В саду, который подарили ребятам ленинградские рабочие, ленинградские скульпторы и архитекторы поставили памятник юным героям обороны города Ленина, павшим за свободу нашей Родины, за твою свободу. Этим героям было столько же лет, сколько сейчас тебе.

Мы рассказываем в этой книге о мужестве и подвигах пионеров-героев.

Помни их имена!

Помни и знай, что есть и другие герои, которые тоже тогда были пионерами. Их в десятки, в сотни, в тысячи раз больше. Теперь им за пятьдесят. Они трудятся на фабриках и заводах, водят корабли, летают на самолетах, учат тебя в школе.

Приходи в сад к памятнику! Посмотри на застывшие в стремительном порыве фигуры! Вглядись получше! Они и знакомы тебе и нет. Юта Бондаровская и Лариса Михеенко, Маркс Кротов и Зина Портнова, Саша Ковалев и Галя Комлева... Они — и не они. В этом камне воплощены образы пионеров, которые отдали жизнь за Родину, за Ленинград.

Отдали жизнь... Но не умерли! Нет!

Они живы не только в памяти родных и близких, в памяти друзей. Они живы для нас всех.

Живы потому, что их имена носят школы, улицы, пионерские дружины.

Живы потому, что на торжественных линейках их имена звучат среди живых.

Живы потому, что и сегодня зовут вперед.

Ты видишь, куда устремлены их взоры? Вперед!

Тогда это означало: в бой с фашистскими захватчиками. Сегодня — вперед, в первые ряды борцов за коммунизм.

Коммунизм — дело, которому служим мы все, служим всегда, всю жизнь. И ты служишь ему!

Сидишь ли ты за партой, работаешь ли ты на заводе или в поле, собираешь ли ты металл, бумагу, — ты вкладываешь частицу своего труда в огромное светлое здание нового общества.

Завтра твое место в первых шеренгах! С топором и лопатой, за рулем трактора и автомобиля, в шахте, у домны, у стайка; в лаборатории, у атомного реактора, в космическом корабле.

Готовься же!

Коммунизм не построят для тебя пи отец, ни мать, ни старший брат, ни твои товарищи и друзья: его нельзя построить чужими руками. Нельзя потому, что коммунизм — это не только то, что тебя окружает, не только изобилие благ, но это и ты сам: твое отношение к труду — своему собственному и труду товарищей, твое отношение к другу, к семье, к коллективу, к обществу.

Не забудь об этом!

Строить коммунизм — это значит выковывать и самого себя, всегда чувствовать, что твое сердце бьется вместе с другими сердцами.

А когда человечество воздвигнет памятник строителям коммунизма — достойное место на его пьедестале займет фигура Юного Пионера Земли, Пионера Мира!..

Они верили в это... Они отдали за это всё...

И мы вспоминаем о них не для того, чтобы лить слезы, но чтобы лучше ценить настоящее. Ведь каждый их подвиг — это утверждение твоей жизни, утверждение будущего! Каждый их подвиг — это страница бессмертной славы в истории советской пионерии!

Сквозь деревню шли танки.

Иногда они проносились с ревом и грохотом. Тогда дома вздрагивали и приседали, будто в испуге. Иногда танки двигались медленно. Их гусеницы неторопливо, как бы с наслаждением разжевывали осеннюю влажную землю. Лужи были бурыми от грязи. И солнце в них тоже было бурым.

Иногда танки останавливались.

Тогда можно было увидеть танкистов. Они вылезали разгоряченные, бежали к колодцу и, весело пофыркивая, умывались холодной водой и даже смеялись.

Еще проезжали через деревню грузовики, в которых на скамейках правильными рядами сидели люди, — одного цвета, негнущиеся, как оловянные солдатики. На поворотах эти люди согласно покачивались в одну сторону, а если грузовик притормаживал, так же согласно кланялись и распрямлялись; люди эти казались неживыми, и, когда обнаруживалось, что они ум ют разговаривать и даже петь, — становилось страшно.

Вначале было не страшно, а только непонятно. Даже когда немцы появились на околице, все еще не верилось, что это — немцы. Когда забелели на столбах и на стенах домов приказы, грозившие расстрелом за провинности большие и малые, то не верилось, что будут расстреливать. На все нужно время. И на то, чтобы понять, что ты уже не хозяин в своем доме, тоже нужно время. А понять было очень трудно.

В один из первых дней оккупации Коля и Маркс, стоя у окна, увидели немецкий патруль. Двое солдат неторопливо шли серединой улицы. Они шагали в ногу, глядя прямо перед собой, положив ладони на автоматы, висящие на шеях. Они шли, как окаменелые. И было непонятно, для чего они такие негнущиеся и жесткие. Может, для самих себя — чтобы им было легко и не совестно убивать?

Солдаты шли по улице. Ребята смотрели. Вдруг Маркс сказал:

— А в Испании тоже они воевали?

Коля недоуменно взглянул на друга. «Немцы на улице, у твоего дома, а ты думаешь об Испании» — вот что нужно было ответить Марксу, Но вдруг с удивлением Коля подумал, что и для него почему-то важно знать: эти или другие воевали в Испании?

Испания, Испания! Голубое небо, голубые горы... И названия звучные; они хрустят, как рафинад на зубах: «Гвадалахара», «Сьерра-Морена». В зеленых долинах, у рек, сверкающих солнцем, идут бои — республиканцы бьют мятежников.

Испания красива и разноцветна, как географическая карта.

Испания — это оранжевые апельсины. Испания — это дети, заряжающие ружья для своих отцов.

Испания — это линия красных флажков на карте.

Республиканцы бьют мятежников!

Много часов проводили тогда ребята за картой. Маркс лучше всех знал положение на фронтах Испании. Он вообще много знал об Испании. Но главное — в Испании шла война. И если бы стать чуточку постарше, то можно удрать на эту войну. Там пушки карабкаются по склонам гор и республиканцы на конях преследуют мятежников. А на привалах бойцы пьют холодную ключевую воду из запотевших кувшинов и поют испанские песни.

Ребята ненавидели мятежников и играли в республиканцев. Они играли, и сама война, хотели они того или не хотели, казалась им игрушечной.

Давно уже стихли шаги немецкого патруля. Ребята стояли у окна. Они вспоминали Испанию — каждый про себя. Это было неправильно. Но они ничего не могли поделать — это вспоминалось само по себе. Когда пришел Алик, Коля сказал, кивнув головой в сторону Маркса:

— Он говорит, что фашисты, которые здесь, тоже в Испании были.

И Алик, как ни странно, не удивился и спросил:

— Думаешь, правда?

И опять Коля должен был бы сказать Алику: «Как же так? Ведь фашисты здесь, в нашей деревне... Они могут убить тебя или меня. Они могут убить, кого захотят. У них есть такое право... Почему тебе не удивительно, что у них есть право убить тебя? Почему для тебя важно знать, были они в Испании или нет? Разве это — главное сейчас?» Но Коля ничего не сказал Алику. Ему так же, как и остальным, было трудно, невероятно трудно поверить в то, что вот сейчас под окнами прошли два фашиста. Зачем они здесь? Откуда пришли? Из Испании? Значит, и у нас они могут творить то же, что в Испании?!

Республиканцы бьют мятежников? Но линия фронта, извиваясь, медленно подползает к Мадриду. Зеленые долины перепаханы итальянскими танками. В голубом небе — немецкие самолеты. Да и всегда ли голубое небо в Испании? Вот снимки в газетах: черное от дыма небо Мадрида. Горят после бомбежки дома, убитые дети лежат прямо на мостовой, рядом — женщина. Она лежит сжав кулаки, она проклинает и после смерти.

Л вот, подняв руки, приближается к «нашим» полк марокканцев. Какое симпатичное слово — «марокканец»! Это что-то круглое, как горошина, и, пожалуй, вкусное. Наверное, марокканцы — толстые, добродушные и веселые солдаты. Им надоело воевать — очень уж жарко. Смотрите, они идут без оружия, подняв руки. Они сдаются. Навстречу им из окопов выбегают «наши» и кричат слова приветствия.

И вдруг на республиканцев обрушивается дождь гранат. Маленькие гранаты, они были зажаты в ладонях поднятых рук. Их специально изготовили для такого случая. Но убивают они не хуже обычных...

И вот уже карта Испании перестает быть красивой, а война — игрушечной. Ребята понимают, что война — это страшно. Но все же им хочется в Испанию.

Испания далеко. А фашисты уже здесь — в деревне Смердыня. Но все это произошло так быстро, что поначалу было трудно поверить случившемуся. А поверить все же пришлось. Фашисты входили в любой дом и брали все, что им нужно. Фашисты расстреливали людей, вышедших на улицу после девяти вечера. Ведь это проще — нажать спусковой крючок, чем выяснить, куда и зачем шел человек.

В те дни ребята говорили мало. Они смотрели, слушали, запоминали. Запоминали на всю жизнь.

Можно ненавидеть и прятаться.

Можно ненавидеть и мстить.

— Ребята, нужно что-нибудь делать, — сказал Коля. — Придут наши, прогонят фашистов, и получится, что мы тут ни при чем. Мы должны мстить. Поклянемся?

— Честное слово! — горячо подхватил Алик и добавил для верности: — Честное пионерское!

Маркс молча кивнул головой. Он всегда говорил мало, и ребята знали, что для Маркса достаточно и этого.

Начались поиски партизан. Осторожно ребята расспрашивали знакомых. Одни пожимали плечами, другие говорили: «Не лезьте не в свое дело», третьи спрашивали: «Зачем?» И на этот простой вопрос ответить было очень трудно. Мир изменился с приходом фашистов — теперь нужно было скрывать свои чувства и мысли.

Ребята видели, что люди, к которым они обращались, ненавидели фашистов так же, как и они, но никто не отвечал прямо. Одни улыбались, другие хмурились, но ни те, ни другие не говорили ничего. И ребята понимали, что они правы.

Партизаны, которых могут найти ребята, наверное, не очень умелые партизаны. Но ребята все же не теряли надежды. Где только их не искали: в оврагах, в лесу, даже в заброшенных сараях. Однажды, когда ребята сидели в кустах у околицы, им встретился странный человек.

Был ясный осенний день. В чистом воздухе далеко разносился гул самолетов с немецкого аэродрома. Время от времени оттуда, из-за леса вздымались тяжелые машины. Развернувшись, они выстраивались и уходили в сторону Ленинграда. Через некоторое время они возвращались, облегченные и как будто повеселевшие оттого, что остались целы и могут убивать снова. Низко над лесом заходили они на посадку — уверенные, неторопливые, как труженики. Из-за гула моторов ребята и не услышали шагов человека.

Он стоял перед ними и, чуть покачиваясь на длинных ногах, смотрел на них сверху. Он был в хорошем сером костюме, в белой рубашке и в галстуке. Он разглядывал ребят с любопытством и сначала показался не своим и не чужим, а просто странным.

— Хорошие самолеты? — спросил он, кивая в сторону аэродрома.

Ребята молча смотрели на незнакомца.

— Я понимаю, понимаю... — засмеялся незнакомец. — Война!.. Я — подозрительный человек. Так?

Ребята молчали.

— Я понимаю, — продолжал незнакомец. — Война... Но я стою и улыбаюсь вам, а вы не улыбаетесь мне. Почему? Когда встречаются в первый раз, то сначала нужно хорошо разговаривать, как друзья. Когда встречаются враги, то нужно разговаривать, как враги. Но ведь вы и я не враги. Так?

Было что-то странное в манере человека складывать слова. Русские слова звучали совершенно правильно и все же не по-русски.

— Я хотел поговорить с вами, как будто нет войны. Я понимаю — вам нравятся самолеты. Мне тоже нравятся самолеты. Я хотел раньше летчиком сделаться. Летать — очень хорошо. Верно?

И опять никто из ребят не произнес ни слова.

— Молчание — золото. — Незнакомец засмеялся. — Когда я был мальчиком, я тоже мало разговаривал и много дрался. Все мальчики любят драться. Потому из них и вырастают хорошие солдаты. Правильно я говорю?

Да, он говорил правильно. Пожалуй, слишком правильно. Чем больше он улыбался, тем угрюмее становились ребята. Никто и никогда не был так терпелив с ними. И все же в дружелюбии человека в сером была непонятная им назойливость. Теперь уже никто из мальчиков не хотел заговорить первым.

— Я понимаю. Вы не хотите говорить. Это нестрашно. Война скоро кончится, мы будем разговаривать хорошо. Что будете вы после войны делать?

Ребята молчали. Но незнакомец не унимался. Никак нельзя было понять, чего же он хочет.

— Когда победит немецкая армия... — сказал незнакомец.

Ребята вздрогнули и подались назад. Незнакомец опять засмеялся.

— Я понимаю. Вы хотите, чтобы победила русская армия.

Об этом можно было бы и не спрашивать. На лицах ребят ответ был написан достаточно ясно.

— Я понимаю. Вы не хотите, чтобы победила русская армия?

Коля мотнул головой и посмотрел на друзей, как бы спрашивая их согласия.

— А вот хотим! — неожиданно сказал он и снова взглянул на друзей. — Хотим! Верно, ребята?

Алик и Маркс молча кивнули.

— Ты говоришь правду. Это хорошо, — сказал незнакомец весело. — Я тебя уважаю. Ты — рыжий, а рыжие счастливые. Может быть, действительно победит русская армия...

Незнакомец еще раз внимательно оглядел ребят и, резко повернувшись, зашагал к деревне.

— Чего он пристал? — спросил Алик.

— Фашист! — буркнул Коля. — Разве непонятно? Смотри, у него пистолет в заднем кармане.

И словно в ответ на слова Коли, человек в сером на ходу сунул руку в карман и вытащил портсигар, ярко блеснувший на солнце.

В школе стояли немцы. Занятий не было. Старые учебники хранились в погребе. Иногда ребята доставали их и читали вслух. Это было опасно. Даже в учебнике по арифметике встречались слова: «СССР», «красноармеец», «советский». Расстрелять могли и за учебник по арифметике.

Через деревню на фронт проходили колонны немцев. Гул на земле и гул в небе... По-прежнему гудели, распаляя себя злобой, моторы над аэродромом. По-прежнему поднимались самолеты с русской земли и шли бомбить русскую землю. Казалось, не было силы, которая заставит их повернуть.

И вдруг в небе грянули пулеметные очереди.

Вихрем, через палисады, огородами, помчались ребята к околице. Они попадали на землю в кустах и лежа смотрели в небо. Смотреть было запрещено, за это тоже полагался расстрел.

Наверху шел бой. Медлительные бомбардировщики с крестами на крыльях, завывая, улепетывали в разные стороны. Откуда-то сверху, из-за облака, свалился на них зеленый «ястребок». Он был один. Короткой трелью он прошелся по спине «юнкерса», и тот вспыхнул сразу, как ватный. Огненным комом «юнкере» врезался в землю где-то за лесом. Спустя некоторое время долетел грохот взрыва. А «ястребок» снова взмыл вверх и, кувыркнувшись через крыло, стал падать на спину следующему.

С аэродрома поднялись истребители. «Ястребок», словно ликуя, заплясал в небе, огрызаясь короткими очередями. Он пикировал, петлял, переворачивался и делал это так легко, так весело, что все это было похоже не на бой, а скорее на игру в пятнашки. И вдруг «ястребок» задымил и стал снижаться. Вся свора метнулась за ним, поливая из пулеметов беспомощную машину.

Ребята вскочили на ноги, забыв о том, что их могут увидеть. Они не верили, что «ястребок» может упасть.

Скорее это военная хитрость, и летчик только притворяется и нарочно пускает дым.

«Ястребок», косо прочертив по макушкам деревьев, исчез. Ребята стояли, прислушиваясь. Взрыва не было.

Мальчики бросились к лесу. Никогда в жизни им не приходилось бегать так быстро. Они оступались, проваливались в колдобины, цеплялись за сучья, но не чувствовали боли ни от царапин, ни от ушибов.

«Ястребок» лежал на прогалине, уткнувшись крылом в землю. На бортах пузырилась горящая краска. Жирный тяжелый дым стлался по поляне. Летчик сидел в кабине, склонив набок голову. Руки его, залитые кровью, повисли вдоль спинки кресла.

Коля прыгнул на крыло, вскарабкался к кабине. Он потряс летчика за плечо. Голова летчика чуть качнулась.

— Скорее! Живой! — задыхаясь от дыма, крикнул Коля.

Алик и Маркс были уже рядом. Отстегнув ремни, они с трудом вытащили летчика из кабины. Осторожно спустили на траву тяжелое тело. Чтобы летчику было удобнее лежать, Алик подстелил ему под голову свою телогрейку. Маркс принес в шапке воды. И только тут ребята заметили на комбинезоне летчика дырки, много дырок, возле которых расплылись темные пятна.

Первый человек, который прилетел к ним с нашей земли, прилетел мертвым. Его убили еще в воздухе.

Когда Алик понял это, он заплакал. И, глядя на него, заплакали Маркс и Коля. Они плакали молча, не всхлипывая, не утирая слез. Они плакали, как мужчины. Если бы в эту минуту пришли фашисты, то мальчики дрались бы с ними до последнего вздоха. Руками, ногами, зубами — насмерть...

Но фашисты не пришли.

У летчика в карманах были документы и письмо. Письмо начиналось так: «Дорогой Лешенька! Мы все уже в Новосибирске. Холодина стоит такая, что сил нет. Намерзнусь за день на работе, приду домой и думаю: как же тебе, наверное, наверху холодно. Каждое воскресенье хожу на базар, ищу тебе шерсти на варежки. Теперь, слава богу, нашла козий пух. Теплый, теперь такого нигде не достанешь...»

Летчика Лешу похоронили в лесу. Похоронили тайком, без памятника, чтобы не нашли немцы. Его положили в могилу в полной форме, и никто, из мальчиков даже не подумал взять пистолет, потому что героев всегда хоронят с оружием.

Зима в тот год была жестокой. Немцы стали еще подозрительнее и злее. Промерзшие патрули для храбрости палили в ночь. Стреляли на шорох, на огонек цигарки, стреляли чуть ли не в собственную тень. Они смертельно боялись партизан. Выходить из деревни становилось все труднее. А выходить было нужно. Ребятам наконец удалось связаться с партизанами. Это сделал Коля. Он пропадал целыми Днями. Возвращался усталый, с посиневшим от холода лицом. На расспросы он отвечал неопределенно или отмалчивался. Напрасно пытались Алик и Маркс узнать у него хоть что-нибудь. Коля ничего не сказал. Тогда замолчали Алик и Маркс. Они дулись, бросали на Колю сердитые взгляды, но это не помогало. Наконец даже Маркс, всегда молчаливый, тихий Маркс, не выдержал.

— Ты думаешь, что мы ничего не видим? — сказал он Коле. — Пожалуйста, думай... Мы все знаем — ты ходишь к партизанам. Верно, Алик?

— Правильно, — сказал Алик, — пусть он не врет.

— Я вру?! — крикнул Коля. — Чего я вам наврал?

— Ничего, — ответил Маркс. — Раз не говоришь правду, — значит, врешь. Мы же поклялись, чтобы вместе...

— Ничего я не вру... — буркнул Коля. — Мне командир сказал: если попадешься один, то это — один, а если трое, то это — трое. Будут одного мучить или троих — есть разница? Я про вас говорил. Он сказал: до времени...

— Тогда мы сами найдем, — спокойно сказал Маркс.

— Не нужно искать! — зашептал Коля. — Я должен был вам завтра сказать. Завтра повезем партизанам продукты.

— Здорово! Молодец, рыжик! — Алик, мгновенно забывший все обиды, хлопнул по плечу Маркса. — Это годится, верно, Марик?

Маркс молча кивнул. Он и так уже сказал сегодня слов больше, чем обычно говорил за неделю.

С этого дня ребята постоянно помогали партизанам. Оказалось, что в деревне не так уж мало людей, которые связаны с партизанами. Они передавали ребятам продукты и одежду, а те отвозили все это в лес и оставляли в условленных местах. Это было настоящее дело. И все же... Продукты... Горбушкой хлеба фашиста не убьешь. Их убивают из автоматов. А мальчики пока могли только мечтать об оружии. И вот пришло первое боевое задание.

Как звонко поют лыжи на мерзлом снегу! Но песня та — предатель. Как хороши голубые дороги в зимнем лесу! Свежая, морозная луна серебрит ели... Но свет луны — только помеха. Лучше всего, если пасмурно небо, если буран, если темень. Чем хуже, тем лучше: немцы боятся темноты. Давно ли даже в летний день ее казался мальчикам загадочным, таинственным. Но пришла война. Все изменилось на этой земле. Привидения и колдуны, которыми когда-то пугал ребят Алик, затаились до лучших, мирных времен. Сейчас в лесу чувствуешь себя безопаснее, чем даже в собственном доме.

По притихшему ночному лесу пробирались на лыжах трое ребят. И если они боялись, то вовсе не одиночества. Скорее они боялись кого-нибудь встретить.

Вот и опушка. Впереди расстилается темное поле. Оно кажется мертвым. Но вот порыв ветра приносит какой-то металлический звук... вспыхнул и сразу погас крошечный светлячок... чуть слышно тарахтит не то танк, не то трактор. Там — аэродром.

Мальчики, сидя в кустах, трут одеревеневшие щеки, суют руки под мышки и снова трут. Хуже всего ногам: от ступней чуть ли не до колен разбежались морозные иголки. Хорошо бы побороться или просто встать да попрыгать... Но этого делать нельзя — могут услышать.

И вот оно наконец! Издалека доносится басовитый гул. Он приближается, опускается все ниже и ниже и плотно обволакивает все вокруг.

А поле притаилось — молчит.

Уже над самой головой ревут моторы.

Поле молчит.

Тогда Коля выхватывает ракетницу и стреляет в черное небо. Маленькая звездочка летит над полем, разгораясь все ярче, и неожиданно гаснет. Но ее заметили. Где-то наверху начинает петь сирена. Она набирает силу, вот уже она не поет, а визжит все громче, все пронзительнее, и тогда становится понятно, что это не сирена. Это бомба.

На середине поля взметнулся вверх огненный язык, осветив присмиревшие самолеты с крестами на крыльях. И внезапно поле оживает. Огненные трассы пулеметов взмывают вверх. Вспыхивают прожекторы. Сухо и деловито тявкают зенитки. В небе мигают огоньки разрывов. А сирены вверху визжат не переставая, и на поле пачками рвутся бомбы. Где-то на краю аэродрома вздымается в небо огненный столб и повисает в воздухе. Попали в бензохранилище.

На лицах ребят пляшут багровые отсветы. Снег, сбитый воздушной волной с дерева, осыпается на них целыми сугробами. Но они ничего не замечают.

— Дай мне! — кричит Алик на ухо Коле.

Коля протягивает ему ракетницу. Алик вскакивает на ноги и посылает в поле еще одну, уже бесполезную и теперь едва заметную звездочку.

Трудно быть матерью партизана. Он еще не взрослый, этот партизан, но уже и не ребенок. Он умеет ненавидеть, как большой, и может оступиться, как маленький. Он надувает губы, хмурится, отмалчивается — хранит свою военную тайну. Да разве от матери скроешься! И если отпускает она его по ночам, то вовсе не потому, что хочет, а потому, что знает — все равно уйдет.

В избе Маркса темно. Дружно посапывают у стенки малыши. Спит и Маркс. Только мать не спит. Встретила она сына поздно ночью, поплакала на радостях, что живой остался. Вот ведь радости теперь какие — только плакать... Лежит она в темноте с открытыми глазами и думает: как уберечь мальчика? что сказать? что сделать? Он говорит: нужно! Она и сама знает, что нужно. А если убьют, тогда как...

Так ничего и не придумав, она засыпает беспокойным сном.

Утром кто-то осторожно постучал в дверь. Маркс соскочил с кровати. Снова стук — тихий, скребущийся. Немцы так не стучат.

— Кто там?

— Откройте скорее. Свой...

Маркс приоткрыл дверь. На пороге, озираясь, стоял человек в старой шинели без хлястика, в потрепанной ушанке со звездочкой.

— Хозяин, спрячь на часок. Фашисты...

Маркс молча посторонился. Человек вбежал в избу и остановился посреди комнаты, озираясь. Только сейчас Маркс разглядел два кубика на петлицах: лейтенант.

— Хоть до вечера... — жалобно сказал лейтенант. Маркс кивнул.

Лейтенант подошел к окну, осторожно выглянул на улицу из-за занавески.

— Не бойтесь, товарищ лейтенант, — сказал Маркс. — К нам еще ни разу не заходили. Вы, наверное, голодный...

— Я не боюсь, — ответил лейтенант. — Понятно, что свои. — Он сел за стол. Маркс поставил перед ним чашку с картошкой.

— Спасибо, хозяин, — сказал лейтенант.

Под окном послышались шаги. Маркс подбежал к окну.

— Немцы! К нам идут! Прячьтесь вон туда! Лейтенант улыбнулся и направился к двери. Наверное, он сошел с ума от страха.

— Немцы же, немцы! Прячьтесь скорее, товарищ лейтенант!

Маркс бросился к двери, оттолкнул лейтенанта в глубь комнаты. Он во что бы то ни стало должен был спасти этого человека. Пусть сумасшедшего, но все-таки своего, русского командира. Маркс выскочил на крыльцо и, захлопнув дверь, прислонился к ней спиной.

Четверо солдат шли от калитки к дому.

— Сюда нельзя, никого нет дома! — крикнул Маркс, ничего уже не соображая.

Толчок в спину сшиб его с крыльца. Маркс упал на землю. На пороге стоял сумасшедший лейтенант. Солдаты взяли автоматы на изготовку.

— Festhalten[1] — сказал лейтенант. — In die Komendatur einbringen. Gelen und Schimke, gehen wir weiter[2].

В тот же день арестовали Колю и Алика.

Все трое сидели в комендатуре, прижавшись спинами к стене маленькой грязной комнаты, когда грохнул засов и на пороге появился длинноногий офицер. Щурясь, он оглядывал полутемное помещение. И вдруг ребята услышали знакомый голос:

— Очень рад буду поговорить со своими старыми знакомыми.

На пороге стоял человек в сером. Только теперь он был не в костюме, а в кителе с витыми погонами.

Тощий солдат в очках привел ребят в комнату с зарешеченными окнами. Их усадили на скамью, рядом. Улыбчивый офицер сел за стол.

— Как это так? — сказал офицер. — Я теряю много времени. Я знакомлюсь с русскими мальчиками. Но эти мальчики оказываются врагами немецкой армии. Они укрывают коммунистов.

Ребята, отвернувшись от офицера, смотрели в стену.

— Но я всегда хотел с вами хорошо разговаривать. Вы скажете, кто из вашей деревни с партизанами связан, я прощу вам вашу вину.

Ребята молчали.

— Я понимаю. Вы и я не очень большие друзья. Но нужно разговаривать. Иначе будет очень плохо.

— Ничего мы не скажем... Все равно вас всех поубивают. Лучше бей, фашист! — крикнул Коля.

Офицер поморщился.

— Ты грубый мальчик. Тебя надо выпороть. Но я не бью детей. Ганс!..

— Ja wohl, Herr Sturrnbahnführer[3]!

Тощий солдат подошел к ребятам, наотмашь хлестнул Колю по лицу и снова сел.

Алик и Маркс, поддерживая Колю, поднялись с места. Они стояли, прислонившись спиной к стене, и молча смотрели на офицера.

— Pass auf, wie sie schauen. Nur die Russen können so schauen. — Офицер откинулся на спинку стула. — Mein Gott, wie überdrüssig mir diese Fanatiker sind[4]!

— Wie es mir scheint, sie haben die Absicht zu schweigen, Herr Schturmbahnführer [5].

— Sie werden heute noch, oder morgen antworten, — брезгливо проговорил офицер. — Sie sind nur Kinder. Bring mir Kaffe, Hans. Heute fiihle ich mich etwas müde[6].

— Мне иногда кажется, что все это сон. Надо только проснуться, открыть глаза — и все исчезнет. Война. Кровь. Голод. Землянки в лесу... — Женя вздохнула. — Все исчезнет. Будет так, как до войны.

— И я исчезну?

Женя засмеялась тихонько. Сверкнули стекла очков.

— Нет. Ты останешься, Ютик. Удивительное у тебя имя — Ютик, Юта.

Девушка и девочка сидели, прислонившись к толстому стволу сосны. Они укрылись вдвоем одним ватником, чтобы не простыть, тесно прижались друг к другу. Сосна за их спиной, казалось, источала накопленное за день тепло. Пахло хвоей, смолой, грибами.

Солнце село. В темном небе засветлели далекие звезды. Похолодало. Давно бы пора устраиваться на ночь. Но в землянку, хранящую запахи свежевырытой земли, спускаться не хотелось.

— Это я сама себя назвала Ютой, — сказала девочка. — Настоящее-то мое имя тоже чудное — Ия. И я, и ты, и он, и мы, и вы, и они. Ия! Смешно, верно? — Она улыбнулась. — Лет пять мне тогда было, а может, и шесть. В общем, еще в детский сад ходила. И вот рассказывали нам сказку про девочку, которую звали Ютой. Я уж и сказку-то ту не помню. Помню только, что она погибла, девочка Юта, спасая кого-то. Захотелось мне тоже... спасать людей! Я и стала называть себя Ютой. И дома к этому имени привыкли. И в школе: Юта и Юта.

Женя поправила ватник, укрывая подругу. Они были очень разные — Женя и Юта. Только партизанский лес, суровая жизнь, борьба, которая так сближает людей, могли свести их вместе.

Крупная, спокойная, медлительная в движениях, Женя казалась вялой. И только тот, кто знал ее ближе, понимал, как обманчива внешность этой двадцатилетней девушки.

А Юта — белокурая, синеглазая, маленькая — выглядела рядом с Женей еще меньше. Поражала ее подвижность, неутомимость, готовность в любую минуту сорваться с места, куда-то бежать, что-то делать.

— Между прочим, знаешь, что означает имя Ия? — Юта повернула к подруге лицо, казавшееся в темноте расплывчатым пятном.

— Нет.

— Фиалка. Это, кажется, по-грузински так. Меня иногда в детстве Фиалочкой называли. Только это было давным-давно...

Девушки помолчали, думая каждая о своем. Потом Женя вдруг спросила:

— Ты не боишься?

— Чего?

— Ну... погибнуть...

— Нет.

— А я боюсь. Жить очень хочется.

— Все равно как?

— Нет. Как до войны. Только еще лучше.

— И чтобы никаких фашистов!

— Никаких фашистов.

— Так всем хочется, — строго сказала Юта.

— А чего ты боишься? — спросила Женя.

— Ничего.

— Совсем?

Юта подумала.

— Нет, боюсь. Боюсь, что война окончится, а я так и не уничтожу ни одного фашиста. Не дают мне оружия, Женечка. Сколько просила и у командира и у комиссара. Не дают! Маленькая, говорят. Подрасти надо. А может, я так никогда и не подрасту. Верно? Может, я всю жизнь и буду такого росточка. Верно? Что ж, мне так и не дадут винтовку? Обидно даже.

— Не огорчайся, Ютик. Сколько тебе?

— Ну четырнадцать... Возраст тут не при чем. Мне подрасти велят, а не постареть.

Они снова замолчали. Кругом было тихо-тихо. Над головами перемигивались холодные осенние звезды, едва слышно шептались сосны. Иногда где-то неподалеку легонько звякало оружие. Такое желанное, что от одной мысли о нем сладко сжималось девчоночье сердце.

Рядом хрустнул сушняк. Из темноты появилась чья-то фигура.

Подруги узнали комиссара.

— Не спите? — Комиссар присел возле них на корточки, пошуршал листком бумаги, сворачивая «козью ножку». — Пора, девочки, на боковую. Тебя, Юта, завтра рано разбудим. Дело есть.

В избе, на окраине деревни, сидела за столом женщина. На исхудалом, в морщинах лице застыло выражение печальной растерянности, подавленности. Сдвинув на плечи платок, она брала темными, сухими пальцами горячие картофелины из глиняной чашки и, макая их в рассыпанную на столе крупную желтоватую соль, медленно ела. Возле, на лавке, лежала тощая торба из застиранной холстины.

Наевшись, женщина вздохнула, утерла рот концом платка, посмотрела в окно. Меркнул пасмурный осенний день. Что-то мокрое сыпалось с неба, не поймешь — снег ли с дождем, дождь ли со снегом.

— Спасибо, — промолвила женщина и опять вздохнула.

С печки спустились ноги в заплатанных валенках. Седой ветхий дед в кацавейке сполз на пол, подошел к столу, опустился на лавку.

— Ночуй. Куда пойдешь на ночь глядя, в такую мозглятину?

— Глаза бы мои ни на что не глядели, — устало сказала женщина. — Муж мой знал бы, что женушка его по миру ходит, живет подаянием! Господи!.. А что было делать? На фрицев работать? Окопы рыть? Чтоб по нашим войскам, по мужу моему из этих окопов стреляли? Я и ушла. Дочку малую в чужой деревне у бабки одной оставила. А сама скитаюсь. Чего принесу, того и поедят... Дед, вернется когда-нибудь жизнь? Или так уж и погибать под немцем?

Дед пожевал губами.

— Третий год маемся. Натерпелись... — Он покосился на дверь и зашептал: — А, слышь, все врет ведь фашист, будто Москва взята и Ленинград. Ленинград, слышь, стоит, только обложен кругом нечистой силой и голодуха там... А уж Москва и подавно наша. Надейся, бабонька! А по дорогам ходи сторожко, а то они нонче девок и баб в Германию угоняют.

Дед поднялся, задернул оконную занавеску, нашарил на полке коробок спичек, зажег коптилку. Керосину на лампу не хватало. Электролиния давно была порушена. Починили ее и провели свет только в те избы, где жили офицеры фашистского гарнизона. Послонявшись по избе, дед молча накинул полушубок, нахлобучил шапку и побрел в сени.

Женщина сидела в тяжком раздумье.

Скрипнула дверь.

— Что, дедушка, все моросит? — не поворачивая головы, спросила женщина.

Ответа не было.

Она обернулась тревожно.

— Кто там? — Приподняла коптилку, чтобы лучше видеть.

В дверях стоял мальчик лет двенадцати в старом потертом полупальто, подпоясанном ремешком. Брюки заправлены в сапоги. На голове, набекрень, кубанка с продранным мехом.

— Тебе чего? — спросила женщина. — Хозяев дома нет.

Мальчик шагнул к столу. Облепленные снегом и грязью сапоги оставляли на полу мокрые следы.

Коптилка осветила детское лицо с заостренным подбородком, с прозрачными синими глазами. Белокурый чубчик свешивался из-под кубанки. На худенькой щеке полоса грязи.

