Леша растерялся. Чуть не четверть часа он с жаром объяснял суть дела, а сейчас заметил, что ребята почти и не слушают его.

Он потеребил концы пионерского галстука и не совсем уверенно спросил:

— Понятно?

Никто не ответил.

— Играли ведь уже в такую географическую игру… Помните, на Южный полюс путешествовали?

— В том-то и дело, что играли! — Эдик Голубев крикнул это громко, на весь класс.

Эдик, конечно, известный бузотер и критикан, на него угодить трудно. Но сейчас… Сейчас он прав: скучно повторять ту же самую игру, в которую играли в первом полугодии. Правда, тогда «путешествовали» на Южный полюс, а сейчас предстоит «путешествие» по Уралу, но все равно — опять будут доклады, опять дневники, опять фотографии, вырезанные из газет…

Обычно, если что-нибудь не нравится, ребята шумят, спорят, стараясь перекричать друг друга. Сегодня же си дели молча, словно им все на свете надоело.

«Уж лучше спорили бы, что ли», — подумал Леша.

И тут вдруг, ни к селу ни к городу, Люда Бояршинова задумчиво произнесла:

— А вы знаете, ребята, нынче по нашей улице в полтора раза больше машин ходит, чем в прошлом году…

Все головы повернулись к ней. Леша от удивления даже рот открыл. Что такое? При чем тут машины?

Первым пришел в себя Эдик.

— Вот тебе и раз! — сказал он. — Ты, что же, на машинах, что ли, путешествовать предлагаешь?

— Ничего я не предлагаю, — пожала плечами Люда.

— А откуда ты знаешь, что в полтора раза? — спросил Леша. — Ты что, считала их?

Но Люда не сдавалась. Она слегка покраснела, глаза у нее заблестели, руки крепко уцепились за приподнятую крышку парты.

— Считала, — упрямо ответила она. И, видя, что многие не верят, стала рассказывать.

— Я в прошлом году вон как русского боялась. Все думала, что двойку на экзамене получу. Вот и загадала один раз: если встретится мне по дороге в школу тридцать три машины, тогда сдам экзамен, если нет — не сдам. Ну, насчитала всего семнадцать штук. А на другой день опять, потом опять. Только тридцать три ни разу не вышло. Конечно, глупо все это. Экзамен-то я и так на четверку сдала.

Эдик начал догадываться, в чем дело. Поэтому он ехидно ввернул:

— Нынче, значит, опять считала? Продолжение бабушкиных сказок. Я знаю, нынче ты не на русский, ты на физкультуру загадывала! У тебя ведь того, координация.

Громкий смех заглушил его слова. Все ведь знали, что у Люды не ладилось с гимнастикой. Еще вчера смеялись, наблюдая, как она делала вольные упражнения: казалось, что руки и ноги у Люды не свои и поступают, как им заблагорассудится. Николай Иванович сказал тогда что у нее пониженная координация движений.

— У тебя в голове координации не хватает! — рассердилась Люда. — Вот и мелешь все, что на язык попадет.

Обиженно отвернувшись к окну, она замолчала.

Леша попытался навести порядок. Но случай с Людой словно встряхнул ребят. Со всех сторон полетели выкрики:

— Надоело!

— Играли уже!

— Новое что-нибудь придумать надо!

Покрывая весь этот гвалт, с задней парты донесся громкий голос Эдика:

— Разрешите, товарищ председатель?

Он, Эдик, это умеет: изысканно вежливо попросит слово, выступит с блеском, а потом отправится обратно на свою парту и будет подзуживать всех, острить, громко смеяться, мешать всему классу.

Леша и на этот раз ждал какого-нибудь подвоха, однако закричал громко:

— Тише вы, Голубев имеет слово!

— У меня есть вопрос, — начал Эдик. — Бояршиновой вопрос и вообще всем. По-че-му? Да, да, почему на нашей улице стало больше машин? — Он торжествующе оглядел класс и, помолчав с минуту, повторил: — Почему?

Было тихо. Волей-неволей каждый подумал: «А правда, почему стало больше?» Эдик подождал еще немного и заявил:

— Эх вы! Наблюдатели! Да строительство началось на углу Дачной. Сразу три больших дома строят. Вот и заходили самосвалы взад-вперед.

Все опять зашумели, засмеялись. Один Леша молчал. Внезапно возникшая мысль захлестнула его и, торопясь не упустить ее, он забарабанил кулаком по столу, сразу потеряв всю серьезность.

— Стойте, ребята! Это же интересно очень! Ведь мы о своей улице очень мало знаем!

Нет, ему определенно не везет! У других ребят такие интересные соседи. Просто завидно становится. У одного за стенкой архитектор живет. У другого во дворе — участник революции 1905 года. А у него… Леша с досады плюнул. Дорога из школы домой была сегодня что-то чересчур длинной.

На отрядном сборе решили, что каждый постарается узнать об улице, на которой он живет, как можно больше. А потом подготовят сообщения, оформят альбомы и проведут отрядный сбор «Наша улица». И еще решили об этом пока никому не говорить, а то идею обязательно перехватят.

Тайну, правда, сохранить не удалось. Уже на другой день старшая пионервожатая поймала Лешу в коридоре и стала допытываться, что вчера обсуждали на сборе. Он хотел вывернуться, но оказалось, что она уже все знает. Но и после этого идея — изучить свою улицу — не потеряла для ребят привлекательности. Главное — сами придумали, никто не подсказывал.

Подойдя к дому, Леша усмехнулся. Вспомнил свой вчерашний разговор с дворником, тетей Марусей. Он тогда попытался выяснить, сколько лет стоит этот двухэтажный деревянный дом, кто в нем раньше жил. Тетя Маруся взглянула на него так, словно Леша с ума сошел, а потом рассердилась.

— Дом не лошадь, — сказала она, — ему в зубы не заглянешь. Это лошади в рот поглядят и скажут, сколько ей лет. А кто раньше здесь жил, так рук-ног не оставил. Кто их знает. Люди, надо думать, жили.

На этом и кончился разговор. Леша еще раз внимательно посмотрел на дом и вдруг заметил такие вещи, которых раньше никогда не видел. Дом потемнел от времени, его облицовка, некогда окрашенная в желтый цвет, облупилась. По карнизу шло затейливое деревянное кружево. Одно из окон верхнего этажа было переделано из двери, значит, раньше там был балкон. Наличники окон также украшены деревянным кружевом, причем рисунок на верхних и нижних окнах не повторялся. Водосточные трубы сделаны в виде каких-то драконов с открытой пастью, на трубах виднелись почерневшие ажурные украшения. Видимо, этот дом когда-то был красивым, нарядным. Леше представилось вдруг, что летом здесь открывали окна верхнего этажа и из них доносилась музыка. Почему? Он и сам не знал, почему вдруг подумалось ему такое.

Еще раз оглядев дом, Леша шагнул в ворота. Нужно разузнать подробно, кто же все-таки живет вместе с ним в этом доме. Как это сделать, он еще не придумал. Ясно было одно: без разговоров с самими соседями не обойтись. «Сами расскажут о себе», — решил Леша, наконец. А вечером уже стучал в дверь соседней квартиры, где жил Сергей Всеволодович, пожилой, начинающий седеть мужчина с небольшими усиками. Про него Леша почти ничего не знал. Сергей Всеволодович никогда не разговаривал с ребятами и даже не всегда отвечал на приветствия. Леша решил сделать сначала неприятные визиты. Дома он несколько раз репетировал перед зеркалом, как постучит, как будет объяснять цель своего прихода. В зеркале отражался белоголовый мальчик с белым аккуратным воротничком. Недаром Эдик Голубев звал Лешу «типичным отличником». Наружность у Леши, действительно, была даже чересчур порядочная.

Однако, когда за дверью сначала послышались шаги, а затем на пороге появился Сергей Всеволодович, Леша растерялся и забыл все, что усвоил на репетициях перед зеркалом.

— Здравствуйте, — пролепетал он. — Я — мне… можно…

— Вы ко мне, молодой человек? — Сергей Всеволодович поднял брови.

Леша молча кивнул и громко проглотил слюну.

— Ну что ж, прошу.

В комнате сильно пахло табаком. В глаза прежде всего бросалось множество газет. Они беспорядочной грудой лежали на столе, несколько штук валялось на кровати. Кипы газет, пожелтевшие от времени, свешивали свои углы с книжного шкафа, за стеклом которого тускло поблескивали золотым тиснением переплеты солидных, толстых книг. Шкаф был старинный, темный, словно его очень долго коптили.

Сергей Всеволодович молча придвинул Леше стул и молча же стал набивать трубку, которую взял со стола. Пока он возился с трубкой, пока разжигал ее, попыхивая огоньком спички, Леша немного успокоился и огляделся. Хозяин не торопил его, ждал.

В молчании прошло несколько минут. Наконец, Леша набрался смелости.

— Сергей Всеволодович, — сказал он, я, в общем, мы… решили познакомиться с улицей…

Сергей Всеволодович удивленно поднял брови, но перебивать не стал. Леша понял, что выражается туманно, и поспешил пояснить.

— На сборе отряда решили, понимаете? А то мы даже толком не знаем, кто на нашей улице живет и чем она замечательна. А ведь у нас должно быть много интересного. Правда?

Сергей Всеволодович в ответ только неопределенно хмыкнул. Леша, между тем, продолжал:

— Я вот и пришел к вам. Может быть, вы тоже интересный человек. Правда?

Его собеседник с сомнением покачал головой и, наконец, заговорил:

— Ошиблись вы, молодой человек, — произнес он, затянулся, пустил струйку дыма к потолку. Затем добавил: — Ничего у меня интересного нет. Живу, работаю, как все.

Леша видел, что разговор не получается. Сергей Всеволодович молчал, а о чем говорить еще, Леша не знал. Посидев с минуту, он вздохнул, встал и сказал:

— Ну, раз ничего интересного нет, так я пойду.

— Пожалуйста.

Уже у двери, взявшись за ручку, Леша спросил:

— А почему у вас газет так много?

Сергей Всеволодович пожал плечами, слегка улыбнулся.

— Газет? — переспросил он. — Газет, действительно, много. Но ведь газета — вещь полезная, молодой человек. Лишней не будет.

Леша из этого объяснения ничего не понял. Однако он сделал серьезное лицо, понимающе кивнул головой и, попрощавшись, вышел.

Настроение, конечно, сразу упало. По плану, составленному Лешей, нужно было теперь идти к Музе Владимировне, которая жила в третьей квартире. Муза Владимировна славилась на весь квартал, как великая сплетница. Леша сразу представил, как она не даст ему рта раскрыть, все будет выспрашивать, что они кушали сегодня на завтрак, и не пьет ли папа за обедом рюмку водки. В отличие от Сергея Всеволодовича, эта соседка любила разговаривать с ребятами, считая их отличным источником информации. Только ребята не любили ее. Она вечно сюсюкала, была приторна и прилипчива, как несвежая ириска.

Леше стало казаться, что из всей этой затеи ничего не выйдет. С другой стороны — нельзя же прийти завтра в класс с такими результатами, верней, совсем без результатов. Нужно что-то придумать.

И тут Леша вспомнил о Павле Филипповиче. Павел Филиппович — пенсионер. Он с женой Анной Ильиничной занимает угловую комнату на втором этаже — одно окно во двор, другое — на улицу. У окна, которое выходит на улицу, стоит небольшой верстачок, а в простенке развешаны самые разнообразные инструменты.

Хозяина этой комнаты зимой чаще всего можно застать сидящим у верстачка. Павел Филиппович — мастер на все руки. Он и валенок подошьет, и кастрюлю запаяет, и плитку починит, и даже умеет делать спиннинговые удилища. Эти удилища он делает всегда с удовольствием, такие заказы выполняются без очереди. Дело в том, что сам Павел Филиппович — страстный рыболов. Забрав целый воз самых разнообразных удочек, он пропадает все лето на озерах. Летом его у верстака не застанешь. Зато зимой он трудится с утра до вечера, и нет у него отбоя от заказов — вся округа любит этого приветливого, всегда веселого старичка, да и работает он самым добросовестным образом.

Ребята обожали Павла Филипповича. Во-первых, он брал их с собой на рыбалки, а во-вторых, часто чинил им лыжи, точил и приклепывал коньки, мастерил садки и западенки для птичек. Своим умением он никогда не кичился и многих ребят научил делать полезные вещи.

У Леши дружба с Павлом Филипповичем завязалась после того, как они несколько раз ходили вместе на рыбалку. Павел Филиппович обучал Лешу хитрой рыбацкой науке, учил наблюдать природу. А Леша, отличаясь от других ребят тихим характером и выдержанностью, не лез купаться рядом с удочками, не засыпал по утрам, глядя на поплавки, и не отказывался от такой неприятной обязанности, как чистка рыбы.

Но, незадолго до начала занятий в школе, произошел случай, после которого Леша норовил не попадать соседу на глаза. Выпросился он с Павлом Филипповичем на одно озеро, которое находилось далеко от города и на которое сам Павел Филиппович выбирался лишь раз в год — уж больно хорошо там под осень окуни клевали.

Вперед шли целый день. Ночь Леша проспал как убитый. Днем же, когда стало пригревать солнце, отошел от берега, лег в траву и снова заснул. Кепка, лыжная куртка и ботинки остались на берегу возле удочек. Хватился Павел Филиппович своего спутника — нет его. Озеро пользовалось дурной славой: в нем утонуло несколько человек. Поэтому старик перепугался не на шутку. Битых два часа бегал он по берегу, пытался прощупать шестом дно, кричал, звал. В конце концов услышал Леша его призывы, проснулся. Ох и попало ему тогда от рассерженного старика! Расстроился Павел Филиппович, пошла рыбалка прахом. С тех пор и не заглядывал к нему Леша, стыдно было вспоминать все обидные и горькие слова, какие наговорил старик в сердцах.

Но сейчас ему очень захотелось посидеть на низеньком, обтянутом кожей чурбанчике, на который обычно усаживал Павел Филиппович своих юных гостей, посмотреть на его ловкие руки, услышать веселые стариковские прибаутки и негромкий смешок. А главное — хотелось, чтобы его выслушали, да не с усмешечкой, а серьезно, дали совет. В этом отношении Павел Филиппович был незаменимым собеседником. Он никогда не смеялся над ребячьими идеями, как бы фантастичны они ни были.

Не прошло и пяти минут, как Леша уже сидел на том самом чурбанчике, наблюдая, как ловко паяет Павел Филиппович кастрюлю. Закончив работу, он сдвинул на лоб очки в железной оправе, подмигнул Леше и спросил:

— Ну, что скажешь, Алеха-оха? Просто так старого навестить пришел, или дело завелось?

Леша все изложил по порядку, начиная со сбора и кончая своим неудачным посещением Сергея Всеволодовича. Пожаловался, что у них в доме, пожалуй, вообще интересных людей нет.

— Взять того же Сергея Всеволодовича, — ораторствовал Леша, — ничего у него нет замечательного. Он ведь бухгалтером работает, приход-расход… Только газет мною, а зачем — сам, наверное, не знает. Ну, что я о таком на сборе скажу? Чем он нашу улицу прославил?

Павел Филиппович слушал внимательно, только время от времени как-то неопределенно хмыкал, не поймешь: одобрял или сомневался.

Когда Леша, наконец, выговорился, оба помолчали, Старик явно собирался с мыслями. Он не торопясь продул мундштук, вставил в него половинку сигареты, закурил. После этого заговорил не так, как обычно, — шутливо, с прибаутками, а по-другому — негромко, будто раздумывая.

— Торопыга ты, Алеха-оха. Ты думаешь так. Приду, мол, я к человеку и спрошу: чем вы таким интересны и знамениты? А он тут же и выложит. Так, мол, и так, я есть знаменитый революционный деятель и беляков в гражданскую войну порубал видимо-невидимо. Ну, а ежели он такого не скажет, значит, и нечего с ним цацкаться — не интересный он. Так, что ли?

— Да нет, — промямлил Леша, — только ведь, Павел Филиппович, не все же люди одинаковы. Есть знаменитые, а есть и просто так…

— А я, по-твоему, какой? Знаменитый или просто так?

Леша не ожидал такого вопроса и не знал, что ответить. Действительно, как быть с Павлом Филипповичем? Можно его отнести к тем людям, которые украшают улицу, — к знаменитым? Но что он, собственно, сделал такого?

Павел Филиппович спросил:

— Чего покраснел? Стесняешься сказать: где, мол, тебе, старому, в знаменитости лезть. Ан нет, вот начну я сейчас хвастать, узнаешь тогда, на чем мир стоит.

Старик улыбнулся, похлопал Лешу по плечу.

— Беляков я не рубал, деятелем не был, но, промежду прочим, горжусь тем, что я рабочий. Всю жизнь рабочий. Да. Таких как я — миллионы. И все нашими руками сделано. Понял? Вот такими рабочими руками.

Леша невольно посмотрел на руки Павла Филипповича. Руки были морщинистые, с потемневшими ногтями, на первый взгляд неуклюжие. Но стоило им что-нибудь взять, как они, казалось, преображались, столько в них появлялось ловкости, точности, расчета. Смотреть, как работает Павел Филиппович, было для Леши большим удовольствием.

— Знаменитость, — передразнил Павел Филиппович Лешу. — Вот и разбери теперь, кто знаменитость, а кто нет. То-то, Алеха-оха. Кто работает хорошо, тот, брат, тоже знаменитость. Понял? Промежду прочим, Сергея Всеволодовича на работе сильно уважают. Я слыхал от людей. Живет, правда, нелюдимо. Так у него в войну два сына погибли и жена. А газет много держит, потому что он политикой интересуется, в кружке преподает. Кружки такие есть, там всякое международное положение изучают. Ты, стало быть, не торопись его в эти, как там, в незнаменитые, одним словом…

Сколько теперь было каждый день в классе разговоров! Олег Балашов рассказал, что познакомился с настоящим мастером спорта. У Ляли Колонковой дом скоро снесут, на его месте будут строить новый, большой. А у Сережи Чиркова во дворе до революции был конный обоз, и дровяники, оказывается, сделаны из бывших конюшен.

Новостей было так много, что Эдик Голубев окрестил всю эту шумиху «эпохой великих географических открытий». Впрочем, сам он тоже всем хвастал, что успел побеседовать с участником гражданской войны и что у них за забором сад самого знаменитого в городе мичуринца.

