Родился в 1884 г. в г. Иокогама, префектура Канагава.

Когда Син Хасэгава был еще ребенком, его семья разорилась, и он вынужден был уйти из школы, не закончив курса начального образования; самоучка, запоминал иероглифы по подписанным сбоку чтениям; впоследствии сменил немало профессий. Отслужив три года в армии, стал корреспондентом провинциальной газеты, его заметил известный драматург и театральный критик Сэйсэйэн Ихара; вскоре Син Хасэгава перешел на работу в газету «Мияко симбун». Под псевдонимом Ямано Имосаку он начал публиковать с продолжениями свои заметки под общим названием «Иокогамские напевы». Такие его произведения, как «Страшный убийца эпохи Тэнсё» и «Кэнгё-Слушай-до-Зари», опубликованные в 1924 г., обратили на себя внимание Кан Кикути[5] и стали дебютом Син Хасэгава в большой литературе.

Начиная с 20-х гг. и на протяжении 30-х он писал пьесы, время действия которых — феодальная Япония, о людях, оказавшихся вне закона, бродячих разбойниках и азартных игроках, — например, «Куцукакэ Токидзиро», «Матушка, какой она запомнилась», «Якудза на ринге сумо». Эти пьесы относятся к жанру мататаби — рассказов о бродягах позднего Средневековья. Ту же эпоху он описывал и в других произведениях, например в повести «Алая летучая мышь».

Затем Син Хасэгава взялся за собственно исторические повествования («Сагара Содзо и его товарищи», «Араки Матаэмон» и др.), помогающие понять феодальные традиции, которые предписывали вассалам мстить за своего сюзерена. Кроме того, Син Хасэгава основал несколько литературных клубов и сам вел в них занятия по исторической литературе такого рода — «Общество 26-го числа», «Общество Молодой Орел (Синъёкай)» и другие, где воспитал многих своих последователей — писателей Киитиро Яматэ, Гэндзо Мураками, Сётаро Икэнами и других.

Син Хасэгава умер в 1963 г. В 1971 г. в издательстве «Асахи Симбунся» вышло собрание его сочинений.

Бесшумно падает снег, а под ним стоит, застыв в неподвижности, слепой путник с поднятыми к небу руками, — он издает такие крики, словно лишился ума.

Слепец стоит поодаль от тракта, вдали от людского жилья; его рыдающий голос словно тонет в этом холоде, заглушаемый ровно и равнодушно сыплющимся снегом, и не долетает до деревни.

— Риёко, Риёко, Юроку, Юроку, э-эй!

Заметавшись по заснеженной тропе, слепой вдруг поскальзывается и падает навзничь в снег.

— Риёко, Риёко, Юроку!

Но тут же поднимается и, с опаской сделав неуверенный шаг, опять кричит в сторону заката, однако там нет никого, кто бы ответил ему.

— Никого нету, что ли? Никто не идет? Жилья не видно? Или, может, вы тут просто смеетесь надо мной, — раз слепец, то, думаете, и обмануть можно?..

Как безумный, он топчется по снегу, вокруг него вздымается снежное облако; он уже потерял палку, он в полном отчаянии. Вот, высоко поднимая ноги и переступая будто в «танце цапли», он нечаянно угодил ногой между сосновыми корнями и, как подкошенный, ничком рухнул в снег. А тут еще сосновая ветка, нагруженная тяжелым снежным комом, дрогнув на зимнем ветру, опрокинула этот ком ему на голову, ледяное крошево больно секло его по лицу. Некоторое время слепой никак не мог собраться с силами, чтобы подняться, и только плакал, уткнувшись в снег.

Слепой этот был монах-сказитель,[6] поющий сказания о падении дома Тайра под аккомпанемент лютни бива, прозвище у него было Ёмосугара Кэнгё — Магистр-Слушай-до-Зари.

При посредничестве одного высокопоставленного человека в Эдо он получил приглашение от нескольких владетелей даймё[7] и отправился в дальний путь весной, когда гора Хигасияма в столице заполыхала яркой зеленью, — хотя сам-то он этого видеть не мог. Сопровождаемый слугой Юроку, он проделал дальний путь в Эдо, где исполнил перед даймё свои шедевры: 194 строфы, 12 свитков первого тома «Повести о доме Тайра» — всего на двух десятках звуков, извлекаемых из четырех струн и четырех ладов, — и прослыл среди них «непревзойденным».

Пока он жил в Эдо, весна сменилась летом, дни становились все длиннее. Кэнгё едва минуло сорок, он был совершенно слеп, но в остальном здоровехонек. Юроку, слуга с многолетним опытом, с ходу оценил положение и посоветовал ему обзавестись спутницей, приводя разные доводы, вроде «холода одинокого изголовья» и сиротливых ночлегов по пути в восточные провинции. Сначала Кэнгё отверг предложение Юроку, но потом, коротая одинокие ночи, в глубине души пожалел об этом. И когда дул утренний ветерок и в пору вечернего безветрия, и когда оглушительно трещали цикады под стрехой крыши на солнечной стороне, и когда со стороны Титибу надвигалась гроза, Кэнгё чувствовал, что ему чего-то сильно не хватает в их мужском хозяйстве: женщина, которая варила им рис, даже не смазывала волосы ароматным маслом, и он начинал тосковать по столичным дамам с их ласковыми речами. Теперь он все чаще вспоминал жену, оставшуюся на Сидзё — Четвертом проспекте столицы, хотя в их отношениях особого жара и не было.

Вероятно почувствовав настроение хозяина, Юроку на этот раз уже безо всяких разговоров привел в дом молодку по имени Риё, 24 лет от роду, и Кэнгё сразу же полюбился ее эдоский говорок.

Шел день за днем, и скоро стало казаться, что дом наполнился свежим ветром. Сердце Кэнгё уже не теснили воспоминания о столице, жене и плещущих водах реки Камогава. Моргая незрячими глазами, Кэнгё старался вообразить себе лицо Риё и ее фигуру. Вслушиваясь в ее эдоскую речь, он рисовал в своем воображении облик и стан девушки и жил уже сегодняшним днем.

Но вот вьюнок асагао, «утренний лик», прилепившийся к изгороди, поник, словно стручок горького перца, по утрам и вечерам задули ветры и принесли осень. О близящемся возвращении в столицу Кэнгё думал с сожалением. Надвигался день, когда надо было завязывать шнурки дорожных сандалий и отправляться в дорогу в сопровождении того же Юроку — как и тогда, когда он собирался из столицы на восток, однако теперь сердце Кэнгё не было готово к расставанию с Эдо. Причиной тому была Риё. Она ухаживала и присматривала за ним, но дело было не только в этом, эта недурная собой девушка вообще была внимательна к нему, старалась перенять столичный говор, запоминала словечки Кэнгё. Как ни прикидывай, разлучаться с нею вовсе не хотелось. Да и Кэнгё стал для Риё опорой. Когда оставались считанные деньки, она принялась заводить нескончаемые нудные разговоры, сдобренные слезами. Кэнгё слушал их и радовался душой.

Посоветовался с Юроку, а тот: «Ваша милость принадлежит к направлению Оояма, восходящему к школе самого Ясаката,[8] и ничем не уступит самым прославленным сказителям бива-хоси, например, владыке Сёбуцу давних лет или магистру Акаси. Что такого, если вы приведете с собой в столицу женщину, вряд ли об этом станут судачить, ну а если у кого-то язык без костей, на этот случай рядом есть Юроку — уж он разберется…» Слушая это, Кэнгё возликовал, дождался благоприятного по гаданию дня, поручил людям купить подарки покрасивее для родных краев, и отправились они из Эдо в дорогу втроем — как раз в ту пору, когда по небу потянулись перелетные дикие гуси.

Общий план путешествия в столицу еще до выхода из Эдо они разработали втроем — Кэнгё, Риё и Юроку, единые во всем, как треножник под кухонным котлом. Вознести молитвы перед бодхисатвой Нёрай в монастыре Дзэнкодзи в Синано, где много буддийских храмов, в долине Кисо полюбоваться осенним пейзажем… Правда, алые кленовые листья в осенней долине Кисо мало значили для незрячего Кэнгё. Он мог представить себе предмет, только потрогав его руками, — например, когда, проснувшись, касался ложа или когда брался за перила подвесного моста. Как и было задумано с самого начала, шнурки своих дорожных сандалий из травы они развязали на одном постоялом дворе в Фукусима, в долине Кисо.

Слушая плеск воды в реке Кисо под окном, Кэнгё для собственного удовольствия пел сказы в манере накаюри и отрывки в стиле сасигоэ, пробовал и грудное пение, и быстрый речитатив хирои, и эпическую манеру кудоки. Любоваться осенними пейзажами в долине Кисо они несколько припоздали, но Кэнгё все равно был счастлив, что путешествует вместе со своей милой.

А Риё вместе с Юроку, открывая коробки с присоленными цветками сакуры, которые им принесли на продажу, в упоении рассматривали их, любовались затейливой их красотой, радовались, как дети.

Однако на следующий день Риё сказалась больной и не поднялась с ложа. Вызвали местного лекаря, прошел день, другой, но недомогание только усиливалось. На лбу Кэнгё меж бровей появилась хмурая складка. Шли дни, и складка делалась все глубже и глубже.

Прошло дней десять, и Риё начала наконец поправляться; к этому времени в долине Кисо по утрам и вечерам уже становилось по-настоящему холодно. Снег, падавший высоко в горах, теперь словно спускался по склону все ниже и ниже, и люди говорили, что скоро и в деревне дороги заметет. Один человек, пришедший из Сува, сказал, что там снег уже выпал.

Прошло еще три-четыре бесполезных, пустых дня.

— Пройдем Мино-Сакамото — там уже будет не так холодно, это здесь горы отвесные, потому и стужа. А дальше на запад продвинемся — там и снега-то нет, — уверенно сказал Юроку. Риё подхватила его слова, — это из-за нее пришлось столько дней зря провести на постоялом дворе, а уж так хочется поскорее увидеть реку Камогава, да пойти на поклонение в храм Киёмидзу, — она стала ластиться к Кэнгё, совсем как в тот день, когда упрашивала купить ей узорный пояс оби.

Да уж, зима явится неминуемо, где бы ты ни был. Чем сидеть тут в четырех стенах в долине Кисо, лучше уж зимовать в привычной и милой сердцу столице, — и Кэнгё решился отправиться дальше. В день, когда они вышли в дорогу, ступая дорожными сандалиями по обледенелой земле, стояли уже сильные холода.

От реки Нацугава пойдем на Гифу, сказал Юроку. Кэнгё к путешествиям не привык, так что положился на спутника, которому доверял, и сидел молча, покачиваясь в дорожном паланкине и мучаясь от боли в застывших ногах. Холодно было так, что, казалось, желудок сводит судорога, но на сердце было покойно от мысли, что Риё совсем рядышком.

Почувствовав, что на руку сыплется снег, Кэнгё сказал Юроку — снег пошел, нет ли тут поблизости постоялого двора? Услышав в ответ почему-то крайне неприязненное «нет», Кэнгё сначала подумал, что это, скорее всего, от зависти.

Снег сыпал все гуще, но Юроку явно не собирался думать о ночлеге. Через некоторое время Кэнгё еще раз сказал Юроку, что хотел бы как можно скорее добраться до постоялого двора. Юроку молчал. Кэнгё несколько раз позвал его. Голос Юроку теперь звучал так, словно он довольно далеко ушел вперед. Он хотел было позвать Риё, но и ее голос доносился издалека, она, видно, шла вместе с Юроку.

Нельзя сказать, что раньше у Кэнгё никогда не возникало подозрений на их счет. Не плутуют ли — ведь слепому за всем не уследить — сомнения такого рода случались и до того, как они отправились в Нагано. Впервые это произошло как-то днем, когда он задремал, еще живя в том доме, который снял для себя в Эдо. Вдруг полы его одежды пошевелил ветер, и он проснулся. Протянул руку и почувствовал, что кимоно Риё в беспорядке. Прямо спросить ее он не решился — это выдало бы его, слепого, ревность, да и кто знает, она после этого могла бы вообще оставить его навсегда, — и он стерпел. Стыдясь себя самого, он подавил в себе это чувство — ревность калеки, у которого все не так, как у других; он бранил себя за эти свои подозрения и старался делать вид, будто ничего не произошло.

Что снегу навалило много, он понял и по тому, как изменился звук шагов носильщиков, несших его паланкин. Холод щипал кожу. Не выдержав, он начал отчитывать Юроку. Слова его прозвучали неожиданно резко — ведь он сердился не столько из-за того, что они бросили слепого и позволили себе уйти далеко вперед, а потому, что они шли по дороге вдвоем. Кэнгё понимал, что это в нем бушует ревность, но сдержаться не смог. Услышав в ответ какое-то бормотанье и приняв его за голос Юроку, Кэнгё разразился громкой руганью, ревность его вырвалась наружу и уже не знала удержу.

На щеки разгневанного Кэнгё тихо сыпался снег. Внезапно носилки опустились на землю, чьи-то руки вытащили оттуда Кэнгё и поставили на снежную тропу. Никто не сказал ни слова. Кэнгё услышал шаги поспешно удаляющихся от него носильщиков, и сердце его сжалось.

Он застыл на месте, чувствуя, как подгибаются колени.

И когда от ужаса расширились его невидящие глаза, рука Юроку воровски скользнула ему за пазуху. Он попробовал было сопротивляться, но силы были неравны. Его повалили на землю и сорвали с него обернутый вокруг тела пояс с заработанными монетами.

Скрючившись на снегу, Кэнгё завыл от бессильной ярости. Однако вопль его тут же оборвался — в лицо ему залепили увесистым снежком. Юроку бросил его или Риё? Вот и третий, и четвертый — Кэнгё в отчаянии катался по снегу и стонал.

Немного погодя он стал кричать как сумасшедший, протягивая руки навстречу тихо падающему снегу. Дороги он не знал, направления определить не мог, спросить было не у кого, к тому же, пробиваясь через снежный ад, Кэнгё не раз падал, теряя равновесие, когда от порывов жестокого ветра на него обрушивался снег с ветвей.

Солнце зашло, однако небо можно было еще различить в светлом снежном пейзаже. Снег в какой-то момент утих, но с приближением ночи в округе сделалось еще пустыннее и бесприютней. Правда, Кэнгё этого не знал.

— Нет ли кого на дороге? Домов поблизости нету ли? Вы что же, решили уморить бедного слепого? Злодеи! Совесть-то у вас есть или нет? Люди! Нет ли тут кого? Дома поблизости нет ли?..

Он не забыл о ненавистных Юроку и Риё, но сейчас, когда кровь стыла в жилах от холода, он желал одного — добраться туда, где нету снега. Чтоб не было снега, чтоб было тепло — только это сейчас и важно.

Опершись о снег потерявшими чувствительность руками, Кэнгё приподнялся было, но от усталости не мог сдвинуться с места. Ног он тоже уже не чувствовал. И по собственному дыханию понял, что лицо его тоже засыпано снегом.

— Конец мне пришел…

Да, это был конец. Сомневаться не приходилось.

«Но ведь я — Магистр-Слушай-до-Зари, и пусть я умираю вот так, на обочине заброшенной тропы, но стыдно было бы умереть, не подготовив к этому душу…»

Он почувствовал, что его, словно демон, одолевает непреоборимая сонливость. И стал бороться из последних сил. Сам не зная, зачем.

«В минуту кончины…»

Да, именно это. Из уст его еле слышно зазвучала любимая «Кончина благородной монахини» — пусть она станет его последним утешением:

— «В храме Дзяккоин, храме Сияния Нирваны, слышен звон колокола, и сегодня он, как и прежде, возвестил закат, вечернее солнце склоняется к западу…Государь-монах пустился в обратный путь, и государыня-монахиня невзначай вспомнила о давнем; горестных слез поток не остановить запрудой рукавов, она смотрит назад, в безоглядную даль…»[9]

Голос его вдруг набрал силу. Словно позабыв о метели и стуже, Кэнгё, слушая собственный голос, наслаждался знаменитой мелодией…

— Господин слепой, ну как вы, уже получше?

Кэнгё пришел в себя. Даже невидящие глаза его почувствовали пламя очага. Промокшее кимоно, как видно, успело высохнуть. Он протянул руки, чтобы ощупать пространство перед собой — там не было ни снега, ни холода, под руку ему попалась сломанная подставка под котелок для варки риса.

— Значит, я не умер…

— Ну да. Давеча это… на развилке трех дорог слышу — из-под снега звуки какие-то. Вот так я вас нашел и сюда притащил. А вы живы остались, господин слепой, вот и славно. Я сперва-то вас в уголке комнаты положил. И вот огонь обустроил, дом обогрел. Чтоб господин слепой понемногу отогревался, а то, глядишь, кожа да мясо лопаться начнут. А теперь можно и нутро погреть.

Спасен… Кэнгё несколько раз повторил это слово, сложив ладони и благодаря за возвращенную жизнь.

— Сейчас этого не надо, благодарить-то — только в утомление вам будет. А куда следовали-то, господин слепой?

— Я живу в столице. Слушай: а ты меня до столицы не доведешь ли?

— Снег кончился. Звездочки на небо вышли. Завтра точно распогодится. Дорогу, правда, развезет, но как солнышко пригреет, можно и в путь отправляться.

— У меня вот только ни гроша теперь нет. Мои же спутники меня и ограбили и бросили в снегу. Где мы сейчас, я не знаю, и на дорогу до столицы нет у меня ни гроша. — Из его невидящих глаз полились горькие слезы.

— Нет денег на дорогу. Это вот жалко. Ведь и я — такой же бедняк, как господин слепой, тоже без гроша в кармане. Вас ограбили — это даже не так и плохо, стало быть, было что грабить, а у меня и взять-то нечего. Поглядите-ка сами — да что это я, ведь господин слепой глядеть-то не может, в общем, дом у меня — развалина, словно и нежилой. Уж коли я спас вас, господин слепой, так рад бы и до столицы довести, но вот беда — бедняк я, не на что мне в дорогу собираться. А на одном только хотении далеко не уйдешь. Я вот тут кашу сварил — поешьте, покуда тепленькая. А рассветет — может, что и придумаем…

— Вот спасибо… Каша — ну это просто счастье… Так ты, стало быть, тоже бедняк?

— Ох, бедняк, — а это похуже нищего попрошайки. Однако если в душу мою заглянуть — пожалуй, нет, не хуже. Только и есть во мне хорошего что душа… Ха-ха-ха!

Кэнгё, слушая, как он грустно смеется, потянулся к каше.

— И спать в доме не на чем, да все лучше, чем на снегу. Как-нибудь переночуем. Не только для вас, господин слепой, для гостя то есть, но и для меня самого постели нету. Так что завидовать не придется, ха-ха-ха…

— Ох, ну до чего же вкусно, наконец нутро отогрелось. Благодарствуй, а я свой должок тебе не позабуду.

— Да ничего вы мне не должны. Я человек легкий. Никто ведь не знает, когда вдруг свалится на ровном месте, кто ему поможет… Вот я вам услужил, а в другой раз мне кто-нибудь поможет, ха-ха-ха…

Опять зазвучал его невеселый смех…

— А это что у тебя тут?

— Это? Огонек, чтобы согреть господина слепого.

— Вроде и не дрова, и не валежник.

— Буддийский алтарь, вот что.

— Как же это ты буддийский алтарь сжег?

— А больше и жечь было нечего. Завтра и дом к чужим людям перейдет, только я этого тут дожидаться не намерен. Вообще-то я надумал нынешней ночью отсюда ноги уносить. Погоревал, повспоминал обо всем, что с этим домом связано, слезу пролил да и в путь отправился. А по дороге господина слепого нашел, вот и вернулся. Завтра-то дом другим перейдет, потому даже если хоть одну доску вынуть да сжечь, — оно нехорошо получится. А очаг топить нечем. Только это одно у меня и осталось из имущества — не продашь ведь, вот я алтарь на спину и взвалил, выходя из дому… А что порушил я его, чтоб человеку в беде помочь, так за это, я думаю, и Будда не накажет… Я свой домашний алтарь на дрова пустил, зато господин слепой здоровье поправил, да и мне теперь не надо будет тяжесть этакую на себе тащить, так что порубил я его — вот теперь огонек горит. Но поминальные таблички с домашнего алтаря буду всегда пуще глаза беречь, уж с ними ни за что не расстанусь. По правде сказать, у меня и утвари нужной не осталось, чтоб, как положено, каждый день ставить на алтарь цветы да благовония — это давно уж пришлось продать.

— Ну просто слов не найду, как я тебе благодарен.

— Да не надо мне кланяться, мне уж и того довольно, что вы радуетесь. Стойте-ка, а что это у вас за воротником блестит?

— Где? Здесь, что ли?

— Нет, пониже, да, вот оно.

— Это…

— Деньги! Вот чего давно не видывал! Да, никак, целый бу!

— Наверно, каким-то чудом выпал, когда этот мерзкий Юроку у меня кошель вытаскивал, а я сопротивлялся.

— Ну ты гляди, вот это удача! Господин слепой, раз у вас есть один бу, так и беспокоиться не о чем. Завтра вместе и выйдем. А по дороге я найду вам погонщика с лошадью, который тоже идет в столицу, его и наймете. В общем, завтра раненько и отправимся. А до того, как сядете на лошадь, я вас вести буду.

— Но я прошу тебя вместе со мной в столицу пожаловать. Дом у меня на Четвертом проспекте немаленький. А уж там я бы тебя отблагодарил, как только могу.

— Нет, у меня своя мысль есть. Хочу когда-нибудь сюда вернуться, выкупить обратно поле, и дом наш надо бы отстроить…

— Да ведь ты мне жизнь спас, и я готов деньгами услужить… насколько смогу, так что прошу тебя непременно пожаловать со мной в столицу, сделай такое одолжение…

— Прощения просим, но это никак невозможно… Я хочу попробовать своими руками деньгу заколотить, ха-ха-ха… Дайте-ка мне, господин слепой, вон тот обломок алтаря, что возле вас лежит, а то огонек что-то слабоват стал.

— Ну хорошо, не сейчас, так потом, — в любое время, когда захочешь. Приходи в столицу, на Четвертый проспект. Спросишь там на Четвертом проспекте Кэнгё-Слушай-до-Зари, сразу дом покажут.

— Так вы, господин слепой, выходит, в чине Кэнгё, магистр то есть? Не иначе, как массажем и прижиганиями занимаетесь?

— Ну, как сказать… в общем, я сказитель-монах.

— А ваше имя — оно что ж, показывает, к какому вы цеху относитесь?

— Нет, на самом деле меня зовут Гэндзё Кэнгё. А люди меня прозвали Кэнгё-Слушай-до-Зари. Прозвище такое, и цех тут ни при чем.

— Я слыхал, что от простого исполнителя дзато до самого высокого уровня — кэнгё — столько ступеней, запутаешься!

— Да уж, разобраться нелегко. Исполнители сказаний делятся на четыре группы, каждая группа разделена на шестнадцать разрядов, и внутри них — еще семьдесят три ступени. Да и у простых дзато существуют четыре разряда и семьдесят три ступени.

— Вон оно как…

— У исполнителей рангом повыше, кото, тоже восемь разрядов. Над ними — бэтто, те поделены на три разряда. Еще выше кэнгё, магистры, — у тех один лишь разряд.

— Да, мудрено… А вы, стало быть…

— Я-то? Ну вот был на свете Сёбуцу, он — как Живой Будда, — монах-исполнитель сказаний на бива, отец-основатель, он первым положил сказания на музыку. Искусство его унаследовал знаменитый исполнитель Нё-ити. Затем двое его учеников — тоже знаменитые исполнители, То-ити и Дзё-ити. Их ученики разделились на две исполнительские школы, а от них, в свою очередь, произошло еще много школ. Я принадлежу к течению, восходящему к Дзё-ити, оно в старину называлось «дзё-ката», поэтому и имя у меня — Гэндзё. К тому же в старые времена, видишь ли, жил замечательный исполнитель по имени Дзёгэн. Благородного рода был человек — племянник вельможи Кога…

— Господин слепой, а вас в сон не клонит? — завтра ведь чем свет вставать…

— Ха-ха-ха, увлекся я, а ты, видно, заскучал. Ну, хорошо. Так что прошу тебя непременно пожаловать в столицу, хоть когда-нибудь. Подожди, а как тебя-то звать?

— Вакадзо.

— Вроде голос у тебя молодой.

— Двадцать шесть мне. Я один, ни родителей у меня, ни жены нету.

— Одному-то одиноко, наверно. Ну что ж, господин Вакадзо, соизволь пожаловать ко мне на Четвертый проспект, договорились?

— Угу, когда-нибудь, глядишь, и выберусь, и уж тогда прошу меня принять. Ну что, спать будем?

3

Потекли годы и месяцы, уже трижды с тех пор столица расцветала цветами сакуры, и вот снова пришла зябкая зима.

В доме Кэнгё на Четвертом проспекте теперь гостил крепко сбитый молодой мужчина с загорелым до черноты лицом, и был это тот самый Вакадзо, который когда-то в снежную ночь в провинции Мино спас ему жизнь.

Тогда, к счастью, Вакадзо удалось найти проводника с лошадью, возвращавшегося в столицу, и Кэнгё, уже восседая на лошади, все махал и махал ему рукой, сожалея о том, что расстается с ним, а молодой человек отправился неведомо куда, без единого гроша за душой.

Кэнгё и его жена радостно бросились к Вакадзо, как только в доме раздался его голос — голос человека, испытавшего немало житейских бурь и сохранившего силу и бодрость.

— Однако знатная у вас усадьба, — вот не думал, не гадал, что вы так богато живете! — воскликнул Вакадзо с прямотой и непосредственностью, которые явно не изменили ему со времен той снежной ночи.

— А ты-то что с тех пор изволил делать?

— Подался в Овари и там работал. Стал учеником гончара, но руки у меня оказались к этому делу неспособные, там сказали, что толку из меня не выйдет. Ушел я тогда в Ооми, стал там погонщиком — на быках поклажу возил, да быки ходят медленно, как-то не пошло у меня это дело. Был я и в Вакаса, потом опять вернулся в Ооми — много разной работы было, но пока не получилось накопить столько денег, на сколько я рассчитывал. Ну а теперь иду в Нанива. Уговорился с одним, когда жил в Ооми, вот теперь к нему и иду. Так что прямо и не знаю, когда сбудется то, о чем той ночью, три года назад, я решил в сердце своем, уходя из деревни. На прощание вы мне сказали — дескать, приходи ко мне в столицу, а я вам на это — «как-нибудь загляну», было дело? Вот я и подумал — если прямо сейчас не зайду, то уж и не знаю, получится ли когда.

За это время Вакадзо пришлось хлебнуть немало всякого, а цель была по-прежнему далека, и хоть голос его звучал бодро, но почудилась Кэнгё скрытая где-то в глубине надсада.

— Ну, сегодня вечером тебе прежде всего отдохнуть надо. Вот увидишь, все наладится.

Поняв по виду Вакадзо, что он давно уже не мылся, жена Кэнгё велела служанке вскипятить воды. Тот и не думал чиниться — даже вежливости ради:

— Давненько я грязь с себя не смывал — вот уж за это спасибо так спасибо, — обрадовался он.

Когда Вакадзо помылся, она предложила ему надеть кимоно, за которым нарочно послала человека в торговый квартал, а к кимоно дала подобранный по цвету широкий пояс; оби.

— Ох, да вы что — я такое кимоно не надену! Не привыкший я к таким тонким да мягким…

В конце концов, не в силах сопротивляться уговорам, он покорно просунул руки в рукава нового кимоно и завязал пояс, однако, видя, как он ерзает в этой одежде, как ему не по себе в ней, жена Кэнгё огорчись — хотела как лучше, да вот не угодила.

— Ох ты, уж и угощение готово. А посуда-то какая красивая! Вот чего не хватало, когда вы у меня в доме кашу кушали!

— Вкуснее той каши я с тех пор не едал.

— Понравилась, значит? Вот ваше сакэ что-то не очень…

— Не по вкусу, стало быть? Ну, найдем другое…

— Да ладно, не надо. Я, в общем-то, сакэ не очень люблю, лучше на еду налягу.

— Ничего особенного на столе нет, но кушай побольше, сделай милость. И скажи, чего бы ты хотел, тебе тут же приготовят.

— Рыба эта, господин слепец, что-то не по вкусу мне…

— Не по вкусу, говоришь? Это плохо, сейчас чего-нибудь другого принесут.

— Ой, да нет, ладно. Уж хватит, сколько можно есть.

Изысканная кухня оказалась Вакадзо не по душе. Привыкший к грубой пище, он не смог оценить ее.

Нельзя сказать, что Вакадзо был не рад оказанному ему приему в доме Кэнгё, но вся эта суета вокруг него явно была ему неприятна, досаждало и то, что жена Кэнгё и служанка неотступно следуют за ним по пятам, поэтому он согласился переночевать только одну ночь — не более.

На следующий день он хотел было попрощаться, но Кэнгё всячески стал уговаривать его побыть еще.

— Тут в столице столько всего красивого — останься, посмотри.

К нему приставили человека, чтобы показать столицу, так что Вакадзо понадеялся, что сможет вырваться на свободу. Однако надежда не оправдалась — человек этот, которому велено было стараться, говорил слишком много и чрезмерно хотел услужить. Вакадзо, привыкший ходить сам по себе и туда, куда хочется, был этим немало удручен.

Радения членов семьи и домочадцев Кэнгё вконец утомили его.

«Знал бы, нипочем бы не пришел».

Он раскаивался, но было уже поздно. Гостеприимство обернулось для него адским наказанием, и бодрости его заметно поубавилось.

Жена Кэнгё довольно скоро заметила это. Да и сам Кэнгё тоже. Он сожалел о том, что все их старания оказались Вакадзо в тягость, однако нельзя же оставить без вознаграждения человека, спасшего тебе жизнь…

— Может быть, поднесете ему деньги? — сказала жена.

— Пожалуй, ничего другого не остается.

Вечером накануне того дня, когда Вакадзо твердо объявил о своем уходе, Кэнгё с женой опять горячо поблагодарили его за спасение жизни, и Кэнгё протянул ему сверток с деньгами. Вакадзо метнул на него неодобрительный взгляд и решительно поджал губы.

— Не возьму я, господин слепой; я же вам еще в ту ночь сказал, что только своими силами, и никак не иначе, я решил и поле выкупить, и родной дом отстроить Я и сейчас так думаю. Ежели 6 я намерен был денег у вас просить, то уж на следующий год у вас бы объявился. Да только не хочу я, чтобы кто-то другой в том участвовал. Вот, поглядите — ох, вы же, господин слепой, видеть не можете, так пусть ваша супружница посмотрит: три года с тех пор — да почитай что и четыре — я по разным провинциям ходил да спину гнул, зря ни гроша не потратил, и вон, сколько заработал — на теле ношу, берегу. Мне пока только тридцать. Еще лет пять так вот по заработкам похожу. Сила у меня есть, сакэ я не пью, женщинами чересчур не увлекаюсь. В азартные игры не играю. Одно только у меня на уме — и я со своего пути не сойду, — дом свой восстановить. Вот вы меня тут привечаете да кормите, что ж, спасибо вам за это, да только для меня это отрава горькая. Если я тут у вас задержусь, да к достатку привыкну, тогда моя мечта не восемь лет, а пятнадцать, а то и все двадцать потребует. Глядишь — и за тридцать не успею. Вот почему я вам хоть и благодарен, да не очень. Одежка эта мягкая да удобная — привыкнешь к ней, и подавай только такую хорошую. Мне она во вред, и вкусная еда во вред, и вот так, без работы долгие дни коротать, баклуши бить да рукава длинные носить — от всего этого тоже один вред. Вы не подумайте, я понимаю, что вы ради меня изо всех сил стараетесь, а только ежели с моей стороны посмотреть, оно получается — вы словно отомстить мне хотите. Вот и деньги тоже — вы небось думаете, Вакадзо — упрямая башка и злыдень, но мне, ей-богу, не надо мне денег — дом я буду строить на те гроши, что вот этими руками заработаю. И тем восполню все, что я своим покойным родителям недодал.

Может, что-то и осталось недосказанным, но Кэнгё и его жена были тронуты прямотой и искренностью Вакадзо. Особенно жена, которая могла и лицо его видеть. И потому супруги не стали настаивать на своем, чтобы не обидеть Вакадзо.

— Что ж, денег тебе больше предлагать не буду, — сказал Кэнгё. — Однако по нынешним временам характер у тебя редкостный, я, Гэндзё, этим просто потрясен. Слушай-ка, господин Вакадзо, можешь ты мне хоть одно позволить?

— Не знаю, о чем вы, скажите — посмотрим…

— Там за тобой на полу стоят шесть бива…

— А, это и есть бива… ого, сколько их.

— Ну-ка, возьми в руки ту, что тебе больше по душе.

— Это мы можем…

Вакадзо ухватил инструмент и протянул слепому. Кэнгё достаточно было только прикоснуться к нему, чтобы распознать свою любимую бива. Корпус ее был выточен из древесины китайской глицинии, передняя стенка — из душистой оливы, самая узкая часть грифа, держатель струн внизу и дека — из китайского черного дерева, изогнутая оконечность ручки — из сандала, маленькие поперечные рукоятки — из китайской айвы, лады — из кипарисовика, по обе стороны от струн — перламутровые инкрустации.

«И вот, двое из сосланных на Кикайгасима, Остров Демонов, были призваны вернуться в столицу, и как печально было третьему оставаться на острове одиноким стражем!» — внезапно, обняв бива, затянул Кэнгё, выбрав из всего сказания арию «Отплытие с острова верного вассала Арио», которую он больше всего любил — наравне с «Гио» и «Тайра Рокудай».[10]

Вакадзо выпучил глаза от неожиданности, но ни слова не сказал, да оно и понятно. А жена Кэнгё стала с изумлением вслушиваться — так необыкновенно полнозвучно и выразительно звучал голос мужа:

— «И вот, был юноша-паж, коего лелеял господин с детства, оказывал ему заботу и ласку, имя отроку было Арио. Услышал Арио, что сосланные на Кикайгасима уже сегодня отбудут в столицу, и отправился навстречу господину к острову Тоба, но господина увидеть так и не привелось. „Ах, отчего это?“ — вопрошал он, но ответствовали ему, что слишком велики были у того преступления. Услыхал он, что господин остался на острове — и был вне себя от горя… Не раньше, чем наступит четвертая или пятая луна, отвязывают канаты от пристани китайские ладьи, но Арио, подумав, что медлить более невозможно, покинул столицу в конце третьей луны и, избороздив морские пути, добрался до взморья Сацума…»[11]

Резко остановив движение плектра, Кэнгё медленно опустил руки и погладил инструмент ладонью. После чего вдруг размахнулся и нанес по нему удар с такой силой, что проломил тонкую древесину.

— Что это вы делаете?!

Кэнгё повернул к жене голову. На лице его была улыбка.

— Не беспокойся, с ума я не сошел. Голова работает. Что, господин Вакадзо, ты, я думаю, тоже удивлен, а? Эта бива старинная, со своей историей, и знаменитая — перед славными людьми на ней играли. У нее и имя есть — Таканэ, «Высокая Вершина». Ты, наверно, сейчас гадаешь — зачем это он ее разбил? Чем словами говорить, так лучше сердцем…

Он взял разбитый инструмент и швырнул его в огонь очага. Занялось пламя, и пополз дым, совсем как в ту снежную ночь, когда горел буддийский алтарь.

— Ты ведь, господин Вакадзо, так дорожил своим алтарем, что когда ночью решился покинуть свою деревню, взвалил его себе на плечи. И вот такую драгоценную для тебя вещь ты сжег и тем согрел и спас меня, брошенного в снегу умирать. Чтобы отплатить тебе за добро хотя бы тысячной его долей, я предложил тебе одежду и пищу, но, к стыду моему, мои чувства не нашли к тебе дорогу. Я надеялся найти у тебя понимание и просил принять деньги в знак моей благодарности, но ты и это отверг, тебе, мол, это не нужно. Но как же я тогда могу отблагодарить тебя за то, что ты спас меня от гибели и вернул мне жизнь? Вот ты послушал меня, и тебе не понравились мои речи, и игра на бива слепого Кэнгё, которому люди дали прозвище Кэнгё-Слушай-до-Зари, потому что они готовы слушать мою игру хоть до утра, хоть всю ночь напролет, — однако тебе и игра моя тоже не по нраву. И одежда, и угощение, и деньги, и искусство мое — все бессильно. Так что же мне делать? И тут я впервые подумал — надо и мне проявить цельность характера. Эта бива Таканэ, «Высокая Вершина», для меня — сокровище, ведь другой такой в целом свете нет, примерно как тот алтарь, который ты тащил на себе в ту ночь. Для того я и разбил свою бива, для того бросил ее в огонь, чтобы показать тебе всю глубину моей сердечной благодарности. Подобно огню, в котором сейчас горит мой инструмент, бушует пламя под моей кожей, в моем сердце, вдохновленном глубочайшими чувствами. Я позавидовал тебе, господин Вакадзо. Ведь ты хладнокровно разрубил на дрова и сжег святыню, в которой воплощены верования многих и многих поколений твоих предков. А я что? У меня есть и одежда, и пища, и кров, искусство мое знаменито во всех трех округах,[12] и вот я, этот самый Кэнгё-Слушай-до-Зари, признанный людьми и сам себя уважающий, никак не могу сравняться с тобой, и от меня до тебя — тысяча ри.[13] Вот почему я разбил и сжег свою «Таканэ». Мудрость, которую ты мне преподал, дороже, чем сто таких «Таканэ».

Кэнгё, повернувшись в сторону Вакадзо, раскраснелся, лицо его пылало — не только от огня горящей «Таканэ».

— Что, господин Вакадзо, верно, думаешь, я тут перед тобой нарочно такое вытворяю, себя хочу показать? Нет, это я совершил от чистого сердца. Ну же, господин Вакадзо, пойми наконец, я это сделал от чистого сердца!

Жена Кэнгё невольно заплакала.

Вакадзо, слушавший его с опущенными уголками губ, вдруг завращал глазами, словно у него кружилась голова, и слезы из глаз его хлынули потоком.

— Что же это я наделал, совсем я беспонятный! Господин Кэнгё, да ведь вы по сравнению со мною такой большой человек! Прошу вас, дайте мне те давешние деньги, я с ними вернусь в родные места — так мне захотелось поскорее отстроить свой дом и успокоить души погребенных в земле родителей. Я-то, дурень, кичился, что своими силами все сделаю, но главное-то — душу в порядке держать, тогда можно и помощь принять, и ничего в этом плохого нету. Вроде я наконец-то все понял. Пожалуйте мне ваши деньги, и не пойду я завтра в Нанива. Отправлюсь в родные места, в Мино. Непослушный сын взялся выполнить «долг сыновнего послушания», да поздновато. Ну и что ж, все лучше, чем совсем его не выполнить. Завтра же и двинусь домой — ведь четыре года родных мест не видел…

Родился в 1903 г. в префектуре Яманаси. После окончания начальной школы работал учеником в закладной лавке некоего Сюгоро Ямамото, это имя и стало впоследствии его литературным псевдонимом. После Великого землетрясения в Канто решил перебраться в Западную Японию, однако через полгода вернулся в Токио. Работал репортером в журнале «Ямато-дамасии», а в 1926 г. дебютировал повестью «Окрестности храма Сумадэра». В 1928 г. переехал в г. Ураясу, где жил в крайней нищете и при этом писал не покладая рук. В 1931 г. по предложению писателя Тацуо Имаи и других литераторов переехал в Токио. Постепенно число его публикаций растет, в 1943 г. «Роман записок о Пути японской женщины» был выдвинут на 17-ю литературную премию Наоки, но узнав об этом, Сюгоро Ямамото заявил: «Не существует никаких литературных премий, кроме читательского одобрения» — и с тех пор неизменно отказывался от всех литературных наград. После войны писатель переехал в Иокогаму и опубликовал там повести «Ёдзё», «Ёлка осталась», «Предания о докторе Красная Борода», «Сказание о голубой лодке». Главное в этих произведениях, по мнению критики, «призыв ко всеобщей терпимости, позиция защиты слабого от давления властей» (слова эти принадлежат Кунинори Кимура). В поздние годы писатель сосредоточился на теме «бескорыстного служения». Умер в 1967 г. В 1981 г. в издательстве «Синтёся» вышло 30-томное Полное собрание сочинений Сюгоро Ямамото.

Улочка эта была узкой, по обеим сторонам тянулись усадьбы самураев. От перекрестка квартала Курамати к западу на протяжении одного тё[14] все дома были обращены к улице задом, сама она вилась между глинобитными оградами, — только одна усадьба на северной стороне, примерно на середине улицы, была обнесена не глинобитной стеной, а черным дощатым забором с поперечиной наверху и с дверцей в углу.

Прохожих в этом месте и днем почти не бывало. Ну а уж ночью, особенно безлунной, тьма тут была кромешная. И все же случалось, — то один, то другой, оглянувшись по сторонам, тайком пробирался к этой деревянной дверце в заборе на задах усадьбы. Дверцу никогда не запирали. Стоило лишь отодвинуть щеколду, и она с легким деревянным стуком открывалась внутрь. Приходили мужчины, женщины да и старики тоже. Каждый старался ступать как можно тише, открывал дверцу, входил в сад, а чуть погодя появлялся снова, тихонько притворял за собой дверцу и уходил так же, как и пришел — стараясь приглушить шум собственных шагов…

О-Мацу остановилась и обернулась.

Стоял поздний вечер начала октября, шел уже одиннадцатый час; на вечернем небе виднелся узкий серп месяца, дул ветер, еще довольно теплый для этого времени года. Девушка только что свернула в переулок от перекрестка квартала Курамати. Вокруг не было ни души. О-Мацу двинулась дальше. Она работала приходящей прислугой в чайном домике Томоэя в квартале Окэмати и сюда завернула по дороге домой.

Пройдя пол-тё вдоль глинобитного забора, она снова остановилась и, оглянувшись, закричала в темноту:

— Кто там? Кто вы? Зачем идете за мной?

Из темноты, шатаясь, вышел мужчина. Одет он был без затей — только кимоно наброшено, на ногах соломенные сандалии-дзори[15] и у пояса болтается меч, казалось, вот-вот свалится.

— Ишь какая… — проговорил мужчина, приближаясь, — сразу учуяла, что кто-то за ней идет.

— Ах, это вы, господин Фудзии, и что же вам нужно?

— Вот это самое я как раз у тебя хочу спросить. Тебе-то что здесь занадобилось?

— Это не ваше дело.

— Ну, догадаться нетрудно, — сказал Фудзии Дзюдзиро, — тебе понадобились деньги, вот ты и идешь к кому-то, так сказать, подзаработать. Не так разве?

— Ну и что? Вам-то какое до этого дело?

— И кто же он? — спросил Дзюдзиро. — В чайном домике говорят, что ты недотрога, а я вижу, не иначе как у тебя кто-то есть. Так кто же? Кавамото?

— Как это похоже на вас, подозревать ни в чем не повинных людей, ох, узнаю вас, Фудзии-сан. Гадкий вы человек! — воскликнула О-Мацу. — Да, с деньгами мне сейчас нелегко — мать давно прикована к постели, брат игрок, мы задолжали повсюду… Но продавать себя? Так низко я никогда не паду.

— Ишь раскричалась, — усмехнулся Дзюдзиро, — да никто же не говорит, что ты себя продаешь. Я просто хочу узнать, к кому ты в ночи тайком пробираешься, у кого деньги получить думаешь.

— А вас это как-то касается?

— Ты ведь раньше просила денег у меня, разве нет?

— И вы обещали мне тогда одолжить. Но денег не дали, только стали приставать ко мне с непристойностями.

— Ты пойми, я ведь в семье третий сын — у меня в кошельке не всегда деньги звенят. Хотя при желании пять рё[16] или даже десять я достать могу, — проговорил Дзюдзиро. — Да только у людей как заведено: заплатил деньги — получи товар.

— Слова, достойные сына высокопоставленного чиновника.

— В этой жизни ничего легко не достается, только и всего.

— Люди тоже так легко не достаются, — парировала О-Мацу. — Может быть, я не так уж умна, но про вас знаю предостаточно.

— И что же такого ты знаешь?

— Да уж мне много чего порассказали. Если желаете, могу и повторить.

— Все это враки. Мало ли ходит слухов да россказней, — сказал Дзюдзиро, — ты что же, веришь во все, что люди мелют?

— Верю, не верю, какая разница — мне до всех этих слухов дела нет. А вас прошу, прекратите ходить за мной по пятам. Все равно я вам не достанусь, хоть убейте на месте.

— Рассказывай… Тебя уж наверняка поджидают.

— Я же прошу вас, оставьте меня в покое.

— Выходит, не хочешь, чтобы я узнал, кто он такой?

— Да ну, делайте что хотите. — О-Мацу двинулась дальше. — Я и сама не знаю, как зовут того, к кому иду. Воля ваша, если честь вашего сословия ничего для вас не значит, следите за мной, разузнавайте, сколько вам угодно.

— Как это, сама не знаешь, к кому идешь?

О-Мацу шла, не отвечая больше ни слова. Дзюдзиро неотступно плелся позади, то неуверенно бормоча: «Думаешь обвести меня вокруг пальца?», то снова пытаясь увещевать ее: «Подожди, давай поговорим ладком».

— Стой, да это же дом Такабаяси, — проговорил Дзюдзиро, увидев, что девушка остановилась. — Это же дом Такабаяси Кихэй!

О-Мацу молча нащупала рукой конец деревянного забора, нашла засов и отодвинула его вправо. Дзюдзиро приблизился и, сжав ее плечо, прошептал:

— Ты что же, никак с Кихэй встречаться пришла?

Девушка, не говоря ни слова, высвободилась и мягко надавила на дверцу. Дверца отворилась, и высоко в стене дома завиднелось небольшое окошко, на бумажные сёдзи[17] падал слабый отблеск фонаря, зажженного внутри дома. О-Мацу вошла во двор. Дзюдзиро подглядывал сзади. О-Мацу направилась к ящику, висевшему здесь же, с внутренней стороны забора, справа от дверцы. Ящик был высотой в пять сун,[18] длиной в один сяку.[19] Передняя доска на шарнире открывалась наружу. Приоткрыв ее, О-Мацу просунула руку внутрь и пошарила.

— Так вот это где… — прошептал Дзюдзиро глухим, сдавленным голосом. — Выходит, все эти разговоры — правда…

В ящике тихонько зазвенело. Девушка что-то вытащила оттуда и в тусклом свете, исходившем из окна, сосчитала монеты, оказавшиеся у нее в руке. На ладони лежало несколько монет — коцубогин и нанрё,[20] а также бунсэн.[21]

«Ну и дела… Кто бы мог подумать… — прошептал Дзюдзиро про себя. — А я-то полагал, что все это бредни, что в нашем жестоком мире такого и представить себе невозможно. Ну и ну… — Дзюдзиро покачал головой и пожал плечами. — Удивительно не только то, что это правда, но что это — дело рук Такабаяси Кихэй…»

О-Мацу между тем отсчитала себе несколько монет и зажала их в руке, а остальное положила обратно в ящик. Но как только она попыталась закрыть крышку, Дзюдзиро подскочил к ней и схватил ее за руку:

— А ну-ка, погоди! Заодно и я себе возьму.

— Отпустите меня немедленно! Таких шуток я вам не позволю.

— Здесь ведь может занять любой нуждающийся, или нет? Во всяком случае, мне так говорили.

— Бросьте шутить. Это сокровище предназначено для тех, кто действительно нуждается, у кого в этот день пообедать не на что. А вовсе не для тех, кто ходит по злачным местам да просаживает деньги в азартные игры!

— Это Такабаяси Кихэй решает, а не ты.

— Перестаньте, я закричу.

— Давай-ка, послушаю, какой у тебя голосок.

О-Мацу вдруг громко закричала:

— Кто-нибудь, сюда, пожалуйста!

— А ну прекрати. — Дзюдзиро в испуге взмахнул рукой и как-то боком выскочил через дверцу на улицу. Сёдзи раздвинулись, и из окна выглянул самурай.

— Кто там? — спросил он. — Что случилось?

— Я пришла, с вашего позволения, одолжить денег, — проговорила О-Мацу. — Простите за беспокойство. Хочу выразить вам свою благодарность.

О-Мацу низко поклонилась. Самурай не вымолвил ни слова.

Фудзии Дзюдзиро сидел в почтительной позе, положив обе руки на колени, сгорбившись и опустив голову. Коскэ был невысокий человек на пятом десятке, с честным лицом и прямым взглядом, сейчас осмотрел сурово, и во взгляде его читалось недоверие к Дзюдзиро. Коскэ служил приказчиком в торговом доме Хамадая, и поскольку дом поставлял товары в замок сёгуна, Такабаяси Кихэй тоже знал его в лицо. Кихэй был главой управы Нандо[22] и, кроме того, состоял в должности главного гундай.[23] Его покойный отец долгое время служил в должности кандзёбугё,[24] и поэтому Кихэй еще с тех времен хорошо знал Коскэ.

— Я не могу рассказать вам все в подробностях, поскольку не хочу называть имен, — произнес Дзюдзиро, не поднимая головы, — но только, поверьте, деньги мне нужны были не на выпивку и не на женщин; нужно было именно столько, сколько я одолжил, и тогда я был уверен, что смогу вернуть в срок…

Коскэ откашлялся. Дзюдзиро замолк на полуслове, искоса взглянул на Коскэ и повторил:

— Я думал, что обязательно смогу вернуть. Это чистая правда.

Кихэй слушал его спокойно, время от времени кивая головой. Казалось, этим он не столько подтверждал, что слушает, сколько подбадривал собеседника.

— Вот я и попросил у него отсрочки еще на месяц, а он не дает, — сказал Дзюдзиро. — Он говорит, если я сейчас же ему не верну, он пойдет и расскажет обо всем в замке и потребует деньги у моего старшего брата.

— Именно так я и сделаю! — воскликнул Коскэ. — Я вам уже не верю — сколько уж раз вы меня обманывали!

Кихэй знаком прервал его.

— Пожалуйста, не повышай голоса, — проговорил он.

— Прошу прощения, но вы просто не изволите знать, что за человек господин Фудзии, — сказал Коскэ, — он не из тех, кого способен напугать громкий голос.

— Может быть и так, — произнес Кихэй, взглянув в сторону фусума,[25] — однако не нужно, чтобы домашние услышали. Говори потише.

— Ну вот я и говорю, — продолжил Дзюдзиро, — если брат обо всем узнает… у меня и раньше случались неприятности, а у него такой характер, что уж на этот раз меня как пить дать из дома выгонят.

Коскэ снова откашлялся.

— А вы, — Кихэй взглянул в сторону Коскэ, — вы никак подождать не можете?

— Не могу, — кивнул тот. — Если вы, господин Такабаяси, согласны поручиться, еще дня два-три потерплю, однако больше ждать не имею возможности.

Кихэй встал, вышел на секунду в гостиную, вернулся и положил перед Коскэ бумагу. На бумаге лежали деньги. Дзюдзиро все еще сидел со склоненной головой, но на лице его читалось облегчение, даже легкая ухмылка скользнула по губам.

— Здесь как раз половина, — проговорил Кихэй, — остальное завтра, в крайнем случае, послезавтра я пришлю вам с посыльным прямо в лавку.

— Прошу вас, в лавку не надо, — покачал головой Коскэ. — Я дал взаймы по секрету, из своих денег, и в лавке об этом ничего не знают. По приказу замка, в лавке господину Дзюдзиро теперь и гроша взаймы не дадут. Но он рассказал мне такую жалостную историю, что я поверил в его обман.

— Ну-ну, — прервал его Кихэй, — если деньги вернутся, то, считай, и обмана никакого нет, не так ли?.. — Так куда же доставить деньги?

— Я сам за ними приду, — сказал Коскэ, но Кихэй настаивал на своем, и Коскэ в конец концов уступил:

— Ладно, пусть принесут деньги мне домой.

Он объяснил, что живет не в лавке, а в Кавабатамати, на задах Второго квартала, и, подробно описав дорогу, попросил, раз уж все равно деньги принесут ему на дом, доставить их ранним утром или поздним вечером. Потом пересчитал те деньги, что дал ему Кихэй, завернул их в бумагу, достал из-за пазухи потрепанный кожаный кошелек и вложил туда сверточек. Кошелек тот был на шнурке, обмотанном вокруг шеи Коскэ.

— Простите за откровенность, — сказал он, — но вернулись деньги или нет, а обман есть обман. Господин Дзюдзиро обманул меня — я его историю выслушал, посочувствовал и вместе с ним слезу пролил, а потом проверил, и оказалось, что в словах его нет ни крупицы правды, все сплошная болтовня и вранье.

— Молчал бы ты! — заорал Дзюдзиро. — Языком-то мелешь, а сам что делаешь? Сам-то подзаработать не прочь на денежки лавки, а? Уж я-то знаю!

— Хватит, — остановил его Кихэй.

— Что такое?! — разгневался Коскэ. — И что же, интересно, я делаю на деньги лавки?

— Будет вам. Перестаньте. — Кихэй махнул рукой. — И ты перестань, Дзю. Только лишние огорчения для Каё-сан.

Метнув в сторону Дзюдзиро ненавидящий взгляд, Коскэ распрощался с Кихэй и ушел.

— Он мерзавец, — Дзюдзиро повел подбородком вслед ушедшему Коскэ, — он и мне дал взаймы потому только, что подзаработать хотел. Деньги в лавке взял, а проценты прикарманить собирался.

— Давай оставим эту тему, — спокойно произнес Кихэй. — Скажи лучше, почему у тебя помолвка с домом Асанума не сладилась?

— Да не по нраву они мне, — чванливо произнес Дзюдзиро. — Девушка уже не первой молодости, да и не то чтобы хороша — я ее разок видел. Не по душе она мне.

— Да, тут надо все хорошенько обдумать… — грустно улыбнувшись, сказал Кихэй.

На следующий день Кихэй отправился в соседнюю усадьбу к Нигю Хисаноскэ. Мужчины в роду Нигю издавна занимали высокие должности в замке, и Хисаноскэ служил главой управы ёриаи.[26] Он был старше Кихэй на два года — ему исполнилось тридцать два, они с детства были закадычными друзьями.

— Хорошо, хорошо, — кивнул, не колеблясь, Хисаноскэ, выслушав друга. — Да, кстати, дел у меня в последнее время невпроворот — никак не получалось зайти проведать Мацу. Как он себя чувствует?

— Вроде бы получше, — ответил Кихэй, и взгляд его смягчился. — Уже сам вставать хочет, но ты же знаешь Каё, она постоянно тревожится.

Хисаноскэ кивнул в ответ, встал и вышел из комнаты. Вскоре он вернулся с бумажным свертком в руках и со словами «Вот возьми…» уже собрался было вручить его Кихэй, но вдруг остановился и с подозрением посмотрел на него.

— Послушай, а ты эти деньги, случаем, не третьему ли сыну Фудзии взаймы дать собрался?

Кихэй сощурился, как будто от яркого солнца.

— Все ясно, это деньги для Дзюдзиро…

— Прошу тебя, не спрашивай.

— Если для Дзюдзиро — я возражаю.

— Но послушай, — сказал Кихэй с грустью в голосе, — тебе-то какая разница?

— Я против. Если это для Дзюдзиро, я отказываюсь.

Кихэй невозмутимо посмотрел на Хисаноскэ.

— Эти деньги у тебя занимаю я, — медленно проговорил Кихэй. — Тебе не кажется, что это мне решать, как их использовать?

— Всему есть предел, — возразил Хисаноскэ. — Уже не в первый раз ты себе во вред ради него стараешься. Я понимаю, он младший брат твоей жены — хочешь не хочешь, а в какой-то мере помогать нужно. Однако этому нет конца, да и ему самому твоя помощь на пользу не пойдет. Оставь его в покое, мой тебе совет.

— Нет, не могу я его бросить.

— Да ты рассуди — его собственные братья уже от него отступились. Он одни подлости творит, слухи о нем ходят совершенно не подобающие самурайскому сословию. Лучше держись от него подальше, говорю тебе — от такого человека только и жди лиха.

— А если я его оставлю в покое, он что — исправится?

— У него и брат старший есть, Санробэй, а второй сын пошел зятем в семью Окадзима. Отца у них уже, правда, нет в живых, но мать, по-моему, еще жива-здорова.

— Ты же только что сказал, что все они уже давно от него отступились, — произнес Кихэй, слегка улыбнувшись. — Вообще никто в семье, похоже, не поддерживает с ним никаких отношений. Если еще и я от него отвернусь, нетрудно представить, что с ним станет…

— Если дерево начинает гнить, его лучше всего рубить под корень.

— Да он же не дерево, он человек.

— Это еще хуже, — хмуро ответил Хисаноскэ. — Дерево никому неприятностей не причиняет, а гнилой человек всех вокруг заразить может.

— Фудзии Дзюдзиро такой же человек, как другие. Думаю, у него, как у всех, есть и свои печали, и горести, и страдания. Случаются у него в жизни и неудачи, и оплошности, и он всякий раз наверняка переживает и мучается. Мне вот посчастливилось избежать такого рода ошибок и оплошностей, но я тем не менее могу себе представить его чувства.

— Э-эх, — вздохнул Хисаноскэ и жестом бессилия хлопнул себя рукой по колену, словно говоря: «Ну сколько же можно! Не чересчур ли?»

— Я вот знаешь что думаю… — сказал Хисаноскэ. — Такое твое отношение к людям, вместо того чтобы придать им сил, напротив, часто превращает их в нахлебников. Особенно такой человек, как этот, — пока ему сочувствуют да для него стараются и пока убирают за ним все, что он нагадит, он не только не исправится, но наоборот, будет падать все ниже и ниже.

— Может быть и так, — кивнув, тихо проговорил Кихэй. — Может быть, — прошептал он и, подняв глаза на Хисаноскэ, грустно спросил: — Но почему так? — В голосе его послышалась почти молящая нота. — Ему ведь сейчас до смерти нужны и сочувствие, и сострадание, и поддержка. Почему же все это может привести его к падению, скажи мне, Нигю, почему?

— Дело в нем самом. Такой уж человек этот Дзюдзиро, вот и все.

— Не понимаю. Ну не могу я поверить, что дело только в нем самом, — проговорил Кихэй, поникнув головой. — Порой люди становятся несчастными не по своей вине — среда, природные данные, повороты судьбы… неблагоприятные обстоятельства, вот человек и становится несчастным. Дзюдзиро много претерпел в жизни, а я, к счастью, нет. Не могу же я, сам не изведав страданий, оттолкнуть страдальца — просто не могу…

Хисаноскэ в ответ протянул бумажный сверток.

— Хорошо. Хватит об этом. — Он взглянул на Кихэй, начал было: — Иногда… — но осекся, покачал головой и, прокашливаясь, произнес: — Нет, нет, ничего. — Кихэй спрятал сверток, некоторое время они поговорили о своих повседневных делах, и вскоре Кихэй покинул дом Нигю.

Когда стемнело, Кихэй наведался в квартал Кавабата. Дома жена встретила его словами:

— У Мацуноскэ опять жар. Господин Тёгэн только что ушел. Нужно послать за лекарством.

Она взглянула в лицо мужа. Кихэй вопросительно посмотрел на нее.

— За лекарства давно не плачено, — сказала Каё. — Уже месяца три, а без денег я человека отправить за ними не могу.

— Но уж на лекарства-то у тебя денег должно было хватить, — проговорил Кихэй недоуменно.

— Были бы — я бы к вам с этим не обратилась.

Тон жены был настолько резок, что Кихэй не нашел что сказать в ответ и молча прошел в комнату, где спал его сын Мацуноскэ. В комнате стоял кисловатый запах — запах больного ребенка в жару. Мацуноскэ было уже пять, но от рождения он был слабым, каждая пустяковая простуда затягивалась на полмесяца, а этим летом он однажды переохладился во сне, и с тех пор его донимали расстройство желудка и лихорадка, так что с середины сентября он почти не вставал с постели.

«Ребенку нужно давать побольше свободы. Вы слишком уж дрожите над ним», — часто предостерегал родителей придворный лекарь, Мурата Кэндо. Жене Кихэй, Каё, это не нравилось, и она стала приглашать лекаря из их же квартала, Удзииэ Тёгэн. Ему было под шестьдесят, он приобрел известность как хороший детский лекарь, но знаменит был и высокими ценами на свои снадобья.

Кихэй тихо присел у изголовья и в свете прикрытого бумажного фонаря взглянул на лицо спящего сына. Нервные его черты напоминали мать, брови были густые, нос заострен. Из-за частых поносов еда в мальчике не удерживалась, и он сильно исхудал, в лице его, хоть оно и раскраснелось от жара, было что-то старческое… Каё следом за мужем зашла в комнату и, присев рядом, прошептала:

— Ну так что?..

— Он хорошо спит, — сказал Кихэй.

— Что вы решили насчет лекарства?

— Лекарства? — Кихэй повернулся к жене. — Ты что, еще никого не послала за ним?

— Я же сказала, что на это нужны деньги.

— Так сразу я не могу.

— Значит, денег вы мне не дадите?

Кихэй взглянул жене в глаза.

— Говорю же, что сразу не могу. — Сказав это, он встал и направился в гостиную. Присев к столу, он засветил бумажный фонарь и начал разжигать огонь в деревянной жаровне,[27] когда вошла Каё и присела рядом. Даже не поворачиваясь к ней, он, казалось, видел ее лицо, побледневшее, жесткое, с крепко сжатыми губами.

— Расходы в любой семье планировать трудно, — сказала Каё, — к тому же Мацуноскэ нездоров и уже полгода не может обойтись без врача — понятное дело, что тут неминуемы непредвиденные расходы. Это же настоящее горе, если счетов накопилось столько, что и за лекарством уже не пошлешь.

Кихэй тяжело вздохнул и разложил на столе письменные принадлежности. Уже два года он за небольшую плату переписывал старые книги. У Каё работа его вызывала недовольство — «еще всякие разговоры пойдут…».

— И правда, расходы планировать трудно, — тихо проговорил Кихэй. — Но я ведь говорил тебе — раз с Мацуноскэ такое происходит, всегда надо оставлять что-то про запас, да и дал я тебе в прошлый раз на хозяйство больше обычного.

— Я купила пояс оби, я же вам сказала.

— Пояс?

— Я же вам говорила об этом — вы что, забыли? В ноябре в доме моих родных будет заупокойная служба — три года прошло со дня смерти отца, соберутся все родственники и свойственники. Хотя бы пояс обновить — а то и на люди выйти стыдно…

Кихэй снял крышку с тушечницы.

Усталыми движениями он растер тушь. О поясе Кихэй услышал впервые. Конечно, дело не в том, покупать пояс или нет, дело в ее образе мыслей: «Не могу же я послать за лекарством, если деньги не уплачены», или: «Не могу же я показаться на упокойной службе в старом». Не раз говорил он ей, что жалованье от двора получает совсем не такое высокое, как семья Фудзии, но она оставляла его слова без внимания. И это всегда огорчало Кихэй и давило на него тяжким бременем.

Каё тем временем перечисляла все новые и новые претензии к нему. Кихэй отложил тушь.

— Хорошо. Тогда я сам схожу, — сказал он и поднялся на ноги.

— И куда же вы пойдете?

— К лекарю, куда же еще?

— У нас дома прислуги достаточно.

— Но ты ведь говоришь, что без денег никого послать не можешь, — сказал Кихэй. — Тогда ничего не остается, кроме как мне пойти.

— Вы… — сказала она, и голос ее задрожал, — вы что, издеваетесь надо мной?

— Ты уж должна бы знать, что я за человек, издеваюсь над тобой или нет, — спокойно ответил Кихэй. — Лекарю положено платить дважды в год. Ты говоришь, Удзииэ квартальный врач, но если он берется лечить больного на дому, должен тоже следовать этому правилу. Конечно, будь сейчас деньги под рукой, лучше было бы заплатить. Но денег-то нет, не выжимать же из кошелька последние гроши. И я очень прошу тебя — хватит пускать людям пыль в глаза.

— Выходит, я пускаю людям пыль в глаза, а вы нет?

— Я? — переспросил он, взглянув на жену.

— Вы думаете, я не знаю? — сказала Каё. — А дверца в заднем заборе? Домашние расходы урезываете как только можете, а другим взаймы даете, сколько ни попросят. Единственному сыну на лекарство не хватает, а если кто другой попросит — вы на все готовы. Это ли не значит пускать пыль в глаза?

Кихэй грустно покачал головой и, опустившись на колени рядом с женой, взял ее руку в свою.

— Об этом сейчас не будем, — ласково гладя ее руку, проговорил он, успокаивая ее. — Ты устала и волнуешься. Пускай Инэ тебя заменит, а ты спать ложись. Я схожу за лекарством и сам дам его Мацуноскэ.

— Вы совсем ничего… — начала Каё со слезами в голосе. — Вы толком и не слушали, что я вам говорила.

— Ну, будет уже. Спокойной тебе ночи, — сказал он, тихо поглаживая руку жены. — Я пойду за лекарством, а тебе спать пора.

— Я пошлю к врачу Ёхэй.

— Я схожу. Так будет быстрее, — сказал он и поднялся. — Прости, что стал говорить про «пыль в глаза»…

Каё слабо улыбнулась, прикрыв глаза рукой, Кихэй тоже улыбнулся в ответ и вышел из комнаты.

На следующий день жар у Мацуноскэ спал.

А дней пять-шесть спустя, вечером, когда было уже за девять, у дверцы в заднем заборе произошло что-то странное. Это был первый холодный вечер в том году, и Кихэй сделал перерыв в работе по переписыванию бумаг, чтобы прибавить углей в жаровню, когда раздался едва слышный звук открывающейся дверцы. Кихэй остановился и прислушался.

— Взять пришел или отдать…

Те, кто приходили занять деньги, обычно не произносили ни слова и лишь отвешивали поклон перед уходом, а вот те, что пришли отдать, всегда тихо произносили несколько слов благодарности. Порой Кихэй довольно отчетливо слышал этот шепот, обращенный к его освещенному окну.

— Этот точно взять пришел… — Кихэй прищурил глаза. «Только бы в ящике хватило», — подумал он, и в этот момент у дверцы явно вспыхнула какая-то ссора. Послышался шум, словно там происходила ожесточенная потасовка, звук ударов, а потом восклицание:

— Да как же тебе не стыдно, мерзавец!

Удивленный Кихэй встал из-за стола и раздвинул сёдзи.

— Кто это там? — выкликнул он. — Что случилось? Что происходит?

Ответа не последовало. Затем послышался удаляющийся топот, дверцу сразу же притворили — до Кихэй донесся деревянный стук задвигающегося засова.

— Что там такое? — прошептал он. — Что стряслось?

Некоторое время он еще прислушивался, но за окном было тихо, никого, судя по всему, уже не было, и Кихэй, задвинув сёдзи, вернулся к столу.

Однажды в начале ноября, когда он сидел за работой в канцелярии замка, за ним пришел посыльный.

— Господин Хососима просит вас к себе.

Хососима Санай входил в число полицейских чиновников высокого ранга и одновременно был начальником умамавари.[28] Обычно его можно было найти в комнате ёриаи, куда Кихэй немедля и направился. Кроме самого Хососима Санай там были Вакидани Годзаэмон, Фудзии Санробэй и Нигю Хисаноскэ.

— Я позвал тебя, чтобы расспросить об одном деле, оно не для чужих ушей, — начал Санай. — Поскольку ты сейчас занят, я тебя долго задерживать не буду. Дело в том, что в ящике для петиций[29] нашли письма, более десятка писем, в которых говорится, будто ты тайком занимаешься чем-то вроде ростовщичества. На всякий случай я решил спросить у тебя, правда это или нет.

— Совершенно беспочвенное обвинение, — ответил Кихэй.

Санай повернулся к Фудзии Санробэй. Тот, бесстрастно глядя на Кихэй, произнес:

— Это еще надо доказать.

Кихэй в растерянности посмотрел на него. Санробэй, старший брат его жены, слыл в семье придирой и упрямцем.

— Он муж моей сестры, и поскольку мы связаны узами родства, я хочу до конца разобраться в этой отвратительной истории, — сказал Санробэй. — Писем набралось больше десятка. Одними словами про «беспочвенность обвинения» никого не убедишь. Уж верно что-то такое было, раз люди так считают.

Кихэй закрыл глаза.

«Неужто дело в той дверце…» — подумал он. Да, верно, так. Хотя ничего общего с ростовщичеством это не имеет… Так или иначе, ни за что нельзя допустить, чтобы узнали о дверце, — решил он.

— Нет, — проговорил Кихэй, отрицательно покачав головой, — ничего подобного мне не припоминается.

— Ты уверен? — переспросил Санробэй.

— Может быть, это не мое дело, — вдруг вмешался Нигю Хисаноскэ, — но я знаю кое-что, что могло бы послужить основанием для подобной клеветы.

Кихэй посмотрел на Хисаноскэ. Остальные трое тоже повернулись к нему, ожидая, что он скажет дальше. А тот спокойно, как ни в чем не бывало, наблюдал за Кихэй.

— Ты сам расскажешь или мне сказать? — проговорил Хисаноскэ. — Я имею в виду историю с той дверцей.

Кихэй открыл было рот, чтобы не дать ему говорить, и жестом попытался остановить его, но не успел это сделать, и Хисаноскэ заговорил.

— Ну, тогда я расскажу, — обратился Хисаноскэ к тем троим. — У Такабаяси есть дверца на задах усадьбы, и если туда войти, то на внутренней стороне забора висит ящик с деньгами. Сколько там денег, я точно не знаю, но думаю — немного. Дверца эта всегда открыта, и любой нуждающийся может войти и взять из ящика столько, сколько ему нужно. Точно так же, не говоря ни слова, деньги и возвращают. Продолжается это уже довольно долго, и, я думаю, в кляузах говорится именно об этом.

— Это правда? — Санробэй обратил на Кихэй проницательный взгляд. — То, что сказал сейчас господин Нигю, это правда?

Кихэй уже хотел было начать оправдываться, когда взгляд его упал на шурина. Лицо Санробэй побагровело, и, выставив одну ногу вперед, тоном, не допускающим возражения, он заявил:

— Если это правда, тогда тут не «что-то вроде ростовщичества», а самое что ни на есть ростовщичество!

— Вы ошибаетесь, — прервал его Хисаноскэ. — Боюсь, вы не вполне поняли, господин Фудзии.

— Но ты же только что сам…

— Дайте мне все объяснить по порядку, — медленно проговорил Хисаноскэ. — Обычный ростовщик дает деньги для того, чтобы получить прибыль, не так ли? Такабаяси процентов не берет. Любой нуждающийся может взять столько, сколько ему требуется, и возвратить, когда сможет. И заём, и возврат — дело свободное, не можешь вернуть — не надо; при том, кто сколько взял, и кто вернул, а кто нет, Такабаяси неизвестно. Он только проверяет ящик время от времени: есть там еще деньги — хорошо, нет — он добавит. И если вы и теперь полагаете, что это хоть сколько-нибудь похоже на ростовщичество, я нижайше хотел бы выслушать ваши соображения.

Хососима Санай взглянул на Вакидани Годзаэмон. Тот, в свою очередь, посмотрел на Фудзии Санробэй и, повернувшись к Кихэй, переспросил:

— Это верно?