Женщина вгляделась и вдруг вскрикнула изумленно:

— Юта! Как ты сюда попала?

— Откуда вы меня знаете? — простужено, с хрипотцой, спросил мальчишка.

Женщина заволновалась:

— Как же мне тебя не знать, Юточка? Тетя Поля я, доченька! Неужто не узнаешь? Мы рядом жили в Петергофе, пока вы в Ленинград не уехали. Комнаты даже были смежные...

— Нет, вы не знаете меня! — тихо, но твердо сказал мальчишка. — Совсем не знаете! Ни в каком Петергофе я не жил и с вами не знаком.

Синие глаза блеснули непреклонно и покосились на картошку в глиняной чашке.

Женщина перехватила этот взгляд.

— Есть хочешь? Ты садись... садись...

Девочка в мальчишечьей одежде присела на лавку. Маленькая, обветренная, покрасневшая от холода рука поспешно схватила картофелину и понесла ее ко рту, не посолив. Девочка была очень голодна.

— Да откуда ты, Юточка? — зашептала женщина растерянно. — Вот уж неожиданность! А я подумала, мальчик-нищий. Много теперь по дорогам людей бродит... Мама-то твоя где? В Ленинграде?

Опустились ресницы, слегка склонилась голова. Кивнула? Или просто так?

— Голод там, говорят, в Ленинграде. Страшный голод.

— Ничего... Перетерпят как-нибудь, — пробормотала девочка и встала. — Спасибо.

— Ни молока, ни чая нет. Хоть теплой воды из чугуна глотни. Сейчас ковшик найду.

— Не надо! Я пойду. — Девочка настороженно оглянулась на занавешенное окно, шагнула к двери.

— И куда же ты сейчас? — робко спросила женщина. Жалость, страх за девчонку сжали сердце: «Темно на улице, холодно, ноги, наверно, мокрые...»

— Куда надо, — последовал скупой ответ.

— Не обижают тебя там, Юточка? — Она сделала ударение на слове «там». — Там. Ну, где ты живешь...

— Нет. Никто меня не обижает. Ни меня, ни... Юту. — Легкая улыбка мелькнула в углах губ.

И тут же рот сжался, лицо стало равнодушно-неприступным, вся фигурка неуловимо напряглась, как натянутая струна.

— Ты что? — Женщина испуганно оглянулась и охнула приглушенно: в избе стоял дед. И как вошел неслышно!

Тетя Поля заговорила громко, с подчеркнутой небрежностью:

— Дедушка, тут парнишка... попить зашел. Прохожий. Возьми, малец, на дорожку. — Торопливо порывшись в торбе, она протянула девочке сухую горбушку.

Девочка взяла, кивнула старику и выскользнула за дверь.

Почти тотчас в сенях грохнуло ведро. Вошла хозяйка избы, Нюша.

— Кто-й-то тут был? — спросила она тревожно. — Мимо нас прошмыгнул в сенках.

— Да просто мальчонка-нищий. Дед вон видал. — Тетя Поля села на лавку, опустила бессильно руки. — И уж всего-то мы боимся! Как зайцы все равно стали... Заночую я, Нюша?

Дед возился у печки, осматривая свои валенки.

— Ночуй, ночуй, — отозвался он. — Я же тебе сразу сказал. — И вдруг подмигнул с веселой усмешкой: — А может, в лес побежишь, а?

— Чего ты, отец? — разбиравшая постель Нюша остановилась с подушкой в руках. — Женщина устала, измучилась, а ты с какими-то шутками!

— А я что? — поглаживая бороду, сказал старик. — Я — ничего. Просто к тому говорю, что не все зайцы-то! Бывает, что и вовсе махонькие, а ни темень, ни стужа им нипочем, и они свое дело совершают.

Поля смотрела на внезапно повеселевшего старика подозрительно. На что он намекал? Что слышал? Может, все время, пока была здесь Юта, стоял под дверью?

— Теперь-то уж далеко успела уйти! — вырвалось нечаянно вслух.

— Кто успела уйти? — спросила Нюша. Дед хихикнул.

Поля смутилась, перепугалась:

— Про... про товарку свою говорю. С которой шли сегодня вместе.

Она легла, закутав платком голову, крепко сомкнула веки. Но заснуть не могла, а все думала и думала, утирая слезы. Про мужа своего думала, как он воюет, живой ли еще и не попал ли в плен? Про дочку. Про себя. А больше всего про эту девочку, которую знала она такой веселой, беззаботной, счастливой и которая теперь пробирается где-то по лесным тропам, соскальзывая в овраги, замерзшая, голодная и... непреклонная! Она ведь и прежде, маленькой (если, конечно, сейчас считать ее большой), была решительная и смелая.

Как ни старалась женщина вести себя тихо, дед, хоть и глуховатый, видно, что-то услышал. Вдруг он проскрипел с печи:

— Не реви, Пелагея! Надейся! Не устоять врагу ни за что! Это уж так оно и будет!

— Но когда же? Когда? — прошептала она с отчаянием.

Чуть не под утро уснула жена, а может быт, уже и вдова красноармейца, ставшая побирушкой, чтобы не работать на врага. Но спать пришлось недолго.

Сильный шум на улице, выстрелы, крики заставили всех вскочить.

Дед соскользнул с печки, будто и вовсе не спал, вытащил из-под лавки топор на непомерно длинном топорище. «Началось! Помоги нам, святые угодники!» — и выбежал из избы в одной кацавейке.

На краю деревни завязался бой. Фашисты бежали, отстреливаясь. Заполыхала подожженная ими изба. Дед бросился на огонь и ударил со всего маху какого-то фашиста топором по голове.

Озаренные пожаром, перебегали вдоль заборов и плетней партизаны, стреляли на ходу, теснили фашистов. А на самом краю села, возле одинокой ветлы, стояла Юта, одинокая и озябшая. Она стояла молча и неподвижно, жадно следя за всем, что творилось в деревне. Больше всего хотелось девочке сжимать сейчас в руках винтовку или автомат, или какой ни на есть, хоть самый маленький, пистолет и идти вместе со всеми в атаку.

Но оружия не было Ее считали маленькой. Она должна была сперва подрасти.

Тяжелая корзинка оттягивала руку. Ее надо доставить в условное место группе партизан-подрывников. Доставку поручили Юте.

Маленькая, незаметная, она где хочешь проберется. Кто на нее обратит внимание! Идет себе девчонка-побирушка с корзинкою. В корзинке тряпье, куски хлеба, огурцы соленые. Все вместе навалено. Неаппетитно. Даже свинья-фашист и тот вряд ли позарится на побирушкино добро. А под тем добром желтоватые брусочки — взрывчатка — тол. Поди догадайся!

А тяжела корзинка! Хорошо еще, что рядом шагает Женя. У нее совсем другое задание, но вышло так, что часть пути можно идти вместе.

Тропинка, чуть припорошенная первым снежком, вилась меж обнаженных стволов. Верхушки сосен гудели под ветром, но внизу, в чаще, было тихо. Плотные серые облака бежали, почти касаясь деревьев.

Тяжелую корзинку несли по очереди. Перекидывались вполголоса короткими фразами. Вблизи села вышли из лесу на проселочную дорогу. Захлюпала под ногами грязь. Дорога хоть и была пустынной, заброшенной, все же разговоры прекратили. Шли молча, быстрым, но неторопливым шагом.

Внезапно перед девушками возник фашистский патруль. Солдаты, в ненавистной серо-зеленой форме, появились будто из-под земли. Может быть, они прочесывали этот участок леса и, увидев прохожих, стремительно выскочили на дорогу.

— Хальт! Стоять! На место!

Девушек окружили. Корзинка была у Жени.

«Зачем я ей отдала? — с ужасом подумала Юта. — Если они начнут шарить — найдут...»

Веснушчатый немец в квадратных очках заглянул в корзинку, поморщился брезгливо. Потом схватил ее, с явным намерением отшвырнуть подальше, и удивленно опустил руку:

— Швер! Тяжелый вес!

Полетели на землю куски хлеба, кривые соленые огурцы, тряпье. Увесисто шлепнулись брусочки тола.

— Партизан! — взвизгнул немец и ударил Женю по лицу.

Женькины очки упали в грязь.

На мгновение у Юты потемнело в глазах, словно это ее ударили. Она ощутила солоноватый вкус во рту: из крепко прикушенной губы шла кровь. И вдруг поняла: «Это конец! Живыми от фашистов не уйти».

Жене скрутили руки за спиной. Она оглянулась, близоруко щурясь без очков,- и вдруг громко, со злобой крикнула:

— Пшла вон, побирушка! У-у-у, стерва!

Юта отшатнулась от неожиданности, замерла, по-детски приоткрыв рот. Немцы загалдели:

— Партизан!.. партизан...

— Привязалась ко мне! — закричала Женя. — Побирушка! Из-за тебя, дуры, и я попалась. — Женя плюнула в Ютину сторону. — У-у, чтоб тебя!..

Юта поняла: Женя пытается ее спасти, потому и гонит и ругает со злостью. А немцы? Неужели поверят?

Немцы поверили.

Веснушчатый, в квадратных очках, замахнулся на Юту автоматом.

— Пшоль, пшоль!! Вот кому разбить бы очки камнем!

Но Юта не смела даже шевельнуться. В гневных выкриках Жени она слышала приказ: «Молчи! Молчи! Уйди! Доберись до наших! Расскажи! Отомсти!»

Веснушчатый побросал обратно в корзинку толовые шашки. Женю повели, толкая прикладом в спину.

А Юта стояла на дороге. Ноги ее дрожали.

«Женечка! Женечка! Подружка моя!.. Броситься на фашистов, бить, кусать, царапать... Нельзя! Нельзя!.. Женю не спасешь, а погибнуть просто так, ничего не совершив, не убив ни одного врага... Оружие! Винтовку! Автомат!.. Хоть что-нибудь!»

Женю увели, а Юта стояла на дороге, оцепенев от ужаса и горя.

Очнувшись, она бросилась по скользкой обочине следом за подругой. Но Женю уже увели в село.

Юта заплакала.

Отряд расформировывали. Часть бойцов после освобождения Ленинградской области влилась в ряды Советской Армии, часть возвращалась к мирному труду: так много нужно восстанавливать, строить заново! А небольшая группа в триста человек готовилась к трудному переходу в тыл фашистам на все еще занятую ими территорию Советской Эстонии.

Юту настойчиво отправляли в Ленинград. Она отказалась. Совсем недавно ее приняли в комсомол и наконец вручили оружие — карабин. Самый настоящий карабин. И вот теперь, когда в руках у нее оружие, которым можно разить врага, ее гонят из отряда. Заставляют ехать в Ленинград! Вернуть карабин?!

А Женя, которую расстреляли фашисты? Разве не поклялась Юта отомстить за смерть подруги? Нет, она ни за что не поедет ни в какой Ленинград. Она сумеет» уговорить командование! Пусть ее оставят в отряде. Она пойдет в Эстонию, будет драться с врагом. Она отомстит!

И упрямая девочка убедила. Ее оставили в отряде. Был студеный февраль. Над Чудским озером свистел ветер, закручивал колючие снежные вихри, гнал их меж ледяных торосов, рассыпал сухой острой пылью и вновь закручивал в белые подвижные жгуты.

Отряд в триста человек продвигался по льду. Люди, одетые в белые маскировочные халаты, шли медленно. Устали. Ветер хлестал по лицам, забивал рот, не давал дышать. Люди отворачивались, чтобы хоть на секунду перевести дыхание, пробовали идти спиной к ветру, но спотыкались на торосах, оступались, падали.

— Тьфу, нечистая сила! — тихо выругался пожилой партизан. — Экой ветрила! Так и жжет!

И тотчас рядом раздался тонкий голосок:

— Не ворчи, дядя! А то не выйдет из тебя толковой старухи!

— Ох эта Ютка! Еще и шутит! В чем только сила держится?

— Наверно, в носу, — серьезно ответила Юта. — Больно уж твердый у меня кончик носа!

Кругом приглушенно смеялись. А пожилой сказал озабоченно:

— А ну, сей секунд потри! Отморозить недолго...

Юта послушно подхватила огромной варежкой горсть сухого мелкого снега и яростно начала тереть кончик носа.

Наступила ночь. Отряд все шел и шел, пользуясь союзницей-темнотой. Ветер стих; стало немного легче. Но люди устали, как слепые, спотыкались о торосы, шли, с трудом передвигая одеревеневшие ноги. Шли молча — языки не ворочались. Казалось, вот-вот отряд выдохнется, обессиленные партизаны полягут прямо на лед.

И вдруг слабый голосок неуверенно вывел;

В жаркий воскресный день я сидел на берегу Финского залива. Это, пожалуй, было единственное место на побережье, где по воскресеньям не раздавались гулкие удары по мячу и не слышался визг ребятишек.

Здесь было тихо. От берега до самого шоссе тянулось тенистое кладбище, и люди берегли торжественный покой этого места. Только жадные чайки с пронзительным писком носились над водой.

Автобус в город уходил через сорок минут, можно было не торопиться, и я решил побродить по кладбищу.

Одна из кладбищенских тропинок привела меня к зеленой, свежеокрашенной решетке.

На обелиске я увидел надпись:

В середине августа поселок заняли немцы. Саша никогда не думал, что это может случиться вот так — тихо, почти незаметно.

Обычно в газетах писали: «После ожесточенных боев наши войска оставили...»

А тут не было ни одного выстрела. Бои отгремели где-то в стороне, за несколько километров отсюда отполыхали на темном небе зарницы, линия фронта ушла дальше — на север и на восток, а поселок, в котором жил Саша, оказался в тылу у немцев. Сначала передовые немецкие отряды проходили через поселок не задерживаясь, потом какая-то часть осталась на ночь.

Утром Саша увидел немца.

Немец стоял в соседнем дворе и чистил зубы. Он разделся до пояса, снял сапоги — ноги у него были розовые, распаренные, а вся спина — в мелких коричневых родинках.

День начинался жаркий, — солнце отражалось в воде, сверкало в мыльной пене. Немец щурился и гремел умывальником.

В прошлом году сюда, в поселок, приезжали двое отдыхающих из Ленинграда — инженер с женой. Инженер рассказывал Саше о новых автомобилях, о самолетах и о людях, которые испытывают новые самолеты. По утрам он выходил во двор в полосатых пижамных Штанах, перекинув через плечо мохнатое полотенце, делал зарядку и потом долго мылся: его лицо, уши, шея — все исчезало в сверкающей мыльной пене; он встряхивал головой и весело отфыркивался. Он сам прибил этот голубой умывальник, возле которого теперь умывался немец.

До сих пор Саша видел фашистов только на газетных фотографиях, только на плакатах и карикатурах. А теперь живой вражеский солдат стоял всего в каких-нибудь двадцати шагах от него и покойно чистил зубы...

Затем во дворе появились еще два немца в солдатской форме; они что-то сказали тому, который мылся, и все трое засмеялись.

Немец кончил умываться и ушел, а на голубом умывальнике осталась лежать зубная щетка в футляре.

Над поселком висела непривычная тишина. Раньше бежали мимо поезда, останавливались на минуту у деревянной платформы, в лесу весело отдавались паровозные гудки. Но теперь железная дорога была разрушена, рельсы уже начинали темнеть, и в поселке было тихо — только где-то отчаянно билась и кудахтала курица...

В доме Бородулиных тоже стояла тяжелая, тоскливая тишина. Кашлял, вздыхал отец — в свое время прошел он и первую империалистическую, и гражданскую, а теперь был и слишком стар и болен, чтобы воевать; на фронт не взяли, в партизаны идти — лишняя обуза людям.

В полдень к Бородулиным пришла соседка, села к столу, заговорила шепотом. Ходят слухи, что в Оредежи немцы повесили трех человек — повесили прямо на телефонных столбах, просто так, ни за что, для острастки...

Саша молча смотрел в окно. На подоконнике, закапанном фиолетовыми чернилами, ровной стопкой сложены учебники для седьмого класса: «Алгебра», «История» в потрепанной, разрисованной обложке, «Конституция». Отсюда, из окна, хорошо виден и соседний двор, и голубой умывальник, и зубная щетка на нем.

Саша вслушивался в торопливый, испуганный шепот и опять видел перед собой сегодняшнего немца. Видел, как он тщательно и долго чистит зубы, как со вкусом намыливает лицо, как бесшумно шлепаются на землю белые хлопья пены.

Саша думал о винтовке. Хорошо, что он подобрал и спрятал в лесу эту винтовку. Винтовка и две обоймы. На первое время хватит.

Вечером он взял мешок и стал собираться.

— Я ухожу, — сказал он отцу.

Отец долго молчал, думал о чем-то своем. Лицо осунулось, морщинистое, совсем старое.

— Ну что же. Иди...

На мать Саша не смотрел: он боялся, что она станет уговаривать, просить остаться, начнет плакать — почему именно ее сын должен идти из дома, куда ему к партизанам, мал ведь еще... А что он скажет? Он никогда не умел объяснять словами свои поступки.

Но мать только наклонила его голову, прижала к себе, перекрестила неожиданно.

— Ладно... Чего уж... — сказал Саша.

На улице было темно. Осторожно, задворками, он вышел из поселка. Впереди чернел лес.

Мотоцикл приближался. Тарахтенье мотора все нарастало. Неожиданно Саша почувствовал, что его трясет. Ведь день он пролежал здесь, в кустарнике, возле мостика, наблюдая за дорогой. Но дорога была пустынна. И вот теперь, когда он уже решил уходить, вдруг вдали, за поворотом, послышался шум мотора.

Саша плотнее прижался к земле, стараясь унять Дрожь. Но винтовка прыгала у него в руках, и он боялся, что не сможет выстрелить.

Мотоцикл выскочил из-за поворота. Машину подбрасывало на выбоинах, и солдат в темных очках, в шлеме пригибался совсем низко к рулю.

Перед самым мостиком он вдруг сбавил скорость, и тогда Саша выстрелил. Почему-то он не слышал выстрела, но только ощутил короткий удар в плечо и увидел, как мотоцикл рванулся вперед, заваливаясь вправо. Человека в шлеме отбросило в сторону.

Саша вскочил и кинулся на дорогу. Переднее колесо мотоцикла, задранное кверху, еще вращалось. Оно вращалось сначала быстро, потом все медленнее, медленнее и наконец совсем остановилось. Мотоциклист был мертв.

Саша оттащил мотоцикл в сторону и спрятал в кустах. Потом снял автомат с немца. Он действовал быстро и спокойно. Даже странно — он не чувствовал сейчас ни страха, ни волнения, точно вовсе и не его еще пять минут назад била дрожь...

Автомат Саша отнес в небольшой полуразрушенный сарай, где раньше хранили сено. Теперь здесь была его база. Здесь, в сене, он прятал мешок с продуктами, патроны, здесь ночевал.

Отыскать партизан оказалось не так-то просто. Днем Саша бродил по лесным дорогам, поросшим травой, по заброшенным просекам, по едва заметным, прошлогодним тропинкам. Он вслушивался в тишину, все ждал, что вот сейчас его окликнет партизанский часовой. Но лес был тих и безлюден. Только с шорохом опускались па землю листья.

Наступил сентябрь; по ночам теперь все чаще выпадали густые туманы, и к утру одежда набухала, тяжелела, становилась сырой и холодной.

Иногда с рваным мешком за плечами, в старой, растрепанной ушанке, Саша появлялся в соседних деревнях, прислушивался к разговорам, пробовал расспрашивать о партизанах. Но люди были недоверчивы и настороженны. Одни отмалчивались, другие смотрели на него сердито: иди, иди, парень, своей дорогой...

Говорили, что немцы уже у самого Ленинграда. По ночам в небе гудели, надрываясь, немецкие бомбардировщики — они шли на север.

Саша лежал в темноте, смотрел в звездное небо, и порой его охватывало отчаяние: может быть, и нет никаких партизан, может быть, только он один бродит по лесу со своим автоматом.

«Один... Ну и пусть один...» — упрямо думал он.

Днем он снова выходил к дороге, прятался в кустах, терпеливо ждал. Когда появлялась немецкая машина, стрелял по ней длинной очередью. Вот вам! Получайте! Получайте!

Он видел: солдаты торопливо, точно игрушечные, переваливались через борт машины, бросались в придорожную канаву, открывали огонь — наугад, по кустам. Войти в лес они не решались.

«Боятся! — с радостной злостью думал Саша. — Боятся! Значит, есть все-таки партизаны. Есть!»

Но проходили дни, уже сентябрь перевалил на вторую половину, а он все воевал в одиночку.

Однажды ночью по стенам сарая зашуршал дождь.

Было холодно, и Саша долго ворочался, поглубже зарываясь в сено, стараясь согреться.

Уснул он только под утро. Ему снилось, что возле самого поселка идет бой. Снилось, что вернулись наши.

Он проснулся и долго лежал с закрытыми глазами. Ему хотелось, чтобы сон продолжался. Но что это? Выстрелы не прекращались. Они доносились издалека, со стороны хутора.

Саша схватил автомат, выскочил из сарая. Только бы успеть. На улице было светло, мокрая трава хлестала по сапогам.

Пока он пробирался к хутору, перестрелка затихла. Пригибаясь, прячась в кустах, Саша выбрался к дороге.

На дороге, уткнувшись радиатором в кювет, стояла машина. Вокруг были рассыпаны стреляные автоматные гильзы.

Неожиданно в кустах за дорогой что-то шевельнулось. Немец?

Саша лежал не двигаясь в мокрой траве и чувствовал, что тот человек в кустах тоже замер и тоже следит за ним.

Так прошло несколько минут. Он не решался двинуться и не решался стрелять.

Наконец оттуда, из-за дороги, донеслось негромкое:

— Эй, парень... Свой, что ли?

Саша вскочил на ноги, и сразу навстречу ему поднялся высокий человек с немецким автоматом в руках.

— Чуть не пристрелил тебя... — сказал он, усмехаясь.

Они шли по лесу довольно долго, пока не оказались на просторной лесной поляне.

Первое, что увидел здесь Саша, — это были коровы. Четыре коровы мирно паслись на поляне. Слева возле землянки ходил часовой с винтовкой. Дальше, у самых деревьев, раскинулись два шалаша, тут же, прикрытые ветками, лежали какие-то ящики. Человек в порыжевшем старом плаще-дождевике сосредоточенно снаряжал автоматный диск.

Во всем здесь чувствовалась какая-то уверенность, спокойствие какое-то, даже обыденность, словно люди эти живут здесь давно, уже обжились, устроились и спокойно делают свое дело. А главное — все это было такое свое, родное, довоенное, что Саше даже не верилось: неужели окончились блуждания по лесу, одинокие ночевки в сарае?..

Сейчас он даже как-то не думал, что его могут не взять, могут попросту не оставить в отряде.

Понял он это позднее, когда его провели к командиру и два человека, одетые совсем обычно — по-граждански, начали расспрашивать его. Одного из них Саша знал — это был секретарь райкома; он приезжал к ним в поселок. Теперь он смотрел на Сашу пристально, даже с любопытством.

— Ну и сколько же тебе лет?

— Шестнадцатый, — сказал Саша, отводя глаза в сторону. Он был уверен, что выглядит взрослее: он был рослый, большерукий, широколицый. В деревне все говорили, что он выглядит старше своих лет.

Но секретарь покачал головой:

— Маловат... Да-аа... Маловат, пожалуй...

Саша молчал. Такая уж у него была привычка: даже в школе, если нужно было оправдываться, если нужно было что-то объяснить, сказать в свою защиту, он сразу терялся, краснел и только нелепо улыбался и переминался с ноги на ногу.

Выручил его сам секретарь:

— Вот пришел ты к нам в отряд, а знаешь, как люди наши живут?

— Ага, знаю, — негромко сказал Саша.

— Что придется голодать, может, по нескольку дней ничего не есть, — знаешь?

— Знаю.

— Что придется рисковать жизнью, придется ночевать прямо в лесу, под открытым небом, в любую погоду, — знаешь?

— Знаю.

— Ну, а если... — секретарь сделал паузу, подбирая слова, — ну, а если попадешь к немцам... Будут пытать... Ты думал об этом?

Саша молча кивнул.

Он знал, что сможет вынести все, лишь бы остаться здесь, среди своих. Он просто не мог подумать, что будет иначе.

— Ну а автомат у тебя откуда? — неожиданно спросил второй — тот, что до сих пор все молчал и задумчиво покусывал травинку.

— Автомат? С немца снял, со связного...

И Саша коротко и сбивчиво рассказал о своем первом выстреле и о мотоцикле, спрятанном в кустах.

— Если не верите, можете сами посмотреть, — добавил он сердито.

Командир засмеялся.

— Да у тебя, оказывается, и боевое крещение уже есть. Ну тогда придется оставить. Делать нечего.

— Спасибо, — сказал Саша.

Ему хотелось вот сейчас, сию же минуту сделать для этих людей что-то особенное, что-то очень важное. Он только не знал еще — что.

Третьи сутки отряд уходил от карателей. Третьи сутки тридцать усталых, измученных бессонницей людей вели беспрерывные бои с четырьмя сотнями отборных немецких солдат.

Ночью каратели дважды окружали партизан и дважды отряд вырывался из окружения. В темноте отряд петлял по лесу, стараясь запутать следы и оторваться от противника.

Но на рассвете, когда всем казалось, что наконец это удалось, вдали снова захлопали выстрелы.

Отряд остановился возле узкой просеки. Лес здесь был чистый, прозрачный, — до войны местный лесник гордился им. А теперь тридцать измотанных человек мечтали только об одном — как бы выбраться из этого проклятого леса.

Партизаны столпились возле командира. Выстрелы все приближались. У командира было худощавое лицо и красные от бессонницы глаза. И у него не было даже времени, чтобы выбирать решение.

— Остается один выход, — негромко сказал он, — принять бой. Пять человек останутся прикрывать отход отряда. Добровольцы есть?

— Есть, — сказал Бородулин.

— Есть, — услышал он сзади.

— Есть, — раздалось справа. Пять человек отошли в сторону.

Несколько секунд командир колебался. Он смотрел на Сашу.

Саша давно уже был полноправным бойцом отряда. Вместе со всеми он узнал горечь тяжелых поражений, когда в октябре немцы разгромили партизанскую базу; вместе со всеми, раненый, в рваных сапогах, переходил зимой линию фронта, вместе со всеми отправлялся на самые опасные задания... Он имел право быть добровольцем. И он хорошо знал, что в отряде существует неписаный закон: добровольцам не отказывают.

И все-таки командир колебался.

— Да вы не бойтесь, — сказал Саша, — я сумею уйти... Мне же проще...

Это было правдой. Он не раз выходил из самых тяжелых положений. Не зря с прошлой зимы поблескивал на его гимнастерке орден боевого Красного Знамени.

— Ладно, — сказал командир, — оставайся. — Он больше ничего не сказал. Он тоже не любил лишних слов.

Пятеро остались одни. Они проверили автоматы и растянулись в цепь.

В лесу горьковато пахло мокрой корой и прелыми листьями. Косые солнечные лучи рассекали воздух.

И совсем недалеко среди деревьев уже мелькали одинаковые зеленые фигуры.

...Вначале они вели бой все впятером, потом их осталось четверо, потом — трое. Они медленно отступали, перебегая от дерева к дереву. И Саша тоже перебегал от дерева к дереву и все стрелял и стрелял короткими очередями. Автомат трясся в его руках, в ушах звенело. Он ругался яростными, злыми словами и не слышал сам себя. Стреляные гильзы бесшумно падали в траву.

Потом Саше показалось, что он остался один. Справа и слева еще гремели автоматные очереди, но те двое либо уже погибли, либо он просто потерял их из виду.

Сколько прошло времени? Саша не знал. Может быть, два часа, а может быть, десять минут. В бою никогда не знаешь, сколько прошло времени. «Еще немного, еще...» — говорил он себе.

Было жарко, на гимнастерке медленно расплывались темные пятна пота.

Сколько же все-таки прошло времени?

Он перезарядил диск и подумал, что теперь уже не стоит экономить патроны.

Выстрелы стали реже. Саша понял, что немцы окружают его. Они действовали осторожно расчетливо. Они медленно обходили его, и скоро кольцо должно было замкнуться.

Пожалуй, еще можно попытаться уйти...

Но он продолжал по-прежнему отстреливаться и перебегать от дерева к дереву. Он знал, как дорога для отряда сейчас каждая минута.

Еще немного, еще...

Потом наступила короткая передышка. Кольцо замкнулось. Только далеко слева ухали гранатные взрывы.

Немцы что-то кричали. Может быть, они предлагали сдаваться.

Саша поднял голову и посмотрел на небо. Солнце уже стояло высоко — над самой головой. Значит, все же прошло немало времени...

Он вытер рукавом пот со лба, вынул гранату и стал ждать.

Отряд уходил все глубже и глубже в лес. И чем Дальше уходил отряд, тем слабее становилась там, позади, далекая перестрелка. Выстрелы звучали все реже. А потом стало совсем тихо.

Двадцать пять человек молчали и продолжали упорно идти вперед.

Лида сидела на старом скрипучем стуле у небольшого чердачного оконца и покачивалась. Она любила покачиваться и слушать, как скрипит стул: «Пи-и... Пи-и...» Словно птица щебечет.

Увидела бы бабушка, непременно сказала бы сердито: «Не елозь. Не качель».

Но бабушка на огороде который раз перекапывает картофельник. Там уж и самой малой картошины — с горошину — и то не осталось. А бабушка все копает. Верно, забыться хочет в работе.

«Пи-и... пи-и...» — поскрипывал старый стул, а Лида прислушивалась к скрипу и вспоминала...

Еще до войны приехала она к бабушке сюда, в Подмосковье, на каникулы.

Несколько месяцев всего и прошло с того дня, а кажется, было это давным-давно!

Бабушка встретила ее на Ленинградском вокзале в Москве. И пока перебирались на автостанцию, Лида восторженно смотрела на московские улицы, залитые жарким летним солнцем, шумные, веселые.

Потом ехали в автобусе до Рузы.

Потом на лошади до Иванова. Лида закрывала глаза, подремывала, и виделась ей сквозь сон веселая, яркая столица.

А потом началась война. Бабушка не пустила Лиду в Ленинград, домой, к маме.

— Не бывать Гитлеру здесь. Погонят, — говорила она убежденно.

Лида даже начала было учиться в местной школе. Но фашисты все-таки пришли.

Днем и ночью грохотали где-то возле Рузы пушки. Выли самолеты. Ревели моторы машин.

Фашисты рвались к Москве.

— Все равно не пустят, — твердила бабушка. — Не бывать Гитлеру в нашей Москве.

По ночам Лида слышала, как бабушка ворочается, и вздыхает, и всхлипывает от горя.

«Пи-и... пи-и...» — поскрипывал старый стул, а Лида думала и смотрела в оконце.

И пусто-пусто, даже курицы не увидишь. Вдруг Лида заметила какое-то движение вдали, края деревни. Словно бы кто-то дорогу перебежал, то-то серый.

За оконцем пустая, словно слепленная из грязи улица. И избы словно сложены из обгорелых спичек, мокрые, тоскливые. Это потому, что идут дожди, и еще потому, что война. И даже деревенская улица и старые избы тоскуют в неволе.

«Пи-и...» — скрипнул стул и замолк. Лида потерла ладошкой пыльное стекло. Показалось?

Нет... Вот еще одна серая фигура, за ней еще и еще... Немцы... Обычно они входили или въезжали в деревню не прячась. Ловили свиней, кур, уток. Тащили подушки, платки — все, что под руку попадает.

Отчего ж сейчас они перебегают улицу крадучись и скрываются в поросшем ольхой овраге? I Верно, затеяли что-то. Что? От кого они прячутся? Почему прячутся?

Лида прижалась носом к холодному стеклу.

Два советских танка, сердито рыча и переваливаясь через кочки, двигались лесом.

Передний танк вел старшина Иван Мороз, опытный, бывалый танкист. Лицо у него было темное, обветренное. Над карими глазами нависли рыжеватые клочкастые брови. На гимнастерке горели два боевых ордена.

Другой танк вел сержант Алеша Сенцов, молодой, голубоглазый, с ямочкой на подбородке, застенчивый парень. Алеша мечтал о подвиге, был влюблен в старшину Мороза, старался во всем подражать ему. Даже говорил с хрипотцой, как старшина.

Лес был рыжим. Прямо на раскисших дорогах росли грибы. Их никто не собирал. Они падали на землю огромными мокрыми блинами.

Алеша вел свой танк, как было приказано: по следу впереди идущего. И напряженно следил, как из-под его гусениц выползает нарезанная на кирпичики темно-коричневая земля. Будто танк раскладывал на дороге крупные «буханки хлеба».

Алеша родился в Москве, мальчишкой жил на даче недалеко отсюда, возле самой Рузы. И вот сейчас он вел машину по родному Подмосковью, узнавая и не узнавая его.

Танки шли в разведку. Дикой и нелепой казалась сама мысль о том, что рядом, в Рузе, фашисты. Их танки, их пушки, резкая картавая речь, звонкие каски, короткоствольные автоматы. Нелепо и обидно.

Танки вышли из леса. Старшина прибавил скорость. И Алеша прибавил. Впереди показалась деревня.

«Это и есть, верно, Иваново», — подумал Алеша.

Они влетели в село, разбрызгивая в стороны мутные лужи. Водители внимательно вглядывались в смотровые щели. Пулеметчики были наготове.

В центре села, на вязком перекрестке, старшина Мороз остановил свой танк, но мотора глушить не стал.

Рядом с танком старшины Алеша поставил свой. Откинулись крышки люков. Старшина высунулся.

— Вроде тихо.

Из ближайшей избы выглянула старуха. Ошеломленно уставилась на алые звезды на броне и алые звездочки на шлемах.

— Что, бабушка, глядишь? Не узнаешь? — ласково спросил старшина.

Старуха всплеснула руками.

— Родименькие! Да отколе ж вы взялись? Неужто конец супостату? Конец проклятому? — Она заплакала, засморкалась в старенький выцветший передник.

— Еще не конец, бабушка. Но скоро будет. Немцев в селе много?

— Нету... Набегают, изверги. Поберут чего под руку попадет. Все в лесу прячем. Да разве всю жизнь в лесу упрячешь? На вас надежда, солдатики!

— Не сомневайтесь, — строго сказал старшина.

В чердачное окошко Лиде видны были подошедшие танки. Сначала она подумала, что они фашистские. Потом приметила алые звезды на броне и глазам своим не поверила.

«Наши! Откуда ж они взялись тут? Ведь фронт где-то под самой Москвой. Прорвались? Наступление? Неужели гонят фашистов, а она сидит тут на чердаке и ничего не знает? И почему танков всего два?..»