Сегодня случилось так, что после уроков Леша и Эдик вышли из школы вместе. Они редко вдвоем ходили домой, хотя и жили в одной стороне. Разговор зашел все о том же — о предстоящем сборе.

— Понимаешь, — говорил Эдик, — хочется что-нибудь здорово интересное откопать. Да вот людишки в нашем доме больше все какие-то серенькие живут. Я уже в соседний квартал собираюсь экспедицию организовать. Только там Людка Бояршинова живет, она обязательно шум поднимет. Скажет, что я у нее хлеб отбиваю.

Леше стало неприятно слушать болтовню Эдика. После разговора с Павлом Филипповичем он уже несколько дней внимательно присматривался к жильцам своего дома и каждый день открывал что-нибудь новое и очень интересное. Тайком от Павла Филипповича Анна Ильинична показала его портрет, который несли на майской демонстрации еще в годы первой пятилетки. Про Сергея Всеволодовича папа сказал, что это «очень интересный, знающий человек» и что он «лучший пропагандист в районе». За стенкой живет Коля Филимонов, молодой парень. Леша знал раньше только то, что Коля работает на заводе. А когда зашел к нему, то увидел на стенке две грамоты в аккуратных рамках. Оказывается, Коля член бригады содействия милиции и уже несколько раз выследил самых настоящих преступников.

Вот только про Музу Владимировну так ничего хорошего узнать и не удалось. К ней же идти Леше по-прежнему не хотелось…

Эдик продолжал разговаривать о своих планах. Он даже предложил Леше вместе сходить в соседний квартал. Они в это время подходили к Лешиному дому. Из ворот вышел Сергей Всеволодович и зашагал им навстречу. Леша поздоровался, Сергей Всеволодович в ответ поднес руку к шляпе. Когда он прошел, Эдик спросил:

— Это кто такой?

— У нас в доме живет, — сказал Леша, и добавил: — Бухгалтер.

— Бухгалтер? — Эдик презрительно поморщился. — Неинтересно.

— Вот и врешь, — с нажимом возразил Леша. — Он человек интересный. Он хороший человек. Понял?

Эдик в ответ только растерянно моргал.

Для того чтобы прогнать сон, нужно встать, встряхнуться. Санек знает это, но никак не может решиться. У костра тепло. Его неяркое пламя освещает составленные в кучу котелки.

Да, надо встать, подбросить в костер дров, походить, вдохнуть в себя ночную бодрящую прохладу. А вставать так не хочется!

Но вот Санек, наконец, решился. Опираясь на ружье, лежавшее до этого на коленях, он вдруг резким движением поднялся.

Там, где кончается небольшой, освещенный костром круг, сразу же начинается ночь. Июльская ночь с темно-синим бесконечным небом, с россыпями звезд, с беззвучным порханием зарниц на горизонте. Санек долго смотрит на эти зарницы, думает.

В противоположной стороне едва угадывается сияние городских огней. Чуть светлей там небо, будто именно там взойдет солнце. Километров пятнадцать, наверное, отошли от города. Санек вспоминает, как интересно рассказывал старичок, который водил их по камнерезной мастерской. Сколько там, оказывается, секретов всяких! А какие вазы делают камнерезы, какие фигурки!..

Санек улыбнулся. Вспомнилось, как старичок презрительно махнул на груду белых слоников: «Это так, дуракам на счастье! Счастье, слышь, приносят».

Старик еще долго что-то ворчал о «широпотребе», а потом показал ребятам свою последнюю, еще не оконченную работу — большой чернильный прибор, украшенный фигурами собак.

Ребята просто застонали от восторга. Собаки стояли и, казалось, разглядывали ребят.

— Такую вот вещь сработать — действительно счастье получишь, — сказал старичок, польщенный восхищением ребят. — Это не слонов штамповать.

Потом, когда тронулись в путь, только и разговоров было, что о камнерезах. Больше всего, конечно, собаки понравились. Настоящие лайки!

«Спит, наверное, старичок», — подумал Санек и опять улыбнулся.

Он еще раз посмотрел в сторону города, потом подошел к костру. Со всеми предосторожностями достал из кармашка брюк часы. На всю группу одни — беречь надо. На белом циферблате отчетливо видны черные линии стрелок. Два часа. Через полчаса его должен сменить Федька Мокрушин. Минут через пятнадцать нужно будет его будить.

Впрочем, Федьку, наверное, будить не придется. Не раз уже ребята удивлялись необъяснимой Федькиной способности — просыпаться в тот самый час, когда нужно. А Федька только посмеивается — эка невидаль!

Не успел Санек подумать об этом, как в палатке кто-то завозился, заворочался. Через минуту оттуда на четвереньках выполз Федька.

Не поднимаясь, он потряс головой, будто хотел отогнать от себя сон, широко зевнул и только после этого стал на колени.

— Караулишь? Сколько там на больших серебряных намотало? — бросил он, протирая глаза.

— Третий начался, — откликнулся Санек. — Ты, друг, что-то рано сегодня.

— Э-э, все равно, — махнул рукой, поднимаясь с колен, Федька. — Перед смертью не надышишься, перед вахтой не выспишься.

Еще раз зевнув, он с хрустом потянулся.

— Доставай будильник да иди дрыхни. — Федька шагнул к костру, уселся, поджав под себя ноги, и уставился на огонь бессмысленным, отсутствующим взглядом. Потом плюнул в костер и полез в карман.

— Эх, закурить, чтобы дома не журились!

На свет появилась измятая пачка папирос. Федька достал из костра прутик с обугленным концом, прикурил.

— Опять ты… — Санек укоризненно покачал головой.

Федька повел плечами, промолчал. Потом поднял глаза и, выпустив струйку дыма, проговорил:

— Тянет, Сань, понимаешь. Привык. Тут уж ничего не сделаешь…

— Врешь, — перебил его Санек. — Тряпка ты, и все! Подумаешь: тя-я-нет!

— Ладно, ладно, не гуди. Сказал ведь, что брошу. Только трудно сразу, я постепенно.

Федька взял валявшуюся на земле пачку папирос, стал засовывать ее в карман. Вдруг лицо его озарилось улыбкой. Улыбка у Федьки была хорошая, подкупающая. Загорелый, белозубый, с вьющимися темными волосами, он, когда улыбался, становился таким привлекательным, что нельзя было не улыбнуться ему в ответ.

Порывшись в кармане, Федька, наконец, что-то достал.

— Видал? — На открытой ладони лежал белый каменный слоник, одна сторона его розовела от пламени костра. — Талисман, ха-ха! Слоник на счастье…

Тут Федька осекся. Санек смотрел на него, вытянув шею и чуть пригнувшись, будто прыгнуть собрался. Улыбка сбежала с Федькиного лица. Только уголки губ остались чуть приподнятыми, отчего лицо стало жалким, безвольным, растерянным.

— Ты, ты… — Санек не мог оторвать глаз от слоника. Федька медленно сжал пальцы, потом быстрым движением сунул руку в карман, насупился.

— Так, значит, ты… Ах ты…

Федька молчал. Голова его опускалась все ниже, из-за спутанных волос не видно стало глаз. Не хотели ребята брать Федьку в поход. Застали его однажды в раздевалке, когда он шарил по чужим карманам…

Упросил ребят взять Федьку Санек. Нравился ему этот горячий, безалаберный мальчишка. Они не то, чтобы дружили, но разговаривали часто и с удовольствием. Уже в конце учебного года Федька начал ходить на занятия кружка туристов и сразу же обнаружил много талантов — умел чинить обувь, был всегда весел, на привалах работал за двоих. И все-таки холодок между ним и ребятами таял медленно. Если бы не авторитет его приятеля, считавшегося одним из основателей кружка, не бывать бы Федьке в походе.

Санек рассвирепел. Лицо покрылось красными пятнами, резко выступил крутой подбородок. Рука его невольно сжала ружье.

— Турист называется! Вот придем домой, матери расскажу… На что позарился… Да ты…

Федька что-то пробормотал, не поднимая головы, вдруг выдернул руку из кармана, замахнулся…

— Не смей! — Санек даже прикладом пристукнул. Он сразу успокоился, посуровел. — Ты… ты сейчас его обратно отнесешь. Понял?

Федька опустил руку, недоуменно посмотрел. Он хотел что-то возразить, но Санек перебил его, коротко бросив:

— Вышибем. Не отнесешь если…

Федька медленно поднялся. На секунду он представил, как ребята соберутся вокруг костра, как заговорят все разом… А потом… Потом приедешь один в поселок, проходу не будет. Дался ему этот слон…

А Санек уже деловито смотрел на часы.

— Сейчас пять минут третьего. Сегодня дневка у нас, никуда не уйдем. Часам к девяти вернешься.

Федька постоял, зябко повел плечами.

— Там… Там же нет никого… Ночь ведь…

— Ничего. Сторож должен быть. Сторожу отдашь.

Федька ничего не ответил, разом растаял в темноте. Слышно было, как он торопливо спустился с пригорка, громко хрустнула под ногой ветка. Потом все стихло. Только кузнечики неустанно заводили свою скрипучую однообразную песню.

Санек снова сел к костру. Спать ему уже не хотелось. Восточный край неба чуть побледнел. Ночь еще не кончилась. Но там, на востоке, уже чувствовалось зарождение нового дня. Медленно, исподволь надвигался он, теплый, светлый, солнечный день.

Поселок, где жил Мишка Буторин, называли по-старому — Косая слободка, или Балашиха.

Хорошо здесь летом. На тихих, заросших травой улицах можно целый день играть в городки, лапту или «гонять чижа». Приятно сбежать по крутому склону и нырнуть в Балашиху, которую, сказать по правде, местами и курица вброд перейдет. А еще лучше, стащив у матери бельевую корзину, ловить в прибрежной траве вьюнов — рыбешек величиной с мизинец.

Но все-таки для ребятишек Косой слободки любимое время года — зима. Миша Буторин, например, говорил: «Лето только тем и хорошо, что в школу ходить не надо».

Иногда, отказываясь от участия в играх, он забирался на самую высокую гору за Балашихой и подолгу смотрел на город. Там, за Косой слободкой, по прямым шумным улицам бежали трамваи и автомашины. И стоило только Мишке взглянуть на эту картину, прищурив глаза, как казалось, что пошел снег. Он укрывал улицы и горы, Балашиху и все падал, падал… Тогда Мишка переводил взгляд вправо, на синеватые стальные фермы нового трамплина.

Мишка отлично знал, что с трамплина можно прыгнуть чуть ли не на шестьдесят метров. Он ощутимо представлял себе, как запоет в ушах ветер, если скатиться с крутой эстакады. Мишка отправлялся к трамплину, ощупывал бетонный фундамент, нагретые солнцем фермы. После каждой такой прогулки мальчик приходил домой задумчивым…

Уже в середине ноября, когда склоны гор покрывались первым снегом, долина Балашихи оживала. Это место издавна считалось одним из лучших в стране для тренировок горнолыжников. На склонах возникали трассы слалома. У большого металлического трамплина карабкались по горе люди в ярких свитерах и шапочках с помпонами, с широкими лыжами на плечах. Среди них было немало известных мастеров спорта, чьи фотографии всю зиму не сходили со страниц газет и журналов.

Вслед за мастерами ребята бесстрашно скатывались с гор, прыгали с самодельных снежных трамплинов.

Давно среди лихого мальчишеского племени шел спор, кто прыгнет с большого трамплина.

Многие, не задумываясь, сделали бы это, но беда в том, что трамплин был огорожен и всех поднимающихся по лестницам наверх высматривал на редкость бдительный сторож, которого почему-то прозвали дедом Мазаем. Мальчишек, пытавшихся забраться туда хотя бы и без лыж, Мазай бесцеремонно ловил за ногу загнутым концом своей палки.

И все же Мишке удалось однажды перехитрить деда Мазая. Улучив момент, когда старик, закрывшись от ветра полой тулупа, прикуривал, Мишка незаметно юркнул на вторую площадку. Но Мазай поднял крик, и мальчик, оставив лыжи на площадке, без возражений спустился обратно. Удивленный таким послушанием, дед только слегка пожурил его.

— Ну куда, сорвиголова, лезешь? Ведь шею свернешь.

— Да я только посмотреть оттуда хочу, дедушка. Разрешите, пожалуйста.

— А ты летом залезь и посмотри, — насмешливо посоветовал Мазай.

— Да я ведь на прыжок хочу сверху хоть одним глазком посмотреть. Уж вы будьте добры.

Вежливость Мишки произвела на Мазая еще более неотразимое впечатление, и он сдался:

— Вот будет народу поменьше, пущу.

Не помня себя от радости, Мишка нагнул голову, чтобы скрыть лукавые искорки, замелькавшие в глазах, и терпеливо ждал почти час. Наконец, Мазай крикнул:

— Ну, лезь скорей, а то всю душу вымотал. Стоишь и стоишь. Только помни: первый и последний…

Но Мишка уже не слышал этих слов. Он, подхватив лыжи, взлетел до третьей площадки, прокрался на самый верх и притаился у барьера.

Кто-то замешкался перед прыжком, снял лыжу. В одно мгновение Мишка вскочил на свои лыжонки и с ходу ринулся вниз. Сзади испуганно крикнули: «Куда?» А Мишка, низко присев, уже приближался к столу отрыва, взмахнул руками, вытянул их вперед, точь-в-точь как прыгнувший за минуту до него мастер спорта. И хотя приземлился не так уж далеко, но точно, и упал только внизу.

Через пять минут, окруженный приятелями, с завистью поглядывавшими на него, он слушал издали, как бушевал дед Мазай.

— Я комендант трамплина! — выкрикивал он.

— Ну, это трудно сказать, кто из вас комендант, — под общий смех возразил ему один из спортсменов.

С этого дня и укрепилось за Мишкой Буториным прозвище — комендант трамплина.

Теперь Мишка боялся даже близко подходить к трамплину. Дед Мазай, завидя мальчишку, угрожающе махал палкой. Оставалось одно: как и прежде, прыгать с самодельного трамплина.

Однажды, когда Мишка наблюдал за прыжками взрослых, на его плечо легла чья-то рука в кожаной перчатке.

— Ну, как дела, комендант?

От неожиданности Мишка рванулся было в сторону, но услышал добродушный смех и обернулся.

Рядом стоял чемпион города по прыжкам с трамплина Анатолий Чудинов, высокий молодой человек. Он улыбался широко и спокойно.

— Что же ты испугался? Давай-ка лучше познакомимся, — сказал чемпион. — Я знаю, ты — Миша Буторин, а я…

— Анатоль Сергеич! — не дал договорить Чудинову Миша.

— Вот видишь, мы, оказывается, уже немножко знаем друг друга. Понравилось тебе с большого трамплина прыгать?

— Еще как! — У Мишки захватило дыхание, а зеленоватые с искорками глаза стали круглыми.

— Прыгнул ты, между прочим, неважно, а главное — проявил недисциплинированность. Так настоящие спортсмены не делают. Страшно небось было?

— Ни чуточки!

— Ну вот и неправда. — У глаз Чудинова собрались насмешливые морщинки. — Впрочем, я не об этом хотел с тобой поговорить. Хочешь научиться по-настоящему прыгать?

— С большого?!..

… Они пошли рядом, оживленно разговаривая, — высокий, худощавый тренер и казавшийся совсем маленьким «комендант трамплина».

2

У Мишки началась новая жизнь. Чудинов взял его в группу детской спортивной школы. Мишке выдали настоящие прыжковые лыжи с тремя желобками на покрытом зеленым лаком полозе. Тренер заботливо помог подобрать ботинки с двойной шнуровкой, на толстой подошве, проверил крепления. Мишка заявился домой в распахнутой шубенке, из-под которой выглядывал яркий красный свитер. Видавшая виды ушанка была засунута в старенький портфель с книгами, а на голове красовалась шапочка с помпоном.

Придя на первое занятие, Мишка поднимался по ступенькам, опасливо косясь на деда Мазая, с которым он делил славу коменданта. По старой памяти ему казалось, что всесильный Мазай может не только его, но и Чудинова не пустить наверх. Однако дед Мазай сделал вид, что впервые видит Мишку.

Вот и верхняя площадка. Хорошо виден отсюда родной город. Но Мишке некогда было любоваться. Примостившись в углу, он, поминутно шмыгая носом, торопливо застегивал тугой замок крепления.

Он не видел, что тренер, слегка прищурив один глаз, внимательно наблюдал за ним.

— Ну, надел?

— Надел!

— А теперь снимай. Тебе кто сказал, что мы сегодня прыгать будем?

Действительно, этого Мишке никто не говорил. Но что же еще можно делать на трамплине, как не прыгать?

Чудинов повернулся к ребятам и жестом пригласил подойти к краю площадки. Вниз круто убегала наклонная плоскость эстакады, покрытая твердым, смерзшимся за ночь снегом. Посередине резко выделялся глубокий двойной след лыж. Внизу, на столе отрыва, он почти сливался в один.

Чудинов, выбивая массивными каблуками ямки в снегу, неторопливо спустился пониже. Сняв перчатку, он наклонился, взял на ладонь комок снега и после небольшой паузы заговорил ровным, чуть хрипловатым голосом:

— Некоторые думают, что для прыжка, кроме смелости, ничего не надо. Верно, без смелости прыгуном не станешь. Но, кроме этого, еще многое знать нужно. Вот видите, снег какой твердый стал, комками лежит. По такому снегу разгон делать нельзя. Да и след еще со вчерашнего дня проложен. Затвердел. Не лыжня стала, а корыто. С такой горы прыгать, хоть какой смелый будь, — все равно ничего хорошего не выйдет. На разгоне лыжи будут разъезжаться, на каждом бугорке тряхнет. А на твердом приземлении совсем худо. Непременно упадешь. Выходит, что, прежде чем прыгать, нужно трамплин подготовить: снег разрыхлить, потом слегка утрамбовать, разровнять, затем новый след проложить. Настоящий горнолыжник не белоручка и место для прыжков готовит сам. Вот этому мы и начнем учиться.

Вмиг появились лопаты и грабли. Ребята цепочкой растянулись по склону эстакады и принялись за работу. Мишку такой оборот дела не очень обрадовал. Он вяло разбивал граблями обледенелую снежную корку, присматривался к своим новым товарищам. Все, конечно, старше его. Вот тот, краснощекий, что лопатой орудует, уже в десятом классе, фамилия его Бортиков. Мишка запомнил ее, когда, опоздав на урок, рассматривал в школьном коридоре доску отличников учебы. «Ладно, — решил Мишка, — граблями махать каждый может. Посмотрим, как вы, отличники, прыгать будете!»

