Это повествование не про кровь и ужасы последних чеченских кампаний и коварство и зверства противоборствующих сторон. Не про самодурство некоторых больших командиров и начальников, дурные и тщательно скрываемые качества которых, незаметные в мирное время, особо проявляются на войне. Если что-нибудь обо всём этом и присутствует, то в весьма разбавленном и умеренном виде.

По большей части здесь описан быт и ежедневный труд милиционеров якутских отрядов на многострадальной земле Северного Кавказа. Так что к жанру «приключения» — всё это можно отнести с большой натяжкой.

Если кто из бойцов или командиров себя узнает по описанию или наитию, знайте, дорогие, что каждое слово о вас писалось с великим уважением и вдуманностью тщательной. Каждый абзац равняется одной задумчиво выкуренной сигарете. Если же кто себя не заметит на этих страницах, ничего, время есть. Есть и серая бумага, которая всё стерпит в будущем. Есть и собирательные образы, есть доля вымысла и хохмы, основанные на правде.

Никакого оскорбления или восхваления какой-либо религии или национальности здесь уважаемый Читатель не найдёт. Это особо подчёркивается, так что, если читается якуты, то это значит «люди, живущие в Якутии», и ничего больше. Те, кто бывал на Северном Кавказе знают, что спецотряды принято называть по принадлежности к региону или городу: самарцы, чуваки (чуваши), ёжики (ижевцы), новосибы и т. д. А вот у бандитов национальности, как известно, вообще не существует и даже понятие — «человек», к ним можно отнести с большой натяжкой.

Чёрный юмор, отчасти присутствующий в этом опусе, не является целью писавшего или показателем затоптанности его души. Это есть тень и осадок циничной правды жизни. В инструкциях для специальных огневых групп военными психологами красной линией проводится мысль о том, что если во время боевых действий башка перестаёт что-либо соображать, а крыша начинает «съезжать», то необходимо где-нибудь притулиться, сконцентрироваться и без лишней суеты, не торопясь, постараться вспомнить таблицу умножения. Хотя бы начав с элементарного дважды-два.

Но практика показывает, что эту инструкцию мало кто читал, а если и читал, то использовать прием «нужно вспомнить таблицу умножения» никто и не пытался.

А вот юмор, пускай даже цвета флага «весёлый Роджер», развевавшегося в расположении Самарского ОМОНа, никак не позволяет этой самой «крыше» съехать.

Если кого-то интересует лихо закрученный сюжет, может смело отложить чтение. Потому что основной спецназовский сюжет полностью отсутствует. Вся грязь войны давно уже не сходит с экранов телевизоров и со страниц печати. Лихие и неправдоподобные спецназовцы заполонили все мыслимые и немыслимые ниши средств массовой информации. Ну, спасу от них нет, устать можно.

Кстати, предупреждение для компетентных органов, так, на всякий случай, чтобы не иметь хорошего заряда для лишних проблем, — всё, что здесь написано прошу считать фантазией больного воображения «съехавшей крыши». Если что-то на что-то похоже, так это сущее совпадение. Ну, да на всё воля Божья.

А теперь к уважаемому Читателю — всё, что здесь видишь, по сути, истинная правда. Но все имена и фамилии изменены, документальная точность хронологии и территориальности событий не гарантированы. Перипетии всех кавказских кампаний: «Восстановление конституционного строя»; «Контртеррористическая операция» и «Профилактическая контртерростическая операция» — нещадно перемешаны.

В переводе с мёртвой латыни слово милиция означает «войско». В разные времена во многих странах во время гражданских войн, создавались отряды вооружённой милиции, следившие за общественным порядком на своих территориях. Белая гвардия — так называлась буржуазная милиция, созданная в Финляндии в 1906 году для борьбы с революционным движением. Отличительным знаком Белой гвардии традиционно были белые нарукавные повязки. Милиция в России в том виде как она есть сейчас была создана 28 октября (10 ноября) 1917 г. (СУ РСФСР 1917,? 1, ст. 15); и до 1931 года находилась в ведении местных Советов, а затем — в системе Наркомата (с 1946 г. министерства) внутренних дел. Первоначально отличительным знаком ревмилиции были красные повязки. На Северном Кавказе во все времена «воины Аллаха» имели зелёные повязки. Но в новейшей истории люди, имеющие зелёные повязки — ассоциируются с бандитами.

В древнем Риме, кстати, центурионы тоже охраняли покой граждан в городах и принимали активное участие в боевых действиях с врагами.

В одной из войсковых группировок некто полковник Дурик говорил бойцам якутского сводного отряда милиции, что он специально вызвал милиционеров в свою вотчину, так как у армейцев нет таких больших полномочий по отношению к гражданскому населению, в среду которого обильно вкраплены члены бандформирований. А вот солдаты правопорядка, «центурионы», кроме того что имеют все функциональные обязанности военных, владеют и огромными законными правами для различного рода проверок территорий и людей. А почему именно якутских, так это потому, что на то время вирус продажности не достиг ещё пределов Севера Росси. Об этом же говорили и сотрудники ГРУ.

По поводу стиля изложения тоже можно отмазаться. Эссе (франц. essai — попытка, проба, очерк, от лат. exagium — взвешивание) прозаическое сочинение небольшого объема и свободной композиции, выражающее индивидуальные впечатления и соображения по конкретному поводу или вопросу.

Буква «Д» в номере означает, что блокпост стоит у дороги. А на дорогах войны всякое случается.

Что здесь будет?

Будут лаконичные и выразительные места, где читающие домохозяйки растроганно всплакнут возле скворчащей на кухонной плите сковородки, ветераны, лёжа на прохудившихся диванах, повторно перелистнув полюбившиеся страницы (дошли сведения, что все страницы первой книги «Служба нарядов» уже копируют на множительной технике), угрюмо нахмурят мужественные брови, вспомнив былое.

Набравшиеся ярких впечатлений выпускники школ и гимназий, чтобы откосить от службы в армии, подтянувшись по всем общеобразовательным дисциплинам, радуя родителей, поторопятся поступать в институты или нарожать детей, чем произведут демографический взрыв в стране, что в свою очередь, несомненно, скажется на обороноспособности нашей любимой Родины. И все вместе посмеются над доброй шуткой.

Чтобы передать Читателю дух войны, приводятся засекреченные тексты некоторых документов, в которых отдельные пункты никакого отношения к сюжету не имеют. По понятным причинам в них изменены или затёрты имена, установочные цифры дат, номеров подразделений, и другое. Менять стиль написания и слова в этих бесценных свидетельствах ратного подвига российских воинов, у автора рука не поднялась.

Строчить рассказы — это намного проще чем, к примеру, музыку выдумывать. В музыкальной грамоте всего семь нот, сочиняя симфонию мозга за мозгу заскочит. А писать — совсем другое дело, — тут уж только успевай слова вставлять, облекая высосанный из пальца сюжет — арматуру скульптурной словесной глиной.

По субботам и воскресеньям, все двенадцать начальников, считая меня «разгильдяем высшей степени», всё равно категорически запрещают появляться на работе. Чем заняться отъявленному бездельнику в свободное время? Только и остается, что окунаться в пучину порока и безобразной страсти, прямо на глазах у своей благоверной, ни о чём не подозревающей супруги, со своей молоденькой подружкой по имени Муза и писать. Не фривольные докладные и закладные, а совершенно «сурьёзные» труды. Компьютер, в свою очередь, проявит назойливую инициативу, исправит все ошибки и проставит все точки, даже над «и».

Итак, уважаемый Читатель, будь осторожен, — может вылететь шальная пуля!

Внимание! Разжимается пружина повествования…

Летное поле Якутского аэродрома празднично украшали живописно раскиданные пустые бутылки из-под пива и водки. Щедрое весеннее солнышко, отражаясь в них, как-то по особенному поднимало настроение бойцов-милиционеров, выезжающих в очередную командировку в Северокавказский регион.

Провожающие бойцов жены — радовались, любовницы — плакали, командиры отрядов деловито и значительно вели умные беседы с высоким начальством.

Под рев разогревающихся двигателей ВТС ведомственный духовой оркестр неслышно играл какой-то, судя по энергичным взмахам дирижерской палочки, бравурный марш. Чей-то хмельной дедушка — ветеран Великой Отечественной Войны вдохновенно жестикулируя также неслышно наставлял, перед отправкой в горячую точку, группу провожающих — коллег из МВД. По его мнению они тоже вылетали, но на это никто из провожающих не обращал внимания. По мере освобождения пластикового стаканчика, ходящего по кругу, деду уважительно подносили сто грамм с бутербродиком и бутылкой газировки, которые он с достоинством принимал.

Бойцы, шустро взбираясь по рампе, привычно загружали на борт боеприпасы, продукты, вооружение и прочие коробки и коробочки, ящики и ящички с бытовыми и канцелярскими надобностями. Изредка подымали на борт самолета и тела «уставших» от проводов молодых ветеранов, за натруженными плечами которых, как пишут в прессе, — «уже не первая командировка в Чечню».

Вовсю работает упомянутая пресса: интервью-газета, фото-видео, радио-ТВ. За многие годы у пронырливых журналистов с вечным дефицитом времени наработался творческий шаблон — выхватывается парочка радостных милиционеров и парочка таких же веселых провожающих: «У меня это первая (вторая-пятая) командировка… Еду добровольцем (за деньгами, за запахом военной романтики, начальство послало куда подальше)…» и т. д. «Вот, провожаем своего мужа (брата, свата)… Надеемся…. Будем ждать…» и т. п. И кто-нибудь из серьёзных шефов без бумажки, по деловому и солидно: «Это уже…ятая командировка наших отрядов в Северокавказский регион… Полностью укомплектованы… Централизованные поставки… Лучшие из лучших… Достойно как всегда… С честью выполняли поставленные задачи… Мы уверены… Руководство надеется… И мы думаем, что и на этот раз не подведут».

Вот погрузка закончилась и серо-зеленая камуфляжная масса готовая к выполнению ответственной миссии трансформировалась в две идеально ровные шеренги. На традиционное приветствие министра «Здравствуйте, товарищи!» масса слаженно рявкнула «Здра-а-жла-тыварщгынрал!». После торжественной напутственной, проникновенной речи главы ведомства, дирижер сводного духового оркестра взмахнул руками и под звуки марша некоторые, из особо растроганных больших начальников, прошлись вдоль строя крепко пожимая всем выезжающим руки.

Особую растроганность боссов понять можно: закончилась двухнедельная подготовка отрядов, которая бывает раз в полгода, пришел конец череде выговоров и нагоняев за неудовлетворительную и несвоевременную комплектацию отрядов вооружением, средствами связи, обмундированием, хозяйственно-бытовыми принадлежностями, мисками-ложками, топорами-граблями, и прочая, и прочая. Начальники и замы облегченно вздохнули от той суеты, которая называется «быстро достать-пробить-выцыганить-найти спонсоров-перевести стрелки на ближнего-отвести стрелки от себя-примазаться-отмазаться».

Блокпост находился на южной окраине Хасавюрта. Укреплен пост был до чрезвычайности внушительно. По периметру — колючка, окопы и ходы сообщений. Железобетонные плиты с многочисленными следами от пуль и окрашенные под камуфляж обложены снаружи старыми автомобильными покрышками.

Поверху, для защиты от гранат, натянуты сетки рабица и маскировочная. На сетках местами лежали пустые разнокалиберные бутылки и нанесённый ветрами разнообразный сор. При порывах зефира бутылки погуживали а мусор успокаивающе шелестел.

И в самом центре композиции высился, израненный шрапнелью, бетонный фонарный столб с изрядно потрёпанным, но гордо реющим флагом Якутии.

Вечер выдался теплый и тихий. С ближней рощи лениво пару раз выстрелил снайпер, как выяснилось — по лампе на этом самом электрическом столбе. Вероятно для тренировки. А может просто прикалывался, для разнообразия, скрашивая свой досуг.

Мирнинскому милиционеру сводного отряда Фролову, которого из-за больших габаритов и крайне добродушного нрава все в отряде называли Лёлик, досталась незавидная участь каждый вечер менять на этом самом столбе расстрелянную, огромного размера киловаттную лампу, обычно используемую в прожекторах.

Вот и этим поздним вечером он, пригнувшись и укрываясь за мешками с песком, снял автомат, приставил к столбу, обвязавшись широким страховочным поясом, взял, по его же собственному выражению, «электровакуумный прибор» за огромный цоколь зубами и легко влез на столб с помощью монтерских когтей.

Пассатижами выковырял из патрона холостой цоколь, вкрутил лампу и стал профессионально спускаться. Лёлик уже почти спустился до середины столба, как вдруг из рощи раздался звук выстрела и ещё не включенная лампа лопнула.

Махая когтями и матерясь Лелик, обдирая себе живот об столб, скользнул на поясе вниз:

— Командир! Видать твою маму! Какого х… лампа здесь нужна? С… Б… П… Зараза!

Все, кто был рядом, обмерли от такой наглости по отношению к строгому командиру. Хорошо что шефа в расположении не было, он с утра находился в штабе Мобильного отряда, в городе. А может Лелик перед смертью так?

Из рощицы раздалось ржание. Ржал явно обнаглевший снайпер. Лелик, ёрзая на спине, с видимым трудом освободился от столба и когтей и, высунув, на мгновение, голову из-за мешков, крикнул:

— И твою маму тоже!

В ответ раздались пять беспорядочных выстрелов и совершенно неприличные, непристойные и непечатные, с каким-то восточно-затейливым орнаментом, ругательства бандита. Ему очевидно совершенно побоку, что своей площадной бранью он травмирует целомудренные души российских милиционеров.

Кто-то поднял отдыхавшего после наряда Лешу Алексеева, лучшего и верного друга Лелика, а потому называемого в отряде Болеком. Его перед отправкой целых три дня инструктировали в санчасти Якутска. У него даже имелся умный конспект и пользуясь им он исполнял обязанности отрядного доктора.

Волоча большую санитарную сумку, маленький ростком Леша, которому за укрытием и нагибаться не нужно было, на полусогнутых подбежал к Лелику с намерением оказать любую посильную медицинскую помощь. И напрасно. Лелик и его послал, и затем:

— Лампе помощь оказывай, Болек, е… твою мать!

Болек, с целью затереть неловкость, не к месту предлагает:

— А может, закурим?

— А может, потерпим? Всё, кончилось раздавать! Спирт давай!

Прекратив поглаживать пострадавшую пятую точку, хлебнул прямо из горлышка поданной фляги, скривился-выдохнул, передернул затвор своего черного автомата, выставил прокопченный ствол из-за укрытия и даванул длинную очередь в сторону рощи, усугубив гранатой из подствольника. Только после этого, убедившись что с Леликом все в порядке, бойцы стали воевать с неизвестностью, стараясь сильно не высовываться.

Снайпер-невидимка не огрызался, видать проклинал свою «щютку» и думал о том, что надо было просто, молча валить этого электрика.

Поздно вечером, уже после ужина, вернулся командир на отрядном уазике с водителем — дагестанцем по имени Исмаил. Шефу еще в дороге по рации доложили, что блокпост подвергся обстрелу, но потерь нет.

Судя по всему, командир вышел из машины весьма довольный жизнью. Скользнул по рассыпанным гильзам и, стараясь удержать ровную походку, для порядку все-таки спросил у дежурного:

— Ну что за бардак! Прибрать за собой! — В сердцах пнул цветной металл. — Почему темно? Ну козе ж понятно, свет — источник жизни!

На это какой-то умник из толпы брякнул:

— Солнышко зашло!

— Что, за весь день трудно было лампу поменять? — И уж совсем для порядку, — Строиться!

В первые дни прибытия СОМа Якутии на степной блокпост, в то время по научному называемого «КМП» — контрольный милицейский пункт, работы было — непочатый край. С месяц назад артиллерия федеральных войск раздолбала стоявший здесь бандитский блокпост.

Боевики контролировали всю территорию между тремя посёлками и грабили проезжавший автотранспорт. Частенько брали и заложников.

Местное население назвало эту зону «Бермудский треугольник». Так что некоторое время транспорт мирного населения здесь вообще не проезжал. А если и находились незнающие про этот участок люди, то частенько знания приходили внезапно и уж что говорить — поздновато.

Бойцам пришлось немало потрудиться, чтобы расчистить участок от остатков стоявшего здесь бандитского поста и мусора. Глава администрации района выделил отряду одного барашка, несколько новеньких вагончиков и стройматериалы. Укреплялись добротно и долго.

Сами собой окопы не роются и мешки камнями с землей не набиваются. Каждодневной работы хватило на несколько смен отрядов. Даже по окончании строительства работы по укреплению не заканчивались, появлялись, согласно складывающейся обстановке, всё новые ходы сообщений, секреты, ограждения и подвалы. Поперёк дороги уложен «лабиринт» из железобетонных свай. По периметру возникли столбы с прожекторами.

В итоге, невзрачный поначалу блок превратился в чрезвычайно солидную крепость с двумя — двухэтажной и трёхэтажной — башнями. У шлагбаума — отдельный блочок с надписью поверху «САХАЮРТ». Если смотреть со стороны, вывод напрашивался сам собой — «Не влезай — убьёт!»

Мирная жизнь в посёлках стала налаживаться. В степи белыми облачками появились отары кудрявых барашков и строгие пчелиные пасеки. Баранов, впрочем, банды втихушку воровать не прекращали.

Стали возделываться рисовые чеки и арбузные бахчи. Заработали оросительные каналы-арыки. У дороги возле одного ногайского посёлка явился взору торговый киоск. И даже очумевшие от чувства свободы водители автоцистерн с левой соляркой пытались, иной раз в наглую, проехать через КМП.

Осмелевшее население и проезжие водители никак не могли взять в толк к какой национальности принадлежат эти, приехавшие неизвестно откуда, работящие люди, которых считали своими освободителями. Физиономии явно азиатские, глаза раскосые, между собой говорят на непонятном языке. Хотя есть среди них и европейские лица.

Завесу тайны приподнял один храбрый и общительный водитель битком набитого, запылённого автобуса. Вот как это происходило.

С наступлением тёмного времени суток гражданский автотранспорт по дорогам не ездил. В округе регулярно постреливали и повоевывали. Юркали только войсковые, милицейские и прочие спецы. Да и то, если знали пароль или кодовые световые сигналы. Пешком, ночью, по степной дороге вообще никто не ходил. Жить то, как говорится, хотца! Ходили только две группы отрядной разведки, да УАЗик, шлёпая по бортам накинутыми в оконные проёмы бронежилетами и постреливая, гонялся за левыми машинами. Либо шустро улепётывал.

За всё время произошел единственный случай, когда один местный житель задержался дотемна на близлежащей бахче и попросил бойцов подкинуть его на отрядной машине в посёлок, до дома:

— А я вам за это фунтика дам!

— Какого такого фунтика?

— Ну, поросёнка!

Здесь вполне уместно будет вставить маленький штришок. Как только темнело и если не было стрельбы, по окрестностям раздавались вопли и вой шакалов. Так этот припозднившийся владелец бахчи и спрашивает:

— А кто это тут плачет всё время?

— Да это шакалы воют.

— Ну надо же, сколько здесь живу не слышал такого. Думал дети плачут. — За время бардака человек просто забыл звуки родной ночи. Или сытые шакалы просто обнаглели за период войны.

«47-Д» — это кодированное обозначение блокпоста, по периметру изрытого окопами и ходами сообщений, стоящего в голой степи у дороги, на административной границе Дагестана и Шелковского района Чечни, между аварско-чеченской станицей им. А. Невского и ногайским посёлком Иммунный. Буквально в часе езды от Кизляра. Этот пост уже в течение почти двух лет считается чисто якутским. Как сами построили, так сами и обслуживают. Отряды в срок меняют друг друга, постоянно остаются только прикомандированные к посту в количестве одного-двух штук местные милиционеры-водители.

На утреннем разводе в воскресный выходной день командир отряда майор Птицевский подаёт горячую информацию «на злобу дня»:

— Так, господа милиционэры! В Кизляре на рынке избили двух федералов, отобрали оружие, снаряжение. Так что увольнения в город всем запрещены. Кроме того, вчера в Ханкале чеченцы пригласили на свадьбу двух русских подполковников из РОВД. Сами знаете, у них гость — святой человек. Утром их тела нашли без голов. Сейчас там опергруппа разбирается… Да, на зама главы нашего района было покушение, бросали гранату, жертв нет. — Немного подумав об устройстве досуга отдыхающей смены, добавляет с подобревшими глазами на суровом лице:

— А не устроить ли нам соревнования по физкультуре? Например, по шахматам?

Все бодро и с энтузиазмом соглашаются — физкультура так физкультура, и начинают разбредаться кто куда по прилегающей территории.

Некоторые идут затапливать баню и париться, другие отсыпаться после суточного наряда. Кто-то смотрит телек и видео. Часть бойцов с пошарпанной гитарой идут в штабной вагончик культурно отдохнуть, пообщаться, послушать новости по рации.

Можно покормить выловленных в Бандитском озере черепах и устроить соревнование между двумя пойманными в степи ёжиками.

Один ёжик ушастый, у другого почему-то ушей не видно. Вероятно породы разные. Оба мальчики и поэтому весьма агрессивно настроены друг против друга. Отношения, впрочем, как и у всего многонационального кавказского народа.

Болельщики радостно комментируют забавную драчку ёжиков, в которой победитель, громко шипя, пытается прилюдно изнасиловать побеждённого.

Между делом все краем уха слушают радистанцию. Связист принимает и записывает информацию и ориентировки. Слушаются сводки федералов о потерях в личном составе и перехваты переговоров бандформирований: «Замочили трёх ментов, возвращаемся на базу, доложи!».

Частенько на связь выходят бандиты, которые пересыпая свою речь грубой нецензурной бранью (ну, дикий, некультурный народ!), обрушивают на головы якутян проклятия и угрозы. Образованные якуты на великом и могучем им отвечают, что, мол, так и так, нехорошие Вы люди, как Вам не совестно, приезжайте, мол, сюда, поговорим, перетрём и т. д.

Экстремисты с радостью приглашение принимают: «Щас, приедем, твою маму то-то и то-то, ждите! Ссукины вы дети!» — в динамике слышен скрип зубов. И мало того, обещают над всеми якудза надругаться. Дальше-больше, — идёт перечисление по всей родове, начиная от бабушек и заканчивая якутскими барашками.

На всех каналах, с интервалом в час или два, кто-то не то радостно, не то тоскливо, то ли вызывает, то ли просто так кричит на весь Северный Кавказ: «Й-о-о-жи-и-ик!». И создаётся такое впечатление, будто этот самый Ёжик не то в тумане, не то в дурмане. На попытку узнать у неизвестного, что за ёжика он вызывает, он строго и соблюдая секретность радиопереговоров, упорно молчит.

Этого «Ёжика» многие ветераны по всей России вспоминают до сих пор. В последние годы Ёжик, куда то запропастился. По старой памяти юмористы-неудачники пытаются имитировать по радио этот сверхсекретный позывной, но получается жалкое подражание и пародия. Абсолютно не тот колор.

Воскресное утро. Выходной. С утра можно сходить на рынок в Дарго. В посёлке тоже выходной и население собирается на рынке, на центральной площади, с целью купить-продать что-нибудь друг другу. Да и Доктору нужно идти в село, местные звали лечить ребенка. Доктор — человек всегда востребованный. В любой передряге поможет не только своим, но и другим отрядам. Поселковые всегда безбоязненно обращались к нему за помощью и советом.