А немцы?.. Лида обмерла, даже дыхание перехватило. Вот зачем немцы спрятались в овраге. Узнали, наверно, про наши танки. Вот и спрятались. Чтобы напасть внезапно.

Засада!

Танкисты попадутся и погибнут. Ведь они не знают, что устроена засада. Надо их предупредить! Во что бы то ни стало! Немцы увидят?.. Пусть... Надо предупредить!..

Лида скатилась по узкой лесенке вниз, больно ушибла колено. В сенях торопливо сунула ноги в резиновые сапожки, проворно надела пальтишко и, уже на ходу накидывая на голову пестрый платок, выбежала на улицу.

Зачавкала под ногами грязь, разлетелись в стороны мутные брызги. Скорее! Скорее!..

Лида побежала, задыхаясь, к танкам.

— Товарищи... танкисты! Уходите! Вас окружают! Там — фашисты! — Лида показала рукой за избы, где был крутой овраг, повторила торопливо: — Уходите быстрее!

— Спасибо, сестренка! — старшина сдвинул клочкастые брови. — Сейчас мы их стеганем!

Он захлопнул люк. Взревел мотор. Танк пробежал по улице, потом развернулся, вспахав гусеницами землю, и ринулся вниз, в овраг. Алеша быстро и точно повторил маневр старшины.

Фашисты не ожидали нападения. Они ползли навстречу танкам. Увидев вдруг перед собой тяжелые лязгающие гусеницы, повскакали и бросились врассыпную. Но было уже поздно. С танков ударили пулеметы...

Когда танки, прочесав ольшаник, выбрались из оврага на деревенскую улицу, Алеша краем глаза заметил на перекрестке ту самую девчушку. Она стояла прямо на дороге, простоволосая и махала ему пестрым головным платком. Отчаянная девчонка!

Но не один Алеша видел девочку. Заметили ее и фашисты. Обер-лейтенант приказал поймать ее.

Когда Лиду привели, обер-лейтенант достал из металлического портсигара тоненькую сигарету, хрустнул зажигалкой, закурил.

Лида заметила, как трясутся у него руки.

— Так это ты предупреждала русский танки об наш передвижений?

Девочка молчала.

Обер-лейтенант жадно затянулся несколько раз. Он был рад, что остался жив. Это был такой кошмар, когда танки повернули и ринулись прямо на них! И все из-за этой девчонки!

— Тебя как называют?

Странные люди эти русские. Такая маленькая и молчит.

— Я спрашивайт: тебя как называют?

Девочка отвернулась и посмотрела куда-то в угол.

— Я буду тебя повешать, — улыбнулся обер-лейтенант и пустил струйку едкого дыма прямо Лиде в лицо.

Девочка поморщилась.

Обер-лейтенант посмотрел в окно. На улице стояла телега, и несколько солдат складывали на нее убитых.

— Я достоправильно знаю, ты русских предупредила. И я буду тебя повешать! Тебе не есть страшно?

Девочка шмыгнула носом и вдруг засмеялась тихонько.

От этого смеха обер-лейтенанту стало не по себе.

— Повесить! — крикнул он по-немецки солдатам, которые привели девочку и стояли возле дверей. — И побыстрее!

Солдаты схватили Лиду за руки, вытолкали из избы а улицу и зашагали по дороге: девочка посередине, солдаты по бокам. У одного из них была веревка.

Лида шла по нарезанной кирпичиками дороге. Скоро вся земля покроется такими кирпичиками. Они придут, наши» танки! Они пойдут на запад и будут идти до тех пор, пока не прогонят с родной земли всех фашистов!

Придорожные березы бросали ей под ноги листву. Листва была желтой-желтой, и на каждом листке были видны тоненькие жилки. Она старалась не ступать на листья, чтобы не помять их и не запачкать.

Возле своей избы стоял Женька, ее одноклассник. Они сидели на одной парте. Лицо у Женьки встревоженное.

— Куда тебя?

— Вешать, — сказала Лида и помахала ему рукой.

Женька не поверил.

Солдаты подвели девочку к липе и задрали головы, выбирая сук поудобнее. И она поднял голову и будто впервые увидела эту липу. Липа была старой, толстой, раскидистой, а листва на ней — почти совсем зеленая. Липа продолжала жить.

Солдат перекинул веревку через сук. Другой стал завязывать на ее конце узел, делать петлю.

Лида следила за движениями грубых, перепачканных землей пальцев. Старалась не думать о том, что они вяжут петлю для нее. Стало страшно. Стало очень страшно, потому что чужие солдатские лица были спокойны. И пальцы двигались спокойно. Словно вязали не петлю для человека, а обыкновенный узел.

Лида отвела от них взгляд. Посмотрела на деревенскую улицу, на темную землю, покрытую пятнышками опавших листьев. В Ленинграде, в парке Ленина на Петроградской стороне, столько бывает в это время листьев, что и земли не видно. Они шуршат, шуршат, словно шепчут тебе о чем-то...

Тот солдат, что вязал петлю, молча подтолкнул девочку к дереву. Набросил петлю на ее шею, будто бы примерял. Потом затянул. Лида закашлялась, руками раздернула петлю.

Солдат засмеялся.

Два раза обрывалась веревка, когда ее тянули солдаты.

Лида понимала, что умрет. Но умереть надо было достойно. Чтобы фашисты никогда не узнали, что ей было страшно. С презрением посмотрела она на солдат. Сказала сквозь зубы:

— Сейчас я вам покажу, как надо.

Встала на огромный валун, что лежал под липой, и, когда натянулась веревка, прыгнула с него...

Наступила зима.

Фашистов добивали под Москвой. Снег укрывал пепелища, засыпал разбитые фашистские пушки, минометы, мертвых солдат возле них...

На дорогах снег был нарезан кирпичиками. Здесь прошли краснозвездные танки. И среди них был танк Алеши Сенцова. Он ворвался в деревню Иваново и остановился на том же перекрестке, что и тогда, осенью. Алеша открыл люк и выскочил из машины.

Из избы вышла та же старуха, только она казалась гораздо старее.

— Здравствуйте, бабушка! Вот и мы пришли! Насовсем!

Старуха закивала, задергала головой. По щекам ее текли крупные слезы.

— Бабуся, девочка тут была в пестром платке. Она нас осенью спасла. Помните? Когда немцы нас окружили. Мне бы повидать ее!..

Старуха все трясла и трясла головой.

— Повесили ее в одночасье. Вон на той липе повесили, ироды.

— Девочку? — голос Алеши дрогнул.

— Повесили, милую... — Старуха вдруг села в снег и заголосила, раскачиваясь из стороны в сторону.

Алеша поднял ее, спросил осторожно:

— Родня ваша?

— Все мы, сынок, родня нонче, когда беда такая... Бейте их, жгите дотла, дотла!..

— Прощайте, бабуся. — Алеша забрался в танк.

И танк, будто поняв хозяина, рванулся вперед. Но Алеша сдержал его. Круто развернул, подняв снежную пыль. Выглянул из люка.

— А как звали ее, бабушка?

— Лидой. Матвеева Лида. Из Ленинграда она. Лида Матвеева.

Танк ушел, а старуха долго смотрела вслед, и по щекам ее все текли и текли крупные слезы.

Нелегкий путь прошел Алеша, старшина Алексей Сенцов. Тонул. Горел.

В госпиталях лежал дважды.

И снова — переправы, бои, села, города.

И каждый раз, когда приходилось трудно, Алеша вспоминал девочку из деревни Иваново, ленинградскую пионерку Лиду Матвееву. Как живая, вставала она в памяти: в резиновых сапожках, заляпанных грязью, в пестром платке, из-под платка выбивалась светлая-светлая, будто соломенная, прядь.

Лида Матвеева всегда была рядом. Помогала выползти из горящего танка, выплыть на берег, выжить, победить.

И в память о ней в освобожденных городах на обгорелых стенах домов старшина Алеша Сенцов писал мелом две буквы: «Л. М.» — Лида Матвеева.

Разведчик был отважен и ловок. Он пробрался в гущу позиций противника и высмотрел все: сколько пулеметов и пушек, где находятся склады снарядов, где расположен штаб. Он слышал, как переговариваются часовые.

— Теперь уже скоро, — сказал один.

— Да. Совсем скоро, — ответил другой.

«Скоро — это когда они пойдут в наступление. Но теперь они нас не захватят врасплох», — подумал разведчик.

Осторожно, так что не хрустнула ни одна даже самая тонкая ветка, не шелохнулся ни один лист на кустах орешника, он начал ползти назад. И вдруг замер: на ветке сидела белогрудая птица. Разведчик полз так тихо, что она подпустила его близко-близко. Выпрямиться — и достанешь рукой!

У разведчика загорелись глаза. Он узнал птицу: щеглиха!

Щеглы были его любимцами — доверчивые, хлопотливые, неунывающие певуны, гроза вредителей-насекомых, враг сорных трав, семенами которых они питаются. Сколько разведчик помнил себя, у них в избе всегда жили щеглы. Их держал отец; потом, когда отец умер, клетки перешли к старшему брату, а потом и к нему — разведчику.

Разведчик чуть слышно засвистал по-щеглиному: «Пюи-пюи...»

Щеглиха покосилась на него блестящей бусиной круглого глаза. Разведчик увидел, что в клюве у нее белеет муравьиное яйцо.

Разведчик осторожно двинулся дальше. Щеглиха, все еще продолжая сидеть на ветке, судорожно затрепетала крылышками.

— Да сиди ты, глупая, — прошептал разведчик. — Ты ж меня выдашь...

Он приподнял голову, оглядываясь, куда ползти дальше, и вдруг увидел на земле щеглиное гнездо, проткнутое палкой, а немного поодаль мертвых птенцов с раскрытыми клювами — это был бессмысленный, жестокий разбой...

Разведчик вскочил на ноги. Испуганно вспорхнула щеглиха, задрожали ветки орешника, затрещали сучья под ногами разведчика, и тотчас в лагере противника поднялась тревога.

— Стой! Стой! Стой! А-а, попался! Теперь не убежишь! — это кричали вражеские дозорные.

А разведчик стоял во весь рост, злой, взъерошенный, со сжатыми кулаками и вовсе не пытался бежать.

Его окружили, стали вырывать оружие. Лишь тогда он ответил:

— Буду я вам попадаться... Да я с вами вообще не играю. Вы гнезда разоряете. Это ты, Васька? Ты?..

Васька, двенадцатилетний мальчишка в милицейской фуражке с синим лоскутом на околыше, в трусах и босой, но зато с настоящей командирской сумкой на боку, грудью толкнул разведчика:

— Ишь ты, хитрый какой! Его в плен захватили, он сразу — не играю.

— И не буду!

— Жалостливый какой. — Васька отступил назад и, словно глашатай на площади, обвел рукой вокруг. — Внимание! Смотрите на него: Колька Леонтьев — защитник пернатых!.. А если настоящая война будет, врагам тоже скажешь: «Воевать с вами не буду — вы птичек обижаете... Тю-тю, мои птенчики...»

Еще мгновение — Васька и Колька Леонтьев, сцепившись клубком, катались по траве.

— Васька, ты ему прием покажи! — кричали «синие».

Подбежали «красные» — у них на шапках были красные лоскуты — и тоже стали кричать:

— Колька! Ты за голову хватай — Васька кусаться любит!..

Но вдруг и те и другие умолкли, а Коля почувствовал, что его сильно тянут за ухо.

— Это нечестно! — закричал Коля, мотая головой и невольно освобождая Васькину шею. Васька изловчился и укусил его за руку.

— Это еще что такое! — Коля узнал голос своего старшего брата Андрея.

— Ну вот, вечно ты. — Коля отпустил Ваську и поднялся с земли.

Васька тоже встал и, размазывая по щекам слезы, заныл:

— Ты меня за шею, да?.. За шею... А что у меня шея — казенная?..

У Коли очень болел локоть, но он молчал.

— Как маленькие, — продолжал Андрей. — Ну что не поделили?..

— Мы в «красных» и «синих» играли, — с обидой ответил Коля. — А он щеглиное гнездо палкой... И птенцов побил... А щеглиха прилетела и сидит. — Коля умолк, заметив вдруг, что Андрей слушает совсем не его, а музыку, доносящуюся от деревни, — это у дома, где был сельсовет, гремело радио.

— Ты мне нужен, пошли, — с какой-то удивившей Колю медлительностью в голосе сказал Андрей. — Вы, — кивнул остальным ребятам, — тоже по домам идите. Там вас отцы да матери ждут. — Он снова прислушался к музыке и прибавил совсем загадочное: — Не до игрушек теперь... Да-а...

И, не ожидая ответа, он зашагал к околице. Коля побрел за ним.

Когда они подошли к сельсоветскому дому, Коля увидел, что под столбом с репродуктором молча стояли почти все жители деревни.

Музыка уже не играла, а из репродуктора раздавались слова:

— Враг жесток и коварен, он тщательно готовился к нападению на нашу страну, но советские люди уверены — враг будет разбит, эта война принесет гибель фашистской Германии...

— Ой! — воскликнул Коля. — Война! — Он поглядел на Андрея. — По-настоящему? Как с белыми воевали?

— Война, — ответил Андрей. — Уже Киев бомбили.

Коле вдруг стало стыдно своей палки-винтовки, торчавшей у него за спиной. Он осторожно снял ее и швырнул под изгородь.

А из репродуктора доносилось:

— Советские люди отстоят Родину, они не позволят Врагу растоптать счастливое будущее своих детей.

Андрей положил руку на плечо Коле.

— Я, Коля, должен срочно в Лугу уехать. Может, меня там сразу в Красную Армию призовут, один останешься. Ты тетку Веру, как родную мать, слушай.

— Тебя воевать возьмут? — с занявшимся духом спросил Коля. — Тогда пусть и меня берут. Тетка Вера знаешь какая? Да и никакая она нам не тетка, просто на квартире живем.

Громкие звуки марша, хлынувшие из репродуктора, заглушили его слова.

— Тетку Веру слушай, — повторил Андрей, наклонившись к Коле. — И чтоб без всяких капризов. Деньги буду присылать. Она тебе теперь вместо отца-матери. Понял?

— Понял, — недовольно ответил Коля. — Всегда вы, взрослые, по-своему делаете...

Так кончилось детство. Васька, правда, пытался еще раз затеять игру в войну, но никто из ребят не захотел быть фашистом, а играть в «синих» и «красных» было неинтересно.

Да и некогда стало играть! Каждое утро ребята собирались у школы и вместе с учительницей шли на колхозные поля, чтобы хоть немного заменить взрослых, ушедших на фронт. Дел было много: пололи овощи, потом начали рыть щели-бомбоубежища. И так — все дни. По-другому представлял себе раньше Коля свою жизнь в военную пору. Эх, если бы ходить в лихие атаки, огнем пулеметов отражать вражеские цепи, гранатами подрывать танки, — вот это была бы война! И чтобы тишину вспарывали разрывы снарядов, а смельчаки разведчики уничтожали бы вражеские штабы. И чтобы среди героев обязательно был бы и он, Коля Леонтьев, — вот это была бы война! А тут — копай да копай бесконечные щели-бомбоубежища.

Село их стояло в стороне от дорог, и за первые недели войны в нем почти ничего не изменилось. Так было до той самой августовской ночи, когда окна изб задрожали от гула десятков моторов и лязганья танковых гусениц. Потом все стихло. Утром узнали, что за селом расположился танковый полк и зенитные батареи.

Мальчишки сразу же попытались пробраться туда. Их задержал часовой, отвел к командиру. Тот угостил ребят сгущенным молоком и отпустил, сказав на прощанье, чтобы они больше не приходили.

Ребята решили, что придут обязательно снова, но уже на следующий день на деревню налетели фашистские бомбардировщики. Вместе с другими ребятами Коля работал в это время на поле. Сперва они услышали далекое гудение самолетов. Потом гудение затихло и вдруг послышалось снова, с каждым мгновением становясь все громче и громче. И как-то внезапно самолеты оказались так близко, что ребята разглядели и черные кресты на крыльях и паучью свастику на хвостах.

Облачка разрывов зенитных снарядов окружили самолеты, но те, будто собираясь обрушиться на дома, начали круто снижаться. От их крыльев отделились какие-то черные палочки. Это были бомбы, потому что, едва только они достигли земли, столбы дыма взметнулись над крышами домов и раздались взрывы. Часто-часто стреляли зенитки. Один из вражеских самолетов вдруг потянул за собой густую полосу огня и копоти и рухнул где-то в лесу, а остальные снова взмыли вверх и, сделав круг, опять начали снижаться.

Страшный рев самолета, летящего низко-низко, как бы прижал Колю к земле. Черная тень стремительно пронеслась вдоль дороги, и рядом с ним что-то дробно зашлепало, поднимая пыль.

Коля увидел, что бежавший впереди него Васька, настигнутый этими пылевыми фонтанчиками, упал, ткнувшись лицом в дорогу.

— А-а! — закричал Коля, понимая, что фонтанчики — это следы пуль, что Васька убит или ранен и что его сейчас тоже настигнут пули, и все-таки подбежал к другу и стал оттаскивать его с дороги.

Земля вдруг встала дыбом. Что-то подхватило Колю и швырнуло прямо на кусты. А когда он очнулся, то, еще не открывая глаз, почувствовал, что его крепко держат сильные руки старшего брата.

— Колька, братуха ты мой славный, — как будто издалека услышал он голос Андрея, — да ты посмотри, как фашисты от наших зениток удирают...

— Васек где? — спросил Коля.

Андрей как будто не расслышал его вопроса и продолжал:

— Сам-то ты как? Чувствуешь-то как себя?

— Убит? — спросил Коля и посмотрел брату в глаза.

Андрей ответил не сразу и как-то нехотя:

— Плохо с ним. Его в полевой госпиталь отвезли. А у тебя, кажется, и царапин нет?

— Царапины есть, — отозвался Коля глухо.

А часа через три они уже тряслись на телеге: оказалось, что Андрей приехал специально, чтобы забрать Колю к себе, в город Лугу, где он теперь жил. Узнав это, Коля удивился:

— А почему тебя на фронт не взяли?

Андрей развел руками.

— Так уж... И здесь дело нашлось.

— А где мы там жить будем? — спросил Коля.

— Я у старушки одной полдома снимаю... Да тебе-то что. — Андрей обнял Колю за плечи. — Ты не расстраивайся — я в Луге останусь, ты дальше поедешь. Я буду с тобой как со взрослым говорить: положение очень тяжелое. — Хотя они были одни на телеге и близко никого вокруг не было, он наклонился к брату и прибавил шепотом: — Наш район могут фашисты занять. Они совсем близко уже.

— А ты? — вырвалось у Коли.

— Я останусь, — спокойно ответил Андрей.

— Ты с партизанами будешь?

Андрей ничего не ответил, но по легкой улыбке, появившейся на его губах, Коля понял, что так и есть.

Из Луги Коля уехать не успел — пути, ведущие из города, были перерезаны фашистскими армиями, рвущимися к Ленинграду. А в конце августа вражеские войска вступили в Лугу.

Прижавшись к окну, сквозь узкую щель в плотно закрытых ставнях Коля с ненавистью смотрел, как посередине мостовой идут солдаты в стальных касках и грязно-зеленых мундирах. Солдаты шли, положив руки на автоматы так, будто собирались вот-вот открыть огонь.

Ух, если бы у него, у Коли, было настоящее оружие! Он бы им показал!.. Андрей стоял тут же, у окна, и тоже смотрел на солдат.

Где-то сбоку затрещали выстрелы. Солдаты побежали в ту сторону.

Андрей сказал:

— Страшно?.. Ничего. Им тоже страшно... А будет еще страшней. Ты эти мои слова запомни, Коля...

Когда стемнело, Андрей достал из подполья какие-то плоские свертки, запрятал их под рубаху и через двор выбрался на улицу. Перед уходом он сказал:

— Я дней на пять пропаду. Тут, в подполье, картошка. Варите, жарьте. С хозяйкой не спорь. А вернусь, подумаем, как с тобой дальше быть.

В Луге хозяйничают фашисты. Лучшие здания заняты немецкими солдатами, на улицах валяются трупы, на перекрестке улиц Базарной и имени Кирова — виселица. На ней — трое повешенных... Зондерфюрер Эрнст Рихтер зверствует в Луге. Это он возглавляет тех, что пытают, расстреливают, вешают...

Коля познакомился с соседскими ребятами. Каждый день они собираются в каком-нибудь заброшенном сарае или где-нибудь на огороде и делятся новостями. Новости все тяжелые — о грабежах, о расстрелах, о том, что фашисты ищут по домам наших раненых бойцов. Найдут — и хозяевам дома, и раненым бойцам одна Судьба — смерть.

Были, правда, и другие новости. Один из мальчишек с соседней улицы пробил гвоздем железную бочку с бензином. Утром солдаты бросились к бочке, а она пустая. Ох и ругались фашисты!.. А другой мальчишка подставил гвоздь под колесо грузовика. Солдаты сели в грузовик, а только он тронулся, шина сразу же лопнула. Солдаты куда-то очень срочно должны были ехать. Офицер-эсэсовец волосы на себе рвал из-за задержки...

Коля никому из ребят не говорил, конечно, что его брат связан с партизанами, но сам он об этом все время помнил и смотрел на немецких солдат без страха. Ребята ему даже завидовали.

Андрей вернулся лишь через неделю, ночью, и, когда вошел в дом, то остановился у порога и вдруг начал сползать на пол, цепляясь руками за стену.

Коля бросился, к нему. Андрей оттолкнул его и сказал:

— Э-э, ч-черт! Да не ранен я, просто голова закружилась...

Оказалось, что за всю эту неделю он почти ничего не ел.

Коля кормил его чем мог, старался предупредить каждое желание, а потом, хотя эта мысль пришла ему только что, специально, чтобы ободрить старшего брата, сказал:

— А мы из ребят партизанский отряд собираем.

Андрей чуть не подавился картофелиной.

— Что-о? — спросил он.

— Отряд будет — во, — продолжал Коля. — Восемь человек уже набирается.

Андрей сидел с ошеломленным видом.

— А что? — спросил Коля. — Мы что — маленькие?

— Товарищей твоих я не знаю, — заговорил наконец Андрей. — И ты не знаешь. Не спорь — ты же приезжий! Может, они и надежный народ... Ты им про меня ничего не говорил?

— Нет.

— Честно?

— Честное ленинское! Андрей опять помолчал.

— Без дела, конечно, сидеть нельзя, — Андрей понизил голос. — Знаешь, в чем ты можешь партизанам помочь?

— Ну?

— Я тебе адрес дам и пароль скажу. Тут у нас в городе надо еду носить.

— Еду-у? — разочарованно протянул Коля. — Ну да. Картошку вареную, хлеб.

— Картошку... хлеб, — обиженно повторил Коля. — Вы там воевать будете, а мне картошку носить?.. Тоже мне — подвиг какой!

Он увидел, что лицо старшего брата стало суровым, и замолчал.

Андрей вдруг обнял Колю, крепко прижал к себе и шептал ему в самое ухо:

— Коля, милый ты мой, там же раненые красноармейцы в подвале. Верь мне или не верь, а сейчас важней этого дела нет. И подвига большего нет. Это тебе одному доверяется. Никому чтобы... Понял?

— Понял, — сказал Коля дрогнувшим голосом.

— Я на рассвете опять уйду. Теперь надолго и далеко... Но я приду. — За окном где-то на окраине Луги вдруг грохнул взрыв. — Наша работа. Слышишь?

Коля кивнул, соглашаясь.

— Мы придем, — повторил Андрей. — И мы все вернем назад. И за все, за все рассчитаемся.

Коля впервые в жизни увидел слезы в глазах старшего брата.

Улицы Луги безлюдны. Пробредет старуха нищенка. Пройдут строем солдаты.

Жители стараются не выходить из дому ни утром, ни днем. Так безопаснее.

Но Коля идет по городу с ведром. В ведре варенная в мундире картошка, сверху слой сырых мелких картофелин.

Солдат-эсэсовец останавливает его:

— Эй малшйк... Ты куда несешь этот картошек?

— На базар несу, — звонко отвечает Коля. — У меня бабушка болеет, надо молока купить.

— О-о! — восклицает солдат. — Мольоко — надо, яйки — надо, картошек — не надо... Иди, малшик...

И Коля идет дальше.

Гораздо страшнее было, когда задерживали полицаи из местных лужан, продавшихся фашистам. Эти спрашивали грубо:

— Куда идешь, пацан?

— Хозяйка послала картошку продать на базаре.

— Какая хозяйка-то?

— Акимовна.

— Акимовна... картошку, — передразнивал полицай — А небось зайди к вам — и коркой сухой не угостите... Сад у вас есть?

— Какой у нас сад — все деревья посохли, — вздыхает Коля, — да и картошка тоже плохая.

— Как горох картошка, — ворчит полицай. — Ладно, иди...

Коля и на самом деле идет к базару. Там он постоит с ведром минут десять, затем идет дальше. Но если теперь кто-нибудь задерживает его, он отвечает, что купил картошку.

Вот и разрушенный каменный дом. Здесь до войны был дом отдыха. Теперь это груда развалин.

Коля скрывается в этих развалинах, ощупью пробирается темными подвалами. Но вот он у цели. Коля останавливается и негромко свистит по-щеглиному:

— Пюи-пюи-пюи...

Одна из досок, устилающих пол, отодвигается. Тусклый свет коптилки выхватывает из мрака узкую желтую щель.

— Пришел... пришел, — слышит Коля радостный шепот. — Ты просто герой, парень. Уж мы так за тебя боимся, друг...

Коля спрыгивает в подполье. Там самодельные нары и на них пятеро тяжелораненых красноармейцев. Белеют повязки.

Коля выкладывает картошку, ломти хлеба, кусочки мяса и сала — все, что только удалось принести из дома.

Один из красноармейцев, худой как скелет, в изодранной гимнастерке и синих галифе, с лихорадочно блестящими глазами — он здесь за старшего, — с усилием приподнимается и обнимает Колю.

— Мы еще покажем, — говорит он свистящим шепотом. — Мы за все отплатим...

Коле вспоминается, что такие же слова говорил и Андрей перед расставанием.

— Вы лежите, дяденька, у вас же ноги перебитые, — упрашивает Коля.

Он уже знает, что этот человек лейтенант-артиллерист, но не называет его так.

А лейтенант сильно-сильно прижимает Колю к своей груди.

— Ты же нас от смерти спасаешь, — говорит он и вдруг добавляет тихо и нежно: — Сынок... Сынок ты мой...

И все остальные красноармейцы тянутся к Коле, стараются приласкать, погладить по голове. Коля вырывается из их рук, повторяя:

— Да что ж — маленький я, да?..

Затем он торопливо пересказывает все, что услышал па базаре, узнал от ребят, стараясь, конечно, пропускать новости печальные, и уходит.

Однако, прежде чем покинуть развалины санатория, он наполняет ведро щепками и старой бумагой, чтобы, если кто-нибудь спросит у него, что он делал в разрушенном доме, можно было ответить, что собирал топливо... Так ведь делают многие жители.

И вот наконец Коля дома. Входит в комнату, ставит в угол ведро, устало опускается на скамью и только тут улыбается — дело сделано. На сегодня — довольно. А завтра опять опасный путь по улицам города — мимо фашистских солдат, мимо полицаев и эсэсовцев. И это не раз и не два — это каждый день...

В начале октября 1941 года Коля Леонтьев был схвачен эсэсовцами неподалеку от развалин, где скрывались раненые бойцы, и зверски замучен, но не сказал ни слова о том, куда исчез его старший брат и кому сам он ежедневно носил продовольствие.

Так оборвалась эта жизнь.

И так осиротели все щеглы и щеглята.

Альке снится сон.

Будто дядя Коля, моторист с бронекатера, спрашивает его, Альку:

— А ну, скажи, юнга, почему моряки носят тельняшки?

Алька вчера впервые в жизни надел новенькую матросскую рубаху. Синие полосы на ней — ярко-ярко-синие, а белые — совсем белоснежные. И ткань, плотная, приятная на ощупь. Он даже во сне чувствует.

— Не знаю, дядя Коля, — отвечает Алька. Он хотя и спит, но хорошо помнит, что дядя Коля — никакой и не дядя, а гвардии старший матрос Потапов. Дядей Колей его зовут потому, что он старше всех на катере. Но «на службе» — Альке очень нравится это слово: «на службе» — к нему так обращаться нельзя. Надо по уставу: товарищ гвардии старший матрос. Это Алька уже усвоил.

Еще он помнит, что теперь служит на бронекатере-92 юнгой. Служит вместе с отцом, Петром Ефимовичем Ольховским. Это такое счастье, что Алька даже улыбается во сне. Правда, отца теперь тоже нельзя называть «папа». Он — гвардии инженер-лейтенант, но какое это имеет значение, если Алькина мечта наконец исполнилась, и он, юнга Олег Ольховский, вместе со взрослыми будет бить фашистов...

— Юнга, подъем, — слышит он совсем над ухом и не может понять, кому принадлежит этот голос.

Алька так и просыпается — с улыбкой. Перед рундучком стоит матрос Алексей Куликов. Это он показывал Альке весь корабль «от киля до клотика», а потом привел его в кубрик — так называется жилое помещение для матросов, — подвел к рундуку и сказал:

— Здесь спать будешь. Ясно?

— Ясно, — мотнул Алька головой.

— Комсомолец?

— Нет еще, — смутился Алька. — Пионер.

— А чего ты смущаешься? — устыдил его Куликов. — Пионер — всем ребятам пример. Так, что ли? Значит, придется тебе быть образцовым юнгой на нашем корабле. Ясно?

— Ясно, товарищ гвардии матрос, — ответил Алька, вытягивая руки по швам.

— Хорошо, юнга, хорошо, — заулыбался Куликов, оценив Алькину выправку; и Алька подумал, что с ним он подружится. Ведь Куликов почти такой же молодой. Ну, года на четыре старше. А с виду совсем как старшеклассник из 288-й школы в Ленинграде, где Алька учился до войны.

И вот теперь Алеша Куликов стоял перед Алькиным рундуком, а юнга вытаращил на него глаза и от удивления не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Вчерашний матрос Куликов в серой брезентовой робе, конечно, отличался от сегодняшнего — в синей форменке и черных брюках с тщательно отглаженным рубчиком. Но не это поразило Альку. На груди у Куликова на маленькой алой планочке висела золотая звездочка Героя, а рядом на большой, тоже алой планке — орден Ленина.

— Герой! — прошептал Алька еле слышно и с испугом подумал, что, должно быть, он еще спит, потому и мерещится всякое.

— Ну, что глаза вытаращил, будто иллюминаторы? — потерял терпение Куликов. — Вставай!

Алька совсем запутался, где сон, а где явь, зажмурился и робко спросил Куликова:

— А вы — во сне или не во сне? И это тоже? — показал он, открыв глаза, на Золотую Звезду и орден.

Куликов расхохотался, да так громко и весело, что стало ясно: не во сне, конечно.

— Ну и здоров же ты спать, юнга, — проговорил Куликов сквозь смех. — И на подъем тяжел. Стотонным краном от подушки не оторвешь. — Потом вдруг стал сразу серьезным и скомандовал: — На зарядку становись! Учти, это все уже наяву происходит, юнга.

Алька выскочил из-под одеяла и начал быстро одеваться. Он никак не мог оторвать глаз от груди Куликова, но не мог и не спросить:

— Так, значит, вы — герой?..

— Герой, герой! — опять весело закричал Куликов. — И ты станешь героем, если не будешь долго под одеялом нежиться. Марш на зарядку!..

Алька, оглядываясь на Куликова, заторопился к трапу.

После зарядки и умывания был подъем флага. Вся команда построилась вдоль борта корабля. И на соседних катерах, которые стояли далеко один от другого, команды тоже строились к подъему флага. Алька стоял «на левом фланге» и не сводил глаз с героя.

«Надо спросить, как он совершил подвиг», — подумал Алька, по в это время на палубу вышел командир бронекатера — лейтенант Чернозубов. Вахтенный Куликов подошел к нему четким шагом и доложил:

— Товарищ, лейтенант, команда бронекатера девяносто два построена к подъему флага.

Командир поздоровался с командой и, выйдя на середину, скомандовал:

— На флаг смирр-но! Флаг поднять!

Алеша Куликов стоял уже у мачты и, как только раздалась команда, стал поднимать флаг. Замер весь экипаж в строю. Командир поднес ладонь к козырьку, отдавая честь корабельному знамени.

Булочка начал сердиться. Немецкие часы с черным циферблатом показывали два часа, а смены все еще не видно. Еще в час должны были сменить. Все-таки он не на твердой земле стоит, а висит на дереве, как лесной сыч. Ноги затекли, автоматный ремень врезался в шею. И самое неприятное — курить хотелось. Махорка и зажигалка лежали в левом кармане. Но курить на боевом посту нельзя. Хотя кто увидит, что где-то в гуще ольховых ветвей сидит на суку человек и курит? Кругом лес. Неба не видно. Булочка пощупал карман. Там, пожалуй, полпачки махорки. И зажигалка, сделанная из патрона, рядом...

Внизу за высоким ореховым кустом треснул сучок. Смена! Наконец-то. Булочка отодвинул ветку. Сейчас из-за куста покажется рыжая голова Василя. Он должен сменить Булочку. Василь длинный и прямой, как жердь. Его в партизанском отряде звали Оглоблей и еще — Орясиной. Конечно, за глаза так называли. Молчаливый, жилистый Василь, во-первых, был сильный, как бык, а во-вторых, не любил шуток.

Ореховый куст закачался, и в просвете показалась голова, только не рыжая, как ожидал Булочка, а белая и вихрастая. Голова стрельнула по сторонам крупными голубыми глазами и снова исчезла в ветвях. Булочка рванул с шеи автомат, прижал к плечу. Это не смена. Это чужак. Куст орешника не шевелился. Лишь самые верхние ветви чуть заметно раскачивались. В гуще ветвей белели мохнатые ореховые гнезда. Кто-то притаился за кустом. Кто? Ясно, не свой. Свой прятаться не станет. А потом, Булочка всех в отряде знал. Ни у кого не было такой белой головы. Судя по вихрам, голова принадлежала парнишке. А вдруг за парнишкой — немецкая рота карателей? Подавать сигнал или подождать? Булочка решил, что спешить не надо. Переполошишь зазря людей. Недавно с операции вернулись. Устали.

Снова куст закачался. Раздвинулись нижние ветви, и на маленькую сумрачную полянку выбрался невысокий паренек в синей рубахе и просторных зеленых галифе. Широкий командирский ремень со звездой туго перехватил тонкую талию.

— Стой! — приказал Булочка.

Мальчишка остановился. Глаза его зашарили по деревьям. Булочка довольно усмехнулся. В пяти метрах и то не может обнаружить. Маскировочка! Мальчишка пожал плечами и сделал шаг вперед.