— Вот что, комендант, так не снег рыхлить, а твоего Шарика причесывать, — раздался вдруг над ухом голос Чудинова.

Мишка покраснел. Он с ненавистью взглянул на повизгивавшего внизу Шарика и с ожесточением начал орудовать граблями, стараясь не обращать внимания на смех и ехидные замечания. Очень уж Мишка не любил, когда над ним смеялись. Недаром он и в школе на самые отчаянные выходки пускался, чтобы только заслужить уважение. Нет! Здесь он последним не будет. С такой мыслью и шел Мишка на следующую тренировку. Однако и на ней отличиться ему не пришлось. Прыжки с большого трамплина, о которых он мечтал и которых ждал с нетерпением, казалось, отодвигались все дальше и дальше.

Чудинов на этот раз два часа «таскал» их по склонам гор, учил выбирать место для постройки учебного трамплина. И хотя рядом имелось сколько угодно этих, на первый взгляд, нехитрых сооружений из снега, он забраковал все. Пришлось строить новый.

А потом началось такое, что Мишка даже стал подумывать — не бросить ли ему занятия в группе. Во-первых, оказалось, что он, Мишка, прыгать по-настоящему не умеет. Чудинов об этом объявил во всеуслышание перед строем. Во-вторых, очень уж не нравилось Мишке, что тренер ни разу его не похвалил. А в третьих, стало заметно, что Чудинов требует с него больше, чем с других. Вот этого-то Мишка никак не мог понять.

Прыгнет кто-нибудь другой, Мишка явно видит недостатки. На горе разгона паренек покачивался, толчок сделал поздно, одна лыжа в полете провисла. А Чудинов похвалил. За что, спрашивается? Положение корпуса, видите ли, понравилось. Пластика, говорит, у него есть.

Прыгает Мишка (не может быть, что хуже) — Чудинов помолчит и скажет: «Так себе, серединка золотая». А потом добавит: «Прыжок с трамплина — это воздушная гимнастика, большой красоты движений требует».

Эти разговоры Мишке не очень нравились. Прыгает ведь он дальше всех. Чего еще надо?

Очередное занятие провели в спортивном зале. И здесь Мишке досталось. Чудинов вывел его перед строем и попросил достать пальцами рук пол, не сгибая колен. Как ни старался Мишка, ничего не получилось.

Подождав, когда стихнет смех, Чудинов сказал:

— Пока не будет гибкости, Михаил, до тех пор ты с трамплина топором летать будешь. А нужно, чтобы ты ласточкой оттуда летел. Понял?

Мишка кивнул головой. На самом же деле он ничего не понял и понимать не хотел. «Брошу, — думал он. — Больно нужно чучелом быть. Прыгать я и сам умею».

После тренировки Мишка одевался медленно. Ему не хотелось идти вместе с ребятами и выслушивать насмешки.

Вдруг в коридоре раздались шаги. Дверь раздевалки распахнулась, и на пороге появился Чудинов.

— Ты здесь, Миша? Вот и хорошо. Мне с тобой побеседовать надо…

Домой Мишка не шел, а бежал. И не только потому, что нужно было торопиться в школу. Нет. О школе он почти забыл. В душе все так и пело.

«Способный, способный, способный, способный…» — повторял Мишка на разные лады запавшее в голову слово тренера.

«Раз способный — значит больше спроса». — Это Мишка тоже запомнил.

Что ж, он согласен. И, проверяя, лежат ли во внутреннем кармане шубенки листки с распорядком дня и с описанием гимнастических упражнений, Мишка твердо верил, что он справится.

Каждый день зарядка, каждый день гимнастика. Ну что ж, будет и гимнастика…

3

Прошел еще месяц. Однажды после тренировки высокий, с темным румянцем во всю щеку, белозубый весельчак Бортиков, за которым так внимательно наблюдал Мишка на первом занятии, сказал:

— Быть тебе, комендант, чемпионом! Ты по окраске на снегиря смахиваешь, должно быть, поэтому летаешь так здорово.

На сей раз дружный смех ребят не смутил Мишку. Недоброжелательства в смехе не было. В нем Мишка уловил одобрение и даже нотки зависти. Да, он, действительно, стал прыгать здорово.

Бортиков между тем засовывал ботинки в вещевой мешок и продолжал:

— Ты, говорят, в математике не силен, но расчет у тебя правильный. Слушай, Мишка, тут новость сообщили сегодня. Правда, что у тебя вчера две пятерки было?

— Было, — подхватил чей-то голос из угла. И, помолчав несколько секунд, добавил: — По четырем предметам.

— Это как же?

— По физкультуре пятерка и еще по двум предметам двойки да по одному кол. В сумме пятерка получилась.

Дальше Мишка слушать не стал. Не прощаясь, он выскочил из теплушки и направился домой. Оттолкнув Шарика, порывающегося лизнуть его в нос, долго и сосредоточенно обметал в сенях валенки. Молча, стараясь не глядеть в глаза матери, поел и зашагал в школу.

Был серый ветреный день начала марта. На южных склонах гор снег заметно начал темнеть и оседать. Тропка, по которой Мишка спускался в овраг, размякла.

Сегодня Мишка не обращал внимания на то, что делается вокруг. Ребята своими шутками задели больное место: школьные дела у него шли из рук вон плохо. Заканчивалась третья четверть, и было ясно — двоек в табель попадет не меньше чем три-четыре. Вчера на уроке физики Иван Васильевич, укоризненно посмотрев поверх очков, поставил кол. А в большую перемену вышла стенгазета, где на самом видном месте уже успели нарисовать: летит Мишка с трамплина, а вокруг него двойки порхают, как птички.

Ольга Сергеевна, классный руководитель, просила вчера остаться после уроков, но он не остался. Начнет опять доказывать, что он способный мальчик, но мешают ему учиться лень и чрезмерное увлечение спортом.

Нет, хоть и плохи были дела в школе, но Мишку больше беспокоило другое. Чудинов готовил группу к выступлению на крупных соревнованиях, которые всегда проводились в конце марта, в дни школьных каникул. Еще три недели назад, когда после очередной тренировки Чудинов зачитал «Положение о соревнованиях», тревожно забилось Мишкино сердце. Там прямо говорилось, что учащиеся школ допускаются лишь в том случае, если успевают по всем предметам.

Тогда же Анатолий Сергеевич спросил ребят, кто как учится и сделал пометки в блокноте. Когда дошла очередь до Мишки, он промямлил что-то довольно туманное:

— Да учусь, Анатолий Сергеевич, так, не очень…

Тогда обошлось. Чудинов, правда, потребовал на следующую тренировку придти с дневниками. Но Мишка предусмотрительно опоздал. Больше к этому вопросу Анатолий Сергеевич не возвращался, увлекся подготовкой команды. А Мишка в команде — первый. Вот только как с табелем быть… Чудинов а он уговорит, по отца — никогда. Покажешь ему табель — не то, что прыгать, из дому запретит выходить.

Думал он над этим на всех пяти уроках. И закончился день опять плачевно. На последнем уроке, который вела Ольга Сергеевна, Мишка не мог ответить на самый пустяковый вопрос…

В канун соревнований отец Мишки — Дмитрий Лукьянович — случайно встретился на Балашихе с Чудиновым. Он подумал, что Анатолий Сергеевич станет ругать Мишку, как это обычно делали педагоги и соседи. И вдруг услышал неожиданное:

— Ну, спасибо, Дмитрий Лукьянович, что такого орла вырастили! Между нами говоря, вашего Мишку считают сильным соперником лучшие горнолыжники города. А уж о юношеском первенстве и говорить нечего. Определенно выиграет.

— Так-то оно так, Анатолий Сергеевич, прыгает он сломя голову, но вот учится неважно. Вечно учителя жалуются.

— Да? Это, конечно, хуже… Ну, ничего, постараемся на него повлиять. Пригрожу, что до прыжков не допущу. Небось быстро исправится.

— Спасибо, коли так. Хорошо, что вы его заняли как следует. Раньше носился от зари до зари, а теперь режим выдерживает, спать вовремя ложится…

Когда они расстались, Чудинов вспомнил, что следовало бы подробнее расспросить отца о Мишкиной учебе. «Ладно, займусь этим после соревнований», — подумал тренер.

4

Наконец, наступил долгожданный день. Лишь рассвело, «комендант» выскочил из дому и недовольно шмыгнул носом: дул сильный боковой ветер. Он мог помешать проведению соревнований и уж во всяком случае снизить результаты. Но, взглянув на трамплин, где развевались яркие флаги, Мишка успокоился. «Если бы прыжки отменили, то и трамплин бы не готовили», — подумал он и принялся подгонять крепление.

Вчера, на последней тренировке, он внимательно присматривался к соперникам и решил, что выиграть у них все-таки можно. Так и Анатолий Сергеевич сказал. А вот сегодня закралось сомнение.

«Если волнуешься, сосчитай в уме до двадцати или повтори таблицу умножения», — вспомнил Мишка слова тренера и сейчас же принялся считать: «Семью один — семь, семью два — четырнадцать…»

Таблица помогла, хотя и немного. Окончательно отвлек от мрачных мыслей Шарик, который выбежал во двор, играя приготовленной с вечера красной шапочкой. Пока Мишка бегал за ним по двору, сомнения забылись. Он наскоро закусил и, вскинув на плечо лыжи, отправился к трамплину.

Самая высокая гора Балашихи была усыпана черными фигурками. Они карабкались вверх, собирались группами, вновь расходились.

Дойдя до оврага, Мишка стал на лыжи, свистнул и, чуть присев, помчался вниз.

Через несколько минут он был у горы приземления, где Анатолий Сергеевич уже объяснял что-то команде.

«Комендант» снял в сторонке лыжи, подошел к ребятам, терпеливо дождался, когда Чудинов кончит говорить, и поздоровался. Тревожно забилось сердце, когда, повернувшись к Мишке, Чудинов спросил:

— Табель принес?

— Забыл…

Чудинов с досадой махнул рукой. Лицо его потемнело. Еще ни разу не видел Мишка своего тренера таким.

— Забыл! А что теперь делать? Я за тебя прыгать буду?

Подумав секунду, он вдруг резко повернулся и отправился упрашивать главного судью допустить «коменданта» к прыжкам без предъявления табеля. Мишкин расчет оправдался. Правда, под проницательным взглядом судьи по его спине забегали мурашки. Ему казалось, что вот этот дядя в кожаном пальто скажет: «А ну-ка, молодой человек, принесите ваш портфель и приподнимите серую подкладку…» Но он сказал строго, отрывисто:

— Допускаю в порядке исключения.

Мишка не знал, как Чудинов с увлечением рассказывал главному судье о талантливом мальчугане, которого он нашел в начале года на Балашихе. И судье, в прошлом неплохому горнолыжнику, самому захотелось посмотреть на самородка, прыгающего дальше взрослых.

Мишка оправдал надежды. Оба раза он прыгнул на сорок четыре метра. Прыгнул уверенно, в хорошем стиле. Ревниво и придирчиво следил за ним Чудинов. Он прислушивался к приглушенным перчатками, но дружным аплодисментам, видел счастливое лицо Мишки и понял, как дорог ему мальчуган, с которым он так много возился. Это была гордость за своего воспитанника, выходящего на большую дорогу. Мишке он сказал только два слова:

— Молодец, комендант!

5

Каникулы есть каникулы. Если даже в табель попала двойка, каждый шестиклассник стремится все неприятные разговоры отложить хотя бы на несколько дней.

Придя с соревнований, Мишка с радостью доложил отцу, что выиграл первое место. Но вместо похвалы отец попросил:

— Табель.

Только дважды запнулся Мишка, рассказывая о том, что Ольга Сергеевна заболела и просила прийти за табелем послезавтра. А на следующий день он с группой приятелей отправился в кино. Ребята остановились у газетной витрины, и Мишка увидел на последней странице свой портрет.

В заметке под заголовком «Юный прыгун» рассказывалось, что тринадцатилетний Миша Буторин — талантливый спортсмен, что живет он на Балашихе, тщательно тренируется и обещает быть чемпионом.

Сомнений не было. Над заметкой был помещен портрет: точь-в-точь он, Мишка, с лыжами на плече, но без веснушек.

Неожиданно для всех он вдруг отказался идти в кино. Оставшись один, побежал к киоску, на целый рубль купил газет и отправился домой. Всю дорогу Мишка не шел, а бежал. Запыхавшись, вскочил в сени, торопливо шарил по двери, ища ручку, и как только распахнул двери, с порога крикнул одно слово:

— Вот!

Отец взял газету и долго, стоя у окна, читал. Потом посмотрел на Мишку, хмыкнул и передал газету матери. А Мишка между тем раздевался и, захлебываясь, рассказывал, как шел с ребятами в кино и как увидел газету.

Мать была довольна. Она присела к столу и, вынув зачем-то носовой платок, улыбаясь, глядела на Мишку. А вот отец не улыбался. Он только внимательно посмотрел на сына еще раз, хотел что-то сказать, но промолчал и вышел в другую комнату.

Еще по дороге домой родился у Мишки план. Выскочив на кухню, где на гвоздике висел портфель, он извлек из-под порванной подкладки злополучный табель.

Мать накрывала на стол. Проворно мелькали в ее руках тарелки, вилки, ложки. Завязывая на ходу фартук, она направилась в кухню. Мишка протянул руку с табелем.

— Мама, вот я табель принес.

— Да положи его на буфет, я потом распишусь.

— Табель? Интересно. Дай-ка сюда, — отец стоял в дверях. — Ого! Вот так успехи. Допрыгался, значит.

В это время мать внесла в комнату дымящуюся кастрюлю с супом.

— Садись, Дима, — обратилась она к отцу. — Ты, Миша, иди сначала руки вымой.

Плескаясь у большого медного рукомойника, Мишка не строил рожи (как делал всегда, с интересом наблюдая за своим искаженным изображением), а прислушивался к разговору за столом.

— И зря ты… Не выйдет, видно, из него инженера. Но прыгает здорово, хвалят вон. Может и вправду чемпионом каким будет…

Мишка вернулся к столу успокоенным. Он с аппетитом съел суп, а когда мать принесла жаркое, не удержался и еще раз начал с азартом рассказывать о соревнованиях, поминутно заглядывая в глаза отцу.

В это время в дверь постучали. Мишка побежал открывать. На пороге стоял Чудинов, а рядом с ним поправляла выбившуюся из-под пухового платка непослушную прядь Ольга Сергеевна.

— Отец дома?

Мишка молча кивнул.

6

…Завтра в школу, а как хочется прыгнуть еще хоть раз, последний раз в сезоне. Прыгнуть — и уж тогда сесть за книги. Ну, ладно, к соревнованиям, сказали, не допустят, но ведь сегодня их нет. Пусть грамоту — красивую грамоту с золотыми буквами и красными знаменами — отобрали, но он, «комендант трамплина», пойдет и прыгнет. А с учебой он справится.

Мишка вышел на улицу и принял окончательное решение: прыгать. Утром подморозило, и скольжение обещало быть отличным.

Торопиться не хотелось. Он медленно спустился к Балашихе, долго поднимался к подножью стальной громады. Предстояло еще забраться наверх.

Мишка внимательно осмотрел гору приземления и эстакаду, поднял лыжи и подошел к лестнице.

— Здравствуйте, Семен Федорович, — грустно поздоровался он с дедом Мазаем, — решил вот закрыть сезон.

— Сезон-то для тебя уже давно закрыт. Двоечников не пускаем.

Мишка молча повернул от трамплина и услышал за спиной последнюю фразу Мазая:

— Комендант… разжалованный…

Мишка старался сдержать слезы. Но только сошел по тропинке вниз — не выдержал. Прислонился к стволу сосны и заплакал.

Здесь, на узкой, по-мартовски обледенелой тропинке, и разыскал его запыхавшийся Николай Бортиков.

— Здорово, комендант! Я с ног сбился, тебя ищу.

— Какой я тебе комендант? — сердито перебил его Мишка, размазывая слезы. — Меня вон Мазай уже разжаловал. Да и ты, наверно, рад-радехонек.

— Дурак ты, Мишка, — беззлобно произнес Николай. — Все ершишься. А я, между прочим, действительно, тебя ищу. Давай лыжи да пойдем.

Мишка поколебался, но потом безропотно позволил Николаю взвалить на плечо свои лыжи и молча стал подниматься.

— Вчера, понимаешь, нас Анатолий Сергеевич собирал, — рассказывал Николай. — А сегодня в комитете комсомола разговор состоялся. И решили мы, комендант, тебе помочь. Собственно, помогать тебе буду я.

Мишка в ответ недоверчиво хмыкнул.

— Чего мычишь? Все равно я в пединститут собираюсь поступать. Так что ты для меня вроде тренировочного трамплина или, скажем, подопытного кролика. Из секции тебя не выгонят. Анатолий Сергеевич так и сказал: «Коменданта вытянуть надо». Вот и будем тебя в науку тянуть. Учти, что занятия начнем с сегодняшнего дня. У меня, брат, слона гонять не придется.

Пусто было на Балашихе. Кончился сезон, давно уехали мастера, да и местные лыжники уже не тренировались на склонах гор, только ветер трепал забытый кем-то синий флажок на слаломной трассе.

Ребята стояли рядом и смотрели на этот флажок. Вдруг Мишка молча направился к нему, глубоко проваливаясь в снег. Через несколько минут он вернулся, пыхтя и отдуваясь. В руках у него был тонкий бамбуковый прут с флажком.

— Пригодится… Еще ведь тренироваться будем… — негромко сказал Мишка.

— Правильно. Надо его Мазаю отдать.

— Мазаю?

— Ну да. Давай-ка сбегай, ты помоложе.

— Я как-нибудь потом… Разжалованный ты, говорит, комендант. На трамплин не пустил. Двоечник, говорит… Мазай этот.

Николай звонко расхохотался.

— Вот здорово! Поругался, значит, со своим заместителем? Ну, тогда давай я снесу…

— Нет, — Мишка долго смотрел на Николая исподлобья. И вдруг, улыбнувшись, добавил: — Я ему знаешь когда этот флажок отдам? Когда на соревнованиях прыгну. Понимаешь?

