В Бресте уже работают филиалы гестапо, готовят списки для широких арестов. Оставшиеся семьи активистов и работников расстреливают прямо на улицах.
При этом ведомство Геббельса изощряется в способах пропаганды с целью умиротворения. Например, захватывают в плен раненого командира или красноармейца и подстраивают так, чтобы на глазах у населения была оказана тщательная медицинская помощь. При этом выказывают массу признаков участия. Затем провожают якобы к санитарному поезду, а легкораненых — на свою территорию, а за селом зверски срывают ими же наложенные повязки и расстреливают. Печатают большое количество листовок и даже плакатов с изображением действия всех видов немецкого оружия и с прославляющим его текстом.
Подавляющее большинство крестьян тяжело переживают утрату Советской власти, оказывают огромную помощь партизанам, выходящим из окружения нашим частям, группам и одиночкам, все дают для их питания и провожают к своим.
Начинается действительно широкое партизанское движение. Существуют многочисленные отряды, вредят немцам и в одиночку.
Вот некоторые новые достоверные факты.
1. Партизанский отряд под руководством Миклашевича (директор спиртзавода) и секретаря Речицкого райкома КП(б)Б Кутейникова напал на немецкую колонну, захватил один танк, 10 бронеавтомобилей и противотанковую пушку. Посадив на эти машины своих людей (сумели найти), оперируют дальше. Отряд настолько разросся и себя проявил, что командование 21-й армии, выслав своего представителя, дало ему специальное поручение.
2. Посланная нами из Могилева группа тов. Жуковского (секретарь Краснослободского райкома КП(б)Б) по пути к району действий обросла крестьянами и выбила немцев из Слуцка. Обеспокоенные разрывом коммуникаций, немцы выслали сильный отряд, партизаны ушли и выбили немцев из другого районного центра — Красной Слободы.
3. В Лунинецком районе партизаны вывели из строя танк, убили 30 немецких кавалеристов, сожгли 3000 тонн свезенного хлеба, склад горючего и взорвали мосты.
4. Глусский партизанский отряд в районе Бояновичи сжег 4 понтонных моста на р. Птичь. Вместе с подошедшей частью уничтожил более тысячи переправившихся немецких солдат.
5. Жлобинский партизанский отряд обнаружил ненецкий командный пункт, сильно охранявшийся, и сообщил ближайшей части. Вместе с частью напал и разгромил пункт. В числе многих убитых 1 немецкий генерал.
6. Паричский и Домановичский партизанские отряды уничтожили 30 танков и бронемашин, 3 захваченные целыми бронемашины служат партизанам.
7. В Туровском районе, в Озерках, партизаны уничтожили 2 моста и перебили 300 переправившихся немецких солдат.
8. В Дубровском сельсовете Паричского района крестьяне, затеяв разговор с немцами, напали на них и захватили 3 бронемашины.
9. Речицкий партизанский отряд по поручению командования доставил „языков“ — двух ефрейторов-фашистов.
10. Партизанские отряды захватили Глусск и Паричи.
11. В деревне Заполье Рогачевского района немецкие танкисты были забросаны гранатами и бежали, бросив танки и каски. Деревня затем была сожжена немцами.
12. В деревне Студянка Быховского района немцы собрали крестьян. Офицер спросил: „Какую власть вы хотите? Подумайте и отвечайте!“ Из толпы раздался выстрел, и офицер был убит наповал. Солдаты разбежались. Деревня также была сожжена дотла.
Партизаны пленных не берут, а пособников, выдающих немцам кого-либо, истребляют беспощадно.
Немцы боятся останавливаться на ночлег в лесу, ночуют в поле, а если поля нет, то лес предварительно тщательно простреливают, а потом останавливаются.
В противовес немцы пытаются создать отряды из белогвардейцев и остатков кулачества, чтобы действиями этих мерзавцев дискредитировать партизан.
Принимаем все меры для того, чтобы партизанское движение стало настолько мощным, чтобы это резко почувствовал фронт.
Обстановка, создаваемая немцами, помогает этому. Направляем дополнительно партийных и советских работников, по тем или иным причинам оказавшихся на этой стороне фронта. Здесь остается только основной узкий состав ЦК и СНК. Дополнительно к организованной пятидневной школе обучения технике обращения со специальным оружием диверсанта приступаем к организации парашютной школы на 5–8 тысяч белорусских комсомольцев. Это очень нужно, так как проход на территорию может стать затруднительным. Школу надо организовать поглубже, где-либо за Москвой. На это прошу санкции.
Приведу еще несколько отдельных фактов, представляющих интерес.
1) В Бресте до 1 июля форты крепости продолжали бой с немцами. 29 июня один форт выбросил белый флаг. Большая группа немцев подошла к форту и была расстреляна выкинувшими белый флаг. Что дальше стало после 1 июля с этими верными сынами Родины, сведений нет.
2) Продолжают с боями выходить из окружения группы бойцов и командиров 10-й и 3-й армий. Два дня тому назад на Могилевском направлении вышло 800 человек под командой генерала.
Сейчас снабжаем с воздуха боеприпасами дивизию 3-й армии в составе 3–3,5 тысячи человек, подходящую к Лепелю.
Вчера, 6 августа, на колонну моего подразделения, осуществлявшую доставку предметов снабжения от тылового пункта передовым частям 9-й армии, было совершено нападение. Из-за того, что охрана колонны была возложена на самих водителей и старших машин, оказать существенное сопротивление нападавшим, имевшим тяжелое вооружение (пехотные орудия и минометы) и количеством свыше 200 человек, не удалось.
Общие потери составили:
6,5-тонные грузовики: 8 уничтожено, 8 серьезно повреждены.
Мотоциклы: повреждены 2.
Потери личного состава:
убито: 2 унтер-офицера и 5 рядовых;
ранено: 1 унтер-офицер и 10 рядовых.
Утрачено: вооружения — 13 тонн, боеприпасов — 32 тонны, вещевого имущества — 13 тонн, ГСМ — 20 тонн.
— Павел Анатольевич, я тут проанализировал некоторые сообщения Зайцева и пришел к выводу, что он не совсем с нами честен.
— Ты что же, Борис Михайлович, считаешь, что это не он нам донесения отсылает или дезинформирует?
— Нет, все намного сложнее. Вот, к примеру, радиограмма от девятого августа:
«Шестого августа группой подпольщиков и партизан под моим руководством в районе г. Ляховичи совершено нападение на транспортную колонну в составе двадцати тяжелых грузовиков, пятнадцать машин подбито, уничтожено большое количество военного имущества, боеприпасов и топлива», — зачитал он одно из донесений.
— А что вас смутило?
— Обстоятельства. Вот, смотрите, — и Маклярский подошел к большой карте, висевшей на стене, — Ляховичи находятся в двадцати километрах к юго-востоку от Барановичей, в самом, что ни на есть, тылу у немцев, то есть насыщенностью войсками этот район не уступает прифронтовой полосе. Нападение на крупную колонну большими силами в такой ситуации возможно только в том случае, если Зайцев точно знал, что она там будет. И знал — когда именно. Сто человек можно спрятать на несколько часов, но не дней. Следовательно, необходимо наличие источника, знающего графики и маршруты движения, однако Зайцев ни нам, ни Цанаве о таком информаторе не сообщал.
— И что? Может, это какой-нибудь местный источник — кто-то что-то увидел, услышал, а старший лейтенант проанализировал информацию и проявил похвальную инициативу. Вы такую версию не рассматривали? — начальник Особой группы любил «поработать адвокатом дьявола», помогая сотрудникам выстраивать непротиворечивые версии.
— Конечно, рассматривал! И пришел к выводу, что Зайцев продолжает получать информацию от «группы Истомина».
— А при чем здесь «Странники»?
— Две недели назад они захватили и допросили крупного чина из интендантской службы — в одной из шифровок это было. То есть в их руках находится достаточно подробная и, самое главное, свежая информация о складах и частях снабжения девятой армии немцев, так? Вряд ли немцы успели, даже если посчитали нужным, перестроить снабженческие связи. А вот на реализацию, особенно после отделения отряда Трошина, сил не хватает, и «Истомин» аккуратно сливает инфу тем, кто может ею воспользоваться.
— Борис Михайлович, прямых доказательств-то нет, — вступил в разговор третий из присутствовавших. — Нам они, конечно, не сильно нужны, но все-таки хотелось бы большей конкретики.
— Будут и доказательства, Наум Исаакович, будет и конкретика… Вы помните конструкцию «Партизанской гранаты», что капитан Раков от Зайцева привез?
— Да, оригинальная задумка.
— Оригинальная, но в то же время и продуманная: корпус — из картона или бумаги, а осколки приготовлены заранее. Все точно рассчитано на использование слабой взрывчатки и подручных предметов. Я проконсультировался с нашими подрывниками, они говорят — даже на черном порохе будет неплохо работать, а на артиллерийском или ружейном — еще лучше. Плотность поражения осколками для самоделки из утильсырья очень высокая. Взрыватель из спичек. Для конспирации очень подходит. Ну кто, найдя кучу бумажных трубок, заподозрит, что это гранаты?
— А «Странники»-то тут при чем?
— А при том, что специалисты говорят, что это не самоделка, точнее — самоделка, но разработанная заранее. И большинство изделий, придуманных нашими умельцами, немного на других принципах базируются. Они с цифрами мне объясняли! Подход совершенно другой!
— Борис Михайлович, успокойся! Я понимаю, что сам вас накрутил, да и нарком этой группой заинтересовался, но умерь свой пыл немного. И, кстати, ты как гранатой этой распорядился?
— Наши сотрудники приготовили пособия и выкройки, а группы, уходящие в ближайшее время в тыл к немцам, уже осваивают изготовление. Но Раков еще несколько интересных конструкций от Зайцева привез…
— И ты думаешь, что это тоже — привет от «Странников»?
— Да.
— Вот скажи мне, Отто, где я еще людей возьму? — оберст-лейтенант был настолько не в духе, что даже сломал карандаш, которым начал писать.
— Что на этот раз, Георг?
— Еще и из Гедоба[16] теребят.
— А этим что надо?
— У них, видишь ли, диверсия, — издевательским тоном ответил Георг Кошмала, командир 3-го охранного полка. — Сообщают, что на перегоне у станции Радошковиче у них поезд взорвали.
— Тоже мне, удивили, — в тон командиру ответил Отто. — В том районе вот уже месяц черт знает что творится. А что конкретно хотят?
— Просят выделить солдат для патрулирования железной дороги от Красного до Минска, потому что, — оберст-лейтенант зачитал по бумажке: «…взрыв произошел под четвертым вагоном состава, и это несмотря на то, что на данном перегоне осуществлялись пробные прогоны составов и дрезин. Данные обстоятельства прямо указывают на диверсию, организованную в несколько предшествующих дней».
— Если они пути проверяли, тогда, конечно, да, похоже на диверсию. Но откуда мы солдат возьмем? Мосты охраняем, патрулирование дорог проводим, а тут еще и это. Пусть в СД обращаются или в зипо — у них вроде отряды из местных появились. Вот пусть и гуляют вдоль дороги — бандитов и террористов пугают.
Третья наша трудовая вахта по «ремонту» шоссе оказалась наиболее сложной. Все ямы и воронки в месте планируемой засады были уже засыпаны (естественно, с добавлением не совсем мирных предметов), и теперь мы сместились по шоссе в сторону Минска. Пусконаладочные работы, по меткому выражению Казачины, он сам, командир и Бродяга проводили, спрятавшись под маскировочными накидками в специально выкопанных схронах. Да уж, провести несколько часов в коленно-локтевой позиции, ковыряясь при свете налобных фонариков с не самыми безопасными предметами, — удовольствие ниже среднего. Вечерами я помогал ребятам как мог, разминая их затекшие мышцы или исполняя по заявкам любимые песни.
Хорошо еще, что о хлебе насущном нашему отряду беспокоиться не приходилось: старший лейтенант Зайцев, обработанный Бродягой и Фермером, взял снабжение продуктами на себя. Ну а мы в ответ делились с ним диверсантскими хитростями и информацией.
По просьбе командира партизан я прочитал лекцию о том, как добывать взрывчатку из снарядов и бомб, а Казачина поделился с ними секретами изготовления самопальных воспламенителей.
Хотя, надо отдать должное, соображалка у энкавэдэшников тоже работала неплохо: больше всего впечатлила переносная «мотоциклистоловилка» — по сути своей, передвижной шлагбаум с дистанционным управлением. Дергаешь за веревку — и поперек дороги опускается толстенная слега, на раз вышибающая зазевавшегося немца из седла. Фермер, разглядывая сие произведение инженерно-конструкторской мысли, только хмыкнул, а затем поинтересовался, сколько немцев с помощью этого агрегата было поймано. Оказалось, что четверо. И подобные устройства спрятаны в кустах многих тропинок и дорожек в округе. Немного наивно, но подход мне понравился.
Однако опыт пятидесяти лет будущих локальных войн, партизанских по своей сути, пусть иногда и не личный, сказывался. На двух «семинарах» по уничтожению техники врага, что мы совместно с чекистами провели в натурных условиях, использовав в качестве пособий свои машины и брошенный разбитый танк «Т-26», одиноко стоящий в лесу, мы продемонстрировали «домашние заготовки». Действие самодельных кумулятивных зарядов произвело на наших «союзников» сильное впечатление, впрочем, как и демонстрация способов уничтожения вражеского автотранспорта. После чего Зайцев уговорил наших командиров провести совместную операцию. Одной из групп, участвовавших в ней, выпало руководить мне.
Прокравшись ночью в расположение одной из немецких частей, квартировавшей в окрестностях села Васильково, и аккуратно, можно даже сказать — нежно, вырубив единственного часового, ребята под моим чутким руководством заминировали шесть из восьми грузовиков — больше запалов системы Ковешникова нашей группе за неимением не выдали. Аккуратно посадив пребывавшего в беспамятстве часового у стенки сарая, мы смылись обратно в лес, но на базу не вернулись — надо было показать энкавэдэшникам, что грамотно устроенные диверсии — это весело. Поэтому, в нарушение правил, остались на месте всей группой (обычно диверсанты оставляют пару «контролеров» — так и оторваться от преследователей проще, и вся РДГ[17] опасности не подвергается).
Часов в семь немцы зашевелились. Все по распорядку: помывка, завтрак, разве что зарядку пропустили. К половине девятого немцы уже загрузились в машины и направились к проселку, выходившему на шоссе. Вдруг третий от головы грузовик вспух огненным шаром, и до нас долетел грохот взрыва. Сработало! В бинокль я видел, что в кузове этой машины ехали человек восемь или девять немцев. Им сильно не повезло — бензобак у «блица» располагается под кабиной, и горящее топливо, выброшенное взрывом двухсотграммовой толовой шашки, прикрученной как раз к нему, захлестнуло и кабину и кузов.
Хвост колонны остановился, но первые две машины еще проехали несколько десятков метров, которых как раз хватило, чтобы бечевка, закрепленная на колесах, выбрав запас, вытянула чеки из запалов. Грузовики взорвались спустя пару секунд после остановки.
Пока немцы в непонятках разбегались по обочинам, бойцы по очереди разглядывали представление в одолженный мною бинокль (чтобы не палиться, я отдал им трофейный немецкий), бурно обсуждая происходящее.
Так и не поняв причины взрывов, минут двадцать спустя фрицы вернулись к своим машинам. Надо отдать им должное, на угрозу они среагировали четко и раненых спасали без задержек, но оставшиеся целыми транспортные средства осматривать на предмет «закладок» не стали, что и привело к вполне ожидаемому результату. Стоило изрядно поредевшей колонне тронуться в путь, объезжая еще горящие останки, как второй с конца грузовик взорвался! Водила первого, видимо решив, что их обстреливают из леса, дал газу и съехал в поле, рассчитывая укрыться от несуществующего обстрела за кустами. Вспышка! И по полю продолжает движение пылающий остов очередного «Опеля»…
Досматривать представление мы не стали, а тихо и быстро свернулись и пошли на базу.
Настроение у наших союзников после дневных удач было фестивальное. И даже то, что каждой из групп пришлось после диверсий пробежаться по нескольку десятков километров, не могло омрачить его.
Конечно, в лагере все попадали от усталости, но то тут, то там вспыхивали бурные обсуждения на тему «как мы им дали». Я забрался на чердак одного из сараев, намереваясь вздремнуть «нештатные» минут сорок. Ныли уставшие ноги, ломило плечи, и, наверное, в силу этого сон не шел. Безрезультатно повертевшись с боку на бок четверть часа и поняв, что заснуть в ближайшее время уже не получится, я начал сворачивать спальник.
— Товарищ старший лейтенант, я на ваши вопросы отвечать не буду, и не просите! — голос Несвидова я узнал сразу, а вот его собеседник… Хотя можно было и не гадать — других старших лейтенантов, кроме меня и Зайцева, в окрестностях не водилось.
«Опять вы, товарищ командир, к парням с нашей улицы клинья подбиваете!» — и я снова лег. Узнать о том, что волнует союзника, было нелишним. К тому же Бродяга прямо и недвусмысленно просил всех помогать ему вести контрразведывательную работу.
— Товарищ сержант, потрудитесь отвечать! — меж тем продолжил свой наезд Зайцев.
— Не имею права, товарищ старший лейтенант. Со всеми вопросами обращайтесь к товарищу майору.
— Да откуда вы знаете, что он майор госбезопасности? — чувствуется, старлей начинал терять терпение.
— Примерно оттуда же, откуда то, что вы — старший лейтенант вашего ведомства, — спокойно и, как мне показалось, немного насмешливо ответил Емельян. — Но вас я знаю четвертый день, а Александра Викторовича — второй месяц. И доверия у меня к нему не в пример больше.
Я представил себе выражение лица «партизанского командира» и усмехнулся. Наш завхоз продолжил:
— И не надо меня за дурака держать. Я званием до вас, конечно, не дотягиваю, но голова своя на плечах имеется. И устав я знаю, чай послужил… Хотите узнать что-то — спросите, а вот отвечать я вам не обязан.
— Да что вы себе позволяете, сержант?! — Зайцев явно не привык к ответам в подобном стиле и оттого голосом выделил звание, еще не поняв, что на Емельяна подобные методы уже не действуют. — Вы отказываетесь помочь проведению следствия?!
— Вы еще гауптвахтой пригрозите или арестом… — И снова напор Зайцева разбился о непоколебимую уверенность сержанта. — А чем врагов среди своих искать, лучше бы бойцов ваших послушали. Довольны же мужики, что настоящей работой занимаются! Не в обиду вам, товарищ старший лейтенант, у меня эта война, если с финской считать, вторая. И на командиров я всяких насмотрелся. Так что еще один совет вам от меня: поучились бы вы, как воевать нужно, а враги и предатели себя сами проявят. А теперь прошу меня извинить, мне еще продпайки комплектовать надо. Выход завтра!
«Ну, Емеля, ну, молоток! — я почувствовал, что неосознанно улыбаюсь во весь рот. — Не зря говорят: „Хороший сержант — основа армии!“» Вот и у нас, в нашей маленькой армии, теперь такая основа есть.
Командир на рассказ о хитрых заходах только махнул рукой, а Бродяга рассмеялся:
— Тоже мне, инициативник… Ему пистон с такого верха прилетел, что надо быть совсем дубовым, чтобы продолжать нас разрабатывать! А он упертый…
— Саш, насколько я знаю, в вашей конторе копают все и подо всех! — возразил я.
— Это верно, но мальчуган-то рылом не вышел нас «копать». Я у его бойцов справочки навел — этот Зайцев опером всего два года отбегал, а потом на административную работу перешел, отделом руководить. И поверь, Тоха, не ему со мной бодаться!
— Я-то верю, но, как ты думаешь, подставы быть не может?
— А чего ему нас подставлять? У него показатели за ту неделю, что он с нами задружился, как ракета, взлетели. Впору за орденами в Москву ехать. И не туфта партийно-комсомольская, а реальная работа. Будь проще и смотри веселее!
— Ну, это ты у нас рыцарь плаща и кинжала. — Несмотря на все Сашины доводы, червячок сомнения продолжал свое черное дело. — Только что, если те же самые люди, что ему, как ты говоришь, пистон вставили, попутно поручили нас разрабатывать со всем пылом, а?
Но что-то я замечтался, а мне работать надо: ходить, изображая присутствие начальства на работах, ну и попутно «срисовывать», кто и куда едет. Разнообразие всяческих эмблем на машинах немцев поражало! Один раз мимо нас проехал генерал, чью машину украшало четыре флажка и три тактические эмблемы. Один из флажков, обозначающий командира пехотной дивизии, я знал, треугольный с поперечной полосой, но остальные меня смутили. И еще неожиданно зачесались руки сделать что-нибудь гадкое — гранату кинуть или в плен взять, но разум все-таки взял верх над хулиганскими побуждениями, да и войск на дороге многовато было.
Несколько раз нам приходилось отбрехиваться от всяких чрезмерно любознательных субъектов. Особенно мне запомнился лейтенант-сапер из дорожно-строительного батальона, который, не обращая внимания на мои и Тотена эсэсовские знаки различия, прочитал нам длинную четвертьчасовую нотацию, из которой я понял только, что строители из нас никудышные и что если мы так наплевательски будем подходить к важнейшему делу строительства дорог — плоды нашего труда не простоят и трех лет! Он даже грозил какими-то карами от больших чинов и все порывался спрыгнуть в не до конца засыпанную большую воронку, где под тонким слоем щебня уже покоился тридцатикилограммовый «подарок», но Алик, сипя, откашливаясь и хрипя «простуженным» горлом, применил «волшебный нахренпосылатель» — жетон СД,[18] и энтузиаст качественного дорожного строительства понуро удалился.
Совершенно секретно
Каунас
При проведении проверки командиров и красноармейцев, выходящих из окружения, обращать внимание на возможно имевшие место контакты со спецгруппами НКВД и НКГБ. В случае упоминания во время допросов следующих имен: Истомин, Таривердиев, Окунев, Дымов, Зельц и позывных „Фермер“, „Бродяга“, „Арт“, „Тотен“, „Рысь“ — военнослужащих изолировать и незамедлительно сообщить в Главное управление Госбезопасности старшему майору Судоплатову. В случае ухудшения обстановки обеспечить первоочередную эвакуацию фигурантов.
— Ба, Вернер! Ты ли это?
Высокий сухопарый гауптман с усталым лицом, испещренным поджившими царапинами, оторвал взгляд он кружки с пивом и посмотрел на подошедшего.
— Вернер, ты что, старик, не узнаешь меня?
— Отчего же, узнаю. Присаживайся, Фриц. Или лучше сказать «герр майор»?
— Да ладно тебе… — отмахнулся новичок. — Помнится, раньше ты таким букой не был, Вернер, — и весельчак поманил кельнера.
— Тут только светлое, Фриц, — предупредил гауптман. — Неплохое, надо признать. Ты давно из Европы, Фриц?
— Нет, только что прилетел, — машинально ответил майор, изучая меню. — Что? А как ты узнал?
— Все просто, Фриц, — такие довольные веселые лица тут либо у тех, кто отсюда уезжает, либо у людей, большевиков ближе сотни километров не видевших.
— Что за декаданс, старый друг? Насколько я знаю, мы бьем иванов по всему фронту!
— Да, так говорят. Но, Фриц, как ты думаешь, почему я сижу здесь, в Минске, а не в Ельне, где был все три проклятые недели до этого? — гауптман старался говорить тихо, отчего его голос был похож на шипение разъяренной змеи.
— И почему же? — майор уже не улыбался. — Почему же, Вернер?
— Да потому, что русские нас оттуда выбили. Понимаешь, Фриц? А от моей роты осталось четырнадцать человек.
— А что у вас с охранением? Как им удавалось просачиваться? Ведь посты, дозоры…
— Я тебе вот что скажу, Фриц, — голос гауптмана стал громче. — Если размазать дивизию на двадцать пять километров и не привозить ей снарядов — никакие дозоры не помогут, когда на нее три раза в день по два десятка танков прут! А на каждое орудие дают тоже по два десятка снарядов, но один раз! У меня солдаты горячей еды по три дня не видели, «железные»[19] жрали. Ты, Фриц, когда последний раз свой «железный» открывал, а? А я последнюю неделю только их и видел… — Вернер залпом допил свое пиво и сделал кельнеру знак принести еще.
— Как же так? — майор, похоже, растерялся от такого напора.
— Мы зарвались, друг мой… Мы зарвались… Я прошел и Польшу, и Францию, но тут… Сект[20] не зря говорил… — Закончить свою мысль гауптман не успел — в пивную вбежал запыхавшийся унтер-офицер:
— Гауптман Вольфиц, я вас повсюду ищу. Скорее, транспорт уходит через десять минут!
— Да, Кепке, спасибо! — Гауптман встал и, бросив на столик смятую купюру, надел фуражку: — Ты, Фриц, береги себя! — и быстро вышел из заведения.
Вечером двенадцатого Дымов позвал меня к командиру.
Саша сидел за столом, заваленным картами, трофейными документами и прочим штабным барахлом. В углу у рации, стоящей на табурете, на полу притулился Тотен.
— А, Тоха… Давай, рядом садись. — И, когда я устроился на табурете, продолжил: — Смотри, мы сейчас здесь, между Озерцами и Румоком. Давай прикидывать, куда и как послезавтра будем разбегаться. Да, кстати, тебе новички как? Может, стоит кого-нибудь оставить с нами?
— Это зависит от того, как уходить будем. Мишу-танкиста я бы оставил — водилы хорошие нам нужны.
— А военврач? Вы вроде с ним кореша?
— Семена? Да, он человек полезный, но Зайцева без врача оставлять… У них же только санинструктор есть…
В комнату вошел Бродяга:
— Привет! Чего надумали?
— Ничего пока. Мы только начали извилинами шевелить, — ответил Фермер. — А у тебя есть чего?
— Ага, дали цифровые пароли для связников, так что по ним можно будет выходить.
— Ты что, с Центром связывался? — удивленно спросил я. — А как же радиомолчание?
— Да.
— А?.. — Наша рация мирно стояла в углу, и я никак не мог понять, как Саша мог связаться с Москвой.
— Не ломай голову! Я через канал Зайцева выходил. И его радиста. Почти полсотни километров отмахали.
Я вспомнил, что сегодня Бродягу не видел, и кусочки мозаики встали на свое место:
— Ребята, вы что, решили из Зайцева приманку сделать?
— Нет.
— Точно?
— А на фига нам тебя обманывать?
— Антон, ты пойми, мы совершенно не хотим старлея этого подставлять, но никто не может поручиться, что он приказ наш выполнит и на дно ляжет.
Резон в словах Бродяги был, я уже заметил, что Зайцев, что называется, себе на уме. А уж гонору у него было!
— Понятно… Тогда, наверное, возьмем Приходько с собой, командир. А то сбросят парня, как балласт. Или, что хуже, начнут из него подробности про нас выбивать. Как там было: «Вы все — потенциальные Герои Советского Союза…»
— Заметано, я там еще парочку дельных ребят присмотрел. Толк из них будет, — согласился командир.
— И от меня один, — добавил Бродяга.
— Итого — пять. Остальных передадим партизанам. Кстати, Шура, Зельц справки написал?
— Да. Все — как положено: штамп, подпись.
— Что за справки? — встрял в разговор Тотен, снимая наушники.
— Что не голытьба приблудная, Родину предавшая, а честные бойцы Красной Армии, попавшие в трудное положение. Мы десяток таких еще по дороге из лагеря, где Тоха «загорал», написали. Заодно Лешка в оперработе поднатаскался, на косвенных их истории проверяя, — в голосе Бродяги сквозила неприкрытая симпатия к молодому коллеге.
— Погодите с лирикой, — командир поманил всех к столу. — Алик, ничего нового не выяснил?
— Нет, Саша, в открытую — ничего нового.
— Ну и ладно! — И Фермер развернул еще одну карту, всю испещренную значками. — Это обстановка в районе трехдневной примерно давности, — припечатал он карту ладонью. — Тех фрицев, что на стационаре здесь, мы срисовали процентов на девяносто. Тех, что к фронту едут, — не больше чем на пятьдесят. Но тут уж ничего не поделаешь — сети у нас практически нет…
— И какой маршрут? — поинтересовался я.
— Юго-юго-восток, к Полесью. Что память тебе подсказывает?
Я почесал затылок:
— Гудериана мы опередить должны, на крайняк — выйдем в полосе Юго-Западного, а не Резервного фронта. Хотя, если меня чутье не подводит, рывок второй танковой на юг несколько откладывается.
— Да, ты прав. Разведка сейчас надежней. Значит, так, ребята… После акции нам надо будет полторы сотни камэ в темпе отмахать. Есть, конечно, палочка-выручалочка — жетоны СД, но, как считает Шура, только на первые сутки — не дольше.
Бродяга кивнул.
— Потом, как они прочухаются, начнется тотальная проверка, и нам главное — за сутки уехать как можно дальше.
— Отвлекашки и заманухи? — зная командира уже много лет, я подозревал, что без упомянутых мероприятий не обойдется.
— А ты думаешь, чем Люк сейчас занят? А ты завтра вечером тем же займешься. К сожалению, ближайший хороший мост со стороны Минска в сорока километрах отсюда, так что придется прокатиться. Заряд с часами тебе Шура выдаст.
— Не вечером, Саня. Там замедление на двенадцать часов максимум, — внес корректировку Бродяга.
— Значит, с утра. Теперь порядок работы и отхода… Люк будет обеспечивать предварительную разведку цели. Вот здесь, — и Саша показал на точку километрах в пяти от места засады. — Я, Шура и Казачина — «играем на рояле». («Роялями» мы между собой назвали пульты управления электроподрывом из-за большого количества клавиш и переключателей.) «Крупняк» — в моем ведении, буду добивать основного или броню крошить. Там полторы сотни метров, пробью, если что. Ты, Алик, сидишь на контроле эфира и дорабатываешь цель с турели, плотность огня у тебя нормальная.
— А я, а как же я? — голосом мультяшного Карлсона спросил я.
— А на тебе, товарищ старший лейтенант, контроль и учет, без которых, как классики учат, социализма не бывает.
— Вы что, хотите мероприятие снять? — изумился я.
— Да, нам это очень нужно. В Москве — ох как пригодится.
— На фотоаппараты снимать?
— Не только, и на мобилы тоже.
— А как мы… — И тут до меня дошло! На самом деле, если уж мы собираемся легализовываться у наших, мобильные телефоны все равно отберут и содержимое посмотрят, как пить дать. Так что мы ничего не теряем, а, наоборот, только приобретаем за счет такого финта немало «плюшек». Выдохнув, я спросил:
— С деталями снимать?
— Как получится, уж как снимать, тебя учить не надо, сам кого хошь научишь!
— А кто со стороны Минска подходы держать будет?
— Зельц с новичками. К тому же мина твоя нам поможет. Вот смотрите… — и Саша повернулся к карте. — Между Балеринами и Гацуком тринадцать километров. Точка от Валерян в шести километрах. Мы сегодня проверили — там стоит… — Он потер затылок.
— Полевая пекарня и мясницкий взвод, — быстро подсказал Тотен.
— Вот, точно! У них всего девять грузовиков, семь из которых специальные фургоны, и три легковушки. Да и не боевой народ — пекари.
— Не скажи, у немцев и пекари в атаку ходят, а солдат готовят одинаково — что танкист, что ездовой, — возразил я.
— Это все равно не важно, — оборвал меня Бродяга. — Завтра днем у них своих проблем выше крыши будет, я обещаю.
— Ну, раз ты говоришь — тогда я спокоен.
— Теперь отход…
ИЗ ДНЕВНИКА ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОВНИКА ГАЛЬДЕРА, НАЧАЛЬНИКА ОКХ
А. Гудериан надеется, что к 12.8 его войска будут выведены с передовой. Он полагает, что его войска будут находиться на отдыхе и доукомплектовании до 20.8. Гот также надеется, что его войска будут выведены с передовой к 14.8 и будут находиться на отдыхе и пополнении до 22.8.
Б. В этот период командование группы армий хочет проделать следующее: 1) провести операцию в районе Рогачева (в настоящих условиях операцию в районе Гомеля при участии танков продолжать невозможно); 2) овладеть Великими Луками, причем главный удар наносить с юга (12-я дивизия должна наступать с севера).
В. Наступление на Рославль протекало хорошо. После незначительного сопротивления противника пехота просто марширует.
Г. Можно рассчитывать, что удача наступления на Рославль облегчит положение у Ельни. Не сдавать Ельню ни в коем случае.
Д. Очевидно, кольцо окружения северо-восточнее Смоленска уже в течение нескольких дней имеет разрывы, через которые просачиваются не только люди, но и транспорт. После ликвидации этой окруженной группировки противника можно ожидать облегчения обстановки под Ельней.
Е. Положение на участке фронта 3-й танковой группы продолжает оставаться напряженным вследствие задержки с подтягиванием сюда пехотных дивизий.
Ж. На переговорах с фюрером было отмечено, что Ельня должна быть удержана и что противник у Великих Лук должен быть уничтожен. В отношении района Рогачева ничего сказано не было.
3. Гудериан считает, что его войска в своем теперешнем составе способны наступать, имея 50 % укомплектованности. Гот полагает, что его войска способны наступать при 60 % укомплектованности.
И. Выводы фюрера содержали:
1) обоснование причин, по которым он задерживает поставку войскам танков (он все же выделил 350 моторов для танков T-III, не зная, что это уже сделало ОКХ; моторы будут доставляться на самолетах);
2) уже известную точку зрения фюрера в отношении характера продолжения операций (он придает особое значение Ленинграду, а также захвату южных районов — уголь, железо, уничтожение воздушной базы противника в Крыму; овладению Москвой фюрер не придает никакого значения).
С визитом явился
Для восстановления общественного порядка, общественной жизни во вновь захваченных восточных областях и для их поддержания приказываю:
§ 1
По прекращении военных действий во вновь захваченных восточных областях управление этими областями переходит от военной администрации к гражданским властям. Области, которые в соответствии с этим должны быть переданы гражданским властям, а также момент передачи будут определены мной каждый раз специальным указом.
§ 2
Гражданские власти во вновь оккупированных восточных областях подчинены рейхсминистру по делам оккупированных восточных областей, если эти области не входят в компетенцию администрации пограничных с Империей или с генерал-губернаторством территорий.
§ 3
Суверенные права и полномочия военных властей осуществляются во вновь оккупированных восточных областях командующими вооруженными силами в соответствии с моим указом от 25 июня 1941 года.
Вопросы компетенции уполномоченного по четырехлетнему плану во вновь оккупированных восточных областях урегулированы особо моим указом от 29 июня 1941 г., а вопросы компетенции рейхсфюрера СС и начальника германской полиции — моим указом от 17 июля 1941 года, и нижеизложенные положения к ним не относятся.
§ 4
Рейхсминистром по делам оккупированных восточных областей назначается рейхсляйтер Альфред Розенберг. Его резиденция находится в Берлине.
§ 5
Подчиненные рейхсминистру по делам оккупированных восточных областей вновь оккупированные области подразделяются на рейхскомиссариаты, они, в свою очередь, подразделяются на генеральные округа, и эти последние — на районы. Несколько районов могут быть объединены в главные округа. Более подробно эти положения определяет рейхсминистр по делам оккупированных восточных областей.
§ 6
Во главе каждого рейхскомиссариата стоит рейхскомиссар, во главе каждого генерального округа — генеральный комиссар и во главе каждого района — районный комиссар. В случае образования главного округа во главе его стоит главный комиссар.
Рейхскомиссары и генеральные комиссары назначаются мной, руководители главных отделов учреждений, подчиненных рейхскомиссарам, а также главные комиссары и районные комиссары рейхсминистром по делам оккупированных восточных областей.
§ 7
Рейхскомиссары подчиняются рейхсминистру по делам оккупированных восточных областей и получают указания исключительно от него, если в действие не вступает § 3.
§ 8
К обязанностям рейхсминистра по делам оккупированных восточных областей относится определение прав для территорий подчиненных ему вновь оккупированных восточных областей. Он может передать полномочия по определению прав рейхскомиссарам.
§ 9
Рейхскомиссарам подчиняется вся администрация на их территории в вопросах гражданского порядка.
Обеспечение нормального функционирования предприятий, транспорта и почты вменяется в обязанность ответственным за это высшим имперским властям в соответствии с указаниями начальника штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил на протяжении всего времени, пока проводятся военные операции. На время после окончания военных операций предусмотрены другие регулирующие органы.