— Стой, говорю! — загремел Булочка.

— А я и стою, — спокойно сказал мальчишка. — Если надо, могу сесть.

Булочка сложил губы трубочкой и по-птичьи свистнул. И тут же рядом отозвались. Из-за березового ствола показался рыжий Василь. Булочка слез с дерева, подошел к мальчишке.

— Откуда?

— Столбовский я. Гаврилов.

— Сын Ефима?

— Его...

— А что тут делаешь?

— Веди к командиру, — сказал мальчишка. — Дело есть.

— Говори, что за дело, — подал голос Василь? — Я и есть командир.

Мальчишка посмотрел на него, покачал головой.

— Не-е, ты не командир... Не похоже.

Булочка засмеялся.

— А я?

— Ты и подавно, — сказал мальчишка.

Теперь усмехнулся Василь.

— Поворачивай-ка оглобли, малый, — серьезно сказал он. — И забудь дорогу, которой шел сюда... Понял?

— К командиру надо... — сказал мальчишка. — Дело есть.

— Какое дело?

— Веди к командиру.

Булочка и Василь переглянулись, отошли в сторону, посовещались. Мальчишка услышал тонкий тенорок Булочки и глухой бас Василя, но слов разобрать не мог.

— Гляди сам, — громко сказал Василь и полез на ольху.

Булочка подошел к мальчишке.

— В Столбове немцы? — спросил он.

— Стоят... У старосты.

— Не могу я тебя доставить к командиру... Не имею права. Откуда я знаю, кто ты такой? Что ты за человек?

— Пионер я. — Мальчишка по локоть запустил руку в карман и вытащил красный пионерский галстук. — Вот погляди...

— Неосторожный ты человек, — нахмурился Булочка. — Ремень со звездой. Галстук. Дразнишь немцев?

— Ненавижу их, — сказал мальчишка. — И полицаев. А ремень и галстук у меня были спрятаны в старой бане. К вам собрался — прихватил. — Он засунул руку в другой карман и извлек затвор от немецкого карабина. — Фриц купался, я и вытащил. Хотел и ружье, да он вынырнул... Пускай теперь без затвора стреляет.

Мальчишка впервые улыбнулся. Голубые глаза засияли. Белые с желтизной волосы давно не стрижены. Они сосульками спускались на воротник синей рубахи.

Булочка не знал, как быть. С одной стороны, получишь нагоняй от командира, а с другой — уж очень симпатичный парнишка. По глазам видно — не врет. Булочка поправил на груди автомат, сердито сдвинул темные брови.

— Носит вас, чертенят, по лесу! Дома не сидится... — проворчал он. — Ладно, идем до командира, парень... Уговорил!

В доме стало удивительно тихо. Никто не пел, не выделывал в коридоре балетные па, не мчался по лестнице на выручку кота, попавшего в руки мальчишек. Лара уехала.

Бабушка отправилась к сыну Родиону в деревню Печенево Калининской[9] области и взяла внучку с собою. Перед отъездом Лара заскучала. Она то прижималась кудрявою головой к плечу матери, то коричневыми, как спелые каштаны, глазами заглядывала в мамины глаза.

— Мама! Зачем нам ехать? Может, дядя Родион вовсе не хочет, чтобы мы жили в его доме целое лето.

— Почему ты решила, что он не хочет?

— Я слышала, ты сказала бабушке, что он очень жадный. А жадные не любят гостей. Я к нему не поеду.

Но все же они уехали. Мама сама проводила их на вокзал.

На другой день был выходной, воскресенье. Мама убрала комнату и открыла комод, решив просмотреть на досуге белье. От стопки чистых, туго накрахмаленных простынь шел свежий, скрипучий холодок. Поверх другой стопки лежала мужская сорочка. Тяжело вздохнув, мама спрятала сорочку на самое дно.

Пусть не попадаются на глаза Ларе вещи отца, убитого на финской войне. Девочка так горевала. Они с отцом были большие друзья.

...Вот они идут вместе: дочка — в школу, отец — на завод. Мигает над Ленинградом мелкий, осенний дождик. Протяжно поют в тумане фабричные гудки.

— Папа, это какой завод кричит?

— «Красный выборжец». У него голос толстый, солидный.

— А это кто?

— «Красная заря». У нее голос «потоньше. Тут, дочка, кругом фабрики и заводы — знаменитая Выборгская сторона.

— Почему знаменитая?

— Здесь рабочие за революцию боролись, здесь Ленин жил.

— И сам Ленин ходил по нашей улице?

Сбежав на мостовую, девочка часто-часто семенит по мокрым блестящим камням.

— Я хочу, папа, стать на тот камушек, на котором Ленин стоял.

Тогда Лара была еще маленькой, только начала посещать школу. Подвижной, непоседливой девочке трудно было тихо сидеть за партой. И вот началось.

— Не люблю школы. Не люблю буквы, Зачем их надо учить?

— Чтоб книги читать. Кто не знает, тот не прочтет.

— Скоро будут «говорящие» книги. А в школу больше я не пойду.

И только тогда перестала упрямиться, когда мама заплакала. Смотреть на чужие слезы спокойно девочка не могла.

А потом мама писала библиотекарям записки: «Прошу Вас больше не выдавать книг моей дочери, — ученице 106-й школы Ларисе Михеенко. Она записалась в три библиотеки, и дня ей мало, — читает по ночам».

Ну уж этим летом в деревне ей читать по ночам не придется. Дядя Родион не позволит племяннице жечь керосин. И хорошо, что не позволит. Девочка долго болела, ей надо окрепнуть, тогда она осенью снова пойдет в балетный кружок.

И уже чудится маме, что раздвинулся бархатный занавес. На сцене маленькая балерина. Тоненькая, легкая, она кружится в луче света, словно белый мотылек. Слышите, как играет музыка...

— Слышите, Татьяна Андреевна?

Мама вздрогнула и очнулась.

— Слышите? — кричала ей с порога соседка. — По радио сейчас передали: на нас напали фашисты. Война!

— Ларочка! — только и могла выговорить мама. А поезд уже далеко-далеко.

И на всех окнах опустились синие шторы. В сумерках в городе не было видно ни одного огонька.

На крышах высоких домов стояли зенитки. Они стреляли по фашистским самолетам в те ночи, когда ленинградцев будил настойчивый голос диктора:

— Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога!

Мама очень боялась бомбежки, однако из города не уезжала. Все надеялась, что бабушка и Лара смогут вернуться домой. Может, они приедут завтра, может быть, послезавтра и, уж самое последнее, в четверг. Но и в четверг никто не приехал, а в пятницу вечером мама нашла в почтовом ящике сложенный уголком листок из школьной тетради — Ларино письмо.

Мама читала его тут же на лестнице. Тускло светила защитная синяя лампочка, и все вокруг плавало в синем дыму.

«Дорогая мамочка! — писала Лара круглым девчоночьим почерком. — Очень тебя люблю и скучаю, но дорогу разбомбили. Приехать нельзя. Я бы могла пешком, но бабушка не дойдет, а я не оставлю бабушку».

— «Не оставлю бабушку», — шепотом повторила мама. — Я знала, ты это скажешь. Но как мне жить без тебя, девочка моя?

И снова по ночам выла сирена. Снова невыспавшаяся мама ходила на работу и, возвращаясь домой, заглядывала в почтовый ящик. Она, как слепая, пальцами ощупывала его холодные стенки: не завалилось ли в угол письмо?

Но больше писем от Лары не было.

В своем письме Лара ни слова не написала о дяде. И не случайно: она не хотела огорчать маму.

Дядя Родион встретил гостей неласково. Бабушка обняла сына, прижалась к его плечу, а он, глядя поверх ее головы, угрюмо сказал:

— Вот уже не вовремя приехали, да еще с девчонкой!

Всего мрачнее был дядя Родион, когда семья садилась обедать. Стоило Ларе потянуться за хлебом, она встречала долгий пристальный взгляд. Дядя словно подсчитывал, сколько девочка съест.

— Уедем, уедем отсюда! — упрашивала бабушку Лара.

Но бабушка боялась. Ехать было опасно: немцы бомбили дорогу. Скоро пассажирское движение прекратилось совсем.

Вести с фронта были недобрые. Наши войска отступали. Одна воинская часть проходила через Печенево, и Лара попросила солдата взять с собой письмо, которое она написала матери.

— Что толку? — узнав об этом, сказал дядя Роднон. — Перевод из Ленинграда мы теперь уже не получим.

Денежный перевод — только это его интересовало. А когда кончились деньги, которые привезли с собою Лара с бабушкой, дядя Родион выгнал их из своего дома: лишние рты ему не нужны.

На усадьбе стояла старая, насквозь прокопченная банька. Она топилась «по-черному», — у печки не было трубы.

Дядя Родион сказал: если Ларе с бабушкой некуда деться, могут и в баньке жить. И пусть переселяются вечером, когда людям не так заметно. Дядя Родион не знал, что в этот вечер на улице будет светло, как днем.

За лесом горел разбомбленный немцами совхоз. Зарево разлилось широко, небо над дядиной усадьбой стало оранжевым. Роса на траве блестела, как битое стекло.

Глазам было больно смотреть на слепящее зарево. Лара села на крылечко, уткнулась в колени головой. Еще никогда в жизни ей не было так страшно и одиноко. В трудное военное время она очутилась в чужой деревне без семьи, без друзей. Если родной дядя выгнал ее из дома, кто же поможет, кто подумает о ней?!..

Стукнула калитка. Лара подняла голову. По дорожке быстро шли две белоголовые девочки: одна высокая, длинная, как соломина, другая низенькая и круглая — настоящий сказочный колобок. Высокую девочку Раю — свою соседку и однофамилицу — Лара немного знала, но «колобок» ей вовсе был незнаком.

Девочки остановились возле куста сирени и стали шептаться, искоса поглядывая на Лару.

— Скажи лучше ты...

— Еще что! Ты принесла, ты и говори!

Наконец девочка-«колобок» решилась.

— Это тебе, — сказала «колобок», протягивая Ларе крынку с молоком. — Небось вы вечером ничего не кушали.

— Но почему мне? Мы даже с тобой незнакомы. Я даже не знаю, как тебя, девочка, зовут.

— Это Фрося, — представила «колобка» Рая. — А фамилия ихняя Кондруненко. Они с того края живут. Хочешь, Лариса, мы часок с тобой посидим?

— Да. Хочу. Очень.

Крылечко было тесное, и девочки уселись на ступеньке, касаясь Лары плечами. И от этих плеч и от прижатой к груди крынки с парным молоком по всему телу Лары разлилось тепло. Теперь она знала, что у нее есть друзья.

Лара поздно заснула и поздно проснулась. Бабушка куда-то ушла. Надо было разыскать ее срочно, чтоб вместе с нею, по совету Раи, идти в сельсовет. Рая вчера правильно сказала: «Советская власть не дает в обиду стариков и детей».

Лара нашла бабушку на усадьбе. Бабушка уже успела на кирпичиках вскипятить чайник и крошила в кружку какие-то корешки. Она не признавала докторов и лечилась травами, которые собирала сама.

— Все корешки пьешь? — спросила Лара, подсаживаясь к огоньку. — Я тебя, баб, без них вылечу. Сейчас мы пойдем в сельсовет, и там за нас обязательно заступятся.

— Теперь уже никто за нас не заступится, — горько сказала бабушка. — Коли немец в деревне, — к кому же нам идти?

Бабушка всегда говорила правду, но на этот раз Лара ей не поверила, даже помахала на бабушку рукой. И потом, как была, немытая, непричесанная, выскочила за калитку и помчалась по улице.

Не разглядела бабушка: в деревне опять наши солдаты, а вовсе не немцы. Не может этого быть.

И вдруг Лара услышала окрик:

— Цурюк[10]!

Перед нею стоял солдат, но не наш солдат. Все у него было чужое: и куцая шинель, и голос, которым он твердил чужое, непонятное слово «цурюк».

Должно быть, означало: нельзя. А почему нельзя? Нельзя, что ли, ходить по своей деревне?

— Цурюк! — пригрозил немец, поднимая автомат. Так вот оно что! Раньше она жила свободно, как птица. А теперь, куда бы она ни пошла, ей на пути встанет такой вот солдат в куцей шинели и будет цурюкать на нее своим немецким голосом. Теперь он здесь командует. Он, враг.

Девочка оглянулась, словно ища защиты. Только сейчас она заметила, что на противоположной стороне улицы толпится народ. Там были Рая и Фрося, и Лара, перебежав улицу, присоединилась к ним.

Все смотрели на стоящую возле колодца немецкую машину. Ее охраняла цепочка солдат. Посреди круга перед немецким офицером понуро стоял человек в пиджаке. Это был дядя Родион.

И сразу же девочка забыла, что дядя выгнал ее из дома. Какие могут быть счеты, если человек у фашистов в плену! Бедный дядя Родион!

— Забрали! — крикнула Лара. — Моего дядю забрали!

— Молчи! — одернула ее Рая. — Он немцам, гадюка, продался. Он теперь староста у нас.

Дядя Родион обернулся, прислушиваясь. Обернулся и немецкий офицер.

Каштановые волосы Лары отливали на солнце рыжинкой. Словно искорки вспыхивали на завитках.

— Карош! — показывая на Лару, сказал немец. — Карош!

Девочка попятилась, шмыгнула в калитку и по огородам добралась домой. Она была такая бледная, что бабушка ахнула:

— Милок! Да на тебе лица нет!

— Бабушка, это правда. В деревне немцы. Самый главный на меня пальцем тыкал. Он говорил: «Карош, карош...»

— Ах, погань! — Бабушка взяла палку и решительно разгребла угли. — А ты помажься золой, тогда небось не будешь хорош. Да не сейчас мажься, повремени. Дай жару остынуть.

Но девочка уже нагнулась к, костру. Палка выгребла из золы что-то красное. Это был не уголек, а полусгоревший клочок кумача. Лара пронзительно взглянула на бабушку.

— Это ты, ты... Да как ты посмела!..

— Со страху, милок. Думаю, станут девчонку таскать. Фашист-то, он красного не любит. Вот я твой красный галстук в огонь — и спалила. Ну, что молчишь? Пошуми, поругай меня, хоть душу отведешь.

Но девочка молчала, широко раскрытыми глазами глядя вдаль. Ей почудилось, будто где-то далеко-далеко бьет барабан. Это шагает по улицам Ленинграда ее пионерский отряд.

Над головами ребят реет знамя, яркое, как костер, алое, как заря. И такого же цвета, как знамя Родины, красные галстуки на груди у ребят.

Если б она могла их увидеть, если б могла им сказать:

«Ребята, ребята! Не знаете вы, ребята, что ваша Лара попала в беду. Забрали бабушкину деревню фашисты, и красного пионерского галстука у меня больше нет.

Но я прошу вас, ребята, хотя и без галстука, считать Ларису Михеенко пионеркой. Мне очень плохо, но свой пионерский отряд я не подведу».

— Чего ты бормочешь? — робко спросила бабушка. — Серчаешь еще на меня?

Угольки в костре уже давно погасли. Но среди серой, мертвой золы по-прежнему пламенел клочок кумача, словно яркая, непотухшая искра.

С тех пор минули две осени, прошли две зимы. Это были годы неволи, горя и нужды.

В округе появилось множество беженцев из сожженных немцами деревень. Они стучались в окна и жалобно просили:

— Подайте хлебушка, люди добрые! Подайте погорельцам!

— Так и тебе надо просить, — учила Лару бабушка. — И мы как с пожара. И у нас ничего нет.

— Пионерам стыдно просить, — отвечала девочка. — И я не голодна.

Лара говорила это из гордости. Ночью ей снился самый вкусный на свете простой, черный хлеб. Теплый, только из печки, с поджаристой корочкой, которая хрустит на зубах.

Однажды, проходя по усадьбе мимо дядиного дома, Лара увидела, что на завалинке расположился толстый немецкий солдат; видимо, он пришел из соседнего села Тимонова, где стоял гарнизон. Старосты не было дома, и немец от скуки стал рассматривать свою награбленную в деревне добычу: тут были и курица, и розоватый кусок сала, и каравай деревенского хлеба.

Лара остановилась как вкопанная. Запах хлеба защекотал ее ноздри, у нее закружилась голова.

Немец решил, что перед ним дочка старосты. Он отрезал небольшой ломтик и протянул девочке. Но она замотала головой и, круто повернувшись, пошла по дорожке. Лучше она умрет с голода, но хлеба из рук врага не возьмет.

Фашистов она ненавидит и никогда им не подчинится, как не подчинился им советский народ. На городской площади в Пустошке немцы повесили старого учителя — Николая Максимовича. Он знал, что заплатит жизнью, если в его доме найдут радиоприемник, и до последнего дня своей жизни продолжал слушать Москву.

Фашисты учинили зверскую расправу над помогавшими партизанам жителями деревни Старый Двор. Они согнали в сарай женщин, детей, стариков и сожгли их живьем. Но не запугаешь народ казнями. У партизан появились сотни помощников в других деревнях.

Партизаны держали в своих руках целую местность, лежавшую, по другую сторону озера Язно. Народные мстители не давали врагу покоя. Они нападали на немецкие гарнизоны, поджигали склады, взрывали мосты.

Каждый раз, когда Лара слышала о партизанах, у нее загорались глаза. Вот это настоящие люди! Если б она могла чем-нибудь им помочь!

Снова настала весна. Уже просохли тропинки. Деревья окутывала зеленая дымка, такая нежная, что кажется, дунь слегка — и она улетит.

Бабушка послала Лару поискать молодой крапивы. Может, удастся сварить зеленые щи.

Девочка шла по деревенской улице, рассматривая каждую вылезшую из-под забора травинку. У колодца ей встретились две деревенские женщины. Одна возбужденно рассказывала другой:

— В Тимонове они договаривались, а Степанида стояла под окном и все слышала. Договорились ехать на лисапедах в лес. И наш староста с ними. Обещался немцам партизанские тропы показать.

— И когда же они поедут? — вмешалась в разговор Лара.

Она сильно побледнела; на бледном лице ее большие темные глаза казались совсем черными.

— Откуда я знаю! — неохотно ответила женщина. — Ты со старостой на одной усадьбе живешь, тебе виднее.

Лара задумалась. Вечером, ложась спать, она сказала бабушке:

— Баб! У меня к тебе просьба: уйди завтра из дома с утра.

Утром на усадьбу печеневского старосты въехали три велосипедиста. Они прислонили велосипеды к завалинке и вошли в дом.

Окна были закрыты, и никто не видел, чем угощал своих гостей дядя Родион. Видимо, немцы остались довольны угощением, потому что вышли они из дома, весело смеясь. Но, когда они осмотрели свои велосипеды, веселье улетучилось, как дым. Кто-то проколол шины. Поездка в лес сорвалась.

Немцы кричали, что надо повесить старосту, который прячет на своей усадьбе партизан. Перепуганный староста клялся и божился, что никого он не прячет, на его усадьбе не живут партизаны. Шины порезал чужой человек.

Обыскали дом, заглянули и в баньку (там никого не было), обшарили на усадьбе каждый куст.

Следов преступника обнаружить не удалось. Правда, дядя Родион заметил валявшийся па грядке запачканный кровью осколок бутылочного стекла, но на ходу затоптал стекло в землю. Ничего он не видел. Хватит с него неприятностей.

Наконец немцы убрались восвояси, волоча за собою испорченные велосипеды. Тогда дядя Родион подошел к баньке и снова заглянул в окно. В консервной банке отцветал букетик медуницы. Голубая ленточка валялась на полу, но хозяйки ленточки не было видно. Куда же девалась негодная девчонка?

Вдруг под крышей что-то заскрипело. Приоткрылось окошко крохотного чердака, и на землю упали тапочки. Дядя Родион спрятался за угол.

Он слышал, как по бревнам шуршали босые ноги. Кто-то спускался по стене. Кто-то спрыгнул на землю. Быстрые шаги — и вот из-за угла показалась Лара. Ее правая рука была обмотана косынкой.

Увидев дядю, Лара слабо вскрикнула. Первым ее движением было спрятать раненую руку за спину, но в ту же секунду девочка передумала. Пусть дядя видит, что она его не боится.

— Чем же ты руку порезала? — ехидно спросил дядя Родион. — Уж не тем ли стеклом, которым шины прокалывала? А?

Девочка молчала. «Да, это я сделала, — говорили ее блестящие бесстрашные глаза. — И еще сделаю. Попробуй донеси».

— Ты что, в могилу хочешь меня пихнуть? — прошипел дядя Родион. — Диверсию на моей усадьбе устраиваешь? Ну погоди! Я упрячу тебя так далеко, что ты меня не достанешь!

И через несколько дней на деревенской сходке прочитали фамилии девушек, обязанных явиться в лагерь в Пустошку. Из этого лагеря молодежь отправляли в Германию. В списке значились «Рая и Фрося. Но самой младшей в списке была Лариса Михеенко, четырнадцати лет. Об этом позаботился дядя Родион.

В последний вечер бабушка не отпускала Лару от себя. Она то гладила Ларины волосы, то брала ее руку и крепко-крепко держала. Будто боялась, что, если она выпустит руку девочки, Лару сейчас же уведут.

— Посиди со мной, дай в последний раз на тебя погляжу. Что придумали ироды. Детей угоняют в неволю! Босых, голодных... На дорогу нечего собрать...

— Мне ничего не нужно.

— Это почему? Ты что-то задумала, милок?

— Ничего не задумала. Просто Фросина мама сказала, что соберет и на Фросю, и на меня.

Первый раз в жизни Лара солгала бабушке. Между подружками все уже было решено. Они не могут быть рабами фашистов, они убегут в язненскне леса и постараются разыскать партизанский отряд, в который ушел Фросин брат Петя.

Сбор ночью в доме у Кондруненко. Лара обещала прийти сразу же, как только бабушка уснет.

Но бабушка в этот вечер долго не засыпала. Ома нагибалась и все что-то шептала, шептала.

Бабушка молилась, а девочке казалось, что не бабушка это шепчет, а травы шелестят.

Раньше Лара ходила с бабушкой в лес и на луг. Бабушка каждую травку знала по имени, о каждой могла рассказать.

— Это череда; она от золотухи избавит, а чина — от кашля. Тысячелистник кровь останавливает, донник в груди мягчит.

Луг смотрел на девочку тысячью цветов, словно тысячью глаз. И Лара думала: какая богатая и красивая ее родная земля! Но пришли враги и потоптали бабушкины травы, потоптали жизнь...

Кончив молиться, бабушка еще долго ворочалась на лавке; по временам она окликала Лару:

— Ты здесь, лапушка?

— Здесь, бабушка, с тобой.

Но вот дыхание бабушки стало спокойным и ровным, она уснула. Тогда девочка встала со скамьи. В темноте нельзя было различить лицо спящей. Только смутно белел платок, которым бабушка на ночь повязывала голову. Ему-то и покивала девочка.

— Бабуля, моя дорогая, прощай!

Всю ночь шли три девочки, то лесом, то полем, то болотом. Деревни они обходили с подветренной стороны, чтоб их не почуяли собаки.

Стало рассветать. Беглянки снова свернули в лес. Теперь можно было отдохнуть. Девочки постелили у корней березы жакетки и легли на землю все рядышком.

Земля была еще по-ночному холодная, но вершина березы светилась золотом. И на золотой ветке пела птица, встречая новую зарю.

Ординарец Андрей разыскал заместителя командира бригады по разведке — Котлярова — в избе разведчиков.

— Павел Константинович! Вас в штаб просят. К нам пополнение пришло. Потеха!

— Почему же потеха? — спросил Котляров.

— Так это ж девчонки, самая мелочь. Они на заставе, дожидаясь проводника, в камешки играли! Разве не потеха?

Штаб бригады помещался на краю деревни Кривицы в светлой, просторной избе. Утреннее солнце светило в окно, и на желтом, солнечном полу перед командиром бригады стояли три девочки: две белоголовые и одна темноволосая. На ней было платье в горошек, надставленное куском синего сатина.

«Из бабушкиной юбки кусок выкроили, — подумал Котляров. — Девочка выросла, а платьев на перемену нет».

— Вот посмотри на них, — сердито сказал командир. — В разведчики просятся, говорят, хорошо знают местность. Я им уже десять раз объяснял, что здесь бригада, а не детский сад, а они твердят свое: «Мы все равно партизаны будем». Им не втолкуешь. Поговори с ними сам.

Но тут распахнулась дверь и в избу вошел командир одного из отрядов Карпенко.

— Так как же с Ореховом? — спросил он, усаживаясь на лавку рядом с командиром бригады. — Чего дожидаемся? Чтобы немцы Перерезали всех коров?

В Орехово немцы согнали скот, отобранный у населения. Карпенко вызвался его отбить. Но для этого ему нужны были данные разведки: где в Орехове расставлены часовые, где расположены орудия.

— Орехово усиленно охраняется, — сказал Котляров. — Парню-разведчику туда не пройти, схватят. Сейчас в деревне каждый парень на счету — чужого узнают сразу. Своих людей в Орехове у нас нет.

— А у меня есть тетя в Орехове.

Это сказала Рая. Она чуть-чуть подвинулась вперед и снова повторила:

— А у меня в Орехове есть тетя...

— Ну и молодец твоя тетя! — обрадовался Карпенко. — Она понимает, где надо жить.

— В Орехово надо идти вдвоем, — сказал Котляров. — Одной не справиться. Нужно еще придумать, что отвечать, если спросят: почему именно сейчас вы решили навестить свою тетю.

— А мы скажем — за семенами, — быстро ответила Лара. — Сейчас все на огородах садят.

«Ишь ты! Младше всех, а здорово соображает!» — подумал Котляров. Он посмотрел на командира бригады, и командир кивнул головой.

Еще ни разу начальник разведки так не волновался. Солнце садилось, а девочек все еще не было. Что, если их задержали? Или, может, они забыли пароль? Чтоб переправиться на плоту через Язно, нужно было сказать часовому пароль.

— Я пошел на переправу, — сказал Котляров командиру и по крутой, прятавшейся в кустах ивняка тропинке стал спускаться к озеру.

На закате поднялся ветер. Ивняк протяжно шумел, но сквозь этот шум чуткое ухо разведчика уловило и другие звуки — мерные всплески воды.

В просвете кустов Котляров увидел, что по рябому от ветра озеру движется плот. На плоту, прижавшись друг к другу, стояли две тоненькие фигурки. Котляров сбежал вниз и встретил девочек у причала.

— Занятый народ! — сказал ему перевозчик. — Спрашиваю: «Куда, ребятки, вас посылали?» А они отвечают: «Это военная тайна».

— Правильно ответили! — улыбнулся Котляров и повел девочек по берегу.

Он ждал их рассказа, но они молчали, оглядываясь на перевозчика. Перевозчик скрылся из вида. Тогда девочки остановились, присели на корточки. Лара прутиком провела по песку длинную черту, а Рая высыпала на землю из платка различные огородные семена: свеклу, бобы, горох.

— Ну, знаете, — пробормотал Котляров.

Их ждут в штабе, а они занимаются глупостями. Ведь посылали-то их в Орехово не за горохом!

Но рядом с первой чертой Лара провела вторую. Получилась дорожка. По обе ее стороны девочка нарисовала квадратики. Теперь Котлярову было ясно, что дорожка — это деревенская улица, а квадратики — дома.

— Смотрите: горошина будет часовой. — Лара положила горошину в конце доролки. — Часовые стоят здесь, здесь и здесь. Тыквенное семечко будет пушка; она тут, за этим домом, а бобы — видите, где я их кладу — это пулеметы... V Котляров вынул из полевой сумки бумагу и карандаш и стал перерисовывать план.

Бой был горячий, но для партизан он окончился победой. Партизаны отбили у немцев скот, захватили оружие и пленных.

Теперь можно было и отдохнуть. Но сперва Котляров направился в избу разведчиков. Он хотел поблагодарить девочек за услугу, которую они оказали бригаде.

В избе было тихо. Кто еще не вернулся с задания, кто спал по-походному на полу, не раздеваясь. У самой двери на ворохе соломы спали Лара и Рая. Должно быть, Ларе снился радостный сон, потому что спящая улыбалась. Губы ее задвигались, и Котляров услышал, как разведчица, доставившая ему ценные сведения, сказала во сне:

— Мама!

Все утро гудел над полями церковный колокол. Был троицын день, и народу в церкви набилось битком. На полу хрустели сочные стебли аира, за образами торчали березовые ветки. Пахло как в бане — человеческим потом и березовым листом.

Перед иконой Николая Чудотворца стояла толстая женщина с кошелкой в руке. Она все время оборачивалась, высматривая свою куму, которая обещала сменять ей соль на пшено. Но вместо кумы ей попалась на глаза темноволосая девочка.

Должно быть, девочка была в церкви первый раз, — она привставала на цыпочки, с любопытством оглядываясь вокруг. Заметив, что на нее смотрят, девочка стала быстро креститься, но не справа налево, как все православные, а наоборот.

— И кто это тебя креститься учил? — наклонившись к девочке, сердито прошептала толстуха.

— Извините, тетенька, спуталась.

Будто б девчонка сконфузилась. Но почему лукавая усмешка в ее озорных карих глазах? Немного погодя женщина снова обернулась, но девочки уже не было.

Служба кончилась. Толстуха разыскала в толпе свою куму. Кумушки отошли за церковную ограду и сели на траву.

— Показывай свое пшено, кума. Может, оно у тебя черное?

— У меня? Черное? А ну посмотри!

Толстуха раскрыла кошелку. Поверх пшена лежала бумажка. Женщина развернула ее и прочла: «Смерть немецким оккупантам!»

— Господи! Откуда ж эта» бумажка взялась? Ну прямо как с неба упала. А ну, посмотри в своей кошелке, кума!

Оказалось, что и в кошелке кумы лежит такая же партизанская листовка. И тогда женщины стали вспоминать.

— Скажи, а не вертелась ли возле тебя девчонка — сама худая, глаза карие, крестится не на ту сторону?

— Девчонка, точно, вертелась. Только насчет глаз ты ошиблась, кума. Не карие у нее глаза, а голубые.

— Ан не голубые, а карие!

Обе спорщицы были правы, потому что рассовывали в церкви листовки и Лара и голубоглазая Фрося.

Странные вещи стали твориться в деревнях Пустошкинского района. Рассказывали, что под вечер в. деревню Могильное зашли три девочки.

— Тетенька, пустите переночевать! Мы сироты, беженки.

Хозяйка пожалела, пустила. Сиротки оказались шустрыми. Весь вечер они носились по деревне, играя в пятнашки с хозяйскими детьми.

Утром проснулась хозяйка: окно раскрыто, сироток нет. Ее даже в жар бросило: сбежали беженки, последнюю муку унесли. Нет, ничего не взяли сиротки, все в доме цело. Так зачем тогда, скажите на милость, уходить в окошко тайком? Чудно!

Еще чуднее было в другой деревне. Там три девочки подрядились стадо пасти, лишнего не запросили: харчи да лапти, как положено пастухам. Пасли исправно, только боялись быка. И вдруг средь бела дня стадо само пришло в деревню. У кого корова огурцы потоптала, у кого телята капусту стравили, у кого бык забор повалил.

Голосили деревенские женщины:

— Где пастухи? Чего они смотрят? А пастухов и след простыл.

В то же лето в деревне Луги у Антона Кравцова пропала девочка-нянька. Уж до чего был ею доволен Антон! Усердная, культурная, по-научному рассуждает: «Ребенку необходим кислород».

Раз кислород необходим, Антон и жена не препятствовали. Целый день кареглазая нянька проводила с малышкой на улице.

А через три дня нянька сгинула. Ушла и расчет не взяла. Почему? Разве ей худо было? Будто б никто не обижал.

Прошло два дня, и на третью ночь Антон проснулся от выстрелов. Партизаны напали на немецкий отряд. И невдомек было Антону, что привела партизан та самая маленькая нянька, которая по-научному рассуждала про кислород.

Так приходилось Ларе и ее подругам, чтоб добыть нужные партизанам сведения, и коров пасти, и детей нянчить, и даже кукушкой куковать.

Девочкам поручили разведать: сколько и каких немецких машин движется по шоссе. Возле деревни Ефимово рос старый высокий дуб. На него и забрались Рая и Лара. Партизаны, ожидавшие в засаде сигнала, услышали голос кукушки:

— Ку-ку!

Если кукушка выговаривала свое «ку-ку» грубо, медленно, — это означало: по шоссе едет грузовик. О мотоцикле кукушка сообщала тоненько, скороговоркой. Сколько раз повторит свое «ку-ку» кукушка, столько машин движется по шоссе.

Грянули партизанские выстрелы, и «кукушки» замолчали. Они свое дело сделали, незачем было дальше куковать.

Идет по проселочной дороге девочка-нищенка. Ветер треплет ее кудрявые волосы; ее босые ноги в пыли.

«Подайте хлебушка, люди добрые», — звучит под окнами детский голос.

Теперь Ларе не стыдно произносить эти слова. Она взяла сумку нищенки, чтоб перехитрить врага.

Девочка-нищенка идет в город Пустошку. Там, возле вокзала, живет старик дядя Ваня Гультяев. Из его окна железнодорожная станция видна как на ладони.

Дядя Ваня знает, какие приходят в Пустошку немецкие поезда, какой груз они привезли. А то, что знает дядя Ваня, будут знать и партизаны. Им перескажет эта девочка-нищенка — партизанский связной.

В деревне Ельцы у нее другой дядя Ваня, Сморыга. По дороге в соседнюю деревню Чернецово девочка-нищенка не раз заходила в его дом. Сведения, которые собрали Лара и дядя Ваня, помогли партизанскому отряду разгромить стоявший в Чернецове немецкий гарнизон.

И в Усть-Долыссах появилась девочка-нищенка. Командованию фронта нужно было уточнить нумерацию немецких воинских частей, двигавшихся по трассе Ленинград — Киев. В Усть-Долыссах под видом полицейских работали партизаны Коля Шарковский и Вася Новак. Они выкрали мешок с полевой почтой, и Лара в нищенской сумке, под корками хлеба, принесла конверты в партизанский штаб.

Снова идет по деревенской улице девочка-нищенка.

— Подайте хлебушка, люди добрые!

Была та утренняя рань, когда в деревне все еще спят, кроме хозяек, вставших, чтоб подоить коров. Утро едва занялось, небо не голубое, а белесое, будто облитое молоком.

В эту пору в одном из домов села Тимоново распахнулось окно и на грядку выпрыгнули две девочки. Это были Лара и Рая.

Вечером возле Тимонова разведчиц задержал немецкий патруль. Их привели в дом, хорошо Рае знакомый. При Советской власти здесь была изба-читальня, при немцах тут водворилась жена раскулаченного Антона Юрина. Она встретила девочек злобным смешком:

— Никак печеневская Райка? Да еще с подружкой! Книжек, что ли, не дочитали? Нет больше вашей читальни, это мой дом.