Николай кивнул.

А Мишка, повернувшись лицом к трамплину, приветственно помахал флажком.

— До скорого свидания, дедушка Мазай! — задорно крикнул он и уже тише добавил: — Я хоть и разжалованный, а все-таки комендант.

Все, конечно, можно было сделать проще: пойти к сторожу Евдокиму Ивановичу, известному всему селу под кличкой Опрокинь Иваныч, рассказать ему, и он, наверняка, пустил бы на старую колокольню. Но Ванюшке Попову хотелось действовать таинственно, ловко, быстро, как в книжках про пограничников и партизан.

О том, что на колокольне бывшей церкви, на которой испокон веков жили голуби и галки, можно найти много птичьего помета, Ванюшка подумал после пионерского сбора. На этом сборе вожатая Валя объявила соревнование между звеньями — кто больше соберет удобрений.

Ванюшку соревнование не очень интересовало. Он знал, что все соберут примерно одинаково — не первый ведь год так бывает. Только Нинка Соколова и Танька Зеленина больше всех принесут помета — у них матери на птицеферме работают. Золой богат Димка Шутов — у него отец кузнец. А в третьем звене, в котором Ванюшка, таких богатых нет. Попробуй займи тут первое место.

Но колокольня… Да, тут дело другое. То-то будут удивляться и завидовать, если их звено неожиданно всех обгонит! И вся школа будет знать: это Ванюшка Попов придумал. Как никто раньше на колокольню сходить не догадался?

Бывшую церковь давным-давно приспособили под Дом культуры. В ней по вечерам звучали молодые голоса, слышно было стрекотание кинопередвижки. Только колокольня стояла мрачная, забытая и заброшенная, хотя и не утеряла своей белокаменной стройности.

У ее подножья, за бывшей церковной оградой, размещался базар. Между возами и прилавками, едва не попадая лошадям под ноги, озабоченно семенили красными лапками сизые голуби. Иногда, чем-то встревоженные, они дружной стаей поднимались в воздух и летели куда-то. Потом прилетали вновь и рассыпались по окнам и карнизам колокольни. Было их великое множество. Ванюшка попробовал один раз устроить за ними охоту. Но первая же тетка, увидевшая, как он, азартно зажмурив один глаз, целится в стаю, отобрала лук и стрелы. Да еще пригрозила, что пожалуется Ванюшкиной матери. С тех пор Ванюшка старался не смотреть в сторону голубей, хотя в голову и приходили иногда мысли, что неплохо бы сделать из перьев головной убор индейского вождя…

На колокольню вела железная дверь, которая всегда была закрыта громадным, с арбуз, замком. За дверью помещалась холодная каменная комната, из которой начинался путь наверх. В этой комнате хранились старые-престарые декорации, изображавшие и сад, и дом, и фонтан, и многое другое. Эти куски пыльной крашеной ткани Евдоким Иванович, подражая директору Дома культуры, Сергею Шмелеву, большому любителю драматического искусства, гордо звал реквизитом. Когда готовилась в драмкружке очередная постановка, Сергей Шмелев и Евдоким Иванович не один час, бывало, проводили в каменной кладовой, поминутно чихая от пыли и стараясь выбрать что-нибудь подходящее.

Пьесу ставили обычно раза три-четыре, после чего Евдоким Иванович перетаскивал декорации обратно. И, странное дело, если до спектакля весь драмкружок был готов помочь ему, то назад таскать приходилось старику одному. Поэтому он звал иногда на помощь ребятишек, которые всегда крутились в Доме культуры.

Однажды в число таких добровольных помощников попал Ванюшка. Это единственное посещение кладовой и вселило в него надежду, что он сумеет забраться на колокольню. Во-первых, Ванюшка увидел лестницу, которая вела кверху, во-вторых, он своими ушами слышал, что когда Евдоким Иванович открывал замок, то раздался тот самый чудесный металлический звон, какой издавал бабушкин сундук, если бабушка открывала его большим ключом, висевшим у нее на поясе.

Раз так, рассудил Ванюшка, то открыть дверь будет проще простого, нужно только утащить бабушкин ключ. Когда такая мысль пришла в Ванюшкину голову, вечно начиненную самыми невероятными планами и идеями, она быстро оттеснила на задний план и поход на лыжах в большой лес, и рыбалку на пруду, и даже книгу о ловле шпионов. Ничего сейчас Ванюшку не интересовало. Так уж у него повелось: если чем увлечется — обо всем на свете забудет.

Покрутившись около колокольни с полчаса, Ванюшка отправился домой, чтобы завладеть бабушкиным ключом. Дорогой он подумал, что одному ему с таким делом, как выгрузка помета с колокольни, не справиться.

— Сережку позову, — решил он, — и еще Тольку. Мешков наберем, в случае чего несколько раз сходим.

Сережка Никифоров и Толька Зеленин жили неподалеку от Ванюшки, учились с ним в одном классе. Коноводом в этой компании был Ванюшка, неистощимый на выдумки. С ним ребятам никогда скучно не было. То предложит сделать ловушку на волков, и друзья целую неделю возятся с постройкой двойного круглого забора, в который волк должен почему-то обязательно залезть и обязательно не вылезать обратно. То вдруг заявит, что поблизости появился шпион, и ребята бродят по дорогам, внимательно вглядываясь в лица всех прохожих. А когда на пруду была организована проба вычитанного где-то способа долгого сиденья под водой с тростинкой во рту, то чуть не утонул Сережка Никифоров.

Сережка из всех — самый слабенький, но есть у него непостижимое для Ванюшкиного ума качество, — бегает он ужасно быстро. Этим на всю школу славится. И сколько раз ни пытался Ванюшка обогнать его, даже тренировался тайком специально, ничего из этого не вышло. А со стороны посмотреть, не подумаешь о Сережкиных талантах. Худенький, лопатки под рубашкой видно, волосы торчат темными вихрами.

Толька Зеленин — личность тоже известная всей школе. У него есть пес Пират, больше которого во всем селе собак нет. Порода у Пирата неизвестная, и хотя Толька иногда принимается утверждать, что это овчарка, но загнутый крючком хвост его любимца голосует против такого утверждения. Есть еще у Тольки старший брат Георгий. Его все село знает — лучший тракторист в МТС и лучший баянист в самодеятельности. Толька на старшего брата похож — тоже высокий, на голове такой же вьющийся чуб цвета ржаной соломы, но плечи еще, конечно, не раздались.

К этим приятелям и направился Ванюшка. Сережка был дома, читал. К предложению — сходить к Тольке и там услышать что-то весьма интересное — он отнесся без энтузиазма, не хотелось отрываться от книги. Но Ванюшка так настойчиво упрашивал его, что Сережка в конце концов сдался. Когда друзья пришли к Тольке, то вначале даже позабыли о своих планах. Толька придумал затею, сулившую массу интересного: он усиленно мастерил из старой шлеи собачью упряжку. Рядом валялись небольшие санки и тут же сидел Пират, не подозревавший, что ему в скором времени придется изображать ездовую собаку.

Ванюшка кинулся было помогать, но тут вспомнил, зачем он, собственно, шел сюда.

— Ребята, мы больше всех можем помета птичьего набрать, — начал он. — Я место такое знаю, там его — страсть. Другим не скажем, сами все соберем. Вот тогда небось первое место займем в школе.

— Ну и что? — возразил Сережка. — Зачем оно тебе далось, первое место? Сказано по ведру принести каждому, и принесем.

— Как что? — опешил Ванюшка. — да ведь первое, понимаешь, первое место займем! Мы, может, в районе первое место займем. Там этого добра знаешь сколько? Про нас, может, в газете напечатают. Здорово было бы, а? В «Пионерской правде»!

— Ну да! Напечатают. — Сережка фыркнул. — Тоже мне, герой какой.

— Сколько угодно. — Ванюшка все больше воодушевлялся. — О других читал, сколько пишут? И о нас могут написать. Да и вообще, если первое место, то здорово. Грамоту дадут.

Занять первое место захотелось и Сережке. Даже Толька перестал возиться с ремешками, поднял голову. Нет, что ни говорите, а быть первым — это всегда приятно. Только где эти склады, о которых говорит Ванюшка?

Ванюшка не заставил себя упрашивать. Нагнувшись ближе к ребятам, он зашептал, округлив глаза.

Первое — это раздобыть мешки. Ключ он, Ванюшка, у бабушки стащит. А когда стемнеет, они заберутся на колокольню. Фонарь только нужно захватить. Если в одну ночь не управятся, то завтра еще раз повторят набег. Ванюшка так и сказал: «набег».

План друзьям понравился. Сережка тут же уточнил: «Набег за гуано».

— Зачем?

— За гуано. В Южной Америке острова такие есть, все птицами обсижены. Туда специально раньше ездили, помет брали. И называли его гуано. Понял?

Толька молча кивнул. Что ж, он не против, гуано так гуано. Его занимало другое. А что, если…

— Ребята! — вдруг крикнул он. — Мы Пирата возьмем с санками. Он у нас все мешки увезет. Я его еще потренирую немного. Пират, знаете, какой сильный? Да он сколько угодно увезти может.

Сережка и Ванюшка от восторга даже запрыгали. Выдумка получилась такая интересная!

Посвистывая, отправился Ванюшка домой. И чем ближе подходил к дому, тем короче становились его шаги.

Одна мысль занимала его сейчас — как достать ключ.

Легко сказать — стянуть его у бабушки. А как это сделать? Ведь она свой ключ все время на поясе носит. Если бы ночью? Так времени нет ночи дожидаться. Да если бы оно и было, бабушка спит так чутко, что вряд ли удалось бы стащить ключ. Нет, тут нужно придумать что-то другое.

Бабушка была очень старой и очень доброй. Если Ванюшке нужны были деньги или очень уж хотелось чего-нибудь сладкого, он всегда бежал к ней. У нее для внука ни в чем отказа не было. Она если и ругала его иногда, то очень недолго. Единственное, в чем Ванюшка не мог с бабушкой сговориться, так это в оценке умывания.

Ванюшка умывание считал тяжелой и неприятной обязанностью. Он тайком даже удивлялся, как это бабушка ухитряется ходить с чистыми руками и лицом: ведь на них так много морщин. У него морщин и вовсе нет, а глянь — руки почему-то вечно грязные. Бабушка же была одержима страстью к чистоте, и обычно Ванюшке приходилось путешествовать к умывальнику два-три раза, прежде чем она разрешит сесть за стол.

Страсть к чистоте не была единственной у бабушки. Она, кроме того, очень любила ходить в кино и не пропускала ни одной новой картины, а потом подолгу обсуждала их с Ванюшкой, пересказывая содержание со всеми подробностями.

Это бабушкино увлечение Ванюшка вспомнил сразу же, как только переступил порог: дома была лишь старшая сестра Нина. С высоты своего девятиклассного величия она оглядела младшего брата.

— Ты где пропадал? Давным-давно пора за уроки садиться, а тебя и след простыл. Опять что-нибудь натворил?

— Нигде я не пропадал, и ничего не натворил. — Ванюшка старался быть миролюбивым. — У нас сбор сегодня был. А где все?

— В кино ушли.

— И бабушка?

— Да, папа, мама и бабушка. Есть хочешь?

Об этом Ванюшку можно было не спрашивать, аппетит у него всегда был завидный. Сидя за столом и исправно орудуя ложкой, он, однако, не переставал думать о ключе. Было от чего почесать в затылке… Стой! Вот именно — почесать. Ведь бывали же случаи, что если при бабушке почешешь голову, она сразу же забеспокоится, начнет уверять всех, что в Ванюшкиной голове завелись непрошеные жильцы, и сколько ни брыкайся, пока не прочешет волосы, от нее не отвертеться.

Ванюшка даже есть бросил, сидел, уставившись невидящими глазами в тарелку. Это самое чесание головы бабушка превращала в целый обряд: извлекала из-за зеркала старинный гребень, клала Ванюшкину голову себе на колени и при этом еще что-то мурлыкала себе под нос. А голова и руки у Ванюшки в это время находились, ну, прямо рядом с заветным ключом! И если припасти, скажем, бритвочку…

Когда пришла, наконец, бабушка, Ванюшка и минуты вытерпеть не мог, стал вертеться у нее на глазах. При этом он так добросовестно запускал обе пятерни в свои белесые вихры, что чуть ногти не обломал. Однако бабушка с увлечением вспоминала все экранные приключения и на внука не обращала никакого внимания. Пришлось Ванюшке, улучив момент, тяжело вздохнуть и признаться, что его голову кто-то сегодня беспокоит.

Дальше все пошло как по маслу. Бабушка, не прерывая рассказа о картине, достала гребень, а Ванюшка, приготовив бритву, уткнулся ей в колени. Не прошло и двух минут, как ключ от сундука перекочевал к нему в карман.

Потихоньку в темном углу натянул Ванюшка пальто, собираясь незаметно улизнуть.

— Ты куда это, на ночь глядя? — забеспокоилась мама.

— Да я к Сережке сбегаю, — затараторил Ванюшка, — я на минутку, мне надо узнать, что по истории задали, я забыл.

— Ничего, не убежит твоя история. Завтра ведь нет ее? Смотри — ночь уже на дворе, темно, да и метет сегодня. Нет, не ходи, мало ли что ночью бывает.

Ванюшка растерялся. Не скажешь ведь маме, что задуман такой славный набег на колокольню. Придумать же что-нибудь похлеще он не успел. Весь замысел рушился на глазах…

В этот критический момент неожиданная помощь пришла со стороны отца.

— Ничего ему не сделается, — сказал он. — Пусть сходит, раз надо.

Ванюшка не стал ждать, чем завершится педагогический спор родителей. Стоило только отцу вступиться, как он уже юркнул за дверь.

Сережка встретил его на улице. Оказывается, чтобы не вызвать подозрений поздним уходом, он уже час, как топчется на дороге и порядком замерз.

Приятели дружно зашагали к Тольке.

Не доходя до его дома метров пятьдесят, они недоуменно переглянулись. На улице раздавались такие звуки, будто трогался в путь целый конный обоз: кто-то покрикивал, понукал, щелкал кнутом и вообще производил много шума. Ребята прибавили шагу и вскоре стали свидетелями картины, от которой их жаждущие приключений души пришли в трепет.

Толька обучал Пирата ходьбе в упряжи. Правда, обучение его сводилось к тому, что Толька прыгал вокруг спокойно сидящего пса и на все голоса упрашивал его тронуться с места. Пират или не хотел понимать, что от него требуется, или действительно не понимал. Постромки он дал на себя надеть, а вот двигаться в упряжи отказывался категорически.

Толька время от времени на почтительном расстоянии от собаки щелкал кнутом, однако применить это орудие принуждения явно не решался.

— Пират, Пиратушка, — упрашивал он, усевшись на санки, — давай, дорогой, трогай.

Но Пират не выражал никакого желания стать заменителем лошади.

Ванюшка и Сережка кинулись помогать приятелю. Все трое ухватили Пирата за ошейник и потянули вперед. На это пес ответил таким грозным рычанием, что друзья мигом отскочили. Время шло, а дело не двигалось ни на шаг. Посовещавшись, решили идти пешком.

Как только ребята двинулись, произошло чудо. Пират, которого до этого, казалось, никакие силы не могли стронуть с места, встал, отряхнулся, хлопая ушами, и пошел следом. Ликованию мальчишек не было границ. Они хором стали звать Пирата, побежали бегом. Что ж, пес прибавил ходу. Он охотно следовал за ребятами, не позволяя лишь одного, — чтобы кто-нибудь садился в санки. В таких случаях он спокойно усаживался на снег и ждал, пока непрошеный пассажир слезет.

Так, в игре с собакой, в шуме и возне незаметно промелькнул путь до базарной площади. Здесь ребята притихли. В темноте площадь казалась огромной. Здание Дома культуры с темной, мрачной колокольней стояло без огней.

Первым встряхнулся Ванюшка. Нарочито бодрым голосом, в котором от волнения послышалась хрипотца, он сказал:

— Кажись, нет никого. Можно двигать.

Толька и Сережка спорить не стали. Поминутно оглядываясь по сторонам, ребята двинулись к Дому культуры. Пират последовал за ними. Уже подходя к зданию, услышали людские голоса. Пришлось укрыться за стоящим неподалеку пустым киоском и переждать. Когда вновь стало тихо, ребята уже смелей вышли из-за укрытия. То, что они сумели спрятаться, придало им бодрости, уверенности.

Вот и чисто выметенные каменные ступени. Ребята гуськом поднялись по ним, притаились у заветной железной двери.

— Давай! — шепотом прохрипел Толька.

— Сейчас! — тоже шепотом отозвался Ванюшка. Сердце у него колотилось сильно-сильно, и все хотелось оглянуться, посмотреть, не следит ли кто за ними.

Он уже взялся рукой за замок, как вдруг сзади послышался скребущий звук с повизгиванием, будто кто-то время от времени проводил пальцем по стеклу. Вслед за этим сразу же раздался металлический стук.

Ребята от страха так и присели. Сначала они не поняли, откуда происходят эти странные звуки, но уже через несколько секунд облегченно вздохнули — Пирату надоело ждать внизу. Он стал подниматься по ступеням, волоча за собой санки, железные полозья которых и наделали столько шума.

Ванюшка почувствовал, что взмок. Приятно было перевести дух, расправить плечи. Ведь это всего-навсего Пират!

— Давай! — вновь прошептал Толька.

Ванюшка решительно нагнулся над замком. В течение двух-трех минут слышно было только позвякивание железа да Ванюшкино пыхтенье.

— Чего там? — нетерпеливый Сережка переминался с ноги на ногу.

— Давай помогу, — предложил Толька.

— Не-е-е, я сам, — промычал Ванюшка. Не мог же он сказать друзьям, что жестоко просчитался — бабушкин ключ нипочем не хотел лезть в замок. Для виду Ванюшка продолжал еще возиться с замком, а сам в это время лихорадочно старался найти выход из положения. Проникнуть на колокольню можно только через эту проклятую дверь, но как? Ванюшка перестал ковыряться в замке, громко шмыгнул носом, оглянулся. Сережка и Толька вытянули шеи, ждали. Ванюшка опять взялся за замок, зачем-то повернул его. Увесистый замок гулко ударился о дверь, которая отозвалась железным звоном.

— Тише ты! — прошипел Сережка.