Желающих сходить сопровождающими уважаемого всеми Доктора, а затем на рынок, собралось десять человек.

Спустившись вниз по всем правилам, по одному, перешли железный мостик через речку. Прошли мимо остова подбитого и уже разобранного танка. Когда проходили двор местного школьного учителя по фамилии Фирдоус, тот, после приветствия, говорит:

— Да вы не бойтесь, у меня вас никто не тронет.

Кто-то из омоновцев попросил у учителя попить водички. Тот взял в левую руку кружку, наполнил её из родничка бьющего здесь же, прямо во дворе, студёной водой, переложил в правую и протянул кружку, ручкой в сторону просившего. Движения были, как в японском чаепитии выверенными, быстрыми и отточенными. Гаврила, который с интересом наблюдал все эти непонятные действия, спросил Фирдоуса:

— А что означают эти операции? — И жестами повторил действия хозяина.

— Ну, как же, из уважения. — Просто ответил тот.

После посещения Доктором больного ребенка, быстро оцепили маленький пятачок рынка и, меняясь, по двое, стали ходить среди изобилия разложенного на земле товара. Деревенское население привычно и довольно тактично стало делать вид, что не видят явного оцепления и продолжают заниматься своими коммерческими делами.

Рынок расположен недалеко от красивой поселковой мечети, возле которой, с полгода назад, отрезали головы девяти пленным пермским омоновцам. Молодой парень торгует аудиокассетами, из его магнитолы какой-то чеченец хриплым голосом в взбесившемся ритме исполняет песню на мотив «миллион алых роз» на чеченском языке, но определенно не про розы.

Рядом, тоже молодой парень в идеально чистой белой рубашке, очень быстро и профессионально отрезает голову безропотной овечке с чистыми невинными глазами.

На цветастых коврах и покрывалах, расстеленных прямо на земле, красивые чеченки, с пяток до головы, несмотря на неимоверную жару, укутанные одеждами и платками, торгуют всем. В буквальном смысле — всем. Все, что есть в любом супермаркете больших городов, есть и здесь.

Зрелые мужчины степенно разговаривают-беседуют. Старики, в изгрызанных молью папахах, опираясь на посохи, гордо стоят обособленно, отдельной кучкой. У многих молодых, бородатых парней штанины, откровенно по-ваххабитски, заправлены в носки.

А вот пива нет. И водки нет. Кто-то вспоминает по прошлым командировкам некоего Ису, живущего на краю поселка, — вот у него пиво есть. Приторговывает.

Бойцы снялись с площади, прикрывая друг друга, прошли через поселок. Через лесок. Опять же, оцепив красивый дом Исы, купили парочку батарей двухлитрового «Очаковского». Отошли метров пятьдесят, навстречу попалась женщина в годах, по одежде и по виду ни дать, ни взять классическая, добрая учительница из далекого советского прошлого:

— Здравствуйте, ребята!

— Здравствуйте!

— А что вы здесь делаете то? Здесь хулиганов не-ет.

Вернувшись «домой» узнали новость: к командиру приходили самарцы, сообщили, что за лысой горой на юге примерно в километре от группировки они обнаружили свежий, обезображенный труп с раскинутыми в диаметре пяти метров фрагментами черепа и конечностей.

Док, не спеша и с достоинством отобедав, под прикрытием выезжает на БМД. Выяснил, что этот местный парень семнадцати лет от роду нашел заложенную у дороги мину. Стал её ковырять, да и подорвался. Получается, своей гибелью чеченский подросток спас от смерти нескольких самарских милиционеров.

«Кунак» — это друг, но можно сказать и побратим. И понятие это чисто кавказское, многогранное. Хотя в современном мире слово это означает всего лишь упрощённое определение — друг.

С древних времён установился мудрый обычай, если один кунак гостит у другого, его угощают самыми лучшими явствами или, по крайней мере тем, что есть в доме. В его распоряжение предоставляется все, что есть лучшего у хозяина дома. В старину гостя снабжали всем, что ему было необходимо, а в случае, если он не в состоянии удовлетворить нужду кунака, хозяин приглашал его на грабеж и отдавал ему все, что только сможет украсть. Это обыкновение оказывать помощь своему кунаку за счет третьего лица существует с самых древних времен и лежит в основе горских взаимоотношений.

Каждый старается иметь кунака где-нибудь подальше от своих родных мест, к помощи которого он может прибегнуть в случае необходимости. Следовательно, посредством этих персональных связей, самые отдаленные народы сближены, или имеют потенциал для этого. «Тот кунак», благодаря таким связям, тоже уверен в «этом кунаке».

Конечно же это делается с перспективой на будущее. Мало ли что в жизни может случиться. Когда много кунаков — это своего рода гарантия продления своей жизни здесь — на земле. Лучший способ для горца пересечь внутренние районы Кавказа и не быть при этом ограбленным — это выбрать себе доброго кунака, которого всегда можно найти за некую оплату и который проведет его повсюду, отвечая за его жизнь и скарб.

Несмотря на то, что существует большая разница между кунаком верным за деньги и прочными дружественными связями, традиция требует, чтобы кунак приобретённый ценою денег, защищал того, кто ему доверился, ценой собственной жизни, если он конечно не хочет потерять своё реноме, что являлось бы просто махровым позором.

Также и гостеприимство является одной из широко известных достоинств кавказских народностей. Они добросердечно принимают не только своих друзей но и любого другого, даже совершено незнакомого человека. Приход гостя — это очень приятное, радостное событие для всех в доме. Согласно Корану гость — святой человек. Все стараются быть ему полезным. С того момента как гость входит в дом, он пользуется там всеми правами самой уважаемой персоны. То есть находится под особым покровительством хозяина дома, который должен накормить гостя, положить его спать, позаботиться о его лошади и проводить его по надежной дороге, или в случае опасности укрыть его у своих кунаков. Нередко бывает, что гость после этого превращается в друга. И они становятся кунаками. К примеру, чеченский джигит, должен провести своего гостя или, опять же, кунака, в Грузию. Он вспоминает о своём ингушском кунаке, беспрепятственно проходят по Ингушетии. Ингушский кунак, при отсутствии у чеченского кунака-друга в Грузии, припоминает грузинского кунака. Передаёт тому и т. д.

Но такая «идиллия» была в старину. В наше время неправильный джигит, нередко, в поисках новых кунаков, найдёт самые изощрённые способы чтобы влезть во все мыслимые щели простой души случайного гостя или нового знакомого. При этом постарается всё сделать так, чтобы угощал именно наивный гость. Гость при этом остаётся совершенно уверенным в том, что угощает хозяин дома. А если и угостит хозяин его, то чаем без заварки и сахаром вприглядку. Даже может на совершенно безвозмездной основе научить танцевать лезгинку. И до такой степени заплетёт все извилины мозга свежеприобретённому кунаку, что тот ещё и по гроб жизни будет считать себя должником. И при первой же возможности приложит все силы и средства для того, к примеру, чтобы сын кунака поступил в Йельский университет. Или бандит, скрываясь от правосудия, не то что без паспорта, а вообще без каких-либо документов, с помощью кунаков, на перекладных самолётах (!) покидает родную Чечню и благополучно оседает на Северах. Таким образом древний горский закон куначества срабатывает на все сто процентов.

Часто бывало так, что для того чтобы проехать по территории нелояльного к официальным властям населения, в машину российских милиционеров сажали либо знакомых чеченцев, либо просто попутчиков. Никто не осмеливался напасть на такую машину чтобы не заиметь кровников.

Но с другой стороны, если этот же гость в дальнейшем встретится ненароком с тем, кто совсем недавно был так любезен он может стать его пленником, или ограбленным. И выкамаривается все это без излишней щепетильности.

Обычно в своих разговорах они очень учтивы, корректны и уравновешенны. Сохраняют благопристойность до тех пор, пока не начинаются оскорбления, а тем более угрозы. Затевается поединок, который после убийства оппонента превращается в затяжную кровную месть на долгие годы и даже десятилетия.

В горах Джейраха до сих пор ходит легенда о том, как в пятнадцатом веке один джигит за короткий промежуток времени отправил на тот свет аж более десятка своих кровных обидчиков. Так как жаждущих отведать ответной кровушки набралось неимоверно большое количество, невзирая на то, что каждому досталось бы в случае удачи, всего лишь грамм по двести, этому человеку пришлось скрываться высоко в горах, в совершено неприступных местах окрестностей древнего шёлкового пути. Так он и дожил благополучно в полном одиночестве до самого момента своей естественной смерти.

Но в то же время, его достойный подражания образ, в памяти потомков жив как видно и по сей день.

Быль нового времени, давшая обильную почву для перезвона по всем газетам и эфирам — на ингушском блокпосту произошло кровопролитие чеченских милиционеров из-за взаимных упрёков и оскорблений. А вот что скрыто за кадром — сразу же появились как жаждущие крови, так и желающие укрыться от фамильных мстителей.

Получилось так, что проживающий в Дарго один работяга-водитель по имени Джамал, постоянно оказывал дружеские знаки внимания именно якутскому отряду. Возможно в его уме, как и у всякого южанина, сработала некая ассоциация и выстроилась стройная цепочка Якутия-Север-золото-бриллианты. На своём грузовике ГАЗ-66 он довольно часто возил и самих бойцов и, по необходимости, различные грузы, даже иногда в составе войсковой колонны. Что только повышало федералам фактор безопасности при передвижениях. Эти знаки внимания конечно не были совершено бескорыстными. По обоюдному согласию ему давали деньги, бензин и изредка какую-то долю продуктовых излишков. Для нищего и полностью безработного посёлка такое вознаграждение было очень даже недурственным подспорьем для его большой семьи. А для отряда необременительно и дёшево. В некотором роде он был своеобразным кунаком якутского спецподразделения.

Джамалу крайне подфартило что со времён далёкого стабильного прошлого у него сохранилась машина, на которой он худо-бедно и занимался перевозками. На фоне полного безденежья населения, федеральные войска свалились на него как манна небесная. В буквальном смысле — небесная. Даже однажды подбитый в горах военный самолёт принёс ему барыш. Опередив безлошадных и лошадных конкурентов он собрал весь уцелевший цветной металл и выручил, вероятно, с этой операции какую-то определённую сумму.

Мужик он был средних лет, высокий, умный, рассудительный и очень весёлый. Умел быстро налаживать нужные связи и полезные для своего бизнеса контакты. Имел простые грустные глаза и большой красивый дом с крепким хозяйством.

Бойцы часто к нему захаживали в гости, предварительно оцепив по наружному периметру весь его двор. Как истинный горец Джамал тактично делал вид что ничего особенного в этом не происходит. Да собственно эти меры предосторожности были направлены не против хозяина дома, а против нежелательных «гостей». Усадив за стол, обязательно чем нибудь угощал, ревнительно следя за тем, чтобы гости были всем довольны. Невидимой тенью по своим кухонным делам суетилась красивая жена, на которую бойцы, чтобы не обидеть хозяина, старались совершенно не обращать внимания. Во время разговоров с гостями Джамал изредка давал какие-то короткие указания супруге, на своём языке, которые она молча и безропотно исполняла. И любопытные детишки сновали где-то рядом, как будущие воины, норовя потрогать у интересных якутских омоновцев разное оружие.

Водил свою машину он мастерски. И по горам, и по размокшей после долгих ливней слякоти, где чуть ли не по самые борта застревали такие же машины, водимые солдатами. Но никто и никогда его не видел абсолютно трезвым. Но и совершенно пьяным он тоже не бывал. Какая-то правильная серединка. В посёлке он пользовался уважением, к его мнению прислушивались, советовались.

Судя по всему, бандитов он совершенно не боялся. В то время как в Ведено или в Центорое сутками находились отряды боевиков в количествах по сто-двести голов, которые за ночь полностью вырезали семьи лояльных к федералам администраций и простых людей, он совершенно спокойно ездил там по своим мелкокоммерческим делам. Когда похищали людей, его не трогали. Вполне может статься, что в этом сыграло свою роль именно куначество.

Были моменты любопытных расспросов на эту тему, но Джамал всё сводил к тому, совершенно без стыдобы, что ему всё это до… лампочки. И никаких лютых бандитов для него просто не существует. Но вполне может быть и такое, что человек либо устал от войны, либо привык ко всему этому бардаку или просто попивает чтобы быть похрабрее. Кто его знает, чужая душа — потёмки. Кромешная тьма.

Воспринимался он всеми бойцами уже как неотъемлемая часть пейзажа — Джамал, ну и Джамал. Но относились всё-таки к нему в неких пределах не бросающейся в глаза осторожности и здравого недоверия.

Очень интересный человек был этот Джамал. Ну вот к примеру, какому мужику придут в голову такие рассуждения.

На речке, возле разрушенного моста на краю селения, отряд набирает воду. Двое бойцов суетятся в кузове с водяным насосом. Человек десять рассредоточились для прикрытия трудового процесса в прилегающей рощице и их не видно.

Герасимыч завёл дырчик, сидит на большом камне неподалёку от машины и бдительно любуется пейзажем с помощью автомата. Пока вода засасывается в цистерну, двое валяются на боковых скамейках вдоль завешанных бронежилетами бортов и вспоминают древние анекдоты. В посёлок, на огромной скорости, вонзается Джамал на своём обляпанном грязью авто. Увидел знакомый «Урал», не поленился, разбрызгивая колёсами мелкие камни, резво, чуть ли не боком, игнорируя пологую объездную дорогу, съехал вниз по крутому склону:

— Здоров, якуты!

Над бортами возникли любопытные пошарпанные каски:

— Салям, дорогой!

— Здорово, братан!

Видя, что ничего интересного не происходит, каски исчезли.

Джамал встал рядом с Герасимычем, закурил, постоял. Посмотрел на бурлящий поток, полюбовался высокими скалами в ореоле белых облачков на фоне голубого неба, прислушался к упоительно сладкому пению птиц и спрашивает:

— Гаврила, а ты что, свою жену совсем не любишь что ли?

Гавриле совершенно не до лирики — башка раскалывается после вчерашнего. Да к тому же привыкший к бесконечным взаимным приколам своих соратников, ожидая розыгрыша, аккуратно прощупывает цели и поставленные вопросом задачи:

— Чё к чему? Ну ваще-то если бы… голову погладила бы — вот это в самый раз… А что?

Выдувая тонюсенькую струйку дыма и внимательно её изучая, горец серьёзно отвечает:

— Да у нас говорят: «кто сидит на холодном камне — жену не любит».

Через некоторое время смысл сказанного всё-таки допёр. Герасимыч, у которого ещё не всё потеряно, делая вид что уже вполне отдохнул после тяжёлого физического труда, встаёт, театрально потягивается, аж на носочки привстаёт:

— Да-а… Вот если бы моя сейчас ещё и спинку почесала бы… — Кивнул в сторону товарищей. — А то от энтих дождёшьси.

Джамал, заразившись спиновытягиванием, тоже изогнулся. Даже в позвоночнике смачно хрустнуло:

— Вот эт-точно!

Постояли, доверительно по-мужицки помолчали. В голову Герасимыча, вконец измотанному без бабьих ласк, сентиментальным ужом вползает незабвенный образ дражайшей, благоверной супруги, которая нежно массирует ему больную голову:

— А вот, Джамал, почему мужику всегда хочется чтоб жена спинку чесала? — И с грохотом зашвыривает в кузов валявшееся рядом с ним ведро. Карканье птиц усилилось, послышались неразборчивые упоминания какой-то матери.

— Ну-у… вот, Гаврила… — Джамал на секунду задумался. Отвечает, — Когда собаку за ухом там или морду чешешь, она же балдеет?

Герасимыч, чесанув свой затылок, представил картинку, как он скребёт какого-то шелудивого пса и тот от удовольствия, пуская обильную слюну, ажно жмурится. И полностью соглашается:

— Эт-точно.

— Ну так же и мужик. — Снова пускает серьёзную табачную струйку.

Гаврила, сдерживая смех и проклиная себя за то что опять попался на прикол, тем что почесал-таки свою пустую башку, усугубляет своё положение:

— У вас же собака — грязное животное.

Извиняющимся тоном:

— Ну я же — образно… — И добивая оппонента неуклюжей простотой, — К тому же у вас она — друг человека.

Вот тут-то Гаврила безжалостно и вывернулся:

— Ну-у брата-ан! Везунчик! Тебе то хорошо!

— Эт-точно! — Джамал тоже не выдержал, засмеялся. Отводит в сторону деликатную тему супружеских взаимоотношений — Вот только мост задолбал, стучит, понимаешь… — Припомнив бытующие в отряде выражения, добавляет — Заметьте. Опять неделю торчать, однако!

И действительно, недели полторы он денно и нощно с упорством автоманьяка ремонтировался. Как и любой счастливый обладатель российской развалюхи, пытаясь за этот срок сделать конфетку из… металлолома, что ли.

— Хочу поведать вам, братья, о том, как мы отдаём свои жизни во имя Аллаха и родной отчизны. Нам на свою жизнь, братья, абсолютно наплевать! — Так начал свою речь лидер «движения сопротивления» араб Хошмутдин. Приглашённый Басаевым и K°., на бандитскую сходку в Дарго. — Мы знаем что жизнь здесь имеет свой конец. Так знайте, дорогие мои братья, лучше нашим душам быть в раю, чем быть здесь, на родной земле под игом ненавистного врага. Пророк, да будет благословенно его имя, учит нас принимать смерть без страха, в наших сердцах всегда должен пылать праведный огонь гнева против завоевателей.

Совещание командиров проходило прямо в посёлковой мечети, с плотно зашторенными, в целях светомаскировки, окнами. В чеченских и ингушских селениях культовые центры религиозных отправлений никогда не закрываются. В отсутствие штатного муллы, любой желающий правоверный мусульманин, в строго определённое время, может туда войти и громогласно сотворить молитву и хвалу Аллаху на весь мир. Зачем же засвечивать жилище нужных людей, если всевышний сам предоставляет нейтральное место для сборища ваххабитов. Увидев выставленную вооружённую охрану, желание молиться в мечети у мирных жителей пропадает начисто.

— Посмотрите, братья, неверные находятся буквально в неполном километре от нас. Но они нас боятся! Уаллах уаккибар!

Командиры, сидящие за большим столом, дружно подтвердили:

— Уаллах уаккибар! — Головные зелёные повязки с арабской вязью на шевелюрах бандитов колыхнулись и красиво блеснули атласом.

Хошмутдин одобрительно крякнул, подошёл к большой карте, висящей на стене в обрамлении венков из свежих цветов, и продолжил проповедь-речь-инструктаж:

— Посмотрите, братья! Внимательно посмотрите! — Ткнул пальцем в точку на карте, — вот благословенный Дарго! — Сам при этом внимательно осмотрел сидящих. — А вот собаки! — Он опять, уже сильнее и со стуком, ткнул пальцем в ту же самую точку. При этом его густая борода гневно шевельнулась. — Воспользуемся, братья внезапностью и близостью к противнику! Шакалы не ожидают от нас решительных действий! — Уаллах уаккибар!

— Уаллах уаккибар! — Крикнули хором полководцы.

— Мы дорого отдадим свои жизни во имя Аллаха! — Воскликнул Басаев. — Вырежем всех неверных! У нас есть списки, но можно их и дополнить. Братья, неверные нам являются кунаками?

Среди военачальников прозвучало пламенное и единодушное:

— Нет у нас кунаков среди предателей!

— Наши люди говорят про Джамала и Фирдоуса очень интересные вещи, — продолжает Басаев, — я уже советовался с нашим дорогим гостем Хошмутдином, он наш план полностью одобряет! Их мы прямо сейчас и включим в наши списки душ уходящих в преисподнюю. Нас нельзя победить! Уаллах уаккибар!

Полевые командиры, чувствуя что кульминационный момент вступления уже вполне исчерпан, решают спуститься на грешную землю:

— Уважаемый и достопочтенный Хошмутдин, нас волнуют некоторые вопросы затрагивающие…

Басаев, прекрасно зная о чём пойдёт речь, приблизился вплотную к карте и стал внимательно изучать линейку масштаба.

— …Затрагивающие финансовые стороны нашего мероприятия. Несмотря на наши обоюдные соглашения, вашей стороной обязательства в полной мере не выполняются. Наши люди уже три месяца не получают денежного довольствия. Семьи, знаете ли, нечем кормить.

— Этот вопрос я в полной мере освещал в центре, дорогие братья, — Хошмутдин был готов к этому вопросу, — И там изъявили некоторое беспокойство относительно ваших последних действий. Несмотря на то, что я целиком и полностью на вашей стороне, но всё-таки хотел бы осветить некоторые моменты… ымня… этого щекотливого дела.

У командиров сверкнули глаза, кто-то озвучил общее недовольство:

— Это дело, уважаемый, совсем даже не щекотливое!

— Да! Да! И ещё раз — да! Но давайте вспомним годовщину, которую мы решили отметить на двадцать второе июня. Вам выдали два тяжёлых миномёта, а вы вместо федералов бомбили благословенный Дарго.

— У нас нет такой практики и обучения с этим оружием. К тому же мы действовали из Беноя, вне поля зрения…

— Знаю, дорогие мои братья-кунаки, и никто вас за это не осуждает. Следующий момент… ымня… при операции в августе вы спровоцировали федералов на обстрел Центороя и опять же благословенного Дарго. А потерь федералы при этом не понесли.

Глаза у командующих блестеть перестали:

— Это дело случая, достопочтенный… А в мае месяце мы самолёт сбили…

— Это, как вы правильно заметили, было в мае. За тот период центр с вами полностью расплатился. А сейчас, ну сами посудите, что бы сказал достопочтенный имам Шамиль? Да будет благословенно его имя в веках. — Гость, изобразив на своём лице крайнюю степень упрека давно почившего легендарного имама Шамиля, задумался. Даже укоризненно покачал головой. Выдержал подобающую моменту паузу и продолжил, — Аллах велит нам не думать о земном, но центр делает исключения и всё возможное. И идёт вам навстречу, давайте будем с оптимизмом смотреть в светлое будущее. — Искусно взяв интонацию детского воспитателя, продолжил — Не деньги главное, главное — победа! Не будем мелочиться, давайте смотреть шире! — Развёл руки в стороны, будто желая объять всех присутствующих — И в этом нам поможет наша братская любовь, наше исконное куначество! Никто из нас не хочет позора! Ведь так? — Присутствующие непроизвольно согласно кивнули. — Но деньги вам будут. Будут обязательно! — И придав голосу некоторую долю суровости, закончил — Мы с вами воины Аллаха, мы не должны останавливаться на достигнутом в нашей святой борьбе. Пусть мы слабы количественно но мы сильны качественно! Уаллах уаккибар!

«Полководцы», чувствуя что проигрывают финансовую битву, уже без особого задора отвечают:

— Уаллах уаккибар!

Хошмутдин, посчитав что вопрос исчерпан, и все наличествующие воины аллаха уже в полной мере считают себя должниками, приступает к основному:

— Шамиль, так что там у нас с этим учителем и этим, как его, водителем?..

Басаев уже навострён:

— Фирдоус и Джамал. — Обведя взглядом ваххабитский приход, для формальности спрашивает, — Есть среди вас их кунаки!?