Кихэй опустил глаза, явно придя в замешательство:

— Верно.

— Но зачем? — спросил его Годзаэмон. — С какой стати ты вдруг затеял такое странное дело?

— Я… — тихо начал Кихэй, — я просто намеревался дать хоть временную передышку тем, у кого не хватает на хлеб насущный.

— Глупая затея, — отрезал Санробэй. — На первый взгляд это, может быть, и выглядит благодеянием, но на самом деле превращает людей в лентяев. Если из нужды можно выбраться таким легким путем, то низшие сословия, которые и без того склонны бездельничать, и вовсе лишатся привычки к труду. Может быть, и не все, но один-два из десяти — это уж точно.

— К тому же, — добавил Годзаэмон, — если отдавать необязательно, то ведь есть и еще одно опасение: люди начнут хитрить — деньги-то займут, а потом сделают ясные глаза…

— А ты что на это скажешь? — спросил Санробэй у Кихэй. — Ты подумал о том, что эта твоя легкодоступная благотворительность может обернуться вредом?

Некоторое время Кихэй молчал, потом ответил:

— Об этом я не думал.

Санробэй посмотрел на Санай. Тот прокашлялся и, резко ударив веером по колену, кивнул, приготовившись слушать.

— Тогда позвольте мне выразить мнение ёриаи, — проговорил Санробэй. В тоне его послышались новые нотки. — Впредь до особого распоряжения дверцу немедленно запереть, а ящик убрать.

— Нет, — тихо сказал Кихэй и поднял глаза на Санробэй. — На это я согласиться не могу.

— Что же получается — …неповиновение?

— На это я согласиться не могу, — спокойно повторил Кихэй, — пока существует хоть один человек, которому может помочь мой ящик с мелочью, он останется на прежнем месте и дверца будет незапертой.

— Даже вопреки приказу ёриаи?

— Это… — Кихэй запнулся на миг, потом, опустив голову, прошептал: — Нет, на это я все же… согласиться не могу…

Глаза Санробэй гневно сверкнули, он уже готов был обрушиться на Кихэй с бранью, когда Хисаноскэ тихо проговорил:

— Постойте. Здесь все не так просто. Если на земле нашего клана есть бедствующие, следует принять меры для их поддержки, и Такабаяси как раз этим уже давно и занимается. Поэтому, прежде чем запрещать, надо выяснить, как в самом деле обстоят дела, и к тому же узнать, кто бросил кляузы в ящик для петиций. Как вам кажется?

Трое обменялись взглядами. Поскольку Хисаноскэ был главой ёриаи, Санробэй недовольства своего высказывать все же не стал.

— Ну, значит, до дальнейших распоряжений, — проговорил Хисаноскэ, взглядом давая знак Кихэй. — На сегодня можешь идти, прости, что оторвали тебя от службы.

Кихэй с благодарностью поднял глаза на Хисаноскэ, поклонился и встал.

В тот же день, после барабанного боя, означавшего конец работы и приказ разойтись, Хисаноскэ пришел в комнату, где работал Кихэй. Дождавшись, пока все уйдут, он проговорил:

— Ты хорошо держался. — И улыбнулся. — Вот ведь набрался смелости дважды повторить, что пойти на это не можешь. Но почему ты им ясно не объяснил, что есть люди, которым твой ящик просто необходим?

— Да если бы я даже попытался что-то объяснить им, — ответил Кихэй с грустной улыбкой, — вряд ли до них бы это дошло. Тот, кто никогда не знал голода, не в состоянии понять, какое тяжкое это испытание.

— Значит, сам-то ты понимаешь, да?

— Вспомни, что они говорили… — со вздохом сказал Кихэй. — «Если из нужды можно выбраться таким легким путем, то низшие сословия и вовсе лишатся привычки к труду… Да и хитрить начнут — займут денег и будут ходить с ясными глазами…» Они совсем ничего не знают, да и знать не хотят… «люди из низших сословий и без того склонны бездельничать…» Эх… — Кихэй вздохнул и в отчаянии покачал головой. — Как живут бедняки, о чем думают, что такое нужда… эти люди о таких вещах не имеют ни малейшего понятия.

— Но ты-то понимаешь?

— Случилось это пятнадцать лет назад, — глухим голосом начал Кихэй. — Ты, конечно, про это не слышал… — был тогда один бондарь по имени Китибэй, часто к нам приходил торговать своим товаром… так вот он от нужды убил жену, двух детей своих и покончил с собой.

— Я помню эту историю, — сказал Хисаноскэ. — Бондарь по имени Китибэй и ко мне домой приходил, у него еще была очень хорошенькая дочка.

— Ее звали Нао, — сказал Кихэй. — Имени я ее не знал, но помню, что была она красавицей, лет ей было тринадцать-четырнадцать. Точно, — кивнул он. — Помнится, бондарь повредил ногу, и она стала приходить — то принести, то забрать ушат.

— Да, — кивнул в ответ Кихэй, безотрывно уставившись в одну точку, словно глядя куда-то вдаль.

На лице Хисаноскэ отразилась смутная догадка. Быть может, Кихэй любил ее, подумал он про себя.

— Я ходил домой к Китибэй, — проговорил наконец Кихэй, — тайком от отца. Мать велела мне отнести деньги монаху за чтение сутр, ну я и… Оказалось, что Китибэй вывихнул ногу, и с тех пор его преследовали неудачи, долги и невыполненные обязательства все росли, и в конце концов, когда уже не осталось никакой надежды, вся семья покончила жизнь самоубийством.

Об этом Кихэй узнал от старого управителя дома Китибэй. По его словам, «Китибэй был человек искренний, честный и нерешительный, что называется, простоватый». В детях души не чаял, и отдать дочь на службу в чайный домик ему конечно же и в голову не могло прийти. — Если б он со мной посоветовался, я бы ему наскреб хоть немного, — сказал старик.

— В тот вечер или на следующий, — продолжил Кихэй, — к отцу пришел гость, разговор зашел об этом происшествии. Гостем — это я хорошо помню — был как раз отец братьев Фудзии, Дзусё. Они обсуждали самоубийство семьи Китибэй. «Всего-то одно-два рё серебром, такие деньги любой может дать, у кого ни попросишь, и все бы обошлось… и зачем было идти на такое безрассудство… — бывают же люди…». Так они сказали, я не преувеличиваю, почти слово в слово.

— Вот тогда я и подумал… — вновь заговорил Кихэй после небольшой паузы. — И старик-управитель, и мой отец, и господин Дзусё, говорить-то они говорят, будто одно-два рё — деньги небольшие, но ведь семьи Китибэй уже нет на свете. А попроси Китибэй эти деньги пока еще жив был, нашлись бы люди, которые легко бы их одолжили ему? Я думаю, нет. Во всяком случае, те, что так рассуждают, наверняка бы не дали.

Хисаноскэ согласно кивнул.

Тогда-то Кихэй и придумал про дверцу. Известно, что чем беднее человек, тем он щепетильнее. Просить подаяние бедняку просто невыносимо. А вот получить немного денег в долг, не встречаясь ни с кем лично, без расписок и процентов, когда возникает в том насущная необходимость, никто из них, пожалуй, не отказался бы. Так рассудил Кихэй.

— А ящик я повесил уже после смерти отца, когда стал главой семьи, — продолжал он, — посоветовался со стариком-управителем дома Китибэй и для начала дал знать об этом ящике только людям, жившим на закоулках кварталов Коганэ и Ямабуки. И еще попросил брать деньги только в случае крайней нужды. Полгода никто не приходил, потом посетители появились… Старик-управитель считал, что возвращать никто не будет, — то же самое ведь сказали Фудзии и Вакидани: мол, взять-то возьмут, а вот возвращать вряд ли кто будет… И правда, первые года два ящик чаще пустел, чем наполнялся, и мне порой нелегко было докладывать туда недостающие деньги.

— Ты никогда не думал прекратить все это?

— Думал, — кивнул Кихэй, — потому что время от времени мне бывало тяжело. Но всегда в трудную минуту вспоминал я о юной дочке Китибэй, той девушке по имени Нао… размышлял о том, что у нее, у Нао, было на душе в ее смертный час.

Хисаноскэ отвел глаза.

«Так вот как сильна была его любовь», — все стало ему ясно.

— Это всегда меня и поддерживало, — продолжал Кихэй.

В самом деле, стоило подумать о погибшей девушке, и его собственные трудности казались ему не стоящими внимания. «Пока могу — не брошу», — думал он всякий раз в трудную минуту.

— Прошло время, и некоторые люди начали возвращать деньги, — сказал Кихэй. — Ящик теперь чаще полон, чем пуст. Бывает даже, что там денег больше, чем я положил.

— Ты победил, — проговорил Хисаноскэ, отвернувшись от него. — Победила твоя вера в то, что чем беднее человек, тем он честнее.

Кихэй взглянул на Хисаноскэ, — и его вдруг пронзила догадка. Всмотревшись в профиль Хисаноскэ — тот продолжал сидеть, отвернув лицо, — Кихэй воскликнул:

— Ах, вот оно что! Ты тоже все это время подкладывал деньги в ящик, верно?

— Да что ты, с какой стати?

— Не отрицай. О дверце знают только люди из окрестностей Коганэ-тё и Ямабуки-тё, а ты и там в замке недавно говорил… ах да, вот еще вспомнил… Однажды вечером в середине прошлого месяца от той дверцы в заднем заборе донесся шум потасовки, и кто-то крикнул: «Да как тебе не стыдно!» Тогда я не обратил внимания, но сейчас точно вспомнил — это был твой голос.

— Просто тогда явился этот Дзюдзиро, — смущенно проговорил Хисаноскэ. — Явился этот мерзавец и давай шарить в ящике…

— А ты пришел, чтобы положить денег.

— Ну я и взорвался, — сказал Хисаноскэ. — Не знаю, как он разузнал о ящике, но ему и ему подобным я и гроша бы не дал, вот я и схватил его, без раздумья, и отколотил хорошенько.

Кихэй низко опустил голову и тихо, шепотом, проговорил:

— Спасибо тебе.

— Долгий у нас с тобой разговор вышел, — сказал Хисаноскэ и поднялся. — Хочешь, вместе вернемся?

— Как ты думаешь, что решит ёриаи? — спросил Кихэй, прибирая стол.

— Не волнуйся, я возьму это на себя, — ответил Хисаноскэ. — Примерно понятно и кто положил кляузу в ящик для петиций. Слышишь — это уже понятно. Вот так-то, — кивнул он головой. — Это дело рук ростовщиков, которые ссужают деньги беднякам в окрестностях квартала Коганэ. Эти пройдохи жиреют на крови бедных, для них твоя дверца в заборе — злейший враг.

— Да что ты? — Кихэй удивленно раскрыл глаза. — Ну, от тебя ничто не скроется.

— Да нет. По правде сказать, я просто расспросил главу полицейской управы, — сказал Хисаноскэ с кривой улыбкой.

— Все так сложно. — Кихэй тяжело вздохнул. — Даже такое дело — и то непременно кому-то приносит новые заботы.

— Ну, пойдем по домам, — сказал Хисаноскэ.

Несколько дней спустя в доме Фудзии состоялась служба по покойному Дзусё, по случаю третьей годовщины его смерти, и Каё вместе с Мацуноскэ отправилась в буддийский храм. Кихэй, закончив работу в замке, пошел в дом Фудзии, чтобы возжечь ритуальные благовония.

Увидев его, Санробэй сказал:

— Похоже, дело с дверцей обойдется, — но особой радости на его лице видно не было… Каё, сказав, что боится, как бы Мацуноскэ не продуло холодным вечерним ветром, вернулась домой до захода солнца; Кихэй остался и провел вечер вместе с двумя десятками родственников и свойственников, собравшихся на поминовение души покойного.

Ночь лишь начиналась, но холод был такой, что казалось, уже выпал иней, с севера задул довольно сильный ветер. Ступая по световой дорожке от бумажного фонаря в руке слуги, Кихэй уже подходил к перекрестку квартала Утикура, как вдруг откуда-то сбоку вышел Дзюдзиро и окликнул его.

— Ты уж прости. Мне нужно поговорить с тобой наедине, — Дзюдзиро сделал знак слуге.

— Пойдем ко мне, — обратился Кихэй к Дзюдзиро.

— Нет, — покачал тот головой, — я спешу. Очень спешу.

Кихэй взял у слуги фонарь.

— Возвращайся домой без меня, — распорядился он.

Когда они остались наедине, Дзюдзиро кашлянул и попросил одолжить ему пять рё.

— Меня заманили в игорный дом, — с дрожью в голосе проговорил Дзюдзиро. — Игра, конечно, была нечистая, я проиграл пятьдесят рё. Удалось выпросить у них отсрочку на полмесяца, но сегодняшний вечер — последний срок. Они ждут меня сейчас в квартале Такуми, у храма Симмё; если я не явлюсь вовремя, они грозятся пойти в усадьбу и все рассказать брату.

— Ну, а чем же тут помогут пять рё? — спросил Кихэй.

— Удеру… то есть убегу я, — ответил Дзюдзиро. Он тяжело дышал, и на холоде пар из его рта тут же становился белым. — Таких денег — пятьдесят рё — мне нипочем не достать, а про этих игроков известно, что они хоть убьют, да свое возьмут — значит, надо бежать, другого выхода нет.

— И эти люди ждут у храма Симмё?

— Слушай, прошу тебя, выручи в последний раз.

— Нет, лучше я попробую поговорить с ними, — сказал Кихэй. — Я не знаю, как там заведено в игорных домах, но думаю, если все объяснить им, можно будет как-то уладить дело.

— Нет! Ничего уже сделать нельзя, — проговорил Дзюдзиро, чуть не плача. — Партнером моим был игрок по имени Мирутоку, он преступник, вне закона, да к тому же сейчас в ярости — говорит, я обманул его с отсрочкой.

— Так или иначе, поговорим с ним — хуже не будет, — сказал Кихэй и двинулся с места. — Если он в самом деле такой человек, то и на краю света тебя отыщет. Не зря говорят — попытка не пытка.

Кихэй повернул назад и перешел широкую улицу. Дзюдзиро, продолжая твердить свое: «Ничего не выйдет, они и слушать не станут», — все же последовал за ним.

«Скорее всего, это ложь, — думал Кихэй. — Не иначе, он все это выдумал, чтобы занять пять рё». Однако у квартала Такуми Дзюдзиро вдруг притих и шел, прячась за спину Кихэй. Храм Симмё стоял на углу квартала Букэ, на небольшой его территории росли старые криптомерии, и сразу за каменной оградой был большой пруд. Подойдя к тории,[30] Кихэй уточнил у Дзюдзиро:

— Здесь?

Дзюдзиро кивнул, и Кихэй увидел, что того бьет крупная дрожь.

Кихэй вошел внутрь через ворота.

— Есть здесь кто-нибудь от Мирутоку? — закричал Кихэй. — Я пришел поговорить о деле Фудзии Дзюдзиро.

Тут же из тени криптомерии с правой стороны послышался голос:

— Прикончи его!

В ту же секунду выскочили четверо или пятеро мужчин, один из них внезапно налетел на Кихэй. Тот почувствовал боль, как будто по боку полоснули огнем, и застонал. Бумажный фонарь взмыл вверх, упал на землю и загорелся. Кихэй, держась за бок, упал на колени, лишившись сил.

— Подождите, — проговорил он глухо. — Подождите, я пришел поговорить с вами.

— Плохо дело! Пропали мы! Это же сам барин Такабаяси… Эй, кто-нибудь, быстро за лекарем! — Кихэй услышал этот вопль и потерял сознание.

Пришел врач, начал обрабатывать рану, и от боли Кихэй пришел в себя. Рядом он увидел Дзюдзиро и двух парнишек, один из них (он выглядел лет на семнадцать-восемнадцать), дрожа, шепотом повторял товарищу:

— Что я натворил, что же такое я натворил! И старшую сестру мою он облагодетельствовал, и мать выздоровела благодаря ему. Темнотища была — я не разглядел, да и мог ли подумать, что сам барин сюда пожалуют…

— Ну ладно, хватить трещать, — сказал его приятель.

«Интересно, кто сестра этого молодого человека…» — пронеслось в голове Кихэй, затуманенной от боли. Лекарь все еще занимался раной. Дзюдзиро, с застывшим и посеревшим лицом, следил за его действиями, потом повернулся к Кихэй и тихо проговорил:

— Прости меня, Такабаяси, прости.

Кихэй прикрыл глаза в знак согласия.

«…И все-таки Дзюдзиро, несмотря ни на что, не исчез с места происшествия… Все-таки не настолько он подл, чтобы бросить меня и спастись бегством», — думал Кихэй.

— Я все понимаю, — сказал он сдавленным голосом, — так уж получилось. Не тревожьтесь, теперь-то уж дело как-то уладится… Со мной все в порядке, так что вам сейчас лучше домой отправиться.

Дзюдзиро заплакал. Кихэй увидел, как из глаз его потекли слезы. Вскоре двое других молодых людей прибежали с дверью, чтобы на ней отнести Кихэй домой.

— Возвращайтесь к себе, — сказал Кихэй Дзюдзиро. — Насчет того, что случилось сегодня вечером, не беспокойтесь — я все улажу. Только, прошу вас — никому об этом ни слова.

9

Часов десять вечера, идет снег… С головой накрывшись рваниной, по переулку квартала Утикура идет старый человек. И непрерывно бормочет про себя: «Да не выйдет ничего, наверняка не выйдет». Ветра нет, снег падает отвесно, и только вокруг старика снежинки завиваются в воздухе. Старик дрожит на ходу и шепчет: «Барин-то, говорят, поранился… уже полмесяца не встает, — старик качает головой, но все же продолжает путь, — уж конечно ничего не выйдет, зря только схожу, и все…»

Вот старик остановился у деревянного забора с поперечиной наверху и в белеющем мерцании снега нащупал дверцу. Немного помедлил, колеблясь. Хозяин дома уже полмесяца лежит раненый. Точил меч и случайно поранился. Так люди говорят… Старик вздохнул и оглянулся вокруг, словно в поисках спасения. Потом нерешительно подошел к дверце и опасливо положил руку на засов. Рука его заметно дрожала, но засов со стуком поддался, и деревянная дверца с чуть слышным скрипом отворилась.

Какое счастье — калитка была не заперта! Дверца открылась, снег, слежавшийся на поперечине наверху забора, осыпался, и по ту сторону завиднелись решетчатые сёдзи освещенного окна. Повернувшись к окну, старик трижды низко поклонился.

— Барин, — прошептал он. — Я снова пришел занять у вас денег. Прошу милости вашей…

Родился в префектуре Хёго в 1922 г. Закончил Токийский медицинский институт. Еще в старших классах школы стал посылать свои сочинения в студенческий журнал при издательстве «Обунся», в 1946 г. его рассказ «Перевал Дарума» был отмечен премией первого литературного конкурса, объявленного специализированным журналом детективной литературы «Хосэки». В 1949 г. Футаро Ямада был награжден премией Японского пен-клуба писателей детективного направления на втором литературном конкурсе клуба — за рассказы «Дьявол в поле зрения» и «Обманный облик страсти». В начальный период творчества писал детективы, основанные на сюжетах из послевоенной японской действительности, а также рассказы-предания о чудесах и волшебстве. В 1958 г. начал публиковать роман с продолжением «Кодекс ниндзя Куноити[31]». Эти произведения, а также последовавшие за ними повести «Переродившиеся в демонов» и другие в 1963 г. были собраны в новое издание его сочинений и сразу стали бестселлерами, их тираж за полгода превысил 3 000 000 экз. По выражению писателя и критика Хоцуки Одзаки, книги Футаро Ямада — «лекарство, поднимающее настроение и снимающее стресс у современного читателя, страдающего от социального отчуждения». В 1973 г. в «Записях из Главного полицейского управления» он обратился к сюжетам из эпохи Мэйдзи (1868–1912 гг.), затем, в повести «Великое пророчество эпохи Муромати», перешел к временам Средневековья (эпоха Муромати — 1333–1467 гг.). Главная тема многих книг Футаро Ямада — мир демонических существ на фоне истории; его повесть «Дневник невоевавшего представителя военного поколения» стала важным свидетельством времен войны. В 1997 г. Футаро Ямада был награжден литературной премией писателей в жанре мистери. Скончался в 2001 г.

Это напоминало снятую рапидом сцену из фильма. Цвет только белый и красный на темном фоне неба и воды. Белым был снег. Снег начал падать на рассвете, и теперь уже земля сплошь им укрылась, а он продолжал кружиться сотнями тысяч пушинок.

Красной была кровь. По снегу медленно брели трое мужчин. Двое впереди, один чуть поодаль. Движения их были замедленными, словно у пьяных или тяжелобольных, и каждый с головы до ног был алого цвета, как будто измазался киноварью.

Двое, что шли впереди, еле ворочая заплетающимися языками, затянули:

Один из троих, в кожаных доспехах и порванных в клочья шароварах хакама,[33] нес на плече окровавленный меч. На острие меча была надета голова. Это была голова человека лет сорока пяти-сорока шести, на лице которого, с резко выдающимися подбородком и скулами, застыло выражение надменности. Видно было, что прежде, чем лишиться головы, он получил несколько ударов в висок, и на залитом кровью лице лишь дико выпученные глаза сверкали белизной.

Двое шли вдоль крепостного рва и уже приближались к воротам Хибия. Как раз напротив, на другой стороне рва, расположены были казармы караула при воротах усадьбы князя Мори. В это время человек, нагонявший тех двоих, совершив бросок и чуть не падая, настиг их.

Левая рука его была отсечена, из-под растерзанной соломенной шляпы свисало окровавленное глазное яблоко, и все-таки, сжимая другой рукой погнутый меч, он неожиданно нанес удар в затылок человеку, который нес отрубленную голову.

Шаги на снегу не слышны, к тому же шедшие впереди двое мужчин тоже были смертельно ранены. Да и радость от совершенного ими поступка, похоже, опьянила обоих.

Когда от внезапного удара несший голову человек упал навзничь, его спутник издал звериный рык и вонзил в грудь нападавшего клинок. Теперь все трое копошились на земле.

Похожие на красных червей тела мужчин уже стали покрываться тонким слоем снега, когда двое, которые до этого шли впереди, пошатываясь, поднялись на ноги. Той же походкой, что и прежде, они двинулись дальше. Так, словно никакой смертельной схватки не было вовсе, они заплетающимися языками снова негромко и радостно запели:

Они шли от ворот Хибия к воротам Бабасаки, и когда были уже совсем близко к ним, один из мужчин тихо осел и ничком распростерся на земле. Это был тот, что зарубил нападавшего. Он проводил взглядом залитых кровью глаз своего товарища, по-прежнему как ни в чем не бывало продолжавшего идти, а потом с усмешкой обернул меч рваным рукавом и воткнул его себе в живот, откуда и так уже лезли кишки.

Мужчина в кожаных доспехах, который нес нанизанную на меч голову, так и продолжал идти с ней, пошатываясь на ходу. Губы его продолжали шептать: «Удача, удача». За ним по белому снегу тянулась алая ниточка крови из раны на затылке.

Он добрался до квартала Тацунокути — и там этот человек, уже казавшийся полумертвым, наконец, рухнул на землю, как подрубленное исполинское дерево.

Он ползал в поисках упавшей головы, а когда нашел, вытащил из нее меч. Припрятав голову в снегу, он некоторое время лежал над ней, распростершись словно в молитве. Затем собрал перед смертью все свои силы, уселся как подобает, взмахнул мечом и разом взрезал себе живот. Вонзил клинок на четыре суна[34] выше пупка, затем потянул направо и на один сун вверх, и тут, похоже, силы оставили его, и он рухнул вперед лицом. Спина его волнообразно вздрагивала — он еще был жив и стонал:

— Кто-нибудь… Помогите, прошу… Помогите…

Наконец, голос его оборвался и мышцы спины перестали двигаться.

Снег продолжал беззвучно падать, укрывая и тело, и спрятанную подле отрубленную голову.

То был снег третьего дня 3-го месяца 7-го года эры Ансэй (1860 г.).

2

Процессия, незадолго перед тем выступившая из усадьбы в Сотосакурада, была атакована восемнадцатью ронинами,[35] и в страшной сумятице воины из дома Ии[36] были частью перебиты, частью рассеяны, так что прибывшее подкрепление обнаружило возле паланкина лишь обезглавленное тело князя.

Явившиеся на подмогу рыскали под снегом, пока не обнаружили одного из эскортировавших князя людей, Огавара Хидэнодзё, в ужасающем виде лежавшего поверженным недалеко от караульни дома Мори. Выслушав его последние слова, нашли и того молодого ронина, который испустил дух перед воротами Бабасаки. Позже стало ясно, что им был воин из клана Мито[37] по имени Хироока Нэнодзиро. Кроме того, в Тацунокути был еще обнаружен ронин в кожаных доспехах, совершивший харакири. Им, как в дальнейшем выяснилось, был воин из клана Сацума[38] по имени Аримура Дзидзаэмон.

Однако головы князя не было нигде.

Официальный представитель клана Ии, Уцуги Рокунодзё, продолжая пребывать в недоумении и растерянности, первым делом составил от имени князя доклад властям. Доклад был следующего содержания:

Нынче утром, когда я направлялся в замок сегуна на аудиенцию, на участке пути от ворот князя Мацудайра Осуми в Сотосакурада до караульни перед воротами Уэсуги, советника сыскного ведомства, злоумышленниками учинена была ружейная пальба, и более двадцати человек с обнаженными клинками ринулись к паланкину и прорубили его, атаковав меня. В связи с этим наш эскорт вступил в оборонительный бой, в ходе которого один из злоумышленников был зарублен, а остальным нанесены ранения, даже тяжелые. После этого злоумышленники скрылись. Своей властью я распорядился задержать их. Что же касается меня, то ввиду ранения решено было вернуться домой. О раненых и погибших из состава эскорта доношу в прилагаемом документе. На сем завершаю доклад о состоянии дел к настоящему моменту.

Третьего дня третьего месяца.

Ии, управляющий делами двора Верховного правителя.

3

Мало того, что перед воротами Сакурада сплелись в кровавой схватке более полусотни людей из клана Ии и восемнадцать ронинов, после чего осталось множество убитых и раненых, был еще зарезан высший в то время государственный сановник. И все же никто не видел, как один из ронинов, у которого и была голова сановника, нетвердой походкой добрел до самых ворот Вадакура. Этот факт позволяет оценить масштаб волнения и растерянности в противоборствующих станах, а также представить себе, сколь малолюдной была в те времена эта часть города. Впрочем, немаловажную роль, по всей видимости, сыграл выпавший в то утро снег: обильный снегопад окутал землю белой пеленой и поглотил все звуки.

Некий самурай, державший над головой зонтик с узором «змеиный глаз», шел от моста Кандабаси к Тацунокути и тут как раз наткнулся на распростертое мертвое тело. Поскольку он находился на противоположной воротам Сакурада стороне замка, то конечно же ничего не знал о стычке и, казалось, был крайне изумлен. Сначала он не понял, что перед ним мертвец, но когда дотронулся до тела рукой и всмотрелся в устрашающее лицо покойника, то с воплем отскочил — и в этот самый момент заметил в стороне от тела зарытую в снег свежесрубленную голову, что окончательно повергло его в оцепенение.

— Да ведь это же… — Забыв выдохнуть, он пару раз поскреб свое плоское, как блин, лицо, но не затем, чтобы стряхнуть снег. Голова казалась ему знакомой! Да и как было самураю не знать ее?

Дрожащими, будто в лихорадке, руками он завернул голову в свою накидку, прижал к груди и встал. В эту минуту со стороны караульни перед воротами усадьбы князя Эндо Тадзима-но ками, выбежали на дорогу два или три человека. Видно было, что они показывают в его сторону. Самурай бросился им навстречу, но вдруг неожиданно застыл на месте и, словно что-то задумав, моментально развернулся в противоположную сторону и колобком покатился прочь. Множество людей, которые бежали к нему со стороны караульни, увидели это и ринулись вслед, взметая снежную пыль.

Самурай совсем отчаялся и припустил во всю прыть к усадьбе камергера императорского двора, а оттуда вылетел на улицу Даймё-кодзи. Спотыкаясь на ходу, он бежал и бежал, пока наконец не опомнился, глядь — а выскочил-то он туда же, где был раньше, к замковому рву, только с другой стороны. Он поспешил было свернуть, но ведь рядом была усадьба, куда ему к утру следовало возвратиться, и не помня себя, он бросился к ее воротам. Когда он обернулся и мельком глянул в сторону ворот Вадакура, то увидел, что вокруг мертвого тела стоят двое или трое людей и что-то кричат. Ясно, что они были из числа его преследователей, но, обнаружив труп, видимо, прекратили погоню.

— Эй, Масадзо, Масадзо! — позвал он дрожащим голосом, и боковая калитка тихо отворилась.

— Господин Гинноскэ! Нынче утром вы раненько… — привратник впустил его. Он, видимо, еще не знал о беспорядках, случившихся за стенами усадьбы.

Владел этой усадьбой князь Масуяма Кавати-но ками, глава клана Нагасима из провинции Исэ, получавший двадцать тысяч коку[39] риса в год. Только что вернувшийся человек был племянником старшего советника клана Нагасима, звали молодого самурая Цуруми Гинноскэ. По правде говоря, этот Гинноскэ был любитель хорошо повеселиться. Хотя в те времена многие самураи с жаром участвовали в противоборстве почитателей императора и сторонников сёгуна, еще больше их погрязло в разврате — вот к таким-то и принадлежал Гинноскэ. Пользуясь своим положением сановного племянника, он тайком выскальзывал из усадьбы и отправлялся куда-нибудь поразвлечься, а возвращался только утром, и тоже потихоньку.

По этой самой причине он сначала вознамерился было доставить голову властям, но после в спешке ретировался, внезапно осознав, каковы могут быть последствия, если обнаружится его праздное пребывание в такой час и в таком месте. А уж когда за ним погнались, он и подавно не мог отдать голову.

С дрожащими коленями, он уже направился было во двор усадьбы, но тут его остановил привратник:

— Э-э, господин Гинноскэ…

Тот быстро обернулся.

— А, верно, забыл. Возьми! — Гинноскэ пошарил рукой за пазухой и достал мелочь. Это была плата за открытую к его утреннему возвращению калитку. Привратник заулыбался:

— А у вас там что-то на вид тяжелое… Что же за подарок вы получили от красавицы Ойран?

— Подарок? Ах, это…

Гинноскэ опустил рассеянный взгляд на завернутую в накидку ношу у себя под мышкой.

— О, это тайное сокровище, самое драгоценное в мире.

С этими словами он почти бегом направился к западным казармам. На сей раз балагур Гинноскэ не шутил.

В усадьбе собственные покои князя с четырех сторон были окружены казармами для служилых самураев. В западных казармах тем ранним утром произошел непростой инцидент.

С рассветом некоторые из обитателей казарм были подняты на ноги. Каждого выкликали по имени таким примерно образом:

— Цутия здесь? Есть разговор.

— Нарусэ, это важно для всего нашего рода. Немедленно выходи.

— Матида, тебя просят в западные казармы к Урусидо Кодэндзи.

Вызванных было около двадцати человек, и, едва протерев слипавшиеся глаза, они сперва изумились обильному снегу, а потом еще больше изумились при виде всех тех, кто собрался в западных казармах вокруг Урусидо Кодэндзи. Оказалось, что вызваны были только те, кто поддерживал идею реставрации императорской власти.[40] Присмотревшись внимательнее, они обнаружили, что их, в свою очередь, обступили еще два десятка человек, каждый из которых, начиная с Урусидо Кодэндзи, всегда твердо высказывался в пользу существующего правления сёгуна.

Странная тревога отразилась вдруг у всех на лицах.

— Что случилось? Зачем мы здесь? — выкрикнул Цутия.

Клан Нагасима невелик, но земли его лежат вблизи от императорской столицы Киото и входят в состав провинции Исэ, которая с недавних пор приобрела влияние.[41] Неудивительно, что здесь возникло движение в поддержку власти императора. Но ведь казалось, что за последний год или два яда у них поубавилось? Речь идет о том, что Ии Наоскэ, став двумя годами ранее государственным старейшиной, немедленно организовал небезызвестные судилища и принялся энергично подавлять группировку противников сёгуна. Впрочем, члены этой группировки, по сути дела, были не столько сторонниками императора, сколько сторонниками перемен, а еще вернее — обыкновенными смутьянами. Словом, по большей части то были просто торопыги и сумасброды. Недаром завзятый гуляка Цуруми Гинноскэ тоже выступал под их знаменами. Поскольку и остальные были не лучше, багровая физиономия Ии немедленно заставила всех присмиреть. Правда, какое-то шевеление в их рядах продолжалось, но объяснялось это не их убеждениями, а тем обстоятельством, что князь Масуяма Кавати-но ками позволял себе насмешливые замечания в адрес государственного старейшины. Впрочем, князь, по характеру человек опасливый, из тех господ, что не питают большого интереса к государственной политике, был «тайным смельчаком» и решался на шутки лишь в кругу ближайших самураев, — полная противоположность государственному старейшине, человеку сильному и волевому.

Таким образом, внутри клана Нагасима шло некоторое брожение. Но до настоящего момента каких-то особых, достойных упоминания происшествий не случалось.

— Для чего нас созвали в такую рань, что это значит? — Голос некоего Нарусэ дрожал оттого, что он вообразил, будто его окружают не просто консерваторы, сторонники сохранения существующего режима, а идейные соратники, люди принадлежащие к одной категории, изъясняющиеся со всей прямотой.

— Я очень сожалею об этом, но хочу, чтобы все вы совершили харакири, — ответил Урусидо.

— Что? Всем вспороть животы?

— Да. Меня самого объял страх, когда я услышал это вчера вечером из уст господина Нагасака, исполняющего обязанности князя во время его высочайшего отсутствия. Он сообщил, что накануне, в замке сёгуна, старейшина взял нашего князя на крючок.

— Взял на крючок?

— Да, сделал предостережение, мол, в нашем клане кишат черви, желающие подточить дом сегунов Токугава, и наш достойный род может пасть по вине этих глупцов… — Члены партии обновления побледнели. Ведь речь шла о старейшине Ии Наоскэ, а он, обнаружив злоумышление против сегуна, назначал домашний арест или отставку даже родственным сёгунскому дому кланам Мито и Овари. Любому было ясно, что если этот человек почует недоброе, то с кланом Нагасима, чей доход всего-навсего двадцать тысяч коку риса, он покончит одним мановением пальца, и ничто его не остановит.

— Это еще не все. Последние слова, которые государственный старейшина обратил к нашему господину, были столь жестоки и горьки, что господина там же на месте одолела дурнота, а когда он вернулся домой, то плакал в голос. Узнав о том, мы все, как один, тоже уронили мужскую скупую слезу.

Когда Урусидо Кодэндзи отер показавшуюся на глазах влагу, из рядов ревнителей существующего порядка и сёгунской власти послышались дружные всхлипывания.

— Цутия, Матида — вспорите животы!

— Сказано же: если князю позор, то вассалу — смерть. Всем взрезать животы!

— Тем более что если ради вас оставить дело без внимания, то не избежать неприятностей для всего нашего клана. Режьте животы, режьте животы!

Среди этих громовых раскатов послышался дрожащий голос некоего Матиды:

— Но я обо всем этом первый раз слышу… Поистине, дело страшное, но ведь мы давно уже ведем себя осмотрительно.

— Верно, так и есть, то было лишь минутное заблуждение, после чего мы искренне раскаялись. Просим, поверьте нам!

На это, однако, последовал жестокий ответ:

— Об этом следует просить не нас, а людей из клана Ии.

— Из клана Ии?

— Да, коль скоро в нашем доме выследили злоумышленников, то чья же это работа, если не тайных соглядатаев, которых заслал Ии Наоскэ? Приходится признать, что в их руках и находится судьба нашего рода с той поры, как нами заинтересовались секретные службы.

— Вчерашнее предостережение, которое старейшина сделал нашему князю, доказывает: до властей еще не дошли сведения о том, что вы притихли и отныне ведете себя осмотрительно.

— В подтверждение тому, что в нашем доме нет двоедушия, вы должны немедленно покончить с жизнью!

— Решается судьба клана, мы требуем, вспорите животы!

Вызванные самураи отлично поняли, что оказались в глубокой осаде. Ответить было нечего, и все лишь шевелили губами, как караси. Лица приобрели землистый оттенок.

Вопрошающая сторона, напротив, от своих же собственных слов, казалось, потеряла разум:

— Времена, мол, изменились! И эти смехотворные теории вы обсуждали с пеной у рта!

— А теперь вы застыли в ужасе перед железной дубиной верховного старейшины — да поздно! Что могут понимать о временах и о переменах такие выскочки как вы? Поглядите-ка, кто движет переменами — не кто иной, как железный, твердокаменный старейшина. За триста лет правления сегунов Токугава он — первый из великих министров!

— Кто-то из вас, помнится, пугал нас, что если клан Нагасима не будет заодно со старым князем из Мито,[42] то потом придется кусать локти, в последний паланкин сесть будет поздно — и кто же это был?

— И если уж на то пошло, почему не видно Цуруми Гинноскэ?

На этот вопрос последовал ответ, что Цуруми не оказалось на месте.

— Как не оказалось? Так он опять по ночам где-то бродит! Пользуется авторитетом дяди-советника, всякий стыд потерял — тошно от такого слушать про почитание императора. Легкомыслие ваших пустоголовых крикунов очевидно, если главарем мог быть такой выскочка, как он. А теперь, господа хорошие, что посеяли — то и пожните!

— Если раскаялись искренне, режьте животы, режьте!

И тут со двора послышался сиплый голос:

— Человек, который пожал плоды посеянного, здесь — это я.

— Цуруми Гинноскэ! — изумленно закричали все, разом обернувшись.

Цуруми Гинноскэ, с посеревшим лицом, вошел и в изнеможении опустился на порог. Затем он молча развернул что-то круглое, закутанное в его накидку хаори.[43] Появилась голова.

Странная тишина нависла над собранием.

— Это голова старейшины, — робко произнес Гинноскэ, но никто не пошевельнулся. Каждый сжался в маленький комочек, словно паук, у которого пламя выжгло мышцы, внутренности и мозг.

— Сейчас только… там, на краю рва подобрал… Рядом лежал человек, с виду ронин, мертвый, с разрезанным животом. Я послал привратника Масадзо сбегать на улицу разузнать. Так вот, он говорит, что совсем недавно, перед воротами Сакурада, сопровождавшая выезд старейшины процессия была атакована несколькими десятками ронинов из клана Мито.

— Времена переменились! — вдруг с неожиданным жаром закричал вскочивший на ноги Цутия. Вслед за ним, вне себя от возбуждения, повскакали в полный рост и все остальные подследственные, до недавнего времени находившиеся на грани жизни и смерти.

— Неужели люди из дома Мито все-таки сделали это?

— Небо его покарало!

— Теперь государственная политика переменится!

Сторона обвинителей пребывала в растерянности и безмолвии. При последующем размышлении возникал вопрос: каким это образом Гинноскэ смог подобрать голову старейшины? А что еще важнее, надлежащим действием в отношении головы была бы наискорейшая передача ее куда следует. Но потрясение было слишком сильно, ведь до сих пор все шло заведенным порядком, а неожиданная пылкость сторонников императора ошеломила их обвинителей.

В этой обстановке к Цуруми Гинноскэ вернулось мужество. Хоть и был он неисправимым гулякой и ветреником, но все же обладал некоторыми способностями. Выпятив грудь, он произнес:

— Да, теперь времена переменятся. Конечно, ронины из клана Мито будут пойманы и, скорее всего, казнены. Однако и голову старейшины на прежнее место не вернуть. Разве за прежние три сотни лет правления Токугава случалось такое, чтобы средь бела дня государственный старейшина лишился головы от рук ронинов? Не случалось! Если подумать, эту голову добыли не просто преступные ронины, рок направлял их, воля небес. Таков дух времени. Прежде кто-то из вас сказал, что господин Ии — редкостный государственный ум, что он являл собой железного, твердокаменного правителя. Воистину, это был незаурядный человек. Выдающийся, неподражаемый в своем самовластии политик. А теперь этот великий и непререкаемый властитель зарезан — могут ли времена остаться прежними? Следует лишь немного подождать, и наверняка старый Мито или его отпрыск Хитоцубаси[44] дадут о себе знать.

— И для нашего клана подует ветер перемен! — торжественно произнес Цутия, а Матида съязвил:

— Ну, разве не счастливое для всех нас событие? Кто-то тут сказал, что когда господин опозорен, то и вассалам не жить. Теперь тот, кто навлек позор на нашего князя, наказан небесами. Это ли не повод для радости?

— Нет, ну… Это событие радостное… — едва ворочая языком, выдавил из себя один из вопрошателей, и Урусидо Кодэндзи с красноречивым долгим вздохом заметил:

— Понятно. Стало быть, никто из нас и не думал, что человек, устроивший эти ужасные тюремные застенки, сможет благополучно здравствовать. По правде говоря, его зверские, кровожадные судилища заставляли хмуриться и меня, я тоже был против этого.

Закипели, запенились громкие крики одобрения. Урусидо, словно бы желая обуздать их, напряг свой высокий голос:

— Так выпьем же каждый по полной чарке за нашего господина и за страну!

В то время, как он это произносил, раздался куда более громкий истошный вопль:

— Эй, эй, головы-то нет!

4

Поскольку старейшина лишился головы, то не только в клане Ии, а и в сёгунском замке всеобщая растерянность достигла крайней степени.

Нападавших ронинов было восемнадцать, одного из них зарубили там же, четверо тяжело раненных вспороли себе животы неподалеку от места происшествия, восемь человек своими ногами пришли с повинной, а еще пятеро куда-то скрылись. Кто именно из этих пятерых утащил голову — все еще было неясно.

Кроме того, из донесения караульного при воротах усадьбы князя Эндо Тадзима-но ками следовало, что некий человек подобрал какой-то круглый сверток возле тела покончившего с собой самурая по имени Аримура Дзидзаэмон. Оставалось под вопросом, была ли то голова старейшины, а кроме того, сообщалось, что по виду человек с зонтиком узора «змеиный глаз» не был похож на приспешника нападавших.

На следующий день, четвертого числа, из дома Ии в замок сёгуна направлена была записка от имени самого государственного старейшины, сообщавшая, что присутствие старейшины в замке затруднительно по причине головной боли и недавно полученной раны. От сёгуна явился посланец, управляющий дворцовым ведомством князь Сионоя Бунго-но ками, в подарок больному он преподнес корейский женьшень.

Однако, несмотря на нелепые уловки, целью которых было сохранение тайны, по городу Эдо уже распространилась правда об исчезнувшей голове старейшины. Говорят, что именно тогда появилась едкая сатирическая строфа:

Посол высокий повелел женьшенем приклеить голову на место.

Так куда же девалась голова великого диктатора?

Пока в западных казармах усадьбы князя Масуяма Кавати-но ками самураи с пеной у рта вели свои споры, в дверь тихонько проскользнул и схватил лежавшую на пороге голову не кто иной, как привратник Масадзо.

Прижимая к груди узел с головой, он под снегопадом побежал в квартал Адзабу. Там находилась малая усадьба князя Масуяма, куда тот как раз недавно отбыл, чтобы развеяться после зловещего предупреждения, полученного от верховного старейшины в замке сегуна. Однако не затем, чтобы доложить князю про голову, шел туда Масадзо, и это стало ясно, когда он поспешил разминуться с попавшейся ему навстречу княжеской процессией, следовавшей из малой усадьбы обратно домой.

Добравшись до малой усадьбы, Масадзо сразу же прошел во внутренние покои. Там были комнаты О-Нуи, наложницы князя Кавати-но ками.

— Масадзо? Зачем пожаловал? — О-Нуи обернулась, вопросительно глядя на старика. Ведь он был не той персоной, чтобы свободно сюда являться.

— Госпожа О-Нуи! Посмотрите-ка вот на это…

Увидев то, что извлек на свет Масадзо трясущимися, как в параличе, руками, О-Нуи вскочила на ноги. У нее вырвался сдавленный возглас:

— Голова врага!

— Как там его…

— Голова старейшины Ии… — Оцепеневшая О-Нуи со странным блеском во взоре уставилась на голову; красные в прожилках глаза старого Масадзо наполнились торжеством.

— Это та самая голова, которую перед воротами Сакурада срубили сегодня утром ронины из клана Мито. Пока я в снегопад бежал с ней сюда, не знаю уж, сколько раз мне хотелось плюнуть на нее или бросить под ноги и пинать. Но еще больше, чем себе самому, хотелось вам доставить возможность всласть отомстить, вот я и принес это сюда. А сам тотчас уйду. Прошу вас, госпожа О-Нуи, вволю натешиться и наглумиться над врагом Дэнхатиро, а потом хоть собакам эту голову скормите.

После того как Масадзо ушел, О-Нуи долго сидела напротив головы и пристально на нее смотрела. Смотрела и не могла насмотреться.

Хлопья снега все продолжали падать, окутывая белой пеленой мир, в котором существовали только эта женщина и эта мертвая голова, и так тянулось это выморочное время, пока все вокруг не потускнело и не опустилась темная ночь.

Ее любимого убил тот, кому принадлежала эта голова. Нет, на самом деле осведомитель по имени Гэндзи выследил самурая Косиро Дэнхатиро, который покинул клан Этидзэн и со всем пылом молодого сердца влился в ряды мятежников. А приказ схватить Дэнхатиро отдал страшный человек по имени Нагано Сюдзэн, которого называли «кинжалом за пазухой старейшины Ии». Старейшина Ии, может быть, даже не помнил имени Косиро Дэнхатиро, насмерть замученного в тюрьме пытками. Но ведь убил его не кто иной, как он, Ии Наоскэ, создавший эти тюрьмы. О-Нуи потом не раз пыталась убить себя. И всякий раз окружающие не давали ей довести дело до конца. Но юность ее умерла.

О-Нуи была дочерью садовника из квартала Адзабу. Когда-то давно князь Масуяма Кавати-но ками из своего паланкина случайно приметил ее и повел разговоры, чтобы ее отдали к нему в услужение. О-Нуи с Дэнхатиро часто смеялись над этим, а потом Дэнхатиро погиб, и это стало явью. Дни отчаяния, дни, когда она чувствовала себя заживо умершей, тянулись, сменяя друг друга, и вот, колесо судьбы повернулось, и ее взяли во внутренние покои княжеского дома. Ну а Масадзо, нынче привратник в главной усадьбе, прежде был слугой Дэнхатиро и вместе с ним пришел из родных мест в столицу.

Умершая заживо… Однако такой красивой Дэнхатиро ее не знал. Облаченная в блестящее старинное кимоно «утикакэ», она выглядела заметно располневшей. Кожа стала от этого восхитительно белой, сияющей; глаза и губы тоже влажно и свежо поблескивали, словно омытые водой. Самые обычные движения, совершаемые ею с медлительной томностью, были столь полны жизни, что заставляли мужчин трепетать.

Теперь, однако, она сидела совершенно неподвижно и продолжала смотреть на мертвую голову. В мире, засыпанном снегом, не было ни единого звука, только бумажный светильник время от времени шелестел, словно вздыхая.

Возле нее лежал вынутый из ножен кинжал. Масадзо сказал, чтобы она «плевала, пинала ногами и глумилась вволю». Неужели она будет вот этим кинжалом ковырять ненавистные глаза, резать нос?.. Ее любимый, такой чистый и страстный, был лишен юной жизни, словно какой-нибудь червяк. Тогда же кончена была жизнь и для нее. А теперешнее ее существование и то, что ждет ее впереди… Что это, как не «тихий женский ад»? Так что же сделать с головой человека-дьявола, уготовившего ей эту судьбу?

Нет, она не могла…

Когда-то Дэнхатиро сказал про этого человека так:

— На веки веков он мой ненавистный враг, с которым мне не жить под одним небом, и все же он великий человек! Он изведет всех самураев в Японии и будет как ни в чем не бывало стоять среди моря крови, даже бровью не поведет. Какая решимость осознанно принять всю ответственность на себя одного! Страшный человек, необыкновенный…

Ее рука, взор и даже сердце скованы были не сознанием того, что этот человек совершил, и не твердостью его характера, а самим выражением лица покойника. Острые скулы и подбородок, раскосые глаза навыкате, сжатые в нитку губы свидетельствовали о беспощадности этого человека, о его непреклонной воле, в нем чувствовалось величие.

— Хорошо ли, что так случилось… Что со мной… Я…

Она словно очнулась после анестезии. И в тот же миг мертвая голова вызвала в ней глубочайшее потрясение. Ее влажный рот чуть приоткрылся, грудь высоко вздымалась, и из самого нутра вырывались тяжелые, пахнувшие кровью хрипы.

Светильник погас, как будто мимо него проплыло привидение.

Чувствуя позывы рвоты, женщина приблизила лицо к мертвой голове, казалось, та притягивала ее. Твердые холодные зубы мертвеца впились в ее язык. Тело женщины охватила дрожь, она была на пределе чувственного возбуждения.

— О-Нуи!

Услышав, что ее окликнули, она моментально раздвинула сёдзи[45] со стороны террасы и устремила полубезумный взор на стоявшего там мужчину, по виду — ронина.

Забыв отряхнуть с ног налипший снег, самурай с изумлением уставился на обращенное к нему лицо женщины, которая была точно пьяная:

— Э-э?

Заметив голову, он оцепенел, его бледное лицо свела судорога:

— Уж не голова ли это Ии Наоскэ? — простонал он. — Весь город шумит об утренней стычке в Сакурада. Головы-то не нашли, говорят, родня Ии да и градоначальник Эдо сбились с ног, тайно ее разыскивая. Сам Будда бы не догадался, что голова здесь. Каким образом?

— …

— Я понимаю твое желание заполучить ее, но сейчас ты вела себя как-то странно… Зачем ты все это проделывала?

— …

— О-Нуи, ты что, онемела?

Мужчина удивленно следил за поведением женщины, которая не то чтобы потеряла слух, а скорее была совершенно парализована. Он снова взглянул на голову, и что-то загорелось в его глазах.

— О-Нуи, я пришел попрощаться.

На лице женщины в первый раз отразились какие-то чувства.

— Чего уж скрывать, это решение я принял только что. Хотя знаю, что ты в последнее время ко мне охладела…

Мужчина был любовником наложницы князя Масуяма Кавати-но ками. Его звали Рокуго Иори, и прежде он был товарищем Косиро Дэнхатиро. Такого ничтожного, подозрительного, как бродячий пес, типа О-Нуи могла сделать своим любовником разве что в насмешку над глупым похотливым князем или от полного разочарования в жизни.

— Ты мне дорог, только у меня в последнее время как будто стынет шея. Виной тому не осенний холодок, что пробежал между нами, а то, что для княжеской наложницы любовник — всегда беда на ее шею. Как ни говори, а долго это тянуться не могло, и не только ты, но и я вздохну с облегчением. И мне это жизни прибавит. Так вот, я хочу сказать, что некоторая сумма по случаю разрыва…

Иори беззвучно рассмеялся.

— Не беспокойся, мне от тебя ничего не нужно. Я лучше возьму вот это, — и он ухватил мертвую голову за пучок волос на макушке. — Ведь в доме Ии все еще, кажется, делают вид, будто старейшина жив и здоров. Причина в том, что, по обычаю, после насильственной смерти князя подается рапорт о его преемнике, и в лучшем случае того переводят на другие земли, а в худшем — клан прекращает существование. Как раз сейчас они с ног сбились, чтобы подготовить передачу титула сыну старейшины. Ради этого им непременно нужно найти голову и скрыть правду. Клану Ии эта голова нужна хоть за тысячу, хоть за десять тысяч рё.[46] А я сыграю на этом собственную партию, и даже не одну… Только вот не отдать бы им и свою голову в придачу к голове Ии Наоскэ!

На пороге он обернулся:

— О-Нуи, ради нашей былой дружбы, про тебя я ничего не скажу, ты не бойся. Ну, прощай.

Протянув руки, женщина попыталась удержать исчезающий в снежной ночи звук шагов. Конечно, это ей не удалось, и она, обхватив себя руками, как безумная бросилась на пол.

Она чувствовал себя так, будто какую-то часть ее тела вырвали с корнем и унесли прочь, и теперь это ощущение было еще сильнее, чем когда от нее уводили на казнь любимого.

5

Причина, по которой в клане Ии всеми силами старались скрыть смерть старейшины, была не только та, что пришла в голову Рокуго Иори. Конечно, и она тоже имела место, но в большей степени на сокрытии происшествия настаивали в ставке сёгуна.

На седьмой день в дом Ии снова явился высочайший посланник, глава дворцового ведомства князь Тадзава Хёго-но ками. Как записано, он, «вежливо осведомившись о здоровье старейшины, изволил передать для него сахарную карамель и свежую рыбу таи[47]».

Подразумевалось, что мертвый старейшина будет лизать карамель, лакомиться рыбой и проливать слезы благодарного умиления. Люди в городе Эдо потешались над этим. Тогда были сложены такие стихи:

Обошлось без лишних трат — Изголовье ни к чему Нашему больному. Недуг тяжел, Так что ж, завет прощальный Исторгнут задние уста?

То, что голова исчезла, известно было всем. Тем не менее в ставке сёгуна нельзя было открыто говорить о смерти старейшины. По крайней мере пока эту голову не нашли и не вернули на место, приличия ради следовало держать все в тайне. Считалось, что не подобает обнародовать на всю страну неслыханную, оскорбительную новость — высшего сёгунского сановника лишили головы, и она бесследно исчезла.

Однако же всего два года спустя клан Ии был наказан сегуном за намеренное утаивание важных обстоятельств. Им сократили рисовый паек на десять тысяч коку, объявив, что, «несмотря на случившуюся внезапную кончину князя, она была сокрыта от высочайшего слуха, но весть со временем дошла до сёгунских покоев, и там сочли это за преступную неучтивость».

Но куда же подевалась голова старейшины Ии Наоскэ, оставившая после себя в этом мире трагикомический след? Не стоит и говорить, что шнырявшие по всему Эдо сыскные агенты сбились с ног.

Один такой сыщик по имени Гэндзи, проживавший у моста Самэгабаси в Ёцуя, проснулся однажды утром и обнаружил прилепленный к ставне своего дома большой клочок бумаги, на котором было написано:

Сыщик Гэндзи

Вышеназванный тип клыками и когтями служит преступному советнику Ии и помогает ему в его кознях. Обрекая на муки верных отчизне честных самураев с горячими сердцами, обвиняя их в преступлениях, которых они не совершали, он загребает неправедное золото, завел содержанку — земля не должна больше терпеть его злодейств. Если он отныне не переменится, ему неотвратимо уготована смертная кара. Голову советника мы некоторое время будем держать у себя.

Верные отчизне ронины.

Гэндзи побелел от злости:

— Паршивцы!

Его прозвище было Летучая Белка, и во время репрессий он стал правой рукой Нагано Сюдзэн, главного стратега по отлавливанию мятежных самураев. Наряду с Бункити по кличке Обезьяна, который орудовал в Киото, он был самым большим мастером своего дела и наводил страх на антисёгунскую партию в Эдо.

У него был узкий лоб и маленькие, острые, как шило, холодные глазки. Зато нижняя челюсть была непомерно большой, и когда он смеялся, обнажались дёсны.

Забавно, что «смертная кара» прежде всего грозила ему не от ронинов всей страны, а от собственной жены по имени О-Мура.

— Эй, муженек…

— Что еще?

— Да вот, тут про тебя написано…

— Да… Вот скоты!

— Написано, что ты завел содержанку, это верно?

— Что? Разве ты умеешь читать?

— Ну, уж настолько-то умею. Так есть у тебя любовница, муженек?

— Только ерунду всякую и можешь прочесть. Дура. Всё они врут! Ну, ладно же, раз они так с Гэндзи Белкой… Я им такое устрою!

— Это ведь правда?

— Вот привязалась! Сказал же, все ложь.

— Была бы это ложь — ты бы так не злился, аж побелел весь!

— Неумная ты женщина! Потому и сержусь, что вранье. Эти скоты написали, что я деньги неправедные гребу. Где они, деньги?

— Но ведь ты много денег получил, разве не так? Только вот из дома их куда-то унес…

— Так то были деньги на расходы по расследованию. Не тебе о них заикаться.

— Какое такое расследование? Я, муженек, все твои делишки знаю… Вон как переменился за год или два — с тех пор, как денег стал вдоволь получать. Думаешь, жене невдомек, что ты другую себе завел?

— Хватит, надоело! Не на того напала! Некогда мне выслушивать, что еще старая жена от ревности наговорит!

— Ах, вот как, старая жена теперь нехороша стала! Но покуда ты зовешь меня женой, не выйдет номер, чтоб тайком… Где ты держишь ее? Говори!

— Ну, узнаешь, а дальше-то что?

Даже такой осторожный человек, как Гэндзи по прозвищу Белка, по рассеянности попался в ловушку наводящих вопросов жены. Записка на ставне напугала и разозлила его, и он — никак не ожидая ножа в спину от своих — потерял бдительность.

— А-а, ясно, так, значит, это правда! Мерзавец, при живой жене такое творит!

Выкрики жены были ответом на последнюю реплику Гэндзи, но выглядело это — безобразней некуда.

— Да стой ты! — истошно завопил он, но было поздно. В него полетела чайная чашка, стоявшая на жаровне. Полетели щипцы для угля. Полетел железный котелок, в котором только что закипела вода.

Через некоторое время Гэндзи Белка, с лицом опухшим и белым, как у утопленника, поднимался по дощатому мосту Самэгабаси. Для Гэндзи, которому никто на этом свете не был страшен, кроме его начальника, существовала лишь одна живая душа, внушающая ужас, и это была его жена О-Мура. Оставив ее распростертой на полу, Гэндзи выбежал вон. Словно рев кита, доносились до него издалека рыдания жены. Стоило ему лишь подумать о том, что еще ждет его отныне, как жизнь становилась немила.

И верно — что теперь будет? Что будет со страной? А с ним самим?

Даже день был хмурый. После трехдневного снегопада небо над городом Эдо оставалось холодным, и последний снег еще лежал в тени земляного вала, окружавшего усадьбу Кии, которая находилась по левую руку от Гэндзи. Дорога шла в гору, и он не раз поскользнулся, чуть не падая носом в землю. В поисках тепла ноги сами собой несли его к дому любовницы, однако мысли были заняты только утренней запиской.

Сначала она вывела его из себя и разозлила, но теперь исходившая от нее опасность холодком поползла по спине. Не то чтобы прежде ему не приходилось получать подобные угрозы, но такой страх обуял его впервые. И предчувствие Гэндзи отнюдь не было вздорным, ведь спустя два года после репрессий один за другим были казнены все, кто имел к ним отношение: его начальник Нагано Сюдзэн, его соперник из Киото, сыщик Бункити Обезьяна, управляющий делами дома Ии Уцуги Рокунодзё.

«Нет больше господина Ии!» — эта мысль словно пронзила позвоночник.

Конечно, когда он только услышал о стычке, то подпрыгнул от удивления. Однако тут же в нем запылала ненависть к мятежным ронинам. С той минуты он как будто впал в раж и занимался только поиском сбежавших убийц и пропавшей головы. Но теперь…

Теперь наконец он всем существом ощутил опасность, исходящую не столько от самого происшествия, сколько от его последствий. Казалось, почва у него под ногами начинает осыпаться — более того, казалось, он сам потерял голову…

В этот момент он вдруг заметил мелькнувшую тень человека и увидел, что в храм на правой стороне улицы кто-то вошел. Гэндзи был как раз на полпути от моста Самэгабаси к кварталу Антиндзака. Там и стоял маленький храм под названием Мёкодзи, и спина человека, входящего в его ворота, привела Гэндзи в чувство.

Это был ронин Рокуго Иори, которого он давно уже подозревал в связях с мятежными самураями из клана Мито и взял на заметку. В руке у ронина болтался большой круглый узел, что-то завернутое в платок фуросики.[48] Инстинктивно сжав рукоять своей алебарды, Гэндзи бросился следом.

Он старался ступать бесшумно, но Иори, словно ворон, мгновенно обернулся и, заметив Гэндзи, переменился в лице:

— Эй, начальник с моста Самэгабаси, у тебя ко мне дело?

Льстивая ухмылка Иори только усилила подозрения сыщика. Он пристально посмотрел на узел в руке Иори. — По правде говоря, недавно здесь поблизости в дом залезли воры. Извини, но нельзя ли взглянуть, что это ты несешь?

— Воры? — воскликнул взбешенный Иори и уставился прямо в лицо Гэндзи. — Да это же оскорбление! Ты назвал меня вором?

— Ну, если ты сердишься, то сначала покажи, пожалуйста, что у тебя в узле.

Было совсем еще раннее утро, и во дворе храма, где не было больше ни души, запахло грозой. Но было в этой сгущенной грозовой атмосфере и нечто странно противоречивое.

Гэндзи со своим особым чутьем всего лишь шарил наобум, у Иори же от страха все волоски на теле встали дыбом. Ведь в узле конечно же была голова старейшины.

Но не только страх владел ронином Рокуго Иори, он готов был скрежетать зубами от злости, потому что чувствовал — Гэндзи наверняка не знает про голову старейшины, он просто задает вопросы по долгу службы.

В течение нескольких дней Иори пытался вести переговоры, чтобы голову купила семья Ии. Но ему не удавалось сделать это так, чтобы не поставить на кон и свою собственную голову. Когда он, недолго думая, показал им голову Ии Наоскэ, то уловил признаки того, что они будут стоять на своем, с невинным видом утверждая, будто бы старейшина жив, а голова подложная. В конце концов Иори отказался от мысли продать голову семье Ии. К тому же, хотя дни стояли, как уже говорилось, холодные, на голове тут и там появились фиолетовые пятна, а раны и губы засохли и стали исчерна-коричневыми, не говоря уже о неприятном запахе, который голова стала источать. При всем том глаза удивительным образом не потеряли своего блеска, придавая зрелищу еще более зловещий вид.

Тогда он решил продать голову клану Мито. Конечно, открыто люди из дома Мито не стали бы ее покупать, но ведь не одни лишь напавшие на старейшину ронины, а все в этом роду ненавидели Ии так, что даже косточки его обглодать им показалось бы мало. Он подумал, что немало людей из дома Мито захотели бы тайно купить голову и вволю над ней поглумиться. Дело уже дошло до того, что нынче утром в храме должны были состояться переговоры с одним ронином из клана Мито, прежним его товарищем.

«А что, если использовать этого сыщика в качестве посредника и еще раз попытаться продать голову клану Ии?» — такая мысль мелькнула в голове Иори. — Сам сыщик, конечно, не принадлежит семье Ии, он на государственной службе, такой ни вареным, ни жареным в пищу не пригоден… И все же, если подумать, то из затруднительного положения нет иного выхода, кроме как вести с ним торг, хотя шанс на успех всего один из тысячи, — к такому заключению пришел Иори.

— Ладно, смотри. Ты ведь такой — пока не увидишь, не успокоишься. Только прежде, чем я развяжу узел, у меня к тебе, начальник, есть разговор.

Гэндзи почувствовал, что Иори вдруг переменил тон и заговорил дерзко, но сам лишь озадаченно за ним наблюдал.

— Поскольку ты, Гэндзи, безграмотный недоумок, то вряд ли понимаешь это, — продолжал Иори, — однако наш мир действительно переменился, причем в один миг. То, что за стенами пышного замка снесли голову самому старейшине — тому свидетельство.

— Т-ты… что говоришь?..

— Известно ли тебе, что за твоей головой охотятся тысячи и десятки тысяч самураев по всему Эдо? По крайней мере, я об этом слышал. И они тебя непременно поймают, а уж тогда зароют в землю, шею перепилят бамбуковой пилой, а нос натрут на терке для хрена — это ведь тигры свирепые, им жизнь не дорога, и они уже закатали рукава…

Мука отразилась на лице Гэндзи, глаза потеряли блеск, веки дрожали. Человека, который на любые угрозы привык отвечать насмешкой, затрясло, как в лихорадке. Ругая себя, он никак не мог справиться с дрожью, которую порождал холод, поднимавшийся от ступней ног к животу.

А Иори думал: «Ну, кажется, сошло». Он нарочно придал лицу бесстрастное выражение маски:

— А теперь, когда ты все это знаешь, я разверну свою ношу и покажу тебе, — и он развязал лежавший на земле узел.

На свет явилась посиневшая голова старейшины. Гэндзи оледенел. Вот она, голова, которую он так искал. Но только…

— Что, тоже желаешь предстать в таком виде? — Расхохотался Иори. — Раз уж великого министра превратили в эдакое… Как ни жаль, но тебе трудно будет избежать возмездия ронинов, верно?

Последняя нить оборвалась. Гэндзи окончательно потерял силы и осел на землю. Подхваченный шквалом ужаса, он был уже ни на что не годен.

— Спа-спа-спасите же меня! — завопил было он, но у него только клацали зубы, и из горла вырывался какой-то странный хрип.

Однако же Иори его понял. Он расправил плечи и выпятил грудь:

— Ну, что же, если сейчас ты промолчишь о том, что видел, я, так и быть, расскажу ронинам о твоих добрых намерениях. Да и в будущем, когда времена переменятся и на свет явится старейшина из рода Мито, твой поступок послужит самой надежной гарантией для твоей головы, если мы устроим суд над сторонниками реакции.

В этот момент за спиной Иори вдруг послышался оглушительный топот, и он быстро обернулся. Увидев запыхавшуюся женщину, он с озадаченным видом стал наблюдать за ней.

— Ах, вот куда ты, муженек, завернул! — сказала запыхавшаяся женщина. Это была О-Мура, жена Гэндзи. Когда тот второпях выскочил из дома, она решила, что он конечно же направился к своей содержанке, и, как сумасшедшая, погналась за ним. В квартале Антиндзака, как раз перед храмом, она вдруг потеряла его из виду, и с перекошенным лицом стала рыскать повсюду.

Бросившись к мужу, чтобы схватить его за ворот кимоно, она вдруг заметила еще одного человека и в тот же миг увидела лежавшую на земле голову. Из гортани у нее вырвался вопль, и она застыла столбом.

— Голова господина Ии, — сказал, икая, все еще сидящий на земле Гэндзи.

О-Мура отпрянула. В следующий момент стало ясно, что не страх руководил ею. Распростершись на земле, она принялась истово молиться. Затем, моргая, подняла глаза на Иори:

— Э, муженек, а этот господин тоже из дома Ии?

— Нет, он один из тех ронинов, что сняли голову у господина старейшины.

Иори хотел было крикнуть: «Неправда!» но О-Мура уже метала в него гневные взгляды.

— Ты что сидишь, муж! Отчего скорее его не задержишь? Ты ведь сыщик Гэндзи по прозвищу Летучая Белка, чего же ты растерялся?

Этот голос словно бревном по спине ударил Гэндзи.

— Смотри! Как следует смотри! Прямо в глаза господину старейшине!

Гэндзи посмотрел голове в глаза. Они испускали странное сияние из этой тусклой гниющей плоти. Острые горящие гневом глаза смотрели прямо на него. Да, это были глаза великого старейшины, который стоял твердо, как скала, и который вел сыщика на кровавый бой прямо в гущу мятежных самураев, тех тысяч и тысяч ронинов, которыми грозил ему Иори.

Гэндзи воспрял духом, будто в него что-то влили.

— Именем закона!

Потянувшуюся к мечу руку изумленного Рокуго Иори отбросила алебарда, голову обвила и откинула назад веревочная петля.

Через минуту, гулко пиная в спину извивавшегося червем Иори, сыщик Гэндзи Летучая Белка отирал с лица пот:

— И этот негодяй кому-то еще грозил! Сейчас я проучу врага властей, пусть знает! Эй, О-Мура, я поволоку его, а ты следуй за мной и неси голову. Да заверни ее как следует! — приказал сыщик, но потом, немного подумав, прибавил:

— Нет, пожалуй, для тебя это слишком большая честь. Я понесу сам. А ты иди впереди и тащи его. Если уж он забалует, так затянешь петлю и свернешь ему шею, пусть отправляется к Будде, и дело с концом…

— Эй ты, шагай давай! — О-Мура звонко хлестнула по заду Иори концом веревки. Она выглядела еще более суровой, чем сам Гэндзи.

Первой из храмовых ворот вышла О-Мура, ведущая Иори. Следом, в десяти шагах от нее, шел Гэндзи со вновь упрятанной в узел головой. Он уже был у самых ворот, как вдруг из их тени выскользнул черный силуэт человека.

Оторопевший Гэндзи взглянул на него и, увидев миндалевидные глаза в прорезях капюшона, попытался было закричать, но хлынувшая половодьем яркая вспышка сбила его с ног, не дав открыть рта.

6

Котё, самая популярная из гейш Янагибаси, которые зовутся «гейшами в хаори», уже собиралась уходить и, держа наискосок закрытый зонт, озабоченно поглядывала в вечернее небо. Хотя дело шло к середине третьего месяца, день выдался очень холодный, мог и снег пойти.

Вот уже три дня, как живые черные глаза ее то туманились влагой, то горели нетерпением, то тосковали. Все это время она не принимала приглашений. Но поскольку за ней снова, в который раз, прислали паланкин, отказывать больше было нельзя.

Она привела в порядок свои чувства и собралась идти к паланкину, ожидавшему у ворот квартала, как вдруг неожиданно в переулке между строениями появился мужчина в капюшоне.

— Ты, милый! — воскликнула женщина звонким от волнения голосом и бросилась к нему на грудь.

— Ушел, ничего не сказал, и три дня тебя не было — это жестоко, жестоко! Как я волновалась… — она почти плакала. Весь вид ее являл невиданную в Янагибаси преданность. Мужчина обнимал ее за плечи, кивал, глаза его смеялись.

— Я виноват. Срочное дело… Совершенно неожиданно…

— Неожиданное срочное дело? — Глаза женщины смотрели на него с тревогой. — Милый, уж не заболел ли ты опять?

— Болезнь… Может быть, — ответил мужчина с горькой усмешкой. — Впрочем, нет. Тебя это обрадует. Вернись-ка в дом. — И он вошел в маленький домик в глубине переулка. В этот момент Котё заметила, что ее муж Хиноки Хёма держит в руке какой-то большой узел — это показалось ей странным, с озабоченным выражением лица она поспешила на улицу отпустить паланкин.

Когда Котё вернулась в дом, Хёма уже снял капюшон и сидел на полу, скрестив руки. Узел лежал перед ним.

— А что за радость, про которую ты говорил?

— Сядь, пожалуйста. Это правда, у меня появилась надежда вернуться на службу в клан Мито.

— Как? В клан Мито?

Увидев, как она побледнела, Хёма улыбнулся:

— Да нет, не тревожься. Ты остаешься моей женой. Ты столько страдала… Я благодарен тебе…

— Да что все это значит?

— Прежде всего, взгляни сюда.

Увидев голову, явившуюся на свет из узла, Котё открыла рот и судорожно втянула в себя воздух.

— Это та самая голова врага, третьего числа перед воротами Сакурада ее добыли мои товарищи.