§ 10
Для согласования мероприятий, осуществляемых рейхсминистром по делам оккупированных восточных областей или рейхскомиссарами на подчиненных им территориях, с более важными вопросами, касающимися интересов государства, рейхсминистр по делам оккупированных восточных областей поддерживает тесный контакт с высшими имперскими властями. При разногласиях во мнении, которые не могут быть устранены путем непосредственных переговоров, следует обращаться ко мне за решением через рейхсминистра и начальника рейхсканцелярии.
§ 11
Положения, необходимые для проведения в жизнь и дополнения настоящего указа, издаются рейхсминистром по делам оккупированных восточных областей по согласованию с рейхсминистром и начальником рейхсканцелярии и начальником штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил.
К десяти вечера мы закончили совещаться. Командир решил, что в последний спокойный вечер надо дать возможность людям отдохнуть и собраться с мыслями. Вот только баню растопить не дал!
Я сидел на завалинке и наслаждался одной из немногих оставшихся у нас сигарет с вирджинским табаком.
— Оставишь? — спросил Миша Соколов, устраиваясь рядом.
— На.
Пока я обдумывал, с чего начать разговор, танкист глубоко затянулся.
— Мягкий какой! Трофейный? — спросил он, выпустив клубы дыма из носа.
— Вроде того…
— Антон, а что такое «либераст»?
Я чуть не подпрыгнул от неожиданности.
— Это ты откуда взял? — незаметно переведя дух, поинтересовался я у него.
— Да вчера товарищ капитан какое-то взрывное устройство делал, а я товарища военврача искал. Ну, и когда зашел, услышал, как он приговаривает: «Вот вам от меня подарочек будет, либерасты общеевропейские!»
— Ах, это, — я вздохнул с облегчением, — товарищ капитан маты так заменяет. У него, видишь ли, три дочки малых и сын, ну он и приучился.
— Четверо? Силен, однако.
— Ты еще учти, что ему уже за пятьдесят, и он в командировках времени больше, чем дома, вот уже лет двадцать проводит.
— Я и говорю — силен!
— Миш, а я вас с Семой с собой забрать хочу. Ты как, не против?
— А с чего мне быть против? Да мы и так вроде в вашем отряде или нет?
— Пока нет.
— То есть? Я думал, что мы, как Емельян или милиционер наш.
— Нет. Вы — не как они. Вы пока — сбоку припека были. Да и сейчас мы на вас смотреть будем — гожи вы нам или нет.
— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, — «Ну что у них за манера такая — чуть что навытяжку вставать? Уставники несчастные!» — хочу официально попросить вас о включении меня в состав отряда. Вы не смотрите, что документов нет, всегда ж запросить можно. — Голос Михаила стал умоляющим. — Мне бы только до рычагов снова добраться! А уж там я знаю, чем немцев порадовать!
Мне, испорченному насквозь циничным в отношении к «высоким чуйствам» веком, иногда манера предков выражаться казалась каким-то театральным представлением, но прошедший месяц доказал, что, как правило, они в своих мыслях и чувствах искренни. И если заявления сбежавшего лейтенанта Сотникова в свое время чуть не вызвали у меня приступ смеха — настолько пафосными и чрезмерно выспренными они казались, то к словам Миши я отнесся серьезно.
— Товарищ красноармеец Соколов, — ответил я, вставая, — вы приняты кандидатом в диверсионную группу. Разрешаю сесть.
— Служу трудовому народу!
— Похвально. Давай, Семена найди, и приходите сюда через полчасика.
Понежиться на завалинке мне так и не удалось — минут через пять нарисовался Шура-Два и радостно ухмыляясь, сообщил, что наши бойцы наконец-то разыскали где-то кровать и ему нужна помощь в изготовлении «вьетнамских» противопехоток. Так что до прихода Миши с Семеном я упорно пилил трубки из кроватной спинки, а Саша нарезал из дощечки взрыватели. И только с приходом «кандидатов в члены» появилась возможность по армейскому обыкновению припахать молодых, а самому развалиться в обнимку с гитарой на ворохе прошлогоднего сена.
Под аккомпанемент ножовки и лучковой пилы начал наигрывать негромко какую-то тягучую и заунывную блюзовую тему. Что-то вроде «стенаний молодого негра о подружке, проданной злым плантатором злому плантатору в далекий Новый Орлеан», но сам скоро заскучал. Тут бойцы закончили пилить и принялись стучать молотками.
«О, это по-нашему!» — я подхватил ритм и перешел на рок-н-ролл.
Заметив, что Соколов то и дело оборачивается на меня, прикрикнул на него:
— Осторожней, по пальцу попадешь! — И точно — спустя пару секунд после моего предупреждения Миша звезданул-таки себе по руке и, взвыв, принялся трясти ею в воздухе.
— Шли бы вы на свежий воздух, товарищ старший лейтенант! Или сам давай работай, эль Марьячи ты наш! — накинулся на меня возмущенный потерей трудового ресурса Бродяга.
— Всё, товарищ капитан, затыкаюсь и умолкаю навеки… — И, поставив гитару у стенки, я демонстративно понуро направился к двери.
— Э, ты что? — окликнул меня Саша. — Птица-радива, куда пошел? Я же не вообще, погоди четверть часика, а только потом народ отвлекай.
— Ну, раз я отвлекаю… — я встал в позу «гордого, но непонятого Творца».
— Тох, хорош кривляться.
Я покладисто вернулся и забрал гитару.
В дверь постучали.
— Да, войдите, — Александр встал из-за стола.
В сарай заглянул Зайцев:
— Доброй ночи, товарищ капитан. И товарищ старший лейтенант, — добавил он, заметив меня.
— И вам всего хорошего, — ответил Бродяга несколько недовольным тоном, подразумевавшим, что он сейчас очень-очень занят и хотел бы побыстрее вернуться к своим делам.
— Извините, что отрываю, но товарищ майор сказал, чтобы вы дали мне образец «вьетнамки», хоть я и не знаю, что это такое…
— А, — протянул Саша, — входи. Мы как раз их сейчас и мастырим. Вот. — И он протянул Зайцеву мину, которую собирал перед приходом последнего.
Тот повертел в руках детали и изумленно выпучился на Бродягу:
— Но это трубочка, как я понимаю, от кровати и кусочек дощечки с гвоздем! А где же мина?
— Миша, выскочи во двор и гаркни: «Проверочный!» — обратился наш начштаба к Соколову.
После того как его приказание было выполнено и танкист вернулся, Саша снова обратился к Зайцеву:
— А теперь, старлей, смотри и учись!
Щепкой провертев в земляном полу отверстие глубиной сантиметров в пять, он положил на дно деревяшку с гвоздиком, затем аккуратно поставил трубочку сверху, проделал с ней необходимые манипуляции и, взяв со стола винтовочный патрон, опустил его внутрь трубки.
— Готово!
Зайцев с удивлением наблюдал за всеми этими манипуляциями. Было заметно, что он все равно не понимает происходящего, а вот Михаил и Семен соображали быстрее.
— Товарищ капитан, — как старший по званию Семен решился прервать разговор командиров, — если теперь наступить, патрон выстрелит, верно?
— Точно так. — И Саша, присыпав мину землей, взял небольшую дощечку и положил ее сверху.
— Внимание! — И Бродяга наступил на край дощечки.
Грянул выстрел! На нас посыпались мусор и деревянная труха с пробитой пулей крыши.
— Понятно теперь? — на старшего лейтенанта было больно смотреть.
Слово снова взял Семен:
— Товарищ капитан, а если не сработает?
— Один раз не сработает, в другой повезет. Тут главное — дешевизна. Во Вьетнаме этим и руководствовались. Стоит копейки, а по тропинке хрен пройдешь. Да и бамбук у них там, считай — трубки сами из земли растут.
— А Вьетнам — это где? — спросил Приходько.
— Это туземное название Французского Индокитая, — как более подкованный в местных реалиях я пришел на помощь Александру.
Отпустив вперед новичков и Зайцева, мы с Шурой пошли вслед за ними к дому.
— Спасибо тебе, Тошка, что с Вьетнамом выручил. Заносит меня иногда, — неожиданно сказал Бродяга.
— Да не за что… Саш, я вот чего спросить-то хотел…
— Ну?
— А жетоны, что мы у зондеркомандовских забрали, они что значат?
— О, это крутые вещички, при грамотном, естественно, подходе. Нам, когда на курсах лекции читали, их приводили как пример «бесконтрольного контроля».
— Это как?
— Жетоны эти — и удостоверение личности, так сказать, «на предъявителя», и одновременно оперативный значок.
— Как бляха у гаишников, да?
— Верно. Предъявление жетона означает, что сотрудник выполняет оперативное задание. Но ребята из СД жетончики и просто так показывали. Вместо удостоверений.
— Вроде того, как у нас милиционеры ксиву вместо паспорта в железнодорожную кассу суют?
— Точно, но при этом учти, что любому сотруднику любой службы, в случае если он своими действиями засвечивал кого-нибудь из «ребят Гейдриха», вставляли тако-о-ой пистон, что никто предпочитал с ними не связываться.
— А как же гестапо или гээфпэшники? Они что, вражеских агентов не ловили?
— Ну, у немцев в армии сотрудники СД были при любом штабе с корпусного уровня и выше, на оккупированной территории — в каждом гебитскомиссариате, плюс резидентуры в городах стратегического значения. При любой потере жетона его искали до последнего, потому мы и трупы всех эсэсманов старше унтера похоронили в болоте. Помнишь, сколько их всего было?
— Четырнадцать, — не задумываясь, ответил я, поскольку сам эти трупы и обыскивал как человек, разбирающийся в эсэсовских знаках различия.
— А жетонов мы сколько нашли?
— Четыре.
— Пять. Я еще один у них в штабе нашел на столе. Я думаю, через пару-тройку дней они бросят искать жетоны и их владельцев, после чего номера жетонов внесут в список недействительных. Орднунг, знаешь ли.
— А почему три дня?
— Ну, я ориентируюсь на худший для нас вариант. Может и пять дней пройти, и неделя.
— А что потом?
— При смерти сотрудника и подтвержденной утрате жетона и документов очертят круг, в котором будут уделять особое внимание лицам, предъявляющим «опознавалки» Службы безопасности.
— То есть нас за задницу могут легко взять?
— Не-а. Утрутся! К примеру, вы сколько раз жетончиками «мух» отгоняли за последние три дня?
— Я два раза и Алик три или четыре. Я точно не отследил один раз. Хотя вроде гауптман тот быстро смылся.
— Вот видишь. И права никто не качал, так?
— Вообще никто, даже фельджандармы.
— А это потому, что если на территории дороги даже и объявили усиленный режим, то немцы, даже если бы у них сомнения в вашей подлинности возникли, поступили бы так один отъехал бы, не привлекая внимания, к вам, предъявившим жетон, и остался бы «пасти» издалека, а второй помчался бы в Минск или Слуцк за сотрудником СД. В городе — доклад куратору, тот проверяет по линии третьего и седьмого департаментов и при отрицательном результате едет лично или с «лучшими друзьями» из гестапо или абвера.
— Логично.
— А то! Я инструкцию сам читал. В переводе, конечно. И еще, учти, что некоторое количество «вольных стрелков» «немецкой беспеки» работало под прикрытием. Причем с «шифровкой» на самом высоком уровне — определить, где они могут оказаться в каждый конкретный момент, не взялся бы и Нострадамус, не говоря уже о Глобе. — И Саша довольно ухмыльнулся, мол, «вот какую „крышу“ мы себе смастерили»!
Я его восторги разделял в полной мере, но по врожденной въедливости все равно спросил:
— А местный эсдэшник нас бы арестовал?
— Еще раз повторю, сотрудник спецслужб рейха, предъявивший вместо документов служебный жетон, по умолчанию считается выполняющим специальное задание. Причем неважно, по какой причине, Антон. Профилактика, разработка или еще что — неважно! И его ЗАПРЕЩЕНО, — Саша голосом выделил это слово, — «светить»! И даже при наличии не то что подозрений, но и доказательств сотрудники ГФП и фельджандармерии или полиции порядка, не говоря уже о криминальной, НЕ ИМЕЮТ ПРАВА арестовывать или задерживать сотрудника СД!
— Саш, так про «смежников» я понял, мне про «своих» непонятно.
— А вообще, арест сотрудника Службы безопасности мог быть инициирован только двумя чинами в рейхе — Гитлером и Мюллером. Руководители самой СД, других департаментов РСХА и любые чины СС такого права не имеют! СД вообще считается партийной службой, вроде нашей Комиссии партийного контроля, но руководит ею Гейдрих, начальник Имперского управления безопасности. Там черт ногу сломит, кто и кому в каких случаях подчиняется.
— Это что же, мы неприкасаемые теперь?
— Пока жетоны не светанут — практически да. Да и потом они нам пригодятся. Ладно, пошли в дом — народ музыки жаждет…
— Ага. Саш, а как ты думаешь, кто вместо Гиммлера будет, если у нас все получится? Гейдрих?
Бродяга задумчиво потеребил мочку уха:
— Да они скорее Эрнста сделают рейхсфюрером, чем Рейнхарда!
— Ты Кальтенбруннера[21] имеешь в виду? — спросил я, подразумевая памятного по «Мгновениям» реального начальника РСХА, сменившего на этом посту убиенного чешскими подпольщиками Гейдриха.
— Нет, Тельмана.[22]
Услышав фамилию вождя немецких коммунистов, я вначале опешил, но потом понял, что Саша пошутил.
— Не, а без шуток?
— А хрен его знает — там такой клубок. Но Гейдрих СС руководить точно не будет — Борман не даст. Ну все, хватит уже высокомудростей, пошли веселиться!
При обследовании тел, обнаруженных следственной группой на территории Филиала А учреждения № 341 (Дулаг),[23] криминальассистантом доктором Штальзаксеном установлено, что большая часть (48 человек) погибла в результате огнестрельных ранений, а часть (17 человек) имеет повреждения, нанесенные клинковым и ударно-дробящим холодным оружием, остальные тела травматических повреждений не имеют.
Из 75 тел, эксгумированных из захоронений, 47 одеты в форму противника, а остальные или раздеты, или одеты в нижнее белье. Никаких документов вермахта или личных жетонов на телах не найдено.
Из-за того, что эксгумация была проведена как минимум спустя 3 дня после последнего захоронения, установить точные дату и время смерти не представляется возможным. Я считаю, что захоронения, как и убийство, происходили в интервале примерно двух недель, но в дальнейшем могилы были вскрыты и к ним добавлены новые тела.
Часть тел имеет множественные ранения: так, на одном я насчитал 5 огнестрельных ранений, а на другом 18 колото-резаных ран.
Описания всех тел прилагаются.
Обстановка определяется тремя моментами.
Войска
На фронте
Противник продолжает усиливать нажим на подразделения 2 ТГ и 2-й армии. Очень плохая ситуация с боеприпасами. С топливом — удовлетворительная. С продовольствием — хорошая.
С фронта
Командование группы армий „Юг“ считает, что противник наступлением через Днепр из Киева и наступлением из района Овруча намерен разгромить северный фланг группы армий. Этим попыткам противника измученная немецкая пехота не сможет противопоставить решительных наступательных действий.
В связи с этим командование группы армий отдало приказ о временной приостановке наступления на Киев и о временном переходе к обороне 6-й армии на достигнутых рубежах. 6-я армия должна перегруппировать свои войска и с подходом частей танковой группы и соединений из состава 17-й армии начать наступление с задачей уничтожить противостоящего ей противника в районе западнее Днепра.
Группа армий „Юг“ требует передачи ей 2-й танковой дивизии, а также скорейшего наступления частей группы армий „Центр“ из района Гомеля. В ответ на это можно только сказать, что железнодорожные переброски противника, рассматривавшиеся нами ранее как подтягивание новых сил, в действительности являются не чем иным, как отводом войск противника из района Коростеня через Днепр на восток и юго-восток.
Следует обратить внимание на то, что в отличие от южного фланга, где противник прекращает сопротивление и, по-видимому, стремится отойти на восток, на центральном участке фронта группы армий создалась невыгодная для нас обстановка, а на северном фланге группы армий наши войска несут большие потери. 6-я армия неверно сгруппировала свои войска, не эшелонировав их достаточно в глубину. Однако кризис еще не наступил, и пока нет никаких признаков его возникновения.
11.30 —
Зоденштерн заявляет, что причиной внезапного изменения оценки обстановки является не столько изменение положения противника, сколько изменение оценки боеспособности наших войск. В данный момент наши войска сильно измотаны и несут большие потери. Войска юго-восточного фланга добились оперативной свободы действий в отличие от войск северного фланга. Напряженное положение на северном фланге может быть облегчено только посредством перегруппировки частей и подтягивания новых сил.
Из этого я делаю вывод, что создавшееся положение нельзя изменить половинчатыми мерами. Необходимо перебросить на северный фланг и оставить там один танковый корпус, поскольку в этом случае Рейхенау, обретшему свободу действий, вновь потребуются моторизованные соединения для прикрытия своего фланга. В противном случае в будущем, как и до сих пор, его пехота будет вынуждена отвлекаться и растягиваться на бескрайних просторах, создавая фланговое прикрытие, чем будет постоянно ослабляться ударная сила его войск на направлении главного удара, наносимого фронтально.
Главком ставит на обсуждение вопрос о том, не следует ли передать задачу по ликвидации прорыва противника у Богуслава 17-й армии, освободив от этого 6-ю армию. На юге наши войска должны вскоре захватить Одессу, благодаря чему здесь высвободится часть сил. Оккупация захваченных районов должна быть возложена на румын. Бои за Николаев должны быть наконец закончены.
В заключение я вел переговоры с Хойзингером, которому я передал содержание моей беседы с Зоденштерном.
Майор Писториус очень хвалит 110-ю и 86-ю дивизии. Он признает также хорошей и 206-ю дивизию, однако замечает, что эта дивизия, входящая в состав дивизий старой 3-й линии, укомплектована хуже, чем упомянутые первые две дивизии.
Общая обстановка на фронте 9-й армии напряженная. Удержание занимаемого теперь рубежа будет означать не экономию сил, а, наоборот, увеличенный их расход.
Далее он докладывает о боевых действиях на участках 251-й и 253-й дивизий. Здесь были допущены, по-видимому, тактические ошибки. Кроме того, имели место и панические настроения. Как ни странно, эти настроения наблюдались гораздо сильнее у командования 50-го армейского корпуса, чем у войск.
Значительные затруднения с доставкой снабжения планируют решить за счет местных ресурсов. К сожалению, к запасным частям и боепитанию это неприменимо. (Рассмотреть возможность снабжения по воздуху или водным транспортом.)
В тылу группы армий „Юг“ необходимо проложить две такие дороги, в тылах остальных двух групп армий достаточно будет иметь по одной такой дороге. В этом вопросе необходимо проконсультироваться с начальником военно-транспортной службы.
В доме, освещенном парой керосиновых ламп, уже собрались все наши, только Дымов проверял посты да Люк пока мылся в холодной бане. В качестве гостей присутствовали Зайцев и его заместитель — сержант госбезопасности со звучной грузинской фамилией Горгорадзе. Пока новички помогали Несвидову собирать на стол, Фермер проводил последнее совещание с союзниками. Увидев нас с Бродягой, он указал на лавку рядом с собой.
— …завтра, крайний срок — послезавтра, вы, товарищ Зайцев, должны увести отряд из этого района. Детали, сами понимаете, я вам раскрывать не могу, но боюсь, вы можете попасть под раздачу.
— Товарыщ майор, — с сильным акцентом начал Горгорадзе, — ми понимаэм високий статус вашэй группы, но бэз приказа мы нэ можэм смэнит место дислокацыы.
— Вам, товарищ сержант, слова пока не давали! — осадил горца Саша. — Но, если вам так хочется пропадать ни за грош, неволить вас я не могу. Оставайтесь. Но где гарантии, что вы все погибнете? А вдруг вы, товарищ сержант, попадете в руки СД или гестапо… — И в руках у Фермера появился «ТТ». Почти тут же ствол обнажил и Бродяга. Точнее — два ствола. Я вначале обалдел, но, заметив, что Шура-Два мне подмигнул, понял, что, очевидно, наши командиры разыграли заранее обусловленную сцену.
Лица гостей побледнели. Зайцев несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, силясь сказать хоть что-нибудь.
— Видишь, старшой, есть и простое решение проблемы! — криво усмехнувшись, констатировал наш командир.
— Но… но… мы… мы же свои, — пролепетал, наконец, Зайцев.
— И что, мне из-за этого операцию, над которой три
— Я, — тут Зайцев громко икнул, — я… я… — наконец он справился с непослушными губами, — я немедленно отдам приказ.
— Ты что, старший лейтенант, не только тупой, но и глухой? — поинтересовался из-за его спины Бродяга. — Сказано тебе, «завтра», значит, что? Значит, «завтра», а не «немедленно»!
Интересно, что Горгорадзе, хоть и изрядно струхнувший, вел себя не в пример достойнее старлея. Пару раз посмотрев на то, как Бродяга обращается с «пестиками», лишних движений старший сержант не делал и к кобуре не тянулся.
— Товарыщ майор, разрешите обратитса?
— Да, обращайтесь, — скорчив недовольную мину, ответил Фермер.
— Товарыщ майор, мы жэ нэ зналы. Вы из централного аппарата, а мы — по линыи Белоруссиы, И нам ныкаких указаный нэ поступало!
— Я понимаю, что не поступало, — и Саша сделал знак Бродяге опустить стволы, — но вот он я — перед вами сижу. Полномочия мои, надо понимать, Москва подтвердила. Так что ж вы Ваньку-то валяете? — Голос командира был полон начальственного гнева.
— Извынытэ, товарыщ майор госбезопасность!..
— Ну ничего, я Цанаве расскажу как его люди работают… — очень к месту припомнил Саша фамилию начальника НКВД БССР.
Губы Зайцева снова задрожали, а вот сержант спросил:
— А при чем тут Лаврентий Николаевич?
— Товарищ Горгорадзе, вы за дураков нас не держите! Или Лаврентий
Непростой сержант нервно сглотнул, но лицо постарался сохранить:
— Это какой Генрих Алоизович?
— Тот самый, по фамилии Мюллер…[25] — И Бродяга сделал многозначительную паузу.
— Все-все-все, — быстро сказал Горгорадзе и жестом показал, что он больше не будет. — Товарыщ капытан, я жэ не выноват, что у вас свое начальство, а у мэня свое. Накладочка вышла.
— Сержант, а тебе из-за накладочки охота червей кормить, а? Ваши заходы с подковырками для ясель хороши! Да, мать вашу…
— Сергеич, охолони маленько. Товарищи осознали всю глубину своего падения, — перебил старого чекиста Фермер. — Осознали ведь? — И Саша испытующе посмотрел сначала в глаза сержанту, а затем и Зайцеву. Дождавшись утвердительных кивков, он откинулся на спинку стула: — Ну, так и порешим. Завтра к вечеру вам надо быть отсюда километрах… А, чем дальше, тем лучше! Вон, можете временно к отряду Никифорова откочевать… А теперь давайте ужинать!
У рукомойника я поинтересовался у Бродяги, чего это они решили так «прессануть» гостей?
— Тох, понимаешь, нам надо, чтобы они действительно смылись, потому что если их не дай бог немцы поймают и привяжут к акции — мы тогда точно отсюда не вырвемся. За одни рации размером с пачку папирос нас ловить будут до Урала, а то и до Алтая.
— И что, ты думаешь, после обещания пожаловаться Цанаве они послушаются?
— Да. Я нашу систему хорошо знаю: свои страшнее чужих.
…Ужин прошел в несколько напряженной атмосфере: мы, стесняясь чужих, не балагурили, а чужие, запуганные сверх меры, старались сидеть молча. Когда все допили чай, Фермер кивнул мне:
— А теперь, товарищи, давайте музыку послушаем. Товарищ старший лейтенант, спойте что-нибудь душевное.
Пришлось подчиниться.
Что-то голова у меня сильно болеть стала. Док говорит — от нервных нагрузок — и рекомендует бухать побольше. Днем еще ничего, а вот ночью, когда над трофейными документами сижу — иногда чуть не плачу, до того виски ломит. И даже некоторые маленькие привилегии штабного работника положения не спасали. Ну и что с того, что я иногда тайком слушал эмпэтришки, хранящиеся у меня в телефоне, если из-за головных болей заснуть не получается? Анальгетиков съел уже уйму. Хорошо еще, что аптечка, как всегда, наполнялась не в таблеточном исчислении, а пачками. «Визин» кончается, что крайне огорчительно. Ну ничего, скоро все должно пройти. Вот начнем драпать, и не до размышлений станет. А сейчас командир попросил еще одну папочку просмотреть и самые интересные места на русский перевести. Давно я так в рукописи не упражнялся, с института, пожалуй. «Писчая мозоль» появилась снова. Правда, каракули разборчивее не стали, может, стенографистку у Саши попросить? Сейчас точно не даст, а вот если где на более-менее постоянной основе встанем, то и штабной аппарат можно будет расширять. Дело за малым — до этой поры прекрасной дожить.
Стычку с гостями я воспринял совершенно спокойно. Спасибо Фермеру — предупредил о своих планах. А вот Антон, похоже, растерялся, мне даже забавно было смотреть на его округлившиеся глаза и отвисшую челюсть, когда командиры наши, потрясая пистолетами, союзников запугивали. Но потом Тоха, надо отдать ему должное, быстро врубился и даже немного подыграл. Сурово хмурил брови и «жег» сердитым взглядом оппонентов.
Когда конфликт подошел к логическому завершению и парни из НКВД больше оправдывались, чем пытались настоять на своем, Фермер поручил моему другу важную задачу — поработать «эмоциональным буфером».
Отложив в сторону папку, я приготовился слушать. Записи записями, а «живая» музыка лучше.
К тому же репертуар Тошка подбирал что надо, а в телефоне у меня только «Рамштайн» и «Металлика», а от немецкого меня и так тошнит уже.
Вот наш «медиаплеер» устроился поудобнее на табурете, поставил левую ногу на чурбачок и взял первый аккорд:
Начал он негромко, но постепенно его голос заполнил всю комнату:
«Молодец, Тоха! Хорошую песню подобрал!» — думал я, глядя на лица слушателей. Даже «наши» приободрились, не то что новички и гости.
Когда песня закончилась, слушатели разразились «бурными аплодисментами» — долго, но практически беззвучно хлопали. Пример подал наш командир — он широко размахивался, но ладони сводил вместе практически без звука.
А затем Тошка, совершенно неожиданно для меня, спел любэшного «Комбата», только непривычно камерно, не срываясь на припеве в крики и скандирование, а негромко и протяжно:
И надоевшие в свое время до зубовного скрежета слова воспринимались совсем-совсем иначе.
А может, это не Тохина манера исполнения сказывалась, а то, что я уже начал понимать, что значит закрыть собою друга в бою и то, как важна она, эта самая цигарка, скуренная «впополам». И, хоть я еще не видел горящих танков и не слышал матерно-грозного клича наступающей русской пехоты, старая песня из будущего что-то такое во мне задела.
Стараясь отвлечься от накативших на меня переживаний, я принялся украдкой наблюдать за остальными. Вот привалился к стене весельчак Миша Соколов и не замечает слез, струящихся по щекам, горный мачо Горгорадзе слушает, открыв рот, а старлей Зайцев спрятал лицо в ладони. И понимание того, что не меня одного, как говорится, пробрало, породило новое, странное чувство! Какого-то единства со всеми, находящимися в комнате. И еще с сотнями и тысячами тех, кто сейчас сидит в окопах, идет по дорогам, пробирается через леса… Со всеми теми, кто защищает сейчас нашу Родину.
Во время последнего куплета в дом вошел Люк и присел на корточки у стены. Когда Антон закончил песню, Саша попросил:
— А «и на рассвете…» споешь?
Арт кивнул и заиграл вступление. «Черт, что-то знакомое, но что?» — с лету я определить не смог.
«О нет! Как местным объяснить использование слов „солдат“, „гвардейский“ и прочих?» — заполошно подумал я.
И действительно, после припева наши гэбэшники оживились, а старший сержант даже что-то негромко спросил у нашего командира. Но Саша своих в обиду не даст! После его тихого ответа щеки у «сына гор» заполыхали так, что это было заметно даже при свете керосиновых ламп.
Потом Антон, чтобы отвлечь народ и дать отдохнуть горлу, сыграл несколько веселых инструментальных композиций — от «Цыганочки» до эстрадных шлягеров.
Гости тихо фигели от этого попурри, пока, наконец, тихо сидевший в углу Док не заявил:
— Антон, а сыграй ту… Ну, про музыканта… Которую ты в Барселоне выучил… — добавил Серега, видя, что наш маэстро не въезжает.
— Эту? — И он сыграл вступление к песне, которую Бандерас в «Отчаянном» пел.
— Во, точно! Но дай мне буквально минуту, о'кей? — И Сережка вытащил из-за спины небольшой сверток. — Вот, товарищ лейтенант, — сказал он, встав и подойдя к Зайцеву. — Мощнейшее оружие в умелых руках!
Лейтенант осторожно, словно и вправду там была бомба, развернул сверток и поднял удивленные глаза на Дока:
— Но это же бумаги?!
— Правильно, товарищ лейтенант, это — листовки и плакаты. Сам писал! — И Кураев горделиво ударил себя кулаком в грудь. Да уж, если Доку приспичит покуражиться — туши свет!
Зайцев тем временем протянул пару листовок своему сержанту.
— Э, слюшай, зыдесь нэ по-русски!
— Правильно, товарищ Горгорадзе! Это мощнейшее оружие против нашего врага. Мне кажется, что через пару недель вам надо будет начать их развешивать на видных местах. Перекрестках, колодцах. Оставлять на местах акций. Я все верно говорю, товарищ майор? — И Серега посмотрел в сторону командира.
Тот одобрительно кивнул.
Все-таки у Дока талант шоумена — это точно. Я тихо балдел, как он переключил внимание с Антона на себя и как удачно момент выбрал. Молодчина!
— Если вам, товарищи, не понятно, что в этих прокламациях написано, то после концерта товарищ сержант госбезопасности вам переведет, — и он показал на меня. — А теперь! Маэстро, прошу! — это уже Антону.
Разухабистая и красивая мексиканская песенка была такой приятной неожиданностью, что все наши невольно заслушались, а гости, которым удачный Серегин конферанс объяснил иноземность песни, просто слушали веселую мелодию и незнакомые слова.
Во время второго куплета я заметил даже, что Горгорадзе притопывает ногой в такт музыке!
На основе § 8 приказа фюрера об организации управления вновь оккупированными восточными областями от 17 июля 1941 года приказываю следующее.
Местное население обязано вести себя в соответствии с немецкими законами и с приказами, изданными для него немецкими властями. Поскольку местные жители не являются немецкими подданными или лицами немецкой национальности, они подлежат следующему особому положению о наказаниях:
§ 1
Все лица, осуществляющие акт насилия против немецкой Империи или против органов власти, находящихся на территории оккупированных восточных областей,
все лица, намеренно разрушающие учреждения, принадлежащие немецким властям, объекты, служащие деятельности немецких властей, или сооружения, служащие общественным интересам,
все лица, распространяющие враждебные немцам слухи путем ведения ненавистнической или подстрекательской пропаганды,
все лица, подстрекающие к неподчинению указам или постановлениям немецких властей,
все лица, совершающие акты насилия, направленные против немецких граждан или лиц немецкой национальности в связи с их принадлежностью к немецкому народу,
все лица, совершающие акты насилия против военнослужащих немецкой армии, немецкой полиции, в том числе ее вспомогательных сил, представителей управления государственной трудовой повинности, работников немецких властей, служебных органов или партийных организаций НСДАП,
все лица, намеренно совершающие поджоги и тем самым разрушающие общенемецкое имущество или же имущество немецких граждан либо лиц немецкой национальности, подлежат смертной казни, а в менее тяжелых случаях заключению в каторжную тюрьму.
§ 2
Кроме того, караются смертной казнью, а в менее тяжелых случаях каторжной тюрьмой:
все лица, договаривающиеся о совершении преступлений, перечисленных в § 1 настоящего указа, либо лица, ведущие переговоры об их совершении,
все лица, предлагающие свои услуги или соглашающиеся принимать участие в совершении преступлений, перечисленных в § 1 настоящего указа,
все лица, знавшие о подготовке или о намерении совершить преступления, перечисленные в § 1 настоящего указа, в тот период, когда можно было бы еще отвратить угрозу, и сознательно не сообщившие об этом своевременно соответствующим немецким властям или угрожаемым лицам.
§ 3
Специальные суды правомочны выносить решения по вышеперечисленным делам.
§ 4
1. В тех случаях, когда специальный суд оказывается не в состоянии срочно собраться для принятия решения, в то время как общественная безопасность и порядок требуют немедленного вынесения приговора, соответствующий командир полицейского полка или полка СС «Мертвая голова» либо руководитель оперативного отряда полиции по охране безопасности могут приказать военно-полевому суду принять дело к судопроизводству. Это решение может быть вынесено в тех случаях, когда преступник может быть изобличен без большого объема доказательств и свидетельских показаний.
2. Военно-полевой суд создается в составе председателя, который должен по меньшей мере иметь звание командира батальона, либо начальника оперативного отряда полиции по обеспечению безопасности, а также двух офицеров или сотрудников полиции либо войск СС.
3. Военно-полевой суд может выносить лишь смертные притворы, приговоры о заключении в концентрационный лагерь вместо каторжной тюрьмы либо оправдательный приговор.
§ 5
1. О заседании военно-полевого суда составляется краткий протокол, в котором указываются фамилии судей, осужденного и свидетелей, на основе показаний которых выносится приговор; кроме того, в нем излагается состав преступления, содержание приговора, а также день и место вынесения приговора.
2. Протокол должен быть подписан председателем военно-полевого суда.
Я требую всемерно активизировать борьбу с большевистскими бандитами и агентурой!
Максимально используйте превентивные меры, не отдавая инициативы в руки противнику.
По получении этого приказа считать любое гражданское или иное лицо вероятным агентом противника.
Требую обратить внимание на лиц, подлежащих немедленному перемещению!
Отчеты о планируемых действиях предоставить в мой штаб в двухдневный срок.
Хайль Гитлер!
Кремационные печи
В дополнение к нашему предыдущему письму пересылаем в соответствии с высказанным Вами пожеланием инструкцию по обслуживанию печей в трех экземплярах и просим поместить один из них на видном месте у печей. Два других Вы можете приложить к документации.
В кремационных двойных муфельных печах «Топф», работающих на коксе, в течение примерно 10 часов может быть произведена кремация 30–35 трупов. Упомянутое число трупов может сжигаться ежедневно, не вызывая перегрузки печи. Не беда, если по условиям производства кремация будет производиться беспрерывно днем и ночью. Фактом является то, что огнеупорные детали сохраняются дольше, если в печи постоянно поддерживается одинаковая температура.
Надеемся, что вышеприведенные разъяснения окажутся Вам полезными, и позволим себе почтеннейше приветствовать Вас.
Хайль Гитлер!
В течение ночи на 13 августа на фронтах ничего существенного не произошло.
Наша авиация во взаимодействии с наземными войсками наносила удары по мотомехчастям, пехоте противника и по его аэродромам.
Установить следующий порядок ареста военнослужащих:
1. Красноармейцы и младший начсостав арестовываются по согласованию с военным прокурором дивизии.
2. Аресты лиц среднего начсостава производятся по согласованию с командованием дивизии и дивизионным прокурором.
3. Аресты лиц старшего начсостава производятся по согласованию с Военным советом армии (военного округа).
4. Порядок ареста лиц высшего начсостава остается прежний (с санкции НКО).
В случае крайней необходимости особые органы могут производить задержание лиц среднего и старшего начсостава, с последующим согласованием ареста с командованием и прокуратурой.
«Утро туманное, утро седое…» — строчка вертелась в голове, словно иглу проигрывателя заклинило на одной канавке. Пластинку заело уже минут тридцать как. За это время я, волоча на горбу немаленькую и ни разу не легкую мину, прополз уже половину расстояния до моста. Что-то в последнее время наглости у меня поубавилось — еще неделю назад я бы, экономя силы, к мосту просто прошел. А теперь вот ползу. Точнее — ползем. Правда, танкисты ползают хуже, чем танки. С пару минут понаблюдав, как Миша пытается перемещаться на брюхе, постоянно роняя то «сидор» с барахлом, то винтовку, я в приказном порядке посадил его в кусты и велел наблюдать за подходами. Он смутился и пообещал, что обязательно научится хорошо ползать. Зря я, конечно, на него наехал. Ведь представить, что ему, заслуженному мехводу,[27] в совершенстве освоившему и «бэтэшку» и «двадцать шестой»,[28] и даже новейший «Т-34», придется, как простой «махре», ползать на брюхе, он не смог бы полгода назад и в страшном сне. Сплошное неуважение к сверхсрочнику-профессионалу.