— Нет, нету… — И всё-таки некоторые из командиров, с малозаметным замешательством, как наркобароны уличённые во лжи, уткнулись глазами в свои бумаги лежащие на столе.

Басаев спокойно заканчивает сходку:

— Не пощадим своих жизней за правое дело! Смерть шакалам!

Над Дарго взвилась красная сигнальная ракета, отразившись в низких тучах бледной шевелящейся медузой. Банда, разбившись на мелкие группы, в полной тишине пошла по посёлку наводить страх, ужас и сеять смерть. Не жалея своих жизней во имя Аллаха.

Учителя Фирдоуса с супругой убили легко, они не оказали никакого сопротивления. Фирдоус, казалось, совершенно не был напуган и только спросил:

— За что?

Весомый аргумент в таких случаях, когда дело касается своих земляков, был всегда наготове:

— Так нужно Аллаху!

Все бандиты были либо в масках, либо в полотенцеподобных головных покрывалах, плотно закрывавших лица на арабский манер. Дети в доме отсутствовали, так что риск быть через годы узнанными и отомщёнными полностью отпадал.

Первым делом зарезали супругу. Когда резали учителя, он молился, осыпая головы бандитов проклятиями и небесной карой:

— Мои дети убьют собаку на могиле ваших предков! (Одно из ужасных проклятий).

Когда дело было закончено, и всё ценное в доме собрано, на северной стороне посёлка прозвучали длинная автоматная очередь и разрыв гранаты. Бандиты в суеверном страхе переглянулись.

Как выяснилось позже, при подходе к дому Джамала, он уже ждал бандитов. Возможно, в самый последний момент его всё-таки кто-то предупредил. Увидев в свете слабой зарождающейся луны силуэты вооружённых людей, по хозяйски идущих по дороге, он выдал из окна своего дома длинную очередь из автомата. Группа, под штрихом трассера, упала на землю, в окно влетела шипящая граната. Джамала ударной волной отшвырнуло к стене и он потерял сознание. В тот же момент бандиты ворвались в дом.

Пока двое отрезали голову хозяина дома, остальные нашли троих оглушенных и напуганных детей, которых тут же умертвили, чтобы не оставлять себе на будущее кровников. Супругу не нашли, но когда стали выходить со двора, кто-то услышал будто щенок где-то рядом поскуливает. И этот кто-то, взбрело же ему в голову, пошёл искать этого щенка.

Оказалось, в маленьком дворовом домике забилась в угол супруга Джамала и там от ужаса подвывала, как в кошмарном сне не имея сил закрыть рот. Бандит молча схватил её за волосы, выволок на улицу и прикладом автомата рубанул по голове. Тело безвольно свалилось на землю. Её изнасиловали. После чего, ещё не пришедшую в сознание, полоснули по горлу ножом.

Утром, где-то часов в десять, когда плотный утренний туман уже начал рассеиваться, отрядный «Урал», в сопровождении десятка бойцов, медленно проезжал по тихому посёлку. Неподалеку от изгороди поселкового кладбища на шестах, воткнутых в землю, висели окровавленные головы учителя и Джамала.

Есть такая избитая, банальная, но до ужаса точная фраза. Братоубийственная война не имеет никаких законов и не выясняет кто прав а кто виноват. Зато она безошибочно показывает, кто есть зверь, а кто человек.

Самый простенький войсковой сухпай представляет из себя небольшую картонную коробку, в которой находятся: чай в пакетиках, сахар в пакетиках, банка «красной рыбы» (килька в томатном соусе), иногда так называемый «Курск» (шпроты в масле), пакетик лимонной кислоты, банка тушенки и банка перловки с тушенкой. Завершает скромный кулинарный ансамбль несколько прожаренных сухарей в бумажном клееном пакете и несколько салфеток. Из этого набора пользовалась спросом в основном только тушенка.

Есть и так называемая «лягушка» — пластмассовый контейнер зеленого цвета, — верх гастрономического изыска кухни министерства обороны, в котором есть все, что необходимо на суточный прожиток. Даже таблетки сухого спирта с металлической подставочкой для разогрева консервов и различные крутые сладкие вещи и витамины. Но и там сухари замаскированы под названием «сухарики армейские» и представляют из себя обыкновенные галеты.

Раз в месяц из Ханкалы подвозят на машинах или вертолетах центроподвозом продукты. Мука и сахар мешками, консервы коробками, колбасу и мясо килограммами. Масло сливочное и растительное, бочонки с животным жиром, которым в основном мазали верх палатки, чтобы не гнила от дождей, соль, спички и, как писали при Петре I, «протчая и протчая».

Хлеб договорились выпекать в хлебопекарне батальона ВВ. Половина на половину. То есть из всей муки половина хлеба — отряду. Да еще и растительное масло впридачу. Вполне хватает, да еще и с избытком. И при этом все довольны. Не сухари же грызть.

По утрам, обычно часам к восьми, к первому посту подходят маленькие, неразговорчивые и сопливые детишки с трёхлитровыми банками парного молока. Человек с ружьём спрашивает:

— Скока стоит?

Мальчик:

— Пятнадцать рубля.

— Как зовут?

— Ахмед.

— А тебя, девочка?

Девочка стоит, будто не слышит. Серьёзный Ахмед ей переводит, она отвечает:

— Фатьма.

Затем, забрав все пустые стеклянные банки и конфеты, которые нашли наряды, уходят.

С мясом и колбасой посложнее. Сразу все не съесть. Хранить долго нельзя — на жаре испортится. Через день-полтора мясцо начинает вонять и шевелиться. Выход только в копчении. Да и вкуснее.

Прострелили поверху двухсотлитровую бочку, дабы вдеть туда железные прутья, чтобы было на чем держать куски мяса и колбасы. По низу бочки — отверстие для трубы. Металлическая буржуйка с вкопанной в землю трубой — вот и вся коптильня. Манящий ароматный запах при этом распространяется на весь плацдарм.

Весь день частят гости с жидким спиртом, как бы ненароком или «совершенно случайно» по дороге на огонек зашли. Делают удивленные лица: «О, господа, да у вас тут ниче-о!». То же самое, в принципе, происходит и в соседних расположениях в подобные интересные дни: «Аднака шибко вкусно пахнет! Заметьте!»

Днем следит за коптильней и за приемом гостей наряд по кухне и все желающие культурно и с пользой провести время, ночью — дежурный взвод.

Вода носится бойцами в двадцатилитровых флягах снизу из родника либо в цистерне на «Урале» с горной реки. Эта процедура весьма укрепляет мышцы ног и грудную клетку.

Для всего этого, а также для печек в палатках и в бане, необходимы дрова. Дрова тоже подвозят центроподвозом в виде корявых тяжеленных бревен. Но они идут на строительство укреплений, бани и на прочие хозяйственные нужды. Дровишки собираются на месте. Разбираются бывшие войсковые укрепления недалеко от расположения, рубятся деревья вдоль оврагов.

И вот собрался отряд в очередное собирательство дров. Выставлена охрана по оврагу. Дровами и корягами заполнена уже половина кузова «Урала».

Далеко, над восточной высокой скалой кружат беззвучно два «Сухаря» — штурмовые самолеты СУ-25. Этой ночью там был обстрелян вертолет. Вот и послали самолеты. Один низко-низко летает, над самым склоном, другой серебристым блестком на огромной высоте его прикрывает. Время от времени оба отстреливают тепловые ракеты, которые применяются для отвода от себя «умных снарядов», самонаводящихся на тепловое излучение.

Отряд обнаружил огромное, чуть ли не в обхват, дерево неизвестной породы. Долго пилили «Дружбой». Все-таки повалили. Из густой листвы повалили-посыпались сочные большие яблоки. Яблоня оказалась. Нет предела радости бойцов.

А «Сухари» все кружат.

Все уже погружено на машину и все двинулись в располагу.

Внезапно нижний самолет врезается в склон горы. Видно пламя и смолистый черный дым. Все замерли. Подбит штурмовик. Очень далеко — звука взрыва не слышно. Верхний «Сухарь» все летает над местом гибели друга. Густое уродливое облако перемешанное с огнём стелется по склону. Отряд с дровами уже подходит к группировке. Солдаты, омоновцы, собровцы — все молча смотрят в сторону гибели «Сухаря».

Ну не может самолет летать вечно — возвращается на базу. А чёрный дым еще клубится, догорают обломки. Проходит сорок минут. Подлетает вертушка. В бинокли видно, как оттуда быстро выходят люди, что-то собирают на месте, грузятся и улетают. А обломки самолета все горят.

Вертушка уже прибудет в Моздок, но часа два ещё будут гореть останки «сухаря». И где-то в мирной России мать молодого парня забьётся в рыданиях от страшной потери.

Первый ПТУРС красиво разорвался в чистом поле между расположением Якутского ОМОНа и взводом десантников. Снаряд по касательной чиркнул поверхность земли и лопнул на высоте примерно трёх метров. Бойцы, лениво оглянувшись на красивый взрыв, как ни в чем не бывало продолжали играть под навесом возле столовой в шахматы и интеллигентный покер. Кто-то из наряда по кухне выдвинул предположение:

— А, опять СОБРы напились, балуются.

Ещё не развеялся дымный шлейф от первого, как второй снаряд разорвал палатку десантуры в клочья и только тогда прозвучала чёткая команда:

— В ружжо-о! С…ка! Бл…!

Со стороны поселка Центорой, что на склоне соседней горы, раздались пулеметные очереди и с гадким шипением вылетел третий снаряд. Разорвался он метрах в пятидесяти от ограждения склада взрывчатых веществ батальона ВВ. Склад — это большая, уже местами прогнившая и полинявшая, ротная палатка битком забитая боеприпасами и огороженная колючей проволокой. По самым скромным подсчетам там находилось тонн пятьдесят взрывчатки. Чудом не сдетонировало. Иначе окружающий дикий ландшафт утратил бы главное украшение — войсковую группировку. И половину поселка завалило бы.

Отдыхавшие в палатке бойцы, в трусах, но с разгрузками и автоматами в руках, почти дословно, согласно боевому Уставу, дублируя друг другу слова команды: «С…ка, заи…ли», присовокупляя чью-то маму и сталкиваясь на выходе лбами с теми, кто забегал в палатку за оружием, бежали и прыгали в, наполовину заполненные после дождей холодной водой, окопы.

По периметру группировки шла густая беспорядочная стрельба. Вованы, судя по звуку, долбят из зенитных установок и тяжелых минометов. Взвод десантников, за двадцать секунд до подрыва по команде своего опытного командира, выскочивший из еще целой палатки в окопы — держит без единого выстрела круговую оборону. Самарский ОМОН стреляет со всех стволов по поселку Белготой. Очевидно, не видали откуда начался обстрел.

Смеркалось. Заквакали, ещё не дострелянные из омоновских рогаток, лягушки на своём чеченском языке. Не русское, родное, ласкающее слух «ква-ква», а будто непонятные птички трели выводят хором. А ещё это напоминает роту милиционеров, которые пытаются вразнобой вывести на своих выданных для постоянного ношения свистках некую мелодию.

Пришли в гости псковские офицеры — десантники, со дня прибытия дружащие с простыми и незатейливыми якутами.

По законам гостеприимства и боевого содружества быстро накрыли стол в столовой. Что такое столовая в полевых боевых условиях? Сооружение, сколоченное из досок, без двери, накрытое тепличной пленкой и рубероидом. Размером примерно четыре на пять метров. И сколоченный из досок же огромный стол. На стенах вырезки из журналов с блондинками-брюнетками в разных ситуациях и прибитая к столбу-опоре двумя гвоздями толстая пачка листов бумаги — «книга отзывов и предложений». Основные записи от благодарных едоков в основном составляют: «хочу мяса!» и «бабу хочу!». На полках — посуда, телевизор с магнитолой и видеомагнитофон.

На внешней стороне столовой на всю длину прибита пулеметная лента, рассчитанная на сто восемьдесят патронов, в которую каждый день вставляется по одному патрону. В последний день командировки эта лента будет выстреляна по очереди всеми бойцами.

Вставка патрона в ленту — это особый ритуал, соблюдаемый очень строго. Каждое утро один из милиционеров заходит в оружейный погреб, выносит и торжественно вкладывает патрон в металлическую ленту. Так что столовая — это не просто, так называемая, столовая. Это, можно сказать, очаг культурной жизни отряда и его лицо. Причем каждый отряд по своему гордится своей столовой.

Если у бойца есть привычка заглядывать в зеркало, то увидев какие-то изъяны в усах там или бороде, прическе или наоборот в бритой башке, он обязательно этот видимый недостаток устранит. Так и столовая — это общее зеркало отряда.

После принятия пищи каждый самостоятельно за собой приберет, помоет свою посуду, аккуратненько поставит на полку, отойдёт на метр-полтора. Склонив голову художника набок и скрестив руки на груди, полюбуется сквозь прищур натюрмортом, пожимкает задумчиво оттопыренную челюсть мозолистой дланью, вернётся, поправит кончиками пальцев вилку там или ложку и только после этого угомонится.

В двадцатипятиместной палатке отряда каждый омоновец создавал уют на своем месте по- своему, на свой вкус. Если у кого железная кровать находилась у стены, то навешивали какие-нибудь линялые цветастые коврики или покрывала, раздобытые на месте или оставленные от прошлых смен. Возле кроватей старались тоже что-нибудь постелить под ноги. Сколачивали полки, вместо тумбочек употреблялись фанерные или деревянные ящики, накрытые какой-нибудь тряпочкой, бывали и просто тяжелые широкие чурки. Когда к кому-нибудь приходили гости из соседних подразделений, на тумбочках-столиках возникали обрезанные по горлышко пластмассовые баночки от витаминов, заменявшие рюмочки и букетик полевых цветов в обрезанной по краю пивной банке. Ну и, соответственно, различные закуси с добровольными помощниками: «А не угодно ли салфэтку?».

У противоположной от входа стены — сколоченный из досок стол и полки с видеомагнитофоном, телевизором. Грубые доски маскировались различными салфеточками и опять же цветастыми, чистенькими тряпицами.

За отдельную полутора-двухлитровую бадью пива можно заказать Геркону, он же Гаврила и он же Герасимыч, провести к своему месту электрическую розетку для подключения отдельного радиоприемника или магнитофона. И ему же, согласно бытовому сервису и этому же тарифу, отдать на ремонт нещадно эксплуатируемую технику. На вопрос- «А чё это там сломалось то?» — Геркон отвечал шаблонно — «А, синхрофазотрон поменял». Не было случая, чтобы этот ответ кого-нибудь не удовлетворил.

Оружие и разгрузочные жилеты висят на спинках или над изголовьем кроватей. Под кроватью личные вещи и одноразовые гранатометы «Муха».

У Геркона на «тумбочке» индивидуальный маленький вентилятор, который обдувал его, придавая дополнительный бытовой комфорт, еще будучи с ним в Дагестане, Ингушетии и Осетии.

По центральному проходу стоят две печки- буржуйки. Дрова для них ежедневно и совершенно добровольно рубил железным топором Леша Коптев, он же «Макс» — солидный, серьезный и всегда спокойный парень, водитель, лет за тридцать пять. Для него это было, наверное, как бы хобби. Но комментариев по этому поводу, несмотря на многочисленные вопросы, от него никто и никогда не слышал. Известно только, что когда он прибыл в Якутск из Грозного после очередной командировки, он долгое время не мог понять, почему во всех окнах зданий целые стёкла.

Индивидуальные заморочки бывают у всех. Автору, например, после одной из командировок пару лет часто снился исключительно противный сон, где в главной роли выступал полевой туалет со всем его содержимым. Хотя в реальности никаких отрицательных предпосылок сей клозет не давал.

Снарядные ящики служили вместилищем богатой коллекции книг и видеокассет. Эти ценности не только просматривались и прочитывались самими якутами, но и под скрупулезную запись в специальную тетрадочку выдавались разным соседям.

Огромной популярностью пользовалась уже довольно потрёпанная книжонка «Служба нарядов — II», первая часть, к сожалению, канула в лету с каким-то выбывшим подразделением. Ходили слухи, что книгу «забыли» вернуть фэйсы.

Представители всей войсковой группировки из-за этой коллекции частенько захаживали «в гости».

Вообще ходить в гости — это один из многочисленных методов убить время. Сходил «в гости» к фэйсам, СОБРам, войсковикам — вернулся довольным жизнью и вроде бы время незаметнее прошло.

А вот таскаться по горам на зачистки поселков — это полное «убийство» организма.

На утро планируется зачистка поселка Курчили. Накануне вечером командир «Котовский» собирает офицеров на фундаментальное совещание в свою тесноватую палатку. Происходит конструктивный и продуктивный разговор:

— Так, господа, выезжаем в пять ноль четыре утра. Значит подъём, соответственно, в четыре сорок три. Едут фэйсы, СОБРы омские, десантники и вованы. Группа захвата — я и мой зам Мигунов, группа прикрытия тот то и тот то. Группа такая то, те то и те то.

Слава Мигунов:

— Так, джентльмены, десантники нам дали гранатометы такие-то и такие-то, пользоваться так то и так то. — Показывает практически как надо правильно пользоваться новейшей милитаристской разработкой.

Вытаскивает предохранительную чеку и, поднимая прицел, говорит:

— Вот, в этот момент и происходит боевой взвод. — Уложив орудие на плечо и наставив раструб на лоб Геркону, — нажимать вот сюда. — Складывает прицел, вставляет чеку обратно. Кладет гранатомет на стол рядом с компьютером. Смотрит выразительно на Геркона, — Всем понятно?

Ошарашенный Геркон:

— Елементарно, Слава… — И на всякий случай — Слава десантуре!

— Рома, — спрашивает комвзвода Леша Выключатель, — А здесь-то кто остается?..

Котовский:

— Вот ты и остаешься с нарядами.

Парень ростом два двадцать, Ваня Нечисть, тоже командир взвода, вставляет:

— Начальник назначил Леху любимой женой!

— Вопросы есть? — спрашивает Котовский и тут же сам и отвечает — Вопросов нет. Всё, наливай.

Глубокий вечер. На улице, если это можно назвать улицей, густая темень. В палатке светло, тепло и уютно. Все смотрят видео «Иван Васильевич меняет профессию». Кто-то сидит на скамейках перед телевизором, кто-то смотрит лежа на кровати. Фразы из фильма все знают наизусть. И в этом весь смак. Например, кто-нибудь, опережая артиста, говорит: «Ключница водку делала», артист, смачно закусывая, повторяет: «Ключница водку делала», — всем, как малым детям в детском садике, становится радостно и весело, хочется похлопать в ладошки.

Вот произносится крылатая фраза: «А, посадил его на бочку с порохом, — пущай полетает!», как вдруг…

Где-то совсем рядом прогремел взрыв и тут же началась густая пальба.

Все вскакивают на ноги. Проснувшийся близорукий Саша Опер пытается обнаружить на «тумбочке» свои очки, которые Геркон заблаговременно прикладом своего автомата смахнул под его кровать. Нацепляет очки дальнозоркого Геркона, хватает ботинок. Внезапно, вспомнив матушку Гаврилы, швыряет его очки вместе со своим грязным ботинком на постель своего боевого товарища (друг называется), хватает автомат с разгрузкой и бежит босиком.

Самые раздетые уже сидят в окопах и потирая свои лбы, с видимым трудом, как сговорившись, опять начинают вспоминать, что же на самом деле произошло с той мамой и Люсей.

Охотник, как всегда, не спеша и со вкусом одевается, вооружается, и бросив:

— Без паники! — В полный рост, так же, не поспешая, направляется на выход. На «улице» он с удивлением смотрит на группу не укрывшихся товарищей, стоящих совершенно спокойно, и на вооруженных братцев в семейных трусах под звуки баталии в полный рост выходящих из укрытий, — Не понял?

Выясняется, что войну устроили вованы. Почти каждый вечер или через день они долбят по поселкам «для профилактики» из зениток и тяжелых стодвадцатидвухмилиметровых минометов, батарея которых стоит примерно в ста метрах от отрядной палатки. От выстрела такого миномета палатка ощутимо содрогается, как будто рядом произошел взрыв. И когда это происходит без предупреждения, у бедного Геркона, человека немолодого, от неожиданности сердце на мгновение останавливается, затем начинает мелко вибрировать и хочется превратиться в нечто маленькое и забиться в неприметную щелочку.

У всех бойцов по возвращении из командировки домой еще несколько месяцев при резком, громком звуке срабатывал рефлекс самосохранения. Например, от звука лопнувшего воздушного шарика или хлопка из трубы глушителя проезжающей автомашины машинально пригибались, смеша родственников и удивляя прохожих.

На этот раз вэвэшники долбили поселок Центорой. Минут пять штрихи трассеров упирались в противоположный склон. С той стороны никто не огрызался. Только было видно, как в окнах редких домиков гасится свет.

Омоновцы, налюбовавшись представлением, возвращаются в палатку. Центральная фраза в аранжировке словосочетаний только одно единодушное слово:

— ДОСТАЛИ!!!

К кому именно это самое «достали» имеет отношение, никто не уточняет. «Достали» редко предупреждающие вэвэшники или часто «достающие» чехи, всё одно — «достали»! Всё и вся ДОСТАЛО!

Через две недели доблестные омские СОБРы с фэйсами все-таки вычислили место, откуда назойливо «доставали» чехи. Во время «вычисления» их чуть было не посекли из пулемета, но все обошлось.

В свою очередь «якудза» совместно с десантниками, потратив день и оставив частичку своего здоровья на горных дорогах и тропах, заложили в этом месте пяток фугасов с секретом. А еще, спустя несколько дней после того как парочка бандитов подорвалась, обстрелы надолго прекратились. Через неделю взяли в плен четырех «членов» этой банды.

Надо сказать, в ОМОНе у всех бойцов, не только у командиров, есть свой позывной и настолько этот самый позывной притирается к человеку, что становится неотъемлемой его частью. И обращаются все друг к другу чаще всего не по имени-отчеству, так как этот процесс занимает слишком долгое время, а по позывному. Когда приходится иметь дело с людьми из других подразделений, то при знакомстве, в первую очередь, вместо имени можно услышать именно позывной. И это совершенно даже не фамильярность, а просто — жизненная необходимость. Надо сказать, это очень удобно в боевой обстановке, когда каждая секунда дорога на вес жизни.

Подходит молодой, но опытный боец Охотник, потому, как действительно хороший охотник, рано утром к Геркону, мужику лет за сорок, который связист и ремонтник. Оба люди уважаемые. Потому, что уважают друг друга. А у Охотника еще и орден Мужества. Геркон, брея сам себе голову в палатке, изображавшую мастерскую связи, говорит:

— Здравствуйте, Сережа!

Охотник:

— Здравствуйте! Как дела?

— Прекрасно!

— Слышь, Геркон, сон приснился мне. Сердце чтой-то недоброе вещует.

— Выражайся яснее. — Скрючившись у зеркала мылит голову Гаврила.

И вот, пока Геркон бреется и полощется, Охотник кратко рассказывает:

— Ну вот, Гаврила, снится, будто бой идет, ну, жопа полная, меня в левую сторону груди ранило. И братва меня с поля под огнем пытается вытащить.

«Господи, прости!» — про себя сотворил молитву Геркон, припоминая, что «жопа полная» у охотника бывала частенько, затем с деланным безразличием:

— И что?

— Вот и томление в грудях. И всё.

— Не бери в голову, Серега, все будет чпок!