Патруль ушел, оставив задержанных в доме Юриных до утра. Всю ночь бабой-ягой сидела у печки Антонова жена — стерегла. Но утром не вытерпела, вышла из дома корову подоить: не пропадать же молоку. Девчонки не услышат, — они крепко спят.

Но девочки лишь притворились спящими. Пусть хозяйка заперла дверь на ключ, пусть по улице прохаживался часовой, но Рая знала, что в тимоновской избе-читальне есть окно, которое выходит на огород.

Шурша огуречной ботвой, ломая хрупкие стебли мака, они промчались по огороду, перелезли через плетень и, добежав до реки, как были, в платьях, с размаху бросились в воду.

Лара переплыла речку первой и, протянув руку, втащила Раю вслед за собой в чащу камышей. В воде с глухим бульканьем рябили круги. Рыба играла на утренней заре. Но ни одного звука не доносилось с противоположного берега, на юринской усадьбе царила тишина.

— Все еще доит, — сказала Лара. — Пока не спохватились, надо подальше уйти.

— Далеко не уйдешь, — покачала головой Рая. — Хоть бы успеть добраться до Печенева, а уж мама нас где-нибудь спрячет.

Сердце матери словно чуяло беду. Анна Федоровна поднялась спозаранку и пошла осматривать, как наливает колос посеянная на усадьбе рожь. И вдруг изо ржи, словно две перепелки, вынырнули две мокрые, грязные фигурки.

— Мама! Спрячь нас! — У Раи от волнения и холода стучали зубы. — Нас ищут. Мама, спрячь...

— Да куда ж вас спрятать? Ума не приложу!.. Разве что в подпол?..

Зимой в подполе хранилась картошка, сейчас там было пусто. В полумраке белели четыре столба, подпиравшие основание печи. Едва девочки успели спрятаться за столбами, как по крыльцу застучали солдатские сапоги.

— Это ошибка! — донесся до девочек голос Анны Федоровны. — Девочку я проводила в лагерь в Пустошку. Ничего про нее больше не знаю. Никто ко мне сегодня не заходил.

Все ближе и ближе стук сапог. Люк с грохотом отрылся.

— Тут можно нога сломать, — сказал грубый голос. — Баба, где есть лестница?

Анна Федоровна ответила, что лестницы нет. «Если чадо, прыгайте вниз».

— Это ты прыгать, а мы будет видать так, — сказал тот же голос.

Два немецких солдата наклонились над люком, и желтое пятно карманного фонаря заскользило по земляному полу.

Оно походило на светящийся глаз огромного филина, который выслеживает добычу в темноте. Медленно, ощупывая каждый выступ, желтое пятно шарило по стенке.

Вот оно огненным взмахом взметнулось на потолок.

Вот упало на пол и стало подкрадываться к подножке столбов.

Лара увидела, как словно вспыхнули волосы Раи. Их позолотила полоса света, молнией скользнувшая между столбов. Но ни одним движением девочки не выдали себя.

Люк захлопнулся. В подполе снова стало темно и тихо. Подружки в темноте разыскали друг друга и крепко обнялись.

Вечером у окна одиноко сидела Ларина бабушка, думая о своей внучке. Где сейчас ее Ларушка-лапушка? Должно, далеко... Не знала бабушка, что внучка совсем близко, только повидаться им было нельзя.

В это время Лара с подружкой уходили из Печенева. Снова перед Ларой была дорога трудная и опасная, грозившая смелой девочке гибелью. Но маленькая разведчица помогала Родине, сражавшейся с врагом. И Лара знала: пока бьется ее сердце, с этой дороги она не сойдёт.

Эшелон остановился на каком-то разъезде. Совсем недавно разъезд еще имел название. Оно, наверное, было написано большими черными буквами на запыленной белой доске. А доска прибита к станционному домику, прямо над входом. Но теперь от домика остались только куча пепла да полуразрушенная темная кирпичная труба. Возле пепелища — чахлые кустики, заросший сорняками огород, пожженная солнцем и жарким дыханием паровозов трава.

Ни души кругом, — будто вымерло на разъезде все живое.

Из открытых дверей теплушки спрыгнули на землю два матроса. Тот, что постарше, тронул пальцами седые усы, поглядел на пепелище жалостливо:

— Земля горит... горит земля...

Младший, высокий, плечистый, в бескозырке, наденут он на брови, ничего не ответил. Только дрогнули и каменели его губы да на скулах появились и исчезли крутые желваки.

С минуту они постояли молча, вслушиваясь в орудийный гул. Била тяжелая артиллерия.

Старший сказал:

— Держится Питер!..

Младший кивнул:

— Держится... А мы вроде в другую сторону.

— Начальству виднее.

Неподалеку дрогнули кусты. Матросы повернули головы.

— А ну, кто там? Выходи!

Тишина.

— Помстилось, видно... — Пожилой отвернулся. — Опять стоять будем. До морковкиного заговенья.

Как бы в ответ, в голове эшелона залился трелью свисток.

— Гляди-ка, поехали!

Матросы вскочили на подножки. Тотчас раздался ребячий голос:

— Дяденьки! Возьмите меня с собой, дяденьки!

Из-за сизых кустов выскочил паренек лет двенадцати, бледный, худой, с вихрами светлых, давно не чесанных волос. На нем были серые штаны с бахромой вокруг видавших виды башмаков, пальтишко с оборванным карманом и короткими рукавами. Он кинулся к матросам, глядя то на одного, то на другого настороженными серыми глазами.

— Ты откуда такой взялся? С неба, что ли? — весело спросил молодой матрос.

Паренек не принял шутки, насупился и сказал строго:

— Я из Ленинграда.

Впереди хрипло загудел паровоз. Залязгали буфера. Эшелон тронулся.

— Прости, братишечка! Сами бесплацкартные.

— Товарищи! Дяденьки! Возьмите!..

Молодой засмеялся.

— А документы у тебя есть?

— Документы? — Паренек торопливо полез за пазуху, достал оттуда алый комок и, семеня рядом с теплушкой, спотыкаясь о шпалы, развернул его. Ветер тронул концы пионерского галстука.

До сих пор молчавший пожилой матрос сказал:

— А ну, Вася, прихвати-ка салагу!

Молодой соскочил на землю, легко подхватил паренька на руки, крикнул матросам:

— Эй, братки, принимай пополнение из Ленинграда!

Несколько рук бережно подхватили паренька, поставили на вздрагивающий дощатый пол. Вася схватился за скобу возле двери, ловко подтянулся и сел, свесив ноги наружу.

— Операция «похищение салаги» завершилась броском! — Он глянул лукаво на паренька. — А мама за нами не побежит следом?

— У меня нет мамы. Наш дом разбомбили.

— Еще раз извини. — Вася вздохнул. — Что-то я сегодня все невпопад. Тебя как звать-то, братишка?

— Ковалев Саша.

Матросы обступили паренька.

— Есть хочешь? — спросил пожилой.

— Хочу.

Кто-то протянул Саше котелок с холодной пшенной кашей, кусок ржаного хлеба, деревянную ложку. От каши пахло дымком; Но отродясь Саша не едал ничего вкуснее.

Матросы молча стояли вокруг и глядели, как он ест.

— Погодь! — Пожилой отобрал у него котелок. — Нельзя, брат, сразу столько. Заболеешь. Посиди-ка маленько. Опосля доскребешь.

— Ты как же сюда, на линию-то попал? — спросил один из матросов.

— На фронт пробирался. Воевать. Шел, шел и на фашистов наскочил. Ночью. Они стрелять!.. А я побежал. Третий день брожу.

— И не ел ничего?

— Почему? Ягоды ел...

— Как там, в Ленинграде-то? Говорят, много людей с голодухи...

— Много...

— Ладно. Дайте ему в себя прийти. Эко горя по земле ходит! — Пожилой потянул Сашу за рукав. — Ложись-ка вот и спи. Потом наговоришься. Порешим, что с тобой делать, куда девать.

— Я на фронт хочу!

— Все на фронт хотят. Давай спи.

Саша положил голову на охапку сена и провалился в теплую, мягкую, добрую тишину.

...Так Саша попал к морякам-североморцам. Никогда не мечтал о море, а стал юнгой. Стремился на фронт, а попал в школу. Жаждал взять в руки оружие, а вместо него — учебники, схемы двигателей, разрезанные пополам рогатые мины, замки орудий.

Все было необычным здесь, ко всему приходилось привыкать. Пол называли палубой, лестницу — трапом, комнату — кубриком.

Саше казалось, что не будет конца черной полярной зиме, бледным весенним рассветам, странному лету, когда солнце не уходит за горизонт, а только опустится, лизнет края скал и снова лезет в небо. Медленно тянулось время. Но все-таки наконец наступил день, когда юнга Александр Ковалев, по специальности — моторист торпедного катера, получил назначение.

В короткой ветхой шубейке и платке, повязанном глухо, по-деревенски, с залатанной холщовой торбой через плечо, в сумерки возвратилась Нина в занесенную снегом лесную землянку.

В торбе стукались друг о друга, словно камни, черствые куски хлеба, несколько промерзших картофелин, две ссохшиеся свеклы.

Много бездомных голодных мальчишек и девчонок бродили в те тяжелые времена по большакам и проселкам из деревни в деревню, стучали в хмурые, темные окна изб, выпрашивая горсточку пшена, корку хлеба.

И Нина, чтобы не привлекать внимания немцев и полицаев, делала как все.

В партизанской землянке ее встретила подруга Катя:

— Ну как?

— Потом, — устало пробормотала Нина.

В землянке было тепло; иззябшую, голодную Нину сразу разморило. Очень хотелось есть, но еще больше спать. Трое суток скиталась по дорогам.

— Потом, — повторила Нина, легла на широкую скамью возле стены, с головой накрылась шубейкой и сразу заснула, словно провалилась куда-то глубоко-глубоко.

Вот Нина видит маленькую деревушку. Колодец с длинным, воткнутым в небо шестом-журавлем посреди тихой улицы. Нина сразу узнаёт — это же Нечеперть!

Мать всегда на лето вывозила сюда из Ленинграда всех троих детей: Нину и ее младших братишку и сестренку. Пусть досыта надышатся медвяным деревенским воздухом, поваляются на травке, вволю попьют теплого парного молока.

И вдруг — война...

И сейчас, во сне, Нина видит: деревня словно замерла, притаилась. Вот в сумерки приходит бабка Ульяна. Шамкая и крестясь, тревожно шепчет: немцы уже где-то рядом. Уже занята станция Шапки. Внучка уже видела серо-зеленые шинели в соседнем селе.

Нина беспокойно ворочается в землянке на скамье.

Шум, треск... Цепочка немецких мотоциклистов ворвалась в деревню. С грохотом промчались машины мимо молчащих, словно вымерших изб. Сквозь щель в задернутом окошке Нина видела: возле школы немцы остановились, посовещались. Один из них вошел в пустую школу, вскоре вернулся, и все, стрекоча моторами, поднимая пыль, понеслись дальше.

В деревне мотоциклисты не задержались. Толкнулись в несколько изб, подстрелили двух суматошных куриц и, оставив после себя едкую струю бензиновой гари, умчались так же внезапно, как и появились.

А когда стемнело, в избу, где жила Нина, осторожно постучали.

Вошли трое. Во сне Нина и сейчас видит их. Первый — высокий, под самый потолок, в сапогах и выгоревшем пиджачке. Пиджак был ему маловат: казалось, наклонись — треснет в плечах. И руки с большими, широкими, как лопаты, ладонями, далеко вылезали из рукавов.

Двое других были пониже и помоложе. Они не прошли в избу, а остановились у двери, привалившись к косяку.

Первый — его звали Тимофей — обвел Александру Степановну и детей изучающим, внимательным взглядом и негромко, властно, так, словно он здесь был хозяином, а не пришельцем, спросил:

— Куковеровы? Ленинградцы?

Александра Степановна — мать Нины — торопливо объяснила: муж на фронте, а они вот — застряли в деревне.

— Да, знаю. — Огромный Тимофей, шагая удивительно легко, неслышно подошел к окну, поверх занавески долго вглядывался во тьму. Вернулся к столу, сел, выложив на клеенку, словно напоказ, свои красные руки.

«Выйдите», — кивнул детям.

Олешка и Валя вышли в сени. Нина осталась: ей было четырнадцать лет, и она считала себя уже большой.

— Нам нужен хлеб, — сказал Тимофей негромко и весомо и остановился, словно ждал, как примет Александра Степановна его слова.

Она молчала. Молчала и Нина. Тимофей не сказал, кому — «нам», но и так было понятно.

Тимофей коротко объяснил: негде печь хлеб. Пусть Александра Степановна подсобит. Мать кивнула. Быстро договорились: как украдкой доставлять муку, когда удобнее забирать испеченные караваи.

Тимофей встал, шагнул к двери, но вдруг остановился. Спокойно и неторопливо, как все делал, оглядел Нину, подозвал к себе. Спросил, как зовут, в каком классе. Пионерка? А немецкий знает?

Нина отвечала, чуть подумав перед каждой фразой.

Это, видимо, особенно понравилось партизану. «Серьезная. Хоть и маленькая, а серьезная...»

Тимофей не знал, что Нина заикалась. С малых лет выработалась у нее привычка: прежде чем сказать что-то, сосредоточиться, сперва мысленно произнеси ответ и только потом уже вслух. Тогда звуки не цеплялись, не застревали. В школе учителя, прежде чем вызвать Нину к доске, говорили:

— Куковерова, приготовься!

И спрашивали другого. А пока Нина внутренне «собиралась», сосредоточивалась, как перед прыжком. Это ей помогало преодолеть заикание.

— Ваш дом — крайний « деревне. Так? — сказал Нине Тимофей.

Девочка кивнула. Она вообще предпочитала, когда можно, обходиться без слов.

— Издалека виден, — продолжал Тимофей.

Нина снова кивнула, хотя не понимала, куда он клонит.

А дом их крайний, на холме, и виден из-за реки и из лесочка. Это верно. Бывало, далеко уйдет Нина с ребятами по ягоды, по грибы, а нет-нет и мелькнет вдали их красная крыша с облупленной трубой.

— Поручение тебе, — сказал Тимофей и положил свою огромную руку ей на плечо. Нина была худенькой, и плечо утонуло у него в ладони. — Когда немцы в деревне, вывешивай бельишко на плетень. Ну будто стирала. Полотенца там, наволочки... Понятно?

Чего ж тут не понять?! Сигнал! Белье будет служить сигналом партизанам. Висит белье: «Стой! Не входи! В деревне немцы!» Нет белья — «Пожалуйста, рады гостям!»

— Смотри, — строго сказал Тимофей. — Не подведи!

— Не подведу! — твердо пообещала Нина.

С тех пор, как только в деревне появлялись немцы, Нина хватала старенькую скатерть, совала ее в бак с водой и вывешивала, мокрую, на плетень, там, где он был обращен к лесу, к реке. Нина не знала, где скрываются партизаны, но решила — в лесу.

...И сейчас, лежа в землянке на широкой жесткой скамье, Нина видела во сне, как Тимофей подходит к ней, кладет тяжелую руку на плечо и говорит:

— Молодцом!

— Нина, да Нина, проснись же...

Нина с трудом разлепила склеенные веки. Перед нею стояла Катя, осторожно, но настойчиво трясла за плечо.

— Вставай. Часа три уже спишь. Батов зовет.

Нина сразу вскочила. Батов — командир отряда.

Значит, что-то важное... Быстро сполоснула ледяной водой измятое лицо, пригладила волосы.

В командирской землянке было тихо. Батов один сидел у грубо сколоченного стола.

— Ну, дочка, рассказывай.

Нина проглотила комок в горле. У нее всегда слезы подступали, когда Батов называл дочкой. Отец Нины недавно погиб на фронте. И ни мать, ни Нина даже не знали, где могила солдата-артиллериста Куковерова. Да и есть ли она — могила?

Никогда уже отец не назовет ее дочкой. Никогда не споет вместе с Ниной о том, как одиноко стоит, качаясь, тонкая рябина и как в степи глухой замерзает ямщик. А Батов, как нарочно, очень похож на отца. Тоже невысокий, коренастый, простой. Впервые придя в отряд, Нина даже удивилась. Нет, не таким представляла она себе боевого партизанского командира. Ни кожанки, ни револьвера на боку, ни папахи, ни патронных лент на груди. Обычная сатиновая косоворотка, Даже не сапоги, а ботинки с калошами, и залысина надо лбом. Худощавое лицо, усталые глаза. Таким вот приходил отец с фабрики после смены.

...Нина подробно рассказывала Батову, где она побывала за эти трое суток, что видела в деревнях, сколько там комсомольцев и что они предпринимают. Сказала, что две девушки просились в партизаны.

— Сводки Совинформбюро рассказывала? — спросил Батов, делая краткие пометки в блокноте.

— Везде, — сказала Нина. — В каждой деревне. Рассказывала, как дела на фронтах...

— Так. — Батов сделал несколько шагов по тесной землянке. Внимательно, словно первый раз видел, оглядел Нину.

Волосы черные-черные, гладкие и блестят, будто полированные. И сама смуглая, и глаза черные. Галка.

«Приметная», — покачал головой Батов.

Для разведчицы это ни к чему. Чем незаметнее, обычнее, тем лучше.

«Может, кого другого послать? — подумал он. — Нет, смелая девчушка и толковая...»

— У меня к тебе дело, дочка, — сказал он. — Трудное дело...

Задание было и впрямь нелегким. Батову стало известно, что неподалеку, в деревне Горы, расположился на отдых немецкий карательный отряд. Сильный отряд. Прислан, чтобы разгромить окрестных партизан, раз навсегда покончить с ними.

— Понимаешь, Нина, — Батов в упор посмотрел девочке в глаза, — необходимо точно узнать, где у них пулеметы, орудия, сколько солдат, в каких избах офицеры...

Нина кивнула.

— Это очень важно, — продолжал Батов. — Тогда одним внезапным встречным ударом мы уничтожим их пулеметы, офицеров, посеем панику...

Нина снова кивнула.

— Вечером или ночью подобраться к Горам нетрудно, — задумчиво продолжал Батов. — Одна только беда: немного и увидишь-то в потемках... А днем — днем рискованно...

Нина на секунду представила себе темную ночную деревню, редкие блики света на снегу, одинокие фигуры часовых. Нет, ночью толком ничего не выяснишь.

— Пойду утром, — сказала она. — Завтра утром.

...Чуть свет Нина надела свою потрепанную шубейку, крест-накрест повязала старенький платок, перекинула через плечо холщовую торбу и зашагала.

До Гор было километров пятнадцать. Нина шла и шла. Шла и думала, настороженно посматривая по сторонам.

Утоптанная, побуревшая от колес и полозьев проселочная дорога тянулась вдоль заметенных сугробами полей. У моста Нина свернула, пошла еле приметной в снегу тропкой. Так короче и встречных меньше.

Чего только не передумаешь, шагая по огромной, пустынной снежной равнине!..

Опять вспомнился отец. Вот они вдвоем на катке. Нина еще совсем маленькая; коньки разъезжаются, она больно шлепается...

— Не трусь, Нинок! — хохочет отец.

И Нина поднимается и, не показывая, что больно стукнулась коленом, опять шагает по ужасно скользкому льду.

А что сейчас делает мама? Спит еще? Нет, наверное, встала спозаранку, хлопочет. Надо ведь добыть еду. Олешка и Валя — маленькие, а едят — ого, как большие! А где достать хлеб, картошку, когда немцы все вокруг подчистили?

Как плакала мама, когда Нина уходила в партизаны! Мама — она и есть мама. Страшно ей было расставаться с дочкой. Плакала, увещевала:

— Нина! Ты у нас за старшую. Помнишь, отец наказывал, когда ты в медсестры просилась: рано тебе. Дочка, воевать. Помогай матери, следи за малышами.

— Да, мама. Все помню, — насупившись, отвечала Нина. — Но, мама, ты хочешь вернуться в Ленинград? А его защищать надо! Всем защищать.

...Идет и идет Нина по заснеженной тропке. Узкая дорожка вильнула, ушла в лесок. И Нина зашагала меж редких молодых, покрытых хлопьями снега березок и осин.

«Побегать бы тут на лыжах! По горушкам», — подумала Нина и засмеялась — таким нелепым показалось ей это внезапное желание.

До лыж ли теперь?! Нине даже трудно представить себе, что когда-то, всего года два назад, она любила с веселым криком, с шутками бегать наперегонки с мальчишками по скользкой, будто навощенной лыжне. А кажется, — это было так давно!.. И было ли?..

...Вскоре тропка опять выбилась на проселок. Выйдя на широкую дорогу, Нина постояла, оглядываясь. Вон вдали какая-то фигурка. Приближается. С палкой. На голове — малахай. Заячий малахай с длинными ушами. Такую шапку тут поблизости только Федот-полицай носит. Неужели он?

Нина быстро скользнула обратно в лесок, затаилась в кустарнике.

Да, это Федот. Вредный мужик. Пьянчуга. Два его брата в армии фашистов бьют. А он к немцам переметнулся. Вот гадина!

«Вовремя схоронилась», — подумала Нина, из кустов следя за проходящим мимо полицаем.

Этого Федота она знала. И он ее знал. Очень хорошо знал.

Много пришлось кочевать Куковеровым в начале войны. Из деревни Нечеперть немцы перегнали их в лагерь под Гатчиной, потом погрузили в эшелон и снова повезли. Поселились они в деревне Улитино. И вот там, в Улитине, решила Нина с хозяйской дочкой Раей потолковать по душам с этим полицаем Федотом, усовестить его. Рая особенно рвалась: ведь Федот был ее дальним родичем. Перед людьми стыдно.

— Он трус! — сказала Рая. — Попробуем? И Нина решила: рискнем!

И вот однажды девочки вечером пришли к Федоту, Стыдили его, стыдили, а потом напрямик говорят:

— Хочешь свой грех смыть? Переходи на сторону партизан!

Бывший, как всегда, «под мухой», полицай сперва удивился, потом рассвирепел:

— Пигалицы — и такие речи?! А что, ежели сгребу в охапку и в комендатуру? А?

Рая побледнела. Неужто в самом деле выдаст немцам? Но Нина не растерялась. В упор глядя своими черными, глубокими глазами на Федота, она глухо сказала:

— Попробуй! Мы партизан предупредили, что к тебе идем. Пропадем — отомстят. Ой, пожалеешь!

И Федот, у которого хмель быстро испарился, призадумался. Больно уж нагло ведут себя девчонки. Может, и впрямь партизаны их подослали?! Уж кто-кто, а Федот отлично знал, что во всех окрестных лесах действуют партизаны.

— Ну, валите отсель, пигалицы! — скомандовал он. — И чтоб больше я духу вашего...

Девочки ушли.

— Выдаст! Обязательно выдаст! — на обратном пути со слезами шептала Рая.

— Побоится! — успокаивала ее Нина, хотя и сама была вовсе не уверена в этом.

Прошло несколько дней, а немцы их не трогали.

«Так и есть! Струсил!» — решила Нина.

И пришла ей дерзкая мысль — снова сходить к Федоту. Авось он теперь согласится. Вот бы здорово! Тогда б партизаны узнавали от полицая все секретные приказы немцев.

Уговорила Раю, и девочки снова пришли к Федоту, Тот прямо обомлел от их дерзости, даже побагровел.

— Уходьте! — зарычал. — Пока целы. Вот те крест, не уйдете — сволоку к коменданту!

Так и не поддался на уговоры. Но и выдать подружек побоялся. С тех пор Нина старалась не встречаться с ним.

...Схоронившись в кустах, она подождала, пока Федот-полицай прошел мимо, и двинулась дальше.

Километров десять уже отшагала. Надо было отдохнуть. Присела возле дороги на торчащий из сугроба заиндевелый валун, достала из торбы черный сухарь, похрустела им.

«А в Ленинграде, говорят, сухаря не сыщешь. Клей едят, старые ботинки жуют, кошек и то всех съели».

Нина зябко повела плечами. Редкий день не вспоминала она Ленинград, свою любимую Петроградскую сторону, улицу Воскова, где она выросла. Мысленно опять видела сверкающие проспекты, огромные нарядные магазины, театры. И хотя знала Нина, что в Ленинграде сейчас голод, пожары, развалины, — никак не могла себе представить этого. Неужели вместо «Гастронома» на углу — груда кирпичей? Неужели забит досками вход в кино «Молния»? Неужели сгорела ее школа и торчат только черные, обугленные остатки стен?

...Но долго на камне не посидишь — зябко. Нина пошла дальше. Вскоре увидела: навстречу идут два немецких солдата.

Нина изо всех сил старалась не убыстрять и не замедлять шаги.

«Главное — выдержка», — учил Батов.

Приблизилась к немцам, хотела пройти мимо, но один из солдат остановил ее:

— Куда гейст ду, медхен?

Нина объяснила, как делала уже не раз: идет к тетке. Местность Нина знала хорошо: назвала деревню, неподалеку от Гор.

Говорить Нина старалась поменьше и медленно.

«А то еще начну заикаться. Подумают — от страха...»

Солдат сказал:

— Гут. Ходи свой тетка.

Нина пошла дальше.

Вскоре показались Горы. Деревня стояла на холме, окруженная редким леском. Избы извилистой цепочкой сбегали вниз с холма до замерзшей, заметенной снегом реки.

Когда до деревни было уже совсем близко, Нина притаилась в кустарнике, стала наблюдать.

Вот возле одного дома, стоящего на самой вершине, — часовой. Сюда то и дело подходят офицеры с солдатами. Солдаты остаются на улице, офицеры входят, выходят, что-то приказывают солдатам. Возле дома — автомашина и два мотоцикла.

«Пожалуй, штаб, — думает Нина. — И место фрицы выбрали удобное. С горки все — как на ладони...»

Неподалеку от штаба — какой-то большой сарай; возле него тоже часовой. И тоже суетятся люди. Но что в этом сарае — не понять.

Внизу, возле реки, немцев почти не видать. Домишки стоят тихие, без дымков, словно нежилые.

«Так, — подумала Нина. — Значит, центр у них на холме».

Она пряталась в кустарнике уже долго. Мороз все настойчивее проникал сквозь ветхую шубейку.

«Обойду деревню, — подумала Нина. — Посмотрю, что там, и согреюсь заодно. А то на одном месте — зазябну совсем...»

Крадучись стала продираться сквозь кустарник. Вдруг замерла: послышался какой-то шорох, урчание. Что бы это? Нина настороженно прислушивалась.

Рядом вдруг вынырнул пес: черный, огромный, с налитыми кровью глазами. Язык его — мокрый, красный, — вывалился из пасти и свисал, как тряпка.

— Ой! — тихонько вскрикнула Нина.

Всегда она боялась собак. Боялась так, что при встрече с ними у нее все мертвело внутри. И надо же — именно сейчас — этот чудовищный пес. Он не лаял, только рычал, и от этого было еще страшнее.

Так они и стояли, долго, неподвижно, девочка и пес. Собаки чуют, когда их боятся. И этот пес тоже, наверно, чувствовал, что девочка смертельно испугана.

«Ну, — в душе молила Нина. — Ну, песик, не стой же, иди себе, гуляй...»

Но пес не уходил и, казалось, готов так стоять вечно. Внутри у него по-прежнему урчало, словно там работал мотор.

Собрав все свое мужество, Нина сделала шаг. Но пес сразу же ощерился, так ляскнув огромными желтыми, будто прокуренными, клыками, что девочка тотчас остановилась.

И опять они долго стояли неподвижно.

«Еще залает, — подумала Нина, — выдаст...»

Она тихонько сняла торбу, под неотрывным, внимательным взглядом пса развязала ее. Эх, кусочек бы мяса! Или кость!.. Но в торбе лишь хлебные корки. Нина бросила одну, какая побольше, псу. Он обнюхал, но есть не стал.

«Так, — сказала себе Нина. — Так. Сколько же можно еще тут стоять?».

Решила: «Сосчитаю до пяти и пойду». Медленно стала считать. Но, когда прошептала «пять», пес вдруг так грозно фыркнул, что Нина замерла.

«Снова», — приказала она себе.

Досчитала до пяти и тут же, чтобы, чего доброго, не передумать, пошла. Сердце у нее колотилось часто и прерывисто. Но она все же шла.

Пес неслышно ступал за ней.

«Не оборачивайся, — велела себе Нина. — Пусть он не воображает...»

А оглянуться так хотелось! Может быть, пес приготовился прыгнуть? Укусить? Но она шла и шла.

«Вон у той березы, ладно, оглянусь», — решила она.

Дошла до березы, осторожно посмотрела через плечо. Нет! Пса нет! Она повернулась всем телом, все еще не веря. Неужели?!

Пес исчез.

Нина повеселела, быстро зашагала. Только сейчас почувствовала, как замерзла. Тайком, где прячась в кустах, где перебегая от дерева к дереву, обошла вокруг Гор. К сожалению, больше ничего важного не обнаружила.

«Маловато. Придется зайти в самую деревню. Остановят? Ну и что? Побираюсь — и весь сказ. Зато все-все высмотрю».

Вышла на дорогу, не торопясь прошла мимо часового. Он поглядел на девочку, но ничего не сказал.

Медленно брела Нина по деревне. Краешками глаз все замечала. Ого! Вот у штаба — миномет. Она раньше не видела его. А вот в этом доме под железной крышей, наверно, живут офицеры. Вон трое их вошло. Оттуда доносится вкусный запах, денщик у крыльца, закатав рукава, щиплет курицу; слышны звуки губной гармошки.

Чтобы задержаться тут, осмотреться, Нина постучалась в соседнюю избу, попросила хлебца. А сама все глядела на дом с железной крышей.

Хозяйка — сердитая старуха — сунула ей картофелину.

И тут у Нины вдруг мелькнула хитрая мысль. — Бабушка, — жалобно сказала Нина. — Пусти чуток погреться, совсем зазябла...

— Ладно уж, — не слишком приветливо отозвалась старуха.

Нина шагнула в избу. Сразу обдало теплом и запахом щей. Постояла у печи, потом прошла к окошку.

Вот это — НП! Наблюдательный пункт — другого такого не сыщешь! Слева через дорогу штаб. Да, теперь Нина уже не сомневалась — это штаб. Вон вылез из машины и по-хозяйски нетерпеливо прошел внутрь высокий, костлявый офицер в шинели с меховым воротником. Часовой сразу вытянулся. Видно, важная птица.

Вот на полном газу подлетел к крыльцу мотоциклист и, показав пакет часовому, чуть не бегом вскочил в дом.

А это что? Прямо напротив — тот большой сарай, который Нина видела из кустарника. И тоже часовой. К сараю подъехал грузовик. Солдаты что-то сгружают. Но что — Нине не разобрать.

— Чегой-то все коло оконца трешься? — прошамкала, входя из сеней, старуха. — У печи-то теплей...

Пришлось отойти от окна. Но, едва старуха вышла из комнаты, девочка снова бросилась к своему НП. Солдаты все еще разгружают машину. Ого! Да это снаряды! Честное слово, снаряды. А вот и орудие — из-за угла торчит короткий ствол.

«Так, — обрадовалась Нина. — Значит, тут у них вроде бы арсенал!»

Она продолжала внимательно оглядывать улицу. А это что? Под навесом, где раньше был колхозный гараж, стояли две металлические бочки. И около них — тоже часовой.

«Горючее, — догадалась Нина. — Как хорошо, что я зашла в дом. А теперь — быстрее обратно!»

Она поблагодарила сердитую старуху — та лишь рукой махнула — и, стараясь не спешить, зашагала вниз, под гору. По дороге считала, сколько встречает солдат.

Остановили ее лишь один раз. Снова соврала про тетку. Отпустили.

Дойдя до реки, Нина повернула и покинула деревню. Теперь быстрее! Быстрее к Батову!..

...Под вечер она уже была в партизанском отряде. Батов расспрашивал подробно, дотошно. Потирал подбородок и повторял:

— Умница, дочка!

Когда Нина сказала, что рискнула войти в деревню, Батов неодобрительно крякнул, но, услышав про снаряды и бочки с бензином, обрадовался.

Обо всем рассказала Нина, только о встрече с черным псом умолчала. Еще засмеет Батов: разведчица, а собак боится!

...Ночью Нину разбудили. В темноте бесшумно собирался отряд. Шли пешими. Только двое саней — на них пулеметы.

Когда до Гор оставалось всего с километр, Батов подозвал двух своих помощников, коротко шепотом повторил распоряжения. Отряд распался на три группы. Нине Батов велел быть возле него.

...Леском они подобрались к самой вершине холма. Залегли. Было тихо. Темно. Только на холме, в деревне, светились окна в одном доме.

— Штаб, — шепнула Нина. Батов кивнул.

В тишине прошло еще несколько минут.

«Чего он ждет? — беспокоилась девочка. — А вдруг собаки залают?»

Батов по-прежнему недвижимо лежал на снегу. Возле с пулеметом приткнулся Степан. Где-то рядом, невидимые в темноте, схоронились бойцы.

И вдруг!..

Вдруг раздался взрыв и разом полыхнуло пламя. В ночи оно казалось особенно ярким. Высокие огненные языки метались по ветру, как огромный коптящий факел. Сразу стало светло.

«Бочки... Бензин...» — мелькнуло у Нины.

И тотчас грохнули разрывы гранат. Рядом с Ниной натужно залился пулемет.

Что началось в деревне!

Немцы, полуодетые, выскакивали из домов. Суетясь, бежали куда-то и тотчас падали, срезанные пулеметными струями. Из дома с железной крышей выбежали несколько офицеров; они что-то кричали, били из автоматов наугад, в темноту.

Вспыхнул штаб. Вся вершина холма теперь была как на ладони. Нина видела — трое немцев бросились к миномету. Но тотчас по ним полоснул пулемет.

— Так, так! — возбужденно шептала Нина. — Это вам за отца! За Ленинград! За отца! За мою школу!

— Лежи! — крикнул ей Батов и «Вскочил на ноги. — За мной!

Партизаны бросились к деревне.

Приподнявшись на колено, Нина смотрела: бой шел уже на улице. Становилось все тише, лишь изредка щелкали выстрелы.

Только в одной избе еще держалась последняя горсточка немцев. Они яростно отбивались. Но партизаны все теснее окружали эту избу. Нина видела: один из партизан подполз к плетню, швырнул гранату и тотчас — вторую... Грохнули взрывы. Изба сразу замолчала.

— За отца! За Ленинград! — шепотом повторила Нина.

Хотелось бы мне на этом кончить рассказ о славной Разведчице, ленинградской пионерке Нине Куковеровой.