Ну, хватит лирики, до моста уже полсотни метров.
Прикорнув за чахлыми кустиками, я достал карманный бинокль.
«Ага, судя по всему, немцы урок выучили, — мелькнула в голове мысль. — Еще пару недель назад такой незначительный мостик охраняло хорошо, если отделение, а то и вообще — поставили бы по часовому с каждой стороны и раз в два часа привозили бы смену».
Сейчас же я насчитал девять человек. И это только в бодрствующей смене! Даром, что до Минска отсюда двадцать камэ, а почти взвод на охрану отправили, причем, насколько я смог разглядеть в оптику, не тыловиков великовозрастных, а молодых зольдатиков, в самом соку. Что, с одной стороны, не может не радовать, а с другой — здесь и сейчас, лично мне, добавляет проблем. Радует, естественно, тем, что они, молодые здоровые лбы, не идут сейчас к Гомелю или Витебску, а сторожат эти самые «три бревна, два кола» глубоко в тылу. Огорчает же то, что там, где тридцати- или сорокалетний вояка за наградами не рвется — ему бы вздремнуть по холодку, а вот молодой и рьяный питомец гитлерюгенда спички в глаза вставит, но «бандитского комиссара» высмотрит!
Но периметр забором или колючкой вы, господа нехорошие, обнести забыли, а туман сегодня плотненький…
…Хорошо, что мостик тут чахлый — полутора пуда тротила за глаза хватит, чтобы снести его к чертям собачьим. И будем надеяться, что тиканья простых деревенских ходиков бдительные часовые не услышат. Зря, что ли, они в ватное одеяло завернуты? Собственно, мина потому такая тяжелая и получилась, что Бродяга хитростей всяких понавертел. Сработать она должна через строго определенный промежуток времени, но, если какой-нибудь шибко глазастый немец заметит наш «подарок» и решит что-нибудь с ним сделать, то мне жаль того немца. Спец, конечно, разберется, но мы надеялись, что такового поблизости не окажется.
Так, вроде все тихо, никто в мою сторону не пялится, а потому поползу я себе вперед, накидочкой маскировочной укрывшись.
Как там у Маршака было? «Шаг — остановка, другой — остановка… по хрену мне, что у немца винтовка…»? Отставить неуместное стихоплетство! Так и здесь, только «шаг» на «ползок», ну, или на «метр» заменить. Хотя метр вряд ли, полметра. Метр в минуту — хорошая скорость для такой ситуации, а я ее превысил раза в два. «Ага, перехватит тебя сейчас „ГАИ для пластунов“, тогда штрафом не отделаешься — мигом права на жизнь лишат!» — интонации у внутреннего голоса были стервозно-мерзкими, а я очень такие интонации не люблю, потому и заткнуть это «второе я» получилось легко.
Тридцать семь минут прошло, и я уже под мостиком. Часовые на мосту устав в полный рост нарушают — треплются о каком-то неизвестном мне Франце и вспоминают, как весело проводили время в Любеке. Не зря говорят, что часовой, несущий службу в соответствии с уставом, — беда для диверсанта. Если бы они не болтали — получили бы шанс услышать мою возню, ведь эту «дуру» ворочать бесшумно сложновато. А так — река журчит, фрицы трындят, а я веревочку через балочку перекинул и знай себе «бонбу» к опоре прикручиваю. Тьфу, сам не заметил, как в стиле героев «Бумбараша» думать начал. Ничего, вот вылезу отсюда и заору во весь голос: «Ничего, ничего, ничего! Сабля, пуля, штыки — все одно!» И сапогом немца по морде — хрясь! Уф, примотал. На часах — без двенадцати пять. Теперь цепочку аккуратно вниз, стрелку минутную отломить, часовую — на «пять минут первого» поставить, стопор-предохранитель снять, шнурок, к одеялу пришитый, сквозь чеку пропустить… Можно и домой, жаль только название той пивной, что немцы нахваливали, не запомнил! Что-то со львом и его хвостом связанное… Ну и хрен бы с ним, все равно пиво в Германии пить будем. Не я — так другой, вон, Мишка Соколов, к примеру…
Иногда уйти от объекта сложнее, чем подобраться к нему, и в данном случае «иногда» значит «почти всегда». Но не в этот раз. И спустя четверть часа я уже подползал к Мишкиной нычке.
С нашим танкистом все было тип-топ, я, перевалив через бугорок, совсем уж было собрался, передохнув пяток минут, двинуть в обратный путь, как мое внимание привлекла армейская легковушка, остановившаяся у моста. Нет, машины по дороге ездили и до этого и весьма мне помогли, отвлекая своим шумом охрану, но эта-то остановилась у поста…
— Миш, дай бинокль! — вполголоса приказал я.
«Так, „кюбель“[29] стандартный, армейский… Вон и „WH“[30] на номере… — рассуждал я про себя, разглядывая машину в оптику. — Так, стоп! А это что за на фиг?» — Из задней части «легкового автомобиля для перевозки личного состава», как пафосно именовали эту колымагу немцы, торчала совсем нештатная антенна радиостанции. Я перевел взгляд на вылезшего из машины немца. Две сотни метров — для хорошего бинокля не расстояние. Я даже выражение его лица и петлицы рассмотрел. И ни то ни другое обычными не были. Выражение лица было слишком властным, а петлицы слишком эсэсовскими! А член данной организации, приехавший на армейской машине, в свете предстоящих событий мог означать только одно — проверку на маршруте!
Первым побуждением было крикнуть «Ура!» и захлопать в ладоши. «Гиммлер все-таки приехал!» — иначе что здесь этот унтерштурмфюрер делает в пять-то часов утра?
Вторым — разузнать, что будет дальше.
Я пару раз беззвучно соединил ладони, а потом шепнул Соколову:
— Ложись! Минут пятнадцать подождем.
По губам читать я не умел, тем более по-немецки, но пантомима была достаточно выразительна: начальник поста — пехотный унтер — докладывал, стоя по стойке смирно, а эсэсовец время от времени задавал короткие вопросы. Наконец, спустя восемь минут, унтерштурмфюрер отдал команду «вольно» и отошел к своей машине. Оттуда ему немедленно протянули микрофон и наушники, и он принялся докладывать, как я догадался, «наверх». Эсэсовский лейтенант уложился в три минуты, а затем, вернув своему подчиненному радиопричиндалы, развил бурную деятельность: повинуясь взмахам его руки, четверо солдат спустились с дорожной насыпи и скрылись в кустах. «Ага, секреты выставили! — догадался я. — Так поздно уже, братцы! Даже если цистерну боржома выдуете — почки все равно тю-тю!» — мы в очередной раз переиграли противника по темпу, так что можно и позлорадствовать.
Еще две пары немцев были отправлены на противоположную от нас сторону дороги. Затем из машины вылез коренастый ганс с петлицами шарфюрера и направился к караульной будке, а «начальник-проверяльник» сел в машину и, сделав всем ручкой, укатил в сторону Минска.
Зуб даю, в кармане у оставшегося у моста унтера лежит какой-нибудь интересный жетончик, вроде тех, которыми мы немцев дурили! И вроде все немцы делают правильно, но, похоже, никому в голову из них не может прийти, что ловушка давно снаряжена, так что шансы наши на успех ох, как неплохи! Теперь только на финишной прямой не споткнуться…
«Двенадцать часов до момента истины осталось, а пока ничего не ясно!» — Фермер отвел взгляд от часов, светящиеся стрелки которых показывали пять минут пятого. Уже много лет Александр относился к своей работе со спокойной уверенностью профессионала, хорошо знающего свое ремесло. Но никогда еще ему не приходилось проводить такую серьезную операцию на свой страх и риск. «Ни прикрытия, ни помощи… Ну да мы хоть и не Александры Невские, но и не пальцем деланы! — Сам того не замечая, подполковник методично выщелкивал патроны из „тэтэшного“ магазина и машинально расставлял их в линию на столе. — Здесь и сейчас все должно быть тип-топ! Если, конечно, немчура лес прочесывать ДО акции не начнет… А вот там, у наших, нам как бы не сложнее придется…»
И Фермер вспомнил, как вчера чекист-грузин шепотом начал буровить что-то на тему того, что песенка, которую Тоха пел, — идеологически не очень выдержанная.
— Ну, арестуй его, коли ты такой джигит! Но когда тебя потом твои же начальники в позу пьющего оленя поставят — не плачь, дорогой! Не поможет! Или ты тоже четыре языка знаешь, пяток откормленных немцев голыми руками завалить можешь и структуру немецкой армии наизусть помнишь? Э? — Было приятно вспомнить, как после этих слов сник Горгорадзе. Но одно дело осадить гэбэшного сержанта, к тому же считающего тебя старшим по званию, и совсем другое — бодаться с зубрами и мастодонтами, повелевающими тысячами таких сержантов и отправляющими врагов к стенке на счет «раз».
«Ничего, есть идеи и на этот счет…» — И Александр, собрав в горсть расставленные на столе пистолетные патроны, принялся снаряжать магазин.
— Похоже, ваш тезка глупее, чем я думал, Вальтер…
— С чего вы взяли, группенфюрер?
— А вы сами не видите? — раздраженно спросил Мюллер. — Вот это дело — «Медведь»! Это же идиотизм — группа великолепных профи катается где хочет, а они прекратили разработку, — он прочитал по бумаге, — «…в связи с убытием объекта разработки из зоны ответственности германских войск»! — Лицо начальника скривилось, словно его заставляли съесть тарелку лимонов, политых уксусом и посыпанных перцем. — Шелленберг, это не идиотизм? Или вас смущает формулировка? Тогда скажу проще — похоже, он такой же тупоголовый кретин, как его соседи — поляки! Они даже не переслали образцы, — шеф гестапо снова посмотрел в бумаги, —
— Группенфюрер, я читал эти отчеты, вполне логично, что с тем объемом работы…
— Какого черта, Вальтер? Вы что, ни хрена не видите, кроме своих хитрых игр? Эти русские
— Группенфюрер, я считаю, нужно немедленно предупредить группу охраны рейхсфюрера! — в скорости мышления и реакции Шелленберг мог дать фору многим и очень многим своим коллегам.
— Немедленно! И Небе сообщите! Гейдриху я сам сейчас позвоню! Драные тупоголовые свиньи! — И группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции сорвал трубку с телефонного аппарата.
— Ну, товарищ капитан, чем порадуете? — Несмотря на хроническое недосыпание, сегодня Судоплатов себя чувствовал на удивление бодрым и говорил подчеркнуто приветливо, стараясь приободрить вымотанных сотрудников.
Капитан Седов, руководитель группы дешифровальщиков, две недели как приданный в распоряжение Павлу из Разведупра, привычным жестом закрыл папку, лежавшую перед ним на столе, и устало потер красные глаза:
— Очень много работы, товарищ старший майор госбезопасности. Вот только закончили. — И он достал из ящика стола еще одну папку. — Для вас из Главного управления Белоруссии.
Судоплатов протянул руку, собираясь забрать документы.
— Секундочку, Павел Анатольевич. — И капитан снова полез в ящик стола.
«Как всегда, расписаться в получении надо… — почему-то весело подумал старший майор. Капитан уже успел прослыть среди сотрудников законченным педантом, строго соблюдающим все инструкции. — А что ты хотел? Шифровальщики все такие. Жар холодных чисел, математики, безумные гении и одновременно зануды почище иного старого счетовода…» Когда начальник Особой группы поставил роспись в нужной графе, то заметил, что шифровальщик мнется, будто не решаясь задать какой-то вопрос.
— Спрашивайте, товарищ капитан! — разрешил Судоплатов.
Седов от бодрого приказания вздрогнул и, помявшись еще мгновение, сказал:
— Я сам эту шифровку «читал», но, похоже, немного неправильно сработал… — Стало заметно, как трудно ему было признавать собственную ошибку.
— Вы, капитан, не темните… Что не так?
— Все так, с «телом» донесения никаких проблем, но один фрагмент, сдается мне, дважды зашифрован.
— Почему вы так решили? — Судоплатов привык доверять такой, казалось бы, эфемерной вещи, как «интуиция разведчика».
— В этом фрагменте непонятная вставка…
— Какая?
— Между двумя абзацами странная фраза: «Коновалу из Атланты». Так ее можно прочесть, если наш блокнот использовать…
Вначале Павлу показалось, что капитан прав — при чем тут какая-то Атланта, про которую он знал только, что это где-то на юге САСШ и что там негров угнетают. Но внезапно он вспомнил события трехлетней давности. Весенний Роттердам. Обед в ресторане «Атланта», себя, тогда еще обычного агента. Коробку конфет — «привет с Родины». Улыбку полковника Коновальца, пододвинувшего их к себе… И телеграмму, пожалуй не менее дурацкую, чем эта: «Подарок вручен. Посылка сейчас в Париже, а шина автомобиля, в котором я путешествовал, лопнула, пока я ходил по магазинам».
«Да кто же, черт возьми, они такие?!» — глаза Судоплатова округлились, и он, чуть не оборвав перепутавшиеся шнурки, распахнул папку.
— Страницы с шестой по девятую, — подсказал шифровальщик.
Торопливо перелистнув страницы, старший майор прочитал:
«Есть основания предполагать, что обстоятельства позволяют провести акцию с широким резонансом. Все готово, объект ожидается. Как ответные меры противника я прогнозирую: проведение войсковых антиповстанческих операций в районах N-35-104, N-35-90, N-35-80, N-35-79, N-35-78, N-35-67, усиление охранных мер в оккупированных н/п и на транспорте. С большой долей вероятности для этих целей будут использованы маршевые пополнения ГА „Центр“ и войска второго эшелона 2-й и 9-й армий противника. Вероятен отвод части войск из района Ельни. Предлагаю временно заморозить активность наших групп и резидентур в указанных районах на срок от 2 недель до месяца. Акция будет проведена во второй декаде текущего месяца.
Эвакуацию моей группы буду проводить самостоятельно в направлении стыка З.Ф Ю-ЗФ. Истомин».
1. Государственный Комитет Обороны считает основной задачей Главупроформа и командующих войсками военных округов формирование маршевых батальонов и бесперебойное пополнение частей действующей армии боеспособными маршевыми батальонами.
2. Ответственность за состояние запасных частей и своевременное формирование маршевых батальонов возложена на замнаркома обороны и нач. Главупроформа т. Щаденко.
3. Установить, что командующие войсками военных округов повседневно отвечают перед Главупроформом за состояние запасных частей и своевременное формирование маршевых батальонов.
4. Считать важнейшей задачей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик повседневную помощь запасным бригадам (полкам) в деле их комплектования, хозяйственного обеспечения, размещения, оборудования зимних лагерей, обеспечения учебным оружием и наглядными пособиями, а также в проведении политической работы среди личного состава запасных частей.
5. Установить, что запасные части предназначаются исключительно на укомплектование маршевых батальонов для пополнения частей действующей армии, ввиду чего запрещается брать из запасных частей людей, вооружение и табельное имущество для формирования новых дивизий.
6. Обязать начальника Главупроформа т. Щаденко соблюдать как минимум полутора-двухмесячный срок обучения для необученных контингентов, а для младшего комсостава как минимум — трехмесячный срок обучения.
7. Установить, что командующие фронтами и армиями при заявках на маршевые пополнения обязаны точно указывать, для каких соединений они предназначаются.
Начальнику Управления запасных частей и маршевых пополнений т. Красильникову установить точный учет всех направляемых пополнений с указанием соединений, которым дается пополнение.
8. Обязать:
а) замнаркома обороны т. Хрулева — обеспечить вещевым имуществом развертывание существующих запасных частей, формирование новых запасных частей, а также формирование маршевых батальонов в соответствии с принятым планом формирования запасных частей и маршевых батальонов на 1941 год;
б) начальника Главного инженерного управления т. Котляр и начальника Главного управления химической защиты т. Мельникова — обеспечить формирование новых запасных частей имуществом в размере не менее 25 % табельной нормы, а маршевые пополнения по установленной полной норме;
в) замнаркома обороны т. Пересыпкина — обеспечить формирование новых запасных частей имуществом в размере не менее 25 % табельной нормы.
9. Установить, что оружие, освобождающееся в частях при переходе на сокращенные штаты дивизий, командующие фронтами и армиями должны обратить на вооружение прибывающих в их распоряжение невооруженных маршевых батальонов.
10. Категорически потребовать от командующих фронтами и армиями и от командиров дивизий организовать сбор оружия на фронте и доносить каждую пятидневку начальнику Главупроформа о количестве собранного оружия с тем, чтобы собранное оружие обратить на вооружение прибывающих невооруженных маршевых батальонов.
11. Предложить ЦС Осоавиахима передать во вновь формируемые и существующие запасные части необходимое для этих частей боевое и учебное оружие и наглядные учебные пособия, находящиеся в распоряжении организаций Осоавиахима. Количество передаваемого оружия и перечень запасных частей, которым должно быть передано оружие, установить т.т. Щаденко, Красильникову (Главупроформ) и Кузьмину (ЦС Осоавиахима).
12. Обязать командующих войсками военных округов до 15 октября закончить оборудование зимних лагерей на весь состав каждой запасной части.
13. Командировать секретарей обкомов партии: Ленинградского — т. Бумагина, Горьковского — т. Тихомирова, Новосибирского — т. Бабич, Тульского — т. Шарапова, Харьковского — т. Профатилова, Днепропетровского — т. Кучмий, Тамбовского — т. Пашкина, Челябинского — т. Баранова, Татарского — т. Барышникова, Молотовского — т. Паныпина, Саратовского — т. Тюрина, Курского — т. Серова, Вологодского — т. Клишина, Читинского — т. Воронова, Амурского — т. Горнова, секретаря ЦК КП(б) Грузии — т. Тапуридзе, секретаря Краснодарского крайкома партии — т. Ефимова — в запасные бригады на срок не менее двух недель для оказания на месте необходимой помощи командованию запасных бригад (полков).
14. Обязать:
а) командующих войсками округов представлять каждую пятидневку отчет начальнику Главупроформа о ходе развертывания существующих запасных бригад, формирования новых запасных бригад и маршевых пополнений и немедленно об отправке маршевых батальонов;
б) начальника Главупроформа т. Щаденко каждую пятидневку представлять наркому обороны отчет о ходе формирования маршевых батальонов и об отправке их в действующую армию.
Я посмотрел на часы — 13.46. Ровно две минуты назад Люк по радио сообщил, что кортеж проехал Слуцк и движется в нашу сторону. Для этого пришлось отдать Сане нашу «большую» рацию — карманные не добивали. И теперь он, должно быть, несется как угорелый на своем мотоцикле по неприметным лесным дорожкам параллельно шоссе, стараясь успеть к веселью. У нас в запасе примерно час. Порядок машин в кортеже наш разведчик срисовал, так что сейчас Фермер, Бродяга и Казачина наводят последний глянец. Я покосился на Алика. Друг мой внешне спокоен, вот только травинку жует с каким-то нездоровым остервенением.
У меня тоже все готово. Не мудрствуя лукаво я из нескольких палок соорудил подобие штатива, к которому скотчем примотал камеры-телефоны. Дистанция для их мелких объективов великовата, да делать нечего, ближе к дороге я не полезу. Там слишком жарко будет через час.
В голове, как заезженная пластинка, вертелись слова командира, сказанные им после моего возвращения с минирования: «Все-таки приехал, сучий кот! Не зря потели».
Я попытался переключиться. Не вышло. Радость от приезда «сучьего кота» была слишком велика. Как выяснилось в разговоре, все мы последний месяц старательно отгоняли от себя мысли на тему: что будет, если Гиммлер не приедет? Фермер так и сказал мне: «Для того чтобы мы обжились тут, цель нужна. И крупная! Выживание — не цель, а необходимость. А Гиммлер — цель. Если бы ты про его приезд не вспомнил, мы бы со „старым“ сами чего-нибудь этакое придумали… Может, и на штаб группы армий напали бы, Бродяга уже даже начал прикидывать, как грузовик взрывчаткой начинить…»
Я снова покосился на сидящего метрах в трех от меня за турелью с двумя «ШКАСами» Тотена. Насупленный, сосредоточенный, Алик нервно тискает рукояти пулеметов.
— Тотен, — негромко свистнув, я привлек его внимание, — гляди веселее! Ты за час рукоятки с корнем выдернешь!
Друг улыбнулся (криво и неискренне), но терзать пулеметы перестал.
«Центр управления полетами рейхсфюрера», как метко Ваня окрестил окоп, в котором засели наши взрывники, мне было с моего места не видно, в отличие от маркеров, расставленных нами вдоль шоссе. Ориентируясь на них, ребята будут в зависимости от обстановки инициировать тот или иной заряд из более чем трех десятков. Первоначальную идею просто превратить отрезок шоссе в одну сплошную воронку отвергли из-за недостатка взрывчатки да и просто из-за неэффективности такого подхода.
«Красиво — значит правильно! Это важно, ребята!» — сказал командир, объясняя нам свою задумку, а Бродяга добавил, что это поможет «навести тень на плетень». Правда, не сказал, каким образом.
В настоящий момент Фермер проверяет крупнокалиберный пулемет, для которого совместными усилиями переделали станок конструкции Соколова, предназначенный для пулемета «максим». Сразу после демонстрации опытного (он же единственный) образца Саша критически приподнял бровь, покачал ногой станок и печально резюмировал свое отношение:
— Хлипко, криво и коряво… но на один раз хватит.
Сейчас же отличить двенадцатимиллиметровое творение Дегтярева от кочки нельзя и с десяти метров. Все наши позиции накрыты самодельными масксетями и матами, сплетенными из травы. Здорово помогла жаркая погода — трава выгорела и пожухла, и оттого наша маскировка не так выделялась на местности.
Я бросил еще один взгляд на трофейный «Лонжин»[31] — прошло всего восемь минут. Часики эти я снял с одного эсэсовца. Продукцию этой компании я уважал, в Москве у меня остались часы, которые мне батя на двадцатипятилетие подарил, так что тут я не устоял. Он у меня не олигарх какой, простой инженер-строитель, несколько лет мне на подарок откладывал.
Еще раз проверил мобильники, закрепленные на импровизированном деревянном штативе-треноге, — все вроде нормально. Не болтаются, и до кнопок я быстро дотянусь. Взял трофейную «Лейку»,[32] повертел в руках. От таких фотоаппаратов я уже успел отвыкнуть. Похожий на популярный во времена моего пионерского детства «ФЭД»: дальномерный видоискатель, пленка перематывается колесиком, а не рычагом, как на «Зените». В общем — мешкотный аппаратик. Но, думаю, справлюсь. Главное — света хватает, и диафрагму можно сильно не открывать, все-таки резкость картинки нам важна, расстояние-то приличное.
— Внимание! Готовность тридцать минут! — голос Фермера отвлек меня от мечтаний. — Постам доложить о готовности!
— Первый и второй готовы! — начал перекличку Бродяга.
— Третий готов! — это Алик.
— Четвертый готов! — Лешка Дымов сидит метрах в ста от основной позиции, прикрывая с пулеметом подходы.
— Пятый готов! — это сам командир.
— Шестой готов! — Док разместился чуть дальше по шоссе, прикрывая нас со стороны Минска.
— Седьмой готов! — Емельян обеспечивает наши тылы и руководит «приданными».
Смешно, но по раскладу выходит, как в той старой шутке: «Твой номер восемь — сиди и молчи в трубочку!»
— Восьмой готов!
— Внимание всем! Объявляю режим радиомолчания! Докладывать только важные вещи. Всем удачи! Отбой.
Минуты, составлявшие объявленные командиром полчаса, то летели со скоростью весенней капели, то тянулись медленно, словно древесная смола. Четверть часа назад, в двадцать минут третьего, над нами пролетел немецкий самолет — памятная по кинофильмам и мемуарам «рама». Немцы этот самолет «Уху», то есть «Филин», называли. Разведчик летел довольно низко, метрах в пятистах над землей. Заметить нас он не мог, но какой-то рефлекс заставил меня замереть не дыша. Негромко шумя моторами, самолет удалился в сторону Минска.
— Тоха.
Я обернулся на голос. Это Тотен окликнул меня, сопровождая при этом самолет стволами своих авиационных пулеметов.
— Что?
— Как думаешь, я его сбить смогу?
— А хрен его знает… Может, и собьешь… — неопределенно ответил я другу.
— А то ведь он может нам неприятностей при отходе доставить ой-ей-ей каких…
Спустя несколько мгновений из своей «нычки» выглянул Фермер:
— Алик, если что — действительно придется шугануть этого летуна. Я бы из крупняка попробовал, но ствол максимум на пятнадцать градусов поднимается. А теперь готовьтесь по-настоящему, объект максимум через двадцать минут поедет, сейчас как раз «головняк»[33] появится.
Саша не обманул, буквально через пять минут на дороге в клубах пыли появились несколько мотоциклов. В бинокль я отчетливо разглядел пулеметы на колясках и эсэсовские номера на передних крыльях. Лиц мотоциклистов не видно — закрыты очками-«консервами» и шарфами, но по сторонам парни явно смотрят. И скорость неплохая — под «полтинник» держат, несмотря на колдобины. Не притормаживая, мотогансы пронеслись к Минску.
— Готовность десять минут! — скороговоркой скомандовал Фермер.
Нервно хрустнув суставами пальцев, я надел каску. Командир наш по спецурской своей привычке каски недолюбливает, предпочитая им кепи или платок, но утром нам строго-настрого приказал защитить головы. Так и сказал: «Сегодня тут столько всего летать будет, что если кого без каски увижу — сам голову оторву!»
Касочка у меня тоже трофейная, вермахтовская, а вот чехол к ней из будущего, бундесверовский. Налез как родной.
«Что-то колотит меня! — вон, даже подбородочный ремешок не сразу застегнуть получилось. И пот прошиб… Так, спокойнее, дорогой товарищ! Спокойнее! — волевым усилием заставляю себя дышать медленно и глубоко. Четыре счета — вдох через нос, выдох ртом — на восемь… Один, два, три, четыре… Выыыыдоооох… Один, два, три, четыре…»
На пятом вздохе руки перестали трястись, а на десятом я совсем успокоился. Взял в правую руку фотоаппарат, выдвинул архаичный объектив и приготовился. «Может, еще и Пулитцера[34] получу… или Сталинскую премию в области журналистики… Вот только за что? За лучшую новостную фотографию или лучший радиорепортаж? Опять чушь всякая в голову лезет! Ну-ка! Еще три вдоха!»
— Контакт, девять часов, двести. Колонна! — голос Дымова звучал в наушнике по-мальчишески звонко, хотя он и есть мальчишка, на пятнадцать лет младше меня, как-никак. А ведь сколько копий сломали Фермер и Бродяга, споря, давать «чужому» рацию или не давать? Все-таки Шура-Два уломал командира, и последние несколько дней его подопечный гордо рассекал со старенькой «сороковой» «алинкой».
Я снова посмотрел на часы — стрелки показывали без двух минут три. Включил запись видео на обоих мобильниках и, используя самодельный визир, навел объективы на дорогу. Моя «Нокия» снимала общий план, а тотеновский понтовый «айфон» — крупный. Батареи заряжены под завязку, а памяти должно хватить минут на двадцать съемки. Можно было бы стереть что-нибудь из старого, но командир категорически запретил это делать. Сказал, что снимки — лишнее доказательство, что мы действительно из будущего, а не агенты абвера или гестапо.
Первыми в поле моего зрения въехали шесть мотоциклов с колясками. Ехали они парами уступом влево, так что занимали всю дорогу. Следом показался «передок Круппа», отличавшийся от нашего формой кузова и установленной в нем турелью со спаренными «эмгачами». Затем еще один «ублюдок» с десятком солдат в полевой форме войск СС, большая легковушка, еще одна… И, наконец, здоровенный, метров пять, не меньше, черный лимузин с большим флажком на правом переднем крыле.
«Есть!» — возликовал внутренний голос, Я поднял фотоаппарат, подстроил фокус и сделал первый снимок колонны. И практически сразу после этого в наушнике голос командира спокойно, даже буднично приказал:
— Всем внимание! Работаем! «Балка-Три» — товсь! — И, спустя секунду: — «Балка-Три» — огонь!
Правее, там, где дорога делала плавную широкую дугу, вспухло несколько облачков порохового дыма…
«Вот он, твой момент истины, майор! — подумал Александр, когда мимо замаскированной позиции промчалась колонна немецких мотоциклистов. — Второе лицо во вражеском государстве, как говорится, на узкой дорожке встречаешь. Права на ошибку у тебя сейчас нет. Сдохни, но дело сделай! Хотя, если принять во внимание, сколько мы готовились, дохнуть, скорее всего, не придется…» — и он сплюнул три раза через левое плечо, так — на всякий случай. В приметы он не верил, но как человек, побывавший во всяческих передрягах, кое-какие тонкости ощущал. Вроде как тогда, в Молдавии, когда совершенно неожиданно выскочивший из-за кучи битого кирпича «румын» вскинул свой «калаш», а он, только получивший четвертую звезду на погоны, зацепился ремнем «РПС» за так некстати торчавшую из стены арматуру. И так неудачно, что развернуться и вскинуть автомат никак не успевал. Боевик ощерился, покрепче перехватил свой автомат за смешную деревянную рукоять, а он не успевал ничего сделать: ни освободить свой ствол, ни достать пистолет, ни даже броситься врукопашную… И единственное, что оставалось, — умереть с честью. Диким усилием воли он заставил тогда себя не закрывать глаза и, ощерившись так же, как его противник, только и успел, что зло подумать: «Промахнешься, сука!». Смешно, но «румын» действительно промахнулся, хоть и разделяли их какие-то жалкие три метра! Пули раскрошили кирпич в двух сантиметрах от левого плеча и в одном — от правого… Потом в дверном проеме нарисовался Хохол и походя завалил «румына». Всякое бывает…
И чтобы такого «всякого» не случилось на этот раз, они с Бродягой проверили и перепроверили каждую мелочь.
Фугасы разделены на группы, каждая из которых носит свое название: «Балка» (блокирующие дорогу осколочные направленного действия), «Обруч» (основные, фугасные заряды), «Замок» (зажигательные). И теперь ему достаточно скомандовать: «„Замок-Четыре“ — товсь!», как ребята за пару секунд переключат управление на нужный контакт, и по следующей команде строго определенный участок дороги захлестнет огненный вихрь. Главное, вовремя команду подать, а для этого он должен видеть картину боя в целом. В силу этого он сейчас не сидит в окопе, а разместился чуть поодаль, на микроскопической возвышенности метрах в двадцати в глубь леса.
Вот Зельц сообщил о подходе колонны. 14.58. Ровно в три показался головной дозор.
«Скажи кому, не поверят! Так только в кино бывает —
— Всем внимание! Работаем! «Балка-Три» — товсь! — И спустя секунду: — «Балка-Три» — огонь!
«Дальше еще четыре заряда „Балки-Два“ и „Балки-Один“, но их прибережем на случай прорыва».
Визжащий смерч свинца и стали смел с седел седоков первых двух мотоциклов и зацепил водителя левой во втором ряду машины. Он выпустил руль, и его трехколесный «конь» ткнулся в бок соседу. В образовавшуюся преграду на полном ходу врубились мотоциклы последнего ряда.
В бинокль да с расстояния в сто метров это все было видно как на ладони.
«Ага, „пулеметная“ машина тормозит! „Ублюдок“ с солдатами и легковушка за ним — тоже…»
— «Балка-Четыре», «Обруч-Один», «Обруч-Два» — товсь! — «И раз, и два, и три…» — Вместе! Огонь!
Шрапнель четвертой «Балки» накрывает «тевтонскую тачанку», водитель которой повисает на руле, и неуправляемая машина катится в кювет.
Перед следующим грузовиком встает стена огня и земли — сработал первый «Обруч»… И практически в тот же момент срабатывает второй заряд — пятикилограммовый фугас, спрятанный в полотне дороги. «Все, об этих эсэсовцах можно забыть. Теперь — главная цель».
Дистанция между машинами была метров двадцать, так что у водителя черного «Хорьха» оставалось время среагировать. Идущие перед ним две машины при экстренном торможении развернуло поперек дороги, и сейчас громоздкий лимузин несло прямо на них. «Колеса заблокировались, рулем работать сейчас будет… Жаль мне его, беднягу. Вспотеет перед смертью…» — определил Александр и скомандовал:
— «Замок-Один» и «Обруч-Три» — товсь! «Обруч» — первым, «Замок» — по моей команде! Огонь!
Взорвавшийся почти под передним колесом четвертой машины еще один пятикилограммовый заряд сдвинул штабную легковушку к центру дороги, окончательно блокируя путь автомобилю рейхсфюрера. О пассажирах этой машины тоже можно не вспоминать — взрыв практически оторвал переднюю ось, все стекла вылетели, так что «Хорьх» протаранил уже полуразвалившийся остов.
«Однако водила у тебя, Генрих, хороший! — констатировал Александр, заметив, что удар далеко не так силен, как предполагалось. — Сумел погасить скорость… А вот так?»
— «Замок-Один» — огонь! — с азартом крикнул он в микрофон, и над сцепившимися машинами вспух огненный шар.
«Всего-то двадцать литров загущенного топлива и тротиловая шашка, а как красиво и грозно со стороны смотрится!»
Колеса машины, еще минуту назад гордо несшей на переднем крыле номерной знак «SS-1», пришли в движение, и она медленно-медленно покатилась назад.
«Ага, так и знал, что огня испугаетесь…» — с некоторой долей злорадства подумал Фермер.
— «Обручи» с пятого по седьмой — товсь!
И, выждав, когда «гордость германского автопрома» закроет собой маркер на одном из телеграфных столбов, скомандовал:
— Огонь!
Почти одновременный взрыв центнера тротила (в основных зарядах решили суррогаты не использовать) поднял над шоссе стену камней, земли и обломков, но Александр успел заметить, что от взрыва основного, тридцатикилограммового фугаса, спрятанного в глубокую воронку почти в центре насыпи, машина Гиммлера приподнялась в воздух, при этом вся ее передняя часть загнулась вверх, словно мысок восточной туфли.
«Есть!» — облегченно выдохнул Александр.
— Внимание! «Обручи» по готовности запускаем все, начиная с восьмого. Потом, в том же порядке — «Замки». Огонь!
Я думал, что сам взорвусь от переполнивших меня эмоций, когда шоссе скрылось за стеной огня и земли! «Вот так мы, вот так „офисный планктон“! „Исполнили“ самого рейхсфюрера! И даже не сильно вспотели!»
Желание пуститься в пляс было так сильно, что мне пришлось в прямом смысле привести себя в чувство — несколько раз довольно чувствительно шлепнуть по собственным щекам. «Успокойся! Есть еще одно дело, которое надо выполнить, а плясать и веселиться будем, когда ноги отсюда унесем!»
На шоссе было, с нашей точки зрения, полное благолепие — ни одной целой машины не осталось. Даже грузовик с солдатами, замыкавший колонну, чадил, съехав в кювет с правой стороны дороги.
— Фермер в канале! Внимание! Контролеры, вперед!
Вот оно — то самое дело. Еще с вечера решили, что если нам не удастся «уделать» все машины в колонне и основную цель придется, по охотничьей терминологии, «добирать», то из-за нехватки времени «контроля» как такового не будет. Но кости легли шестерками вверх, и мне с Доком предстоит потрудиться.
Положив фотоаппарат и один из мобильников в противогазную сумку, я достал из немецкого ранца еще одну «Лейку», в которой оставалось пленки ровно на пять кадров, и повесил на шею. Поменял каску.
«Теперь второстепенное оружие…» — и я взял с бруствера тридцать восьмой «эмпэ». Теперь отличить меня от одного из эсэсовцев, охранявших конвой Гиммлера, нельзя было и с пяти метров. Полевая форма СС, каска, автомат и петлицы роттенфюрера. Серега одет примерно так же.
Нам нужно проскочить несколько десятков метров до дороги и, если там еще кто шевелится из высокопоставленных гостей, добить и сфотографировать. А если «правка» не нужна, то просто сделать несколько снимков. Плевое на первый взгляд дело…
Рванули мы, пригнувшись, через полосу отчуждения, что вдоль дороги шла, словно спортсмены-олимпийцы. Я бегу, а в голове секундомер тикает. На дороге огненный ад — огнесмесь из наших фугасов горит, горючка из разбитых машин, покрышки… А нам там ковыряться…
И надо же такому гадству случиться, что ровно в тот момент, когда мы на полдороге были, из-за леса вынырнула давешняя «рама». «Твою ж мать! К лесу побежим — орлы люфтваффе поймут, что дело нечисто, и для острастки могут из пулемета… К дороге бежать — тоже подозрительно будет…»
— Серега! — ору. — Разворачивайся в сторону леса и стреляй! — А сам автомат с плеча скинул, рукоятку из предохранительного паза выщелкнул и короткими куда-то в сторону Минска огонь открыл.