Хёма был одним из самураев, оставивших службу в клане Мито единственно ради этого нападения. То, что Котё назвала болезнью, было намеком на жаркие, лихорадочные споры, которые много раз велись и в этом доме и в которых рождались планы убийства высших правительственных чинов, начиная со старейшины, и поджога сёгунского замка в Эдо или иностранной резиденции в Иокогаме.[49] Правда, перед самым инцидентом Хёма вынужден был покинуть боевой отряд…

— Первым делом о твоих сомнениях, не причастен ли к этому убийству и я. Нет, я совершенно не причастен. Однако три дня назад мой прежний единомышленник по имени Рокуго завел со мной разговор о том, что в руках у него оказалась голова старейшины и что, возможно, клан Мито мог бы ею заинтересоваться. Хотя Рокуго и был прежде моим товарищем, но он не из клана Мито, да и тип он подозрительный, поэтому я колебался. Позже я понял, что он не лгал. Вот почему я отправился в Коисикава, в столичную усадьбу семьи Мито, чтобы поговорить с клановыми старейшинами. Так было условлено, что они купят голову — разумеется, тайно. Ведь что ни говори, а Ии Наоскэ был первым среди жестоких властителей, которые считали своими врагами весь клан Мито, начиная с его главы, и не остановились бы перед искоренением этого рода. Ну, а потом зашел разговор о том, нельзя ли мне, преподнеся в подарок голову, вернуться на службу в Мито. Даже и те, кто ее добывал, наверняка уронили бы слезу радости, узнав, что она будет положена на могилу товарищей, погибших во время репрессий. Признаюсь тебе, что, выйдя из отряда ронинов, я мучился… И теперь я от всей души желаю, чтобы мои хлопоты послужили на пользу благородному делу. Я расправил плечи и больше не хмурю брови. Я виноват перед тобой в том, что действовал молча, тайно, но прошу, дай мне вновь стать самураем…

Котё молчала. Хёма как будто бы не замечал этого, все его внимание поглощено было головой.

— Знала ли ты, что во время репрессий убиты были такие бескорыстно преданные люди, как министр Андо Татэваки? А Угаи Кокити! Он всего лишь приехал из Киото по тайному повелению двора, но этот дьявол приказал выставить его голову на воротах тюрьмы — неслыханное дело, чтобы так поступали с самураями…

Трясущимися от гнева руками Хёма схватил голову за узел волос на макушке. Один рывок — и волосы отделились от кожи на черепе. Похоже, что после смерти великого диктатора его твердокаменная голова несколько размякла и раскисла, но на лице все еще читалась злорадная мина.

— Оставь его, пожалуйста. Оставь! — почти закричала Котё, а потом закрыла лицо своими белыми руками и разрыдалась. — Не надо, не хочу! Не надо!

Осознав, что поддался ненависти и на глазах у женщины повел себя недостойно, Хёма положил руки на плечи Котё.

— Прости, больше не буду. Лучше давай вместе вернемся в родные места. Согласна?

— Нет, не хочу.

Хёма был изумлен.

— Но почему? Котё, что ты говоришь?

— Я не поеду с этой головой, не хочу. Не делай этого…

— Не говори глупостей, ведь эта голова позволит мне вернуться в клан Мито.

Котё подняла голову и пристально посмотрела в глаза мужчины:

— Если ты хотел вернуться с этой головой, то почему не пошел к воротам Сакурада? Человек, который вышел из рядов своих боевых товарищей, с самодовольным видом повезет на родину голову, добытую ими ценой собственной жизни… На тебя это не похоже. Разве это не поступок труса?

Хёма разжал объятия, словно его ударили хлыстом. Слова женщины сразили его, ведь из ее уст он никогда не ожидал услышать подобное.

— Ты хочешь сказать, что я предал своих товарищей? — закричал он, не помня себя. — Я не предатель! Кроме участия в нападении, много было и другой работы. Даже Канэко и Такахаси, которые стояли во главе движения, перед самым нападением тоже покинули отряд и отправились в Киото. Разве я не с разрешения товарищей был освобожден от участия в деле?

Хёма произносил все это резко, он едва не скрежетал зубами, но почему-то взгляд Котё действовал на него завораживающе. Этот взгляд был чист и безвинен, только вот стоявшие в глазах слезы поблескивали колючими искорками.

— От тебя, Котё, я таких слов не ожидал! Раз уж ты их произнесла, позволь сказать и мне. Если считать, что я предал друзей, то кто толкнул меня на это, как не ты? Разве не ты тогда остановила меня и слезами вынудила покинуть отряд?

Котё только трясла головой, как упрямый ребенок. Всхлипывая, она проговорила:

— Да, я тебя уговаривала. И в конце концов ты согласился. В этом нет ничего дурного. Не это было предательством. Ведь потому твои друзья и отпустили нас с улыбкой!

Хёма закрыл глаза. Да, так и было. Тогда не возникало никаких мыслей о предательстве. И товарищи поглядывали на них двоих с открытыми и добрыми улыбками.

Все потому, что эти двое так любили друг друга, а еще потому, что Котё нравилась всем.

А теперь она, любимая, трепеща от нежности, вымолвила страшные слова. Ее наивная прямота, которая так нравилась его друзьям, ранила его острыми стрелами.

— Своих друзей ты предал только сейчас.

Хёма словно окаменел. Сомкнутые губы будто слиплись.

На улице, наверное, опять пошел снег. Все вокруг стало печально безмолвным. Двое тоже сидели молча. У обоих были испуганные глаза. Такого с ними еще не бывало.

— Я вел себя гнусно, — выдохнул наконец Хёма.

Котё рухнула на пол, сотрясаясь от рыданий.

— Я все равно тебя люблю!

— У меня нет права везти тебя на родину. Жить с тобой здесь я тоже не имею права.

— Я с тобой не расстанусь!

— Что же делать? Что мне делать?

За окном теперь уже было светло только от падавшего снега. В сумерках видны были растрепавшиеся пряди на висках Хиноки Хёмы, его потерянный взгляд трагически блуждал в пустоте.

Что ему делать? Он спрашивал об этом не у Котё, его вопрос обращен был к самому себе.

Ради любви он отбросил меч. После этого счастье двоих было безгранично. И тут вмешалась эта голова. Она смутила сердце мужчины недостойными мыслями. Женщина это поняла. И счастливая любовь кончилась. Женщина, наверное, простит. Нет, уже простила, сказала, что любит и не расстанется с ним… Но сам он уже не сможет себя простить.

— Милый!.. — кричит в страхе женщина.

Но мужчина погружен в свои мысли и продолжает смотреть в пустоту. Сумрачное пустое пространство наполнено призраками, там, взметая на ходу снег, идет отряд его товарищей. Откуда-то слышатся отзывающиеся эхом голоса: «Идем! Идем! С нами к воротам Сакурада!»

Со вздохом облегчения он пришел в себя.

— Котё, меня сейчас никто не окликал?

— …Н-нет…

Лицо у Хёмы было такое, словно его только что окатили водой.

— Котё, ты готова идти за мной куда угодно?

— Да, милый. Пойду. Пусть и в родные места… Хёма порывисто привлек к себе Котё, обнял ее и хрипло прошептал:

— Нет, не в родные места…

7

Был 15-й день 3-го месяца. Город Эдо снова сверкал снежной белизной.

На рассвете перед воротами Сакурада были обнаружены мертвые тела молодого мужчины и молодой женщины. Прохожий самурай не успел даже подумать, что укрытые пушистыми хлопьями весеннего снега мертвецы, должно быть, покончили с жизнью из-за любви — он заметил лежавшую рядом голову и в обнимку с ней, как сумасшедший, бросился к усадьбе князей Ии.

Вскоре Уцуги Рокунодзё, официальный представитель клана Ии, в который уж раз писал донесение властям:

Мигрени у князя постепенно утихли, однако периоды облегчения чередуются с частыми приступами застарелого недуга. Кроме того, боли препятствуют принятию пищи, включая и растительную…

Вдруг ему почудилось, что кто-то громко рассмеялся. Это был всегдашний раскатистый хохот старейшины: «Ну, черви земляные, погодите!» Рокунодзё мельком глянул на прилаженную в сидячем гробу голову старейшины. Вся она покрылась какой-то слизью, губы совершенно расползлись, рот был широко раскрыт. Только глаза, как и прежде, пристально смотрели на него сверху вниз.

Прилежный чиновник тут же вернул своему лицу свойственный ему вид бесстрастной маски, и кисть его продолжила неспешный бег по бумаге.

Лекарь Такэути Догэн сообщает о вероятности внезапных и серьезных перемен в состоянии больного вследствие застывания кровотока в руках и ногах с проистекающей по этой причине полной остановкой пульса. Изложенным выше доношу о положении дел на настоящий момент.

Родился в Токио в 1923 г. После окончания начальной школы служил у биржевого маклера в токийском деловом квартале Кабуто-тё, одно время изготовлял вывески, работал также механиком, потом был призван в армию. После войны, находясь на муниципальной службе, Сётаро Икэнами начал писать пьесы, учась литературному ремеслу у Син Хасэгава. Вскоре он стал штатным драматургом при театральной труппе «Синкокугэки». В 1956 г., после публикации повести «Самурай Онда Моку. Смута в княжестве Санада», полностью посвятил себя литературе. В 1960 г. писателю была присуждена престижная премия Наоки. В 1968 г. был дан старт трем большим сериям повестей: «Записи инспектора уголовной полиции по прозвищу Хэйдзо-Гроза-Воров», «Ремесло фехтовальщика Кэндо», «Хитроумный палач Фудзиэда Байан» — именно они принесли Сётаро Икэнами поистине всенародную славу. В 1977 г. за литературную деятельность и прежде всего за эти три серии Сётаро Икэнами присудили 11-ю премию Эйдзи Ёсикава, а за роман «Женщина разбойника Итимацу Кодзо» — 6-ю премию Такэдзиро Оотани, в 1988 г. писатель получает 36-ю премию Кан Кикути. Наиболее значительные его произведения: «Хэйдзиро-потрошитель», «Повесть о Великом мире рода Санада» и др. Сётаро Икэнами был известен также как знаток кино, он неоднократно устраивал персональные выставки своих живописных работ, издавал художественные альбомы, к тому же слыл большим гурманом. Умер в 1990 г. Издано 30-томное Полное собрание произведений Сётаро Икэнами с дополнительным справочным томом (1994, издательство «Коданся»).

Человек, который украл у самурая кошелек, был коротышка ростом не более пяти сяку.[50] Ловкого карманника Сэнноскэ, бродяжку из Асакуса, своя братия прозвала Сэн Бобовое Зернышко.

— Пусти! Пусти меня! За что? Не виноват я… Что ты делаешь! Больно! Говорю же — больно!

Все произошло ровно на середине моста Эйтайбаси.

В тот момент, когда вора схватили, он мигом выбросил украденный кошелек в реку Окава (теперь ее называют Сумида).

— Не хочу! Что я такого сделал… Не буду…

— Ишь ворье, еще и разговаривает…

Самурай средних лет, внушительного вида и телосложения, невозмутимо тащил злобно огрызавшегося воришку к перилам моста, где плотно уложил его руки одну на другую.

Толпа зевак, пробивающихся к зрелищу, разом заходила ходуном, и ясное осеннее небо разорвал истошный вопль преступника. Обе руки вора оказались пригвожденными к перилам моста, словно куски соевого творога тофу,[51] нанизанные на прутик.

— Учить вас, невеж, надо, — буркнул самурай и раздвигая плечами толпу, пошел через мост в сторону Хакодзаки.

И тут началось нечто невообразимое.

— Вор!

— Скотина!

— Так тебе и надо! Сейчас еще добавим. А ну-ка наподдай ему, да покрепче!

Кто бежал с камнем, нарочно для этого случая подобранным на берегу, кто размахивал коромыслом, иные просто плевали.

Что бы с ним ни делали, Сэн лишь жалобно вопил, будучи не в силах шевельнуть руками, которые самурай пригвоздил своим кинжалом к перилам.

А самурай-то мастер — тайком да помаленьку такой клинок не вытащить…

Обтекаемая людскими волнами, О-Маю не сводила глаз с корчившегося в муках карманника.

Убьют они его. Теперь уж ему конец.

Летели камни. Стучали коромысла. Кажется, у Сэна не осталось сил даже кричать.

В городах на западе страны, в Осака или Киото, спускали порой даже завзятому вору-карманнику, потому что люди там по натуре предусмотрительны и не хотят наживать себе врагов. На востоке же, в Эдо, нравы у людей горячие, здесь пойманного вора нередко забивали до смерти. В особенности славились этим рыбные ряды на берегу реки, для воров это сущие врата ада, кто попадется — живым не уйдет.

— В Осака и в Киото нечего опасаться даже парню без особой сноровки, а вот в Эдо такое не пройдет, так что руку вам надо набивать со всем старанием! — наставлял младших собратьев Сэн Бобовое Зернышко, а теперь вот и сам угодил в переделку.

Бедняга… Да ведь не бежать же к нему на выручку, в самом деле!

О-Маю, которой в этом году исполнилось двадцать два года, была единственной дочерью оптового торговца хлопком Симая Дзюэмон из квартала Одэмма, а нынче она возвращалась из Фукагава, из храма бога Хатимана, что в Томиока,[52] и с ней не было ни служанки, ни мальчика из лавки.

Зеваки на мосту не переставали осыпать насмешками воришку Сэна, но кое-кому это не мешало восхищенно поглядывать на О-Маю. Для взоров грубой толпы она была очень уж лакомым куском, и не без причины.

Хоть и женщина, а ростом О-Маю была чуть ли не шести сяку, да и весила немало, двадцать три кана[53] в ней, пожалуй, было. К тому же она имела обыкновение высоко укладывать волосы, и где бы О-Маю ни появилась, ее крупная фигура тотчас притягивала к себе взоры.

Да и полное белое лицо О-Маю с правильными чертами казалось привлекательным.

Тем временем из снующих под мостом лодок и из толпы на берегу послышались вопли изумления. О-Маю продвинулась поближе к перилам моста. Зеваки, стоило ей хоть чуть-чуть задеть кого-нибудь из них, мгновенно расступались, их словно отбрасывало в стороны.

Так что же здесь произошло? О-Маю посмотрела вниз, и у нее перехватило дыхание. Из лодчонки, проплывавшей под мостом, вверх метнулась фигура мужчины с обвязанной полотенцем головой, он мигом очутился на свае моста и стрелой взлетел к самым перилам.

Казалось, простому смертному такое не по силам. Его ноги и руки двигались столь стремительно, что глаз не успевал следить за ними. Едва лишь он добрался до перил, к которым пригвожден был Сэн, как уже перекинул через них обе ноги, резко сложил свое тело пополам, обнял колени Сэна и в ту же секунду выпрямился.

— Ах! — вскрикнула О-Маю.

Обнимая ноги воришки, мужчина увлек его за собой в воды реки Сумида. Почти одновременно в лучах послеполуденного солнца сверкнул отброшенный им кинжал, который миг назад пришпиливал к перилам руки Сэна.

Цветущие пышные женские груди… Позволяя мужчине зарыться лицом в ложбинку меж ними, О-Маю и сама испытывала блаженство. Мужчина был тот самый человек, который солнечным осенним днем на мосту Эйтайбаси выручил вора Сэна Бобовое Зернышко и скрылся в волнах реки Сумида. Стоит ли говорить, что они были из одной шайки?

Этого воришку звали Итимацу Кодзо Матакити, и он считался подручным Сэна.

С тех пор прошло уже два месяца, стояла середина 12-й луны, последней в году. Все еще держалась теплая погода, и воды реки Сумида, как и тогда, спокойно катились, освещенные нежаркими солнечными лучами начала зимы.

В тесной комнате постоялого двора у лодочного причала было душно от глиняной жаровни и разгоряченных тел мужчины и женщины.

На свидания с Матакити О-Маю приходила в гостиницу «Тамая», одну из многих у причалов по берегам реки Канда, там, где она впадает в реку Сумида, у западного края моста Рёгоку.

— Когда обнимешь О-Маю-сан, такое счастье накатывает! До самых краев тебя блаженство наполняет.

Матакити говорил это ласковым и томным голосом, касаясь губами желтых сосков О-Маю. Ему, вероятно, казалось, что он обнимает женщину, хотя правильнее было бы сказать, что женщина заключала его в свои объятия.

Конечно, Матакити был не столь мал ростом, как Сэн, но был поджар и тонок, и когда выступал в одном из балаганов квартала Рёгоку, балансируя на шаре или на канате, то ловкость его акробатических трюков и красивое лицо с мальчишеской челкой приводили зрительниц в восторг.

На будущий год ему исполнится двадцать лет, а он все еще не расстался с отроческой прической. Пряди волос Матакити щекотали кожу на груди О-Маю, и его гибкое тело словно утопало в пышной женской плоти.

— От меня не убежишь, Мата-сан! Уж от меня-то тебе никуда не деться, верно?

— Точно, мои слова! Только я хотел это сказать… Смотри, бросишь меня — не прощу!

Они непрестанно шептали друг другу одни и те же глупости и без устали снова и снова предавались ласкам. О-Маю была совершенно счастлива.

Родители О-Маю были обычного телосложения, а вот их единственная дочка выросла такой крупной, с такими чрезмерно развитыми формами, что в свои двадцать два года все еще не получила ни одного брачного предложения.

Хотя она была наследницей лавки «Симая», где держали больше трех десятков работников, подыскать человека, который решился бы пойти в зятья-примаки и стать для О-Маю мужем, никак не удавалось, и об этом день и ночь болела голова у отца О-Маю, Дзюэмона.

Конечно, некоторые хотели бы взять О-Маю в жены ради поживы, ради богатства торгового дома «Симая», но такие предложения девушка упорно отклоняла.

— Отец, я сама справлюсь, буду одна продолжать наше семейное дело. Ну, а со временем выберу усердного приказчика и ему оставлю лавку. Разве так нельзя?

— Но ведь тогда пресечется наш род, род владельцев «Симая»!

— Вот поэтому я и буду сама вести дело, пока живы вы с матерью. А потом разве не все равно? Даже родные могилы через три-четыре поколения становятся как чужие, так устроен мир. Вот и мой наставник из Каябатё то же говорит. Стоит ли горевать, что «Си-мая» просуществует столько, сколько буду жива я?

— По правде говоря… — на этот раз вмешалась мать, — мы тут поговорили с отцом… Он тоже считает, что можно было бы взять в зятья Хикотаро из квартала Сэтомоно.

— Ах, вот как! Ну, тогда передавайте все дела Хикотаро. А я уйду из дома. Я сумею прожить, буду тренировать учеников наставника из Каябатё…

— Глупости ты говоришь! Вот родили дитятко… Мать — в слезы, отец — гневаться.

В подобные минуты ей хотелось закричать: «А кто, скажите, такую породил?» Однако в последнее время О-Маю терпела все это спокойнее.

Тело ее все наливалось, ростом она становилась все выше, и когда это превзошло допустимые пределы и ссоры в семье стали повторяться десятки и сотни раз, горе ее и обида на свое женское тело застыли в груди, подспудно собираясь в упругий комок протеста.

Однако, что долго копится, непременно когда-то выплескивается наружу. Поэтому О-Маю порой становилась своенравной. Так, в возрасте девятнадцати лет она поступила в ученицы к мастеру фехтования Утибори Сабаноскэ, который неподалеку от ее дома открыл для горожан школу боя на мечах направления Итто. Летом прошлого года наставник Утибори перебрался в новый фехтовальный зал в квартале Ура Каябатё, и О-Маю ходила туда на занятия.

В фехтовальной школе наставника Утибори занимались и некоторые городские стражники из расположенных поблизости казарм в Хаттёбори. Мастерство О-Маю достигло такого совершенства, что она даже им редко проигрывала в поединках.

Когда, плотно повязав голову полотенцем и собрав волосы в пучок, она наступала своей мощной грудью, распирающей фехтовальный наряд, и заносила для удара деревянный меч, глядя на соперника откуда-то сверху, это подавляло даже городских стражников, искушенных в ловле нарушителей порядка.

Всякий раз, когда объявляли, что О-Маю удалось уколоть мечом кого-то из них, проигравший вынужден был признать:

— От силы, дремлющей в О-Маю, дух захватывает…

Бывало, стражники из городского дозора, в черных накидках хаори[54] с тремя гербами, с большим и малым мечом, да еще и с алебардой дзиттэ[55] у пояса, с молодецким видом обходя с помощниками город, неожиданно сталкивались с О-Маю.

В таких случаях частый противник О-Маю по поединкам и равный ей по мастерству стражник Нагаи Ёгоро, прямодушный молодой парень, горько улыбался своим спутникам и, сворачивая на боковую улочку, оправдывался:

— Приближается норовистая лошадь из лавки «Симая»!

Упомянутый выше Хикотаро из квартала Сэтомоно приходился племянником матери О-Маю и был вторым сыном в семье оптового торговца благовониями из торгового дома «Моритая». О-Маю не сомневалась, что он готов жениться на ней лишь ради лавки «Симая».

Хоть на словах он был любезен, но когда смотрел на О-Маю, в его взгляде мелькало презрение, покорность судьбе и горечь, которую он не в силах был скрыть.

Однажды Хикотаро пришел к ним в гости, и О-Маю нарочно, чтобы он видел, принялась сгружать с телеги как раз прибывшую партию хлопка, швыряя тюки к воротам склада.

На трех возах были горы хлопка, и О-Маю поочередно то левой, то правой рукой быстро хватала двухпудовый тюк и одним махом перебрасывала его на расстояние около пяти кэнов,[56] пока не перегрузила все. Хикотаро, видя это, побледнел.

— Хикотаро-сан, моим мужем быть опасно! — сказала она с усмешкой, глядя ему в лицо, и того затрясло как в лихорадке, так что он долго не мог успокоиться.

Однако оставим эту тему, а лучше расскажем о второй встрече О-Маю и Итимацу Кодзо Матакити.

Встреча эта произошла через двадцать дней после случая на мосту Эйтайбаси. Возвращаясь домой из фехтовального зала, О-Маю миновала мост Наканохаси, ведущий к столичной усадьбе князя Хосокава, и направлялась уже в квартал Синэмонтё, как вдруг столкнулась с Матакити.

В сумерки в этой округе прохожих немного, и Итимацу Кодзо уже почти разминулся с О-Маю, когда вдруг неожиданно сдернул с плеча мокрое полотенце и хладнокровно залепил ей лицо. Таков был прием — залепить прохожему лицо и мгновенно схватить кошелек. Матакити обычно исполнял его мастерски, но на этот раз остался ни с чем.

Полотенце шлепнулось рядом, и О-Маю так скрутила руку Матакити, что вырваться и сбежать было невозможно.

— У-у-уй…

Боль вгрызалась все глубже, по всему телу Матакити вдруг выступил густой жирный пот.

Наблюдающий за всем этим коротышка Сэн решил, что на этот раз пришел его черед выручить собрата, и бросился ему на помощь с противоположной стороны моста.

— Ну, постой, чертова баба!

Выхватив откуда-то нож, он изготовился полоснуть О-Маю по запястью…

— А-а-а!

Коротышка Сэн получил удар такой силы, что перекувырнулся, а вдобавок — ува-а! — падая по инерции, напоролся на свое же оружие и, роняя капли крови, пустился без оглядки бежать.

С воинственным кличем О-Маю нанесла Матакити удар в опасное место. Когда он обмяк, она без труда схватила его в охапку, некоторое время волокла на себе, а потом кликнула носильщиков паланкина и закинула его туда. Вместе с ним она отправилась на указанный носильщиками постоялый двор «Тамая» у речного причала.

В тот раз О-Маю не ночевала дома.

Когда Матакити очнулся, он уже лежал в комнате совершенно голый, а руки и ноги его были связаны веревками. Все это сделала О-Маю.

Накопившиеся в ней чувства наконец нашли выход.

Досада на существо, именуемое мужчиной, ненависть к нему и вместе с тем влечение — все это собралось в едином порыве, побудившем О-Маю, по тогдашним понятиям старую деву, совершить такой поступок.

Матакити был изумлен.

— Ой, что ты делаешь? Ведь я же Итимацу Кодзо, известный как…

— Вора-коротышку на мосту Эйтайбаси выручил ты.

— А, так ты знаешь…

— Он ведь бросил тебя, убежал.

— Скотина! Корчил из себя главаря, а когда настало время, оказался ни на что не годен. Если еще свидимся, я ему этого не спущу.

— Бодришься?

— Ай-я-яй, сестрица, уж руки-ноги развязала бы!

— А ты лицом пригожий… Сколько тебе лет?

— На будущий год двадцать исполнится.

— Тебе идет, когда волосы на лбу не сбриты.

— А ты, сестрица, верно, молодая госпожа из «Симая»?

— Знаешь меня? Да, обо мне молва идет…

— Говорят, что ты мечом орудовать мастерица…

— …

— Мы с Сэном Бобовое Зернышко заключили уговор: если бы у него на глазах я опустошил у сестрицы кошелек, он бы мне дал десять рё.[57]

— Ну, прости.

— Ах, сестрица! — Матакити вдруг уставился на О-Маю и испустил глубочайший вздох.

— Что? Ты чего вздыхаешь?

— Так ведь… Сестрица такая красивая… Вот и…

Матакити получил звонкую пощечину.

— Больно! Ну и силища у тебя!

— Если будешь со мной заигрывать, не спущу, так и знай! — О-Маю принялась тискать Матакити, щипать и теребить его голое тело, таскать за нос и оттягивать губы, шлепать по заду.

И тут дыхание обоих подозрительно участилось. Когда язык и губы Матакити стали впиваться в ладони О-Маю, хлеставшие его по лицу, О-Маю в замешательстве замерла.

— Ты что?

— Нравится… Что хочешь, то со мной и делай, сестрица…

Разнежившийся Матакити сощурил глаза, взгляд его блуждал.

Грудь О-Маю высоко вздымалась, она не помнила себя от волнения.

— Что хочешь, сестрица, то и делай… Полюбилась ты мне.

О-Маю освободила руки и ноги Матакити. Он и не помышлял о побеге. Разворошив ворот кимоно О-Маю, он ткнулся носом в ее голую грудь.

Стыд и неведомое прежде волнение зажгли огнем все тело О-Маю, забывшись, она сжала Матакити в объятиях.

Когда на следующее утро она вернулась домой, поднялся страшный шум. Оказывается, слуги из лавки «Симая» и даже городские сыщики всю ночь искали О-Маю.

Родители в слезах хором осыпали ее упреками, но О-Маю только радостно улыбалась и ни слова не говорила. Эта безмолвная улыбка красноречивее всего выдавала ее счастье.

Встречи с Матакити продолжались с неослабевающей страстью. Тревоги родителей не трогали сердце О-Маю. Она решила, что если Матакити сбежит, она убьет его и сама жить не будет. Но это решила она, у Матакити же такого и в мыслях не было. Как и того, чтобы позариться на капитал дома «Симая».

Таким уж уродился этот воришка Итимацу Кодзо — встречался с О-Маю лишь затем, чтобы, сопя и ласкаясь, погрузить свое тонкое и твердое, как стальной жгут, тело в плоть О-Маю, плоть щедрую, несомненно, но, говоря по правде, щедрую чрезмерно, не умещающуюся в рамки словесных определений.

— За что ты полюбил меня? Скажи! Открой мне правду! — О-Маю крепче сжимала объятия.

— Больно! Немного умерь силу, ведь обнимаешь! — взмолился Матакити. — Да разве нужны причины, чтобы влюбиться? Ну, верно ведь?

— Как я рада!

— И я тоже.

В объятиях О-Маю и душа, и тело Матакити растворялись в неизъяснимом блаженстве.

От тела О-Маю исходил тот же запах, что и от матери Матакити, которую он потерял в десять лет. Мать его хоть ростом и уступала О-Маю, однако весила не меньше тридцати канов — тоже была крупная женщина. Родилась она в провинции Симоса, в деревне Коганэи.

Отца Матакити не знал. Мать умерла от болезни прежде, чем он догадался спросить ее об этом. Уж кому из деревенских она досталась на забаву — неведомо, но из деревни ее выгнали вместе с привязанным на спине ребенком, и она пришла в Эдо. Трудилась там, где могла пригодиться ее сила, и среди прочих занятий стала выходить на сцену одного из балаганов у моста Рёгоку в женской борьбе сумо.[58]

Это было во 2-м году эры Энкё (1745 г.), весной, как раз тогда впервые было разрешено женское сумо и сумо слепцов.

Мать Матакити вскоре умерла, и он стал зарабатывать на жизнь в балагане.

Матакити очень любил свой сценический костюм с клетчатым узором, и только ему позволено было зваться Итимацу Кодзо — Клетчатый Воришка — даже после того, как он вступил в воровскую шайку. А когда пошли судимости, то на правой руке у него один за другим стали появляться решетчатые квадраты, их было уже три. Если он вздумает добавить еще один, то до татуировки дело не дойдет, его просто казнят, ибо такова кара, предусмотренная властями за воровство.

3

Весной следующего года, 6-го года эры Хорэки (1756 г.), О-Маю наконец-то решилась. Матакити тоже был полон воодушевления:

— Если О-Маю-сан пойдет за меня замуж, я хоть в огонь прыгнуть готов.

Не похоже было, чтобы он лгал. Всем своим телом О-Маю чувствовала, что это не ложь.

«Безобразная», думала она о себе. Но телу, которому вынесен был такой приговор, ласки Матакити внушили ранее неведомую истину — какую? И с каким чувством сам Матакити принимал любовь О-Маю?

Как женщина, О-Маю ощутила уверенность в себе настолько, что особенных доказательств любви ей теперь не требовалось, и она открыла все отцу, Дзюэмону. Сказала, что уходит из дома — берите, мол, Хикотаро в семью, пусть он продолжит торговое дело «Симая».

Отец до сих пор делал вид, что не замечает дочернего беспутства, надеялся, что все как-нибудь уляжется, но теперь и он испугался.

В решимости О-Маю было что-то величественное.

Дзюэмон и его жена устали противиться очевидному и поняли: хоть уговаривай дочь, хоть брани, управы на нее больше нет. И все-таки они пытались на нее повлиять, робко урезонивали:

— Да ведь он вор! И потом, когда мужчина младше женщины…

— Матакити станет честным человеком. Я его заставлю. Кроме него, никто меня до сих пор не любил. Что бы люди ни говорили, мы будем вместе. А если это невозможно, мы решили вместе умереть.

О-Маю сказала это твердо, как отрезала.

А Матакити, чья физиономия еще источала едва уловимый детский запах, клялся О-Маю с таким чувством, что кровь приливала к щекам:

— Я скорее пойду опять в балаган танцевать на шаре, чем допущу, чтобы ты жила в нужде.

«Раз уж так случилось, что теперь поделаешь…» — думал отец О-Маю, Дзюэмон. А обезумевшая мать, О-Минэ, осыпала бесстыдницу дочь упреками. Когда же успокоилась и она, жалость к невезучей дочке и что-то похожее на чувство родительской вины и ответственности заставило стариков наконец умолкнуть.

Родне нельзя было прямо сказать о том, что случилось. В общем, хоть и странное это было «лишение наследства», но вид делу придали именно такой, и Дзюэмон, вручив дочери триста золотых рё, позволил ей поступать как знает.

— Не надо денег, ведь я вела себя своевольно… — О-Маю упорно отказывалась, но нельзя же было отпускать ее с пустыми руками.

— Если в течение пяти лет будешь хорошо вести хозяйство, может быть, я еще передумаю, а до тех пор домой не являйся, мы с матерью тебя не прощаем, поняла?

Отец все же настоял, чтобы дочь взяла деньги.

— Все исполню, — горячо отозвалась О-Маю.

На триста золотых рё О-Маю открыла в Фукагава, в квартале Куроэтё, маленький магазин. Галантерейную лавку. Для занавески над входом они выбрали столь дорогой сердцу Матакити клетчатый узор, и на черных квадратиках белым написали название лавки «Итимацуя».

Опускаем здесь рассказ о треволнениях О-Маю, с головой окунувшейся в новую жизнь, радость же Матакити была безграничной.

— Я ведь не из тех, кому нравится безобразничать. Один рос — ни родителей, ни братьев, с самого детства никто мне не помогал выйти в люди. А с тобой и я человеком стал!

По-взрослому выбривший лоб Матакити с большим воодушевлением ходил вместе с О-Маю учиться ремеслу купца в квартал Хондзё Аиои, к торговцу такими же галантерейными товарами (это тайно устроил Дзюэмон). А когда открылся их собственный магазин, Матакити с усердием взялся за работу.

На витрине были разложены гребни, шпильки, заколки, бумажные шнуры для волос и бумага для их изготовления, помада, пудра, а также мешочки для туалетной бумаги и табака, кошельки и всевозможные чехольчики.

Магазин стоял как раз на пути паломников в храм бога Хатимана в Томиока, да и слухи про О-Маю и Матакити распространились по всему городу, поэтому от покупательниц не было отбоя, к ним приходили по мосту Эйтайбаси даже с другого берега реки.

Матакити был счастлив. Мигом усвоивший суть купеческого ремесла, он оставлял в магазине О-Маю, а сам, взвалив на плечи товар, отправлялся торговать вразнос по всем увеселительным заведениям Фукагава. Так и шло у них дело.

Наступило лето. В Фукагава, где повсюду если не река, так иная вода, запела по болотам птичка куина.

Первого числа 6-го месяца по старому календарю принято было совершать поклонение священной горе Фудзи,[59] а потому еще накануне по всему городу Эдо разлилось праздничное оживление.

В квартале Фукагава, к западу от храма бога Хатимана, есть маленькая копия горы Фудзи, сложенная из скальных глыб, а у ее подножия — алтарь, посвященный божеству вулкана Асама.[60] В тот день толпы людей пришли сюда на поклонение.

По поручению О-Маю, Матакити тоже отправился в храм бога Хатимана за соломенной змеей, каких там продавали паломникам. Выполнив поручение, Матакити вышел на улицу перед храмовыми воротами, — и тут глаза его загорелись. Тот самый самурай!

Осенью прошлого года этот самурай пришпилил кинжалом к перилам обе руки вора-коротышки Сэна, а теперь он как ни в чем не бывало проталкивался сквозь толпу — Матакити его узнал.

В то же мгновение Матакити объял странный трепет, словно сигнал к действию.

Похоже, этот самурай часто бывал в храме Хатимана в Томиока. Может быть, в своем клане он был известным самураем… Но у Матакити не было времени размышлять об этом — повинуясь инстинкту, он пошел за самураем. Немного не дойдя до собственного дома, где в лавке ждала его О-Маю, он углубился в переулок, обогнал самурая и задворками квартала Хамагуритё кинулся к мосту Эйтайбаси. Соломенную змею он где-то обронил, бегом добежал до самой середины моста Эйтайбаси и там уже стал поджидать самурая. Наконец тот показался.

Матакити пошел ему навстречу, мурлыча какую-то песенку, чтобы скрыть сковавшее все тело напряжение.

Мост был запружен толпами паломников к горе Фудзи. Сделав вид, что он с трудом разминулся с самураем, Матакити мастерски вытащил у него кошелек и тут же затрепетал каждой жилочкой от радостного возбуждения, рожденного опасностью. Самурай ничего не заметил.

Матакити, затаив дыхание, дошел спокойно до конца моста и сразу бросился бежать. Нарочно выбрав кружной путь, он из квартала Сагатё вышел на дорогу, огибавшую столичную усадьбу князя Такэкоси, достал кошелек, с ухмылкой взглянул на него и выбросил без всякого сожаления в реку.

Чисто я сработал! Даже у Коротышки Сэна ничего не вышло с этим самураем, а меня он и пальцем не тронул.

Радость победы опьянила Матакити.

Да, но так нельзя вернуться домой! Надо купить новую змею, а то О-Маю рассердится…

В приподнятом настроении Матакити обогнул усадьбу Такэкоси, повернул направо и — обомлел от страха. Там стоял стражник городской управы Нагаи Ёгоро. Похоже, он не был на службе — без алебарды, в простом хлопчатобумажном кимоно, — однако глаза стражника Нагаи цепко следили за Матакити.

А тот как стоял, так и рухнул на колени.

В лучах заходящего летнего солнца с реки доносился надсадный скрип лодочных весел. Торговец подслащенной питьевой водой с недоумением взглянул на двоих мужчин и прошел мимо.

— Я все видел, — сказал Ёгоро. — Ты ведь должен был понимать, что будет, если снова попадешься.

У Матакити защипало в горле, да так больно, что он ни слова не мог вымолвить.

— Мы с твоей женой занимаемся у одного учителя фехтования. Хоть она и женщина, я ее уважаю… А ты разве забыл, что обещал О-Маю?

Спустя час после этого разговора Матакити пришел домой с соломенной змеей и принялся нескладно оправдываться за свое опоздание:

— Мне голову напекло, плохо стало. Пришлось немного полежать в чайной возле храма Хатимана. Так голова болит! Так болит, О-Маю!

Он попросил сильно встревоженную О-Маю расстелить постель и с головой укрылся одеялом, хотя стояла страшная жара. Обливаясь потом, он лежал без малейшего движения.

4

Зайдя в лавку и закрыв за собой боковую дверцу, Нагаи Ёгоро обратился к О-Маю:

— Мне жаль говорить тебе об этом, О-Маю, но ты должна знать…

Стоило О-Маю услышать эти слова, как она, кажется, сразу все поняла.

Лето уже миновало. После того как отшумел праздник в храме бога Хатимана, в Фукагава — и к воде, и к суше — потихоньку стали подкрадываться посланцы холодной осени.

В маленьком садике за домом стрекотали осенние цикады, вечер был лунный. Матакити еще до полудня ушел из дома, сказал, что за товаром, однако близилась ночь, а он все не возвращался. О-Маю сидела перед столиком с ужином словно окаменевшая, она истомилась от ожидания. Когда время перевалило за половину седьмого, в дверь постучали. Она выглянула и увидела стражника Нагаи Ёгоро.

Нагаи пришел один, но поверх обычного кимоно из хлопчатки на нем была форменная черная накидка хаори с тремя гербами, а за поясом торчала алебарда.

— Матакити?

— Мм…

Нагаи присел на порог.

— Я говорю тебе это только сейчас, потому что… Этим летом — да, это было в день паломничества на гору Фудзи — он совершил дурное дело на мосту Эйтайбаси.

— Но…

— Ах, ты не знала… Ну да, наверное, не знала.

Перед мысленным взором О-Маю предстала фигура Матакити, который в тот день жаловался на головную боль и до вечера пролежал, не вставая, натянув на голову одеяло.

— Ведь я тогда спустил ему с рук, О-Маю… Пожалуйста, пойми и ты меня. Как товарищ по фехтовальной площадке, я уважал твои чувства к Матакити, хотел сберечь их, сохранить…

— …

— Тогда Матакити клялся мне, что скорее расстанется с жизнью, чем нарушит зарок, обещал в другой раз так не поступать…

— Ах, вот что…

— Чего уж там говорить, по закону ему в тот раз полагалась смертная казнь. Но ведь пропали бы все твои старания, О-Маю…

— Да…

— И вот, нынче вечером опять… В квартале Бакуротё обходивший территорию сыскной агент видел, как он опять протянул руку к чужому. Сам Матакити бежал оттуда как помешанный.

— И потом? Что потом?

— Пока еще не поймали. Но агенты, которые его преследовали, кажется, направляются сюда. Теперь уже дело не ограничится лишь одним моим приговором. Но я подумал, что по крайней мере хоть свяжу его сам…

— …

О-Маю медленно поднялась и приготовила для стражника Нагаи чай.

— Благодарю.

Нагаи замолчал. Сколько времени они с О-Маю провели в молчании?

— О-Маю-сан сейчас, наверное, молит всех богов, чтобы он сюда не приходил…

— …

— Но я думаю, он придет. Хоть он и прячется от ареста, скрыться, не увидев тебя, не сможет, таков уж Матакити. Ведь он любит тебя без памяти.

Пение насекомых оборвалось. О-Маю вздрогнула. Нагаи медленно поставил чайную чашку.

— О-Маю, О-Маю!

Это был голос Матакити. Через черный ход он прошел в соседнюю с торговым помещением комнату.

— О-Маю, здесь есть кто-нибудь?

— Нет.

— Ага. Ну, ладно.

Матакити вышел из комнаты в помещение лавки. Увидев Нагаи, он весь напрягся, словно шест проглотил.

И в этот момент к Матакити подскочила О-Маю, опрокинула его на бок и прижала к полу.

Нагаи пришел в изумление.

— Прости меня, О-Маю, я не хотел. Мне и деньги были не нужны. Не собирался я этого делать…

— Но тогда зачем?

— Не знаю. Сам не понимаю, зачем… — и Матакити заревел в голос. — Я даже не заметил, как мои руки, пальцы сами вдруг заработали — вот и все…

Матакити поднял голову и посмотрел на Нагаи:

— Начальник! А ведь искоркой, с которой снова все началось, стал тот мой проступок на мосту Эйтайбаси… а потом — никто не узнает, каково мне было потом, какая это мука…

— Привычка — страшное дело. То, к чему ты пристрастился до встречи с О-Маю, было смыслом всей твоей жизни. Ну, да теперь все кончено. Пошли!

Нагаи достал веревку и встал.

— Постойте! Пожалуйста, постойте! Я сейчас…

— Госпожа О-Маю, не к лицу это вам…

— Подождите!

Крупное тело О-Маю с быстротой ветра метнулось в дом, и она исчезла в комнате.

Матакити лежал ничком, схватившись за голову. Кажется, он плакал.

Вернулась О-Маю. Наверное, не прошло и мгновения. Она вдруг схватила правую руку Матакити и замахнулась принесенным с собой тесаком для дров.

— Что ты делаешь!

Одновременно с возгласом Нагаи тесак опустился на правую руку Матакити.

— А-а!

Брызнула кровь, раздался изумленный вопль Матакити.

Все пять пальцев правой руки были отсечены тесаком.

О-Маю, придавив коленом тело мужа, который, кажется, лишился чувств, подняла залитое слезами лицо и обратилась к Нагаи:

— Господин Нагаи! А теперь?.. На этот раз, может быть… Простите его! Только в этот раз!

— …

— Если нельзя, то я, его жена, отрублю ему пальцы и на левой руке…

Лицо О-Маю стало безумным. На белых пухлых щеках виднелись брызги крови.

— Н-но…

Даже Нагаи, не мог вымолвить ни слова. И как раз в эту минуту вбежал преследовавший Матакити сыщик Ясити с двумя агентами.

— Что случилось?

У Ясити округлились глаза.

— Ясити, здесь жена отрубила мужу пальцы.

— Но…

— Ясити!

— Слушаю…

Казалось, будто стражник и сыщик молча, одними глазами, о чем-то перешептываются.

— Понял! — Ясити энергично кивнул.

— Ну, тогда… — Нагаи снова посмотрел на Ясити, — если ты согласен, я тоже не возражаю.

Ясити подал знак обоим агентам и пошел к выходу. Нагаи Ёгоро последовал за ним и, уже согнувшись в низком проеме задней двери, обернулся к О-Маю:

— О-Маю-сан! Лекаря я позову…

Родилась в Токио в 1925 г. Окончила отделение японского языка Токийского женского университета Дзёси гакуин. Работала в издательстве «Сёгаккан» редактором журналов, адресованных молодым девушкам, — «Дзёгакусэй-но томо», «Мадемуазель». В 1961 г. была выдвинута на премию Наоки за «Повесть о зеленых мхах», оставила работу в издательстве и начала сотрудничать с журналом «Киндай сэцува», который издавали писатели Рётаро Сиба и Дзюго Куроива. Там и были опубликованы ее первые произведения. В 1964 г. Митико Нагаи присуждается 52-я премия Наоки за роман «Круг пламени», в котором описывается взлет и падение трех поколений Камакурского сёгуната. Достоверность ее исторических описаний получила тогда высокую оценку не только в литературных, но и в академических кругах. Затем Митико Нагаи обратилась к истории средневековой Японии и в 1982 г. получила литературную премию, присуждаемую женщинам-писательницам, за роман «Ледяное кольцо», в 1984 г. — премию Кан Кикути за новаторский вклад в историческую прозу, а также за создание многогранной картины средневекового общества; кроме того, ей была присуждена 22-я премия Эйдзи Ёсикава за серию исторических романов «Ветер и облако». В 1994 г. в издательстве «Тюо Коронся» вышло Полное собрание исторических сочинений Митико Нагаи в 17 томах.

Звук был совсем слабый, да и был ли это звук? Скорее — дуновение ветра, слегка колыхнувшего тьму на краю открытой галереи.

— Калитка плохо прилегает.

Мунэнобу, чья рука с чайной чашкой вдруг застыла, сказал это не глядя на Мио.

— Да, кажется, так.

Мио тоже смотрела мимо него на приглушенно поблескивавшую поверхность черной чашки, которую муж держал в руках. С некоторых пор эти двое избегали смотреть в лицо друг другу даже дома. В тот момент, когда легкий ветерок снова шевельнул плетеную калитку на задах усадьбы, Мунэнобу впервые за долгое время поднял глаза и пристально посмотрел прямо в лицо Мио, а затем молча указал подбородком в сторону калитки:

— Через нее…

— Что?

Мио сначала, видимо, не поняла его. Она невольно подняла на него свои глаза с удлиненным разрезом, но Мунэнобу уже не смотрел на нее, он разрешил все одним словом:

— Уходи. Через эту калитку.

— …

— Прямо сейчас. Вместе с Аи.

— …

— Ты возвращаешься в клан Ёнэда.

— В семью Ёнэда? Вы приказываете мне вернуться в родительский дом?

— Да.

Мио пристально следила за его губами. Но на этом Мунэнобу резко оборвал разговор, отвернулся от светильника и погрузился в молчание. Его глаза, некогда сиявшие глубоким ясным светом, теперь излучали лишь тоску, а черная щетина на ввалившихся щеках производила впечатление запущенности и одичания.

Наверное, эти слова неминуемо должны были когда-то прозвучать между ними. Но разве так нужно было сказать их? И почему этим тихим осенним вечером? В словах Мунэнобу совсем не ощущалось жара ненависти или гнева, лишь холод отторжения, сухость, не допускавшая никаких вопросов со стороны Мио.

Некоторое время оба молчали. Стало вдруг невыносимо холодно, и, кроме прерывистого хора переживших свой срок осенних цикад, в ночи не было ни звука. Прислушавшись к этой безмолвной тьме, Мунэнобу коротко кашлянул:

— Уходи немедленно, сейчас ты еще, может быть, успеешь.

— …

Что значило это «успеешь»? И что будет, если «не успеешь»?

Мунэнобу снова обратил на Мио излучавший тоску взгляд:

— Ты ведь знаешь, что случится сегодня ночью?

Мио не ответила. На ее бледных щеках мелькнуло подобие улыбки.

— Как странно… Этой ночью я тоже услышала стук калитки…

— …

— Раньше вы часто говорили, что слышите звук колокольчика. А мне он был совсем не слышен.

Слух у Мунэнобу был удивительный. Вскоре после их свадьбы он иногда просыпался среди ночи и говорил:

— Колокольчик звенит.

Мио, сколько бы ни прислушивалась, ничего не слышала.

— Вам, наверное, просто кажется. Наш колокольчик давным-давно убран.

— Да нет, я ясно слышу. Вот опять…

Мунэнобу с открытыми глазами вслушивался в темноту.

После этого случая Мио вспомнила, что когда несколькими днями раньше навещала соседнюю усадьбу, там все еще не по сезону висел на стрехе колокольчик. Впрочем, это только говорится, что усадьба по соседству, а на самом деле оба дома, густо окруженные деревьями, представляли собой весьма обширные самурайские владения. Трудно было представить себе, чтобы колокольчик слышен был с той усадьбы. И все же Мунэнобу настаивал:

— Нет, я слышу. Это точно колокольчик.

Порой случалось, что уши Мунэнобу не улавливали звуков, которые слышала Мио. Например, когда во тьме издалека доносились звуки молельного гонга в храме Лотосовой Сутры, Мио их слышала, а Мунэнобу — нет.

— Да вот же, прекрасно слышно!

Мио, положив руки на широкие плечи пытавшегося приподнять голову Мунэнобу, останавливала его:

— Только не поднимайтесь, иначе не будет слышно. Попробуйте приложить ухо к изголовью. Звуки словно доносятся прямо оттуда, верно?

Мунэнобу с серьезным видом как бы пытался извлечь звуки из-под подушки, но в конце концов заявлял:

— Не понимаю. Ведь ничего же не слышно…

Слышно или не слышно? В юности они часто из-за этого спорили. Может быть, оттого, что, кроме таких пустяков, поводов для ссор у них не было.

— Странно. Неужели бывает, что люди смотрят на одно и то же, а видят разное? — недоумевал порой Мунэнобу, и вид у него был крайне озадаченный.

Тогда они оба, должно быть, не ощущали в этих словах особого смысла. Мунэнобу шел двадцать пятый год, и это был пригожий молодой человек довольно высокого роста. Говорили, что с мечом в руках он не имел равного по силе противника во всем клане Хосокава. Ученостью он также выделялся среди молодых людей своего поколения. Словом, этого юношу ждало большое будущее. Однако же Мунэнобу был не из тех, кто уповает только на будущее. Он унаследовал должность ушедшего на покой отца и получал за это годовой паек в шесть тысяч коку[61] риса, он вершил делами клана наравне со старыми вассалами и с каждым днем удостаивался все большего доверия со стороны князя. Одним словом, блестящее будущее юноши по имени Нагаока Мунэнобу Хиго-но ками уже начало сбываться.

Ко всему прочему, с детских лет он был товарищем по играм маленького Окиаки, второго сына князя Тадаоки и его общепризнанного преемника. Мунэнобу был несколькими годами старше Окиаки, и едва тот начал ходить, неотлучно находился рядом, как верный пес. Мальчики вместе подрастали, вместе читали вслух китайские книги, вместе закаляли тело верховой ездой и стрельбой из лука. С самого детства Мунэнобу с лихвой наделен был и силой и умом, и для Окиаки он был не столько вассалом, сколько другом и старшим братом.

Старший же сын князя Тадаоки, Тадатака, с ранних лет отказался от желания пойти отцовским путем, к тому же он принял христианство. Понятно, почему все вокруг считали Окиаки, второго сына, будущим князем провинции Будзэн с доходом в триста девяносто тысяч коку риса. А еще все думали, что когда Окиаки вступит в права наследника, первым среди его вассалов, без сомнения, станет Нагаока Мунэнобу. Похоже, что он действительно обладал талантом и сноровкой, позволявшими без стеснения так думать.

Мио стала невестой Нагаока Мунэнобу в девятнадцать лет. Дочь сановного самурая Ёнэда Сукээмон, подобная чистому благоуханию цветка гардении, и Мунэнобу, на которого с надеждой смотрел весь клан, стали прекрасной парой, а через год родилась их дочь Аи.

То было время, когда после битвы при Сэкигахара[62] в стране наступил мир, и клану Хосокава, получившему за военные заслуги провинцию Будзэн с доходом в триста девяносто тысяч коку риса, для управления ею требовалось все больше людей, наделенных, подобно Мунэнобу, умением руководить. Казалось, теперь его ожидает еще более славное будущее.

Однако же…

В 8-м месяце 9-го года эры Кэйтё (1604 г.) младший брат Окиаки, Тадатоси, который до тех пор находился в Эдо в качестве заложника от семьи Хосокава, вернулся домой, в провинцию Будзэн. С тех пор судьба Мунэнобу вдруг начала давать резкий крен.

Причиной возвращения Тадатоси послужила болезнь его отца, князя Тадаоки. Здоровье Тадаоки давно уже не было цветущим, он даже оказался не в силах отправиться весной в Эдо, как предполагалось ранее. Узнав о болезни Тадаоки, пользовавшегося наибольшим доверием из всех князей на острове Кюсю, и сам правитель Иэясу, и его сын Хидэтада проявили необычайное милосердие и позволили заложнику Тадатоси вернуться в свою провинцию.

Когда Тадатоси прибыл в замок Кокура, то среди прочих встречал его конечно же и Мунэнобу.

— Ну, и каков теперь господин Тадатоси? — спрашивала Мио мужа, когда он вернулся из замка. Было уже совсем поздно.

— Повзрослел так, что трудно узнать. Вот ведь как сильно может измениться человек, когда его долго не видишь. И лицом, и фигурой — вылитый старший брат. Похожи они, можно сказать, как два когтя.

— Ему ведь, должно быть, девятнадцать исполнилось? Они погодки с господином Окиаки…

— Верно. Они почти одного возраста, так что теперь их сходство будет заметно все больше и больше.

На следующий день, после того, как Мунэнобу ушел на службу, к ней неожиданно пожаловал отец, Ёнэда Сукээмон. Лицо его было как никогда бесстрастным, он сразу же повел, почти потащил Мио в дальнюю комнату и там, понизив голос, заговорил:

— Мио, господин Хиго сказал тебе что-нибудь перед тем, как уйти?

— Нет… — Мио опасливо подняла глаза на отца.

— Так… А вчера, когда вернулся домой?

— Ну, ничего особенного… Рассказывал только про господина Тадатоси.

— Про господина Тадатоси? Что именно?

— Что он замечательно возмужал.

Сколько бы она ни припоминала, Мунэнобу вчера показался ей таким же, как всегда.

Однако Сукээмон после недолгого раздумья наклонился к дочери и, словно бы решившись, проговорил:

— Знай же, Мио. Может быть, господин Хиго не вернется домой живым.

Голос у него был такой, будто слова с трудом процеживались сквозь зубы.

— Как? А-а…

— Тише, Мио.

— Почему, почему это…

— Из-за господина Тадатоси. На самом деле…

Возвращение Тадатоси, как сказал Сукээмон, связано было не только с намерением навестить больного отца. Тадатоси прибыл по тайному поручению Иэясу и Хидэтада. Правители Токугава решили сделать наследником Тадатоси, а князю Тадаоки объяснить свое решение примерно такими словами:

— Здоровье князя, который с весны постоянно хворает, вызывает у нас беспокойство. Каждодневные заботы и дела, должно быть, не позволяют князю спокойно отдохнуть. А если бы вам назначить себе преемника, чтобы он освободил вас от множества дел и вы могли бы всецело посвятить себя заботам о собственном здоровье — как бы вы на это посмотрели? Поскольку доход клана Хосокава триста девяносто коку риса… Но конечно же, более всего хотелось бы позаботиться о здоровье и долголетии князя, ведь это дело государственное…

— Но ведь наследник в клане есть, это господин Окиаки! — Мио невольно повысила голос, но Сукээмон остановил ее.

— Верно, но это известно лишь в пределах клана Хосокава, открыто об этом не объявляли.

— Да, но… ведь именно потому заложником в Эдо отправили третьего сына, господина Тадатоси, верно?

— Ох, отправили-то потому. Но когда есть приказ из ставки сёгуна — все меняется.

Отец рассказал, что клан Хосокава до позднего вечера тайно совещался, охваченный ужасом после полученного через Тадатоси известия о планах сёгуна Токугава.

— И что же, возразить никак невозможно?

— Трудное нынче время…

Сукээмон не стал продолжать. Хотя сторонники клана Токугава вышли победителями в битве при Сэкигахара, они все время помнили про Тоётоми Хидэёри,[63] который находился в Осака, и без нужды раздували опасения, выведывая, кто из князей стоит на стороне Тоётоми, а кто поддерживает Токугава… Вот и теперешний вопрос с наследником, возможно, был пробным камнем для клана Хосокава. С ответом следовало проявить особую осмотрительность. Если клан отвергнет Тадатоси, которого хорошо знают сёгуны Иэясу и Хидэтада, то тем самым он как бы даст прощупать свое нутро. Вот и получается, что иного выхода нет: Окиаки должен уступить свое место наследника…

— И теперь…

Сукээмон стал совсем скуп на слова:

— И вот, Мио… Уговорить Окиаки отречься придется господину Хиго…

— Неужели сделать это велели Мунэнобу? Ему это приказали?

— М-м… Ну да… Если бы господин Окиаки совершил какой-то промах, тогда дело другое, но ведь никакой вины на нем нет, кто же сможет прямо объявить ему, что надо вдруг отказаться от места княжеского наследника? Ну а если это будет господин Хиго, с которым он с детства был близок…

— И что, Мунэнобу согласился это исполнить?

— Ну, сначала он упорствовал, однако после того как его специально вызвал к себе князь и они долго говорили наедине…

— Ах, так… — Мио слегка кивнула головой и словно сама себе, пробормотала:

— Но ведь… Ведь он, когда вернулся, ничего не сказал…

— Вот потому…

Сукээмон осекся. Заглянув в глаза Мио, он понял что они, отец и дочь, думают сейчас об одном и том же. Сомнений нет, Мунэнобу решил умереть и потому согласился исполнить это поручение. Юный Окиаки наверняка будет против столь безосновательного решения. И тогда Мунэнобу возьмет ответственность на себя и совершит харакири.

Внезапно Сукээмон встал. Вероятно, больше не в силах был смотреть в глаза дочери. А может быть, сердился на себя за это.

— Мне пора.

Пребывая в самом дурном настроении, он сказал только это и вышел из комнаты так же быстро, как и вошел сюда.

Провожала она отца или нет, делала ли что-то потом или ничего не делала, и главное, сколько времени прошло — ничего этого Мио не помнила. Пришла в себя, когда поняла, что сидит в своей комнате перед зеркалом.

Почему зеркало? Ведь столько всего нужно сделать! А где Аи? Прежде всего надо найти Аи. Аи, Аи, где же она…

Голос Аи словно откликнулся ей, чуть слышно доносясь откуда-то издалека. Аи звала мать непослушным пока еще языком:

— Мамуля, мамуля! Мама — где? Папа — домой!

Мио слышала это как будто бы во сне. Но Аи позвала снова:

— Мама! Папа…

Тут только Мио наконец опомнилась и выбежала в коридор.

Это и вправду был Мунэнобу. На фоне белых цветов хаги,[64] украшавших залитую сумеречным светом прихожую, на пороге комнаты черным силуэтом выделялась его фигура, казавшаяся непомерно большой.

— Пожалуйте домой!

Не сходя с места, Мио упала на колени и закрыла лицо рукавом. Дрожь во всем теле не унималась. Ей было не до того, чтобы беспокоиться, что подумают слуги.

— Огонь-то почему не зажгли? Темно ведь уже.

Голос Мунэнобу, легко подхватившего на руки Аи, ничуть не изменился.

Этой ночью, лежа на груди Мунэнобу, Мио без конца повторяла, словно в бреду:

— Вернулся, вернулся…

А он с удивлением смотрел, как содрогается и бьется ее тело:

— Да что с тобой? Вот странная какая…

Когда он, успокаивая, гладил ее своей теплой рукой, Мио дрожала еще сильнее. Знать больше ничего не хотелось. Радость была уже в том, что Мунэнобу здесь, он вернулся.

Однако когда через несколько дней Мио навестила родительский дом, то заметила в отношении к ней отца что-то новое. Сукээмон, который недавно так тревожился за зятя, что бежал к ней бегом, кажется, совсем не рад был тому, что Мунэнобу вернулся невредимым, более того, явно избегал говорить об этом.

Когда Мио без всякой дурной мысли завела об этом разговор, отец оборвал ее.

— Да, говорят, что господин Окиаки дал свое согласие…

И, продолжая смотреть в сад, холодно добавил:

— Кажется, я ошибся в господине Хиго.

Постепенно Мио заметила, что не только Сукээмон, но и другие люди вокруг них стали менять свое отношение к Мунэнобу. К примеру, Масуда Сигэмаса. Он был сыном самурая самого низкого звания, иногда посещавшего дом Нагаока, однако благодаря рекомендации Мунэнобу, который узнал о его мастерстве фехтовальщика, был взят на должность конюшего. Так вот, даже этот Сигэмаса, который прежде заглядывал к ним беспрестанно, теперь и близко не показывался. Когда же после долгого перерыва он явился с хурмой — мол, первые плоды созрели в садике на заднем дворе, — то положил гостинец на крыльцо и тут же собрался бежать. Мио его окликнула:

— Как там господин Мунэнобу, как ему в последнее время служится в замке?

— Да… Вроде бы все как прежде…

— Даже теперь, когда господин Окиаки отошел от дел?

— Ну…

Сигэмаса замялся, будто затрудняясь с ответом.

— Правда ли, что все идет по-прежнему? Господин Мунэнобу ничего мне не рассказывает…

Поскольку Мио завела такой разговор, у Сигэмаса, который словно только об этом и думал, загорелись глаза:

— Ничего не изменилось, госпожа! Только…

— Что?

— Именно это всех и удивляет!..

— Это как же?

Словно желая разом избавиться от того, что его переполняло, Сигэмаса по-мальчишески выпалил:

— Господин Окиаки отошел от дел. А у господина Хиго все, как раньше. Потому-то все и говорят! Будто бы господин Хиго совершил сделку с князем… Ведь они в тот вечер долго вдвоем что-то обсуждали, верно? Вот и говорят, что господин Хиго продал господина Окиаки в уплату за свое продвижение по службе.

— Неужели так и говорят?

— Да. Я этому верить не хочу. Но все, все так говорят…

Полные слез глаза Сигэмаса настойчиво вопрошали Мио.

3

Скорее всего Мунэнобу с самого начала не должен был принимать на себя поручение уговорить Окиаки, пусть даже из-за этого ему пришлось бы вспороть себе живот. Ну а если не оставалось ничего другого, как повиноваться, то он должен был вместе с Окиаки покинуть все свои посты. Нет, более того, ему следовало умереть, возложив на себя ответственность за то, что вынудил безвинного Окиаки принести эту жертву.

Нагаока Хиго — человек, который упустил свое время умереть.

Эту дурную славу Мунэнобу сам раздувал своим поведением. Он и виду не подавал, что его задела отставка Окиаки, и как ни в чем не бывало продолжал исполнять свои служебные обязанности. Однако теперь все, что прежде привлекало к нему людей — мастерство владения мечом, ученость, — вызывало только неприязнь.

— Так вот кем оказался этот Нагаока Хиго!

— Только в трудное время познается истинное лицо человека… Не может же быть, чтобы господин Окиаки знал, что он таков, и все же приблизил его к себе?

Эти разговоры стали понемногу доходить и до ушей Мио, однако гораздо больше тревожило ее другое — Мунэнобу ни во что ее не посвящал.

А ведь он был человеком открытым, дома любил поговорить, взять хотя бы пустяковые споры про колокольчик, слышен он или нет. Теперь Мунэнобу с каждым днем становился все более скупым на слова, а если Мио пробовала затронуть больную тему, на его лице появлялось выражение откровенного недовольства, и он отворачивался. Словно грубо отстранял протянутую ему руку.

А может быть, господин Мунэнобу в глубине души и сам понимает, что упустил момент, когда следовало покончить с жизнью…

Мио порой думала так, наблюдая за Мунэнобу, — когда он оставался наедине с собой, в глазах его копился тяжелый блеск, которого не было раньше. И постепенно воспоминание о той радости, которая пронзила все ее существо, когда Мунэнобу вернулся домой невредимым, превратилось в тяжкую, давившую плечи ношу.

А может быть, все это ее домыслы, может быть, Мунэнобу равнодушен к людскому суду? Она и так была во власти сомнений, а тут еще муж своим поступком решительно продемонстрировал, что игнорирует мнение окружающих.

Он решил навязать Окиаки роль заложника в Эдо, вместо его младшего брата Тадатоси.

— Ну, уж теперь… Теперь я не прощу.

Ёнэда Сукээмон произнес это при Мио, словно выплюнул.

— Стащить господина Окиаки с места наследника, да еще и изгнать его в Эдо! Да человек ли он? Презренный тип…

Губы его дрожали, он посмотрел прямо на Мио и, четко произнося каждое слово, отрезал:

— Больше ноги моей не будет в вашем доме.

— …

— Попробуй-ка посмотреть на всё это глазами господина Окиаки — разве согласится он принять унизительное изгнание в Эдо? Ну а если… Тогда, пусть даже господин Окиаки убьет Хиго…

На мгновение Сукээмон умолк. Затем, отводя взгляд от лица Мио, он все же закончил:

— Теперь я уже не смогу так же горевать, как в прошлый раз.

Больше Мио не видела отца. Была ли причиной тому глубокая сердечная рана или что-то еще, но только через некоторое время у Сукээмона случился удар, и он скоропостижно покинул этот мир. Последние слова упрямого старика повелевали не являться на его похороны ни зятю, ни дочери.

Отторгнутые даже семьей, Мунэнобу и Мио теперь оказались в полной изоляции. Все в округе большого замка Кокура с доходом в триста девяносто коку риса словно только и ждали дня, когда Нагаока Хиго погибнет от меча Окиаки.

Однако Мунэнобу не убили. Да и могли ли его убить, если он все же уговорил Окиаки и добился от него согласия ехать в Эдо.

— Страшный человек этот Хиго!

— Интересно, какие же он сумел найти слова, чтобы поддеть на крючок господина Окиаки!

Изворотливость Мунэнобу пугала людей и заставляла их придерживать языки, однако неприязнь к нему, похоже, возросла еще больше. Призамковый город Кокура наполнился слухами, будто Хиго, так сказать, нацепил на шляпу все свои чины и принудил лишенного всякой власти затворника Окиаки отправиться в Эдо.

Среди всей этой хулы Мио снова встречала мужа, вернувшегося домой живым и невредимым, но теперь чувства ее переменились.

Она радовалась, что он жив и что он вернулся. Но вместе с тем на душе становилось все тяжелее, и не находилось слов, чтобы рассказать про этот невыносимый гнет. Нет, она не придавала значения дурной молве. Но одно то, что муж не позволял ей заглянуть в свое сердце и она не могла понять, почему он поступает так, а не иначе, повергало ее в полную растерянность.

Этой ночью Мио толкала, трясла Мунэнобу и, как несмышленый ребенок, без конца твердила:

— Ну, ну скажите же, скажите! Зачем, почему вы так делаете?

— Я не думаю о людских пересудах. Да, я суров… А то, что все меня оставили…

Мио колотила кулачками по широкой груди Мунэнобу, и та сотрясалась, подобно стволу большого дерева.

— Ну, ну же…

Расталкивая его, Мио вдруг поняла, что она, быть может, так ничего о нем и не знает. Они привыкли друг к другу, привязались, полюбили, но этот мужчина, тело и сердце которого, как ей казалось, она знала до самого последнего уголка и который всю ее умещал на своей груди, на самом деле был ей совершенно непонятен.

Его грудь под ее руками вдруг показалась ей совсем чужой. Она прекратила трясти его, но тут Мунэнобу порывисто ее обнял.

Дыхание его было неукротимо страстным, он никогда прежде не сжимал ее в объятиях так крепко и горячо, но Мио оставалась холодна. Он же был нарочито груб, как будто бы меньше всего старался доставить ей радость.

Когда тела их разъединились, Мио в темноте почувствовала, что Мунэнобу лежит с открытыми глазами. Она повернулась спиной к его теплому, крепкому, упругому телу и закусила губы.

С этого дня они стали избегать взглядов друг друга. Мио молча приготовила для Мунэнобу все, что нужно было в дорогу, поскольку он сопровождал Окиаки в Эдо.

На исходе 9-го года эры Кэйтё (1604 г.) господин Окиаки выехал из замка Кокура. Поверх косодэ[65] с серебряной набивкой на нем был жилет из алого сукна, которое привозят южные варвары,[66] и верхом он выглядел очень внушительно. На его довольном лице ничуть не заметно было печали смещенного со своего высокого места наследника, который едет теперь в столицу, чтобы стать заложником.

— Господин — он и есть господин!

Эти слова люди произносили и с болью, и с благоговением, в то время как Мунэнобу с бесстрастным лицом следовал за Окиаки среди толпы провожавших.

Заметно заострившиеся скулы и круги вокруг глаз придавали четко вылепленному лицу Мунэнобу суровое выражение.

Затаив дыхание, люди наблюдали за странной церемонией выезда из ворот господина и вассала, которые, должно быть, когда-то связали свои судьбы клятвой верности.

— Глянь-ка, Хиго едет продавать господина Окиаки.

Слышал ли Мунэнобу, как кто-то тихонько это шепнул?

Вопреки тому, что здешние края зовутся южными, дул холодный ветер последнего месяца года, но Мунэнобу направлял коня прямо навстречу ветру, держа голову высоко и даже надменно.

Катастрофа разразилась через десять дней.

По дороге в замок Эдо была сделана остановка в Киото, в храме Кэнниндзи, и здесь Окиаки неожиданно отказался ехать дальше и принял монашеский постриг.

— Не выйдет у Хиго продать Окиаки!

Вдогонку за первым известием пронесся слух, будто бы эти слова произнес облачившийся в наряд странника Окиаки, и при этом он якобы с ненавистью глядел прямо в лицо Мунэнобу.

Для клана Хосокава это было серьезное происшествие. Если уж заложник отказался ехать в Эдо, то теперь правительство Токугава могло выдвинуть против семьи Хосокава любые обвинения, возразить было нечего. Однако поначалу в клане не столько высказывались опасения относительно будущего, сколько гремели голоса сочувствия в адрес Окиаки.

— Того и следовало ожидать. Есть же предел терпению!

— С самого начала ему это навязали. Хиго ведь силой потащил его в Эдо.

— Ну, уж теперь-то Нагаока Хиго едва ли вернется живым.

Однако предположения многих и многих были обмануты, время шло, а известие о том, что Хиго вспорол себе живот, все не приходило. Более того, через некоторое время Мунэнобу явился в замок Кокура с тем же высокомерным видом, с каким он его покидал.

— Ну, этот Хиго…

— И как бесстыдно ведет себя!

Постепенно негодование в адрес Мунэнобу сменилось пониманием всей серьезности происшествия.

Над кланом Хосокава нависли грозовые тучи. Князь Тадаоки, превозмогая болезнь, отправился в Киото. Внешне это выглядело как визит с поздравлениями в адрес сёгунов Токугава, отца и сына, прибывших в Киото по случаю назначения Хидэтады на пост правителя. Разумеется, это путешествие в Киото было предпринято, чтобы оправдаться перед сёгунами Токугава и принести извинения.

То, что Тадаоки лично явился с повинной, принесло свои плоды, и дело уладили на том, что будет прислан другой заложник. Однако, судя по всему, сёгуны Токугава продолжали неприязненно относиться к клану Хосокава, и впоследствии еще не раз гонцы отправлялись в Эдо для переговоров.

Но Мунэнобу не умер и на этот раз. Казалось непостижимым, что главный виновник происшествия, поставившего под удар весь клан Хосокава, все еще продолжал оставаться в живых. Однако князь Тадаоки сдержал свой гнев, предоставил выносить решение самому сёгуну Токугава, и потому на некоторое время суд и наказание были отложены.

Но теперь уже судьба Мунэнобу, можно сказать, была предопределена, и дело шло к концу. Этот человек, который, казалось, до такой степени цеплялся за свою жизнь, что пренебрег и здравым смыслом, и долгом, на этот раз уже не должен был ускользнуть.

В примолкнувшем доме Мунэнобу, где и слуг-то почти не осталось, за закрытыми воротами дни тянулись в зловещей тишине. В глазах Мунэнобу все чаще появлялся мрачный блеск, и временами он мучил Мио все теми же порывистыми пылкими объятиями, которые едва ли сулили ей радость. Но и в такие минуты Мио упорно отводила свой взгляд от Мунэнобу.

Несколько месяцев продолжалась эта странная жизнь, когда они, отворачиваясь друг от друга, ждали наступления некоего часа.

4

— Ты ведь знаешь, что произойдет сегодня?

Для этих двоих не требовалось иных слов.

— Кажется, от правителей Токугава пришло распоряжение убить меня.