Явно облегчивший душу Охотник степенно удалился в так называемый спортзал колотить груши и макивары. Геркон же ушел в молитву.

День прошел как обычно в хозяйственно-бытовой суете. Вечер — в возбужденно пивном аромате. Половина ночи — в сопровождении ахов, охов и фраз: «Дас ист фантастиш!» — от видеомагнитофона и звуков ленивого боя где-то в горах. Это обычно продолжается до трех-четырех часов. Для того, чтобы уснуть в относительной тишине, Геркон завязывает глаза банданой, запихивает глубоко в уши наушники плеера и мучительно пытается заснуть под успокаивающую музыку Моцарта.

И вот, как только всё вроде бы угомонилось, ровно в пять часов утра звучит команда: «Па-адьем!». Отряд в количестве двадцати человек с тремя фэйсами, взводом десантников и взводом добрых самаритян отправляется в Ножай-Юртовский район на зачистку. В располаге остаются Доктор, подполковник пятидесяти шести лет, Геркон, Гриша Белко, Антоха Слепков и маленький ростом, но довольно шустрый, боец Петя Кизилов. Вернуться с зачистки должны вечером. И к вечеру же должна быть готова баня.

После того, как все убыли, маленькая команда позавтракала. Петя, как особый ценитель и любитель бани, стал готовить и затапливать баню.

Часам к десяти стала происходить какая-то нездоровая суета на малом рынке — это место метрах в ста пятидесяти от группировки, и там располагаются три дощатых прилавка. Обычно там идет торговля специально для войсковых мелкими предметами обихода и пивом. Заправлял торгом и командовал своим торговым кланом, якобы официально отошедший от своих бандитских дел, всегда улыбчивый бывший полевой командир по имени Мустафа. Из поселка стали подходить люди: женщины, старики, дети, но были и молодые парни. Никто не митинговал, не буйствовал. Просто тихо стояли и разговаривали меж собой.

Из других подразделений стала просачиваться информация: поселковые протестуют против беспредела федералов — ночью вертолет расстрелял стадо коров из тринадцати голов и двух пастухов. Хотя, на самом деле, это значит, что вертолетчики в тепловизор увидели передвигавшуюся банду и ликвидировали ее. Даже местные пастухи знают, что вертолетчики и по ночам отличают коров от людей, и потому в темноте, со своими тощими и костистыми коровами, не шарахаются от вертолетов.

Официальный представитель администрации поселка полевой командир по имени Муса о чем-то долго разговаривает на нейтральной полосе с командиром батальона ВВ.

Петя Кизилов вразвалочку, особой спецназовской походочкой, подходит и говорит Геркону:

— Сейчас начнется настоящая мужская работа — убивать женщин и детей.

— Тебя убью. — Не принял шутки Геркон. — Баня как, Петя?

— Готово. — Отвечает Петя и уже обращаясь к Доктору, — Док, вы бы уже шли париться.

— Понял, — Говорит Доктор, — почему бы и нет. — И взяв в руки оружие с разгрузкой, пошел наслаждаться банным парком.

Рация знакомым голосом произносит: «Пилите, Шурик, пилите! Они же золотые!» — Не менее знакомый басок отвечает: «Прекращайте базар!» — Это значит, отряд движется домой, в Дарго.

Ближе к обеду толпа у малого рынка начала расходиться. Напряжение стало спадать. Но ненадолго.

Как уже описывалось выше, цветные картинки и фотографии, вырезанные из журналов с различными красивыми девушками в самых разнообразных жизненных ситуациях ситуациях, размещались озабоченными молодыми людьми в самых невероятных местах. То, что в столовой был выставлен буквально целый стенд с огромными вырезками — об этом уже говорилось. Но и этого мало. Во всех отрядах и подразделениях, как будто все сговорились или была получена установка свыше, похожие красочные картинки имелись в громадных количествах. Если кто-нибудь приходил в гости к соседям в первый раз, среди прочих достопримечательностей ему обязательно показывали картинки со своими «подружками», находящиеся над изголовьем кровати, на внешней и внутренней дверцах тумбочек, на входе, на выходе, в проходе и т. д.

Семейные мужики с просветлевшими и подобревшими лицами рекомендовали познакомиться со своей семьёй, с женой и детьми, чьи фотки висели на самых почтенных местах. А уже потом вели гостя в столовую, где рядом с телевизором в обязательном порядке висели указанные плакаты, на которые, впрочем, уже мало кто обращал внимание.

Среди этого разнообразия печатной продукции частенько мелькают висящие на гвоздях иконки, святые кресты и чётки. Что является, несомненно, крайне положительным фактом и примером достойным подражания.

Ну, так вот, к чему это я? А к тому, что мужику всегда охота! Все эти изображения, видео, фантазии, разговоры и воспоминания крайне отрицательно воздействуют на молодые организмы. Наступает гормональная интоксикация мозга. Хочется высокой любви, полёта! Ан, нет! Не получается — единственная, к примеру, страшненькая медичка из соседнего войскового батальона принадлежит непосредственно командиру. И в ответ на приглашение какого-нибудь крутого молодчика она обязательно обнадёживает: «Ага, щас приду, вот только сегодня банный день, так что придётся несколько подождать, милок». И ждёт её наивный милок, на полном серьёзе, вплоть до прибытия в родные края.

Как-то пришлось Герасимычу столкнуться с тольяттинским ОМОНом по службе. Это было ещё до того, как тольяттинцев сменили самарцы. Если самарцы называли себя иногда добрыми самаритянами, то тольяттинцы — итальянцами. Тоже, кстати, горячие парни. Был у них боец «Максимка», совершенно чёрный кожей и губастый молодой парень с идеально белозубой улыбкой. Любил Максимка иной раз повспоминать на досуге про свои подвиги, приключения и похождения на любовном фронте.

Вполне возможно, что и сейчас он втирает кому-нибудь по ушам, вспоминая следующее описываемое похождение.

Шесть часов утра. На посту бдительно смотрит в бинокль Геркон в сторону малого рынка. Видимость, — примерно, сто-двести метров. Туман сплошной. Ну не нравится Геркону именно эта сторона. Дело, наверное, даже не в шестом чувстве, а в том, что слева, справа и сзади несут службу также бдительно посты соседних подразделений.

И вдруг, как пишет великий русский классик Тургенев, — чу! — Из рощицы появились два силуэта. Ну, явно бандиты. Геркон напрягся. Прижал бинокль к мешкам с песком, чтобы не лихорадил в руках. Парни очень осторожно и нежно достали что-то из заплечного мешка, минуты две-три посуетились у дощатого прилавка, после чего исчезли в рощице.

Пока командиры решали, кого направить на проверку малого рынка, туман потихоньку начал рассеиваться. Сквозь пелену стали распознаваться силуэты бдительных постовых соседних подразделений.

Трое бойцов в банданах, красиво, как в кино про американских солдат удачи, не исключено, что и рисуясь перед соседями, прикрывая друг друга, пошли на проверку. Самарцы и десантники удивленно провожают их взглядами.

Вернулись более раскованно.

— Ну, что там?

— Да пакет с яйцами на пустой коробке и провода торчат. Пустышка.

В контртерростической группировке ажиотаж, ибо «уж небо осенью дышало», по ночам в палатках стало прохладнее, на лицах сотрудников спецподразделений по утрам стали появляться пессимистические морщинки. По ближним оврагам каждый день пилить неизвестно какие деревья, уже тоже достало.

Котовский, только что прилетев на вертолёте после очередного ранения из госпиталя, погостив у соседей, решает оживить обстановку и не доводить дело до коллективной депрессии. И с целью приподнять боевой дух бойцов, запустил все наличные силы на оптовую заготовку дров непосредственно в горы, в лесные массивы.

На операцию «дрова» вышли, как и положено по договорённости с соседями, ровно в пять девятнадцать.

До намеченной цели между Белготоем и Тазен Кала идти надо километров шесть. Впереди идут войсковые сапёры с двумя собаками и снайпером, который расстреливает все подозрительные предметы по курсу далеко растянувшейся колонны. Колонна продвигается медленно, часто приходится с помощью бэтээров вытаскивать застрявшие в липучей грязи Уралы. Да и сами бэтры и БМД, бывает, друг друга вытаскивают.

По ходу колонны, местами, в кустах сидят солдаты-снайперы и другие спецы, которых забирает последняя машина колонны, в свою очередь из передних машин выходят на прикрытие отдохнувшие.

Колонна движется по горной дороге, всё вокруг хорошо просматривается. За Белготоем штурмовик СУ-25, вероятно, обнаружил банду, потому что сбросил опознавательную дымовую бомбу, которая долго держит на местности высокий столб густого белого дыма. Следом прилетают два крокодила и обрабатывают гору пулемётами и ракетами.

В это же время по низу ущелья идёт цепочкой процессия смиренных женщин, с головы до пяток укутанных во всё чёрное. Уже известно, что направляются они из Дарго в тот самый Белготой, на похороны безвременно ушедшего родственника. Со стороны Дышне-Ведено виден высокий столб пламени, это горит, так называемый, «самовар». Федеральное подразделение обнаружило и уничтожило подпольный цех по изготовлению нефтепродуктов. Кстати, левый бензин во всех посёлках продают сопливые пацаны у обочин дорог в двадцатилитровых бутылях. Но попадаются и трёхлитровки.

В одном месте, метрах в двустах от дороги, стоит остов свежеподбитого танка Т-90, рядом лежит на земле башня. Колонна остановилась. Башню обследовали командиры и делают резюме: «Ствол хороший, надо уничтожать». Дело в том, что боевики, судя по всему, уже приглядели стволы пушки и пулемёта и эти стволы могут со временем вдарить по федералам.

К одиннадцати часам прибыли на место, распределили участки для вырубки, расставили заслоны и прикрытие. Начинается работа. Якутские бойцы с солдатами десантниками, собрав силы в один кулак, принимаются за вырубку и распиловку леса. Готовые брёвна просто скатываются вниз, где они тормозят как раз у дороги, там их и пилят на более приемлемые для погрузки чурки.

Во влажном лесу, больше напоминающем джунгли, якуты обнаружили огромный тридцатиметровый тополь в два обхвата. А чего мелочиться, давай его за раз и сделаем. Бензопила, войдя в дерево до основания цепи, взвизгнув, заглохла. Вытащить её, ну никак невозможно. Давай топорами выстругивать клинья и забивать их в распил. Через час пилу вытащили и начали пилить по периметру, местами помогая опять же топорами и прикладами.

Вырезы получаются уже фигурными, пилой вырезаются из ствола какие то призмы и треугольники. А тополь всё стоит, ну прям олицетворение воинского духа. И топор то его толком не берёт, не дерево, а бетон какой-то. Кое-кто предлагает использовать тротил, умнику напоминают, что любой выстрел, а тем более взрыв — это тревога. Так что, низзя, батенька!

Часа через два люди всё-таки одержали победу над природой и тополь, с великим шумом и стенанием, ломая соседние деревца, упал, вершиной вниз по склону. В этот момент где-то сверху, как накаркали, прозвучало два выстрела. Буквально через несколько секунд откуда-то (чпок-чпок-чпок) повыскакивали разного рода «спецы», имеющие твёрдое намерение, по представившейся возможности, повоевать:

— Стреляли?

— Где война?

— Кто кого?

По рации, сидящий в заслоне боец, передаёт:

— Да это я, Охотник, косулю стрельнул!

Сверху, из чащи, эту козу уже тащат. Спецы в восторге:

— Ну вы даёте копоти, мы думали граната хлопнула. Да ещё мясо стреляете тут между делом! Радиоперехват был, банды нас ведут. — Посмотрели на побеждённое дерево и с завистью добавляют — Да-а, хороший ствол! А мы там трахаемся с какими-то кустиками.

Якудза тактично уточняют:

— Это в смысле — в кустах что ли?

Стояло время какого-то непонятного и смутного перемирия, устроенного властями обеих противоборствующих сторон. Возможно, с целью дать время отдышаться и набраться сил экстремистам.

Отряд базировался на мрачных, прокопчённых развалинах Грозненского шарикоподшипникового завода.

Метрах в пятидесяти-шестидесяти от расположения ОМОНа, за хорошо сохранившимся солидным бетонным ограждением, в таких же развалинах базировался отряд бандитов — боевиков. На израненной бетонке имелась старинная надпись, намалёванная розовой масляной краской — «Руские свиньи сдаваитись выакружены!!!» Слева от этой надписи, чуть ли не под трафарет, аккуратно, с равными пробелами между слов, чёрной краской «Проверино — мин нет». Справа — аршинными зелёными буквами, без единой ошибки, выведено традиционное заборное слово.

Своих злейших врагов — якутян, недоброжелательные чеченцы небезосновательно называли «Белкоглазы». По этой причине, старались лишний раз из живописного укрытия не высовываться.

В столице Чечни стало непривычно тихо. Правда, изредка раздавались всплески кратковременных боёв где-то в центре города и, судя по одиночным разрывам, какая-нибудь машина напарывалась на фугас. Пару раз пролетал вертолёт, несущий на стропах бесхвостый корпус такой же вертушки, но только без лопастей. Сперва целеустремлённо тарахтел, отстреливая тепловые ракеты, в сторону авиапорта «Северный». Через сорок семь минут, в том же составе — обратно.

На огромных скоростях проносились: то разный транспорт молчаливых и угрюмых хороших парней, то битком набитые грузовики с обнаглевшими, со свирепыми лицами, плохими парнями, с зелёными повязками на бородатых, косматых головах. Портя атмосферу криками «Аллах Акбар!», они зачем-то эмоционально трясли автоматами. Словом — нехристи.

Причём, какая-то схожесть в поведении всех участников броуновского движения всё-таки наблюдалась. А именно — как можно быстрей покинуть точку «А», миновать непонятную и оттого представлявшую огромную опасность некую точку «В», достичь, не подорвавшись на минах и не попав в засаду, точки «С». Больше всего перепадало при этом точке «В», которую обстреливали, взрывали и сжигали все, кому не лень. Как говорится, и ваши, и наши.

Если внимательно рассмотреть план-карту столицы, то эта самая точка «В» покрывает весь город Грозный. А вот точки «А» и «С» до того засекречены обеими сторонами, что хоть под микроскопом рассматривай — не найдёшь.

Можно было и не писать всего этого, обойдясь одним словом — «ХАОС!». Но эта мысль отодвинула музу в взлохмаченной голове автора уже довольно поздно.

На объединенную войсковую группировку в Таргиме, что на границе Ингушетии с Грузией, сводный отряд якутской милиции свалился, в прямом и переносном смысле, как снег на голову. Причем вместе с первым снегом. На двух вертолетах.

А дело было так.

До этого месяц якутяне стояли в ногайских степях на блокпосту в Чечне, в Шелковском районе. По ночам ходили маленькими группами в разведку. Охраняли сами себя. В радиусе десятка километров ловили левые автоцистерны с нефтепродуктами, изредка — бандитов. Проверяли все проходящие автомашины. Зачем-то взрывали объездные мосты и перекапывали дороги. В отличие от соседних ногайского и дагестанского блокпостов мзды не брали. Удивленное такой непродажностью якутов, население изредка одаривало бойцов фруктами-арбузами, водкой-коньяком. Эти подарки довольно хорошо снимали стрессы и усталость. Проверяли всех дотошно.

И вот спит Геркон несколько «уставший» и снится ему странный сон: якутская зима, якутские горы, якутский отряд шарахается среди сосен по этим самым горам и находит схрон с оружием. И видит Геркон внизу отряд бородатых боевиков, количеством намного превосходящий милиционеров. Кричат что-то, пальцем на него показывают. Морды злые, страшные. Стрелять стали.

После просмотра такого странного сна, проснулся Геркон с больной головой. Поделился впечатлениями со своими друзьями — старшиной Сергеичем и бывшим вертолетчиком-пенсионером Владиком Богомольцевым. Утешил Сергеич, как мог, Геркона, закусили на троих фруктами и пошли служить дальше.

В течение дня стало известно, что приезжает на блокпост якутский замминистра. Действительно, к вечеру подъехали якутский зам с дагестанским. Построение. Раздача писем, приветов и очередных наград. Замы толкают речь в таком духе — вы ребята бравые, холодостойкие. Северяне. И ГРУ и ФСБ вас проверяли неоднократно. Руководство мобильного отряда вами довольно и решило вас, как самых лучших, отправить в горы. В Ингушетию. Здесь вас сменяют дагестанцы. Вылетаете на рассвете. «Да благословит вас Господь!» — поставил точку дагестанец.

Майор Птицевский скороговоркой добавляет:

— С вертолётами уже договорились, вогоёп, вылетаем в одиннадцать.

Наиболее несведущие из бойцов просят расшифровать незнакомое ругательство. Оказалось, что это вовсе и не крепкое словцо, а сокращение «ВОГОиП» — войсковая объединённая группировка отрядов и подразделений. Совершенно новая на то время аббревиатура.

После показательного выступления отряда по сигналу «Тревога!» замы, изобразив восхищение: «Орлы! Беркуты!» — исчезли. В отряде, как в потревоженном пчелином улье, началось гудение на все лады. Для многих этот блокпост уже как дом родной — не первая командировка здесь, на этой земле. Все дороги и тропы в степи знают, с населением дружат. Контакты налажены. Осведомители, худо-бедно, есть. Хоть и работающие и на ваших и на наших. Охота — зайцы-фазаны. Озера — утки-караси. Увольнения — пожалуйста, до Кизляра, на любом автобусе или попутке, на халяву. Местные водители почтут за честь услужить якутянам. Все предельно понятно, просто и предсказуемо. Да и переезды, как показывает практика, равносильны пожару.

К Геркону подходит молоденький снайпер Сережа Васюков:

— Герасимыч, если меня подобьют, — вытащишь?

— Дык ить, Сереженька, конюшня! — погладил по светлой голове Геркон Сереженьку.

— А чего это нас то?

— Забижают? Дык, а чего непонятного то? С целого блокпоста дохода нету, вот своих и ставят.

Рано утром подъехала дагестанская смена. Пока якуты снимались с блокпоста — выносили ящики со своим скарбом, боеприпасами и т. д. и т. п. (см. пролог), дагестанцы наводили свой порядок: тормозят машины на дороге, перекрывают шлагбаум, требуют с водителей:

— Дэнги давай!

Ошарашенные водители, тоскливо глядя на суетящихся якутов:

— Какие дэнги? Здэс нэ брали никогда!

— Нэ знаю, дэнги давай!

— Вай! Да что мнэ тэпэр, обратно ехать?

— Нэ знаю, дэнги давай!

Очереди машин скопилось с обеих сторон шлагбаума, как глубокой осенью на паромной переправе через великую Лену:

— Дэнги давай!

Якутяне решили на прощание сфотографироваться с союзниками. Встали большой смешанной группой у шлагбаума. Изобразили дружную семью народов России, что, впрочем, совсем недалеко от истины. По крайней мере, по именам друг друга знают. В толпу, вовлеченный вихрем желающих попасть в анналы истории, по инерции был втянут один из водителей КАМАЗа. Бедняга смотрит умоляюще на земляка милиционера:

— Может прапустищь?

Отрядный фотограф, закончив подправлять тела композиции, командует:

— Внимание, снимаю!

Все застыли с улыбками на лицах, камазист тоже. Щелк! Вспышка! Все расслабились, задвигались.

Союзник, смяв улыбку, даже не смотря на водителя:

— Дэнги давай! — Опять наклеив улыбочку, — Сирожа, фотку пришлёшь?

— Обязательно, Мамед!

Из Таргима каждое утро десять «якудза», облепив армейскую «бэху», едут в местность Гули на ингушский милицейский пост помогать тащить службу не то союзникам, не то оборотням в погонах. Бэха забирает отстоявшую смену бойцов и быстро исчезает. Пост расположен в огромном ущелье на исторической военно-грузинской дороге. Аккуратненький домик из красного кирпича на две комнаты с отдельными входами и с печками-буржуйками.

Причем в большей расположены четверо ингушей, в меньшей — десять якутян. Недалеко, метрах в сорока, автозаправка с тридцатилетним бородатым, с нехорошими глазами заправщиком по имени Джамал. Вот и вся обстановка. Кругом — дикая природа: высоченные скалы, река Асса с прозрачной холодной водой, слепящий глаза снег и сосны.

Все союзники, кроме Джамала, который от безделья постоянно обитал в комнате у соплеменников, любили побаловаться водочкой, впрочем как и якуты. Поэтому с первого же захода все перезнакомились и разговаривали друг с другом запросто, без церемоний.

Старшина Сергеич, Владик Богомольцев и Геркон облюбовали себе секрет на приступке скалы за постом, на высоте примерно пятидесяти метров, где обнаружили очень даже удобный окопчик с хорошим обзором местности и поста. И находились там круглые сутки, прикрывая нижних.

Особой работы собственно и не было. Проедет туда — обратно «жюлька» с красивыми ингушскими девушками во всём чёрном и длинном и молодыми парнями в красных пиджаках, ярких тюбететейках с кисточками на макушках, которые Владик Богомольцев сразу окрестил «привет вам с кисточкой». На посту пообнимаются в приветствии с земляками, покорно подождут, пока якуты не перетрясут всю машину и едут дальше. Бывали и грузинские беженцы с непонятными паспортами.

Несмотря на информацию ГРУшников и данных радиоперехватов переговоров бандформирований о том, что в округе войска несут потери, на этой территории все было спокойно.

Судя по радиоперехватам, бандиты якутян называли «еще теми отморозками», что конечно же очень близко к истине в буквальном смысле, и добавляли — «Carefully! This very bad lad! Yea-s! У этих пауней стальные яйца!». Советовали друг другу обходить их стороной и не ввязываться в конфликты.

Свою роль в этом сыграло четыре фактора:

а). Известная по всей Чечне крайняя наглость и бесбашенность «якудза»;

b). Неимоверно большая для такой маленькой группы, даже по меркам самого крутого спецназа, вооруженность и богатый запас разного рода боеприпасов. Не на себе же таскают — на бэхе. Хотя, если трезво порассуждать, вряд ли бы выстояли против намного превосходящих сил. Но это если трезво рассуждать;

c). В первый же день знакомства с ингушами, Геркон, как бы между прочим, как своих лучших друзей, попросил наивных детей гор: «Господа, в случае заварушки вы в ту сторону не стреляйте, там тоже наши». — И показал рукой направление через дорогу на склон соседней горы;

d). И наконец, крутая, в отличие от союзников и армейцев, экипировка бойцов, внушающая уважение и развивающая мысли о целях группы в деле спасения мира на континенте. Хотя, если трезво рассуждать…

Через несколько дней безрезультатного обшаривания в бинокль соседнего склона к Геркону доверительно подходит их «старшой», Иса. Он тихонько, чтобы никто не слышал, ищет точки соприкосновения, в результате чего рождается продуктивная беседа:

— Слющяй, Герасимыч, ты, пожялюйста, своим скажи, — Кивает незаметно головой в сторону несуществующих «наших» на противоположном склоне, — чтобы если что, поакуратнее, да?

— Иса, дорогой, мы же — из Якутии! Глаз алмаз! Ну, ты же знаешь.

— Слющяй, а из граника (имеется в виду противотанковый гранатомет) какой такой глаз-алмаз, да? — В окно влетит, — кивает на домик поста, — все без глаза будем.

— Ну.

— Чего «ну»?