Хотелось бы сказать, что сейчас Нина выросла, живет в своем родном Ленинграде, работает.

Но нет! Не дожила Нина до победы. Много боевых дел совершила она, но однажды ушла в разведку и не вернулась. Предатель выдал ее врагам...

Каждый раз, когда в 74-й школе трубит горн, созывая пионеров на торжественную линейку, вожатая перед строем ребят вызывает:

— Нина Куковерова!

Замирает линейка. И слышатся негромкие, строгие слова:

— Пала смертью храбрых за нашу Советскую Родину!

На миг в зале становится еще тише. Все словно видят эту маленькую черноволосую девочку, чей портрет в траурной кайме висит в пионерской комнате.

— Пала смертью храбрых...

— Собирайся! — сказал Гале немецкий переводчик.

— За что вы берете ее? — спросила мать. Она старалась говорить спокойно, но от волнения и страха у нее прерывался голос. — Что такое могла сделать моя девочка?

Переводчик ничего не ответил, только переглянулся с обер-лейтенантом. Тот, заложив ногу за ногу, сидел у стола и курил. Его длинное носатое лицо, с белыми ресницами и бровями, на мгновение оживилось и снова окаменело.

— Ей еще и пятнадцати нет; что же она такое могла сделать? — повторила мать.

— Ты не волнуйся, мама. — Галя подошла к матери и обняла ее. — Это, видно, ошибка.

— Хватит разговора. Одевайся скорее! — приказал переводчик.

Лейтенант встал и что-то сказал двум солдатам с автоматами. Они стояли навытяжку около входной Двери, похожие друг на друга, как двойники.

В этот день на улице была ростепель. Поэтому Галя сняла валенки, в которых сидела дома до прихода немцев, и надела черные кожаные туфли на резиновой подошве.

Когда она подошла к вешалке, чтобы взять пальто, Мать протянула ей свой серый шерстяной платок. Не надо, мама, — на улице тепло.

— Возьми, доченька, — вздохнув, сказала Зинаида Ивановна.

И Галя поняла ее глубокий вздох. Он как бы говорил: «Ты ведь не знаешь, долго ли тебя продержит гестапо, а сейчас декабрь. Сегодня ростепель, а завтра может ударить мороз. Платок пригодится: и подстелешь его и укрыться им можно». И Галя взяла платок.

На голову она надела белый вязаный беретик и простилась с матерью, с сестрой и с одиниадцатилетннм братишкой так, словно шла на день к тетке в Песочное.

— Я вернусь, наверно, скоро.

Когда солдаты уводили ее, Зинаида Ивановна едва удержалась, чтобы не зарыдать и не броситься к ней с прощальными поцелуями. Но мысль, что это вызовет у немцев подозрение, остановила ее. И ведь действительно странно! Девочка спокойна, а мать почему-то волнуется и плачет! Видно, знает, в чем дело, и боится за девчонку неспроста. Но как только за Галей закрылась входная дверь, Зинаида Ивановна зарыдала. Теперь ей уже не надо было притворяться и скрывать свое горе.

— Мам, они ее в комендатуру повели?

— Откуда же я, сынок, знаю! Может, в комендатуру, а может, и в полевую жандармерию, — сказала, плача, Зинаида Ивановна.

— Иди, мама, сюда, — позвала ее Раиса из соседнем комнаты.

Погасив свет и отдернув оконную занавеску, она смотрела на улицу. Но разглядеть что-либо было довольно трудно. Уже сильно стемнело. К тому же от дома до ворот тянулся сад. В нем, почти перед самыми окнами, росли старые, сучковатые яблони. Их ветки мешали видеть, что происходит на улице.

— Ничего не разобрать, — сказала с досадой Раиса. — Но только, кажется, у ворот сани.

— Верно, Рая, сани, — как эхо, повторил Борис. Он стоял рядом с сестрой и, прижавшись лицом к темному стеклу, тоже смотрел в окошко.

Зинаида Ивановна схватила с сундука Раисину косынку и набросила себе на голову,

— Куда ты, мама?

В ответ Зинаида Ивановна только махнула рукой и поспешно вышла в сени. Борис кинулся было за матерью, но Раиса удержала его, и он остался. Он побаивался сестры, которой исполнилось уже восемнадцать лет, и она на правах старшей в доме воспитывала его так же, как и мать.

Зинаида Ивановна подбежала к воротам, когда сани уже отъехали.

В вечернем свежем воздухе она совершенно ясно услыхала Галин голос и другой, тоже молодой и очень звонкий. И этот второй голос ей был хорошо знаком. Но слов, к сожалению, она не могла разобрать. «Неужели гестапо обнаружило всех? Значит, их кто-то выдал», — подумала она, и ей стало страшно от этих мыслей.

А сани между тем все удалялись и удалялись от дома и наконец свернули на главную улицу.

Тогда, закрыв садовую калитку, Зинаида Ивановна медленно, словно старуха, пошла обратно к дому. На крыльце ее ждала Раиса.

— Ну что? — спросила она шепотом.

— Яковлеву Тасю тоже взяли. Я ее по голосу узнала.

В эту ночь Зинаида Ивановна не могла заснуть. О чем бы она ни думала, все мысли ее сводились к Гале. «Что теперь будет с ней? Неужели гестаповцы расстреляют ее и Тасю Яковлеву, как расстреляли в прошлом году лужскую партизанку Дашу Остапову?»

Вот уже полтора года Галя выполняла поручения партизан и до сих пор не вызывала подозрения у немцев. Да и кто бы мог подумать, что эта тоненькая голубоглазая девочка с пушистыми белокурыми волосами, застенчивая и даже на первый взгляд робкая немного, была связной? Она не только доставляла нужные сведения партизанам, пробираясь к ним тайной лесной тропинкой, но вместе с комсомолкой Тасей Яковлевой писала печатными буквами листовки и разбрасывала их ночью в поселке.

«Как спокойно и смело пошла! Даже не обернулась, — думала Зинаида Ивановна. — И еще меня ободрила: «Не волнуйся, мама; это, видно, ошибка». Ах, Галинка ты моя Галинка!» Вон у окошка стол, на котором она делала уроки. На нем стопочка книг. Их всего шесть. Ровно столько, сколько лет она проучилась в школе. И на каждой книжке надпись: «Комлевой Галине, ученице средней Торковической школы за отличную учебу». Все шесть лет Галя была первой ученицей. Но закончить школу ей так и не удалось — помешала война. Теперь в школе немцы устроили конюшню. Раиса тоже хорошо училась, но отличницей никогда не была. Беззаботная она и с ленцой. А вот Галинка не по летам серьезна и деловита.

Так до самого рассвета, не смыкая глаз, лежала и думала Зинаида Ивановна.

В восемь утра пришла мать Таси Яковлевой. У нее было заплаканное, осунувшееся лицо. Видно, тоже не спала всю ночь.

— Пойдем, Зина, в Оредеж. Говорят, их туда увезли. И Нюру Семенову взяли, — добавила она.

Полное имя Нюры было Анна Петровна, но Зинаида Ивановна и Наталия Кузьминична называли ее между собой запросто по имени. Она была торковическая и выросла на их глазах.

В Торковичах Нюра закончила школу рабочей молодежи и здесь же, на стекольном заводе, вступили в комсомол, а затем и в партию.

Почти десять лет она проработала в Торковической школе, и лучшей вожатой нельзя было и желать — так любила она детей и свое дело. Когда немцы захватили Торковнчи, она, по решению комсомола, осталась в поселке, чтобы помогать партизанам. В партизанский отряд ушла почти половина коммунистов со стекольного завода.

Нюра Семенова хорошо знала своих «дочек», как она в школе иногда ласково называла комсомолок и пионерок. Для работы в подполье она выбрала трех самых надежных: Яковлеву Тасю, Богданову Катю и Лиду Евграфову. Связной стала тринадцатилетняя пионерка Галя.

Когда Зинаида Ивановна услыхала от Наталии Кузьминичны о Нюшином аресте, то сразу же подумала, что теперь Гале и Тасе не так будет страшно в гестапо, раз с ними вместе их старшая пионервожатая. И еще она подумала, что действительно, может быть, Галя скоро вернется.

От Торковичей до Оредежа было четыре километра. Зинаида Ивановна с Наталией Кузьминичной прошли это расстояние за полчаса — так торопились они узнать о судьбе своих дочек.

Оредежская комендатура помещалась в желтом деревянном здании, слева от вокзала. До войны здесь было железнодорожное управление. Больше двух часов прождали они коменданта.

— Цурюк! — закричал на них немецкий часовой, когда они вздумали было заглянуть в окно комендатуры. И они сразу же отошли. За полтора года оккупации они уже знали некоторые немецкие слова. А грозный окрик: «Назад!» — раздавался у них в поселке довольно часто.

Наконец появился комендант — пожилой усатый майор в очках. Л с ним тот самый переводчик, что был вчера при аресте.

— От-прав-лены в де-рев-ню Го-ры-ни, — сказал переводчик, словно диктуя, раздельно и громко.

До Горыни было 15 километров.

Расстроенные, возвращались они домой. Дорога теперь казалась им длинной и скользкой, хотя точно такая же гололедица была и утром. Они шли и строили разные догадки. Кто же отправлен в Горыни? Все трое или только Галя с Тасей? Если бы их отвезли в Лугу, это было бы понятно, — там находился немецкий штаб. Или оставили бы в Оредеже, где были комендатура, жандармерия и тюрьма, устроенная в бывшем Доме культуры. В одной половине дома был концертный зал, а в другой половине немцы приспособили комнаты под камеры.

— Как ты думаешь, Зина, — сказала в раздумье Наталия Кузьминична, — почему их отправили в Горыни?

Когда Зинаида Ивановна и Наталия Кузьминична подходили уже к дому, навстречу им попалась жившая но соседству старушка.

— Ну как, видели дочек-то? — спросила она.

— Нет, не видели, их в Горыни отправили.

— В Горыни? Далеконько вам будет передачки им носить. А я вчера их вечером видела, когда от племянницы шла. — И она принялась рассказывать, как, подойдя к дому Нюры Семеновой, увидела у ворот сани, а в них Галю и Тасю. — Сидят и поют: «Проснись, вставай, кудрявая» — а я остановилась, да и говорю: «Как же это так, вас забрали, а вы песни поете?» А твоя-то, — она поглядела на Наталию Кузьминичну, — и отвечает мне: «Отчего же нам не петь, раз мы ни в чем не виноваты?» И Галя тоже так: «Плакать нам, что ли? Да и что такое, что забрали. Выпустят». Обе веселые и в одинаковых беретиках. Я еще подумала: «Ишь ты, словно на гулянку собрались». А около саней немецкие солдаты стоят, их стерегут...

Она рассказывала по-старушечьи, подробно, не спеша и все не переставала удивляться, почему это арестованные не плакали, а пели.

В этот день обе матери прошагали в оба конца восемь километров, и все же, несмотря на усталость, они готовы были не отдыхая идти в Горыни.

Но на улице начинало уже смеркаться, и это остановило их. Идти на ночь глядя пятнадцать километров по глухому, занесенному снегом лесу, да еще не зная дороги, было безрассудно. И они решили подождать до утра.

С вечера Зинаида Ивановна начала собирать передачу для Гали.

Раиса сидела за столом и шила, а Зинаида Ивановна разбирала Галины вещи. Невольно вспомнилось, как она до войны собирала во время летних и зимних каникул в пионерлагерь Галю. Все шесть лет Галя была первой ученицей, и школа ежегодно давала ей путевку в лагерь. И это было очень кстати, так как здоровье у Галинки было слабое. Муж Зинаиды Ивановны работал лесным объездчиком и получал немного, но все же каждый раз, когда Галя ехала в пионерлагерь, ей покупали какую-нибудь обновку: это были недорогие туфельки или сандалеты, а то и платье из пестренького сатина или ситчика, которое Зинаида Ивановна шила ей сама. Для тюрьмы другое требуется, — а вот что?..

— Мам! — окликнула ее Раиса.

Зинаида Ивановна очнулась от своих дум и принялась собирать передачу. Так что же ей взять? В первую очередь, конечно, что-нибудь теплое. Ведь каждый День могут ударить морозы, да к тому же помещение, в котором находились заключенные, отапливалось плохо.

За этот год Галя сильно вытянулась, и некоторые кофточки и платья были теперь ей малы.

— Возьму-ка я эту кофточку, — сказала Зинаида Ивановна. — Она тепленькая и будет ей впору. — Боясь разбудить Бориса, Зинаида Ивановна говорила шепотом. Свернувшись калачиком, он спал тут же, в комнате. У него болели зубы, и поэтому он лег сегодня рано.

— Полотенце не забудь, — напомнила Раиса. Она хотела было добавить: «И мыло» — но тут же осеклась. Вот уже полгода как мыла не было в доме. И мылись и белье стирали щелочной водой.

— А не положить ли ей иголку с нитками? — сказала Зинаида Ивановна. — Заилить чулок... или пуговица оторвется... Мало ли что?!

Она достала с полки коробку с Галиным рукодельем. Тут лежали простые и цветные нитки, а также бархатная подушечка с иголками. Лежал в коробке и маленький настенный коврик, свернутый в трубочку. Зинаида Ивановна развернула его и молча долго смотрела на коврик. На куске сурового полотна был вышит аппликацией букет красных роз. Только один бутон не успела дошить Галя.

— «С добрым утром!» — вполголоса прочла, наклонившись, Раиса вышитую крестиком надпись под букетом.

«Где оно, это «доброе утро»?» — подумала с горечью Зинаида Ивановна, убирая коробку на прежнее место.

Когда все было сложено и завязано в узел, Зинаида Ивановна встревожилась: не слишком ли велик узел? Разрешат ли гестаповцы такую большую передачу? Ведь надо ей еще и еду какую-нибудь. А это значит, еще один узел будет. Что же делать-то? Развязав передачу, Зинаида Ивановна снова начала разбирать вещи.

— Валенки, чулки, — считала она шепотом, — одна смена белья, бумазейная кофточка, полотенце... Вот как я сделаю, — решила Зинаида Ивановна. — Запихну-ка я все в валенки.

— Верно, мам, — одобрила Раиса. — Валенки нечего завязывать.

Утром Зинаида Ивановна напекла из мерзлой картошки десятка полтора лепешек. Они заменяли хлеб. (Немцы давали хлеб только тем, кто у них работал, и детям до двенадцати лет.) К картофельным лепешкам она добавила несколько пареных брюквин и пол-литровую баночку грибов домашнего засола. Это все, что было у них в доме.

Когда она оделась и собиралась уже уходить, проснулся Бориска.

— Мама, ты куда?.. — спросил он сонным голосом.

— В Горыни.

— К Галинке? — С минуту он лежал в кровати, а потом вскочил и начал торопливо одеваться.

— Зубы больше не болят?

— Не болят. Я, мам, сейчас за хлебом для Галинки сбегаю.

— Закрыто еще, — взглянув на стенные часы, сказала Зинаида Ивановна.

— Пока дойдет, как раз откроют, — заметила Раиса.

Борис побежал в лавку, а Зинаида Ивановна, сняв с себя платок и пальто, стала его ждать. С минуты на минуту за ней должна была зайти Наталия Кузьминична.

— Мама, а ведь сегодня четырнадцатое число, — сказала Раиса, подметая пол.

— Ну и что? — о чем-то думая, ответила рассеянно «Зинаида Ивановна.

— Борнскнн день рождения сегодня.

До войны Зинаида Ивановна обычно каждый год пекла 14 декабря пироги, а для новорожденного — большую ватрушку с его любимым малиновым вареньем. Да, так было до войны; а сегодня мальчишка даже не съест свои 200 граммов черного хлеба, выпеченного пополам с мякиной. Она отнесет этот хлеб Галинке.

И при воспоминании только одного ее имени затрепетало и сжалось материнское сердце.

«Ничего-то я, доченька, о тебе не знаю, — подумала Зинаида Ивановна. — Жива ли ты там?»

А в это самое время под конвоем немецкого солдата Галя шла на допрос.

Гестапо находилось в самом конце деревни.

— Шнель, шнель! — покрикивал и торопил ее солдат. Но от холода у нее до того закоченели в кожаных туфлях ноги, что она шла с трудом. Вот бы сейчас ей старые валенки, которые она оставила позавчера дома. Кто же мог думать, что всего за одни сутки, а вернее, за одну ночь, так резко изменится погода? Позавчера таяло, а сегодня, наверное, градусов двадцать будет, да еще ветер. Хорошо, что она послушалась матери и взяла шерстяной платок. Он очень ей пригодился. Ночью она вместо одеяла укрывалась им, а сейчас повязала его поверх своего легкого белого беретика. Она шла на допрос, и ей было страшно. Она не раз слышала рассказы о том, как гестаповцы пытают и избивают арестованных. А этим летом она сама видела в Оредежи двух повешенных. Их не позволяли снимать целую неделю. Один из них, по слухам, был старик лесничий из-под Луги, а второй, лет пятнадцати мальчишка, партизанский связной. Прежде чем повесить, их долго пытали и били: об этом ясно говорили кровоподтеки на их лицах. И ее, наверно, тоже станут бить и пытать, а потом расстреляют или повесят. В немецком приказе, расклеенном в Оредежи и в Торковичах, сказано ясно: за связь с партизанами — смерть! А ведь она целых восемнадцать месяцев была партизанской связной. Она приносила от них из леса старшей пионервожатой письма с разными заданиями. Эти письма оставляли партизаны в условленном месте, на опушке, в дупле старой сосны. Носила она партизанам и картошку и хлеб. И накомарник они с Тасей Яковлевой для партизан дома шили, а потом покрасили его под цвет листвы. Она ходила к партизанам в лес даже ночью и не боялась. А чего ей бояться, раз она с детства жила в лесу? Она помогала партизанам, не помогать им она не могла, ведь она пионерка. А как они ждали ее прихода! Как надеялись на нее! Они и называли ее: «наша связная». Чтобы не было так страшно, Галя стала думать о доме. Но и эти мысли были невеселые. Может быть, и мать и сестру тоже арестовали? Не знала она, и что с Тасей Яковлевой. Из Оредежи их привезли сюда вместе, а здесь поместили в разные избы. Но, пока их везли, они успели сказать друг другу самое главное. Нет, это не был обычный разговор. В санях, кроме немецкого конвоира, был еще и полицай, но он не понял и не помешал сказать им друг другу глазами самое главное: молчать!.. Молчать!..

У колодца стояли две женщины. Они повернулись в ее сторону и с ненавистью посмотрели на немецкого солдата. «Не должно так быть на белом свете, чтобы школьницу вел на допрос в гестапо немецкий солдат, — как бы говорило их суровое молчание. — Не должно так быть на белом свете, чтобы в русской деревне сидел по-хозяйски за столом фашистский захватчик».

Прочь! Прочь с советской земли!

— Линкс! — скомандовал солдат и повернул налево, к окрашенному охрой деревянному дому, перед окнами которого росла старая высокая ель.

Девочка вошла вместе с конвоиром в дом, и он ввел ее в большую квадратную комнату, оклеенную голубыми обоями.

Почти посередине комнаты, в старой кадке, рос огромный фикус. Широко раскинул во все стороны свои ветки с темно-зелеными глянцевитыми листьями и рос себе, словно на воле. Точь-в-точь такой же у них был в учительской... А может быть, это и есть их старый школьный фикус? На какое-то мгновение Галя забыла, зачем она здесь. Она стояла и глядела на фикус, и ей казалось, что сейчас раздастся Школьный звонок на переменку и в комнату войдут с классными журналами учителя.

— Ты есть, девочка, Галя Комлева? — спросил ее из-за фикуса чей-то тихий голос.

За столом сидел офицер в эсэсовской форме. Он был молодой, розовощекий и красивый.

— Подойди ближе, Галя Комлева, — сказал он тем же тихим голосом, словно у него болело горло.

Галя подошла к столу.

— Это ты, девочка, Галя Комлева? — снова повторил он.

— Да, — ответила Галя.

Он наклонился над столом и что-то написал.

— Сколько тебе лет, Галя Комлева?

— Скоро будет пятнадцать.

— У тебя есть мать? Сестры? Братья? Отвечай, Галя Комлева.

— Да. Есть мать, старшая сестра и брат.

— Он большой, Галя Комлева, твой брат?

— Ему одиннадцать лет.

— Твой отец воюет в русской армии?

Немцы называли советскую армию русской.

— Да, — ответила Галя. «Он все знает обо мне от полицая, — подумала она, — и проверяет меня».

Затем офицер спросил, сколько лет проучилась она и как училась. Галя ответила.

— Так... Значит, ты была хорошей ученицей и... пионеркой? Галя Комлева?

Галя промолчала.

За окном пошел снег. Белый и легкий, весело летел он на землю, и казалось, снежинки догоняют друг друга. Старая ель протянула навстречу им свои мохнатые темно-зеленые лапы, словно звала к себе в гости. Как хорошо, когда идет снег, возвращаться с подружками домой из школы!

— Почему ты смотришь в окно, Галя Комлева?

Что ответить этому эсэсовцу? «Смотрю и вспоминаю, какой я была счастливой... А вы всё отняли у меня: и школу... и пионерский лагерь... и отца... И сама я стою на допросе в гестапо».

— Ты часто бывала у партизан? — спросил офицер, помолчав. — Отвечай, Галя.

«Какая я тебе Галя?.. Галя...»

— Почему ты молчишь? Я знаю: у тебя плохая... — он замялся, видимо подыскивая русское слово, — памятка. — Он засмеялся и в упор поглядел на нее. Он смеялся, а глаза у него были холодные, злые, оловянные глаза.

— Ты часто бывала у них? — спросил он неожиданно громким и сильным голосом. — Кто ходил еще к партизанам?

Она ничего не ответила.

«Почему она молчит? — подумал он. — Откуда у этой девчонки такое упорство и такая сила воли? Ей нет и пятнадцати лет. Девчонка. И он, Адольф Шток, не может заставить ее говорить. Нет, он заставит ее. Хватит миндальничать с нею. Педагогический метод не действует на нее. Хорошо! У него в запасе есть еще и другие».

— Черт тебя возьми! Ты долго будешь молчать? — закричал он, и его красивое розовощекое лицо стало уродливым и страшным.

Она стояла перед ним — тоненькая, длинноногая девчонка — и продолжала молчать, хотя он видел, как она вздрогнула при его неожиданном крике.

— Кто партизанский командир, отвечай! Ну, говори! — Он соскочил со стула и подбежал к ней. — Отвечай, дрянь! — Он ударил ее по лицу, и она качнулась. И вместе с ней качнулась за окном старая ель.

«Держись, держись, Галя Комлева, партизанская связная». Офицер снова ударил ее. Изо рта и носа у ней хлынула кровь.

— Где есть партизанское гнездо? Говори!

И тут он увидел ее голубые, девчоночьи глаза, полные презрения и ненависти. Увидел и понял: ничего не скажет.

Впервые за долгое время прошел сильный дождь, но к полудню ветер стих, и было солнечно и тепло.

Размахивая прутиком, из леса вышел босоногий крепкий паренек с загорелым лицом и широко расставленными спокойными глазами.

Тропинка сворачивала влево, огибая лес, потом круто спускалась к широкой дороге, ведущей в деревню. А дальше, за темными избами, виднелось озеро с крутыми извилистыми берегами.

И хотя паренек родился и вырос в этих местах, он каждый раз удивлялся и радовался, глядя на бледно-голубое небо, на яркую зелень, на ослепительно-белые стволы берез и легкие облака. Он шел тропинкой и вдруг резко остановился, посмотрел под ноги.

На тропинке был отпечаток немецкого сапога. След отчетливо и глубоко вдавился во влажную землю. Дальше следов не было видно, и мальчик, обойдя по траве это место, вернулся на тропинку. Но, прежде чем идти дальше, старательно и точно плюнул на отпечаток.

Изба его стояла на краю маленькой деревни, ближе к лесу. Пареньку хотелось есть, и он решил забежать па минутку домой — взять кусок хлеба.

Он осторожно посмотрел кругом. Пусто, как глубокой ночью. Люди стараются поменьше выходить из дома, чтобы не обращать на себя внимания. Не слышно ни песен, ни стука топора, ни кудахтанья кур, ни ржания лошадей. Если бы не редкие взрывы и выстрелы, можно было бы оглохнуть от этой настороженной тишины.

В канаве из мутной воды торчали остатки разбитой телеги. Саша задумчиво потер ладонью рот, потом нагнулся, потянул за колесо и тут же бросил, махнул рукой: все разорено. Ничего не осталось от прежней жизни. Он вспомнил, как всего несколько месяцев назад работал в колхозе. До чего же было хорошо сидеть в телеге и весело подгонять вороного коня! Где теперь вороной? Куда его дели фрицы?

— Эй, Сашка, ладно ты мне сразу попался. Иди скорей, староста зовет! — крикнул рыжий парень, выбегая из-за угла сарая.

У мальчика все внутри перевернулось от этого окрика. Не надо оборачиваться, вот уже дом, крыльцо.

— Слышь, Кондратьев! Иди, ты что, оглох? — продолжал кричать парень. Он бросился к Саше и ухватил его за ворот.

— Пусти, я сам, — сказал Саша, бросил прутик на крыльцо и пошел к дому старосты. Парень шагал следом, точно конвойный за пленным.

«Зачем зовет? — думал Саша. — Узнал про тайник? Что будет? Пытать начнут. Фашисты. Приехали за мной».

Перед домом на лавке сидел староста — долговязый пожилой, в рубахе с расстегнутым воротом и кирзовых сапогах. Он сидел один, и в избе было тихо. Значит, фашистов нет. Староста оглядел Сашу с головы до ног и сердито махнул парню. Тот исчез.

Под взглядом старосты Саша вздрогнул, сложил рушенные руки перед собой, посмотрел на широкие таны. А вдруг заметно, что в кармане граната? Или староста уже знает, потому и вызвал? Сегодня в лесу, где возле окопа валялась эта «лимонка», никого но было. Нет, не мог узнать. Саша повернулся немного боком, чтобы старосте был меньше виден карман с гранатой.

— А ну-ка подходи, голубок, — сказал староста, перегнулся в открытое окно, что-то взял со стола.

— Ты намудрил? — спросил он и больно ткнул Сашу в подбородок чем-то холодным и твердым.

Саша отодвинулся. Мина! Вынюхал все-таки, гитлеровский пес. Откуда же эта мина? С мельницы или из тех, что Саша подложил под домом фрицев?

— Отвечай! Твоих рук дело?

«Спокойнее, спокойнее», — подумал Саша. Он широко открыл глаза, глуповато улыбнулся и сказал:

— Куда мне снаряд смастерить! Или чего это, не видать. Граната, да?

Староста посмотрел на мальчишку. Говорить ли, что мина была найдена под мельницей? А вдруг и вовсе не Кондратьев виноват?

Пока он раздумывал, Саша мирно почесывал босыми пальцами пятку, покачиваясь на одной ноге, и думал: «Тычет мину, а сам трясется, что нагорит от фрицев за непорядок. Эх ты, староста! Скотина ты, вот кто».

А в это время староста глядел на спокойное лицо Саши Кондратьева, на его широко открытые наивные глаза. Нет, куда такому дурню, побоится. Тут партизаны действовали наверняка. Но поспрошать парня для острастки надо.

— А чего у мельницы шастаешь?

— Купаться хожу. Ведь охота поплескаться, когда парит, — сказал Саша, безмятежно глядя в небо.

Старосте было жарко на солнцепеке и хотелось выпить квасу, припрятанного на холодке в погребе. Хватит этой возни. Не может мальчишка так спокойно глядеть, если виноват.

— Ну ладно. Шагай до дому.

Саша поправил брюки. Оттянутые гранатой, они с правой стороны немного спустились. Он только успел дойти до плетня, как староста крикнул:

— Стой!

«Заметил гранату! — подумал Саша. — Зачем я трогал штаны? Что делать, бежать?»

— Попрешь на рожон, худо будет, — пригрозил староста. — Кормить тебе червей. Уразумел? Только попадись...

Саша медленно шел домой и беспокойно хмурился, потирая губы ладонью. Неудача с минами обозлила его. Он вспомнил, как со своим верным другом Костей отыскал эти мины в лесу после боя и как подкладывал их под мельницу, а потом еще в соседнем селе, где стоят фашисты, под дом, набитый немцами. Это было опасно и нелегко. И все дело испортил этот староста... Ну что же, значит, надо придумать что-то другое. Не отступаться же из-за первой неудачи!

У своего крыльца Саша вспомнил про гранату. Сейчас опасно нести ее в тайник с оружием. Надо идти вниз через всю деревню, к озеру. Того и гляди нарвешься на старосту, а с ним надо быть теперь еще осторожнее. Придется подождать до темноты, а пока можно спрятать хоть под крыльцо. Саша огляделся кругом. Ему показалось, что вдалеке между избами мелькнула рыжая голова парня.

Нет, лучше пристроить гранату в доме, там никто не следит. Он вошел в сени. В углу стояла мать, Александра Никифоровна, и наливала ковшом воду в самовар. Занятый своими мыслями, Саша не обратил внимания на шепот матери. Тогда она взяла его за плечи тихонько сказала:

— Погоди тут, сынок. Спугаешь его.

— Кого?

— Летчика. Из плена убег. Молодой еще совсем, лейтенант, а что ему пережить пришлось...

Она вошла в комнату, ласково сказала несколько слов и позвала сына. Саша сунул гранату в ящик, где под тряпьем лежали новые вожжи из колхозной конюшни. Он успел их спрятать в первый день появления фашистов в деревне. Придет время, и вожжи снова понадобятся колхозу.

Когда Саша вслед за матерью вошел в комнату и увидел лейтенанта, то от неожиданности отступил назад. Мальчик знал, что летчики самые сильные и здоровые люди на свете. А этот мужчина был похож на высохшую ветку. Желтый, скрюченный, худой. Трудно было представить, что живой человек может быть таким замученным.

Летчик сидел у печки и надевал сапоги Сашиного отца, а рядом валялись мокрые обрывки кожи и веревок, которые даже нельзя было назвать обувью. На острых плечах его висела старенькая, но целая куртка старшего брата Саши, недавно ушедшего к партизанам. Лейтенант испуганно повернулся, но, увидев небольшого стройного парнишку, улыбнулся. От этой слабой улыбки худое лицо его сморщилось, точно у старика.

«А ведь староста приперся бы сюда, не пойди я к нему. Что б тогда было с летчиком?» — подумал Саша.

— Спасибо, хозяйка. Сейчас пойду, — сказал лейтенант.

— Что ты, что ты! Среди бела дня. Кругом фрицы шныряют.

— Немцы же не стоят в вашей деревне.

— Но и не забывают нас! Другой раз день-деньской бродят, выглядывают, что еще поотнять. Да на работы людей гоняют.

Самовар вскипел, и летчик пил чай, глотал картофельные лепешки, а хозяйка смотрела на него и тихонько плакала, вытирая глаза концом платка.

А Саша забыл, что ему хотелось есть, и тоже не отрываясь глядел на летчика. До чего измученный! Что с ним делали? Страшно было думать об этом. Саша вспомнил раненого бойца, которого в прошлом месяце нашел в лесу. Раненый был тоже голодный и усталый, и Саша несколько раз носил ему бинты и еду. Вскоре боец смог тайком перебраться в деревню, а когда совсем поправился, — ушел к партизанам.

Летчик выглядел намного хуже того бойца... Вот до чего доводят людей в плену...

«Наши бьют фашистов, а я-то что? — думал Саша. — Нет, не могу я больше. Чем бы подмогу нашим сделать?»

Гул самолета раздался над самым домом. Саша подошел к окну и сквозь давно немытые стекла следил за «мессершмиттом». Опять гад летает. Больше всего Саша теперь ненавидел немецкие самолеты. Его приводил в бешенство ноющий рокот мотора, вид поблескивающих на солнце крыльев. Может быть, Саша не переносил немецкие самолеты потому, что до войны мечтал быть летчиком и мог часами смотреть в небо, представляя себе, как поднимется туда, сидя за штурвалом.

«Вот бы сейчас подняться на истребителе! Догнать гада, сбить, чтобы шмякнулся брюхом об землю!» — с наслаждением подумал Саша.

Теперь уже несколько «мессершмиттов» пролетели над домом. И так низко, что чуть не задели верхушки Деревьев.

— Ишь разлетались, проклятые, — сказала Александра Никифоровна. — Выстроили тут аэродром за Озером и носятся цельный день что угорелые.

— Ах черт, летят-то как низко! Хоть пулемет бы. И то сковырнуть можно, — сказал летчик.

Мальчик стоял у окна и следил за самолетами, пока они не скрылись. Потом перевел взгляд на дорогу. Два немца с автоматами шли по направлению к Сашиному дому.

Куда летчика? Он сидит у печки, его можно заметить со двора. Заслоняя собой окно, не поворачивая головы, Саша сказал:

— Фрицы идут. Мама, схорони его. Скорей от окна, скорей!

Лицо Александры Никифоровны стало суровым. В сенях спрятать лейтенанта нельзя. Каратели всегда долго рыщут в сенях. Видно, считают, что именно здесь хозяева могут спрятать партизан или какие-нибудь ценные вещи.

Пока немцы будут топтаться в сенях, летчик успеет уйти через окно. Александра Никифоровна слегка дернула раму. Да, в случае надобности окно сразу откроется. Она быстро отвела лейтенанта от опасного места у окна, где его могли заметить фашисты.

А немцы приближались. Саша уже различал их лица. Времени терять нельзя. Он выскочил в сени, вынул из ящика с тряпьем гранату, крепко зажал в руке. Потом чуть приоткрыл дверь на крыльцо.

«Как только они в калитку, брошу гранату прямо с крыльца, — подумал Саша. — И потом с летчиком в лес. И мама тоже».

Саша знал, что его отец как раз сегодня ночью понес партизанам продукты. Значит, можно будет найти отца в лесу и всем вместе остаться у партизан.

Солдаты остановились, глядя на скотный двор. «Зачем стоят? Лучше шли бы уж скорее... — думал Саша. — Вот опять идут!»

Он крепче сжал гранату и, прислонившись плечом к косяку, открыл дверь чуть шире. Она громко скрипнула. Оба немца разом повернули головы.

И вдруг из ворот скотного двора выехал грузовик. Несколько фашистов сидели в кузове и придерживали телку с грустной мордой, которая качалась из стороны в сторону на ухабах.

Немцы на дороге помахали грузовику; он подкатил к ним и остановился. Один из них сел в кабину, другой в кузов. Машина помчалась по дороге и вскоре скрылась за поворотом.

— Фрицы-то не к нам вовсе шли, а на скотный! — весело крикнул Саша, вбегая в комнату, посмотрел на летчика и замолчал.