Когда он сказал это, Мио тихо опустила голову и поднялась с места. Мунэнобу, державший в руке чайную чашку, застыл с ней, опустив веки. Осязая мягкую тяжесть черной глины, он как будто бы силился еще раз уловить тот приглушенный звук, который послышался ему некоторое время назад.

То был едва слышный скрип бамбуковой калитки. На этот раз не ночной ветер должен был потревожить ее, а Мио и Аи. Звука все не было слышно.

Мунэнобу терпеливо ждал.

Но звука не было…

Пробило четыре с половиной стражи.[67] Мунэнобу поднялся.

— Ты не успеешь, Мио!

Он увидел ее в то же мгновение, когда открыл дверь в соседнюю комнату. Облаченная в белое, Мио лежала с безупречно пронзенной кинжалом шеей.

— Мио!

Как давно он не называл ее по имени…

Немного поодаль лежало тщательно сложенное белое кимоно, приготовленное, как следовало думать, для Мунэнобу, а сверху была оставлена прощальная записка.

«О том, что случится сегодня ночью, я знала еще до того, как Вы мне сообщили. Меня известила по секрету моя мать. Она сказала, что сегодня утром посланец от князя тайком передал ей, что Мунэнобу убьют но меня и Аи хотят спасти и повелевают немедленно отозвать нас в родительский дом. Я отказалась. Но не потому, что непременно хотела последовать за Вами, а потому, что не хочу больше жить. Много раз Вы пропускали тот час, когда следовало умереть. Может быть, Вы и на этот раз хотите поступить так же. Но я уже устала. Слуга моей матери увел Аи, она ничего не знает и останется в доме Ёнэда».

Когда он дочитал записку до конца, то услышал настойчивый стук в ворота и шум голосов.

— Высочайшее повеление!

— Нагаока Хиго, слушай высочайшее повеление!

Отослав прочь слугу, Мунэнобу сам открыл ворота. Навстречу ему первым шагнул не кто иной, как Масуда Сигэмаса.

— Сигэмаса! Исполнить приговор послали тебя?

— Д-да… Высочайшее повеление…

— Ну, входи, — впустил он попятившегося было Сигэмаса. Когда они вошли в комнату, где совсем недавно супруги пили чай, Сигэмаса порывисто выбросил обе руки вперед и сложил их перед грудью.

— Простите меня, господин Хиго! Негоже мне поднимать меч на господина Хиго, который так долго был моим благодетелем. Но высочайшим повелением требуют, чтобы исполнил дело непременно Сигэмаса.

— О, вот как распорядился князь!

Увидев на щеках Мунэнобу тень легкой усмешки, Сигэмаса наконец вернул себе решимость:

— Высочайшее повеление гласит… — начал он с новыми силами, но Мунэнобу небрежным взмахом руки остановил его:

— Ну, ну, оставь. Я знаю решение князя, еще не выслушав его.

— …

— Сигэмаса!

— ?

— Ты, наверное, думаешь, что я потерял совесть, раз дожил до такого времени.

— …

— Нет, я уже не убегу и не спрячусь. Жизнь Мунэнобу подошла к концу. — Сказав это, он снова усмехнулся. — Впрочем, жизнь Мунэнобу кончилась еще тогда, когда вернулся Тадатоси.

— Как? Что вы такое говорите?

— Мунэнобу должен был вспороть себе живот, когда ему приказали склонить к отставке господина Окиаки. Разве не так?

— …

— А знаешь, Сигэмаса, почему я этого не сделал?

В глазах Сигэмаса отразилось некоторое смятение.

— Вспороть себе живот мне помешали тогдашние слова князя.

Мунэнобу вспомнил, как они остались наедине с князем в тот вечер несколько лет назад, когда возник вопрос о наследнике. Тогда оба они почти ничего не говорили друг другу. Только одно сказал князь Тадаоки, пристально глядя на Мунэнобу больными измученными глазами:

— Хиго, не умирай, пока я не скажу тебе — умри.

Уже принявший решение покончить с собой, Хиго истолковал тогда эти слова князя так, что не следует совершать харакири той же ночью. Но потом он стал понимать, что князь Тадаоки уже в то время предвидел все, что повлечет за собой история с назначением преемника.

Позже, когда отправляли Окиаки заложником в Эдо и он, сопровождавший заложника, вернулся ни с чем, они не обсуждали это с князем. Однако в ушах его еще громче звучали слова князя Тадаоки: «Не умирай, пока я не скажу».

И Мунэнобу терпел. Никому не говоря ни слова, не открывая тайны даже Мио, он молча продолжал жить. Потому что пока тянулась эта его жизнь, он стал постигать, что значили слова Тадаоки «не умирай».

Если бы его не стало, то вслед за ним, быть может, не стало бы еще кого-то, и еще, и еще… да что там — сам князь, возможно, лишился бы жизни. Чтобы предотвратить это, князь сказал «не умирай». Ведь ради того, чтобы уберечь от смерти даже одного-единственного человека, Мунэнобу, князь Тадаоки все это время продолжал переговоры с сёгуном Токугава, на стороне которого была сила. И вот только теперь он в конце концов склонился перед этой силой и прислал к Мунэнобу того, кто должен исполнить приговор.

— Да, Сигэмаса, князь лучше всех знает, почему я продолжал жить.

— Князь?

Мунэнобу ничего не ответил на вопрос, читавшийся в глазах Сигэмаса. В этот час смолкли и голоса цикад в саду, и выкрики людей у ворот едва доносились сюда, как будто это было где-то далеко-далеко. Кроме двоих мужчин, сидящих лицом к лицу, все вокруг поглотила безмолвная тьма.

Наконец Мунэнобу произнес, словно выдохнул:

— Страшно для самурая оставаться жить, когда следует умереть.

— …

— Но теперь довольно. Наконец, мой час настал.

— Господин Хиго… — Сигэмаса порывисто придвинулся ближе, как будто бы его осенила догадка.

— Ладно, Сигэмаса, ладно. С тебя довольно одного удара.

— Но…

— Не надо задумываться о том, что ты убиваешь меня, человека, который сделал тебе добро. Потому что есть поступки, которые человеку приходится совершать вопреки желанию, и есть другие, которые при всем желании совершить невозможно.

— Д-да. Но… Князю… Ему сказать что-нибудь?

— Ничего говорить не нужно. Впрочем, пожалуй, вот что…

На миг опустив веки, Мунэнобу прибавил:

— Передай только в храм Кэнниндзи, господину Окиаки. Скажи, что Мунэнобу наконец-то взрезал себе живот.

— Господину Окиаки?

— Да, — Мунэнобу едва заметно улыбнулся. — Люди болтают всякое, но лучше всех на этом свете знает меня он. И даже зная меня, он не смог удержаться от своего поступка. Когда он принимал постриг, то сказал: «Прости меня, Хиго».

— Так, значит, господин Окиаки…

— Да. Хотя чем дальше, тем вернее я был обречен на смерть, господина Окиаки винить в этом не хочу. Пожалуйста, помни об этом.

Сигэмаса так и остался сидеть с поникшей головой, а Мунэнобу поднялся с места.

— Я только переоденусь. Смотри не оплошай, удар должен быть мастерский.

В соседней комнате, продевая руки в рукава белого кимоно, он смотрел на мертвое лицо Мио. На нем совсем не было печати страдания, оно было безупречно, как лицо восковой скульптуры.

— Мио, — попробовал он тихонько позвать.

Выслушать его теперь должен был бы не Сигэмаса, а Мио.

— Прости, Мио. Так до конца я ничего и не сказал тебе.

Безудержный порыв все рассказать Мио охватывал его не однажды. Однако мысль о том, что этого не должен знать никто, кроме него и Тадаоки, замыкала ему уста на самом краю.

Мио умерла, так и оставшись в неведении. Мио решила умереть, потому что устала жить. Мунэнобу думал, что после того, как отправит Мио в родительский дом, он все поведает ей в прощальном письме. Но Мио умерла, не узнав даже об этом.

— Ты слишком поспешила, Мио, — печальная улыбка мелькнула на его лице. — Вот мне уже можно. Князь взял в залог мой смертный час, а я лишь ждал, когда мне возвратят его. За это время я имел возможность сам взвесить и свою жизнь, и свою смерть, помимо того, что цену им высчитывал князь. Но, Мио…

Конечно, никто не желал ранить ее. Тадаоки, у которого на шее висит удел с доходом в триста девяносто тысяч коку риса, управляет им в меру своих сил. Окиаки же избрал себе судьбу, которую трудно было не избрать в его положении. А если уж говорить про Токугава Иэясу, который дал толчок всем случившимся событиям… Так ведь он, может быть, не замышлял никаких особенных интриг, всего лишь отдал приказание… Возможно, ему просто понравился сметливый Тадатоси заложник в Эдо, которого он часто видел подле себя.

Заметили ли все те, в чьих руках власть, как из хитросплетения судеб людей, вовсе не желавших зла, нежданно образовался уродливый узел? Да, Тадаоки до последней минуты помнил про семью Нагаока и даже хотел спасти Мио. Только догадывался ли он, что этим нельзя было уберечь ее душу…

Нечто более могущественное, чем каждый из этих людей в отдельности, подточило за несколько лет жизнь Мио. И не только ее жизнь. Это же нечто заставило замкнуться Мунэнобу и разрушило отношения между ними двумя. Как глубока та рана, которую без всякого злого умысла нанесли их любви, Мунэнобу еще раз почувствовал теперь, когда не стало Мио.

Долго он стоял так и, не сходя с места, смотрел на Мио.

Он решил умереть, ничего не сказав про нее Сигэмаса. Наверняка будет много шума, когда ее найдут во время обыска в доме. Вероятно, гибель Мио «во имя супружеской верности» глубоко растрогает людей.

Но ведь это теперь уже не важно. К Мио все это не имеет никакого отношения.

Пока Мунэнобу сам себе бормотал все это, донные слои окружавшей его темноты чуть заметно дрогнули. Наверное, это ветер, чуть колыхнув плетеную калитку, полетел прочь.

Родился в 1912 г. в префектуре Нагано. Окончил основное отделение училища радиотелеграфной связи, поступил на работу в Центральное метеорологическое бюро, где работал до 1966 г. В 1949 г. под влиянием бестселлера «Падающая звезда жива», написанного его женой Тэй Фудзивара в жанре дневника репатриированных из Маньчжурии японских поселенцев, он написал и в 1951 г. опубликовал по частям повесть «Предание о силаче-носильщике», которая получила первую премию журнала «Санди майнити». Повесть вышла потом отдельным изданием и получила 34-ю премию Наоки. Писателю особенно удавались произведения на тему связи человека с природой; среди вершин его творчества — «Вдали от всех», «Набережная славы» и наиболее значимые из его произведений на исторические темы — «Полководец Такэда Сингэн», серия, печатавшаяся с продолжением в течение восьми лет и в 1974 г. награжденная 8-й премией Эйдзи Ёсикава, а также ее продолжение «Полководец Такэда Кацуёри». Миллионными тиражами вышли книги «Полководец Нитта Ёсисада» и «Путь к смерти по горе Хаккода-сан», ставшие бестселлерами в области исторической документальной прозы. В 1974 г. издательство «Синтёся» опубликовало 20-томное Полное собрание сочинений Дзиро Нитта, завершили его в 1982 г. дополнительные 11 томов. Писатель умер в 1980 г.

Ливень зачастил еще пуще, потом ненадолго утих, но вскоре снова послышался шум капель. Стояла душная ночь.

Восемнадцатого дня 15-й луны 13-го года Эйроку (1560 г.) в горной крепости Киёсу, замке Ода Нобунага,[68] где курился туман от нескончаемых дождей, горели огни: в главной приемной замка шел военный совет.

Сорокатысячная армия Имагава Ёсимото,[69] объединившего под своей властью провинции Цуруга, Тоотоми и Микава, приближалась к Куцукакэ, к границе провинции Овари. Под напором войск Имагава Ёсимото, наводнивших округу, как воды разлившейся реки во время муссонных дождей, форты Нобунага пали один за другим.

Для Имагава Ёсимото враг оказался неожиданно слабым, а Ода Нобунага, столкнувшись с угрозой нападения армии, мощь которой превосходила воображение, чувствовал себя попросту безоружным.

Военный совет должен был решить, какую тактику избрать — нападение или оборону.

Сакума Нобумори настаивал, что надо выйти из замка и принять сражение, Сибата Кацуиэ утверждал, что наилучшая тактика — остаться на позициях в крепости и отбить атаку армии Имагава. Главный управляющий клана Ода, Хаяси Садо-но ками, хранил тяжелое молчание, но на его лице было написано: теперь, когда расстановка сил стала окончательно ясна, самая выгодная тактика — по возможности заключить перемирие с Имагава Ёсимото. Однако предложить такое Нобунага он не решался и потому не говорил ни слова. Остальные сидевшие в ряд на этом совете уже высказались о своих предпочтениях — кто за атаку, а кто за оборону крепости.

От того, как разрешится ситуация, зависело все — поднимется род Ода или падет, да и жизни присутствующих также зависели от этого. Доводы в защиту своей точки зрения приводили в основном сторонники решительных действий, сторонники перемирия помалкивали. Обсуждение главного вопроса на совете то и дело превращалось в бурный спор.

— Это что же, вы предлагаете отдать на погибель форты Такацу и Марунэ? — гневно вопросил Сакума, обращаясь к Сибата. При этих словах брови Нобунага, до тех пор молчавшего, шевельнулись. Форт Такацу защищал его родственник, Ода Гэмба-Нобухира, а форт Марунэ — старший брат Сакума, Дайгаку-Морисигэ.

— Вовсе не на погибель. Как только мы примем решение удерживать эту крепость, Имагава немедленно направит сюда свои главные силы, стало быть, его войска, осаждающие форты Такацу и Марунэ, окажутся ослаблены, и тогда мы сможем, по обстоятельствам, вывести наши войска из обоих фортов и нанести удар по армии Имагава с тыла, — сказал Сибата Кацуиэ.

— Такая тактика мне давно известна и без ваших поучений! — закричал Сакума Нобумори. — Но дело-то в том, что, по донесениям разведчиков, войска Имагава уже приступили к осаде и форта Такацу, и форта Марунэ. Скорее всего, все силы Имагава будут брошены на их захват. Когда оба падут, враг целиком передислоцируется в сторону Нагоя, и тогда уже вся провинция Овари точно станет добычей Имагава. Именно форты Такацу и Марунэ — наша линия жизни!

Однако сторонников Сакума среди присутствовавших офицеров было не так-то много. Ведь даже если вывести в атаку все войска, находящиеся в крепости Киёсу, их будет меньше тысячи. Тысяча всадников против сорокатысячной армии — это просто ничто, яснее ясного. К тому же форты Такацу и Марунэ — скорее небольшие укрепления, чем форты. Враг легко может подавить их одной своей численностью. Помогай им или нет — очевидно, что сорокатысячная армия мгновенно раздавит их в лепешку. Замок Киёсу — единственный в Овари, который можно назвать крепостью. Крепость для того и существует, чтобы малыми силами суметь отразить нападение большой армии, для таких случаев ее и возводят. Чем больше горячился Сакума Нобумори, тем больше мнение совета склонялось в пользу противоположного решения. Нобумори бросил умоляющий взгляд на Нобунага. Достаточно было одного его слова, и, что бы ни говорили остальные, оно перевесило бы и положило конец спору. Сакума Нобумори надеялся, что в последнюю, решающую минуту Нобунага поддержит его точку зрения. Такое у него было предчувствие. Сакума казалось, что его страх потерять старшего брата передастся Ода Нобунага, который тоже не захочет потерять Ода Нобухира. К тому же он не сомневался: даже если бы не было этих кровнородственных связей, все равно Нобунага в создавшейся ситуации предпочтет выступить навстречу врагу и атаковать его.

А Нобунага продолжал хранить молчание. Это было странно. До сих пор военный совет еще никогда не перерастал в перепалку. Стоило Нобунага прикрикнуть, и спор тут же прекращался. Однажды сделав выбор — правильный или нет, — он держался его до конца. Такой уж был человек.

Сакума посмотрел в лицо Нобунага. Почему же сегодня он молчит? Этот вопрос явственно читался во взгляде Сакума. Нобунага поймал его взгляд и выдержал его. Выдержал хладнокровно, хотя обычно в таких случаях его ответный взгляд был полон ярости, а от крика содрогался потолок. На этот раз ничего подобного не было. Только в глазах его тлел скрытый огонь и лицо постепенно багровело. Перед вассалами стоял совсем иной, чем всегда, Ода Нобунага. Он и сам это почувствовал.

Наступила глухая ночь.

Выйдя вперед и обращаясь к Нобунага, слово взял Хаяси Садо-но ками:

— Как изволите видеть, военный совет зашел в тупик. Будь то мир или война, все равно надо быть готовыми к сражению, поэтому мы нижайше просим изъявить нам ваше соизволение. — Хаяси низко склонил голову перед Нобунага. Это тоже был для Нобунага повод вспылить. Сказавши «мир или война», Хаяси хотел тем самым спросить — покоримся или будем сражаться? Сейчас мир уже невозможен, а он говорит о мире — Нобунага читал в его душе, как в открытой книге.

«Вот ведь идиот».

В другое время Нобунага разгневался бы на такое. Разнес бы провинившегося в пух и прах, а то и приказал бы совершить харакири. Однако на этот раз он молчал. Только лицо его побелело от сдерживаемой ярости.

— Решаю остаться в крепости и защищать ее.

Бросив эти слова, Нобунага поднялся. Вот до чего дошло — дела совсем плохи, Нобунага это чувствовал. Настало время, когда большая провинция неизбежно должна будет поглотить маленькую. Разумеется, он этого и раньше опасался, но, пожалуй, как-то слишком быстро все свершилось. Было бы в запасе еще лет пять, можно было бы самому удерживать крепкой рукой провинции Овари и Мино, но теперь уже и это поздно. Разные обстоятельства оказались против Нобунага. Даже единственный оставшийся способ ведения войны — оборона крепости — тоже не сулил никаких шансов на победу. На соседнюю провинцию Мино рассчитывать не приходилось, так же как и на то, что Такэда ударит по армии Имагава с тыла. На внезапную удачу надеяться не было оснований.

Нобунага прислушался к себе. На этот раз он не чувствовал гнева не потому, что ситуация была неблагоприятной. Почему он не дал выход ярости, почему сдержал себя, даже когда Хаяси сказал и вовсе нечто несусветное? Он и сам этого не понимал. Пересев в другое место, он приказал подать сакэ.

— Ну вот, решение оборонять замок принято. Вероятно, вот-вот армия Имагава подойдет сюда и возьмет крепость в кольцо. Тогда уж не придется беззаботно распевать арии из пьес Но. Так что давайте уж сегодня ночью повеселимся напоследок…

Сказав «напоследок», Нобунага прикусил язык. «Да что это сегодня со мной такое: вместо того чтобы рассердиться, подавляю гнев, вместо того, чтобы выругать их всех, молчу, да тут еще это неудачное словцо вырвалось…»

Он велел налить себе до краев большую чашу и поднес ее к губам. В его душе разрасталось чувство отчаяния. Но полководец не должен поддаваться ему, это все равно что оробеть перед врагом; если полководец в таком настроении — войску конец.

— Ну, что приуныли? Исход сражения — это судьба. Давайте же сегодня пить и петь песни! — закричал Нобунага. Не столько для вассалов, сколько для самого себя, чтобы немного взбодриться. Теперь, когда у него прорезался громкий голос, его уже легче было узнать.

Принесли сакэ, лицо его раскраснелось, теперь он все больше походил на себя прежнего. Он даже встал и сам начал разливать сакэ по чашам вассалов. Такое случалось и раньше, когда он был в подпитии, сейчас же, на трезвую голову, это казалось несколько странным. Присутствующие, подавляя страх, по очереди протягивали ему свои чаши.

«Плохо дело, совсем как прощальный кубок получается…»

Нобунага перестал разливать по кругу вино и велел приближенным вассалам начать пение. Застучал барабанчик, послышались звуки песен, люди задвигались в танце, но среди них не было обычного оживления: те, кто пел — пели, те, кто плясал — плясали, те, кто смотрел — смотрели, но, казалось, мыслями все были далеко отсюда. К тому же в замке уже началась подготовка к осаде, слышался шум, люди беспрестанно входили и выходили. Все это не располагало к тому, чтобы беззаботно радоваться пению и танцам.

— Эй, хватит вам, остановитесь, никуда ваши танцы и пение не годятся. Вот сейчас вам сам Нобунага покажет, как надо, смотрите хорошенько!

Нобунага поднялся и, танцуя, запел на собственные слова:

— «…Сравню я век человеческий — пятьдесят лет — с чредой бесконечных превращений, и покажется он смутным сном, и найдется ли хоть один среди тех, кому было дано существовать в этом мире, кто бы сумел не погибнуть…»

Исполняя этот напев, Нобунага почувствовал, что и сам впадает в самое жалкое состояние духа. Эта его песня не то что не сулила непременной победы, напротив, выражала полную покорность судьбе и предвещала поражение. Влетевший в зал ветер погасил огни.

Нобунага остановился и перестал петь. В наступившей тьме он словно прочел свое ближайшее будущее. Только барабанчик продолжал стучать. Как будто ему было все равно — светло ли, темно ли, звук его раздавался гулко и сильно.

В замке Киёсу в эту дождливую ночь царили шум и беготня. Поскольку на военном совете было решено держать осаду, многие из жителей окружающих замок кварталов, как только развернулась подготовка, принялись собирать пожитки на случай бегства. Ведь сорок тысяч воинов Имагава были набраны откуда только возможно, и никто не сомневался, что грабежи и мародерство неминуемы. Всю ночь во дворе замка рвалось багровое пламя факелов, подготовка к предстоящей осаде шла полным ходом.

Нобунага услышал стук барабанчика издалека. К звуку этому он давно привык, в нем не было ничего странного. Вот только почему-то не слышно было пения, которому обычно вторит барабан. Кто это играет и почему не поёт, собрался спросить Нобунага и проснулся.

Начинало светать.

Может быть, оттого, что накануне выпил лишнего, Нобунага почувствовал тупую боль в затылке. Барабанный стук болезненно отдавался в голове. По манере игры он сразу понял, что это Хиратэ Сакёноскэ.

«Странный парень, что это он надумал спозаранок бить в барабан…»

Нобунага поднялся с ложа.

Хиратэ Сакёноскэ был младшим братом Хиратэ Киёхидэ,[70] назначенного наставником Нобунага, когда тому было лет 19. Киёхидэ совершил самоубийство, чтобы хоть как-то обуздать буйный нрав своего питомца. Для этого человека единственно важным было соблюсти преданность и верность своему сюзерену, остальное для него не существовало. Сакёноскэ совсем не походил на брата, он словно витал в облаках; в ранней молодости он отправился в Киото, одно время служил там в придворной Палате Небесных Знаков,[71] потом увлекся ритуальными танцами Ковака-маи,[72] бросил службу, а теперь прибился к Нобунага.

— Ты что, так все и стучишь со вчерашнего вечера? — подойдя к нему, спросил Нобунага. Сакёноскэ, не отвечая, продолжал бить в свой барабан.

«Вот и вчера, когда огни погасли, он тоже вот так стучал, и с тем же выражением на лице…»

Нобунага заглянул ему в лицо и сразу понял, что никакого удовольствия от игры тот не получает. Просто монотонно бьет в барабан — не медленно, не быстро, не громко и не тихо.

— Ты что это делаешь-то? — довольно строго приступил к нему Нобунага, и видно было, что если на этот раз он не получит ответа, прощение не последует.

— Я вопрошаю стихию Ци,[73] — отложив барабан, сказал Хиратэ Сакёноскэ.

— Что такое? Вопрошаешь Ци?

— Именно так. Я пытался измерить движение десяти тысяч Ци.

Нобунага, кажется, начал понимать, о чем говорит Хиратэ Сакёноскэ, но по-прежнему неясным оставалось, каким образом возможно барабанным стуком узнать, куда движется Ци.

— Мы, люди, живем внутри Великого Ци, поэтому ничего не ведаем о его движениях. Все равно как человек, находящийся в трюме корабля, понятия не имеет, куда плывет корабль. Изволите видеть, внутри этого барабана заключено Малое Ци. Оно никак не соединяется с Большим, поэтому способно через кожу барабана чувствовать движения Большого. И вот я, недостойный, бью в барабанчик, чтобы с помощью его Малого Ци вопрошать о Большом.

Сакёноскэ поднял глаза, чтобы удостовериться в одобрении Нобунага.

— Так что, говоришь, по звуку барабана можно понять, каково Ци? Ну так разрешаю тебе сказать — в какую сторону меняется сегодняшнее Ци? — Нобунага прямо посмотрел в лицо Сакёноскэ.

— Сейчас движется в сторону Ян.[74] Уже со вчерашнего вечера, изволите видеть, Ци стало меняться, и начало Ян к утру стало гораздо сильнее.

— Ян стало сильнее? — Нобунага посмотрел в сторону двора.

Дождь, вчера вечером тихо накрапывавший, теперь лил как из ведра.

— Начало Ян разрастается довольно заметно. Вероятно, сегодня, во второй половине дня, будет сильнейший ливень, зато завтра сезон дождей уже окончится.

— Во второй половине дня, говоришь?

Нобунага сразу связал сказанное с предстоящим сражением. Он словно воочию увидел фигуру Имагава Ёсимото. Одержав череду побед, вполне уверенный в себе, Ёсимото смотрит в небо, сдерживая поводья коня. За ним следуют солдаты, насквозь промокшие под потоками дождевой воды. Обернувшись через плечо, он говорит:

— В такой дождь глупо двигаться такой большой армией. Нобунага теперь как мышь, попавшая в мешок. Сразу его хватать и есть необязательно, так что сегодня пусть войска отдыхают. — Нобунага, казалось, слышал, как Ёсимото произносит эти слова…

— Скажи-ка, а это точно — что сегодня во второй половине дня будет ливень?

— Сезон дождей, изволите видеть, продолжается уже месяц. Судя по вчерашней духоте, по характеру дождя, а также по звуку барабана, сегодня ливень будет непременно. Может быть, и гроза тоже. Господин изволит знать, что сезон дождей часто завершается грозой, — сложив руки на полу и почтительно кланяясь, сказал Сакёноскэ.

— Великое Ци склоняется в сторону Ян, будет сильный ливень… — прошептал Нобунага.

Если выйдет так, как говорит Сакёноскэ, обстоятельства, возможно, сложатся в его, Нобунага, пользу. Если сейчас разработать план действий…

Как знать, вдруг благодаря новому плану удастся переломить ситуацию… Однако, как именно надлежит действовать — непонятно, ничего подходящего в голову не приходило.

Вошел Хаяси Садо-но ками и, сгибаясь в поклоне, сказал:

— Господин, передовые отряды Имагава сегодня утром уже добрались до замка Оохаси. Надо бы подумать о плане защиты замка — каким образом мы будем отбивать вторжение врага…

— Что такое?! Молчать! Что еще за разговоры — какая там защита!! — загремел Нобунага. И только тут, вспылив и увидев крайнее замешательство на лице Хаяси Садо-но ками, он впервые осознал, что на самом деле принял решение об атаке.

Вошел с докладом Сибата Кацуиэ.

— Подготовка к обороне замка полностью завершена. Почтительно ожидаем, чтобы господин проверил, что и как.

— Ах ты дурень! Что — так уж тебе хочется в замке остаться? Ну так можешь оставаться! — свирепо закричал Нобунага, нарушив свое молчание последних дней.

Заслышав разгневанный голос Нобунага, вокруг стали собираться самые близкие и доверенные из его вассалов. Узнав, что Нобунага меняет тактику с защиты на нападение, вперед выступил Сакума Нобумори.

— Вчера вечером на военном совете я позволил себе отстаивать именно эту точку зрения — нападение. Однако на совете было принято решение о защите, и теперь, когда мы полностью подготовились к обороне замка, не опрометчиво ли будет говорить об атаке? И еще — есть ли у господина новый план?

Сакума Нобумори говорил довольно решительно. Только крайностью положения можно было объяснить эти его слова, граничащие с оскорблением сюзерена.

— Ну и олух! Ты что, до сих пор не разгадал мой план? Решение об обороне замка я принял для отвода глаз. Передовые отряды Имагава в десяти ри[75] отсюда. Округа замка Киёсу кишит его лазутчиками, кое-кто из них уже наверняка пробрался на территорию замка. Прежде чем обмануть врага, надо обмануть самих себя. Немедленно трубите сбор.[76] Выступим немедля. Следующий пункт сбора — Ацута. Там уточняем расположение главных сил врага и наносим удар. Чье-то копье должно войти в грудь Имагава Ёсимото прежде, чем его лазутчики успеют добежать до него и доложить, что Нобунага выступил. Не опередим их — Нобунага погиб. Но другого способа остаться в живых у меня нет.

Нобунага был словно опьянен собственной речью. На вчерашнем военном совете он промолчал и сдерживал свой гнев отнюдь не из хитрости, а от безнадежности. Однако утром, благодаря дождю, он нашел способ объяснить свое молчание военной уловкой.

Он собрался в один момент, как сумасшедший взлетел на коня и стегнул его. Офицеры последовали за ним. По лицу Нобунага теплыми сильными струями стекал дождь. В голове звучали слова Сакёноскэ о том, что Великое Ци поворачивается в сторону Ян. Он скакал навстречу грозе, все более набираясь уверенности, что она станет его союзником.

Дорогу в шесть ри они промахали единым духом и вскоре прибыли в Ацута, но там их поджидала печальная весть. Оба форта — и Такацу, и Марунэ — пали. Сакума Морисигэ погиб. Войска защитников фортов буквально раздавлены во время ночного нападения Имагава Ёсимото.

Нобунага распорядился восполнить недостаток лошадей в Ацута и выступил, избегая двигаться по тракту — надо было, чтобы в расположении частей Имагава не узнали о его передвижениях. Войско Нобунага теперь перевалило за тысячу — к гарнизону замка Киёсу присоединились солдаты из фортов Такацу и Марунэ.

И тут дождь полил с неистовством. Вокруг стало темно, как ночью, ливень низвергался водопадом. Впереди на 10 кэн[77] уже ничего не было видно. Принесли известие о том, что пал замок Оотака. Таким образом враг прорвал цепь обороны Овари.

В ставку Нобунага в Ацута прибыло пять всадников — это вернулась разведка.

— Ставка Имагава Ёсимото находится сейчас в Дэнгаку-Хадзама, они пируют — празднуют победу.

В тот момент, когда эти сведения дошли до Нобунага, дело было решено: победа — за ним, Ёсимото будет разбит.

Когда войско Нобунага покидало Ацута, небо раскалывалось от молний, дождь лил как из ведра. Верно сказал Хиратэ Сакёноскэ, Великое Ци в самом деле повернуло в сторону Ян. Почти полторы тысячи всадников Нобунага мчались сквозь дождь под водительством знающего дорогу Цукида Масацуна из Наруми по секретной тропе вверх до вершины Тайсиганэ, оттуда они одним броском добрались до ставки Ёсимото. Хаттори Кохэйта и Моори Синскэ[78] застрелили Имагава Ёсимото, — так, под раскаты грома, изменился облик Поднебесной.

3

Удача неизменно сопутствовала Нобунага — с эры Гэнки (1570–1573 гг.) и всю эру Тэнсё (1573–1592 гг.). В 4-ю луну 1-го года Тэнсё (1573 г.) умер Такэда Сингэн, в 8-ю луну того же года Нобунага напал на провинцию Этидзэн и поверг Асакура Ёсикагэ, вынудил Асаи Нагамаса в Оми совершить харакири, в 9-ю же луну 2–го года Тэнсё подавил крестьянское восстание в Исэ-Нагасима.

Армия Нобунага, сосредоточенная в провинции Гифу, постепенно прирастала, и похоже было, что цель Нобунага — объединить под своим правлением всю Поднебесную — близка к осуществлению.

Одно только препятствие, как бревно в глазу, оставалось у Нобунага. Это был Такэда Кацуёри.

Хоть Сингэн, отец Кацуёри, умер, но поддерживавшие его военачальники были невредимы. Такэда Кацуёри молод, однако это не значит, что у него нет способностей, только неизвестно, каковы они.

Три года назад, в битве при Миката-га-хара, было разбито наголову войско Токугава, и был убит Хиратэ Хирохидэ, которого Нобунага послал с отрядом на выручку Токугава. Нобунага внимательно выслушал подробный рассказ офицера, участвовавшего в той битве: конный отряд Такэда, мчащийся, как ветер, отряд воинов с пиками, не отступающих ни при каких обстоятельствах, тактика Такэда — внезапное появление и столь же внезапное исчезновение, твердость духа и превосходная организация… Такэда не шел у Нобунага из головы. Пока Такэда в силе, он, Нобунага, не мог распоряжаться в Накахара. Было понятно, что если Нобунага со своими войсками отойдет, Такэда тут же нанесет удар по Токугава, последнему же в одиночку вряд ли удастся справиться с Такэда. Токугава Иэясу, потерпевший сокрушительное поражение в Миката-га-хара и бежавший в замок Хамамацу, теперь трепетал от страха перед Такэда.

Когда Такэда выдвигал свои отряды, Токугава избегал их, не принимая сражения; если же Такэда отходил, Токугава, чтобы хоть до некоторой степени сохранить лицо, наносил отдельные удары по задним отрядам.

Началась 5-я луна 3-го года Тэнсё, и вскоре от Токугава Иэясу снова пришла просьба прислать подкрепление. «Опять», — подумал Нобунага.

— Видно, Иэясу изрядно боится Такэда, — вслух отчетливо проговорил, принимая посланца, Нобунага. На лице его ясно отражалось: нечего слать гонцов один за другим, умел заварить кашу — сам и расхлебывай. Однако просьбы о подкреплении все шли и шли к нему в Гифу.

Замок Нагасино был окружен основными частями армии Такэда, Нобунага донесли, что все висит на волоске и, скорее всего, на этот раз Такэда Кацуёри сам станет во главе войска и даст решающее сражение армии Иэясу.

— Этот Такэда очень уж любит замки брать. Однако, заняв замок Нагасино, он вскоре наверняка уйдет оттуда подобру-поздорову… — так сказал Нобунага и опять не стал ввязываться в ситуацию.

Кацуёри и в самом деле любил сам процесс осады крепостей. Например, захватив замок Така-тэндзин, выгоды он не получил никакой и к тому же заплатил большими людскими потерями. Однако на этот раз, как сообщали разведчики, которых посылал сам Нобунага, цель Такэда — не просто захват замка, благодаря этой осаде он надеется завлечь в ловушку основные силы Иэясу и одним ударом расправиться с ним. Сигналы об этом поступали из разных мест. Стало известно, что один из отрядов Такэда скосил всю рисовую рассаду, только что высаженную на поля. Для такой провинции, как Микава, скосить посадки риса означало обречь крестьян на голодную смерть. Ясное дело, крестьяне не пойдут за господином, который мирится с этим. По тем временам косить рисовую рассаду было самым злокозненным делом и верным способом вызвать на бой.

Десятого дня 5-й луны Нобунага решил помочь Токугава Иэясу. Он собрал главных военачальников на военный совет и прежде всего спросил Сакума Нобумори, каким оружием они располагают.

— Тысяча пятьсот ружей. То есть ружей-то тысяча пятьсот, а вот стрелков не более тысячи наберется. — Сказав это, Нобумори с опаской посмотрел в лицо Нобунага. «В последнее время владетели очень увлечены огнестрельным оружием, однако разве в предстоящих сражениях этого будет достаточно?..»

— Нобумори, добудь еще полторы тысячи ружей и две тысячи людей. У Цуцуи Дзюнкэй и Хосокава Фудзитака хватает ружей, да и стрелки должны быть. Одними ружьями мы не обойдемся. Надо будет распределить — сколько ружей и сколько стрелков от каждого, понятно? И всех военачальников распределить по замкам в столичном округе и в прилегающих к нему. А если станут роптать и мешкать и не успеют до тринадцатого, следует довести до их сведения, что я сам явлюсь к ним со своими ружьями, чтобы лично их поприветствовать.

Нобумори хотел что-то ответить. Хотел объяснить, что опасно полагаться только на огнестрельное оружие, но не знал, как это получше выразить, слова не шли с языка. Нобунага пристально смотрел на него.

— Понимаю. Прекрасно понимаю, что ты хочешь сказать. Верно, опасаешься коней Такэда не меньше Иэясу. По правде говоря, я, Нобунага, тоже их побаиваюсь. Именно поэтому мне и нужны ружья!

— Ваша милость говорит чистую правду, однако же конница Такэда не имеет себе равных в Поднебесной, надежно ли полагаться только на ружья? А если враг разгадает наш замысел и подорвет наши планы?.. — Сказав это, Нобумори и сам запутался, не зная, какие меры может принять в этом случае враг, и, подавленный, умолк.

— Наши планы подорвет вовсе не враг, — сказал кто-то из задних рядов.

Нобунага приподнялся, чтобы разглядеть говорившего — это был Хиратэ Сакёноскэ, лицо его выражало отрешенность и безнадежность. Не будучи ни военачальником, ни даже военным советником, он, однако, всегда присутствовал на военных советах. После сражения при Окэ-Хадзама Нобунага питал к нему особое доверие, однако тот не кичился покровительством Нобунага, высказывался обычно вполне свободно и поступал по-своему. Вассалы Нобунага всегда отдавали должное этому человеку, который, впрочем, оставался для них загадкой.

— Так кто же подорвет наши планы, касающиеся стрелковых войск?

— Прежде чем ответить на этот вопрос, хочу сам нижайше спросить — каким образом господин собирается использовать эти три тысячи стрелков, и тогда я смогу дать ответ, — с бесстрастным лицом произнес Хиратэ Сакёноскэ.

— Да это очевидно. К тринадцатому числу соберется стрелковое подразделение, мы выступим из Гифу, единым броском совершим переход к крепости Нагасино и начнем обстрел конницы Такэда из трех тысяч ружей. Когда боеприпасы кончатся, выдвинем основные отряды. У Такэда пятнадцать тысяч человек, у нас, вместе с Токугава, — сорок тысяч, так что, думаю, к пятнадцатому числу все будет кончено.

Нобунага, изложив свою тактику, обвел ряды присутствующих взглядом — дескать, ну как, поняли? Однако на лицах вассалов ничего не отразилось, наверно, каждый знал — что ни думай, все равно будет так, как решил Нобунага. Отклика не последовало, но на каждом лице была заметна тень тревоги. Уж слишком распространялся Нобунага насчет оружия.

— Что ж, если вы, ваша милость, принимаете этот план, тогда, думаю, так оно и произойдет, как вы изволите говорить — к пятнадцатому все будет кончено, — сказал Хиратэ Сакёноскэ.

— Ну и хорошо, а кто же тогда, по-твоему, подорвет наши планы? — Нобунага только с Сакёноскэ говорил так миролюбиво. На своих военачальников он любил покричать, однако Сакёноскэ к ним не относился и не был подчинен ему по службе, так что Нобунага обращался с ним скорее как с гостем.

— Да ведь когда я говорю, что к пятнадцатому все будет кончено, я имею в виду разгром нашей армии.

Сакёноскэ начал с вывода, но, прежде чем удивление и растерянность всех присутствующих военачальников, начиная с Нобунага, сменились гневом, он приступил к объяснениям:

— Наши планы подорвет сезон дождей. Под проливным дождем ружья использовать не удастся. Сейчас дожди уже начались, и пятнадцатого, я думаю, будет лить, да и дожди в этом году необычно сильные. Так сколько ружей из трех тысяч останутся годными к тому моменту, пятнадцатого числа, когда наше стрелковое подразделение подойдет к крепости Нагасино и наставит ружейные дула на конницу Такэда? Предполагаю, что эта конница легко рассеет наших стрелков и ворвется в ставку Ода — Токугава.

Слушая объяснения Сакёноскэ, Нобунага вспомнил сражение при Окэ-Хадзама. Тогда, воспользовавшись сезоном дождей, их небольшой конный отряд внезапно налетел на ставку Имагава Ёсимото, и если представить себе, что то же средство может использовать теперь Такэда… — по спине его побежал холодок.

Приведя свои резоны, Сакёноскэ умолк. Поднял голову Нобумори, и на лице его явственно читалось, что Сакёноскэ высказал его собственные мысли. Он собрался было что-то сказать Нобунага, но, увидев, как зажглись огнем его глаза, передумал. В такой момент лучше было со своими репликами не соваться. Нобумори снова опустил голову.

— А у тебя, Сакёноскэ, есть какие-нибудь предложения?

— Предложение только одно — отложить поход в крепость Нагасино на более поздний срок, чтобы дождь не помешал действиям стрелкового подразделения. Сезон дождей длится примерно месяц, но обычно бывает еще несколько дней без дождя. Исстари такие дни называли «теплым просветом». По моим предположениям, в этом году «теплый просвет» наступит после двадцатого. До тех пор стрелковые части двигать не следует.

На лице Нобунага отразилось полное одобрение. Ружья с фитильным запалом во время дождя не используешь — не то чтобы они будут совсем непригодны, но для сражения не годятся. Сакёноскэ прав, однако же, с другой стороны, жаль оставлять крепость Нагасино на разорение и гибель. Падет Нагасино — следующей опасности подвергнется крепость Хамамацу. Нобунага погрузился в глубокое раздумье.

— И еще одно хочу сказать. Есть только один способ обстрелять из ружей конницу Такэда — возвести забор, преграду для коней. Пусть три тысячи воинов, без различия — офицер ли, простой ли солдат, принесут колья, по одному каждый, длиной в полтора кэн и толщиной в четыре сун,[79] а также по мотку веревки. Если из этих трех тысяч кольев построить изгородь, ее не сможет преодолеть даже конница Такэда. Лошади в замешательстве остановятся перед преградой, тут-то стрелки и возьмут врагов на прицел.

— Точно! — воскликнул кто-то.

Однако уж очень ловко все это было придумано. Да и захочет ли Нобунага, всегда больше склонный заставать противника врасплох, принять тактику, требующую столь кропотливой подготовки?

4

Тринадцатого дня 5-го месяца 3-го года Тэнсё (1576 г.) Нобунага вышел из Гифу, ведя за собой трехтысячную армию. Обычно выступление его армии обставлялось пышно и сопровождалось музыкой, на этот же раз все было на удивление тихо. Отчасти это объяснялось сезоном дождей, но главная причина была в другом — просто каждый офицер и солдат нес длинный шест. Конные самураи как-то ухитрились приторочить свой шест к седлу, остальные же вынуждены были тащить его на плече, что создавало крайние неудобства. Воинам с пиками на правом плече пришлось нести шесты — на левом. Стрелки тоже примостили на одно плечо ружье, а на другое — шест.

Такой марш армия совершала впервые. «Не поймешь, то ли на войну идем, то ли всем миром монастырь строить,[80] — жаловались некоторые. — Ладно бы эти шесты, но ведь еще и мотки веревки». Процессия действительно выглядела довольно странно.

— Видать, здорово наш господин изволит бояться конницы Такэда, — переговаривались за спиной Нобунага воины, уставшие тащить длинные палки.

Армия с шестами и веревками выступила без особого воодушевления, но, уже начав двигаться, довольно скоро — к вечеру четырнадцатого числа — подошла к Окадзаки. Однако далее войска продвигаться не стали, а дня на четыре остановились. Солдаты тем временем учились делать изгородь из принесенных с собой шестов и веревок. Они собирали ее и вновь разрушали. Разрушали и вновь собирали. Делать изгородь можно было по-разному, и к концу четвертого дня внутри каждого отряда было устроено состязание — кто сноровистее возведет свою часть изгороди.

Стрелки же каждый день набирались мастерства. Шли дожди, стрелять по-настоящему было невозможно, так что главный упор был сделан на учения. В течение этих четырех дней прибыло подкрепление стрелков, также ружья и запасы пороха, — все это Нобумори затребовал из столицы и прилегающих к ней областей.

Несмотря на понукания со стороны Токугава Иэясу, Нобунага только посматривал в небо и не двигался с места.

Семнадцатого числа дождь наконец на время прекратился. Нобунага спросил Хиратэ Сакёноскэ, что тот думает о погоде.

— По-моему, сейчас самое время выступать. А когда прибудете на поле сражения, самое важное — построить изгородь. Дождь, вероятно, продлится еще дня два-три.

Армия Нобунага двинулась к Сидарано восемнадцатого числа. Нобунага сперва устроил временную ставку на горе Гокуракудзи-сан, а когда вдоль реки Рэнко-гава была возведена изгородь, ставку перенесли на гору Дандзёсан, на одну линию со ставкой Иэясу на горе Такамацу, прямо напротив ставки их противника — Такэда Кацуёри.

С тех пор как армия Нобунага выступила в поход, то есть с тринадцатого числа, Кацуёри регулярно поступали донесения о ее передвижениях. Он немало позабавился, когда ему доложили о странном шествии солдат и офицеров с кольями и веревками. Ему очень хотелось увидеть лицо Нобунага, напуганного конницей врага. До Такэда дошли слухи, что многие из воинов Нобунага недовольны тем, что он заставил их нести такую ношу.

— Вот ведь как он боится моей конницы! — сказал Кацуёри, обращаясь к Ямагата Масакагэ.

— Потому и вооружен тремя тысячами ружей, что боится наших коней. Однако такая возня обычно ему не свойственна, и это меня тревожит. Не задумал ли чего наш враг? — Старший военачальник Ямагата Масакагэ то и дело отправлял людей в разведку и знал все о передвижениях и привалах объединенной армии Ода и Токугава. Когда он понял, что десять тысяч воинов Токугава вместе с тридцатью тысячами Ода составят сорок тысяч, Ямагата стал просить Такэда отступить:

— Давайте эту забаву — взятие крепости Нагасино — отложим на потом. А в настоящий момент лучшей тактикой будет отвести наши силы.

Однако Кацуёри его не слушал. Не только Ямагата Масакагэ, но и Хара Масатанэ, Найто Масатоё, Обата Нобусада, Итидзё Нобутацу, Цутия Масацугу, Баба Нобухару, — все его военачальники в один голос твердили, что о решающем сражении нечего и думать, но Кацуёри настоял на своем и на отступление не согласился. Им владело желание раздавить копытами своих коней ставку Нобунага и Иэясу. Наступило восемнадцатое число, солдаты Нобунага и Токугава продвинулись к берегу реки Рэнко-гава и принялись ладить изгородь. Примерно в то же самое время Ямагата Масакагэ предложил Кацуёри начать решающий бой:

— Если нападать, то сейчас, пока изгородь еще не возведена. К тому же, во время дождя, вражеские ружья будут бездействовать. Так что стрелковый отряд в три тысячи ружей можно не принимать в расчет.

Однако Кацуёри покачал головой.

— В такой дождь ездить верхом невозможно. Подождем, пока прояснится, и покончим с ними.

И Кацуёри не сдвинулся с места. Дождь шел восемнадцатого и девятнадцатого. Тем временем изгородь была достроена. Наступило двадцатое, и во второй половине дня дождь перестал. Нобунага вызвал Хиратэ Сакёноскэ, чтобы узнать о погоде на завтрашний день:

— Ну, что? Это и есть тот «теплый просвет», о котором ты говорил?

— Точно я смогу сказать только ближе к вечеру, поэтому нижайше прошу немного подождать.

Сакёноскэ вышел на улицу и огляделся. На горе Дандзёсан, где стояло войско Нобунага, и на горе Такамацу, где была ставка Иэясу, не ощущалось ни малейшего дуновения, даже военные вымпелы повисли. Сакёноскэ долго сидел не двигаясь. Солнце понемногу начало склоняться к западу, наконец подул ветер, которого он ожидал. Ветер был западный. Флаги объединенной армии Нобунага и Токугава разом взметнулись в сторону армии Такэда.

— Да, мы действительно вступили в период «теплого просвета». Пока ветер попутный, хорошая погода будет продолжаться. Вероятно, сегодня к ночи тучи рассеются, завтра будет солнечно.

Услышав эти слова, Нобунага кивнул и тут же послал нарочного на гору Такамацу, к Иэясу, с распоряжением, чтобы к нему явился Сакаи Тадацугу, а также приказал силами стрелкового отряда произвести обстрел ставки Такэда Нобудзанэ, расположенной к востоку от крепости Нагасино, на горе Тоби-но-су. Ночной штурмовой отряд выступил из лагеря на горе Такамацу часов в восемь, прошел два с половиной ри по горным тропам и на рассвете атаковал крепость Тоби-но-су.

Двадцать третьего дня 5-й луны 3-го года Тэнсё (1576 г.) Такэда Кацуёри, заснувший прямо на складном стуле, был разбужен на рассвете ружейными выстрелами. Вскоре над крепостью Тоби-но-су взвилось пламя.

— Это коварная уловка врага. Он хочет, чтобы мы переключили внимание на крепость Тоби-но-су, но мы не поддадимся на обман. Наша цель — Ода Нобунага и Токугава Иэясу, и сегодня мы покажем им всю мощь нашей конницы.

Кацуёри решил дать бой.

Решив не поддаваться на обман, Кацуёри тем не менее уже попался в расставленные ему силки. Небо было ясное, дул изрядный ветер, стало довольно прохладно.

Бой начал первый отряд Ямагата Масакагэ. Конница Такэда направилась было к изгороди, однако одним махом преодолеть ее не удалось, и кони встали. В этот момент начался обстрел. Несмотря на огонь, войско Такэда сделало несколько попыток прорваться. Согнувшись в седлах так, что прикрепленные к спинам флажки легли почти горизонтально, с длинными пиками в руках, всё прибывающие и прибывающие конники Такэда один за другим валились в канаву перед забором.

Сражение окончилось полной победой объединенной армии Ода и Токугава. Все те военачальники, что некогда были союзниками Такэда Сингэн, погибли в этом бою, армия клана Такэда была полностью разгромлена.

5

Во 2-ю луну 10-го года Тэнсё Нобунага, желая добить войска Такэда, уже и без того ослабленные, вторгся на территорию его клана сразу с трех сторон — через области Кисо, Ина, Хида; одновременно с этим Иэясу проник на землю Каи через Суруга, а Ходзё — через Канто-гути. Все крепости Такэда практически уже не могли сопротивляться и сдались объединенной армии. Вассалов Кацуёри и его сына Нобукацу предали их вассалы, которые тут же перестали им повиноваться, и в 11-й день 3-й луны в Тано, у подножия горы Тэммоку-сан, настигнутые солдатами Нобунага, отец и сын покончили с собой, зарезавшись мечами.

Нобунага на этом не остановился; когда к нему с просьбой о мире явились главные советники клана Такэда, все они были убиты. Из военачальников Такэда прощение получили только те двое, кто тайно сносился с Нобунага, — Анаяма Байсэцу и Кисо Ёсимаса. Даже несмышленые младенцы подлежали казни, если они были связаны кровными узами с кланом Такэда. Бывало, что совсем неизвестных людей убивали без зазрения совести, просто потому, что они подвернулись под руку. Среди тех, кто сдался войскам Нобунага и надеялся на помилование, многие поняли, что будут казнены, и попытались бежать, но были убиты за попытку побега, а потом жертвами пали и те, кто были свидетелями этой попытки и не донесли о ней.

Убийства такого рода продолжались довольно долго. Наблюдая за этими жестокими расправами, Нобунага поднимал заздравный кубок.

Четырнадцатого дня 3-й луны головы Кацуёри и Нобукацу были доставлены самому Нобунага в Намиаи.

— Скотина! — выругался Нобунага, глядя на голову Кацуёри, но, видно, этого ему было мало, и он встал, чтобы пнуть голову ногой.

— Господин, вы собираетесь причинить вред мертвецу? — остановил его не кто иной, как Хиратэ Сакёноскэ.

— Кажется, ты не прочь, Сакёноскэ, взрезать себе живот, подобно брату твоему Киёхидэ?

Эти вырвавшиеся слова застряли у него в горле, он тут же замолчал и вышел, но из слов его было понятно, что речь идет об отчаянной смерти старшего брата Сакёноскэ «ради исправления» его питомца.

Хиратэ Сакёноскэ в тот же день покинул Нобунага. Некоторые вассалы хотели пуститься за ним в погоню, но Нобунага остановил их.

— Дело того не стоит, он человек со своими капризами, потом когда-нибудь опять явится ко мне…

Разбив армию Такэда, Нобунага подчинил себе тридцать провинций, объединение всей Поднебесной, казалось, было уже совсем близко. 21-го дня 4-й луны в прекрасном расположении духа он с триумфом вернулся в Адзути. 17-го дня 5-й луны ему пришло послание с просьбой о помощи от Хасиба Хидэёси, осаждавшего замок Такамацу в Биттю. Битва была перенесена к востоку. Нобунага отдал распоряжение Акэти Мицухидэ, Хосокава Тадаоки, Цуцуи Дзюнкэй, Икэда Цунэоки, Накагава Киёхидэ, Такаяма Сигэтомо, Хори Хидэмаса и другим, чтобы они отправились в свои владения для подготовки к военному походу, сам же двадцать девятого числа вместе с десятками приближенных вассалов вошел в столицу и обосновался в монастыре Хоннодзи на скрещении улиц Сидзё и Ниси-но тоин.

На следующий день высокопоставленные аристократы один за другим навестили Нобунага в монастыре. Осведомлялись о его самочувствии. В том числе неожиданно явился Хиратэ Сакёноскэ, который покинул ставку Нобунага в Намиаи.

— Опять пришел — видно, любишь воевать-то!

Нобунага встретил Сакёноскэ приветливо. Он чувствовал нечто вроде вины перед Сакёноскэ из-за истории с головой Кацуёри. Со временем Нобунага все больше раскаивался в своем поступке. Потому он сразу же распорядился, чтобы его вассалы были готовы исполнять арии из пьес театра Но, — чтобы Сакёноскэ поиграл на малом барабане.

— Нет, я не для того испросил позволения явиться пред ваши очи, — сказал Сакёноскэ, лицо его, как всегда, ничего не выражало.

— А зачем же тогда ты пришел?

Сакёноскэ оглянулся и обвел взглядом всех вокруг. Пусть все присутствующие отойдут подальше, говорило выражение его лица. Нобунага отдал соответствующее приказание.

— Я полагаю, что вам, ваша милость, лучше не ехать самому верхом в Биттю. Я долгое время находился при вашей особе и вынес из этого опыта, что удача сопутствует вам во время сезона дождей. В битве при Окэ-Хадзама вы разбили Имагава Ёсимото во время сильного ливня, в сражении за крепость Нагасино вы использовали краткий промежуток между дождями, и войско Такэда были повержено вами. Ныне, когда Поднебесная почти вся объединена, вам предстоит скрестить копья с войском в далеком Моори, и вот теперь опять сезон дождей.

— Как это — разве сейчас сезон дождей? — удивился Нобунага. Он находился в этих краях уже с двадцатого числа, но дождя за это время не пролилось ни капли.

— Да, мы уже вступили в сезон дождей, но в этом году он проходит совсем без осадков — так называемый «пустой сезон дождей». Можно считать, что это — отклонение. Думаю, что в такое время лучше не совершать резких движений. Кроме того, вчера вечером, в Палате Небесных Знаков я наблюдал красное Ци. В старых книгах говорится: «Если видно красное Ци, это значит, что среди приближенных — измена…»

— Замолчи! — загремел Нобунага. Он собрался обругать Сакёноскэ: стоит позволить ему говорить, и неизвестно, что он еще нагородит, но, заслышав громкий голос Нобунага, стали подходить приближенные, и он умолк. — Ты что, слышал какие-нибудь разговоры про измену?

— Нет, ничего не слышал. Я это просто чувствую. Человек обычно меняет образ мыслей вместе с изменениями Великого Ци. Вот ваш дух, ваше Ци, господин, взмывает ввысь во время дождя. Когда вы усмирите всю Поднебесную, я буду называть вас — «Ода Нобунага, полководец муссонных дождей». Однако же на свете есть люди с прямо противоположным характером. Строй их мыслей претерпевает резкие изменения в ясную погоду. Нынешняя сушь не по сезону вполне способна свести кого-нибудь с ума. Так мне кажется…

Услышав, что бывают люди, настроение которых зависит от погоды, Нобунага почему-то вспомнил Акэти Мицухидэ, который нынче находился на горе Камэяма. Тот в пасмурную погоду впадал в крайнее уныние, а в погожие деньки его словно подменяли — он становился бодрым и деятельным.

«Уж не Мицухидэ ли?..»

Нобунага потряс головой, чтобы отогнать видение, и громким голосом повелел своим приближенным подготовить сакэ. В тот вечер он допоздна просидел за пирушкой, где с ним был сын его, Нобутада, а также главный начальник Киотоской полицейской управы Мураи Садакацу и другие. Когда Нобутада стал прощаться, чтобы идти в монастырь Мёкакудзи, где он остановился, была уже глубокая ночь.

Проводив гостей, Нобунага задремал, но вскоре очнулся от неглубокого сна — в памяти снова всплыли слова Сакёноскэ о том, что красное Ци означает измену в ближнем кругу. Думая об этом, Нобунага никак не мог заснуть снова. И как ни старался он отвлечься, мысль о Мицухидэ стала назойливой и неотвязной.

Вскоре послышался шум борьбы и ружейные выстрелы.

Потрясая копьем с крестообразным острием, Нобунага ринулся на врагов, но, получив удар копьем в локоть, отступил внутрь дома. Там он приложил свой меч к животу. На мгновение перед ним мелькнуло и растаяло лишенное выражения лицо Хиратэ Сакёноскэ.

Живот Нобунага вспорол себе мастерски.

Родилась в Токио в 1925 г. Окончила Бунка Гакуин.[81] В 1951–1952 гг. приняла участие в конкурсе на литературную премию журнала «Санди майнити», написав «Новые записки о ритуальных игрищах саругаку» и «Фосфорические ноты». Ее работы были отобраны комиссией конкурса, и она стала ученицей писателя Эйдзи Ёсикава, бывшего членом комиссии. В течение десяти лет Соноко Сугимото ничего не публиковала, а только усердно училась. В 1961 г. вышел первый сборник ее рассказов «Корабль и сёгун». В 1963 г. она получила 48-ю премию Наоки за только что вышедший роман «Берег одиночества», в котором описывалась трагедия, произошедшая во время ирригационных работ в эру Хорэки (1751–1763 гг.) по вине самураев клана Сацума на юге Кюсю. Затем писательница публикует одну за другой несколько исторических повестей, выражающих мировоззрение поколения, чья молодость пришлась на годы Второй мировой войны. В 1978 г. ее роман «Такидзава Бакин» получает 12-ю литературную премию Эйдзи Ёсикава, в 1986 г. ее книге «Великолепие в мире скверны» присуждают 25-ю премию за женскую прозу. Источником сюжетов для Соноко Сугимото служат легенды прошлых эпох, предания о людях, принадлежавших к традиционному искусству, повествования о городских событиях, исторические факты и жизнеописания. Среди ее последних книг — «Многофигурные слепки ветра», «Речные заводи печальных цветов», «Печали гор и рек. Жизнь одной фрейлины», «Об одном человеке, отправленном в дальнюю ссылку». В 2000 г. писательница была награждена премией Кан Кикути. Издано 22–томное Полное собрание ее произведений (1997 г., издательство «Тюо коронся»).

В четвертом году эры Бунка, в 8-ю луну года Зайца было решено устроить большой храмовый праздник — праздник бога Хатимана в Томиока, в районе Фукагава.

Этот обряд давно уже не проводился, и вот, по прошествии тридцати лет, его решено было возобновить. Известие это заранее вызвало большой интерес и волнение, и члены общины храма Хатиман в Эдо изнывали от нетерпения.

Обитатели района Фукагава с усердием принялись сооружать повозки для праздничной процессии.[82] Впереди должны были идти те, кто живет в Дайку-тё, плотницком районе, им было назначено везти колесницу с изображением Дзингу, императрицы древности, вторыми — жители квартала Хамагури-тё, торговцы мидиями, они должны были тащить повозку с Золотым и Серебряным Драконами, третьими — жители квартала Сага, их колесница изображала авангард войска Сасаки Такацуна в битве при реке Удзи,[83] затем — представители квартала Аикава-тё, которым досталось изображать, как повергают оземь ведьму с горы Тогакуси,[84] — из всего этого должна была составиться самая что ни на есть пышная вереница из более чем трех десятков повозок; между праздничными повозками предполагалось еще везти помосты для обрядовых танцев, на которых сидели бы музыканты; за ними должны были шествовать исполнители священных песен и обрядовых танцев кагура (сами исполнители были набраны в квартале торговцев строительным лесом), а также исполнители танца тэкомаи,[85] везущие паланкины с божеством.

— Будет нечто невиданное… — говорили люди в предвкушении этого великолепия; обитатели других кварталов города тоже с нетерпением ждали 15-го дня 8-й луны, когда начнется священный праздник.

Однако, к сожалению, из-за дождя празднество пришлось отложить. На следующий день, и через день, и еще через один день не прекращались затяжные осенние дожди, и только к вечеру 18-го дня, когда все уже устали ждать, закатное небо озарилось цветом корня марены, сулящим назавтра погожий день.

— Ну, наконец-то распогодилось. Завтра — праздник.

И словно разжалась скрученная пружина. Отовсюду разом к Фукагава стали стягиваться знакомые и родня, чтобы оказаться там уже вечером накануне праздника. Предполагалось, что 19-го соберется несколько десятков тысяч человек.

— Нет, сотни тысяч, — говорили некоторые.

Было решено, что служащие обеих городских управ — Северной и Южной частей города, обычно дежурившие по очереди — месяц одни, месяц другие, то утром, то вечером, — на этот раз в полном составе будут привлечены к участию в празднестве, чтобы поддерживать порядок и предупреждать возможные несчастные случаи.

Инспектора охранной службы южной управы, Ватанабэ Сёэмон, вызвал к себе Нэгиси Ясумори,[86] бывший в высоком чине и входивший в управу города Эдо:

— Прошу тебя взять на себя руководство по надзору над окрестностями моста Эйтайбаси.[87] — Это распоряжение было дано именно Ватанабэ, потому что хоть он и был еще совсем юнец — 27 лет, но прекрасно справлялся с задачами охраны и проявлял рвение в несении службы.

— Сам знаешь, до Фукагава можно добраться из других мест только перейдя реку. По мостам Рёгокубаси, Эйтайбаси, Син-оохаси… Ближайший к храму Томиока-Хатиман — мост Эйтайбаси. Тут, наверно, в обоих направлениях будет двигаться больше всего и людей, и лошадей.

«Да, именно здесь пройдет главный путь в квартал Фукагава», — подумал Ватанабэ.

— Ты не раз блестяще доказывал свои возможности, потому я и назначаю именно тебя — ведь движение здесь будет самое оживленное… Есть и еще одно важное обстоятельство. — Нэгиси Ясумори понизил голос: — Куда уж важнее. Девятнадцатого числа в час Змеи[88] под мостом Эйтайбаси на ладье проследует князь Хитоцубаси,[89] направляясь в свое поместье в Фукагава — размером в сто тысяч цубо.[90]

— Господин владетель желает посмотреть на празднество?

— Да. Но, разумеется, это публично не оглашается. Они прибудут инкогнито. Я так понял, что и супруга их превосходительства, и молодой наследник, и барышни-дочери — вся семья всемилостивейше выразила намерение наблюдать за передвижением наших праздничных повозок. Ты обеспечишь порядок на мосту, когда они будут проплывать под ним. Я думаю, никаких затруднений не возникнет. Но ты считай это самым главным своим заданием, и чтобы ни малейших упущений. Прошу тебя, проследи, как они поплывут на праздник и как будут возвращаться.

— Слушаюсь.

Разговор этот произошел накануне праздника, вечером 18-го числа, когда солнце уже садилось.

Девятнадцатого, на рассвете, Ватанабэ вместе со своими шестью полицейскими из охраны и десятью их подручными уже направлялся к Эйтайбаси.

Вчерашний закат был великолепен, но и сегодня, хоть солнце еще не взошло, небо на утренней заре полыхало алым — казалось, ткни в небо пальцем, и тот окрасится.

— Ну и восход сегодня… — сказал Миядзи Синрокуро, молодой полицейский, оглядывая округу с моста Эйтайбаси. — Ветер сильный, может, поэтому на реке такие волны… Распогодилось — это точно, но боюсь, как бы буря не началась… Правда, Ватанабэ-сан?

— Двести десятый день[91] близится. И заря такая, что того гляди, погода испортится. А нам сегодня хорошая погодка весь день не помешала бы…

На западе небо было еще темным, кое-где даже виднелись звезды, — по всем приметам ночь. В это время здешние люди обычно еще спали, но сегодня многие уже поднялись, верно, чтобы приготовить угощение и разные принадлежности праздничных костюмов для постояльцев, — в домах квартала светились огни, немало их было и по берегам реки Фукагава.

Ватанабэ вошел в сторожку[92] на мосту — сюда во время дежурства заходят охранники для краткого отдыха — и сказал собравшимся там дежурным:

— Все прошу сосредоточить на западной стороне, в сторожке лодочников. И связь с управой, и походы в уборную, и если завтракать соберетесь. Прошу строго придерживаться такого порядка.

То же самое он повторил Миядзи Синрокуро и всем другим подчиненным.

Длина моста Эйтайбаси — сто двадцать кэн[93] с лишним. Он соединяет квартал Сага-тё района Фукагава и квартал Хакодзаки-тё в Нихонбаси. Встав посередине моста и оглядывая обе его стороны, Ватанабэ отрывисто и четко приказал:

— Миядзи, Окуяма, Юаса пойдут на западную сторону моста. Остальным троим назначаю восточную сторону, и на каждую — еще четверо солдат. Оставшиеся двое будут ждать — один в сторожке для лодок, другой — в сторожке на мосту.

Хоть было еще очень рано, на мосту уже стали появляться редкие фигуры прохожих. Не прошло и половины первой стражи с тех пор, как Миядзи вошел в сторожку, а небо уже полностью осветилось, алое зарево угасло, и наступил ясный осенний день, как нельзя более подходящий для празднества.

Все чаще стало слышаться легкое постукивание гэта[94] — и кома-гэта, и хиёри-гэта. Появился Канэёси по прозвищу Сосна-Оборотень, рассыльный и подручный Ватанабэ, которому тот раз в полгода выдавал один бу денег на мелкие расходы, — человек зоркий, ничем не уступавший служащим у Ватанабэ охранникам.

Порыв ветра принес с берега бодрые звуки флейты и барабанов — это заиграл праздничный оркестр. Канэёси куда-то исчез, но вскоре вернулся вместе с молодцеватым парнем — как видно, работником харчевни при постоялом дворе; с руки у него свисал деревянный короб, в каких разносят еду заказчикам.

— Господин начальник Миядзи! — сказал Канэёси. — Господа Окуяма и Юаса сегодня чем свет поднялись. Думаю, у них уже начало кишки сводить…

Принесли угощение — большой кувшин сакэ и маленькие чарки по числу людей, а на узорчатом блюде — красиво уложенные суси и нарезанные кубиками — на один укус — разнообразные закуски.

— Ты что это, Канэ? За свой счет, что ли?

— Да нет, хотя хотелось бы. Это я шепнул пару слов Гондзю из квартала Мондзэннака-тё, воротиле здешнему. Как же иначе-то, ежели вдруг в его квартале да такие важные люди из полицейской управы для надзора за праздником собрались… Сами-то мы не просим, но перекусить-то надо. Ведь праздник же!

— Нечего, нечего. Ну, суси — еще куда ни шло. Но сакэ выпьешь — будет видать. Да и запах, когда дыхнешь… Ватанабэ заметит — задаст перцу…

— Да ничего не будет! Вы же тут на ветру продрогли до костей. Ну подумаешь — опрокинете чарочку-другую…

— Ватанабэ вообще-то человек хороший, но служака хоть куда и упрям — его с места не сдвинешь, все равно ничего слушать не станет, — проронил Окуяма, уже протянувший руку к блюду с суси.

— Да уж, Ватанабэ — не то что ты, — отозвался с насмешкой Юаса.

Миловидному стройному Окуяма едва исполнилось 19 — он только-только прошел обряд гэмпуку,[95] но тем не менее уже был близок с молоденькой гейшей из «веселого квартала» Ёсивара, и даже по ее решению они собрались было вместе кончать жизнь самоубийством; чтобы замять и уладить это дело, его отцу и братьям пришлось немало помучиться. Однако Окуяма этим особенно обеспокоен не был, и когда его поддразнивали по поводу шрама на шее, он не только не смущался и не краснел, — лицо его еще и расплывалось в ухмылке.

Служащие квартальной управы по безопасности — все, кроме главы управы, — не мечтали подняться выше своего нынешнего положения. Хотя они числились служащими при бакуфу, правительстве сегуна, но все заканчивали жизнь в одной и той же должности, нельзя было ни получить другой чин, ни перевестись в другое место, ни передать свою должность по наследству. А если, к примеру, сын главного охранника хотел служить как отец, он должен был наравне со всеми подавать прошение.

Жалованье также было не слишком большим. Начальник группы охранников получал 150–160 коку[96] риса, 200 были пределом. Перейдя в надзиратели, он получал прибавку примерно в 30 коку — тоже негусто. Обычный же служащий охранной управы, если ему и следовали прибавки за выслугу лет или за поимку преступников, все равно больше, чем на сто мешков риса рассчитывать не мог. Зато служители управы — те, кто непосредственно был связан с жизнью горожан, а особенно те, кто совершал обходы по городу, даже взятки брали открыто, их доставляли прямо домой — от князей даймё,[97] или самураев из свиты сёгуна, или от зажиточных купцов со словами:

— Это вам в благодарность за старания.

Служителей управы старались отблагодарить. Что называется, по секрету всему свету.

Благодаря этому дополнительному доходу у простого служащего полицейской управы вроде Миядзи, несмотря на мизерное жалованье, водились деньжата, и он мог нанять себе порученца из горожан (например, такого, как Канэёси), знал обо всех происшествиях в городе — и веселых, и печальных, и величали его «господин полицейский начальник», то есть он мог позволить себе держаться с достоинством.

Обычно служители управы знали подноготную всех и каждого. Некоторые из них по долгу службы просто обязаны были знать обычаи и нравы простого люда. Окуяма, ударившийся в разгул и зашедший чересчур далеко, был своего рода исключением.

В зависимости от того, с кем приходилось иметь дело, менялась и тактика — одних достаточно было припугнуть, других надо было мягко увещевать, закрывать глаза на мелкие проступки или делать вид, что ни о чем не догадываешься.

Ватанабэ Сёэмон тоже не был таким уж праведником. Если его звали пойти поразвлечься — он шел. К пирушке присоединялся. Но ему свойственна была врожденная прямота и честность, и он не мог привыкнуть к доставляемым на дом денежным подношениям или к тому, чтобы по соображениям тактики порой спускать преступнику мелкие прегрешения. Надо сказать, что эта черта его характера временами проявлялась в речах и поступках.

С головой погружаясь в работу, он часто сердился на подчиненных за неисполнительность, отчитывал их, делал разного рода внушения. Старые служащие завидуя тому, что он пользуется доверием начальника полицейской управы, часто с ненавистью говорили о нем: «Ишь задавака! А ведь молокосос еще!» Среди рядовых полицейских тоже многие считали, что с ним трудно иметь дело.