— Ну, из граника куда попал, значит, туда и целился.

— Щютка, да?

— Ну… Не знаю… Там люди взрослые, сурьёзные… Да и вообще, чего пристал? Бриллиантовый ты мой, не будет бандитов — не будет граников! Сам знаешь.

После того как до Исы доходит смысл сказанного, у него явно свалилась гора с плеч:

— Слющяй, Герасимыч, откуда здесь бандиты, да? Нет здесь никаких бандитов. — Иса даже приобнял Геркона за точки соприкосновения, то есть за плечи. — С нами ничего не бойся. Да?

— В Назрани будешь, памперсы мне возьмешь?

— Щютка, да?

— Ну.

По оперативной необходимости половину личного состава сводного отряда на несколько недель перебросили в Джейрахское ущелье, понизу которого протекает бурная, кипящая ледяным холодом река Армхи. Ущелье вдавливается непосредственно в территорию Грузии. По этой причине на древнем грузинском шёлковом пути стоит современная пограничная застава. На всём протяжении старинной дороги стоят построенные древними грузинскими монахами сторожевые башни. Обычно у основания пять на пять метров, они достигают в высоту двадцати-двадцати пяти метров. С башен стражники в былые времена наблюдали за обстановкой вокруг и в случае появления врага — монголо-татар, любой тюркской породы — сообщали по цепочке монахам в храме.

Вездесущие милиционеры, полазив по горам и профессионально обследовав несколько таких строений, попутно задержав парочку «бородатых», пришли к выводу, что башни до сих пор вполне функциональны. И судя по следам от костров, продуктов обмена веществ, разбросанных повсюду одноразовых шприцев и, по виду, многоразовых презервативов приносят немалую пользу экстремистам. В некоторых из них были обнаружены навострённые растяжки, установленные неизвестно кем и против кого. Ну, да это только красивая присказка байки. Сама же военно-ментовская байка впереди.

Прошли годы.

Герасимыч с дружками собрался на осеннюю охоту. Собрал ружьё, набил патронташ, приготовил разный, необходимый серьёзному промысловику, бутор. Даже папаху прихватил.

Стоит у окошка, ждёт машину с друзьями, покуривает. От нечего делать помойку на болоте во дворе разглядывает:

— Да-а, погорячились эти с названием-то… как их?… «Комфорт» что-ли?

— Папаху напялил, думает красавчик. — Пытается сострить супруга Пелагея Трофимовна, звеня на кухне посудой. — Птичку хоть какуюнить привези, охотничек. Ты ещё каску не забудь.

— Да, кстати, не забыть бы… — Рассеяно бормочет Герасимыч, стряхивая пепел.

Трофимовна, почуяв неладное, мгновенно посерьёзнела:

— Чего не забыть-то?

— Каску.

— Куд… куд… куда-а?

— В Осетию.

— Когда-а?

— Дней через пять.

— Да ты что это… совсем что-ли?.. — Запричитала-закудахтала, — А как мы то, с этой… как её?..

— С «Комфортом»…

— С проблемой, идиёт…

Событий происходит много и каждый день. Но за обыденностью и рутиной каждодневной службы всё быстро забывается. Возможно, срабатывает защита перегруженного «шифера».

Где-то на въезде в Кизляр обстреляна машина Краснодарского СОМа — есть потери. В степи у рисового чека стреляли в Сергеича с Гаврилой — жертв нет. Трое якутских сомовцев увезли на родину, в цинковом гробу, тело своего товарища, трагически погибшего прямо у блока. В соседнем посёлке бандитами расстрелян местный участковый. В другом — вырезана семья главы администрации. В Аргуне (Дарго, Грозном, или др. нас. пункте) подорвана машина якутского ОМОНа — есть раненые (нет раненых). И т. д. и т. п. до бесконечности.

Но всё это только фон каждодневного ратного труда.

Ежедневная цепочка работ, нарядов и отдыхающих от службы смен состоит из следующего: привезти в расположение из родника питьевой воды; приготовить завтрак, обед, ужин; набить мешки песком с камнями, с целью дополнительно укрепить позиции; почистить и подровнять окопы и ходы сообщений; вырыть ещё окопов. Кроме того, чтобы ввести в заблуждение противника, перенести туалет на пятьдесят метров дальше или, как вариант, на тридцать метров ближе от блокпоста, заодно выложить новую тропиночку камешками. Убрать старую. Между делом, быстро сбегать за автоматами и, взяв в кольцо, устроить войну до победного конца с крысой, обнаруженной в мусорной яме; поискать в редких степных рощах дровишки; привезти дровишки; проверить и укрепить ограждение из колючей проволоки. И многое, многое другое. Если останется сил, то можно постираться, помыться в бане и забыться сном. Если сон не идёт, можно черкануть письмишко домой.

Пачки писем из дома привозит из Кизлярского главпочтамта группа до зубов вооружённых молодчиков, умудрившихся съездить туда в увольнение или за продуктами на войсковые склады, не преминув при этом посетить разок-другой какие-нибудь кафешки. Ах, как вкусна кавказская кухня! Это просто кулинарный разврат!

На складах продукты получают во главе с майором Вихрем, который предварительно наладил нужные контакты традиционным русским способом, и теперь договаривается о выделении продовольствия, для блага отряда, сверх нормы. Но половина этой «сверх» уходит в необъятные карманы тучных прапоров-завскладами. К удивлению принимающих харч, иной раз попадаются замороженные мясные туши со штампами Минобороны ещё пятидесятых годов. Но качество вполне приемлемое.

Письма из дома прочитываются и перечитываются очень часто, что весьма, надо это особо отметить, скрашивает всю эту рутину. Сотовых телефонов в то время не было. Чтобы переговорить с родными и друзьями надо было ехать на почту в ближайший более-менее крупный населённый пункт. Сегодня можно и поворчать: «Вот в наше время!.. А сейчас сотики-эсэмэски. Писать совсем разучились!».

Ну, так вот, к примеру, сидит Сергеич с авторучкой и листом бумаги, чешет лоб и думает, чего бы такого написать после слов «Здравствуй, дорогая!»

Через пять минут спрашивает, эдак задумчиво, у своих товарищей:

— Господа! Вот сижу я с авторутшкой и листом бумаги, чшешу свой лоб и думаю, чшего бы ешшо такого написать в письме то?

Уже почти засыпающие друзья ему отвечают:

— Да пшёл ты… к Герасимычу!

Сергеич послушно идёт к Герасимычу. Геркон в это время читает письмо, но всё-равно отвлекается и радушно его встречает:

— Здравствуй, дорогой!

— Да это я уже написал. В смысле — «Здравствуй, дорогая!». Вишь, в чём дело то, вот, стою я с авторутшкой и листом бумаги, чшешу лоб и думаю, чшего бы такого ешшо написать? Весь лоб исцарапал!

Гаврила чесанул разок-другой уже свой лоб, отчего мозг заработал в правильном, нужном направлении и говорит:

— Ну, присаживайся, Сергеич, наливай и пиши! Здравствуй, запятая, дорогая, восклицательный знак.

— Ну-у, знаки то я са-ам. Никак грамоте то обучен.

— Лады! Пиши дальше. Главное — побольше воды! Больше текста, заметьте, больше радости дома. Ты сам то откуда? Из Усть-Маи? Ну, давай в вашем стиле. — «Вот, сижу я с авторучкой и листком бумаги, дорогая моя жёнушка, чешу свой лоб и думаю, чего бы таковского, заковыристого, ещё написать?

И вот, среди огромного вороха дум как-то сразу и одновременно приходящих на ум, я выбираю самое основное. Отметаю, так сказать, всё лишнее и ненужное. Очищаю мысли от никчемной шелухи. И представляешь, остаётся та самая золотая серединка, тот основной стержень, именуемый в народе — истина! Вот об этом-то я и хочу тебе написать. И напишу, и опишу, и освещу. Со всех сторон, плоскостей, со всех ракурсов. Слава Богу, времени свободного, так сказать, незанятого досуга здесь — уйма.

Вот есть тут у нас один, Гаврила, ну дали же имечко человеку. Вот, он предлагает написать про погоду. Но всё это пустое! Банально, пошло, тривиально! Говорит, про здоровье напиши. А что про него писать? Ещё здоровее стал на казённых харчах то, как в санатории тут живём. Скоро сам на колобка похож буду, как Гаврила. Представляешь, он уже в окоп не помещается. Средним диаметром вверху застрянет, ногами понизу сучит, пыхтит чего-то, потеет. Верхний диаметр вниз, по дуге, перевесит, так он ногами над бруствером вращать начинает. А мне почему-то в этот момент грустно. Всё тебя вспоминаю. Шалунишка ты моя! Твою фигурку точёную, талию, ножки.

Ну да всё это лирика. Что-то отвлёкся я. Вот ты спрашиваешь, чем мы тут дышим, как тут у нас, чем мы тут занимаемся. Сразу говорю — не в бирюльки играем. Иной раз ветер дуванёт, так пыль, представляешь, — столбом! А после дождей с грозами, так вроде бы и ничего, дышать можно. Воздух — одна благодать! Наисвежайший воздух после дождей. Ну, а служба, она и в Африке — служба. Служба — дни и ночи. Тут у нас мужики суровые. Многие уже не в первый раз здесь. Сдружились крепко, однако. Круглосуточно, плечом к плечу службу тащим. Не скрою, бывают и трудности, и тягости, и лишения. Которые я стойко переношу.

В отряде двадцать пять человек. Все уже как братья. Хотя знаешь, каждый день видеть эти рожи, одни и те же, с перерывом на сон, очень тяжело. Прямо скажу — нелегко! Вон, рядом Гаврила маячит. Лысый, бородатый, морда — ящиком. Заплывшими глазёнками шевелит, губищами чего-то лопочет, щеки трясутся. Вентилятор к койке прицепил, подлец, думает потеть меньше будет. А дует то в мою сторону, ну невыносимо! Но ты же знаешь, я парень выносливый, терплю. Зазря что ли я старший прапорщик? Старшего прапорщика за просто так не присваивают. А кому сейчас легко?

Пытаюсь вспомнить аромат твоего тела. Не вспоминается. А вот твоё нежное личико вспоминается, глаза твои зелёные, бровки, реснички, губки нежные. И как-то легче жить становится, радостнее как-то. Вот так весело и живём.

Несколько слов хочу уделить местной природе — флоре и фауне. Тут рядом озеро есть, Бандитское называется, это название такое, историческое. По берегу камыш высокий. Ставим сети. Ловятся караси, иногда черепахи попадаются. Я и так весь умный, аж свечусь весь, а как рыбки отведаю, от удовольствия и фосфора ишшо больше светиться начинаю. В степи ёжиков ловим. Домой привезу обязательно. Пусть детишки поиграются. Скучаю по детишкам. Поцелуй их от меня.

Зайчиков-побегайчиков, уточек, фазанчиков стреляем. Скучаю по тебе, зайчик мой, аж невмоготу иной раз! Соседи с ногайского поста приезжают, спрашивают разрешения поохотиться на нашей территории, не жалко, пущай ружьишком побалуются. Речушка есть — Сулачубутла — узенькая, смех да и только. Говорят с тюрского переводится как «Дорога горной козы». Откуда в степи горная коза? Родники мощные, вода холоднющая, но вкусная. Чистейшая вода. Часто купаемся в озере или в роднике. Благодать! Вот и Гаврила ляпнул как-то раз: «Больше воды — больше радости!». В чём-то он прав. Ведь может выразить умную мысль, когда захочет. Ну, да это у него редко получается.

Представляешь, Гаврила, как разденется, бултыхнёт своим жирным и дряблым организмом, аж волны по телу пробегают, так благодать куда-то деётся. Я за ним давно наблюдаю, присматриваюсь, никакой благодати от него нету. А как проковыляет до мостка, плюхнется в озеро, так будто граната в воде разорвалась. А рядом ещё к тому ж другие рожи. А я всё вспоминаю, как мы с тобой на практике, на сенокосе то. А? Помнишь? Мы с тобой вдвоём. Озеро — как зеркало. Травка зелёненькая, мягонькая, иной раз — пружинистая. И рядом ни-ко-го! Вот это — благодать! Ты, это, смотри, я матери с сестрой наказал, чтобы за тобой то присматривали. Да ещё тёте Клаве. Если рядом с тобой какую рожу увидят, сразу сообщат. Особенно тёте Клаве задание дал. Против еёйных аргументов и весомых фактов не попрёшь! Приеду — разберусь.

Дома то, наверное, дел полно, невпроворот? В магазин сходить, детишек, там, покормить. Уроками весь вечер с ними позаниматься, спать уложить. В школу то, к учителям, почаще заходи, интересуйся, как там, да что. Матушке помогай, навещай, а то мы с тобой раз в год, да и то случайно, у неё бываем. Тебе, самой-то, не стыдно? И вообще, смотри, хозяйство не запускай на самотёк.

А ещё тут змеи водятся. Противные такие, блестящие, скользкие. Ползают иной раз туда-сюда. Иногда и их стреляем. Вон, Гаврила тоже лежит на шконке, довольный, ухмыляется, блестящий от пота весь. Комментирует, как я письмо пишу, ну, спасу от него нет! Тоже, наверное, скользкий. Противный! А то бывает, глянь-ко, орёл змеюку подцепит и летит. Ты смотри у меня. Змея подколодная (зачёркнуто). Недолго мне ещё здесь быть. Если что — прилечу скоро! Удавлю (зачёркнуто). Разберусь!

Ну, что ещё написать? Даже не знаю. Так много писать можно оказывается. Глядишь, скоро писателем стану.

Пацаны здесь классные. Все меня в гости зовут после командировки. Уже договорились — Серёга с Петькой сразу через нас поедут домой. Недельку у тёти Клавы поживут. Я их в гости пригласил. Пока в отпуске буду, к ним потом на недельку съезжу. Ты не боись, они хоть холостые, но серьёзные. Гаврила вон, тоже, приглашает. Буду в Якутске — зайду обязательно. Вообще, где-то двадцать адресов уже, в блокноте у меня. Ты, это, соблюдай себя там! Ты знаешь мой крутой нрав то!

Да что это я все о других? Переборов свою врождённую скромность, хочу уделить несколько слов и себе. Тебе же, наверное, интересно? Период акклиматизации уже давно прошёл. Чувствую себя совершенно нормально. Когда Гаврилу не вижу. А ваш образ, дорогая моя супруга, всегда в моём сердце, а также возле сердца, в кармане, в виде фотографии (помнишь, в Сочи, на пляже?). Да и по ночам, надо признаться, постоянно ты мне снишься, особенно под утро.

Ну, как там наши детишки: Светик, Майка, Андрюшка, Наташка, Глебка? Скучают наверное? Учёба как? Глебка с Майкой всё дерутся наверное? Что нового в посёлке? Светка ещё не родила? Пора бы уже. Зятёк как? А Андрюшка, наверное, всё по девкам таскается? Ты его не особо товой то — молодой ещё, пусть погуляет. Ты, давай, пиши почаще. Много пиши. А то, что такое, — два письма в неделю, непорядок. Дома то, наверное, работы для меня скопилось много? Огород, забор, крыша. Помню всё. Никого не проси, не унижайся. Диван так, небось, и скрипит? Приеду, первым делом диван сремонтирую.

Ну, вот, вроде бы и всё. Вот и все наши новости. Ещё много раз поцелуй от меня детишек. Целую тебя, родная, любимая, крепко обнимаю. Привет матушке, Зойке, тёте Клаве. Друганам моим, когда приеду сам всё расскажу. Им ничего не передавай. Смотри у меня! Курица (зачеркнуто). Курочка моя.

Скучаю. Твой Котик-Зайчик-Слоник.

P.S. Да, чуть не забыл, пришли мне ещё сочинские фотки. Помнишь, в восемьдесят втором ездили? Хочу тебя Гаврилке показать. А то он свою то, мочалку то, молодым показывает, у всех слюни бегут. Где он её, старый хрыч, подобрал? Ну, тебе то, явно не пара. У него ейных фоток много. А у меня одна только. И имей в виду, тёте Клаве и матушке с сестрой Зойкой я строго- настрого наказал, будешь шалить…»

Всякие бывают хохмы и приколы в подразделениях. Да такие, что если кто несведущий будет проходить мимо громко ржущего расположения, он так мимо с тревожной оглядкой и пройдёт. Шутят над каждым, каждый над всеми, все над одним. Но всё уважительно получается, беззлобно. Можно даже сказать — с любовью. Но, с другой стороны, если от кого постороннего будет такая неосторожная шуточка, это будет его последняя в жизни хохма. Чего скрывать, бывают в коллективе конфликты, но всё быстро разруливается.

Однажды утром на вертушке, с оказией, привезли пачку писем из дома. Все радостные, довольные. По десять-двадцать раз перечитывают. Спрячут куда подальше, через полчаса опять вытаскивают. Так день и проходит. Быстро.

Ближе к вечеру в палатку персональной, только ему присущей приблатнённой походочкой заходит весело хохочущий Вася Цветной:

— А и хто это там инструкцию вывесил? — Показывает большим пальцем за спину.

— Ихде там?

— Да видать мою спину, в натуре! В тувулете!

Но всем пока не до туалета. Ведь одновременно все туда не ходят. Все пока серьёзные, своими делами занимаются.

Через некоторое время заходит, тоже крайне повеселевший, Лёша Выключатель:

— Не представляю, как это я без инструкции то до сих пор пользовался!

Коллектив уже заинтригован. Не сказать, чтобы в массовом порядке, но зачастили.

Оказывается, чья-то внимательная жена прислала в письме найденную в интернете «Инструкцию по применению бумаги туалетной». В доступной и простой форме, но в то же время культурно и интеллигентно, в ней излагается описание самой бумаги, назначение и пользовательские функции, выполняемые субъектом, подробно и поэтапно описывается процесс выполнения операций как с продуктом так и с субпродуктом.

Имеется заботливое напоминание пользователю о недопустимости повторного использования бумаги туалетной и даже о непозволительности курения вблизи изделия. Вся инструкция при шрифте шестнадцать умещается на листке форматом А4.

Уже и гости, в очередной раз, убеждаются в исключительной культурности якутян и жадно, посещая санзаведение, вчитываются в каждое слово полезной и нужной информации. Можно сказать, просторный якутский туалет некоторое время мнил себя чуть ли не очагом культурной жизни всей войсковой группировки. И прибитая ржавыми гвоздями к дверям бронзовая табличка «Общественно-политическая редакция» вполне стала себя оправдывать.

Через две-три недели пользоваться сортиром стало несколько неудобно — пропала инструкция. То ли какой невоспитанный гость прикарманил, то ли использовал не по назначению. Но факт остаётся фактом — нет инструкции!

В тот же день, из недр «тувулета» стало исходить странное свечение. Светилось четыре дня и ночи — в недра упал импортный дорогой фонарик.

Прям вырисовывается картинка — посидел боец тёмной ноченькой, расположив руки строго вдоль одноимённых коленей. Попыжился. Убедился в отсутствии позывов, взял с полочки рулон бумаги туалетной в одну руку, другой, привыкшей к ратному труду дланью с фонариком, по устоявшейся привычке посветил на то место, на уровне груди, где должна висеть инструкция, с целью ещё раз тщательно ознакомиться с текстом. А её и нет! Что делать? Ветеран от растерянности охает и светильник, прошу прощения за подробность — чавк! — и выпадает из дрожащей руки.

Имидж заведения, раз попёрла такая песня, всё же поддерживать нужно. Стратегически важный государственный объект — это вам не какая-то гражданская забегаловка. Это — очень сложная инфраструктура. Всё рассчитано до последнего ржавого гвоздя на стенке под потолком, чтобы постовой, в непредвиденной ситуации мог, не отвлекаясь от несения службы, повесить на него автомат.

Надо сказать, что в нужнике суточными нарядами всегда поддерживалась идеальная чистота, хоть в тапочках ходи. А от палатки до заведения, к тому же, была проложена вымощенная камешками тропинка, по краям которой посажены различные культурные насаждения и подсолнухи. Независимо от званий и достоинств, все по очереди порядок там и наводили.

По прекращению свечения снизу, командир даёт задание Гавриле электрифицировать уборную. В отхожем месте появилась сверху лампочка. Приспичит кому по необходимости, а там полный спектр комфорта. Стало гораздо уютнее. К тому же удобнее читать в тёмное время суток всякую литературу. Гёте там или, к примеру, «Муму».

Но и это ещё не всё. У якутского алмаза много граней, и мы заставим их сверкать.

В порядке повышения образовательного уровня сотрудников, в плоскости самоподготовки за счёт личного времени и в целях углублённого изучения Административного Кодекса РФ, внутри объекта была вывешена статья N8.21 «Нарушение правил охраны атмосферного воздуха». Где русским по белому написано: «1. Выброс вредных веществ в атмосферный воздух или вредное физическое воздействие на него без специального разрешения влечёт наложение штрафа…» и так далее по теме…

…Да что это я разошёлся так основательно с этим туалетом. Дался он мне, да и Читателю наверное неинтересно. Речь то об инструкции идёт.

Приспичило автору однажды… Да что такое… Захотелось как-то… Итить ити!.. Решил автор написать дюже великое произведение. С целью встать в один ряд с такими гениальными писателями, как Толстой, или, опять же… ну, который про Муму написал. Стал по крупицам собирать сведения, где же раздобыть подобающую инструкцию для писателя. Под рукой только Закон о милиции, да инструкции военных и ведомственных психологов.

С Законом всё понятно, если стреляют в тебя, и ты выжил, смело можешь стрелять на поражение. Хорошая инструкция, дельная. Вот только красной линией подчёркивается, что выстрел сотрудника ОВД должен быть обязательно вторым. На этом никакое сочинение, в плоскости поставленной самому себе задачи, не напишешь. Разве что два, три абзаца. Либо добавить к содержимому книжных полок ещё один второсортный, но дорогой фолиант.

А вот психологи, целители душ человеческих, спасибо Вам огромное, выдали этих инструкций на гора! Вот, чтобы не утомлять Читателя, только несколько пунктов дословно (однако взяты за основу все без исключения. Курсивом — комментарии автора):

Постарайтесь увидеть себя со стороны (Дельно, нужно, можно обрисовать во всех мельчайших деталях);

Попытайтесь представить со стороны всю ситуацию (То же самое.);

Чтобы прийти в себя постарайтесь вслух (если это возможно) описать себе ситуацию… (Хоть этим советом никто и не пользуется, ситуацию можно обрисовать и позже. Впрочем, вслух выразить свои мысли по поводу, можно и на месте.);

Не поддавайтесь эмоциям, прикажите себе думать над своей задачей, для этого задайте себе три вопроса: Кто я? Где я нахожусь? Какова моя задача, что я должен делать? (Вот это в самую точку! После каждой командировки, в первую же ночь, в своём родном доме, напуганный непривычной тишиной автор, просыпаясь в холодном поту, задавал себе эти вопросы. При этом не узнавая и пугая супругу. И в написании опуса этот пункт очень даже помог.);

Постарайтесь почувствовать положение своего тела в пространстве, сосредоточьтесь на ощущениях, которые приходят… температуры воздуха, давления окружающих предметов. (Довольно трудно представить, как такие мысли приходят на ум вылетающим из подорванной машины бойцам. Практика показывает, что тело и мысли, как правило, разлетаются в разные стороны. Но всё-таки свежо.);

Если не можете собраться с мыслями — позовите себя по имени, попробуйте решить несколько математических задачек… (Об этом в начале данного кропотливого труда уже упоминалось и неоднократно применялось при сочинительстве.);

И так далее и тому подобное.