Но было уже поздно. Дверь, которая вела в помещение Дома культуры, отворилась, и на пороге показался Евдоким Иванович.

— Кто тут шумит? — высоким голоском строго спросил он.

Ответа на вопрос не последовало. Зато события стали разворачиваться с невероятной быстротой. Сережку как ветром сдуло. Он тенью проскочил мимо сторожа и был таков. Оторопелый старик сначала отшатнулся, а затем заорал благим матом:

— Держи его!

От этого крика Ванюшка вздрогнул и уронил ключ. Не думая, что он делает, он нагнулся и начал шарить руками по холодным каменным плитам. Толька хотел последовать Сережкиному примеру, но запнулся за санки и растянулся во весь рост.

Один Пират не дрогнул и не отступил. Быстро поняв, что сторож ребятам не друг, а скорее враг, он, издав глухое рычанье, ринулся на старика. Колебаний и сомнений собачья совесть не допускала.

Не ожидавший такого нападения страшного, здоровенного пса, Евдоким Иванович успел только повернуться к нему спиной и попытался скрыться за дверью. Не тут-то было! Пират ухватил его зубами за полушубок и, не переставая рычать, тянул к себе. Старик уцепился обеими руками за ручку и заорал так дико и пронзительно, что у Ванюшки и Тольки кровь в жилах остановилась.

— Пират, Пират, назад! — надрывался Толька, все еще не сумевший выпутаться из постромок. — Назад, тебе говорят!

Но Пират не обращал на эти призывы никакого внимания. Он начал трепать полушубок так, что из него только клочья полетели.

Ванюшка нашел, наконец, свой ключ, и хотел уже под шумок скрыться, как вдруг увидел, что по ступенькам бегут какие-то фигуры. Впереди всех кто-то высокий, плечистый, в руках у него — большой ящик. Не успел Ванюшка что-нибудь подумать, как из темноты брызнул яркий свет карманного фонаря.

— Э, да это Пират? — удивленно воскликнул тот, кто бежал впереди. — Пират! Назад! Назад, я сказал!

И странное дело, пес сразу поник, завилял хвостом. Тут уж Ванюшка сообразил, что появился настоящий хозяин собаки, Толькин брат — Георгий.

«Ящик — это баян в футляре…» — мелькнула мысль. Дальше Ванюшке раздумывать уже было некогда. Луч фонаря остановился на нем, слепя глаза.

— А вы что тут делаете? — спросил Георгий. Ванюшка молчал. Он еще не придумал, что соврать.

И в это время Толька, успевший встать, сказал дрожащим голосом:

— Мы за гуано пришли… набегом…

До чего же быстро в селе расходится любая новость! Ведь далеко за полночь закончилась печальная история с набегом на колокольню, а утром, до уроков, уже вся школа о ней знала. Не успели трое друзей появиться в классе, как их уже и расспрашивать и высмеивать стали. Впереди же — целый день, да еще и не один…

Так примерно думал Ванюшка Попов, сидя на первом уроке и делая вид, что он чем-то занимается. Стоило вспомнить, как повел их Георгий домой, расспрашивая о всех подробностях, и все остальное отодвигалось в сторону. Сначала зашли к Тольке. Там Георгий снял со стены новый полушубок и велел младшему брату сейчас же, ночью, отнести его Евдокиму Ивановичу. После этого направились к Ванюшке.

Мать и бабушка заохали, а отец коротко спросил у Георгия:

— Выпороть, наверное, надо?

— Да нет, по-моему… — довольно беззаботно ответил тракторист («Ему-то что», — успел подумать Ванюшка). — Они ведь доброе дело хотели сделать, да только взялись за него не так. Всех перещеголять захотелось. Единоличники, одним словом.

Это обидное слово пришлось им выслушать и сегодня утром. Вожатая звена Нюрка Хлопина так и сказала:

— Эх вы, единоличники! Всем звеном пошли бы к Шмелеву, он обязательно бы нас пустил, и мы бы на первое место вышли! — Мотнув косичками, она повернулась спиной.

В перемену пришла пионервожатая Валя и сказала, что после уроков будет собрание.

— Удерем? — Сережка вопросительно глянул на Ванюшку и Тольку.

Толька промямлил что-то неопределенное. Ванюшка подумал, потом энергично кивнул. Слушать, как их будут высмеивать, ему вовсе не хотелось.

Едва прозвенел звонок, возвестивший о конце последнего урока, все трое вскочили со своих мест и бегом ринулись в раздевалку.

— Куда?! — крикнула было Нюрка Хлопина, но ребята уже неслись во весь дух по коридору. Вот и раздевалка. Подхватив пальто, приятели выскочили на крыльцо.

День был теплый, солнечный. Небо синело совсем по-весеннему, в ясном воздухе звонко и чисто звучали птичьи голоса. На солнечной стороне снег у домов заметно потемнел, а на окнах висели сочащиеся капельками сосульки, искрящиеся на солнце. Одним словом, день был такой, что становилось ясно: вот-вот наступит настоящая весна, радостная, шумная, веселая.

— В МТС вчера новые тракторы пришли, — вдруг сказал Толька. — Дизельные.

Ему никто не ответил. Ребята молча спустились с крыльца и, не сговариваясь, направились в противоположную от дома сторону, к усадьбе МТС.

Новые дизельные тракторы, серовато-черные, напоминающие каких-то гигантских жуков, выстроились у забора. Ребята проскользнули на усадьбу через хорошо известную им дырку и добрых полчаса вертелись около тракторов. Объяснения и пояснения давал Толька — он не раз ездил в поле с братом.

На усадьбе было пусто, шел обеденный перерыв. Но вот из здания, где помещались Красный уголок и столовая, вышло несколько человек. Разговаривая на ходу, они направились к тракторам. Увидев в этой группе Георгия, ребята кинулись к знакомому лазу в заборе.

Отбежав от усадьбы МТС метров сто, пошли шагом. Идти больше было некуда, направились домой. Шли не торопясь, молча.

Путь их проходил через базарную площадь, мимо Дома культуры. Приближаясь к площади, все трое невольно замедлили шаги. Им одновременно и не хотелось идти через нее, и в то же время хотелось взглянуть на Дом культуры, на то место, где они побывали ночью.

Вот, наконец, площадь. У Дома культуры происходило что-то необычайное. Около крыльца стояла запряженная в сани лошадь, а вокруг нее и на крыльце бегали и суетились десятка два-три ребят. Прежде чем приятели успели сообразить в чем дело, их окликнул звонкий голос Нюрки:

— Эй, единоличники, идите помогать!

Дорога рассекает село на две части. Одна — выше дороги — карабкается по угору каменными домами — школа, аптека, сельсовет. Рядом — большие, еще от купцов остались, амбары, приспособленные под клуб. Внизу, за дорогой, беспорядочно разбегаются по переулкам серые крыши. С горы кажется, что они кинулись врассыпную, чтобы укрыться в зелени деревьев.

Сразу же за селом дорога круто уходит вниз, в долину. И здесь, у поворота, на зеленом склоне белеет небольшой памятник. Он обнесен выцветшей от времени деревянной оградкой. Пространство внутри оградки густо заросло бурьяном, травой, лопухами.

Сережка любит сидеть на столбике оградки, обхватив его ногами, и смотреть вниз, на убегающую вдаль серую ленту дороги. Временами ему хочется пойти по этой дороге далеко-далеко, посмотреть, где она кончается. От взрослых он знает, что дорога кончается в большом городе. Но представить себе это Сережка никак не может.

Сегодня ребята отправились на реку. А Сережка не пошел. Он занял свою любимую позицию на столбике оградки и сидит думает.

Вчера произошел случай, который взволновал Сережку. Он сегодня смотрит на дорогу не просто так, — он ждет, не повторится ли то, что было вчера под вечер.

Солнце уже почти касалось щетинистой от леса большой горы, когда на дороге показалась машина. Она катилась внизу, в долине, оставляя за собой серый шлейф пыли. На подходе к селу машина свернула не направо, в село, а налево — к оградке. Сережка был неподалеку, копал на заброшенном гумне червей. Когда машина, подпрыгивая на выбоинах, подъехала к оградке, он бросил свое занятие, подошел ближе.

Машина была легковая, военного образца. Из нее, неловко нагнувшись, вылез высокий и грузный полковник. Что-то сказав шоферу, он расправил плечи и подошел к оградке. Постоял, положив руки на колья, потом обошел оградку кругом, видно, искал вход.

Сережка уже совсем было собрался подойти и сказать, что вход заколочен. Но полковник, видимо, сам догадался об этом. Неожиданно легко, опершись одной рукой, он перемахнул через оградку и подошел к памятнику.

Здесь он снял фуражку и несколько минут стоял молча. Затем снова надел фуражку, привычным движением обеих рук поправил ее и огляделся. Сережке хорошо было видно его лицо, хмурое, с насупленными седыми бровями.

Вот полковник нагнулся, ухватил цепкий куст бурьяна и, с натугой вырвав его, выбросил за забор. После этого он вырвал еще несколько кустов и тоже выбросил. Потом постоял, вытирая руки платком. Закурил. Видно было, что он чем-то недоволен. Выкурив папиросу, полковник снова подошел к памятнику, снова снял фуражку. На этот раз он постоял недолго, повернулся, тяжело перелез через оградку и пошел к машине. Шел он медленно, чуть сутулясь.

У машины полковник задержался на минутку, оглянулся кругом, что-то сказал шоферу, сел. Машина бойко развернулась и покатила в обратный путь.

Сережка проводил ее глазами до самого горизонта, а затем пошел к памятнику. Вот знакомая оградка. Там, где росли вырванные полковником кусты бурьяна, чернеет вывороченная земля с белыми прожилками корней. Все почти так же, как и обычно, как и сегодня утром, как час назад…

Но сейчас Сережка чувствовал, что смотрит на знакомую картину уже по-другому. Раньше вроде и не замечал, что грустно здесь, уныло. От памятника так и веяло чем-то заброшенным, забытым. Некогда белый, он от времени и дождей потемнел. Желтые потеки тянулись от железного шпиля со звездочкой почти до самого основания. Чугунная плита, врезанная в памятник, была покрыта пылью. Скорее угадывались, чем виднелись на ней слова: «Героям гражданской войны».

Сережка почувствовал вдруг, как перехватило горло, оглянулся. Да, стоит вот здесь, неподалеку от дороги, забытый памятник. А под ним лежат те, что дрались в гражданскую войну шашками, на конях…

Обо всем этом думал сегодня Сережка, сидя на оградке. Весь день не выходил у него из головы полковник, печально стоящий у невзрачного заброшенного памятника.

Сережке казалось, что сегодня все переменится. Вот пройдет еще немного времени и полковник вернется, да еще не один. Будет играть духовой оркестр, соберется много народа. Памятник украсят красными лентами, оградку покрасят и дадут залп из пушек. Все будет торжественно и красиво…

Час, наверное, просидел Сережка в раздумье. Ноги затекли, заныла спина. Он спрыгнул со столбика и еще раз заглянул в оградку. Комья земли, вывернутые вчера, уже высохли, стали серыми. По глубокой борозде неторопливо пробиралась черная жужелица. Как будто и не произошло вчера ничего особенного.

Захотелось перепрыгнуть через оградку, как это сделал полковник. С первого раза не получилось. Пришлось отойти, разбежаться. Зацепившись, Сережка чуть не упал. Босую ногу больно царапнула колючка.

— Ах, ты так! — Он произнес это вслух вполголоса. Потом нагнулся, высматривая, как ловчее ухватиться за колючий стебель. Корни цепко держались в земле, куст не поддавался. Пришлось тянуть обеими руками. С легким хрустом корень, наконец, сломился. Сережка даже равновесие потерял, шатнулся вперед. Повертев бурьян перед собой, он бросил его далеко вниз.

И опять обнажилась темная, чуть влажная борозда с торчащими повсюду корешками, которые напоминали обрывки тонких проводов. Рядом с бороздой буйно росла крапива. Темно-зеленая, с отливающими глянцем листьями, она показалась Сережке в эту минуту самодовольной, горделивой.

Сережка смотрел на нее несколько секунд, наклонив голову набок и выпятив нижнюю губу. И вдруг, чему-то усмехнувшись, решительно начал стягивать рубашку. С рубашкой в руке он осторожно начал подходить к крапиве, шепча:

— Вре-е-ешь… Всю выдергаю…

Минут через десять Сережка с усилием выпрямился. Ему было очень жарко, пот щипал глаза, обожженные крапивой руки горели. Сережка вытер рубашкой лицо, потом развернул ее. На выцветшей материи ясно проступали темно-зеленые пятна. Он подумал, что мама опять будет ругать его.

Глубоко вздохнув, Сережка вновь посмотрел на памятник. Длинные желтые полосы на нем бросались в глаза… И сразу же вспомнилось, что только вчера мама белила печь и в сенях стоит банка с остатками белил.

Под ногами испуганно прошмыгнула между комьями земли черная жужелица. Сережка улыбнулся и уверенно потянулся к большому кусту бурьяна.

— Нет, что ни придумывай, а без Славки не обойтись! — Сережка Баев оглядел ребят, словно ждал возражений, и повторил: — Не обойтись.

Но никто не возражал. Совещание проходило на дворе, который был предметом зависти всех окрестных ребят. Да и как было не завидовать! Ведь здесь можно свободно играть в футбол команда на команду. И места много, и окон поблизости нет.

Команду этого двора возглавлял Сережка Баев. Она второй год славилась на всю Заречную сторону. Но сейчас ребята попали в затруднительное положение. Только сегодня утром по радио было объявлено, что районный комитет физкультуры будет проводить состязания уличных команд. Выступить в таких состязаниях да еще занять первое место — просто замечательно. Одно плохо — четыре игрока уехали в пионерский лагерь. Трех из них можно было заменить, а вот четвертого — ну, просто некем. Есть только Славка Горюнов, тот самый, который в четырнадцать лет ходит в коротких штанах, который никогда не бегает с ребятами купаться, которого мама за руку водит, который… Э, да, что про него говорить!

Долго обсуждали ребята, как быть, но ничего придумать не смогли. Можно, правда, из соседних дворов кого-нибудь взять, но ведь тогда все скажут: соседи помогли.

Ребята привыкли гордиться своим двором, считали его особенным, самым лучшим в городе. С удовольствием слушали они летними вечерами, как старый пенсионер Илларион Федорович, бывший рулевой буксирного парохода, доказывал:

— У нас двор особенный, батюшка. Орлиное гнездо, я тебе скажу, да! Федька Стрельцов, Марии Николаевны сын, давно ли без штанов тут бегал? А сейчас — герой, полковник. А? То-то, батюшка. А Сонька Пиликина? Артистка! А Санька Беклемышев?

Долго перечислял Илларион Федорович имена и фамилии, убеждая собеседника в том, что другого такого двора «нипочем не сыщешь». И где-то в глубине каждой ребячьей души теплилась мысль: «Может быть, и про меня так же будут говорить. Может быть, и я буду героем». Наверное, поэтому и жили ребята двора дружно. Друг за друга — горой. Даже Славку в обиду не давали, хотя и не любили его — очень уж изнеженный.

А вот сейчас получилось так, что на этого самого Славку — единственная надежда.

— Славка, конечно, рад будет, что его в команду берут. Так мать его ни за что не пустит, — сказал первый Сережкин помощник Миша Трубин.

— Постой! — У Сережки Баева даже глаза заблестели. — Надо с ней поговорить. Так, мол, и так. Ваш Славка нужен, чтобы честь двора защищать. Неужели не поймет?

— Не-е, — Миша покрутил головой, — помнишь, в прошлом году Славка хотел с нами рыбачить идти? Чем кончилось? Прибежала, раскричалась…

Но Сережка не сдавался. Выражение «честь двора» ему очень нравилось. От него веяло чем-то героическим. Поспорив еще немного, он заявил:

— Ладно. Я сам к Славке схожу, поговорю с Олимпиадой Владимировной.

Он с решительным видом направился к двери Славкиной квартиры. Ждать пришлось недолго. Минут через пять Сережка уже вышел обратно.

— Что, не клюнуло? — поинтересовался Миша.

— Нет, — коротко бросил Сережка.

2

В девяти квартирах почти в одно и то же время раздалось шлепанье босых ног и старательное пыхтенье: все игроки дворовой команды соблюдали уговор — делать каждое утро зарядку. Чтобы выиграть, надо тренироваться. Правда, как тренироваться, ребята представляли довольно смутно. Но кое-что они знали. Сережка даже книжечку раздобыл, где излагались основные правила тренировки.

В назначенный час все были в сборе. Сережка пришел с заветной книжечкой. Заглядывая в нее, он объявил:

— Сейчас будем делать разминку. Пятнадцать-двадцать минут.

— Это как? — одновременно спросили братья Аликины.

— Сначала гимнастику будем делать, а потом бегать.

— Я гимнастику уже сегодня утром делал, — протянул Федя Крутиков, ленивый паренек, всегда споривший, если приходилось лезть за мячом через забор.

— Нашел чем хвастать! Все делали. Давай становись в строй!

Сережка действовал быстро и решительно. Под его команду ребята добрых полчаса проделывали различные упражнения. В заключение он стал во главе колонны, крикнул: «За мной!» — и побежал.

Бегать по жаре неизвестно для чего — небольшое удовольствие. Но Сережка был непреклонен. Круг за кругом пробегали ребята по двору. Пот застилал глаза, Федька Крутиков окончательно запыхался, а Сережка бежал да бежал. Наконец, он пошел шагом. Ребята шумно дышали за его спиной, и он, переводя дыхание, отрывисто бросал на ходу.

— В игре… может… хуже будет… готовиться… надо… закаляться…

Когда ребята отдышались, Сережка заявил:

— Теперь будем работать с мячом. — Поймав вопросительные взгляды, он добавил, слегка смутившись: — Тренироваться, в общем. Володька, становись в ворота!

Володя Ступин, вратарь команды, натянул перчатки, бывшие предметом жгучей зависти юных вратарей Заречной стороны, поплевал на них и стал в ворота. В черной фуфайке и кепке с маленьким козырьком он походил на самого настоящего футболиста. Беда была лишь в том, что на эти внешние признаки вратарского отличия он обращал куда больше внимания, чем на то, как научиться ловить мяч. И не раз команда платилась неожиданным голом только за то, что Володька вдруг выкидывал такое, что просто дух захватывало. А мяч спокойно вкатывался в ворота…

Сережка продолжал командовать:

— Сейчас будем бить по воротам левой ногой. Федька, ты первый.