Несмотря на все, Миядзи Синрокуро этот человек нравился. Даже в самом запутанном деле Ватанабэ никогда не начинал следствие с пыток, чтобы вынудить у арестованного показания. Он старался доказать вину подозреваемого с помощью неопровержимых доказательств, а не выбивал признание силой, и за это Миядзи втайне глубоко уважал его. «Вот это настоящая работа!» — думал Миядзи даже с некоторым трепетом. Цельность характера Ватанабэ ему очень импонировала.

Они успели только пригубить сакэ, когда пожилой сторож, несший службу на мосту, сказал негромко и неторопливо:

— Надо бы припрятать, господа начальники, и блюдо, и чарки…

— А ты чего вмешиваешься? Как смеешь?

— Да ведь пришли тут… К нам сюда…

— Что еще такое?!

— Господин инспектор здесь!

— Неужто Ватанабэ-сан пожаловал?

— Ведь ежели заметит — хорошего мало, верно?

— Чего раньше-то молчал!

Все в спешке кинулись запрятывать в короб блюдо с суси, кувшин и чарки, и как раз в этот момент за решеткой промасленных сёдзи мелькнула тень. В дверях сторожки, загородив проход, появилась высокая фигура Ватанабэ.

— Сакэ пахнет, — нахмурив густые брови, сказал Ватанабэ. У него был проницательный взгляд, и лепка носа, очертания губ — весь строй его лица свидетельствовали о силе и мужественности. К тому же он был немногословен, и поэтому казался старше своих 27 лет. — Никак ты сакэ пил, Миядзи, да и ты, Юаса… Эй, Окуяма, что это у тебя рожа такая красная?..

Музыканты уже переправились через реку; праздничное веселье, подобно морскому приливу, начало прибывать и на этом берегу, по мосту один за другим шли разряженные горожане. Священный обряд. Праздничный день.

— Чем это вы занимаетесь, пакостники, во время работы! — В другое время за этим последовала бы буря, но сегодня Ватанабэ сдержался и не стал больше распекать их. — Выйди-ка на минутку, — позвал он за собой одного только Миядзи. — Вот здесь. Попробуй-ка нажми.

Они остановились у одного из скрепляющих перила столбиков, на расстоянии в 10 кэн от середины моста в сторону Фукагава.

— Да, сейчас. — Миядзи легонько потряс перила. — Немного шатаются.

— Опасно, как думаешь?

— Хм… Если на них навалится сразу много народу…

— Когда это случилось-то? Кажется, в тот вечер, когда князь из Сэндай устраивал фейерверк на отмели посреди реки, где было попрохладней? Тогда сломался один из столбиков моста Эйтайбаси, — большой был шум!

— Да, несколько человек даже в воду упало…

— Отсюда, с моста, лучше всего виден фейерверк. Люди тогда набились, что сельди в бочке. На перила легла большая нагрузка. Сегодня такого не будет. Сколько бы ни собралось народу, на мосту никто не задержится. Все же будут спешить к Фукагава, так что, если ничего непредвиденного не случится, можно не бояться, что где-то что-то развалится.

— Не прибить ли все же сюда доску — на всякий случай, для верности?

— А вот это хорошо бы. Уж давай, сделай. Распорядившись, Ватанабэ с озабоченным видом поспешно направился дальше, а Миядзи, глядя ему в спину, почувствовал стыд. Да, Ватанабэ не то что они все. Столбик-то самую малость шатается, но он и это заметил. Ватанабэ все свое внимание отдает делу, а они ведут себя недостойно — заразились праздничным настроением, с утра тайком сакэ попивают…

— Эй, Канэ, разузнай немедленно, кто здесь старейшина плотницкой гильдии, и скорей веди его сюда!

Хотя Миядзи просил его поторопиться, Канэёси, обычно весьма расторопный, отсутствовал долго, к тому же привел не старейшину, а молодого парня лет двадцати.

— Это еще кто такой? — На лице Миядзи отразилось недовольство.

— Всеми ремонтными работами ведает Тацугоро, глава плотницкого квартала Умибэ, но сегодня-то день необычный. Тацугоро отвечает за помост для ритуальных танцев, и кто его знает, куда он теперь направился, я его искал-искал, да так и не нашел… А этот парень только выглядит сосунком, на самом-то деле он умелый мастер, выученик главного плотника, до третьего разряда дошел, и уж перила-то починить — ему вполне можно доверить, — говорил Канэёси, но Миядзи не очень-то верилось: лицо парня было расписано дурацким гримом, грудь и даже руки и ноги обмазаны косметическими белилами,[98] одет он был в праздничный короткий хантэн[99] бледно-зеленого цвета, на спине перевитыми красно-белыми тесемками была привязана цветочная корзина, и даже колокольчики свисали — непохоже, что мастеровит, да еще с третьим разрядом…

— Ну, где тут что? — Молодой плотник уже, как видно, был захвачен всеобщим праздничным настроением и не пытался скрыть свое неудовольствие: — Это что, из-за такой малости вызывали?.. Да здесь полный порядок… — Ворча себе под нос, он наложил железную скобу и тут же наладился было уходить, полагая, что закончил дело.

— А ну-ка, погоди, — остановил его Миядзи. — Вот тут еще посмотри, что-то не в порядке с настилом…

— Да вы что, хозяин, шутить изволите? Такое вдруг! Сейчас уже как раз пора из квартала праздничную колесницу вывозить. Да отпустите вы меня!

— Молчать! Мост прогнил — какие тут праздники! А ну как провалится — дело-то нешуточное!

Напуганный грозным окриком, парень нехотя отыскал лодку, они сели в нее втроем и осмотрели снизу подозрительное место, но юнец, как видно, был уже весь во власти быстрых ритмов флейты и барабанчиков. Нигде ничего нету, никаких подгнивших мест не заметил, говорил он с отсутствующим видом, и ясно было, что его аж трясет от нетерпения — как можно скорее оказаться в гуще празднества.

Мост Эйтайбаси был построен в 9-м году Гэнроку (1697 г.), но поскольку он находился в самом устье реки, то его без конца подтачивали приливы и половодья, так что затраты на ремонт и сохранение моста требовались немалые.

Лучше вообще перестать пользоваться этим мостом и перебираться через реку на лодках, — решили власти в 4-м году Кёхо (1720 г.), жалея деньги на бесконечные ремонты.

Для жителей квартала Фукагава это было потрясением. Без моста Эйтайбаси их квартал становился попросту островком. А делать дальний круг до моста Син-оохаси — крайне неудобно, так тоже не проживешь.

В конце концов власти постановили — все расходы переложить на жителей квартала. Взамен им разрешается собирать плату за проход по мосту и использовать полученные деньги на ремонт.

Решение было безответственное, зато начальству удобное. У обоих концов моста построили по сторожке, в каждой дежурили по двое, они вывешивали длинный бамбуковый шест с привязанной к нему корзинкой, и теперь все, кроме самураев, лекарей, буддийских монахов и синтоистских священников, должны были положить туда плату мелочью — два мона.

Мост выглядел вполне крепким, поэтому его и оставили, хотя на самом деле он был временным. Сколько бы людей ни проходило по нему, два мона с человека — сумма ничтожная. К тому же жители квартала Фукагава были людьми прижимистыми, и, честно говоря, они старались продлить жизнь моста до самого последнего, вот и приходилось класть латку за латкой.

«Надежно ли?» — подумал Миядзи. Если смотреть на мост снизу, где видны прогнившие доски, начинаешь всего бояться… Но коль скоро мастер плотник полагает, что все в порядке, негоже полному невежде в этих делах ему указывать.

Канэёси тоже с явной опаской взобрался на крепежные части опор и уцепился за мостовые быки:

— Непонятно как-то, что к чему… — и только потряс головой.

— Синроку, ты куда подевался? Эй! — послышался с моста голос Окуяма.

— Здесь я, здесь! — откликнулся Миядзи из лодки.

— Ты чего там делаешь-то? В таком месте?

— Да вот… Вижу, что доски прогнили…

— Ватанабэ-сан сердится. Скорее поднимайся и иди к нему!

— А что, разве уже час Змеи?

— Нет, до того, как проследует князь Хитоцубаси, времени еще целая стража осталась. Но Ватанабэ говорит, что надо сейчас натянуть веревки, чтобы закрыть проход по мосту в обе стороны.

— Тут такое начнется! А где Ватанабэ-сан?

— В дежурном помещении речной полиции.

Миядзи побежал к Ватанабэ и доложил ему: произведен срочный ремонт перил, доски в настиле моста — утверждает плотник — тоже в порядке, хотя непонятно, можно ли ему верить. Но если остановить проход по мосту даже на одну стражу, то потом, в момент, когда начнут пускать людей, может начаться непредвиденная сутолока, так что не лучше ли натянуть веревки непосредственно перед приближением владетеля Хитоцубаси к мосту… Однако Ватанабэ ему не внял.

— Это давно установленный порядок — при любых обстоятельствах закрывать проход для посторонних с запасом в полстражи, до и после предполагаемого времени прибытия его превосходительства, если он желает проследовать на лодке под мостом. И тем более сегодня, когда спустя тридцать лет вновь проводится священный праздник. Мы не знаем, что может произойти — скажем, пьяная драка, или выяснять начнут, кто кого задел, пока тащили на себе паланкин божества, — да мало ли что! Ручаться за порядок можно, только закрыв проход по мосту.

— Я понимаю, это чистая правда, однако если проломится хоть одна доска на мосту, то потерь будет — не сосчитать. Ведь десять тысяч человек важнее, чем один господин Хитоцубаси, разве нет?

— Да ты что несешь! — загремел Ватанабэ, к лицу которого прилила багровая волна. — А кто, интересно, обнаружил расшатавшийся столб, пока вы тут тайком суси пожирали? Хорошо, хоть опасные места отремонтировали. Что же до настила, то раз мастер гарантирует, нечего и цепляться лишний раз. Сегодня главное — по реке проследует господин Хитоцубаси. Надо расстараться, чтобы все прошло без сучка, без задоринки, так и господин начальник управы повелеть соизволил. Я беру на себя ответственность и руководство по охране моста. Нечего рассусоливать, давай натягивай веревки, слышишь, веревки давай!

Понукаемый приказом, Миядзи вынужден был покориться. Однако уже и стража Змеи миновала, а лодка господина Хитоцубаси на реке Окава так и не показалась.

— Что ж там такое? — недоумевали служащие управы. — Уж пора бы его превосходительству проследовать… Всякое терпение кончается… — Миядзи причмокивал от досады, Канэёси вжимал голову в плечи.

— А его превосходительство с дочерью проплывет? И молодой господин с ними? И их прислуга? Ясное дело, когда женщины да дети собираются в дорогу, то суеты всякой столько, — вот и запаздывают.

Тем временем со стороны Хакодзаки народу все прибывало. Пожилой охранник, несший службу на мосту, изо всех сил натягивал веревку.

— Не напирать, не напирать! — кричал он. — Проход по мосту закрыт!

Он напрягал свой хрипловатый голос, но сзади его все равно не слышали.

— Что там такое на мосту, почему затор?

— Да вот если те, кто впереди, не рассосутся, то и не пройти…

Люди перекликались… Напирали друг на друга…

— Подождите же! Сейчас проплывет князь Хитоцубаси, — уговаривали их молодые охранники из полицейской управы.

Эти слова, громко сказанные, призваны были навести порядок, однако участники процессии уже торжественно вышагивали у всех на виду, праздник приближался к своему пику, и победить всеобщее недовольство было трудно. Кто-то крикнул — так, чтобы слышно было охранникам:

— Ну просто зло берет! Пойдем отсюда!

Некоторые бросились бежать в обход, намереваясь поскорее добраться к другому мосту, выше по течению. Всем уже не терпелось туда, на другой берег, где призывно играли музыканты. Инспектор Ватанабэ, отдавший приказ перегородить мост, стоял теперь под осенним полуденным солнцем посреди моста, на котором не было ни души, — пустом, словно людей с него вымели метлой. С явным раздражением он вглядывался в поблескивающие волны и наконец не выдержал.

— Дойди до «средней» усадьбы, посмотри, вышли они или нет еще… — приказал он одному из младших чинов.

— Слушаюсь. — Тот уже готов был бежать, но как раз в этот момент из лодочной сторожки примчался служитель с известием:

— Показалась лодка с семейством господина Хитоцубаси!

В мгновение ока все полицейские разобрались по местам. Перехватив поперек деревянный шест длиной в шесть сяку,[100] солдат стал осаживать надвинувшуюся толпу:

— А ну, тихо вы, — вон, проплывают уже!

Те, кто стоял близко к кромке берега, опустились на колени. Перебранки утихли. Все затаили дыхание, примолкли, все головы разом склонились, над водой разнесся неспешный плеск весел, и вскоре звуки эти начали таять в отдалении.

Смотреть на знатных господ с высокого места было запрещено, но Миядзи Рокуро, чуть нагнув шею, краешком глаз все же видел реку, хотя взгляд его и был устремлен в сторону толпы. Лодки были с навесами, а с них, закрывая всю лодку, свешивались занавеси с изображениями гербов дома. Живописные лодки уже подходили к протоке Сэндайбори.

В тот момент, когда последняя лодка повернула в протоку и скрылась из поля зрения, Ватанабэ передал приказ:

— Ну вот, распорядитесь, что можно уже встать. И открывайте проход! Только чтобы не все сразу двинулись. А то один споткнется, и все друг за другом повалятся, как фишки сёги, поставленные в ряд. Понемногу давайте.

Однако сказать-то это легко, но перед ним была возбужденная толпа. Как только сняли веревочное ограждение, люди ринулись на мост.

— Не спешить! Тихо! Тихо!

Ватанабэ и Миядзи, стоявшие на середине моста, один справа, другой слева, спиной к перилам, пытались что-то кричать, сдерживая людей, но напор был так силен, что плотная толпа тотчас заполонила узкое пространство моста, причем движение, казалось, нарастало. На всех лицах с выпученными глазами было написано стремление прорваться вперед.

— Аи, больно! Не наступай же на ноги!

— Бабуля, не отпускай руку! — слышались возгласы.

По спине Миядзи пробежал холодок. Доски моста затрещали и заходили ходуном, как во время землетрясения.

— Берегись! — закричал он, но тут же увидел, что не в состоянии будет остановить толпу, — разгоряченные люди нажимали сзади, подавляя напором и числом. В этот момент он услышал тонкий голосок:

— Дядя! Дядя Миядзи!

— Ой! Никак, малышка Тиё тоже пришла на праздник?

Это была дочка младшей сестры инспектора Ватанабэ. Уйдя невесткой в один торговый дом в Сиба, сестра и после рождения Тиё время от времени приходила навестить Ватанабэ в его казарме. Миядзи поэтому тоже, разумеется, хорошо знал обеих. Ватанабэ был очень привязан к сестре и неизменно ласков с племянницей.

— Смотри-ка, вон на той стороне твой дядя стоит! — показал он девочке.

— Ой, и правда! Дядя, смотри!

Повернувшись в сторону Ватанабэ, девочка высоко подняла и показала ему крепко зажатую в руке игрушку — палочку с прикрепленными на острие и вертящимися от ветра лопастями. Скрестив ножки, она сидела на плечах у мужчины, похожего на приказчика из торгового дома. В таком положении девочка оказывалась выше взрослых. Ее мать, женщина невысокого роста, была зажата людьми, казалось, ей трудно дышать, но она тем не менее выглядела очаровательно и свежо и кивнула Миядзи, слегка приоткрыв ротик с зачерненными зубами.

— Да это же Тиё! Что, и О-Таэ здесь? Ну, смотрите, будьте поосторожнее! — заметив родню, крикнул Ватанабэ. — Не поскользнись, скорее переходи и постарайся вырваться из толпы! — он не мог скрыть свою обеспокоенность.

О-Таэ, видимо, что-то ответила на предостережение брата. Однако ее ответ заглушили шум и гомон толпы, ничего услышать не удалось. И те трое, разумеется, не смогли ни на минуту задержаться около родственника. Ватанабэ и Миядзи, придавленные к двум столбам — опорам перил с правой и левой стороны, вытянув шеи, провожали взглядом все напиравшую и напиравшую толпу.

Вертушку, которую Тиё держала в ручке, наверняка купила ей мать по дороге. Яркая игрушка была видна и на отдалении — крутящаяся на ветру, дующем с моря, сверкающая отраженными лучами полуденного солнца.

— Вон она там, — сказал почему-то провожавший ее глазами Миядзи. — Ох! — он чуть не задохнулся. Вертушка внезапно нырнула вниз. Потонув в море голов, она исчезла из виду. Раздался ужасающий звук. Словно рев земли, или вой вихря, или истошные крики, рвущиеся из груди. Но это было ни то и ни другое, а чудовищный грохот, похожий и на то, и на другое сразу. По ногам словно ударило сильной волной, и настил моста накренился вбок.

— Ватанабэ-сан! — закричал Миядзи. Он и сам не сознавал, что кричит, он понимал только одно — доски проломлены. Только одно это. Ватанабэ тоже что-то кричал:

— Назад!! Мост обрушился! Все назад!! — но там, куда достигали его слова, мост уже был вздыблен.

— Что? Что?! Мост рухнул??

— Да что ж делать-то?! Эй, не давите, не напирайте!

Люди изо всех сил пытались повернуть вспять, однако напиравшие сзади не могли разобрать, что творится впереди. Наоборот, оттого, что мост несколько расчистился, люди устремились туда с новой силой.

— Ну, давайте же, проходите скорее! — восклицали они, вслепую прорываясь на мост.

Как разом раскрываются в воде бумажные цветы, так в один миг на поверхности реки завиднелись яркие цветные пятна. Одежды упавших с моста людей, их зонтики от солнца, фуросики, коробы с одеждой и обувью, черные волосы, лица с затейливо наложенным праздничным гримом, руки и ноги, обмазанные белилами, — все это увлекал речной водоворот, все это то появлялось, то исчезало, крутилось и постепенно расходилось по воде.

Но люди, теснившиеся позади, ничего не замечали. Оказавшись под напором толпы на гребне моста, они уже не могли удержаться и с криками ужаса один за другим валились вниз. Миядзи не знал, сколь долго изливался человеческий поток, — так легко и быстро вылетает из трубочки токоротэн.[101] Это было словно одно мгновение, и, вместе с тем, нескончаемая, беспредельная протяженность во времени.

В голове Миядзи образовалась пустота, в которой осталась странно запечатленной только игрушка-вертушка Тиё. Безучастно вертящаяся в блеске осеннего солнца…

— Меч достань, Миядзи! Меч!

Миядзи осознал, что слышит голос Ватанабэ, и разом очнулся от своего минутного забытья. Правая его рука бессознательно легла на рукоятку меча. Обнажив меч, он, не раздумывая, стал делать, как Ватанабэ, — то есть принялся размахивать мечом изо всех сил и убедился в действенности этого приказа.

— Ох, там вроде на мечах рубятся!

— Там на середине моста бой на мечах идет!!

Ослепительное сверкание лезвий заметили из толпы сзади. Эдо впору было называть самурайской столицей. Самураев было много, однако десять из десяти ни разу в жизни не обнажали меча в городе, то же можно сказать и о горожанах. Казалось бы, драки с мечами были вполне возможны, однако на самом деле такого практически не происходило. Чуть ли не у каждого меч был за поясом, но каждый при этом сознавал всю меру своей ответственности. Жизнь в Эдо тем и поддерживалась, что и самурай, и горожанин испытывали инстинктивный страх перед острым лезвием.

Вид блистающих лезвий моментально отрезвил людей, одержимых праздничной лихорадкой. Словно горная лавина, они пустились бежать в обратном направлении, и наконец на верхнем участке моста стало свободно.

Там виднелась дыра. Примерно в 10-ти кэн от середины моста, ближе к кварталу Фукагава, зиял просвет длиной в 12–13 кэн, а в нем разворачивалась картина ада.

Быки моста стояли в грязи. Люди, один за другим валившиеся в воду, ударялись о тела упавших раньше, и те умирали от удушья, придавленные лицами в грязь; немногих, кому удалось выплыть, увлекали в глубину падавшие сверху, и в результате все они тонули.

Было уже не до празднества. Среди водоворота человеческих тел и полной неразберихи показалось множество быстроходных лодок. Спасение тонущих, поиски погибших… В лодках стояли вооруженные крюками Ватанабэ, инспекторы и полицейские…

К вечеру число трупов, которые складывали на свободном месте перед лодочной сторожкой, перевалило за 500; вместе с теми, кого унесло в море, погибших было, по-видимому, около тысячи — трагедия доселе невиданная.

Родные, услышав о страшном происшествии, прибежали сюда… Стенания, крики… До наступления следующего дня всё шли и шли к сторожке люди, предавались безудержному горю, припадая к неузнаваемо изменившимся телам своих близких…

Работники полицейской управы — и Миядзи, и Юаса, и Окуяма, и Канэёси с его подчиненными — все это время ни на секунду не сомкнули глаз, забыли о еде, даже воды выпить не было возможности, так они были заняты. На следующий день, примерно после полудня, они почувствовали себя вконец измотанными. За сутки щеки обвисли, вокруг глаз появились темные круги, лицо донельзя осунулось, все тело словно сжигал огонь, — всех терзало ощущение полного бессилия.

— Ватанабэ-сан! — Миядзи в конце концов не выдержал и приступил к инспектору с суровым допросом. — Ведь если бы веревка не закрывала проход так долго, несчастья могло бы и не случиться… Жизнью тысячи людей была оплачена забота об одном-единственном человеке — князе Хитоцубаси. И О-Таэ-сан погибла, и даже малышка Тиё. И ведь это вы, вы отдали такое распоряжение!

Ватанабэ, сжав губы, молчал. Лицо его, ставшее иссиня-бледным, похожим на маску, напряглось, он крепко закусил губу.

«Он собирается умереть», — понял вдруг Миядзи и оказался прав. Ватанабэ в самом деле покончил с собой. После того как все дела, связанные с происшествием, были окончательно завершены, он, не оставив записки, не привлекая ничьего внимания, совершил харакири в одной из комнат управы.

— На берегу реки у Эйтайбаси голубым светом светят призрачные огоньки…

— Оттуда доносятся рыдающие голоса… — Какое-то время такие разговоры можно было слышать довольно часто.

Один богатый торговец, вероятно, родственник жертвы этого происшествия, поставил каменное надгробие-памятник в монастыре Экоин в Рёгоку во упокой всех погибших.

Некий монах преклонных лет велел выстроить на берегу реки хижину, и там часто можно было видеть фигуру этого монаха, возносящего моления Будде.

В 19-й день 8-го месяца 5-го года Бунка (1809 г.), через год после того события, на обоих берегах реки, не сговариваясь, собралось несколько тысяч родственников погибших — они спускали по реке с отмели фонарики с душами утопленников.[102]

Миядзи тоже пошел туда, приведя с собой Канэёси. Там он написал на листочке бумаги мирские имена[103] — Ватанабэ Сёэмон, О-Таэ из дома Цутая и Тиё из того же дома, а также приказчик Коскэ, — сложил бумажку несколько раз и засунул ее внутрь фонарика с нарисованным на нем лотосом. Увидев в руке Миядзи игрушечную вертушку — такую же, какую держала в тот день малышка, Канэёси округлил глаза от удивления:

— Это что ж, начальник, ворожба какая?

— Да нет, так просто…

Миядзи поджег свечку в фонарике, вставил вертушку в нос бумажной лодочки с фонариком и тихонько подтолкнул ее по темной воде. Она поплыла, зыбко покачиваясь и светясь слабым светом, и вскоре затерялась, смешавшись с сотнями таких же.

Миядзи неизбывно мучило раскаяние за те сказанные им слова, которые лучше было не говорить.

«Однако…»

Ведь даже если бы он не сказал ни слова, Ватанабэ наверняка не остался бы жить — не такой он был человек, — решил Миядзи…

Слышно было, как кто-то неведомый служил заупокойную панихиду — с моста в окружающую темноту летели жалобные звуки поминального колокольчика.

Родилась в префектуре Аити, на полуострове Тита в 1946 г. Закончила Префектуральный женский университет, одно время преподавала, затем стала заниматься ткачеством, изготовляя традиционную киотоскую парчу цудзурэ-ори. В 1975 г. за рассказ «Бесплодная женщина» Фудзико Савада как прозаик-дебютант была награждена 24-й премией журнала «Сёсэцу гэндай», а вскоре внимание читателей привлекли ее романы «Ворота Радзёмон», «Хроники Большого Будды эры Тэмпё»[104] и другие, в которых она красочно обрисовала душевные терзания ремесленников-строителей, втянутых в строительные проекты древности, и структуру власти той эпохи. В 1982 г. Фудзико Савада написала повесть из далеких времен «Описание воинского облачения земли Митиноку», где изобразила племя восточных эмиси,[105] отважно пытавшихся оказать сопротивление вторжению на их земли войск императора двора Ямато; писательница также выпустила сборник «Поле Печали» — за эти книги она была награждена 3-й литературной премией Эйдзи Ёсикава, присуждаемой за литературный дебют. Сборник «Поле Печали», охватывающий широкий круг тем и событий, — это, безусловно, повествования исторического характера, но в них существенное место отведено старому искусству и традиционным формам художественных ремесел, а также городскому быту, формирующему самоидентификацию обитателя старой столицы — Киото. Наиболее характерный для этого сборника рассказ — «Меч черного крашения», где развивается сюжет рассказа «Поле Печали» — в нем описана судьба женщины из рода Ёсиока, погубленного мастером воинских искусств Миямото Мусаси, которые продолжают дело своего рода: окрашивание тканей кэмбо-дзомэ. В сборник вошли также рассказы «Море скитаний. Новая повесть о доме Тайра», «Море печали в разлуке», «Мост радуги» и другие.

Наступил рассвет третьего дня 2-го месяца 9-го года эры Кэйтё (1604 г.).

Юная Но смотрела на снег, кружившийся над садом, и готовила чай. Звук от соприкосновения бамбукового венчика и черной керамической чашки сэто,[106] оставшейся от отца, тихо сливался с шорохом снега, который ложился на тонкие ветви бамбука.

В оставленную открытой комнату вместе с ветром влетели хлопья снега. Однако Но нисколько не почувствовала холода. Держа в ладонях теплую чашку и с наслаждением расправив спину, она пила свой чай.

Внезапно со стороны красильни донесся терпкий запах индиго. Индиго часто начинает пахнуть в те дни, когда выпадает снег.

А на заднем дворе сейчас, наверное, бьется на ветру освещаемая пламенем костров холщовая вывеска норэн,[107] прикрепленная над воротами казарм. Под ней мужчины в подвернутых шароварах хакама,[108] с подвязанными как для похода рукавами, напряженно, до красноты в глазах, вглядываются в запорошенную снегом предрассветную тьму.

Вывеска с названием цеха «Красильня Кэмбо» сохранилась с той самой поры, как отец Но, Ёсиока Кэмбо,[109] основал свое красильное дело.

Ёсиока Кэмбо прославился как наставник в воинских искусствах, но настоящим его занятием было окрашивание тканей.

«Кэмбо-дзомэ» — так называли люди эти ткани. Уже после смерти самого Кэмбо рядом с вывеской «Красильня Кэмбо» все еще продолжала висеть табличка, на которой крупными иероглифами значилось: «Советник по воинской тактике в ставке сёгуна Асикага».

Во дворе усадьбы большое помещение для красильных работ соседствовало с фехтовальным залом. Вместе со стуком деревянных мечей оттуда неизменно доносился запах индиго и вареной коры горного персика.

Днем перед воротами всегда толпились люди: стекавшиеся со всех концов страны мастера боя, почитатели воинской славы фехтовальной школы Ёсиока, и те, кто приходил в мастерскую за крашеной тканью кэмбо-дзомэ.

Однако за последние несколько дней все изменилось. Не слышно было, как обычно, стука мечей из маленького зарешеченного окошка в задней стене фехтовального зала, выходящего прямо на перекресток Четвертого проспекта и улицы Ниси-Тоин. Зато теперь из дома веяло стойким запахом поминальных курений.

Лица снующих в дом и из дома работников были печальны. На то была причина — старший сын Ёсиока Кэмбо, Сэйдзюро, унаследовавший после отца и красильню, и фехтовальную школу, пал от руки мастера воинских искусств Миямото Мусаси,[110] это случилось на севере Киото, на погребальном поле Рэндайдзино.

Не только в Киото, но и по всей стране многочисленные школы фехтования соперничают между собой за первенство, однако фехтовальщиков из школы Ёсиока люди сведущие всегда почитали наравне с богами. И вот новый глава школы сражен насмерть совершенно безвестным воином — как тут не удивиться? Поэтому у пересечения улиц Рокудзё и Янаги, где много домов свиданий, а также в чайных заведениях квартала Китано и Четвертого проспекта только об этом и толковали.

Поскольку Миямото Мусаси вызвал Ёсиока Сэйдзюро на бой, выставив на людном Четвертом проспекте доску с объявлением об этом, весть об исходе поединка тотчас дошла до слуха людей.

Тогда в Киото собирался народ со всех концов страны. Ведь как раз в то время, в результате победы при Сэкигахара, верховным правителем стал Токугава Иэясу. В городе появилось много проходимцев, ищущих чиновной должности. И через Сандзё Охаси, и через Фусими-гути — через все семь застав Киото слухи уходили из города и, конечно, сразу расползались по всей стране.

— Подумайте-ка, старший сын фехтовальщика Ёсиока… Видно, так уж заведено в нашем мире, что за величием следует упадок!

Эти разговоры доносились и до ушей Но, младшей сестры братьев Ёсиока.

Да, разумеется, у Дэнситиро, который потерял старшего брата, была причина вооружиться против Миямото Мусаси мечом и отвагой и отправиться сегодня на условленное место у храма Рэнгэоин[111] (того, что называют Залом в тридцать три пролета). Однако нередко случается, что человека, еще не принявшего окончательного решения, кто-то со стороны подбивает действовать. Так было и с Дэнситиро, который несколько часов назад, когда снегопад еще только начинался, растворился во тьме улицы. Решимость биться внушил ему Нагано Дзюдзо, который приобрел влияние в фехтовальной школе Ёсиока, став женихом Но, а вовсе не из-за своего мастерства.

Нагано Дзюдзо был сыном ремесленника из гильдии серебряных дел мастеров в городе Фусими,[112] а служил он в управе градоначальника Киото, в ведомстве надзора за порядком.

По приказу правителей из дома Токугава, в Фусими чеканили серебряную монету тёгин, а также мелочь. Деятельность градоначальника Киото Итакура Сироэмона Сигэкацу по подчинению города центральной власти и началась, как говорят, в Фусими — с перемен в работе серебряной гильдии, до той поры занятой отделкой тамошнего замка.

Жители Киото и Осаки поддерживали прежнего правителя, Тоётоми Хидэёси.[113] Это можно сказать и про императорский двор, и про горожан, и про служителей веры.

Правители из дома Токугава намеревались перекроить жизнь всех, обладавших влиянием в городе Киото. Для этого следовало продвигать на высокие посты тех, кто был осведомлен о настроениях при дворе, в городе, в храмах и монастырях.

Так рассуждал Нагано Дзюдзо.

Сын ремесленника из серебряной гильдии, он без труда получил должность в городской управе Киото, и уже одно это свидетельствовало о том, что Нагано Дзюдзо был не по возрасту практичным и честолюбивым человеком. Он умел ладить с людьми и, в прямом смысле, «вполз за пазуху» к братьям Сэйдзюро и Дэнситиро, а очень скоро был объявлен женихом Но.

Его привлекали преуспеяние семьи Ёсиока и красота девушки. Самой Но тогда едва исполнилось восемнадцать — разве могла она разгадать, сколь коварна натура Нагано Дзюдзо?

Ученики школы воинских искусств Ёсиока сидели вокруг костров и ждали возвращения Дэнситиро с поединка в Рэнгэоин. То, что Нагано был среди них, видела разливавшая чай Но, и он казался ей в этот час поддержкой и опорой.

Комната, в которой сидела Но, при жизни отца принадлежала ему и была отделана в стиле сёин.[114] Там висела деревянная табличка с надписью «Обитель радости».

Это помещение отделялось от зала для фехтования садом камней, густо поросших плющом, а ширмой служила плетеная ограда. Вдоль ограды были уложены прямоугольные, как карточки для записи стихов, каменные плиты. Хотя сад со старым каменным фонарем со всех сторон был окружен строениями, теперь его тоже занесло снегом.

С другой стороны сада, за глинобитной стеной, что огораживала усадьбу, журча, текла река Ниси-Тоин. Ткани окрашивали в водах этой реки: от нее отвели рукав и проложили рядом с красильней.

Ёсиока Кэмбо всегда говорил, что истинное его занятие — окраска тканей, а воинские искусства лишь приносят ему внутреннее удовлетворение и не предназначены для извлечения выгоды.

Действительно, красильный цех занимал большее помещение, чем фехтовальный зал.

В красильне с глиняным полом видны были грубо обтесанные круглые опорные балки и стояли утопленные в землю многочисленные чаны с индиго и краской из проваренной древесной коры. От них и теперь исходил густой запах индиго.

Но поставила на пол подле себя пустую чайную чашку и устремила взгляд ясных продолговатых глаз к нише, мягко озаряемой ночным светильником.

Она смотрела на картину кисти Моккэй[115] с изображением хурмы — по преданию, отец получил ее от самого сегуна. Сердце Но тревожилось о брате Дэнситиро, и взор ее был таким, словно она мысленно произносит молитвы.

От перекрестка улицы Ниси-Тоин и Четвертого проспекта, где находилась школа фехтования Ёсиока, до храма Рэнгэоин даже медленным шагом идти было не больше часа.

Наверное, как раз теперь Дэнситиро скрестил меч с Миямото Мусаси. Оттуда, где горели костры, все еще не было вестей. Итибэй, служивший в красильне с отцовских времен, ждал на мокрой террасе под снегопадом.

— Ты промерзнешь, зайди же! — снова и снова убеждала его Но, однако Итибэй в комнату не заходил. С тех пор как не стало Сэйдзюро, старость внезапно навалилась ему на плечи. Казалось (или так оно и было), пучок редких волос на макушке старого слуги совершенно побелел всего за несколько последних дней.

Для Но, потерявшей мать вскоре после рождения, Итибэй стал все равно что личным слугой. С тех пор как Кэмбо покинул сей мир, Итибэй в одиночку заправлял делами красильни. Храня верность завету Кэмбо, для которого красильное дело было превыше всего, он частенько внушал домашним, как важно радеть о семейном ремесле. И Сэйдзюро, и Дэнситиро охотно внимали ему. Когда один из них был в фехтовальном зале, другой непременно находился в красильне.

Силой рук Дэнситиро превосходил Сэйдзюро. И хотя в мастерстве они казались равными, Дэнситиро все же и в кости был шире, и ростом повыше. Если применялся мощный удар мечом, преимущество было у него. Сэйдзюро же был хрупкого телосложения.

Тем не менее, когда им случалось на глазах у людей скрещивать деревянные мечи, Дэнситиро неизменно уклонялся от того, чтобы вырвать у брата победу. Бывало, засидевшись слишком долго в веселых заведениях квартала Рокудзё-Янагимати, он выслушивал от Сэйдзюро и нотации. Но отлично знала об удивительном достоинстве Дэнситиро — заботе о репутации старшего брата.

Если бы ей пришлось выбирать, она сказала бы, что младшего любит больше, чем старшего. Ей нравилась открытая широкая душа Дэнситиро.

— Разбогател я нынче с нашей красильней — отвезу тебя за море в дальние края, куплю тебе там бархата, сахарных конфет… — так говорил он, когда умер отец и для Но настало время печали. Теперь Сэйдзюро убит, и их осталось только двое — брат и сестра. Вот почему ее не отпускала тревога за Дэнситиро.

— Ну, стоит ли так волноваться? Ведь это же Дэнситиро! Разве может он потерпеть поражение от Мусаси? А отмыть запятнанное имя фехтовальщиков Ёсиока нужно непременно.

Так говорил Нагано Дзюдзо.

Только Но, конечно, все равно томилась тревогой.

Она не могла спокойно сидеть у себя и ждать исхода поединка — победы или поражения, поэтому и заварила себе чай в бывшей комнате отца.

Снегу не видно было конца, мело по-настоящему.

В комнате стало немного светлее. Очень скоро с востока сюда хлынут потоки света. К тому времени какое-нибудь известие, хорошее или плохое, будет доставлено. Взор Но упал на чайник, повешенный над очагом, он только что вскипел и исходил паром. Но вспомнила тот день, когда Миямото Мусаси вынудил Сэйдзюро выйти на бой с ним.

Миямото Мусаси стремился сразиться со школой Ёсиока, чтобы сокрушить знаменитое имя и проявить во всем блеске свое мастерство. Безвестный воин, не принадлежавший ни к одной школе, решил утвердиться таким образом, и в этом не было ничего необычного.

Хотя Ёсиока Кэмбо умер, прочно укоренившаяся слава его школы продолжала оставаться бельмом на глазу. В сражениях с учениками Кэмбо Мусаси составил представление об особенностях мастерства главы школы и пришел к заключению, что вряд ли проиграет, если вступит в единоборство, поставив на кон свою жизнь. Потому он и решился вызвать Сэйдзюро на поединок.

Когда посыльный от Миямото Мусаси принес вызов на бой, первыми стали возражать против этого поединка Итибэй и Мибу Гэндзаэмон, тайный попечитель семьи Ёсиока. Мибу Гэндзаэмон был старшим братом Ёсиока Кэмбо и актером театра Но школы Китарю,[116] жил он возле храма Мибудэра.

— Нельзя, чтобы Сэйдзюро принял вызов от такого человека. Даже думать об этом не нужно, просто оставить без внимания. Ведь истинное ремесло дома Ёсиока — изготовление черной ткани куро-дзомэ. Если Мусаси будет настаивать, можно сказать ему, что, к великому прискорбию, Ёсиока Кэмбо два года назад скончался, и на нем, на моем младшем брате, пресекся род фехтовальщиков Ёсиока. Школа меча Ёсиока прекратила существовать с концом правления дома Асикага, который ей покровительствовал. Вам же с братьями следует все силы положить на истинное ремесло нашего дома. Не я ли без конца твердил, что надо как можно скорее снять вывеску фехтовальной школы, — тогда бы разве случилось такое?

Гэндзаэмон считал, что теория боя, которой владеет Сэйдзюро, уступает практическим навыкам Миямото Мусаси, отшлифовавшего свое мастерство в суровых условиях, в скитаниях по горам и долинам. Прошел слух и о том, что Мусаси одолел преподобного Ходзоин-агона из Нара.[117] С таким противником, как Мусаси, единственная схватка решит все: либо победа, либо поражение.

— Не делайте этого. Дом Ёсиока занимается тканью куро-дзомэ. Ничто не мешает вам уклониться от поединка. Ведь жизнь всего одна, не так ли? Нельзя легкомысленно принять такой вызов. Разве ваш батюшка не говорил, что школа воинских искусств не должна быть в тягость?

Так слуга Итибэй, принося извинения за назойливость с непрошеными советами, предостерегал терзаемого сомнениями Сэйдзюро.

И Гэндзаэмон, и Итибэй настаивали на своем во исполнение воли Кэмбо.

Когда Ёсиока Кэмбо говорил, что его дело — красильня, а воинские искусства для него всего лишь не приносящая дохода забава, — то были слова человека, хорошо сознававшего, что в искусстве фехтования, которому он ненароком обучился, необычайные способности даровали ему небеса, так что на службе у сёгуна в ведомстве боевой тактики он оказался, сам того не желая.

В то время по стране еще катились волны последних сражений, и мастера боя встречались и среди крестьян, и среди горожан.

Фехтовальная школа Ёсиока Кэмбо была основана с той лишь целью, чтобы сложный способ окраски ткани куро-дзомэ хорошо зарекомендовал себя среди самураев.

Ведя свой род от ремесленника-красильщика с улицы Хорикава, Ёсиока должен был проявить немалую сноровку, чтобы войти в число почтеннейших горожан квартала Ниси-но Тоин, расположенного вблизи Четвертого проспекта.

Ведь Четвертый проспект, особенно в том месте, где он теперь пересекается с улицей Синмати, был как бы зерном, из которого вырос впоследствии город Киото.

Мибу Гэндзаэмон недаром говорил, что жизнь школы Ёсиока закончилась вместе с жизнью его брата. Положение семьи было таково, что они вполне могли прожить и без вступительных подношений от учеников. А от поединков с истинными мастерами боя, которые сами живут обучением этому искусству, никакой выгоды усмотреть было нельзя.

То, как в 3-м году эры Эйроку (1560 г.) Ода Нобунага покончил с Имагава Ёсимото, ясно показывает, что взлеты и падения в этом мире обычное дело, словно прилив и отлив. И сколько уже погибло людей, которые зарабатывали былой славой своего рода!

Итибэй тоже хотел отвратить молодого хозяина от этого пути. Словно ища поддержки, он смотрел на Но, которая присутствовала при разговоре и сидела в углу.

Со стороны красильни несся запах вываренной в больших котлах коры горного персика. К нему примешивался запах кипящего красителя охагуро,[118] которым женщины чернят зубы. Слышны были грубые возгласы работников-мужчин, что есть силы выжимающих вынутое из чанов с краской индиго полотно, а также голоса девушек — мойщиц ткани, распевающих на мотив рютацубуси.[119]

Про окрашивание тканей так называемой «краской Кэмбо», говорится в главе семнадцатой первого свитка сочинения «Устное предание красильщиков об окраске в чайный цвет», изданного ксилографическим способом в 6-м году эры Камбун (1666 г.) красильщиком Канъэмон. Там написано: «Трижды опустив в отвар кава, один раз добавить черного, потом в мокром виде ополоснуть водой и высушить, потом опять трижды опустить в отвар кава и добавить черного, высушить, как сказано выше, и снова два-три раза окрасить».

Дважды упомянутый здесь отвар «кава» — это отвар древесной коры горного персика, называемой еще «момокава». «Черное» — раствор состава для чернения зубов. Эти два компонента необходимы для получения краски Кэмбо.

Сначала ткань окрашивают в отваре коры горного персика, а затем в растворе для чернения зубов, который содержит железо. Если прибегнуть к химической терминологии, то суть состоит в том, что танин, вывариваемый из коры, образует с железом соединение — железистый танин, и ткань становится черной.

Однако, чтобы получить хорошую ткань, этого мало. Если ограничиться лишь этой операцией, то каждый раз при стирке ткань будет линять и станет рыжей. Вот почему бедные странники облачены обычно в платье цвета хурмы.

Чтобы избежать таких последствий, в доме Ёсиока ткань предварительно окрашивали раствором индиго. В этом и состоял секрет краски Кэмбо.

Причина популярности черной краски, придуманной Ёсиока, была еще и в том, что таким образом окрашенное полотно не протыкалось даже швейной иглой, и оно нравилось самураям, так как могло защитить от холодного оружия.

Убедительно изложенные доводы, которые приводили Гэндзаэмон и Итибэй, Сэйдзюро принял к сведению и осадил брата и старост фехтовальной школы, пытавшихся возражать. Напряженные лица присутствующих на глазах просветлели.

Однако Миямото Мусаси предпринял хитрую уловку.

В местах развлечений, где собираются люди: на Четвертом проспекте, в квартале Рокудзё-Янагимати — он самовольно воздвиг доски с объявлением о поединке, чтобы Ёсиока Сэйдзюро никак не смог уклониться.

— Раз уж все так складывается, решение выходит за рамки внутрисемейного дела. Можно много раз повторять, что ремеслом дома Ёсиока является окраска тканей, но люди едва ли примут это на веру.

Нагано Дзюдзо первым высказал это вслух.

Он был недоволен тем, что Сэйдзюро колеблется, вступать ли в бой с Мусаси. Ему было нестерпимо досадно, что Сэйдзюро собирается снять вывеску школы боевых искусств. Нагано беспокоился о своей репутации на службе, в городской управе Киото.

Для этого честолюбца красота Но была далеко не самым главным. В минуты первой близости белизна ее тела чем-то даже отталкивала его, но он смирился, потому что хотел войти в семью мастеров меча Ёсиока.

Однако, если фехтовальный зал закроют, это потеряет всякий смысл, и потому Нагано теперь заботило лишь одно: не допустить, чтобы сняли вывеску фехтовальной школы, и сделать так, чтобы поединок Сэйдзюро и Мусаси состоялся.

— Теперь уже выхода не видно. Вы изволите решиться на поединок?

По мнению Нагано, силы противников были равны.

Если Сэйдзюро, у которого на карту поставлена честь фехтовальной школы Ёсиока, будет биться искусно и с воодушевлением, Мусаси в свою очередь ответит со всей силой отчаяния. Победа и поражение будут зависеть от мельчайших обстоятельств. Густота облачности, шелест травы — даже такие малозначительные вещи могут на этот раз решить судьбу скрестивших мечи. А раз так, то, если Сэйдзюро примет бой, следовало бы послать на поле Рэндайдзино учеников школы, чтобы они окружили Мусаси и убили его…

— Брат, позвольте мне пойти вместо вас! Я убью Мусаси, не сомневайтесь.

Это Дэнситиро появился из глубины комнаты, он услышал разговор Нагано и старшего брата.

Судя по всему, он помогал работать с краской индиго — руки его были синего цвета. Ему казалось, что уж он-то сможет поразить противника. А если даже и потерпит поражение, то ущерб для чести семьи будет не столь велик.

— О том, чтобы на поединок пошел Дэнситиро, не может быть и речи. Да и противник вряд ли согласится на это. Но у меня есть один план…

Сэйдзюро повел Дэнситиро в свою комнату.

А придумал он вот что: если дело закончится тем, что он потеряет, к примеру, руку — это будет его прощальным даром Миямото Мусаси, стремящемуся воинским искусством прославить свое имя в этом мире. Для себя же он решил исполнить отцовский завет: снять с ворот вывеску школы фехтования и жить отныне ремеслом красильщика.

Дэнситиро он позвал в свою комнату затем, чтобы посоветоваться о посыльном, через которого можно было бы тайно посвятить в этот план противника.

Поле Рэндайдзино на севере Киото, которое Мусаси назначил местом поединка, было для жителей города местом кремации и погребения, как и Торибэ или Сагано.

На заросшем мискантом поле там и тут стояли сложенные из обтесанных временем камней пятиярусные пагоды и ветхие деревянные таблички с посмертными именами усопших. Подобно тому, как кладбище в Сагано люди прозвали «полем тщеты земной» — Адасино, поле Рэндайдзино невесть кто прозвал «полем печали» — Самисино.

Названию этому вполне соответствует печальный вид поминальных буддийских табличек, с шелестом обдуваемых северными ветрами.

Сэйдзюро отправился туда намного раньше назначенного времени, он был один, даже без оруженосца.

Неизвестно, кто из двоих сделал неверное движение, но Миямото Мусаси заколол Ёсиока Сэйдзюро.

Вполне вероятно, что Миямото Мусаси нарушил уговор. Но ведь и Ёсиока Сэйдзюро был мастером боя. Возможно, что только лишь он встал напротив противника, как рука его, сжимающая меч, позабыла о решении заняться красильным делом.

В этом случае Мусаси мог подумать, что Сэйдзюро обманул его и замышляет убить.

— Ни словом не обмолвился, совета нашего не спросил, сделал все по-своему. Но ведь не он один печется о чести школы боевых искусств Ёсиока!

У Нагано Дзюдзо повернулся язык сказать это, наклонившись к плечу скорбящей Но, когда тело Сэйдзюро, положенное на створку двери, вносили в дом.

У Дэнситиро обе руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, опущенное лицо задрожало.

Со стороны фехтовального зала не доносился, как обычно, громкий стук деревянных мечей. Ученики и все, кто служил в доме, обступили створку двери, на которой лежало тело.

Мибу Гэндзаэмон — его известили о случившемся — так спешил в усадьбу, что носильщики его паланкина не шли, а летели. Уже в саду перед домом с ним случился удар.

Холодный ветер со снегом насквозь продувал погрузившуюся в двойное горе огромную усадьбу.

После этого начались ночные бдения возле больного, поминальные службы, и никому не ведомо, какие разговоры вел Нагано Дзюдзо с Дэнситиро, чтобы убедить его взять на себя восстановление доброго имени фехтовальной школы Ёсиока.

Нагано Дзюдзо был старше Дэнситиро на два года. Естественно, что теперь, когда Сэйдзюро был убит, а старейшина дома Ёсиока Мибу Гэндзаэмон лежал, сраженный ударом, слова Дзюдзо приобрели особый вес, ведь он был женихом Но.

Что же касается Дэнситиро, то его натуре свойственны были упрямство и горячность. Кроме того, он был уверен в своем мастерстве.

Несомненно, в его сердце сразу нашли отклик слова о том, что, отомстив за брата, он отстоит и честь фехтовальной школы Ёсиока. Убить Мусаси требовали и возмущенные ученики школы Ёсиока, потерявшие своего наставника.

— Господин Дэнситиро, теперь вам непозволительно оставаться в стороне.

Вероятно, эти слова, соскользнувшие с губ Нагано Дзюдзо, добавили огня гневу Дэнситиро, брат которого был повержен в бою. Из сознания Дэнситиро совершенно стерся прощальный наказ брата дорожить честью надвратного полотнища с названием красильни, он совсем не думал о худшем, о том, что если в поединке Мусаси убьет его, у дома Ёсиока не останется наследника.

И уж никак не допускал он мысли, что может оказаться побежденным.

Перед тем как отправиться к храму Рэнгэоин, Дэнситиро, по обыкновению, явился в красильный цех и заглянул в чаны, проверил, в каком состоянии настой индиго.

— Индиго — это живое существо, — так говорил Кэмбо.

За настоем нужен уход и когда в нем красят ткань, и когда его не используют.

А если по лености недосмотреть, индиго умирает за одну ночь и для краски уже не годится.

Удивительное дело, но и ткань, и нитки, стоит их лишь обмакнуть в индиго, не потеряют цвета никогда. Их вынимают из чана и встряхивают на воздухе — так производится первое окрашивание. Но если после замачивания в чане с индиго вынутая ткань или нитки не стали синими, значит, краситель индиго умер.

Чтобы не дать краске индиго умереть, нужно время от времени посыпать ее пеплом соломы.

Не зная о том, что Но смотрит на него из своего укрытия, Дэнситиро не спеша помешивал шестом содержимое чана и сыпал туда золу.

Уж не собирался ли он, вернувшись победителем после поединка с Мусаси, заняться окраской ткани? Во всяком случае, он принес из шкафа в глубине помещения тончайшее полотно сорта мино.

Дэнситиро взял в руки свой большой меч, прислоненный к соседней опорной балке, и неспешно прицепил его к поясу.

После этого не минуло и одной ночной стражи.

Но подумала, что ей следует успокоиться, она опять придвинула к себе чайницу фарфора орибэ[120] и взяла в руки ложечку для чая работы мастера Дзёо.

В саду немного посветлело, но снег падал еще гуще. С заднего двора все еще не было вестей. Но вдруг подумала, что когда брат вернется, можно будет украсить парадную нишу цветущими в саду алыми камелиями.

Голая земля проглядывала только вокруг костров. Тонкий слой снега там был окрашен в алый цвет, отражая дрожащее на ветру пламя в проволочных корзинах.

Полностью окутанные снегом восточные горы постепенно начали одна за другой проступать из жидкой тьмы.

Зазвонили колокола храмов, расположенных в глубине и у подножия гор, дрожащие отзвуки разносились над кварталами Киото. Скопившийся на карнизе снег, словно от их прикосновения, со стуком опадал на землю.

Этот колокольный звон был сигналом к началу боя между Ёсиока Дэнситиро и Миямото Мусаси.

Как только слуха Но коснулся первый звук колокола, ее длинные ресницы вздрогнули. И в тот же миг резко напряглись плечи Нагано Дзюдзо и всех сидящих спиной к огню и устремивших свой взор в небо, в ту сторону, где находился храм Рэнгэоин. Каждый из этих людей, преодолев холодную пустоту небес, какой-то потаенной частицей своего существа остро ощутил, как сверкнули два белых клинка.

Необыкновенный воин Мусаси с пронзительным, горящим взором. И Ёсиока Дэнситиро, набычившийся, неспешно готовящий к удару свой меч, с гардой работы мастера Умэтада и с широкой выпуклой каемкой вдоль тупой стороны лезвия. Отчетливо, словно перед глазами, представились фигуры противников на фоне почерневших зданий, одним из которых был храм Рэнгэоин.

Там, по указанию Нагано Дзюдзо, скрывались за деревьями и зарослями ученики школы Ёсиока, человек десять из тех, на чью руку можно было положиться. В случае, если бы Дэнситиро получил ранение, они должны были немедленно вступить в бой. Разумеется, это противоречило гордой натуре Дэнситиро, и от него это скрывали.

Тогда же проявилось коварство Нагано Дзюдзо: сославшись на необходимость охранять фехтовальный зал, он укрылся в безопасном месте и ждал, пока ученики доставят ему весть об исходе боя. Логика подсказывала, что если Дэнситиро убьют, сам Нагано, как будущий зять Кэмбо, тоже будет вызван на бой с Мусаси, однако никто не знал, как он поведет себя в этом случае.

Его желание по возможности предотвратить падение дома Ёсиока было искренним в той лишь степени, в какой он рассчитывал использовать славное имя этой семьи в собственных интересах.

Если Дэнситиро победит, он, Нагано, объявит, что сам лично дирижировал событиями, чем поднимет свою репутацию в городской управе Киото. После должности стражника его ожидает звание чиновника по надзору за порядком. Такова была его ближайшая цель.

Когда растаял наконец колокольный звон, Нагано Дзюдзо принялся деловито расхаживать вокруг костров, как видно, он больше не мог сидеть спокойно. Уже давным-давно должен был решиться исход поединка. Даже если Дэнситиро потерпел поражение, Нагано чувствовал, что ему необходимо во что бы то ни стало убить Миямото Мусаси.

Слава меча Миямото Мусаси прогремела уже на весь Киото — это, и только это, занимало все мысли Нагано Дзюдзо.

Если бы удалось одолеть Мусаси, это возвысило бы и самого Нагано Дзюдзо. Если же этого сделать не удастся, то какая ему польза от семьи Ёсиока?

Женитьба на девушке из знаменитого рода, слава которого уже увяла, не сулит никакой выгоды. Женой Нагано могла стать только такая женщина, которая послужила бы опорой в его дальнейшей карьере. Пускай даже для нее ночь с ним не будет первой. К этому он был заранее готов, считая такого рода компромисс неизбежным.

Нагано Дзюдзо пришел в школу Ёсиока три года назад.

Жив еще был Кэмбо.

В фехтовальном зале царило оживление, поскольку со всех концов страны стекались сюда ученики, почитающие славу мастера. Но уже в ту пору Кэмбо возложил заботы о школе на братьев Сэйдзюро и Дэнситиро и на лучших своих учеников. Сам же он сидел в своей комнате и радовался стуку мечей и людской толчее в красильне.

Лицо его было исполнено покоя, и он совсем не походил на человека, обладающего необычайным даром в воинских искусствах и придумавшего знаменитый способ сложной окраски тканей куро-дзомэ. В теплые дни он располагался на открытой террасе и с наслаждением курил свою длинную трубку.

Японцы заимствовали обычай курить табак у иностранцев, и он широко распространился. Дэнситиро научился курить то ли в веселом квартале Рокудзё-Янагимати, то ли у банщиц в общественных мыльнях, а отец перенял и по-настоящему пристрастился к трубке.

Сэйдзюро заходил к отцу всякий раз, когда у него выпадала свободная минута. Волосы он носил собранными в пучок, наподобие метелки для взбивания чая. Характер у Сэйдзюро был уравновешенный, и в его манере говорить чувствовалась обходительность, свойственная самым богатым и знатным горожанам Киото. Что же касается Дэнситиро, то он укладывал волосы свободным узлом итёмагэ, и они спадали на виски длинными спутанными прядями. Как это свойственно эксцентричным натурам, он порой казался грубияном, однако сердце у него было добрейшее.

У Дэнситиро отец признавал способности к фехтованию, однако искать славы в качестве мастера боя он не позволил ни одному из сыновей. Обоим он велел заниматься красильным делом.

«Когда умру — фехтовальный зал закройте!» — это была любимая фраза Кэмбо. Поэтому новых учеников уже не брали.

В истории японских боевых искусств настало время перегруппировки школ и течений. Наказ Кэмбо закрыть школу продиктован был тем, что он понимал: его дети не обладают ни достаточным мастерством, ни политическим влиянием. Оба эти качества он считал необходимыми, чтобы в новых условиях они могли после его смерти выжить как продолжатели его дела. Ведь ему далеко было до того положения, какого достигли Сэкисюсай и Мунэнори, мастера меча семьи Ягю из провинции Ямато,[121] — с ними он иногда обменивался письмами.

Сэйдзюро следовало выполнить отцовский завет и давным-давно закрыть школу.

Но отдалась Нагано Дзюдзо спустя полгода после внезапной смерти отца от болезни сердца.

Нагано Дзюдзо сумел понравиться Сэйдзюро и даже бывал в доме. Хотя его вытянутое лицо не отличалось особой привлекательностью — разве что нос был красивой правильной формы, — он походил на покорившего Киото актера Нагоя Сандзюро из труппы певички Окуни.[122] Мужчины с такой внешностью нравятся девушкам. Чем чаще Но виделась с ним, тем ярче сияли при каждой встрече ее глаза.

Вечером после общего застолья она позволила обнимать себя в темноте амбара, где хранили кору горного персика и траву индиго. Однажды прикоснувшись к ее жаркой влажной плоти, Дзюдзо с тех пор сразу повел себя вольно. Когда в дальней комнате чайного домика в квартале Сидзё-Кавара он стал ее домогаться, Но оттолкнула его руки и сама развязала пояс.

— Прошу, отвернитесь… Я все сделаю…

Она поступила так потому, что сама этого хотела.

Обычно восемнадцатилетние девушки не ведут себя так, но решимость и твердость были в крови у дочери знаменитого мастера боя.

Она не заботилась о том, что мужчина может истолковать это иначе, ведь она слишком мало знала мужчин.

Тогда Но совсем не подозревала, отчего Дзюдзо столь бесцеремонно и грубо обошелся с ее телом. Сама же она была на пределе чувств, и потому, наверное, не ощутила даже боли. Она совсем не помнила, исторгли ли его настойчивые ласки крик из ее уст.

О любовниках пошла молва, и Сэйдзюро бросил упрек Дзюдзо, но тот, придвинувшись поближе, сказал:

— Я возьму госпожу Но в жены.

Сэйдзюро выслушал это с неприязненным выражением на лице. Нужно было посоветоваться с Дэнситиро. К счастью, в тот вечер к ним пришел Мибу Гэндзаэмон, и, воспользовавшись случаем, Сэйдзюро сообщил новость обоим.

— Ну, братец, что же тут плохого? Это ведь только говорится «школа фехтования Ёсиока», а по сути мы всего лишь красильщики. Разве можно нас сравнить с Нагано Дзюдзо, сыном человека на государственной должности, из серебряной гильдии… К тому же он дошел до чина стражника городской управы. Это неплохой союз. Что до меня, так я еще и благодарить его готов за то, что он положил глаз на сестру. Более того, надо поскорее вручить Нагано Дзюдзо свидетельство об успешном окончании школы и выдать за него Но. Тогда отец в ином мире вздохнет с облегчением. А ты, Итибэй, как — не возражаешь?

Так с улыбкой сказал Дэнситиро.

— Не время сейчас для опрометчивых заявлений!

Это послышался голос Сэйдзюро, который укорял брата.

Кажется, в разговоре участвовал и Итибэй.

Но слышала все это из сада, где склонилась над кустами зимних камелий с едва завязавшимися бутонами. Сквозняк колыхал кончики пламени светильника. Отбрасываемые на бумагу окон черные тени четверых мужчин слегка покачивались.

Сговор устроили семейным кружком после Нового года, на месте отца был Мибу Гэндзаэмон. Свадебный пир решено было устроить, когда минет годовщина смерти Кэмбо.

И тут мастерам меча из школы Ёсиока последовал вызов от Миямото Мусаси.

Младшего брата, Дэнситиро, ему едва ли будет просто одолеть, не так, как это было с Сэйдзюро. Уж младший брат помашет мечом вволю, покажет все приемы школы Кэмбо, а накипевший гнев на Мусаси он вложит в свои удары. Любому казался очевидным исход поединка.

Нагано Дзюдзо опомнился, заметив, что расхаживает с озабоченным видом, и, бросив взгляд на лица ожидающих, остановился.

Тем временем совсем рассвело.

И тут все увидели бегущего человека, одного из учеников школы, он словно катился со стороны Четвертого проспекта, пролегавшего к востоку от усадьбы Ёсиока.

— Не иначе как он несет нам весть!

— О, похоже на то!

Все истомились ожиданием — победа или поражение?

Взметая снежную пыль, все бросились к нему.

Вестовой из храма Рэнгэоин бежал от Седьмого проспекта по тракту Фусими. На углу, возле храма Рокухара Мицудзи, он повернул на Пятый проспект, как раз примыкающий к заставе Фусими, а от храма Миэдо побежал по Четвертому проспекту.

От его затрудненного дыхания исходили облачка белого пара. Те, кто бросился навстречу вестовому, столкнулись с ним у храма Анъёдзи.

Весть принес ученик по имени Макино Сёбэй.

— Ну, что там?

Поддерживая падающего с ног Сёбэй, Нагано Дзюдзо допытывался у него об исходе боя. Как и должно быть в такую минуту, голос его дрожал.

— Миямото Мусаси зарубил господина Дэнситиро.

Обессиленный Сёбэй сел на землю, положив руки на снег. Лицо его стало иссиня-бледным.

— Зарубил… Господин Дэнситиро погиб?

Сёбэй молча кивнул. Из его плеча сочилась кровь, потому что после гибели Дэнситиро ученики выскочили из засады и тоже вступили в бой.

Но заметила движение на заднем дворе в тот момент, когда уговорила наконец Итибэй зайти в комнату и подала ему чашку с чаем.

— Итибэй, там…

— Что?

Поставив недопитый чай, Итибэй спрыгнул с террасы и бросился бежать. Но, непрестанно думая о том, что она не должна торопиться, подхватила с плоского камня у порога свои сандалии.

Брат победил, или же верх одержал Миямото Мусаси? В груди ныло. Даже если брат побежден, пусть хотя бы он был жив… Так думала Но, когда бежала по заснеженному саду на задний двор. А потом она увидела понурые фигуры Нагано Дзюдзо и всех остальных — они входили в ворота, нагибаясь под полотняной вывеской, кто-то вел вестового, подставив ему плечо.

Исход поединка был ясен без слов.

— Господин Дзюдзо!

Она столбом застыла на месте.

Нагано Дзюдзо отводил взгляд от наполненных слезами глаз Но.

Причина того, что Ёсиока Дэнситиро потерпел поражение от Миямото Мусаси, была не в боевом мастерстве противника. Как ни удивительно это звучит, но причиной стала ткань куро-дзомэ.

В тот день Дэнситиро ушел на бой в одежде темно-синего цвета, синим был и верх, и штаны хакама.

Поединок происходил в просторном саду вытянутого с юга на север храма Рэнгэоин. Шел косой снег.

Мусаси, видимо, с ночи прятался в здании и появился с первым ударом колокола, распахнув тяжелую дверь храма. На нем были шаровары и куртка, выкрашенные черной краской дома Ёсиока, и конечно этой же краской куро-дзомэ были выкрашены тесемки для подвязывания рукавов и головная повязка хатимаки.[123]

Вместе с боем колокола они начали спор за победу.

Увидев Мусаси, Дэнситиро вынул меч.

Мусаси тоже отцепил от пояса свой клинок. Затем он бросился по галерее к маленькой лесенке, которая вела на высокое крыльцо у входа в храм. Он был ловок, как кошка. На крыльце он остановился, изготовил меч к бою и уставился на Дэнситиро, сверкая жаждущими добычи глазами.

Расстояние между ними было не больше трех кэнов.[124] Мусаси находился на возвышении, а Дэнситиро внизу.

— Господин Дэнситиро!

— Мусаси!

Резкие возгласы одновременно вырвались из уст обоих. И тут характерная физиономия Мусаси вдруг искривилась в ухмылке. Кровожадность, сквозившая во всем его облике, исчезла без следа.

— Ёсиока Дэнситиро, а ведь Мусаси, считай, уже одолел тебя!

Тон у него был дерзкий.

Он говорил так, будто биться на мечах уже не было необходимости.

— Не болтай, Мусаси — что такое?

Все тело Дэнситиро, уже готового ударить справа, как будто бы лишилось силы.

— Хочешь, наверное, спросить о причине?

— Не настолько, чтобы обращаться с этим к тебе.

— И все же я скажу. Причина в том, какого цвета твой наряд. Я слышал, что Кэмбо не выходил на серьезный поединок в платье такого цвета, как сейчас на тебе. Так что, если даже твой меч проворнее, ты уступаешь мне в осмотрительности. Ты проиграл. Посмотри на мое платье. Понял теперь? Ведь на мне материя Кэмбо! Вот почему я говорю, что победа за мной.

Эти слова Мусаси точно попали в цель и ранили воинское самолюбие Дэнситиро. Не о том была речь, выходил ли мастер меча Кэмбо на поединок в ограждающем от клинков наряде, окрашенном по его способу. Ясно было одно: отправляясь на бой, следовало предпринять все возможные меры предосторожности.

Пусть Дэнситиро порой казался грубым, душа у него была прямая, как оструганный бамбук.

«Да, верно. Стало быть, кончено…»

Так подумал он, наверное, в этот миг.

И тут Мусаси воспользовался своим преимуществом. Птицей подлетев к Дэнситиро, он с глухим стуком разрубил его от плеча до груди и легко спрыгнул с крыльца на землю.

На тонкий слой выпавшего снега со свистом, похожим на звук флейты, хлынула кровь. Дэнситиро из последних сил нанес удар, который лишь слегка прорезал шаровары Мусаси. Низко присев, он снова замахнулся мечом, но стал медленно ничком падать на землю прямо перед Мусаси, а тот смотрел на него точно дикий зверь.

Только после этого из укрытия в зарослях выбежали, размахивая мечами, ученики школы.

Дослушав до конца то, что рассказал Макино Сёбэй, пока ему перевязывали раны, Но быстро поднялась с места. Слезы на ее глазах уже высохли. Итак, со смертью Дэнситиро прославленная школа меча Ёсиока прекратила свое существование. Перед лицом тяжкого горя ей нельзя вести себя по-женски. Надо быть сильной.

На заднем дворе вдруг стало шумно. Среди учеников воцарилось смятение. Только Нагано Дзюдзо нигде не было видно — может быть, он ушел забрать останки Дэнситиро.

Но неспешно повернула к дому, а потом наискосок пересекла сад и зашла в красильню.

Утреннее солнце уже насылало сияющие стрелы на дома горожан. В разрывах снежного облака виднелось холодное и чистое синее зимнее небо. А под ним в полный цвет раскрылась камелия.

Зайдя в красильню, Но со спокойной сосредоточенностью стала подвязывать тесемками рукава. Она развела огонь под большим котлом, в котором была древесная кора.

— Итибэй, помоги, пожалуйста.

— Да!

Итибэй вскочил, словно его подбросило, и метнулся к поленнице. Он поспешил за Но, так как понял, что все это значит. Она будет красить полотно мино, тот самый отрез ткани, который Дэнситиро приготовил, чтобы заняться им после поединка с Миямото Мусаси. Но сочла, что это будет самой лучшей поминальной службой по брату. Огонь под котлом разгорелся на удивление быстро, и совершенно промерзшая Но возле него начала постепенно отогреваться.

— Итибэй, ты тоже иди сюда.

Голос был сдавленный, но ласковый, как обычно.

— Госпожа Но!

Итибэй изо всех сил сдерживался, но влага все же оросила его щеки. Он прижал к лицу полотенце.

— Нам нельзя плакать, Итибэй. Самые главные слова произнес воин Миямото Мусаси. И может быть, пасть от его руки было брату в радость? Чтобы победить врага, мало обладать умением. Предусмотрительность, расчет также входят в воинскую стратегию, верно? И Но с благодарностью думает о том, что великий стратег Мусаси явился на поединок в черном от мастеров Ёсиока.

Но сказала то, чего на самом деле не думала.

Хотя отчасти истинные ее чувства все же были заключены в этих словах.

Воин Миямото Мусаси, убивший одного, а потом и другого ее брата, каждый из которых был в свой срок главой дома Ёсиока…

Да, если бы Но владела мечом, она хотела бы воздать Мусаси за содеянное хоть одним ударом, изо всех сил, что у нее есть. И это отличало ее от обычных девушек. Она была дочерью мастера боя.

Миямото Мусаси… Он виделся ей с занесенным для удара мечом, в языках яркого пламени, подобно воинственному демону Ашура…

Он, наверное, рад, что покончил с братьями Ёсиока.

Слуха Но, глубоко в груди замкнувшей свое горе, достиг шум на заднем дворе, который становился все сильнее.

Теперь, когда не стало и Дэнситиро, пора было бы усвоить горькие уроки, однако среди учеников все громче раздавался клич: «Убить Мусаси!»

Неужели в этом и состоит «воинская честь»?

Да, если что-то покатилось вниз, то пока не упадет на дно — не остановишь…

Разобщенная и никем не возглавляемая толпа учеников скоро успокоится, их выкрики будут звучать все тише, пока не смолкнут вовсе. А дальше школу Ёсиока ждет лишь запустение.

О том, что Дзюдзо и остальные решили объявить главой дома Ёсиока единственного сына Мибу Гэндзаэмон, Гэндзиро, и что от его имени они вызвали Миямото Мусаси на бой, Но услышала лишь спустя несколько дней после погребения Дэнситиро.

Такая ее неосведомленность в делах школы проистекала из общего мнения, что в делах стратегии женщина слова не имеет. Запершись в домашней молельне, Но проводила дни в чтении Лотосовой сутры перед двумя новыми урнами с прахом, заботясь о том, чтобы перед ними не переставали куриться ароматические свечи.

Среди работников красильни теперь тоже возникла растерянность. Несмотря на уговоры Итибэй, люди один за другим уходили. Работа совсем не ладилась. Даже в снежные дни не пахло больше травой индиго — наверное, настой умер.

— Главой дома Ёсиока стал Гэндзиро?

— Да, объявили так.

Итибэй отозвался на слова Но, заморгав опухшими веками, он только что вернулся от постели больного Мибу Гэндзаэмон.

Мибу Гэндзаэмон женился поздно.

Детей у него родилось двое, но старший, Гэнъитиро, рано умер.

Второму сыну, Гэндзиро, исполнилось всего восемь лет.

Только лишь полгода назад, с детской челкой маэгами,[125] он совершил свой театральный дебют, выйдя на сцену храма Мибудэра в пьесе «Четвертый».

Гэндзаэмон любил этого мальчика так, как любят только поздних детей.

И вот Нагано Дзюдзо сделал этого ребенка главой школы боевых искусств и собирается вывести его на сцену кровавой битвы, отправить на поединок.

— Это жестоко!

В словах Но звучало обвинение Нагано Дзюдзо. Теперь, когда убиты оба ее брата, Сэйдзюро и Дэнситиро, нет никакого смысла воевать с Миямото Мусаси, а тем более посылать ребенка на бой от имени семьи. Дом Ёсиока пал, и с этим уже ничего нельзя поделать. Кто хочет биться, пусть делает это по своей воле и своими силами.