Есть ещё довольно мрачный пункт за номером 11. — «ГОТОВНОСТЬ УБИТЬ. Не колебаться при возможности смертельного исхода: «Я убиваю зло!». Совершенно правильный пункт. Но всегда нужно помнить, что твой выстрел должен быть вторым. Если получится.

Уцелевшая группа спецназа, под покровом ночи уходя от преследования сепаратистов, пробиралась в равнину. К своим, на запад.

На востоке, за скалами, чем-то напоминая зарницу, вспыхивали рваные отблески артиллерийских разрывов, кратковременно освещая непроницаемые тучи. Доносилось глухое бубнение далёкой канонады. Над безразличной ко всему происходящему безымянной высотой 4009 гроздьями висели осветительные мины. Там, где проходила линия фронта, буквально на днях оказался глубокий вражеский тыл.

Уже тридцать семь суток, теряя последние капли надежды, бойцы, питаясь дождевыми червями и запивая затхлой водой из изредка попадавшихся на пути придорожных канав, с боями прорывались из огненного кольца. Из этой жуткой клоаки.

— Мы все умрём! — Пытаясь передёрнуть заржавевший затвор автомата, тоскливо прохрипел Лысый. Справа от него прошелестел рой свинца. Одну пулю Лысый с клацаньем челюстей всё-таки зацепил зубами и злобно выплюнул в лужу. Она зашипела.

— Хочу бабу и белый унитаз!

— Прекратить истерику! Наконец-то я нашёл здесь достойного противника. — Сыскал в себе силы ответить командир, обматывая себе кровоостанавливающим резиновым жгутом израненную шею, — Ты что, не изучал параграф семьдесят восемь? Мы за просто так не сдаёмся!

С опорой на автомат встал на перебинтованные ноги и принял монументальную позу воина-освободителя.

К командиру, оставляя за собой широкий кровавый след, подполз один из ратоборцев и, вложив ему в руку древко Знамени, еле слышно прошептал:

— Товарищ старший лейтенант… — Но силы покинули его, и он красиво испустил дух.

Направив собриный взгляд куда-то в светлое будущее, старший спецгруппы произнёс, как отрезал:

— Этого не будет!

— Этого не будет! — С таким же бесстрашным убеждением вторит автор, выключая доставший до поджелудочной железы телевизор. Будет суровая, совершенно не похожая на кинобоевики, документально зафиксированная некрасивая, лапотная правда жизни.

И, устроившись поудобнее в инвалидной коляске, которую выбивал у властей всего лишь каких-то неполных семь лет, обращается к Читателям:

— Ну что, готовы?

— Да, да!

— Не томи!

— Ну, погнали…

— …А ты Гоша, в Сочах бывал когда-нибудь?

— Какие-такие сочи-мочи? Ты у нас в Якутии не был. И никаких Сочей не надо. Природа-а — обалдеешь! — Два солдата сапёрного подразделения шли по Старопромысловскому шоссе Грозного во главе инженерно-разведывательной колонны. Сдвинув одну чашку наушников на висок, чтобы лучше слышать друг друга, миноискателями прощупывали каждый свою сторону обочины. — Слышь, Ляксей, на дембель ко мне поедешь? Такие места покажу, обалдеешь! Охота-а, рыбалка-а — обалдеешь! А Лена-а…

— А в Сочах девки-и — обалдеешь! — В тон Георгию вторит Алексей.

— Я те про нашу реку говорю…

— Оп-па!.. Стой-ка! — Внезапно перебивает Алексей своего товарища и оборачивается назад, — Товарищ старший лейтенант, впереди справа на полпервого двадцать пять коробка!

Командир делает знак рукой — колонна останавливается. Солдаты забегают за броню БТРа. По подозрительной картонной коробке, так же укрывшись за боевую машину, стреляет снайпер. Ничего не происходит. Сапёры, приняв все меры предосторожности, всё-таки проверяют содержимое, как-никак, а проходить-то мимо. Картонка оказалась пустая. Движение возобновляется.

Прерванный трёп родолжается:

— А что, как вы там, в тундре то живёте? Алмазы, небось, ногами пинаете?

— Да достали вы все уже с этой тундрой. — Привычно и беззлобно возмущается младший сержант. — Правду говорю — не верят, врать начинаю — как мамонта жарим, дык…

— Да ладно…

— Чего «ладно»? — Делая напор на звук звук «и», — «Цивилизация» хренова! Щас помну те каску!

— Да ладно, чего ты? Вот разошёлся… Ваш ОМОН вчера прилетел. У нас, в Ханкале ночевали. Кого-нибудь видел?

— Вернёмся — увижу. Да они, наверное, уже дальше уехали, на «сорок седьмой». — Гоша мельком глянул по сторонам, — А это что за улица?

— Трестовская.

— А что это значит?

— Да хрен его знает. Конторская, что ли?

— Ну и жара. Домой хочу. Знаешь, зимой у нас, когда солнце видно, так оно белое какое-то.

— Это как? — Алексей опять не удержался, — Десять месяцев — зима, а остальное — лето?

— Ну, в такое время — тоже жарко. — Георгий не захотел замечать древнего прикола, — Как здесь в конце августа. Только воздух сухой, легче как-то. А здесь тоже жить можно, пока что только один раз при выборе специальности ошибся. А так ничего, ходим — не бегаем, не потеем.

— И заметь, никто не подгоняет, а главное — не обгоняет.

— Уважа-ают. — Иронично соглашается Гоша.

Некоторое время угрюмо шли молча. Сзади, шевеля стволом крупнокалиберного пулемёта и громко дребезжа открытыми заслонками радиатора, бурчит ротный бэтр.

Алексей опять вспоминает первоначальную тему разговора:

— Слыхал, говорят в Шали у артиллеристов москаль один в сочи убёг с автоматом. Третий день ищут. Здесь, в городе искали. Наших подымали.

— Кто такой?

— Да ты знаешь — Антипин. Сам по себе какой-то. Ни с кем не разговаривает, и ваще… Ну, «Чмырь» такой…

Страшный разрыв фугаса не дал закончить фразу. Все бойцы, находящиеся в колонне, увидели как от внезапно поднявшегося огненного фонтана, внезапно возникшего слева от дороги, безвольными невесомыми манекенами, окутанные огнём и чёрным дымом, высоко подлетев, отлетели два тела солдат-сапёров. Ощутимо дрогнула, стряхнув пыль с травы, земля. Со стороны одиноко стоящего разрушенного здания, метрах в ста от шоссе, прозвучала длинная пулемётная очередь. Завязался бой…

«Чмырь» — Дмитрий Антипин, солдат срочной службы, призванный из матушки-Москвы, сутки обитал в развалах пригорода Грозного, питаясь яблоками которые, не утруждаясь, находил в давно заброшенных одичавших садах.

Не забывая тщательно записывать каждый свой шаг в заветный блокнот, подаренный заботливой мамой на проводах в военкомате, спрятал автомат с подсумком в каком-то неприметном подвале, и на перекладных товарняках добрался, несмотря на длительные стоянки, буквально за неполные сутки, до столицы Ингушетии — Назрани.

Поражаясь своей крайней удачливости, намеревался было уже пойти искать нефтяной состав, отправляющийся в Осетию, в Моздок. Чтобы там, уже в мирной обстановке отдышаться и найти выходы на Москву. Как вдруг, совершенно незаметно для себя, оказался притёртым к бетонному ограждению станции и в плотном окружении молчаливых и злых бородатых не то чеченцев, не то ингушей. А может и то и другое.

Минуту или две стояли в полном молчании. Бородатые — совершенно хладнокровно, Дима же наоборот. Совсем наоборот, — замешательство трансформировалось в душевную панику. Он уже прекратил бестолково озираться по сторонам, будто мамку потерял и стоял неподвижно как в гипнотическом трансе.

Перед внутренним взором, в доли секунды, прокрутилась вся киноплёнка его короткой жизни. Даже всплыл, казалось бы и невозможный для человеческой памяти, образ его нежной мамы, держащей на своих любящих руках намокший свёрточек с самим Димочкой, с соской во рту и лупящий на неё, вызывающие умиление, удивлённые глазки.

Затем, как в скоростном диафильме, пошли фотки со сценами из сопливого детства, юности и первая наивная девочка-провинциалка.

Вспомнилась строгая толстая капитанша с лицом профессиональной садистки, прибывшая из Ханкалы, которая однажды проводила в роте трёхчасовую воспитательную работу с личным составом. Вся работа представляла собой коллективный просмотр трофейной видеокассеты, где точно такие же бородатые бандиты хладнокровно или расстреливали или, весело смакуя процесс, в режиме жуткого конвейера, профессионально отрезали безропотным пленным солдатам и офицерам головы. После чего тела молоденьких солдат ещё долго дёргались в конвульсиях.

На этом месте плёнка оборвалась.

«А может это и есть те самые звери?» — С трепетом в области солнечного сплетения подумал Дима, — «Лица то — один к одному… Господи, Господи, Господи…».

Дальше последовали движения. Один враг, с пугающим спокойствием, обшарил все Димины карманы, — из солдатской груди непроизвольно вытиснулось какое-то подобие тихого щенячьего поскуливания. Будто сама Смерть прошлась по телу холодными костистыми руками.

Бородач выудил пачку писем, военный билет, деньги и блокнот с авторучкой. Толпа стала о чём-то долго и эмоционально толковать. Причём разговоры разговаривали одновременно все разом, без исключения. Антипин, хоть и был крайне напуган, но проявил наблюдательность — его между собою явно делили две группы человек по шесть-восемь каждая.

Тот же бородатый, с глазами навыкат, опять отвлёкся от интересной беседы:

— Эй ты, чмырь, как зовут?

— Чмырь… э-э… — Потряс головой, — Дима!

— Ботинки снимай! — И снова увлёкся пересудами.

Неподалёку, возле вонючей мусорной кучи, что-то не поделив между собою, вяло дрались две тощие вороны.

Пока Дима развязывал трясущимися руками неподдающиеся длинные обувные шнурки, возле ватаги абреков затормозила пропылённая машина «ГАЗ-66» с плотно закутанным, местами прогнившим, брезентом кузовом и насквозь проржавевшими крыльями. Из кабины выглянуло улыбчивое лицо, тоже кавказской национальности, с ярко выраженными печальными глазами и сигареткой в зубах:

— Салям уалейкюм!

— Салям, Джамал! Откуда едешь, из Дарго?

— Нет, отсюда в Ханкалу, товар набрал.

Дальше разговор пошёл опять на местных наречиях. Причём вся банда тыкала в солдата пальцами и нервничала, а Джамал совершенно спокойно их выслушивал, временами вставляя какие-то фразы и при этом не забывая улыбаться. В незнакомой речи явственно звучали бывшие на слуху авторитетные имена: Джамбеков Махмад, Хошмутдин, Муса Ахмадов, Ризван, Калашников.

Через некоторое время все угомонились. Галдёж прекратился. Джамал на секунду исчез на заднем плане в своей просторной кабине и высунул в раскрытое окно автомат Калашникова и толстую пачку денег. Один из бандитов всё это принял — у Димы ёкнула миокарда и стало совсем плохо. Абрек повесил автомат на плечо — Димино сердце несколько унялось.

Водителю передали письма, военбилет и блокнот. Деньги с ботинками «забыли». Чмырь стал догадываться что, не отходя от железнодорожной кассы, две группировки приняли компромиссное решение и произошёл натуральный обмен. И его движение по жизни опять круто меняет направление. Успокаивало только то, что сам он на неопределённое время остаётся живым.

Джамал крикнул солдату:

— Эй, ты, садись! Быстрее давай! — Большим пальцем правой руки указал внутрь своей кабины.

Банда расступилась, Антипин покорно и обречённо прошёл сквозь толпу, кто-то из последних подставил ногу, — Дима чуть не упал, все заржали. Вобрав голову в плечи, сел в машину. Ещё не захлопнулась пассажирская дверь, а Джамал уже рванул по газам.

Напуганные шумом двигателя и визгом лысых колёс вороны, с громким карканьем, разлетелись в разные стороны.

До выезда из города молчали, Джамал рулил и тоскливо мычал какую-то мелодию, от которой у Чмыря почему-то ещё больше затряслись поджилки. Новый хозяин закурил, с шиком пустил тонюсенькую струйку дыма и произнёс:

— Самого то как звать?

— Рядовой Антипин… Дима.

— Рассказывай, Дима Антипин.

— Дядя Джамал, а что со мной будет?

— Всё нормально с тобой будет. Повезло тебе. Там, в Ханкале, я должен одному. Обменяю тебя за долги. Бизнес есть бизнес, — Глядя на дорогу, говорит чеченец и повторяет, — Рассказывай.

Рядовому Антипину стало интересно, в чём же ему повезло. Вроде бы в Назрани фортуна повернулась к нему совершенно неприличным местом:

— А что со мной было бы?

— Убили бы, да и всё. А может рабом бы стал. — Хлебнул из фляги, сморщился, — А может, завербовали бы, — Прикурил, закурил, — А может продали бы… Да мало ли что… — На крутом повороте, не притормаживая, переключил передачу, — У нас говорят «С добрым спутником и дорога короче». Рассказывай.

Чмырь не стал дальше раздражать «спасителя» своими, переполнявшими душу, вопросами.

Дорога долгая. Изредка абрек прикладывается к солдатской фляжке, судя по реакции мышц лица наполненной отнюдь не водой. На блокпостах чеченец предъявляет либо документы, либо суёт землякам деньги. Федералы изредка тщательно проверяют содержимое кузова.

На заросшего щетиной дезертира, в грязной и засаленной солдатской одежде без шевронов и знаков различия, никто не обращает никакого внимания. Мало ли кого везёт водитель. Подобных щетинистых, голубоглазых и блондинистых чеченцев, кругом хоть пруд пруди. В постовые регистрационные журналы просто вписывают Ф.И.О., водителя, марку и госномер машины, количество людей.

Дима, поначалу неохотно затем, войдя в раж, ну надо же хоть кому-нибудь высказаться, облегчить душу, тем более что чеченец явно вызывает некоторую долю симпатии и доверия, начинает исповедь.

До двадцати пяти лет Антипин Дмитрий Альбертович, как-то с помощью своей пробивной матушки, умудрялся откосить от службы в армии. Но настали трудные времена, как для семьи, так и для страны и нужные люди уже не в состоянии были чем-то помочь. Так Дима и «попал». Попал после артиллерийской учебки в Хабаровске в Чечню. В Шали.

Больше всего Антипину не нравилось, как девятнадцатилетние командиры-сержанты понукают взрослого, уже двадцатишестилетнего «дядю», хотя, надо признать, ожидаемой дедовщины в подразделении и не было. Приходилось не по вкусу таскать стокилограммовые заряды для системы «Град». Совершенно отсутствовало желание кого-нибудь убивать. Пусть даже кого-то и невидимого, находящегося за тридцать-сорок километров от ненавистной БМ-21. Как и всякому нормальному человеку не хотелось быть убитым от вражеской пули, или от своего же страшного ракетного заряда.

В общем — совершенно нормальные для нормального человека хотелки. Но в этом ненормальном обществе Дима, кажется, уже и сам стал ненормальным. Ненормальные команды ненормальных командиров. Раздражает общество ненормальных тупых сержантов и безбашенных солдат. Выводит из себя вся эта ненормальная обстановка. В конце концов, хочется бабу и белый унитаз с джакузей.

Дима с первых же дней появления в подразделении совершенно замкнулся, не имел друзей. Общался только со своим блокнотом и с мамой в письмах, где жаловался на армейские порядки и жисть.

Решение дать дёру до дома, Антипин принял на прошлой неделе, когда один из снарядов, при обстреле какого-то неизвестного объекта, обзываемого цифрами, градусами и буквами, был, натурально, просто выплюнут системой.

«Градина», весом в центнер, полежала на земле на расстоянии трёх метров от машины, где-то две секунды недовольно поворчала и, обдав кабину боевой машины жаром, гигантской стрелой взлетела, самостоятельно взяв курс на неизвестность. Опять же наплевав падающими искрами на заданные обслуживающим персоналом цифры и градусы. Всем почему-то стало очень смешно, а Дима же чуть в штаны не наклал. Ну, разве это нормально?

Позже страху нагнал и случай с погибшими миномётчиками, которые, не дождавшись вылета первой, загнали в жерло орудия вторую мину.

В итоге на днях, находясь со своим взводом на хозработах в Ханкалинском вогоёпе, набравшись храбрости, он незаметно «рванул когти», прихватив с собой автомат. Кстати, оружие хорошо законсервировал и спрятал там-то и там-то.

Несмотря на то, что вся территория подразделений обложена разнопородными минами он, всё-таки, рискуя жизнью, прошёл задами через минные поля. А сейчас же чувствует, что в жестокий бюрократический военный центр всея Чечни пройдёт обратно, но уже через главные ворота. Так как к этим воротам и пёстрому шлагбауму они уже собственно и приближаются. В черепную коробку испуганным воробьём залетела и затрепыхалась где-то слышанная мысль — «широки врата и пространен путь, ведущие в погибель».

Джамал, прищурившись, вгляделся на копошение машин и людей возле шлагбаума:

— Якуты приехали что ли?

Определить регион несложно, — какие-то беспечные и весёлые парни совершали фотосессию возле своего отрядного флага. Похоже, строили композицию «взятие Ханкалы».

Чеченец немножко подумал о том, что рассказал его пленник и добавил не то шутя, не то серьёзно, а может и с иронией, не поймёшь:

— А что, как-то Дарго бомбили весной, так мне кукурузное поле пахать не надо было. Лопатой только подровнял местами и всё.

Дима промолчал, но украдкой всё же посмотрел на хозяина положения как на ненормального.

Не доехав до ворот метров пятнадцать-двадцать, водитель затормозил и открыв дверь, стал по правилам дожидаться на обочине когда к нему подойдет кто-нибудь из охраны. Рядом, на поле, прекратил бурчать спустившийся вертолёт МИ-8 с эмблемой ВВ МВД на борту.

Возня у шлагбаума прекратилась, колонна машин, потревожив дорожную знойную пыль и тишину, в сопровождении БМП двинулась. Дезертир машинально посмотрел на проплывающие мимо лица — «Ну ни хрена-cсе рожи». Возле вертолёта началась суета по погрузке-разгрузке каких то спецов и ящиков. Ветерок донёс матерную ругань и смех.

К машине подошёл сотрудник охраны КПП с автоматом. Не доходя метров трёх-четырёх, приказал:

— Выйти из машины!

Водитель с солдатом вышли, встали перед капотом.

— Чего хотел?

— Здравствуй, уважаемый! Позвони Самому, скажи Джамал товар привёз, — Ласково положил руку на Димино плечо, — И долги ему отдать надо. Он уже ждать должен. — Вытаскивает из старого замутнённого целлофанового пакета какую-то бумажку, отдаёт охраннику, — Посмотри накладную, тут всё написано — от кого, кому, куда.

У солдата тоскливо сжалось сердце. Сутки сочей — самоволка, трое суток — дезертирство. Из бандитского плена чудом ушёл, впереди маячит безжалостный дисциплинарный батальон. И что в результате из всего этого хорошо, а что плохо — непонятно. Голова, под раскалённым солнцем, совершенно отказывалась что-либо соображать.

Загруженный под завязку МИ-8, запустив двигатели, коротко разогнался и, высоко задрав хвост, чуть не роя землю фюзеляжем, поднялся в воздух.

Далее следует цепочка трагических событий.

Со стороны Грозного, в левую бочину вертушки, влетает самонаводящийся реактивный снаряд, насквозь пробивает мягкий металл корпуса и, вытянув за собой из машины длинную струю горящего керосина, разрывается недалеко от корпуса. Полностью объятый горящим топливом он, с высоты двадцати пяти метров, рушится на землю. Оторвавшийся хвостовой винт, гигантским бумерангом описав широкую дугу, падает на одно из минных полей. Догорающий борт разрывают на куски лопающиеся боеприпасы. Запахло горящим тротилом.

От отстойника, где скопились люди, ожидающие своей очереди на вылет, через запасные ворота, с воем сирен, выезжают пожарные машины и санитарка. Ханкала в очередной раз мрачно подтвердила своё историческое название.

Соблюдающий полный нейтралитет Джамал, с вырученными деньгами от продажи заказанного товара и с «совершенно случайно» найденным автоматом рядового Антипина, уезжает домой, в Веденский район. Что его ждёт впереди, никто не знает.

Рядового Антипина Д.А. допрашивают разного рода особисты и следователи военной прокуратуры, между делом получая презрительные издёвки от молодых солдат-сослуживцев.

Действительно, дело приобрело неприятный душок военного суда и дисбата. В итоге Дима, безнадежно запутавшись в дебрях своей молодой души, кончает жизнь самоубийством, вешаясь в ротной каптёрке на собственном поясном ремне.

Глеб прилетел на вертушке из Ханкалы. Весь голодный и поэтому злой.

Раздвинув шторки-створки, вошёл в палатку, сняв с плеча вещмешок, огляделся. Всё вроде бы как всегда и, на первый взгляд, всё вроде бы нормально.

— О, Глебун приехал!

Но что-то не так, что-то неправильно. Какое-то нездоровое бельмо выделяется на общем, насквозь пропитанном ароматом гниющей палатки, фоне. И это настораживает.

— Здравствуйте, товарищи!

Оваций не последовало, но все здороваются. Некоторые даже пообнимались в традиционном приветствии. Ваня Нечисть загнулся при этом вопросительным знаком, а Глеб, сам немалый ростом, привстал на цыпочки, изобразив знак восклицательный.

— С приездом, Глеба! — Пару раз похлопал по спине. — Как дела?

Не поскупился, в ответ хлопнул трижды:

— Прекрасно, Ваня!

После того, как все потёрлись носами, прибывший замечает, что на соседней, рядом с его, кровати, лежит «джентльмен». Натуральный, классический, киношный, крайне авантажный и явно, судя по поглаживанию ладонью правой руки в районе пупа, совершенно живой и материальный джентльмен.

В белоснежном смокинге, в белых пижонских остроносых туфлях, голова по самый подбородок прикрыта широкополой, белого же цвета, шляпой, из-под неё виднеется фиолетового цвета галстук-бабочка. Со спинки кровати широкой молочной струёй живописно свисает кашне.

На этого «джентльмена» абсолютно никто не обращает внимания. Будто его и не существует. А раз его видит только тот, кто его видит, то по этой причине у бедного Глеба возникают кое-какие подозрения относительно своего душевного состояния.

Глеб с шумом подходит к своей койке и, специально издавая грохот, бросает на пол вещмешок.

Джентльмен не исчезает.

Как бы ненароком лязгает об спинку лежака джентльмена автоматом.

К ужасу прибывшего джентльмен элегантно приподнимает шляпу:

— О, Порфирич, здорово! Когда прилетел?

У Глеба отлегло от сердца:

— Ты это… Денис, чего людей то пугаешь? Вырядился, понимаешь, как чучело.

— Не понял?

— Ну, это, — Глеб тыкает в Дениса пальцем, — Это что?

— А, это? Понял, — Осматривает свою персону, — Да в Моздоке прибарахлился. Дай, думаю, примерю.