Федька Крутиков не торопясь вышел вперед и стал против ворот метрах в десяти. Володя Ступин катнул мяч ему в ноги. Федька шагнул навстречу мячу, неуклюже замахнулся левой ногой и ударил. В ворота полетели комья земли, мяч же тихо откатился в сторону. Долго смеялись ребята. Еще больше смеху было, когда Федька даже в мяч нагой не попал и чуть не шлепнулся. Рассердившись, Федька вместо того, чтобы бить левой, давка отправил мяч правой ногой в угол. Не ожидавший такого подвоха, Володька даже и шевельнуться не успел.

— Ты чего? — закричал Сережка. — Левая нога, как кочерга, а тренироваться не хочешь! Опять в игре мазать будешь, команду подводить!

— Ну, ну, — миролюбиво забормотал Федька, пятясь.

— Я что, я буду левой; только вам же скучно будет.

Ребятам, действительно, было скучно. Кто с безучастным видом сидел на земле, кто откровенно зевал — не все ведь привыкли вставать рано, да еще и зарядку делать.

Тренировка явно не получалась. А тут Федька заговорил:

— Не из-за чего стараться. Нас ведь десять? Десять. А одиннадцатого где возьмем? С других дворов к нам не пойдут. Они свои команды выставляют. А Славку…

Сережка, подумав, крикнул:

— Славку я играть заставлю! Вот увидите.

3

Тихо и пусто на дворе. Только в углу, где стоит большой ящик с песком, копошится несколько малышей. По футбольному полю неторопливо бродят сонные куры. На крыльце квартиры, в которой живет Славка, в холодке растянулся большой белый кот, предмет забот и обожания Олимпиады Владимировны. Сережка с удовольствием бы прогнал кота и сам сел на его место, в тень, но ему не хочется портить отношений с Олимпиадой Владимировной. Поэтому он сидит на солнцепеке и терпеливо ждет. «Мы уже тренировку провели, — думает Сережка, — зарядку сделали, а они спят. Окна то до сих пор закрыты».

Но вот одно из окон второго этажа распахнулось и в нем показалась Олимпиада Владимировна. Она наклонилась, отчего на многочисленных железах, вокруг которых были закручены ее волосы, вспыхнули солнечные зайчики, и позвала:

— Мурзик, Му-у-урзик! Кыса! Иди кушать.

Ленивый кот только сердито пошевелил кончиком хвоста.

Сережка ворчит:

— Пойдет он, как бы не так. Сама за ним придешь.

И, действительно, Олимпиада Владимировна появляется в дверях, ласково приговаривая, берет кота на руки и уплывает.

Вспомнив вчерашнюю беседу с ней, Сережка криво усмехается: обозлилась-то как! Раскричалась: «В грязи, в пыли, здоровье слабое!..»

«Не клюнуло», — неожиданно вспомнилось Мишкино выражение, и Сережке сразу стало весело. Да, сидит он, как на рыбалке. Там тоже терпение нужно. Высидел же он в прошлом году леща. Все ребята не выдерживали, плевали в темный омут и уходили на перекат ловить бойких голавлят. А он сказал, что выловит леща, и сидел несколько дней. Зато и лещ попался отменный, на девятьсот тридцать граммов. В магазин специально заходил его взвесить. Так что, если терпения набраться, то и Славка клюнет.

Наконец, Славка появился в дверях. Чистенький, в белой панамке, в новеньких сандалиях. Под мышкой у него была книга.

— Здорово, Славка, — бодро сказал Сережка, нагнав его за углом дома. — У меня к тебе дело есть.

Слава пробормотал что-то нечленораздельное. Сережка расслышал только слово «мама».

— О маме тоже разговор будет. Но больше о тебе. У нас, значит, такая ерунда получается: игрока не хватает, футболиста, в общем, левого полузащитника. А ребят больше нет на дворе, один ты остался. Так что придется тебе тоже мяч погонять. А то команду подведешь.

— Глупости какие, — Слава засмеялся. — Не захочу и не буду играть. Я не умею, да и мама ругается. Подумаешь, левый полузащитник. Нет, я не согласен.

У Сережки невольно сжались кулаки. Еще вчера он, не задумываясь, вздул бы этого чистюлю, показал бы ему «не согласен». Но сегодня… сегодня Сережка сдержался. Он понимал, что если не уговорит Славку, команда тренироваться не будет. И, наоборот, если сегодня вечером Славка придет на площадку, ребята воодушевятся.

— Погоди, — сказал он. — Отказаться ты всегда сможешь. Ты лучше послушай… ты понимаешь… Ведь речь идет о чести двора, всего нашего двора!

Сережка произнес последние слова проникновенно. Он искренне верил в то, что их футбольная команда будет отстаивать честь всех жителей двора. И сам того не заметив, Сережка нашел ключик в Славиному сердцу. Слава много читал о путешествиях, о подвигах, а от Сережкиных слов исходил этот чудесный, романтический аромат подвига. От него, от Славы, требуют подвига.

— Только бы папа не помешал, — сказал он. — А от мамы я удеру.

4

Большие надежды возлагал Слава на то, что мать и отец уйдут вечером из дома. «Недаром мама железки в волосы вкрутила, — думал он. — Она всегда так делает, когда в театр или в гости собирается».

Пока Слава по всему дому искал старые ботинки и чулки и прятал их в сенях, пришел с работы отец, и Славу позвали обедать.

По разговору взрослых можно было догадаться, что мама пойдет в магазины и навестит свою приятельницу. Папа идти никуда не собирался, ему «эта чертова жара еще на заводе надоела».

После ухода мамы Слава некоторое время посидел на кухне, потом заглянул в комнату. Папа читал газету. Одна нога у него была босая, со второй свешивался шлепанец. Взглянув на сына поверх газеты, Николай Филиппович спросил:

— Тебе чего?

— Ничего, — ответил Слава, — я просто так.

Папа снова закрылся газетой. Слава тихонько прикрыл дверь и подумал: «Пора».

С ботинками пришлось повозиться. Они были старые, ссохшиеся, с задравшимися кверху носками. Слава долго топал каждой ногой, прежде чем ботинки налезли. Шнурки оказались рваными. Пока Слава соображал, где ему взять другие, Николай Филиппович дочитал газету, отложил ее в сторону и вспомнил о сыне.

— Слава! — Голос Николая Филипповича разнесся по всей квартире. — Иди-ка сюда.

Слава только что закончил шнуровать ботинки. Показаться отцу в этаком футбольном виде было просто невозможно. Отец сразу же догадается, куда он собрался, и закроет его дома. Слава сначала на цыпочках, осторожно, а потом быстрей и быстрей начал спускаться по лестнице.

Тем временем Николай Филиппович прошелся по квартире и выглянул в окно. К своему удивлению он увидел, как сын во весь дух несется на задний двор. Не успел Николай Филиппович и рта раскрыть, как Слава завернул за угол и исчез.

Раньше со Славой такого не бывало. Рос мальчик тихо, родителей слушался, капризничал изредка, никуда без разрешения не убегал.

Надев туфли, Николай Филиппович отправился догонять беглеца. Туфли прищелкивали задниками по пяткам.

Николай Филиппович обогнул угол дома и едва не упал: прямо под ноги ему подкатился футбольный мяч.

Он хотел было обойти его, но увидел, что за мячом бежит… Слава!

Заметив отца, тот остановился. На площадке, где только что был шум и крик, стало тихо.

— Ты чего здесь делаешь? — спросил Николай Филиппович, хотя сразу догадался, что сын играет в футбол, то есть делает то, что ему строго-настрого запрещено.

Слава молчал, опустив голову. Сзади подошли Сережка Баев и Миша Трубин. Они, казалось, готовы были защитить его от отцовского гнева. Не получив ответа, Николай Филиппович двинулся вперед. Но тут ему опять попался под ноги мяч. Брезгливо сморщившись, Николай Филиппович пнул его. Мяч, закрутившись волчком, откатился в сторону, а туфля полетела, перевертываясь в воздухе, прямо в Славу. Тот нагнулся, и туфля пролетела над его головой.

— Ну-ка, дай туфлю! — обратился Николай Филиппович к сыну. Но Славу опередил Сережка.

— Пожалуйста, Николай Филиппович, — сказал он.

Надев туфлю, отец посмотрел на Славу. Тот не опустил глаз. Было во всей его фигуре что-то новое, уверенное. Может быть, это повлияло на Николая Филипповича, и он заговорил менее сердитым тоном:

— Тебе же, Слава, нельзя так много бегать. Пойдем домой. Ты уже устал. Смотри, весь в грязи, в пыли. Пойдем!

— Нет, папа, я не пойду. Мне нельзя.

— Как нельзя? — Брови у Николая Филипповича высоко поднялись, на лице было написано неподдельное удивление.

— Слава правду говорит, ему нельзя уйти, — подтвердил Сережка. — Его нам до полного комплекта не хватает…

— До… комплекта?. До какого комплекта?

Тут ребята заговорили все разом. Много пришлось выслушать Николаю Филипповичу. Он узнал и о розыгрыше первенства, и о чести двора, и о Славиных футбольных способностях. Постоял Николай Филиппович, подумал и… махнул рукой.

Ребята правильно оценили этот жест и с радостным гиком рассыпались по площадке.

Николай Филиппович еще некоторое время наблюдал за тем, как Сережка обучает его сына. Слава раскраснелся и пинал старательно. Глубоко вздохнув, Николай Филиппович тихо побрел домой. Он шел и думал о том, что ему, инженеру Горюнову, сорок лет, что на заводе он, кажется, неплохо руководит людьми, а своего собственного единственного сына знает плохо.

Придя домой, Николай Филиппович еще долго стоял у открытого окна, прислушиваясь к ребячьим крикам, доносившимся с заднего двора.

— Так и должно быть, Олимпиада Владимировна, вслух сказал он и добавил: — Когда-нибудь он и солдатом будет…

А на заднем дворе десять мальчиков учили одиннадцатого играть в футбол. Все десять были проникнуты одним стремлением и поэтому страшно мешали друг другу. Слава вынужден был выслушивать десятки наставлений, окриков, советов, угроз, поправок и просто выкриков. Голова у него шла кругом, он старался изо всех сил. Пот катился градом. В конце концов, он остановился, переводя дух, и сказал:

— Погодите, ребята. Я немного отдохну.

— Давай, давай, нечего там! — крикнул Федька Крутиков.

— Отвяжись! — цыкнул на него Миша Трубин.

А Сережа молча дал Федьке подзатыльника и посоветовал Славе:

— Ты немножко походи, а потом посиди вон там, на скамейке. С непривычки, брат, трудно, но ничего, у тебя здорово получается. Хорошим игроком будешь.

— Я… я буду… А догнать я могу любого. Я Федьку обязательно обгоню. — Глаза у Славы заблестели, он сразу оживился и приободрился.

— Факт, обгонишь. А сейчас давай гуляй. Да и кончать пора, пожалуй. Вон, скоро темно уж будет…

Домой Сережка шел, насвистывая марш. Он видел, что, как только явился на площадку Слава, дело пошло на лад. И уважать его, Сережку, ребята стали больше. Капитан слов на ветер не бросает.

5

Утром, открыв глаза, Слава даже испугался: все тело ныло, ноги одеревенели, малейшее движение причиняло боль. Ему хотелось жалобным голосом позвать маму. Но тут Слава вспомнил, что сегодня, когда прозвучит сигнал, ему нужно явиться на зарядку, которую решено было проводить всем вместе.

С величайшими предосторожностями Слава одну за другой спустил ноги на пол, а когда встал и начал разгибаться, не выдержал и тихонько застонал. Как раз в этот момент в комнате появилась Олимпиада Владимировна.

— Ну конечно! Что я говорила? Ребенок еле жив, на нем лица нет! Славик, ты же совсем больной, ложись скорей в кровать, я тебе сейчас градусник поставлю.

— Никакой я не больной! — Слава выпрямился, постарался принять бодрый вид и торопливо, чтобы мама не успела возразить, добавил: — Я сейчас на зарядку пойду…

— О! — Олимпиада Владимировна всплеснула руками. — На какую зарядку?

— На физкультурную.

— Но, Славик, ты же плохо себя чувствуешь. Я же вижу, ты болен.

— Что ты, мамочка! Вовсе я не болен. У меня только немножечко ноги устали! А зарядку делать полезно. Помнишь, доктор говорил? Помнишь?

В это время под окнами громкий хор мальчишеских голосов звонко и торжественно прокричал: «Слава! Слава! Слава!»

Этот трижды повторенный клич был исполнен так старательно, что в доме даже стекла зазвенели. Олимпиада Владимировна в недоумении повернулась к окнам. Николай Филиппович, который брился, так с намыленной щекой и высунулся из окна. Внизу в четком строю стояла вся футбольная команда и, задрав головы, смотрела на Николая Филипповича. Все ребята были без рубашек, только в трусиках и тапочках. На правом фланге стоял серьезный и подтянутый Сережка. На левом улыбался до ушей Федька Крутиков.

— Здорово, орлы! — армейским басом приветствовал ребят Николай Филиппович.

— Здравствуйте! — вразнобой ответили ребята, — А где Слава?

— Спит еще, по-моему. А зачем он вам?

— Зарядку делать будем, — опередил всех Федька. — Тренироваться надо, а не спать. Вы его разбудите, Николай Филиппович.

В это время в соседнем окне показалась Олимпиада Владимировна. При ее появлении ребята сразу притихли.

— Вам что нужно, мальчики? — решительным тоном начала Олимпиада Владимировна. — Славу? Слава еще не завтракал и вообще ему нечего на улице делать. Ступайте, мальчики, нехорошо под окнами стоять.

В ответ раздался смех. Первым засмеялся Федька Крутиков: он увидел Славу, который, прихрамывая и морщась, вышел на крыльцо и направился к ребятам.

Вслед за Федькой засмеялись и остальные ребята. А когда взглянули кверху и услышали, как ойкнула Олимпиада Владимировна, то смех перешел в дружный хохот. Олимпиада Владимировна растерялась, но сделала вид, что происходящее ее не касается.

Сережа громко крикнул:

— Ну вот, теперь полный комплект! Не бойтесь, Олимпиада Владимировна, честь двора не уроним. Айда, ребята! Направ-во! Левое плечо вперед — марш!

Ребята дружно зашагали. В строю шел и Слава. Хромать он почти перестал.

Если репродуктор незаметно снять с гвоздика и поставить на стол, а рычажок, регулирующий громкость, сдвинуть влево, то мама вряд ли догадается, что сын, вместо того чтобы заниматься, слушает концерт. У Вальки за несколько минут до начала передачи все готово. Теперь можно для виду немного побормотать что-нибудь себе под нас: пусть мама думает, что он зубрит.

За окном — мороз. Он затянул стекла ровной мохнатой пеленой. Время от времени ветер качает деревья старого сада, и тогда на мутном белом фоне окна судорожно мечутся черные тени.

Вот, наконец, и концерт. Звенящий женский голос объявляет там, в концертном зале, начало программы. Валька пытается представить, какой он, этот зал, но не может. В наступившей тишине слышно разноголосое покашливание. Люди готовятся слушать.

Оркестр начинает торжественную, строгую мелодию. В ней преобладают солидные звуки низкого регистра, и вся она кажется чем-то незыблемым, прочным. И вдруг, эту стройность нарушает скрипка. Она прорывается через звуки оркестра. В ее голосе — торжество, будто она вырвалась на волю. Постепенно оркестр все больше подчиняется ей. Он как бы прислушивается, стихает. Скрипка и оркестр начинают общую песню — мягкую, задушевную и мужественную.

Скрипка… Валька почти вплотную припал к репродуктору. Он уперся подбородком в кулак, и глаза у него стали задумчивыми, совсем не детскими.

— Валя!

Он вздрагивает, но продолжает слушать. Мама откладывает в сторону шитье и подходит к столу.

— Валя, нехорошо так. Или уж уроки учи, или спать ложись. Времени-то ведь много.

В голосе у мамы нет сердитых ноток. Хотела погладить Вальку по голове, но сын посмотрел на нее так серьезно, что она постеснялась это сделать.

— Я слушаю, мама. Не мешай, пожалуйста.

— Днем ведь можно послушать! Не убежит никуда твоя музыка.

Спор длится недолго. В конце концов Валька сердито фыркает и встает из-за стола. Пока он чистит зубы на кухне, мама задумчиво смотрит в окно и вздыхает.

Новое увлечение у сына — скрипка. То на гитаре сам играть научился, потом на аккордеоне, а теперь вот скрипка…

Лежа в кровати, Валька долго еще вспоминал музыку. А потом ему спился концертный зал, весь обитый черным бархатом с золотыми цветами. Палочка дирижера взлетала стремительно, и от нее метались по стенам и потолку тревожные тени.

Шурка Злобин знал, казалось, все на свете. Это он и предложил Вальке отправиться к старику Фишеру. Шурка неведома где разнюхал, что Фишер когда-то преподавал в консерватории, а сейчас не работает, на пенсии. Но главное было не в этом. Главное Шурка сообщил, понизив голос и отведя предварительно Вальку в угол:

— Он знаешь какой? Он и сейчас учит. Только бесплатно. Ну да! Учит тех, кто ему понравится, понял?

Шурка страшно удивился, когда Валька отказался идти к Фишеру.

— Да ты что, того? — спросил он и выразительно покрутил пальцем у виска. — Да ты ему запросто докажешь. Вон как ты на аккордеоне даешь. — Не-е-т. Ты это брось!

Но Валька только крутил головой. И с чего это Шурка взял, что он, Валька, хочет учиться играть на скрипке?

Однако удивления разыграть не удалось. Шурка обиженно шмыгнул носом и повысил голос.

— С чего взял? С чего взял, да? Ты сам говорил, что хочешь научиться. Помнишь, когда на каникулах в театр ходили?

Дня через три Шурка, как только увидел Вальку, бросился к нему, молча схватил за руку и потянул за собой. В углу коридора, где они остановились, Шурка заговорил быстро, возбужденно.

— Я у него был! Он согласился, чтобы ты к нему пришел, понял? Я с тобой тоже пойду, так что все в порядке будет.

— Постой, постой. Ты о чем? У кого ты был? А-а-а…

— Вот-вот, у Фишера у этого.