— Да что же господин Дзюдзо творит!

В этот миг в груди Но впервые зародилось недоверие к Нагано Дзюдзо. По крайней мере, даже ей стало понятно: не такой он человек, чтобы всерьез и до конца отстаивать честь мастеров боя. Вряд ли он подвергает жизнь Гэндзиро опасности потому, что жаждет отомстить за гибель братьев. Самой же ей по-женски хотелось как можно скорее навесить замки на усадьбу Ёсиока и войти невесткой в дом Дзюдзо. Она-то надеялась, что так и будет…

По слухам, у постели Мибу Гэндзаэмон Нагано Дзюдзо говорил:

— Я ни за что не позволю убить господина Гэндзиро. Прошу нам его доверить.

Но при этом тон его был таким, что в случае отказа он, казалось, не замедлил бы проткнуть Мибу клинком.

Для Гэндзаэмон, который был еще слаб, но уже понемногу начинал вновь овладевать речью, задумка Дзюдзо выглядела волей Но, единственной из Ёсиока, оставшейся в живых, поэтому он готов был смириться. Нельзя было перечить Нагано Дзюдзо во имя счастья Но. К тому же его убедили, что с Миямото Мусаси непременно покончат, устроив ему засаду с луками или ружьями.

Но потеряла братьев, из дома один за другим уходили люди, и теперь одного лишь Нагано Дзюдзо она считала своей опорой. Однако с тем, как он собирался действовать, она ни за что не могла смириться. Но понимала, что если Миямото Мусаси опять упустят, то жестоко обманут будет один человек — ее дядя.

Но поставила новые курительные свечи перед урнами с прахом братьев и, не обращая внимания на тревожные взгляды, которыми провожал ее Итибэй, с суровым видом вышла из комнаты.

Там, куда не попадало солнце, на улицах все еще лежал снег, выпавший несколько дней назад. Снег пошел после того, как Миямото Мусаси в решающем бою в храме Итидзёдзи, возле сосны с поникшими ветвями, разбил приверженцев фехтовальной школы Ёсиока. Это был первый большой снегопад в новом году, и разговоры о нем, как и разговоры о бое в храме Итидзёдзи, не утихали. Стоило лишь двоим горожанам встретиться и раскрыть рот, как разговор заходил все о том же, такие уж это были подходящие темы.

Однако по мере того, как таял снег, угасали и разговоры.

Понятно, что в Киото люди живут в центре всех событий века, и что бы ни случилось, слухи об этом больше нескольких дней не держатся.

Как только появляется новая тема, переходят к ней. Нынче утром городская управа Киото выставила на Четвертом проспекте доски с объявлением о том, что разрешается строительство христианских храмов, и вот — все уже забыли о школе меча Ёсиока.

Усадьба Ёсиока с тех пор стояла с запертыми воротами, притихшая. Когда через маленькую калитку Но выбиралась в город, то даже в многолюдных местах уже не было слышно пересудов о семье Ёсиока.

В усадьбу перестали приходить люди.

Горе Но было безмерно. От того, что случилось в течение одного лишь месяца, она страшно исхудала. Но более всего ее терзало то, что даже Нагано Дзюдзо перестал у них показываться.

— Не стоит беспокоиться. Наверное, господин Нагано желает временно заточить себя в стенах собственного дома, поскольку в схватке погиб юный Мибу Гэндзиро.

Так всегда говорил Итибэй, желая подбодрить упавшую духом Но.

— Но ведь он даже не пришел повиниться к отцу мальчика, Мибу-старшему. Разве сможет душа несчастного Гэндзиро упокоиться с миром? Я не в силах видеть страдания дяди.

— Господину Нагано, наверное, тяжело прийти.

— Не такой нынче повод, чтобы рассуждать, трудно ли ему прийти! Будь он сам тяжко ранен, его можно было бы понять, но ведь он же ходит на службу в городскую управу, верно?

Для ее колючего тона были все основания.

Нагано Дзюдзо не внял ни ее мольбам, ни возражениям, он объявил Гэндзиро главой школы и послал мальчика в храм Итидзёдзи, к сосне с поникшими ветвями.

И вот Гэндзиро погиб от меча Миямото Мусаси.

А Мусаси, видимо, счел дальнейшее кровопролитие бессмысленным. Он стремительно напал на Гэндзиро, которого и намечал в жертву, а сразив его, лишь поранил нескольких учеников школы Ёсиока, после чего скрылся в чаще у подножия гор.

Участниками этой схватки были ученики школы Ёсиока, которые поддались на подстрекательства Дзюдзо. Те же, у кого не вызывали сочувствия его действия, один за другим покинули школу. Остались лишь такие, кому, как говорится, недостало благоразумия.

— Зарубить малолетнего ребенка! Да есть ли у Мусаси человеческое сердце!

— Такое только демон может сотворить.

Ученики, на глазах у которых Мусаси безнаказанно скрылся, не догадывались, какими путями Нагано Дзюдзо добился назначения Гэндзиро главой школы. Они судили как умели: что знали, то и твердили друг другу.

На деле же Мусаси считал, что пока не сражен глава школы, в поединке нельзя поставить точку. Гибель учеников для него ничего не значила. А еще Мусаси догадывался про засаду с луками и ружьями. То, что он вовсе не был бессердечным, подтверждают слухи о некоем бродяге со взлохмаченными волосами, по виду вылитом Мусаси, который на следующее утро, утопая в снегу, читал сутры под сосной с поникшими ветвями в храме Итидзёдзи.

Недоверие Но к Нагано Дзюдзо все росло.

— Я, кажется, ошиблась в нем…

Теперь он совсем не похож был на того словно изголодавшегося мужчину, который всякий раз искал с ней близости, когда вокруг не было людей. Конечно, явиться в усадьбу семьи Ёсиока ему мешал стыд. Однако и в искренности прежних чувств Дзюдзо Но теперь усомнилась, ее собственное тело по прошествии времени пробудило в ней эти сомнения.

Мужчина, который сразу домогается тела женщины, как правило, эгоистичен. Пока еще Но этого не знала.

Уже пять дней назад она отправила в усадьбу городской управы посыльного с просьбой о приеме у Нагано Дзюдзо.

Вчера Итибэй ходил в качестве посланца в дом Нагано, который находился у моста Итидзё-Модорибаси.

— Велел передать, что очень занят, а как уж на самом деле… Кажется, не чужие мы ему, а он с такой кислой миной разговаривал…

Итибэй старался не смотреть на Но.

— Ну, что же, я сама, и завтра же, навещу господина Дзюдзо. Я должна о многом его спросить и узнать, каковы его намерения.

Но почувствовала, как лицо ее сводит судорога.

Она посмотрела в сад — под яркими солнечными лучами уже начала распускаться слива. А из-под садовых камней пробивалась сорная трава.

В саду явно чувствовались признаки запустения, и причина была не в том, что сад пережил зиму. В огромной усадьбе не было слышно ни единого звука, ни со стороны фехтовальной площадки, ни со стороны красильни. Только плеск воды. Это девочка, которая помогала по хозяйству жене Итибэй, занималась, видимо, приготовлением вечерней трапезы.

Запустение наступало, и не только в саду.

Многолюдье Четвертого проспекта осталось за спиной, и Но, которую неожиданно захлестнула волна гнева, торопила белейшие стопы своих ног к мосту Итидзё-Модорибаси.

Именно на этом мосту была распята деревянная скульптура, изображающая чайного мастера Сэн-но Рикю,[126] подвергшегося преследованиям Тоётоми Хидэёси. Это маленький каменный мост через реку Хорикава. Он находится недалеко от того места, где стоял прежде дворец Дзюракудай.[127]

Наместник сёгуна в Киото имел резиденцию на берегу рва, окружающего замок Нидзёдзё,[128] что чуть южнее реки Хорикава. Вместе с укреплением в Киото власти сёгуна Токугава вокруг замка Нидзёдзё ширилось строительство зданий для усадьбы наместника, для городской управы, для множества чиновников мэцукэ,[129] для родовитых воинских семей, и город все более приобретал вид самурайской вотчины.

В те времена под началом Итакура Сигэкацу, наместника сегуна в Киото, было тридцать чиновников городской управы и сотня стражников. Входивший в число этих ста стражников Нагано Дзюдзо слыл среди них человеком способным. Говорили, что недалек тот день, когда он станет чиновником городской управы. Родственные связи в серебряной гильдии Фусими весьма пригодились ему в делах службы.

Всем известно было, что Нагано учится искусству меча в фехтовальной школе семьи Ёсиока, однако мало кто знал о его отношениях с Но, дочерью Кэмбо. И уж конечно никто не ведал о том, какую роль сыграл Нагано в поединке Ёсиока Дэнситиро с Мусаси в храме Рэнгэоин и в решающей схватке у поникшей сосны храма Итидзёдзи.

Поэтому Нагано Дзюдзо мог не стыдиться людей, и на службу в резиденцию наместника он являлся с гордо поднятой головой.

Дом у моста Итидзё-Модорибаси, долгое время пустовавший, Дзюдзо приобрел в конце прошлого года у художника Кано Мацуэй, тому дом служил загородной усадьбой. Нагано пригласил плотников, потратил немалые деньги. Содержать такой дом не под силу было бы стражнику с его скромным жалованьем, и молва рассудила, что Нагано посчастливилось оказаться сыном чиновника серебряной гильдии — верно, мол, и его родители собирались когда-нибудь перебраться в этот дом из Фусими.

В тот день он вернулся домой, когда солнце скрылось за горой Нисияма на западе Киото.

На мосту Итидзё-Модорибаси было необычно многолюдно, по всей вероятности, из-за спектаклей Театра Но, которые ради сбора религиозных пожертвований устраивались на пустыре, оставшемся после разрушения дворца Дзюракудай. О том, что на месте, где были раньше строения Дзюракудай, часто давали спектакли, неоднократно пишет в своем дневнике «Бонсюнки» монах Бонсюн[130] из храма Хокодзи в Восточных горах.

За последние несколько дней зимний холод значительно отступил.

Растаял снег, лежавший на вершинах Северных гор.

В обычные дни Нагано Дзюдзо, не переходя через мост Итидзё-Модорибаси в восточном направлении, сразу после службы направлялся на запад. Наверное, ходил обнимать женщин из чайных возле храма Китано. После недавних потрясений он отвлекался там от мрачных мыслей о неосуществившихся планах. Завязалась у него и постоянная связь. Однако сегодня ему предстояло еще одно расследование. Он спешил зайти перед этим домой и теперь стучался в ворота усадьбы:

— Это я!

На его голос выбежали служанка и переселившаяся сюда из Фусими старуха-родственница.

— Вернуться изволили!

Они встречали его немного не так, как обычно. Невольно взглянув на ступеньку для обуви, он увидел женские соломенные сандалии дзори.[131]

— Кто-то пришел из Фусими? — спросил он, снимая пристегнутое к поясу оружие перед одностворчатой ширмой работы Хасэгава Тохаку.

— Нет, не оттуда. От господ Ёсиока, дочь их…

— Это Но?

— Да, — тихо, чтобы не рассердить его, отозвались женщины.

Домашние знали о связи Дзюдзо с Но. Знали и то, что он избегает встреч с ней.

— Скажи, что вернусь поздно, и выпроводи ее вон. Я же учил тебя!

— Я и сказала, как вы велели, но она настаивала, чтобы ей позволили подождать, пока вы вернетесь.

Из комнаты в конце тянувшейся вдоль сада галереи сочился свет.

Но сидела перед чашкой с остывшим чаем и слушала, о чем говорят за стеной.

Она уже догадалась обо всем по поведению встретившей ее родственницы Нагано, но такого все же не предполагала. Слова Дзюдзо означали, что он считал отношения с ней уже разорванными. Значит, он не появлялся в усадьбе Ёсиока, чтобы продемонстрировать свое решение.

После того как братья пали от руки Миямото Мусаси, она не раз уже сталкивалась с людским отчуждением, но в своем женихе была уверена: никогда! Однако для этого «никогда» не было никаких оснований. Дзюдзо, оказывается, вовсе не думал налагать на себя кару домашним арестом из-за гибели Гэндзиро. Он почувствовал: теперь семьи Ёсиока можно не бояться, потому так и повел себя.

Когда, переодевшись, Нагано Дзюдзо предстал перед ней, Но твердо посмотрела ему прямо в лицо.

Вот он, тот, кому она вверила себя целиком. Конечно, в глубине души она и теперь искала в нем хоть какие-то следы теплого чувства.

— Рад, рад вашему приходу, милости прошу!

Как и следовало ожидать, лицо его было напряжено.

— Вы теперь не бываете у нас, поэтому я сама пришла. Понимаю, вы обременены делами, но не явиться даже ради молитвы о душе зарубленного Гэндзиро — не слишком ли это бессердечно? Вы позорите ваш боевой меч. Сегодня я пришла затем, чтобы услышать — что все это значит?

То, что так трудно было произнести, она выпалила одним духом.

— Жаль молодого господина Гэндзиро. Старались ради чести и славы мастеров боя, а вот как вышло. Но если уж Гэндзиро пал от меча Мусаси — значит, судьба была к нему неблагосклонна, больше тут ничего не скажешь. Зачем думать об этом дурно?

Поднеся ко рту чай, поданный служанкой, он говорил все это без тени неловкости.

— Означают ли ваши слова то, что вам не в чем повиниться перед дядюшкой Мибу?

— Этого я не говорю. Я как раз собирался выкроить время, чтобы принести ему свои соболезнования.

— Выкроить время! Да это следовало сделать без промедления! Ведь есть еще и я. Если бы живы были братья, вы никогда не поступили бы со мной так…

На лице Но отразился гнев.

Следовало бы выплюнуть ему в лицо все слова, что просились наружу, — разве не Дзюдзо отмел ее возражения и вывел Гэндзиро на поединок?

— Забавно, госпожа Но пришла, оказывается, чтобы угрожать мне! Если так, у меня тоже есть что сказать.

Нагано Дзюдзо словно вспомнил что-то, и лицо его исказила отвратительная ухмылка.

— Что значит — «есть что сказать»?

— Сейчас объясню. Есть одно очень неприятное обстоятельство — нельзя, чтобы оно выплыло наружу, о нем я могу сказать только вам.

— Если так, я непременно хотела бы от вас услышать об этом.

Но утратила обычную свою рассудительность. Она не догадалась, что попала в ловушку, которую расставил Дзюдзо.

— В таком случае, позволю себе сказать, выслушайте же. Речь идет о том, что случилось в чайном домике на Четвертом проспекте, когда тела наши слились впервые.

Но невольно потупилась, но потому лишь, что ожидала совсем другого разговора.

Вновь у нее перед глазами встало лицо Дзюдзо в ту ночь — вдруг смолкнув, он учащенно дышит. И собственное чувство стыда — решившись, она своими руками снимает кимоно… Но покраснела до корней волос.

— Так вот, о той ночи. Я думал тогда, что это для вас впервые, но вы так громко вскрикивали… Которым же по счету я у вас был?

То, что комком стояло в груди, Дзюдзо высказал, растягивая каждое слово.

— По счету… — это как? — Сначала Но даже не поняла смысла этих слов.

— Это значит, что я спрашиваю, которым по счету мужчиной я был у вас.

— Не говорите таких ужасных слов!

Но невольно повысила голос. А еще она подумала, что теперь уже бесполезно что-либо говорить этому человеку.

— Неужели вы будете настаивать на своей невинности? Ведь вы же меня чуть не за волосы к себе затаскивали…

В лице Дзюдзо проглядывала похоть, он осклабился в безобразной ухмылке.

Черты его, которые прежде казались ей правильными, впервые были отвратительны для глаз Но.

Этот человек не оценил достоинств женщины, которой завладел.

Дочь мастера боя Но сама сняла с себя платье, словно готовый к смерти воин на поле брани. Только вот мужчина, которого она выбрала, этого не понял. Но даже если так, неужели он не мог найти иного предлога, решив порвать с домом фехтовальщиков Ёсиока и с женщиной, чьи чувства были ему чужды?

Горько было сознавать, что она так легко вверила свое тело мужчине, с уст которого слетают такие низости.

Надежда на то, что в Дзюдзо осталась хоть капля теплоты, растаяла без следа. Осталось лишь разочарование и усталость.

Метнув в Дзюдзо полный гнева взгляд. Но резко встала и выбежала вон. Слезы душили ее.

На улице, кажется, было тепло, шел небольшой дождь. С реки Хорикава доносился громкий рокот воды. Слегка моросило, и речная гладь была черна.

Когда Но вернулась в усадьбу Ёсиока, дождь уже прекратился. Со дна темноты, в которую погрузился город, лишь кое-где сочился свет.

От моста Итидзё-Модорибаси до скрещения улицы Ниси-Тоин и Четвертого проспекта, где стоит усадьба Ёсиока, ходьбы не больше получаса, весь путь лежит вдоль реки в южном направлении. Перед домом, который казался вымершим, стоял встревоженный Итибэй с зажженным фонарем.

С наступлением темноты в городе появлялись ночные грабители, могли и раздеть на улице. Женщины по ночам не ходят в одиночку.

— О-о, наконец-то вы вернулись, госпожа! Я так беспокоился, что хотел уже встречать вас, как раз вышел… Главное, что добрались благополучно. Заходите, заходите! — Итибэй толкнул маленькую калитку сбоку от главных ворот.

Раз уж Но одна возвращалась по ночным улицам, было ясно, как повел себя Нагано Дзюдзо. Итибэй все понял и счел, что в такую минуту прежде всего важно найти добрые слова. Однако хоть вид у Но был сосредоточенный и отрешенный, она вовсе не была в таком отчаянии, как думал Итибэй.

За те полчаса, пока Но, следуя за звуком воды, то шла, то бежала вдоль реки Хорикава, она сумела постичь больше, чем за все прожитые восемнадцать лет.

Предательство Нагано Дзюдзо, которое можно было бы уподобить последнему удару, несущему окончательную гибель дому Ёсиока, разбудило в ней чувство, прежде дремавшее:

— Ёсиока не погибли, конца допустить нельзя!

По мере того как ее решение крепло, гул воды и разносившиеся в темноте звуки шагов назойливо нашептывали ей эти слова.

Теперь следовало удостовериться, что слова эти действительно звучат. Не обращая внимания на то, что говорил ей Итибэй, Но подняла глаза и посмотрела на объятые тьмой ворота усадьбы Ёсиока.

Крепкие ворота, примыкавшие к воинским казармам, словно похвалялись процветанием дома фехтовальщиков Ёсиока. На одной из опор все еще висела деревянная доска с надписью: «Ёсиока Кэмбо, советник по воинской тактике в ставке сёгуна Асикага».

— Итибэй, прости меня за хлопоты, но прошу, сними эту вывеску!

— Как так «вывеску сними»… Что вы собираетесь с ней делать? — Итибэй едва ли мог разгадать намерения Но.

— На дрова ее пущу. Нагрею воды и баню устрою.

— «Нагрею воды… Баня…» Что вы такое изволите говорить?

— Да, нагрею горячей воды и искупаюсь.

— Что вы такое изволили надумать? — Лицо Итибэй выражало недоумение.

— Но ведь настоящее занятие семьи Ёсиока — красильное дело, разве не так? А эта вывеска больше ни к чему, ведь верно?

И правда, слова Но были справедливы.

Прежний хозяин велел снять эту доску после его смерти. Господин Мибу Гэндзаэмон тоже советовал это сделать, того же хотели и Сэйдзюро с младшим братом.

А уж оставлять такую вывеску на видном месте теперь и вовсе не годится. Разве не она, эта самая вывеска, послужила причиной безвременной гибели нового главы дома и господина Дэнситиро? Конечно, за долгие годы вывеска стала привычной, и Итибэй испытывал привязанность к ней, однако слова Но западали в душу, не вызывая протеста.

— А ведь верно, как вы сказали, так и есть. Ну, что же, подержите-ка вот это, — и он передал фонарь в руки Но.

Распрямив спину, Итибэй потянулся и взял вывеску в руки. Ее тяжесть отозвалась в предплечьях.

Когда они зашли в усадьбу, Но попросила сразу вскипятить воду для ванны. С этой мыслью она и возвращалась домой.

Из зарешеченного бамбуком окошка бани сочился свет. В печурке под бадьей для купания пылал огонь, который Итибэй развел, пустив на дрова вывеску фехтовального зала. Отсветы пламени делали алым и лицо Итибэй, одетого в полосатое кимоно с узкими рукавами.

— Как водичка, впору?

— Хороша!

Раз окунувшись в воду по самые плечи, Но набросила на шею полотенце, и голос ее прозвучал в ответ с чарующей ясностью. Она совсем не думала о том, что использует кипяток, для получения которого пришлось сжечь то, на что с благоговением взирали многие и многие мастера боя.

Свет от стоявшей на полке масляной лампы падал на прекрасную кожу девушки, смутно различимой в облаке пара. Горячая вода текла с тонкой шеи в ложбинку меж округлых и пышных грудей. Нежная белая кожа стала розовой.

За мытьем Но углубилась в созерцание своего тела. Плавно изогнутая линия от груди к низу живота. Округлость бедер. Ей горько было сознавать, что вся эта красота столь безрассудно была отдана ею такому недостойному мужчине, как Нагано Дзюдзо. Миямото Мусаси убил ее братьев. Но как мастер боя он во много раз превосходит Нагано. Он целиком и без оглядки посвятил свою жизнь искусству меча. Так насколько же он надежнее тех недалеких людей, коими полон сей мир тщеты!

Вот такому человеку она должна была вверить свое тело, — так думала Но. Такой мужчина понял бы, почему она сама, собственными руками, сняла с себя одежды.

Колкие слова Нагано Дзюдзо все еще вспоминались с болезненной остротой.

Ее вдруг подозрительно бросило в жар.

Словно застыдившись этого, Но поднялась и вышла из ванны. Во влажном тумане мелькнула яркая нагота.

— Итибэй, завтра пойдем к дядюшке Мибу.

— Ладно, — отозвался из-под зарешеченного бамбуком окошка теплый голос.

Из сада доносился аромат цветущих слив.

Храм Мибудэра относится к числу старых храмов буддийской секты Сингон, его еще во 2-м году эры Сёряку (991 г.) основал монах Кайкен из монастыря Миидэра. Во 2-м году эры Сёан (1293 г.) преподобный Энгаку, именуемый восстановителем традиций, проводил здесь большие молельные собрания, и для их участников разыгрывали представления. Очень скоро они получили название «Мибу-кёгэн»,[132] и их стали показывать регулярно.

В то время как, рожденные отвечать вкусам городской толпы, четыре школы лицедейства из провинции Ямато[133] быстро застывали в виде церемониального действа для самураев, эти представления в храме Мибу всегда разыгрывались «с чувством». Актеры школы Китарю, к которой принадлежал и Мибу Гэндзаэмон, играли на сцене только так.

Дом Гэндзаэмон находился вблизи ворот храма Мибудэра. В обширной усадьбе, обнесенной крытым черепицей низким глинобитным забором, рядами стояли земляные кладовые с потрескавшимися стенами. Хотя в этой округе люди занимались разведением овощей, придающих разнообразие столу жителей Киото, отец жены Гэндзаэмон разбогател, выращивая индиго. Кладовые были наследием тех времен.

Когда Но и Итибэй зашли в дом, Мибу Гэндзаэмон только что пробудился от дремоты в комнате на южной стороне дома.

— Как чувствуете себя, дядюшка? — спросила Но, заглядывая в комнату.

На некоторое время состояние больного немного улучшилось, но в результате потрясения после гибели Гэндзиро, павшего от меча Миямото Мусаси, болезнь дала себя знать еще сильнее. Речью больной еще кое-как владел, но телом своим не мог управлять совершенно.

— О, да это Но. Хорошо, что пришла.

Из ввалившихся глаз больного сразу полились слезы. Только сейчас повеяло ароматом курительных свечей, которые Но зажгла в молельне.

Гэндзаэмон жалел собственное дитя, лишенное жизни, когда столько весен и осеней еще ждало его впереди, но и племянницу, брошенную мужчиной, которому она доверилась, тоже было жаль.

Хотя он теперь лежал без движения, Гэндзаэмон догадывался, как обернулось дело, поскольку Нагано Дзюдзо, которому он собственноручно доверил Гэндзиро, больше ни разу у него не показался. Каково же теперь племяннице, обреченной одиноко жить в огромном опустевшем доме, который все обходят стороной?

— Как ты жила все это время? Я теперь в таком состоянии, что не могу даже навестить тебя. Не лучше ли тебе перебраться сюда, в Мибу, и жить с нами?

Гэндзаэмон высказал то, о чем думал давно и не раз. Когда уляжется ее боль, можно было бы выдать Но за актера его труппы, к которому он уже давно присматривался…

— Да, разговор как раз об этом… — Спина ее напряженно выпрямилась.

Сегодня Но была скромно причесана и одета в легкое полотняное кимоно с узором из сливовых цветков. Хотя выглядела она старше своих лет, свободно запахнутое на груди кимоно позволяло оценить изысканную красоту девушки.

— И о чем же ты хотела поговорить? Скажи уж напрямик, так-то лучше.

— Хорошо. Я очень благодарна за ваши слова, однако для Но войти в дом Мибу невозможно. Сегодня я пришла потому, что решила продолжать наше прежнее ремесло, окраску тканей. Ведь дело семьи Ёсиока — красильня. Ее мы пока что не утратили. Но станет красиво окрашивать ткани, и в этом будет ее мщение. К счастью, рядом есть Итибэй. Итибэй научит меня секретам красильного и торгового дела. Дядюшка, прошу вас, простите Но за ее своевольное решение.

— Вот как… Будешь заниматься красильней… — удивился дядюшка Мибу.

— Да, — Но лишь коротко кивнула.

Она упомянула о мщении. Однако не Миямото Мусаси представлялся ей при этом. Враг по имени Мусаси перестал для нее существовать. Врагами были люди, отвернувшиеся от нее после падения дома Ёсиока.

Возродив красильню и изготовляя добротные вещи, семья Ёсиока одержит верх — так думала Но. С этой мыслью в душе она возвращалась домой от Нагано Дзюдзо и потому сожгла вывеску фехтовального зала.

Баня нужна была ей затем, чтобы омыть тело, оскверненное нечистыми руками Нагано Дзюдзо.

Обо всем этом она рассказала Итибэй, пока они шли в дом Мибу.

Если затянуть дело и долго не вывешивать над воротами вывеску красильни, люди подумают, что семья Ёсиока больше крашением не занимается, и кто-то другой возьмется за это. Тем, что дом Ёсиока смог стать единственным производителем тканей куро-дзомэ, он был обязан системе ремесленных цехов, каждый из которых, при поддержке со стороны двора, именитых семейств и монашества, получал монопольные права на изготовление товаров и торговлю ими.

Ёсиока Кэмбо сам придумал способ окраски куро-дзомэ, и все же главой цеха стал придворный Дайнагон Сандзё.

— Не думал, что у тебя появится подобное желание. Такое дело, да в женских руках… — отозвался Итибэй.

В этих же самых словах выразил свое мнение и дядюшка.

— Но все-таки вы позволяете?

— Мне ли давать или не давать свое разрешение? С твоим характером ты не успокоишься, пока не сделаешь по-своему. Даже если бы ты сказала, что убьешь Мусаси, едва ли я смог бы тебя остановить.

— Убить Мусаси…

— Говорят, что Миямото Мусаси сейчас обитает в маленьком храме Рюкоин при монастыре Дайтокудзи. По слухам, он погружен в молитвы. Обычно, когда он в Киото, то пристанище себе находит там.

Мибу говорил все это так, будто, если бы слушались ноги, он бросился бы к тому храму и хоть на словах, но высказал бы Мусаси свою обиду. Горе по погибшему Гэндзиро изменило характер этого миролюбивого человека, по-видимому, он тайно послал кого-то выследить Мусаси.

— Так господин Мусаси в монастыре Дайтокудзи…

Но почувствовала, как ее вдруг бросило в жар. Это было столь неожиданно, что она испугалась.

Ясно, что Миямото Мусаси — враг семьи Ёсиока. И ведь она даже не видела, как он выглядит. Испытывать недостойные чувства к такому мужчине совершенно непозволительно. А может быть, при звуке этого имени ее тело вдруг вспомнило о тех мыслях, которые завладели ею прошлой ночью, когда она принимала ванну? Но решила, что она — развратная женщина. Однако правдой было и то, что, раскаявшись в своей близости с таким человеком, как Нагано Дзюдзо, она пришла к решению принести себя в дар тому мужчине, который нашел в этом мире свою собственную дорогу.

— Что-то не так? — озабоченно осведомился о причинах ее замешательства Гэндзаэмон. Ему вдруг пришло в голову, что она задумала убить Мусаси.

— Нет, ничего.

— Хорошо, если так. Я обронил слово по оплошности, так не соверши же безрассудного поступка только оттого, что услышала это слово. Убить или быть убитым — это доля мужская. Девушки вроде тебя не должны об этом думать.

Вольное воображение порождает тревоги.

В тот день Но покинула дом дядюшки, так и не выдав своего постыдного чувства.

«Миямото Мусаси в храме Рюкоин. В храме Рюкоин», — мысли Но отзывались у нее в ушах глухим топотом соломенных сандалий.

Храм Рюкоин в монастыре Дайтокудзи несколько лет назад основал Курода Нагамаса, радевший о вечном блаженстве души своего отца, в монашестве известного под именем Дзёсуй.[134] Настоятелем храма стал Когэцу Соган. Когэцу был известным дзэнским мастером чайной церемонии, и Но слышала, что среди его последователей было много людей ученых, таких ценителей прекрасного, как Сёкадо Сёдзё[135] и Кобори Энсю.[136] Такуан Сохо, известный как мудрейший вероучитель монастыря Дайтокудзи, наставлял таких мастеров боя, как Ягю Мунэнори, заповедуя им тайны меча, и Но подумала, что это Такуан Сохо уговорил Когэцу Соган дать приют Миямото Мусаси в храме Рюкоин.

Почти месяц простоявшая под замком усадьба Ёсиока распахнула ворота через несколько дней.

Весенний ветер, бродивший по улицам Киото, колыхал полотняную занавеску над воротами с надписью: «Красильня Кэмбо».

— О, да у Ёсиока опять вывеска на месте!

— Верно. А доски с названием фехтовальной школы нет…

Прежнего стука деревянных мечей не было слышно, но из дымового окошка красильни тянуло черным.

Носы прохожих стали улавливать запахи вареной древесной коры и индиго. Понемногу в усадьбу начали наведываться посетители. Казалось, что нависшие над усадьбой Ёсиока темные тучи разошлись без следа.

А во дворе, в красильне, Но училась у Итибэй разводить индиго. Рукава она подвязала тесемками, волосы забрала под кусок полотняной ткани, бедра обмотала коротким фартуком, который не жалко испачкать.

Окраску по способу Кэмбо начинают с предварительного замачивания ткани в индиго.

Это только кажется, что развести индиго просто, а дело это сложное. Сперва размешивают в глиняном горшке перебродивший настой индиго и рубленые стебли этой травы. Поскольку окрашивание травой индиго происходит при участии бактерий, а пищей бактериям служат каменный уголь и зола от жженой соломы, их закладывают, строго рассчитав дозу и время, после чего постепенно разводят раствор водой.

Чтобы поддерживать постоянную температуру раствора, используют хитроумные приспособления. Ведь про индиго недаром говорят, что раствор «живет», и чтобы развести краситель удачно, в каждой красильне применяют свои секреты, рожденные долголетним опытом и интуицией.

— Так резко перемешивать не нужно! Сколько раз тебе говорить! — издалека долетал голос Итибэй, который без стеснения отчитывал Но в то время, как она сыпала во врытый в землю глиняный горшок с индиго золу и размешивала ее деревянным шестом.

Тем работникам, кто вернулся в красильню, и тем новеньким, кого только что наняли, Итибэй торопливо раздавал всевозможные указания. Поскольку работа стояла почти месяц, сделать предстояло многое. Хлопот хватало на целый день. Передохнуть можно было только с заходом солнца.

Прежде Но проводила свои дни то в занятиях чайной церемонией, то слагая стихи, а время от времени посещала театральные представления, теперь же ее тонкие руки окрасились в синий цвет. Сколько бы она их ни мыла, с ладоней некогда белых рук и с ногтей не сходила глубоко въевшаяся краска.

— Больно это видеть. Будь хозяева живы, такого бы не случилось! — сокрушался после работы Итибэй, который только что в красильне отчитывал Но.

— Не говори так, Итибэй. Как бы сердце у меня не дрогнуло! Я ведь решилась на это, хорошо подумав. Пока не узнаю всех тонкостей дела, буду стараться изо всех сил. Потому что без этого я и торговлю не смогу вести сама.

— И все же, барышня, всякий раз, когда я подумаю, что вы целый день проводите в трудах, не могу удержаться и не возроптать.

— Но ты уж, пожалуйста, без стеснения, если есть за что бранить меня, брани вволю. Если ты будешь помнить, что это ради блага семьи Ёсиока, то нужные слова сами слетят с языка.

Она стремилась научиться у Итибэй всем тонкостям ремесла, а ради этого требовалось порой и строгое слово.

Но радовалась царившему в красильне духу и тому, как с каждым днем понемногу возвращалось прежнее оживление. Оттого что она, девушка, трудилась изо всех сил, у работников тоже менялось отношение к делу. Так вот что это такое — умело управлять людьми! Еще одна наука! Что-то новое приходилось усваивать каждый день.

Кроме этого, Но вместе с Итибэй должна была нанести визиты всем, с кем велись дела.

Они сходили и к угольщику, и к поставщику индиго. Угольщиками звали тех, кто торговал древесным углем и золой, необходимыми для крашения. В прежние дни было и такое ремесло.

— Вот редкая гостья! Это же барышня Ёсиока!

Хозяин, встречая и приветствуя ее как самую уважаемую особу, после выражений соболезнования в связи с потерями семьи Ёсиока непременно предлагал пройти в комнаты для неспешного разговора, однако тут же чувствовал неловкость от неверно выбранного тона. Низко кланяясь, Но отвечала:

— Я решилась нынче вас проведать, поскольку унаследовала семейное ремесло и смею просить о продолжении торговли с нами, как это было прежде.

После этого она тотчас переходила к деловому разговору о поставках сырья.

— Внешность обманчива! Дочь Ёсиока Кэмбо непременно станет хорошей хозяйкой красильни, — так с уверенностью говорили хозяева, проводив Но.

Разумеется, Но отправилась с подарками и к главе цеха красильщиков ткани кэмбо-дзомэ, к Дайнагон Сандзё.

Усадьба Дайнагон Сандзё находилась около храма Дзёкаин, к западу от императорского дворца. Множество великолепных ворот тянулось в ряд в этой округе, за воротами — владения самых знатных и благородных господ. Однако немало аристократов жило в такой нужде, что даже для дворцовой церемонии повышения в ранге им приходилось одалживать парадное платье у самураев. Некоторые придворные, за неимением лучшего, зарабатывали на жизнь, обучая горожан сложению стихов вака,[137] искусству поэтических цепочек рэнга[138] и каллиграфии.

Семья Дайнагон Сандзё до такого не дошла, поддержкой им служили денежные подношения от дома Ёсиока. Узнав о том, что дело семьи Ёсиока будет продолжено, Дайнагон был безмерно счастлив: «Поздравляю, поздравляю!» — он расплылся в улыбке и даже, в качестве ответного дара, поднес собственноручно переписанный свиток старинной повести «Рассказы из Исэ в картинках».

В хлопотах летели дни и месяцы.

— Ну вот, кажется, понемногу я запомнила главные секреты, чтобы самой продолжать красильное дело. Ты на это много труда положил! — так благодарила Итибэй Но, впервые за все это время спокойно сидевшая у очага.

Наступила пора, когда ивы у реки Цудзиниси-Тоин, заглядывающие в усадьбу из-за глинобитной ограды, начинают ронять листья под порывами холодного ветра.

Но уже усвоила основные правила крашения ткани куро-дзомэ. Узнала и секреты того, что называется коммерцией. По сравнению с той Но, которая год назад зимней ночью сидела здесь же, в комнате, именуемой «Обитель радости», и так же, как теперь, заваривала чай, в ней произошли разительные перемены.

Прошлое виделось ей как бы отдалившимся и уже не бередило душу. Новость о том, что Нагано Дзюдзо взял в жены вторую дочь Куваяма Унэмэ, командира отряда стражников в управе градоначальника Киото, дошла до нее месяц назад, и она смогла выслушать это хладнокровно, без волнения.

Гораздо больше смуты в ее сердце вносил Миямото Мусаси.

В перерывах между усердной физической работой в ее мозгу вдруг всплывала мысль о Миямото Мусаси. Где он, что с ним? Почему она думает с любовью о мужчине, которого на самом деле должна бы ненавидеть? Но чувствовала вину перед погибшими братьями за свое женское естество. И все же, при упоминании о каком-нибудь поединке, она настораживалась: а вдруг это Миямото Мусаси? Не тревожиться за него она не могла.

В кругу мастеров боя на мечах имя Миямото Мусаси вдруг совершенно перестало упоминаться. Но ведь Киото маленький город. В конце концов слухи о человеке, покончившем с самими братьями Ёсиока, дошли и до Но. Говорили, что он заточил себя в храме Рюкоин при монастыре Дайтокудзи и погрузился в чтение китайских книг. Только изредка будто бы он покидает храм и пускается бродить по горам и долам.

— Странный человек! Неужели он оставил занятия стратегией?

Ведь обычно мастера боя в такую пору жизни уже имеют свой фехтовальный зал и подыскивают учеников.

Не только Но, никто еще не знал тогда о том, что Мусаси начал воплощать в жизнь свои идеи о применении тактики боя на мечах в политике — как государственными чиновниками на службе у сёгуна, так и в феодальных кланах. Для того ему и понадобились китайские трактаты.

Хотя Но не говорила об этом Итибэй, один раз она встретилась с Миямото Мусаси. Это случилось, когда она относила специально для этого случая окрашенную ткань кэмбо-дзомэ близкому знакомому ее отца, священнику храма Родзандзи на севере Киото.

Храм Родзандзи был расположен недалеко от Поля Печали Рэндайдзино, где пал от меча ее брат Сэйдзюро. За разбросанными тут и там людскими жилищами расстилалась обширная пустошь, и дым погребальных костров полз над зарослями мисканта, уже выпустившего метелки. При виде этого лицо Но затуманилось печалью. Горе, о котором она пыталась забыть, вдруг вновь обожгло ее. И в этот момент она заметила на узкой тропе двух путников, эти люди приближались к ней, тихо беседуя о чем-то между собой.

Одному из них было около пятидесяти, и по его черному полотняному дорожному наряду можно было предположить, что это храмовый служитель. Бородат, лицо спокойное. Второй человек был странствующий самурай, в широких штанах хакама с подобранным низом, с нечесаными волосами. Может быть, он собирался отправиться в дальний путь — на нем была прочная обувь, заплечный мешок и большая соломенная шляпа. Из-за того, что он не заботился о своей внешности, трудно было определить его возраст. Однако, увидев у его пояса великолепный меч, отделанный черным лаком, и заметив его острый взгляд, Но сразу поняла, что это не простой самурай-бродяга.

— Сам господин Миямото Мусаси!

Дочь учителя фехтования Ёсиока, она видела многих мастеров боя, но самурая, который производил бы столь необычное впечатление, ей до сих пор встречать не доводилось.

При одной мысли о том, что она не ошиблась и это точно он, ноги перестали ее слушаться. Причиной была не скорбь по погибшим братьям и не страх. Причиной была неожиданность встречи с мужчиной, которому она решилась предназначить свое тело. Ее бросило в жар. Но так и застыла на месте, прижимая к груди черную ткань кэмбо.

Тропа была узкая, нехоженая.

Глаз Миямото Мусаси сразу отметил движение Но. Острый взгляд впился в фигуру молодой девушки, которая, не дрогнув, смотрела прямо на него. Взгляд Мусаси был вопрошающим. Скрывая замешательство, он замер, словно ноги его приросли к земле.

— Что случилось?

Сопровождавший Мусаси мужчина с подозрением смотрел то на него, то на нее.

Это был Сёкадо Сёдзё, монах из храма Ивасимидзу Хатимангу, прославленный мастер кисти. Поскольку он обитал в келье под водопадом, называемой Такимотобо, его еще звали Такимото Сёдзё. С Мусаси он сблизился через Когэцу Соган и его храм Рюкоин в монастыре Дайтокудзи.

— Нет, ничего не случилось. Просто эта девушка… — произнес Мусаси, не сводя глаз с Но.

Это было не похоже на Мусаси — в подобных случаях он не замедлял шага. Молча проходил мимо. Вероятно, было в этой девушке что-то такое, что помешало ему поступить так и на этот раз.

— Вы что-то изволили заметить об этой девушке? — Взгляд Сёкадо скользнул с лица Мусаси на Но.

— Господин Миямото Мусаси? — первой, собравшись с духом, заговорила Но. Удержаться она не могла. Голос вырвался из пересохшего горла.

— О-о! Если так, то да, я Мусаси. А вы кем изволите быть, если спрашиваете?

— Меня зовут Но, мой отец Ёсиока Кэмбо.

— Неужели дочь мастера Ёсиока, собственной персоной?

— Да.

Заметив в лице Мусаси растерянность, Но вдруг почувствовала облегчение. На губах появилась улыбка. Хватило даже сил слегка поклониться. Это была спокойная уверенность женщины, которая уже узнала мужчин, а теперь к тому же начала входить в тонкости купеческого ремесла.

— Вот оно что… — Удивительное дело, но Мусаси вдруг растерял все слова.

Перед его мысленным взором вновь предстали те мгновения, когда меч его сразил Сэйдзюро, а потом и меньшего брата Дэнситиро. Пусть даже так судила им их воинская доля, сердце его щемила тоска — знать бы тогда, что у братьев Ёсиока есть такая сестра… Она сама его окликнула, но ответить ему было нечего.

— Нарушив приличия, я позволила себе остановить вас, поступок непростительный. Слишком уж много воспоминаний, и я невольно повела себя бестактно. Но всего важнее видеть вас в умиротворении.

— Какие любезные речи! Ведь я зарубил ваших братьев, неужели вы не держите зла на меня?

— Сказать, что не держу зла, было бы ложью. И все же, господин Мусаси, хотя вам кажется, что вы сокрушили дом Ёсиока, на самом деле это не так. Вы не слышали о том, что у Ёсиока над воротами снова поднят холст с названием цеха? Взгляните на эту черную ткань, я унаследовала дело семьи Ёсиока, и вот — разве не прекрасная работа? Ведь не могли же вы забыть о том, что дом Ёсиока занимается краской куро-дзомэ!

Вопреки чувствам, которые она к нему испытывала, Но говорила с Мусаси дерзко. Имея к мужчине хотя бы некоторую сердечную склонность, обычная девушка не станет так говорить с ним. Она привлечет его сладким голосом и манерами. Однако Но этого не умела. Может быть, она и была выше всяких похвал как дочь воина, но женское счастье ее обошло.

И все же ей казалось, что слова ее справедливы. Рано или поздно искусству меча суждено угаснуть. Зато тщательно отшлифованное Кэмбо искусство крашения будет жить, пока на свете есть люди. И получается, что Ёсиока одержали победу. Иными словами, совершенствуя способ окраски Кэмбо, можно из полученной ткани создать для людей много разной одежды. Именно этого ей и хотелось.

Если всецело посвятить себя ремеслу, можно забыть о мире наслаждений, о котором помнит тело, и можно избавиться от запретных потаенных мыслей о стоящем перед ней мужчине, — беседуя с Мусаси, Но вкладывала в свои слова именно этот смысл.

— Верно, самые главные слова сказаны прямо и смело. Как думаешь, Мусаси? — Это отозвался Сёкадо, а Мусаси — сам Мусаси! — промолчал, только посуровел лицом.

Даже он, в последнее время задумавший применить законы меча в деле управления людьми, не нашелся с ответом.

— Так уж и быть, господин Мусаси, уступлю вам отрез ткани куро-дзомэ, который сейчас при мне. Не думайте, что я пытаюсь отрицать падение дома Ёсиока. Считайте, что я хочу выразить свое отношение к вам, свою заботу о вашем воинском счастье, — произнесла Но, зардевшись.

Вложив в свои последние слова все, что она чувствовала, Но достала из прижатого к груди узелка отрез ткани в один тан.[139]

Это была ткань куро-дзомэ, которую она вместе с работниками впервые окрасила сама. Может быть, эта ткань поможет Мусаси и убережет его тело…

Однако стоило ей подумать о том, что этот воин едва ли понял ее женские чувства до конца, как сердце сжала печаль.

— Благодарю за вашу доброту. — Мусаси на удивление просто протянул руки и принял подарок.

Получить куро-дзомэ в дар от барышни Ёсиока, чью семью он порушил…

Наверняка Мусаси испытывал при этом странное чувство.

Его силуэт с благодарно сложенными перед грудью руками удалялся. Слезы медленно застилали глаза Но, провожавшей его взглядом.

Не то чертами лица, не то производимым впечатлением он в точности совпадал с тем образом воина, который рисовался ей в душе. И все же искусство меча бесплодно, сколько бы его ни шлифовать. Удаляющийся силуэт человека, который зарубил ее братьев, а потом малолетнего Гэндзиро, который вступил на путь тщеты и следует по нему безоглядно, заставил Но почувствовать тоску, посланную в воздаяние тому, кто не может жить ничем иным, кроме своего меча.

Но ничего не могла поделать с тем, что ощущала эту тоску как свою собственную. А дым от погребальных костров мягко обволакивал и ее, и удаляющийся силуэт Мусаси.

Жизнь его, как это хорошо известно, закончилась в неприкаянных скитаниях, то его бросало на восток, то несло течением к западу.

Встреча Но с Миямото Мусаси стала и первой, и последней. С тех пор никаких вестей о Мусаси до нее больше не доходило.

Готовя зеленый чай для Итибэй, она в душе вопрошала подобно всем женщинам, у которых есть любимый: «Где, в каких полях сейчас бредет он, обдуваемый ветрами?» Кажется, она так и будет всю жизнь терзаться этим — определенно, она испорченная женщина. С каким лицом выслушал бы это Итибэй, если бы она рассказала ему? Так думалось ей, когда она ставила черную чашку возле колен Итибэй, постаревшего и сидя казавшегося совсем маленьким.

Спустя восемь лет до Но дошла весть о случившемся на острове Фунадзима поединке Миямото Мусаси с Сасаки Кодзиро,[140] советником клана Хосокава. Ей шел двадцать шестой год, а в те времена это был уже возраст старой девы.

Говорят, что меч Сасаки Кодзиро странным образом лишь слегка надсек головную повязку из ткани куро-дзомэ, которой повязан был Миямото Мусаси, на лбу же не осталось и царапины.

Если бы Но узнала об этом, она, наверное, осталась бы довольна.

Родился в 1927 г. в г. Цуруока, префектура Ямагата. Окончил Педагогический институт Ямагата. В течение двух лет учительствовал, но, заболев туберкулезом, вынужден был оставить работу. Пять лет он боролся с болезнью. Писал хайку для поэтического журнала «Унасака». Начал писать прозу и в 1971 г. получил премию дебютанта от журнала «Ору ёмимоно» за рассказ «Мрачное море». После награждения в 1974 г. 69-й премией Наоки за «Годовые кольца тайного убийства» начал профессионально заниматься литературной деятельностью. В первый период творчества Сюхэй Фудзисава преобладали мрачные, зловещие тона («Огонь Матадзо», «Лестница тьмы» и т. д.), но в 1976 г. он пишет «Повседневные записки охранника», и с тех пор книги его делаются несколько светлее, да и диапазон тем значительно расширяется. Среди его произведений — и рассказы о знатных самураях, и городские истории, и предания об известных людях (повести «Поэт хайку Исса», «Поворотный пункт», «Рев моря», «Туча цикад»). В 1990 г. роман «Городская толчея», описывающий жизнь Араи Хакусэки, ученого-конфуцианца и политика времен Эдо, получил премию Министерства культуры. В 1992 г. издательством «Бунгэй сюндзю» было предпринято издание Полного собрания Сюхэй Фудзисава в 23 томах. В 1993 г. писатель получил премию «Асахи» за «вклад в историческую прозу и плодотворную деятельность в этой области, а также за собрание сочинений Сюхэй Фудзисава». Писатель скончался в 1997 г.

Сино чувствовала такую слабость, что не могла разомкнуть глаз. Сознание было словно парализовано, и тело — как чужое.

…Надеюсь, я не закричала…

В тот момент, когда наслаждение достигло предела, ей показалось, что она с головой окунается во тьму. Наслаждение все росло, увлекая ее все глубже и глубже, и в этот момент, забывшись, она вполне могла вскрикнуть. Сино не открывала глаз еще и из страха, что это может оказаться правдой.

Она почувствовала, как запах мужчины снова облачком окутывает ей голову. Запах Киёмия Тасиро. Сино все еще была словно пьяна от этого запаха.

Девушка издала легкий стон.

Вновь рука мужчины, нащупывая ее грудь, раздвинула ей ворот кимоно. Сино отвела руку в сторону и открыла глаза. В комнате уже сгустились сумерки, и она, перепугавшись, вскочила с ложа. Окружающее наконец приобрело отчетливые очертания, и Сино понемногу начала приходить в себя. По-видимому, она провела в объятиях мужчины больше времени, чем думала.

Вставая, она невольно пошатнулась.

— Уходишь? — обратился Тасиро к девушке, которая, съежившись в углу комнаты, поспешно набрасывала на себя одежду.

— Да.

— Я, пожалуй, выпью здесь немного перед уходом.

— Пожалуйста, — рассеянно ответила Сино. Минэ наверняка уже беспокоится, думала она. Служанка Минэ ждала ее в соседнем квартале Сакая, в доме своих родителей. Была она из семьи ремесленников — ее отец изготовлял водосточные желоба. Разумеется, Минэ знала, что Сино проводит здесь время с мужчиной. Дома Сино сказала, что пошла со служанкой за покупками.

В первый раз, когда она по наущению Тасиро обманула своих домашних, у нее чуть сердце не выскочило из груди. В этот, уже третий, раз все было проще простого. Она солгала, прямо глядя в лицо матери.

Однако Сино хорошо понимала, что удалось ей это только потому, что Минэ оба раза ловко скрыла все от домашних. Нельзя было допустить, чтобы та попала в неприятное положение.

— Ну, я пойду, — произнесла Сино, закончив сборы. У двери она чинно поклонилась, прикоснувшись пальцами к полу. — До свидания.

— В следующий раз встретимся пятого числа второй декады. Не забудь, — произнес Тасиро. Девушка ответила утвердительно и подняла голову. На нее был устремлен прямой взгляд мужчины, который сидел на постели прямо напротив, скрестив ноги.

Взгляд был холодный, изгиб рта женственный. В глазах сквозила легкая улыбка. Девушка отвела глаза, и взгляд ее упал на черные волоски на ногах, выглядывавшие из-под подола его одеяния, что совсем не шло к его образу изысканного молодого человека. Сино покраснела. Отвернувшись, она уже прикоснулась рукой к фусума,[141] чтобы открыть двери, но тут услышала шорох ног, ступающих по постели, и Тасиро обнял ее, еще не успевшую подняться с пола, за плечи сзади.

— Мне было хорошо. А свадьба скоро?..

Сино кивнула, не поднимая глаз. К ней, казалось, снова вернулось то самое ощущение, которое она испытала в постели, лежа с закрытыми глазами, окутанная запахом мужчины. Его дыхание становилось все ближе, губы вдруг приникли к ее шее сзади. У нее возникло чувство, словно от этой точки на шее по всему телу растекается что-то алое, и она, поспешно убрав пальцы мужчины с плеч, еще раз попрощалась.

От флигеля к основному зданию питейного заведения Асагава вел длинный коридор. Просторный сад с приметно увядшей листвой был ярко освещен заходящим солнцем, вокруг никого не было видно. Только со стороны главного входа доносились едва различимые голоса веселящихся посетителей и звуки сямисэна.[142] Сино остановилась в коридоре и, уняв учащенное дыхание, направилась в сторону столовой залы.

Проводить ее к выходу явилась всего лишь одна служанка, женщина средних лет. В ресторане о Сино знали только, что она приходила повидаться с Киёмия Тасиро, а кто она и откуда — об этом они могли только догадываться. Вот и на лице провожавшей Сино служанки, помимо почтительности, рисовалось и легкое любопытство, но Сино хранила полное молчание.

Кажется, она уже начала привыкать и к взглядам здешней прислуги.

Заведение Асагава находилось в отдалении от людных улиц. Сразу от ворот начиналась узкая незаметная улочка, которая скоро выводила на оживленную дорогу. Дойдя до нее, Сино незаметно смешалась с толпой.

«Сейчас он, наверное, проводит время за чаркой сакэ…» Сино шла в людском потоке, скромно опустив голову и думая о человеке, с которым только что рассталась. Теперь, когда она вспоминала проведенное с ним время, ее заливало ощущение счастья.

Сино была помолвлена с Киёмия Тасиро — это произошло три месяца назад. За его родом не было закреплено определенной должности при дворе сёгуна, но доход у него был в 400 коку[143] риса, примерно столько же — 450 коку — полагалось и роду Маки, глава которого был начальником воинского соединения.

Само собой, до помолвки Сино никогда не слышала о Киёмия Тасиро. Но когда помолвка была уже практически делом решенным, Сино пригласили в дом посредника, устраивавшего помолвку, по имени Като Югэи, который тоже служил в должности начальника соединения. Там она впервые встретила Тасиро и сразу же потеряла голову. Именно таким ей рисовался в мечтах ее будущий жених.

Заметив неприкрытую радость сестры, брат ее Тацуноскэ сказал ей с кривой усмешкой:

— Если уж никто рта не раскрывает, то я тебе скажу все как есть. Киёмия гуляка и повеса. Он только и делает, что шатается по чайным домикам и питейным заведениям.

— Зато не изнеженный, — возразила брату Сино. И отец ее Ёитидзаэмон, и мать Вака были рады предстоящему союзу. Только брат с самого начала особого удовольствия не выказывал. Сино это выводило из себя.

— Вот и господин Като изволил говорить, что у господина Киёмия есть диплом додзё Асаба.

— Это мне известно. Тасиро там считается одним из лучших учеников, — сказал Тацуноскэ, недобро улыбаясь. — А знаешь ли ты, что люди говорят, будто по уровню их диплом — все равно, что в нашей школе Кэндо простое свидетельство?[144]

— Нет, не знаю, — ответила Сино с возмущением, понимая, что движет братом.

В городе было пять школ, где преподавалось Кэндо, искусство владения мечом, и одна, где преподавали дзюдо. Две из них — школа Хаттори и школа Асаба, — пользовались самой большой известностью. Обе школы процветали, учеников было много. Именно поэтому между ними издавна существовала вражда, ученики отзывались друг о друге нелестно. Как-то раз, весной этого года, во время праздника любования цветами, между подвыпившими учениками дело чуть не дошло до стычки, причем не деревянными, а настоящими мечами. Слухи об этой нашумевшей истории достигли не только замка, но и города, поэтому и Сино знала о ней. В Хаттори Тацуноскэ входил в первую тройку. По-видимому, здесь и крылась причина его неприязни к Киёмия.

— Что за ребячество…

Стоило девушке понять, что у брата на душе, и она перестала прислушиваться к его словам. Скорее наоборот: чем больше он чернил Тасиро, тем милее казался ей жених.

Когда однажды, отправившись со служанкой за покупками, Сино случайно встретилась с Тасиро, она не отвергла его предложения пойти вместе в питейное заведение. Во-первых, она была не одна, а с Минэ, а во-вторых, из любопытства — что же это за человек, у которого репутация этакого ветрогона? А самое главное, ей хотелось натянуть нос брату Тацуноскэ — единственному человеку, который с неодобрением относился к предполагаемому браку.

— В следующий раз приходи одна, — громко сказал Тасиро в тот день, когда втроем с Минэ они вышли из заведения Асагава. — Ну что, Минэ, договорились? — потребовал он согласия и у служанки. Девушки тогда переглянулись и захихикали. Они уже вполне освоились в присутствии этого щедрого и открытого человека. В Асагава девушки угостились разными блюдами, и только Тасиро немного выпил; даже за то краткое время, что они провели втроем, девушки успели почувствовать, как весело может быть в обществе мужчины.

— Так… Ну и что будем делать, Минэ? — спросила Сино, прекрасно зная, что у той особых возражений не будет. В этот момент она чувствовала себя на удивление уверенно.

Однако после того, как с помощью служанки Сино в первый раз встретилась с Тасиро наедине, ее все же охватило ощущение, что случилось нечто непоправимое. То, что сделал с ней Тасиро, оказалось совсем не тем, чего она смутно ожидала. Оттого, что произошло, казалось, даже исходил запах — запах чего-то преступного. В глубине этого преступного ощущения крылась и едва различимая радость, но Сино была тогда настолько ошеломлена, что не могла разобраться, откуда взялась эта радость. Содеянное давило на нее. Единственной поддержкой была мысль, что этот человек заплатил за нее выкуп и что уже следующей весной она сможет назвать его своим мужем.

«Но сегодня было совсем не так», — вдруг подумала Сино, пробираясь через толпу. Девушка невольно оглянулась вокруг. Ей почудилось, что люди могут заглянуть к ней в душу и увидеть то бездонное наслаждение, которое она познала втайне, ведомая мужчиной. Но люди озабоченно спешили куда-то по сумеречной дороге. Сначала надо встретить Минэ, потом домой… однако тогда уже стемнеет, — подумала она, но тут же поняла, что это ее нисколько не беспокоит. Все помыслы Сино были сосредоточены на том, кого она оставила в Асагава, и мыслями она была далеко от дома.

Отец ее Ёитидзаэмон в последнее время приходил домой поздно — в замке шли совещания, а мать Вака, человек слабохарактерный, страдала от болезни, да и вообще не в ее обыкновении было бранить дочь по разным поводам. Если брат дома, то он, может быть, и упрекнет сестру за опоздание, но на его слова можно не обращать особого внимания, решила девушка.

Они шли по темной дороге. Тусклый фонарь в руке ступавшего впереди молодого самурая Тоёскэ — он служил адъютантом — освещал землю под ногами, однако плотная тьма вокруг, там, куда не доставал свет, казалось, свертывается вокруг них, норовя придавить обоих путников.

— Вот и сегодня он не показался на совете, — размышлял Маки Ёитидзаэмон. Речь шла о главе клана Укёдаю.

Уже несколько дней подряд шли совещания главного штаба клана, и до позавчерашнего дня сам князь тоже принимал в них участие и слушал прения. Однако ни вчера, ни сегодня он не появился. На совете было заявлено, что причина его отсутствия — недомогание.

Маки знал, что это неправда. Ему было очевидно, что Укёдаю возненавидел его и что эта ненависть и была причиной отсутствия князя на совете. Быть может, об этом догадывались и другие, но открыто об этом никто не говорил.

На совете обсуждались разные крестьянские дела и планы на следующий год. Пять лет назад в клане Унасака случился неурожай — из-за заморозков собрали всего четверть обычного. Тогда раздали запасы нешелушеного риса и голод удалось предотвратить, но после этого финансовое положение клана резко ухудшилось. В позапрошлом году, чтобы собрать средства для поездки князя в столицу, пришлось даже пригласить во дворец нескольких зажиточных купцов и, устроив им почетный прием, занять денег.

В клане ждали урожайного года. Задолжали не только купцам в провинции — вотчине князя, но и торговцам, посещавшим хантэй,[145] дом князя в Эдо. Два урожайных года подряд дали бы возможность если и не совсем избавиться от долгов, то хотя бы расплатиться с местными купцами и выплатить проценты, причитающиеся купцам столичным. Но год за годом после того недорода урожай был невелик, и в этом году из округов также приходили донесения о том, что урожай ожидается ниже обычного.

Если сидеть сложа руки, то очень скоро клан окажется опутан долгами. Необходимо было срочно принять какие-то меры, ради этого и проводились каждодневные совещания.

Мнения в совете разделились. Одни ратовали за ужесточение мер по экономии, — такой план предложил советник второго ранга Тода Орибэ, другие поддерживали план расчистки новых земель, представленный начальником налоговой управы Касутани Кандзюро. Высказывались и другие мнения, но в конечном счете разногласия свелись к противостоянию по этим двум позициям, и окончательного решения принято не было.

Предложение Тода состояло в том, чтобы упорядочить все ранее принятые указы по экономии и ограничению расходов, и выпустить еще один, более строгий указ. Кроме того, предлагалось следующей весной потребовать с крестьян во время сбора податей выплатить все, что они задолжали, вплоть до последнего гроша.

— Но ведь многие крестьяне тогда разорятся.

По подсчетам Тода, которые он представил совету, действительно получалось, что если с крестьян, как с бедных, так и с богатых, собрать и подати, и причитающиеся по срокам проценты, в казне соберется немалая сумма, примерно в восемь тысяч рё.[146] «Но если пойти на этот шаг, — думал Маки, — крестьянам не продержаться».

Стоило Маки произнести свое мнение вслух, как Тода ответил сразу, как будто только этого аргумента и ждал:

— На земли разорившихся крестьян найдется покупатель.

— «Корайя»? — Да.

— Я против! — громко воскликнул Маки. «Корайя» — так называлась лавка одного купца их клана, который в течение десяти лет понемногу скупал поля у разорившихся крестьян и за последние пять лет, начиная с неурожайного года, прибрал к рукам немало рисовых и других полей. Теперь он стал землевладельцем, с которым уже приходилось считаться.

По обыкновению, землю, оставленную разорившимися крестьянами, возделывали всей деревней, и полученный урожай выплачивался клану взамен долгов — продавать эту землю кому попало было запрещено. Люди перешептывались, что владельцу «Корайя» удалось перекупить столько земель лишь благодаря покровительству кого-то из влиятельных людей клана. Доказательств, что этим влиятельным лицом был именно советник второго ранга Тода, не было. Так или иначе, окончательное решение должен был принять глава клана Укёдаю.

Ясно одно: если поручить владельцу «Корайя» разбираться с последствиями реализации плана Тода, он сколотит себе огромное состояние, и в клане появится землевладелец, каких никогда еще не бывало.

Маки хорошо представлял себе, что будет с крестьянами, которых этот богатей лишит земли. Когда Маки было всего тридцать с небольшим, он несколько лет прослужил уездным сборщиком податей и был немного знаком с жизнью крестьян. Разумеется, со стороны богатого землевладельца это будет чистый грабеж, несравнимый со взиманием ежегодной подати.

Пока Тода и Маки отстаивали свои мнения, административный совет также разделился на две противоборствующие группы. Сборщик податей Касутани предлагал поднять пустоши, простиравшиеся в южной части территории клана у подножия горы Караками, и разбить их на рисовые поля по сто тёбу.[147] При этом Касутани считал, что на это потребуется не менее пяти лет, в течение которых режим экономии ужесточать не следует, а годовые сборы податей, наоборот, проводить в щадящем режиме — чтобы облегчить жизнь крестьян.

План Тода поддерживали старейшина совета даймё[148] Ябэ Маготиё, советник второго ранга Сасаити Родзаэмон и кумигасира[149] Мацуи Гонбэй. За Касутани стояли главный советник Уйкэ Кураноскэ, советник второго ранга Цуда Окударо, кумигасира Като Югэи и сам Маки. Порой советники склонялись к компромиссу, а порой прения принимали форму ожесточенного противостояния; прийти к окончательному решению было непросто. Спор разгорелся нешуточный, и как-то так получилось, что у Маки невольно вырвались лишние слова…

Когда на совете обсуждался проект указа об экономии и речь зашла об усадьбе князя в Эдо, Маки сказал, что средств не хватает еще и потому, что расходы князя в Эдо всегда были чрезмерны, еще и до неурожайного года. Замечание было справедливое. На жизнь в Эдо тратились огромные суммы, а в клане приходилось ломать голову — где добыть такие средства.

— Если бы не это, даже несмотря на неурожай, мы бы не дошли до такого отчаянного положения… — сказал Маки твердым голосом.

Услышав столь резкую критику, правительственные чиновники затаили дыхание и невольно обратили взор на главное место в гостиной, где восседал Укёдаю.

Почувствовав на себе взгляды присутствующих, тот с кривой усмешкой на белом пухлом лице промолвил:

— Ну, что там старое ворошить. Скажи-ка лучше, что сегодня делать.

Однако со следующего, то есть со вчерашнего, дня он на совете не появлялся.

«Против шерстки погладил…» — думал Маки. Он видел, как после его слов об увеселениях в столице на лице князя мелькнуло выражение сильнейшей ярости. Скорей, всего только он это и заметил. Когда остальные с опаской посмотрели на князя, на лице Укёдаю уже блуждала неопределенная и явно наигранная улыбка.

«Да, выволочки теперь не избежать…» — понял Маки. Он осознал это в ту же секунду, когда фраза о развлечениях князя в столице сорвалась с его языка. Но не сказать об этом он тоже не мог. Разумеется, постановление об экономии распространялось также и на усадьбу в Эдо, однако там ему следовали только на словах. Это было совершенно очевидно — стоило взглянуть на цифры годовых расходов, чтобы понять, на что уходили деньги. Получалось, что в Эдо всерьез не задумывались о бедственном состоянии казны.

Все новые и новые требования денег из Эдо приходили непрестанно, там, видимо, транжирили их направо и налево. В бумагах были, правда, указаны статьи расходов, но Харада Мудзаэмон, управитель казны, сердито говорил, что найти предлоги не составляет труда.

Маки полагал, что, открыто осудив траты князя, он сможет остановить бездумное расточительство в Эдо. Он хотел дать понять князю, что внутри клана уже зреет ропот. Впрочем, неосторожные слова просто нечаянно сорвались с его языка в разгаре спора. Действительно, положение в Эдо издавна беспокоило Маки, однако он до последней секунды не думал, что выскажет свое недовольство Укёдаю в тот день и в такой форме.

Рано или поздно, а выговор ему сделают, думал Маки, идя с совета домой по дороге, освещаемой фонарем, который держал Тоёскэ.

— Ты не проголодался? — обратился Маки к своему провожатому. В замке в перерыве подали рисовые лепешки, и ожесточенным спорщикам удалось передохнуть и утолить голод, но у Тоёскэ, который ждал в комнате для слуг, наверняка весь день не было во рту ни крошки.

Уже перевалило за половину пятой стражи.

Тоёскэ, который шел впереди сбоку от Маки, обернулся, чтобы ответить, но вдруг послышался резкий стук, и фонарь упал на землю. Свет тут же погас, и их окутала тьма.

— Тоёскэ, что случилось?

— Ах, извините, пожалуйста. В фонарь что-то… — начал Тоёскэ, но голос его вдруг прервался. Затем в некотором отдалении послышался стон, и словно что-то тяжелое свалилось на землю.

— Тоёскэ, что с тобой? — произнес Маки, поспешно обнажая меч. Однако вокруг стояла непроницаемая тьма. Земля под ногами казалась зыбкой, глаза и нос были словно залиты давящим мраком.

Маки застыл в темноте, держа перед собой обнаженный меч. Он ждал удара неизвестного противника. Сам же не мог сделать ни шагу.

Вскоре ему почудилось какое-то шевеление впереди. Неизвестный медленно приближался. Вот он приостановился, а потом снова двинулся к Маки.

— Кто идет? — выкрикнул Маки.

Ответа не было. Противник опять остановился, по-прежнему не произнося ни слова. Ориентируясь на его неопределенное движение, Маки, держа меч двумя руками, изо всей силы нанес удар. Раздался звон скрестившихся с размаху мечей, и в следующее мгновение меч выпал у Маки из рук. Он не успел отступить, — левое плечо его пронзила острая боль, и Маки упал, чувствуя холодное прикосновение металла.

— Согласно приказу…

За миг до того, как сознание навсегда покинуло его, Маки думал об этих словах, которые тихо, почти шепотом произнес убийца.

3

— Чувствуй себя как дома… — проговорил Тода Орибэ, жестом предлагая гостю чай, принесенный слугой.

Однако суровое выражение на лице Тацуноскэ нисколько не смягчилось. Десять дней назад в храме Хокодзи прошли торжественные похороны отца, и всего три дня миновало с тех пор, как свершился — на седьмой день после смерти — поминальный обряд сёнанока. Нежданный удар, затем хлопоты, напряжение, связанное с похоронами и поминальным обрядом. Тацуноскэ едва держался на ногах.

Тем не менее, получив утром пригласительное письмо от Тода, он сразу решил принять приглашение. Со слов отца Тацуноскэ знал, какую позицию Ёитидзаэмон занимал на совете, ему было также известно, что именно Тода Орибэ был главным противником отца. Тацуноскэ не сомневался, что Тода причастен к смерти отца.

Письмо Тода, как будто учитывая настроение молодого человека, было написано весьма учтиво. Требовалось присутствие Тацуноскэ по срочному делу, а также приносились извинения за беспокойство в столь тяжкое для адресата время. Тацуноскэ, однако, не слишком-то высоко ставил эту учтивость. И отправился на встречу с одним лишь намерением выслушать, что скажет ему Тода.

Перед Тацуноскэ был человек, которого он сейчас меньше всего хотел видеть. Не притрагиваясь к чашке чая, поставленной к его коленям, он угрюмо следил за собеседником.

— Позволь мне выразить искреннее сочувствие по случаю трагической кончины твоего отца.

Тацуноскэ промолчал.

— Я уже обсудил вопрос о правопреемнике с господином Удзииэ, и тебя не сегодня-завтра утвердят в качестве главы семьи. Для начала устроим тебя на военную службу к князю. Желаю успеха.

Как Тацуноскэ и предполагал, Тода был весьма любезен с ним, однако лишь слегка кивнул в ответ на эту любезность.

— А вызвал я тебя в столь трудное для тебя время вот почему…

Тода прокашлялся, сделал глоток чая и взглянул на Тацуноскэ.

— Вчера мы втроем, то есть господин Удзииэ, заместитель советника Ябэ и я сам, вызвали Иваса, который расследует убийство твоего отца, и выслушали все, что ему удалось разузнать. В результате…

Тацуноскэ молча ждал продолжения.

— …Решено было прекратить расследование.

— Что?!

— Именно об этом я и собирался с тобой поговорить.

— Я хотел бы услышать объяснение, — резко произнес Тацуноскэ. Он почувствовал, что лицо его мертвеет. За словами Тода он распознал какую-то зловещую интригу.

Дело в том, что главный советник Удзииэ придерживался на совете того же мнения, что и отец Тацуноскэ, и, таким образом, был противником Ябэ и Тода, которые ратовали за строжайшую экономию. Если эти трое держали совет и остановили розыск убийцы, очевидно, что между ними состоялась какая-то сделка.

— Вы прекращаете расследование, не найдя виновника?

— Совершенно верно.

— В таком случае, я полагаю, на то есть причина. Я хотел бы ее узнать.

Тода отвел глаза в сторону сёдзи.[150] На нижнюю половину створок ложились лучи предвечернего солнца, заливавшего сад. На светлом фоне ярко освещенной бумаги уже некоторое время мелькала черная точка — то ли пчела, то ли какое-то другое насекомое летало под навесом крыши.

Лицо дородного розоволицего Тода, сейчас повернутое к собеседнику в профиль, приняло несколько меланхолическое выражение. Однако, когда он снова перевел взгляд на Тацуноскэ, его слова прозвучали мягко:

— Разумеется. Я все объясню. Но сначала…

Тацуноскэ продолжал хранить молчание.