Док в расклад въехал быстро и «поддержал» меня огнем. Так, стреляя и пятясь, мы прошагали несколько метров, пока самолет на разворот не пошел.
— Арт и Док! — спокойный голос командира вернул мне улетучившуюся было уверенность. — Двигайте к дороге, они вас уже «срисовали». Если что, «трещотки» у нас готовы.
«Интересно, насколько командир прав? — на ходу я выщелкнул пустой магазин и сунул его за пазуху — нечего вещдоки с моими „пальчиками“ немцам оставлять. — Визуально отличить нас от настоящих немцев с воздуха невозможно, ведем мы себя в соответствии со сложившейся ситуацией, так что остается только надеяться, что стрелок „Фокке-Фульфа“ человек разумный и просто так нас не накроет…»
До насыпи оставалось метров десять, когда из-за перекособоченного «Круппа» показался первый живой немец. В клубах черного дыма, подсвеченный отблесками пламени, он походил на персонажа фильма ужасов из нашего времени — изодранная форма местами дымилась, лицо разбито, а из щеки торчит глубоко воткнувшаяся здоровенная щепка. Сантиметров двадцати длиной, не меньше. «Ганса», если судить по раскачивающейся походке и тому, что он периодически начинал кружить на одном месте, явно контузило.
«Не повезло тебе, зря к нам в командировку поехал», — короткая, в два патрона очередь свалила немца.
Сережка взобрался на насыпь и пристроился у переднего колеса одной из вставших поперек дороги легковушек. Приподнялся, быстро заглянув в салон. Теперь показывает мне, что там кто-то живой есть. «Еще один везунчик!» — осколки наших самопальных «монок» серьезно посекли эту машину, а ударная волна начисто вынесла стекла. Показываю Доку, что сейчас проверю, и на полусогнутых вылезаю на дорогу. В окне штабного, судя по эмблеме, «Штевера» показалось лицо очередного «зомби». Еще два патрона — и недобиток заваливается назад. Теперь можно и в салон заглянуть.
«Понятно, почему этот выжил!» — осколки ударили в основном в правый борт, а этот сидел слева, вот и прикрыли его спутники. Водитель, передний пассажир и сосед офицера, застреленного мной, правки не требуют, они уже не дышат.
Оставив автомат висеть на плече, берусь за «Лейку». Стараюсь снимать так, чтобы все сидящие в салоне попали в кадр. У застреленного мной в петлице три «пуговицы» и две полосы — гауптштурмфюрер. А вот нарукавная лента с надписью вязью «Adolf Hitler» — это уже интересно. Распахнув заднюю дверь и стараясь не испачкаться в крови, вытаскиваю из нагрудных карманов документы эсэсовского капитана и сидящего рядом с ним штандартенфюрера и прячу их в висящую через плечо полевую сумку. Сейчас некогда их читать, внутренний секундомер продолжает отсчитывать стремительно убегающие мгновения.
Показываю Сергею на грузовик, в котором ехали солдаты, и делаю жест, как будто кидаю что-то в воздух. Док вытягивает из-за пояса гранату-«колотушку» и, свернув колпачок на конце рукоятки и дернув шнур, отправляет «подарок» в кузов ублюдка. Никакого шевеления там не наблюдается, но подстраховаться не помешает.
Через десять секунд, прикрывая друг друга, мы подходим к машине, в которой должен был ехать Гиммлер. Передняя часть рамы от взрыва загнулась вверх, капот открылся и заслонил собой лобовое стекло. Машина в огне. Двери закрыты.
— Док, паси! — командую нашему медику, а сам, встав на одно колено для большей устойчивости, делаю снимок.
Потом фотографирую погнутый номерной знак, валяющийся на земле. Закрываясь рукой от жара, я попытался подойти поближе.
— Арт, это Фермер! Внимание! В дальнем конце кто-то целый остался.
Поморщившись, нащупываю тангенту:
— Арт в канале. Понял тебя. Доказуху от номера первого достать не получится — все в огне. Сейчас попробую с другого угла снимок сделать.
— Тоха, не увлекайся! — голос Саши строг. — Достаточно, если глазами увидишь. Отбой!
Сместившись на пару шагов, я, наконец, смог заглянуть внутрь машины.
«Ура! Ура! Ура!» — на заднем сиденье, откинув назад голову с характерным скошенным назад подбородком, сидел он, Генрих Леопольд Гиммлер — рейхсфюрер СС, рейхсминистр внутренних дел Германии и прочая, и прочая, и прочая.
— Арт всем! Даю подтверждение и «правлю» на всякий пожарный!
Добиваю оставшиеся кадры, меняя для большей надежности установки диафрагмы и выдержку, потом вскидываю «эмпэшник» и высаживаю остатки магазина в тело человека, одетого в черный мундир с петлицами, на которых три дубовых листа окружены венком из лавра.[35] Вытащив из специального подсумка пару немецких гранат, отправляю их одну за другой в окно. «Я бы и кол тебе в сердце вбил, чтобы наверняка, но будем считать, что гранат хватит!» — эта мысль приходит, когда мы с Серегой уже залегли в кювете, спасаясь от осколков собственных гранат.
От дороги мы бежали, как в задницы ужаленные, — время, отпущенное нам на «шалости», ушло, словно вода в песок, в тот момент, когда мы изображали из себя «шибко мертвых», пытаясь ввести в заблуждение летчиков так некстати вернувшегося самолета-разведчика.
Не знаю, разглядели ли нас дальнозоркие «орлы люфтваффе», но по нам никто не стрелял. Впрочем, как и мы. Копошение в хвосте разгромленного кортежа было вялым, скорее всего остатки эскорта были слишком ошарашены неожиданным и злобным нападением, чтобы предпринимать активные действия.
В кусты мы вломились, когда на часах было одиннадцать минут четвертого, то есть мы уложились в рекордно короткое время.
Еще семь минут ушло на приборку: Казачина вместе с Несвидовым частично ликвидировали проводную сеть, Бродяга аккуратно разбросал кое-какие вещдоки, должные ввести следствие в ступор, и мы тронулись в путь. Подозреваю, что каждый из присутствующих бормотал какую-нибудь вариацию древней как мир молитвы: «Ноги, ноги, уносите мою буйну голову куда подальше от этих мест!»
— Ну что, Всеволод, ты ознакомился со всеми материалами. Какие же твои соображения по данному вопросу?
Первый заместитель наркома тяжело вздохнул, он не привык докладывать такие вещи своему шефу:
— Товарищ Генеральный комиссар, повторная проверка по этим материалам также дала отрицательный результат. В наших кадрах люди с такими установочными данными не значатся. Однофамильцы есть, но возраст, имена и звания не соответствуют.
— Разведупр? — сердито блеснул стеклами хрестоматийного пенсне Берия.
— Аналогично. Архивы до двадцать первого года подняли, с наиболее старыми до сих пор работают. Я, если честно, боюсь на Пироговке появляться — папками забьют, — попытался разрядить атмосферу шуткой Меркулов.
— Не забьют… — буркнул нарком. — И потом, что тебе самому в архиве делать? Надо будет — папочку на стол принесут, ты же начальник вроде? — с невозмутимой миной подколол своего зама Берия и тут же перешел к делу: — Коминтерн?
— Очень плохо идут на контакт…
— Надавите! — перебил подчиненного нарком. — Или вы в богадельне работаете?
— Никак нет, Лаврентий Павлович! Но у них очень сложная структура, сами знаете… Иногда между агентом и Центром до шести ступеней… И конспирация запредельная…
— А как ты, Всеволод Николаевич, — несколько смягчился нарком, — оцениваешь вероятность того, что это бывшие наши коллеги, оказавшиеся в свое время «врагами народа»? — И, хотя кавычки в последних словах прозвучали более чем явственно, в кабинете на несколько мгновений установилась гнетущая тишина.
— Рассматривали, Лаврентий Павлович, сейчас по управлениям разосланы словесные портреты, идет опрос старых сотрудников. Но, сами понимаете, люди, к примеру, Серебрянского,[36] могли быть законспирированы на таком уровне… Павел может и не знать всех секретов своих предшественников из Спецгруппы.[37]
— Серебрянского освободили неделю назад, он сейчас едет в Москву, я распорядился. Так что у вас будет возможность расспросить его лично.
— Лаврентий Павлович, — решился наконец Меркулов, — вы что, не доверяете Судоплатову?
— Отчего же? Товарищ Судоплатов — надежный, не раз проверенный сотрудник. Просто, понимаешь, Всеволод, с этой его группой столько странностей связано, что… — Нарком отхлебнул чай из стакана в красивом серебряном подстаканнике. — Что необходим взгляд со стороны. Незаинтересованный взгляд, понимаешь? Эти «Странники» Павлу столько, по-старорежимному говоря, профита приносят, что даже если он у кого из них при личной встрече хвост и рога заметит, то сделает вид, что так оно и надо.
Берия открыл папку и достал несколько листов с машинописным текстом, «шапку» Меркулову разглядеть не удалось.
— Всеволод, — нарком оторвал глаза от текста, — а ведь старшие из этой группы — наши ровесники. Не обращал внимание? Может, и встречались с ними когда, как думаешь?
— Думаете, могут быть товарищи еще с дореволюционным стажем, Лаврентий Павлович?
— Вполне допускаю… — Еще один глоток. — А с учетом некоторых особенностей пришел мне тут, Всеволод, такой фантастический вариант… — Нарком выдержал паузу, явно провоцируя Меркулова на наводящий вопрос.
— И какой же? — оправдал чаяния патрона комиссар госбезопасности третьего ранга.
— А может быть, это наши бывшие товарищи, которые в пылу внутрипартийной борьбы были вынуждены скрыться, может быть, даже эмигрировать, но с наступлением трудных для страны и народа времен они вернулись, чтобы помочь. Как тебе?
— Есть некоторые нестыковки, Лаврентий Павлович, — включился в игру собеседник. (Все-таки больше десяти лет вместе служат, так что привычки шефа Меркулов изучил.) — Далеко не все из фигурантов подходят по возрасту — это раз. Вдобавок, как я понял из материалов, они хорошо ориентируются в нынешнем положении дел в нашем ведомстве. Не во времена «ягодные» или «ежовые», а именно сейчас. Не очень-то похоже на эмигрантов. И интересно, что, как я уже упоминал, есть у нас сотрудники с такими фамилиями.
— Это кто?
— Лейтенант Окунев, к примеру. Точнее, он уже майором стал, и возраст соответствующий — девятьсот шестого года рождения.
— Помню такого, через два звания он тогда скакнул, Всеволод! Я ему приказ подписывал. Может, это как раз он и есть?
— Точно не он, Лаврентий Павлович. «Наш» Окунев лямку на Севере тянет, начальником Главного управления строительства Дальнего Севера, а до того следственной работой во втором отделе ГУГБ занимался, так что сослуживцев его мы опросили… Не тот… Или вот, к примеру, Куропаткин — у нас числится только один сотрудник с такой фамилией — сержант пограничных войск, в Хабаровском крае служит.
— Ты что же, думаешь, в оппозиции только старичье замшелое было? Или что никто себе смену не воспитывал? А, Всеволод? Или перебежчиков, что про наши дела могли
— Нет! — твердо ответил Меркулов. — Я, признаюсь, много думал над их «хитрыми посланиями» и пришел к выводу, что они знают слишком много для посторонних. Причем хочу обратить ваше внимание, об операциях разных отделов. Подробности, которые они упоминают, вряд ли широко известны. Скорее наоборот — мало кому известны. Я думаю, даже у Успенского[39] не было полного допуска к такого рода информации.
— Вот и найди, у кого мог быть! Если только это не люди из разных управлений в одну стаю сбились… Джангджава, — на кавказский манер назвал нарком начальника УНКВД Белоруссии, — что говорит?
— Сообщает, что с частью сотрудников, особенно приграничных «территориальщиков», да и из центрального аппарата, связь была потеряна сразу после начала войны. Допускает, что какое-то количество могло перейти на нелегальное положение. Многие, говорит, могут начать поднимать старые связи, еще со времен польской войны. Еще сказал, что в нашем отряде, который непосредственно со «Странниками» контактирует, у него есть верный человек.
— А остальные что, неверные? — усмехнулся нарком.
— Он, наверное, имел в виду…
— Да понимаю, что он имел в виду! — перебил заместителя Берия. — Но пока это все нам никак не помогло. Что представители Наркомата обороны ответили?
— Посетовали, что, как и у нас, со многими сотрудниками связь прервалась. И еще благодарили…
— За что это?
— Они, когда информацию от группы по нашим запросам проверять начали, на многие интересные вещи вышли. Фитин говорил, они к нему потом с дополнительными запросами обращались.
— Да уж… — задумчиво поправил пенсне Берия. — А подтверждение?
— Шестьдесят процентов информации после доппроверки подтверждено, а на остальное дословно ответили: «Ну и высоко у вас источники летают, нам туда ходу нет!»
— Прямо так и сказали? — недоверчиво приподнял бровь генеральный комиссар.
— Фитин специально на это внимание обратил, а его дотошность вы знаете, Лаврентий Павлович.
— Знаю, знаю… — И они оба рассмеялись, вспомнив, какой переполох случился среди людей причастных, когда неделю назад от «Странников» пришла очередная шифровка, в которой сообщалось о совещании высшего командного состава немцев, состоявшемся четвертого августа, и упоминалось, что на этом сборище присутствовал сам Гитлер! Дело дошло даже до заседания Комитета Обороны. Один из высокопоставленных генералов в сердцах высказался в том духе, что, мол, если б знали раньше, то во время совещания он бы Минск в щебенку раскатал бомбардировщиками. На что сам Сталин спокойно поинтересовался: «А что же вы Берлин не раскатаете? Насколько я знаю, Гитлер там намного чаще бывает, чем в столице Советской Белоруссии». Генерал спал с лица и принялся мямлить что-то в свое оправдание.
— И еще… Я поручил нашим сотрудникам проверить некоторые из сведений, полученных от «Странников», так сказать, втемную. У гражданских специалистов, дипломатов…
— Так, так, — увлеченно побарабанил пальцами по столу Берия. — И что же они сказали?
— Один из сотрудников НКПС,[40] в тридцать девятом он работал в Белоруссии, в том числе и на освобожденных территориях, проанализировал данные по транспортным перевозкам.
— И каково мнение специалиста?
— Для диверсий наши герои выбрали очень удачные объекты. Они определили узкие и в то же время уязвимые места транспортной сети и нанесли удар именно туда.
— Продолжай, Всеволод!
— Один из нкидовцев,[41] человек опытный, с отменной эрудицией, по просьбе нашего сотрудника ознакомился с некоторыми фрагментами текстов, написанных фигурантами, а также со свидетельствами, где описывается их речь.
— И к какому выводу он пришел?
— Я зачитаю? — И в ответ на приглашающий жест Берии Меркулов достал из папки несколько листов: — «…учитывая некоторые особенности предъявленных фрагментов, можно с уверенностью сказать, что составивший их владеет несколькими европейскими языками, в частности: английским и немецким. В то же время некоторые речевые обороты и общая структура предложений свидетельствуют о том, что русский язык является для писавшего этот текст родным, или же автор владеет им как родным».
— Ну, это совершенно ничего не доказывает, Всеволод. Есть же РОВС,[42] есть просто эмигранты, а они в отличие от нас, выходцев из самых низов, с детства языкам обучались. Так что это не показатель, совсем не показатель.
— Лаврентий Павлович, там в показаниях есть упоминание, что они советские песни поют.
— То есть? — не понял Берия.
— Ну, не совсем поют, а напевают машинально, под нос себе, когда работой какой-нибудь увлечены.
— И какие же песни поют эти загадочные незнакомцы из ниоткуда? — усмехнулся Генеральный комиссар госбезопасности.
— Один — «Марш Буденного», другой — «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…»
— А что, хорошие песни. Наши, советские… И вот что еще, Всеволод… — Лаврентий Павлович на секунду остановился, как будто раздумывая, сказать сейчас или все-таки потом… Потом он вздохнул и продолжил: — Есть мнение, что членов этой группы надо наградить. Я думаю, всем членам отряда — «Красную Звезду», а командиру — орден «Красного Знамени».
— А на чьи имена наградные листы выписывать? Мы же не знаем достоверно: фамилии у них или псевдонимы?
— Ну, выписывай на Куропаткина, Старицына, Окунева, Кураева, Демченко, Дымова и еще два оставь незаполненными. — Удивительным было то, что нарком перечислил все эти имена без запинки, не сверяясь ни с какими записями. — Куропаткину соответственно «Знамя». И учтите, товарищ Меркулов, — Берия снова перешел на официальный тон, — наверху ждут реальных результатов, а не версий. А то они, того и гляди, учудят что-нибудь эдакое, а мы и знать не будем, кого благодарить или наказывать. Все, свободен!
«В принципе речь идет о там, чтобы правильно разделить огромный пирог, дабы мы могли: во-первых, им овладеть, во-вторых, им управлять, в-третьих, его эксплуатировать.
Русские теперь отдали приказ о партизанской войне за линией нашего фронта. Эта партизанская война имеет свои преимущества: она дает нам возможность истребить всех, кто идет против нас.
Основные принципы.
Нельзя допустить существования каких-либо вооруженных сил западнее Урала, даже если для достижения этой цели нам пришлось бы вести войну сто лет. Все наследники фюрера должны знать: безопасность рейха будет обеспечена лишь тогда, когда западнее Урала нет чужеземной военной силы; охрану этого района от всех возможных угроз берет на себя Германия. Железный принцип на веки веков: никому, кроме немца, не должно быть дозволено носить оружие.
Этот принцип особенно важен. На первый взгляд кажется проще привлечь к военной помощи какие-либо другие подчиненные нам народы. Но это ошибка. Это рано или поздно обратится против нас самих. Только немец может носить оружие — не славянин, не чех, не казак, не украинец».
Большое расширение оперативного пространства на Востоке, коварство и своеобразие большевистского противника, особенно на чисто русских территориях, уже с самого начала требуют обширных и эффективных мер, чтобы управлять занятой территорией и использовать ее.
Стало известно, что не везде еще действуют с нужной строгостью. Частично это объясняется недостаточной еще до сих пор обученностью вновь привлеченных и используемых учреждений и войск. Смена ведомств ни в коем случае не должна помешать или влиять на выполнение этой задачи отрицательно.
Поэтому главнокомандующий сухопутными войсками распорядился со всей решимостью указать на соображения следующего порядка.
При любых действиях и при всех предпринимаемых мерах следует руководствоваться мыслью об обязательной безопасности немецкого солдата.
I. Обращение с враждебно настроенными гражданскими лицами
…Необходимое быстрое умиротворение страны возможно достичь только в том случае, если всякая угроза со стороны враждебно настроенного гражданского населения будет беспощадно пресечена. Любая снисходительность и нерешительность — это слабость, представляющая собою опасность…
Нападения и насилия всякого рода против лиц и имущества, как и любые попытки к этому, должны быть беспощадно пресечены оружием, вплоть до уничтожения противника.
Там, где возникает пассивное сопротивление или же где при завалах дорог, стрельбе, нападениях и прочих актах саботажа сразу обнаружить виновных и указанным образом покарать их не удается, следует незамедлительно прибегать к коллективным насильственным мерам на основании приказа офицера, занимающего служебное положение командира батальона и выше. Категорически указывается на то, что предварительный арест заложников для предотвращения возможных незаконностей не требуется. Население отвечает за спокойствие на своей территории без особых предупреждений и арестов.
Нападения и злодеяния, направленные против назначенных нами на работу (например, на строительство дорог, в сельском хозяйстве, на промышленные предприятия, фабрики) лиц из местного населения или на надзирающий персонал, рассматриваются как выступления против оккупационных властей и должны соответственно караться…
Всякая поддержка или помощь со стороны гражданского населения партизанам, бродячим солдатам и т. д. точно так же карается, как партизанщина.
Подозрительные элементы, которые не уличены в тяжелых преступлениях, но по своим убеждениям и поведению представляются опасными, должны быть переданы оперативным группам, то есть отрядам полиции безопасности (или СД). Передвижение гражданских лиц без соответствующих пропусков следует прекратить.
Спокойствие и умиротворение наступят в районе скорее и вернее всего в тех случаях, когда гражданское население будет привлечено к работе. Поэтому следует, исчерпывая все возможности, всемерно поддерживать любые мероприятия в этом направлении.
Любой командир и комендант — вплоть до низшего местного коменданта — должны сознавать, что речь идет об актуальных вопросах, требующих в любом случае самого срочного и энергичного вмешательства. Они должны чувствовать себя лично ответственными за полное проведение нужных мероприятий. Командующие тылом армий обязаны со всей энергией и строгостью держаться этой точки зрения, осуществлять указанные установки и следить за их выполнением на подчиненных им территориях.
Вспотели и вымотались мы изрядно — все свое забрали с собой, а до машин около километра было. Единственное, что оставили, — специально подготовленные Бродягой «улики», да автомобильные аккумуляторы, от которых взрывная сеть питалась, «схоронили» в специально подготовленной нычке. На мой вопрос, а что будет, когда немцы найдут, Саша спокойно ответил: «Найдут — не обрадуются!». Спорить я, естественно, не стал — раз Бродяга говорит, значит, повода для веселья у эсдэшных следователей точно не будет. Парни даже «наши» провода смотали, оставив на месте только трофейные.
От всей этой беготни, а может, и от нервного напряжения заныла раненая нога, так что я стал понемногу отставать от основной группы.
— Тоха, не телепайся! — окликнул меня командир.
— Нога, — экономя дыхание, односложно ответил я.
— Потерпи, ладно?
В ответ я только кивнул.
«И хорошо, что этот чертов самолет улетел, а то бы совсем весело нам пришлось». Упомянутый так некстати вернувшийся «Фокке-Вульф» сделал над остатками колонны только два круга, а потом улетел куда-то в сторону Минска. Командир объявил, что, похоже, у немецкого разведчика просто топливо было на исходе, и расслабляться нам не стоит. «Зуб даю, они своими воплями по радио на всех аэродромах в радиусе сотни километров шухер подняли! Так что наверх поглядываем».
Из-за этого мне в дополнение к собственному барахлу сейчас приходилось тащить на плече один из «ШКАСов». А это лишние десять кило нагрузки на мои усталые ноги.
Пока мы изображали из себя помесь сайгаков с непальскими шерпами,[43] я вспоминал вчерашнее совещание.
После утверждения планов отхода Тотен задал вопрос, волновавший, пожалуй, каждого из нас:
— Командир, а вдруг там танки будут?
— Алик, не вибрируй! — усмехнулся Александр. — С бронетехникой даже товарищ Сталин не ездит. Вон, давай у нашего главного специалиста по охране спросим… — И он кивнул в сторону Бродяги.
— Видишь ли, система охраны любого первого лица базируется больше на профилактике, чем на защите. — Ветеран органов отхлебнул чай. — Если следовать нормальной, не фантастической логике, то о том, что Гиммлер завтра будет по этому шоссе проезжать, и в самой Германии пара сотен человек знает. То есть — времени на капитальную подготовку засады у потенциальных злодеев нет. Охрана будет серьезная, можешь мне поверить. Могут и роту припахать, и даже броневик в колонне пустить, но против наших «заготовок» это все семечки. Но на двухпудовые заряды в полотне дороги они точно не закладываются. Считай, мы оказались в мечте киллера — знаем и место, и время, и примерный состав охраны, у нас две недели на подготовку, а вот они про нас ни черта не знают!
— А броневик или там бронетранспортер нам не помешает? — не унимался Тотен.
— А что БТР? — сделал еще один глоток Александр Сергеевич. — У него скорость не очень — полсотни под горку если и сделает, то уже праздник. А при наших зарядах он сам не хуже легковушки медным тазом накроется. И потом, нам же совершенно необязательно всех там к ногтю брать. Основного сделаем, ну из штаба кого еще зацепит — и довольно.
— А контроль? — задал я волновавший меня вопрос.
— Если получится — замечательно! Если нет — то и дергаться не будем, — ответил вместо Бродяги Фермер.
«Так что нам вдвойне повезло — и Гиммлер приехал, и контроль сделали! — подобные мысли придавали мне бодрости. — В дополнение к моим фоткам и подобранному номеру с машины рейхсфюрера Док прихватизировал в первой обысканной нами машине два портфеля».
Когда ребята остановились передохнуть (ну и меня, колченогого, подождать), Алик в темпе просмотрел бумаги и выяснил, что тот молодой гауптштурмфюрер, застреленный мной, — не кто иной, как Иоахим Пайпер,[44] прославившийся в дальнейшем как хороший полевой командир. Его «Боевая группа Пайпер» доставила американцам много проблем во время Арденнского наступления. Да и на Восточном фронте он себя показал. Теперь не доставит и не покажет. А его соседом по иссеченному осколками заднему сиденью оказался Руди Брандт[45] — личный референт Гиммлера и один из руководителей печально знаменитого «Аненербе». О его деятельности на ниве медицинских экспериментов я в свое время читал немало, и потому осознание того факта, что его труп остывает в километре за моей спиной, грело душу. Вот такой вот каламбур получился.
А если вспомнить, что рядом с рейхсфюрером сидел мертвый эсэсовец в чине обергруппенфюрера, который скорее всего был Карлом Вольфом,[46] то верхушку СС мы приложили очень серьезно. «Эх, жаль, в колонне Поля[47] не было!» — вспомнил я начальника экономического управления Охранных отрядов, на чьей деятельности и зиждилось благосостояние «черного ордена».
Наконец мы выскочили на поляну, где нас дожидался транспорт. Хакнув, я закинул пулемет в кузов «блица» и направился к своей машине.
Соколов, одетый, как и все мы, в полевую форму войск СС, уже запустил движок.
— Ну, как все прошло? — нетерпеливо спросил он, когда я уселся на переднее сиденье.
— Не нукай… — раздраженно ответил я, — не запрягал! Нормально все прошло. А теперь, смотри, сигнал не пропусти.
Миша надулся, и мне пришлось извиниться:
— Ты сейчас на меня внимания не обращай, вымотался я, и нога, будь она неладна, болит. Если по существу — все нормально получилось. Нет в Германии больше Генриха Гиммлера. Ну, только если однофамилец какой найдется. Э, ты чего? — Мне показалось, что челюсть Миши, устремившись вниз, погнула руль. Но спустя секунду до меня дошло — новички были не в курсе, куда и зачем мы ушли. И то, что было для нас, так сказать, объективной реальностью весь последний месяц, для них было новостью, оглушающей ничуть не меньше, чем выстрел из пистолета возле уха.
— Я, — нервно сглотнул слюну танкист, — я думал, вы шоссе взрывать будете… Ну, для затруднения подвоза… А вы… Вон оно как…
— Да не мямли ты! — прикрикнув, я рассчитывал привести новичка в чувство. — Смотри, командир отмашку дал. Поехали, по дороге поговорим!
Уходили мы такими звериными тропами, что мне иногда казалось, что мой «Крупп» никогда не выберется из этих чащоб. Сплошные болота вокруг! Хорошо, что путь отступления был разведан заранее и хоть в час по чайной ложке, но мы удалялись от места засады. После войны эти болота осушили, что четко было видно в имевшемся у нас «Атласе автомобильных дорог» 2007 года издания, но сейчас вокруг была первозданная дикость. Этот сборник карт относился сейчас к категории «Сверхгиперсекретно! Перед прочтением сжечь!» и хранился вместе с другими такими же артефактами в специальном портфеле у Фермера. Вместе с бумагами там лежали и две тротиловые шашки по сто граммов каждая. Так, на всякий случай.
Хотя жаркая погода стояла как минимум с того момента, как мы очутились в этом времени, на некоторых полянах, через которые пролегал наш путь, под колесами явственно хлюпало. А на одной пришлось даже выдергивать засевшую «эмку» с помощью троса.
Несмотря на радиовопли пилотов «рамы», больше вражеские самолеты нам не докучали. Лишь раз сквозь прогалину в чащобе я заметил точку в прозрачной синеве неба. Но самолет был уж очень далеко — практически на пределе видимости, так что зря я надрывался, таская пулемет: поработать «Шилкой»[48] на этот раз не довелось.
Через два часа я сменил за рулем Мишу. Было хорошо заметно, как вымотала его езда по бездорожью. «Это Саша правильно придумал, — мысленно похвалил я предусмотрительность командира, втыкая первую. — С такой частотой замены у нас всегда наготове будет свежая бригада водил. К тому же средняя скорость движения неплохая получается».
— Товарищ старший лейтенант, — обратился ко мне Соколов, прервав мои размышления, — так расскажете, что вы сделали? А то я так и не понял.
«Верно, ведь мы так старались убраться подальше, что за два часа времени на разговоры так и не нашлось!»
— Расскажу, куда я денусь? А почему опять на «вы»?
— Ну, разговор у нас вроде как по службе…
— А, вон оно что… — Правда, тут же мне пришлось прерваться, поскольку надо было объехать чересчур глубокую рытвину, а гидроусилитель руля даже технически продвинутые немцы в это время на простые грузовики не ставили. А на гражданских машинах он вообще только в пятьдесят первом году появится, если мне память не изменяет. — Если коротко, то сегодня, четырнадцатого августа одна тысяча девятьсот сорок первого года, спецгруппой Главного управления госбезопасности НКВД СССР разгромлен кортеж рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, — справившись с маневром, торжественно объявил я своему попутчику. — И вы, боец Соколов, к этому тоже причастны! — добавил я уже менее пафосным тоном.
Вечно твоя Криста».
— Унтерштурмфюрер, подойдите! — злым голосом приказал невысокий бригадефюрер.
«Ну чего тебе, носатый?» — захотелось спросить Бойке, но совершенно естественно, он этого не сделал — не хватало еще поссориться с начальником Пятого управления.
— Слушаю вас, бригадефюрер! Унтерштурмфюрер Бойке, начальник оперативного отделения СД! — молодцевато отрапортовал он.
— Докладывайте! — все так же зло бросил Небе.
— Телефонограмма о нападении на кортеж поступила в наше отделение в пятнадцать часов восемнадцать минут. С поста контроля радиоэфира передали, что пилоты самолета-разведчика, сопровождавшего колонну, зафиксировали несколько взрывов на маршруте. К сожалению, топливо у них уже заканчивалось, и они смогли сделать только два облета.
— Сожаления потом! Что они увидели?
— Колонна подорвалась на нескольких минах или фугасах. Пилот-наблюдатель, с которым я беседовал по телефону, дословно сказал следующее: «У меня возникло впечатление, что там полкилометра дороги разом взорвалось!»
— Даже так? О судьбе рейхсфюрера что-нибудь известно?
«Похоже, что четкий доклад тебе не интересен…» — подумал Освальд Бойке и перешел к сути:
— Последний сеанс связи с колонной состоялся в восемнадцать минут третьего из Слуцка. Больше с тех пор радиомашина рейхсфюрера не отвечала. Злоумышленники также взорвали мосты на шоссе, как со стороны Минска, так и со стороны Слуцка, но я думаю, что в самое ближайшее время наши группы уже доберутся до места катастрофы.
Бригадефюрер демонстративно посмотрел на часы:
— Прошло уже больше двух часов! И они только сейчас
— Болота вокруг, господин бригадефюрер!
Эсэсовский генерал раздраженно махнул рукой:
— Что еще этот ваш пилот увидел?
— Он сообщил, что почти все машины в колонне повреждены, многие горели, несколько человек из охраны вели с кем-то бой…
— Почему он уверен, что они из охраны? Что значит «с кем-то»?
— Стрелявшие были одеты в полевую форму войск СС и стреляли в сторону леса, но летчики никого не разглядели.
— Сколько было оборонявшихся?
— Четверо или пятеро. Наблюдатель точно не разглядел — место было сильно задымлено.
— А более свежие данные, что там происходит, у вас есть?
— Так точно, господин бригадефюрер! В районе теперь непрерывно находится разведывательный самолет! Вы можете сами поговорить с пилотами по рации.
— Позже. Что с рейхсфюрером?
— Машина сильно повреждена. Летчики видели, что остатки охраны складывали тела погибших на обочину.
— Гиммлер среди них был?
— Не могу знать, господин бригадефюрер!
— И это Служба безопасности? — презрительно скривился начальник Управления криминальной полиции Имперского управления безопасности.
Бойке надеялся, что достаточно умеет владеть собой, чтобы его ярость не отразилась на лице.
— Многие тела обгорели, а связи с землей у летчиков нет! — невзирая на все самообладание, слова он произносил отрывисто. — А моя задача сейчас — не предположения строить, а доложить вам точные факты, господин бригадефюрер!
К ним подбежал обершарфюрер:
— Бригадефюрер, разрешите обратиться к моему командиру?
Небе кивнул.
— Унтерштурмфюрер, прибыли армейские саперы! Говорят, готовы развернуть переправу через пятнадцать минут.
— Вы свободны, Брюннер! — отпустил своего помощника Бойке. — Господин бригадефюрер, вы все слышали. Отсюда до места меньше тридцати километров, так что уже через час вы будете знать все лучше меня! Разрешите идти?
— Пока не разрешаю. Что еще сделано вами, кроме стояния в этой дыре?
— Разосланы телефонограммы во все местные отделения СД и комендатуры. Из Слуцка доложили, что полчаса назад для прочесывания выдвинулись батальон пехотного полка, два взвода охранного батальона и комендантский взвод. Правда, этого явно недостаточно — необходимо перекрыть и прочесать леса на площади более чем полторы тысячи квадратных километров. Войск нужно гораздо больше, но моих полномочий хватило только на это.
— У вас есть связь с Минском? — после недолгого размышления спросил начальник Крипо и по совместительству командир айнзацгруппы Б.
— Да, телефон в доме.
— Пойдемте. — И, повернувшись к сопровождавшим его офицерам, Артур Небе скомандовал: — Скажите «старым псам», чтобы готовили свои «волшебные чемоданчики»! Через четверть часа выезжаем на место!
Пункт связи был развернут в бывшем магистрате, или, как его называют русские, сельсовете. В просторной, по местным меркам, комнате стояло несколько оставшихся от прежних хозяев обшарпанных конторских столов, в углу возвышался монументальный несгораемый шкаф, но, кроме двух связистов у коммутатора, людей в ней не было. Заметив высокое начальство, оба вскочили.
— Связь с Ценнером мне! Быстро! — отрывисто приказал Небе.
Пока телефонисты дозванивались до минского коммутатора, пока на том конце связывались с абонентом, бригадефюрер стоял молча, в задумчивости уставясь в окно.
Беспокоить высокое начальство и привлекать к себе лишнее внимание в планы Бойке не входило, и он устроился у входной двери, наблюдая за терзаниями начальника всей криминальной полиции рейха. Спокойствие унтерштурмфюрера базировалось на обыкновенной логике, ну и опыте сыскаря, конечно. «Ловкие ублюдки, провернувшие это дельце, — не дураки. Совсем не дураки!» — подобная мысль появилась у него больше часа назад, когда поднятая им по тревоге оперативная группа встала у разрушенного моста, едва отъехав от Минска на пару десятков километров. Чему сам Освальд, как один из немногих, принимавших непосредственное участие в подготовке этой поездки, сильно удивился. Еще утром он принимал доклад своего сотрудника, проехавшегося по тому, что русские называли совершенно неподходящим словом «шоссе». Наряды были усилены, секреты вдоль маршрута выставлены. Даже график движения войсковых колонн проверен, и каждую сопровождал кто-нибудь из сотрудников СД или ГФП. А тут — раз, и мост взорвался! Как сбивчиво объяснял пехотный унтер-офицер — старший поста охраны: «Все было тихо, господин офицер. Ни колонн, ни путешественников. И тут как бахнет!» Бахнуло действительно неплохо — взрывом перебило две опоры, так что настил обрушился вниз. Речка была небольшая, скорее, следовало называть ее ручьем, но берега в этом месте были топкими, а слой ила на дне таким толстым, что когда подчиненные Бойке решили форсировать препятствие вброд, то намертво «посадили» полноприводный мерседесовский грузовик. Бойке немедленно связался по радио со Слуцком — а там та же история: мост под Леньками взорван. Отправив две машины в объезд, унтерштурмфюрер одновременно послал одного из агентов назад, в Самохваловичи, чтобы тот костьми лег, но вызвал саперов.