Лейтенант сидел в углу между окном и дверью. Он сидел, плотно прижимаясь спиной к стене прямо на полу. Саша испугался. Ему показалось, что летчик умер. Но ослабевший летчик просто отдыхал после только что пережитой вместе с хозяевами опасности. Лейтенант хорошо знал, какая расправа ожидала мать и сына, если бы его, летчика, немцы нашли здесь.

Но вот лейтенант улыбнулся. Саша бросился к нему, помог встать, стряхнул пыль с одежды. И тогда летчик крепко обнял Сашу, посмотрел ему в глаза и медленно проговорил:

— Хочу запомнить, какой ты есть. На всю жизнь. Понимаешь?

Саша и его друг Костя спустились с обрыва и пошли по берегу озера между густыми деревьями и кустами, и первые желтые листья падали к их ногам. За спокойным темным озером, на противоположном берегу виднелась почти черная полоска леса, за которым, как Знали мальчики, был немецкий аэродром. Они шли молча, осторожно, стараясь не шуметь, и обойдя густые заросли, остановились возле обрыва.

Здесь, под корнем большого дерева, прикрытый ветками был спрятан ручной пулемет, найденный мальчиками в окопе, далеко от дома, в лесу. Нелегко было дотащить оружие к озеру и устроить тайник. Целый склад, понемногу, терпеливо собранный двумя друзьями. Мины, патроны и граната, которую Саша отыскал в тот день, когда приходил летчик.

Все это мальчики собирали для партизан. Сашин отец обещал передать отряду подарок от ребят. Может быть, даже сегодня ночью все переправят к партизанам. И потому Саша с Костей принесли припрятанные дома патроны, и брезентовый мешочек с диском для автомата. Пригодится!

«Все подмога партизанам. Да не больно-то велика. Каким бы толковым делом помочь?..» — подумал Саша.

Над озером поднимались два «мессершмитта». Было солнечно, безветренно, и в этот день самолетов было особенно много.

— Хозяйничают! Ох, тошно глядеть на них! — сказал Костя.

Саша молча раскинул ветки и достал ручной пулемет из тайника. Все в порядке, диск заряжен — сорок семь патронов.

— А какая дальность боя? — спросил Костя.

— Тысяча пятьсот метров, — сказал Саша. И вдруг сердце у него застучало так, что стало трудно дышать.

— А что, если... — Он повернул голову и, сощурив глаза, следил за поблескивающим над озером самолетом. Аэродром недалеко, и самолеты не успевают подняться высоко в этих местах. Иногда так низко летят, что можно рассмотреть их во всех подробностях.

Саше вспомнились слова летчика: «Хоть пулемет бы. И то сковырнуть можно!»

«Тысяча пятьсот, — повторил про себя Саша. — Конечно, пуля достанет. Вот это помощь нашим! Сковырнуть самолет. А я-то маялся: чем пособить?» Он взял пулемет и потащил к берегу озера. Удивленный Костя бросился за ним:

— Куда ты, зачем? Еще приметят...

Саша установил пулемет под прикрытием высоких кустов. Потом подмигнул Косте и сказал:

— Зенитчики, по местам! Слушать команду: огонь по вражескому самолету!

Костя засмеялся. Он был рад, что Саша такой веселый, даже шутит. С первого дня войны Костя не видел таким своего старшего друга.

Но вот Саша нахмурился, задумчиво потер ладонью губы. Неужто он вправду решил стрелять по самолету? Костя был младше почти на три года и привык во всех затеях полагаться на Сашу. И еще привык не задавать вопросов в неподходящее время. Саша вообще-то не охотник до разговоров, а в такие минуты лучше его не трогать.

За озером со стороны аэродрома показались два самолета. Они сделали широкий круг над водой, потом еще один, на этот раз ниже. Саша приподнял ствол пулемета и прижался плечом к прикладу. Но «мессершмитты» взяли круто вверх и поднялись над деревней, за спиной мальчиков.

Значит, Сашка всерьез дело затеял. У Кости похолодела спина. Опасно! Услышат выстрелы, найдут, кто стрелял... Но раз Сашка так решил, — значит, надо. И Костя только спросил:

— Не промахнемся?

— Нельзя промахнуться. Решили подбить, — значит, Всё. Перво-наперво спокойно целиться, не спешить.

— Отомстим за всех наших и за того летчика тоже. Добрался он к партизанам, как думаешь?

— Ясно, добрался. Не может не добраться! — горячо Казал Саша. Он следил за самолетами, пока они не исчезли за деревней.

Потом заметил, что справа над обрывом за ветками густой ели стоит толстая старуха и смотрит на него. Саша узнал ее. Это была мать полицая из соседней деревни. В это время за озером послышался гул нового самолета.

«Плохо дело. А в общем, пускай видела. Отступаться из-за нее? Нет, будь что будет», — подумал Саша.

Старуха еще раз поглядела на пулемет в Сашиных руках и торопливо засеменила к дому старосты.

«Мессершмитт» стремительно шел прямо на мальчиков. Темная точка увеличилась, посветлела, блеснула на солнце. Костя судорожно глотнул воздух:

— Сашка, готовьсь!

Саша поднял голову, погрозил самолету кулаком.

— Хватит тебе, гад, портить наше небо! Каюк тебе сейчас, слышишь? — громко сказал он.

Шум мотора превращался в оглушительный рев. Обхватив рукой шейку приклада, Саша прижал предохранитель и нажал спусковой крючок и сразу отпустил. Рано еще, рано. Эх, зря погорячился!

— Дай, я! — крикнул Костя. Он отодвинул Сашу и, почти не целясь, выпустил короткую очередь.

Самолет был уже почти над мальчиками. Вот уже видно шасси.

— Мимо, мимо ты! Упустим. Лучше я! — закричал Саша.

От волнения у Кости вспотели ладони и рука соскользнула с приклада. Тогда, чтобы не погубить дела, он отвалился от пулемета, уступая место Саше. В это время самолет дрогнул и повернул в сторону аэродрома. Теперь «мессершмитт» был прямо над мальчиками и летел так низко, что Саша видел черную свастику и поблескивающий круг вращающегося пропеллера.

Саша тщательно прицелился и выпустил длинную очередь. Огнедышащий ствол пулемета задрожал, точно живой. Тяжело переводя дыхание, Саша напряженно следил, как самолет опустил одно крыло, потом выпрямился и, все ниже и ниже спускаясь к воде, полетел над озером.

Еще очередь. Вот оно, брюхо «мессершмитта». На тебе все пули до одной, без остатка!

Белая струйка дыма за самолетом почернела, увеличилась, клубилась в голубом небе.

Вытянувшись во весь рост, мальчики смотрели, как самолет скользил над самой водой, а потом над противоположным берегом озера и, выпуская тяжелые клубы черного дыма, врезался в темнеющую полосу дальнего леса.

Над обрывом послышались голоса. Костя схватился за пулемет и прошептал:

— Кто-то идет. Давай быстро!

Они подняли пулемет и, спотыкаясь и скользя, добежали до тайника, положили под корни дерева. Торопливо забросали ветками, поминутно глядя вверх, на обрыв.

— Почудилось, никого нет, — сказал Костя.

Все же они бросились бежать. Подальше от тайника, чтобы какой-нибудь злой глаз не проследил.

Саша продирался первым сквозь густую зелень, не чувствуя, как ветки царапают ему руки, открытую грудь. Задуманное выполнено. Да, дело выполнено. Теперь никто уж этого не изменит.

Он не заметил, как вышел на открытое место. И вдруг прямо перед собой увидел, как с крутого обрыва, хватаясь за стволы деревьев, чтобы не упасть, сбегал староста. А на краю обрыва стояла толстая старуха, мать полицая.

Костя еще не успел выйти из зарослей, Саша негромко сказал:

— Не выходи, беги отсюдова!

Он услышал, как затрещали ветки за его спиной.

А потом все стихло. Саша остался стоять на месте. Бежать не было смысла. Запыхавшийся староста уже в нескольких шагах. Все равно придется отвечать. Он, только он один, Саша, был вожаком в этом деле. Он и ответит.

Когда староста подошел, Саша почувствовал сильный озноб. Не надо это показывать. Не надо думать, что будет дальше. Что бы ни случилось, а теперь никто дела не изменит. Самолет сбит. Что будет, то и будет. Пускай. А самолет сбит, сбит, сбит...

Война застала Зину и ее младшую сестренку Галю в Волковыске, где они проводили летние каникулы у тети — Ирины Исааковны Езовитовой.

Фронт откатывался все дальше на восток. Вместе с частями Красной Армии уходили на восток и жители. Ребята видели, как тягачи, надрываясь, тащили тяжелые орудия, как ползли со скрежетом танки. По обочинам устало шагала пехота, двигались беженцы.

То были дни тяжелого горя советских людей. Ураган войны безжалостно рушил все, что мы создали трудом своим. Казалось, что вместе с отступающими красноармейцами еще совсем недавно цветущие края покидает и сама жизнь...

Тетя довезла ребят до Витебска. Дальше ехать было нельзя. Железная, дорога на Ленинград и Полоцк еще не была перерезана, но пассажирские поезда уже не шли — днем и ночью в сторону фронта спешили воинские эшелоны. Оставалось одно: пешком отправиться в деревню Зуи, что вблизи станции Оболь, к бабушке Ефросинье Ивановне Яблоковой. Не близко это от Витебска — шестьдесят километров, но тетя надеялась, что она и дети найдут там пристанище.

Несколько суток они пробирались лесом в Зуи. Притащились — усталые, измученные.

Ефросинья Ивановна обрадовалась, что дочь и внучата живы и здоровы, — могло случиться и хуже. Радость озаряла ее доброе старушечье лицо и как бы разглаживала на нем мелкие морщинки.

Все запасы были выставлены гостям.

— Ешьте, мои хорошие! Не хватит, добавлю...

Уже через неделю Зина стала замечать, что к дяде Ване, который тоже застрял в Зуях, проводя здесь летний отпуск (он работал на Кировском заводе в Ленинграде), наведываются незнакомые люди. Держатся они странно: ни во что не вмешиваются, ни с кем, кроме него, не разговаривают. «Кто такие?» — недоумевала девушка и спросила у двоюродного брата Коли, вихрастого паренька лет десяти:

— Не знаешь, кто это?

— Знаю.

— Кто?

— Из лесу, вот кто. Сам слышал, как дядя Ваня называл Шашанский лес.

— Добре, Колька. Помалкивай...

Как-то раз глубокой зимней ночью в окно тихо постучали три раза. Дядя Ваня быстро поднялся — он спал на полу, — набросил на плечи ветхий кожушок, сунул ноги в валенки и поспешил в сени. Вернулся он в комнату не один: следом шел человек в полушубке.

— Осторожней, Борис, не задень малышей, — донесся до Зины шепот.

Незнакомец разделся и улегся на полу рядом с хозяином.

Все стихло. Только на печи раздавался тихий ровный храп, — там спала бабушка.

Уже совсем рассвело, когда сильный стук в дверь поднял всех на ноги. Кто-то ломился в дом и властно требовал:

— Открывай! Шнеллер!

— Немцы! — Голос бабушки был странно приглушен.

Зине послышалось, что бабушка произнесла это слово едва слышно, шепотком, точно немцы были совсем рядом и Ефросинья Ивановна боялась крикнуть. Перекрестившись, бабушка заохала и стала спускаться с печи. Все притихли в ожидании. Тетя Ирина смотрела на дядю Ваню и ночного гостя. Она, очевидно, знала, кто он и откуда.

Волновалась и Зина за незнакомца. Она была уверена, что гитлеровцы рванутся в хату, чтобы схватить его. «Кто-то донес...»

Уходя с дядей Ваней во вторую половину хаты, гость улыбнулся Зине и, шагая мимо, как бы доверительно, сказал вполголоса:

— Не робей, воробей!

Затрещала дверь под тяжелыми ударами.

В хату ворвались четверо солдат и коротконогий грузный ефрейтор. Его большая голова на тонкой шее вращалась по-птичьи во все стороны.

Ефрейтор потрясал в воздухе бумагой с рукописным текстом и, мешая русскую речь с немецкой, кричал, обращаясь к бабушке:

— Почему не открываль? Приказ коммандантий знаешь? Где мольоко? Мильх?

Свободной рукой гитлеровец показывал на часы-ходики. Было восемь часов тридцать минут.

— Неграмотная я, пан офицер, — шептала дрожащими губами Ефросинья Ивановна. — Откуда мне ведать твой приказ? — Повернувшись к дочери, попросила: — Погляди, Ириша, что там намалевано.

Тетя Ира еще не успела сойти с места, как Зина была уже рядом с ефрейтором и, запрокинув голову, Читала вслух:

Фронт фашистских войск под Ленинградом в первую осень войны не был сплошным. В нем оставались «щели». Зато дороги, ведшие к переднему краю, были покрыты сетью комендатур, полицейских постов, эсэсовских застав и патрулей.

В те времена между большинством недавно организовавшихся мелких партизанских отрядов и партизанским штабом в Ленинграде не было ни авиа, ни надежной радиосвязи.

Взрослый вряд ли проскользнет через сотни рогаток, расставленных фашистами на пути в окруженный Ленинград. Подростку гораздо легче. Сотни ребят — голодных, бесприютных, лишившихся родительского крова, часто и родителей — бродили по фронтовым и тыловым дорогам в поисках тепла и куска хлеба. Они в то время еще не вызывали у эсэсовцев и полицаев особых подозрений. Поэтому после долгих размышлений штаб отряда решил послать в Ленинград с донесением о тайне лаврухинского леса Колю.

Мальчик вызубрил дорогу наизусть. Обойдя стороной Каменск и соседний с ним районный центр Тосно, он должен был, миновав деревни Дедино, Ломша, Кулебяки, пересечь болото Ястребиный мох, чтобы где-то — у Красного Бора или Колпина — выйти к передовым частям советских войск. Никто в отряде не знал точно, где в те дни проходила передняя линия обороны Ленинграда и где целесообразнее перейти фронт. Приходилось полагаться на разум, мужество, сообразительность самого разведчика.

— План планом, — говорил Коле отец в ночь перед уходом, — но жизнь не впихнешь ни в какой план. А жизнь любит шутки шутковать, загадывать загадки. Многое тебе в пути встретится. Самому придется думать, решать каждый раз, как лучше.

Один ты у нас с матерью. Нелегко мне тебя отпустить. И командир говорил: «Не можем мы, Петрович, и не хотим тебя неволить, сам решай. Одно слово скажешь, пошлем в Ленинград другого...» Как, по-твоему, мне было в этом случае поступить, чтобы правильно, по партийной совести?

Стал я взвешивать. Пошлют, скажем, не тебя, а другого — Васю или Ксюшу, — так ведь и у них отцы, матери. И не в том еще вопрос; а кто из вас более подходящий, лучше послужит делу, кто надежней, взрослей сердцем.

Зачем идешь в Ленинград, знаешь, — продолжал, передохнув, Леонид Петрович. — Большое дело тебе доверено. Одни мы не можем уничтожить лаврухинские склады. Сам видел, какая там собрана сила. А склады обязательно надо уничтожить, потому что эти бомбы и снаряды враг будет бросать на наши дома, на наших людей. Опять же отряд сейчас на распутье. Здесь нам оставаться на зиму нельзя. А куда идти, где и как нам лучше действовать? И в других отрядах, надо думать, такое же положение. Разбрелись по лесам. Действуем пока что растопыренными пальцами, а надо, чтобы все были собраны в крепкий кулак. Война-то не на день и не на месяц. Как ни кинь, а без совета и помощи областного штаба нам не обойтись.

Скрывать нечего — идешь на опасное дело. Такое и не всякому взрослому впору. Выполнишь — принесешь большую пользу... Понимаешь ты мои слова, уяснил, что хочу тебе сказать?

— Понимаю, батя.

— Ну, а раз понимаешь, то как бы тяжко тебе ни было, через все пройдешь, преодолеешь. — Леонид Петрович помолчал. — Не забудь нашим из Ленинграда письмо отправить. Адрес знаешь. Успокой мать и сестру...

...Все это припомнилось юному разведчику, как только он открыл глаза. А проснулся он в полицейском участке, в старом сарае.

Чувство тяжести в груди — будто ее придавили камнем — прошло. Если бы еще в этом каменном сарае было чуть потеплее! От пола, застланного примятой соломой, на которой он лежал, тянуло сыростью и холодом. Он и проснулся от острого холода.

Не допустил ли он какой ошибки?

За два дня ни разу не зашел ни в одну деревню, людные дороги пересекал только в темноте. Он и в прошлую ночь лишь на несколько минут вышел на шоссе, чтобы по дорожным знакам определить, сколько еще осталось до Тосно. На несколько минут! Но их оказалось достаточно, чтобы наткнуться на врагов и оказаться под замком.

За окном светало. Коля приподнялся на локте, огляделся. Часа два назад, когда полицай толкнул его в этот полутемный сарай, он повалился на пол и сразу забылся в тяжелом сне.

Сквозь запыленное, устроенное почти у самого потолка узкое оконце пробивался слабый мутный свет. Привыкнув к скудному освещению, Коля разглядел потемневшие от сырости неоштукатуренные стены и не то Стол, не то верстак в углу, напротив окошка.

На верстаке кто-то лежал. Коля встал, подошел поближе. Свернувшись калачиком, на нем спал, укрытый старенькой поддевкой, мальчишка.

В первую минуту Коля обрадовался, — все-таки не один, но, вспомнив о своем задании, задумался. Никто на свете не должен знать, кто он. Товарищ может ему помешать. Однако надо бы узнать, с кем свела судьба. Может быть, парнишка тоже партизан? А может, его нарочно подсадили что-нибудь у Коли выведать? Такого маленького? Не похоже. Да и спать так здорово может только человек с чистой совестью.

Не раздумывая, он лег рядом, прижался к теплому комку и мгновенно снова заснул.

Вторично Коля проснулся оттого, что загремел засов. Скрипнула и чуть приоткрылась дверь, и какой-то человек, не переступая порога, молча швырнул на верстак, к их ногам, кусок хлеба. Дверь закрылась, опять загремел засов, и все стихло.

Коля соскочил на пол, потянулся и сразу почувствовал острый приступ голода. Взвесил в руке брошенный полицаем хлеб: не много на двоих, но все же еда.

Он стал бегать по сараю, приседать, прыгать, чтобы согреться. Коля надеялся, кроме того, что случайный сосед проснется от шума. Тогда можно будет разделить хлеб и узнать, что за паренек и как он сюда попал. Но мальчик, сладко похрапывая, лежал в той же позе и не думал просыпаться.

— Ну и сурок! — громко сказал Коля. — Вставай, есть будем!

Он потряс паренька за плечо. Тот, не открывая глаз, лягнул его ногой, обутой в огромный солдатский ботинок, и продолжал спать.

Коля посмотрел на тусклое оконце. Кончился еще один короткий октябрьский день, а он еще так далек от цели. Попался. Попался самым дурацким образом почти в самом начале пути. «Судя по тому, что уже вечер, я здесь не меньше двенадцати часов. Мальчишка, наверное, попал сюда еще раньше меня. Неужели он не успел за это время выспаться?»

Коля еще раз потряс паренька, но с тем же успехом. Тогда он сгреб его, снял со стола и поставил на пол, слегка придерживая, чтобы спросонок не упал.

Мальчик — на вид ему было лет двенадцать — почмокал губами, широко зевнул и равнодушно глянул раскосыми, удивительно черными глазами на Колю, точно видел его уже тысячу раз.

— Ну ты, брат, и мастер спать, — сказал Коля, — чистый сурок.

— Сам ты сурок, — миролюбиво обронил мальчуган, — а я не сурок, а чемпион.

— Чемпион? — усомнился Коля.

— Абсолютный, — так же равнодушно, без всякого хвастовства сказал мальчик. — В колонии все называли меня Азис-чемпион. Я могу спать сутки подряд.

— Здорово! — воскликнул Коля. — Здорово, если не врешь.

— Азис Ишанкуль никогда не врет, — серьезно сказал мальчик.

Коля разделил хлеб. Поели, разговорились. Азис неторопливо рассказывал:

— Таджикистан знаешь? Вот я оттуда. Отец умер, мамы нет — мачеха. Много спишь — бьет палкой, не спишь — тоже бьет. Дядя приехал, я говорю: «Не люблю, когда палкой бьют, убегу». Он говорит: «Из наших гор не надо бежать, нет лучше наших гор». — «Горы, — говорю, — хорошо, палка плохо». Дядя отвечает: «Всем людям на земле плохо, хорошо только на небе у Аллаха».

Коля рассмеялся:

— И ты, конечно, решил ждать милостей аллаха?

— Зачем? Аллах далеко, — может, и совсем его нету, а мачеха близко. Взял и убежал.

— А где мы находимся, знаешь? — спросил Коля.

— Азис все знает. Меня полицаи ловят шестой раз, а я все убегаю, потому что мне надо в Ленинград. Там, понимаешь, профессор Солонцев живет, который привез меня из Таджикистана. Приду к нему, скажу, что я последний дурак, и никуда больше бегать не стану. Буду учиться на профессора, а как выучусь, поеду в Таджикистан и скажу мачехе: «Здравствуй, женщина, и стыдись, что такого большого человека била палкой». А у тебя в Ленинграде тоже профессор есть? — спросил он, в свою очередь.

— Профессора нет, — скромно ответил Коля.

И он рассказал Азису то, что придумал для полицаев. Он-де колпинский школьник, жил лето у дяди под Псковом, не успел выехать из-за войны, а теперь, пока не наступила зима, хочет пробраться к своим.

— Но кажется, — грустно заметил он, — тебе не видать своего профессора, а мне — отца с матерью. Попались мы с тобой крепко.

Азис рассмеялся.

— Крепко! Хочешь, сейчас удеру?

— А как?

Вместо ответа Азис ловко подскочил и, уцепившись за скользкий подоконник, подтянулся на руках к окошку. Прищурив и без того узенькие глаза, он повел взглядом во все стороны, присмотрелся к чему-то, спрыгнул и разочарованно махнул.

— Сейчас нельзя. Немножко подождать надо.

Оказывается, Азис уже побывал в этом полицейском участке. Мальчик знал, что сарай никто не охраняет, — он и так хорошо виден дежурному полицаю из окна. Да полицаев и не очень интересуют беспризорные мальчики и девочки, попадающиеся им десятками. Знал Азис и то, что их будут держать здесь, пока не наберется пять или шесть ребят, тогда всех повезут на допрос в немецкую комендатуру в Суйду.

— Вот туда попадать худо, — заметил Азис. — Сильно бьют, а то и стреляют. Фашисту пара пустяков пустить в человека пулю. Так что бежать нам надо отсюда или по дороге. Из Суйды — уже поздно будет.

— Ты бы хоть не говорил так громко, — с досадой заметил Коля, удивляясь полному отсутствию осторожности у своего случайного друга.

— Можно и громко. Напрасно боишься. Охраны нет, никто не слышит. Чуть попозже, стемнеет — полицаи уйдут в деревню, останется один дежурный. От света ему ничего не видать, а мы и выскочим.

Так и решили.

Время от времени кто-нибудь из мальчиков, становясь на спину товарища, наблюдал через окошко. Из него был виден на другом конце двора приземистый дом полицейского участка с двумя освещенными окнами. Правее стоял длинный навес, и под ним в серой вечерней мгле угадывались очертания каких-то машин.

Время тянулось медленно. Прошло не меньше двух часов, прежде чем они заметили несколько вооруженных людей, вышедших из дома на шоссе. Теперь свет горел только в окне дежурного полицая.

— Давай! — сказал Коля. — Становись мне на спину и лезь первым, а я потом сам.

Коля стал поближе к стенке; Азис влез ему на спину, и уже через минуту вместо окна зияла черная дыра.

— Здорово это ты!

— Пустяк, — только и ответил маленький таджик. — Полезай живей!

Спустя несколько минут мальчики, перемахнув шоссе, обогнули какой-то заросший пруд и исчезли во мраке.

Все шло хорошо. К утру полицейский участок остался далеко позади.

И еще радовался Коля, что он не один, что с ним Азис. Если бы не этот смелый и бывалый парнишка, он, быть может, до сих пор не вырвался бы из рук полицаев. Да и веселее путешествовать вдвоем!

Но стоит ли мальчугана брать с собой дальше, подвергать смертельной опасности? У него, Коли, ответственное задание. Он выполняет важный боевой приказ. А Азису зачем лезть в пекло? Успеет повидать своего профессора и после войны.

На первом же привале Коля сказал Азису:

— Теперь нас полицаи не найдут. Давай прощаться!

Азис даже привскочил с пенька, на котором сидел.

— Зачем прощаться? Сдрейфил, больше к папе-маме в Колпино не хочешь? Ну и не ходи, катись колбаской. А я-то думал...

— Ты не понял. Я все равно пойду. Мне тебя жалко. На верную смерть, считай, идем. Ты же еще маленький, и вдруг тебя убьют.

— А ты большой, тебя не могут убить?

— Могут. Но мне обязательно надо, а тебе и попозже можно профессора повидать, никуда он не денется.

— Мне больше твоего надо. Ты можешь вернуться к псковскому дяде — горячую картошку кушать, молоко пить, а мне куда? К полицаям в Суйду? Эх ты, большой, а совсем глупый!

— Раз так, пойдем вместе, — решил Коля.

Он увидел, как радостно засверкали раскосые глазенки Азиса, и понял, что и сам успел к нему крепко привязаться. В то же время он подумал о том, насколько он счастливее Азиса. В сущности, у мальчугана тоже хорошая, но небольшая личная цель: удрать от фашистов и полицаев, добраться до своего профессора, покаяться в побеге из колонии и начать трудовую жизнь. Вот если бы ему рассказать, зачем он, Коля, стремится в Ленинград!

Коля живо представлял себе, как под ударами тяжелых бомб с краснозвездных самолетов летят вверх штабели немецких снарядов, цистерны с горючим, склады с одеждой и продовольствием. Вот будет картина! Пусть потом немцы попробуют штурмовать Ленинград!

Мальчики шли незнакомыми местами, преимущественно по ночам, и весьма приблизительно представляли себе, где находятся. Они твердо знали только, что в любом случае следует держать направление строго на север. Для этого Коле не требовалось компаса. Отец давно научил его определять страны света по солнцу, звездам, мху на стволах старых деревьев, годичным слоям на пнях и другим признакам. Был и еще один самый безошибочный «компас». Все время они слышали впереди себя не прерывавшийся ни днем, ни ночью, усиливавшийся по мере приближения к линии фронта гул артиллерийской канонады.

Идти становилось труднее. Они уже двое суток почти не спали. Столько же времени они не ели ничего, кроме клюквы, в изобилии росшей на болотах, и брусники, изредка попадавшейся на сухих местах. Осенняя ягода хороша, но после хорошего обеда, и то с сахаром, а у голодных ребят она вызывала еще большее чувство голода и острые рези в животе.

Уже несколько раз обессилевший Азис предлагал зайти в какую-нибудь деревушку и попросить хлебца. Коля решительно протестовал.

— Потерпим еще немного, — увещевал он приятеля. — Рисковать нельзя. Да и нет никого в деревнях, выселили, одни полицаи остались. Захотел снова к ним в гости, соскучился?

— Ну и черт с ними, с полицаями, — признался совсем отощавший Азис, — пусть только накормят досыта, а там что хотят, то со мной и делают.

— Ты соображаешь, что говоришь? Они тебя так угостят, что больше никогда в жизни хлеба не захочешь.

Не меньше, чем от голода, страдали ребята от холода и сырости. Обувь у Азнса была еще крепкая, но поддевка, подаренная ему какой-то сердобольной женщиной, совсем износилась, во все стороны торчали из нее клочья грязной ваты.

Коля был обмундирован лучше. На ногах — только что починенные высокие сапоги, поверх теплого свитера — солдатская гимнастерка и почти новенький ватник.

— А ну, снимай поддевку, — сказал Коля, когда они расположились на короткий отдых в кустах у проселочной дороги. — Ее теперь в с самый раз пустить на портянки. Надо их сменить, пока ноги вконец не сопрели. Ноги для солдата — самое главное.

— Ишь ты, — огрызнулся Азис, — богатый какой, поддевку — и вдруг на портянки!

— А ты русскую пословицу знаешь: «Держи ноги в тепле, голову в холоде, брюхо в голоде»? Брюхо у нас с тобой в голоде — факт, голова в холоде — тоже факт, а вот ноги...

— Правильно, вот и давай свой ватник на портянки.

— Ватник новый, жалко. Он на другое дело пойдет, а то ты, вижу, шкет, совсем замерзаешь. Ну-ка, надевай!

Азис надел Колин ватник. Поддевку тут же разорвал на полосы. Особенно хорошие портянки — мягкие и теплые — получились из ворсистой и почти совсем целой фланелевой подкладки.

Азис все с большим доверием смотрел на своего нового друга. Подаренный ватник сильно поднял его совсем было упавшее настроение.

По расчетам Коли, они находились уже где-то в районе Красного Бора. Это подтверждалось и близостью фронта. Ночью ребята слышали теперь не сплошную канонаду, а ясно различали выстрелы отдельных пушек и разрывы снарядов. И почти всю ночь где-то совсем близко строчили пулеметы.

Вечерело. Накрапывал мелкий холодный дождик. Он почти не переставал с той минуты, как ребята покинули сарай. Сели в кустах у края небольшого лесочка, возвышавшегося над болотом. Здесь было немного суше, во всяком случае, земля под ногами не ходила студнем и не чавкала, как в низинах. Положили па траву Колину ушанку, полную крупной клюквы, собранной по пути засветло, и принялись без особого удовольствия есть.

Вдруг послышался рокот мотора. Они не успели понять, в чем дело, как на пригорке, метрах в трехстах от них, показался грузовик. В кузове его сидели фашистские солдаты и пьяными голосами под аккомпанемент губных гармоник тянули заунывную песню.

Мальчики бросились под защиту леса. Вслед им раздалось несколько автоматных очередей. Грузовик с пригорка снова нырнул в низину, и рокот мотора заглох.

Когда стихло, Коля, оставив Азиса в лесу, осторожно пошел к опушке, где осталась его ушанка.

Шапка была на месте. Надев ее, Коля пополз дальше. Его заинтересовало, откуда здесь, на краю болота, взялась автомобильная дорога и как они раньше ее не заметили.

Никакой дороги на пригорке не оказалось. Он увидел только неглубокую колею, оставленную в намокшем песчаном грунте колесами машины. Как же машина попала из болота на пригорок?

Коля пополз вдоль колеи вниз, в сторону фронта, и вскоре наткнулся на мокрые, скользкие бревна. Гать!

Недаром Коля был разведчиком. Он не удовольствовался тем, что обнаружил гать, или «ксилофон», как тогда называли дороги из бревен, проложенных в болотах. По малонаезженной колее на пригорке и по тому, Что «ксилофон» был из довольно тонких бревен, без боковых канав, он определил, что гать рассчитана на редкое движение небольших машин. Танк или самоходное орудие разворотили бы ее сразу.

Очевидно, решил Коля, это вспомогательная дорога, ведущая на какой-либо второстепенный участок фронта. И конечно, гать приведет его с Азисом на передний край. Он быстро пошел обратно.

Азис встретил Колю с такой радостью, точно не чаял его больше увидеть.

— Пошел за шапкой, а пропадал целый час, — пожаловался он. — Я и спать боялся. Давай хоть сейчас немного поспим.

— Ни одной минуты, Азис! Нельзя тут. Видал машину?

— Подумаешь, машина! Есть хочу, спать хочу, нога болит, не могу!

— Я тоже не могу, а надо вот, — буркнул Коля. — Сколько раз ты от немцев и полицаев бегал? Что-то я забыл?

— Ну, шесть.

— Так неужели в седьмой сдрейфишь?

— Это я сдрейфлю? — рассердился Азис.

Он скинул с левой ноги большой солдатский ботинок и осторожно развернул длинную фланелевую портянку. Вся кожа на ступне у большого пальца была стерта до крови.

— Что ж ты раньше не сказал? — рассердился Коля. — Не умеешь портянки навертывать, так спросил бы. И все равно надо идти. Хоть на руках!

Но Азис понимал только, что он голоден, смертельно устал и что натертая нога не даст ему ступить и шагу. Он прижался к дереву, у которого сидел, и закрыл глаза.

Прошло минут десять. В лесочке совсем стемнело. Коля легонько потряс мальчика за плечо.

— Вот что сделаем, Азис: ты поспи, отдохни, а я схожу еще немного поразведаю.

— А скоро придешь? — испуганно спросил мальчик. — Опять пропадешь на целый час!

За эти дни Азис очень осунулся, ослабел. Он боялся оставаться один, перестал верить в свои силы; Коля это понимал.

— Никуда я не денусь, — сказал он, — спи, я быстро.

Коля не боялся заблудиться. Теперь у него был верный ориентир — дорога.

Спустившись с лесистого пригорка, ей нащупал ногой бревно и осторожно ступил на гать. Он шел, вслушиваясь в каждый ночной шорох, готовый в любую минуту неслышно соскочить с бревен и схорониться в густой осоке, росшей по сторонам. Болота за время партизанской жизни стали для него не менее привычными, чем улицы родного села.

Вскоре он почувствовал, что бревна пошли вверх, и вот уже нога его ступила на твердую землю. Он понял, что находится на каком-то бугре, и продолжал неслышно двигаться, стараясь не терять из виду автомобильную колею. Она поднималась довольно круто. Судя по звукам выстрелов, линия фронта была впереди, а колея сворачивала влево.

В той стороне, куда уходила автомобильная колея, вдруг вспыхнуло яркое пламя, и тут же раздались почти слившиеся в один оглушительный грохот три орудийных выстрела. Тотчас же послышалось характерное шуршание снарядов, разрезавших воздух, казалось, прямо над головой. Он понял: здесь немецкие артиллерийские позиции.

Не успел он подумать об этом, как где-то вдали, за болотом, зарницей сверкнула вспышка, в воздухе раздался грозный свист, и там, где стояла гитлеровская батарея, стали рваться снаряды.

Еще и еще раз на обратном скате бугра вспыхивало пламя, и немедленно вслед за этим небо вдали озарялось ответными вспышками и на бугре рвались посылаемые в ответ снаряды.

Прижавшись к земле, Коля при вспышках выстрелов наблюдал, как работала прислуга у гитлеровских орудий. Он увидел, как одна немецкая пушка, подхваченная багровым вихрем взрыва, взлетела вверх, рассыпаясь на куски. Давно не испытываемая радость овладела им. Он забыл о том, что сам подвергается опасности, и готов был на все, только бы еще раз увидеть, как багровый вихрь, посланный с той стороны фронта, сметает гитлеровцев.

Все стихло внезапно, как и началось. В наступившей тишине до него донеслись приглушенные расстоянием крикливые команды на огневой позиции немцев.