— В этой истории ты ведь подозреваешь нас… или, скорее, меня, не так ли? — сказал Тода напрямик. Тацуноскэ, не говоря ни слова, лишь пристально посмотрел на него.

— Это неудивительно. Обсуждение на совете было как никогда бурное. Мы с твоим отцом придерживались противоположного мнения и ни на йоту не уступали друг другу.

— Именно так мне и рассказали…

— Поэтому ты считаешь, что это я подстроил нападение на твоего отца, чтобы беспрепятственно осуществить свои намерения?

Его собеседник молчал.

— Так вот, Маки Тацуноскэ, знай, что это не так.

Тацуноскэ вопросительно посмотрел на него. В ответ на немой вопрос Тода кивнул. И тихим голосом продолжал:

— Дело вот в чем. Хотя спор действительно был ожесточенный, на самом деле мы с советником Ябэ заранее договорились, что в конце концов откажемся от своей точки зрения и примем план распашки новых полей, который отстаивали твой отец и другие.

— Договорились?!

— Именно. Знают об этом всего трое: Удзииэ, Ябэ и я. В соответствии с нашим уговором я воспротивился проекту Касутани, предложил в ответ собственный проект и твердо стоял на своем. Все это было сделано намеренно. У меня не могло быть никакой причины желать смерти твоего отца.

— Но зачем? — ошеломленно прошептал Тацуноскэ. Отец его Ёитидзаэмон, который ничего об этом уговоре не знал, яростно возражал Тода на совете и, даже вернувшись домой, все никак не мог успокоиться и продолжал критиковать его. Неужели была необходимость в столь сложном замысле?

Тода, не отвечая на вопрос Тацуноскэ, вдруг поднялся и, раздвинув сёдзи, осмотрел идущую вдоль дома энгава[151] и сад. Слепящие лучи солнца заливали комнату. Не доносилось ни звука — во внутренней гостиной дома было тихо. Тода вернулся к гостю и снова занял свое место. Лицо его, обращенное к Тацуноскэ, было сурово.

— То, что я тебе сейчас скажу, не предназначено для чужих ушей. Понятно?

— Вот как?

— Придет день, когда и ты станешь кумигасира и займешься делами клана. Тогда то, что я собираюсь сказать, пойдет тебе на пользу. Поэтому слушай внимательно. Издать обстоятельный закон об экономии средств и слегка прижать крестьян — это давнишняя идея князя, таким образом он норовит восполнять недостаток средств в казне. — Тода сделал паузу. — Если мы хотим хорошо управлять кланом, то с этой идеей согласиться трудно. Это дурная политика. Однако мы не можем прямо заявить князю, что план его никуда не годится. К тому же князь никаких определенных распоряжений пока не давал. Вот почему, когда Касутани выступил со своим разумным предложением, мы использовали это как повод вынести на рассмотрение административного совета примерно такой план, какой, скорее всего, вынашивает князь.

Итак, группа Тода с самого начала выступила с этим планом только для того, чтобы во время обсуждения он был разбит по всем пунктам. Чтобы вызвать споры и прения. Таким образом, их целью было похоронить план Укёдаю, но помочь ему сохранить лицо, и при этом в конце концов принять правильное решение на совете.

— Князь вовсе не глупец. Но он стал князем еще в те времена, когда в клане не было недостатка в средствах, и ему просто неведомы затруднения этого рода. Он любит пускать деньги на ветер и совсем не понимает жизни простых людей.

Тода опять сделал паузу. Тацуноскэ промолчал.

— Ты слышал разговоры о том, что высшие люди клана связаны с заведением «Корайя» и что вместе они гребут деньги лопатой?

— Да, слышал от отца.

— Это ложные слухи, но их предпочитают не опровергать. А все потому, что «Корайя» действительно дает взятки, но берет эти взятки не кто иной, как сам правитель.

— …

— Посредником при этом служит ёдзин[152] Тамура. Разумеется, себе он не берет ни гроша — недаром его зовут святым Тамура. Он всего лишь выполняет роль посредника и, следуя повелению правителя, хранит все это в тайне.

Тацуноскэ склонил голову. Казалось, он вдруг лишился сил. По-видимому, отец его Ёитидзаэмон вторгся в сферы сложных закулисных клановых интриг, оттого его и убрали… Тацуноскэ вдруг словно воочию увидел лицо убийцы своего отца.

— Ну, надеюсь, ты сообразил, почему мы приказали прекратить розыск?

— Да, я понял.

— Твой отец не только выступал против предложенного мною плана, то есть плана, которому сочувствовал сам правитель, но еще и оскорбил правителя на совете. Об этом ты слышал?

— Нет.

— Несколько лет назад правитель хорошенько погулял в Эдо и опустошил клановую казну до самого донышка. Твой отец бросил это обвинение прямо ему в лицо, — мол, вот она — истинная причина того, что в казне теперь нет ни гроша.

Тацуноскэ слышал это впервые. «Так, значит, у Укёдаю была и прямая причина ненавидеть отца», — подумал он.

— Услышав об убийстве Ёитидзаэмона, я прежде всего подумал именно об этом. Видно, твой отец не знал, насколько князь опасен.

Тацуноскэ ничего не ответил.

— Я приказал Иваса произвести расследование, но только для проформы. Нельзя же исключить возможность, что это дело рук разбойников. Но все добытые им сведения указывали лишь одно направление. Во-первых, у твоего отца ничего не украли. Во-вторых, слуга — забыл, как его зовут, отделался легким ушибом, его мечом не зарубили. И, самое главное, — убийца отнял жизнь твоего отца всего одним хорошо рассчитанным ударом меча. У меня не оставалось никаких сомнений, и я высказался — в том смысле, что вести расследование уже не имеет смысла.

— …

— Тацуноскэ!

Тода знаком велел ему придвинуться поближе, так, что колени их почти соприкоснулись. Лицо Тода выражало сильнейшее напряжение, голос снизился почти до шепота.

— У меня есть верное доказательство того, что твой отец убит по приказу правителя.

— …

— Ты когда-нибудь слышал выражение «Кара во тьме ночной»?

Тацуноскэ отрицательно покачал головой. Он впервые слышал эти слова.

— Это тайна клана. Знают о ней всего несколько человек. «Кара во тьме ночной»…

— …

— Говорят, что такое дважды происходило во времена прежнего князя и один раз во времена позапрошлого. Говорят, что правитель прибегает к этому только в том случае, если чаша его гнева переполнена и он уже не может стерпеть. То есть это казнь по высочайшему повелению, которую нельзя произвести открыто.

— …

— Поскольку дело это тайное, карателя всегда посылают ночью. Хоронят, так сказать, из тьмы во тьму. Я вышел из замка примерно в то же время, что и Маки, и поэтому знаю, что в ту ночь и с фонарем было темнее темного. Нет никаких сомнений, что тогда-то правитель и подослал к твоему отцу ночного убийцу.

— …

— Люди говорят, что ночной убийца — мастер одного тайного приема Кэндо, который называется «Тигриное Око».

— «Тигриное Око»?

— Да. В детстве я от отца слышал предание об одном человеке: «во тьме ночной он сражается, как днем…» По сведениям Иваса, твоему отцу нанесли всего один удар, но разрубили при этом до самого пояса. Это правда?

— Да, так оно и было… — ответил Тацуноскэ.

— Иваса говорит, что нападавший, без сомнения, был настоящим мастером своего дела, раз ему было достаточно одного удара. И удар, по его словам, был нанесен безошибочно и рассек тело с такой силой… Тут напрашивается мысль о том, что убийца мог видеть в темноте. Иваса так сказал потому, что из рассказов слуги знал: фонарь к тому времени уже потух. Но я, как только услышал эти подробности, сразу понял, что мы имеем дело с этой самой «Карой во тьме ночной».

— Кто же он, этот убийца? — Вопрос Тацуноскэ невольно прозвучал почти как стон. Он вспомнил безжалостно разрубленное тело отца, которое увидел, поспешив на место преступления, когда узнал от Тоёскэ страшную весть. Испытанные тогда горе и ужас снова сжали ему сердце. Но теперь, после рассказа Тода, у него появилась надежда, что он сможет дать выход своему гневу, — который изо всех сил старался подавить на протяжении всего разговора, — и наконец отомстить ночному убийце.

Тода покачал головой. Он и не пытался скрыть своего огорчения.

— Кто этот палач, не знает никто, кроме самого правителя. Единственное, что я слышал, — в клане есть всего одна семья, владеющая тайной приема «Тигриное Око», которая передается от отца к сыну, и так поколение за поколением.

— …

— За тридцать пять лет, которые теперешний правитель провел у власти, никого ни разу не наказали этой «Карой во тьме ночной». Я уж подумал было, что этот род прервался. Но, увы, ошибся, как видно.

4

— Младший советник сказал, что ничего не знает, но я буду искать до последнего. Быть не может, чтобы никто не имел об этом никакого понятия, — сказал Тацуноскэ.

Мать Вака, которая и до смерти отца не отличалась хорошим здоровьем, после похорон совсем не вставала с постели, и за ужином сидели только Тацуноскэ и Сино. После того как оба поели и служанка Минэ убрала посуду со стола, Тацуноскэ снова вернулся к начатому разговору.

— Опять ты об этом… — проговорила Сино недовольно. Ей не хотелось задумываться о смерти отца. Эти мысли вызывали в ней чувство вины — ведь она проводила время с мужчиной непосредственно перед отцовской гибелью. — Но ведь ничего уже не поделаешь! Господин Тода тебе прямо сказал, что отцу была уготована смерть по велению самого правителя. Это же совсем не то, что убийство из личной вражды.

— Понимаю. Я глава рода Маки. И пусть я ненавижу господина князя, но вслух ничего не скажу. Да только не могу я допустить, чтобы мерзавец, убивший моего отца, жил среди нас и делал вид, что он тут ни при чем. Я его из-под земли достану.

— Ну и что ты с ним тогда сделаешь?

— Найду повод вызвать его на поединок.

Сино вздохнула. У Тацуноскэ еще с детства нрав был горячий, и она хорошо понимала, что он и на этот раз не остановится до тех пор, пока не добьется своего.

— Ну а как ты его станешь искать? Ведь нет ни малейшей зацепки…

Тацуноскэ подробно расспрашивал Тоёскэ, который был с отцом в ту ночь, но никакого толку не добился. У Тоёскэ выбили из рук фонарь, кто-то накинулся на него сзади, зажал ему рот, и его оттащили на несколько кэн[153] в сторону. Он попытался было оказать сопротивление, но получил сокрушительный удар и тут же потерял сознание. Больше ничего припомнить он не смог.

— Есть у меня одна зацепка.

Тацуноскэ расцепил сложенные руки и вдруг бросил на Сино сердитый взгляд.

— Взять, например, Киёмия Тасиро — уж точно человек он подозрительный.

— Ну вот… Он-то тут при чем? — с досадой спросила Сино, глядя на брата. — Наверно, сейчас отпустит какую-нибудь глупую шутку, — подумала она.

— Удар, которым был убит отец, был нанесен по левому плечу и пошел наискосок, как лента накидки, которую носят буддийские монахи. Без сомнения, убийца ударил с позиции хаппо.[154] При дворе этой позицией славится только школа Асаба.

— Ну и что?

— К тому же убийца был мастером высокой квалификации. Я совершенно убедился в этом, только взглянув на рану. А Тасиро там считается одним из лучших учеников.

— Господин Тасиро не из тех людей, что занимаются таким постыдным делом, как убийство.

— Это еще нужно проверить, — резко заметил Тацуноскэ, и Сино поняла, что брат говорит всерьез. — Я узнаю, не видели ли люди в то время, когда отец был убит, то есть в половине шестой стражи, кого-нибудь из школы Асаба в квартале Такадзё, поблизости от места, где нашли отца, и не успокоюсь, пока не развею свои подозрения.

Сино почувствовала вдруг, как заколотилось сердце. Если, выйдя из ресторана Асагава, пойти влево по переулку, выйдешь к дороге, которая ведет к кварталу Сакая. Дорога же направо как раз выводила на закоулки Такадзё.

— Таким образом, круг подозреваемых сужается. Дело не такое уж и трудное. Род Киёмия не имеет никаких должностей при дворе, но получает четыреста коку риса. Будучи самураями старшего разряда, в замке представители рода тоже не прислуживают. Непонятно, чем же они занимаются?

— Да будет тебе! — Сино невольно привстала. Она не смогла совладать с охватившим ее волнением. Тацуноскэ, который, видно, понял, что хватил через край, замолчал. Сино поклонилась, прощаясь с братом, и, избегая его взгляда, вышла из столовой.

Вернувшись в комнату, она засветила бумажный фонарь и села перед зеркалом. В глубине тусклого зеркала мерцало ее бледное лицо, вмиг утратившее все краски. «Он? Неужели…»

Стоило девушке задаться этим вопросом, как ее обуяли сомнения. Ведь в самом деле, в тот день Киёмия Тасиро спросил у нее, в какое время ее отец Ёитидзаэмон обычно покидает замок, и она ответила ему, что в последнее время тот уходит в промежутке между пятой стражей (восемь вечера) и до середины шестой (девять). Тогда она не придала никакого значения его вопросу — это был обычный разговор любовников, которые встречаются втайне и принуждены учитывать передвижения своих домочадцев. Но в свете того, что говорит о Киёмия Тасиро брат, разговор этот приобретал для Сино гораздо более важное значение. «Надо послать Минэ в Асагава».

В тот раз Сино простилась с Тасиро и вышла из ресторана примерно в середине восьмой стражи (пять вечера). Тасиро сказал, что собирается немного выпить, но как долго он оставался в ресторане и в котором часу вышел, Сино решила разузнать с помощью Минэ.

И если окажется, что Тасиро вышел из Асагава между пятой стражей и серединой шестой, об этом придется рассказать брату. Тогда явной станет ее тайная связь с Тасиро, и, скорее всего, на этом их отношения кончатся…

«Это будет мне заслуженным наказанием».

Был Киёмия Тасиро убийцей ее отца или нет, дочь, которая, потеряв голову, наслаждалась в объятиях мужчины совсем незадолго до смерти отца, достойна наказания. Так тому и быть. Сино завесила зеркало и встала, направляясь в каморку Минэ.

Через полмесяца Маки Тацуноскэ встретился с Асаба Кидзаэмон — главой находившейся в квартале Кадзи школы Асаба. Тацуноскэ был послан как представитель школы Хаттори для переговоров о проведении ежегодных соревнований между двумя школами.

Асаба, человек добрый и приветливый, ответил, что будет рад, предварительно обсудив дело с учениками, принять предложение Хаттори. Если соревнования пройдут удачно, это укрепит репутацию обеих школ, и число желающих пройти обучение еще вырастет.

А что, если провести их весной, на ежегодном празднике храма Хатиман? Выбрать по пяти человек от каждой школы? И чтобы главной целью стало оттачивание мастерства, сближение школ, и чтобы не было никаких обид после оглашения результатов… Когда были обговорены все подробности, Тацуноскэ, выждав паузу, спросил:

— Я слышал, что в школе Кудонрю есть тайный прием под названием «Тигриное Око». Это что же за прием такой?

— «Тигриное Око»?

Асаба Кидзаэмон с недоумением взглянул на собеседника. Кидзаэмон был уже стар, его волосы и борода сверкали серебром. После недолгой паузы на его гладком румяном лице появилась легкая улыбка.

— Однажды у меня об этом уже спрашивали. Когда я унаследовал эту школу, то есть лет сорок назад, один человек задал мне тот же вопрос. Это был старший советник Тода, отец нынешнего советника второго ранга…

— И что вы ему ответили?

— Я сказал, что в моей школе сейчас о подобном искусстве ничего не известно. Однако я рассказал ему о давних делах.

— Значит, раньше такое искусство существовало?

— Да. Говорят, что этот прием придумал мой дед Канноскэ, который основал нашу школу. Однако уж не знаю почему, но отцу моему дед этого приема не передал.

— И что же вы поведали о старых временах господину Тода?

— Да разные отрывочные сведения. До отца прием не дошел, но в детстве он, кажется, кое-что слышал от деда — например, что мастер этого искусства «во тьме ночной сражается, как днем». И еще — для овладения приемом нужно с младенчества учиться видеть предметы в темноте и неустанно тренироваться, делая выпады и поражая эти предметы деревянным мечом.

— …

— И еще в предании говорилось: «Узри во мраке вещь, затем узри звезду, и вновь на вещь воззрись». Прием рассчитан на победу в бою, который проходит в темноте. Наверно, поэтому он и называется «Тигриное Око».

— В старые времена часто случались ночные сражения, вот дед, наверно, и разработал этот тайный прием. Быть может, он посчитал, что в мирное время эта техника не найдет применения, и не стал ее никому передавать.

— Так, значит, сейчас уже нет никого, кто владел бы этим искусством?

— Никого. Оно исчезло со смертью деда, просуществовав всего одно поколение.

«Нет, кому-то он его все-таки передал… — подумал Тацуноскэ. — Асаба Канноскэ обучил этому приему одного из своих учеников. И доказательство тому — сокрушительный, чудовищный удар, нанесенный отцу».

5

Обширная прилегающая к храму территория была до отказа заполнена зрителями. По большей части это были самураи, служившие в клане, однако за ними в тени деревьев виднелись простолюдины, которых тоже было немало.

Соревнования между двумя школами, Асаба и Хаттори, привлекли гораздо больше народу, чем ожидалось. Три пары уже закончили состязания. На землю, освещенную весенним полуденным солнцем, время от времени падали лепестки сакуры. Тацуноскэ обменялся приветствием с Киёмия Тасиро, который поднялся со своего места на стороне Асаба, чтобы занять боевую позицию. Однако Тацуноскэ внезапным жестом остановил его и подошел поближе, опустив деревянный меч. Толпа зашумела, Миядзака Фудзибэй, назначенный судьей, тоже попытался что-то сказать, но Тацуноскэ даже не взглянул на него.

— Тебе не кажется странным, что именно я твой противник на этих соревнованиях? — спросил Тацуноскэ. Тасиро бесстрастно встретил его взгляд.

— Да нет, не особенно.

— Это я устроил так, чтобы мы вступили в поединок.

— Вот как, значит? — Тасиро прищурил глаза. — Ну и зачем?

— Затем, что ты подонок, — яростно заговорил Тацуноскэ. — Сино мне все рассказала. И не стыдно тебе совращать девушку перед свадьбой?

— Теперь все ясно. Вот, значит, в чем настоящая причина, вот почему вы расторгли наш сговор. И все-таки что-то здесь не так. Сино согласилась с этим решением?

— А мне до ее согласия дела нет. Я не отдам сестру за человека, который, может быть, убил моего отца.

— Вот это новость, — криво усмехнулся Тасиро. — Я так и думал, что у тебя есть что-то еще против меня. Но ты жестоко ошибаешься. Я не причастен к злосчастной смерти твоего отца.

— У меня есть доказательства, что в ту ночь на моего отца напал кто-то из твоей школы. И только ты один находился тогда поблизости от квартала Такадзё. Я точно знаю, что ты вышел из Асагава в середине шестой стражи вечера.

— И это и есть твое доказательство? Совершенно беспочвенное обвинение. Я отказываюсь от поединка.

Тасиро, не сводя глаз с Тацуноскэ, стал отступать назад. Зрители заволновались, из толпы послышались громкие понукания. Публика, вначале не знавшая, как отнестись к странному обмену репликами перед поединком, теперь потеряла терпение и принялась осыпать противников бранью.

Краем глаза Тацуноскэ увидел приближающегося к нему Миядзака и закричал:

— Сразись со мной, Киёмия! Сразись — и все будет ясно.

Тацуноскэ сделал яростный выпад. Тасиро, которому некуда было отступить, вынужден был парировать. Раздался сухой звук сталкивающихся друг с другом деревянных мечей, и противники, завершив одну схватку, отпрыгнули друг от друга и заняли исходные позиции. Зрители затихли.

Тасиро встал в стойку хассо. Лицо его под головной повязкой побледнело.

«Та самая позиция», — подумал Тацуноскэ, занявший позицию сэйган.[155] Удар, который отнял жизнь отца, был, без сомнения, нанесен именно из такой позиции, характерной для этой школы Кэндо. Однако был ли Тасиро тем самым убийцей, который расправился с его отцом, применив прием «Тигриное Око»? Верных доказательств у Тацуноскэ не было.

Сино рассказала, что Тасиро в тот вечер вышел из Асагава до середины шестой стражи, и призналась в том, что тайно виделась с ним, за что получила суровый выговор от брата. Однако больше узнать ему ничего не удалось. Все остальное было неопределенно и непонятно. Однако очевидно было одно — человек, стоявший сейчас перед Тацуноскэ, самый подозрительный из всех. Больше подозревать было некого.

— Ну, Киёмия, я готов.

Тацуноскэ ждал выпада Тасиро. Если противник вложит в удар смертоносную силу, тогда он и есть убийца, владеющий приемом «Тигриное Око». Убийца этот связан с тайными делами клана. Такого рода человек, разумеется, никак не должен обнаружить истинную свою сущность; того, кто его заподозрит, ему придется уничтожить. Убийца, действующий во мраке, не может допустить, чтобы кто-то его увидел хоть краешком глаза. Если Тасиро — тот самый палач, то сейчас у него есть возможность открыто избавиться от назойливого преследователя. Ведь время от времени случается, что соревнования на деревянных мечах приводят к смертельному исходу.

Впрочем, то же самое можно было сказать и о Тацуноскэ. Он был готов немедля разделаться с Киёмия Тасиро, если в движениях меча противника ему почудится намерение убить его. Он знал, что это была его первая и последняя возможность одолеть этого прирученного князем убийцу.

Если же Тасиро будет лишь бегать вокруг, пытаясь избежать его выпадов, быть может, он вовсе и не убийца.

Так он или не он?

«Решать еще рано», — думал Тацуноскэ, не сводя глаз со стоящего в позиции Тасиро. Тот слегка выставил вперед левую ногу и держал меч у правого плеча. Стойка его была безупречна: Тасиро, несомненно, владел мечом лучше, чем предполагал Тацуноскэ. Противник лишь спокойно наблюдал за Тацуноскэ и нападать, казалось, не собирался.

Если ничего не предпринять, дело кончится ничьей…

Тацуноскэ немного продвинулся, обходя противника справа. И, сознавая, что оказывается под ударом, сделал короткий бросок вперед и нанес удар по защитному щитку на левой руке Тасиро. В тот же момент меч противника опустился слева на Тацуноскэ с сокрушительной силой.

— Отлично. Давай еще.

Вот такой удар со стойки хассо и лишил жизни моего отца, подумал Тацуноскэ, с трудом увернувшись от удара, и, бросая отрывистые слова, полный ненависти, резко напал на противника. Деревянные мечи снова с грохотом скрестились в воздухе, противники то яростно сталкивались друг с другом, то отпрыгивали в стороны, схватка стала ожесточенной.

Зрители повскакали с мест, и Миядзака, судья соревнований, побежал к соперникам. Уже всем было очевидно, что эти двое бились насмерть.

«Уже пора звать их домой…» — подумала Сино и вышла в сад. Вечер был темный, но на небе виднелись звезды. Из угла сада слышались голоса отца и ребенка.

Прошло уже семь лет после ее свадьбы с Канэмицу Сюскэ. Пять лет назад Сино родила сына. Его звали Сэйскэ, и это его голос доносился из сада.

Род Канэмицу состоял с Маки в дальнем родстве. Хотя родство было настолько далеким, что на похоронах отца они всего лишь проводили гроб от ворот храма до могилы, Сино знала Сюскэ в лицо. Род его получал в год 70 коку риса, Сюскэ служил нандо.[156] Человек он был добрый и великодушный.

Семья Канэмицу противилась предложенному браку, но Тацуноскэ настоял на своем. Он тяготился сестрой, которая не хотела выходить замуж после того, как ее помолвка с Киёмия разладилась.

Сино порой думала, что хотя она не обрела счастья в семье Канэмицу, несчастной она себя тоже считать не может. Сюскэ был немногословен и неказист, все свое время и силы он отдавал службе в замке, к которой относился крайне ревностно. Но сейчас, после семи прожитых вместе лет, после рождения сына, ей казалось, что в их браке стал ощущаться некий смысл. И Сино теперь находила успокоение в их повседневной жизни.

О Киёмия Тасиро она уже почти не вспоминала. Вскоре после той почти смертельной схватки с ее старшим братом Тацуноскэ, когда они бились во дворе храма Хатиман деревянными мечами, Тасиро женился. Больше она о нем не слышала. Воспоминания о нем навсегда были связаны для нее со смертью отца. Хотя Сино и не отдавала себе в этом отчета, но именно из-за укоров совести все, что было связано с Тасиро, казалось ей очень далеким. Только изредка она задумывалась, были ли основания у брата поднимать шум, утверждая, что Киёмия — убийца отца. Что же касается Тацуноскэ, то стоило свершиться тому поединку, и вдруг будто с него сняли чары, — он перестал говорить на эту тему и теперь все силы отдавал придворной службе. Выдав замуж Сино, он тоже женился, у него уже было двое детей.

Впрочем, изредка Сино тревожили смутные мысли о том, что же тогда произошло. Однако мысли эти были мимолетны и быстро забывались в потоке будней. Она не жалела ни о чем. Сейчас в сердце Сино было легкое чувство беспокойства о муже и сыне, — не позовешь их домой, так и будут играть во дворе, позабыв о времени.

Сино подошла поближе и уже раскрыла рот, чтобы позвать ребенка, когда услышала, как муж Сюскэ говорит мальчику:

— Посмотрел на звезды? Хорошо, теперь посмотри вниз, вон на эти камешки. Камни тоже хорошо видны, так же как звезды. Смотри хорошенько, пока не увидишь их так же ясно.

— Хорошо, отец, — послышался ответ Сэйскэ. Обычно неразговорчивый, сейчас муж говорил с увлечением, и это удивило Сино. И в следующий миг ее словно что-то ударило.

Она ведь, кажется, уже где-то слышала нечто похожее на эти слова мужа. Сино задумалась, и когда вспомнила — чуть не вскрикнула. Эти слова ее брат услышал в разговоре с Асаба Кидзаэмон. Глава школы Асаба рассказывал брату о секретном приеме «Тигриное Око». «Узри во мраке вещь, затем узри звезду, и вновь на вещь воззрись…»

Снова послышался голос мужа:

— А теперь посмотри вот на этот кустик. Сколько листьев видишь?

— Восемь.

— Отлично, ты уже стал видеть больше, чем раньше. Ну давай теперь опять на звезды погляди.

Сино начала торопливо искать в памяти, не было ли чего-нибудь необычного, чего-то такого, что она проглядела в муже. Но, сколько ни рылась в памяти, ей не припоминалось ничего, что противоречило бы образу заурядного нандо с жалованьем в 70 коку риса.

— Ах да, вот что было странно…

Сино наконец вспомнила одно происшествие — это было, когда еще только зашла речь о ее помолвке с человеком из рода Канэмицу. В тот день Сино втайне от домашних отправилась в дом Канэмицу на окраине квартала Кицунэ. Она встретилась с Сюскэ, сказала, что хотела бы поговорить с ним, и тот вышел с ней на берег реки Гома-кава.

В свете яркого полдневного солнца Сино рассказала ему без утайки все о Киёмия Тасиро, чтобы он знал об этом, когда будет решать — соглашаться на помолвку или нет.

Сюскэ молча выслушал ее и просто, без затей, сказал, чтобы она не беспокоилась об этом. Потом остановился и тихо взял Сино за руку. В эту секунду она и решила стать его женой.

И вот по пути домой после этого разговора Сино вдруг услышала резкий свист, и одновременно что-то блестящее промелькнуло перед ее глазами. В испуге Сино отпрянула и увидела, что этот блестящий предмет оказался в руке Сюскэ. Это была бамбуковая стрела. Выражение лица Сюскэ испугало ее на секунду, но тут из-за насыпи у берега появился мальчик с маленьким луком в руке, и Сюскэ вернул ему стрелу, сказав:

— Смотри, играй поосторожнее, ведь ты можешь попасть в людей.

И на лице его уже заиграла добрая улыбка.

Тогда Сино лишь сказала, почти не задумываясь:

— Вот ведь в какие опасные игры играют дети.

«Однако поймать летящую стрелу, — подумала она сейчас, — под силу только человеку, который долго упражнялся…»

— Ну-ка, взгляни-ка еще раз на этот камень. Он круглый или с углами?

Сино тихо отошла подальше и снова прислушалась к его голосу. Вроде бы вполне обычный разговор отца с сыном, поглощенных игрой. И в то же время это была тайная церемония рода наемных убийц для передачи секретных знаний. Сино стояла недвижно, и подозрения все сильнее сжимали ей сердце.

Родилась в Токио в 1960 г. После окончания школы занималась стенографией, служила в юридической конторе, в 1984 г. стала посещать «Писательские курсы» Фэймос Скул Энтэтэйнмент при издательстве «Коданся» и начала писать. В 1987 г. получила премию журнала «Ору ёмимоно» за детективный роман «Преступление нашего соседа», а ее книга «Нежданная атака» получила 12-ю премию за лучший исторический роман. В 1989 г. 2-ю премию за лучшую книгу в жанре детектива и саспенса получил роман Миюки Миябэ «Шепот волшебства», в 1992 г. ее «Повесть об удивительном квартале Хондзё-Фукагава» награждена премией Эйдзи Ёсикава как произведение-дебют, а «Дракон спит» — 45-й премией Японского союза писателей детективного жанра. В 1993 г. повесть «Причина» была отмечена 120-й премией Наоки, в 2000 г. книга «Подражание преступлению» удостоилась премии Рётаро Сиба. В исторических произведениях писательницы присутствуют и пугающие эпизоды: в повседневную жизнь обычных людей вплетаются жуткие и странные события, сюжеты часто решены в жанре мистерии направления «социальной школы», то есть на фоне бытовых реалий писательница не раз использовала элементы научной фантастики, — благодаря всему этому ее книги довольно скоро стали бестселлерами.

Хотя для О-Рин в доме выставили стрелу с белым оперением, на самом деле в торговом заведении «Оноя» просто не было других женщин, рожденных в год Змеи.[157] Только в этом и была причина.

Нет, госпожа не была такой уж злой. Так старалась думать О-Рин. Просто любовный недуг взял над ней такую власть, что она не понимала, как жестоко в третью ночную стражу, стражу Быка,[158] зимним месяцем каннадзуки, посылать двенадцатилетнюю О-Рин из дома одну.

Оптовая табачная лавка «Оноя» была самая большая в квартале Хондзё в Фукагава. О-Рин служила там с восьми лет. Жила безбедно, потому что ее ценили за сообразительность, за то, что она старалась делать все порученные дела хоть чуточку проворнее, чем ожидали старшие.

В последнее время самой главной обязанностью О-Рин стала стряпня. Народу в доме было много, одних приказчиков одиннадцать человек, и каждое утро худенькая грудь О-Рин чуть не разрывалась, когда она дула в бамбуковую трубку, чтобы развести огонь в очаге. Поначалу — ей только-только поручили варить рис — у нее не было сил даже на еду, так кружилась голова к тому времени, когда доходила ее очередь завтракать.

Молодой госпоже из лавки «Оноя» было пятнадцать лет. Не раз уже заходили разговоры о том, что ее хотят сватать. Многие восхищались ее красотой. И хотя в делах она ничего не смыслила, никто с нее строго не спрашивал, потому что у нее был замечательный старший брат.

Зато каждый день госпожи заполнен был уроками: каллиграфия, игра на музыкальных инструментах кото[159] и сямисэне,[160] танцы…

Горячо и со всей душой относилась к этим занятиям только мать госпожи, а для самой девушки они больше служили развлечением. Лишь когда дело доходило до похвал ее талантам на каком-нибудь празднике, красивые пухлые щечки госпожи горделиво вспыхивали румянцем. Только в такие минуты таяло ее недовольство матерью за то, что та заставляет ее ходить на уроки. Сопровождать госпожу, когда она шла заниматься, также было одной из обязанностей О-Рин. Но поскольку с нее не снимались при этом и повседневные хлопоты домашней прислуги, приходилось быть расторопной.

Однако беспокойная жизнь была не только у О-Рин, но и у госпожи тоже; несмотря на множество уроков, ее занимали и другие вещи.

Госпожа ежеминутно в кого-нибудь влюблялась. Она уже многих успела полюбить. Но чтобы в ее любовные дела оказалась втянута и О-Рин — такое случилось впервые.

— Я замолвлю за тебя словечко перед госпожой. Это уж слишком, это каприз.

Так говорил Сэйскэ. Спустившись в кухню с земляным полом, он наклонялся к О-Рин, сложив пополам свое крупное тело. О-Рин в это время рассматривала, какого цвета огонь в очаге.

— От такого поручения можно отказаться. Ничего, если и ослушаешься, я тебе верно говорю.

Сэйскэ — самый младший из приказчиков — с поклоном уходил торговать, с поклоном возвращался в лавку. Помыкать мальчишками-учениками было не в его характере. Так что он больше помалкивал. Для О-Рин он был одним из немногих в доме людей, которые обращались с ней ласково. Так повелось с тех пор, когда она еще только-только пришла служить в лавку «Оноя», а он был всего лишь учеником.

О-Рин частенько об этом раздумывала: «Со мной Сэй-тян добрый. Наверное, ему и самому приятно, что есть кто-то еще ниже его, с кем можно быть великодушным…»

Правда, на этот раз О-Рин немного удивилась. Что ни говори, а Сэйскэ впервые отозвался о госпоже с неодобрением. О-Рин отрадно было сознавать, что заступился он не за кого-нибудь, а за нее.

— Ведь это уж чересчур, Рин-тян. Тебе самой разве не страшно?

Госпожа приказала О-Рин каждую ночь в третью, «бычью», стражу ходить в храм Экоин[161] и приносить оттуда по одному маленькому камешку. И так целых сто ночей. Причем ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь увидел О-Рин за этим занятием. А когда минует сотая ночь и камешков наберется сто штук…

— На каждом надо написать имя того, кого любишь, и потом бросить в реку Окава. Мне говорили, если это сделать, то любовные узы непременно завяжутся, — нараспев поясняла госпожа.

Вообще-то Экоин не относится к храмам, покровительствующим влюбленным. К тому же никто никогда не слышал, чтобы можно было вымолить любовный союз, собирая камешки. Это все были выдумки подружки госпожи, молодой девицы, увлеченной гаданиями и приворотными чарами. Она окончательно убедила госпожу доводом, с которым не поспоришь: любовь, мол, у людей разная, и единого способа завязать любовные узы быть не может, у каждого по-своему.

О-Рин отлично знала, что подруги углубились в этот спор во время урока игры на кото, улучив момент, когда учительница на них не глядела.

— Пусть ворожба, но какой в ней толк, если не сама госпожа будет ходить за камешками? — сказал Сэйскэ.

Он взял из рук О-Рин бамбуковую трубку для разведения огня и сильно дунул в нее. Пламя высоко поднялось, и О-Рин от жара сощурила глаза.

— Госпожа говорит, что если это моление будет совершать женщина, рожденная не в год Змеи, то любовная связь не завяжется.

— Что тут возразишь! — Сэйскэ казался чуточку рассерженным.

У него всегда так. Сэйскэ не сердится, только делает вид.

— Во-первых, О-Рин кто-нибудь может утащить, если в такой час она выйдет из дома одна — и что тогда?

— У меня ноги быстрые, меня никто не догонит.

Сэйскэ важно покачал головой. В облаке сладкого аромата сварившегося риса его не к месту серьезное лицо было отуманено самой настоящей заботой.

— Нельзя к этому относиться так легко. Предусмотреть следует все.

О-Рин опустила голову. По правде говоря, ей было страшно. Да и как могло быть не страшно? Только вот какой толк говорить об этом…

«Госпожа очень умная», — думала О-Рин. Когда госпожа возлагала на нее это поручение, то сказала:

— Этим ты меня спасешь, так и знай! — и даже как будто поклонилась О-Рин. А потом, пристально посмотрев ей в глаза, добавила: — О том, как тебе уйти из дома среди ночи, не беспокойся. Я сама спрошу позволения у О-Фуку-сан.

О-Фуку дольше всех прослужила в доме и была старшей над всеми служанками. Для О-Рин это был самый страшный соглядатай. О-Фуку больше всех в доме, может быть, даже больше родной матери, любила госпожу, дорожила ею, словно сокровищем, и всегда была на ее стороне. Будь на то желание госпожи, сама О-Фуку пошла бы вынимать камни даже из крепостных стен. И потому, откажись О-Рин совершать ради госпожи эти моления, служить в лавке «Оноя» ей стало бы куда страшнее, чем ходить одной по ночным улицам. И даже если бы она пожаловалась хозяину с хозяйкой и они бы пожурили молодую госпожу, то уже на пути из их покоев О-Рин оказалась бы целиком во власти О-Фуку. А раз так, уж лучше терпеть, хоть и не выспишься, и холодно, и страшно.

— Может быть, я схожу вместо тебя? — Сэйскэ сказал это тихо, и в глазах у него было смущение, как будто он не руку помощи подавал, а просил прощения у О-Рин.

О-Рин тихо покачала головой:

— Нельзя. Это должна быть женщина, рожденная в год Змеи.

— Ну, тогда пойду я вместе с О-Рин-тян.

— Нет. Только я одна, больше никто не должен идти.

Начать хождения в храм следовало с этой ночи. А прежде ее ожидала целая череда дневных обязанностей. Горькие мысли сделали О-Рин язвительной:

— Сэйскэ-сан, ведь если госпожа узнает, что ты ходил вместе со мной, она подумает, что ты из ревности хочешь помешать ее любовной ворожбе. Наверняка она так и подумает.

Широкие плечи Сэйскэ поникли. О-Рин тут же пожалела о сказанном. Все в доме знали, что этот высокорослый приказчик только о госпоже и думает. Сэйскэ любил госпожу так, как любит море пойманная рыба.

От лавки «Оноя» до храма Экоин ноги О-Рин могли бы добежать до того, как ударят половину четвертой стражи.

Она вышла с черного хода, и сразу же ее встретил холодный зимний ветер. Казалось, что у этого ночного ветра есть зубы. О-Рин вся сжалась в комочек. Съежился и огонь фонарика, который она держала в левой руке. Она зашагала. Шаг, еще один шаг — они уносили О-Рин прочь от лавки «Оноя», от теплой постели, от дома, где она не знала отдыха, но где чувствовала себя в безопасности. Тьма, окутавшая улицы, была такой густой, что ее плотность можно было осязать. А вздумай кто-нибудь испытать ее на вкус — она наверняка оказалась бы горькой.

Время от времени доносились какие-то звуки, что-то будто бы двигалось. О-Рин решила не задумываться, что это. Ведь страшно было бы ничего не обнаружить.

Не оглядываться! Приняв в душе такое решение, О-Рин зашагала как можно быстрее. Этой ночью даже луны на небе не было. Может, злой зимний ветер сдул ее прочь?

Страшнее всего стало на середине пути. Отсюда было одинаково далеко, бежать ли в поисках спасения домой в «Оноя» или добираться до храма Экоин. Даже если она закричит, купцы и горожане, спящие за закрытыми ставнями, наверняка не услышат крика. Если ее схватят похитители, никто об этом не узнает. Только бездомная собака равнодушно взглянет, как тень уводимой О-Рин скроется за углом квартала. А старик торговец гречневой лапшой, который от ветра повязывает уши полотенцем, подберет остывший соломенный шлепанец с ее ноги.

О-Рин миновала купеческие дома на улице Мотомати в Хондзё, и когда храм Экоин стал уже виден, не выдержала и бросилась к нему бегом. Фонарь в руке дрожал, дыхание прерывалось, она вбежала во двор храма, и тут ноги перестали ее слушаться, и О-Рин упала. От шума падения ей самой стало страшно. Казалось, что в тишине храмовых пределов произведенный ею звук пробудил какое-то движение.

Холодный ветер обогнал ее, а потом повернул назад и бросил горсть песка в глаза О-Рин. В ее руке был зажат маленький камешек. Очень маленький. Очень холодный. О-Рин встала, подобрала подол и осторожно стала поворачиваться направо. Колени мелко дрожали. Она оглянулась. И в этот момент поняла, что не может избавиться от чувства, будто кто-то на нее смотрит.

Шумели деревья в храмовой роще. Медленно наползала тьма. О-Рин без оглядки пустилась бежать. Только бежала и бежала… До самого берега реки Сумида, как будто бы хотела броситься в воду. Однако, как только справа показался мост Рёгоку, ноги О-Рин сами резко повернули, и она с рыданиями помчалась прямиком к мосту Итинохаси. Там она наконец остановилась.

Издалека лился свет фонаря. Одна светящаяся капелька. Этот желтый огонек на фоне реки и бездонной ночи мерцал как раз на уровне глаз О-Рин.

Снова ее настиг яростный порыв ветра. Но О-Рин широко раскрытыми глазами смотрела на огонек. Смотрела, не моргая, хотя от ледяного ветра наворачивались слезы.

Огонек вдалеке тоже смотрел на нее, не моргая.

О-Рин потихоньку попятилась. Затем медленно закрыла глаза и снова их открыла. Может быть, за это время фонарь приблизится? А вдруг там, за ним, кто-то есть?

Но когда она открыла глаза, фонарь был на прежнем месте.

— Ты кто? — спросила О-Рин тихо. Так тихо, чтобы и слышно не было. Уже после того, как спросила, подумала: а что, если ей ответят?

Фонарь не двигался. О-Рин бросилась бежать. Она бежала навстречу ветру, плотно сжав зубы, так что заболели сведенные челюсти.

Внезапно она остановилась и обернулась. Совсем рядом с ней лежала на боку большая деревянная бадья, а в ней свернулась калачиком кошка. Увидев О-Рин, она тихо мяукнула.

Фонарь светил все так же ярко и висел ровно на том же расстоянии от О-Рин, на той же высоте от земли. В пятне его желтого света не был виден силуэт того, кто его держал. Фонарь сопровождал О-Рин, но не было видно, чтобы за ней следовал человек.

Да это же Фонарь-провожатый! — вдруг поняла О-Рин.

Если кто-нибудь в одиночку идет по ночному городу, то за ним, не приближаясь и не отставая, плывет фонарь и провожает путника. Это одно из семи чудес квартала Хондзё, о нем ходит много рассказов. О-Рин слышала, как сам хозяин говорил об этом как о чуде.

А в речах людей сведущих, таких, как хозяин, обмана быть не может.

Фонарь сиял желтым светом. Этот удивительно теплый свет похож был скорее на глаз живого существа, чем на огонь светильника.

Вот уже и лавка «Оноя» совсем близко. Теперь бы почувствовать себя в безопасности, но сердце О-Рин стучало так, что было больно. Она знала: истинное обличье Фонаря-провожатого — это обличье лисы, барсука или еще какого-нибудь неизвестного оборотня. И чтобы этот провожатый вернулся восвояси, следует его по всем правилам отблагодарить. Надо бросить ему обувь с одной ноги и рисовый колобок. Если Фонарь, вернее его владелец, не получит подарка, то он рассердится и съест того, кого провожал.

Это поверье было ей хорошо известно. И потому О-Рин заплакала. Как тут было не расплакаться? Если бы она бросила один сандалий, то завтра ей не в чем было бы выйти из дома. А рисовый колобок где взять в такой час? И теперь ее съедят…

Она стояла возле ставни, прикрывавшей черный ход, и плакала. Хотя ее не унесли ночные похитители детей и женщин, ей теперь все равно не жить…

— Что с тобой, О-Рин-тян? — Ставня приоткрылась и высунулась голова Сэйскэ. Лицо у него было совсем белое, лишь зрачки казались черными.

О-Рин только плакала и показывала пальцем у себя за спиной.

— Фонарь-провожатый…

Но фонарь уже погас. Только холодный ветер пронизывал насквозь. Да поскрипывала деревянная обшивка дома.

После того раза Фонарь-провожатый следовал за ней каждую ночь. Ни единой ночи не пропустил, всегда был рядом. На третью ночь страх покинул О-Рин. Она заметила, что Фонарь сопровождает ее с самого начала ее пути к храму Экоин.

О-Рин хотелось как-нибудь украдкой подсмотреть, когда же именно появляется Фонарь. Она старалась на ходу неожиданно обернуться, как будто в шутку попугать его. Фонаря не было. Ей становилось страшно, и, пройдя некоторое время, она снова оборачивалась. Желтый свет снова плыл за ней в ночи. И так случалось всякий раз.

Она рассказала об этом только Сэйскэ. Он побледнел.

— О-Рин-тян, да тебя оборотни морочат! Наверняка это проделки лисы или барсука. Если лиса — это еще куда ни шло, но если барсук, то дело плохо.

— Почему?

— Когда лиса дурачит человека, она тянет его за руку, а сама бежит впереди. Поэтому в опасное место она не заведет. А вот барсук глуп, он сзади подталкивает человека в спину. Такой куда угодно может завести.

— Но как же узнать, лиса тебя морочит или барсук?

Сэйскэ не ответил, но лицо его приняло такое выражение, как будто он по-настоящему опечален.

Каждую ночь О-Рин на минутку заглядывала в комнату госпожи. Госпожа тут же принимала от нее принесенный камешек. Хотя в такое время она уже лежала в постели, глаза ее были широко раскрыты. Берущая камешек рука госпожи была горяча, как маленькая печка. Однако, даже когда ее пальцы сжимали камень, они не касались ладони О-Рин.

Днем госпожа, как обычно, посещала свои занятия. О-Рин с узелком в руке сопровождала ее. Убаюканная голосом учителя каллиграфии или звуками кото, О-Рин иногда впадала в дремоту. И все равно ее слух улавливал похожий на журчание весеннего ручейка голос госпожи, перешептывающейся с подругами. День ото дня голос госпожи становился все радостнее. Была ли причина в том, что ворожба начала действовать, О-Рин не ведала. Ей только известно было из просочившихся слухов, что нового своего возлюбленного госпожа встретила в прошлом месяце, в день скрепления уз,[162] и что, в отличие от прежних возлюбленных, этот человек не мог видеться с госпожой всегда, когда она того пожелает.

Может быть, он был приказчик? Или актер в каком-нибудь балагане?

Лишь однажды, когда они возвращались с урока, О-Рин увидела человека, про которого можно было подумать, что это он. Заметив на обочине дороги, по которой они шли, мелькнувший силуэт высокого стройного мужчины, госпожа отослала О-Рин домой.

Пройдя немного вперед, О-Рин, испытывая чувство стыда, все же обернулась и увидела их двоих вместе. Рука госпожи опиралась на локоть того человека. Их силуэты, казалось, вот-вот сольются. Белизна руки госпожи словно обжигала глаза О-Рин. Таким белым бывает брюшко змеи, свернувшейся в укромном от солнечных лучей месте. Рука цепко держала локоть мужчины, словно обвивая его.

Мужчина с рассеянной улыбкой смотрел сверху вниз на прильнувшую к нему госпожу. Одет он был как простой горожанин, но маленький узел волос на макушке[163] был собран с необычайным тщанием, вблизи он наверняка источал запах масла. От этого мужчины ни в коем случае не могло пахнуть пылью, потом и табаком, как от Сэйскэ. Наверняка и руки его, и ногти были такими же чистыми, как у самой госпожи.

Госпожа что-то спросила, мужчина ответил, и оба засмеялись. Подбородок госпожи двигался, у мужчины видны были зубы. Они казались совершенно белыми и какими-то бессердечно ровными.

Видеть все это было неприятно до отвращения. Кто бы ни был этот мужчина, О-Рин никогда не смогла бы его полюбить. Ей ни за что не понять, отчего госпожа так отчаянно влюблена в него. О-Рин казалось, что над чем бы ни смеялись эти двое, посторонним ушам их разговор не доставил бы удовольствия…

Похоже, Сэйскэ больше О-Рин знал об этом человеке и о госпоже.

— Думаю, госпожа совершает ошибку, — сказала однажды О-Рин.

Она только что вернулась из храма Экоин, а Сэйскэ берег для нее угли в маленькой жаровне.

— Ну, чем хорош этот невесть кто, невесть какого рода-племени… По-моему, Сэйскэ-сан больше бы ей подходил.

Сэйскэ промолчал. Налил в чашку кипятка и подал О-Рин. Кажется, он пытался спрятать от О-Рин то, что было написано у него на лице. Приятно, наверное, было услышать, что он хорошая пара госпоже. Когда О-Рин об этом догадалась, ей стало немного обидно.

Но с Сэйскэ всегда так, что бы ни сказала О-Рин. А ведь это он каждый вечер выпускал О-Рин из дома и не спал до самого ее возвращения, чтобы удостовериться, что все благополучно.

Однажды ночью, когда с начала моления прошло уже полмесяца, сама госпожа поднялась с постели проводить О-Рин. И тут она неожиданно столкнулась с Сэйскэ. Тот в смущении опустил голову.

— Так это был Сэйскэ! — только и обронила госпожа. Он же отводил глаза от ее фигуры, облаченной в ночное кимоно. Госпожа пристально на него смотрела со своим обычным выражением лица.

— Ты тоже помогаешь моей ворожбе? Прекрасно! — И госпожа прильнула к Сэйскэ точно так, как к тому мужчине, которого видела тогда О-Рин. Затем госпожа, понизив голос, рассмеялась. Так, смеясь, и забралась в постель.

Оставленный в одиночестве, Сэйскэ стоял, не двигаясь с места, скрестив на груди свои большие руки, холодные, словно угасшие угли в жаровне.

А О-Рин думала о том, кто же насылает морок на Сэйскэ? Лиса? Барсук?

— Сэйскэ-сан, — окликнула она его, — ты любишь госпожу?

Большая круглая голова кивнула.

— А почему ты ее любишь? За что так сильно любить госпожу, которая ничуть не жалеет Сэйскэ?

Ответа не было. Только сгорбилась широкая спина. Сэйскэ повернулся к ней лицом. О-Рин, сама того не замечая, сжала пальцы в кулачки.

— О-Рин-тян хорошая девочка, — сказал Сэйскэ, и на лице его показалась улыбка. — О-Рин-тян, наверное, нравится этому провожатому. Это кто-то, кто очень любит ее.

В ту ночь фонарь опять провожал ее, и О-Рин потихоньку спросила у него:

— Ты лиса? Или ты барсук?

Фонарь ярко сиял. О-Рин шла, а фонарь плыл вслед за ней. Расстояние, которое их разделяло, всегда было примерно одинаковым, но теперь О-Рин казалось, что если в ночи протянуть к нему руки, почувствуешь тепло. Это тепло было похоже на тепло, исходившее от Сэйскэ. Она уже не чувствовала страха.

После того как прошло еще несколько дней, О-Рин догадалась: а что, если это и вправду Сэйскэ? Сказал, что лиса или барсук, а это он сам, Сэйскэ, провожает ее, чтобы с ней ничего не случилось. И когда она об этом догадалась, в сердце ее тоже словно зажегся фонарик.

4

Прошел месяц с начала еженощного паломничества ради любовного союза госпожи, и как раз в ту ночь все и случилось. Когда О-Рин вернулась из храма Экоин, все в лавке «Оноя» были на ногах. Повсюду был зажжен огонь, собралось много народу. Сорванные деревянные ставни лежали на дороге. Наверняка людей разбудил шум. Что-то случилось!

О-Рин бросилась к черному ходу. Но чья-то рука из-за ее спины потянула ее назад.

— О-Рин? Это ведь ты, О-Рин, да?

Она подняла глаза и увидела лицо старосты Мосити из храма Экоин, он в здешней округе занимался сыскным делом. Согнувшись и присев так, чтобы глаза его были на уровне глаз О-Рин, почти что заключив ее в объятия, Мосити стал расспрашивать. От него пахло чем-то соленым и острым.

— Ты куда ходила? Где была? Дома тебя не было, пусть, но куда ты все-таки ходила?

О-Рин почувствовала, что в горле у нее пересохло. На ее глазах кого-то выносили из дома на дождевой ставне. Сверху лежала не циновка, а, кажется, чье-то кимоно. Значит, это не был покойник.

Там, где взламывали двери, из щели веером расходился свет, и на земляном полу кухни виднелись тут и там черные пятна. Еще был виден перевернутый кувшин для воды. Полоски яркой ткани тянулись с порога по земляному полу, словно волосы мертвой женщины.

— Здесь побывали грабители, — сказал староста, наблюдая за направлением взгляда О-Рин.

— Случилось самое ужасное? — спросила наконец О-Рин, и староста, подумав, ответил:

— Хозяин и хозяйка не пострадали. В опасности была молодая госпожа, но приказчик Сэйскэ спас ее, она не ранена.

— А Сэйскэ ранен? — спросила О-Рин, и староста кивнул. Потом добавил:

— Не волнуйся. Все будет хорошо, он поправится. Непременно поправится.

Староста Мосити повел О-Рин туда, где можно было укрыться от ночного холода, и стал рассказывать все по порядку.

— В торговый дом «Оноя» ворвалась банда ночных грабителей, которые в последнее время переполошили весь город да и властям наделали хлопот. Приемы у них всегда одни и те же: перед ограблением они заводят дружбу с кем-то из намеченной к нападению лавки и через этого человека выясняют все до мелочей. Потому-то, когда они врываются в дом, то уносят все без остатка, словно огонь, бегущий по сухой траве.

— Госпожа… — сами собой прошептали губы О-Рин. — Может быть, это госпожа. Тот мужчина, которого она хотела приворожить…

Староста Мосити насупил густые брови:

— Что еще за история с ворожбой?

И О-Рин рассказала. Все рассказала. Староста Мосити степенно кивал головой:

— Ах, вот оно что. Да, верно. Тот, кого полюбила госпожа, был из шайки грабителей. Наверное, сегодня ночью госпожа собиралась встретиться с ним. Но этот человек с самого начала хотел проникнуть сюда совсем с иными целями.

Из дома просачивался свет и слышался чей-то плач. О-Рин спряталась за старосту Мосити. Затем тайком взглянула в том направлении, откуда пришла домой.

Этой ночью фонаря не было. Заметив, что О-Рин что-то высматривает, староста Мосити обратил взгляд туда же.

— Что там? Там что-то есть?

О-Рин молчала.

В ту ночь, когда в дом забрались грабители, походы О-Рин в храм Экоин закончились. А через некоторое время из лавки «Оноя», с еще не зажившими ранами ушел Сэйскэ.

В лавке поговаривали, что таково было желание госпожи. Будто бы госпожа сказала, что ей несносно видеть Сэйскэ подле себя и встречаться с ним взглядом.

— Хоть он и выручил меня, мне не стерпеть того, что он теперь всегда будет помнить об этом и смотреть на меня, словно напоминая. Когда я представляю себе, что он к тому же будет делать вид, будто я ничем ему не обязана за свое спасение, мне становится невыносимо.

«Госпожа не любит Сэйскэ, — думала О-Рин, — никогда не полюбит…»

Сэйскэ ушел из дома, так ни с кем и не повидавшись. Говорили, что хлопотами хозяина он смог найти место в такой же табачной лавке. У владельцев ее не было наследника, и со временем его собирались взять в зятья. Он не отказывался.

Сэйскэ любил госпожу, а станет мужем совсем другой женщины.

В эту ночь О-Рин снова пошла в храм Экоин. Она решила, что если следом опять пойдет фонарь-провожатый, то она непременно выяснит, кто это.

Ветер был такой холодный, что О-Рин совсем застыла, и шаги ее звонко раздавались, словно при ударе по металлическому предмету.

Пройдя немного, О-Рин обернулась. Следом за ней плыл только тонкий месяц. Сколько ни вглядывалась она в плотный ночной воздух, фонаря не было видно.

«Кто-то, кому нравится О-Рин… Кто очень любит ее…» — Кто?

О-Рин стояла и упорно вглядывалась в темноту.

Родился в Токио в 1934 г. Окончил университет Бунка Гакуин, потом одно время работал в научно-исследовательском институте рекламы компании «National Panasonic», в 1960 г. его любительский журнал «Сэ» получил премию издательства «Синтёся». Вскоре начинающий писатель попал в шорт-лист на 5-м конкурсе Акутагава за повести «Шелковый кокон» и «Прекрасное небо». Сначала Сюити Саэ считался элитарным беллетристом, но впоследствии разнообразил свою манеру, написав «Уличная жизнь Иокогамы» — о серийных убийствах бродяг группой школьников. Обратившись к собственному опыту (он был мастером Дзёдзюцу — фехтования на деревянных палках — и имел дан по Кэндо), Сюити Саэ в 1988 г. начал печатать с продолжением свой первый роман: «Бродячий монах с неистовым мечом». В 1990 г. за исторический роман «Рассвет над северным морем» он получил 9-ю премию Дзиро Нитта. В 1995 г. Сюити Саэ пишет ставший бестселлером роман «Палые листья», в котором поднимаются вопросы ухода за престарелыми, а также проблемы достоинства человека, — и получает литературную премию Bunkamura des Deus Magots. В 1996 г. 4-я премия Ёсихидэ Накаяма была присуждена книге «Чудесные истории о мастеровых из Эдо», где описаны переживания мастеров города Эдо, отдающих всю жизнь своему ремеслу, и душевный мир близких им, страдающих из-за них, женщин.

Уже двадцать лет держали они чайную, но такое случилось у них впервые. Осенние ветры задували все яростнее, и в тот вечер, когда с большого дерева дзельквы, которое росло возле чайной, облетела вся листва, появилась эта странница. Словно ветер принес ее со стороны деревни Футацуя на тракте Токайдо,[164] и она не села, а почти упала на скамью перед домом.

— Пожалуйте, просим. — О-Суги, которая уже собиралась закрывать чайную, поднялась от кухонного очага и заторопилась в дом.

В это время года паломников на остров Эносима[165] и на гору Ояма[166] вдруг становится совсем мало, и так продолжается до самых предновогодних дней. Но и в сезон только очень немногие идут здесь, напрямик по короткой дороге через Цудзидо. Обычно люди крепкого здоровья выходят из Эдо рано утром, за день добираются до постоялого двора «Фудзисава» на дороге Токайдо, там ночуют, а на следующее утро совершают паломничество в храм богини Бэндзайтэн на острове Эносима. После этого, снова с остановкой в «Фудзисава», они идут на гору Ояма. Эти паломники, идущие на Ояма после посещения острова Эносима, минуют здешние места, расположенные ровно в половине ри[167] от острова. Здесь останавливаются отдохнуть и полюбоваться видом на остров и море Сагами лишь слабые ногами старики из тех, кто, наоборот, после Ояма идет на Эносима.

Хотя посетители здесь редки, О-Суги, сначала вместе со свекровью О-Фуку, держала эту крошечную чайную с тех пор, как в девятнадцать лет вышла замуж за Кумадзо, носильщика паланкинов на постоялом дворе «Фудзисава».

— Ветер-то какой, вон как вдруг похолодало… Вы, наверное, очень устали… — сочувственно сказала, подойдя к женщине, О-Суги и заметила, что плечи гостьи, низко свесившей голову над своим странническим посохом, сотрясаются от тяжкого хриплого дыхания.

На голове женщины для защиты от ветра было повязано полотенце, к поясу приторочена вещевая корзинка, локти и голени по-походному обмотаны, и все-таки на паломницу она не походила. Она казалась младше О-Суги — глядя на ее профиль и тонкую, исхудавшую фигуру, ей можно было дать лет тридцать пять. Вид ее говорил о том, что женщина не просто устала с дороги.

— Сейчас принесу попить горяченького. Только уж очень здесь холодно, не соизволите ли зайти в дом? — спросила, обернувшись, О-Суги, а сама уже заваривала для гостьи крепкий чай.

— Благодарю вас. — Женщина, сидевшая на скамейке перед чайной, подняла голову и повернулась к О-Суги. Ее растрепавшиеся волосы были мокры от пота и липли к щекам с резко выступавшими скулами, лицо горело от жара. Она мучительно пыталась перевести дух.

О-Суги поставила чай на скамью, стоявшую в глубине под навесом, и, подав женщине руку, помогла ей встать.

— Да у вас жар! — удивленно воскликнула О-Суги. Она поддерживала женщину за плечи, горячие как огонь. Угловатые костлявые плечи проступали через бумажную ткань коротко подоткнутого и испачканного в дорожной пыли кимоно.

Женщина, смущаясь, говорила, что скоро ей станет лучше, вот только отдохнет немного, но О-Суги принесла постель в маленькую, в три циновки, комнатку возле чулана, разула странницу и уложила ее с мокрым полотенцем на лбу, чтобы снять жар.

— Меня зовут О-Кику. Я из Готэмба, а иду в Эдо. Столько хлопот вам доставила…

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Заночуете сегодня здесь…

— Нет, как можно…

— Одну ночь отдохнете, а там и жар спадет, завтра утром будете здоровы. Мы с хозяином вдвоем живем, так что вы никого не побеспокоите.

Странница, назвавшая себя О-Кику, поблагодарила О-Суги, и в глазах ее, опухших от жара, стояли слезы. Затем она облегченно смежила веки.

Нельзя сказать, чтобы она была красива, но черты лица ее были приятны, только вокруг глаз лежали тени и вид был изможденный и больной. Можно было судить, что занедужила она не в пути, а отправилась в Эдо уже превозмогая болезнь.

Женщина, которая держит путь в одиночестве — редкость, какая же могла быть тому причина?

О-Суги закрыла в чайной ставни и принялась готовить ужин для мужа и кашу для О-Кику.

Чем ближе к ночи, тем сильнее становился ветер. В комнате О-Кику было совершенно тихо, слышался лишь шорох ветвей дзельквы и стук ставни. О-Суги тревожилась о занемогшей в пути и лежавшей теперь в забытьи женщине. Она смотрела на ярко-алое пламя очага, и привычный огонь казался ей до слез дорогим и мирным, заставляя почувствовать себя счастливой.

Трое ее детей умерли в младенчестве от болезней, старший сын девятнадцати лет уже служил на постоялом дворе в Эносима, а дочь, которой исполнилось пятнадцать, ушла ученицей в Фудзисава, в лавку, где делали бобовую пасту мисо,[168] так что заботы дети больше не требовали. Не нужно было теперь и ухаживать за парализованной свекровью. Бабушка О-Фуку, которая знала характер О-Суги и с радостью приняла ее в дом невесткой, сама по натуре была такова, что даже блох бросала в кадку с водой, лишь бы не убивать их. Умирая, она в знак благодарности невестке пыталась сложить перед грудью ладони своих непослушных рук. Уже миновала третья годовщина смерти свекрови.

Муж Кумадзо был на семь лет старше О-Суги. Любитель сакэ и потасовок со своей братией, носильщиками паланкинов, в душе он был человек основательный и уважал О-Суги, словом, был муж как муж. Хотя жили они в бедности, нужды, благодаря чайной, не знали.

О-Суги, которой в следующем году должно было сравняться сорок лет, не бывала даже на богомолье в храмах Ояма, не говоря уж про Эдо. Она ходила иногда на поклонение к богине Бэндзайтэн, в близлежащий храм на острове Эносима, и вполне этим довольствовалась, не помышляя об иных путешествиях.

«Неужели я из тех, про которых говорят „не ведает страстей“?» — вдруг с удивлением подумала про себя О-Суги и, не спуская глаз с очага, сама себе усмехнулась.

Сварив кашу, она отнесла ее О-Кику, но та лишь разок-другой опустила в нее палочки, есть ей совсем не хотелось, и жар по-прежнему не спадал. О-Суги в одиночестве поужинала. Когда вернулся домой подвыпивший Кумадзо, уже совсем завечерело.

Выслушав всю историю про гостью, Кумадзо заглянул в комнатку в три циновки через щель в прорвавшейся бумажной перегородке, и его пьяное красное лицо скривилось в гримасе:

— Что ты будешь с ней делать? Взвалила на себя заботы о больной прохожей…

— Не нужно так громко… — зашептала О-Суги, ухватив мужа за рукав. — Разве можно было поступить иначе?

— Ну, делай как знаешь, а я пошел спать.

На следующий день Кумадзо, как обычно, отправился на работу. После полуночи ветер утих, и теперь на обильно покрывшей землю палой листве белел иней. Ночью О-Суги несколько раз вставала к больной, поила ее отваром, меняла воду в деревянной бадейке и влажное полотенце на лбу. Жар не понизился и к утру, О-Кику была совершенно без сил. После полудня позвали врача, но он только покачал головой, а уходя, сказал, что надо бы поставить в известность чиновника на почтовой станции, чтобы тот сообщил на родину больной.

В чайной были посетители, и О-Суги смогла присесть возле изголовья О-Кику только ближе к вечеру.

Едва приоткрыв глаза, О-Кику потянулась рукой к завернутой в ткань корзинке со своими вещами, стоявшей у постели. Она попыталась подняться, повторяя словно в горячечном бреду:

— Нужно идти, мне надо увидеть Искэ…

— Этого никак нельзя, в таком состоянии… А Искэ-сан живет в Эдо?

Услышав над самым ухом этот вопрос, О-Кику широко открыла глаза и вцепилась в руку О-Суги.

— Я знала, что больна, и все равно пошла. Хотела непременно увидеть Искэ, пока жива, — она слабо улыбнулась.

Из последних сил она принялась рассказывать, и суть этого сбивчивого повествования сводилась к следующему.

В Готэмба, местности, славившейся плетеными бамбуковыми коробами и корзинами, у О-Кику завязалась глубокая сердечная связь с корзинщиком по имени Искэ. Ему был тогда двадцать один год, а ей семнадцать, и они дали друг другу клятву стать в будущем мужем и женой. Когда О-Кику было девятнадцать, Искэ ушел в столицу Эдо, сказал, что там он станет настоящим корзинщиком, а может быть, мастером по плетению коробов, и тогда они непременно заведут свой дом. После этого года три от него еще приходили весточки, а последние пятнадцать лет как отрезало — ни письмеца. И все-таки О-Кику продолжала ждать.

Дней десять назад ветер донес до О-Кику весть, что Искэ плетет короба в мастерской «Ясюя» в квартале Ядзаэмон возле моста Кёбаси. Вот потому-то больная О-Кику, вопреки возражениям близких, одна пустилась в путь.

— Вот эта корзинка… — худыми слабыми руками О-Кику опять потянулась к изголовью, и когда О-Суги развязала ткань дорожного узла, О-Кику принялась поглаживать корзину кончиками пальцев.

— Искэ-сан оставил ее мне, когда уходил в Эдо. Эту корзину сделал он сам. — Женщина на четвертом десятке лет улыбалась, как маленькая девочка. — Мне уже немало лет, а ума не нажила… Так тому и быть… Вы столь милосердны ко мне… И хотя я слегла в пути, и мне уж не подняться, все-таки его корзинка со мной!

— О-Кику-сан, надо потерпеть.

— Простите меня… Причинила вам хлопоты…

Через некоторое время лежавшая с закрытыми глазами О-Кику чуть слышно втянула в себя воздух. Затем прикасавшаяся к корзине рука упала на постель, и дыхание оборвалось. Лучи вечернего солнца, проникающие сквозь затянутые бумагой окна, были красны, как кровь, и, отражаясь на белом лице мертвой женщины, придавали ему скорбную торжественность.

В корзинке лежало новое с иголочки полосатое мужское кимоно и немногочисленные дорожные вещи О-Кику, помада и прочее. Наверное, кимоно в полоску больная О-Кику в спешке шила для Искэ. Женское сердце, хранившее свое чувство более восемнадцати лет, тоже было с нежностью вложено в это кимоно вместе со стежками.

Поскольку на груди у мертвой О-Кику была подорожная грамота, выданная ее приходским храмом в Готэмба, О-Суги обратилась с просьбой обо всех обрядах к настоятелю близлежащего храма Хонрюдзи. Ведь если странник умирает в пути, то совершение заупокойных служб берет на себя местный храм, он же ставит в известность храм на родине усопшего. О-Суги попросила и вещи О-Кику доставить на родину, однако корзинку и мужское кимоно оставила у себя, надеясь, что когда-нибудь выпадет случай передать это корзинщику Искэ, проживающему в Эдо.

Корзина, которую, по словам О-Кику, сплел Искэ, была без особых затей сработана из тростника судзутакэ, и даже на взгляд О-Суги не казалась мастерски исполненной вещью. Однако О-Кику, видимо, очень дорожила ею и обращалась с ней бережно, так что за много лет даже углы не потрепались. Лишь следы прикосновений бамбук впитал в себя, словно на его поверхность легли янтарным блеском думы О-Кику.

О-Суги ежедневно брала корзинку в руки и, легко касаясь, пробовала поглаживать ее, как это изо дня в день делала покойная О-Кику.

— Ты в последнее время живешь как во сне. Если все из-за той женщины, так пора забыть о ней. Ты все сделала как нужно. Нельзя же непрестанно горевать, ты стала сама на себя не похожа.

Так говорил Кумадзо. Но когда он работал в ночь, то без него О-Суги допоздна слушала шум северного ветра и поглаживала корзину, бормоча сама себе:

— А вот со мной до сих пор не случалось такого, чтобы как у О-Кику-сан — все мысли только об одном человеке.

Это казалось печально-непоправимым. Хотя у нее вовсе не было причин для недовольства мужем Кумадзо.

— Что же за человек этот Искэ-сан?.. Странно, мне скоро сорок, а думаю о таких вещах.

День за днем прошла зима, в конце года и в начале нового в чайной было оживленно от посетителей, паломников на остров Эносима и на гору Ояма. Только после первых семи новогодних дней представилась возможность вздохнуть посвободнее.

О-Суги, которой исполнилось сорок, сказала Кумадзо, что хотела бы сходить в Эдо, хотя бы раз в жизни посмотреть на столицу и помолиться богине Каннон в храме Асакуса,[169] да и корзину эту надо бы, мол, отнести.

— Ну, если после этого ты успокоишься… — сказал Кумадзо и позволил ей пойти в странствие одной. Но это только говорится «странствие», а вообще-то, если не мешкать, можно было одну только ночь заночевать в Эдо, а на следующий день вернуться.

Еще не рассвело, когда О-Суги в дорожном платье вышла из дому, Кумадзо провожал ее. Вскоре под ласковыми утренними лучами ранней весны она уже наслаждалась первым в ее жизни одиноким странствием по дороге Токайдо, мимо почтовых станций Тоцука, Ходогая, Канагава.

Сшитое руками О-Кику мужское кимоно в полоску она положила в корзину работы Искэ, а корзину завернула в узел и приторочила к поясу точно так же, как это делала О-Кику, поэтому к ней пришло легкомысленное ощущение, что это она сама вместо О-Кику идет на свидание с мужчиной.

Но этот мужчина по имени Искэ был жесток к О-Кику и почти на пятнадцать лет забыл о ней. Может быть, он завел семью с другой женщиной… Неужели она решится высказать за О-Кику женскую обиду и боль?

Взятой из дома снедью в коробочке она пообедала на почтовой станции Кавасаки. После переправы в Рокуго небо затянулось облаками, а когда она миновала почтовую станцию Синагава, посыпал мелкий снег, и по мере того, как менялась погода, в груди О-Суги все больше нарастала неприязнь к Искэ. К тому времени, когда, забыв об усталости и ни на минуту не останавливаясь, она вошла в город Эдо, наслаждаться одиноким женским странствием ей было уже некогда.