«Настолько не дураки, что я даже удивляюсь. Первую информацию о приезде рейхсфюрера я получил четыре дня назад. Причем шифрограммой. Небе, Кубе,[49] Бах-Зелевски[50] и, возможно, Ценнер знали об этом раньше. Приказ на проведение подготовительных мероприятий пришел нам как раз от фон дем Баха. То есть на подготовку нападения у злоумышленников была максимум неделя. Вот ты бы, Освальд, смог так хорошо подготовиться к „приему“ важного гостя? — спросил он сам себя. И тут же ответил: — Используя служебное положение — да! А вот если по лесам прятаться и каждого патруля бояться — тогда нет! Так что этим неизвестным парням можно уже сейчас две красные скрепки на карточку цеплять! И коричневую в придачу…»[51]
И сейчас унтерштурмфюрер СС и начальник отделения СД Освальд Бойке с неподдельным интересом наблюдал за метаниями высокого начальства, стараясь понять, что перед ним — неподдельная обеспокоенность за судьбу рейхсфюрера или великолепная актерская игра?
— Господин бригадефюрер, Ценнер на связи! — звонко доложил один из связистов.
Небе встрепенулся и порывисто схватил трубку:
— Карл, это Небе! Боюсь, но дело плохо, за два часа эти тупицы так и не добрались до места катастрофы! Пришли сюда все подразделения полиции и СС, какие у тебя есть. И армейцев попроси. В этих дебрях дивизия нужна, если не две, — он замолчал, очевидно выслушивая ответ. — Что? «Райх»? Четыре батальона? Забирай! Кто, в конце концов, верховный глава СС в этом районе, я или ты? И полицай-президент ты, а не я. Я буду на месте через час, никак не раньше. Нет, «ищейки» и «нюхачи» у меня с собой. Мне нужно оцепление… — И, повернувшись к Бойке, он приказал: — Унтерштурмфюрер, карту!
Получив требуемое, генерал полиции склонился над картой, отчего, как язвительно отметил про себя Освальд, стал похож на какую-то экзотическую птицу, нахохлившуюся в своем гнезде.
— Карл, мне нужно оцепление с тотальной проверкой документов на всех дорогах, пересекающих шоссе Слуцк — Березина! Или по крайней мере до Старых Дорог! Да, я считаю, что преступники попробуют отойти на юг. Нет, в Осиповичи я сам сейчас позвоню. Эрих где сейчас?
«Да уж, переполох сейчас в Минске такой стоит… Интересно, „Ц“ уже сообщили? — как человек, долгое время проработавший в центральном аппарате Имперской службы безопасности, Освальд до сих пор так называл Гейдриха, выбравшего в свое время такой псевдоним в подражание руководителю британской СИС.[52] — Готовились к праздничной встрече, а получили охапку проблем! Но почему меня не покидает ощущение, что тут кто-то из своих замешан?»
И надо же такому случиться, что именно в этот момент бригадефюрер повернулся и поймал изучающий взгляд младшего по званию. Поморщившись, Небе прикрыл трубку рукой:
— Унтерштурмфюрер, я вас больше не задерживаю! — И, не обращая больше на Бойке никакого внимания, сказал своему далекому визави: — Эрих, здравствуй! Это Небе! Следственные действия я беру на себя!
Последнее, что слышал Освальд, закрывая дверь, были слова: «Боюсь, что дело плохо!»
Через час после того как я огорошил Мишу такой новостью (в голове так и мелькали заголовки газет и новостных лент: «Третий человек Германии погиб в диких русских лесах!», «Генрих Гиммлер не ушел от возмездия!», «Трагедия в Западной России» и даже «Рейхсфюрера задрал „Русский медведь“!»), мы въехали в Шацк. Обычный крошечный городок, каких полным-полно по всей нашей необъятной. «Скорее даже не город, а село, точнее, местечко,[53] — вспомнил я более подходящее по смыслу слово. — Интересно, а как тут с немцами?»
С немцами было плохо, вернее, с учетом нынешней ситуации — хорошо. На главной площади стоял грузовик совершенно неармейского вида, с непривычной для этого времени бескапотной кабиной, но с номерами вермахта и два мотоцикла, и принимали солнечные ванны несколько вражеских солдат самого тылового облика. Заметив нашу небольшую колонну, они постарались придать себе более пристойный вид, но не успели — по приказу Фермера шедший в голове мотоцикл, которым управлял Люк, описав красивую дугу, остановился, а из ехавшей за ним «эмки» вылез Тотен.
Алик был великолепен — эсэсовская форма стараниями Несвидова и Хуго Босса (если быть честным, то дизайнера звали иначе, но я совершенно забыл его фамилию) сидела на нем, как влитая. Две квадратные «звезды» на погонах и маленький ромбик с магическими литерами «SD» на рукаве произвели на нарушителей устава сильное впечатление. Скорость приведения себя в порядок значительно возросла, и уже через минуту перед презрительно кривящим губы Тотеном навытяжку стоял ефрейтор, чья фигура издалека напомнила мне грушу (уж очень он был пузат и толстожоп).
Что именно втирал ему Алик, я, естественно, не слышал, но думаю, исполняя приказ командира, он призвал всех военнослужащих рейха подняться на борьбу с «комиссарским бандитизмом». Вялые попытки откосить не прокатили, и вскоре один из представителей племени «тыловых крыс» порысил в местный аналог казармы за подкреплением.
Алик отошел назад к машине, якобы для того, чтобы забрать бумаги, а на самом деле — получить «прямо в ухо» инструкции от Бродяги и Фермера. Наша операция вступала в фазу «Тень на плетень», так что командирам приходилось держать руку на пульсе.
Через пять минут (в дисциплине немцам не откажешь) весь, как я понял, доступный личный состав построился перед моим другом. Продемонстрировав нижним чинам весело блеснувший на солнце служебный жетон, Алик коротенько обрисовал, что именно ему надобно от выстроившегося перед ним десятка «верных сынов рейха и фюрера». После чего важно проследовал к личному автотранспорту, и мы поехали восвояси.
«Везет нам, что у немцев принято доверять командование мелкими подразделениями всяким унтерам, наши бы даже в такой дыре как минимум летеху посадили. И хоть приказ старшего по званию и обязателен для исполнения, но звезды на погонах фрондерства добавляют. Будь вместо унтера здесь вермахтовский лейтенант, настоящая „прусская косточка“, мог бы и поспорить с „безопасником“. Поскольку задание, выдуманное нашим командиром, ничего, кроме отторжения, даже у привычного к армейским приколам офицера вызвать не могло. Это надо же придумать — соорудить заграждения на всех, — Тотен по требованию Саши специально акцентировал на этом внимание унтера, — проселочных дорогах в радиусе трех километров и организовать посты с тотальной проверкой документов! И это для десятка тыловиков-белобилетников!»
Но по здравом размышлении я пришел к выводу, что Фермер (или, скорее всего, Бродяга) просто предвосхитил распоряжения настоящих эсдэшников. И оставалось надеяться, что «местные» фрицы не очень обратят внимание на то, что приехали мы не как «белые люди» по нормальной дороге со стороны Валерян, а появились с юга, из лесного массива.
Когда наша колонна покинула озадаченных тыловиков и повернула направо, в сторону Старинок, в наушнике раздался голос Фермера:
— Здесь командир. Всем внимание! Приготовиться к гонке!
Сигнал этот означал, что в ближайшее время мы должны будем двигаться с максимально возможной для данных дорожных условий скоростью. Люк на головном мотоцикле прибавил газу и оторвался от следовавшей за ним «эмки» метров на сто, не меньше. Легковушкой рулил сам командир, «Опелем» — Бродяга, потом ехал еще один «блиц», которым управлял Серега, а замыкал колонну мой «ублюдок». Назвать «шоссе» то направление, по которому мы ехали, можно было только с большой натяжкой, однако скорость удавалось поддерживать вполне приличную — сорок километров в час, причем местами у нас получалось преодолевать и пятидесятикилометровую отметку. По планам командиров, мы должны были за максимально короткое время прорваться на восток, а не на юг. Как сказал после долгих раздумий Бродяга: «На трассе, что через Слуцк на восток идет, немчуры столько, что по первому свистку все лазейки перекроют, а тут у нас хоть шансы есть. Особенно — если след нормально запутаем и тормозить не будем. Вот здесь, у Марьиной Горки, выскочим на гомельскую трассу… Если получится с толпой смешаться — хрен они нас догонят. Похоже, что к нашим темпам они пока не привыкли». А Фермер добавил: «Им, чтобы понять, что мы не в глуши затаились, а, наоборот, летим как угорелые к населенным местам, время какое-то потребуется. Разменяем скрытность на возможность быстрого маневра. Знать бы еще точно, где сейчас линия фронта проходит…»
1. В целях удобства управления организовать Брянский фронт с непосредственным подчинением его Верховному Главнокомандованию.
Командующим Брянским фронтом назначить генерал-лейтенанта Еременко, замкомвойск фронта — генерал-майора Ермакова, начальником штаба фронта — генерал-майора Захарова.
На формирование штаба фронта использовать управления 20-го стрелкового и 25-го механизированного корпусов.
Штаб фронта иметь в районе Брянска.
Разграничительные линии Брянского фронта иметь:
с Резервным фронтом — Мценск, (иск.) Жиздра, Починок, (иск.) Смоленск;
с Центральным фронтом — Новгород-Северский, (иск.) Гайшин, Могилев.
2. В составе войск Брянского фронта иметь:
а) 50-ю армию в составе 217, 279, 258, 260, 290, 278, 269 и 280-й стрелковых дивизий, 55-й кав. дивизии, корпусных артполков 2 и 20 ск, 761 и 753-го артполков ПТО.
Управление армии сформировать на базе управления 2 ск.
Командующим армией назначить генерал-майора Петрова.
Штаб армии — в районе Выгоничи.
Разгранлиния армии слева Трубчевск, ст. Рассуха, Климовичи, (иск.) Молятичи.
б) 13-ю армию в составе 137, 121, 148, 132, 6, 155, 307 и 285-й сд, 50-й тд, 52 и 21-й кд, вдк.
в) В резерве фронта иметь 299, 287, 283-ю сд.
3. Исполнение подтвердить.
1. В дополнение к моему приказу от 14 июня 1941 года при II управлении немедленно назначить начальника оперативной связи РСХА (комната обработки сведений о военном положении).
2. Задачей начальника оперативной связи РСХА (комната обработки сведений о военном положении) является взятие на учет всех мест расположения воинских частей, походных направлений, мест назначения айнзатцгрупп и айнзатцкоманд, всех технических средств связи (радио, телеграф, телефон), курьерских и транспортных служб, номеров полевой почты и поднятие их на соответствующий уровень. Кроме того, он должен быть осведомлен о придании айнзатцгрупп и айнзатцкоманд к тем или другим армейским частям и группам и систематически отмечать существующие связи. Его работа соответствует деятельности офицера связи частей вермахта. Он следит за точным и безукоризненным функционированием аппарата связи РСХА с айнзатцгруппами и айнзатцкомандами и другими инстанциями операции «Барбаросса».
3. Начальнику оперативной связи РСХА (комната обработки сведений о военном положении) — в главном здании учреждения на Принц-Альбрехтштрассе, 8, комната 26, телефон 191, внутренний 678. Главное бюро (особые поступления) должно направлять все без исключения донесения и документы, поступающие от айнзатцгрупп и их штабов, тотчас после их регистрации. Его учреждение работает круглосуточно. Телеграммы или радиограммы и другие документы, поступившие после 20 час. 30 мин., должны передаваться в руки начальника оперативной связи РСХА немедленно. Он извлекает из поступившей информации все существенные в плане вышеупомянутых задач данные и обрабатывает их для доклада и картотеки.
Предметная обработка данных не производится.
4. Ежедневно к 9 час. 30 мин. составленное им сообщение после личного представления бригадефюреру СС Мюллеру без задержки у последнего, как у начальника командного штаба, должно быть передано следующим учреждениям:
начальнику полиции безопасности и СД — 1 экз.; адъютантуре начальника полиции безопасности и СД — 1 экз.; командному штабу при IV управлении — 2 экз.; начальникам управлений I, II, III, IV, V, VI, VII — 7 экз.; Главному бюро — 1 экз.; 11, 111, 112, 113 — 4 экз.; в запас — 5 экз. Всего — 21 экз.
5. После вышеупомянутой технической обработки материал передается без промедления через начальника VI управления командному штабу при N управлении, размещенному в главном здании учреждения на Принц-Альбрехтштрассе, 8, комната 320, телефон 54, внутренний 318; сообщения, поступившие ночью, передаются на следующий день, как только учреждение приступает к работе.
6. Согласно моему указанию начальник IV управления отдает распоряжения, диктуемые общей обстановкой. Поскольку, однако, затрагиваются сферы деятельности других управлений, то решающее слово принадлежит последним при участии в данном решении командного штаба. С этой целью командный штаб тотчас после ознакомления с поступившими материалами, не входящими в его компетенцию, направляет последние начальникам соответствующих управлений и групп.
7. Начальником оперативной связи РСХА назначается хауптштурмфюрер СС и регирунгсрат доктор Пефген при снятии с него служебных обязанностей при командующем полицией безопасности и СД в Метце. В своем новом служебном качестве он относится к группе ПД и подчиняется начальнику группы II. Начальник IV управления наделен как начальник командного штаба директивным правом.
В лагере для военнопленных в Минске, расположенном на территории размером с площадь Вильгельм-плац, находится приблизительно 100 тыс. военнопленных и 40 тыс. гражданских заключенных.
Заключенные, загнанные в это тесное пространство, едва могут шевелиться и вынуждены отправлять естественные потребности там, где стоят.
Этот лагерь охраняется командой кадровых солдат численностью около одной роты. Охрана лагеря такой малочисленной командой возможна только при условии применения самой жестокой силы.
Военнопленные, проблема питания которых едва ли разрешима, живут по 6–8 дней без пищи, в состоянии вызванной голодом животной апатии, и у них одно стремление: достать что-либо съедобное.
Гражданские заключенные в возрасте от 15 до 50 лет — жители Минска и его окрестностей. Эти заключенные питаются, если они из Минска, благодаря своим родственникам. Правда, питание получают только те, родственники которых с утра до вечера стоят с продуктами в бесконечных очередях, тянущихся к лагерю. Ночью голодающие гражданские заключенные нападают на получивших передачу, чтобы силой добыть себе кусок хлеба.
По отношению к заключенным единственный возможный язык слабой охраны, сутками несущей бессменную службу, — это огнестрельное оружие, которое она беспощадно применяет.
Исправить это хаотическое состояние военные власти не могут вследствие огромной потребности в транспорте и людях, вызванной наступлением.
Организация Тодта[54] попыталась принять решительные меры, учитывая, во-первых, что огромную работу в тылу фронта невозможно выполнить только с помощью немецкой рабочей силы, а во-вторых, что из-за уничтожения в Минске всех предприятий, обеспечивающих снабжение населения, изо дня в день возрастает угроза эпидемии, распространяющейся и растущей вследствие огромного скопления человеческих масс в лагере.
Из числа гражданских заключенных Организация Тодта отобрала в виде опыта полноценных в расовом отношении квалифицированных рабочих и успешно использовала их на самых неотложных работах. После этого удачного опыта предполагалось отобрать еще около 200 квалифицированных рабочих с целью использования для приведения в порядок машинного парка управления автострады Минск — Смоленск — Москва.
Отбор заключенных должен был производиться и далее с целью использования около 10 тыс. заключенных на строительстве дорог под руководством немецких рабочих из организации Тодта. Но на второй же день Организации Тодта был запрещен отбор гражданских заключенных со ссылкой на приказ генерал-фельдмаршала Клюге, согласно которому решение вопроса о выделении заключенных фельдмаршал оставляет за собой.
Опасность этого понятного с военной точки зрения приказа заключается в том, что:
1) проведение программы срочных работ оказывается невозможным из-за недостатка рабочей силы;
2) едва ли удастся предотвратить ужасную вспышку эпидемии.
В связи с этим представляется необходимым немедленно выделить Организации Тодта нужное количество гражданских заключенных для восстановления предприятий Минска, обеспечивающих снабжение, причем отбор будет ограничен только полноценными в расовом отношении квалифицированными рабочими.
Поскольку в ближайшем будущем о распределении заключенных по различным лагерям не может быть и речи, следует немедленно объявить строгий карантин в массовом лагере Минска, который, вероятно, будет не единственным.
Армейцы не обманули, и через реку они перебрались пусть и не через четверть часа, но через двадцать минут — точно. На головной машине завыла сирена, и процессия разномастных легковых машин помчалась по дороге.
«В Берлине, скорее всего, уже знают — Хоффмайер должен был отправить телефонограмму еще до того, как начал уламывать саперов. И, судя по разговорам во дворе, у летчиков тоже шум до небес стоит… Один из офицеров из свиты Небе упомянул, что сообщение с самолета-разведчика приняли даже в Бресте. А сейчас этого… как его? Да, точно! Фельдфебеля Валя вовсю трясут в Слуцке парни из ГФП. — Тут мысли Освальда приняли несколько другое направление: — И все-таки очень интересно, как злоумышленникам удалось заложить столько зарядов на одной дороге за такое короткое время? Если рассуждать логически, оставив неизменными масштабы взрыва, то либо время было не такое короткое, либо их, этих самых злоумышленников, было очень много. К примеру — саперная рота… Или батальон… Надо проверить, не проводились ли на дороге какие-либо ремонтные работы в последние три-четыре дня!»
Минут через пять лес впереди чуть раздвинулся, отступив от дороги на несколько десятков метров, и головная машина начала замедляться.
«Похоже, приехали!»
— Курт, давай к правой обочине! — скомандовал унтерштурмфюрер.
Когда машина остановилась, Освальд резко распахнул дверцу и буквально выпрыгнул наружу.
«Ничего себе!» — подумал он, когда в нос ему ударил тяжелый запах гари. Густая вонь сгоревшей резины, сладковатый (ни с чем не спутаешь!) аромат паленой человеческой плоти, пикантные оттенки порохового дыма и сгоревшего тротила — все было в нем. Что могло, уже выгорело, но дым и смрад все еще висели над останками разгромленной колонны.
Нижние чины из состава айнзатцкоманды уже бегом спускались с насыпи, образуя внешнее оцепление, а Небе с его офицерами торопливо направились к сгоревшим машинам.
Навстречу им из-за остова того, что когда-то было «передком Круппа», двинулась странная фигура.
«Один из выживших, надо полагать? — отметил Бойке, обходя груду обгорелого металла, в которой при некоторой фантазии можно было опознать несколько мотоциклов с колясками. — А где же все остальные?»
Когда он подошел к основной группе, бригадефюрер Небе, очевидно, уже не в первый раз, задавал один и тот же вопрос рослому шарфюреру в изодранном и местами обгорелом мундире, на чьем измазанном грязью и копотью лице блуждала идиотическая улыбка:
— Что с рейхсфюрером? Отвечай!
«А что вы так усердствуете, бригадефюрер? Неужели вас так беспокоит судьба главы СС?» — мысленно поинтересовался Бойке. Почему-то именно сейчас на память пришли слова Мейзингера, сказанные им как-то во время дружеской попойки: «Артур — хороший парень. И сыщик, каких поискать, но для нашей работы он слишком старомоден. А следовательно, что? Правильно, Осси! Не-на-де-жен! Потому что не понимает и не любит нас, новых героев новой империи!» И хотя шнапса и пива они в тот вечер выпили много, но Освальду тогда показалось, что Йозеф был более чем серьезен. А не доверять приятелю он не мог — Мейзингер знал Небе еще по работе в старой, веймарской полиции. Только Йозеф служил в шестом отделе мюнхенского управления, а Небе руководил одним из отделов столичного.
— Бригадефюрер, он ничего вам сейчас не ответит, поскольку ничего не слышит — контузия! — поняв, что никто из свиты не хочет или не решается вступиться за раненого, Освальд перевел стрелки на себя. — А что стало с рейхсфюрером, я думаю, мы сейчас сами узнаем! — с непонятной для самого себя решимостью продолжил унтерштурмфюрер. — Вон из-за того грузовика торчит крыло с флажком!
Похоже, что Небе собирался прикрикнуть на берущего на себя слишком много Бойке, но решил, что сейчас это неуместно, и, быстро повернувшись, стремительно направился, почти побежал, к машине рейхсфюрера.
— О мой бог! — вырвалось у бригадефюрера, когда он остановился в паре метров от «Хорьха».
«Это конец!» — мысленно согласился с ним Освальд.
Пятиметровый красавец, считавшийся гордостью концерна «Ауто Юнион»[56] представлял собой жалкое зрелище: вся передняя часть лимузина была исковеркана взрывом, в обгорелых панелях кузова зияли многочисленные пробоины от осколков, покрышки сгорели начисто, испачкав землю вокруг себя толстым слоем жирной копоти.
Насколько Бойке помнил, эта машина была частично бронирована. «Вроде бы вставки из шестимиллиметровой бронестали в задних дверях и специальные стекла…» — он попробовал вспомнить подробности, но сидящие внутри исковерканной машины страшные в своей неподвижности черные «куклы» мешали сосредоточиться.
— Боже мой! — Небе снял с головы фуражку и сейчас промакивал белоснежным платком внезапно вспотевший высокий лоб. — Хоффман или кто-нибудь там… Откройте заднюю дверь, надо удостовериться…
«В чем, черт побери, тебе надо удостовериться, носатый гном? — раздраженно подумал унтерштурмфюрер. — Что, не видно, что они давно мертвы, как тысяча древнеегипетских фараонов?» — Бойке учился в свое время на историческом факультете Берлинского университета, и потому некоторые его речевые обороты (если он произносил их вслух, конечно) часто изумляли сослуживцев. Но потом Освальд сообразил, что Небе хочет быть уверенным, что в машине тело самого Гиммлера, а не одного из многочисленных двойников рейхсфюрера.
Тут взгляд Бойке упал на дорогу между машиной и левой обочиной.
— Бригадефюрер, стойте! — срывающимся голосом крикнул он. — Посмотрите себе под ноги и не двигайтесь! — И взмахом руки он подозвал роттенфюрера, стоявшего неподалеку.
— Что вы себе позволя… — начал Небе, но, взглянув на дорогу, замолчал — в дорожной пыли блестели десятки стреляных гильз. От немецкого патрона Р08.[57]
— Роттенфюрер, — обратился между тем Бойке к подошедшему унтер-офицеру, — как далеко ваша машинка выбрасывает стреляные гильзы? — И указал на висевший на плече эсэсовца «машинен-пистоле».[58]
— Около метра, унтерштурмфюрер!
— В правую сторону? — уточнил Бойке.
— Так точно! Направо!
— Соответственно стрелок должен был стоять ближе ко мне, если он стрелял в сторону леса, или ближе к вам, если он…
— Стрелял в другую сторону, — подхватил Небе. — Всем замереть! — отрывисто приказал генерал полиции. — Экспертов сюда! Собакам и проводникам быть наготове!
После непродолжительного разглядывания земли у себя под ногами бригадефюрер поднял глаза на Освальда и с каким-то непонятным выражением на лице (для себя Бойке охарактеризовал как «презрительно-уважительное») негромко сказал:
— У вас есть чутье, унтерштурмфюрер. Он стоял здесь. — И тут же громко и властно скомандовал своим подчиненным: — Снять следы! Собак сюда!
Тело пострадавшего подверглось длительному воздействию огня, приведшему к частичному обугливанию и сгоранию мягких тканей. В сохранившихся фрагментах мягких тканей лица обнаружены фрагментарные частицы стекла, сходного по составу со стеклом, использующимся в автомобильной промышленности.
На теле обнаружены многочисленные огнестрельные ранения:
— голова — 6;
— шея — 4;
— верхняя часть торса — 13.
Обнаруженные в теле и в спинке автомобильного дивана пули калибра 9 миллиметров соответствуют образцам, используемым в штатном патроне П08.
Подробные описания всех ранений приведены в Приложении 1.
…Кисть левой руки и внутренняя поверхность бедер погибшего сильно повреждены в результате взрыва ручной гранаты. В частности, имеет место травматическая ампутация трех пальцев левой кисти и разрушение локтевой и лучевой костей. Бедра и нижняя часть живота сильно иссечены осколками с проникновением последних в брюшную полость и таз. Часть осколков пробила брюшину и диафрагму и проникла в грудную полость. Имеет место повреждение (перелом) позвоночного столба в районе 2-го люмбарного позвонка, с разрушением остистого и поперечного отростков. Сохранившиеся фрагменты гранаты (деревянные и металлические остатки рукояти) позволяют однозначно определить ее тип как состоящую на вооружении вермахта модель „М-24“…
…Точно установить, какое именно ранение привело к смерти, не представляется возможным из-за множества повреждений, не совместимых с жизнью.
1 пуля прошла через нижнюю челюсть справа налево под углом 30 градусов к диаметральной плоскости с разрушением
Ввиду законченной реорганизации Главного управления имперской безопасности и связанного с ней нового распределения работы по отделам в Главном управлении необходимо реорганизовать также разведывательную службу. Необходимо провести границу между:
а) контрразведкой;
в) разведкой относительно положения во всех областях жизни;
с) разведкой за границей.
а) В ведении контрразведки находится разведывательная деятельность тайной государственной полиции в областях внутренней политики и полицейского надзора, которая имеет целью выслеживание отдельных врагов государства и их деятельности, организации, связей и отношений.
Контрразведывательная служба является необходимой предпосылкой для борьбы с противником. Потому она ведется и управляется тайной государственной полицией.
В рамках Главного управления имперской безопасности компетентным в этом отношении является IV отдел (изучение противника и борьба с ним).
В случае если контрразведка получит сведения, интересные в отношении области жизни или годные для обработки, следует немедленно осведомить участок СД (в Главном управлении имперской безопасности — III отдел).
в) Разведка относительно положения во всех областях жизни имеет задачей: разведывать о положении во всех отраслях жизни, особенно о настроениях населения и политических деятелях, а также о влиянии, оказываемом на положение в жизненных областях различными мероприятиями и событиями, выяснять степень согласованности данного положения с национал-социалистскими целями и после соответствующей обработки осведомлять руководящие учреждения партии и государства.
Компетентными в этих вопросах являются III отдел Главного управления имперской безопасности и участки СД.
Если эта разведка натолкнется на враждебного государству противника или группы противников, она должна немедленно уведомить управление тайной государственной полиции (в Главном управлении имперской безопасности — IV отдел).
с) Разведка за границей охватывает всю разведывательную деятельность за границей. Компетентными в этого рода разведке являются VI отдел Главного управления имперской безопасности и уполномоченные этим управлением участки СД.
Политическое руководство и центральная обработка попадающего в рамках разведки за границей материала, касающегося идеологических противников (масоны, евреи, церкви и т. д.), подлежат компетенции контрразведки.
«В четверг и пятницу этой недели возможно проведение мероприятий, о которых сообщалось до этого. Вечером четверга хозяева могут уехать в гости и дети останутся без присмотра.
Километра за два от Марьиной Горки Фермер приказал остановиться. Лезть в этот довольно крупный населенный пункт, да к тому же еще и узловую станцию, без предварительной разведки однозначно не стоило. Свернув с шоссе на неприметную дорожку, уходящую куда-то в глубь здешних болот, мы заехали в чащу на пару сотен метров и заглушили моторы.
— Люк и Тотен — в разведку! Остальным заправлять транспорт! Товарищ сержант, ты поскромнее одеться не хочешь? — окликнул Саша Алика.
Тот, уже было усевшийся в коляску мотоцикла, покраснел и полез обратно.
— Тоха, принеси какой-нибудь унтерский прикид! — попросил он.
«Ну да, гауптштурмфюреры на мотоциклах не ездють, не по чину!»
В кузове «Опеля» у нас была приготовлена «костюмерная» — лежали несколько немецких мундиров подходящих размеров, так что мне только и оставалось, как забраться под тент и выбрать из стопки с пришпиленной картонкой с жирно нарисованной буквой «Т» прикид гауптшарфюрера. Во время ликвидации айнзатцкоманды мы «затрофеили» сразу пять комплектов с такими знаками различия. Если я правильно понимал расклады, то в СС это было что-то вроде старшины, а старшине и на мотике с одним бойцом прокатиться не зазорно.
Когда я спрыгнул на землю, Алик уже вовсю сверкал голым торсом, а народ носился вокруг, громыхая канистрами.
— Держи, начальник! — я забрал у Демина его одежду.
— Спасибо! Хочешь, моим ординарцем на постоянной основе будешь? — подколол меня Тотен и тут же отскочил, уворачиваясь от шутливой затрещины.
— У беззубых слуг не бывает! — скорчил я зверскую рожу.
— Э, ты никак собираешься воинское преступление совершить? На старшего по званию напасть?
— Уже не старшего! — я потряс в воздухе мундиром. — Вас разжаловали, только что приставка «гаупт» от былой красы осталась! Подумать только — «штурм» на «шар» заменили, и вы уже не белая кость, герр Тотен! — последние слова я уже произносил из кузова, аккуратно укладывая форму на предназначенное ей место.
Надо сказать, что прошедший месяц здорово изменил наше отношение ко многим вещам. В частности, практически исчезло страйкбольное раздолбайство. То, что хорошо «в шаговой доступности» от родного дома на игре, не очень подходит, когда ты в тылу врага, а само понятие «дом» настолько расплывчато, что можно считать его несуществующим.
Это на «войну выходного дня» можно выдвигаться, покидав кое-как все имеющееся барахло в багажник, а здесь от этого и жизнь иной раз могла зависеть. Причем не только твоя. Вот и привыкали заново к дисциплине люди служившие, а неслужившие учились быть собранными и аккуратными.
А вот балабольство никуда, по счастью, не делось! Что меня временами очень радовало — воевать, как показала практика, лучше весело и изобретательно, а не печально и уныло. Может быть, если я окажусь на передовой, то и поменяю свое мнение, но у нас же сейчас партизанщина в полный рост!
Досматривать, как Алик «прихорашивается», я не стал, а пошел помогать ребятам с заправкой — по здешнему бездорожью движки «евромобилей» начинали потреблять бензин пугающими темпами. А сейчас для нас любая незапланированная остановка смерти подобна. И в прямом и в переносном смысле.
Когда разведка, нещадно пыля, умчалась в сторону городка, а баки были заполнены под пробку, меня вызвали к командованию. Представ перед светлыми очами Фермера (для чего мне пришлось пройти аж пятнадцать шагов), бодро отрапортовал:
— Товарищ майор, старший лейтенант Окунев по вашему приказанию прибыл! — В принципе клоунаду можно было и не разводить, но возле «Опеля» сейчас тусовались все наши «местные», так что приходилось соответствовать декларируемому статусу.
— Вольно! — буркнул Александр и сразу перешел к делу: — Давай, быстро ребятам из трофейного барахла что поприличней подбери. Только в темпе! Будут массовость создавать.
Я лицом изобразил непонимание сути проблемы.
— По людным местам сейчас поедем, — не поленился объяснить Фермер. — Колонна приличная, четыре машины, а людей на виду мало. Мне бы такое подозрительным показалось. Так что давай, снаряжай бойцов.
— Слушаюсь, тащ майор!
«А ведь Саша прав — четыре приличные машины и пустые при этом. Непорядок! С „Опелями“ проще, конечно, тенты надежно скрывают от нескромных тевтонских глаз как наших одетых не по форме бойцов, так и нештатные средства передвижения. А пара лишних мотоциклов лишними не будут!» — мысленно пошутил я, помогая бывшим пленным одеваться по всем правилам армейской моды Третьего рейха. Впрочем, насчет «по всем» и «армейской» — это я загнул. Форму я им выдал эсэсовскую, это раз. И к деталям не докапывался, это — два. Парням не на парад идти, так что можно особо не эстетствовать.
Мишка Соколов, поскольку ехал со мной в открытой кабине «Круппа», был одет во все немецкое, как и Несвидов с Дымовым, так что на переодевание четверых оставшихся ушло не слишком много времени. Не знаю, практикуется ли в казармах РККА в настоящее время процедура «одеться, пока горит спичка», но управились мы минут за пять.
Тотен, кстати, когда первый раз увидел нашего старшину в немецкой форме, долго хихикал в сторону, а когда на него насели с требованием разъяснить комичность момента, поведал, что Емельяну достался не просто мундир, а заслуженный мундир «всея СС», о чем говорил «уголок» «старого бойца»[60] на правом рукаве. Несвидов не понял и обиделся, и пришлось Алику объяснять, что шеврон на правом рукаве его мундира — вещь очень почетная, так как носить ее могут только те, кто вступил в СС еще до прихода Гитлера к власти и соответственно испытал все тяготы «периода борьбы». Емельян, однако, совершенно не вдохновился и буркнул в ответ, что, будь его воля, он ни за что в жизни эти фашистские цацки не надел бы. А Док вот уже две недели его периодически подкалывает на эту тему — то поинтересуется, какие страницы «Майн Кампф» он помогал писать, то попросит Несвидова дать ему рекомендацию для вступления в НСДАП.[61] А то как-то вечером у костра Серега потребовал у старшего сержанта сдать спички и зажигалку, мотивируя это тем, что в прошлый раз, когда Несвидов «баловался со спичками — Рейхстаг сгорел». После такого фееричного наезда Емельян нажаловался командиру, и нашему доктору была поставлена «вразумляющая скипидарная клизьма», как сказал сам Серега, «небольшая, на полведра».
Оглядев «перелицованных» бойцов, Фермер хмыкнул:
— Хоть сейчас на Александерплац, в параде участвовать!
— Товарищ майор, а это главная площадь в Берлине, да? — спросил Семен Приходько.
— А какая сейчас разница, товарищ военврач? — вопросом на вопрос ответил Саша. — О парадах думать будем, когда немца побьем, а до тех пор это все так — вольные умствования. Короче, слушай новый наряд по машинам! Вы, товарищ Приходько, дополните экипаж старшего лейтенанта, — командир кивнул головой в мою сторону. — Емельян и ты, Леша, — перешел он к нашим «старикам», — с остальными создадите видимость присутствия большого количества людей в кузовах грузовиков. Каски, что ли, развесьте…
— Александр Викторович, — на правах давнего члена группы Дымов позволял себе некоторые отступления от армейского протокола. — А если мы оставшиеся немецкие мундиры в чучела превратим и рассадим?
— Идея здравая, — согласился Саша. — Приступайте!
— Слушаюсь! — весело и звонко ответил Дымов.
«Все-таки мальчишество из него иногда так и прет! Хотя что ты хотел? По возрасту он даже тебе если не в сыновья, то в „очень младшие братья“ годится. А тут жуткая для неокрепшего сознания смесь большой ответственности и циничного отношения к жизни образца двадцать первого века».
— А ты о чем размечтался, Тоха? — Среагировав на голос командира, я понял, что все уже разошлись по своим делам, один я стою на месте, как те хрестоматийные «три тополя на Плющихе».
— Да так, о возрасте и отношении к жизни задумался…
— А, вон оно что, — протянул Саша. — Давай отойдем на пару слов, мне свежий взгляд кое на что нужен.
Мы присели на подножку «эмки».
— Родилась у нас тут со «Старым» идея, — издалека начал Фермер.
Я подбадривающе махнул рукой, продолжай, мол, командир.
— И заключается она в том, что на ту сторону всем кагалом нам лезть не следует.
— Это почему вдруг?
— А потому, Тоха, что могут нас там принять ох, как неласково… — тяжело вздохнул Саша. — Я все ж таки послужил в свое время… И особистов в отличие от тебя повидал. Иной раз просто так, на всякий случай мозги вытряхнут, а потом на место засунут, хоть и дело обычно яйца выеденного не стоит.
— Ну и чем оставшиеся тогда перешедшим линию фронта помогут, а?
— А ты подумай.
«Поморщив мозг», я спросил:
— Что, думаете, они там, в Москве, «убийц Гиммлера» испугаются?
— Ну, не до усрачки, конечно, но опасаться будут, особенно если часть из них на свободе останется.
— И кому на ту сторону идти?
— Тебе, Шуре и Доку.
— С Бродягой ясно, а почему я и Серега?
— Ты из нас самый в здешних реалиях подкованный, это, считай, сам по себе ценный подарок товарищу Сталину, а Док — врач. Один короткий, как его? Кон…
— Консилиум?
— Верно! Так вот, один консилиум с местными светилами — и половина доказухи, что мы не дезертиры и не шпионы, будет на руках.
— А что сам Док говорит?
— Он согласен. Впрочем, это как раз он сам идею подкинул. Сказал, есть кое-какие идейки, которые санитарные потери смогут снизить, а сидя в Белорусских лесах, их внедрить будет сложновато.