— А что, я пропустил что-то важное, летали туда?

— Ага, победили там всех, вчера вернулись. — Принимает сидячее положение, свесил руки с колен, — А у тебя как?

— Представляешь, мой юный друг, со связистами договорился домой, на халяву, звякнуть, — Снимая ботинки, подаёт, на его взгляд самую ценную информацию Глеб, — Подхожу к телефону, а номер то домашний из башки и вылетел. — Поднимает с пола свой пропылённый вещмешок, вручает Денису, — Подержи-ка, — Разводит руки в стороны и слегка наклоняется, — Первую цифирь помню и всё. — Забирает свою торбу, вешает на проволочный крючок, — Вспоминал-вспоминал, плюнул да сюда ушёл. — Снимает с себя, измазанную грязью, разгрузку, пытается всучить Денису.

Но Денис опережает указательным пальцем:

— Сюда положи.

— Блокнот, паровоз-тудыть, здесь оставил. — Озирается, будто ищет что-то, ложит жилет на кровать. — В Ханкале слухи ходят, что вы у какой-то Симочки мебель покрушили.

— Наглая ложь! — На всякий случай возмущается Денис, — Грязные инсинуации! Там никакой бабы не было! — И с интересом, — А кто такая Симочка?

— Ну, значит сомовцы наши… Дезинформация, однако.

В дверном проёме возникает светлая голова Гриши Белко:

— Порфирич, Глебана мать! Ты ужинать-то будешь?

— Естессн-на!

Изображение исчезает, но звук остаётся:

— Давай пошустрей, ты последний остался!

Глеб вдогонку:

— А поцелуйчик? — Не дождавшись ответа, жалуется Денису, разводя руками, — Ни здрасьте тебе, ни до свидания… — Увидел на тумбочке незнакомую книжонку — «Андрей Брэм. РАССКАЗЫ»:

— А это откуда?

— Да тоже в Моздоке, последний экземпляр достался. — И довольный, — Я первый читаю.

Глеб с видимой завистью тусанул страницы:

— Слушай, Денис, а кто такой Брэм?

Денис от удивления даже зывыкал:

— Я поражаюсь Вашему невежеству, — Нормальный мужик, наш человек. — Ревниво забирает книжку, — Да ты его знаешь, потомок Моисея.

— Зигмундыч, что-ли, Андрюшка? — Вздыхает, — Ох, умаялся что-то я сегодня, паровоз-тудыть, пойду, порубаю.

Дело происходило во время второй чеченской кампании, слякотной осенью, на «Юго-Западном фронте».

После сезона затяжных ливневых дождей, полностью смывших невесть откуда взявшийся в группировке хлам куда-то вниз по склонам и откосам гор, наступили погожие солнечные деньки.

Блики небесного светила, наконец-то пробившиеся сквозь разодранные в лохмотья хмурые и недовольные тучи, проникая в раскрытые окна ротных палаток и весело отражаясь в… Однако речь не об этом.

Но как написано! Пожалуй, пусть остаётся.

Фронт. При этом слове вспоминается Великая История — Сталинград, Курская дуга, маршал Жуков, киноэпопея «Освобождение».

Но в данном случае фронт — это конечно громко сказано. Но сказано теневым правительством ЧРИ. Каждый «фронт» состоит из нескольких бандгрупп. Каждая БГ состоит примерно от пяти до нескольких десятков членов. Соответственно фронт доходит численностью от десятков до сотен бандитов.

Независимо от количественного состава, даже один член БГ является страшной уничтожающей силой. Поэтому каждый ликвидированный или обезвреженный бандит — это десятки, если не сотни спасённых человеческих жизней. Речь идёт даже не о военных, а о гражданских людях. В этом смысле бандиты выбрали «правильный» термин.

Внешне весь Северный Кавказ действительно напоминает фронт. Укреплённые блокпосты, разрушенные не то что дома или кварталы, а целые города, вырытые и давно заброшенные в полях и горах окопы, разгромленная военная техника. Военные комендатуры и Мобильные отряды, превращённые в крепости. Толпы вооружённых до зубов людей одетых в камуфляж, непонятного рода войск и неопределяемой принадлежности, то есть сразу и не доходит, то ли это хорошие парни, то ли — плохие.

Со стороны посмотреть, например, где-нибудь на площади в перевалочном Кизляре, — осторожно продвигается не то стог сена, не то огромная копна сухих листьев, с торчащими из неё оружейными стволами. Выясняется, это Белгородские сомовцы всем гуртом на почту пошли.

К Юго-Западному фронту Кавказского эмирата относятся: Сунженский; Урус-Мартановский; Ачхой-Мартановский; Итум-Калинский; Шаройский и Шатойский районы Чеченской Республики.

Северный фронт — Наурский, Надтеречный и Шелковской.

Центральный фронт — непосредственно в столице — в Грозном.

Восточный фронт Кавказского эмирата — Шалинский, Курчалоевский, Ножай-Юртовский и Веденский.

К Дагестанскому фронту относится Республика Дагестан.

Кавказский фронт — Кабардино-Балкария, Ингушетия.

При фронтах имеются эмиры, идеологи, генералы.

Военное руководство подчиняется амиру «исламского государства Кавказский Эмират», который имеет службу безопасности и институт валиев (правителей) вилайятов Кавказского Эмирата.

Как и в любой другой серьёзной организации имеются представители по европейским странам, Турции и ближневосточным странам.

Военное руководство, подчинённое также амиру, состоит из военных амиров, бригадных генералов, начальника штаба, наибов (слово не ругательное. Прим., Хошмутдина), заместителей военного амира.

Руководство Чеченской Республики Ичкерия (ЧРИ) вкратце представлено ниже. Во избежание международного скандала все имена, понимайте, как хотите, опущены.

Президент ЧРИ амир ГКО. Администрация и аппарат президента ЧРИ.

Судебная власть состоит из шариатского суда ЧРИ.

Законодательная власть — парламент ЧРИ.

Министерства: министр внутренних дел ЧРИ; министр финансов; министр иностранных дел; министр обороны ЧРИ; министр культуры, образования и науки ЧРИ; министр социальной защиты ЧРИ; министр информации печати и связи ЧРИ. Государственный министр по урегулированию российско — чеченского конфликта (!) и министр здравоохранения ЧРИ.

Службы и департаменты: департамент спорта ЧРИ, директор антитеррористического центра, председатель государственного комитета телевидения и радиовещания (ГТРК) ЧРИ.

Представительство ЧРИ за рубежом: уполномоченный ЧРИ по преступлениям геноцида российского великодержавного шовинизма против народов Кавказа.

Имеют место быть зарубежные правительственные и государственные структуры ЧРИ — почётные консулы и представители ЧРИ в зарубежных и западных странах.

Должность Главного Брандмейстера, за неимением постоянного пункта дислокации, пока никем не занята. Но возможно её и не существует.

Впечатляет? То-то же!

Но отсутствие Пегаса совершенно не даёт нам повода, чтобы о нём не рассказать. Попробую сделать это без помощи Музы, может что и получится.

А не назвать ли главу «Автомат и перо»?.. Шибко выспренно, пожалуй, и так сойдёт.

Началось всё с того самого дня когда омоновцы «вовремя подоспели».

Смеркалось.

Без этого «смеркалось» — никак нельзя. Почему? Об этом ниже.

Итак, смеркалось. Саша Кукушкин вскипятил чайник, и вышел на «улицу» с чашечкой роскошного чая. И вот сидит он на резной лавочке и, любуясь гаммой заката, между делом «производя рекогносцировку», сочиняет стишки, до которых был он величайшим охотником.

Кто-то осторожно прикасается к его плечу, но батыр и бровью не ведёт, — что ты, гордый ведь, — спецна-азовец. Неизвестный опять дотрагивается. Витязь нехотя оборачивается и… о, ужас! Лицо утыкается в какую-то жуткую, покрытую чёрной шерстью, огромную продолговатую морду с неестественно длинными ушами и с жутким бельмом на правом глазу. В кошмарных снах в этом месте обычно призывают на помощь светлые силы.

Вот! Если бы не смеркалось он бы, наверное, так не испугался.

Оба субъекта инцидента одновременно с истошным криком и рёвом отскакивают друг от друга на четыре метра. Бронежилет вполне оправдал своё название, поэтому Саша не ошпарился, а его мужественное сердце осталось на месте. Из блока выбегают все кто ещё в состоянии держать в руках оружие и подозрительно смотрят на Сашино лицо и до смерти напуганного плешивого осла:

— Что здесь п-оисходит, ёпти?

— Выкладывай без утайки, маньяк!

— …Паровоз-тудыть!

— Вот сволочь, страху то нагнал! — С выражением произносит боец, — Как его собаки пропустили?

Судя по всему собаки, которые едва завидев на горизонте поселковых ишаков, обычно впадают в истерику, эту тварь, которую поначалу так и назвали — Сволочь, почему-то приняли всей своей пёсьей душой.

Первым делом животное накормили всем, что было на столе, а также из запасов. Ему вероятно ассортимент, как и всем прочим, понравился, и он выразил непоколебимое ослиное желание жить на блоке. Обитатели посёлка на него виды не имели, и отсюда был сделан вывод, что скотина прибыла из-за границы, а уйти обратно, по причине обилия шакалов и волков, не может.

Чтобы ишак не ел свой хлеб задарма его стали приучать к полезному труду. Вешали на крепкий костистый хребет две тридцатилитровые фляги и ходили с ним на родник, находящийся в двухстах метрах от поста. Однако через неделю, одноглазый, едва завидев пустые баклаги, стал исчезать. Но также исчезал со стола и из запасов весь хлеб.

После того как сгинул компот из свежих фруктов, пришлось сварганить на вход в блок деревянную дверь. Но когда в пределах видимости не было ёмкостей для воды, Сволочь околачивался возле этой двери, специально гадил и мешал всем нормально жить. Чистоплотные собаки дело не спасали. Вероятно этот осёл стал для них каким-то авторитетом, потому-как они его повсюду по собачьи преданно сопровождали и охраняли, даже у двери.

Сволочь, на более приличные клички — Вор, Попрошайка, Дармоед и Тунеядец, совершенно не откликался. Но, после того как, лирически настроенный Саша обратился к нему как к Пегасу, омоновец стал его лучшим другом и как преданный пёс ни на шаг от него не отходил. Вероятно, красивое слово Пегас очень походило на бывшее ослиное имя или же ассоциировалось у него с чем-то очень приятным.

Через месяц собака-девочка ощенилась, но скрупулезно просчитав время, бойцы пришли к выводу, что шаловливый осёл здесь совершенно не причём. Ещё через месяц Саша стал себя чувствовать несколько стеснённым в движениях из-за того что его повсюду преследовал верный Пегас, того, в свою очередь, охраняют собаки и под ногами у всех, распихивая друг друга, хаотично и бестолково суматошатся семь глупых щенков.

Можно представить, что происходило возле новенькой двери, когда Саша прятался от всех этих проблем. На неоднократные требования прекратить безобразие а также на замечания упрямый Сволочь никак не реагировал и должных выводов для себя не делал. Ну — осёл, что с него взять. Одним словом — млекопитающее.

А вот привязать животину к какому-нибудь столбу у всех воинов то ли рука не поднималась, то ли не было времени из-за постоянных уборок территории, а может просто… да мало ли чего не хватило. Да и выгнать Сашу вместе со всеми проблемами куда подальше, тоже нельзя, — шибко большой однако, хоть и дисциплинированный.

Та-ак, что-то Муза подозрительно долго задерживается… Да и Саша какой-то довольный и загадочный. Не отдалась ли ветреная Муза Кукушкину?

Так оно и есть. В конце концов, всех интересует конечный продукт в виде военно-ментовского произведения, а не какие-то скучные дебри в стиле латиноамериканских любовных взаимоотношений. Тем более что у молодого и беспечного автора совершенно атрофировано чувство ревности. Обычно его девочки друг к другу ревнуют. Безусловно, легкомысленная Муза давно приглядывалась к этому доброму амбалу — Александру Сергеевичу Кукушкину.

Владислав однажды напялил на ишака бронежилет, берет с кокардой, обмотал пулемётными лентами и стал его фотографировать для популярного иллюстрированного журнала «Проблемы коневодства Якутии»:

— Гавняйсь! Смигно! Внимание, Пегас…

Осёл мотает башкой:

— И-а! — И пытается сбросить головной убор.

Саша тут же декламирует нескладушку:

— Мой Пегас честь не отдаст, потому как педагог.

У Порфирьича чувство прекрасного тоже совершенно отсутствует. Как-то зимой ему на эту эмоцию трёхлетний сохатый наступил:

— Мой юный друг… гм-м… Я скажу вам не тая, не пойму я ничего!

— Как до утренней звезды мне ваше мненье…

Вот пропылил мимо блокпоста милицейский уазик, Саша в защитной панаме тут как тут:

— Быстрый как ветер, мощный как КРАЗ, мчится на б…ки ментовский УАЗ.

До старого и тормозного капитана опять не доходит:

— Паровоз-тудыть, куда он мчится?

— Тудыть.

— Как вам не стыдно, молодой челээк… А ещё в шля-япе…

А вот Влад оказался настоящим ценителем высокого слога и поразившись внезапно открывшимся дарованием, без какого-либо лукавства, даже ни разу не скартавил:

— Ну и Кукушкин, ёпти, ну и сукин сын! — И Порфирьичу с укоризной, — Как-то повышать надо свой культугный уговень… Совестно, совестно должно быть…

Много ли творчески одарённому человеку надо? Похвалят разок-другой, талант и просыпается. И вот пока Пегас и K°., ошиваются возле двери, А.С. Кукушкин, уединившись с Музой, творит в тишине блока нетленные творения. Да и время службы в наряде незаметнее проходит.

Наверное, Читатель уже догадался, что Муза есть лицо нематериальное, так сказать «мимолётное виденье». Но это навязчивое виденье преследовало Сашу до конца командировки.

Надо признать, однако, получалось у него очень даже неплохо:

Все в восторге:

— Дай переписать! — И прочее, — Домой накалякаю.

Саша скромно так:

— Да это набросок ещё. Недоработанный, тыкскызыть, сырой материал…

— Да ну, хегня какая! Зашибись! — В Подмосковье и в Якутию летят красивые послания.

Как только поэт начинал декламировать свои, несомненно, талантливые стихи на тему о военной романтике, любви к бойцу, о верно ждущей подруге, Порфирьич быстро куда-то линял. Не от того что он в жизни человек разочарованный. Совсем наоборот. Всё куда прозаичней, — какой нормальный человек может выдержать, когда в отряде одновременно со всех щелей и очень громко раздаются модные и, причём разные шлягеры на военную тематику.

Например, — в левое ухо мажором долбит магнитофон: «Комбат батяня, батяня комбат…», в правое, минором, музыкальный центр: «Давай за нас…», спереди на гитаре татуированный накачанный шатен: «Апганистан-на, кара тюльпан-на…», сзади на балалайке высокий блондин: «Тогус кырам сюрех, тохто, тытыма…». Причём в обязательном порядке кто-нибудь заведёт: «Владимирский централ, ветер северный…». И так — каждый Божий день!

А Глеб Порфирьевич, все говорят, — совершенно нормальный мужик. А нормальному мужику, в таких случаях, тоже хочется взять в руки балалайку и разгромить всю эту дискотеку в «тудыть». Но в таком случае весь личный состав вооружился бы балалайками и…

Но, как правило, до крайностей не доходит. Для сохранения баланса и равновесия в обществе нормальные пацаны, чтобы не слышать всю эту какофонию, затыкают свои уши наушниками аудиоплеера… Прошу прощения, опять от темы отошёл.

Да, несомненно, Саша обладал и обладает огромным даром. Потому как по прошествии некоторого времени в периодической печати города Хабаровска стали появляться поэтические этюды за подписью — А.С. Кушкин. Имеется подозрение что это и есть тот самый подольский омоновец Кукушкин.

— …Да не нервничай ты так, Лёша, успокойся!

— Да я спокоен. — Действительно, совершенно спокойно отвечает Лёша.

Васюков не верит:

— Вот заладил «Спокоен-спокоен!». Ну я же вижу, что-то с тобой происходит, что, не так?

— Да всё нормально, Серёга! — Лёша Выключатель сидит, не шелохнётся. Держит автомат меж колен за ствол.

Машина едет по ухабистой пыльной дороге в какую-то дыру, на операцию по задержанию особо опасных. Время — только рассвело, плотный туман, присущий для здешних мест, ещё не рассеялся.

Серёжа выщёлкивает в раскрытое окошко недокуренную сигарету, нервно достаёт и прикуривает следующую:

— Нет, Лёша, — Часто затягивается, пряча сигарету в кулак, — «чмок-пых-пых», — С тобой явно что-то происходит.

В группе раздаются недовольные голоса толком ещё не проснувшихся людей:

— Что к человеку пристал!

— Может у него что личное!

— Прекращай курить!..

— …Паровоз тудыть!..

Совершенно невозмутимо Лёша всё-таки вставляет:

— Да нормально всё, братцы! — И продолжает сохранять индейское молчание.

Серёжа места себе не находит:

— Нет, что-то ты скрываешь, — Опять выбрасывает, прикуривает очередую, — Ты, Лёш, если что, в себе-то не держи, ещё на блоке я с утра заметил — «Пых-пых» — Что-то с тобой не так!

— Да нормально всё, Серёга, — И, как бы в сторону, — Вот пристал… — Даже глаза куда-то влево-вверх закатил и при этом цыкнул.

Порфирьичу абсолютно всё фиолетово, сонным голосом излагает:

— Сейчас бы чашечку ко-офэ…

От этой фразы в голове Васи Цветного щёлкает реле и срабатывает ассоциация с футболом:

— А вы, братцы, знаете, у Пеле детей не может быть!

Порфирьича эта свежая мысль заинтересовала:

— Это как? — И про кофе забыл.

— Да чтоб ему девки не предъявляли что ребёнок якобы от него, он пошёл к докторам и попросил сделать операцию, чтобы детей производить было невозможно.

— Зачем?

— Дык ить алименты то миллионные были бы.

— Ну, и?..

— Ну и через несколько лет женился сталбыть, а дитё произвести не может, не получается.

— И что?

— Он опять к докторам, — «Так, мол, и так, помогите, произвести не могу!», — А те ему, — «А вот, батенька, приплыли, теперь то уж ника-ак!»

Порфирьич опять:

— Ну, и что?

— Что-чмо!.. — Вася уже выказывает раздражение, — Ну и стал кофэ-э пачками производить, в натуре! Ты, Глеба, конечно парень фельдиперсовый, но до чего занудный!

— А-а… — До Глебушки вроде что-то дошло.

Без всякого перехода Васюков опять заладил:

— Нет, Лёша…

Водитель Макс, обычно по утрам тоже очень злой из-за хронического недосыпа, притормаживает и машину и Серёжу:

— Серёженька, заткнись, пжалста, подъезжаем! — Штабные из мобилы стоят, тоже нервничают — ждут. Будто торопятся куда. Тоже сигаретками попыхивают, с ноги на ногу переминаются. — Лёха, разговаривай, теперь можно!

В бронемашину, пригибаясь, энергично заходит высокий чин с портативной радиостанцией в руке, присаживается на свободное место:

— Здорово, ребятки!

От плещущей от него, во все стороны, энергии, все окончательно просыпаются. Следуют крепкие рукопожатия по кругу:

— Здравствуйте, Арслан Магомедович! Наши то опять итальянцам проиграли…

— Всю ночь не спал, какого хрена!? — Возмущается шеф, — Гнать их всех со сборной, оболтусов!

Вступление закончено, дальше всё строго по существу дела:

— Значтак, пятый подъезд, квартира пятьдесят пятая, пятый этаж и их пятеро, все — хохлы, особо опасные…

— Да нас уже на блоке в курс дела ввели…

— Вот и ладненько, — Командир мобильника даже присовокупляет на славянский манер, — Вот и добре… — И уже на выходе, — Ну, с Богом! — Оборачивается, — Да, Лёш, что это с тобой сегодня, да? Сам на себя не похож, случилось что?

Лёша из-под маски:

— Да с чего вы взяли то? Нормально всё…

— Да что-то ты нервный какой-то сегодня, сам на себя не похож говорю…

— Да я-то чё, да я ничё…

— Нервы в нашей работе — это главное. Вот я с тыщсот семидесятого в операх, и ничего, а ты вон, молодой какой… Да, кстати, окна выходят на ту сторону, так что обойдёте…

— Вот это ценная информация! — Лёша принимает решение, — Серёженьку на крышу напротив пошлём!

— Вот и ладненько, давайте, братцы, побыстрее только…

«Тук-тук!»

— Кто там?

— Свои! — Лёша взял наизготовку кувалду — приготовился бить по врезному замку двери.

— Свои?.. — Кувалда не понадобилась, дверь сама слегка приоткрывается.

Молодой парень, кавказец лет двадцати пяти, в костюме Адама, ложится в проёме двери. В широкой кровати, натягивая на себя цветастое лоскутное одеяло, от неожиданности и испуга визжит девушка в костюме Евы.

Группа выбегает из квартиры обратно на площадку. В покрасневших от смущения масках, быстро задвигают ноги парня в квартиру, пока тот не очухался, захлопывают дверь, смотрят на табличку, — «55»!

— Что за хрень?

— Сматываемся, ошибка, однако…

— Пущай Магомедыч расхлёбывает с земляками…

— Верное решение!

По рации Серёженька:

— Аккуратненько там…

Порфирьич:

— Да пшёл ты…

После семи минут бурного совещания на задних дворах, старый пёс оперативной работы Арслан Магомедович вопрошает:

— А там шкаф есть, да?

— Есть!

— Ну, остолопы, сколько времени то потеряли!

Лёша Выключатель шлёпает себя по лбу:

— Действительно!

«Тук-тук!»

Тот же голос с кавказским акцентом:

— Кто там, да?

Лёша опять принимает позу революционного молотобойца, изображённого на рублёвой монете двадцать четвёртого года выпуска:

— Свои!

Дверь вновь чуток приоткрывается.

— Да были тут уже свои, да!..

Картинка, действия и последующий диалог повторяются один к одному. Разве что для разнообразия, под девичий визг, в доли секунд происходит зачистка шкафов. Вместе с полками. Заодно и пространство под кроватью.

Пока парень не оклемался, группа, несолоно хлебавши, исчезает.

Арслан Магомедович уже не на шутку встревожен, уточняет детали и всё такое прочее. После чего ведёт разговор по рации:

— …Дом пять, квартира пятьдесят пятая…

— Пшшш…

— Да…

— Шшшш…

— Ну да, пятый дом, да…

— Пшшш… шшш…да…

Внезапно лицо приобретает багровый оттенок:

— Дробь пять, да?

— Шшшш…

Все переглядываются, — крутым сработавшимся спецам и без слов всё понятно.

Чтобы не добивать старого опытного оперативника, впавшего в ступор, Лёша командует:

— Ну, что встали, в машину быстро…

Операция прошла успешно, — дала о себе знать хорошая предварительная подготовка.

Мчится тяжёлый «Урал» по ухабистой дороге, стучат неисправные стойки, постанывает корпус.

— Всё скрипит — всё изменяется, — Филосовски изрекает Макс, чтобы оправдать свою спешность. Группа, жертвуя здоровьем машины, торопится обратно на блок. — И никуда от этого не деться!