— Ну и что?

— Как что? Да я тебе сколько времени толкую, к нему теперь вместе пойдем. Я тебя представлю, понял?

Валька даже не сразу нашелся что сказать. Худенький, высокий, с растрепанными русыми волосами, он стоял перед низеньким, коротко остриженным, большеухим Шуркой.

— Я тебя просил? Просил я тебя ходить, клянчить? Сам иди к этому старику, играй, а я не пойду.

Валька решительно повернулся и зашагал в класс.

— Постой! — Шурка догнал его и дернул за рукав. Вид у Шурки был растерянный, зеленоватые глаза бегали. — Ты же ерунду городишь. Ты не торопись, понял? Дай-ка я тебе что-то скажу.

И стоило Вальке остановиться, как Шурка перешел в наступление. Чего только он Вальке не наговорил! Глаза у него перестали бегать, Шурка воодушевился и, чтобы было удобней размахивать руками, положил портфель на пол.

Прежде всего он заявил, что Валька его подводит. Он, Шурка, обещал привести своего друга, ему неудобно идти одному. Это не по-товарищески. Покончив с этим доводом, Шурка повел атаку с другой стороны.

— Из тебя, может, Давид Ойстрах выйдет, понял? А ты упираешься. Тебе же, чудаку, добро хотят сделать. Да и не только тебе. Если есть у тебя талант, так ты обязан его применить, понял?

Валька, конечно, понимал, что Шурка беззастенчиво льстит. И все же ему было приятно слушать, что о нем говорят, как о талантливом мальчике. Он больше не возражал, а только краснел и слушал. Когда Шурка кончил говорить, Валька еще молчал несколько секунд. Вдруг, словно проснувшись, затряс головой и смущенно начал отнекиваться. Однако возражения были уже робкими, неуверенными. Шурка их просто слушать не стал.

— Э, чего там! — протянул он и нагнулся за портфелем. — Вот отсидим уроки, и айда к Фишеру.

Домик смотрел на улицу тремя окнами. Сбоку — ниша парадного, на двери — голубая стеклянная ручка. Шурка, став на цыпочки, деловито подергал отполированную ручку самодельного звонка.

Звука колокольчика не было слышно. Но вот послышались шаги, кто-то загремел засовами, дверь распахнулась и из-за нее выглянула черноглазая девочка с косичками. Ни о чем не спрашивая, она посторонилась, давая пройти.

Шурка двигался храбро, Валька явно робел. Едва войдя в коридор, он стянул с головы шапку, нерешительно остановился.

— Пойдем, пойдем, — прошипел его приятель.

Девочка зашла в комнату вслед за ними, по-прежнему ни о чем не спрашивая: видимо, запомнила Шурку. Слегка приподняв голову, она легко скользнула в другую комнату и прикрыла за собой дверь.

«Упорхнула», — подумал Валька. Ему почему-то пришло на ум сравнение с бабочкой. «Бант большой», — еще успел подумать он, но в эту минуту дверь в соседнюю комнату вновь открылась и на пороге остановился небольшого роста сутуловатый старик. Валька догадался, что это Фишер.

Старик с минуту задержался в дверях, внимательно рассматривая гостей. Глубокие складки, прорезая лицо от крыльев большого горбатого носа к подбородку, как бы оттягивали вниз уголки рта и придавали лицу старика слегка презрительное выражение. Брови и волосы были совершенно седые, отдельные седые волоски торчали из ушей. Фигура у Фишера была нескладная — он сутулился, и поэтому руки казались чересчур длинными. Вальке бросилось в глаза, что старик почти непрерывно легонько двигает массивной нижней челюстью взад-вперед, будто хочет закусить нижнюю губу, да не решается.

— Итак, вот мы и в сборе. Цузаммен, как говорят добрые немцы, — не здороваясь проговорил старик. Он сделал это так, будто возобновил только что прерванный разговор.

Фишер повернулся к Шурке.

— Ты молодец, слов на ветер не бросаешь. Однако надо взглянуть на твоего протеже, — с этими словами он перевел глаза на Вальку.

Вальке сразу стало жарко, бок противно защекотала струйка пота. Фишер смотрел на него пристально, не мигая. Большие серые глаза его, казалось, заглядывали куда-то глубоко-глубоко, где лежат такие мысли, о которых даже самому себе не каждый день скажешь.

Помолчав, старик вновь заговорил, обращаясь уже к Вальке:

— Мы с тобой будем беседовать потом, наедине. Музыка требует тихого и вдумчивого разговора, она не любит, когда машут руками. И лучше будет, если мы поговорим без свидетелей. Я очень уважаю твоего настойчивого друга, но мне вовсе не хочется, чтобы он нам обоим смотрел в рот. Да и в моем доме, наверно, найдется лишняя пара глаз и ушей, которым как ни толкуй, что они лишние, — не поможет. Одним словом, придешь завтра в семь вечера. Ты на чем-нибудь играешь?

— На аккордеоне, — прерывисто выдавил из себя Валька. Старик поморщился.

— Нет, такого варварства мои старые уши не выдержат. Придумаем что-нибудь другое. Ну, а сейчас — оревуар. — Он изобразил что-то вроде поклона и ушел.

Тут же появилась девочка с бантом. Когда она закрывала за ребятами дверь, Валька обернулся. И, честное слово, девчонка ехидно улыбалась! Валька видел это совершенно отчетливо.

Каким образом мама умеет узнавать, что ты с утра волнуешься и с нетерпением ждешь вечера, для Вальки всегда было необъяснимым. А ведь он еще ничего не рассказывал о том, что побывал у Фишера и что снова собирается к нему.

Но стоило им вместе сесть за утренний чай, как мама озабоченно спросила:

— Валя, ты что, спал плохо?

— Я? — удивился Валька. — Почему ты думаешь? Нет, хорошо спал.

— А в школе у тебя как?

— Обыкновенно, — Валька пожал плечами. — А что?

— Да так. — Мама взглянула на сына, и Вальке стало стыдно. Сначала скупо, как бы нехотя, а потом все подробней рассказал он о том, что с ним произошло вчера.

Мама слушала его внимательно, а когда он кончил, вздохнула и сказала:

— Ну, дай бог. Хороший он, видно, человек. Только ведь неизвестно, будет ли он тебя учить.

По тому, как она произнесла последнюю фразу, Валька понял, что маме очень хочется, чтобы Фишер взял его к себе в ученики. Впрочем, сам Валька хотел этого еще больше. Когда встали из-за стола, он подошел к маме, хотел что-то сказать. Но тут же нахмурился, сделал вид, что ищет на столе ручку.

Мама улыбнулась, чуть заметно, одними уголками губ. Она обняла Вальку за плечи, потом растрепала волосы и поцеловала его в лоб. Как всегда в таких случаях, Валька постарался поскорей вывернуться. А на душе у него было радостно.

Они жили вдвоем — мама и Валька. Отца Валька не помнил. Часто, особенно когда был дома один, разглядывал он его портрет. С фотографии задумчиво смотрел светловолосый, немного скуластый мужчина с высоким лбом и мягко очерченными губами. И иногда Вальке казалось, что отец вот-вот переведет глаза на него, улыбнется, спросит что-нибудь…

У мамы в комоде хранились извещение о гибели отца и письма его товарищей по службе. Когда пришли эти простые листки, принесшие столько горя, было Вальке всего-навсего три года.

Кое-что из последующего Валька запомнил. Особенно одну ночь. Он проснулся, но не сразу открыл глаза. Какие-то незнакомые звуки раздавались в комнате, словно кто-то плакал. Вальке стало страшно, он хотел позвать маму, но, открыв глаза, увидел, что она сидит, прислонившись лбом к его кроватке, и плачет.

Первым побуждением Вальки было зареветь. Но он сдержался, вылез из-под одеяла и только тогда позвал маму. Она как бы очнулась, кинулась к нему…

С той, верно, ночи и началась у мамы с сыном большая дружба. И сейчас, рассказав матери обо всем, Валька почувствовал облегчение. Волнение, нетерпение — все это прошло. Осталось только приподнятое, легкое настроение, приятное ожидание чего-то большого и светлого.

Как ни пытался Валька заставить себя сесть за уроки, чтобы сделать их до того, как пойдет к Фишеру, — не смог. Воображение против воли рисовало одну картину заманчивей другой. Вот Фишер приходит в восторг от его, Валькиных, способностей. Вот Валька уже выучился играть… А вот и полутемный концертный зал, оркестр, освещенный дирижерский пульт… И сам он, Валька, стройный, спокойный, со скрипкой…

Когда дошло до этого, Валька даже головой тряхнул. Фу ты, напасть какая! Вот выставит Фишер за дверь. Очень просто. Еще скажет что-нибудь обидное.

Половина седьмого. Мама поглядывает на часы, однако ничего не говорит. Валька тоже поминутно смотрит на часы. Но он дал себе слово — выйти из дома не раньше чем без двадцати семь, поэтому сидит и делает вид, что торопиться ему некуда.

Вот, наконец, долгожданная минута. Куда девалось Валькино равнодушие! Еле попав в рукава пальто, он уже выскочил в сени.

Вот и домик, в котором он побывал вчера, Рука сама тянется к звонку. И только когда позвонил — стало страшновато. На мгновенье мелькнула мысль — взять да убежать…

Дверь опять открыла девчонка с бантом. Только сегодня она была в пальто и в шапочке. Кусочек банта весело выглядывал из-под воротника.

Открыв дверь, девочка не посторонилась, чтобы пропустить Вальку, а остановилась, держась за ручку. Брови у нее были слегка нахмурены, и все смуглое лицо носило отпечаток озабоченности. Вальке стало неловко, во взгляде девочки он уловил недружелюбие.

— Дома… — спросил Валька и замялся: забыл вчера спросить, как зовут Фишера.

Девочка опустила глаза, поковыряла носком ботинка старый, выщербленный порог и ответила односложно:

— Дома.

После этого она помолчала еще немного и вдруг торопливо заговорила:

— К нему сейчас нельзя. У него сейчас Сережа. Они прощаются, и дедушка очень волнуется. Вы подождите немного, хорошо?

Валька хотел сказать, что он согласен, но не мог, только головой кивнул. Волнение девочки передалось и ему, горло сразу перехватило. Понял Валька только одно, что старик Фишер приходится девочке дедушкой. И в то же время сознание чего-то необычного, большого, важного не покидало его.

После того как он согласился ждать, лицо девочки значительно смягчилось. Она по-прежнему молчала, но само молчание было уж не таким, как несколько минут назад. Валька ясно чувствовал эту перемену в настроении девочки. Глаза их на минуту встретились, и оба вдруг смутились.

Тут Валька заметил, что в руках у девочки небольшой чемоданчик. «В баню, наверно», — подумал он, а вслух спросил:

— Вы тоже музыкой занимаетесь?

— Почему «тоже»? — живо откликнулась девочка Видно, ей, как и Вальке, это неловкое молчание было невмоготу и она с радостью ухватилась за ниточку разговора.

— Ну, как… дедушка.

— Нет, — энергично мотнула она головой, отчего бант вылез из-под воротника почти наполовину. Досадливо наморщив нос, девочка стала поправлять его одной рукой. Она все время порывалась пустить в ход другую руку, но ей мешал чемодан.

— Давайте подержу, — грубовато сказал Валька. Чемодан оказался совсем легоньким, а ручка у него была теплая. Ощущать это теплое прикосновение было приятно и в то же время немножко стыдно. Будто делал Валька что-то такое; о чем нельзя никому рассказать, да и думать об этом можно только одному, когда не видит никто.

Девочка справилась, наконец, с непослушным бантом, улыбнулась и протянула руку за чемоданом. Отдавать его было жалко, но и задерживать неудобно. Валька молча отдал чемодан и тоже улыбнулся.

В коридоре в этот момент послышались голоса. Девочка быстро оглянул ась, затем шагнула в сторону и поманила Вальку. Ничего не понимая, Валька послушно потянулся за ней.

Пятясь спиной, из двери показался высокий парень. Одет он был не по сезону — в легкое, широкое пальто и с непокрытой головой. В левой руке незнакомец нес футляр скрипки и шляпу, а правой держал руку старика Фишера.

Фишер был без пальто, в домашних туфлях. Он что-то быстро проговорил своему спутнику, глядя на него снизу вверх, потом вдруг потянулся к нему. Парень уронил шляпу, но не обратил на это внимания. Он бережно обнял Фишера, и они троекратно крест-накрест поцеловались.

— Ну, не забывай, — громко сказал, почти крикнул Фишер. — Пиши сразу же. И отправляйся. Пора, пора.

Видно было, что он старается улыбнуться, но это плохо ему удавалось. Парень нагнулся за шляпой и неловко затоптался на месте, счищая с нее снег. Он хотел что-то сказать, но Фишер не стал слушать его, махнул рукой. И парень медленно пошел по улице, неся шляпу и скрипку в одной руке, а второй рукой проводя время от времени по густым черным волосам.

На другой день Шурка Злобин встретил Вальку в школе вопросом.

— Ну как?

И столько было написано на его круглом лице любопытства, что Вальке даже смешно стало.

— Тридцать три! — отшутился он.

Шурка растерянно заморгал.

— А что это значит — тридцать три?

— А что значит «ну как»? — ответил вопросом на вопрос Валька. Шурка засмеялся.

— Купил, значит. А все-таки, как там с Фишером?

Валька рассказал, что вчера к Фишеру не пошел: неудобно было. Ему очень хотелось сказать, что отложить визит посоветовала Мара (чуть было не сорвалось с языка это имя), но он сдержался. Ему казалось, что Шурка обязательно улыбнется, чуть-чуть, одними глазами, но так, что после этой улыбки с ним и разговаривать не захочется.

— Это даже хорошо, — заявил Шурка. — Зато мы сегодня за скрипкой поедем. Должно выгореть дело. Если она еще цела, так ты сразу с ней и заявишься к Фишеру. В полной форме.

Из дальнейших объяснений выяснилось, что у Шуркиной тетки давно уже валяется без дела старая скрипка. По последним сведениям, она еще цела. Тетке скрипка не нужна, и она, конечно, ее отдаст.

— Я ей летом забор починил и крышу красил, — заявил Шурка. — Пусть отдаст за зарплату. Да она и не будет жмотиться, — махнул он рукой, — она добрая.

Шуркина тетка жила в дачном поселке Сосновом. Летом туда ходили по реке щеголеватые речные трамваи, а зимой приходилось ехать железной дорогой, да еще идти от станции километров пять. Друзья решили отправиться в путь сразу же после уроков.

В поезде ехали весело. Вагон был битком набит возвращавшимися после смены рабочими. Неподалеку от ребят расположилась веселая компания, затеявшая игру в «подкидного». Играли увлеченно, азартно шлепая картами и возмущалась по поводу каждого неудачного хода.

Наблюдать за всем этим было очень интересно. Ребята даже забыли посмотреть в окно, когда поезд проходил по большому мосту через реку.

После шумного прокуренного вагона лес встретил их величественным молчанием. Солнце пробивалось через верхушки сосен, и застрявший кое-где в колючих иглах снег казался особенно белым. Ребята притихли. Молча шагали они по пустынной дороге, и обоим казалось, что попали они в неведомую страну.

Поселок открылся за поворотом. Дым не мог оторваться от труб, висел в морозном воздухе. На заснеженных улицах причудливо переплетались темные тропинки. Было тихо, безлюдно. Поселок как бы дремал предвечерней дремотой, которая должна была перейти в глубокий и спокойный сон.

Заваленный снегом до окон домик Шуркиной тетки выглядывал из-за решетчатого забора высокой двускатной крышей. Едва ребята открыли калитку, как навстречу им бросился, захрипел, гремя цепью, громадный желтый пес. Шурка уверял, что Буян — его приятель, однако напомнить псу о давнем знакомстве не решался. Пришлось топтаться у калитки до тех пор, пока не вышла из дома старушка в деревенском клетчатом платке и громадных подшитых валенках. Она загнала пса в конуру, и ребята прошли, наконец, в дом.

Старушка, войдя вслед за ними, скинула платок и валенки и сразу помолодела. Она оказалась маленькой, подвижной пожилой женщиной с темными, как у Шурки, волосами, в которых заметно пробивалась седина. Едва усадив ребят, тетя Маня, как назвал ее Шурка, стала хлопотать у самовара. Она насыпала в него хрустящих сосновых шишек, и в кухне остро и приятно потянуло дымком.

Поставив самовар, тетя Маня придвинула к столу тяжелый табурет, обмахнула его фартуком и села.

— Ну, гостенек дорогой, — обратилась она к Шурке, — случилось, что ли, чего? Родители-то как, здоровы ли?

Она не отступилась от Шурки до тех пор, пока не выспросила о здоровье всей многочисленной родни. И только когда убедилась, что все здоровы, заметно повеселела.

— Неужели ты и вправду просто навестить меня приехал? — в конце концов удивилась тетя Маня. — Вот спасибо, обрадовал старую.

— Конечно, — не моргнув ответил Шурка. — Да еще узнать хочу, тетя Маня, цела ли у тебя скрипка.

— Скрипка? — Лицо тети Мани сразу стало серьезным. — А зачем она тебе? Ты ведь, знаю, и на балалайке-то тренькать не можешь.

— Понимаешь, тетя Маня, она не мне нужна, — в голосе у Шурки явно зазвучали вкрадчивые нотки. — Она другому мальчику нужна, понятно? Он, понимаешь, играет, как зверь. Здорово, одним словом, играет. И его один знаменитый профессор взял к себе в ученики. Старый профессор, только чудак, знаешь, злой такой. Приходи, говорит, со своей скрипкой, а то учить не буду.

— Постой-постой, а ты-то тут при чем? — перебила его тетя Маня. — Ты, что, обещал ему нашу скрипку отдать?

— Как при чем? — Шурка даже привстал. — Как при чем? — повторил он, заметно волнуясь. — Да ведь он, знаешь, как играет? Да он… Гитара у тебя есть? Валька, покажи-ка, понял, свои способности. У человека, может, талант есть, а ты говоришь…

— Талант… — Тетя Маня покачала головой. Она внимательно посмотрела на Вальку. Под ее взглядом Валька смутился вконец. Он готов был бежать из этого теплого, уютного домика, бежать сейчас же, без оглядки.

— Талант — это дело большое. А скрипку мне жалко. — Тетя Маня задумчиво смотрела в окно и говорила негромко, как бы для себя.