— Получается, мы наступление по трем направлениям проводить будем… — констатировал я. — Шура будет рассказывать подробности про «наши» тайны, Док врачей «лечить» будет, а мне про вражину немецкую сказки рассказывать, так?
— Все верно, только направлений не три будет. Ты нас не учел. От меня «посылочка» персонально Судоплатову и его орлам будет. Документов трофейных у нас два «сидора» уже набралось… Ну и вообще…
— М-да… «Подруга подкинула проблем»…
— Точно! Еще и песен им там споешь, — широко улыбнулся Саша.
— Ага, в комнате с очень мягкими стенами… — буркнул я в ответ, поскольку его оптимизма совершенно не разделял. — А через пятьдесят лет прогрессивно-демократические историки напишут трогательную до слез историю про гениального поэта, замученного «кровавым режимом».
Командир улыбнулся:
— А что, хорошая тема! А я мемуары напишу, если что. «Мои встречи с поэтом Окуневым». Звучит?
— Нет, если честно. А мемуары… Давай сейчас об этом не будем! Примета плохая.
— Давай, — покладисто ответил Александр. — И не переживай, время на раздумья у тебя еще есть.
Люк с Тотеном вернулись примерно через полчаса, в соответствии со вселенским законом подлости именно в тот момент, когда Емельян озаботился кормлением личного состава.
Вернее сказать, когда дошла моя очередь перекусить. Ели-то мы посменно — трое сторожат, трое питаются, а командир, Бродяга и Казачина в оперативном резерве.
Разносолов, естественно, никто не предлагал, но еда была вполне вкусной и уж точно — питательной. Пяток вареных картофелин, краюха пшеничного хлеба и половина копченого леща на брата — для нашей ситуации просто царская трапеза. За прошедшие дни даже бывшие военнопленные немного отъелись и перестали выделяться на фоне наших пусть и осунувшихся, но тем не менее упитанных физиономий.
Полностью объем усилий, прилагаемых нашим зампотылом[62] и начпродом[63] в одном лице для обеспечения отряда едой, представлял, пожалуй, только командир. За прошедший месяц я лично принимал участие как минимум в двух «спецоперациях». Оба раза мы проводили закупку еды у населения. И оба раза мы изображали «оголодавших» немцев. Хорошо еще, что с марками, как имперскими,[64] так и оккупационными, у нас проблем не было. Как пошутил Люк: «Клиент все больше денежный идет». Селяне продавали продукты охотно, а как-то я чуть не расхохотался в голос, услышав, как одна баба звала соседку принять участие в «спекуляции»: «Тонька, иди быстрее, эти не грабють!» Емельян во время этих экспедиций изображал переводчика-коллаборациониста и торговался со знанием дела.
Торопливо засунув в рот бутерброд и отхлебнув из фляги водички, я, жуя, направился к «эмке», где собрался командный состав.
— …шухер небольшой есть, но не особо, — Люк уже начал свой доклад. — Посты усилены — на въезде в город сразу пятеро дармоедов околачиваются, но всей серьезности ситуации они пока не просекли. Нас тормознули, но потом разглядели, что мы из СД, — Саша демонстративно похлопал себя по рукаву, — просто отмахнули, даже в бумаги не посмотрев.
— Понятно… — задумчиво пробормотал Фермер, внимательно разглядывая карту-«километровку», расстеленную на капоте легковушки. — А ты, Алик, ничего интересного не услышал?
— Краем уха слышал, что солдат телефонным звонком по тревоге подняли, а кого конкретно ловить, не объяснили. Но местных трясут изрядно. Хоть пешего, хоть конного.
— Это есть, — подтвердил информацию Люк. — Даже тех, кто аусвайсы предъявляет, в местную комендатуру волокут.
Фермер побарабанил пальцами по капоту:
— А как вы думаете, мужики, охотно немцы от подозрительных лиц избавятся?
Освальд украдкой плеснул из небольшой металлической фляжки в стоящую перед ним кружку с кофе несколько глотков коньяка.
«Настоящий, французский. Пока еще осталось немного», — подумал он, отхлебнув. Он давно заметил, что после десятой чашки кофе перестает его бодрить, а вот если обмануть организм и немного выпить, то напряжение отступает и бодрость возвращается.
Он только что закончил ругаться по телефону с капитаном из службы тыла девятой армии, которому позарез надо было доставить какой-то груз в Минск. Армеец кричал в трубку что-то про дело государственной важности и даже грозил какими-то карами, но разрешение на проводку колонны так и не получил. Разговор закончился тем, что Бойке ледяным тоном бросил в трубку: «Государственность и важность любого дела в данном районе определяю сейчас я!»
«Еще один такой звонок, и вы сами будете разговаривать с ними, бригадефюрер! — Освальд бросил злой взгляд в спину Небе, стоявшего, словно истукан, у окна. — Подумать только, превратил офицера Службы безопасности в телефонную барышню и в ус не дует!»
На самом деле в глубине души унтерштурмфюрер понимал, что с профессионализмом старых «сыскных псов» мало кто может сравниться, а удача, улыбнувшаяся ему там, у исковерканной машины рейхсфюрера, — не больше чем удача, которая, как известно, благоволит новичкам.
Пока же поиски злоумышленников не увенчались успехом. Да, местность вокруг места нападения оцеплена, тела погибших перевезены сюда, в Валерьяны, где с ними работают медицинские эксперты крипо, сняты отпечатки следов обуви подозреваемых. Вдогонку вышли группы с собаками. Вроде все сделано согласно полицейским правилам, но Освальда не оставляло немного странное ощущение, что все эти усилия напрасны.
Сомнения подтвердились буквально по прошествии нескольких минут — стоило Бойке допить свой кофе и закурить, как дверь распахнулась.
— Небе! Это черт знает что такое! — возопил толстяк в штатском костюме, обращаясь к повернувшемуся на шум генералу, но, заметив в комнате постороннего, сбавил тон: — Господин бригадефюрер, боюсь, до утра моей группе придется прекратить работы!
— Что такое, Михельс? — Голос Небе не был раздраженным или разгневанным, скорее, в нем слышалась искренняя заинтересованность.
«Еще один „старик“, если судить по реакции самого большого тут начальника, — отметил для себя Бойке. — Эксперт или что-то в этом роде».
— Мои ребята как раз приступили к исследованию воронок и поиску фрагментов фугасов… Представляешь, — толстяк снова сбился на фамильярность, — они даже нашли остатки проводной сети! И тут — взрыв! Эти сволочи оставили мины-ловушки.
— Кто-нибудь пострадал?
— Трегера — наповал! Войт и Гамбовски в тяжелом состоянии… — начал скороговоркой перечислять Михельс. — Еще троих зацепило! Не знаю, кого мы ловим, но скажу сразу — сволочи они изрядные! Это надо додуматься — положить килограмм взрывчатки под автомобильные аккумуляторы! Там в радиусе метров двадцати все кислотой забрызгано теперь.
— Я вас понял, криминальрат[65] Михельс! — Интерес пропал, и голос Небе теперь звучал глухо и тускло. — Когда ваша группа продолжит работу?
— Не раньше утра, герр генерал! Вероятность того, что преступники установили еще ловушки, очень велика! Скоро стемнеет, а я не могу рисковать своими людьми, их и так не очень много.
— Я понял, Михельс, вы свободны.
После ухода эксперта бригадефюрер несколько раз прошелся по комнате из конца в конец, потом остановился напротив Бойке:
— Как считаете, унтерштурмфюрер, мы их упустили? Или все-таки след пока не остыл?
— Не могу знать, бригадефюрер! — Освальд демонстративно вскочил со стула.
— Не валяйте дурака, Бойке! — прикрикнул Небе, потом потер кончик своего немаленького носа и спросил: — Вас кто учил? Мейзингер? — И, получив в ответ кивок, продолжил: — Йозеф неплохой специалист, только быстро перенял «новые прогрессивные методы». — Тут в голосе генерала полиции прорезалось плохо скрытое презрение. — Если он вас хорошо учил, то должен был объяснить, что выбить показания можно только тогда, когда есть у кого их выбивать. Однако в нашем случае это невозможно, а в подозреваемые можно записать пару миллионов человек… Или сколько их там живет в этой стране? Да сядьте вы! — приказал он Освальду, заметив, что тот так и стоит по стойке «смирно». — Давайте вместе подумаем, унтерштурмфюрер. Преступники убили семьдесят три человека меньше чем за четверть часа, и еще тридцать четыре ранили. Из полутора сотен человек, ехавших в колонне, не пострадали только восемнадцать! Да и те по большому счету ни черта не видели! Вы, Освальд, верите, что это случайное нападение большевистских бандитов? Я — нет! А вот еще гонцы, принесшие дурные вести! — И Небе повернулся к окну, за которым раздался шум подъехавшей машины.
«Знать, проняло и тебя, генерал! — немного злорадно подумал Бойке, но спустя мгновение злорадство сменилось другим чувством. — Но, если сам начальник криминальной полиции всего рейха считает, что по горячим следам преступников взять не удалось, а ты с ним совершенно согласен, значит, что? Значит, надо придумать, как не стать крайним в тот момент, когда полетят головы! Может, попробовать прикрыться как раз вами, генерал-майор полиции Небе? А для этого, хочешь не хочешь, надо наладить сотрудничество…»
На этот раз вошедший обратился не к бригадефюреру, а к самому Освальду. Правда, по-другому и быть не могло — шарфюрер Трегер подчинялся непосредственно Бойке. И был командиром оперативной группы, отправленной оповестить гарнизоны, расположенные вдоль дороги Валерьяны — Шацк — Марьина Горка.
— Унтерштурмфюрер, до Шацка мы добрались, а вот дальше не получилось. — Сапоги, бриджи и даже полы кителя Трегера были так перемазаны грязью, что Бойке показалось, что пред ним персонаж романа Майринка[66] — наполовину оживший голем. — Почти точно на полдороге к Марьиной Горке мост сломан. Вокруг такие чертовы болота, что сам видишь, каково нам пришлось, — он показал на свои ноги. Так что зря мы прокатились…
— Почему это зря? — не понял Освальд.
— А в Шацке уже люди из зондеркоманды всех на ноги подняли, не скажу, что мышь не проскочит, но дорогу они сторожат со всем прилежанием…
— Это какой такой зондеркоманды? — перебил говорившего молчавший до этого момента бригадефюрер.
Частый стук в дверь. Затем нежный девичий голос оглушительно шепчет:
— Игнат Пантелеймонович, откройте! Это я, Ксанка!
Стучать пришлось недолго — через несколько секунд дверь распахнулась.
— Заходи! Неча на улице голосить, оглашенная! — Голос невидимого в потемках сеней хозяина дома хрипл и, кажется, недоволен.
— Игнат Пантелеймонович, там…
— В горнице, дуреха! — И входная дверь с негромким стуком закрылась, после чего негромко стукнула щеколда.
Вспыхнула в темноте спичка, мгновение спустя комната осветилась робким огоньком свечи.
— Что у тебя?
— Игнат Пантелеймонович, все — как вы сказали, — девушка говорила уже более спокойно, но все равно по тяжелому дыханию можно было подумать, что она либо долго бежала, либо очень сильно волнуется. — Я аж от самой Брестской не останавливалась…
— Вот и сядь, переведи дыхание. — В руке мужчины появился ковшик с водой. — На-ка, глотни.
Пока девушка жадно пила, Игнат Пантелеймонович подошел к окну и, отодвинув плотную ткань, которой оно было занавешено, осторожно выглянул на улицу.
Очевидно, не заметив ничего подозрительного, он вернул занавесь на место и снова подошел к Ксане:
— Отдышалась? Вот и хорошо! Теперь рассказывай все по порядку.
— Мы с Мишаней, как вы и приказали, прогуливались по Брестской. Вот, почитай, с самого обеда и прогуливались. Я три раза переодевалась, Маришка ведь рядом там живет… В половине четвертого эти гестаповцы вернулись. Три грузовика и других машин шесть штук. Веселые были, смеялись много. У некоторых узлы всякие с вещами были, чемоданы у некоторых… Потом все тихо было почти до пяти часов. — Девушка снова перевела дыхание.
— Это они с облавы вернулись, все верно, — словно отвечая каким-то своим мыслям, сказал мужчина. — Дальше что было?
— Потом у них там, внутри, завыла сирена какая, что ли? И они забегали разом! Машины завели, в них попрыгали и поехали! Вот только ни я, ни Мишка не поняли — то ли на слуцкую дорогу, а может, и на Койдановский.
— Сколько их уехало?
— Так… — Ксанка потеребила мочку уха, — грузовиков больших точно пять было, тех, что поменьше, вроде «зиса», — три, ну и легковых десяток, никак не меньше.
— Все? — нетерпеливо спросил хозяин.
— Мотоциклетов дюже много было, но мы даже не считали.
— Почему ты пришла, а не Мишка? — Судя по удивленным глазам девушки, этого вопроса она не ожидала.
— Так он мне сказал, что ему к ребятам надо! Из нашей ячейки…
— Ладно, не бойся, это я просто так спросил. Теперь, Оксана, слушай внимательно.
— Хорошо, дядя Игнат…
— Но учти, Ксанка, — голос его потеплел, — сделать ты должна все в точности, как я скажу.
— Конечно, дядя Игнат!
— Ты пойдешь сейчас в горкомендатуру и скажешь, что видела подозрительных людей. Поняла?
— Каких людей, дядя Игнат?
— Да хотя бы меня. Точно, меня и видела! Расскажешь, что я к вам в школу приезжал, вот ты и запомнила! — И Игнат Пантелеймонович подмигнул опешившей девушке.
— Да как же это так, дядя Игнат?
— А вот так… Ксанка! — прикрикнул он на нее. — Ты что обещала?
— Что сделаю все, как вы скажете, дядя Игнат… — пролепетала растерявшаяся Оксана.
— Вот, так и надо! И не боись, кишка у немчуры тонка меня обидеть! — Судя по непроизвольному жесту, мужчина хотел погладить отсутствующие усы, но опомнился и просто помахал рукой возле лица. — Значит, говоришь, что видела, как я, то есть нехороший комиссар, входил вот прямо сюда, в дом нумер шестнадцать… И было со мной еще три оченно подозрительных типа. А как скажешь, так тикай тишком к тетке. А если спросят, что ты на этой улице делала, скажи — живешь в восьмом доме. Поняла? Так, повтори!
После того как девушка довольно бодро и, что самое главное, точно воспроизвела полученные инструкции, хозяин еще раз выглянул в окно и, убедившись, что посторонних во дворе не наблюдается, проводил Оксану.
— Ну что, германцы, и на вас управа нашлась? — негромко спросил он в пространство. — Сегодня, чую, будет вам весело аж до тошноты и похмелья!
Приоткрыв дверь в сени буквально на пару сантиметров, бывший казак Второго кавалерийского червонного казачества полка быстро защемил пару бечевок между дверью и притолокой. Этому веселому «сюрпризу» всех членов подпольной группы две недели назад научил один чекист из отряда, стоявшего недалеко от Минска. Поставив на скамью горящую свечку, Игнат Пантелеймонович наклонился и, затаив дыхание, вытащил предохранительную чеку из запала. Потом перешел к шкафу-горке.
Спустя пять минут бывший казак, награжденный за храбрость орденом «Красного Знамени» еще двадцать лет назад, а ныне боец невидимого фронта уже не торопясь шел в сторону центра города. Случайной проверки он нисколько не опасался — в кармане у него лежал мандат сотрудника магистрата.
Отдел связи Западного особого военного округа до момента объявления войны совершенно не имел подвижных средств. Существовавшая по мобилизационным планам рота подвижных средств связи была укомплектована только личным составом, приписанным из запаса, материальная часть роты отсутствовала. В результате чего это подразделение не могло быть использовано по назначению.
Со дня начала войны вплоть до 1 июля, несмотря на неоднократную просьбу помочь мне, дать возможность развернуть работу подчиненного мне 4-го отдела, укомплектовать роту подвижных средств материальной частью, решительных мер со стороны быв. начальника связи Григорьева принято не было и положение с этим видом связи оставалось катастрофическим.
Для ликвидации создавшегося положения мною была взята инициатива по приобретению автотранспорта, для чего через АБТУ я получил право задерживать по дорогам автомашины, принадлежащие народному хозяйству, оформляя их приобретение через Могилевский облвоенкомат, и таким образом уже к 5 июля Управление связи фронта располагало 15 автомашинами, которыми и поддерживало регулярную связь с подчиненными штабами по графику один раз в сутки.
В связи с неустойчивостью проводной связи, малой пропускной способностью радиосвязи наряду с возросшей потребностью в непрерывной и своевременной доставке корреспонденции количество автомашин к 10 июля было доведено до 30 штук, что обеспечивало связь со штабами армий по графику 2 раза в сутки. Однако затрата времени на покрытие расстояния от штаба фронта к штабам армий была велика и достигала 12–16 часов, что исключало возможность быстро и оперативно доставлять корреспонденцию подвижными средствами (автомашинами).
С 24.7.41 года Управлению связи фронта было придано 5 самолетов типа «ПС-5» из ГВФ, которые обеспечивали связь один раз в сутки с армиями, расположенными на флангах.
В результате комплексной работы самолетов и автомашин за июль имеем следующие показатели:
1. К штарму 4. Автомашинами: 48 рейсов, 10290 км. Самолетами 0 рейсов, 0 км. Доставлено корреспонденции: 885.
2. К штарму 13. Автомашинами: 54 рейсов, 12710 км. Самолетами 0 рейсов, 0 км. Доставлено корреспонденции: 1029.
3. К штарму 16. Автомашинами: 67 рейсов, 7540 км. Самолетами 0 рейсов, 0 км. Доставлено корреспонденции: 574.
4. К штарму 19. Автомашинами: 46 рейсов, 5850 км. Самолетами 0 рейсов, 0 км. Доставлено корреспонденции: 540.
5. К штарму 20. Автомашинами: 50 рейсов, 5905 км. Самолетами 0 рейсов, 0 км. Доставлено корреспонденции: 989.
6. К штарму 21. Автомашинами: 41 рейсов, 12110 км. Самолетами 9 рейсов, 9720 км. Доставлено корреспонденции: 1363.
7. К штарму 22. Автомашинами: 19 рейсов, 10160 км. Самолетами 9 рейсов, 6480 км. Доставлено корреспонденции: 906.
8. К штарму 24. Автомашинами: 16 рейсов, 1960 км. Самолетами 0 рейсов, 0 км. Доставлено корреспонденции: 173.
9. К штабам групп. Автомашинами: 17 рейсов, 2280 км. Самолетами 6 рейсов, 4000 км. Доставлено корреспонденции: 343.
10. К штабу резерва. Автомашинами: 8 рейсов, 2000 км. Самолетами 0 рейсов, 0 км. Доставлено корреспонденции: 62.
11. Генштаб Москва и пр. Автомашинами: 0 рейсов, 0 км. Самолетами 0 рейсов, 0 км. Доставлено корреспонденции: 8812.
ИТОГО: Автомашинами: 366 рейсов, 70805 км. Самолетами 24 рейсов, 20200 км. Доставлено корреспонденции: 16801.
С 1 августа в распоряжение начальника авиации связи фронта была сформирована и передана 126-я отд. авиаэскадрилья связи в составе 9 самолетов «У-2» и 2 самолетов «УТ». Наличие самолетов и автомашин дает полную возможность регулярно совершать по два рейса ежедневно, сократив срок доставки корреспонденции в армиях до 5 часов и ниже. Работа подвижных средств осуществляется строго в соответствии со схемой и графиком, утвержденным начальником связи фронта. Среднесуточный обмен в августе составляет 900-1100 пакетов секретной и сов. секретной корреспонденции, что превышает в два раза среднесуточный обмен июля.
Опыт работы самолетов связи показал, что они могут быстро и надежно обеспечить доставку корреспонденции даже при наличии в воздухе самолетов противника. Низкий потолок (5-20 метров), хорошая маневренность и небольшая посадочная скорость позволяют самолету «У-2», управляемому опытным пилотом, выходить из-под обстрела истребителя противника, в случаях нападения на самолет нескольких самолетов противника он способен маскироваться при полетах над лесными массивами или же совершать посадку на любой ровной местности.
В практике работы самолетов был случай, когда истребитель противника 3 августа преследовал наш самолет связи в течение часа, умелым маневрированием пилот все время выводил самолет из-под обстрела и был вынужден совершить посадку из-за отсутствия горючего. На земле самолет получил несколько пробоин. Экипаж самолета остался невредим. Случаев гибели экипажей и потерь самолетов от нападения противника за весь период работы не было.
Опыт работы автомашин как подвижных средств связи, применяемых штабом фронта, показал, что автомашина типа «М-1» мало пригодна к работе главным образом из-за плохой проходимости по проселочным дорогам и отсутствия возможности наблюдения за воздухом. Автомашина часто выходит из строя по причине поломок рессор, прокола камер и пр. Кроме того, при движении машин по основным магистралям они подвергаются часто нападению самолетов противника. Так, за период военных действий 8 автомашин сожжено и разбито в результате бомбардировок.
Для полного обеспечения связью подвижными средствами при существующих условиях войны необходимо иметь:
самолетов типа «У-2» — 20,
автомашин «Пикап» — 25,
бронеавтомобилей «БА-20» — 5–7.
Бронеавтомобили необходимы для связи со штабами, которые расположены вблизи противника или же бывают временно отрезаны с тыла. При наличии вышеуказанных средств Управление связи фронта может вполне обеспечить устойчивую, бесперебойную и вполне надежную связь с подчиненными штабами во всех условиях войны.
«Вечер, а народу на улице многовато», — сейчас я изображал старшего машины и вовсю пользовался возможностью поглазеть по сторонам. Если быть точным, то я был не просто каким-то там унтером, а полноценным офицером Охранных отрядов да к тому же сотрудником Службы безопасности. «Оберштурмфюрер — это звучит гордо!» — тихо подколол меня Док, когда мы рассаживались по машинам. Унтером и водителем был как раз Соколов.
По плану операции, главным начальником выступал Алик, снова заменивший «шар» на «штурм». Мне же выпало командовать первым «взводом привидений». А как еще, скажите на милость, назвать подразделение, где больше половины личного состава — чучела из высохшей позапрошлогодней травы? А поскольку эта роль предполагала общение с окружающими, то меня как второго по уровню владения иностранным языком на нее и поставили. В «Круппе», кроме меня и водителя, разместились еще двое наших — начальник Тотен и Приходько. За водителей «Опелей» были Фермер и Док. Люк с Казачиной передвигались на «БМВ» с коляской и работали передовым дозором. В «ГАЗ-М» скрепя сердце нагрузили почти всю оставшуюся у нас взрывчатку, превратив, таким образом, ее в настоящее «джихад-такси» в исконном значении этого слова. Заряд получился не очень большой — килограммов в тридцать, и с «наполнителем» не задалось, но мы надеялись, что для немцев и такой «привет» будет не в радость. Управлять бомбой на колесах взялся Бродяга. Для пущей маскировки «железный» регистрационный номер, висевший до того на бампере «эмки», сняли, и Тотен белой краской намалевал какой-то тактический знак и написал над ним загадочную абракадабру — «SK 7d». «Очевидно, это должно обозначать, что машина „приватизирована“ и теперь принадлежит зондеркоманде с соответствующим номером, — догадался я. — Но надпись можно было и поровнее сделать!»
О своих претензиях я, опасаясь за чувствительную душевную организацию друга, не сообщил, а только поинтересовался:
— Алик, а такая в природе существует?
— Конечно! Стал бы я от балды писать. Командует ей штандартенфюрер Зикс, он же начальник Седьмого департамента РСХА.
— В эсэсовских бумагах раскопал? — догадался я.
— Именно. Те, кого мы завалили, — из команды «7 в», а эти под Смоленском где-то тусуются. У них и вторая кликуха есть — «Vorkommando Moskau».
— И что это значит? Я только «Москау» и «команда» понял.
— Я сам чуть мозги не сломал, пока понял. Если по смыслу, то — «Передовая команда Москва», или «Команда освоения Москвы».
— А не рано губу раскатали?
— Вот и я о том же. Сказочники.
— Ага, прям братья Гримм.
После такого подробного объяснения мое уважение к ночным бдениям Тотена только усилилось.
К шлагбауму на въезде в городок мы подъехали, когда стрелки моих часов показывали семнадцать минут девятого. Мы бы управились быстрее, но пришлось задержаться, когда очередной мост портили. Ничего капитального — зацепили тросом доски настила, рванули грузовиком и все! Пишите письма и зовите плотников. Предыдущие два испортили похожим образом, на одном из них, правда, еще со взрывчаткой побаловались. Уж очень Бродяга свою очередную «мульку» испытать хотел — накладной заряд из пожарного шланга, набитого самодельным аммонитом.[67] Устройство мне понравилось — не очень мощное, но пользоваться удобно. Обмотал нужную балку, вставил кадэшку[68] с отрезком огнепроводного шнура в проколотое отверстие и ступай себе с богом. Саша, правда, предупредил, что хорошо работать будет только против деревянных конструкций — из-за небольшой плотности заряда.
Док, когда мы мост ломали, поинтересовался:
— А мы сами себя не перехитрили, командир?
— Не-а, — усмехнулся Фермер, — не перехитрили, а вот пару часов у погони отыграли.
— Но получается, что немцы смогут понять, куда мы поехали, — не унимался Серега, не прекращая, впрочем, курочить доски настила ломом.
— Вы, товарищ военврач, не переживайте. — Александр приналег на лом, и еще одна доска выскочила из настила. — Все, как говорится, учтено могучим… — еще одна доска подалась, жалобно заскрипев при этом, — ураганом! Деваться нам отсюда в принципе некуда — массивчик этот, — тут командир слегка покривил душой, мешанина лесов, ручьев и болот, в которой мы сейчас находились, простиралась километров на шестьдесят с севера на юг и на восемьдесят — с запада на восток, — всего две нормальные дороги пересекают. На месте немцев я бы тоже не подумал, что партизаны просто напрямки рванут. Они, я так думаю, решат, — Саша сделал паузу, приналег на орудие производства, и последняя в ряду доска сдалась, — что мы затихарились где-нибудь в чаще. Войска для прочесывания вызовут, яйца почешут, то да се…
— Ну, ты скажешь тоже, — фыркнул Док. — Двадцатый век на дворе. Телефон, радио…
— И начальник у вас — дурак! — шутливо обиделся командир. — Звонить они откуда будут, а? Или до сих пор от мобилки своей отвыкнуть не можешь? В Валерьянах этих телефонной связи нет, то есть была, но теперь нет. Ближайший телефон нормальный километров на десять ближе к Минску. А позвонить в Марьину Горку или куда еще немчура только через коммутатор сможет. Не дрейфь, Тотен, позавчера проверял — насчет постоя в этих самых Горках договаривался.
— Насчет чего? — Я перестал обвязывать доски тросом, потому что от удивления выронил его.
— А ты думал, мы пальцем деланные?! — Саша припечатал ускользающий конец ногой. — Это называется контрразведывательное обеспечение операции. Мы тут такого навертели, что придется кое-кому на этом самом Принц-Альбрехтштрассе санитаров со смирительными рубашками вызывать.
— А если с воздуха они нас засекут? — не унимался Сергей.
— Делать им больше нечего, как самолеты над лесами гонять. Вон Сергеича послушали бы и поняли, что у безопасников своих самолетов нет, и надо обращаться в местный штаб люфтваффе, но не напрямую, а через армейский уже штаб соответствующего уровня.
— А как же тот разведчик? — вспомнил я про так напугавшую меня у шоссе «раму».
— Так они, надо полагать, не один день согласованием занимались, чтобы его в сопровождение пустить. — С этими словами Саша защелкнул карабин, соединяя веревки в единую обвязку. — Давай! — он подтвердил команду взмахом руки.
Рявкнул мотор «блица», и пучок толстых досок сдвинулся на пару сантиметров.
— А ну, парни, в сторону отошли! А то не дай бог, трос соскочит! — приказал Александр и сам отошел к обочине.
Еще один рывок, и штабель сдвинулся еще на пядь. Бродяга со скрежетом воткнул вторую передачу, и остатки настила легко сдвинулись так, что дальние концы досок рухнули в реку.
— Стой! — крикнул командир водителю. — Теперь отвязывайте!
Когда мы уезжали, доски медленно плыли вниз по Птичи.[69]
Тотен действительно «забронировал» нам помещения — когда на въезде в город мы вышли из машины и подошли к посту, невысокий широкоплечий ефрейтор только мельком глянул на наши «слегка подмарафеченные», по выражению Бродяги, документы и тут же приказал поднять шлагбаум, а нам подробно объяснил, как добраться до бывшего советского военного городка, в котором с комфортом расположились все стоявшие в Марьиных Горках немецкие части.
Но у нас каждый солдат свой маневр знает, а потому в расположение двинулись не всей нестройной толпой, а лишь наиболее представительной ее частью. «Эмка», в которую перебрался для солидности Тотен, и мотоцикл отправились «в гости», грузовики же остановились за пару кварталов до дороги, ведущей на восток, где и прикинулись ветошью. Оставлять часть группы без серьезного «языкового прикрытия» было опасно, но я клятвенно заверил всех, что «послать в Бобруйск» смогу легко, благо за последний месяц мое произношение значительно улучшилось, а для усиления доказательств похлопал себя по ножнам. Но засиживаться в гостях никто долго не собирался, и ударная группировка степенно поехала по испещренным рытвинами улицам.
Ну вот опять мне, вопреки желаниям, приходится играть центровую роль. Понятно, что ни у кого из наших просто не хватит знания немецкого для подобного представления, но все равно чувствую я себя крайне неуютно…
На территорию воинской части нас пустили без особых проблем, сказывалась предварительная договоренность, ну и вечная нелюбовь честных армейцев ко всяческим жандармам и безопасникам. Куда же без этого. Дело, конечно, не в каких-то эмоциях, просто связываться мало кто хочет.
«Военный городок был довоенный», — такой каламбур пришел мне на ум, как только мы проехали КПП. Все капитальное, никаких палаток и прочего полевого непотребства. На многих казармах и домах комсостава заметны были следы боев: выщербины от пуль, выбитые окна и двери, разрушенные крыши. Однако ближайшие к плацу здания уже привели в относительный порядок, и на их стенах на уровне второго этажа красовались надписи «Block 1», «Block 2»… Разметка на плацу тоже была подновлена. Впрочем, нам сейчас не до красот.
— Hauptmann Riedel ist jetzt im Fuhrungsstab![70] — ответил на мой вопрос старший поста у ворот и рукой указал на красно-белое кирпичное здание.
Транспорт мы припарковали неподалеку от въезда, после чего разделились — я отправился общаться с местным начальством, а Саши остались скучать у машины.
Александр Сергеич тут же развил бурную деятельность, талантливо и со знанием дела организовав, как говорит Антон, мизансцену под названием «Техническое обслуживание транспортного средства в походных условиях». Капот «эмки» открыли, Бродяга залез под машину так, что только ноги наружу торчали, а Люк принялся с умным видом делать вид, что копается в моторе. По-другому роли распределить не получилось бы — при всей «хваткости» нашего самого главного оперативника даже простейший вопрос категории: «Давно вы в наши края?» — мгновенно «спалил» бы нас — иностранные языки вообще, и немецкий в частности, не были коньком Бродяги.
«Ну, эту парочку без пуда соли немцам не съесть, так что лучше тебе, брат, сосредоточиться на выполнении своего задания. Интересно, как местный „босс уровня“ выглядит?» — последнее пришло мне в голову уже в тот момент, когда часовой у входа в штаб вытянулся по стойке «смирно» на немецкий, естественно, манер — руки не «по швам», как у нас, а локти оттопырены, и кисти рук упираются в… скажем так, бедра. На приветствие я не ответил — и ниже моего, офицера СС, достоинства, да и партийное «Хайль Гитлер!» в армии не только не принято, но и прямо запрещается уставом. Вдобавок выправка у меня «пиджачная», то есть никакая.
В помещении штаба было уже темновато, все ж таки день клонился к вечеру, а свет по непонятной мне причине немцы не зажигали, и дежурного я разглядел не сразу, а только когда он вскочил, приветствуя меня.
— Ich soll zu Hauptmann Riedel. Sagen Sie ihm, dass hier Hauptsturmfuhrer Merbach ist, ich habe gestern angerufen.[71]
Фельдфебель (я только сейчас разглядел его знаки различия) направился к двери в дальней стене помещения, где, очевидно, располагался персональный кабинет начальника.
«Богато живут гады — у капитана персональный кабинет! Но это понятно — здесь пара полков, если не дивизия до войны квартировала, а сейчас хорошо, если отдельный батальон разместился…» — Я подошел к окну — проведать, как там мои «молчуны», но плац находился с другой стороны…
Хлопнула дверь, и я, обернувшись на звук частых шагов, увидел невысокого и узкоплечего офицера, на фоне которого даже моя не сильно мускулистая фигура показалась бы торсом античного атлета, а наш командир, как мне кажется, смог бы спрятать его во внутреннем кармане кителя. Я усмехнулся, представив, как Фермер это будет делать, а местный «бугор» воспринял мое гримасничанье за приветливость:
— Willkommen, Herr Hauptsturmfuhrer! Ich bin Riedel! — не сказать, что армеец лучился дружелюбием, но и букой он тоже не выглядел. — Seid ihr schon eingetroffen?[72]
Я «козырнул»:
— Jawohl, Herr Hauptmann! Hauptsturmfuhrer Merbach! Die Hauptkolonne kommt spater, deswegen habe ich beschlossen, mich ein bisschen zu vorbereiten, bevor meine Leute kommen. Quartiermeister sind uns leider nicht verfugbar,[73] — и я виновато развел руками.
— Ich verstehe, Herr Hauptsturmfuhrer![74]
— Ich mache Ihnen einen Vorschlag, — перебил я его. — Nennen Sie mich einfach Franz! Wir haben zusammen einen Auftrag zu erfullen, deshalb schlage ich vor, wir vereinfachen unsere Zusammenarbeit![75] — я снова улыбнулся.
— Na gut… Franz,[76] — согласился он.
Я стоял так, что лучи уже почти севшего солнца освещали лицо моего собеседника, и потому видел, что особой радости мое предложение не вызвало. Скорее — вежливое внимание и нежелание ссориться с представителем СД.
«Надо же, тыловой сморчок, а гонору-то, гонору!»
— Herr Hauptmann, mit mir zusammen werden es dreiundfunfzig Soldaten. Zeigen Sie uns, wo wir den Wohnplatz finden konnen?[77]
— Aber sicher! Ich bringe glich die Schlussel…[78]
— Fuhren Sie mich wirklich, — «А мне „без чинов“ обращаться не разрешил, сучок такой!» — selbst zum Schlafquartier, Herr Hauptmann?[79] — Надеюсь, удивление я сыграл не очень плохо…
— Sicher, wer sonst? Fast die ganze Belegschaft musste antreten, weil es eine Auseinandersetzung gab. Aber daruber reden wir spater,[80] — засуетился тыловик, — ich muss jetzt Ihnen alles zeigen, sonst wird es bald dunkel, und uberhaupt…[81]
«А ведь действительно, солдат в расположении практически нет. И дежурного он куда-то послал… Так, успею!»
Авантюризм — штука заразная! И, несмотря на трясущиеся поджилки, я все-таки решился.
Достав из кармана «феньку», уже обернутую полоской плотной бумаги (с определенного момента мы почти всегда таскали с собой такие полоски — весит всего ничего, а при необходимости быстро что-нибудь заминировать здорово выручает), я быстро приоткрыл ящик стоявшего рядом стола. Солидного такого, от которого за версту несло присутственным местом.
«Так, гранату аккуратно внутрь, бумажную полосу посильнее зажать, — принялся я повторять про себя последовательность установки мины-ловушки. — Теперь, удерживая рычаг прижатым, вытащить предохранительную чеку…» — Десять секунд и пару миллионов нервных клеток спустя ловушка была установлена.
Когда Ридель вернулся, я делал вид, что разглядываю жестяную табличку с инвентарным номером, прибитую к столу.
— Habt ihr bei den Bolschewiki geplundert?[82] — напустив на лицо скучающее выражение, я развернулся навстречу гауптману.
— Ja, wie alles, was hier steht! Sie waren ganz hoflich und haben nichts vor ihrer Abreise zerstort![83] — И комендант рассмеялся.