В сумерках — снег повалил уже не на шутку — она пришла в мастерскую «Ясюя» в квартале Ядзаэмон у моста Кёбаси. Это была большая мастерская и лавка, с выставленными для продажи плетеными сундуками, комодами и корзинами: низкими, квадратными, с одной и двумя ручками, для одежды и для мелочей, большими и маленькими. О-Суги обратилась к приказчику, который вышел к ней навстречу, но тут старший из мастеров, которые плели корзины в большом цехе с дощатым полом, поднял голову от работы:

— Если вы спрашиваете про Искэ, так его здесь нет.

— Да, но…

— Он из тех ремесленников, что сами по себе, в мастерских он не работает. Осенью немного побыл у нас, да не прижился. Удивительное дело — нужной сноровки у него нет, зато замашки как у великого мастера.

— Так, значит, для вашей лавки он больше не работает?

— Случается — приходит, приносит свои корзины.

— А где он теперь?

— Должно быть, живет в Асакуса, на задворках квартала Сямисэнбори.

Не иначе как из жалости к О-Суги, которая пришла сюда под снегопадом, пожилой мастер вышел с нею, чтобы показать дорогу до Сямисэнбори.

Рискуя поскользнуться на снегу, который уже густо укрывал землю, она наконец разыскала на задворках мастерскую Искэ, а время к тому часу уже перевалило за пятую стражу, было около восьми вечера. Она могла думать лишь о том, как после встречи с Искэ пойдет на постоялый двор.

В неказистом длинном бараке, разгороженном на каморки, каждая площадью в девять сяку[170] на два кэна,[171] у входа к Искэ, сквозь затягивавшую верх раздвижной двери промасленную бумагу, мерцал свет.

— Прошу прощения, что потревожила… — громко сказала О-Суги, снимая засыпанную снегом широкополую тростниковую шляпу. Она не узнала свой голос, прозвучавший резко и грубо, и уже раскаивалась, что явилась сюда незваной. Но пусть уж это будут поминки по О-Кику, а после она, как ей думалось, сможет забыть эту женщину.

Через некоторое время отозвался мужской голос:

— Кто там? Да все равно, заходи, кто бы ни был!

Стряхнув с одежды снег, О-Суги вошла в прихожую с земляным полом шириной в три сяку и поздоровалась.

— Меня зовут О-Суги. Я пришла из Цудзидо, что на Токайдоском тракте. А вы Искэ-сан, верно?

— Так-то оно так, но…

В единственной комнате с дощатым полом, покрытым рогожкой, Искэ сидел перед дешевой глиняной бутылочкой, кажется, он пил сакэ. Не опуская рюмки, он подозрительно посмотрел на О-Суги. Это был сухощавый мужчина лет сорока.

Так вот кого любила О-Кику… А с ним робеешь…

Искэ не казался, как она воображала, мужественным или суровым, но отчего-то поразил ее до глубины сердца, так что хотелось втянуть голову в плечи, и само это чувство было для нее совершенно новым.

За рваной ширмой, какую ставят к изголовью, виднелся ворох слежавшихся тюфяков, возле светильника стояла незаконченная корзина, расщепленный и струганый бамбук валялся повсюду, так что некуда было шагу ступить. Пахло лаком, а вот женщиной — ничуть, и это даже успокоило О-Суги.

Значит, он живет в этом бараке один и плетет корзины…

— Зачем пожаловали, странная вы женщина? — с горькой усмешкой спросил Искэ, в то время как О-Суги с любопытством оглядывалась по сторонам, не объявляя причины своего визита.

— Ах да, простите! — О-Суги смущенно заулыбалась, и их смеющиеся взгляды встретились.

А глаза у него красивые!

Впервые в жизни она видела такие ясные глаза. Хотя тощее, костлявое тело Искэ отмечено было печатью нужды, его улыбающееся озадаченное лицо напоминало лицо мальчишки, который раздумывает, отпустить ли на волю пойманного жука.

О-Суги успокоилась и принялась рассказывать про О-Кику. На лице Искэ отразилось удивление, он встал и начал разводить огонь в очаге.

— Заходите, пожалуйста, прошу. Я сейчас… Не годится, когда в доме нет огня.

О-Суги стала отказываться, мол, ей уже пора идти, и, присев на порог, продолжила свой рассказ. Искэ снова опустился на рогожку и, положив руки на колени, молча слушал, но когда О-Суги достала его корзину, в которой лежало кимоно, он только мельком взглянул и отвел глаза:

— Вот как… Значит, О-Кику все это время…

Он закрыл глаза, некоторое время молчал, а потом проговорил:

— Благодарю за то, что вы проделали столь долгий путь в снегопад, чтобы передать мне это. И все же… стоило ли вмешиваться в чужую жизнь!

Последние слова он сказал как будто сам себе, с усилием выталкивая их изо рта.

О-Суги рассердилась. Ясно, что за человек. Вот оно, мужское бессердечие! Кровь бросилась ей в голову, в горле клокотали слова упрека. Однако она лишь пристально с укором смотрела на Искэ и молчала. Ведь скажи она хоть слово, ей могли бы намекнуть, сколь не к месту назойливость старухи.

— Ну, мне пора, — тихо сказала О-Суги и поднялась, чувствуя себя совершенно опустошенной.

Смотреть на жалкую фигуру мужчины — понурую, со вздернутым вверх плечом — не было сил.

Повернувшись к нему спиной, она открыла дверь. В уличной тьме кружились белые хлопья, снег пошел еще гуще, чем прежде.

— Не побудешь еще? — Голос Искэ звучал хрипло. — Сильно метет. Да и на постой сейчас вряд ли где пустят. Ворота в наш квартал тоже уже закрыты.

— И все-таки я пойду, — отозвалась, не оборачиваясь, О-Суги.

— Ты сказала, тебя О-Суги зовут, верно? Насильно удерживать не стану, но, может, все же расскажешь еще про О-Кику…

Набив пустую жаровню хибати бамбуковыми щепками, Искэ развел огонь. На самом деле рассказывать про О-Кику ей было больше нечего. Искэ тоже молчал, словно немой, к сакэ он даже не притрагивался.

— Я за ночь доделаю корзину. Не обращай внимания, отдыхай. — Он быстро расстелил тощий тюфяк и одеяло, раздвинул ширму, а сам сел, повернувшись лицом в угол.

Постепенно стихли время от времени долетавшие голоса жителей барака, только неявно чувствовалось, что на улице — обильный весенний снегопад.

О-Суги легла не раздеваясь. Она не ужинала и теперь не могла заснуть от голода, однако решила лежать так, пока не рассветет.

— По отношению к О-Кику это жестоко, но моя привязанность — бамбук.

Сидевший до сих пор молча лицом к стене Искэ сказал это словно бы сам себе. Понемногу он разговорился.

— Не то чтобы я не смог в жизни встретить свою женщину… Да, верно, О-Кику я бросил, но, странствуя по всем провинциям, наблюдая бамбук, трогая его вот этими руками, я полюбил его. И чем больше я был им зачарован, тем изворотливее он уклонялся и выскальзывал из моих рук. Что у дерева, что у побега, есть солнечная сторона, а есть теневая, это я знал с мальчишеских лет. Но, по сути дела, ничего-то я не понимал, когда отправился в Эдо и когда считал себя мастером не хуже других… О-Суги-сан, ты как думаешь, у бамбуковой лозы какая сторона гибче и прочнее, солнечная или теневая?

От неожиданного вопроса О-Суги за ширмой на мгновение оцепенела, но она рада была, что с ней заговорили.

— Ну и какая же, интересно? — отозвалась она таким по-молодому звонким голосом, что сама удивилась. Потом немного подумала и сказала: — Может быть, прочнее теневая сторона, которую обдувают северные ветры? А гибкая, наверное, та сторона, что на солнце… — Вот уж никогда она не думала, что у деревца бамбука солнечная и теневая стороны отличаются свойствами.

— Ну, и почему ты рассуждаешь так?

— Да ведь в тени холодно, и бамбук от таких испытаний крепнет, а на солнышке тянется вверх, растет быстрее — разве нет?

— Госпожа О-Суги угадала лишь наполовину.

— Это как же?

— И прочность, и гибкость на солнечной стороне, а на теневой стороне бамбук искривлен и ломается. Да ведь и люди так же. Кто вырос в тени, тот никуда не годится. Характер у него испорчен угрюмостью. Вроде как у меня после сорока, — сказал Искэ с усмешкой.

— Это неправда, — серьезно возразила О-Суги. — Обдуваемый северными ветрами человек становится сильным. А тот, кто всегда ходит по солнечной стороне — слаб, но заносчив, я таких не люблю.

— Да… Люди — может быть… Но бамбук или дерево — дело другое. Тем они и хороши. Никакого самодовольства оттого, что выросли на солнышке. Купаясь в солнечных лучах, они бодро тянутся вверх и растут — крепкие, здоровые. Дерево крепко, если у него много ветвей, много отростков. И бамбук, и дерево отделывать нужно так, как их природа создала. Дерево, которое простояло в горах тысячу лет, берут в обработку, делают из него опорный столб — и получается дом, он тоже будет стоять тысячу лет.

Хотя О-Суги сама держала чайную, слышать такие разговоры было для нее в новинку.

— А бамбук — тоже так?

— Из бамбука, пусть трехлетнего, пусть пятилетнего, если не ошибиться, где у струганого сырья теневая сторона, а где солнечная, можно сделать короб или корзину, которые и двести, и триста лет прослужат.

Искэ обернулся к О-Суги и первый раз улыбнулся тепло и открыто. Он казался другим человеком.

— Только знаешь, О-Суги-сан, требуется не меньше десяти лет, чтобы, взяв струганый бамбук в руки, на ощупь узнавать, где была тень, а где солнце. А ведь плести надо, приноравливаясь к этому. Никто такому не научит, но и нельзя сказать, что, научившись, сделаешься настоящим мастером. После десяти лет в ремесле кто угодно станет ремесленником, но немногие умеют плести корзины, в точности следуя тому, куда тянулся бамбук. А ведь плетеный короб сверху оклеивают японской бумагой, покрывают лаком — дышать дереву становится трудно, поэтому здесь работа особенно сложна.

— Так что же, и корзины, и короба дышат?

— Верно, О-Суги-сан. Хоть и говорят, что гибкий бамбук под снегом не ломается, но нельзя этому гладкому, приятному на ощупь дереву позволить себя провести. Бамбук — живое существо, он человека испытывает. Если у мастера гладкие чистые руки, его дерево обманет. Красивые руки — первая помеха, уж это не мастер…

А ведь и с женщинами так! Говорят же про женщин с красивыми руками, что им не довелось изведать горьких дум…

Искэ отвернулся к стене и продолжал:

— Возьмешь бамбук в руки — и уже знаешь, рос ли он на равнине, или на склоне горы, и как солнышко светило, как ветер обдувал, так и плетешь из него. У упрямого человека и манера плести упрямая, а нетерпеливый и работает так же, без терпения. В мастерской «Ясюя» есть пожилой мастер, зовут его Мацу-сан, так он за работу принимается еще до рассвета. К тому времени, как все в лавке поднимутся, он уже и поработать, и утреннюю ванну принять успеет, а потом выпьет чарку — и завтракать. Да и тут спешит, кое-как еду в рот затолкает — и снова за работу. Ему почет — крепкий, мол, ремесленник. Потому что пока солнце еще не станет высоко, он один за троих наработает. А я думаю, что ремесленник этот только на руку скор, числом берет, но ведь не в том мастерство состоит.

О-Суги изумленно слушала, как Искэ с жаром, скороговоркой сыпал словечками из жаргона ремесленников.

— Уж не о том ли работнике речь, который сказал, что Искэ-сан неискусен, а ведет себя как великий мастер?

Сквозь дырочку в ширме она посмотрела на Искэ и засмеялась.

— Неискусен — это верно, но великим мастером я себя не выказываю, — очень серьезно ответил Искэ. — Мне уже за сорок, а я все еще не могу плести такие вещи, которые самому бы нравились. Таких, как я, в мастерскую работать не берут, вот и носит меня, словно ветром-суховеем, по всем провинциям, я всего лишь странствующий бедолага мастеровой.

Кажется, даже самого Искэ тронула эта его исповедь неприкаянного бродяги, в комнате повисло молчание.

— Что же, вам спать надо, — сказал Искэ и выскользнул на улицу.

Со стороны засыпанного снегом колодца послышался плеск воды, вскоре Искэ вернулся. Он как будто бы забыл про О-Суги, подобрал волосы скрученным полотенцем и ровно уселся перед начатой корзиной. Это был короб для одежды размером в три сяку на два.

Минула полночь; в комнате все замерло, будто даже сквозняки выдуло наружу, только снежные хлопья тихо шуршали по бумаге, натянутой в верхней части дверной рамы.

И тут со стороны, где сидел Искэ, послышался звук, похожий на резкий выдох: фью… фью… фью… фью…

Звук неосознанно слетал с губ Искэ в такт движениям рук, плетущих корзину. Через дырочку в ширме видна была его спина. Правой рукой он брал лежавший справа от него струганый бамбук, а потом быстро обвязывал и заплетал его, действуя обеими руками. Мокрая от пота спина в коротком кимоно хантэн[172] мерно двигалась, демонстрируя работу каждого натренированного мускула, вплоть до самого мельчайшего. Фью… фью…

То, что в снежную ночь к нему явилась женщина и спала теперь рядом, ни единой искоркой не теплилось в его сознании, перед О-Суги была спина мужчины, поглощенного работой. В ней ощущалась не только устрашающая ярость кинжала, но и благодатные солнечные лучи, и свежий ветер.

Вся жизнь этого человека отдана плетению корзин. Нет, он не суховей! Он ветер, овевающий бамбук.

О-Суги почувствовала, что в недрах ее тела чудесным образом заполыхал костер.

Она плотно зажмурила глаза. Во тьме под веками ей виделась спина Искэ. Фью… фью… Наполненные силой звуки мужского дыхания проникали в уши. Кажется, тело ее стало покрываться испариной. Она сопротивлялась ощущениям, но в то же время принимала их, и незаметно для себя погрузилась в дремоту.

Ей приснился сон. Под пеленой густых хлопьев весеннего снега она обнимала Искэ, которого впервые в жизни встретила. Взяв руки Искэ в свои и поднеся к груди, она нежно сжимала их. На пальцах у Искэ были твердые мозоли и множество мельчайших порезов, однако ладонь была мягкой, как только что сбитая рисовая пампушка, и пальцы были гибкими.

Нельзя, невозможно, — звучал где-то внутри ее собственный голос. Голос напоминал, что у ее собственного мужа на плечах тоже круглые мозоли от ручек паланкина. И все-таки душа и тело О-Суги словно таяли, и, обнявшись с Искэ, лишь с ним вдвоем, она восхищенно глядела вверх, на то, как падает с темного-темного неба снежинка за снежинкой.

Когда она открыла глаза, ее ослепили утренние лучи, проникавшие через оконную бумагу. Падавший всю ночь снег прекратился, широко распахнулось утреннее синее небо ранней весны. Доносился аромат варившегося риса. Он понемногу выплескивался из-под крышки котелка над очагом. Искэ нигде не было видно, но рядом был аккуратно поставлен готовый короб для одежды, а у крошечного алтаря японских богов горел огонь.

— Проснулись? Хорошо ли выспались? — спросил с приветливой улыбкой Искэ, который возвращался с вымытой редькой в руках, видимо, от колодца.

— Простите, пожалуйста. Совсем заспалась. Не беспокойтесь, я все сделаю… — смущенно проговорила О-Суги и, почти выхватив из его рук редьку, начала готовить суп мисо.

— Благодаря вам, нынче ночью я сделал вещь, которая мне и самому по душе, — сказал Искэ, с наслаждением раскуривая свой табак. Он пристально вглядывался в новый плетеный короб. Видимо, что-то ему не совсем нравилось, он слегка покачивал головой.

По мнению О-Суги, вещь, которую он создал, была само совершенство, и другой такой на свете быть не могло. Оклеить этот короб японской бумагой, покрыть лаком — и всякий захочет иметь его.

Когда наконец они лицом к лицу уселись завтракать, О-Суги, до самой шеи заливаясь краской, тихонько попросила:

— Искэ-сан, не покажете ли ваши руки?

— Что это вдруг?

Искэ с недоумением отложил палочки и смущенно вытянул руки вперед.

На кончиках гибких пальцев были мозоли, были и мелкие порезы, мягкие на вид ладони были совершенно черными от пропитавшего каждую складочку маслянистого бамбукового сока.

— Грязные руки, верно? А отмыть их начисто — заноз нацепляешь, изрежешься бамбуком… Если руки не промаслены, с бамбуком возиться нельзя. Даже когда порежешься и кровь пойдет, мазью ведь мазать не годится. Оближешь — оно и заживет.

— Да-а… Руки как у самого Будды. Спасибо, что позволили поглядеть.

Настало время прощаться. О-Суги безрассудно жаждала заполучить короб для одежды, который Искэ сплел этой снежной ночью, но попросила только тростниковый побег судзутакэ, подходящий для удобного посоха.

Жители барака расчищали на улице снег, обильно выпавший этой ночью. Искэ проводил ее до самого конца улицы Сямисэнбори.

— Намело сильно, но весенний снег быстро растает. Смотрите под ноги, не поскользнитесь.

— Да, спасибо.

— Скоро я опять двинусь в путь, и уж если пойду помолиться на остров Эносима, непременно загляну в чайную О-Суги-сан. Так что до встречи.

Искэ, совсем как молодой, положил руки на плечи О-Суги и заглянул ей в глаза.

— Непременно принесу тебе корзинку, лучше которой нет на этом свете.

С того дня прошло много лет, и хотя на Токайдоской дороге, где стоит чайная «Цудзидо», климат мягче, чем в столице Эдо, каждый год снега мели и там.

О-Суги пошел седьмой десяток, ее старший сын взял себе жену, у них родились внуки, вышла замуж дочь, и уж пять лет минуло, как умер Кумадзо.

За эти двадцать лет она не забыла Искэ, с которым провела один лишь снежный вечер. Нет, то был не сон. Посох, который она выпросила у Искэ, пропитался потом от ладони постаревшей О-Суги и излучал глубокий и мягкий янтарный блеск.

Когда впервые за зиму пошел снег, в сумерках последнего месяца года на лавку перед чайной опустился путник, старик лет шестидесяти. О-Суги, совсем седая, подала ему крепкий чай.

— Не вы ли будете госпожа О-Суги? Я пришел, чтобы передать вам…

Старик достал из заплечной корзины маленькую плетеную шкатулочку и подал О-Суги.

— Месяц назад Искэ-сан скончался под небом странствий. Последние два или три года руки у него уже не действовали, так он все катал в ладонях орехи… И вот, эта шкатулка…

Но О-Суги его уже не слушала. Когда она прижимала к груди плетеную шкатулочку, у которой даже лаковый глянец дышал совершенством, до нее доносился запах ветра в бамбуковой роще, и тихонько слышался твердый перестук двух орехов, катавшихся внутри. Так они звучали в ладонях Искэ.

Родился в 1926 г. в префектуре Исикава, в г. Нанао. Учился на факультете экономики и политики университета Васэда, но не закончил его. Некоторое время работал репортером в газете «Китагуни симбун». Опубликовал много исторических повестей под псевдонимом Рютаро Таки, но все их уничтожил, оставив только «Удивительные сказы о гербе из цветов павловнии». После чего стал публиковаться под псевдонимом Синдзюро Тобэ и в 1973 г. был выдвинут на премию Наоки за роман «Дело о преступлении Ясуми Оки». Писатель занимался Кэндо школы Мугайрю, и среди его произведений о мастерах Кэндо — пятитомник «Повести о японских мастерах Кэндо», в которых восстанавливаются истории о трудных поединках и об известных фехтовальщиках Кэндо — от эпохи воюющих провинций до конца сёгуната и начала эпохи Мэйдзи. Синдзюро Тобэ — автор исторических книг «Блистающее Зерцало Тайного Меча», «Колесница Цветка Тайного Меча», «Страж из клана Ига»,[173] «Жизнь и смерть человека из Ига». Кроме того, у писателя есть произведения, основанные на исторических событиях, связанных с его родиной, — это «Князь Маэда Тосииэ» и «Повесть о Великом мире клана Маэда», где рассказывается о Маэда Тосииэ — владетеле клана Кага, увеличившем свой доход до «одного миллиона коку риса», — его клан трактуется в книге как своего рода особая культурная зона, противостоящая режиму Токугава. Писатель скончался в 2003 г.

Это было в четвертом году эры Тэмпо (1843 г.) — именно тогда Оиси Сусуму, мастер фехтования Кэндо, из провинции Тикуго Янакава на Кюсю, появился в Эдо с бамбуковым мечом необычайной длины — более пяти сяку,[174] и принялся укладывать соперников одного за другим.

Запись об этом есть у Кацу Кайсю:[175] «Когда Оиси прошелся по тренировочным залам всех прославленных мастеров Кэндо, переполох среди самурайской знати приключился невиданный — поболе, чем во времена Обновления».

В то время Кайсю было всего десять лет. Наверное, в его памяти отложилось, какая шумиха поднялась тогда вокруг Оиси в кругах Кэндо.

Оиси описывают так: рост в семь сяку, большие уши, крупный нос, голос гулкий, как колокол. Вот такой гигант да с мечом более пяти сяку и побивал любого одним ударом.

Так что не зря его прозвали «чудищем».

Сначала Оиси бился с Момонои Сюндзо Наокацу из школы Кёсиммэйти. Сюндзо разок взглянул на огромный меч Оиси и после двух-трех ударов просто опустил свой. Видно, ударить толком так и не решился.

После этого Оиси сразился с Иба Гунбэй из школы Сингёто, Сёдзи Бэнкити из Хокусинъитто, Кимура Тэйдзиро и Акияма Ёсукэ из Синтомунэн, Хирума Хандзо из Когэнъитто, Иноуэ Дэнбэй из Дзикисинкагэ и другими и поверг всех одного за другим. Тут уж началась просто паника.

Но нашлись два фехтовальщика, которые сумели победить и такое чудище. Одним из них был Одани Сэйитиро из школы Дзикисинкагэ.

Одани в то время был одним из самых талантливых мастеров меча. Он уже заслужил титул кэнсэй,[176] «мудреца меча», разумеется, прекрасно владел техникой и при этом был человеком ясного и гибкого ума.

Например, он считал глупостью то, что почти во всех школах запрещали соревнования с представителями других направлений Кэндо.

— Если человек вступает в поединки только с партнерами из своей же школы, кругозор у него узкий, — по пословице: лягушка в колодце моря не знает. Встречаться с мастерами других школ нужно непременно. Даже если проиграешь, все равно это поражение не позор для твоей школы, негоже подсчитывать выгоды и убытки по мелочам. Самое главное — перенять достоинства противника и исправить свои недостатки.

Одани не одобрял и сам обычай давать школам имена. Искусство владения мечом — Кэндо, копьем — Содзюцу, и этого вполне хватит, разве нет? Но все кругом кичатся — «я такого-то направления, такой-то школы»… все это узколобое упрямство, а искусство между тем стоит на месте.

Когда начались споры по поводу меча Оиси, Одани не стал с порога отвергать его за чрезмерную длину:

— Вертеть вокруг себя длинным мечом, несоразмерным росту, — верх глупости. Но если он видит в этом для себя пользу, то почему бы и не сделать меч длиннее — себе по росту? Я слышал, что в господине Оиси не меньше семи сяку. Потому и меч в пять сяку ему, наверно, вполне удобен. Сам я, правда, предпочитаю меч, к которому привык — то есть в три сяку и восемь сун.[177]

Сказав это, Одани вышел для схватки с Оиси с этим самым своим мечом в три сяку и восемь сун и спокойно, как обычно, отражал удары, высоко подняв меч на уровень головы. Говорят, он чересчур и не напрягался, победу одержал вполне хладнокровно.

Второй соперник, которому удалось одолеть Оиси, был Сираи Тору — славный мастер, выходец из школы Итто — ее ответвления Наканиси.

Если Одани был гением, то Тору можно было назвать тружеником. С рождения был он ростом ниже среднего и даже, можно сказать, хрупкого телосложения. Физической силы ему недоставало. И потому приходилось повторять сто раз то, на что другим хватало десяти попыток, и тысячу раз — когда другим сотню. Не раз одолевали его смутные сомнения, и не раз он готов был впасть в отчаяние. Но всегда вновь собирался с духом.

Особенно он чтил одного из фехтовальщиков той же школы, Тэрада Гоэмон Мунэари, который был старше его и очень многому его научил.

Тэрада владел искусством духовного сосредоточения Рэнтанхо[178] и достиг в этой сфере состояния просветления. Сам он называл это состояние Тэнсин, «Небесная Истина», а свой стиль фехтования — Тэнсин Итторю, «Школа Одного Меча Небесной Истины».

В конце концов, после долгих усилий, Тору тоже овладел техникой Рэнтанхо. Суть этой техники он понимал как какки («светоносная возможность»). Сам он говорил об этом так:

— Если сосредоточить дыхание в точке тандэн,[179] дух, меч и тело сразу становятся одним целым, и будь то деревянный меч или настоящий, острие его непременно засверкает ярким светом.

Тэрада нередко говорил о своем мече: «пламя пылает».

— Кольца света взвиваются, — говорил о своем мече Тору.

Речь при этом шла об одном и том же. Оба они имели в виду нечто, что превосходило технику, умение как таковое. Сохранились записи Кацу Кайсю, который несколько раз брал уроки у Тору: «Его искусство владения мечом казалось сверхъестественным. Стоило ему встать на бусё[180] с привычным оружием в руке, и он делался величав, таинствен, в него словно бы вселялся божественный дух, некая непостижимая сила исходила от острия его меча — зрелище было воистину удивительное. И никто из нас не осмеливался стать с ним лицом к лицу».

В другом месте он пишет: «Я был поражен настолько, что не удержался и задал ему прямой вопрос. Сираи рассмеялся и сказал: „Ты испытываешь страх, глядя на острие моего меча, потому что еще не так много понимаешь в этом искусстве. Для человека же, который достиг состояния „не-я“, „не-душа“,[181] меч не страшен. Вот где высший-то смысл „Принципа меча“…“. От его слов я пришел в еще больший трепет и почувствовал, что для меня он — недосягаемая вершина…»

Тогда Кайсю было лет двадцать, а Тору, стало быть, уже за шестьдесят. Оиси же появился в Эдо за десять лет до этого, значит, Тору в то время было пятьдесят с небольшим, по тогдашним меркам — старик.

Тем не менее с помощью этой своей «светоносной возможности» он без труда противостоял большому мечу Оиси и победил противника, трижды прижав его к стене зала.

Одани было тогда тридцать пять, то есть был он в самом расцвете сил. Потому его победа особого удивления не вызывала, но что касается Тору, то о нем люди снова заговорили с восхищением:

— Кольца света на острие меча еще не угасли…

Тору жил в квартале Ситая позади храма Энкодзи и по определенным дням ходил преподавать в фехтовальный зал школы Наканиси, который находился в том же квартале, с восточной стороны улицы Норибэ кодзи.

К тому времени Тору уже перенял от Тэрада Годзаэмон искусство «Школы Одного Меча Небесной Истины», но никак не изменил суть этой техники. Он считал, что если ученики, посвятившие себя изучению искусства, хоть немного проникнут в сущность «Небесной Истины», это уже будет хорошо.

После победы над Оиси слава Тору еще возросла, но поведение его нисколько не изменилось. Разве что порой бурчал что-то неопределенное, вроде — «ну да… было такое…».

Когда Тору вступил в школу Наканиси, ее здание в стиле хафу[182] было огромным — шесть кэн[183] на двенадцать и считалось самым большим в Эдо. Со времени основания школы Наканиси Тюта Танэсада искусство передавалось здесь из поколения в поколение. Школа привлекала множество учеников, и стук бамбуковых мечей доносился оттуда с утра до ночи.

Собственно говоря, тренировки с защитными приспособлениями и бамбуковыми мечами впервые ввел второй глава школы, Тадакура Танэдакэ. Тем самым ему сразу удалось вдохнуть новую жизнь в искусство фехтования, которое тогда пришло в упадок.

В то время, однако, было уже немало больших школьных залов — например, в Канда Отамагаикэ была школа Гэнбукан учителя Тиба Сюсаку, в Кудансита находилась школа Рэмпэйкан учителя Сайто Якуро, школа Сигакукан учителя Момои Сюндзо и другие. Очень многие занимались Кэндо, так, в одном Гэнбукан было три тысячи шестьсот учеников.

По сравнению с подобными большими залами школа Наканиси не то чтобы пустовала, но учеников все же стало гораздо меньше. Тору об этом особенно не задумывался. Для него было важно, чтобы искусство Кэндо процветало.

Кстати, Тиба Сюсаку когда-то учился именно в школе Наканиси, и одно время сам Тору преподавал ему.

Говорят, этот самый Сюсаку часто подбадривал своих учеников в школе Гэнбукан. Вот что он рассказал им:

— Когда я учился в Наканиси, был там мастер по имени Сираи Тору. К нему приходили, бывало, сразу двадцать человек, а то и тридцать, но все равно с каждым в отдельности он самолично проводил не меньше двух тренировочных боев до победы, то есть со всеми учениками по крайней мере дважды скрещивал бамбуковые мечи. С тем же рвением он занимался с учениками и позже, полагая, что поднимать их дух — его священная обязанность, да и ему самому эти занятия были в удовольствие.

Случалось, попадались и особо одаренные ученики. Он радовался им, но почему-то именно талантливые у него не задерживались. Уж такое было тогда время.

В последние годы его заинтересовал молодой ученик по имени Тогаси Сакаэ.

Лет семнадцати-восемнадцати, хрупкого телосложения — совсем как Тору в былые годы. Только, в отличие от Тору, был он чрезвычайно красив. Кожа белая, удлиненный разрез глаз, губы яркие, алые. И имя его, Сакаэ, звучало приятно — в те времена имена из одного иероглифа были в большом ходу.

Первое, что вызвало интерес Тору, это его резкие удары, направленные в защитную маску партнера-противника. Стоило двоим встать в позицию, и Сакаэ сразу начинал непрерывно бить мечом напрямую в маску. И то, как он переступал ногами во время боя, и постановка туловища, и движения локтей, и повороты кисти… все было безупречно. Из-за нарукавника котэ не было видно, как он держит меч, но, кажется, это у него тоже получалось неплохо.

То есть он был умелым бойцом. К тому же он мог отразить подряд несколько ударов учителя. Только успеешь подумать: «Неужели отбил?», а он уже наносит и пятый, и шестой удар. Другой бы на этом и кончил, но Сакаэ бил и седьмой, и восьмой раз подряд. В какой школе он раньше обучался Кэндо, Тору не знал, но было очевидно, что Сакаэ уже с ранних лет упражнялся и в нападении, и в ударах утикоми, повергающих противника оземь. В то время во многих школах два, а то и три года учеников не обучали никаким приемам и только заставляли без конца упражняться в ударах мечом. Это не только укрепляло мышцы ног и рук, ученик при этом еще и постигал ощущение времени.

А самое главное — так воспитывалась сила духа. Искусству обучали уже потом.

Однако утикоми — занятие однообразное, и усердия хватало не многим. И вот одни ученики, сами того не замечая, принимались осваивать увиденные где-то приемы, другие же, кому однообразие надоедало, вообще бросали учебу. Сакаэ же, по-видимому, на протяжении многих лет упорно занимался исключительно утикоми.

Итак, он показался Тору человеком простым и честным. Пока что сам Тору с ним ни разу не заговаривал, однако по случайным рассказам он в общих чертах знал о происхождении Сакаэ и о его прошлом.

Говорили, что отец его был кати,[184] телохранитель владетеля клана Кага, и служил в Эдо. Хоть ранг у кати невысок, все же они были самураями, во время войн ведали лошадьми, а в мирное время охраняли паланкин с главой клана. Те, что служили в Эдо, выполняли также обязанности пожарных.

Когда Сакаэ был еще маленьким, отец его умер, и мать с сыном жили на попечении человека по имени Яхэйдзи, который работал в усадьбе главы клана Кага, расположенной в Эдо. Яхэйдзи был крестьянином в Итабаси и в усадьбе отвечал за уборку. Он неплохо зарабатывал на палых листьях и человеческих нечистотах,[185] которые в большом количестве вывозил из имения. По-видимому, покойный отец Сакаэ оказал ему какие-то услуги.

Так или иначе, многое в прошлом Сакаэ очень напоминало Тору историю его собственного становления, и постепенно он стал видеть в Сакаэ самого себя в молодости.

Думается, впервые Тору заговорил с ним весной, хотя нет, было самое начало февраля, еще дули холодные ветры.

Перед занятием молодые ученики всегда протирали пол школы. Это было зрелище! Все, как один, высоко подняв зады, они одновременно проходятся тряпками по полу просторного зала. В тот день Тору стоял где-то посередине, отвечая на вопрос одного из учеников.

Сам вопрос был не так интересен — ученик хотел узнать, как следует распределять усилие в пальцах, когда держишь меч. Обычно, начиная с мизинца левой руки, которой, главным образом, и держали меч, нагрузка распределялась в соотношении: 5–3–2–2–1. В других школах, говорят, иные правила: 10–5–3–2–1.

Получается, что на мизинец приходится самая большая нагрузка, однако это вовсе не непреложный закон, а только примерный расклад, поэтому можно делать, как тебе удобней. Так объяснял Тору, когда пальцев его босых ног коснулось что-то холодное и влажное.

Мокрая тряпка. Тряпка, которую вели по полу от стены зала, уперлась ему в ноги. И держал ее не кто иной, как Сакаэ, с опущенной головой и поднятым задом.

Обычно в такой ситуации ученик огибал учителя, но Сакаэ как остановился, так и не двигался с места.

Будто говоря: «А ну-ка, дай пройти».

Тору понял его желание, тем не менее с места не двинулся и продолжил объяснения. Хоть в этом не было никакой надобности, он растопырил пальцы и, загибая один за другим, показал, как распределяется нагрузка.

Но Сакаэ и тогда не шевельнулся. Замер в той же позе. Тору поневоле отошел шага на два-три, и тогда тот, будто ничего особенного не произошло, возя тряпкой, быстро добрался до противоположной стены.

Вроде бы пустяк, но Тору невольно подумал: «Странно, однако…»

Ощущение от мокрой тряпки у ног никак не оставляло его. Тренировка, однако, прошла как обычно, не хорошо и не плохо, и состояла все в тех же ударах в защитную маску. У Сакаэ, по-видимому, не возникло чувство, будто он сделал что-то не так. Но уж чего он точно добился, так это того, что Тору захотелось поговорить с ним.

После тренировки Тору подозвал Сакаэ. Слабый отблеск закатного солнца наполовину освещал лицо молодого человека, севшего напротив.

— Я хотел у тебя спросить…

— Слушаю.

Сакаэ чуть-чуть подобрался на месте.

— Ты много занимался утикоми, верно?

— Совершенно верно.

— Я слышал — ты из Кага. В какой школе ты занимался?

— В школе Ёсицунэ Симмэй.

Произнеся название школы, Сакаэ начертил пальцем на полу иероглифы, из которых состояло это название.

— Никогда не слышал о такой школе. Однако любая школа складывается в результате усердия и трудов. Свою школу нужно ценить.

— Вы так считаете?

Сакаэ, который до сих пор со всем соглашался, вдруг проявил строптивость. Выражение его лица при этом не изменилось, и Тору не сразу понял, в чем дело, но заметил, что тот явно не соглашается с ним.

— А ты, что ли, с этим не согласен? Считаешь, что можно и не ценить?

— Нет, я не это хочу сказать. Просто порой приверженность своей школе стоила людям жизни.

— И кому именно?

Задавая этот вопрос, Тору подумал, что Сакаэ имеет в виду отца.

Кати клана Кага особенно любили всякого рода занятия с мечом. Ведь по роду службы стражники, охранявшие паланкин, должны были уметь мгновенно расправиться со злоумышленниками.

Конечно, то же самое можно было сказать и о других провинциях, однако в Кага к этому искусству относились с особым пристрастием. Там каждый умелый фехтовальщик служил стражником.

«Скорее всего, отец Сакаэ тоже недурно владел мечом и, быть может, поэтому совершил что-то непозволительное», — подумал Тору.

— Ты имеешь в виду своего отца?

— Да.

— Как это произошло?

Сакаэ молчал.

— Не хочешь говорить — не нужно. Но скажи — есть у тебя какая-то цель, ради которой ты изучаешь искусство владения мечом?

Тору чувствовал, что стремление Сакаэ овладеть этим искусством как-то связано со смертью отца: быть может, его цель — отомстить убийце. Однако тот ответил сухо:

— Нет, никакой особенной цели у меня нет.

— Хорошо, я не стану тебя расспрашивать… Так или иначе, тебе уже хватит заниматься только упражнениями утикоми. Начинай настоящие тренировочные бои. Одновременно надо заняться кумитати.[186] Это сразу расширит твои возможности.

Этими словами он давал понять, что признает ученика. Многие, совсем не владея основами искусства, то и дело, без особого, впрочем, толка, пробовали себя в тренировочных схватках татиаи. Такое предложение учителя означало расположение и даже похвалу.

Однако реакция Сакаэ опять была какой-то непонятной.

— И что потом?

Тору не нашелся, что сказать. Казалось, Сакаэ сомневался, нужно ли вообще мастерство.

— Ты вроде бы хочешь овладеть искусством владения мечом, или нет?

— Хочу.

— Тогда ты должен совершенствоваться.

— Ну да, это правильно.

Слова Сакаэ прозвучали так, словно речь шла вовсе не о нем.

— Ты что же, не хочешь повысить свое мастерство?

— Дело не в том. Я просто задумываюсь: а после что?

— Об этом тебе думать рано. Такими вопросами задаются настоящие мастера, великие фехтовальщики, которые всю жизнь посвятили исключительно своему искусству.

— Так ли?..

Сакаэ был совершенно невозмутим. Тору это стало несколько раздражать.

По правде говоря, ему лучше любого другого были знакомы терзания человека, посвятившего себя искусству меча. Он не стесняясь говорил об этом и писал.

У лучших мастеров тоже бывали свои огорчения — наверняка каждому довелось что-то пережить. Но говорить об этом они считали проявлением слабости. Тору был одним из немногих, кто высказывался не таясь.

В раннем детстве по предложению матери он вступил в школу Ёда Синхатиро Хидэнао. Ёда был самурай из клана Ёнэдзава, сначала он освоил баттодзюцу[187] школы Кусуноки, затем искусство владения копьем школы Ходзоин и уже потом основал свою собственную школу владения мечом. Назвал он ее Кидзинрю.

Стиль его был агрессивным и бурным. Ученики демонстрировали намерение убить противника, издавали громкие крики, старались напугать партнера и обменивались внезапными беспорядочными ударами. Тору называл такой стиль «силовым», полагая, что это просто бахвальство силой и дурной удалью. В конечном счете дело решало физическое превосходство и настоящая сила.

Чтобы сражаться с противниками такого рода, Тору долгое время тренировался вдвое больше других. Но вот наступил момент, когда он уже мог противостоять и этим «грубым силачам». И тогда он вдруг подумал: «Так что же, в том и состоит искусство владения мечом? Получается, что если человек не силен и ростом невелик, ему и смысла нет заниматься этим?»

Хорошенько поразмыслив, он вскоре вступил в школу Наканиси. Этот стиль, в котором присутствовали и осмысленность, и общая идея, и соответствующая ей техника, пришелся ему по душе, и после пяти лет стараний и усилий он вошел в первую десятку учеников.

Но и эта школа не принесла ему полного удовлетворения. Очевидно было, что и здесь сильнейшими оказывались люди большого роста и большой физической силы.

— Быть может, я избрал неверный путь в жизни? — терзался он.

Однако довольно скоро его мучения кончились — по крайней мере на некоторое время — благодаря одному освоенному им приему. Прием этот назывался «Хассун-но нобэканэ» («Железная полоса в восемь сун»).

История приема такая: Огасавара Гэнсинсай, учитель в третьем поколении ортодоксальной ветви школы Синкагэ, отправился в Китай, где обменивался секретами мастерства с потомком тамошнего мастера Цзан Ляна. У этого мастера он перенял технику под названием «Хокодзюцу» — «Искусство Копья». Ее он и положил в основу своего стиля. Стиль этот требовал особой точности и этим превосходил все остальные. Говорили даже, что и сам великий учитель Коидзуми Исэ-но ками, будь он жив, не смог бы одержать верх над Тору.

Особенность этого стиля в том, чтобы, рассчитав очень точно расстояние между собой и противником, совершать прыжки влево и вправо. Побеждал тот, кто был легче, а значит, можно было вступать в схватку и с тем, кто выше и сильнее.

Освоив этот прием, Тору проехал по всей стране. Он открыл свою школу в провинции Бидзэн на западе острова Хонсю и набрал целых три сотни учеников. И все же его снова стали одолевать сомнения. На этот раз дело было в возрасте.

К тому времени он повидал уже немало великолепных мастеров меча. Однако стоило им перевалить за четвертый десяток, как все они начинали заметно сдавать. После пятидесяти руки и ноги уже не слушались как раньше, да и вообще — энергия внезапно иссякала.

Не в силах сопротивляться этим мрачным мыслям, он как-то прорыдал всю ночь:

— Жизнь моя прошла впустую…

И сейчас снова в памяти всплыли те тяжкие дни. А тут еще этот юнец, не хлебнувший пока что ни тягот, ни лишений, вопрошает — что же будет потом, когда он достигнет вершин?..

Наверно, просто невежа. Выскочка, не имеющий понятия о приличии.

«Ну а тогда зачем ты вообще занимаешься?» — хотел спросить его Тору, но удержался. Этот вопрос затрагивал самые основы искусства, — не обсуждать же их сейчас с этим молодым человеком.

Тору видел тонкий профиль, мягкий изгиб шеи юноши, сидевшего со склоненной головой. Облик его совсем не вязался с тем, что он говорил.

А может, этот юноша простодушно выпаливает все, что приходит ему в голову? Да и вопросом о том, что будет, когда станешь мастером, задавался не только он, Тору, это тревожило всех мастеров без исключения.

— Ну, хорошо, еще как-нибудь поговорим с тобой, — проговорил Тору, вставая. Оглянувшись, он увидел: Сакаэ сидел все в той же позе на холодном полу.

Утром пришел Ёсида Окунодзё. Тору жил в деревенском доме, лишь отчасти перестроенном. Несколько сливовых деревьев в цвету вокруг дома придавали окрестностям живописный вид.

Окунодзё — самурай из провинции Тояма, составлявшей часть территории клана Кага, глубоко уважал Тору и был одним из непосредственных учеников основателя школы Тэнсинъитто. В основном он занимался Рэнтанхо, а отдельными приемами не очень увлекался. Его больше интересовало воспитание характера и выработка терпения.

Окунодзё, остановившись под сливовым деревом, низко поклонился и подошел к Тору, сидевшему на энгава.[188]

— Я насчет школы Ёсицунэ Симмэй… — проговорил он.

Так называлась школа, где Сакаэ раньше изучал искусство владения мечом. Надо сказать, что в любом искусстве то, что выучил в самом начале, хочешь не хочешь обычно помнится лучше всего — вот почему влияние этой неизвестной школы Сакаэ было значительным. Окунодзё разузнал о ней у своего знакомого, самурая из Кага.

— Основал школу глава полицейской управы клана, по имени Намбо Тадзаэмон — прекрасный фехтовальщик. У него было много почитателей и учеников.

Школа была провинциальная, но явно процветающая.

— Так эта школа и в самом деле одна из киотоских?

Если название школ начиналось со слова «Ёсицунэ» или «Курама», можно было почти с уверенностью сказать, что они брали начало в одной из восьми киотоских школ. Однако в них отсутствовала изысканность Киото; стиль был довольно агрессивный, с прыжками и скачками.

— Совершенно верно. Но похоже, к ней добавили особенности школы Синкагэ и назвали Ёсицунэ Симмэй. К примеру, одна из позиций тати называется Энби, «круговая защита» — это, очевидно, слово «Энби» школы Синкагэ, только там оно пишется другими иероглифами и означает «взлет ласточки».

Скорее всего, так оно и было. Искусство владения мечом было уже разработано настолько подробно, что, начиная с определенного момента, «новая» школа могла появиться лишь за счет соединения старых элементов.

— Тренировки там тяжелые, и в течение многих лет ученики не занимаются ничем, кроме ударов в голову противника, причем без защиты лица и рук. Мечи у них из молодого бамбука в три сяку с лишним, на конце вырезан знак «десять»,[189] меч убирается в чехол из красной кожи.

— Лицо и руки открыты? — переспросил Тору. Тяжелые тренировки для него были не в новинку, но обычно голову учеников защищал специальный толстый покров или маска, похожая на корзинку из бамбука. — И что же, они там обходятся без ранений?

— Нет, бывает, что и ранят друг друга. Если кому-нибудь лоб до крови разобьют, сразу подбегает тот, кто в этот момент не занят, и накладывает повязку. А учитель прежде всех об этом узнает. Бывало, укажет: «Поранил!», и кто-нибудь сразу кидается перевязывать, кровь уже потом проступает.

— Ну и ну… — проговорил Тору. Перед глазами встала сцена деревенской школы, где учитель сосредоточенно работает вместе с учениками.

— И какие у них степени?

— Проще и быть не может. Степеней всего три — энби, накадори и мэнкё. Да только и первую степень, энби, дают немногим, учеников с накадори можно на пальцах пересчитать, а мэнкё почти нет.

— Строго. Значит, до мастера так просто не добраться.

— Совершенно верно. По правде говоря, выше всего у них ценится правильная траектория меча и быстрота удара. Скорее всего, им не так важно, как принимается и парируется выпад.

— Все ясно.

Сакаэ именно так и действовал. Если исходить из стиля той школы, где он прежде учился, его, пожалуй, можно было понять.

— Однако, когда оказываешься лицом к лицу с настоящим врагом, дело другое. Враг ведь не кукла — он самые разные приемы в ход пустит. Чем же они отвечают?

— У них есть тайный прием.

— Как называется?

— Рёга, — ответил Окунодзё и объяснил иероглифы: «Дракон» и «Клык».

— Клыки Дракона, выходит? Впервые слышу про такой прием.

— С вашего позволения, я тоже.

— И в чем же он состоит?

— В подробностях я не знаю, но, кажется, меч держат в правой руке, левую подставляют под удар и, таким образом, побеждают.

— Да, узнаю киотоский стиль, — кивнул Тору. От «Ёсицунэ» до «Курама» приемы во всех киотоских школах примерно одинаковые. Идея в том, чтобы дать противнику возможность ударить по подставленной левой руке — своего рода приманке — и победить ответным ударом. Другими словами, пожертвовать рукой.

— Однако непонятно, почему прием этот называется «Клыки Дракона».

— Действительно непонятно. — Окунодзё слегка склонил голову. — Так или иначе, в школе Ёсицунэ Симмэйрю есть такой тайный прием, «Клыки Дракона».

— И теперь насчет Тогаси Сакаэ, — сказал Окунодзё. Тору попросил его разузнать и о Сакаэ.

— Отца его зовут Дзиросабуро, и он был одним из лучших в этой школе. Ему оставалось совсем немного до высшей степени, мэнкё, и, говорят, он был сильнейшим среди телохранителей кати.

— И что-то случилось, верно? Его зарубили?

— Именно, — проговорил Окунодзё и рассказал следующую историю.

Однажды, когда Дзиросабуро вернулся в свой клан в Кага, там как раз собирались казнить одного разбойника, и было решено привести его на эшафот для тамэсигири,[190] испытания нового меча. Заказчиком был один из знатных советников клана, который незадолго до этого приобрел меч, только что выкованный знаменитым мастером, самим Мусаси Ясуцугу, и желал испробовать его остроту.

Проверка меча была поручена двоим — Дзиросабуро и Мива Кадзаэмон, который также служил в кати. Дзиросабуро превосходным ударом разрубил тело по линии итинодо, то есть поперек груди, пониже подмышек. Его меч рассек тело пополам и вонзился в пол эшафота. А вот когда Мива рубил тело по линии нинодо, то есть поперек бедер, то меч у него застрял на полдороге. Вообще-то когда испытывают меч, то вовсе не имеют в виду состязание в мастерстве. Однако при этом всегда выясняется, кто силен, а кто слаб. Другими словами, стало очевидно, что меч наточен хорошо, но заодно стало понятно, что Дзиросабуро куда лучше владеет мечом, чем Мива.

Дзиросабуро было тогда тридцать пять, Мива — старше на год. Видно, в нем так силен был дух соперничества, что он от избытка переживаний не смог нанести точный удар.

— Хотел покрасоваться, да перестарался, — сказал он тогда с натянутой улыбкой.

— Казалось, ничего особенного не произошло. Но однажды Дзиросабуро привелось сопровождать даймё,[191] направлявшегося в Эдо на санкин. Когда процессия находилась между Оивакэ и Каруидзава, Дзиросабуро вдруг потеряли из виду. Потом его нашли мертвым со следами ран от меча у подножия перевала Усуи. По-видимому, он был убит в схватке — его пальцы крепко сжимали обнаженный меч.

Один человек видел, как это произошло. По его словам, Дзиросабуро вошел в рощу вместе с одним ронином.[192] Ронин вдруг обнажил меч и напал на Дзиросабуро, который, видимо, не стал биться всерьез и лишь отражал удары противника. Настолько явной была разница в их мастерстве.

Видел это деревенский староста, который часто приходил на заставу Усуи и поэтому в какой-то мере в искусстве Кэндо разбирался. Он как раз гадал, чем же все это кончится, когда вдруг из тени деревьев появился еще один ронин и, обнажив меч, неожиданным предательским ударом рассек Дзиросабуро бок. Тот обернулся, и ронин разрубил его спереди, сверху вниз.

Мива в той процессии не было. Вполне вероятно, что это он нанял ронинов, чтобы расквитаться за прошлую обиду. Доказательств не оказалось, но многие в этом не сомневались.

Так или иначе, у семьи Дзиросабуро отняли родовое имя. Причиной было не столько то, что он запятнал себя ссорой с неизвестным ронином, сколько то, что самовольно оставил процессию…

— Ах, вот оно как… — Тору несколько раз кивнул. Нечто подобное он и предполагал. И вопрос Сакаэ, что будет, когда научишься владеть мечом, теперь показался ему вполне простительным. — Понял. Если узнаешь что-то еще, оповести меня.

— Слушаюсь. Однако позвольте спросить, какие у вас планы насчет этого молодого человека, Сакаэ?

— Никаких. Ничего особенного я с ним делать не собираюсь. Уж не знаю почему, но он меня занимает.

Тору слегка улыбнулся.

Несколько дней спустя неожиданно пришел Сакаэ. В руках у него был сверток — сушеная хурма, завернутая в солому.

— Это вам, — проговорил он и неловко протянул сверток Тору.

— О! Ну и ну… — Тору с недоумением взглянул на юношу: с чего это он вдруг?

Сам он в это время занимался боярышником сандзаси в цветочном горшке. Присев на дощатый пол веранды, он поставил горшок рядом с собой.

— Иди сюда, садись.

— Слушаюсь.

Сакаэ, не церемонясь, присел рядом. От его тонкой белой шеи пониже затылка пахнуло кисло-сладким запахом.

— Эта хурма поспела возле нашего дома. Прошу угоститься, — начал он с обычного приветствия.

— Тебе самому пришло в голову принести хурму?

— Нет, матери. Она и сушила ее.

— Так я и думал.

Тору стало смешно — парень говорил все без утайки.

— Вот видишь, мать — любая мать и в любое время — только и думает что о своем ребенке. Я с радостью принимаю ее подарок и хочу тем самым выразить уважение к ней и ее заботливому сердцу.

— Вы так полагаете?

В тоне Сакаэ послышался легкий протест.

— Ты разве не вдвоем с матерью живешь?

— Именно так.

— И что же, не знаешь, что у нее на душе?

Сакаэ промолчал.

— Меня тоже воспитали женские руки. Но моя мать была человек сильного характера. Всегда сердилась на меня — во что бы то ни стало хотела, чтобы я прославил имя нашего самурайского рода. Твоя мать разве не такая же? Ведь она тоже, я думаю, стремилась воспитать тебя так, чтобы ваш род смог вернуться в сословие самураев?

— Вовсе нет.

— Ты просто не знаешь об этом. Я слышал, что отец твой принял нежданную смерть, верно? Твоя мать наверняка больше всего желает отомстить за его гибель и восстановить родовое имя.

— Моя мать не желает ничего подобного. Жизнь самураев ей давно уже опостылела. Ей хочется, чтобы я по возможности работал в поле, женился бы, как положено, на хорошей местной девушке и чтобы жили мы тихо и спокойно.

Тору невольно выпятил губу. Он совершенно оторопел.

— Ну что же, это тоже жизнь. Ее ведь можно прожить по-разному — в этом нет ничего плохого. Но тогда зачем же ты ходишь в школу и так усердно изучаешь искусство владения мечом?

— Чтобы укрепить ноги и поясницу.

— И зачем же?

— Я точно не знаю, но слышал, что есть люди, которые хотят меня убить.

— Тот же ронин, который убил твоего отца?

— Вполне возможно.

— Одной силой здесь не обойдешься. Нужно поскорее технику изучить, разве нет? Если что случится — как ты ответишь?

— У меня тайный прием есть.

— Все ясно. Так я и думал, — проговорил Тору. — Этот прием — тати, называемый «Клыки Дракона», верно?

— Да.

— И в чем он состоит?

— Это прием тайный, рассказывать о нем я не могу никому, даже вам, своему учителю.

— Правильно сказал. Больше спрашивать не стану. Однако, если ты просто хочешь укрепить свое тело, тебе ведь не обязательно заниматься у меня, в Наканиси, а?

— Нет, обязательно.

— Почему же?

— Только в Наканиси я могу встречаться с вами, учитель.

Прозвучало это очень лестно. Кажется, он и в самом деле хотел выразить Тору свою искреннюю приязнь.

— Почему же именно со мной?

— Вы, учитель, с вашим обычным мечом смогли справиться с господином Оиси, у которого был длинный меч.

— Ну и что?

— Говорят, человек, который хочет со мной разделаться, тоже славится своим умением обращаться с длинным мечом.

— Но я никогда не учил тебя технике боя с таким противником. Да ты никогда и не просил меня об этом.

— Это не обязательно. Мне более чем достаточно того, что я имею честь видеть рядом такого учителя, который победил противника с длинным мечом.

Опять слова его прозвучали весьма лестно. Прежде он не бывал столь почтительным…

— У меня ведь есть тайный прием, — снова повторил Сакаэ.

То есть в технике он не нуждался — будь то Итторю или Тэнсин итторю, разницы для него не существовало.

— Выходит, я для тебя не более чем пустая форма, образ? Больше тебе от меня ничего не нужно?

— Именно так.

Тору вдруг стало смешно. Сначала этот молодой человек привлек его своей искренностью, потом вызвал раздражение, теперь же, в конце концов, все происходящее показалось ему комичным.

Тору говорил с ним всего второй раз, ему никогда раньше не приходилось встречаться со столь странным человеком. В Сакаэ, пожалуй, было даже что-то неприятное, ты словно бы касался чего-то скользкого, вроде мокрицы.

— Это боярышник, — проговорил Тору, меняя тему, и показал пальцем на цветочный горшок. — Из плодов его делают лекарство для желудка. Нельзя сказать, что цветы эти красивы, хотя вполне симпатичные. Шипы, однако, неприятны. Впрочем, я все равно ухаживаю за ним, как могу.

Тору намекал на Сакаэ, когда сказал о шипах, но понял ли юноша этот намек?

— Как-нибудь покажи мне свои «Клыки Дракона», хорошо?

Сакаэ ничего на это не ответил, молча откланялся и ушел. У Тору остался все тот же, трудно объяснимый осадок.

Внезапно все переменилось.

Когда, закончив занятия в школе Наканиси, Тору вернулся домой, там его уже поджидал Окунодзё, сразу выпаливший скороговоркой:

— Только что появились двое, выглядят как ронины. Тору и без уточнений сразу понял, что речь идет о паре, разделавшейся с отцом Сакаэ.

— И?

— Они спрашивали, где найти Тогаси Сакаэ.

— Вот оно что…

Тут было над чем призадуматься. Сакаэ оказался прав: ронины искали его, искали, чтобы убить. Скорее всего, их подкупил тот человек по имени Мива — опасаясь мести Сакаэ, он решил нанести удар первым.

Скорее всего, они разузнали, что Сакаэ проходит обучение в школе Наканиси и что учит его Тору — один из сильнейших мастеров меча того времени. Сакаэ приходил домой к Тору всего один раз и вовсе не был его личным учеником, но если эти люди пристально следили за молодым человеком, они вполне могли прийти к заключению, что обучает его именно Тору.

Однако они не могли не знать, кто такой Тору. Что же это за люди, столь бесстрашно вторгшиеся на его территорию? Либо они опрометчивы, либо — непревзойденные мастера, скрывающие свои таланты от мира.

— Ты спросил, как их зовут?

— Да.

— И как же?

— Разрешите сказать все как было?

— Пожалуйста.

— Один из них молчал, второй же назвал себя Цукахара Бокудэн.[193]

Глаза Тору блеснули. Пришел к нему и называет себя Бокудэн. Что это, как не насмешка и вызов?

— Как они выглядели?

— Насчет того, который молчал, судить трудно, но второй, тот, что притязает на имя Бокудэн, похоже, крепкий. Меч у него длинный и с длинной рукояткой. Судя по осанке и тому, как он носит меч, я бы с уверенностью сказал, что он — настоящий мастер иаи.

— Ну да, конечно же… Иаи…

Как известно, искусство иаи всегда противопоставлялось боевому соперничеству татиаи. В иаи победа и поражение решались в один миг, — меч молниеносным движением вырывали из ножен. Ученик тренировался против воображаемого противника, и когда достигал определенного уровня, ему начинало казаться, что он может одолеть любого противника. Наверняка и тот смельчак, который именовал себя Бокудэн, не сомневался, что сможет справиться даже с таким мастером, как Тору, одним ударом меча, мгновенно освобожденного из ножен.

— Может быть, я скажу лишнее… — начал Окунодзё.

— Слушаю тебя!

— Говорят, что тот господин — отец Сакаэ имел большое состояние, хотя держал это в тайне ото всех. Как говорят, он получал немалые взятки от уборщиков[194] клана Кага. По слухам, Мива не столько хотел отомстить за обиду, полученную во время тамэсигири, проверки меча на прочность, сколько желал получить его место, то есть место надзирателя над уборщиками.

— Об этом говорить не будем. Люди бывают разные и живут по-разному. Это мы думаем лишь о жизни и смерти, о победах и поражениях.

— Именно так. А позволено ли мне спросить, что вы теперь намерены предпринять?

— Ничего. Тот, кто болтает о великом учителе Бокудэн, должен умереть. Однако не от моей руки. Его убьет Сакаэ.

— Вы думаете, он справится?

— Так у него же есть этот тайный прием, «Клыки Дракона», разве нет?

— Но ведь никто даже не знает, в чем он состоит.

— Потому-то он и тайный, — бросил Тору. Но все же велел Окунодзё вместе с несколькими другими учениками из своей школы день и ночь не спускать глаз с дома Сакаэ.

— Не думай, что я защищаю Сакаэ. Однако нельзя допустить, чтобы что-то произошло с его матерью, — добавил Тору.

Впрочем, все равно получалось, что защищал он и Сакаэ. Хотя помогать ему не собирался — просто если дело дойдет до сражения, Тору хотел бы дать обоим противникам возможность сразиться честно и без помех.

— Я тоже буду присматривать за ним время от времени.

— Да что вы говорите… — сказал Окунодзё, словно бы забавляясь. — Однако странного молодого человека нам приходится выручать.

— Да уж, история более чем странная. И физиономия у него противная…

— В самом деле?

Казалось, Окунодзё хочет сказать — «а по-моему, наоборот, он вам милее всех».

Тору приказал держать под наблюдением и окрестности школы Наканиси. В былые времена в школе, где преподавалось искусство владения мечом, окошки мусямадо[195] проделывали высоко, чтобы снаружи нельзя было увидеть, как ведутся занятия. Таким образом держали в тайне секретные приемы, составляющие основу мастерства школы.

В последнее время, однако, окна стали делать низко, чтобы любой мог заглянуть внутрь. Теперь важнее казалось не держать искусство в тайне, а сделать его достоянием публики.

На самом деле и прятать-то было нечего. Как только обучение стало общедоступным, оказалось, что собственный секрет можно обнаружить повсюду. Стали возможны и состязания между учениками разных школ. Искусство владения мечом процветало. Сейчас, однако, речь шла о другом. Лазутчиков с преступными намерениями впускать было нельзя.

Тем временем в праздник третьего марта решено было провести в школе Наканиси соревнования между двумя командами — Алой и Белой. Дело обычное, но Тору представилась еще одна возможность оценить способности Сакаэ. Ему было интересно посмотреть, как поведет себя в настоящей схватке юноша, который на тренировках бил лишь по бамбуковой маске партнера, а кроме того, Тору ждал, не использует ли он свой тайный прием — «Клыки Дракона».

Однако Сакаэ вел себя как обычно. Каждый раз он вставал с места, легкой походкой выходил к противнику и наносил свои неизменные удары в защитную маску. Удары были резкие, сыпались один за другим. Только противник отразит его атаку, как тут же следует очередной удар в маску — и противник побежден.

В то время соревнования состояли из десяти схваток. Сакаэ выиграл все десять. При этом у него лишь слегка раскраснелось лицо под защитной маской, казалось, он даже не вспотел.

— Кто этот юноша? — изумленно спросил у Тору владелец школы, Наканиси Тюбэй Танэцугу.

— Иногда попадаются такие вот люди.

— Я и не знал, что у нас есть такой ученик. Надо ему ступень какую-нибудь дать, что вы на это скажете?

В школе Наканиси, следуя правилам школы Итто, учение начинали со ступени Кодати, следом шла Хабики, а до последней, то есть диплома инструктора, было еще восемь ступеней. И вот владелец захотел присвоить Сакаэ одну из них, но Тору возразил:

— Я прошу вас еще немного подождать. Таким, как он, это может быть не так уж и приятно.

Таково было веское мнение старшего учителя школы.

— Вы так считаете, да?.. — Пораженный Тюбэй все всматривался в Сакаэ.

Раньше он его почти не замечал.

Окунодзё, не жалея ног, ходил повсюду и выспрашивал все, что можно. Прежде всего — о человеке, назвавшем себя Цукахара Бокудэн. И вот что ему удалось узнать:

— Зовут его Сатакэ Хандзабуро. В прошлом он был самураем и состоял на службе у клана Мито. Он в совершенстве изучил искусство фехтования на мечах школы Бугё, потом, говорят, зарубил кого-то и скрылся.

Школу Бугё основал в Мито Вада Хэйскэ, который до этого изучал Кэндо в школе Тамия. Был он своего рода гением — протыкал своим длинным мечом глаз летящему мотыльку и разрубал пополам выкованный из железа шлем «южных варваров». Кончил он тем, что убил человека, был признан виновным и сделал харакири, однако его тактика Кэндо была разработана для настоящего боя и отличалась подлинным мастерством.

Здешний пришелец был мастер как раз такой школы. Тору казалось, что он где-то слышал это имя, но сейчас ему это было не так уж и важно. Главное, что этот человек злоумышлял против Сакаэ.

И для Сакаэ, пусть даже он и победил в десяти схватках, противник этот был опасен. Предстояло ведь не фехтование на бамбуковых мечах. Стальное лезвие взлетит из ножен с ужасающей стремительностью. Быть может, и тайный прием «Клыки Дракона», в чем бы он ни состоял, окажется бесполезным перед ошеломляющим приемом обнажения меча.

Окунодзё разузнал и о пресловутом приеме «Клыки Дракона». Вернее, о предании, с ним связанном.

…В клане Курода провинции Тикудзэн состоял некогда один самурай по имени Ногути Кадзунари. Он не раз отличался на полях сражений. Однажды, состязаясь с одним мастером, странствовавшим по стране в поисках интересного противника, чтобы совершенствовать свое искусство, Ногути выставил левую руку, отразил ею удар бамбукового меча противника и нанес удар своим мечом, который держал правой.

— Нет такого приема, чтобы рукой меч отражать, — рассердился тот мастер, но Ногути в ответ ему сказал:

— А в моей школе это обычное дело, — и показал ему нарукавник котэ, который он обычно использовал. На нем виднелись следы от бесчисленных ударов меча. Он вшил в свои полотняные котэ железные полосы и использовал этот прием во многих сражениях.

— Вот это он и есть, тот прием, — проговорил Окунодзё. Так ему объяснил человек, понимающий в искусстве школы Ёсицунэ Симмэй.

Еще Окунодзё рассказал, что шайка человека по имени Бокудэн, он же Сатакэ Хандзабуро, увеличилась. Они уже дважды приходили смотреть на жилище Сакаэ, в первый раз пришли втроем, а во второй уже впятером.

— Может быть, нам тоже прибавить людей? — спросил Окунодзё с тревогой в голосе.

— Не нужно — это же не война. Но я, пожалуй, тоже присоединюсь к дозору, — проговорил Тору и незамедлительно направился к дому Сакаэ, жившему в Итабаси. Дом стоял неподалеку от загородной усадьбы даймё провинции Кага, со всех сторон окружал его смешанный лес, которому не было видно конца. Тору вместе с Окунодзё спрятались в тени деревьев.

Хотя небо третьей луны года было безоблачно, все же с наступлением вечера задувал довольно холодный ветер. Откуда-то донесся смех, и из дома вышла молодая крестьянка. Наверное, живет неподалеку. Была она загорелой дочерна, но хороша собой, с правильными чертами лица.

— Это и есть девица, которая приглянулась Сакаэ. Или, лучше сказать, приглянулась его матери? — прошептал Окунодзё.

Тору и без дальнейших расспросов мог представить себе, как обстояло дело. То есть девушку выбрала именно мать. Видно, она и вправду не желала жить жизнью знати и предпочитала спокойное, пусть даже крестьянское, существование.

Затем показалась еще одна женщина.

— Это мать, — проговорил Окунодзё.

Тору понял это и без его пояснений. Мать Сакаэ выглядела на удивление молодо и была очень красива, но, главное, Тору поразило то, как беспечно она улыбалась. Она была совсем не похожа на его собственную мать — та была строга, требовательна и всегда чем-то озабочена.

Вот и такие, оказывается, бывают… Наверно, мать и знать не знает, что ее сыну сейчас грозит опасность.

Мать и девушка, рассмеявшись на прощание, расстались. В следующую секунду девушка побежала куда-то, она словно летела. Из рощи, навстречу ей, вдруг показался Сакаэ. В один миг очутившись рядом, они вместе вошли под сень деревьев.

— Они всегда вот так…

— Кажется, влюблены друг в друга…

— Совершенно верно.

— А меч все же при нем…

— Мы же ему строго наказали…

— Однако… — проговорил Тору и запнулся. Перед его глазами была такая же семья, как у него самого, семья из матери и сына — однако в его воспоминаниях столь отрадных картин не сыскать. И подходящих к случаю слов тоже не нашлось.

На следующий день, закончив уроки в школе Наканиси, Тору напрямик отправился к роще в Итабаси. Сердце билось в тревожном предчувствии, и впрямь, в роще его встретил Окунодзё.

— Думаю, ронины должны явиться не сегодня-завтра, — прошептал он. — Дозорные видели нескольких подозрительных типов.

— Вполне может быть.

— Что будем делать?

— Надо заманить их как можно дальше от дома и прикончить всех, кроме этого «учителя Бокудэна». И чтобы мать не увидела кровавую сцену.

— Слушаюсь.

Широкие рукава Окунодзё уже были подвязаны с помощью длинных шнурков тасуки, еще двое учеников тоже подвязали рукава и опустили рукоятки мечей так, чтобы их легко было выхватить.

Долгий весенний день кончился. Солнце зашло, и в небе засветилась тусклая луна.

— Вот они, — проговорил Окунодзё и встал. Завиднелись тени человек семи-восьми. Они даже и не пытались скрыться от людских глаз. Возможно, были и под хмельком — к дому они подошли, громко переговариваясь, и стали пригоршнями бросать камни в двери. Держались при этом грубо, разнузданно — как есть разбойники. Один из них, с длинным изогнутым мечом у пояса, ростом несколько выше остальных, стоял, сложив руки. Скорее всего, это и был Бокудэн, то есть Сатакэ Хандзабуро. Прошло две-три секунды, дверь вдруг распахнулась и наружу выскочил Сакаэ. Меч его уже был обнажен, и он своим излюбленным способом ударов в голову быстро расправился с тремя противниками.

Все произошло молниеносно. Это был совсем другой Сакаэ, не похожий на того, кто молча трудился над упражнениями утикоми. Затем он бегом бросился в рощу. Казалось, он хотел, чтобы схватка произошла как можно дальше от дома.

Окунодзё и его люди побежали следом. Рубя противников мечом и валя их наземь, они догнали Сакаэ и увидели, что он стоит на небольшой поляне, лицом к лицу с Хандзабуро. Спутников последнего уже нигде не было видно, и теперь противостояли только они двое. Их разделяло не больше трех кэн. Впрочем, для поединка многовато; Хандзабуро стоял в прежней позе, все так же скрестив руки.

К ним медленно подошел Тору.

— Вот и знаменитости пожаловали, — невозмутимо проговорил Хандзабуро, не спуская глаз с Сакаэ. Даже в присутствии столь многих сторонников Сакаэ он был совершенно спокоен. Неудивительно, подумал Тору, что и Сакаэ тоже медлит.

— Учитель Бокудэн! Знайте, никто вмешиваться не будет, — обратился Тору к Хандзабуро, а Сакаэ приказал: — Собери всю силу в Кикай тандэн! — Это была основа техники Рэнтанхо, и Тору только сейчас вдруг пришло в голову применить ее. Он не знал, услышал ли его противник, но тень юноши легко скользнула вперед, выходя в лунный свет. Хандзабуро пригнулся и взялся за меч. Схватка должна была решиться за миг. Все затаили дыхание.

Сакаэ взял меч в правую руку и выставил левую вперед. В ту же секунду блеснул меч Хандзабуро. Он прочертил в воздухе сверкающую ось, и казалось, вот-вот разрубит Сакаэ пополам, подбросив его снизу вверх.

Однако сверкающая ось замерла на полпути. Левая рука Сакаэ задержала меч. В ту же секунду правой своей рукой с занесенным мечом Сакаэ снес голову Хандзабуро.

Кровь хлынула с невероятной силой. Хандзабуро упал.

Сакаэ тоже мешком опустился на землю.

— Великолепно.

Тору подбежал к нему и обнял за плечи. Его ладоням передалась легкая дрожь, охватившая юношу. Сквозь запах крови Тору различил чистый запах Сакаэ.

И тут юноша сделал знак, показывая подбородком вперёд. На земле вокруг него было разбросано что-то белое.

— Вот, ваше превосходительство, это и есть «Клыки Дракона». — Сакаэ впервые заговорил с Тору учтивым языком благородных самураев. Перед ним лежали его собственные белые пальцы, которые отсек меч противника, когда Сакаэ схватился за лезвие рукой.

— Вы совершенно правы, милостивый государь мой, это очень похоже на Клыки Дракона.

Некоторое время Тору не мог оторвать глаз от того, что в тусклом лунном свете, казалось, и не могло быть ничем иным, как Клыками Дракона.