— Давно у нас эта скрипка, с прадеда еще. Отец рассказывал, что привез эту скрипку итальянец один. Он с Наполеоном в Россию шел, да в плен попал. Не знаю уж как, но забрал его Кудымов, заводчик здешний, к себе, детей музыке обучать. А у Кудымовых в Сосновом с незапамятных времен дачи были. Каждое лето итальянец здесь жил, тут с прадедом и познакомился…

Притихли ребята. Давним временем пахнуло от этого рассказа, таким давним, что даже дух захватило. История, которую оба знали только по учебникам, становилась осязаемой, наполненной живыми людьми.

Помолчав с минуту, тетя Маня глубоко вздохнула.

— Худая судьба у того итальянца была, сказывают. Полюбил он дочку кудымовскую, да и она его тоже. Как узнал об этом хозяин, дочь сразу за границу отправил и замуж выдал. А итальянца сюда, в Сосновый, прислал — сторожем. Тут он в первую же зиму и помер. А скрипку перед смертью прадеду передал. Они дружили крепко, прадед слушать любил, как он на скрипке играет. И еще сказывают, что итальянец этот плакал, все прадеда просил после смерти его отправить скрипку в Италию. На родине-то, видишь, он знаменит, дескать, был своей игрой…

Тетя Маня снова вздохнула.

— Не удалось прадеду эту просьбу выполнить. Да где там, — она махнула рукой. — Неграмотные ведь были, толком и не знали, где Италия эта…

Замолчала тетя Маня, молчали и ребята. Однотонный шум самовара еще больше подчеркивал тишину.

Нарушил молчание Шурка. На этот раз он говорил не так смело, как вначале.

— Но ведь она у тебя все равно без дела, тетя Маня. Пользы от нее никакой нет.

Тетя Маня откликнулась сразу.

— Вот то-то и оно, что лежит без дела. Сама об этом думаю. Если бы в хорошие руки, не жалко и отдать. Не для забавы чтобы, а для серьезного занятия. — При этом она внимательно посмотрела на Вальку.

Вальке стыдно было сказать, что его очень заинтересовала эта скрипка, что ему очень хочется ее получить. Он молчал и не решался даже взглянуть на тетю Маню.

А она вдруг вскочила, засуетилась, захлопотала. Самовар занял почетное место на медном, до блеска начищенном подносе. Быстро появились на столе чашки, несколько красивых вазочек с разным вареньем, большой ворох баранок. Тетя Маня угощала ребят старательно, не успокоил ась, пока не выпили по две чашки.

Когда чаепитие кончилось, она вскользь бросила:

— Сейчас я ее принесу. А вы отдыхайте пока. Потным-то нельзя будет идти, простудитесь еще.

Минут через пять она вновь появилась на кухне с большим, изрядно потертым футляром. Бережно обтерев его, она поманила Вальку пальцем.

— На, коли талант у тебя есть, учись. Нельзя такой вещи без пользы пропадать. Не такая у ней судьба должна быть.

Валька попытался пробормотать что-то о том, что у него никакого таланта нет, но тетя Маня не стала его слушать, захлопотала, засуетилась, стала собирать ребят.

Вскоре они опять шли по знакомой лесной дороге. Стало темно, над горизонтом ярко и чисто светилась звезда. Казалось, что в тонком, хрупком небосводе кто-то проделал аккуратную дырку в другой, солнечный и светлый мир. Валька шагал в ногу с нагруженным свертками Шуркой (не отпустила тетя Маня без гостинцев) и не чувствовал тяжести футляра со скрипкой. Ему хотелось скорей попасть домой и играть, играть, играть… Он даже забыл в этот момент, что играть на скрипке не умеет.

На улице темно. Из-за плотных штор, которыми занавешены окна, едва пробивается слабый свет. На фоне освещенных прямоугольников окон изредка мелькают силуэты прохожих. Улица тихая, малолюдная, — никто не мешает Вальке, стоящему против этого заветного дома. Вот уже третий раз приходит он сюда, подолгу стоит, прислонившись к старой липе, широко раскинувшей свои черные ветви, переплетающиеся причудливым и мрачным кружевом.

Две недели прошло с тех пор, как ездил он с Шуркой в Сосновый. На другой же день пошел к Фишеру, но незнакомая женщина, открывшая дверь, сказала, что он болен. В довершение всего и скрипка оказалась совсем не такой, какую хотелось иметь Вальке. Она была большая, облезлая, грубоватая, лак уцелел лишь в двух местах. Ни струн, ни смычка не было. Валька с тоской вспоминал скрипки, которые видел а магазине, — маленькие, изящные, поблескивающие лаком.

Вот такую бы ему! А с этой старой дрянью и показываться к Фишеру неудобно. Пойти и справиться, узнать, не выздоровел ли Фишер, Валька не решался.

Ему казалось, что если удастся поговорить с Марой, то сразу все станет на место, начнутся, наконец, долгожданные занятия с Фишером. Ведь в прошлый раз они так хорошо поговорили с этой девочкой, в глазах у которой нет-нет да и мелькали веселые искорки.

Она, правда, музыкой не увлекается, но и над Валькой не смеялась…

И вдруг Валька скорей почувствовал, чем увидел, что дверь домика открылась. Кто-то вышел, вот мелькнул силуэт на фоне одного окна, другого… Валька вытянул шею, стремясь разглядеть, кто это. И когда фигурка мелькнула в прямоугольнике третьего окна, он уже твердо знал — Мара.

Не очень задумываясь о последствиях, Валька бросился бегом догонять ее. На звук шагов она обернулась, посмотрела сначала удивленно, но, узнав Вальку, улыбнулась. Вальке даже показалось на мгновенье, что она обрадовалась. Однако девочка не спешила с вопросами, а тяжело дышавший Валька тоже поначалу растерялся, не знал, что сказать.

— Здравствуйте, как здоровье дедушки? — выпалил он, наконец, одним духом.

Девочка пожала одним плечом и пренебрежительно бросила:

— Спасибо, ничего.

Помолчали. Валька чувствовал, что он глупеет с каждой минутой.

— Вы куда собрались, в баню? — спросил он, наконец, заметив знакомый чемоданчик. И сразу сообразил, что сказал глупость.

Девочка презрительно фыркнула, вздернула головой. Бант, как и в прошлый раз, вылез из-под воротника пальто.

— Глупости какие, — сказала она. И, смерив Вальку прищуренным взглядом, добавила: — Музыкант.

После этого она повернулась и пошла. Валька остался стоять как столб.

В первый момент он обиделся, но обида только мелькнула, не задержалась. В следующее мгновенье ему захотелось догнать Мару и сказать, что все это зря. Но он не сделал этого, хотя и подался вперед.

А Мара вдруг повернулась, подошла и сердито, глядя в Валькину переносицу, сказала:

— Дедушка поправился. Он спрашивал… — она запнулась, — о вас. Приходите завтра к нему. А с чемоданом и на тренировки ходят.

И, не добавив ничего, девочка вновь резко повернулась и пошла. Бант расправился и крылья его горделиво подпрыгивали в такт быстрым шагам.

Со смешанным чувством дергал на другой день Валька знакомую ручку звонка. Он волновался, как и тогда, когда шел сюда в первый раз. Но сегодня к этому волнению примешивалось желание увидеть Мару. Ему казалось, что если он увидит ее, то исчезнет неприятный осадок, оставшийся после вчерашнего вечера. Нечего сказать, отличился! Нашел тему для разговора. И странное дело, если бы Мара приняла его слова за шутку, рассмеялась, Валька, наверно, даже и не подумал бы, что поступил невежливо. А сейчас ему казалось, что он сделал глупость, да еще и непоправимую. Вспоминать о вчерашнем разговоре было мучительно стыдно. За дверью послышались шаги. Валька весь замер. Вот сейчас покажется Мара.

Но показалась не Мара, а та самая женщина, которая две недели назад сказала, что Фишер болен. Она посторонилась, давая Вальке пройти в коридор, затем долго возилась с запором.

Шагнув в коридор, Валька остановился, перевел дух. Он испытывал большое облегчение от того, что встретила его не девочка, а вот эта незнакомая женщина, которая, конечно, ничего о вчерашнем разговоре не знает.

— Проходи, мальчик, — сказала женщина, закрыв, наконец, дверь.

Валька вздрогнул. В комнату он вошел с легким звоном в ушах, казалось, что вот-вот закружится голова.

Фишер появился так же, как и в первый раз, — неожиданно и бесшумно. Вслед за ним вошел в комнату тот самый парень, которого Валька уже видел однажды, когда он прощался с Фишером. Сейчас он был весел, улыбался. Рядом с ним Фишер казался совсем маленьким и совсем старым. Болезнь не оставила заметных следов на его лице, только больше стали мешки под глазами, да еще резче выдавался подбородок.

— Ну-с, явились, юноша, — произнес он в ответ на робкое Валькино приветствие. — Прелестно. Давайте попытаемся выяснить отношения. Насколько я понимаю, вы хотите наняться ко мне в ученики.

Не совсем обычная формулировка смутила Вальку. Он только молча кивнул головой.

— Прелестно, — повторил Фишер, усаживаясь на стул и указывая Вальке рукой, чтоб тот тоже сел. Парень остался стоять, не переставая улыбаться. Его, должно быть, все происходящее очень забавляло.

— Но позвольте узнать, — Фишер высоко поднял бровь, — с чего бы это я должен с вами маяться на старости лет? Слуга покорный, — не вставая, он сделал небрежный полупоклон.

Вальке стало тоскливо. С неотвратимой ясностью встал в голове вопрос, — а действительно, с чего бы это Фишер стал с ним заниматься? Вся эта история показалась вдруг нелепой. И почему Шурка вдруг решил, что надо идти сюда? А он, Валька, тоже хорош, поддался на уговоры…

Фишер, между тем, не сводил с Вальки глаз. Помолчав немного, он произнес:

— Впрочем, никогда не следует торопиться. Вот этот молодой человек, — он кивнул в сторону парня, — тоже пришел в мой дом лет этак семь назад. — Фишер прищурил один глаз и слегка склонил голову набок, будто прицеливаясь: — Да, лет семь. А сейчас, не угодно ли познакомиться, — без пяти минут студент консерватории Сергей Миронов. Не токарь, а, повторяю, студент консерватории. Бывший токарь. — Он сделал ударение на слове «бывший».

Вдруг повернувшись к Сергею, он весело закричал:

— Ха-ха! Помнят еще старого Фишера! Верят! Сказали небось, что возьмут. Впрочем, — добавил он, успокоившись, — я и не сомневался. Только тебя надо было принять без экзаменов. Да, да, без экзаменов. Много они там понимают. Про-фессор-а-а!

О Вальке он, казалось, забыл и еще минут пять доказывал, что «они» не понимают ни в музыке, ни в музыкантах.

Валька хоть и с трудом, но догадался, что все нападки Фишера относятся к преподавателям консерватории, экзаменовавшим Сергея. Расхваставшись, старик прямо заявил, что если бы ему убавить десятка три лет, так он подготовил бы из Сергея настоящего скрипача без всяком консерватории.

— Вот только инструмент, — сказал он и помрачнел, смолк. Потом вновь воззрился на Вальку. И уже совершенно другим тоном, немного подавшись вперед, спросил: — Ты ведь, кажется, на скрипке еще не играл?

Вальке от неожиданности захотелось вскочить. Уцепившись за стул, он отрицательно закрутил головой.

— А инструмент у тебя есть? Скрипка есть?

Валька поник. Вот оно! Сейчас выяснится, что Фишеру он без скрипки вовсе не нужен.

— Есть, — несмело начал он, — только… только она старая очень. Не знаю, можно ли играть. И большая…

— Старая? — Фишер насторожился. — А она у тебя откуда?

— Она еще от Наполеона осталась… — пробормотал Валька.

— От Наполеона? Ты что, знаком с ним был? — Фишер улыбался.

— Да нет! — Валька махнул рукой. — Тут история длинная. Рассказывать долго.

— Расскажи! — потребовал Фишер.

Битых десять минут, путаясь и сбиваясь от смущения, рассказывал Валька о том, как попала к нему в руки старая скрипка.

За время его рассказа Фишер не проронил ни слова, а когда Валька кончил, он встал и сказал коротко:

— Беги домой, неси ее сюда.

Лампа с мохнатой бахромой абажура низко опущена над овальным столом, покрытым черной скатертью, на которой вышиты красные розы. Фишер стоит у стола и внимательно рассматривает футляр, не торопится открывать его. В светлый круг от лампы попали только его руки, а лица Вальке не видно: оно в тени. От этого Фишер напоминает Вальке какого-то колдуна.

Старик последний раз проводит по футляру и наконец берется за застежку. Валька невольно затаил дыхание. Вот скрипка лежит на столе. Нарядная скатерть и яркий свет лампы еще больше подчеркивают ее убожество. Она лежит, старая, потемневшая от времени, без струн. Вальке даже жалко ее стало, ведь так хорошо рассказывала о ней тетя Маня.

Фишер долго, очень долго смотрит на скрипку. Но вот руки его, как два живых существа, зашевелились, легкими прикосновениями побежали по грифу, погладили деку, потом отпрянули. Фишер как будто испугался взять инструмент.

В тишине стало слышно, как он что-то зашептал. Сейчас он низко склонился над столом и стало видно его лицо, сосредоточенное, напряженное и очень серьезное. Старик бережно берет скрипку, поворачивает ее во все стороны, разглядывает. Лицо его постепенно светлеет. Он кладет скрипку на стол и начинает расхаживать по комнате. Через минуту останавливается перед Сергеем Мироновым и говорит:

— Гварнери. Гварнери дель Джезу. Возможно ли это?

— Что вы… — приподнимается со стула Сергей, но Фишер машет на него рукой.

— Знаю, знаю. На всю страну — единственный экземпляр. А марку поставить — раз плюнуть. Но одно не поддается сомнению. Ты готов в путь, но у тебя нет хорошего инструмента. А вот он, — Фишер кивнул головой в сторону Вальки, — и шагу не сделал, однако судьба его уже снабдила весьма подходящим посохом. Скрипка старинная. Настоящая скрипка. Впрочем, я не настаиваю. Может быть, это и не Гварнери. Филльляйхт, как говорят добрые немцы. Возможно.

Сергей встал, подошел к столу. Встал и Валька.

Фишер повернулся к нему.

— Ну, молодой человек, поздравляю. Если вы и не будете хорошим скрипачом, то во всяком случае будете владельцем хорошей скрипки.

— А она, правда, хорошая? — тихо спросил Валька. — У нее струн нет. И смычка…

Фишер рассмеялся и, совсем как мама, растрепал ему волосы.

— Ничего, молодой человек. Струны будут. Паганини на одной струне играл. И вообще, вместо струн у настоящего музыканта — собственное сердце. Завтра мы проведем первую операцию, посмотрим, подходящее ли оно у тебя. А сейчас… ты что-нибудь знаешь о скрипках?

Что мог Валька ответить? Что он знал о скрипках? Ничего, собственно, не знал. Примерно так он и ответил.

— Ну что ж, я когда-то неплохо разбирался в этом вопросе, — сказал Фишер. — Меня, может быть, стоит послушать.

Из угла комнаты он выкатил низкое кресло на медных колесиках, удобно уселся. Как бы раздумывая, с чего начать, несколько раз провел рукой по скрипке, затем откинулся на спинку кресла и заговорил.

Говорил он негромко, но проникновенно, выразительно. Речь лилась свободно, чувствовалось, что старик рассказывает о том, что прекрасно знает и любит.

Рассказ Фишера Валька слушал, как зачарованный, даже боялся шевельнуться. Опять история, интересная, живая, как бы вошла в эту комнату вместе со старой скрипкой.

Одно за другим называл Фишер имена великих итальянских мастеров — Амати, Страдивари, Гварнери… Там, в солнечной Италии, постигли великое искусство создавать такие инструменты, которые живут века. В трудолюбивых, талантливых руках запело, по-новому зазвучало дерево. По всему миру разошлись эти скрипки, всюду покоряли музыкантов своей отзывчивостью, чуткостью. Всюду разговаривали они на своем чудесном языке, понятном и близком каждому, кто любит искусство, музыку. Всюду пели, да и сейчас поют они в руках людей, постигших тайны владения этим тончайшим инструментом — скрипкой. История сохранила имена мастеров, создавших чудесные скрипки, хотя о некоторых из них мы знаем очень мало. Их великолепное искусство нашло достойных продолжателей: во Франции — Вильом, в России — талантливый крепостной Иван Батов…

Много секретов великих мастеров утеряно. Вот лежит старинная скрипка, она облезлая, лак сошел. Но новым лаком ее не покроешь: можно испортить звучание инструмента. У итальянцев был свой, особый лак, неизвестный нам.

— Но самый главный секрет мы знаем, — сказал Фишер. — Главный секрет — в любви к людям. Они любили людей, эти мастера, любили искусство, любили свой благородный труд. Ненавистью такие шедевры не создашь…

— Много развелось подделок под эти знаменитые инструменты, ведь стоят они очень дорого. Но меня не проведешь, — старик кивнул в сторону скрипки, — я видел и держал в руках много хороших скрипок. Может быть, это и не Гварнери, но во всяком случае на такой скрипке не стыдно играть любому музыканту. Итальянец был прав: на родине его вспомянули бы добрым словом…

Старик замолчал. У Вальки в голове возник целый рой вопросов, но он не решался заговорить. Сергей Миронов встал, подошел к столу, взял скрипку.

— Завидуешь? — коротко бросил Фишер.

Сергей улыбнулся, провел рукой по волосам.

— Завидую, — просто сказал он. — Такое счастье мальчику! Он и сам, верно, не понимает.

Сергей повернулся к Вальке и опять улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, веселая.

А Валька уже вставал. Лицо у него побледнело, губы легонько вздрагивали. Он, Валька, понял. Решение пришло сразу, без раздумья, захватило все его существо. Внутренний голос, казалось, говорил ему: «Только так!»

Шагнув вперед, Валька произнес звонко, решительно:

— Вы возьмите ее себе… — Он запнулся и уже тише добавил: — Тетя Маня говорила, чтобы в настоящие руки…

Тихо стало в комнате. И в тишине отчетливо было слышно, как дрогнул голос Фишера:

— Хорошо, мой мальчик. У тебя сердце, музыканта.