«Знал бы ты, гном тевтонский, что я сейчас уже снял свой „вальтер“ с предохранителя, не смеялся бы!» — пришла злая мысль. Только большим усилием воли я заставил себя разжать пальцы и выпустить вышеупомянутый «вальтер». Да, я действительно собрался стрелять в этого немца сквозь карман галифе! Не думаю, что Бродяга, который в последнее время на общественных началах учит меня правильно стрелять из пистолета, одобрил бы эту идею, но маленький увесистый «ППК» придал мне такой уверенности в себе, когда я стиснул его в кармане, что мне показалось на какой-то момент, что я способен и на такое — завалить этого капитана одним выстрелом сквозь карман. Почему одним? Сергеич как-то объяснил мне, что при подобном способе стрельбы шанс на то, что гильзу нормально выбросит при перезарядке, несколько меньше пятидесяти процентов, а суммарная вероятность успешного досылания следующего патрона колеблется между десятью и тридцатью процентами. Офигевая от своей кровожадности, я еще раз улыбнулся немцу и протянул руку за ключами.
— Ja, Franz! Sicher! Da sind sie![84] — Связка, которую он при этом опустил мне в ладонь, своим весом вполне могла бы проломить пол, если бы я ее упустил. Особенно меня впечатлил один ключ — с незамысловатой головкой, но длиной сантиметров в двадцать и с толщиной стержня миллиметров в восемь, он явно предназначался для замка богатырских размеров.
«Если решим заняться зерноторговлей — чем склады запирать у нас уже есть!» Настроение у меня вот уже пять с лишним часов настолько хорошее, что просто удивительно, как я петь не начал. Но если начистоту говорить, то нечто бравурное в голове наигрывает. Может, от того и получается у меня лицедействовать?
Мы с местным начальником вышли на улицу, и он показал рукой на предназначенные нам казармы:
— Sechste und zehnte! Sie stehen einander gegenuber. Im zehnten Quartier gibt es sehr gute Keller, Franz![85]
«Странная у тебя улыбка, капитан Ридель, — я обратил внимание на необычное выражение лица моего собеседника. — Э, да ты меня боишься! Уголки губ дрожат, хоть ты и улыбаешься… Руки все время потираешь… Подобострастно смотришь в глаза, но взгляд при этом постоянно отводишь в сторону. Выходит, что запанибратство твое — не больше, чем попытка сойтись поближе со злым „безопасником“, присланным далеким начальством в такой уютный маленький городок, который ты уже начал считать своим. Ну, держись у меня, гауптман!»
— Die Keller sind einwandfrei! Und wie ist die Situation in der Stadt mit dem Sageholz?[86] — Я постарался изобразить на лице «холодную бесстрастность».
— Wozu brauchen Sie Bretter, Herr Hauptsturmfuhrer?[87] — Похоже, мой вопрос обескуражил коменданта. — Das Gebaude und die Fussboden sind auch in Ordnung.[88]
— Und aus was fur ein Material genau befehlen Sie uns die Galgen zu bauen? Aber das besprechen wir etwas spater, und jetzt entschuldigen Sie mich, mein Soldat will mir etwas vertraulich mitteilen.[89] — На самом деле мизансцену «Внезапная страшно секретная новость» мы отрепетировали заранее, а я, пугая коменданта, просто не сразу обратил внимание на бурную жестикуляцию Люка.
— Ja, ja, sicher, Herr Hauptsturmfuhrer,[90] — с перепугу Ридель даже забыл, что он со мной на «ты». — Darf ich hier warten auf Sie?[91] — Нежелание слушать «грязные тайны» СД столь явственно отразилось на его физиономии, что я даже удивился тому, насколько гауптман потерял самообладание.
— Готовы? — спросил я у Сани, подойдя.
— Да, — быстро ответил он. При этом жестикуляция его соответствовала гораздо более длинному докладу, и у стороннего наблюдателя действительно могло сложиться впечатление, что мне рассказывают какие-то важные новости.
— Сергеич? — я скосил глаза на торчащие из-под машины ноги.
— Уже за забором, — проинформировал меня Люк и, повернувшись к машине, через окно достал «местные» наушники и протянул их мне, поговори, мол, начальник.
Приложив эбонитовую[92] чашку к уху, я сделал вид, что внимательно слушаю. Рация на самом деле стояла на заднем сиденье «эмки», но лучше всего описывалась словами классика: «двигатель был очень похож на настоящий двигатель, но не работал». Дело в том, что во время боя в Налибокской пуще в нее попала пара пуль, превратив электронное нутро в пару горстей стеклянно-металлической крошки. Сейчас же это был не просто предмет реквизита — именно в корпусе «функ-герата»[93] Бродяга поместил замедлитель фугаса. Кроме того, наше СВУ[94] срабатывало также при открывании дверей машины и багажника.
— Сколько выставил?
— Два часа, но минут десять уже прошло точно.
— Заводи! Только «ноги» вначале убери.
Вернув наушники, я чуть ли не бегом вернулся к Риделю:
— Ich erhielt eine Nachricht von meinem Spaher. Erwarten Sie mehr Jagd.[95]
— Was das etwas Ernstes?[96] — переполошился гауптман.
Пришлось намекнуть Риделю, что совать нос в чужое дело не очень полезно для здоровья, особенно если это — дело Службы безопасности.
Гауптман в ответ посетовал, что он рад бы помочь, но с личным составом напряженка — едва две роты неполного состава набирается, да и транспорта не хватает — всего два автомобиля на батальон.
— Тогда знаете что, хауптманн? Соберите личный состав, — я посмотрел на часы и сделал вид, что прикидываю, когда Службе безопасности могут понадобиться бравые тыловые вояки… — в двадцать один ноль-ноль! — С этими словами я вскинул руку к козырьку фуражки и, довольно четко выполнив маневр «кругом», направился к мотоциклу.
По получении спецсообщения № 337/154с личный состав отряда был приведен в боевую готовность. Для осуществления мероприятий, рекомендованных в сообщении, из состава отряда были выделены 4 разведывательные и 7 групп, предназначенных для встречи выводимых. К утру 14-го числа августа месяца дозорно-разведывательными постами отряда были охвачены практически все крупные дороги района.
Кроме осуществления непосредственных задач, эти посты вели также визуальную разведку и наблюдение за противником. Всем старшим дозоров были выданы блокноты и средства записи для более надежного фиксирования разведданных.
Подробные данные о перемещениях противника прилагаются.
Одним из дозоров под командованием красноармейца тов. Гриценко замечено странное поведение противника. Одна из колонн, выдвигавшаяся по шоссе Шацк — Марьина Горка вечером 14 августа, останавливалась для разрушения дорожных сооружений, в частности — мостов. Для разрушения взрывчатые материалы не использовались, а проводились работы по разбору мостового настила и перил. Этим способом был испорчен двухпролетный мост через реку Птичь у Ржищ. Для чего производилось разрушение, выяснить не удалось.
Днем 15-го числа подразделением противника численностью до батальона, прибывшим из Марьиной Горки, была предпринята попытка войти в лес направлением на Цитва-Вороничи. Но из-за оказанного передовыми дозорами моего отряда сопротивления и болотистой местности вокруг наступление противника было остановлено.
Для проведения следственных действий по происшествию 14.08.1941 создать Специальную комиссию в составе:
группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Мюллер — руководитель комиссии и представитель от IV управления;
бригадефюрер СС и генерал-майор полиции Небе — от V управления;
штурмбаннфюрер СС фон цу Штайнфюрт — от III управления;
оберст фон Райков — представитель ГФП;
оберст Остер — представитель абвера.
(Это незаконченное письмо обнаружено в архиве III управления РСХА с пометкой: «Разглашение совершенно секретных сведений. Изъято при уборке помещения у фройлян Шредер 20 августа 1941 года».)
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА О ПРЕДПИСАНИЯХ ПО ОБРАЩЕНИЮ С СОВЕТСКИМИ ВОЕННОПЛЕННЫМИ.
Отн.: 2 ф 24.11 АВА/Военноп.
(1) № 3058/41
Секр. от 08. 09.1941.
7.
Когда мы покидали гостеприимные Марьины Горки, на часах было без трех минут девять. Переправившись через речку со смешным название Цитовка, колонна повернула направо в сторону Пуховичей. Нам предстояло переправиться через гораздо более крупную Свислочь, а значит, и шансы на то, что мост там охраняется гораздо тщательнее, возросли. Хорошо еще, что Алик развел местного коменданта на пароли, и в радиусе пяти примерно километров с проездом постов у нас проблем возникнуть не должно.
Так, собственно говоря, и вышло. Ехавший впереди на мотоцикле Люк назвал пароль, а Тотен, снова сидевший в «ублюдке», махнул жетоном.
С неплохой, по местным, конечно, меркам, дороги, уходящей в сторону Бобруйска, мы свернули на восток к городку со странным именем Хидра. Хотя это еще не «вкус дня»! Когда, планируя очередной этап нашего «побега», командир развернул перед нами карту, мой взгляд зацепился за два населенных пункта с совершенно невообразимыми названиями. Один, тот, что был ближе к нам, назывался Зафранцузская Гребля, а другой, стоявший в нескольких километрах дальше к востоку, — Французская Гребля. Увидев такое, я фыркнул в рукав, а потом поделился своими наблюдениями с товарищами.
Фермер хмыкнул, но тут же вернулся к делу:
— Хоть французская, хоть таиландская… Хоть гребля, хоть еще что, а нам в ту сторону надо. Так что отставить хиханьки и всем учить карту.
Учить там было особенно нечего — сплошные болота вокруг, но, когда мы проезжали соседствующую с этими французско-нефранцузскими Греблями Болочу, я понял, что название это, видимо, как-то связано с походом Наполеона, и даже подумал, что неплохо было бы погуглить. Потом, правда, опомнился, сплюнул в окно и попытался устроится поудобнее — надо было вздремнуть, ведь ехать мы собирались всю ночь.
«Вряд ли мне удастся сегодня сомкнуть глаза!» — эта единственная мысль вертелась в голове Освальда после подробного, но не совсем цензурного объяснения Небе, кто отвечает за все зондеркоманды в округе.
Хуже было то, что связаться с Марьиными Горками по телефону не получалось — все коммутаторы в Минске были перегружены звонками, а кто будет соединять с богом забытым городишком, затерявшимся в лесах Вайсрутении, когда оберсты и генералы жаждут поговорить с Берлином или Варшавой.
Радио тоже помогло мало — в такой дыре, как эти Горки, и радиостанции не оказалось.
И сейчас Бойке нервно курил на крыльце, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации.
«Черт, два года, как бросил, и вот опять начал! — подумал Освальд, с ненавистью отбрасывая окурок. — А все эти проклятые русские!»
Дверь открылась, и на крыльцо вышел Трегер.
— Освальд, — нравы у Бойке в группе были довольно демократичными, особенно если начальства рядом не наблюдалось, — ты не возражаешь, если я схожу кузена навещу? Отчет я уже написал… Там, собственно говоря, и писать-то не о чем было.
— Какого кузена, Дитрих? — не понял унтерштурмфюрер.
— Ну, у меня брат двоюродный, Вернер Трегер, экспертом в криминальной полиции служит. Две недели назад он мне написал, что его отправляют служить сюда, в Вайсрутению, под начало генерала Небе. В специальную оперативную группу. А этот самый Небе, в этом самом доме сейчас сидит, так? Значит, и братец мой где-то тут рядом. Я его знаю, он всегда поближе к начальству оказаться норовит. Карьеру все сделать пытается. А тут сам начальник крипо рядом… Он сын старшего брата моего отца, — пустился в генеалогические объяснения шарфюрер…
— Ты не найдешь брата, Дитрих! — зло и обреченно сказал Бойке, внезапно вспомнив толстяка — начальника команды экспертов. — Русские его убили! Сегодня вечером! Там, у кортежа рейхсфюрера!
…Уже давно хлопнула за спиной его начальника дверь деревенского дома, а шарфюрер Дитрих Трегер так и стоял на крыльце и пытался понять, отчего жизнь так несправедлива.
— Вставай, поднимайся, рабочий народ! — совершенно немузыкально рявкнул кто-то у меня над ухом. Высунувшись из спальника (помню, что залез в него с головой, иначе от комаров спасения не было), я узрел нависшего надо мной Дока.
— Чего тебе, прислужник смерти? — Настроение было так себе, и отдохнувшим я себя не ощущал.
— Саня сказал, что насчет дневки он передумал, так что иди завтракать, а доспишь в дороге. Днем и я с Тотеном вести сможем.
— Ox e… А где мы сейчас, не знаешь?
— В лесу, Тоха!
— Очень оригинальный ответ, — я зевнул. — Без твоей подсказки я бы ни за что в жизни не догадался! Ты получаешь почетный переходящий вымпел Капитана Очевидности.
— Не, честно — мы в лесу на берегу довольно большой реки, но вот что это за река, я ни малейшего понятия не имею. Но Люк уже ускакал на разведку, так что будем надеяться, пару скальпов к кофе принесет.
— Фи, маэстро. Кто же пьет кофе со скальпами? Давно уже доказано, что настоящая замена профитролям — это свежеотрезанные уши!
Мы оба заржали — редко когда кто-нибудь посторонний мог дослушать нашу с Серегой «пикировку гадостями» до четвертого витка. Такой своеобразный медицинский понт — кто спокойнее воспримет всякие физиологические и анатомические подробности. Студенты и даже студентки медвузов этим козыряют на начальных курсах, пугая своих «цивильных» друзей рассказами из серии «Как я был в анатомичке[97] и что я там ел».
Тем не менее подколки Дока свое дело сделали — я проснулся и относительно бодр. Потягиваясь и позевывая, ориентируясь на запах дыма, дошел до кухонного тента.
Получив у Емельяна миску с пшенной кашей, заправленной копченым салом, кусок хлеба и кружку горячего чая, я принялся за еду. Ел быстро, как привык за последние тридцать с небольшим дней. Принцип: «Сейчас не поешь — до следующей пятницы, может, голодать придется» — уже стал второй натурой. Впрочем, как и другой, не менее полезный: «Делать не фиг? Спи давай!»
— О, Тоха, — окликнул меня командир, выйдя из-за «Опеля». — Как настроение?
— Настроение бодрое, но спать хочется, если честно. А мы где, Саш?
— Ближе, чем мне бы хотелось. Деревня, что в четырех километрах, называется Мирославка. Люк только что на связь выходил.
— И что это значит? — Я сделал глоток кофе и вытащил из кармана пачку немецких сигарет.
— На, у меня еще осталось, — и Саша протянул мне сигарету с фильтром. — Считай, что это премия за успешную ликвидацию Гиммлера.
«Ого, „Русский Стиль“! — удивился я, прочитав надпись золотом. — Запаслив Саша, ничего не скажешь… У меня курево из будущего недели две как закончилось».
— Так что за деревня? — я затянулся мягким виргинским дымом.
— Да дело тут не в деревне, а в том, что Березину мы хоть и форсировали, но далеко не уехали. За ночь всего тридцать километров на восток получилось. А нам еще двести, по моим прикидкам, до фронта осталось.
…Таким образом, установлено, что при нападении на колонну было использовано 27 зарядов мощностью от 100 граммов до 30 килограммов в тротиловом эквиваленте. 9 зарядов были установлены с заглублением в полотно дороги, для чего были отрыты минные колодцы глубиной до полутора метров. Основная масса зарядов (18) представляла из себя фугасы осколочного действия и была установлена на поверхности земли, а некоторые из них (4) даже на высоте около 1 метра. Инициирование производилось электрическим способом, для чего была проложена проводная сеть протяженностью свыше километра.
По оценке как экспертов полиции, так и саперных подразделений сухопутных войск, обустройство подобной взрывной сети требует задействования специальных саперных подразделений на срок от одних суток и не может быть проведено скрытно. Что с высокой степенью вероятности указывает на то, что эта сеть была подготовлена заранее, еще до отступления войск противника из данного района.
…В фугасах использовались заранее приготовленные осколки, вследствие чего диверсантам удалось создать очень высокую плотность поражения в узком секторе. В качестве поражающих элементов в этих зарядах использовались (перечислено в порядке убывания):
1) свинцовые шрапнельные пули (собрано более 3000 штук);
2) короткие отрезки сталистой проволоки (собрано около 1500 фрагментов);
3) металлические крепежи — гайки, болты, винты и гвозди (собрано около 1200 штук).
Часть фугасов была снаряжена горючими материалами (бензин, моторное масло, скипидар и древесная смола) и средствами для загущения (пакля, ветошь, сухой мох)…»
«Поспать удалось, тут ты, старина, ошибался, — Бойке посмотрел в окно на здание сельской школы, в котором разместился временный штаб по поимке преступников. — С утра во дворе развернули армейскую радиостанцию с дальностью уверенной передачи в четыреста километров, так что теперь проблем с дальней связью быть не должно. И не повторится то, что случилось вчера вечером».
Накинув китель на плечи, Освальд вышел на крыльцо покурить.
«Это хорошо, что дверь выходит во двор, а не на улицу — можно не утруждать себя приведением в порядок. — Он глубоко затянулся, и никотин первой утренней сигареты затуманил мозг, заставив мир плавно качнуться перед глазами. — Дом тебе выделили отдельный. Ну, не тебе, а СД, но мои все в разгоне, так что даже завтрак приготовить некому. Но какой, к черту, завтрак, когда обедать пора? И абсолютно никого не волнует, что лег ты только три часа назад».
Освальд достал из пачки еще одну сигарету. «Надо портсигар завести, раз уж опять начал, — подумал он, разминая и выпрямляя сигарету. — Похоже, я так на пачке и спал. Впрочем, какая разница, на чем и как я спал, если мы их упустили. Когда оперативная группа ГФП наконец добралась из Осиповичей до Марьиной Горки, там творился сущий бедлам. Местный комендант собрал по просьбе преступников роту солдат на плацу — собирались идти ловить террористов, идиоты. Ночью в местных лесах, где что ни шаг, то в болото! И тут взорвалась машина, начиненная взрывчаткой. Да так, что, по словам осматривавшего место следователя из тайной полевой полиции, воронка получилась чуть ли не два метра в диаметре. Это в утоптанном-то грунте плаца!» — Унтерштурмфюрер выпустил струю дыма в небо.
С улицы донесся гул моторов нескольких проехавших машин, но Бойке было все равно: «Из роты уцелела и осталась дееспособной едва ли треть. Идиота-коменданта с его заместителем — единственных, кто хоть сколько-нибудь долго общался со злоумышленниками, разнесло в такой мелкий фарш, что опознали только по персональному жетону. Вдобавок ранило двух сотрудников полиции, когда они занялись обыском в штабе. Ранило не сильно, но тем не менее… Получается, что наши „друзья“ пошумели и, уходя, оставили „привет“ для тех, кто будет расследовать. А ведь это почерк!» — Выбросив едва закуренную очередную сигарету, Освальд бросился в дом — перед лицом генерала надо быть одетым по уставу.
К дверям «временного штаба» он подошел только через четверть часа — начав одеваться, понял, что не брился почти двое суток, а торопиться во время процесса бритья он не любил.
«Хм, похоже, еще какое-то начальство притащилось на костях поплясать — „Хорьха“ „тип 40“ с эсэсовскими номерами с утра здесь не было, как и двух мерседесовских „кюбельвагенов“. А бронетранспортер, надо полагать, с охраной», — оценил он новые машины перед крыльцом и толкнул дверь.
Дежурный, сидевший за столом сразу за дверью, узнал его и сделал знак двум рослым рядовым, вооруженным автоматами, пропустить Бойке дальше.
У самой двери комнаты для совещаний, бывшей при Советах, очевидно, залом для торжественных собраний (Освальд вспомнил, когда все они пришли сюда вчера вечером, один из солдат как раз выносил пачку портретов коммунистических вождей), его снова остановили. Незнакомый гауптштурмфюрер, сидевший за простым канцелярским столом, оторвался от бумаг и вопросительно посмотрел на подошедшего.
— Унтерштурмфюрер Бойке к бригадефюреру Небе! — отрапортовал Освальд.
— Ваше удостоверение, унтерштурмфюрер…
«Выходит, действительно большая шишка приехала, если у него швейцар капитанские погоны носит», — мелькнула у него мысль, когда он доставал из внутреннего кармана служебное удостоверение в сафьяновой обложке.
Незнакомец быстро, но тщательно просмотрел служебную книжку Освальда и вернул ее со словами:
— Проходите.
Человека, стоявшего рядом с Небе, унтерштурмфюрер видел до этого всего пару раз, да и то издали, но во вторую их встречу рядом с Освальдом был друг и наставник Йозеф Мейзингер, который пихнул молодого и немного наивного в ту пору Бойке в бок со словами:
— И не дай тебе бог, Осси, когда-нибудь перейти дорогу старине Генриху. Да-да, ему, «гестапо-Мюллеру».
И именно этот человек, одетый в серый мундир со знаками различия группенфюрера, стоял сейчас в пяти шагах.
— О, вот и Бойке пожаловал! — весело приветствовал вошедшего Небе.
Мюллер повернулся к Освальду и «воткнул» в него взгляд блекло-серых глаз:
— Бойке? Тот самый недоумок, который упустил группу «Медведь»?
Вечером 14 августа и ночью с 14 на 15 августа в городе Минске и его пригородах произошло несколько происшествий, могущих иметь отношение к вашему делу.
В 21.44 в одном из пакгаузов станции Минск-Товарная начался пожар, который продолжался более шести часов. Здание полностью выгорело с обрушением перекрытий. Причина пожара не выяснена, но не исключен поджог.
Еще один пожар случился на складе лесоматериалов около городского гетто. Начавшийся пожар был зафиксирован патрулем вспомогательной полиции примерно в 22 часа 17 минут. Из-за нерасторопности местной пожарной команды и отсутствия средств борьбы с огнем пожар распространился на значительной территории и продолжался около двух дней. Точное число пострадавших до сих пор не выяснено.
По поступившему в 22 часа 08 минут сигналу наряд орпо в сопровождении сотрудников местной вспомогательной полиции отправился по адресу: улица Садово-Набережная, дом 16. Местная жительница сообщила, что видела группу подозрительных мужчин, среди которых она узнала сотрудника райкома (местный руководящий орган партии большевиков), заходивших во двор этого дома. По прибытии на место наряд окружил дом, и старший наряда предложил преступникам сдаться. Когда после пятиминутного ожидания полицейские ворвались вовнутрь, в доме произошли два взрыва, после чего начался пожар. Погибли 3 сотрудника вспомогательной полиции, 2 сотрудника орпо[98] и 4 сотрудника вспомогательной полиции ранены.
— Ну, что скажешь, Клаус? — группенфюрер задумчиво почесал затылок и пристально посмотрел на сидевшего перед ним невзрачного мужчину в мятом цивильном костюме.
— Все сильно запутано… герр группенфюрер. — Было заметно, что человек чуть было не назвал собеседника по-другому. — Тот, кто учудил это, тщательно все спланировал, но «дьявол — в мелочах», сам знаешь, — говоривший снова сбился с официального тона.
— Клаус, я знаю — ты поговорить любишь, но сейчас не тяни кота за хвост, говори по существу. Все-таки не кого-нибудь, а моего шефа убили. И разрешаю называть меня по-старому, не при всех, конечно.
— Хорошо, Генрих. В общем, раскопал я тут одну бумажку. — И Клаус достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги. — Один ревностный служака из саперов, проезжая по «нашей» дороге, обратил внимание, что ремонтируют неправильно. Ну и встрял.
— Интересно, — пробормотал Мюллер и протянул руку.
— Ребята-неумехи оказались из службы Гейдриха! Вежливо выслушали нашего лейтенанта и так же вежливо проводили восвояси.
— Черт! О чем-то подобном я думал! А из какой именно службы? Мы же тоже официально «его ребята».
— Из СД. Они предъявили жетон, не наш и не полевой полиции, а именно СД. Это еще не все, Генрих. Я нашел этого сапера, потому и говорю с такой уверенностью. Парень за это время далеко уехал, аж за Борисов. Даже русские самолеты один раз видел. — И Клаус усмехнулся.
— Так… Зная тебя, старый товарищ, могу быть уверен, что ты еще что-то раскопал! — Было заметно, что настроение группенфюрера значительно улучшилось.
— А как же, Генрих! Ты действительно меня хорошо знаешь. Я вытащил из этого сопляка словесные портреты! И даже приволок его сюда. Пусть с художниками поработает.
— Пока он еще поработает… Быстро перескажи!
— С этим дорожником общались двое: обершарфюрер и унтерштурмфюрер. Первый — атлетичный блондин среднего роста. По словам сапера — молчун, за весь разговор сказал едва пять слов. Из особых примет мне удалось выдавить из свидетеля только странные шрамы, — следователь заглянул в блокнот, — точнее, мозоли на тыльных сторонах кистей.
Мюллер наморщил лоб, словно силясь вспомнить что-то.
— Ганса Холеного помнишь? — после долгих раздумий спросил он.
— Это который держал девок на Борзиг-штрассе?
— Тот, верно. Мы когда его брали в двадцать восьмом, то у него телаш был, такой некрупный, но дрался как десяток чертей! Двух детективов вырубил и троих полицейских, пришлось пристрелить… Так у него похожие мозоли были. Ты спроси у этого лейтенанта. Должны быть вот тут и тут… — Мюллер показал на своей руке, — вроде бляшек костяных… Так, теперь про второго давай!
— Второй: тоже среднего роста, но уже брюнет. Лейтенант даже сказал, что на итальянца чем-то похож. Или на еврея. — И полицейский испытующе посмотрел на группенфюрера. Не заметив никакой реакции, следователь продолжил: — У этого офицера была сильная простуда, поэтому наверняка про говор наш лейтенант сказать ничего не смог.
— Не густо, конечно, но уж что поделать. Ладно, Клаус, иди, работай, а я пойду начальству докладываться…
— Можно подумать, Генрих, что у тебя много начальства, — хмыкнул сыщик.
— Хоть и немного, но есть, одна радость — далеко они и работать не мешают.
В этом кабинете он редко бывал при свете дня. Большой, шагов двадцать в длину, три высоких арочных окна, выходящих на Арсенал. Десятки, если не сотни раз он заходил сюда, но редко когда чувствовал себя так же неудобно.
— Ты, Лаврентий, головой-то не верти… — хозяин кабинета («Да что там кабинета, страны!» — мелькнула мысль.) остановился точно за спиной. — Можно подумать, ты эту писанину не видел? — В голосе Хозяина послышалась насмешка.
«Писанину» Лаврентий Павлович, безусловно, видел. Не мог не видеть, поскольку внизу листа, под машинописным текстом стояла его собственная подпись. Но видел он также и карандашные пометки на полях, как и подчеркнутые слова. Но угадать или понять причину сегодняшнего вызова он не мог. Последний раз его вызывали в этот кабинет больше трех недель назад, двадцатого июля. Нет, конечно, он и без этого встречался со Сталиным — заседания ГКО,[99] на которых он докладывал вождю, проходили каждый день.
Он еще раз вчитался в пометки: «Ха-ха!», «Подтверждение?», «Шапошников[100] в курсе?»
Вроде ничего необычного… «Так, а это что?»
«Если это сделали 10 человек, то почему не могут сделать 1000?» — гласила надпись в левом верхнем углу листа.
— Вот объясни мне, Лаврентий, почему у нас так выходит? Стоит человеку что-то начать делать лучше других, как сразу же у «компетентных органов» к нему появляются вопросы, а? — Берии очень не понравился тон, каким были произнесены слова «компетентных органов».
— Товарищ Сталин, если у органов не будет возникать вопросов, то, значит, мы построили коммунизм!
— Лаврентий, — Сталин сделал несколько шагов вдоль длинного стола, — демагогией сейчас не время заниматься. Лучше объясни мне, почему у тебя есть замечательная, можно даже сказать, выдающаяся группа борцов с немецкими захватчиками, а ты даже не знаешь, кто они? Как такое может быть?
— Иосиф Виссарионович, объективная ситуация не позволяет безоговорочно…
— Что, ты хочешь сказать «безоговорочно поверить» этим людям, так, Лаврентий? Направить их данные в Генштаб позволяет, перенацелить истребительные группы позволяет, а поверить не позволяет? И про объективность сейчас не надо! Ситуация тяжелейшая. Вон, на Юго-Западном фронте член Военного совета погиб, первый секретарь ЦК Украины… И до фронта далеко, а шальная бомба — и все, не уберегся Никита… Да приди ко мне сейчас Деникин с дивизией белогвардейцев, я бы его прямо на фронт отправил, а ты мне тут «не позволяет»! Это ты, Лаврентий, понимаешь?
«Интересно, это Судоплатов нажаловался или Хозяин сам раскопал?» — мелькнула у Берии мысль.
— Получается, — продолжил Генеральный секретарь, — что подчиненные доверяют, а начальник нет. А у нас, если ты, Лаврентий, не забыл, мнение коллектива всегда стоит над индивидуальными устремлениями. В общем, так… — Сталин рубанул воздух рукой. — Я понимаю, что у Судоплатова нет на такое полномочий, но прошу тебя как наркома изыскать возможность вывезти кого-нибудь из этой группы в Москву. Лучше, конечно же, всех…
«„Прошу“ не очень сочетается с предыдущей отповедью. Похоже, Хозяин почему-то заинтересовался этими людьми лично, без привязки к их боевой деятельности. Но почему?» — принялся анализировать просьбу (а это иногда похлеще приказа!) Берия.
— Что ты молчишь, как воды в рот набрал?!
— Да, я сегодня же отдам соответствующие распоряжения.
— Вот и хорошо, Лаврентий. Кстати, есть мнение, что за операцию по срыву снабжения противника, проведенную в конце июля, членов группы следует наградить.
— Я еще вчера дал указание Меркулову.
— Хорошо, можешь идти.
Это письмо написано в 1941 году Кристой Шредер, одной из секретарей и стенографисток Гитлера.
«Фокке-Вульф» Fw 189 («Рама», или «Uhu» — нем.
Характеристики.
Hs.126 — двухместный ближний разведчик и связной самолет.
7,62-мм самозарядные винтовки образцов 1938 и 1940 годов (СВТ), а также 7,62-мм автоматический карабин Токарева — модификации советской самозарядной винтовки, разработанной Ф. В. Токаревым в 1938 году.
Пулеметный батальон.
ДП (Дегтярева Пехотный, индекс ГАУ — 56-Р-321) — ручной пулемет, разработанный В. А. Дегтяревым и принятый на вооружение РККА в 1927 году. ДП стал одним из первых образцов стрелкового оружия, созданных в СССР. Пулемет массово использовался в качестве основного оружия огневой поддержки пехоты звена взвод-рота вплоть до конца Великой Отечественной войны. Всего было выпущено около 800 000 пулеметов ДП.
Трофейные образцы ДП использовали в вермахте (под обозначением «7,62 mm leichte Maschinengewehr 120(r)»). Кроме того, за счет захваченных в Зимней войне 1938–1940 годов и позднее трофеев это был один из наиболее массовых образцов ручных пулеметов в финской армии в период Второй мировой войны ввиду не в последнюю очередь существенного превосходства над финским пулеметом Лахти-Салоранта.
7,62-мм автоматическая винтовка образца 1936 года, АБС (индекс ГАУ — 56-А-225) — советская автоматическая винтовка, разработанная оружейником Сергеем Симоновым.
Изначально разрабатывалась как самозарядная винтовка, но в ходе усовершенствований был добавлен режим автоматического огня для использования в экстренной ситуации.
ЗИП — обозначение, принятое в технических системах для указания на запасные части, инструменты, принадлежности.
Бронебойно-зажигательная пуля Б-32 (д) массой 9,5-10,0 г предназначена для зажигания горючих жидкостей и для поражения живой силы противника, находящейся за легкими броневыми прикрытиями, на дальностях до 500 м. Состоит из оболочки, стального сердечника, свинцовой рубашки и зажигательного состава. Головная часть оболочки окрашена в черный цвет с красным пояском. Ранний вариант пули имел длину 36,8 мм, задняя часть ее была конической. Зажигательный состав размещался в передней части пули перед стальным сердечником. В качестве зажигательного состава использовалась смесь алюминия и фосфора, а в более поздних вариантах пули — термит. Более поздний вариант был немного длиннее первого. Стальной сердечник был перенесен немного вперед, и зажигательный состав был размещен не только в передней части пули, но и в задней.
ZBvz.26 — пулемет, разработан чешским конструктором-оружейником Вацлавом Холеком в 1924–1926 годах под немецкий патрон 7,92х57 мм, в 1926 году принят на вооружение армии Чехословакии и поставляется на экспорт в 24 страны мира (в том числе Иран, Китай, Литву, Польшу, Югославию и др.).
Модификация 1930 года ZB-30 была принята на вооружение в Румынии, модификация 1933 года (под 7,71-мм английский винтовочно-пулеметный патрон .303 British) — в армии Великобритании под названием Bren.
После оккупации Чехословакии нацистской Германией 62 тысячи пулеметов ZB-26 и ZB-30 были приняты на вооружение вермахта под индексами MG.26(t) и MG.30(t), их производство продолжалось до 1940 года. Пулеметы MG.26(t) и MG.30(t) использовались в основном для вооружения оккупационных, учебных, охранных и полицейских частей, а также формированиями Waffen-SS.
Зольдбух (солдатская книжка) — удостоверение личности, единое для всех военнослужащих Германии.
Англоязычный жаргонизм, эквивалентный русскому «тормоз».
Гинденбург Оскар (1883–1960) — генерал-лейтенант немецко-фашистской армии, в 1941 году — главнокомандующий военными лагерями военного округа в Восточной Пруссии (Кенигсберг), затем командир 401-й дивизии особого назначения.
«ДШК» и «ДШКМ» — крупнокалиберные станковые пулеметы под патрон 12,7х108 мм. Результат модернизации крупнокалиберного станкового пулемета «ДК» (Дегтярев крупнокалиберный). «ДШК» был принят на вооружение РККА в 1938 году под обозначением
Крупнокалиберный пулемет обр. 1938–1946 гг. отличается сравнительно большой эффективностью стрельбы. По дульной энергии, которая составляла от 18 800 до 19 200 Дж, он превосходил почти все существующие системы пулеметов подобного калибра. Благодаря этому достигнуто большое пробивное действие пули по бронированным целям: на дальности 500 м она пробивает стальную броню высокой твердости толщиной 15 мм (20 мм брони средней твердости тип RHA).
Характеристики.
Современное жаргонное название автомобилей марки «Мерседес-Бенц». В 30-е и 40-е годы высокопоставленные чиновники Третьего рейха любили эту марку не меньше, чем российские — сейчас.
Generaldirektion der Ostbahnen (Gedob) — Главный директорат Восточной дороги, подразделение Имперского управления железных дорог, созданное в 1939 году для управления железными дорогами Генерал-губернаторства (оккупированная территория Польши). В ведении этого директората находились и железные дороги на советской территории.
Разведывательно-диверсионная группа.
Служба безопасности (СД) (нем.
СД была сформирована в марте 1934 года, первоначально с целью обеспечения безопасности Гитлера и нацистского руководства. 26 июня 1936 года Гиммлер назначил шефом СД и зипо (нем.
Гиммлер так объяснял различия в сфере компетенций между СД и полицией безопасности, важнейшей интегрированной частью которой было гестапо. Органы СД занимаются исследованием и подготовкой экспертиз и материалов общего характера — планы оппозиционных партий и течений, сферы их влияния, системы связей и контактов, воздействие отдельных нелегальных организаций и т. д. Гестапо же, опираясь на материалы и разработки СД, проводит следствие по конкретным делам, производит аресты и отправляет виновных в концлагеря. Поскольку эти службы были подчинены непосредственно Гиммлеру, это значительно расширяло сферу деятельности и возможности СД. В ее распоряжении оказалась разветвленная информационная сеть внутри страны и за рубежом, досье и личные дела на противников нацистского режима.
Формально СД оставалась информационной службой НСДАП, подчинялась партийному руководству и конкретно Рудольфу Гессу и руководителю его штаба Мартину Борману. Имела громадную картотеку с компрометирующими материалами на многих высокопоставленных лиц как внутри страны, так и за ее пределами (достаточно сказать, что только во время аншлюса в Австрии по материалам СД было арестовано свыше 67 тыс. «врагов государства»). На Нюрнбергском процессе СД была признана преступной организацией.
В 1939 году путем объединения зипо и СД было создано Главное управление имперской безопасности (РСХА).