Мальчик быстро пересек колею и решительно пополз вперед, на вершину бугра. Он не пожалел о том, что весь вымок и потерял много сил, пока добрался до своего наблюдательного пункта. То, что он увидел, вознаградило его за все труды.

Перед ним лежала линия фронта. Она совсем не походила на ту линию, какую он представлял себе по прочитанным книгам. Ночная темь во всех направлениях прорезывалась красными, голубыми, оранжево-золотистыми полосами от трассирующих пуль. Они то гасли, то вспыхивали вновь. Тысячи светлячков витали в ночной мгле, догоняя и перегоняя друг друга в неистовой, сумасшедшей игре.

Огоньки ружейных, автоматных и пулеметных выстрелов начинались чуть левее бугра, на котором лежал Коля, и уходили далеко за горизонт. Они вспыхивали в разных местах и в глубине обороны обеих сторон, перебегая то ближе, то дальше, точно великан чиркал огромные спички, чтоб нащупать себе путь в ночи, и они гасли одна за другой, а он упорно искал дорогу, чиркая спички, а они снова гасли.

Вдруг кругом стало светло, как днем. Коля закрыл глаза, но и сквозь веки чувствовал ослепительный, но какой-то призрачный свет, излучаемый повисшей в небе гигантской ракетой-лампой. Ее свет был похож на бенгальский огонь, но без искр — холодный, непривычный.

Коля плотно прижался к земле и боялся дышать. Ему казалось, что все тысячи людей там, внизу, смотрят в эту минуту на него и не стреляют только потому, что он все равно обречен и.торопиться им некуда. Но никто не стрелял, и Коля медленно открыл глаза. Он ничего не увидел, кроме все той же ослепительной лампы, превратившей ночь в день. Пунктиры трассирующих пуль растворились в давящем неестественном свете. Перед бугром простиралась обычная, будто мирная земля. Только болота, поля, по-осеннему голые перелески и раскинувшиеся кой-где среди них полуразрушенные деревушки казались ненастоящими, заколдованными, как в сказочном сонном царстве.

Лампа заметно опускалась и вскоре погасла. На какой-то миг земля накрылась кромешной тьмой, еще более густой, чем раньше, но только на один миг, — и снова озарилась мириадами неистово скачущих светляков.

Привыкнув к ошеломившему его зрелищу ночного фронта, Коля попытался разобраться в лежавшей перед ним огненной карте. Огни начинались левее бугра, на котором он находился. Справа безраздельно царствовала ночь. Значит, там, наверное, непроходимая топь — трясина. Он понимал, что десятки, если не сотни разведчиков с обеих сторон до него исползали тут все кругом, и, если болото не обороняется, — значит, только птица может через него перелететь, а ему с Азисом не пройти.

Оставалось одно — проползти к своим через это море жалящих огней левее бугра. И сделать это можно только в темноте.

Коля не знал, сколько он пробыл в разведке, но еще стояла глубокая ночь, и ее следовало использовать до конца. Уже который день они питались одними ягодами. А теперь им грозила более страшная опасность, чем голод. Слишком близко гитлеровцы. Вчерашняя машина шла ведь именно с этого бугра. Хорошо, что солдаты не придали особого значения мелькнувшим в кустах теням. Завтра солдаты могут обыскать всю высотку — куда они с Азисом денутся на этом «пятачке»!

Коля поспешил к леску, где оставил товарища. Несколько раз он в темноте падал на скользких бревнах гати, но не чувствовал ни боли, ни усталости. Им владела одна мысль — перейти фронт сегодня же! И больше он ни о чем не мог и не хотел думать.

Азис спал, уютно устроившись на куче еловых лап. Коля разбудил его обычным способом — поставил на ноги и заставил идти. Мальчик, сделав два шага тихонько застонал.

— Болит? — участливо спросил Коля.

— Пока лежал, — ничего, а сейчас спасу нет. Но попробую... Эх, если бы хлеба кусок!

Коля уверенно двинулся вперед. Дорога теперь была ему хорошо знакома. Азис вначале шагал нетвердо, припадая на левую ногу, но вскоре разошелся.

Пока перебирались через гать, Коля, поддерживая Азиса за плечо, шепотом изложил ему свой план.

— Понял, почему сегодня?

— Все понял. Не отстану, не бойся. Давай быстрей! Теперь уже Азис торопил Колю. Будут стрелять?

Что ж, это не раз уже бывало во время побегов от полицаев и гитлеровцев. Он не верил, что какая-нибудь пуля может попасть в него. А впереди Ленинград, свои!

Не доходя до места, где колея, оставленная автомобильными колесами, сворачивала к немецкой огневой позиции, они приняли вправо. Тут бугор плавно переходил в темное болото. Внизу шуршали от ветра густые заросли камыша, и мальчики пошли вдоль них, стараясь не оступиться в воду. Через несколько десятков шагов перед Азисом открылась картина, которую Коля недавно наблюдал сверху, и мальчик в испуге невольно остановился, широко раскрыв глаза и затаив дыхание.

Колю не покидала мысль, что, может быть, удастся перебраться болотом, подальше от страшной пляски огней. Оставив Азиса на сухой кромке, он тихонько раздвинул руками камыш и попробовал встать ногой. Сапог ушел в мягкую, густую жижу. Пришлось двигаться вдоль камышовых зарослей, по самой границе болота. Они шли, боясь дышать, до боли в глазах вглядываясь в туманную темь.

Идти вскоре стало опасно. Неподалеку, заставив их камнем упасть на землю, ударил пулемет. Дальше, значит, идти нельзя — начались огневые позиции.

Коля полежал минуту-другую и решительно ползком двинулся в камыш. Не возвращаться же назад, когда цель — вот она, рядом! Да и не было им пути назад.

Болото, на счастье, оказалось неглубоким. Руки упирались то в сплетенные между собой многолетние корневища камыша, то во что-то вроде почвы. Во всяком случае, приподняв голову, можно было двигаться, не заглатывая воды. Если бы только не пронизывающий, пробиравший до самых костей холод!

Коля полз чуть наискосок, чтобы подальше уйти от пулемета и скорее выбраться на сухое место. Камыш редел, появились кочки, и ребята чувствовали, что воды под ними постепенно становится меньше. Двигаться стало легче, зато ничто больше, кроме темноты, не скрывало их от врагов.

Ребята ползли теперь по травянистому, кочковатому полю, простреливавшемуся обеими сторонами. Время от времени сзади слышались короткие очереди пулемета, и пули свистели, казалось, над самой головой. Тогда они глубже зарывались в сырую траву.

Фашистскому пулемету изредка отвечал пулемет с советского переднего края, и ребятам казалось, что он от них лишь немногим дальше вражеского. То и дело на пути оказывались воронки от снарядов.

Они не знали, сколько проползли, когда в черном небе зажглась осветительная, ракета. Они вдавились в землю, слились с ней, и каждая секунда им казалась бесконечной и последней в жизни. Когда ракета погасла, оба, не сговариваясь, повернулись на спины и полежали неподвижно, глядя в небо и упоенно дыша всей грудью, глубоко счастливые, что можно просто так лежать и дышать.

Но надо было спешить. Коля понимал, что если они задержатся на этом простреливаемом с обеих сторон поле до рассвета, то наверняка погибнут. Силы их иссякали. Мальчики двигались все медленнее и медленнее.

Снова вспыхнула ракета, и Коля поймал себя на мысли, что на этот раз рад ей: можно дать покой вконец измотанному телу. Он впал в оцепенение. Ему показалось даже, что он теряет сознание. Дыхание стало неровным, хриплым, все тело била мелкая дрожь. Он не увидел, а скорее почувствовал, что ракета погасла, и пришел в себя. Азис подполз к Коле и что-то шепнул в самое ухо. Тот вздрогнул и бросил взгляд на небо. На востоке брезжил рассвет.

— Нам не успеть, не доползти, — еле слышно произнес Азис. — Конец!

Коля тряхнул головой, точно сбрасывая с себя тяжелую усталость.

— Давай за мной, — шепнул он и пополз к ближайшей воронке. Он помог спуститься Азису и затем сам свалился в нее.

Упав в воронку от снаряда, Коля забылся в мертвом сне. Проснулся он оттого, что сильно затекли ноги. Захотелось разогнуть их, но это удалось не без труда. В тесной, суживавшейся книзу воронке нельзя было ни лечь как следует, ни даже сесть. Все же он немного отдохнул, пришел в себя.

Азис спал, прижавшись к нему, и Коля не стал его будить. Сильно осунувшееся лицо маленького таджика было землисто-серым. Уже три дня они ничего не ели, кроме клюквы.

Со дна воронки Коля видел только неширокий круг холодного бледного неба, сплошь заволоченного серыми тучами. Сколько он проспал, который теперь час? Таким бледным небо в осеннюю пору бывает и ранним утром и после полудня. Где они находятся, далеко ли до своих? Как это определишь?

Коля стал по пальцам считать, сколько прошло времени со дня, как он покинул партизанский лагерь. Выходило целых пять дней. Рассчитывали, что можно дойти дня за три, самое большое — за четыре. Так и было бы, если бы не попался в руки полицаев.

Мальчик стал думать, как двигаться дальше. На секунду мелькнула мысль, что его могут убить и тогда в Ленинграде ничего не узнают. Но он тут же отогнал эту мысль. С чего его должны убить почти у цели!

Коля прислушался к грохоту тяжелой молотилки войны, которая ни на одну минуту не прекращала своей разрушительной работы. А если их действительно заметят и откроют стрельбу? И наши, если увидят, тоже ведь будут стрелять. Откуда им знать, что ползут свои люди, а не фашистские разведчики? А что, если случайный снаряд попадет в воронку раньше, чем они отсюда выберутся? Захотелось скорее выбраться из тесной, сырой ямы, ставшей вдруг неуютной и враждебной.

Коля глянул на небо. Все те же мрачные тучи плыли по нему, и по-прежнему ни единого признака, по которому можно бы судить — утро или ранний вечер стоит над истерзанным, засеянным железом полем.

Он задремал. Ему казалось, что прошло всего несколько минут, но, когда открыл глаза, увидел над собой небо не бледным, а темно-серым. Надвигался вечер.

Азис стонал во сне и скрипел зубами. Коля разбудил его. Мальчик пожаловался на сильную боль. Распухшая нога распирала ботинок.

Примостившись поудобнее на дне ямы, Коля положил ногу друга к себе на колени и стал осторожно снимать ботинок. Ботинок не поддавался, будто накрепко сросся с ногой.

— Дай, я сам, — сказал Азис.

Он взялся обеими руками за задник ботинка, но тут же отдернул руки, точно обжегся. Затем закрыл глаза, сжал зубы и, собрав все силы, рывком снял ботинок с ноги. Это было последнее напряжение, на какое он казался способен. Привалившись к стенке воронки, Азис судорожно хватал полураскрытым ртом воздух. Коля размотал портянку с ноги товарища. Ступня распухла так, что казалось удивительным, как она умещалась в ботинке. Во всяком случае, снова надеть обувь не удастся. Тщательно укутав ногу и не снимая ее со своих колен, Коля сказал:

— Придется так. Доползешь? Теперь уже совсем близко.

Азис молчал, закрыв глаза, и Коле даже показалось, что мальчик снова заснул.

— Добредем, — успокаивал его и себя Коля. — Стемнеет как следует, выберемся отсюда, ляжешь мне на спину, и двинемся. Только бы свечек не зажигали в небе. И еще я скажу тебе...

Он сказал последнюю фразу будто тем же успокоительным тоном, но Азис что-то уловил в ней необычное открыл глаза.

— Знаешь, никакой я не колпинский. Никогда в Колпине я не бывал.

— Кто ж ты? — равнодушно спросил Азис.

— Неважно. Не во мне дело. Но только, если со мной что случится, то придется тебе одно очень важное дело сделать за меня.

И Коля рассказал Азису про немецкий склад в лаврухинском лесу. Рассказал во всех подробностях, стараясь ничего не упустить.

— Доберешься до наших, — закончил разведчик, — скажи, что можешь раскрыть тайну только самому главному командиру. В Смольном все расскажешь. Спросят, кто послал, отвечай: «Командир партизанского отряда Певунов». Запомнил фамилию?

— Всё запомнил, — ответил оживившийся Азис.

Мальчишку точно подменили. Снова блестели раскосые черные глаза. Даже щеки его порозовели. Он забыл о больной ноге, да она, не стиснутая больше ботинком и тепло укутанная, и в самом деле меньше болела. Ему доверили настоящую военную тайну!

Азис смотрел восторженными глазами на друга, которому даже взрослые доверяют военные секреты, и спросил:

— А если самый главный генерал не поверит, спросит, кто мне это все рассказал?

— Что ж, — задумчиво ответил мальчик, — так и скажи: Коля Подрядов, партизанский разведчик, сын коммуниста, погибший за Советскую Родину...

Сумерки спустились. Коля стал в воронке во весь рост, высунул из нее голову, но тотчас же присел. Ему показалось, что пуля просвистела у самого уха. Выждав немного, он опять осторожно высунул голову из воронки.

Перед ним лежало вчерашнее поле, окаймленное с двух сторон бегающими огоньками. По знакомым с ночи огненным пунктирам он определил передний край. Первые красноармейские окопы, судя по вспышкам выстрелов, были метрах в двухстах.

Подождали еще немного, пока не стемнело совсем. Первым вылез из воронки Коля. Он распластался на земле и помог Азису. Они поползли. Коля все время оглядывался на спутника. Тот отталкивался одной ногой, осторожно волоча за собой другую. Стоило больших усилий передвигать будто связанные и переставшие слушаться руки и ноги. Казалось, что ползут уже целый час, а огоньки нисколько не приближаются. И все же мальчики двигались. Огоньки притягивали к себе, подбадривали.

Впереди, обдав их горячей волной и осыпав комками грязи, ухнул взрыв. Ослепленный вспышкой, Азис несколько минут боялся открыть глаза. Он успокоился, увидев впереди себя Колю, и стал ждать, пока тот двинется вперед, чтобы ползти за ним. Но Коля, видно, чего-то выжидал.

Прошла минута-другая, а Коля все лежал. Азис подполз к нему вплотную и слегка толкнул локтем. Коля не повернул головы, не издал ни одного звука.

Азис стал тормошить товарища, ощупывать его голову, спину, руки. Нигде не было следов крови. Он перевернул Колю на спину, приложил ухо к груди и услышал биение сердца. Жив! Что же с ним? Почему он молчит?

Азис почувствовал, как холод пополз по его мокрой от пота спине. Больно сжалось горло. Глазам стало горячо под отяжелевшими сухими веками. Он пересилил себя, с трудом навалил Колю на спину и потащил.

Мальчик думал, что не сможет двигаться с таким грузом, но оказалось, что Коля не такой тяжелый. Только очень трудно стало дышать: ноша прижимала к земле.

Потом Азис как-то приспособился. Он уже не смотрел на мелькавшие впереди вспышки выстрелов, ни на что не смотрел и ничего не видел. Все его внимание, все силы были сосредоточены на одном: двигаться, двигаться к цели, к жизни...

Сколько так продолжалось, он не знал, потому что действовал в полузабытьи. Потом неожиданно все переменилось.. Пропали вспышки выстрелов, все пропало, и остался перед его глазами из всего большого мира лишь какой-то один маленький кустик с увядшими желтыми цветочками. Цветочки били видны, как в яркий солнечный день, если лечь на землю и смотреть против солнца. Сверкала и четко вырисовывалась каждая веточка, каждый крошечный, нежный лепесток. Он догадался быстро сбросить со спины Колю. Потом долго, бесконечно долго лежал и смотрел на увядший кустик, боясь закрыть глаза, чтобы и он не исчез, как исчезло из мира все остальное.

Мертвый свет висевшей на парашютике ракеты словно выжимал остатки его сил. В ноге опять возникла острая боль. Кружилась голова. Мучительно ныло под ложечкой.

Азис понял, что у него уже не хватит сил снова взвалить на спину своего друга, что больше он не сможет сделать ни шагу в сторону перебегавших на переднем крае светлячков.

Не дожидаясь, пока погаснет висевшая в воздухе ракета, он приподнялся на руках, и над притихшим, ярко освещенным полем раздался отчаянный мальчишеский крик:

— — Товарищи! Родненькие!

Морские пехотинцы-разведчики вытащили полуживых ребят из-под огня. Важное донесение было доставлено в срок.

Шурик сидел на днище опрокинутой лодки и глядел на реку. Осенние затяжные дожди размыли глинистые берега, и вода была желтой, с пенящимися водоворотиками, в которых кружились щепки и сбитые ветром листья. Река называлась Великой. Еще каких-нибудь пять, шесть лет тому назад Шурику не пришло бы в голову, что ее можно назвать иначе. Река казалась огромной, как море! Вместе с другими мальчишками он плескался у берега, и даже самые отчаянные из них не решались отплыть подальше, туда, где били со дна холодные бурливые ключи. Шурик до сих пор помнит, как впервые, на спор, поплыл на тот берег и каким далеким казался он ему даже с середины реки. Помнит, как бешено заколотилось сердце, когда ледяная струя завертела его на месте и потянула на дно. Шурик нырнул, выбрался на свободное течение и, доплыв до берега, долго лежал на горячем песке. Отдышавшись, выжал трусы и поплелся через весь город к подвесному мосту. Плыть обратно он тогда не решился.

Потом отец доверил ему лодку, и Шурик рыбачил далеко у зеленых омутов, где водились тяжелые, пахнущие тиной щуки. И тогда еще река казалась ему огромной и таинственной! Переход в шестой класс Шурик ознаменовал прыжком в воду с подвесного моста. И не каким-нибудь там «солдатиком», а самой настоящей «ласточкой»! Река была покорена и превратилась в такое же привычное место ребячьих игр, как заросший орешником овраг и поляна, где гоняли в футбол.

Теперь река опять стала чужой и опасной! На мосту, стуча по железу тяжелыми сапогами с короткими голенищами, прохаживались немецкие часовые. Заметив чью-нибудь спущенную на воду лодку, они дырявили ее очередью из автоматов. Ловить рыбу разрешалось только с берега. Река опустела, и в самые жаркие дни не слышно было шумного плеска воды и веселого гомона ребячьих голосов. Иногда»только спустится к мосткам женщина с узелком мокрого белья и, торопливо прополоскав его, спешит подальше от берега. За рекой начинался лес, за которым проходила линия фронта. Может быть, поэтому так тщательно охраняли ее фашисты.

Шурик глядел на синеющий за рекой лес и думал о том, что через несколько часов он уже должен быть в самой его гуще и по болотам и бездорожью пробираться к линии фронта. Покусывая горькую травинку, он вглядывался в знакомые очертания правого берега, выбирая место, где лучше пристать лодке. Может быть, за обгоревшим зданием школы? Река там поворачивает, и за стеной школы часовые с моста не увидят лодку.

Школа загорелась первого сентября. Шурик усмехнулся, вспомнив, как прыгали из окон школы, превращенной в казарму, фашисты в нижнем белье. Долго потом бесновался начальник островского гестапо, но виновных не нашли. Пожар возник «случайно»!

Несколькими днями раньше ребята собрались, как обычно, на сеновале в доме у Шурика. Он жил на левом берегу, в деревне Ногино, и собираться здесь было безопаснее, чем в городе.

— Через три дня первое сентября! — сказала пионервожатая Клава Назарова. — А в школе фрицы! Что будем делать?

— Жечь! — сказал, будто отрубил, Коля Михайлов — маленький, худенький подросток.

— Жечь-то жечь... — задумалась Клава. — Но как? Если узнают про поджог, начнут хватать всех без разбора! С умом жечь надо!

Кто-то вспомнил, что в школе по-прежнему работают старые уборщицы, и через день план поджога был разработан. Август стоял холодный, по ночам подмораживало, и полицаи требовали, чтобы печи топили два раза в день: утром и на ночь. Первого сентября печи были набиты сухими, как порох, дровами и затоплены чуть позже обычного. Дверцы печей остались незакрытыми! Солдаты храпели на разные голоса, а из открытых печей падали на пол горящие головешки. Загорелись ковры, запылали половицы. Вот тогда-то, насмерть перепуганные, и забегали в дыму фашисты.

«Урок физкультуры», — назвала эту операцию Клава.

Ох, Клава, Клава!.. Шурик восхищенно покрутил головой, на секунду зажмурившись, как будто увидел перед собой смеющиеся глаза и выгоревшую гривку волос под расшитой тюбетейкой...

Шурик и Коля Михайлов учились в пятом классе, когда к ним в отряд пришла вожатой Клава. В ту пору граница проходила неподалеку от Острова. Пограничники были частыми гостями в островской школе, а островские пионеры — на заставе. Пограничники и ребята вместе устраивали военные игры: выслеживали и ловили «шпионов», ходили на разведку в «тыл врага».

Клава быстрее любого мальчишки могла взобраться на самое высокое дерево, перебежать широкий ручей по бревну, разжечь костер из намокших веток. Шурик был ее верным ординарцем, как Петька у Чапаева.

Думал ли он тогда, что пройдет несколько лет — и «тыл врага» станет настоящим тылом, а разведка — смертельно опасным заданием, нужным Родине!

Сегодня ночью он поведет через фронт двух бежавших из концлагеря красноармейцев и дочь островского врача — Розу Хайкину. Как всегда, перед очередной операцией подпольщики встретятся у Шурика. Мать и отец уже привыкли к этим сборищам и давно догадывались, что кроется за ними. Не раз ловил на себе Шурик встревоженные взгляды матери, а однажды, когда он перепрятывал оружие, на .сеновал поднялся отец. Он взглянул на связку гранат в руках Шурика и, взяв вилы, ушел, ничего не сказав.

Шурик зябко передернул плечами. Холодный ветер пригнул к земле оголенные прутья ивняка, погнал по реке мелкую волну. Большая, набухшая дождем туча ползла к городу. Шурик с надеждой взглянул на нее и пошел к дому.

Первой на сеновал пришла Клава. Она крепко сжала руку Шурика в своей холодной, крепкой руке и заглянула ему в глаза.

— Ну?..

— Что «ну»? — усмехнулся Шурик. — Порядок!

— Дождь полил... — сказала Клава, вытирая платком мокрое лицо.

— Это хорошо... — отозвался Шурик. Он видел, что Клава чем-то встревожена, но не спрашивал, зная, что, если будет нужно, она скажет сама. Но Клава молча вынула из-за пазухи зашитый суровыми нитками пакет и протянула его Шурику.

— Очень важно, Шурик. Вручишь лично. А в случае чего... — Клава не договорила и опять взглянула на Шурика. Глаза ее смотрели сурово и требовательно.

— Понятно, — кивнул Шурик и неожиданно улыбнулся.

— Ты чему? — удивилась Клава.

— Рассказ вспомнил... «Пакет» называется. Как один красноармеец секретный пакет съел, а сургуч выплюнул. Белые решили, что это он язык откусил!

Клава тоже улыбнулась, но глаза ее оставались суровыми.

— Лучше язык откуси! Это очень важный пакет, Шурик. Ты даже не представляешь, какой важный! Так что...

— Понятно! — повторил Шурик и спрятал пакет на груди.

— С каким оружием пойдешь? — спросила Клава.

— Автомат возьму.

— А гранаты?

— Зачем? У меня два диска.

— Возьми гранату, — приказала Клава и опять взглянула в глаза Шурику. От этого взгляда у Шурика защемило сердце, словно он только что понял, что ему может грозить, хотя все было давно передумано долгими ночами. Он тряхнул головой, отгоняя от себя невеселые мысли, и прислушался к шуму дождя.

— Где же ребята?

— Сейчас будут, — взглянула на ручные часы Клава. — Лодка готова?

Шурик кивнул и принялся половчее прилаживать на плечах вещевой мешок. Проверил недавно смазанный автомат и, взяв из связки гранат одну, сунул ее за пояс. Он с трудом удержался, чтобы не взглянуть при этом на Клаву, и не признался бы даже самому себе, что боялся вновь увидеть в ее глазах то, о чем не хотелось думать.

Зашуршало сухое сено, и в двери, на лестнице, показалась голова Коли Михайлова. Он надсадно закашлялся и простужено гукнул:

— Черт! Труха в горло залетела!..

— Привел? — обернулась к нему Клава.

— Во дворе ждут.

— Никто не видел?

— Задами шли, по огородам... Может, дождь переждем? Хлещет, как из ведра!

— Хорошо, что хлещет! — вмешался в разговор Шурик. — Лодку не заметят!

— Это точно! — согласился Коля. — Я ведь почему: Розу жалко... Зуб на зуб у девчонки не попадает!

— Это не от холода... — покачала головой Клава. — Плачет?

— Молчит... Слова не выдавишь.

— Отца ее вчера расстреляли. — Клава крепко потерла ладонью лоб, словно разгоняя набежавшие морщинки, и коротко приказала: — Пошли!

Когда Шурик вышел во двор, он увидел прижавшихся к стене сарая двух переодетых красноармейцев и закутанную в платок хрупкую девушку. Сквозь частую сетку дождя тускло светил подвешенный под стрехой сарая фонарь, и в его колеблющемся свете Шурик увидел ее бледное лицо и чернильные лужицы глаз.

— Что стоите? — негромко спросил Шурик.

— Сигнала ждем... — ответил один из красноармейцев.

Послышался тихий свист. Это сигналил с огородов Коля.

— Давайте! — махнул рукой Шурик.

Фигуры красноармейцев отделились от стены, и спины их, мелькнув в неверном свете фонаря, исчезли в темноте. Роза качнулась вслед за ними и остановилась.

— Иди, Роза! — легонько подтолкнул ее Шурик. — Иди, не бойся!..

Девушка кивнула ему; глаза ее на мгновение блеснули и вновь погасли, прикрытые длинными ресницами.

Держась рукой за стену, она медленно пошла вслед за красноармейцами.

Шурик надел через голову ремень автомата, поправил плечом вещевой мешок и пошел к калитке. Проходя мимо крыльца дома, он остановился и поглядел на темные окна. И в ту же минуту чьи-то теплые, дрожащие руки обвили его шею и мокрое от слез лицо прижалось к его лицу.

— Мама... — прошептал Шурик, с трудом глотнул воздух и, оторвав от себя руки матери, нырнул в калитку.

На реке стоял неумолчный шум дождя и было так темно, что с трудом различалась спущенная на воду лодка. На корме сидел Коля и, схватившись за корягу, удерживал лодку у берега. На днище лодки скорчились красноармейцы, на носу свернулась калачиком Роза.

— Ну, Шурик... Пора! — Клава притянула его за плечи, и Шурик совсем близко увидел ее глаза и в них все то же выражение безмерной тревоги и суровой требовательности. Он слизнул с губ крупные капли дождя и шагнул в лодку. Коля вставил в гнезда обмотанные промасленной тряпкой уключины и осторожно опустил весла. Лодка бесшумно скользнула по воде и растаяла в ночном мраке.

Шурик до боли в глазах вглядывался в темноту, стараясь угадать в бесформенных очертаниях противоположного берега выбранное для высадки место. Все так же ровно шумел дождь, и казалось, что лодка движется в зыбких зарослях каких-то неведомых растений. Но вот за пеленой дождя смутно зачернела высокая стена школы и нос лодки мягко ткнулся в обрывистый берег.

— Приехали! — прошептал Коля, поднимая весла.

Первым полез наверх Шурик. Ноги его скользили и разъезжались, сапоги сразу стали пудовыми от налипшей глины. Цепляясь за ветки кустарника, он выбрался на обрыв и огляделся. Ни одного огонька не светилось вокруг, не слышно было ни одного звука, кроме мерного шума дождя.

— Давай по одному! — негромко скомандовал Шурик. — Розе помогите!

Он протянул руку; один из красноармейцев приподнял девушку, и Шурик легко вытянул ее наверх, такую тоненькую и хрупкую, что почувствовал себя рядом с ней очень большим и сильным. Шурик обнял ее за худенькие плечи и ободряюще улыбнулся, заглянув ей в лицо. И опять увидел, как замерцали и погасли прикрытые ресницами чернильные зрачки. Красноармейцы, тяжело дыша, уже стояли рядом.

— Счастливо добраться! — донесся снизу приглушенный голос Николая, и чуть слышно плеснула вода под веслом. Четыре человека шагнули в ночь. Дождь смыл их следы на глинистом берегу и, словно радуясь заслуженному отдыху, стал затихать. Когда забрезжил серый рассвет, четверо уже входили в лес...

Шурик помнил этот лес весь пронизанный солнцем, наполненный птичьим щебетом и веселыми голосами грибников. С полным лукошком крепеньких боровиков выходил он на опушку и валился навзничь в густую душистую траву. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь тяжелые разлапистые ветви и пятнали траву теплыми бликами. Пахло нагретой хвоей, гудел Над ухом шмель и удивительно вкусной казалась захваченная из дому горбушка хлеба с солью.

Теперь лес стоял поредевший, поникший, засыпанный прелыми листьями. Хлюпал под ногами разбухший от дождей мох. Враждебная тишина пряталась под тяжелыми лапами елей, в залитых водой оврагах, в наезженных просеках, покрытых пружинящим слоем рыжих сосновых иголок. Тишина заставляла прислушиваться, пригибаться на открытых местах, сворачивать с прямой дороги. Она была обманчивой и могла в любую минуту взорваться хриплым лаем собак, криками команды, автоматной очередью. Шурик вел группу по ночам. Днем отсиживались в глухой чащобе и на болотах. Разжигать костер было опасно, и, пытаясь согреться, они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Промокшая одежда давила на плечи, и Шурику, до зуда в спине, хотелось сбросить прилипшую к телу рубашку и, кинувшись в угарное тепло бани, до изнеможения нахлестаться жестким пахучим веником.

За все время пути Роза не сказала ни одного слова. Днем сидела, уткнувшись в поднятый воротник пальто, и глядела перед собой широко раскрытыми безучастными глазами. Ночью, спотыкаясь, шла следом за Шуриком, и он, слыша ее прерывистое дыхание, соразмерял с ним свои шаги. Несколько раз, на дневных привалах, Шурик пытался вовлечь ее в разговор, но девушка на все вопросы молча кивала или отрицательно качала головой и опять уходила в себя. Шурик знал, что при ней истязали отца, добиваясь от него выдачи раненых красноармейцев и командиров, которых он выхаживал в одном из подвалов. Старый врач, выплевывая кровь и выбитые зубы, молчал, отворачиваясь от дочери. Он не хотел, чтобы она видела его слезы. Потом потерявшего сознание доктора швырнули в грузовик и увезли за город, а Розе приказали явиться с вещами в комендатуру. Вот тогда-то и спрятала ее Клава сначала у себя дома, а потом переправила в деревню Ногино.

До линии фронта остался один переход. Они сидели на последнем привале.

Шурик сочувственно взглянул на девушку. Она ответила ему печальной улыбкой тяжелобольного или чем-то глубоко потрясенного человека. От этой улыбки у Шурика сжалось сердце. Он отвернулся и принялся ожесточенно кромсать ножом банку мясных консервов. Банка была единственной. Клава выменяла ее на базаре у какого-то запасливого полицая и вручила Шурику в качестве «НЗ». Шурик решил теперь пожертвовать неприкосновенным запасом, чтобы хоть немного подкрепить своих обессиленных спутников. Фронт был близок. Становилось все труднее избегать встречи с вражеским охранением; лесные дороги были забиты автомашинами и повозками. С наступлением темноты передний край освещался ракетами, виднелись липни трассирующих пуль. Слышен был грохот орудий, тявканье тяжелых минометов. Когда консервы были съедены, Шурик приказал всем спать. Нужно было беречь силы для последнего броска. Красноармейцы привалились к куче сушняка и послушно закрыли глаза. Шурик не однажды спрашивал себя, почему так беспрекословно повинуются ему два этих заросших колючей щетиной, измученных голодом человека. Наверно, потому, что он для них не просто паренек, знающий дорогу к фронту, а представитель советской, пусть подпольной, но советской организации! Это Советская власть доверила ему людей, оружие и секретный пакет. Шурик тронул рукой то место на груди, где был спрятан пакет, и вздрогнул от сдавленного крика Розы. Широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, девушка смотрела в чащу леса. Шурик повернул голову по направлению ее взгляда и увидел среди деревьев серо-зеленый силуэт фашистского солдата. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не решаясь пошевелиться. Потом, почти одновременно, вскинули автоматы. Две короткие очереди слились в одну. С шорохом упали срезанные пулями ветки. Лежа за сломанной березой, Шурик увидел, как метнулся в сторону и скрылся за деревьями фашист. Красноармейцы вскочили и растерянно оглядывались по сторонам.

— За мной! — крикнул Шурик и побежал к оврагу. Но уже разливалась в лесу трель свистка, трещали ветки под десятками солдатских сапог.

— Бегите! — махнул рукой красноармейцам Шурик. — Беги, Роза!

Он лег за кучу бурелома и прошил длинной очередью мелькнувшие в кустарнике фигуры. Послышался чей-то сдавленный стон, проклятье, пули застучали по стволам деревьев над головой Шурика. Он отполз назад, продолжая строчить по залегшим в кустах солдатам, но автомат его вдруг захлебнулся. Шурик принялся лихорадочно менять диск и увидел, как прямо перед ним возникла черная фигурка девушки и бросилась наперерез поднимающимся солдатам, сжав в руке облепленный грязью камень. Один из солдат небрежно, словно отстраняя с дороги, повел автоматом, и Роза ткнулась лицом в грязные мокрые листья.

— Русс, сдавайся! — крикнули из-за кустов.

Шурик с такой яростью нажал на спуск, что автомат задрожал у него в руках, но опять захлебнулся и смолк. Кончился последний диск! И, поняв это, ломая кусты, в открытую полезли фашисты. Шурик ясно различал их потные лица, наглые ухмылки:

— Сдавайся!

А пакет? Съесть, откусить язык и выплюнуть фашистам в лицо! Шурик потянулся рукой к груди и наткнулся на рукоятку гранаты. И в ту же секунду увидел перед собой глаза Клавы. Они напоминали, прощались, требовали... Шурик вырвал чеку!..

Взять!

Отвести в комендатуру. Гелен и Шимке, идем дальше.

Слушаюсь, господин штурмбанфюрер!

Взгляни, как они смотрят, Ганс. Только русские умеют так смотреть. Бог мой, до чего мне надоели эти фанатики!

Они, кажется, намерены молчать, господин штурмбанфюрер.

Скажут. Не сегодня, так завтра. Они ведь всего лишь дети. Принеси кофе, Ганс. Я сегодня чувствую некоторую усталость.

Собака... ненавижу...»

Альберт, ты?

Теперь Псковской области.

Цурюк — по-немецки — назад.

Из повести "Юные мстители"

Из повести "Сын коммуниста"