Вася:

— Не-е, правильно Магомедыч говорит — гнать их всех надо!

Глеб:

— Однозначно! Макс, магазинчик будет, тормознёшь, кофе взять надо. Если и сегодня проиграют…

Вася:

— Я сегодня спать буду, ну их всех, на… в натуре!..

— Нет, Лёш, если ты и дальше так будешь нервничать, — Васюков теребит пустую сигаретную пачку, — Мы когда-нибудь встрянем в пренеприятнейшую ситуацию. — Швыряет смятую пачку в окошко, натягивает чехол на оптику своей любимой СВД, — У тебя точно всё в порядке?.. Ты на меня посмотри, нервы, — Сжал пальцы в укороченной перчатке в кулак, — Как стальной канат… У кого-нибудь курево есть?.. Макс, ты побыстрее не можешь? Через час футбол начинается… Как думаете, братцы, наши опять проиграют?..

Темы для разговоров, в свободное время, находятся самые разные — и о детишках, и о любимых жёнах, и о работе. Как говорится обо всем, что на небе, на земле и под водой.

Вот как это обычно происходит. Ветераны поймут, о чём здесь речь.

— Когда я служил в разведке по срочке, был ранен под Грозным в январе 1999-го. Денег заработать не успел. Говорят за ранение должны хорошее бабло заплатить.

— Паровоз тудыть…

— З-за Н-новый 1995 год в Г-грозном получил «к-кучу» д-денег, хватило только на б-банку пива и п-плеер кассетный. С-cпасибо родному г-государству!

— Бальзам и утешение на сердце.

— …Был такой прокуратор, Пилатом звали, Иисуса Христа судил…

— А вот, братцы, анекдот есть. Сидит, стало быть, дух, снайпер…

— Щё за такий анекдот? Сказывай, сказывай…

— Говорят, года три назад двое уральцев служили на Кавказе и за триста дней им задолжали «боевые». Солдаты решили добиваться выплаты денег через суд. Первый из них состоялся во Владикавказе. Решение было принято в пользу военнослужащих, однако исполнено не было. Этот факт уральцев рассердил, и они решили добиваться выплаты средств через Европейский суд по правам человека. И вот суд постановил выплатить им всю сумму боевых и по двадцать пять тысяч евро за моральный ущерб каждому. Таким образом, проволочки в исполнении решения национальных судов ведут к гораздо большим расходам казны, ежели граждане защищают свои права уже в международных инстанциях.

— Да, было это в газете.

— Влад, не делайте умное лицо, — вы же офицер!

— …Тогда Пилат взял Иисуса и велел бить Его…

— Сидит, значит, дух-снайпер, смотрит в оптику — две лычки, младший сержант. Заглядывает в расценки — сто баксов…

— Все деньги у государства хотите забрать? Да-а, братишки, тяжеловато будет. А вот вопрос — почему мне, участнику штурма Грозного 1 января 1995 года ничего не положено по закону, не в то время ваххабитов убивал?

— …Снимает. Смотрит — три лычки, сержант. Расценки — сто двадцать баксов, — снимает. Дальше смотрит — старшина…

— …И воины, сплетши венок из терна, возложили Ему на голову…

— У нас тоже случай был в прошлом году, здесь же, рядом стояли. Слякоть, пацаны болеть стали, сами знаете — из лекарств один активированный уголь. Попросили свободного поваренка вместо одного парнишки на посту постоять пока у того одежда просохнет. Так тот такую войну устроил! Весь батальон в ружье подняли, поваренка подранили, к утру вертушка пришла, его в Ханкалу увезли, мы направились с разведкой на то место, куда повар воевал, а там и пахать не надо. В итоге тот, просохший, чтоб от суда уйти, «самострел» пытается делать. Кипишь подымать не стали. Главкому звание должны были дать. Поваренок получил Героя и раньше срока был уволен. Вот-так вот, братки.

— …Смотрит — старшина. Заглядывает в расценки — двести баксов, снимает…

— Я с-свой о-орден только через пять лет п-получил, в п-прошлом году н-наградили. У меня с-слов н-н-нету.

— …Опять снимает. Глядит — две звёздочки, радостный такой, даже в расценки не смотрит…

— А мой когефан дембельнулся, ёпти, Вообще не смог сделать себе когочку участника боевых действий. В военкомате сказали, что сделали зап-ос в часть, а оттуда ответ, что он не п-инимал участия в БД. Хотя был в Чечне восемь месяцев и на каждое БЗ (боевое задание) выезжал. Ёпти! П-ишлось ему ехать в б-игаду, газбигаться. С деньгами конечно нае..! Как и всех. А он — тяжело контуженный.

— Контуженный — это когда чудом живой остался.

— Но живой.

— Стенка… Глухая стенка…

— …И одели Его в багряницу…

— …Ну, довольный такой. Снимает, смотрит в тарифный план — «Прапорщик, штраф — пять тысяч долларов»!..

— Да… проблемы были у всех! А самое невеселое было — когда наших пацанов при получении выплат…(вырезано цензурой)…, черти-финики (финансисты) бандитам сдавали!..

— А у меня жена в прошлом году ушла. А я здесь…

— Скогбим с тобою, бгатишка!

— В смысле — к другому ушла…

— Паровоз тудыть…

— …И послал он письмо в иностранный легион…

— …И говорили: радуйся, Царь Иудейский!..

— У моего другана тоже проблема была. Пытался подать в суд о выплате боевых, а его адвокат, когда начал разбираться, то получилось, что самих фактов участия не было! Доказательства что он участвовал, были, но это не заригестрировано в личном деле в Москве! Подавал запрос кое-куда и пришёл ответ, на…, что с его части сказали, что выплатили всё. Твари. Выплатили только полевые и всё. За..!

— Должны выплатить, дарагой…

— …И приходит ответ, — приглашают, люди нужны, обещают все европейские блага.

— И автоматически становится предателем Родины.

— Да это что! Вон Славик уже шестой месяц здесь, а ему телеграмма — «Срочно деньги тчк четвёртый месяц тчк»!

— …И били Его по ланитам…

— Забудь про «выплатить»…

— …Познакомывся, гарна дывчина, Эпидермис клычут.

— Дай-ка прочитаю… Ну и почерк!.. Да вроде — Земфира, написано…

— У моего друга четыре года в личном деле представления лежали «За отвагу» и «За боевое содружество»! Кадровичку спросили, почему не подаёт документы. Ответ: «Я забыла, а если сейчас подам, то меня в УВД ругать будут!»… А на то, что парень к пенсии добавку не получит ей глубоко и жидко — лишь бы не ругали! Он поехал в УВД напрямую — кадровичке неполное служебное вхерачили. А мне песочных, да юбилеек хватит. Дочка всё равно отцом гордится.

— А у м-меня д-две д-дочки…

— А у меня — три сына…

— Молодо зелено — вот у меня четыре разных дитяти, две внучки и ещё… погоди, посчитаю… два внука. А дед — дурак, с вами — дураками…

— …Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице…

— По боевым выяснялся три года. Дошёл до Самого. Приняли к рассмотрению. Через четыре месяца пришёл ответ, что в принятии дела отказано. Не подпадаем мы под два или три пункта конвенции. Заморочка ещё была с установлением самого факта участия. Все выписки, документы, даже объяснения командиров частей были предоставлены, на… Военный суд кивает, на… что это должен устанавливать гражданский суд, на… А гражданский говорит, что раз дело рассматривает военный суд, на… то пусть он и устанавливает. Так и не установили, на… А комбат закрыл себе месяц боевых и ведь получил, сука!

— …И все внучата по разным квартирам снимаются…

— …Был представлен на «За боевые заслуги». Замполит получил, я — нет. Делал запрос в Ханкалу — не нашли. Контрактникам медали не положены. Я ефрейтором — катался по бороде!

— Забудь… Ты что, первый такой? Здесь живу, здесь и помру…

— А у нас, братцы, тоже служил с роты один кренделек. Всю командировочку протопил печечку в офицерской столовой да бачки с легонца пидорил и ничего, уехал домой с медалью «За воинскую доблесть»!..

— А как приеду, — на шею кидается, и в рёв…

— …И сказал им Пилат: се, Человек!..

— Был у нас строевичёк — Костя Хманцурев. Сидел тихонько на бумажках. Был простым контрактником. Но время шло, стал Костя прапорщиком, а там и офицером стал, благо высшее образование позволяло, на… И расти начал бурно — лейтенант, старлей, капитан, не успевали к званиям привыкать, на… И орденок на Костю пришёл — МУЖЕСТВА, на… Правда, перед строем не вручали, Костя просто скромно его себе взял. Прошло время — там второй орденок, тоже замылить хотел, но просочилось. Сам командующий ему пальцем погрозил. Но вывернулся Костя. Мол, совершал он подвиги, просто это давно было, уж и не помнит никто. Естественно. Кто ж орден-то теперь заберёт. И боевые у товарища закрывались по полной программе. А больше там никому из живых да не раненых, орденов, за все годы существования не давали.

— Так что кому война, а кому…

— Вот так умеют люди жить.

— А ещё гнида эта деньги с солдат брала на… За всё — за справочку, за выписку. Ну, и т. д.

— А сейчас где-нибудь пионерам басни про свои геройские будни рассказывает, гнида…

— А п-по к-к-квартирам…

— Забудь «по квартирам», да? Ты кто? Опомнись, дарагой…

— У «них» тоже и дети, и внуки. Ты о «них» подумал? Эгоист.

— На меня тоже на орденок подавали — ни одной не пахнет пока. Был этим летом в России, запрос делал, ответ ещё не пришёл. Друган с первой чеченской только прошлой зимой получил, всё-таки дождался. Так что будем надеяться, что родина своих бойцов не забудет, а то вспоминают только когда обосрать, мол, мародёрщики или еще что похлеще.

— Я за своим орденом бегать не собираюсь! Пусть подавятся, ссуки!

— Нет, правильно, добиваться надо…

— …Впятером, в одной комнате…

— …Стенка… И ведь ни просвета…

— Удивил, да?..

— Так ведь не любовь — а пародия какая-то…

— А как же вы наплодили то?

— Через пародию! Иной раз на Сопку Любви ездили…

— Смотри-ка, сколько лет — а живой! Пуля-дура стороной обходит!

— Нас, разведчиков, представили к наградам. Прошло три года и я узнал от своих пацанов, что все наши награды переделаны и получены офицерами! Вот так, братцы, бывает!

— Пуля-дура сейчас отливается… Такое время, может и здесь найти, может и дома.

— А д-дет-с-сад…

— Детсад с боями брали, то они занимают, то — мы. Сколько полегло с обеих сторон, на хрена это нужно?..

— В д-детс-сад устроить н-не могу…

— …Ещё в декабре отправили меморандум, в ответ пришла бумаженция что зарегистрировали и тишина, только мертвые вдоль дороги с косами стоят. Такое ощущение, что и там могут кинуть.

— По ходу на нас всем наплевать с высочайшей колокольни.

— Как? Закон о ветеранах еще не отменяли, на…

— …Стенка…

— Бесполезные занятия и понятия гражданских на крайнем суде. Я просто понял настрой судьи, и как она, ухмыляясь, говорила о том, что мы ездили туда охранять общественный порядок, и отсиживались в тёплых гостиничных номерах в то время когда они работали. Так что-то не вижу смысла в нашем разглагольстве по вышеуказанному факту, Давайте лучше приколы вспомним…

— …То ж они — люды, чоловики…

— Смерть тыловым… педаль Гоге!!!

— Это кто там скрыпнул!?

— Ой, Гоги, извини, брат…

— …А самая младшая — сла-адкая такая…

— …А-ха-ха!

— …А Петька — Чапаю…

— …Крысы тыловые всегда грели руки набивая карманы за счет тех, кто там! В 89-ом вывод войск из Афгана — более сотни тысяч пацанов не получили свои «кровные» чеки. Суки обменяли один к одному деревяшками, которых еле хватило на дорогу да на скромный подарок матери.

— Согласен — люди уже на пределе…

— Паровоз тудыть…

— Когда же увидели Его первосвященники и служители…

— …«Папу-усик», — говорит. Слядкий такой…

— Педа… нехорошие люди, говорит, кругом, самое обидное, что этих пе… людей выбирает большинство — либо по своей тупости, либо, как на последних выборах в Чечне, — под дулом автомата…

— Слющай, этим людям на людей… Да?

— …То закричали: распни, распни Его!..

— Ничого, хлопци, 17-й не за горами…

— …Ну, Керенский Вождю и заливает…

— Володя, согласен с тобой, пойдем до последнего…

— …Распни Его! Пилат говорит им…

— …А он отвечает…

— К сожалению, наше государство привыкло нас нае…, вот такое бля государство, и судиться с ним бесполезно, дороже станет.

— …Знаю одного, квартиру отсудил…

— …Не должны люди по человечески жить? Это же работа наша…

— …Глухая стенка…

— …Возьмите Его вы и распните, ибо я не нахожу в нём вины.

— …Приказы выполняем, за что же нас так?..

— Лично я завязал с этим делом после первого же заседания суда. Никого не хочу обидеть, но меня эта ситуация унижает…

В тот день, когда стало известно, что террористы взорвали Моздокский военный госпиталь и при этом имелось очень много жертв, все бойцы были жёстко потрясены этим очередным зверством нелюдей и само собой разговоры стали крутиться вокруг этой темы.

Выезжая из Моздокского военного аэродрома, с дороги на станицу Луковская этот госпиталь был виден издалека. А некоторые в нём и ранения залечивали.

Владислав Сылларов там когда-то валялся, рассказал забавный случай:

— …Ну, п-оопегиговали следственно меня, после на-коза балдею в палате. Вече-ом подселяют солдата, тоже с Г-озного. У него г-удная клетка навыво-от была, и там, значит, на месте, ихний доктог его г-удину табугеткой зафиксиговал и отп-авил на вегтушке в бессознательном состоянии в госпиталь. Мог бы и в Ханкалу отп-авить, но в Моздоке, сами знаете, — цивилизация.

Пагень, лет восемнадцати. Весь в бинтах вместе с табугеткой и без сознания. А на-коз то действует, я и выгубился. А утгом гано п-осыпаюсь, — утка подо мной а пагня нету. Ёпти… Ну, думаю, кончился. Даже слеза навоготилась.

Тут медсестга заглядывает, выгажается и исчезает. Чегез пять минут снова появляется с «покойником» под гучку и с табугеткой, ёпти. Гугается, — чегез полчаса опе-ация, а он в кугилке кугит и лясы точит. Ёпти.

Ну, у него всё ногмально сделали. Потом говогили, что если бы у немолодого такое же ганение было, точно бы кончился, ёпти… А я, вот, — кагтавить стал, когда пулю вытащили, ёпти. Букву «эг» не выговагиваю. Хо-ошо что выгажаться без буквы «эг» ещё можно, все понимают.

— Паровоз тудыть…

— А вот мы сидим на табуретках и полной грудной клеткой ещё дышим…

— Глубоко и без помощи табуретки, заметьте.

— Слышь, Глеба, а что это у тебя за паровоз такой постоянно фигурирует тудыть?

— Да не умею я иначе по-человечьи выражаться. Ну не приучен, язык не проворачивается.

— Аномалия…

— Вот ты вроде бы якут, а глаза, почему зелёные?

— Говорю же — аномалия, однако… Да и вообще Керенский — мой прапрадед.

— Шютка, да?

— Это у него доллар отсвечивает.

— Разумеется… Вот, друг мой старинный, погибший, Герасимыч, тоже рассказывал, паровоз тудыть. Валялся он в том госпитале года два назад. А ему про этот случай один унылый солдатик из соседней палаты рассказал. А было так…

В маленькой палате, на два места, было две кровати…

— И было на двух кроватях два немощных больных человека…

— Безусловно… Солдатики молодые. Раненые, неходячие. Оба — вованы. Один у окна покоился, сапёр, где-то на Трестовской подорванный, а другой, из Джейраха, — у голой стены. И что делается за окном, соответственно видит только один из них, потому как постоянно край замусоленной плотной шторы в руке теребит и в окно смотрит. Тому, который у стенки, хоть всю портьеру открой, всё-равно ничего не видно, — ракурс не тот.

Делать сутками нечего, солдатик у стенки и просит рассказать сапёра, что там, на улице, видно.

Который у окна, давай заливать, какая красота кругом, — яблони цветут, коты на зелёной травке дерутся, облачка по синему небу плывут. Солнце почему-то не красное или желтое, а белое. Санитарочке ветерок халатик задрал, а в руках у неё вёдра и поправить халатик не может. Вертится на месте и всё.

И так каждый долгий день подобные комментарии по поводу Божией благодати и происходят.

Ну, у того, который у стенки, от тоски и зависти аж сон пропал, аппетит исчез, есть-пить не может. Почему, думает, не он первым в палате очутился. Сейчас бы любовался радугами да лужами да изредка рыжую медичку вызывал бы, — глаз лишний раз порадовать да утку подсунуть.

Как-то ночью просыпается от шума, — сосед у окна хрипит, выгибается: «Гоша, Гоша… Приеду я к тебе…» — До кнопки дотянуться не может, пальцем тычет мимо. А тот, у стенки, нет чтобы свою кнопку нажать, — молча накрылся одеялом и отвернулся.

Утром умершего из палаты вынесли. Боец, который у стены, с помощью медсестёр перекладывается к окну. Штору приподнимает, а там всё окно кирпичами заложено.

Стенка глухая!

Ни просвета!

Парень в ударе: «Когда окно заложить успели?», — «Да года два уже», — «А что же этот-то заливал?..», — «Да он слепой от контузии был, знаем мы про него, всё хотел, чтоб легче всем было»…

…Телевизионный репортёр, отчаянно шевеля губами, чтоб даже и глухие по артикуляции поняли, о чём идёт речь, подходит к стоящему в одиночестве полковнику и продолжает:

— А сейчас, предельно честно и откровенно, сложившуюся ситуацию обрисует не нуждающийся в представлениях, второй заместитель руководителя объединённой группировки войск по Северному Кавказу полковник Н…рдт. Прошу Вас, товарищ полковник, — И нагло суёт микрофон прямо в рот официальному лицу.

Опешивший полковник тактично микрофон отодвигает:

— Без комментариев! — И без каких-либо видимых усилий продолжает производить впечатление крайней степени озабоченности и таинственности, наблюдая за погрузкой-разгрузкой военно-транспортного самолёта.

— Спасибо Н…вий Н…хович. — И, убрав артикуляцию, — Лёша, выключай!

Задумчиво, по сложившейся профессиональной привычке, продолжает бубнить:

— Итак, мы выяснили мнение высшего руководства, теперь, я надеюсь, всем всё понятно. Наконец-то обстановка полностью прояснилась. — О, Лёша, врубай! — Опять включает артикуляцию, — Вот мы наблюдаем выгрузку какого-то отряда, интересно, из какого они региона?

Энергично волоча за собой на кабеле бригаду звуко и видеооператоров, переходит к следующему, подающему надежды, перспективному сюжету.

Полковник пальцем незаметно подманивает к себе молодого, демонстративно суетливого, капитана с шикарной папочкой из крокодиловой кожи. Капитан, явно получавший все звания досрочно и в тылу, подобострастно подбегает, представляется:

— Товарищ полковник, капитан…

Не дав ему договорить, полковник спрашивает:

— А как фамилия этого человека? — И головой незаметно кивает в сторону телевизионщиков.

— Самуил Ж…рдт. — Тончайшим, натренированным внутренним нюхом уловив настроение полковника, добавляет, — Пренеприятнейший субъект!

— Кто пропустил на полосу?

— У него письменное разрешение Самого.

— Прямой эфир или запись?

— Запись, товарищ полковник!

С совершенно незаинтересованным видом, продолжая разглядывать всю эту суету, полковник даёт указку:

— После этой записи эту запись стереть.

— Есть! Разрешите выполнять?

Полковник внимательно и пытливо посмотрел на, будто только что побрившегося, младшего офицера, который от желания «приступить к ликвидации» и избытка бурлящих верноподданнических чувств уже рыл лакированными копытами землю:

— Эдик, всё должно быть естественно. — Для верности он тронул капитана за плечо, — Уразумел?

Капитан с красивой причёской явно подавил в себе зудящее вожделение немедленно подвесить этого пройдошливого корреспондента за… какой-нибудь орган и изобразил не только лицом, но и всем своим существом высшую степень рациональной понятливости:

— Так точно, товарищ полковник! Будет сделано! В лучшем виде! Разрешите идти?

— Идите.

Полковник знал, капитан всё сделает как надо. Иначе уже утром следующего дня его рост по службе будет продолжаться не в Каспийске, а в Грозном или Гудере. Почти рядом, но разница существенная. Хоть на карьерном галопе это практически никак не отразится, но молодая жизнь в любой момент вполне может оборваться, не достигнув зрелого возраста.

Наступили сумерки. Техники включили аэродромные прожекторы, в ярких лучах которых тучами задвигались всевозможные летающие насекомые.

Бойцы, загрузив всё отрядное имущество на грузовики, стоящие у борта ВТС и набив автоматные магазины патронами, распределяются по автобусам. Колонны прибывших выдвигаются по местам временной дислокации.

В освободившиеся двухъярусные недра воздушного судна в порядке очереди загружаются вылетающие домой подразделения. Мелькают ноги в гипсе, перевязанные головы, перебинтованные руки… пальцы… костыли, ходули.

В последнюю очередь к рампе, пятясь, подъезжает мрачный автофургон с листочком на лобовом стекле «МВД РФ. Груз-200», с которого милиционеры бережно заносят на борт самолёта цинковый гроб.

Шумят разогревающиеся двигатели ИЛ-76-го. К полковнику подходит раздражённый пожилой мужчина — начальник авиапорта:

— Н…вий Н…хович, пока эти, — Показывает на отряды, — За собой не приберут, команды на взлёт на дам! Хулиганы! Вы слыхали, кто-то надебоширил в кафе «У Симочки»? Мебель сломали, окно разбили.

— Это тот голубой, как его?..

— Симон.

— Да, Симон. Уже приходил, не опознал никого. Да сдаётся мне — якудза набедокурили. Вы уж, Нестор Поликарпович, не обессудьте, да он сам виноват, сколько раз ему говорили имидж сменить хотя бы на время смен отрядов. Сами знаете, в каком они состоянии. Жалко ребят, совсем ведь дети ещё.

— Да уж. И что их тянет сюда? Не мёдом же намазано.

— Это болезнь. — Лаконично а следовательно талантливо ответил полковник — А насчёт прибраться — не беспокойтесь, сделают.

Как и в любом другом авиапорту, сотни людей ждали вылет сутками. С той лишь разницей, что жили они на травке возле полосы, а от дождей и ураганных морских ветров укрывались под надёжным крылом и объёмным брюхом самолёта.

Следствием этого, как правило, была крайняя захламлённость территории. Банки, склянки, бутылки, пустые коробки сухпаёв, изношенная донельзя, рваная одежда, пластиковые пакеты, носилки с ранеными. В общем — бардак. До момента получения указания на уборку территории, никем не замечаемый.

Впрочем, порядок вокруг воздушного судна дружно и слаженно наводится буквально за десять минут. Все люди с понятиями, культурные. Весь без остатка мусор укладывается и маскируется в высокой траве метрах в десяти от взлётки.

Итак, кто-то летит домой, кто-то едет на работу.