«Неприкосновенный запас» (Eiserne Portion — «железный паек») вермахта представлял собой упакованный паек, который можно было использовать только по приказу командира подразделения, хотя часто он оказывался основной пищей в боевых условиях. Частям могли выдавать как полный, так и половинный паек. Большая часть составляющих пайка была в консервированном виде, кофе и сахар — в бумажных упаковках, все вместе запаковывалось в бумажный пакет, весящий вместе с упаковкой 825 г: Zwieback (твердые, тонкие «дважды прожаренные» сухари) — 250 г; консервированное мясо (Flieschkonserve) — 200 г; сушеные овощи (Gemuse) — 150 г; эрзац-кофе (Kaffee-Ersatz) — 25 г; соль (Salz) — 25 г. «Половинный неприкосновенный запас» (Halbeiserne Portion) состоял только из сухарей и банки мясных консервов. Иногда неприкосновенный запас содержал дополнительное количество консервированного хлеба или сухарей. Для хранения сухарей и хлеба предназначалась маленькая льняная «сухарная сумка» (Zwiebackbeutel), переносившаяся в ранце, сухарной сумке, рюкзаке или седельной сумке. Два специальных компактных пайка были учреждены в 1943–1944 годах для выдачи частям, находящимся в непосредственном соприкосновении с противником. Большой боевой пакет (Grosskampfpacken) и пакет ближнего боя (Nahkampfpacken) укладывались в небольшую картонную коробку. Они состояли из «Zwieback» или другого сухого хлеба, плиток шоколада, фруктов, конфет и сигарет.
Ханс фон Сект (правильнее
Фактический создатель вермахта. Наибольшую славу Секту принесла его работа по организации рейхсвера Веймарской республики. По условиям Версальского договора его численность была ограничена 100 000 человек, так, чтобы он не мог противостоять намного большей по численности французской армии. Сект строил свою малочисленную армию как высокопрофессиональное ядро, вокруг которого впоследствии можно было бы развернуть армию нормальных размеров. Каждый рядовой рейхсвера готовился так, чтобы в будущем он мог стать унтер-офицером или офицером.
Во внешней политике Сект был сторонником союза с СССР против Польши. Сект наладил близкие отношения с командованием Красной Армии, по договоренности с которым на территории РСФСР были созданы секретные учебные центры для подготовки кадров танковых войск и авиации (которые Германии запрещено было иметь). Поддерживал заключение Рапалльского договора. В 1926 году отправлен в отставку.
В 1930–1932 годах Сект был депутатом рейхстага от либерально-националистической Немецкой народной партии (Deutsche Volkspartei). Написал несколько книг. В 1934–1935 годах работал в Китае военным советником Чан Кайши, руководя подготовкой современной китайской армии. Умер 27 декабря 1936 года в Берлине.
Эрнст Кальтенбруннер (
Учился в университете в Граце (Karl-Franzens-Universitat Graz), сначала на химическом факультете, затем на юридическом. В 1926 году получил степень доктора юриспруденции. Занимался юридической практикой в Линце, затем примкнул к политической деятельности нацистов (вступил в австрийскую НСДАП в октябре 1930, в СС — в августе 1931 года). № в НСДАП — 300179, № в СС — 13039. За нацистскую деятельность был арестован властями Австрии, находился под стражей в январе-апреле 1934 года. В мае 1935 года был вновь арестован по подозрению в государственной измене. Однако был приговорен только к шести месяцам тюремного заключения и к запрету занятия юридической практикой. Впоследствии за эти аресты был награжден партийной наградой НСДАП — «Орденом Крови».
Участвовал в путче 1934 года, во время которого нацистами был убит австрийский канцлер Дольфус. После аншлюса в 1938 году сделал быструю карьеру в органах гестапо; отвечал в том числе и за концлагеря, размещенные на территории Австрии (в частности, Маутхаузен — именно в этом лагере был казнен советский генерал Карбышев).
30 января 1943 года сменил убитого летом 1942 года в Праге Рейнхарда Гейдриха на посту начальника РСХА.
Эрнст Тельман (нем.
Лагеря для военнопленных делились на 5 категорий: сборные пункты (лагеря); пересыльные лагеря («Дулаг»,
Сборные пункты. Сборные пункты создавались в непосредственной близости к линии фронта или в районе проводимой операции. Здесь шло окончательное разоружение пленных, составлялись первые учетные документы.
«Дулаг», «Шталаг». Следующим этапом движения пленных были «Дулаги» — пересыльные лагеря, обычно располагавшиеся вблизи железнодорожных узлов. После первоначальной сортировки пленных отправляли в лагеря, имеющие, как правило, постоянное месторасположение в тылу, вдали от военных действий. Как правило, все лагеря различались по номерам, в них обычно находилось большое количество пленных.
Малые рабочие лагеря подчинялись основным рабочим лагерям или непосредственно постоянным «Шталагам». Различались по наименованию населенного пункта, где размещались, и по названию основного рабочего лагеря, к которому были приписаны. Например, в деревне Виттенхайм под Эльзасом лагерь русских военнопленных, существовавший в 1943 году, назывался «Виттенхайм Шталаг УС». Численность заключенных в малых рабочих лагерях была от нескольких десятков до нескольких сотен человек.
Вагнер (Wagner) Эдуард (1894, Кархештамниц близ Хофа — 23.07.1944, Берлин) — военный деятель, один из руководителей заговора против А. Гитлера, генерал артиллерии (01.08.1943). В 1914 году вступил лейтенантом в 12-й баварский артиллерийский полк. Участник Первой мировой войны. С 1938 года оберквартирмейстер, возглавлял 6-й отдел снабжения Генерального штаба сухопутных войск. Примкнул к группе заговорщиков — офицеров Генерального штаба, сгруппировавшихся вокруг К. фон Штауфенберга. Оказывал содействие генералу Г. Штифу и Штауфенбергу в организации покушения 20.07.1944. Первоначально он не был раскрыт и даже вел переговоры с Э. Кальтенбруннером о наиболее целесообразных методах расследования. Застрелился.
Генрих Мюллер (
После подписания Версальского мира начал с 1919 года службу в баварской полиции, где принимал участие в подавлении коммунистических волнений.
Во времена Веймарской республики он руководил политическим отделом Мюнхенской полиции и тогда же познакомился со многими членами НСДАП, в том числе Генрихом Гиммлером и Рейнхардом Гейдрихом.
После прихода Гитлера к власти стал так же ревностно служить новому режиму, как раньше служил Веймарской республике. Гиммлер обратил внимание на такие его качества, как слепое подчинение дисциплине и профессиональная компетентность. Членом партии Мюллер стал только в 1939 году, что не помешало ему фактически руководить гестапо с 1935 года (гестапо было государственным органом, а не партийным). № в НСДАП у Мюллера был — 4583199, № в СС — 107043.
Я — очень честный мужчина,
мне нравится все самое лучшее.
У меня нет недостатка ни в женщинах,
ни в деньгах, ни в любви.
Гарцуя на моем коне,
скачу я по холмам.
Звезды и луна
мне говорят, куда я еду.
Ай, ай, ай, ай
Ай, ай, моя любовь.
Ай, моя смуглянка,
Моего сердца.
Мне нравится играть на гитаре.
Мне нравится воспевать солнце.
Марьячи мне аккомпанируют,
когда я пою свою песню.
Мне нравится пить рюмками,
Агуардьенте — самый лучший.
Также белую текилу с солью,
которая придает ей вкус.
Механик-водитель танка.
Имеются в виду танки «БТ» и «Т-26».
Сокращение от «кюбельваген» (Kubelwagen), дословно — «автомобиль с ковшеобразными сиденьями», название класса легковых армейских автомобилей в Германии. Ближайший аналог — джип, но кюбельвагены необязательно были полноприводными внедорожниками. Выпускались в сотнях вариантов всеми автомобильными компаниями рейха.
Означает принадлежность транспортного средства к сухопутным войскам Германии — вермахту. Машины люфтваффе имели литеры — WL, а Военно-морского флота — WM. Автотранспорт СС маркировался соответствующе — SS. Почти все учреждения Третьего рейха также имели свои номера: ОТ — Организация Тодта, DR — Имперские железные дороги (Deutsche Reichsbahn), RP — Имперская почта (Reichpost), Pol — полиция порядка (орпо).
Longines (
В 1905 году Longines стал одним из первых, кто запустил в серийное производство наручные часы, в связи с чем пришлось полностью перестроить фабрику и изменить формы управления.
Leica является первой массовой 35-мм фотокамерой. Ее первые прототипы были созданы в 1913 году Оскаром Барнаком. Барнак использовал стандартную кинематографическую 35-мм пленку, но с размером изображения 24x36 мм и пропорциями кадра 2:3. Слова Барнака «маленькие негативы — большие фотографии» (англ.
В 1932 году появилась Leica II, имеющая отдельные видоискатель и дальномерную фокусировочную систему, предполагающую совмещение двух изображений в одно для наводки на фокус.
Следующей моделью стала Leica III, имеющая, в том числе, возможность использования длительных выдержек до 1 секунды. Модификация IIIa позволяла использовать выдержку 1/1000 секунды. IIIg имела увеличенный видоискатель. Существовали также модификации IIIb, IIIc, IIId и IIIf.
В «Песне военных корреспондентов» Константина Симонова фотоаппарат Leica упоминается в первом куплете:
Имеется в виду головной дозор.
Пулитцеровская премия (англ
С 1917 года премия вручается ежегодно в первый понедельник мая попечителями Колумбийского университета в Нью-Йорке.
Размер премии — 10 тысяч долларов.
Номинации в разделе «Журналистика»:
За служение обществу
Знаки различия рейхсфюрера СС.
Серебрянский (Бергман) Яков Исаакович — (1892, Минск — 30.03.1956, Москва). Родился в семье ремесленника. Еврей. Член партии эсеров-максималистов (1907–1909). Член ПСР (правых) (02.17-1919). В КП с 1927 года. В органах ВЧК-ОГПУ-НКВД: нач. общего отд. ОО Персидской Красной армии, Решт (07.19-1919); сотр. упр. ОО ВЧК, Москва (08.20–21.09.20); секретарь АО ВЧК (21.09.20–01.12.20); секретарь АОУ ВЧК (01.12.20–03.05.21); в резерве назначения АО АОУ ВЧК (03.05.21–26.08.21); уволен из ВЧК по демобилизации 26.08.21; арестован 02.12.21 засадой ВЧК на квартире активного эсера Д. М. Абезгауза; находился под арестом 12.21–03.22; постановлением президиума ГПУ от 29.03.22 из-под стражи освобожден «со взятием на учет и лишением права работы в полит., розыскных и судебных органах»; завканцелярией нефтетранспортного отд. Москвотопа (1922–1923); арестован в 1922 по подозрению во взяточничестве, отдан на поруки; привлечен по рекомендации Я. Г. Блюмкина к нелегальной загранработе ИНО ОГПУ; в конце 1923 года получил задание выехать в Палестину; на нелегальной работе ОГПУ в Палестине (12.23-1925); на нелегальной работе по линии ОГПУ в Бельгии и во Франции; нелегальный резидент ОГПУ в Париже (1925–1929); особоуполномоченный закордонной части ИНО ОГПУ СССР 1929 (упом. 03.29); начальник 1-го отделения ИНО ОГПУ СССР (1929); на нелегальной работе по линии ОГПУ в Париже, руководил операцией по похищению генерала Кутепова (08.29-1930); сотрудник резерва ИНО ОГПУ-ГУГБ НКВД (1930-10.07.34); выезжал в США в 1932 году; нелегально выезжал в Париж в 1934, 1936 и 1937 годах; руководитель группы ИНО ГУГБ НКВД СССР (07.34-1937); начальник спецгруппы секретариата НКВД СССР (1937-10.11.38).
Арестован 10.11.38; приговорен ВКВС СССР 07.07.41 к ВМН. Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 09. 08.41 освобожден и амнистирован.
Спецгруппа при наркоме внутренних дел СССР — выделена из Иностранного отдела ГУГБ в самостоятельное подразделение в 1937 году; на группу возлагалось проведение террора и диверсий за границей; упразднена в ноябре 1938 года.
Японцы получили подробную информацию о дислокации войск, строительстве оборонительных сооружений, крепостях и укреплениях и т. д. Для них было неожиданным, что СССР имеет довольно значительное военное превосходство над японцами на Дальнем Востоке. К тому же Люшков передал японцам детальную информацию о планах развертывания советских войск не только на Дальнем Востоке, но и в Сибири, на Украине, раскрыл военные радиокоды. Он выдал японцам важнейших агентов органов НКВД на Дальнем Востоке (в частности, бывшего генерала В. Семенова).
Люшков не только выдал японцам все известные ему секреты, но и предложил им план убийства Сталина. Они охотно за него ухватились. Как пишет японский исследователь Хияма, это была чуть ли не единственная серьезно подготовленная попытка покушения на Сталина. По долгу службы на посту начальника отделения НКВД по Азово-Черноморскому краю Люшков нес персональную ответственность за охрану вождя в Сочи. Он знал, что Сталин лечился в Мацесте. Расположение корпуса, где Сталин принимал ванны, порядок и систему охраны Люшков хорошо помнил, так как сам их разрабатывал. Люшков возглавил террористическую группу из русских эмигрантов, которую японцы в 1939 году перебросили к советско-турецкой границе. Однако в террористическую группу был внедрен советский агент и переход через границу сорвался.
Успенский, Александр Иванович (27 февраля 1902 — 27 января 1940) — высокопоставленный сотрудник ЧК-ОГПУ-НКВД, комиссар государственной безопасности 3-го ранга (25.01.1938).
25 января 1938 года назначен наркомом внутренних дел Украинской ССР. В этот же день Успенскому присвоено звание комиссара государственной безопасности 3-го ранга.
Получил от Ежова санкцию на арест 36 тысяч человек. С 18 июня того же года член Политбюро ЦК КП(б) Украины.
14 ноября 1938 года, зная, что поступивший вызов в Москву за «повышением» означает последующий арест, имитировал самоубийство, оставив в рабочем кабинете записку «Ищите труп в Днепре…». Этим он отвлек сотрудников НКВД, так как в Днепре был найден его китель и фуражка, и пока НКВД проводил поиски в Днепре, Успенский бежал в Воронеж. Жил по заранее заготовленным поддельным документам на имя рабочего Ивана Лаврентьевича Шмашковского в различных городах РСФСР. На Успенского был объявлен всесоюзный розыск 15 апреля 1939 года арестован в Миассе (Челябинская область).
Народный комиссариат путей сообщения.
Сотрудники НКИД — Народного комиссариата иностранных дел.
Русский Обще-Воинский Союз (сокращенно РОВС) — созданный в 1924 году в Белой эмиграции под руководством генерала П. Н. Врангеля союз, первоначально объединивший военные организации и союзы Белой эмиграции во всех странах. РОВС был самой массовой организацией русской эмиграции, в момент создания союз насчитывал до 100 тысяч членов. Штаб РОВСа находился в Париже, а его отделы и отделения — в странах Европы, Южной Америки, США и Китае. С конца 1920-х годов деятельность РОВСа оказалась совершенно парализованной. Советские спецслужбы завербовали в качестве своих агентов руководителей союза, в том числе адмирала Крылова, генерала Монкевича, а позднее и генерала Скоблина (позывной Фермер), помогавшего за деньги большевикам на пару со своей женой, известной певицей Плевицкой. При помощи другого агента ГПУ, С. Н. Третьякова, чекисты установили микрофоны в парижской штаб-квартире РОВСа и прослушивали все тайные собрания организации. Самыми успешными операциями чекистов оказались похищения руководителей РОВСа, сначала в 1930 году генерала Кутепова, а через семь лет генерала Миллера. Генералы исчезли бесследно, вызвав среди части эмиграции панику из-за «всемогущества ГПУ».
Шерпы — народность, живущая в Восточном Непале, в районе горы Джомолунгма, а также в Индии. Самоназвание —
Иоахим «Йохен» Пайпер (нем.
Рудольф («Руди») Эмиль Герман Брандт (нем.
Обергруппенфюрер СС Карл Вольф (13.05.1900 — 15.07.1984) — с 1936 по 1943 год — начальник Личного штаба рейхсфюрера СС. № в НСДАП — 695131, № в СС — 14235. Играл важную роль в финансировании СС, так как был тесно связан с банковскими и деловыми кругами, содействовал созданию «Кружка друзей СС», в него входили руководители множества фирм и простые граждане, которые хотели иметь хорошие отношения с СС и которые регулярно переводили определенные суммы на счета этой организации. Также принимал активное участие в разработке символики и идеологии СС, а с 1939 года Карл Вольф — офицер связи между Гитлером и Гиммлером. Был самым близким и доверенным сотрудником рейхсфюрера СС, от которого получил ласкательное прозвище «волчонок».
Освальд Поль (нем.
ЗСУ-23-4 «Шилка» — советская зенитная самоходная установка, серийное производство начато в 1964 году. Вооружена счетверенной автоматической 23-миллиметровой пушкой. Скорострельность установки — 56 снарядов в секунду. Наводиться на цель может вручную, полуавтоматически и автоматически. В автоматическом режиме используется штатная радиолокационная станция.
Предназначена для непосредственного прикрытия наземных войск, уничтожения воздушных целей на дальностях до 2500 метров и высотах до 1500 метров, летящих со скоростью до 450 м/с, а также наземных (надводных) целей на дальности до 2000 метров с места, с короткой остановкой и в движении. В СССР входила в состав подразделений ПВО сухопутных войск полкового звена.
Была оценена потенциальным противником как средство ПВО, представляющее серьезную опасность для низколетящих целей. В настоящее время считается устаревшей, главным образом в связи с характеристиками и возможностями ее радиолокационной станции и малой эффективной дальностью огня по воздушным целям. Тем не менее по настоящее время ЗСУ-23-4 состоит на вооружении зенитных частей в армиях России, Украины и других. Также успешно применяется в локальных конфликтах для поражения наземных целей.
Вильгельм Рихард Пауль Кубе (нем.
После начала Великой Отечественной войны, 17 июля 1941 года, Кубе был назначен генеральным комиссаром Белоруссии (со штаб-квартирой в Минске). Генеральный комиссариат «Вайсрутения» был образован в составе Рейхскомиссариата «Остланд», который, в свою очередь, входил в специально созданное Имперское министерство оккупированных восточных территорий рейхсляйтера Альфреда Розенберга. Приход Кубе на эту должность ознаменовался казнью 2278 заключенных Минского гетто — саботажников и активистов. Находясь в должности Генерального комиссара, проводил жестокую оккупационную политику, сопровождавшуюся убийствами сотен тысяч мирных жителей. Один из непосредственных виновников уничтожения мирного населения в деревне Хатынь руками убийц из 118-го батальона охранной полиции (Schutzpolizei) (сформированного в июне 1942 года в районе Киева главным образом из бывших военнослужащих Красной Армии, попавших в Киевский котел). В результате из 152 жителей деревни спаслось лишь трое. Одновременно оказывал помощь коллаборационистским организациям, разрешил к использованию на оккупированных территориях бело-красно-белый флаг и герб «Погоня».
В реальной истории убит в 2 часа ночи 23 сентября 1943 года в Минске в результате операции, организованной советскими партизанами.
Эрих фон дем Бах (нем.
Бойке использует применявшуюся в СД и гестапо для обозначения степени опасности противников систему цветовых кодов. Красная скрепка с левой стороны карточки обозначала категорию А1 (те, кто подлежал аресту в первую очередь при подготовке к проведению мобилизации в стране). Во вторую — А2 — входили личности, которых было необходимо взять под стражу уже при объявлении мобилизации (отмечались скрепками зеленого и голубого цвета). Третью — A3 — составляли граждане, не представлявшие непосредственной опасности (отмечались скрепками зеленого цвета), за которыми, однако, в случае осложнения ситуации требовалось установить наблюдение. Вторая скрепка, прикрепляемая к правой стороне карточки, обозначала явного врага государства: скрепка темно-красного цвета предназначалась для коммунистов, светло-красного — для марксистов, коричневого — для террористов, фиолетового — для кляузников и сутяг. Два раза в год — 1 апреля и 1 октября — карточки проверялись на соответствие указанным в них характеристикам.
Секретная разведывательная служба (англ.
Служба возглавляется постоянным секретарем (
Местечко (белор.
Местечко с характерным для города торгово-ремесленным населением и аналогичной инфраструктурой и планировкой тем не менее отличалось от города — как правило, меньшей площадью и меньшим количеством населения. Однако фундаментальное отличие заключалось в том, что местечки не были наделены магдебургскими правами и, следовательно, не имели самоуправления (магистрат) и герба. Некоторые местечки получали со временем статус города; например, Улла в 1577 году получила магдебургские права. Другие переходили в категорию деревень или сел (например, Козяны в Браславском районе Витебской области Белоруссии или Лишкява в Варенском районе Литвы). Такой переход приводил к невозможности дальнейшего проживания еврейского населения, согласно нормам черты оседлости.
Военно-строительная организация Третьего рейха, созданная в 1938 году и занимавшаяся строительством военных и стратегических объектов. Организация Тодта (ОТ), названная по имени ее создателя — деятеля национал-социалистской партии Германии и промышленника Фрица Тодта (1891–1942), генерального инспектора германских автодорог, рейхсминистра вооружения и боеприпасов, погибшего в феврале 1942 года в авиационной катастрофе, широко использовала труд военнопленных и насильно мобилизованных иностранных рабочих.
Деятельность организации охватывала всю территорию рейха и оккупированных стран. Список региональных управлений Организации Тодта: OT-Einsatzgruppe Italien; OT-Einsatzgruppe Ost (Kiev); OT-Einsatzgruppe Reich (Berlin); OT-Einsatzgruppe Siidost (Belgrade); OT-Einsatzgruppe West (Paris); OT-Einsatzgruppe Wiking (Oslo); OT-Einsatzgruppe Russland Nord (Tallinn).
Управления ОТ в Германии: Deutschland I («Tannenberg») (Rastenburg); Deutschland II (Berlin); Deutschland III («Hansa») (Essen); Deutschland IV («Kyffhauser») (Weimar); Deutschland V (Heidelberg); Deutschland VI (Munich); Deutschland VII (Prague); Deutschland VIII («Alpen») (Villach).
Дорш Ксавьер (1899-?) — политический референт министра вооружения и боеприпасов Германии.
«Horch» («Хорьх») — немецкая автомобилестроительная компания, основанная немецким инженером Августом Хорьхом, специализировавшаяся на создании одноименных автомобилей, в том числе и «премиум-класса».
В 1899 году была зарегистрирована как фирма «А. Horch & Cie.» в городе Кельн. А 10 мая 1904 года в Цвиккау фирма была перерегистрирована под названием «August Horch & Cie. Motorwagenwerke AG».
В 30-х и 40-х годах XX века входила вместе с другими немецкими фирмами — «Wanderer», «Audi» и «DKW» в состав концерна Auto Union.
Многие ошибочно полагают, что «Horch» — старое название фирмы «Audi». Отечественные журналисты, даже специализированных изданий, несколько десятилетий тиражировали это заблуждение. «Horch» — не «Audi» и не «Ауто Унион», это одна из четырех фирм («Horch», «Wanderer», «DKW», «Audi»), создавших еще одну в 1932 году: «Auto Union» («Автомобильный союз»). Причем все четыре учредителя должны были (и имели право) носить знаменитые четыре кольца «Auto Union», означавшие союз этих четырех фирм. То есть каждое кольцо означало одну компанию. «Audi» — это всего лишь одно кольцо «Auto Union».
В разное время после войны фирмы «Horch», «Wanderer» и «DKW» прекратили свое существование, а фирма «Audi» отказалась от своей первоначальной эмблемы (единичка — значит «Первый»), но оставила себе разрекламированные четыре кольца концерна «Auto Union», убрав надпись «Auto Union» с колец.
Р08 (Patrone 08) — оригинальное название патрона 9х19 мм «парабеллум» — пистолетный унитарный патрон, разработанный в 1902 году немецким оружейником Георгом Люгером под одноименный пистолет «люгер-парабеллум». Также известен под названием 9x19 мм «люггер».
Название было придумано от латинской пословицы «Хочешь мира — готовься к войне» (
Немецкое название пистолета-пулемета.
Фрейтаг Лизелотта — служащая канцелярии РСХА, сотрудница реферата IV ДЗ.
Шеврон старого бойца (нем
Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (также Национал-социалистская немецкая рабочая партия) (нем
НСДАП была создана 5 января 1919 года путем объединения Комитета независимых рабочих Антона Дрекслера (учрежденного 7 марта 1918 года в качестве филиала Северогерманской ассоциации содействия миру) и Политического рабочего союза Карла Харрера (созданного в 1918 году) в Немецкую рабочую партию (Deutsche Arbeitsrpartei; DAP).
24 февраля 1920 года на собрании в пивной «Хофбройхаус» (Мюнхен) Гитлер огласил программу «25 пунктов», и тогда же было принято решение о смене названия партии — к нему было добавлено «Национал-социалистическая». Сам Гитлер так объяснял название своей партии: «Социализм — это учение о том, как следует заботиться об общем благе. Коммунизм — это не социализм. Марксизм — это не социализм. Марксисты украли это понятие и исказили его смысл. Я вырву социализм из рук „социалистов“. Социализм — древняя арийская, германская традиция». С 1 апреля «25 пунктов» стали официальной программой НСДАП, в 1926 году ее положения объявлены «незыблемыми».
27 января 1923 года в Мюнхене прошел первый съезд НСДАП. Всего состоялось десять съездов партии, последний из них — в 1938 году.
Заместитель командира части по тылу и снабжению.
Начальник продовольственной службы.
Рейхсмарка — денежная единица Веймарской республики, Третьего рейха и послевоенной Германии с 1924 по 1948 год.
Рейхсмарка была введена 30 августа 1924 года. Она заменила бумажную марку (Papiermark), которая во время гиперинфляции 1914–1923 годов была обесценена. Курс обмена составил 1 000 000 000 000: 1 (один триллион папирмарок к одной рейхсмарке). Рейхсмарка была основана на золотом стандарте с курсом 4,2 рейхсмарки за доллар.
Хождение имперской марки на оккупированных территориях не допускалось, вместо этого были выпущены суррогатные денежные средства — оккупационные марки.
На всей оккупированной территории СССР в обращении были купюры единой военной эмиссии, выпускаемые Германией для всей оккупированной Европы, — выпуски Reichskreditkassen (Имперские кредитные кассы). Германия использовала билеты Имперских кредитных касс как «деньги вторжения», т. е. они выдавались непосредственно войсковым организациям для расчетов с местным населением. После оккупации военные деньги могли заменяться местной валютой, при этом военная валюта официально сохраняла платежную силу. Как и во многих оккупированных странах Европы, так и на захваченной территории СССР немецкие власти сохранили за национальной валютой — советским рублем — силу законного платежного средства наравне с оккупационными марками. 1 марка приравнивалась к 10 рублям, т. е. 1 марка была равна 1 червонцу.
До войны курс составлял 2 рубля 12 копеек за имперскую рейхсмарку, а принудительный курс обмена установили 10 рублей, правда, уже за марку оккупационную.
Существовало несколько званий немецкой полиции, в которых использовалось это слово: криминальрат, стаж службы до 15 лет (оберштурмфюрер СС); криминальрат, стаж службы свыше 15 лет (штурмбаннфюрер СС); регирунгсунд криминальрат (штурмбаннфюрер СС); оберрегирунгсунд криминальрат (оберштурмбаннфюрер СС). Сложные звания (регирунгсунд криминальрат) в обиходе и в документах часто именовались по первой и последней части (регирунгсрат).
Густав Майринк, настоящее имя Густав Майер (нем. Gustav Meyrink, 19 января 1868, Вена, Австро-Венгрия — 4 декабря 1932, Штарнберг, Бавария, Германия) — австрийский писатель-экспрессионист, драматург, переводчик и банкир. Всемирную славу ему принес роман «Голем», который стал одним из первых бестселлеров XX века.
Аммонит — разновидность промышленных смесевых взрывчатых веществ. Обычно представляет собой порошкообразную смесь аммиачной селитры с тротилом (реже с гексогеном, динитронафталином) и невзрывчатыми горючими компонентами (торф, древесная мука, техническое масло и т. д.). В предохранительные аммониты добавляются пламегасители (например, хлористый натрий). К аммонитам относятся также взрывчатые вещества — аммоналы (смесь NH4NO3 и металлического алюминия в виде порошка или пудры).
Содержание тротила может варьировать от 10 до 50 % по массе. Тротил улучшает детонационные свойства селитры и повышает бризантность смеси. Изготавливают аммониты простым смешиванием хорошо измолотых компонентов, а в промышленности — сплавлением и грануляцией.
Жаргонное название КД — капсюля-детонатора.
Птичь (белор. Пцiч, Птыч) — река в Белоруссии. Длина 422 километра. Истоки реки находятся в Дзержинском районе Минской области на Минской возвышенности, далее протекает по Могилевской и Гомельской областям, впадая в Припять, являясь длиннейшим ее левым притоком.
Основные притоки — Оресса, Асачанка. Крупнейшие населенные пункты — Самохваловичи, Глуск, Копаткевичи.
Хауптман Ридель сейчас в штабе!
Я к хауптману Риделю. Скажите, что здесь хауптштурмфюрер Мербах, я звонил вчера. (
Добро пожаловать, господин хауптштурмфюрер! Ридель — это я! Уже прибыли? (
Так точно, господин хауптманн! Хауптштурмфюрер Мербах! Основная колонна будет позже, а я решил немного подготовиться к прибытию моих бойцов. Квартирмейстеры нам, к сожалению, не положены. (
Понимаю, господин хауптштурмфюрер! (
Ну что вы, — перебил я его, — называйте меня просто — Франц! Нам еще предстоит работать вместе, так что давайте упростим задачу! (
Хорошо… Франц. (
Господин хауптманн, со мной прибудет пятьдесят три человека. Вы покажете, где мы можем разместиться? (
Конечно! Я сейчас принесу ключи… (
Неужели вы, господин хауптманн, сами проводите меня? (
А что делать? Почти весь личный состав пришлось поднять по тревоге… Но об этом мы поговорим позже. (нем.)
Надо сейчас вам показать все, а то скоро стемнеет, и вообще… (нем.)
У большевиков захватили? (
Да, как и все вокруг! Они были достаточно вежливы, чтобы ничего не поломать перед отъездом! (
Да, Франц! Конечно! Вот они! (
Шестая и десятая! Они стоят напротив друг друга. В десятой — очень хорошие подвалы, Франц! (
Подвалы — это хорошо! А как в городе с пиломатериалами? (
А зачем вам доски, господин хауптштурмфюрер? (
Там помещение в порядке и полы целы. (
А виселицы из чего строить прикажете? Но это мы обсудим несколько позже, а сейчас прошу меня извинить, мой человек хочет сообщить что-то конфиденциальное! (
Да-да, конечно, господин хауптштурмфюрер. (
Можно я подожду вас здесь? (
Эбонит (др.-греч. — черное дерево) — вулканизированный каучук с большим содержанием серы (30–50 % в расчете на массу каучука), обычно темно-бурого или черного цвета. В отличие от мягкой резины эбонит не проявляет высокой эластичности при обычных температурах и напоминает твердую пластмассу. Эбониты применялись как электроизоляторы и кислотостойкие материалы при производстве электроизоляционных деталей приборов, при гуммировании различных емкостей для агрессивных жидкостей, корпуса кислотных аккумуляторов и т. д.
Эбониты также использовались как заменители дорогих материалов типа слоновой кости, рога или черепахового панциря.
Радиостанция (
СВУ — самодельное взрывное устройство.
Вышли на связь мои разведчики, похоже, сегодня вечером будет веселая охота! (
Что, что-то серьезное? (
Анатомический театр (лат.
Полиция порядка (нем. Ordnungspolizei, OrPo, иногда Orpo) объединяла полицейские силы Третьего рейха. Была подчинена главному управлению СС и лично рейхсфюреру СС и шефу германской полиции.
Национал-социалистская германская полиция была разделена на две службы: полицию порядка и полицию безопасности.
Униформированная полиция порядка была учреждена распоряжением Гиммлера от 26 июня 1936 года и существовала до 1945 года.
Неуниформированная полиция безопасности была учреждена тем же распоряжением и составлена из уголовной полиции (нем. Kriminalpolizei, Kripo) и гестапо, которые были ответственны за преследование преступников, совершивших тяжкие и особенно политические преступления.
Объединению полиции безопасности и полиции порядка под началом партийной организации СС и СД оказывалось противодействие со стороны государственных структур (министерств внутренних дел и юстиции, региональных управлений полиции).
В итоге 27 сентября 1939 года было создано Главное управление имперской безопасности (РСХА) в результате объединения Главного управления полиции безопасности (нем. Hauptamt Sicherheitspolizei) и Службы безопасности (СД).
Главное управление полиции порядка не вошло в РСХА как подразделение. Однако путем связи государственного полицейского руководства с партийной организацией СС был обеспечен полный контроль НСДАП над всеми органами безопасности Третьего рейха.
Главное управление полиции порядка с 26 июня 1936 года по 31 августа 1943 года возглавлял оберстгруппенфюрер СС Курт Далюге и с 1 сентября 1943 года по 8 мая 1945 года — обергруппенфюрер СС Альфред Вюнненберг; их должность именовалась «шеф полиции порядка».
Государственный Комитет Обороны (сокращенно
Верховного Совета СССР, ЦК ВКП(б), CHK СССР и т. п. Чтобы устранить подобный метод руководства, допустимый в мирное время, но не отвечающий требованиям военного положения страны, и было принято решение о создании ГКО, куда вошли некоторые члены Политбюро, секретари ЦК ВКП (б) и сам Сталин как председатель CHK СССР.
ГКО был образован 30 июня 1941 года совместным постановлением Президиума Верховного Совета СССР, Совета Народных Комиссаров СССР и Центрального Комитета ВКП (б). Необходимость создания ГКО как высшего органа руководства мотивировалась тяжелым положением на фронте, требовавшим, чтобы руководство страной было централизовано в максимальной степени. В упомянутом постановлении говорится, что все распоряжения ГКО должны беспрекословно выполняться гражданами и любыми органами власти.
Идея создания ГКО была выдвинута Л. П. Берией на совещании в кабинете Молотова в Кремле, на котором присутствовали также Маленков, Ворошилов, Микоян и Вознесенский. Во главе ГКО решено было поставить Сталина ввиду его неоспоримого авторитета в стране. Приняв это решение, шестерка во второй половине дня направилась на Ближнюю дачу, где уговорила Сталина вновь принять на себя функции главы государства и распределила обязанности в новосозданном комитете.
Состав ГКО.
Первоначально состав ГКО был следующим: председатель ГКО — И. В. Сталин, заместитель председателя ГКО — B. M. Молотов, члены ГКО: Л. П. Берия (с 16 мая 1944 — заместитель председателя ГКО), К. Е. Ворошилов, Г. М. Маленков.
Борис Михайлович Шапошников (2 октября (20 сентября) 1882, Златоуст — 26 марта 1945, Москва) — Маршал Советского Союза, выдающийся советский военный и государственный деятель, военный теоретик. Бывший полковник царской армии, окончивший в 1910 году Академию Генерального штаба, с мая 1918 года в Красной Армии. С 22 мая был помощником начальника Оперативного управления штаба Высшего военного совета. С 7 сентября до конца октября 1918 года — начальник разведотдела Штаба РВСР. С 30 сентября — в Военном отделе Высшей военной инспекции РККА. С 4 марта 1919 года — первый помощник начальника штаба Наркомвоенмора Украинской ССР. С 15 августа 1919 года — начальник Разведывательного отделения, а с 12 октября — начальник Оперативного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики.
Принимал участие в разработке плана по разгрому деникинских войск в октябре 1919 года. Один из авторов планов кампаний 1920 года на Юго-Западном, Западном фронтах и в Крыму.
Во время Гражданской войны Шапошников разрабатывал большинство основных директив, приказов, распоряжений фронтам и армиям. В 1921 году был награжден орденом Красного Знамени.
После окончания Гражданской войны занимал различные штабные должности, командовал округами.
7 мая 1940 года Шапошникову было присвоено звание Маршала Советского Союза. В августе 1940 года по состоянию здоровья был освобожден от должности начальника Генштаба и назначен заместителем наркома обороны СССР по сооружению укрепленных районов.
В начале Великой Отечественной войны с 23 июня по 16 июля в Совете по эвакуации при СНК СССР. С 10 июля — член Ставки ВГК. С 21 по 30 июля 1941 года — начальник штаба главкома Западного направления. С 29 июля вновь назначен начальником Генштаба РККА. При его непосредственном участии были разработаны предложения по подготовке и ведению контрнаступления Красной Армии зимой 1941/1942 года. Был снят с поста начальника Генштаба РККА 11 мая 1942 года после разгрома Крымского фронта под Керчью, на этой должности его сменил A. M. Василевский.
С мая 1942 по июнь 1943 года — заместитель наркома обороны СССР. В июне 1943 года назначен начальником Военной академии Генерального штаба. Умер от тяжелой болезни, не дожив 44 дня до Победы.